/ Language: Русский / Genre:nonfiction / Series: Полярные горизонты

...и Северным океаном

Георгий Кублицкий

Книга известного советского писателя, сибиряка по рождению, много лет проработавшего в Красноярском крае, рассказывает о Енисейском Севере, занимающем особое место в освоении Арктики. Книга, восстанавливая забытые страницы истории, доводит повествование до наших дней.

Георгий Иванович Кублицкий

…и Северным океаном

* * *

В названии книги «…и Северным океаном» известного советского писателя Георгия Кублицкого — вторая часть пророческого изречения Ломоносова о грядущем прирастании российского могущества. Великий ученый верил, что этому будет способствовать освоение не только Сибири, но и путей в Северном Ледовитом океане.

Более чем за полвека журналистской и писательской работы жизнь часто сталкивала Георгия Кублицкого с исследователями Арктики. Еще в 1931 году, как геодезист-изыскатель Географического общества, он участвовал в составлении первой достоверной карты Таймыра. Перейдя в 1934 году на редакционную работу, стал заведующим отделом Севера газеты «Красноярский рабочий» и лишь незадолго до войны переехал в Москву.

Длительное время Кублицкий был теснейшим образом связан со всеми делами на Енисейском Севере. Знал большинство полярных капитанов и летчиков, бывал в ледовых разведках. Участвовал в длительном Пясинском походе речных судов, через Карское море прошедших к устью Пясины и по ней поднявшихся через Таймыр к причалам Норильска. Две навигации ходил в экспедиционные рейсы по «диким» северным рекам и об этом написал свою первую книгу. Встречался с О. Ю. Шмидтом, М. И. Шевелевым, С. Ю. Визе, В. А. Обручевым. Н. Н. Зубовым, И. Д. Папаниным, с другими учеными и организаторами освоения Арктики.

О событиях тех лет Георгий Кублицкий писал не понаслышке, а как участник и очевидец. Из более чем пятидесяти его книг, вышедших к настоящему времени, двенадцать в значительной мере непосредственно относятся к Северу, прежде всего — Енисейскому («Рейс в Эвенкию», «Енисей, река сибирская», «По материкам и океанам», «Все мы— открыватели», «Сибирская родная сторона», «Фритьоф Нансен», «Уходит река к океану…», «Таймыр, Нью-Йорк, Африка», «Весь шар земной», «Сибирский экспресс», «Чтобы приблизить век грядущий…», «Вот она, наша Сибирь!»).

Новая его работа — воспоминания и размышления об увиденном, услышанном, пережитом в высоких широтах за полвека, о взлетах и ошибках, о подвигах и утратах.

Общая направленность книги — показать, что исторически именно Енисею и расположенному вдоль него краю было суждено стать опорой настоящего крупного прорыва русского человека в Арктику.

Надо отдать должное выдающейся роли новгородцев, поморов, отдельных зарубежных исследователей в пионерных разведках арктических путей. Быть может, Великая Северная экспедиция, ее железные люди на. деревянных кораблях, заложили основу той стратегии, которая позднее позволила перейти к широкому исследованию, а главное— освоению Советской Арктики.

Такое планомерное исследование и освоение началось лишь при Советской власти. Исключительный интерес представляют в этом смысле тридцатые годы. Волна энтузиазма и общенародного интереса к Арктике, поднятая блистательным спасением участников трагической экспедиции на дирижабле «Италия» и сквозным рейсом «Сибирякова», была подкреплена эпопеей челюскинцев, небывалыми арктическими перелетами наших полярных летчиков, работой дрейфующей станции «Северный полюс». Создалась особенно благоприятная атмосфера для подготовки к превращению Северного морского пути в национальную магистраль, к организации вдоль всего арктического фасада страны опорной сети научного и хозяйственного освоения — полярных станций, зимовок, портовых сооружений, наконец, таких городов, как Игарка и Норильск.

По ряду причин, достаточно известных, история этого неповторимого времени осталась недосказанной. Позднее ее отодвинули на дальний план героические события Великой Отечественной войны Вчерашние полярные летчики в рядах Авиации дальнего действия бомбили Берлин, военные события захватили даже район Карского моря, где «Сибиряков» повторил подвиг «Варяга»…

Сегодня из тех, чьи имена в тридцатых годах знала вся страна, в живых остались лишь немногие. Почти безвозвратно уходит то, что не должно подлежать забвению.

Повествование в этой книге Георгия Кублицкого доведено до наших дней. В ней восстанавливаются забытые страницы истории, возникают литературные портреты полярных летчиков, моряков, следопытов, исследователей, начиная от Нансена, материалы о котором автор собирал в Норвегии и нашей стране, кончая людьми, названными русским писателем И. А. Гончаровым безвестными «маленькими титанами».

Книга позволяет проследить стратегию и основные этапы коренных преобразований в наиболее суровых районах у «северного фасада» страны.

Глава I

Ветры Арктики

Здесь начинались дороги

Я родился и вырос в Красноярске.

Дышал его воздухом, когда не было еще в нем примеси индустриальных дымов, когда лошади бешено бросались прочь от первых автомобилей и главным развлечением были гуляния в городском саду с жалким «грандиозным фейерверком».

Приезжаю теперь в Красноярск, где биофизики заняты экспериментальным комплексом, созданным в заботах о тех временах, когда люди отправятся в дальние космические полеты, высадятся на других планетах.

В мои школьные годы главным биологическим экспериментом можно было, пожалуй, назвать попытки красноярского садовода Алексея Ивановича Олониченко выращивать сибирские яблоки — хоть мелковатые, с кислинкой, но свои, свои! И это казалось не менее необычным, чем сегодняшний «космический дом», где в полной изоляции люди могут жить по полгода и больше, а набор выращиваемых «вне Земли» растений очищает для них воздух и дает пищу.

— Пусть рыхлая зеленая грудь Сибири будет одета броней городов, вооружена каменными жерлами фабричных труб, скована тугими обручами железных дорог. Пусть выжжена, вырублена будет тайга. Пусть вытоптаны будут степи. Пусть будет так, и так будет неизбежно!

Это из речи Владимира Зазубрина, встреченной бурными аплодисментами на первом съезде сибирских писателей. Съезд состоялся в 1926 году.

В зазубринском максималистском «пусть будет так», увы, прозвучало предвидение.

Тайга поредела, ее оттеснили, повытоптали, стала она для тех же красноярцев не столько приметой образа жизни, сколько сырьевой базой лесной промышленности и лесохимии. И уже не одни только перелетные птицы, по выражению Чехова, знают, где тайга кончается. Знают и экономисты, с удивлением и печалью убедившиеся, что запасы сибирской древесины куда меньше, чем казались. Вспомнили Чехова, вспомним и Аксакова: мы богаты лесами, но богатство вводит нас в мотовство, а с ним недалеко и до бедности.

Главная забота Института леса и древесины красноярского Академгородка как раз сохранение таежного океана «на зеленой груди Сибири», наблюдение за его благополучием всеми современными методами, включая космические.

Сам же Красноярск давно уже перенасыщен индустрией, «жерла фабричных труб» не вызывают былых восторгов. Красноярск? Да что в нем от былой провинции? Почти «миллионер», свой центр академической науки, свой театр оперы и балета, филармония, великолепный концертный зал, мрамор и гранит, лиственницы широкой набережной, вольно открытой к реке, новые мосты. Начались изыскания для прокладки первой очереди метрополитена.

И когда я думаю, что же осталось в городе наиболее стойким, неизменным из прошлых забот, увлечений, мечтаний, нахожу один ответ: Север.

Север!

Продвижение русского человека на Север — исторически сложившаяся традиция.

Поморы освоились там не позднее начала XII века, а, возможно, и раньше. Удальцы из «Господина Великого Новгорода» шли к берегам Белого и Баренцева морей, задолго до Ермака пересекали «каменный пояс» Урала в его северной части, устремлялись дальше на восток.

На острове Фаддея и в заливе Симса гидрографы обнаружили остатки лагеря русских мореходов. Время их плавания установлено по найденным на месте стоянки монетам и другим признакам: начало XVII века. Остров Фаддея — восточнее мыса Челюскин. Не значит ли это, что неведомые мореходы первыми обогнули морем крайнюю северную точку Евразии?

Землепроходцы строили города на вечной мерзлоте Сибири — таковы, например, Мангазея и Зашиверск, — селились по низовьям рек, впадающих в Северный Ледовитый океан. Первые русские северяне — полярники «ожились», породнились с аборигенами, представителями малых северных народов.

Пусть сначала не Красноярск, а его сосед Енисейск помогал движению русской вольницы к двум океанам — Северному Ледовитому и Тихому.

С первых десятилетий XVII века среди пришлых землепроходцев все чаще упоминаются енисейские казаки. Иван Робров добрался до Колымы. Енисейский казачий десятник Елисей Буза морским ходом достиг устья Яны, поднялся санным путем к верховьям этой реки, вновь спустился к океану, дошел до устья Лены. Прикиньте-ка этот путь, даже с использованием всех видов современного транспорта!

Семен Дежнев ушел на восток из Енисейска. Бывали здесь Василий Поярков и Ерофей Хабаров. С Дежневым сходились пути Михаила Стадухина, добравшегося от Енисейска до Индигирки, Колымы, Анадыря. Возможно, первым красноярцем, отправившимся в северный поход, был Иван Ерастов. Иван Толстоухов спустился в Карское море.

На Енисее либо рождались, либо, после расспросов бывалых людей, уточнялись замыслы дерзких походов.

Здесь готовились к схваткам со льдами братья Лаптевы, Овцын, Минин, Челюскин, другие герои Великой Северной экспедиции. Витус Беринг был среди первых мореходов, понявших, что и Красноярску предстоит немалая роль в продвижении на Север.

Так шло от века к веку. И вот двадцатое столетие, конец его первой четверти.

Сумею ли передать ощутимое дыхание Севера, которое отличало Красноярск той поры?

Нет, не на хлебородный юг был повернут тогда город! А ведь там и климат мягкий по местным понятиям, еще со времен декабристов пошло название «Сибирская Италия». Минусинская белейшая крупчатка, пшеничная мука, из которой пекли калачи и пироги с осетриной, по отзывам не только местных патриотов, но и приезжих, едва ли имела равную по достоинству во всей Сибири/Осенью из Минусинска шли самосплавом барки с арбузами, выстраивались вдоль берега. Торговля шла бойко. Тут кому как повезет. Среди мелких, но сладких минусинских арбузов попадались и бледно-розовые, вкусом напоминавшие огурец…

И уголь был на юге, и золото. Правда, золото добывали также неподалеку от Енисейска.

Красноярцев звал, манил дальний Север. Кого романтикой — таких во времена нэповского прагматизма поубавилось, — кого возможностью хорошо заработать. Не о шальных деньгах думали люди: безработица в городе то шла на убыль, то усиливалась. На Севере же ее не знали.

Там были нужны люди. Прижиться на Севере — это много значило в репутации человека. За такого и замуж шли безбоязно: ежели не стал там пьяницей, значит, мужик смелый, надежный, в семье работник и кормилец.

Дорога на Север из Красноярска была одна: Енисей. Густые, мощные голоса «Лены», «Ангары», а особенно «Кооператора», сулили плавания в края белых ночей, даже не белых, а солнечных, водную ширь, где с одного берега не видно другого, дорогие меха, добычливую охоту.

Мы, мальчишки, различали по свисткам каждое судно, благо было их не так много. Перекличка на Енисее хорошо была слышна в любом конце города: от извозчичьих пролеток какой же шум, одно шуршание колес по гальке немощеных улиц, поскрипывание рессор да цокот копыт. И плыли пароходные голоса над Красноярском, будя в мальчишеских сердцах неясную тревогу, обещая что-то необычное, приключения, похожие на описываемые в журналах «Вокруг света» и «Всемирный следопыт».

Мне с матерью и сестрой довелось приобщиться к речной жизни как раз на уходившей в северные плёсы «Лене». Правда, путешествие было недолгим. Нас взял в свою каюту помощник капитана «Лены» Сущихин.

На полу каюты лежала желтоватая шкура белого медведя, к стене были прибиты рога северного оленя, снимки морских пароходов и незнакомого мне города. А какие чудесные вещи на столике: пепельница из переливающейся перламутром раковины, бинокль, часы — наверное, особенные, морские.

В тот год на Енисее было наводнение из тех, что бывают раз в десятки лет. Плыли сорванные водой ворота, огромные деревья с торчащими во все стороны ветвями, на которых еще не успела пожухнуть листва.

Нас высадили в селе Атаманово, и «Лена» пошла дальше, а я, как рассказывала мать, неожиданно разревелся: жаль было покидать дивный пароходный мир ради привычных деревенских улиц и небольшой избы, снятой на лето.

Для хозяина каюты был тот рейс последним.

Опытный моряк утонул во время шторма в низовьях реки. Огромная волна накрыла, перевернула спущенную с «Лены» шлюпку, на руле которой сидел Сущихин. Его похоронили на мысу возле селения Воронцово.

В наш дом наведывались капитаны, друзья Сущихина. И сколько рассказов о жизни на Енисее наслушались мы!

Вглядываясь в давние годы, вижу приметы связей — нет, даже родства! — Красноярска с Севером. Северные разделы экспозиций музея были самыми интересными, возле них всегда толпились люди, разглядывающие жилище кочевников тундры, ловушки для песцов, рисунки и картины Дмитрия Иннокентьевича Каратанова, который немало скитался по северным землям.

У нас в школе он преподавал рисование. Уроженец юга края, художник позднее рассказывал мне, как неожиданно для себя почувствовал желание «побродить по северам». Впрочем, не совсем неожиданно. Ведь его земляк и наставник Василий Иванович Суриков, когда писал Ермака, ездил по Оби и Тоболу.

Каратанов трижды нанимался в научные экспедиции, побывал в самых забытых местах Туруханского края, дважды — в Нарыме. Биография художника, думается мне, тоже характеризует Красноярск как место, где люди самых разных профессий получали подорожную на Север.

Сколько себя помню, по весне в городе появлялись приезжие в походном снаряжении. Нанимали в экспедиции молодых, крепких. Изредка брали даже старших школьников. Завидовали мы таким отчаянно. Экспедиции спускались далеко вниз по Енисею с майскими, а то и июньскими рейсами: река освобождалась ото льда медленно, в Красноярске отцветала черемуха, в Туруханске радовались первой капели.

Проводы на Север рыбацкого каравана были событием для города. Люди съезжались издалека, жили на берегу Енисея кто в палатках, кто просто у костров. Набиралось несколько сот человек. Наконец, пароход подводил к берегу баржи, и рыбаки переходили в их трюмы со всем скарбом.

К отправлению каравана собирались толпы. Ведь среди рыбаков были и свои, городские. Когда-то еще они вернутся домой, да и все ли? Промысел в Енисейском заливе — дело опасное, случалось, гибли люди.

А возвращение каравана поздней осенью — ведь это же праздник! Берег заставлен ящиками с золотистой «копчушкой», пахнущей дымком мелкой сельдью. Тут и большие четвертные бутыли с янтарным рыбьим жиром, бочонки с икрой. Из-под полы торгуют песцовыми шкурами, в открытую — рогами северных оленей, а то и мамонтовой костью. Шум, гам, пиликание гармошек, песни, пляска — неизменная сибирская «подгорная» под забористые частушки. И, конечно, гульба в трактирах. Их было немало, последний закрыли в 1926 году, превратив в столовую «без подачи напитков».

В старых номерах газет проглядываю хронику. И среди главных новостей — Север. О нем обычно жирным шрифтом. Вот вам три заметки. Протяните-ка от них ниточку к ныне уже разменянным последним пятнадцати годам нашего столетия.

Октябрь 1928 года. «В низовьях Енисея в протоке Игарка предполагается постройка порта. Назначение порта — производство перегрузочных импортно-экспортных операций между речными и морскими судами».

Март 1930 года. «В далекой Хатангской тундре, в Норильске, нынче весной начнется постройка маленького рабочего городка. С первыми пароходами сотни рабочих отправятся туда, чтобы стуком, грохотом стройки разбудить угрюмую тундру.

Этим летом будут построены бараки на 400–500 человек, на 200 коек больница, школа, столовая.

Будущее Норильска — сказочное будущее… Постройка металлургического завода явится звеном в общей цепи индустриальных гигантов страны строящегося социализма».

Март 1931 года. «Вчера в Красноярск прилетел из Дудинки самолет, обследовавший возможность воздушного сообщения Красноярск — Дудинка. Путь от Красноярска до Дудинки и обратно был покрыт за 35 часов».

Хроника начинаний, в бурное развитие которых красноярцы верили и не верили…

«До» и «после»

Я выбрал специальность геодезиста-изыскателя. Привлекала она кочевой жизнью, к которой сибирские мальчишки привыкали со школьных каникул: уходили в тайгу, лазали по хребтам, спускались горными речками на «саликах» — плотах из двух-трех бревен.

Мой первый рабочий изыскательский сезон начался в Приамурье, на дальневосточной границе — в топких болотах-«зыбунах» возле Даурского хребта, куда изредка забредали уссурийские тигры.

Шел 1930 год, началась коллективизация. Все привычное сместилось.

Начали было выполнять задание — сделать рекогносцировку для прокладки дороги к Амуру. Вдруг новое распоряжение — заняться землеустройством создающихся колхозов. Но ничего еще по селам не устоялось, Месяца два бродили с места на место, выступали на сельских сходах, ставили межевые столбы.

Под осень нам поручили специальное задание — помочь съемке прибрежной полосы. Настала зима, а у нас — легкие палатки. Однако до окончания работ выезд из района нам запретили. Завершилась съемка лишь в декабре.

Я вернулся в Красноярск как раз к тому времени, когда местное отделение Географического общества, которое возглавлял профессор Вячеслав Петрович Косованов, создало Геодезическую секцию для помощи новостройкам.

Косованов был в городе личностью популярнейшей. Я помнил его с детства. Почтительно поклонился при встрече на улице. Он рассеянно кивнул в ответ и заторопился дальше, но вдруг круто повернулся:

— Простите, не припомню, уж извините…

Я назвал себя.

— Сын Ивана Александровича? Как же, как же… Мы оба были молодыми… Рано погиб, война.

Мой отец, ученый лесовод, был в 1914 году призван в армию и в декабре того же года убит в Карпатах.

Вячеслав Петрович спросил, чем я занимаюсь. Узнав, рассердился. Разве в Сибири изыскателю дел меньше, чем па Дальнем Востоке? Надо потрудиться для земли отцов, надо, надо…

Я оторопел. Стаж и опыт у меня ничтожны, зачем я нужен земле отцов? Но Косованов сделал вид, что не замечает моей растерянности.

— Сейчас тороплюсь, уж извините. Завтра после полудня. Мы в здании музея, знаете? Прямо с заявлением. Определим вас в Геодезическую секцию.

Три дня спустя я помогал уже картографу Нилу Сушилину уточнять карту Туруханского края. Это — на первое время. А вообще главным делом станет разведка дорог, изыскания гидростанций, съемка заводских площадок.

Туруханский край? Нет такого края ни на современных картах административного деления страны, ни в географических справочниках. Рассказывать историю его преобразований с XVII века долго. Название сохранялось еще в тридцатых годах и определяло оно всю северную часть нынешнего Красноярского края от реки Подкаменной Тунгуски до мыса Челюскин.

Сушилин едва ли был рад такому помощнику, как я. Долговязый, тощий, даже он с трудом дотягивался до середины широченного стола, на котором был туго натянут лист ватмана — белейшей жесткой бумаги. Ее слегка шероховатая поверхность позволяла осторожно, почти без следов, счищать бритвой ошибочно проведенные тушью линии.

Мне казалось, что Сушилин успел все сделать без меня. Были нанесены реки, побережья Северного Ледовитого океана, острова, озера, деревеньки — их на Енисейском Севере называют «станками» — и, к моему удивлению, точки, возле которых различались мелкие надписи: зимовье Потапова, зимовье Плахина. Уж если отмечены даже отдельные избы, что еще можно уточнять?

Сушилин в ответ на мой вопрос хмыкнул:

— Здесь еще конь не валялся.

И что же оказалось? Вот речка, в ее верховьях когда-то побывала одна экспедиция, недавно низовья пересек маршрут другой. А середина? О середине есть только записи рассказов кочевников. Что же делать? Надо искать отчеты давних экспедиций, смотреть старые маршрутные листы, запрашивать архивы в Енисейске и Туруханске.

Не совпадали извивы речки, которую, помимо прочего, одна экспедиция обозначила как Маймечу, а другая — как Муймачу. Не сходились очертания берегов самого большого на полуострове озера Таймыр.

В океане севернее мыса Челюскин карта становилась вовсе загадочной и неопределенной. Очертания Северной Земли… Да, собственно, очертаний почти не было. Лишь местами, на юге и востоке, сплошная береговая линия. Она переходила в пунктир, означавший: вероятнее всего берег тянется вот так. Но и пунктир обрывался. Что же там, дальше?

— Над картой еще работы на год, а то и >на два, — заметил Сушилин. — Говорят, снаряжают экспедицию, выяснят, уточнят. Подождем.

В помощниках у Сушилина я провел не больше недели: отправили с группой геодезистов на планировку посадочной площадки будущего аэродрома. С этого началось — и пошло-поехало.

Куда только не гонял изыскателей профессор Косованов, одержимый идеей бурного развития Приенисейского края! Теперь-то я думаю, что мне здорово пофартило: участвовал в самых первых разведках Саяно-Шушенской и Красноярской гидростанций, зимой бродил в глубоких снегах с теодолитом возле Бурмакинского Быка, скалы, которая должна стать опорой будущей Средне-Енисейской ГЭС.

Случались вылазки в Эвенкию, в тот широтный пояс, который позднее, при строительстве БАМа, стали называть Ближним Севером. По левобережью мы добирались до бывшего Обь-Енисейского канала. Но севернее Туруханска побывать тогда мне не довелось. А так хотелось хотя бы раз пересечь Полярный круг!

Задания и места изысканий менялись, неизменным оставалось одно: срочно! Завтра же выезжать! Попадали мы в черт-те какие глухие прекрасные углы, и был в этой гонке, в суматошной кочевой жизни лишь один недостаток. Появлялись очень нужные карты и планы, а все живые наблюдения, которыми полон быт изыскателя, бесполезно накапливались в закоулках памяти.

Видимо, подсознательнно стремясь объединить то и другое, я начал писать в газету «Красноярский рабочий». Печатали охотно. Получались серьезные статьи специалиста, откуда безжалостно вычеркивалось все, что казалось мне наиболее интересным, что писалось по душевной потребности. Пытался спорить, но слышал в ответ: начальнику изыскательской партии всяческая там лирика не к лицу, положение обязывает.

Между тем я как-то незаметно впитывал атмосферу редакции, где не было решительно ничего от добропорядочного скучного учреждения.

Редактировал газету Иннокентий Шахматов, рабочий парень. Никто не важничал, в ходу были едкие прозвища, ценились шутка, острое словцо. Красноярск, разжалованный из губернского города в окружной, входил в состав Восточно-Сибирского края. Жил он на скудном бюджете. В редакции для разъездов имелся казенный велосипед. Отправляющимся зимой в командировку по таежным районам выдавался казенный же овчинный тулуп, сшитый «на вырост».

Однажды ответственный секретарь редакции спросил как бы между прочим:

— Почему бы вам не написать отчет о суде над хулиганами? Дело громкое, показательный процесс.

Я оторопел. Как, стать судебным репортером? Мне, руководителю изыскательских работ Красмашстроя?

— Можете не подписывать заметку. Или подпишите: А. Зоркий. Предлагаю совершенно серьезно. Попробуйте.

Попробовал. Статью, сильно сократив, напечатали под названием «Больше внимания борьбе с хулиганством»: очень любили тогда подобные заголовки. Я подписал ее своей фамилией. Мать боялась, что хулиганы отомстят мне, еще больше она боялась, что я брошу настоящее дело и стану «пописывать статейки».

Опасения матери оправдались наполовину. Полгода спустя я, к удивлению своих друзей-изыскателей, подал рапорт об освобождении от обязанностей в связи с переходом на другую работу.

Этому предшествовал серьезный разговор. В редакции знали, что я мечтаю поработать на Севере и уже веду переговоры с изыскателями Комитета Северного морского пути (будущего Главсевморпути). Намечается, доверительно сообщили мне, организация Красноярского края. Это дело трех-четырех месяцев. Газета будет краевой. А край — от верховьев Енисея до мыса Челюскин. Весь север: Таймыр, Игарка, Диксон и даже, кажется, Северная Земля.

Может, если мне по душе Арктика, пора сменить профессию? Геодезия от меня никуда не уйдет, не понравится журналистика — возвращайся на изыскания. А должность у меня будет такая: заведующий отделом Севера. Пока же не мешкая надо «набить руку» на репортаже. Для размышлений — неделя.

Этой неделей кончилось «до» смены профессии и началось «после». Ни разу за долгую свою жизнь не пожалел о выборе. Ни разу!

«После» были книги — теперь уже свыше пятидесяти. Были Африка, три осени в Нью-Йорке при Организации Объединенных Наций, поездка по горячим следам революции в Ираке (библейский Евфрат, развалины Вавилона), норвежские фиорды, Лондон, где я прежде всего поспешил к зданию Королевского географического общества, кочевья сирийских бедуинов, разнеженная Адриатика, перекрытие Нила возле Асуана и многое-многое другое. Прежняя влекущая пестрота и разнообразие жизни, только теодолит сменила записная писательская книжка.

Началось же мое «после» с того, что я уселся за расшатанный стол в комнате отдела информации и с жаром занялся репортажем. Бывало, что в одном номере шли две и даже три моих заметки-коротышки. Лучшую, на мой взгляд, я подписывал «Г. Куб.», похуже — «К- Георгиев», наименее интересную «Г. Гарт». Гарт происходил отнюдь не от Брет-Гарта: так называется сплав для изготовления типографского шрифта.

7 декабря 1934 года, как бы прощаясь со старой профессией, выполнил последнюю свою геодезическую работу: срочно начертил для первой страницы газеты большую карту только что образованного Красноярского края. До сих пор храню этот номер.

Колченогий стол остался, но теперь за ним восседал завотделом Севера краевой газеты. Отдел состоял из моей персоны, разделенной на псевдонимы.

Челюскинцы едут!

Интерес к Арктике, который всколыхнула отвага наших людей при спасении рухнувшего на льды дирижабля «Италия», подогревали все новые и новые события.

В 1932 году ледокольный пароход «Сибиряков» совершил под руководством директора Арктического института Отто Юльевича Шмидта и капитана Владимира Ивановича Воронина удивительное плавание по Северному морскому пути за одну навигацию.

Удивительное потому, что, казалось, на экспедицию обрушились все тридцать три несчастья. Заклинивание в тяжелых торосах — само собой. Затем льды обломали все лопасти винта, и судно застыло в неподвижности. Трое бессонных суток команда вручную перетаскивала сотни тонн груза на нос, чтобы корма приподнялась, дав возможность поставить запасные лопасти. Поставили, и через два дня— еще более грозная, не устранимая в рейсе авария: обломался и затонул вместе с винтом конец гребного вала. Но не сдались сибиряковцы. Поставили самодельные брезентовые паруса и, взрывая лед, вышли через Берингов пролив к открытой воде!

В 1934 году по следам «Сибирякова» отправился в рискованный пробный рейс обыкновенный, не ледокольный, пароход «Челюскин». Тщательно подготовленную экспедицию возглавил Шмидт, судно повел Воронин. После многих схваток со льдами сильно помятый «Челюскин» вошел в Берингов пролив. Оставалось преодолеть всего несколько километров, чтобы завершить победой сквозной рейс за одну навигацию.

Но тут ветер внезапно переменил направление, «Челюскина» унесло вместе со льдами в Чукотское море. Там он еще три месяца подвергался ледовым атакам. Его гибель стала неизбежной.

Последний день «Челюскина» был хмурым, мела пурга, слышались грохот и треск. Объявили аврал. Успели выгрузить продовольствие, аппаратуру, приборы, палатки, прежде чем судно, высоко подняв корму, скрылось в пучине.

Недосчитались одного — завхоза Бориса Могилевича. Среди спасшихся челюскинцев — десять женщин и две совсем маленькие девочки. Нашедшим приют на льдинах зарубежная печать предрекала почти неизбежную гибель: дурное время года, слишком отдаленное место.

На множестве карт появился кружок или звездочка «лагеря Шмидта». Для редакции я сделал в коридоре увеличенную схему северо-востока страны. Протянул к кружку пунктирные красные линии. На помощь челюскинцам шли корабли, мчались собачьи упряжки. Большая часть линий заканчивалась значком самолета.

Отовсюду к побережью Чукотки, к аэродрому на мыс Ванкарем, из разных мест стягивались самолеты.

Двадцать восемь раз пытался прорваться к лагерю пилот Анатолий Ляпидевский. При двадцать девятом вылете он посадил тяжелую машину на ледяной «пятачок» и взял на борт всех женщин и детей.

Одна за другой поднимались в небо машины Михаила Водопьянова, Николая Каманина, Маврикия Слепнева, Сигизмунда Леваневского, Ивана Доронина.

Стартовал и Молоков, наш Василий Сергеевич, линейный пилот, разведывавший из Красноярска пути Енисейского Севера. Распоряжение о вылете на помощь челюскинцам застало его в Дудинке.

Я знал Василия Сергеевича, писал о его полетах. Скорее к Надежде Ивановне! Молоковы жили в комнате, где свой столик был только у сынишки Вали. Василий Сергеевич, посасывая трубку, обычно присаживался для работы к обеденному.

Задал Надежде Ивановне лишний вопрос: беспокоится ли она за мужа? Она ответила: «А как вы думаете?» В моей корреспонденции ее ответ излагался несколько иначе: «Да, конечно. Но твердая уверенность в смелости и опытности наших летчиков не покидала меня ни на минуту». Так было принято писать.

Надежда Ивановна показала пачку серых телеграфных бланков. Из Владивостока: «Смоленском» выхожу помощь челюскинцам». Из Анадыря: «Вылет Уэлен задерживает пурга». Еще из Анадыря: «До места работы остается пятьсот тчк Ждем погоды». Из Уэлена: «Жив здоров».

Молоков на двухместном самолете ухитрялся вывозить из лагеря по шесть человек: размещал людей в парашютных ящиках, подвешенных под крыльями. Именно он установил рекорд, доставив на аэродром мыса Ванкарем

39 челюскинцев — больше трети обитателей Лагеря Шмидта, в том числе тяжело заболевшего начальника экспедиции, и капитана Воронина. Вот, на мой взгляд, один из лучших набросков портрета Молокова.

«Пожалуй, самой колоритной фигурой был Молоков. Человек небольшого роста, во всяком случае ниже среднего, плотный, хорошо скроенный, крепко сшитый, с каким-то спокойствием изваяния… За все время, сколько я с ним летал, услышал от него всего несколько слов. Он возвращался на льдину и говорил: «Привез пять». Один раз он умудрился привезти даже шестерых. При этом голова шестого пассажира была у него на коленях. И он умудрялся управлять самолетом. Скажешь ему: «Ты, может быть, поешь, обед готов». Он отвечает: «Вечером». Однажды он сделал пять рейсов за один день…»

Зарисовка позаимствована из стенограммы выступления уполномоченного Правительственной комиссии по спасению челюскинцев Георгия Алексеевича Ушакова.

Вскоре после завершения спасательных операций правительство установило высшую степень отличия — звание Героя Советского Союза. Первые Золотые Звезды получили семь наиболее отличившихся летчиков. У Молокова была Звезда № 3.

Челюскинцы и их спасители возвращались поездом через ликующую страну — не так уж часто народ переживает время всеобщего душевного подъема! Люди ночами дежурили на полустанках, чтобы просто увидеть проносящиеся мимо вагоны. А уж в больших городах…

Мне поручили «освещать встречу». Еле пробился сквозь толпу у привокзальной площади на перрон. Фоторепортер редакции не полагался по штату, а я кое-как владел громоздким «Фотокором». Больше всего боялся, что снимки не выйдут: разобью стеклянные пластинки негативов, недодержу при съемке, передержу в проявителе — да мало ли что может случиться.

Поезд, украшенный цветами и еловыми ветками, медленно подошел к вокзалу. Крики «ура!», два оркестра, люди мечутся от вагона к вагону. Оттуда выходят челюскинцы, но я не всех знаю в лицо. Где капитан Воронин?

И тут вижу Молокова. Кивает приветливо, здоровается. Чувствую, что сразу вырастаю на голову. «А это товарищ Бобров, — показывает Василий Сергеевич. — Заместитель Отто Юльевича». Снимаю с руки, без штатива, на малочувствительные пластинки. Протягиваю блокнот, прошу написать хотя бы несколько строк для нашей газеты.

На следующий день хожу именинником: снимки и интервью — на первой полосе «Красноярского рабочего», мне — благодарность в приказе.

В Арктике год от года креп многообещающий союз корабля с самолетом.

Точнее, союз корабля с гидропланом. Воздушные дороги к океану пролегали над реками. Гидропланы с поплавками на шасси, либо летающие лодки, приводнявшиеся прямо на днище, не нуждались в аэродромах. Была бы речная или озерная гладь.

Зимой поплавки заменялись лыжами, и на льду Енисея расчищались взлетно-посадочные полосы.

В тридцатых годах именно Енисей был главной среди воздушных дорог в Арктику, а Красноярск — тем местом, где летчики готовились к дальним рейсам. Протока за бывшим Телячьим островом, переименованным в остров Молокова, принимала и отправляла машины полярной авиации.

Перелетами руководила Енисейская авиагруппа. Она помещалась в двухэтажном деревянном доме на улице Вейнбаума. Каким же малым штатом обходились тогда важные, нужные организации! Весь рабочий состав размещался в небольших комнатах первого этажа. На втором жил начальник группы Минин, участник гражданской войны, человек партизанской хватки, крикун и ругатель. Там же останавливались летчики, готовящиеся к полету или возвратившиеся из Арктики.

И в этом вот небольшом доме сосредотачивалось командование всеми воздушными операциями на Енисейском Севере, куда от Красноярска по прямой было больше двух тысяч километров, а если развернуть оперативный фронт зимовок и районы ледовых разведок, набирались еще тысячи три-четыре.

Редакцию и авиагруппу разделяли менее десяти минут хода. Редкий день я не заглядывал туда — и какие знакомства там завязывались! Тогда рейсы на Север считались экспедиционными перелетами. Скажем, перелет Москва — Тикси, Москва — Якутск, Москва — Диксон. И все маршруты — через Красноярск.

Буду честен: некоторые, быстро ставшие известными, полярные летчики свысока смотрели на пишущую братию, разговаривали неохотно: «Небось, наврете с три короба». Но Василий Молоков, Павел Головин, Василий Махоткин, Иван Черевичиый, Михаил Водопьянов, Анатолий Алексеев да и многие другие обладали достаточной душевной культурой, чтобы найти время для журналиста, проторчавшего несколько часов на стылом аэродроме в ожидании самолета, севшего где-то на вынужденную.

Однажды в феврале 1935 года я встречал летчика Галышева; перелет Москва — Красноярск — Дудинка — Якутск— Тикси. Из кабины раньше пилота выскочил стройный парень в щегольской куртке из шкуры тюленя и шлеме летчика. Увидел меня, стоявшего с блокнотом и фотоаппаратом.

— Коллега? Рябчиков Евгений, «Комсомольская правда». Интервью Галышева для «Красноярского рабочего»? Организуем. А где телеграф? Междугородный телефон?

Он поразил меня невероятным напором. Помчался в диспетчерскую. «Вход посторонним воспрещен!» Не для него написано! Распахнул дверь, мгновенно разыскал нужного человека. Узнал сводку погоды. Передал «молнию» в Москву о прилете. На ходу, нет, вернее на бегу, сообщил мне телеграфным языком, как летели. «Перепечатаешь, покажешь Галышеву, если нужна его виза». Записал мой редакционный телефон.

Едва я успел сдать сообщение о прилете — звонок:

— Рябчиков. Я тут расспрашивал товарищей о тебе. Дней через пять из Москвы вылетает Черевичный. За ним следом — Молоков. Через Красноярск на Диксон. С ним от «Правды» Горбатов, от «Известий» Эль-Регистан. У нас в Красноярске корреспондента нет. Согласен давать «Комсомолке» информацию о полярных перелетах? Да? Ах, знаешь Молокова и Черевичного! Долго будешь в редакции? Заеду, договоримся окончательно.

Он появился довольно поздно: «встречался с разными людьми». От меня позвонил в Ачинск председателю горсовета. Тот уже ушел домой. Узнал домашний телефон. Ответила жена: «Петр Филиппович отдыхает». — «Разбудите». Представился, сказал, что пролетал сегодня над Ачинском. Пожалуйста, несколько слов о городе.

Моя заметка о прилете «известного пилота В. Л. Галышева» в Красноярск была довольно куцей. Я написал, что Галышев участвовал в гражданской войне, имел несколько боевых вылетов против басмачей, награжден орденом Красного Знамени. «Причем это здесь? — недовольно поморщился летчик. — Ну было и было, теперь наше дело — Север. Лучше вычеркните о басмачах». Я добавил еще две-три фразы о его дальнейших планах, а мне бы следовало спросить:

— Виктор Львович, вам не приходилось раньше бывать в Красноярске?

И тогда я, наверное, услышал бы историю, начало которой видел сам. Мы, школьники, бегали зимой 1926 года на протоку вблизи Посадного острова, где прямо на льду механики собирали самолет «Моссовет». На нем летчик Галышев должен был проложить пробную линию от Красноярска до Туруханска, а если повезет, то и до Дудинки.

Неистовый репортер Евгений Рябчиков улетел, а моя подпись стала появляться на страницах «Комсомолки». Первый раз — под заметкой в десять строк о прилете Молокова.

Василий Сергеевич попросил меня показать Горбатову наш город. Мы познакомились раньше, во время перелета из Москвы в Сибирь эскадрильи легких спортивных самолетов «АИР-6». Горбатов был тогда в военной форме с голубыми петлицами. Кажется, его назначили комиссаром перелета. Писатель, уже издавший первые книги, он подробно рассказал мне о том, что за машины «АИР-6» и почему их испытывают в Сибири.

Теперь он хотел поближе разглядеть Красноярск. Сначала пошли в музей. Он заинтересовался историей Красноярской республики, осадой железнодорожных мастерских, где укрылись восставшие рабочие: «Надо туда съездить, посмотреть». В отделе Севера мы провели часа полтора. Расспрашивал, записывал, даже набросал в блокноте детали облачения шамана.

Музей — на берегу Енисея. Пошли по набережной. Я рассказывал о енисейских ледоходах. «Неужели льдины действительно выползают к этой лестнице? — удивлялся он. — Так высоко? Это точно, вот именно сюда?»

Перелет с Молоковым был долгим, трудным. Горбатов остался на Диксоне, уступив свое место в самолете заболевшему зимовщику. Позднее еще раз облетел-с Василием Сергеевичем чуть не все полярные станции вдоль Северного морского пути. Написал книгу «Обыкновенная Арктика», где жизнь и быт полярников были очищены от привычного налета поверхностной романтики. Я перечитал ее недавно — нет, не устарела, осталась, быть может, самым правдивым повествованием об Арктике середины тридцатых годов.

Мне трудно хотя бы просто назвать места, куда меня приводили задания, любознательность, стремление больше видеть, не упустить интересных знакомств.

Однажды нахально втиснулся в самолет, на котором начальник Главсевморпути Отто Юльевич Шмидт в сопровождении ответственных товарищей совершал облет Енисея.

Мы взлетали с воды и садились на воду. На стоянках сопровождающие лица испепеляли меня взглядами, когда я, действуя локтями, протискивался ближе к своему кумиру. Большой портрет Шмидта, выпущенный после челюскинской эпопеи, висел у меня дома в инкрустированной медью старинной раме. Второй — над столом в редакции. Теперь я видел ученого близко, рядом.

Меня поразили его светлые глаза — на портрете они представлялись темными, «пронзительными», — его мягкость, деликатность в разговорах с хозяйственниками. Тогда начальство обычно круто «распекало» подчиненных. Шмидт только сжимал в кулак знаменитую бороду, да на его бледном лице, которое почему-то не брал полярный загар, появлялись красные пятна…

Две навигации я провел на грузовом теплоходе, считался членом команды. Судно ходило в экспедиционные рейсы. Один длился несколько месяцев. Мы прошли весь Нижний Енисей, часть Карского моря и по реке Пясине пересекли Таймыр. Рассказ об этом походе читатель найдет дальше.

Другие были на «дикие притоки» — так в тридцатых годах называли Подкаменную и Нижнюю Тунгуску. Там не существовало регулярного судоходства. Обе изобиловали порогами. Крупное судно — а теплоход «Красноярский рабочий» был именно таким — могло с риском проскочить их только в половодье.

На Подкаменной Тунгуске мы останавливались возле устланных медвежьими шкурами шалашей кетов — загадочного северного народа, о языке и происхождении которого написаны десятки научных трудов. Грузы каравана возле кипящего Большого порога были переданы илимкам — легким деревянным суденышкам. Илимка идет под парусом, а если ветер встречный, ее тянут бурлаки.

Да, да, самые настоящие бурлаки, только в здешних местах их называли лямщиками! На Волге лямки давно в музеях, а здесь — в бурлацкой тяге. Делали их из распаренной бересты. Мы с помощником капитана выпросили у бурлаков парочку, чтобы вместе с докладом послать в Москву, в Главсевморпуть: товарищи, ведь не XIX век. пора строить для притоков специальный флот!

Второй рейс был по Нижней Тунгуске. Этот приток Енисея длиннее Днепра, почти вдвое превосходит Рейн и лишь немногим уступает Дунаю. Река гонит воду между высоких скалистых гор, образуя опасные для судов воронки водоворотов и пороги, через которые мощное судно с трудом вытягивает по одной баржонке.

На горах — снег. Почти день мы простояли из-за налетевшей со стороны океана пурги. А ведь было уже начало июня.

Впервые большое судно прошло до поселка Туры, в самый центр земли таежных следопытов-эвенков. Эвенки — коренные из коренных жителей северной тайги, их предки обитали здесь почти пятнадцать тысяч лет назад.

«Рейс в Эвенкию» — так назвал я первую свою книгу, рассказывающую о последних днях «дикости» северных рек.

Ее издали в 1939 году.

Кое-что из истории с географией

Современники не оценили предвидение великого Михайлы Ломоносова, сына неграмотного помора, с малолетства ходившего с отцом на промысел в северные воды. Речь идет, конечно, о фразе, ставшей в наше время крылатой: «Российское могущество прирастать будет Сибирью и Северным океаном…»

Мы обычно повторяем только первую ее часть, непростительно забывая о второй. Не знаю, как сегодня, но еще недавно даже в новосибирском Академгородке большой транспарант укорачивал мысль Ломоносова на три последних слова. Почему? Не берусь ответить.

А можно ли без них?

Ведь крылатая фраза великого ученого возникла из глубокого осмысления насущных нужд и возможностей Отечества в его время и в будущем, которое он предвидел.

Через лабораторию Ломоносова прошло немало образцов природных ископаемых богатств Севера. Северный океан занимал великого ученого на протяжении всей его жизни. Свои мысли Ломоносов обобщил в ряде трудов. Среди них — «Краткое описание разных путешествий по северным морям и показание возможного прохода Сибирским океаном в Восточную Индию». Поиски такого пути были, как известно, целью многих полярных экспедиций» Ломоносов не только первым научно обосновал возможность дальних плаваний в Северном океане, но и разработал маршрут экспедиции по отысканию северо-восточного прохода. Было построено три корабля. Ломоносов составил инструкцию для мореплавателей и карту с их возможными маршрутами.

Корабли экспедиции, которой руководил опытный моряк Василий Чичагов, начали плавание в год смерти великого ученого. Экспедиция не нашла проход из Северного океана в Тихий, но собрала немало ценных сведений для будущих полярных исследователей.

Радищев верил, что потомки товарищей Ермака «будут искать и открывать проход в непроходимых льдах Северного океана» для общения Сибири с Европой. Он собирал сведения о короткой дороге в Карское море через пролив Югорский Шар и признавался: «Я бы с охотой предложил себя для нахождения этого прохода, несмотря на опасности, обычные в сего рода предприятиях».

О «Северном океане» Менделеев писал:

«Победа над его льдами составляет один из экономических вопросов будущности северо-востока европейской России и почти всей Сибири…»

И еще, он же:

«В Ледовитом Океане будущая Россия должна найти свои пути выхода… Если мы победили твердыни гор, надо и льды побороть. А около льдов немало золота и всякого иного добра — своя Америка».

«Надо и льды побороть». Было это великое дело не просто поисками надежных средств ледового плавания. Нет, предстояло победить косность, застойность мысли, консерватизм, своекорыстие различных влиятельных лиц, множество бюрократических препон, которые, видоизменившись, остались недоброй приметой и нашего времени.

Степан Осипович Макаров, отнюдь не безвестный изобретатель, а флотоводец, адмирал, разработал проект и построил ледокол «Ермак». После первых, не вполне удачных опытов, часто сопутствующих всякому новому делу, Макарову пришлось вести бой не со льдами, а с высокопоставленными противниками его идеи. Сам государь-император отстранил Макарова от продолжения плаваний.

И если потерпел поражение адмирал, то что говорить о людях, чипов, званий, а также веса в правительственных кругах не имевших?

Я взял том Большой Советской Энциклопедии. Фамилия «Сидоров» на Руси достаточно распространенная. Пять Сидоровых были сочтены достойными упоминания. Все пятеро — ученые.

А был еще Сидоров Михаил Константинович, архангелогородец, приехавший попытать счастья в Красноярск. Поступил в конторщики, стал домашним учителем в семье золотопромышленника. У Сидорова обнаружилось поразительное чутье в разведках золотоносных жил, доля первооткрывателя превратила конторщика в миллионера.

Миллионер оказался человеком странным, с точки зрения властей даже подозрительным: подумать только, когда в Сибири заговорили было об открытии университета, сразу отвалил на эту, по мнению властей, зловредную цель пуд золота.

Сидоров написал книгу «Север России». В этом томе свыше пятисот страниц. Там немало наивного, автору явно не хватало знаний, иногда предприниматель подавляет в нем исследователя.

Один из разделов книги озаглавлен: «Проект о заселении севера Империи, об улучшении положения его жителей и о развитии внешней торговли». Внешняя торговля — через моря Северного Ледовитого океана. Раздел был предварительно напечатан в Тобольске отдельным выпуском, который автор послал «на высочайшее имя».

Ответил ему генерал Зиновьев.

«Так как на Севере постоянные льды, и хлебопашество невозможно, и никакие другие промыслы немыслимы, то, по моему мнению и моих приятелей, необходимо народ удалить с Севера во внутренние страны государства, а вы хлопочете наоборот и объясняете о каком-то Гольфштреме, которого на Севере быть не может. Такие идеи могут проводить только помешанные».

Этот ответ — настоящая классика казенного скудоумия, и я не сомневаюсь, что он знаком многим читателям. Зиновьев был не только придворным генералом, но и воспитателем будущего царя Александра III. Ответ Сидорову не просто упражнение в острословии. В нем — политика царского двора («по моему мнению и моих приятелей»), причем политика сложившаяся, устойчивая.

Сидорова травила печать, его подвергли унизительному обследованию по доносу, будто он принадлежит к секте скопцов, возбуждали против него уголовные дела.

Он всюду натыкался на непробиваемую стену недоверия. Предложил Географическому обществу денежную премию для того, кто первым приведет морем корабль к устью Оби или Енисея — у него не приняли деньги. Из песни слова не выкинешь: вице-председатель общества, полярный мореплаватель Федор Литке утверждал, что у русских нет моряка, который согласился бы плыть морем к Енисею, но заметил, что подобные экспедиции могли бы снарядить англичане.

Сидоров отправился в Англию, посетил Норвегию. Премия, которую отклонило Географическое общество, заинтересовала английского капитана Виггинса. И он провел по Карскому морю торговые суда не один, а несколько раз.

Значит, все же прав был Литке? Только Англия и англичане?

Но снаряженная в Енисейске парусная русская шхуна «Утренняя заря» с русским капитаном Давидом Шваненбергом и с командой всего из пяти человек в 1877 году прошла от устья Енисея через Карское, Баренцево, Норвежское, Северное и Балтийское моря в Петербург.

Шведский путешественник Норденшельд послал Сидорову, организовавшему это плавание, телеграмму: «Да рассеет «Утренняя заря» мрак, который до сих пор препятствовал верному суждению о судоходстве в Сибирь».

Сам Адольф Эрик Норденшельд после удачных плаваний в Карском море вознамерился летом 1878 года пройти весь Северный морской путь с запада на восток. Вынужденно перезимовав в обидной близости от Берингова пролива, его «Вега» весной следующего года обогнула мыс Дежнева.

На первой же странице своей книги о триумфальном плавании Норденшельд упоминает имя Александра Михайловича Сибирякова, человека, который предложил денежную помощь для снаряжения экспедиции.

Вот самая краткая справка об этом иркутянине:

«Русский золотопромышленник, исследователь Сибири. Окончил политехникум в Цюрихе. Финансировал полярные экспедиции А. Э. Норденшельда (1878—79), А. В. Григорьева (1879—80), а также издание трудов по истории Сибири».

Но не только финансировал: сам ходил на шхуне в Карском море, добирался до устья Печоры, переваливал Урал на оленях.

«Его именем названы остров в Карском море и ледокол», — заключает справка.

Экспедиция, которой вторично, после Норденшельда, удалось пройти весь Северный морской путь с востока на запад и притом сделать одно из величайших открытий XX века, состоялась в 1912–1915 годах.

Два ледокольных транспорта «Таймыр» и «Вайгач», базировавшиеся во Владивостоке, предпринимали попытки трижды. В 1913 году Гидрографической экспедицией Северного Ледовитого океана — таково было ее название— командовал энергичный моряк Борис Вилькицкий. Там, где севернее мыса Челюскин на картах простиралось открытое море, с «Таймыра» и «Вайгача» увидели неведомую землю.

Над новой территорией России был поднят национальный флаг. С кораблей обследовали часть ее побережья. Моряки не знали тогда, что им удалось открыть последний большой участок суши земного шара.

После нелегкой зимовки 1914 года корабли освободились от ледового плена и осенью следующего года их торжественно встретил Архангельск. Выдающаяся, блестящая экспедиция! Но в мире бушевала война. Прославленный исследователь Руал Амундсен заметил с сожалением, что в обычное время экспедиция восхитила бы весь цивилизованный мир.

Между тем события величайшего значения потрясли планету. В России — Октябрь, установление Советской власти, сразу взявшейся за решение крупнейших политических и хозяйственных задач. Не была забыта и Арктика.

Ленинским декретом еще в 1918 году создавалась экспедиция для гидрографических работ в Северном Ледовитом океане. Следом за ней — Северная научно-промысловая.

«В целях всестороннего и планомерного исследования северных морей, их островов и побережий, имеющих в настоящее время государственно-важное значение…» — так начинался подписанный В. И. Лениным в 1921 году декрет о создании Плавучего морского научного института. Его базой стал специально оборудованный корабль «Персей», совершивший свыше 80 научных экспедиций.

Планомерность, целенаправленность, сочетание научных и хозяйственных интересов — вот что отличало первые же шаги Советской власти в районах Крайнего Севера.

Владимир Ильич внимательно следил за Карской экспедицией 1921 года, положившей начало нормальным рейсам морских судов к устью Оби и Енисея, где их встречали речные караваны.

Подобными далеко нацеленными замыслами и конкретными практическими делами начался советский период освоения Арктики.

Признание, быть может, горькое…

Мое настоящее «полярное» время ушло…

Наверное, Почетная грамота «за долголетнюю и успешную работу по изучению и освоению Северного морского пути», полученная мной к 25-летию Главсевморпути, как бы подвела черту под периодом моей прочной и постоянной связи с Арктикой.

Время, когда я жил Севером и мотался по его просторам, было для меня замечательным и уж, конечно, неповторимым. Интерес к его сегодняшнему дню, как и прежде, гонит меня за черту Полярного круга. Теперь добраться туда куда проще, легче, чем полсотни лет назад.

Но о сегодняшнем дне тех мест гораздо больше меня знают и куда глубже пишут другие. Тут моя доля — лишь короткие сопоставления с былым для завершенности общей картины. В рубке современного корабля я иногда спрашиваю: «А это что такое? А это?» Однако я — свой в Музее Арктики и Антарктики. Экспонаты тридцатых годов— мой мир, где все мне близко и дорого. Это было мое время, и оно ушло, оставив меня одним из уже немногих своих свидетелей.

Первый беспосадочный перелет через Атлантику между Старым и Новым светом был событием мирового звучания. Это произошло в 1927 году.

В зрелые годы я семь раз пересекал пространство, разделяющее Европу и Америку, на скоростных воздушных лайнерах. С каждым разом все быстрее и удобнее. Со мной летали и глубокие старцы и грудные младенцы. Что осталось от этих перелетов? Сувенирные значки: позолоченные крылышки с незаслуженной лестной надписью «пилот» и названием трансатлантических авиакомпаний.

А вот впечатление первого полета на двухместном тихоходе, где третьим пассажиром был сидящий у меня на коленях «заяц», сын командира эскадрильи, — это навсегда.

Мой знакомый писатель побывал более тридцати лет назад на мысе Челюскин. Посвятил этому целую главу. В последней своей книге лишь упомянул, что возле мыса даже летом ветер громоздит торосы, и добавил: «Я был здесь в начале августа и ходил по льдинам». Личные впечатления сжал до одной фразы. Может, потому, что Челюскин утратил притягательность недоступности и загадочности, стал обычной полярной станцией.

Но обыденность трансатлантических перелетов не зачеркивает имени пилота Линдберга, первым перелетевшего океан. История открытия мыса Челюскин, описание первых зимовок на его скалах навсегда останутся героическими страницами истории Арктики.

И я счастлив, что в молодости поднимался по трапам судов-легенд, которые сегодня — лишь на снимках и в воспоминаниях. Их названия не забыты, они перешли к другим кораблям. Так дети наследуют фамилии отцов.

Я счастлив, что летал в разведки на машинах, где не было приборов для ориентировки в тумане, а тем более для ночных полетов.

Карское море? Теперь впечатления короткого летнего рейса в его водах украшают дневники туристов. В них — названия мысов, островов, заливов, вряд ли говорящие что-либо сегодняшнему путешественнику. Я же, разглядывая лоцию, испытывал и горечь, и грусть, и волнение. Из-за букв, складывавших названия, будто сквозь туман смотрели на меня знакомые лица моряков, летчиков, гидрографов.

С этими «мысами», «заливами» «островами» встречался я в тесной кабине самолета линии Красноярск — Дудинка, за бильярдным столом плотно закрытого непогодой аэропорта в устье Подкаменной Тунгуски, на улицах Игарки, на покрытых шерстью линяющих ездовых собак камнях Диксона.

Для меня и сегодня живы незабвенные герои Севера тридцатых годов. Я слышу их голоса, вижу улыбки. А они— уже острова, заливы, мысы…

Об Арктике, о ее людях — несколько моих книг, написанных в разные годы и переведенных в ряде стран. О Енисейском Севере — очерки, путевые повести, документальные рассказы.

«Кто хочет увидеть гении человеческий в его благороднейшей борьбе против суеверий и мрака, пусть прочтет историю арктических путешествий, прочтет о людях, которые в те времена, когда зимовка среди полярной ночи грозила верной смертью, все-таки шли с развевающимися знаменами навстречу неведомому».

Так писал Фритьоф Нансен, который прижизненно стал славой Арктики. Его призыв ничуть не устарел. Арктика изменилась. Но и сегодня она требует от человека многого. Забывать историю ее открытия и освоения непростительно для жителя страны, в которой Крайний Север и приравненные к нему районы значат многое и будут значить чем дальше, тем больше.

В этой книге собрана часть того, что я писал о Севере. Мне казалось полезным как бы заново оглядеть пути, поступки, характеры людей, добившихся на северных параллелях наибольшего в сравнении с остальными. Как они перешагивали порог, о который спотыкались другие? Что из их опыта, моральных правил, отношений к спутникам на общем нелегком пути заслуживает изучения и подражания, а что неприемлемо для сегодняшнего северянина?

Сколько-нибудь полная история Енисейского Севера, а тем более всей Советской Арктики — не моя задача. О некоторых, даже весьма важных, а потому общеизвестных событиях в книге лишь упоминается. Последние годы были щедры на юбилеи: полвека первой воздушной экспедиции на макушку планеты, полвека дрейфующей станции «Северный полюс-1», столько же великим перелетам Советский Союз — Америка… Этим славным этапным событиям печать уделила большое внимание.

Я не заботился и о хронологической последовательности. Для меня важен поиск закономерностей, изменяющих отношение человека к Северу и северян друг к другу.

То, что вошло в книгу из ранее опубликованного, переработано и дополнено. Всюду я старался продолжить повествование до наших дней, кое-где заглянуть в день завтрашний. Поэтому и в тех ранее печатавшихся рассказах, которым оставлены прежние названия, читатель найдет новое.

Енисейскому Северу самой историей предопределено особое место в освоении Арктики. Это основная тема книги, связанная, однако, со всем тем, что человек сделал и делает в арктических широтах.

От Енисея, рассекающего, примерно, пополам карту страны, простираются морские и воздушные дороги к устьям других великих сибирских рек, к островам и архипелагам полярных вод. Здесь граница двух главных участков Северного морского пути.

Герои книги — люди, смело шедшие во льды океана. Они вдохнули жизнь в его побережья. Их нелегкий труд первопроходцев помог в послеоктябрьское время освоить нашу национальную транспортную магистраль от Кольского полуострова до мыса Дежнева, откуда на запад и восток разветвляются дороги в морские просторы планеты.

Глава II

Герои не только своего времени

Почему Фритьоф Нансен?

В нашем доме была книга, на обложке которой рулевой вел судно навстречу встающему над волнами солнцу. На полях сохранились чьи-то пометки остро очиненным карандашом.

Называлась книга «В страну будущего». Написал ее в 1913 году Фритьоф Нансен. Про Сибирь, про Енисей. Я пробовал читать. Не понравилось. Никаких приключений. Правда, интересные снимки. На одном, снятом с горы над Красноярском, даже отыскал крышу нашего дома.

Когда я впервые перелистал «В страну будущего», мне было лет двенадцать. Вот книги Джека Лондона — это да! Я зачитывался ими до самозабвения, бредил героями Клондайка.

Но однажды мне попалась книжка о плавании «Фрама». Не помню автора. Может, это был просто пересказ в географической хрестоматии. Меня поразило описание случайной встречи Нансена, превратившегося после зимовки на необитаемом острове в настоящего дикаря, с английским путешественником Джексоном.

Заинтересовавшись, стал искать другие книги о Нансене. Нашел немногое. Но понял: его невыдуманные, «взаправдашние» приключения не менее интересны, чем вычитанные в романах.

Шли годы, и мне самому довелось побывать в Арктике, потом в Норвегии. Тогда были еще живы люди, помнившие Нансена. Впечатления накапливались, появился кое-какой литературный опыт. Я издал уже несколько книг, и чем дальше, тем больше мне хотелось взяться за документальную повесть о Нансене. Конечно, перечитал все его книги и все книги о нем, какие мог достать.

Великий норвежец знал не только полярные воды берегов знакомого мне Таймыра, но и прошел по Енисею.

Я снова и снова перечитывал уже совсем другими глазами «В, страну будущего», особенно страницы, посвященные Красноярску. Угадывал людей, которые не были поименно названы в книге, разыскивал их и утверждался в верности своих догадок.

Приезд Нансена в 1913 году, конечно же, оставил глубокий след у красноярцев. В бедной событиями жизни бывшей Енисейской губернии он мог сравниться разве что с падением Тунгусского метеорита. Еще бы, сам Нансен у нас в Красноярске! Тот самый Нансен, мировая знаменитость!

Когда я начал собирать материалы для повести, на всякий случай спросил мать, не запало ли ей что в память о приезде великого норвежца. Может, слышала от знакомых?

— Почему «слышала»?! — удивилась мать. — Нансена я видела так, как сейчас вижу тебя. Совсем близко.

И она рассказала, как красноярцы встречали гостя.

Мне было тогда два года. Меня оставили с бабушкой. Бабушка долго уговаривала мать не ходить, потому что встречу назначили в двух местах: за городом, у кладбища на горе, где стояли верстовые столбы Енисейского тракта, и у почтамта. Мать непременно хотела идти к кладбищу, а приехать Нансен должен был только под вечер, вот бабушка и беспокоилась…

Для встречи собрался «весь город». День выдался теплый. Все приоделись, как на гулянье в городской сад. Гимназистов старших классов распустили с полдня.

К вечеру начал накрапывать дождь, но никто не расходился, только некоторые укрылись на паперти кладбищенской церкви. Стало темнеть. Тогда разожгли костры. А дождь все лил. Прошло еще сколько-то времени, но сибиряки — народ терпеливый. Наконец, галопом мчится казак:

— Едут! Едут!

Тут зажгли факелы возле арки, украшенной еловыми ветками и флагами. Два тарантаса в окружении казаков показались на дороге. От загнанных лошадей валил пар. Нансен был в первом тарантасе.

— Он снял шляпу — она намокла, поля обвисли — и сказал по-русски: «Здравствуйте!» Нансен показался мне ужасно старым: седые редкие волосы. А я-то помнила его портреты еще по гимназии: белокурый викинг в медвежьей шубе. Очень была разочарована!

В 1955 году я принялся за дело. Два года спустя повесть увидела свет. Ее появление благожелательно отметила норвежская печать.

Я продолжал работу над повестью, снова побывал в Норвегии, разыскивал следы пребывания Нансена в Москве, Ленинграде, Поволжье, Армении.

В общем, работа над книгой — она выдержала четыре издания — продолжается и по сей день. Бережно, по крупицам, собираю все, что удается обнаружить в архивах, в старых газетах, журналах. Совсем недавно расспросил человека, с которым сорок лет назад познакомился в Туве, но не подозревал, что он в юные годы помогал Нансену в Красноярске.

В эту книгу из повести включены лишь отдельные переработанные отрывки, дополняющие впечатления, размышления и различные документальные материалы, за долгие годы собранные автором.

О Фритьофе Нансене говорили, что он был велик как исследователь Арктики, более велик как ученый, еще более велик как человек.

И вот что дорого каждому из нас. План его главной полярной одиссеи, встретивший довольно резкие возражения авторитетных полярных путешественников в Западной Европе и в Америке, был горячо поддержан русскими учеными. Россия практически помогла его осуществить. Сам маршрут необычайного путешествия на значительном расстоянии проходил вдоль нашего северного побережья.

Научные исследования Нансена касались тех проблем Арктики, которые были особенно важны для освоения Северного морского пути и всего арктического бассейна. Уже современники великого норвежца признавали, что он открыл для мировой науки Северный Ледовитый океан: до него знали только прибрежные арктические моря. И это был поистине научный прорыв в будущее, как бы подготавливавший то освоение вод и земель высоких широт, которое затем успешно осуществила наша страна.

Еще более велик как человек… И снова знаменательное скрещение путей. Фритьоф Нансен стал другом нашей страны в тяжелую, злую для нее пору. Он проявил себя как настоящий гуманист, одним из первых среди крупнейших деятелей Запада начав кампанию международной помощи голодающим Поволжья, пострадавшего от катастрофической засухи 1921 года.

Нансена травила буржуазная печать, называя его человеком, «продавшимся красным», чуть ли не большевистским комиссаром. А он, твердый, непреклонный, не отступил ни на шаг, поехал в бедствующие губернии, чтобы затем рассказать всему миру о том, что видел.

Конечно, не один лишь Нансен был удачлив в полярных экспедициях. Не только он открывал для науки тайны Арктики, закономерности в дрейфе льдов, направлениях течений, глубинах океана. Не Нансен спас голодающих, главное сделало Советское правительство, организации международной рабочей помощи. Но его роль во всем этом нельзя приуменьшать. Человек с большой буквы, он остался героем и за рамками своего времени.

Читатель найдет здесь лишь штрихи его биографии, причем прежде всего связанные с нашей страной, с Сибирью, с теми сторонами новаторской деятельности исследователя, ученого, мыслителя, которые заставили многое пересмотреть, ободрили тех, кто верил, что пространства от Северного Полярного круга до полюса еще очень и очень пригодятся человечеству.

Фритьоф Нансен родился в окруженной лесами маленькой усадьбе неподалеку от Осло, в 1861 году. Сохранилось немало воспоминаний о его спартанском детстве. Например, о том, как мать, увидев, что сын засадил глубоко в губу большой рыболовный крючок, спокойно взяла бритву: «Будет больно, но ты сам виноват».

Летом Фритьоф с братом Александром дневал и ночевал в лесу. Поспит в шалаше, а до света — к реке: самый клев форели. В лес никаких припасов братьям не давали: что поймают, подстрелят, тем и живут.

Фотография Фритьофа Нансена студента: белокурый, долговязый, в нескладной глухой куртке с двумя рядами мелких пуговиц, брюки сильно раздулись в коленках. Это снято в годы его спортивных успехов: чемпион Норвегии по конькам, призер лыжных гонок.

В арктические моря, в первую свою экспедицию, Нансен ушел на промысловом судне «Викинг». Он вел жизнь зверобоя. Носил жесткую брезентовую робу. Ходил на вылазки за тюленями, стрелял, вытаскивал туши из ледяной воды, свежевал. Валился на койку после непрерывного двенадцатичасового промысла. Бил багром акул. Прославился как неутомимый и бесстрашный охотник за белыми медведями. А помимо всего, вел наблюдения по особой программе: льды, течения, погода, места скоплений зверя.

Однажды неподалеку от берегов Гренландии «Викинг» застрял среди льдин. Нансен, не терпевший безделья, спустился за борт. На одной из льдин он еще издали заметил что-то серое. Пошел туда. Серое на льдине оказалось плавником — остатками оббитого волнами, истертого льдами дерева. Такие деревья выносятся в океан реками: иногда на побережье скапливаются целые горы плавника.

Нансен склонился над обломком. Сосна? Да, пожалуй. Откуда она попала сюда — из Америки? Впрочем, тут и гадать нечего: капитан «Викинга» говорил ему, что к Гренландии часто выносит сибирский лес.

Но не значит ли это, что существует постоянное движение, постоянный дрейф льдов, который начинается в море возле берегов Сибири и продолжается где-то здесь, у берегов Гренландии? Вот бы использовать это для какой-нибудь экспедиции…

Мысль была смутной, но запала в копилку памяти.

А вскоре начался промысел тюленей, целиком захвативший азартного охотника. Если тюлени появились, у зверобоев не бывает перекуров. Но случается и так, что море словно вымирает. День, другой, третий — сколько ни шарь взглядом, вокруг только пустые белые льдины.

В такие дни Нансен карабкался на мачту в «воронье гнездо», откуда дозорный обычно наблюдает за морем. Подолгу смотрел на берег Гренландии. «Викинга» несло вдоль неисследованного восточного побережья этого гигантского острова. В лучах солнца сияли его снежные горные вершины. Пояс густо движущихся льдов, среди которых виднелось несколько довольно крупных айсбергов, казалось, охранял подступы к острову, преграждая путь кораблям.

Но действительно ли непреодолим этот пояс? Неужели горстка смельчаков, выносливых, неприхотливых, не сумела бы пробиться через него, чтобы, поднявшись на ледники, узнать наконец, что скрывается за горными цепями, в центре Гренландии?

Эта идея захватила его. Он даже попросил у капитана разрешения сделать небольшую разведку. Сейчас «Викинг» как раз недалеко от берега, и если взять шлюпку, то…

Но сколько ни упрашивал Нансен, капитан был непреклонен, а под конец рассердился и буркнул что-то о фокусах «сухопутных крыс». Разве льды — игрушка? Сейчас они кажутся проходимыми, а через час все переменится.

После возвращения из экспедиции Нансена неожиданно пригласили занять место научного сотрудника музея в Бергене. Охотника на тюленей посадили за микроскоп, чтобы изучать мизостом — крохотных морских червей. Год спустя он писал отцу, что стал «заправским домашним поросенком», терпеливо трудится над диссертацией.

Иногда Нансен уезжал из Бергена в горы, делал там сумасшедшие переходы на лыжах, спал в снегу. Зачем?

Ну мало ли зачем, просто так, чтобы не обрасти жиром…

И вдруг… Можно было представить удивление бергенцев: этот Нансен, получивший золотую медаль за научный труд о мизостомах, Нансен, которого приглашают работать в Англию и Америку и который вот-вот получит ученую степень доктора, бросает так блистательно начатую научную карьеру и отправляется в Гренландию, чтобы пересечь на лыжах ее ледяной купол, никем еще не исследованный!

Эта дерзкая экспедиция была для Нансена проверкой действительной ценности всего завоеванного смолоду.

Судно «Язон» подошло к берегам Гренландии летом 1888 года.

От черных угрюмых скал корабль отделял знакомый движущийся пояс. Поднявшись на мачту в «воронье гнездо», Нансен понял: «Язон» не сможет подойти ближе.

Шесть спутников Нансена во главе с капитаном Отто Свердрупом спустились в шлюпки. Коротко ударила корабельная пушка: прощальный салют. Когда шлюпки удалились от «Язона», мрачные тучи наползли с далеких береговых ледников. Сильное течение крутило льдины в водоворотах. Всю ночь шестеро работали веслами и баграми, а под утро, когда берег был уже близок, острый обломок льдины пропорол борт одной из лодок.

Так начались неприятности, очень осложнившие плавание. Оно продолжалось одиннадцать дней вместо одного-двух.

Все, кто пытался проникнуть в глубь огромного острова, высаживались на западном побережье: там были поселки. Необычность плана Нансена заключалась в том, чтобы идти с пустынного восточного побережья. Он сразу отрезал возможность отступления. Жег за собой мосты. Только вперед! Они должны были либо пересечь Гренландию и выйти на другой берег, к человеческому жилью, либо погибнуть.

Маленькая экспедиция перегрузила кладь из шлюпок на сани. Люди впряглись в лямки. Начался подъем на ледяной купол Гренландии.

Задержка с высадкой на остров спутала все расчеты и заставила экономить каждый кусок сушеного мяса, каждую каплю керосина. При тяжелейшей физической нагрузке путникам не удавалось поесть вволю, согреться лишней кружкой кофе.

Разреженный воздух на высоте почти трех километров над уровнем моря, куда они поднялись, затруднял дыхание. На переходах борода примерзала к капюшону, образуя ледяную маску. Даже в палатке, где, прижавшись друг к другу в двух спальных мешках, шестеро людей дыханием согревали воздух, термометр показывал иногда сорок градусов мороза.

Но настал, наконец, день, когда сани заметно пошли под уклон. Экспедиция перевалила через вершину ледникового купола. Начался спуск к желанному противоположному берегу. С каждым днем убыстрялся бег саней. И однажды над ледником разнесся крик, нет, не крик, а скорее восторженный вопль:

— Земля! Земля!

Сквозь снежную пелену темнели горные вершины побережья. Великий ледник кончался.

Нансен остановился у обрыва. Внизу была черная влажная земля со слабой зеленью. Полной грудью он вдыхал воздух, пахнущий мокрой травой. Да, они победили!

…Я видел Гренландию только с самолета, летящего из Копенгагена в Нью-Йорк на высоте десяти тысяч метров. Сначала была синь океана. Вдруг что-то белое, еще и еще. Айсберги. И вот их родина: гренландские ледники. Один из них как раз отвалил в подарок океану здоровенный айсберг, вокруг образовалась кашица ледяных обломков. А дальше лед, лед, лед, затуманенный бушующей внизу пургой. Лед на сотни километров. Вечный лед, пустынный, мертвый. Он казался бесконечным даже с борта скоростного реактивного самолета. И трудно было представить, что его могла пересечь, волоча за собой сани, горстка людей.

Когда экспедиция Нансена вышла на западный берег, к селению Годхоб, там уже проводили последний пароход в Европу. Пришлось зимовать среди эскимосов, и, вначале огорченный, Нансен позднее назвал эту зимовку шестью счастливыми месяцами. Он близко сошелся с аборигенами острова, восхищался их миролюбием, гостеприимством, поразительной приспособляемостью к суровой природе. Он с болью наблюдал, как эскимос, побеждая полярную стихию, в то же время бессилен против алчных пришельцев, из Европы, захвативших земли его предков. Побывав в нескольких селениях, Нансен везде видел одно и то же — угасание народа.

В долгие зимние вечера он набрасывал заметки об эскимосах:

«Каждый раз, когда я видел доказательства их страданий и бедствий, которые мы принесли им, остаток справедливости, все же находящийся в большинстве из нас, будил во мне чувство негодования, и я полон желания рассказать правду всему миру…»

Весной 1889 года покорители ледяного купола Гренландии отправились на корабле к родным берегам. Нансен увозил набросок будущей книги и ценнейшие материалы наблюдений над природой острова, где формировались важные элементы погоды Северной Атлантики и значительных пространств Европы. Поход через ледяной купол, уроки жизни среди опасностей, которые Нансен получил у эскимосов, укрепили в нем уверенность, что он сможет со временем взяться в арктической пустыне за более трудное дело, чем пересечение Гренландии.

Нансен не забыл обломок сибирской сосны на льдине.

И однажды молчаливый Отто Свердруп, надежный друг, проверенный на великом леднике, услышал от Нансена о новом замысле, поразившем капитана своей необычностью.

Когда Нансен спросил Свердрупа, согласен ли оп участвовать в будущем походе, тот кивнул:

— А почему бы нет?

«Бессмысленный проект самоубийства»

Итак, Северный полюс…

Давно стремились к нему люди, и могилами многих славных были отмечены их пути. Смельчаки шли с разных направлений. Они передвигались различными способами. После их походов остались дневники и книги, то полные веры, то проникнутые отчаянием. Нансен вдумывался в каждую страницу, сопоставлял, сравнивал, искал ошибки, оценивал удачи, отделяя случайные от завоеванных.

Издавна среди китобоев и путешественников, которым удавалось проникать в высокие широты, шел спор: одни говорили, что дальше по пути к полюсу — открытое море, другие — что огромные ледяные поля. Как бы примирив оба взгляда, англичанин Уильям Парри в начале XIX века отправился к полюсу на корабле, взяв с собой шлюпки на полозьях. Покинув свою «Хеклу», моряки впряглись в лямки. Лед не был гладким. И, главное, он медленно дрейфовал, причем иногда к югу, унося путешественников назад. Парри и его люди тридцать пять дней волокли шлюпки к полюсу, но не достигли 83° северной широты.

Попытку повторяли английские, американские, немецкие экспедиции.

Потерпели неудачу верившие в приполюсное открытое море Кент Кэн и Исаак Хейс. Корабль Кольдевея был раздавлен льдами, «Полярис» Холла, покинутый людьми, исчез во мраке полярной ночи.

Фритьоф был подростком, когда на двух кораблях ушел в плавание Джордж Нэрс. Экспедицию отлично снарядили. Английские газеты уверяли, что если Северный полюс вообще досягаем, то Нэрс дойдет до него.

Но Нэрс не дошел. Санная партия на собачьих упряжках с огромным трудом проникла до 83°20′ северной широты. Потеряв нескольких человек, она повернула назад. По пути на родину Нэрс с первого пункта, где был телеграф, поспешил оповестить мир: Северный полюс недосягаем.

Те экспедиции, которые снаряжались позднее, не прибавили много нового. Опыт был накоплен, метод сложился, средства определились. Если отбросить частности, то любая экспедиция, в общем, действовала так: сначала корабль пробивался как можно дальше на север и там зимовал. Весной, как только заканчивалась полярная ночь, с него отправлялась в сторону полюса санная партия. Она проходила, сколько хватало сил и продовольствия, затем поворачивала обратно.

Но, думалось Нансену, был ли этот установившийся метод единственно возможным и правильным?

С тех пор как Фритьоф увидел на льдине возле «Викинга» кусок сибирского плавника, необычная полярная экспедиция сначала неясно, потом все отчетливее стала рисоваться его воображению. Фритьоф возвращался к мысли о такой экспедиции снова и снова, думал о ней во время гренландского похода. Постепенно у него созрел план, который он обнародовал в 1890 году, а затем принялся осуществлять.

Соотечественники горячо поддержали национального героя, собрали часть денег для дорогостоящего ледового плавания. Но, выступая затем во многих городах Европы, Нансен слышал мало похвал и много возражений.

Осенью 1892 года, когда подготовка к экспедиции шла полным ходом, Нансен приехал в Лондон, один из мировых центров географической науки. Ему предстояло выступить на заседании Королевского географического общества перед ветеранами Севера, увенчанными славой и озлобленными неудачами, отдать свой окончательный план на суд тем, кто сохранил веру в могущество человека, и тем, кто утратил ее в минуты горьких раздумий.

Председатель дал слово гостю.

Нансен начал с обзора неудач экспедиций к полюсу. Корабли проникали в Арктику недостаточно далеко для того, чтобы санная партия смогла по дрейфующим льдам преодолеть остающееся пространство.

— Мы должны искать новые пути, — продолжал Нансен. — Если мы попытаемся сделать своими союзниками те силы природы, которые были нашими противниками, то найдем наиболее верный путь к полюсу. Бесполезно идти против течения, как это делали прежние экспедиции. Мы должны искать попутное течение. Только экспедиция «Жаннетты», по моему глубокому убеждению, была на верном пути, хотя и не по своей воле и желанию.

Нансен напомнил трагическую историю экспедиции военно-морского флота Соединенных Штатов Америки.

«Жаннетта» была затерта неподалеку от острова Врангеля и почти два года дрейфовала вместе с уносимыми течением льдами. В 1881 году судно при сжатии было раздавлено северо-восточнее Новосибирских островов. Команда затонувшего корабля во главе с Де Лонгом пошла по дрейфующим льдам к устью Лены. Дошли немногие — голодная смерть косила людей.

А три года спустя возле юго-западного берега Гренландии, следовательно, за тысячи километров от места гибели судна, совсем в другом районе полярного бассейна, эскимосы неожиданно наткнулись на следы погибшей «Жаннетты». Бумаги, подписанные начальником экспедиции Де Лонгом, брюки с меткой одного из матросов и другие вещи американской экспедиции лежали на большой плавучей льдине.

Как все это попало к берегам Гренландии? Уже вскоре после находки норвежский профессор Мон предположил, что остатки «Жаннетты» продрейфовали на льдине через центр Полярного бассейна.

Да, так оно и было!

Течение севернее берегов Аляски и Сибири, проходящее дальше где-то между полюсом и Землей Франца-Иосифа к берегам Гренландии, действительно существует. Доказательства? Дрейф попавшей в это течение «Жаннетты». Сибирский плавник, выносимый к гренландским берегам. А найденная гренландскими эскимосами метательная дощечка! Такие дощечки употребляют только жители Аляски. А находки микроскопических сибирских растений и животных в иле на льдинах, принесенных к Гренландии!

Так почему бы не воспользоваться этим мощным течением? Пусть оно пронесет горстку людей через те области, достичь которых еще никому не удавалось.

И Нансен рассказал о своей экспедиции. Он намерен отправиться на небольшом судне, может быть, самом крепком из всех, которые до сих пор строились. Корпус у судна — овальный, напоминающий половину расколотого кокосового ореха.

С запасом продовольствия на несколько лет и надежной командой оно пройдет к берегам Сибири, точнее — к Новосибирским островам, и повернет там на север. Кораблю не нужно избегать дрейфующих льдов, этой грозы мореплавателей, — напротив, он заберется в их гущу, надолго вмерзнет в лед. Корабль превратится в дом, уносимый вместе со льдами в сторону полюса. Ему не страшны самые сильные сжатия — необычная форма корпуса рассчитана на то, чтобы льды, напирая на судно, выталкивали, выдавливали его вверх. Никакая санная экспедиция никогда не имела и не может иметь таких удобств для научной работы, какие будут у команды корабля-лаборатории, корабля-дома.

Возможно, течение не идет прямо через полюс. Корабль может пронести в стороне от него. Если расстояние будет далеким, то неблагоразумно и опасно оставлять судно, чтобы идти к полюсу по дрейфующему льду.

— Но мы, — заключил Нансен, — отправляемся не для того, чтобы найти математическую точку северного конца земной оси. Достижение этой точки само по себе малоценно. Мы отправляемся для исследования обширной неведомой части земного шара, окружающей полюс.

Раздались аплодисменты. То, что сказал норвежец, звучало необычно, спорно, нарушало традиции полярных исследователей. План Нансена был открытым вызовом людям, поседевшим в боях с арктическими льдами.

И вызов был принят. Крупнейшие авторитеты сомневались и в надежности корабля, и в направлении течения, и в праве руководителя экспедиции отсечь удобный, безопасный путь отступления. А если возле полюса суша? Натолкнувшись на нее, корабль прочно засядет там, и тогда…

Лишь немногие географы, и то с оговорками, высказались в пользу плана Нансена.

Заседание затянулось до поздней ночи. Но никто не покидал зала, ожидая, что скажет Нансен.

Наконец ему дали слово. Он поблагодарил за отдельные ценные советы. Однако пусть его уважаемые оппоненты не обижаются: их возражения не были достаточно сильными для того, чтобы изменить его план.

Нансен возвращался в гостиницу пешком по ночному Лондону. Да, старое сопротивлялось! Так было и перед Гренландией. Он не испытывал разочарования. Напротив! В зале собрались главные противники его идеи — и что же?

Речь, в сущности, шла все о той же пресловутой «линии отступления». Сегодня его противники выражались даже гораздо сдержаннее, чем американский генерал Грили, начальник одной из самых неудачных экспедиций в Арктику. Грили всюду писал, что считает почти невероятной, немыслимой поддержку или даже сочувствие плану Нансена, потому что он грозит страданиями и смертью участникам экспедиции. Проект норвежца американский генерал назвал «бессмысленным проектом самоубийства».

Это выражение не раз повторялось в тех двухстах с лишним статьях, где на разных языках критиковался план дрейфа.

А вот русский адмирал Макаров прислал письмо, в котором не только одобрял идею экспедиции, но и дружески предложил через год после отплытия ее корабля послать небольшое вспомогательное судно с провизией на Землю Франца-Иосифа. От Русского географического общества Нансен получил телеграмму с пожеланием успеха «в великом предприятии».

Великое предприятие… И — «бессмысленный проект самоубийства». Что ж, время покажет, кто прав.

«Фрам» означает «вперед»

Среди лучших кораблестроителей Норвегии первым считался старый Колин Арчер. На его верфи строилось странное судно, формой действительно напоминавшее половину расколотого кокосового ореха, притом с поверхностью гладкой и скользкой, как у угря.

Спуск корабля был назначен на позднюю осень 1892 года.

Тысячи любопытных расселись по скалам возле верфи. Заключались пари: как Нансен назовет свой корабль? «Северный полюс», «Норвегия», «Белый медведь», «Победитель льдов»? Или Нансену больше по душе имя «Ева»— ведь он недавно женился на Еве Саре, певице, дочери известного ученого, с которой познакомился еще до гренландского похода.

Взволнованный Фритьоф под руку с женой поднялся на подмостки к носу судна. Там уже стоял Колин Арчер. За спины почетных гостей неуклюже прятался Свердруп.

Ева вышла вперед. В руках у нее — бутылка шампанского. По старому обычаю строителей, эту бутылку нужно разбить о нос корабля при его «крещении».

Ева ударила сильно, резко. Шампанское залило ей платье, осколки зазвенели о камни. И все услышали:

— «Фрам» будет твое имя!

«Фрам»! Иностранные журналисты записали, что это короткое слово на норвежском языке означает «вперед». Красный флаг с названием корабля тотчас взвился на флагшток.

Колин Арчер снова поднял руку. Плотники ударили топорами по канатам, вышибли подпорки, и тяжелое судно заскользило со стапеля в воду по смазанным салом доскам.

Фритьоф пригласил желающих осмотреть «Фрам». Желтые доски палубы покрылись глинистыми отпечатками множества подошв. Знатоки нашли, что внутренние переборки хорошо подкрепляют корпус, сделанный из лучшего дерева. А толщина борта? Ого, восемьдесят сантиметров! На потолках и стенах — несколько слоев войлока, дерева, линолеума, оленьей шерсти. Да, внутри будет тепло и сухо! И светло! Смотрите, горят электрические лампочки. На кораблях это новость…

…«Фрам» и сегодня место паломничества как норвежцев, так и гостей Норвегии. Он сохранен для потомства.

Когда я впервые увидел место его последней стоянки, в Осло была весна, неяркая северная весна. Туманы ползли с фиорда, и желтые мигающие огни на повороте к полуострову Бюгдё призывали к осторожности.

Это полуостров реликвий. Здесь найденные при раскопках корабли викингов. Перемежая торговлю и разбой, они надолго уходили из родных фиордов, и уже в IX веке океан не пугал их. За пятьсот лет до того, как с каравеллы Христофора Колумба увидели берега Америки, викинг Лейф Эрикссон побывал в неведомой стране.

А неподалеку от древних кораблей — еще музеи. Их экспонаты как бы напоминают: дух викингов не угас в норвежцах. В одном — бальзовый плот «Кон-Тики», в другом — «Фрам».

Корабль стоит под сводами застекленного ангара. «Фрам» поднят из родной стихии. Ни одна льдина не коснется больше борта корабля.

Мне знакомо тут все. Знакомо по книгам. И толстая мачта, как бы проросшая сквозь тесную кают-компанию. И трюм в переплетениях балок, с толстыми шпангоутами из лучшего дуба, придавшими необычную прочность деревянному кораблю. И каюты, каждая со своим шутливым названием: «Феникс», «Успокоение старости», «Гранд-отель», «Таинственная обитель», «Вечный покой»…

Каюта Нансена. Белый столик, комод, спальный диван, обитый красным плюшем, занимают почти всю эту каморку. И ведь нет даже иллюминатора!

Благоговейно разглядывая «Фрам», я завидовал норвежцам. Сколько национальных святынь, подумалось мне, пропало у нас! Много ли реликвий напоминают нам Пржевальского или Седова? А вот норвежцы не пустили свой «Фрам» на слом, и еще многие поколения почувствуют на его палубе дыхание путешествий конца XIX столетия — путешествий без радио и авиации.

Захотелось подробнее узнать историю музея.

«Фрам» уже изрядно обветшал, когда несколько моряков и полярников образовали комитет по спасению корабля. Душой комитета был Отто Свердруп. Он-то и предложил поднять «Фрам» на сушу, сделать над ним крышу. У Свердрупа были даже кое-какие мысли по поводу того, как осуществить первую часть плана. Неужели, говорил он, несколько тысяч молодых норвежцев откажутся взяться за веревки, чтобы по обычаю добрых старых времен своими руками вытянуть корабль на берег?

Но будущему музею были нужны также участок земли и деньги на постройку здания. Свердруп умер раньше, чем комитету, открывшему сбор пожертвований в Норвегии и за границей, удалось сколотить сколько-нибудь значительную сумму. Шел уже 1932 год, а у комитета, как повествует история музея, «снова возникли большие трудности, бесконечная, никому не нужная переписка, бумажная волокита».

Потом почетное место председателя комитета занял Кнут Рингнес. Это имя не значится среди полярных исследователей, но зато вслед за избранием нового председателя в фонд комитета поступила крупная сумма от известной в Скандинавии пивоваренной фирмы «Рингнес»… Тогда конкурирующая пивоваренная фирма «Фрюденлюнд» предложила деньги, недостающие для покупки участка.

Дальнейшая история музея полна злоключений с проектом, споров с владельцами соседних земельных участков, тщетных попыток собрать деньги на крышу из узорчатой меди, которая увенчала бы строящееся здание. Сбор пожертвований и подарков натурой продолжался до мая 1936 года, когда музей был, наконец, открыт.

Нет, не проста история последней стоянки «Фрама»! Она поучительна, в частности, и в том смысле, что иногда мы, недостаточно зная нравы чужих стран, принимаем плоды упорных многолетних усилий небольшой кучки энтузиастов, опирающихся на частную благотворительность, за проявление мудрой государственной политики сохранения национальных памятников.

«Фрам», полностью оснащенный, основательно загруженный, с тщательно отобранной самим Нансеном командой, покидает место своего рождения в июне 1893 года.

Корабль идет вдоль берегов Норвегии и всюду его приветствуют, словно «Фрам» уже возвращается из успешной экспедиции. Нансена не оставляет ощущение, будто он берет в долг больше, чем сможет вернуть.

Обогнув север Норвегии, «Фрам» входит в прибрежные воды России и направляется к проливу Югорский Шар, соединяющему Баренцево море с Карским.

У поселка Хабарово его встречает лодка, и коренастый рыжебородый человек на сносном немецком языке приветствует Нансена. Это уроженец Риги Александр Иванович Трондхейм.

…Поразмышляем-ка о кое-каких документах русских архивов, относящихся к экспедиции Нансена.

Что за человек Трондхейм?

В музее Тобольска хранится книга о плавании «Фрама» с дарственной надписью: «Александру Ивановичу Трондхейму с благодарностью за услугу от Фритьофа Нансена».

Книга была специально прислана в Тобольск в 1897 году, вскоре после ее выхода.

Александр Трондхейм в молодости покинул Прибалтику ради Сибири. Видно, была в нем жилка исследователя. Охотно примыкая к экспедициям, сошелся с Александром Михайловичем Сибиряковым, участвовал в его северных рейсах из России в Швецию и Норвегию. Когда капитан Витггинс решил пройти Карским морем к устью Енисея, Александр Иванович оказался рядом с ним и предпринял очень рискованный лыжный поход.

В Тобольске его разыскал русский полярный исследователь Эдуард Толль.

Дело в том, что перед началом экспедиции Нансен обратился к русскому правительству с просьбой о доброжелательном содействии.

Что именно просил Нансен?

Рекомендательное письмо к местным властям на случай, если экспедиции потребуется какая-либо помощь. Двадцать ездовых собак, которых можно было бы погрузить на «Фрам» в Югорском Шаре. Возможность связаться с монахами монастыря, которые давно живут на берегу пролива и, вероятно, знают о состоянии льдов в этих местах. Подробные карты побережья Сибири, Новой Земли и Новосибирских островов.

Бюрократический аппарат царского правительства отличался медлительностью, недоверчивостью к любым непривычным начинаниям. На этот раз, видимо, не без нажима русских ученых, горячо сочувствующих смелому-норвежцу, произошло чудо.

Нансен получил свидетельство министерства иностранных дел, предлагавшее всем местным властям и частным лицам при заходе «Фрама» в российские воды и высадке экипажа на берег «оказывать означенной экспедиции в случае надобности возможное во всем участие и помощь».

Александр Трондхейм по поручению Толля выполнил вторую просьбу Нансена. Чтобы отобрать самых лучших ездовых псов, он несколько месяцев мотался по тундре. Дожидаясь в Хабарове прихода «Фрама», выполнил и третью просьбу норвежца: расспросил местных жителей и сам разведал ледовую обстановку.

Растроганный Нансен горячо поблагодарил Трондхейма. Когда тот попросил записку, подтверждающую, что поручение выполнено, Нансен воскликнул:

— Вы заслуживаете большего!

Он вручил Трондхейму королевскую медаль и диплом. Более того, предложил русскому войти в состав команды «Фрама», что, если вспомнить придирчивость Нансена при отборе кандидатов, было с его стороны самым высоким проявлением доверия и большой честью.

Однако Александр Иванович отказался. У него были дела в Тобольске, и потом он ведь не расплатился за собак. Уехать на три года должником? Как можно?

Он покинул «Фрам».

Трондхейм остался верен Северу. Продолжал исследования, помогал экспедициям. В 1912 году именно он отбирал собак для Георгия Седова. И ему же два года спустя было поручено «обеспечивать собаками экспедицию, следующую к Северному полюсу для поисков лейтенанта Седова…»

Подробные карты, которые просил Нансен, были высланы ему задолго до начала похода «Фрама». И не только карты, но и детальные описания населенных пунктов побережья, даже самых ничтожных, которые, однако, могли послужить ориентиром.

И это еще не все.

Когда на «Фраме» лишь устанавливались мачты и отделывались каюты, далеко от Норвегии добровольные помощники Нансена уже работали для успеха будущей экспедиции.

В Ледовитом океане, на острове Котельном — крайнем среди Новосибирских островов, возле которых должен был начаться дрейф «Фрама», — груда камней поддерживала шест с доской: «Склад Нансена № 1». В мерзлую землю были закопаны порох, жестянки с маслом, сахаром, спичками.

Этот склад устроил Толль. Случись с «Фрамом» несчастье — и на необитаемых островах норвежцы могли получить поддержку России.

Толль сам закупил в Якутске провиант. Никто не брался доставить его на Новосибирские острова. Однако ученый написал жене в Петербург, что за перевозку взялись вполне надежные люди. Он не солгал: трудно было найти более надежного человека для опасного похода, чем сам Толль.

Ранней весной, когда «Фрам» спокойно стоял в гавани, а его команде еще только мерещились льды, Толль уже боролся с ними. Возвращаясь с Новосибирских островов после устройства складов для Нансена, ученый и пять его спутников заблудились в туманах. Измокшие, промерзшие до костей, в изодранной обуви, они едва брели по льду к далекой суше.

Узнав об этой мучительной экспедиции, норвежские газеты писали, что жертвы, принесенные ради Нансена иностранцами, особенно ярко показывают, с каким участием следит Россия за отважным предприятием сынов Норвегии.

…Уходит, тает в тумане лодка, где прощально размахивает руками Трондхейм. Он увозит груду писем: когда-то еще представится команде возможность отправить почту?

«Фрам» медленно, ощупью идет к выходу из пролива.

Карское море припасло для корабля и шторм, и туманы, и льды, но всего этого в меру. Плавание было скорее однообразно-спокойным, чем опасным.

В середине 1893 года «Фрам» был против устья Енисея. Продолжая продвигаться на северо-восток, корабль постепенно огибал Таймыр. Временами мешали сильные встречные течения и ветры, но Нансен утешал себя мыслью, что именно терпение есть то, чем каждая полярная экспедиция должна запасаться в первую очередь.

Поставили паруса. Ветер, на этот раз попутный, дул ровно и сильно. «Фрам» вскоре выбрался в открытую воду, простирающуюся до самого горизонта.

Мысы уплывали назад один за другим, и Нансен различал уже в подзорную трубу смутные очертания заветной возвышенности.

Рассвет 10 сентября 1893 года Нансен встретил в «вороньем гнезде». Свердруп тоже не ложился в эту ночь.

На мачте взвились флаги. Трижды громыхнул над морем салют. Задымилась чаша с пуншем на столе кают-компании. Нансен поднял стакан:

— За ваше здоровье, ребята, поздравляю с Челюскиным!..

…Итак, сгинул колдун Челюскин, угрожавший зимовкой. Перед «Фрамом» — прямой путь к цели, во льды, дрейфующие севернее Новосибирских островов. Корабль спешит туда, и снова, против ожидания, все идет гладко, разреженные льды сменяются чистой водой, темное небо на горизонте обещает беспрепятственный путь.

18 сентября — исторический день для команды. В 12 часов 15 минут «Фрам» меняет курс.

Экспедиция находится под 75°35′ северной широты. Нос корабля обращен теперь на северо-восток. Скорее вперед, туда, где течение подхватит, понесет и льды и корабль к полюсу!

За кормой «Фрама» пенится бурун. На корабле не смолкают смех и шутки. Он отсчитывает милю за милей, а из бочки дозорный неизменно кричит:

— Чистая вода! Чистая вода!

Нансен едва сдерживает торжество. Если так будет и дальше, «Фрам», пожалуй, дойдет до восьмидесятого градуса. Или до восемьдесят пятого? И по чистому морю!

…Но «Фрам» не дошел ни до 85-й параллели, ни даже до 80-й. 20 сентября судно уперлось в кромку льдов.

Прохода не было.

Следующие два дня не принесли перемен. Было похоже, что «Фрам» достиг северной границы открытого моря. Солнце, пробившее тучи, позволило определиться: 77°44′ северной широты.

Не здесь ли кораблю суждено вмерзнуть во льды? А почему бы и нет? Место достаточно удобное, способное стать надежной ледовой гаванью.

И «Фрам» причалил к большой льдине.

С тех пор как человек впервые проник в полярные моря, захват судна в ледовый плен всегда заставлял тревожно биться сердца мореплавателей. Люди «Фрама» были, наверное, первыми в мире моряками, созерцавшими его совершенно спокойно. Нансен записал в этот день: «Да, мы здесь, видимо, застряли. Ну что же, пусть так. В таком случае: добро пожаловать, льды!»

Первая часть его плана была выполнена, в общем, удачно. Отсюда попутное течение должно понести корабль в сторону полюса.

С приходом зимы начались подвижки льдов. Вот тут-то «Фрам» и показал, чего он стоит.

Не счесть всех сжатий, небольших, сильных и даже чудовищных, выдержанных его крепкими боками. На него ползли огромные глыбы, давили, толкали, а он только приподнимался, выжатый ими, чтобы потом своей тяжестью ломать очутившуюся под ним подстилку, — и так до нового сжатия.

А вокруг открывался новый, почти неведомый человеку мир. Наблюдения за погодой — их производили днем и ночью, через каждые два или четыре часа, — наблюдения за свойствами воды, ее обитателями, атмосферным электричеством, над льдами и подледными течениями дают иногда такие неожиданные результаты…

В начале ноября «Фрам» находился на 77°43′ северной широты. Это после того, как в самом начале дрейфа ему удалось было пересечь 79-ю параллель! За полтора месяца их в конце концов унесло не к северу, а к югу.

Подобное случалось со многими экспедициями. Но кто мог знать о прихотях течения, которому Нансен вверил свой корабль? Изучить их — уже принести пользу тем, кто пойдет в эти широты по следам «Фрама».

Позднее дела немного поправились, «Фрам» снова был севернее 79-й параллели. Да, старый год мог бы потрудиться и получше. Пусть теперь продвижением экспедиции к полюсу займется со свежими силами новый!

Между тем Нансен, размышляя над происходящим, испытывал сложные, противоречивые чувства. Его расчеты оказались в основном правильными за весьма существенным исключением: вместо ожидаемого мелководного моря с ярко выраженными сильными течениями «Фрам» оказался над такими глубинами, что ни один лот не доставал дна. Но это значило, что надежда на продвижение в места, близкие к полюсу, столь же слаба, как слабы течения в глубоководных бассейнах.

А полюс притягивал Нансена. Он сердился на себя, доказывал себе, что достижение полюса — вопрос тщеславия, что тщеславие — детская болезнь, от которой вылечиваются с годами и которую он должен преодолеть. Доказывал-доказывал, но однажды после прогулки на север по гладкому льду, словно созданному для саней, записал в дневнике:

«Чем больше я хожу и присматриваюсь к этому льду по всем направлениям, тем больше у меня зреет план, который уже давно занимает мои мысли. По такому льду можно на санях и на собаках достигнуть полюса, если, конечно, совсем покинуть корабль, и обратный путь совершить через Землю Франца-Иосифа, Шпицберген или по западному берегу Гренландии. Это будет даже не такой уж трудный путь для двоих мужчин…»

Нансен старался трезво, всесторонне, критически взвесить все сильные и слабые стороны нового плана. Двое должны покинуть корабль без малейшей надежды вернуться на него. Что бы с ними ни случилось, помощи не будет! Нет малейшей доли вероятности, что люди с дрейфующего судна смогут найти двух человек, ушедших по льду, дрейфующему с другой скоростью и, возможно, в другом направлении.

Но о себе Нансен думал меньше, чем о тех, кто останется. «Вдруг я вернусь домой, а они — нет?» — эта мысль не выходила у него из головы.

В судовой библиотеке было шестьсот книг. Тут собрали все, что печаталось о полярных экспедициях. Нансен снова перечитал давно знакомые страницы. Все мореплаватели с редкостным единодушием сходились на одном: главная угроза в Арктике — сжатие, гибель судна.

Так бывало с сотнями кораблей. Но ведь ничего похожего не испытывала команда «Фрама»!

В феврале день заметно прибыл. Над горизонтом появилась яркая заря. Нансен все чаще ездил на собаках/ Он не выбирал погоду и гонял упряжку даже при 50 градусах мороза с ветром, когда плевок, замерзая на лету, падал льдинкой. Собаки бежали бодро, лед был гладким, и в скрипе полозьев Нансену слышалось: «На полюс! На полюс!»

Всю вторую половину зимы «Фрам» медленно несло над немыслимой бездной. Почти 3500 метров лотлиня — тонкой стальной проволоки с грузом на конце — не доставали дна. Бездна «гасила» течение. За пять зимних месяцев корабль продвинулся всего на один градус к северу!

И все-таки — полюс

К середине мая «Фрам» пересек 81-ю параллель.

Лето в этих широтах короче воробьиного носа.

В августе выпал первый снежок, а ноябрь пожаловал с такими морозами, что пес, лизнувший железный болт, примерз к нему языком. Но Нансен не прекращал дальних прогулок.

Однажды он и Свердруп шагали рядом. Клубы пара, подсвеченные луной, плыли над ними. Нансен и раньше мимоходом заговаривал со Свердрупом о походе к полюсу, теперь же решил выложить все. Он говорил о плане и возможных просчетах, о долге перед наукой и о борьбе с самим собой.

Пусть полюсная партия не достигнет цели. Но, по крайней мере, будет яснее, что там, на самых высоких широтах. А ведь именно это с самого начала и было главной целью экспедиции. Пройдя к полюсу, сколько хватит сил, и достигнув или не достигнув его, санная партия повернет к Семи островам — это севернее Шпицбергена, или к Земле Франца-Иосифа.

Свердруп сказал, что он, да и многие другие на судне, тоже думают о подобном походе.

Вечером они уединились в каюте. Свердруп только и мог протянуть; «Да-а, однако…», когда Нансен показал ему странички, где уже были точно подсчитаны вес и количество продовольствия, которое должны взять участники похода, нагрузка на каждую собаку, скорость продвижения, в зависимости от состояния льда, и многое другое. Нансен спросил о главном:

— Скажи мне совершенно честно: имею ли я право лишать корабль почти всех собак и лучшего санного снаряжения?

— Зачем собаки тем, кто останется? Ребята не так слабосильны и, если что, сами впрягутся в санки. Но почему ты говоришь: «имею ли я право»? Оставайся-ка, а я пойду.

Нансен знал, что Свердруп так скажет, иначе он не был бы Свердрупом.

— Ты справился бы с походом к полюсу не хуже меня, я это знаю, но ты — капитан, твое дело вывести корабль, — возразил Нансен. — Если бы я не знал, что «Фрам» в твоих руках все равно что в моих, я бы сразу выбросил из головы всю затею.

Но кто же будет вторым в полюсной партии?

Нансен назвал Яльмара Йохансена (по-норвежски эта фамилия звучит скорее, как Юхансен). Спортсмен, дьявольски вынослив, уживчив, дружелюбен — чего же еще желать? Свердруп согласился с этим.

Дня три спустя состоялся долгий разговор с Йохансеном. Говорил один Нансен, говорил подробно, как будто хотел еще раз проверить ход своих мыслей. Он не торопил с ответом: пусть Йохансен хорошо поразмыслит. Но тот сказал, что уже все решил.

— Подумали ли вы, что, быть может, ни один из нас никогда не увидит больше людей?

— Да, — спокойно ответил Йохансен, — я об этом подумал. Такой смертью умереть не стыдно!

Затем Нансен собрал команду и рассказал о походе. Он убедил людей, что привести «Фрам» невредимым в Норвегию не менее почетно, чем идти к полюсу.

А вскоре «Фрам» выдержал еще одну решающую проверку.

Однажды ночью началось такое сжатие, какого корабль еще никогда не испытывал. К утру оно особенно усилилось, и тогда шагах в тридцати от судна вспучилась громадная ледяная гряда. Она надвигалась на корабль. Что, если ледяной вал нависнет над «Фрамом» и обрушится на него сверху? Не помогут ни форма корабля, ни крепость его бортов…

И едва ли не впервые на лица людей легла тень тревоги.

Команда соорудила у дальнего тороса временный склад продовольствия, приволокла туда же цистерны с керосином.

На следующий день гряда медленно поднималась все выше и грознее, в то же время продвигаясь к левому борту корабля. Осталось десять метров, потом семь, а к часу ночи — не более пяти…

Последняя атака началась вечером следующего дня. Загрохотало пуще прежнего. Завыли собаки. Вал дрогнул. Шурша, шлепались глыбы снега, ледяные обломки. Тент прогнулся под их тяжестью.

Это были самые опасные, критические минуты. Вскоре ледяные громады выдохлись, и сжатие прекратилось.

Если бы «Фрам» мог слышать все похвалы, которые ему теперь воздавались, он, наверное, высоко поднял бы свой нос. Кто мог выдержать удары такого ледяного тарана? Только «Фрам»! Постонал, покряхтел, накренился на один бок — и вот его снова выжимает наверх, целехонького, невредимого.

А когда после работы люди собрались в кают-компании, были объявлены координаты — 102°51′ восточной долготы и 83°34′ северной широты. Еще ни один человек не забирался так далеко на север с кораблем или без корабля.

Так за дело же!

Дни полетели в работе. Доделывались каяки, сани. Нансен снимал копии с дневников и судового журнала. На ночь перечитывал описания санных экспедиций Пайера на Земле Франца-Иосифа. Старался запомнить отдельные места — те страницы, где перечислялись приметы мысов и заливов: ведь библиотеку с собой в поход не потащишь.

Выход к полюсу был назначен на 26 февраля 1895 года.

Но когда упряжки уже тронулись, у перегруженных нарт сломались перекладины. Вернулись, разложили кладь на шесть нарт.

Два дня спустя вторично громыхнул прощальный салют. Однако с шестью нартами возни было больше, чем с четырьмя.

Прошло пять дней. Нансен вывел в дневнике: «Среда, 6 марта. Опять мы на «Фраме».

Да, они снова вернулись. Нансен ничего не делал кое-как. В третий раз они пошли 14 марта. Теперь груз был размещен всего на трех отличных, укрепленных железными скрепами, нартах. На корабле спорили, что полюсная партия вернется еще раз.

Но она не вернулась.

Два человека, двадцать восемь собак, три четверти тонны груза, 40 градусов мороза, многие сотни километров ледяной пустыни, за всю миллионнолетнюю историю Земли ни разу не слышавшей человеческого голоса, — таким было исходное положение в начавшейся борьбе.

Больше всего беспокоили Нансена торосы. Те ровные ледяные поля, которые возбуждали самые радужные надежды при санных прогулках возле «Фрама», быстро кончились. Пошла непрерывная возня с подниманием и подтаскиванием тяжелых нарт. И чем дальше, тем все хуже и хуже: трещины, полыньи, торос на торосе.

— Ничего, все на свете проходит, как сказала лисица, когда с нее сдирали шкуру, — повторял Нансен спутнику любимую поговорку капитана «Викинга».

На ночь они забирались в общий спальный мешок, затягивали его отверстие и постепенно оттаивали, лязгая зубами и дрожа так, что сотрясалась палатка. Едва одежда начинала подсыхать, они совали за пазуху мокрые рукавицы, носки и стельки из меховых сапог. Высушить все это по-настоящему не удавалось никогда.

Труд того, кто идет с собаками по арктическому льду, тяжек и изнурителен.

Постромки собачьих упряжек рвутся, скручиваются, перепутываются. Распутать и снова связать их можно только голыми руками. В первый же день пути на израненных и обмороженных пальцах не остается целой кожи.

Все распутано, развязано — но тут нарта зацепилась за выступ льдины. Нарта приподнята, собаки рванули. Но что за след тянется по льду? Распоролся мешок с сухарями. Держа иголку в тех же многострадальных пальцах, ездок зашивает дыру, трогает дальше, и… вожак упряжки проваливается в трещину. От всего этого можно завыть!

И так день за днем. Разница в том, что 17 марта было 42,8 градуса мороза, а 22-го — 42,7; в том, что 23 марта была убита и скормлена остальным первая собака, а

3 апреля — вторая; в том, что 2 апреля снялись с ночлега около трех часов дня, а 4 апреля тронулись в путь в три часа утра.

Оба так уставали, что сон одолевал их на ходу, валил во время еды; не раз и не два Йохансен засыпал, неся ложку ко рту, и проливал суп на колени. У него было железное здоровье, тренированное тело и крепкие нервы. После двух недель мук во льдах он жаловался только на хрипоту. Нельзя же безнаказанно целыми днями кричать на собак, когда от мороза смерзаются губы.

— Все на свете проходит… — твердил Нансен.

А на душе было все беспокойнее и беспокойнее. Как-то в конце марта он определился по солнцу — и не поверил себе: получилось, что они находятся лишь на 85°30/; между тем им даже при самом черепашьем ходе полагалось бы пересечь 86-ю параллель. Ошибки в наблюдении? Или нечто гораздо худшее — ошибочный расчет на благоприятный дрейф льдов?

На семнадцатый день пути, когда погода немного смягчилась и было «всего» 30 градусов мороза, Йохансен провалился в полынью. Мгновенно поставили палатку. Лежа в спальном мешке возле стучащего зубами спутника, Нансен задавал себе вопрос: разумно ли идти дальше на север? Если бы у них было побольше собак! Хотя бы две сменные упряжки.

3 апреля Нансен снова определился — и что же: их путь все еще не пересек 86-ю параллель! Пока они делают два шага к северу, лед под ними успевает продвинуться на шаг к югу. Повинуясь каким-то капризам течения, не предвиденным Нансеном, он сводит на нет все усилия.

4 апреля, проваливаясь в полыньи, припорошенные снегом, двое переползли, наконец, через невидимую черту 86-й параллели. После этого они еще три дня тащились по отвратительному льду.

Когда даже удары палками не смогли поднять полумертвых собак, Нансен прошел вперед, выбирая торос повыше. Вскарабкавшись на него, он увидел к северу непроходимый ледяной хаос.

Никому не удавалось еще проникнуть так близко к полюсу. Внизу, за торосом, лежали, тяжело дыша, измученные псы. Йохансен ждал его решения. Если он скажет «вперед», Йохансен впряжется в нарты. Но что дальше?

Смерть!

И, даже не на полюсе, а скорее где-то на дороге к нему. В лучшем случае — на обратном пути. Смерть без пользы для науки.

Нансен тяжело сполз с тороса и, пока Йохансен ставил палатку, определил координаты лагеря — 86°14′. Значит, до полюса остается 419 километров.

Нет, не дойти, не одолеть. Вот если бы одна лишняя собачья упряжка…

Нансен воткнул древко с маленьким норвежским флагом по одну сторону палатки, Йохансен — по другую: пусть этот лагерь будет последним. Потом они досыта наелись и заползли в спальный мешок, чтобы с утра повернуть на юго-запад — туда, где в нескольких сотнях километров от их стоянки мыс Флигели стынет над необитаемой Землей Франца-Иосифа…

Остановились часы, только и всего…

Тот ровный, удобный для саней лед, которого так недоставало по пути к полюсу, теперь, когда они повернули почти под прямым углом, стлался легкой дорогой к дому. Они мечтали о том, что быстро дойдут до Земли Франца-Иосифа и оттуда переберутся на Шпицберген. А там, возможно, застанут корабль и, чего доброго, осенью будут дома. Дома!

Правда, случилась неприятность — на одном из привалов Йохансен, потянувшись за часами, убедился, что они остановились. Нансен торопливо полез в карман и застонал:

— Мои тоже!

Оба проспали слишком долго, и завод кончился. Печально: теперь нельзя будет точно определять долготу того места, где находишься. Но ошибка не должна быть большой, часы Нансена, видимо, остановились совсем недавно. И вообще не стоит огорчаться — все идет превосходно, лед гладкий, собаки бегут бодро.

Запись в дневнике через месяц пути:

«Собакам, по мере того как число их уменьшается, становится все тяжелее и тяжелее… После полудня набежали облака и ветер усилился, а к трем часам закурилась настоящая вьюга… Все более и более удивительным становится то, что, продвигаясь на юг, мы никак не можем обнаружить признаков земли».

Главное было не в полыньях и вьюгах, не в убыли сил и не в нарастании усталости. Был враг посильнее всех этих одинаково опасных врагов, соединившихся вместе: неуверенность.

Примерно там, куда тащились они, на картах значилась открытая экспедицией Пайера Земля Петермана. Но ее не было.

Что это значило? Либо они из-за неверных часов неправильно определяют долготу и на самом деле зашли вовсе не к Земле Петермана, а черт знает куда, либо эта земля— совсем крохотная. Нансен не мог допустить возможности еще одного «либо»…

Он рассчитывал к концу мая, в разгар арктической распутицы, шагать по суше. Но их ноги все еще скользили по льду, вязли в снежной жиже. Казалось, что потрескался, разом придя в негодность, весь ледяной панцирь океана. Облачное небо всюду темнело отражением появившихся полыней.

Прошел май, начался июнь, а земли по-прежнему не было. Широкая полынья преградила путь, сзади раскрылась еще одна. Чтобы выбраться с ледяного острова, надо было починить каяки, изрезанные, изрядно помятые в дорожных передрягах.

На это ушла неделя чуть не круглосуточного труда. Когда каяки удалось починить, лед при подвижке закрыл полыньи. Нансен с Йохансеном взвалили каяки на сани и зашагали по свежевыпавшему липкому снегу.

Успех настоящему арктическому путешественнику приносит чаще всего не рывок, не минутное сверхчеловеческое напряжение. Тому, кто, ярко вспыхнув, быстро гаснет, трудно добиться многого в туманах Севера.

Непрерывное упорное преодоление повторяющихся в разных сочетаниях тысяч однообразных препятствий — вот, в сущности, из чего обычно слагаются будни победителей Арктики. Неистощимое терпение становится тут одной из главных добродетелей. Терпение и упорство! Упорство, не ослабевающее ни на миг, подчинение одной цели всех мыслей, всех движений, всех желаний…

Запись Нансена в середине июня. «Сегодня ровно три месяца, как мы покинули «Фрам». Четверть года блуждаем мы по этой ледяной пустыне и все еще остаемся в ней. Я не представляю больше, когда придет конец этому; могу лишь надеяться, что он не так далек, пусть кончится чем угодно, открытой водой или сушей… Единственное утешение — сознание, что хуже уже быть не может».

Прошло еще несколько дней. Впервые за месяцы изнурительного пути Нансен, несмотря на страшное утомление, ночами лежал без сна, мучительно думая об одном и том же. Пусть он ошибается в вычислениях долготы из-за злосчастной остановки часов. Но ошибка не может быть особенно грубой. Они должны находиться теперь где-то возле мыса Будапешт, который поднимается над обозначенной на карте Пайера Землей Вильчека. Мыс же словно провалился. На горизонте — только льды.

Происходило что-то странное, непонятное, бессмысленное,

…Если бы Нансен знал истинную причину исчезновения Земли Петермана и мыса Будапешт! Но именно эта-то весьма простая причина и не укладывалась в его голове. Так бывает иногда даже с теми, кто старается предвидеть в пять раз больше, чем может случиться.

В упряжке брели последние три собаки. С жуткой быстротой убывал керосин. Варево из собачьей крови плохо подкрепляло силы. Две подстреленные тощие чайки были единственным охотничьим трофеем. Забросили сеть, но в ней оказалось несколько несъедобных моллюсков. Небольшая рыбка, которую Нансен нашел мертвой на льдине, — вот все, что дало им море.

Земля Франца-Иосифа не появлялась. Шпицберген был недостижимо далек…

Конец июня поправил их дела. Тюлень — и какой жирнющий! — попал под пулю Йохансена. Другого подстрелил Нансен. Но зачем тащить с собой по распутице груды мяса и сала, не лучше ли остаться возле них, пока не растает снежная каша на льду?

И они стали ждать погоду в «лагере томления», потеряв счет тошнотворно похожим друг на друга дням. В путь тронулись лишь в конце июля.

То волоча нарты по льду, то переплывая полыньи на каяках, они пошли к югу. На привале Йохансен влез на торос и пристально, долго присматривался к темному облаку над горизонтом. Он порывался что-то сказать Нансену, но раздумал.

Потом на торос вскарабкался и Нансен. Облако по-прежнему темнело вдали — странное облако, не менявшее формы. Приладив поудобнее подзорную трубу, Нансен вдруг вскрикнул сдавленным голосом,

— Яльмар, посмотрите-ка хорошенько вон туда!

Тот поспешно схватил трубу:

— Великий боже! Мне давно казалось… Земля!

Оба что-то бессвязно кричали, размахивая руками. Восторг, надежда — все было в этом крике. Они смотрели и не могли наглядеться на «свою» землю — небольшой остров с белыми снежными склонами и темной вершиной.-

— Хорошо потрудимся — и завтра вечером будем там! — радовался Нансен.

Но ни вечером следующего дня, ни через пять дней они не дошли до земли — кажется, за весь путь им не попадался еще такой искореженный лед. Нервное напряжение сказалось у Нансена страшными болями в пояснице. Он не мог разуваться и обуваться, но, стиснув зубы, ковылял за нартами, опираясь на палку. Оба понимали: если болезнь надолго свалит его, им никогда не увидеть берегов Норвегии. Но боль прошла так же внезапно, как появилась.

Они достигли настоящей суши чуть не три недели спустя, причем Йохансен едва не погиб при нападении белого медведя.

По дороге Нансен вскарабкался на береговой ледник, пытаясь сличить разбросанные в цепочке архипелага острова с картой Пайера.

И что же?

Никакого сходства. Ни малейшего.

Но тогда, значит, острова, вдоль которых они плывут, еще никем не открыты. При других обстоятельствах это обрадовало бы Нансена, но сейчас он предпочитал увидеть что-либо знакомое, положенное на карту другими.

Лед и снег, покрывавшие острова, натолкнули на мысль назвать весь архипелаг Белой Землей. Оставалось только пробираться дальше в надежде, что тайна когда-нибудь перестанет быть тайной.

К острову, который не был задавлен льдом и снегом, они причалили в середине августа. Первая настоящая земля за два года! Не осточертевший лед, а гранит под ногами. Двое грязных бородачей, словно дети, с наслаждением прыгали с камня на камень, пробуя ногами, прочно ли… Нансен прижимал к лицу влажный зеленый мох, вдыхал запах желтых полярных маков. А какое блаженство, раскинув руки, валяться на шуршащем сухом гравии!

Переночевав на суше, Нансен со спутником перебрались на другой остров, повыше, и с него увидели открытое море. Хотя и беспокойная, опасная, но зато прямая дорога к Шпицбергену, а оттуда, может быть, не ушел еще последний пароход!

Дневниковая запись Нансена за 24 августа. «Никогда, кажется, не кончатся превратности этой жизни… Я был полон бодрости и надежд; и вот уже седьмой день сидим на одном месте. Путь преградили непогода, плотно нагромоздившиеся у берега ледяные глыбы; со всех сторон лежит непроходимый, изломанный и сплоченный лед. Ничего не видно, кроме ледовых нагромождений, торосов и прочих препятствий. Бодрость духа у нас пока сохранилась, но надежда — надежда на скорое возвращение домой — давно уже покинула нас; видимо, предстоит провести в этих местах долгую темную зиму».

И они начали готовиться к зимовке.

На острове не было ничего, пригодного для костра: ни чахлого кустика, ни травы, ни плавника — ничего. Греть тут могло лишь чадное пламя горящего моржового жира.

В наскоро сложенной из камней берлоге — другого названия она не заслуживала! — Йохансен мог сидеть, а Нансен — только лежать, согнув колени и упираясь ногами в стену.

Промучившись ночь, они с рассветом начинали охоту. Подкрадывались к моржам; караулили белых медведей; стреляли расчетливо, берегли патроны. Адски трудно было свежевать огромные моржовые туши. Забравшись в ледяную воду, охотники, перепачканные кровью и салом, кромсали зверя. Буревестники и тучи крикливых снежных чаек мешали им, требуя своей доли.

Когда на берегу выросли прикрытые шкурами кучи мяса и сала, можно было подумать о хижине.

Срывая ногти и кожу, они выламывали камни из замерзшей земли. Заступ смастерили из широкой лопатки моржа, привязанной к обломку лыжной палки, кирку — из моржового клыка и перекладины нарт. Даже пещерный человек с презрением отвернулся бы от таких инструментов!

Главным орудием строителей хижины было неистощимое терпение. Сложив стены, они забили щели мхом, на-тянули вместо кровли замерзшие моржовые шкуры. Ложе устроили из груды камней. Входили, вернее, вползали в хижину по узкой, низкой траншее, но уверяли друг друга, что в новом жилище просторно, уютно и вообще чудесно.

Двое в берлоге

Началась полярная ночь. Догорел последний отблеск последней зари. Завыла пурга.

Люди, надолго отрезанные от мира, иногда становятся злейшими врагами. Их все раздражает друг в друге. Привычки соседа кажутся глупыми, нелепыми, несносными. Малейшая оплошность одного вызывает вспышку ярости у другого.

Йохансен здорово храпел во сне. Нансену это мешало. Они распороли спальный мешок и сделали из него два. Но каждый отчаянно мерз в своем. Опять сшили общий. Когда храп соседа достигал силы иерихонской трубы, Нансен награждал его тумаками. Но Йохансен только поворачивался на другой бок: стоило ли обижаться на какие-то пустяки, придираться к мелочам?

Нансен старался никогда не напоминать, что он — старший. Двое делили пищу, труд, радость и были довольны друг другом.

Когда хижину почти засыпало снегом, у них началось что-то, похожее на зимнюю спячку. Еда и сон. Сон и еда, Утром — кусок вареного медвежьего мяса, вечером — кусок жареного медвежьего мяса. Без хлеба, без приправ. Как. лакомство — кусочки поджарившегося сала из жировых ламп. Одни и те же разговоры: о доме, о «Фраме» и непременно — о том, какой это остров дал им приют и где он находится. Изредка — вылазка наружу: их зимняя одежда превратилась в лохмотья и не грела.

Даже дневники были почти забыты. Мозг работал вяло, не хотелось двигаться, следить за собой.

За стенами выла пурга. День, второй, третий, неделю… Не верилось, что где-то, в каком-то другом мире, люди ходят в театры, носят чистое белье, нюхают цветы, умываются с мылом, зажигают электрический свет.

Тот бесконечно далекий мир вспоминался как сон, как сказка.

Первые птицы появились в конце февраля. Их голоса как бы согревали морозный воздух. Небольшая стайка люриков летела с юга и скрылась за горой. Птицы лишь чуточку опередили солнце.

При его свете Нансен с Йохансеном наконец разглядели друг друга. Каждый находил, что другой похож на самого жалкого бродягу, грязного, заросшего, со слипшимися, всклокоченными волосами. Подобных субъектов, конечно, не пустили бы в порядочное общество…

Нансен все чаще задумывался о «Фраме». Он не сомневался, что Свердруп выведет корабль. Но теперь могло случиться, что «Фрам» придет в Норвегию раньше их. Какой удар для Евы, для бедной матери Йохансена! Сколько горьких ночей без сна!

С каждым днем выше солнце, сильнее птичий гомон и нестерпимее бездействие.

Наконец настает час расставания с островом. Тяжело нагруженные сани стоят возле хижины, и Нансен торжественно читает вслух:

— «Вторник, 19 мая 1896 года. Мы вмерзли в лед к северу от острова Котельного…»

Дальше шло описание дрейфа «Фрама», похода полюсной партии, открытия Белой Земли. Послание к тому, кто найдет его, заканчивалось так:

«…Сюда прибыли 26 августа 1896 года и нашли необходимым здесь перезимовать. Питались медвежьим мясом. Сегодня отправляемся к юго-западу вдоль земли, чтобы наикратчайшим путем добраться до Шпицбергена. Полагаем, что находимся на Земле Гиллиса».

Первый краткий отчет об экспедиции Нансен засунул в цилиндрик от примусного насоса и подвесил под потолок хижины.

Оба впряглись в нарты — ох, какими тяжелыми показались они с непривычки! — и зашагали на юг, туда, куда тянулась цепочка неведомых островов.

Началась знакомая, набившая им оскомину дорога со льдами и полыньями, с трещинами, прикрытыми снегом, с внезапными вьюгами, с надеждой, сменяющейся разочарованием, и с разочарованием, сменяющимся надеждой.

Однажды Нансен провалился в забитую снегом и ледяной кашей трещину. Яльмар успел вытащить его в последний момент; еще секунда — и конец.

Они пережили затем самые страшные, самые трагические минуты за все путешествие: ветер унес привязанные недостаточно надежно каяки. А в них было оружие, патроны, мясо. Потерять каяки — верная гибель.

И Нансен, отдав Спутнику часы, бросился в ледяную воду. Он плыл со всей быстротой, на какую был способен. Ветер уносил каяки еще быстрее.

Нет, не догнать! Но лучше сведенным судорогами комком пойти на дно, чем медленно умирать на льду.

И он сделал последний рывок…

Уцепился за конец торчащей над каяком лыжи. Теперь только подтянуться. Окоченевшее, сведенное холодом тело, непослушно. Но вот нога заброшена. Еще усилие. Нет, не получается. Еще, еще…

Он в каяке! Спасены!

А каяки они покинули потому, что в одном месте Нансен уловил сходство очертаний берегов бесконечно тянувшегося архипелага с береговой линией на карте южной части Земли Франца-Иосифа. Это поразило их, оба торопились подтянуться на высокий ледяной выступ, чтобы проверить догадку. Тут уж было не до крепких узлов на ремнях, державших каяки…

То, что произошло вскоре, описано Нансеном и вошло, кажется, во все хрестоматии о путешествиях.

Он поднялся на высокий торос, чтобы лучше оглядеться. И вдруг услышал собачий лай, а затем и человеческий голос, первый за три года. Нансен бросился в ту сторону. Человек!

«Мы быстрыми шагами приближались друг к другу, я замахал ему шляпой, он сделал то же. Я услышал, что человек окликнул собаку, прислушался — он говорил по-английски. Когда я подошел поближе, мне показалось, что я узнаю мистера Джексона, которого видел, помню, один раз. Я приподнял шляпу, мы сердечно протянули друг другу руки.

— Хау ду ю ду? (Как поживаете?)

— Хаю ду ю ду?

Над нами висел туман, отгораживавший от остального мира. У ног громоздился исковерканный сжатиями плавучий лед. Вдали сквозь туман маячил клочок земли.

А кругом — только лед, глетчеры и туман. С одной стороны стоял европеец в клетчатом английском костюме и высоких резиновых сапогах, цивилизованный человек, гладко выбритый и подстриженный, благоухающий душистым мылом, аромат которого издалека воспринимало острое обоняние дикаря; с другой — одетый в грязные лохмотья, перемазанный сажей и ворванью дикарь с длинными всклокоченными волосами и щетинистой бородой, с лицом, настолько почерневшим, что естественный светлый цвет его нигде не проступал из-под толстого слоя ворвани и сажи, наросшего за зиму и не поддававшегося ни обмыванию теплой водой, ни обтиранию мхом, тряпкой и даже скоблению ножом. Ни один из нас не знал, кто стоит перед ним и откуда пришел…

Но вот при каком-то оброненном мною слове он вдруг остановился, пристально посмотрел на меня и быстро спросил:

— Не Нансен ли вы?

— Я самый!

— О Юпитер! Я рад вас видеть!

И, схватив мою руку, он снова потряс ее. Лицо его озарилось самой приветливой улыбкой, и темные глаза засветились радостью от столь неожиданной встречи».

Эта встреча могла произойти несколько раньше. Разведочные партии экспедиции английского путешественника Джексона, зимовавшей на Земле Франца-Иосифа, — это была именно она, а не мифическая Земля Гиллиса, — только немного не дошли до каменного зимовья на безымянном острове.

Но эта встреча могла и не произойти вовсе, если бы Нансен не услышал собачий лай.

И вот он и Йохансен — в бревенчатой избе среди взволнованных англичан, которым не терпится узнать подробности их необыкновенных приключений. Оказывается, сюда, на мыс Флора, скоро должен прийти корабль «Виндворд». Джексон был рад сообщить, что два года назад, когда англичане покидали Европу, Ева и Лив, маленькая дочь Нансена, были здоровы.

— Боже мой, у меня ведь есть для вас и письма! Мне дали их на всякий случай, — спохватывается он и приносит запаянную жестянку.

Письма написаны два года назад. Но ведь они написаны той, которая верила в него, ждала…

В первый же день Нансен принялся за разгадку того, что мучило его так долго. Сверили часы. Разница 26 минут. Значит, в вычислениях долготы они могли ошибиться не более, чем на 6°30/. Тогда в чем же главная причина?

Ответ дал набросок карты, составленный по наблюдениям Нансена и съемкам экспедиции Джексона. Он плохо вязался с картой Пайера. Может быть, того ввели в заблуждение сверкающие на солнце полосы тумана? Они, пожалуй, похожи на покрытую льдом далекую сушу.

Но ни Нансен, ни Джексон не знали тогда главного — карта Пайера была неточна в еще более существенном. В природе не существовало Земли короля Оскара, мифом были Земля Петермана и мыс Будапешт. Пайер думал, что Земля Франца-Иосифа состоит из двух больших массивов; на самом деле она представляет множество островов.

Все это окончательно выяснилось в более поздние годы.

В конце июля к кромке льда подошел «Виндворд». Новости, скорее новости! Нансен узнал, что дома у него все благополучно и что о «Фраме» в Европе еще нет никаких известий. Значит, они все-таки опередили Свердрупа!

«Виндворд» развел пары, поднял паруса и с попутным ветром пошел на юг.

Дома!

Наступил наконец день, о котором мечтал Нансен. С сильно бьющимся сердцем он вглядывался в темную полоску, которая виднелась по правому борту. Она все росла, приближалась. Норвегия, родина!..

По пути к рыбацкому городку Вардё они встретили первого норвежца, старого лоцмана. Изумленный и обрадованный, он поздравил Нансена с возвращением к жизни: людская молва давно похоронила героев «Фрама».

На рейде Вардё дремали просмоленные парусники. Еще не загремела якорная цепь, а Нансен с Йохансеном уже гребли изо всех сил к берегу. Они так разогнались, что лодка выскочила на скользкие береговые камни.

Было раннее утро. На улицах — ни души. Чиновник телеграфной конторы покосился на самодельную клетчатую куртку Яльмара, на долговязую фигуру Нансена в коротком чужом пиджаке.

Нансен сунул в окошко увесистую пачку. Чиновник, удивленно подняв бровь, принялся листать телеграммы— и тут взгляд его упал на подпись. Он вскочил, словно подброшенный пружиной.

Через час мир уже знал о счастливом возвращении двух участников экспедиции «Фрама».

Под окнами гостиницы собрались толпы жителей Вардё. Оркестр любителей нестройно заиграл песню, ставшую национальным гимном: «Да, мы любим эти скалы». На улицах вывешивали флаги.

Без устали стучали телеграфные аппараты, принимая поздравления со всех концов мира. Не хватало только одного известия, которое могло бы сделать Нансена совершенно счастливым, — о возвращении «Фрама». Теперь корабль должен был появиться со дня на день, если только в океане не случилось что-либо непредвиденное.

После Вардё был Хаммерфест. Самый северный город Европы весь расцветился флагами. Путешественники поселились на великолепной яхте «Отария», принадлежащей одному из английских друзей Нансена.

Вечером в Хаммерфест приехала Ева. Они не видели друг друга три года и два месяца…

В ученом мире царило возбуждение. Географы приветствовали победу Нансена, приглашали его для чтения лекций. Некоторые публично признали неосновательность своих сомнений.

Рано утром 20 августа всех на «Отарии» поднял начальник Хаммерфестской телеграфной конторы, требовавший, чтобы его немедленно провели к Нансену.

— Я думаю, это представляет для вас интерес! — сказал он, протягивая запечатанный бланк.

Нансен вскрыл телеграмму и почувствовал, как что-то сдавило ему горло. Он хотел крикнуть — и не мог. Задыхаясь, вбежал в каюту. Ева подумала, что ему дурно.

Он протянул телеграмму:

— Читай!

На бланке было написано:

Доктору Нансену.

«Фрам» прибыл сегодня. Все в порядке. Все здоровы. Сейчас выходим в Тромсё. Приветствуем вас на родине.

Отто Свердруп

«Отария» при общем ликовании немедленно снялась с якоря.

На другой день в гавани Тромсё Нансен увидел свой «Фрам». Корабль — крепкий, широкий, родной — был цел и невредим, только краску на бортах почти совсем стерли льдины.

Навстречу «Отарии» неслась лодка с командой «Фрама». Моряки тотчас вскарабкались на палубу. Целуясь, кололи друг друга бородами, о чем-то спрашивали, не ожидая ответа.

Когда волнение встречи немного улеглось, Нансен и Свердруп уединились в тесной каюте «Фрама».

Нансен рассказал обо всех своих приключениях, о злосчастной остановке часов, о сомнениях и неуверенности на Белой Земле, об ошибках Пайера, о торжествах в Хаммерфесте.

— Ну, теперь рассказывай ты, старина!

— Гм! — произнес Свердруп, видимо испытывая некоторое затруднение. — Ты знаешь, какой я рассказчик. У нас обошлось без приключений. Я подсчитал: мы были в плавании тысяча сто пятьдесят один день, из них тысяча сорок один день без земли. Остальное — вот здесь. — И Свердруп протянул тетрадку, на которой было выведено: «Отчет капитана Отто Свердрупа о плавании «Фрама» после 14 марта 1895 года». — Тут не записан только вчерашний день. Наберись терпения и почитай.

— Нет, нет, я хочу слышать все от тебя!

— Естественно, что после вашего ухода мы дрейфовали дальше, — с неудовольствием начал Свердруп. — Было, конечно, несколько сжатий, но ты же знаешь наш «Фрам»…

Свердруп замолчал и начал перелистывать свой отчет.

Что еще услышал Нансен? За него и Йохансена на судне не боялись. К весне стали собираться домой: «Фрам», как и рассчитывал Нансен, несло со льдами к западным берегам Шпицбергена. Ну, пришлось прокладывать взрывами путь к чистой воде. Вскоре встретили небольшой парусник. Узнали у капитана, что полюсная партия не вернулась. Тогда решили дойти до Тромсё и, если там не будет новостей, сразу повернуть к Земле Франца-Иосифа и начать поиски.

— Но по дороге, в Шерве, нам сказали: ты дома. Мы так палили и орали, что разбудили весь город: час-то был ранний.

После этого Свердруп совершенно выдохся и не мог добавить ни слова.

Вечером на шумном празднике в честь встречи Нансен неожиданно схватил своими могучими руками Свердрупа и поднял его над толпой.

— Вот кого я ценю выше всех! — воскликнул он.

Из Тромсё вдоль берега пошла уже целая флотилия: лоцманское судно, затем «Фрам» и, наконец, «Отария».

Чтобы приветствовать Нансена от имени всей России и русских географов, в Берген приехал из Петербурга Толль. Нансен горячо поблагодарил его за все, что тот сделал для экспедиции, в своей речи сказал о братьях Лаптевых, о Прончищеве и его жене, о лейтенанте Овцыне, о других участниках Великой Северной экспедиции, бесстрашно проложивших пути по Ледовитому океану.

— Эти герои науки — одни из самых выдающихся среди всей плеяды полярных исследователей. — Нансен высоко поднял бокал: — За Россию и ее мужественных сынов!

Архивы сохранили донесение об этих днях российского посланника И. А. Зиновьева в министерство иностранных дел.

Посланник сообщал, что прием, оказанный Нансену соотечественниками, «не замедлил принять размеры давно небывалого народного торжества». В Христиании (так тогда называли Осло) «до двенадцати тысяч различных корпораций, обществ и кружков вызвались образовать почетную стражу». Король Оскар пожелал предоставить Нансену свои экипажи, но это предложение было отклонено, «дабы обеспечить за торжеством исключительно народный характер».

Посланник сообщал далее, что Нансен «не преминул сочувственно отозваться об участии», с которым отнеслись к его предприятию русское правительство и русское общество. «Он провозгласил тост за благоденствие России».

После Бергена — Хаугессун, Ставангер, Кристиансанн… Оркестры, речи, флаги, салюты.

Весь мир хотел видеть и слышать Нансена.

«Париж лежит у его ног, Берлин стоит во фронт, Петербург празднует, Лондон аплодирует, Нью-Йорк бурлит», — так писали о триумфе норвежского исследователя газеты, которые приходили в Норвегию.

«Фрам» вошел в воды фиорда Христиании. Военные корабли шли рядом. В сизом дыму салютов гремели пушки старой крепости Акерсхус; эхо вторило им. Все конторы и магазины были закрыты. Тысячи людей пели: «Да, мы любим эти скалы!»

Вечером Нансен был в своем доме. На мысу догорали жаркие угли приветственного костра. Праздничный гул постепенно стихал. Шумели сосны, внизу плескались волны фиорда.

Он вспоминал пережитое за последние три года. «Мы боролись, работали, сеяли зерна, — думалось ему. — Теперь настала осень — пора жатвы».

Мог ли он предполагать, какой долгой окажется эта пора?

Загар полярного солнца давно сошел со щек Нансена.

Он целиком погрузился в груды материалов, собранных экспедицией «Фрама». Все это надо было обработать, осмыслить — труд, который мог занять несколько лет.

А пока он горбился за письменным столом и, отдыхая, мастерил приборы для взятия проб воды с разных глубин, в «его» Арктику уходили корабль за кораблем. Свердруп возглавил полярную экспедицию на «Фраме», чтобы «хорошенько потолкаться во льдах возле Гренландии и навестить архипелаг Парри». Когда они обнялись при прощании, Свердруп сказал дрогнувшим голосом:

— Ты остаешься, а мне трудно без тебя…

И разве один Свердруп ушел?

Нансен сам выбрал для Толля норвежское промысловое судно. Его переделали на той верфи, где родился «Фрам». На этой шхуне, переименованной в «Зарю», русский полярник намеревался искать таинственную Землю Санникова.

Нансен прислал ему длинное напутственное письмо с выводами части обработанных научных материалов экспедиции «Фрама», с набросками карт гаваней, пригодных для зимовки, с советами по поводу экспедиционного снаряжения. «Дорогой друг, от всего сердца желаю Вам всего доброго и прекрасного в Вашем долгом и важном путешествии… На прощание мы скажем, как эскимосы на восточном берегу Гренландии: «Чтобы вам всегда плыть по свободной ото льда воде».

И Толль повел «Зарю» вдоль берегов Сибири в те воды, которые еще не так давно утюжил «Фрам».

Возле Шпицбергена испытывал свой ледокол «Ермак» адмирал Макаров. Нансен переписывался с ним, рассказал о способе взятия проб воды с больших глубин, просил присылать ему эти пробы для ускорения обработки.

Еще во время экспедиции «Фрама» Нансен встречался в Тромсё со шведом Андрэ, готовившемся использовать в Арктике новый путь. И вот теперь на воздушном шаре «Орел» Андрэ улетел к Северному полюсу. С дороги он посылал почтовых голубей. Третий голубь был последним, связь прервалась — и никто не знает, что случилось в холодном небе…

Со стороны Гренландии упрямо разведывал путь к полюсу Роберт Пири.

Никому еще не известный норвежский штурман Руал Амундсен на крохотном суденышке «Иоа» пробирался вдоль северных берегов Америки из Атлантического океана в Тихий.

Эти люди отмораживают пальцы, едят собачину, вскакивают по ночам от грохота льдин, а он, Нансен, скрипит пером, водит яхту по тихому фиорду…

Да, он выполнял, конечно, очень нужную работу, без которой экспедиция «Фрама» не оставила бы такого же глубокого следа в науке, какой оставила в истории путешествий. Лишь ненадолго Нансену удалось выйти в рейс на экспедиционном океанографическом судне «Михаэл Саре» — и снова водоворот событий, на этот раз политических, затянул его.

В 1905 году силы норвежцев окрепли, а терпение истощилось. Они открыто выступили против навязанной стране унии со Швецией, стремясь любой ценой добиться полной независимости. Мог ли Нансен остаться в стороне от дела, которому как патриот горячо сочувствовал с ранних лет?

И вот он — в гуще борьбы. Пишет статьи во все газеты мира. Выступает перед огромными толпами норвежцев:

— Наше знамя должно развеваться над свободным народом, верящим в свои силы и свое будущее!

Ему предлагают пост премьер-министра. Он отказывается. Но вместо того чтобы после окончания научного отчета целиком отдаться подготовке задуманной им новой полярной экспедиции на «Фраме», Нансен, веря, что этого требуют интересы Норвегии, едет послом в Лондон.

Между тем возвращается Отто Свердруп. В программе его экспедиции было исследование Западной Арктики. Этот ледовый поход, продолжавшийся четыре года, с полным основанием называют «Второй великой экспедицией «Фрама».

Неподалеку от берегов Канады стерто с карт еще одно «белое пятно», размером, примерно, с Южную Норвегию. Открыто немало островов, собраны громадные коллекции, каких до той поры не привозило из Арктики ни одно судно.

После экспедиции Свердрупа «Фрам» стоит без дела. И однажды Руал Амундсен, успешно закончивший полярную экспедицию на «Йоа», приходит в дом к Нансену, на время приехавшему из Лондона в Норвегию.

Точное содержание их разговора неизвестно. Мы знаем лишь, что Амундсен попросил «Фрам» для того, чтобы отправиться в такую экспедицию, план которой вынашивал сам Нансен.

Ответ был дан не сразу. Для того и другого решение означало слишком многое. Нансен должен был выбирать, как ему казалось, между долгом перед страной, еще не закрепившей свою независимость, и тем, что с юных лет составляло цель его жизни как исследователя. Он мог бы, конечно, отложить окончательное решение на год-полтора, выждать, пока следом за Россией, первой признавшей независимость Норвегии, это сделают другие великие державы.

Но Нансен никогда не искал половинчатых решений.

— Вы получите «Фрам»! — услышал Амундсен, приехавший за ответом.

Многое из того, что намечал для себя Нансен, завершалось.

Тома научного отчета в солидных переплетах один за другим появлялись на полках: четвертый, пятый, наконец, шестой, завершающий.

В этих томах и моряк ледового плавания, и полярный путешественник, и натуралист, посвятивший себя Арктике, могли найти новые ключи к решению загадок северных морей. Надежно, прочно подкрепленные таблицами и формулами, в научном отчете о экспедиции содержались закономерности, относящиеся к температуре и солености воды, к скорости и направлению течений, к образованию и движению льдов.

Нансен вывел два основных правила для определения, куда и с какой скоростью должны перемещаться арктические льды под действием воздушной стихии и вращения Земли.

Имя Нансена произносилось теперь рядом с именами крупнейших океанографов мира. Он добился создания Международного совета по изучению морей. Океанографическая лаборатория в Осло, основанная Нансеном, при его участии разрабатывала новые методы и конструировала более совершенные приборы. Нансен помогал русскому океанографу Книповичу, который наметил обширную программу исследований в Баренцевом море. Произошел важный сдвиг от описания явлений к их объяснению, и океанографы разных стран говорили о начале «золотого века» в разгадке вечных тайн моря.

Но научная работа и политика не оставляли времени для того, что Нансен считал главным делом жизни. Ему недоставало «живого моря», блеска льдов, захватывающего ощущения борьбы. Он действительно «не забыл», что у Земли есть второй, Южный полюс.

Но его волновал и план экспедиции к Северному, когда, с учетом накопленного опыта, можно было бы осуществить новый дрейф, вмерзнув в лед северо-восточнее, чем пр-и первом рейсе. И вот теперь корабль, его детище, отдан Амундсену. Свободный, как ветер, Амундсен поведет «Фрам» туда, откуда течение проходит ближе к Северному полюсу.

Неожиданно судьба наносит Нансену тяжелейший удар.

Он уже собирался окончательно покинуть пост посла, чтобы, наконец, постепенно вернуться к любимым делам, когда телеграф принес известие о болезни жены. Бросив все, он немедленно сел на корабль.

Ева Нансен скончалась накануне его приезда в Норвегию.

Никто не ожидал, что эта смерть согнет, сломит такого сильного духом человека, как Фритьоф Нансен.

А он стал затворником в башенке своего дома, окна которой были постоянно закрыты шторами. Окружающий мир перестал существовать для него. Изредка в башню поднимался Свердруп. Подавленное состояние, которое врачи считали результатом тяжелого душевного потрясения, Продолжалось долго.

Под осень 1909 года Нансен вместе со старшим Сыном Коре отправился на маленькой яхте «Веслеме» в море. В портовом городке его вызвали к телефону. Какой-то человек начал возбужденно говорить о Северном полюсе. Связь прервалась, Нансена просили подождать. Махнув рукой, он пошел к яхте.

Возможно, ему хотели сообщить, что Роберт Пири достиг Северного полюса. Но Нансена могли интересовать только известия о походе Амундсена.

Наконец, он дождался их.

Это были ошеломляющие новости.

Узнав, что Пири достиг Северного полюса, кредиторы захлопнули перед Амундсеном свои кошельки. Это грозило полярнику полным финансовым крахом. Амундсен увидел выход в том, чтобы быть первым на Южном полюсе, а не вторым на Северном.

Этот план он держал в тайне. Даже команда не знала о нем. Амундсен был уверен в своих людях. Он полагал, что никто не покинет корабль.

Нансен получил покаянное письмо уже с Мадейры, где «Фрам» останавливался по дороге в Антарктику. Амундсен верил в успех и писал, что после возвращения с Южного полюса еще останется время для того, чтобы продолжить исследования возле Северного.

В конце 1911 года норвежский флаг развевался над Южным полюсом. Амундсен достиг цели.

— Без проделанной Нансеном работы, — заявил он после возвращения, — мы не смогли бы достигнуть Южного полюса. Я понял революционное значение его метода, я воспользовался им и одержал победу!

Дрейф во льдах Нансена на специальном судне, новаторский для своего времени, не рассчитывался на многие десятилетия. Адмирал Макаров заглянул дальше норвежца, постройкой своего «Ермака» открыв эпоху принципиально нового плавания в арктических льдах, активного, наступательного. И уже готовились первые робкие попытки разведок арктического бассейна с воздуха.

Но для конца прошлого века и начала нашего метод Нансена был, вероятно, самым плодотворным для науки. При дрейфе «Фрама», может быть, одном из самых благополучных арктических плаваний среди всех предшествовавших, экспедиция Нансена установила, что в Центральной Арктике находится не мелководный бассейн с многочисленными островами, как думали многие, а океан с глубинами в три-четыре километра. Позднее советские ученые обнаружили в нем мощный подводный хребет, названный именем Ломоносова, ряд более мелких хребтов, а также впадин. Под многолетними льдами, на глубине нескольких сот метров, движутся теплые атлантические воды, проникающие на север через Баренцево и Гренландское моря.

Экспедиция «Фрама» сделала множество магнитных, астрономических, метеорологических наблюдений в тех широтах, куда еще никогда не проникал человек.

Ничто так не мешает исследователю, как безоглядная вера в то, что именно он и только он нашел верный путь. Степан Осипович Макаров, убежденный, что ледоколу когда-нибудь суждено пройти к полюсу «напролом», тем не менее оказал всяческую поддержку Фритьофу Нансену.

А Нансен? Забегая вперед, напомним его выступление на заседании Географического общества в Петербурге вскоре после возвращения из экспедиции. Он сказал, что существуют разные способы исследования района высоких широт, в том числе использованный «Фрамом». Но он далеко не единственный.

— Есть способ, который предлагает адмирал Макаров: пробиться в неизвестное море на большом ледоколе, — продолжал Нансен. — Это трудно, но возможно. Я уверен, что, куда бы ни пробил его ледокол дорогу — далеко или близко внутрь неизвестных морей, — опыт этот будет иметь величайшее значение. Он даст чрезвычайно важные результаты, и, быть может, откроет новую эру полярных исследований.

Новая эра полярных исследований! Чтобы сказать так во время триумфа собственного способа проникновения в арктический бассейн, надо было отказаться от всякой предвзятости, тщеславия, даже малейшей саморекламы.

И еще одно, более позднее высказывание Нансена:

— Я вижу картину, которая откроется в недалеком будущем среди вечных снегов и льда. Небольшой отряд аэропланов парит в воздухе. От воздушных разведчиков не укрывается малейшее движение льдов. Сведения, добытые аэропланами, передаются радиостанциями. Пользуясь ими, смело идут корабли к Оби и Енисею через Карское море, которым еще недавно пугали моряков. Да, это пока еще фантазия. Но я верю, что послушное гению человека Карское море станет таким же судоходным, как любое из морей земного шара.

Сибирь проснется, проявятся скрытые силы

В 1913 году Нансен неожиданно для своих друзей отправился в Сибирь.

До этого он все на той же маленькой яхте «Веслеме» провел лето, занимаясь океанографическими исследованиями возле Шпицбергена. И вдруг — Сибирь!

Ну, наверное, не совсем «вдруг»! Быть может, решающим тут был интерес к России, к ее народу, зародившийся в годы плавания «Фрама», успешное сотрудничество и взаимопонимание с русскими учеными. Иначе Нансен едва ли решился бы принять участие в плавании, ничуть не напоминавшим научную экспедицию. Впрочем, судите сами.

Обрусевший делец с американским паспортом Ионас Лид, превратившийся в Иону Ивановича, собрал деньги у норвежских, английских, русских предпринимателей и организовал «Сибирское акционерное общество пароходства, промышленности и торговли». Общество намеревалось вывозить Северным морским путем сибирское сырье и продавать его в Европе.

Господин Лид ожидал великих барышей. Но предпринимателей пугали льды Карского моря: вдруг корабль с ценным грузом будет раздавлен? Тогда Лид снарядил небольшой морской пароход «Коррект» и объявил, что сам пройдет на нем до устья Енисея, чтобы убедить сомневающихся.

Когда все было готово, Лиду пришла в голову мысль: а что, если пригласить на «Коррект» Нансена? Во-первых, какой превосходный советчик в море, а во-вторых, — реклама!

Лид приехал к Нансену без особой надежды на успех и, разумеется, даже не заикнулся об акционерах и торговле.

— Неисследованность Карского моря… Интересы мореплавания и науки… — вкрадчиво повторял он, поглядывая на неподвижно сидевшего в кресле хозяина дома.

— Я согласен! — внезапно сказал тот просиявшему Лиду.

Летом 1913 года Нансен на рейде Тромсё поднялся на борт «Корректа».

Это был обыкновенный морской работяга, с трюмами, набитыми бочками немецкого цемента и образцами изделий английских фирм. Спутниками Нансена оказались дипломат Лорис-Меликов, «патриот, непоколебимо уверенный в превосходстве русской правительственной системы», и городской голова Енисейска депутат Государственной думы Востротин, крупный золотопромышленник, человек, не лишенный некоторого европейского лоска. С помощью этих господ Нансен, не знавший русского языка, должен был узнавать Сибирь.

Чтобы еще яснее определить политические симпатии спутников норвежца, заглянем на несколько лет вперед. Мы увидим Востротина в роли руководителя комитета Северного морского пути при «правительстве» Колчака. Мы обнаружим Ионаса Лида, мечущимся между Старым и Новым Светом с проектами акционерных обществ, одобряемых, с одной стороны, тем же Колчаком, а с другой — самим Черчиллем.

Итак, Сибирь показывали Нансену люди, весьма далекие от понимания ее истинной исторической роли и не менее далекие от ее народа. И все же Нансен сумел увидеть в этом удивительном крае то, что в те годы видели лишь немногие.

С таким знатоком льдов, как Нансен, «Коррект» благополучно прошел западную часть Карского моря и на тринадцатый день достиг острова Диксон, сторожащего вход в Енисейский залив.

Нансен велел спустить шлюпку. Может быть, на острове удастся обнаружить следы без вести пропавших в прошлом, 1912 году, русских полярных экспедиций на судах «Св. Анна» и «Геркулес»?

Но в старом складе, устроенном еще для экспедиции Толля, уголь не был тронут. В сарае лежали ящики с отсыревшими спичками, дверь была распахнута ветром. Ни письма, ни знака.

«Коррект» вошел в Енисейский залив. Нансен так и не понял, где кончился этот залив и начался Енисей. По-прежнему был виден только тот берег, которого придерживалось судно; до другого оставалось почти 40 километров. И не мудрено, что на этой удивительной реке капитан «Корректа» заблудился среди больших и малых островов, завел судно в какую-то протоку и не знал, как оттуда выбраться.

На призывные зеленые ракеты пришел русский пароход «Туруханск» с баржами.

Должен был произойти обмен грузами. Норвежский капитан потребовал, чтобы переноской занялись русские матросы. Однако капитан «Туруханска», молчаливый моряк С густыми нависшими бровями, ответил твердым отказом.

Нам еще предстоит знакомство с этим моряком.

К ужину подали свежую черную икру. Но Нансен решительно отодвинул лакомое блюдо в сторону и обратился к Лиду:

— Где же ваш бифштекс из мамонта?

Лид уже давно забыл, что, соблазняя Нансена плыть на «Корректе», обещал необыкновенное угощение. В низовьях Енисея, говорил он, течение размыло в береговом обрыве гигантскую мамонтову тушу. Мясо ископаемого отлично сохранилось и…

— Так где же бифштекс? — повторил Нансен.

Лид выскочил из-за стола и побежал к капитану «Туруханска». Вернулся он с самыми огорчительными новостями. Оказывается, псы, которых на Севере не балуют кормом, добрались до мамонта. Приезжавшая недавно из Петербурга экспедиция нашла объедки собачьих пиров и забрала с собой довольно жалкие трофеи.

«Коррект», приняв груз, должен был вместе с Лидом возвращаться в Норвегию. Нансен же намеревался поехать в глубь Сибири. Он пересел на русское экспедиционное судно «Омуль», чтобы плыть вверх по реке до Енисейска и оттуда по тракту добраться в Красноярск. Вместе с ним отправились Лорис-Меликов и Востротин.

Гигантская река несла навстречу, в океан, чудовищную массу воды. За селением Дудинкой тундра сменилась жиденькими ивовыми зарослями; потом лес стал мужать и густеть, превращаясь в знаменитую сибирскую тайгу.

Белые лебеди, вытянув длинные шеи, неслись к югу над вершинами деревьев, над свинцовой рекой. Приподнятые миражем плоские берега как бы парили в воздухе. Бревенчатые избы крохотных деревушек темнели возле воды. У деревушек были странные названия: Игарка, Курейка, Хантайка.

В деревушках жили политические ссыльные. Центром края ссылки, где полицейский пристав считался высшей властью, был городишко Туруханск. Вокруг каменной церкви с воронами на крестах и деревянного монастырского дома, занятого почтой и полицией, разбросались избенки, лачуги, хибарки.

В краю, думалось Нансену, где сама природа зовет к свободе, где все так величественно, просто, где горы, леса, реки как бы очерчены крупными, сильными штрихами, — в этом краю царствуют темнота и произвол. Так в Сибири, так в Гренландии. Человек всюду угнетает человека.

Множеством церковных куполов обозначился Енисейск, первый большой город на реке. Нансен выступил в енисейской гимназии и в местном клубе, говорил о возможности плавания через льды к устью Енисея.

Возле музея, где Нансен долго рассматривал одежду, орудия и утварь енисейских кочевников, к нему подошел господин в черной крылатке, отрекомендовался иностранцем, давно ведущим торговые дела «в этой ужасной варварской стране», где кругом одни каторжники.

Нансен описал эту встречу. Нет, он не мог согласиться со своим собеседником. В большинстве ссыльные были политическими преступниками, иначе говоря, «людьми, пострадавшими за свои убеждения, и часто лучшими элементами русского народа». Отметив, что местное население весьма даровито, он закончил запись такими словами о Сибири: «Настанет время — она проснется, проявятся скрытые силы, и мы услышим новое слово и от Сибири; у нее есть свое будущее, в этом не может быть никакого сомнения».

От Енисейска Нансен ехал по почтовому тракту. Тарантас трясся круглые сутки, задерживаясь на почтовых станциях лишь для смены лошадей. Нансен находил у сибиряков сходство со своими земляками: те же мужественные лица, русые волосы и бороды, спокойная неторопливость.

Красноярск встретил норвежца поздним вечером. Чадные факелы колыхались над толпой. Раздавались выкрики:

— С приездом! Добро пожаловать! Ура!

Нансена приятно удивили светлячки электрических огней, мерцающих в котловине, где расположился город. Хотя дождь не прекращался, представители городских властей, поднеся хлеб-соль, начали приветственные речи. Затем гостей пересадили из тарантасов в экипажи.

Нансен согласился выступить с докладами о путешествии. Для иллюстрации ему нужны были диапозитивы. Их взялся сделать молодой сотрудник музея и, как пишет Нансен, «отлично справился с задачей».

И вот шестьдесят пять лет спустя передо мной тот самый сотрудник музея. Слышал, что он живет в Абакане. Справился об адресе, мало веря в успех. И, пожалуйста, справка: улица Щетинкина, 23.

Владимир Петрович Ермолаев полулежит на диване, прикрытый пледом. Нашу встречу в Туве в 1947 году помнит плохо. Показывал мне тувинские шахматы? Да, было что-то такое…

А вот Нансен перед ним как живой.

— Он пришел в музей на второй день. Осматривал все очень внимательно, задавал вопросы, записывал. Потом спросил с изумлением: кто же собрал все эти сокровища? А было нас, работников музея, человек пять, и все зеленая молодежь, только директор Аркадий Яковлевич Тугаринов носил усы. Мой брат, его помощник, получал 25 рублей в месяц, я — четыре рубля.

Делясь впечатлениями, Нансен сказал, что в Сибири краеведческая наука живет только благодаря энтузиазму интеллигентных мечтателей.

Потом обратил внимание на меня. Говорит: я вижу здесь фотографа, не согласится ли молодой человек сделать диапозитивы, которые можно было бы показать красноярцам во время моих выступлений. Я смутился, — сумею ли? Просидел в фотокомнате всю ночь. Шутка ли, сорок диапозитивов! Нансен сказал, что я отлично справился с делом, и попросил помочь ему и во время докладов: по его знаку менять изображения.

Норвежец провел в Красноярске три полных дня. Владимир Петрович сопровождал его со своей громоздкой деревянной фотокамерой на треноге и ящиком с тяжелыми стеклянными пластинками. Нансен много ездил по окрестностям, переправлялся на плашкоуте (моста тогда не было) на правый берег Енисея.

— Был и на «Соколке». Так назывался первый красноярский стадион, построенный любителями. В честь гостя состоялся футбольный матч. Постойте, кто же тогда играл? Кажется, «Спорт» с командой Вольно-пожарного общества, или попросту «Пожаркой». Но поручиться не могу. Знаю, что Нансен хвалил игроков за умелую игру.

На прощание мы подарили гостю альбом фотоснимков с надписью: «Фритьофу Нансену — Красноярский музей». Вот, если желаете взглянуть, тут кое-что из копий тех снимков.

Владимир Петрович протянул мне конверт.

Возвращаясь из дома на улице Щетинкина, я с грустью думал, что когда в тридцатых годах работал в Геодезической секции Красноярского отделения Географического общества, там были участники двух торжественных заседаний, на которых выступал норвежец. В кабинете нашего ученого секретаря висел портрет Нансена на фоне рыболовных снастей. Многое тогда слышал о Нансене, да немногое запомнил, А когда позднее искал этих людей, чтобы выспросить, записать, нашел совсем немногих.

Сам Нансен на заседании Географического общества особо обратил внимание на огромные сибирские реки, на то, что транспорт по ним в низовьях, в Ледовитый океан, необычайно удобен. Сибиряки заинтересованы в Северном морском пути.

Нансен подробно развивал мысль о том, как, по его мнению, следует наиболее успешно наладить судоходство в Карском море.

На торжественном обеде, данном в его честь Географическим обществом, он говорил о сходстве сибиряков и норвежцев, выразил уверенность, что Северный Ледовитый океан в будущем свяжет Сибирь с Норвегией и что успешное плавание «Корректа» к устью Енисея — первое доказательство этого. Он добавил также:

— Будущее Сибири заключает в себе, готов я сказать, неограниченные возможности!

Из Красноярска поезд помчал Нансена к Тихому океану. Он видел, что даже при вялом и бездарном русском правительстве новые города росли в Сибири с быстротой, не уступающей американской. Русский народ, думалось Нансену, выполняет великую задачу, заселяя эти пустующие сибирские земли на пользу человечеству.

В туманный день поезд обогнул Байкал. Вагоны стучали колесами по мостам над речками, такими же дикими и бешеными, как в горах Норвегии. Степи Забайкалья сменились потом маньчжурскими; дорога пересекла границу Китая и зазмеилась по нагорью, как бы продолжавшему пустыню Гоби.

Колея кончилась у каменного вокзала Владивостока. Этот тихоокеанский город походил на Неаполь, у которого отняли Везувий.

От океана Нансен возвращался на запад другим путем. На рабочих поездах, на дрезинах, а то и на бойкой тройке ехал он по трассе достраивавшейся Амурской дороги. От еще безымянной станции у реки Бурей начинался готовый рельсовый путь на запад. Железнодорожники, встречающие здесь гостя, сделали ему подарок: на желтом деревянном здании вокзала была прибита вывеска: «Станция Нансен, Амурской ж. д.».

После небольшой поездки на пароходе по реке Зее Нансен возвращался домой. Опять Чита, Иркутск, Красноярск, дорожные встречи, разговоры…

Он чувствовал, что полюбил Сибирь, ее равнины и горы, замерзшие берега Ледовитого океана, пустынное приволье тундры и таинственные дебри тайги, — полюбил Сибирь с вкрапленными в ее безграничные пространства селениями мужественных людей.

На вокзале в Петербурге проворный господин — репортер газеты «Петербургский листок» — подскочил к Нансену:

— Несколько слов для нашей газеты… Итак, если позволите: во-первых, возможны ли постоянные рейсы к устью Енисея?

— Безусловно, да. Это пока все, что я хотел бы вам сообщить.

Желающих попасть на доклад об экспедиции было так много, что чрезвычайное собрание Географического общества пришлось созывать в огромном актовом зале кадетского корпуса. Он вмещал более трех тысяч человек — и все же не всем хватило места.

— То, что служит предметом моего доклада, имеет для вас, русских, громадное значение, — начал Нансен. — Путь, которым прошел «Коррект», должен дать дешевый выход к морю колоссальным богатствам Сибири. Этот путь открыт не нами, не «Корректом», мы только прошли им. Честь и слава его открытия и исследования всецело принадлежит вам, русским…

Нет никаких оснований считать Карское море непроходимым, — твердо заявил он дальше. — Неудачи там случайны, удачи же, напротив, закономерны. Только поменьше сомнений, побольше энергии и воли довести дело до конца!

«Русскому народу предстоит великое будущее…»

Книга Нансена о путешествии в Сибирь выходит уже в дни мирового военного пожара.

В предисловии он пишет, что война «…может привести к полной переоценке жизненных ценностей и принудить старую Европу к составлению нового баланса, о котором мы пока не имеем понятия».

Книгу переводят с норвежского на английский и немецкий языки.

В Швейцарии читатель Цюрихской библиотеки, русский политический эмигрант, живущий на квартире у сапожника Каммерера, выписывает требование на немецкий перевод книги Нансена.

Фамилия русского эмигранта — Ульянов,

Позднее в кремлевской библиотеке председателя Совнаркома В. И. Ульянова-Ленина появятся книга Нансена «Россия и мир», а также изложение книг норвежца о путешествиях через Гренландию, к Северному полюсу и в Сибирь, собранные в одном томе.

«В страну будущего», несмотря на трудности военного времени, была издана на русском языке всего через год после выхода в Норвегии.

Та очень важная часть жизни Фритьофа Нансена, которая сделала известным его имя как гуманиста и друга нашей страны, с темой этой книги не связана непосредственно. О ней — совсем коротко.

Нансен осудил мировую империалистическую войну. Известие о революции в России принял сдержанно. Но уже то, что новая Россия потребовала покончить с войной, говорило в пользу произошедших там перемен. Однако стране не дали мира.

После окончания войны была создана Лига наций. Ее делегаты услышали от Фритьофа Нансена речи, коробящие их слух. Он возражал против интервенции, утверждал, что недальновидно вмешиваться силой в русские дела. Фальшивый сверху донизу царский режим мешал развитию России. И пусть теперь ее народ сам устраивает свою судьбу. Допустима лишь одна интервенция — против эпидемий и голода!

Призрак голода уже бродил по российским полям. Засуха 1921 года, начавшись в Поволжье, стала тяжелейшим народным бедствием на Украине, в Крыму, Предуралье.

Неожиданно для многих Нансен поехал в Москву, где встретился с народным комиссаром по иностранным делам Литвиновым.

Корреспондент английской газеты «Дейли Кроникл» первым встретил вернувшегося от большевиков Нансена. Норвежец прежде всего снова подтвердил свое намерение всеми силами и средствами помогать голодающим в России.

Когда корреспондент попросил его высказаться о Советском правительстве и о «красной опасности» для Европы, то «Нансен выразил уверенность в том, что в настоящее время для России невозможно какое-либо другое правительство, кроме советского, что Ленин является выдающейся личностью и что в России не делается никаких приготовлений к войне».

Вскоре Нансен поднимается на трибуну Лиги наций и произносит знаменитую, полную гнева и мольбы речь о голоде в Поволжье.

— От двадцати до тридцати миллионов людей — под угрозой голода и смерти, — говорит он. — Все, что нужно для их спасения, находится от них только за несколько сот миль.

Нансен рассказывает о кампании лжи и клеветы, начатой против него. Он приводит измышления газет о поездах с продовольствием, якобы разграбленных Красной Армией, о том, что капитан Свердруп везет на кораблях оружие большевикам, тогда как на самом деле его друг взялся доставить в Сибирь сельскохозяйственные машины.

— Я знаю подоплеку этой кампании, — продолжает Нансен. — Боятся, что если помощь, которую я предлагаю, будет оказана, то усилится Советское правительство… Но разве есть на этом собрании человек, который посмел бы сказать, что лучше гибель двадцати миллионов человек, чем помощь Советскому правительству?.. Я убежден, что народные массы Европы принудят правительства изменить свои решения!.. С этого места я обращаюсь к правительствам, народам, ко всему миру и зову на помощь! Спешите с помощью, пока не будет чересчур поздно!

Нансен получает отказ. Лига наций решает остаться просто советчицей во всем, что связано с помощью голодающим в России. Нансен сам отправляется в Поволжье.

По зимним дорогам он на старом автомобиле объезжает деревни Самарской и Саратовской губерний. Видит мечущихся в тифу. Видит оголенные стропила изб: солому с крыш давно съели.

В метельную стужу автомобиль останавливается у околицы одной из деревень. Нансена обступают люди-скелеты. Женщина с безумным лицом качает на руках трупик ребенка и что-то быстро-быстро шепчет. Другой малыш жмется к шубе Нансена: «Дядь, хлебца! Хоть корочку, дяденька, миленький».

И голодные видят, как высокий нерусский человек, который должен был привезти им хлеб, плачет. Плачет, неловко вытирая лицо рукавом шубы. Потом бросается к автомобилю. Он должен рассказать об этом всему миру!

Нансен, Нансен, Нансен! Это имя не сходит со страниц газет, как в далекие годы возвращения «Фрама». Но теперь его нередко называют с раздражением, с насмешкой, даже с угрозой.

Нансен неутомим. Ом всегда говорил, что любовь к людям требует действия. Его видят во всех европейских столицах. Он стучит в чугунные сердца. Он требует, настаивает, просит. Он встречает сочувствие и поддержку многих тысяч простых людей и слышит равнодушные отказы власть имущих.

Советское правительство направляет в Поволжье хлеб из других частей страны. Оно продает картины из музейных запасников и конфискует часть за века осевшего в церквах и монастырях золота, чтобы оплатить поставки из-за рубежа. Рабочие и крестьяне всего мира собирают деньги голодающим братьям по классу.

И пусть скуден еще тот ручеек зерна, который на первых порах удается направить в Поволжье «Организации Нансена», но великий норвежец верит, что ему удастся сделать больше, что он должен сделать больше и не отступит, пока не сделает все, что в его силах.

Большому путешествию в страну льдов, задуманному Нансеном в закатные годы жизни, не суждено было осуществиться.

Он успел предпринять поездки лишь на Кавказ и Волгу. Зарубежные биографы уделяют его кавказскому путешествию не так уж много строк. Однако при розысках некоторых архивных материалов и чтений старых газет мне показалось, что Нансен придавал этой своей поездке больше значения, чем обычно принято думать.

Путешествие Нансена на Кавказ было связано с поручением Лиги наций, долго и бесплодно обсуждавшей «армянский вопрос». За этим «вопросом» скрывалась национальная трагедия. Давно начатые турецкими реакционерами гонения на армян, живших в Турции, несколько раз приводили к кровавым погромам. Особенно страшная резня произошла в 1915 году. Уцелевших от истребления армян турецкие террористы выдворяли из страны.

Армянские беженцы рассеялись по свету. Лишенные родины, крова, работы, они страшно бедствовали. Многие из них хотели бы переселиться в Советскую Армению, но, руководствуясь политическими мотивами, Лига отказывалась содействовать им.

Нансену предложили самому отправиться на Кавказ и убедиться, что там армянским переселенцам нечего делать. Ему говорили, что в Советской Армении царит разруха, что на диких и бесплодных землях людей ждет голод.

В июне 1925 года Нансен высадился в Батуми, оттуда направился в Тбилиси. Встретившим его корреспондентам он сказал, что чрезвычайно рад снова посетить Советский Союз. После недавнего приезда в Россию в 1923 году, когда он видел начало возрождения страны и побывал в ее столице, а также в Харькове, он намерен теперь посетить Армению, Грузию, Дагестан.

— Правда ли, господин Нансен, — спросили его, — что вы снова собираетесь на полюс?

— Не на полюс, а для исследования неведомых пространств вблизи него, — поправил Нансен. — Но говорить

об этом подробнее пока преждевременно.

В Армении его видели на торжествах по поводу пуска оросительного канала. На память от-работниц текстильной фабрики он получил вышитое их руками полотенце. В рабочем клубе для Нансена устроили смотр молодых талантов. На автомобиле он ездил по засушливой Сардарабадской степи и знакомился с проектом ее орошения. В его честь был устроен народный праздник в Ереване, который начался исполнением квартета Грига.

Нансен совещался с государственными деятелями в Закавказском Совнаркоме.

— Я поражен тем, что правительство сумело в такой короткий срок достичь столь большого размаха во всех областях сельского хозяйства и промышленности, — сказал он при прощании.

Он сказал, что, по его сведениям, около ста тысяч армянских беженцев хотели бы вернуться сюда, в Закавказье, где находятся исторические корни древнего армянского народа. Если они получат здесь землю, то он, Нансен, попытается через Лигу наций выхлопотать кредиты на их переезд и обзаведение домами.

Гость поблагодарил за то, что в Армении его миссии дали возможность познакомиться со всем, представляющим. для нее интерес.

Затем гость направился в Астрахань, откуда на пароходе «Спартак» продолжил волжское путешествие. В Саратове многие помнили норвежца по голодному 1921 году. Он встречал старых знакомых. Его узнавали на улицах, подходили, жали руку, благодарили. Студенты университета — рабочие парни, участники гражданской войны — встретили Нансена восторженной овацией.

Нансен отовсюду получал телеграммы, приглашавшие его посетить разные города страны. Норвежца ждали в Киеве, ждали в Харькове. Ему перевели трогательное письмо от осиротевших во время голода детей, воспитывавшихся в детской трудовой коммуне — пусть он посмотрит, как они живут теперь.

Потом была Москва.

Толпы людей собрались на вокзале и возле столичной гостиницы «Савой», где остановился норвежец. Делегация опытной московской школы имени Нансена преподнесла ему букет и альбом фотографий. В Москве Нансен быстро нашел общий язык при переговорах об армянских беженцах.

Журналисты спрашивали Нансена, какое впечатление произвели на него Нижнее Поволжье, также пострадавшее от голода. Он ответил, что всюду видел колоссальные изменения к лучшему. В Поволжье проведена поистине огромная восстановительная работа.

О Москве же нечего и говорить: созидательная жизнь бьет здесь ключом.

Конечно, Нансена снова спрашивали о путешествии к полюсу. Он сказал, что вел в Советской стране переговоры также и по этому поводу, поскольку новая его полярная экспедиция будет воздушной и в ней примут участие советские ученые.

Небольшая книга «Россия и мир» была написана Нансеном вскоре после возвращения из Москвы. Она была тотчас раскуплена читателями и тотчас же разругана в пух и в прах буржуазными газетами.

Еще бы! Нансен, например, писал в ней, что, вдумываясь в положение России, понял: маятник естественно качнулся от реакционных сил, поддерживавших царизм, далеко влево, до коммунизма и диктатуры пролетариата. Почему, спрашивал он, так ополчились на Октябрьскую революцию в России? Ведь она привела главным образом к положительным результатам, уничтожив многое из тяжелого прошлого этой страны.

«Можно спорить относительно развития Западной Европы и относительно дальнейшего прогресса западноевропейской культуры, — писал он, — но не может быть никаких сомнений в том, что русскому народу предстоит великое будущее…»

Так честно, смело, открыто говорил человек, много видевший и много передумавший, человек, стоявший у порога нового мира.

…На окраине Осло, среди старых сосен — «Пульхегда», дом, построенный Нансеном вскоре после возвращения из экспедиции на «Фраме».

По ступенькам «Пульхегды» весной 1930 года на руках вынесли останки великого сына Норвегии. 17 мая гроб был выставлен на открытой колоннаде здания университета Осло. Десятки тысяч людей, сняв шапки, молча стояли в ближайших улицах. Мимо гроба шли школьники. 17 мая— день норвежской конституции, и по традиции дети всегда открывали шествие…

В 12 часов 45 минут во всей стране были приспущены флаги. В час дня глухо ударила пушка крепости Акерс-хус — той старой крепости, которая салютовала Нансену при возвращении из его знаменитых экспедиций. После выстрела на две минуты над страной воцарилась абсолютная тишина.

Четыре серые лошади медленно потянули катафалк по улицам. За гробом шли пятьдесят тысяч человек. Гроб был покрыт норвежским национальным флагом, который Нансен держал выше, чем кто-либо другой из его соотечественников.

Урна с прахом вернулась в «Пульхегду». Простая могильная плита появилась на лужайке перед домом.

В этом доме все оставлено в неприкосновенности — так, как было утром 13 мая 1930 года, когда Нансен, сидя в плетеном кресле на веранде, вдруг уронил голову на грудь и вздохнул последний раз в жизни. Все оставлено в неприкосновенности, только с одеяла широкой кровати, где Нансен провел дни болезни, убраны синие карты полярных стран и чертежи дирижабля, на котором почти семидесятилетний Нансен собирался лететь во главе экспедиции международного общества «Аэроарктик».

План экспедиции был окончательно разработан на конференции в Ленинграде. Под руководством Нансена дирижабль должен был не только пролететь над полюсом и «полюсом относительной недоступности», но и высадить на льды в сердце Арктики группу ученых. Полет намечался на лето 1930 года…

В рабочем кабинете Нансена нет и следа музейного холодного порядка. Кажется, хозяин отлучился куда-то на минуту, оставив на громадном, из некрашеной сосны сработанном столе книги, рукописи, атласы. Должно быть, он был занят какими-то расчетами — вон счетная линейка. И тут же, на боковом столике, очень странная машина. Не сразу даже сообразишь, каково ее назначение: насколько не похожа она на наши современные пишущие машинки.

В кабинете книги Нансена, переведенные на десятки языков. Здесь диплом о присуждении Фритьофу Нансену

Нобелевской премий мира. Тут же Дипломы множества академий и научных обществ, удостоверение, выданное Московским Советом своему почетному члену — Фритьофу Нансену.

И здесь же кожаная папка. В ней грамота, по предложению М. И. Калинина посланная Нансену IX Всероссийским съездом Советов с выражением глубочайшей признательности от имени миллионов трудящегося населения РСФСР за благородные усилия спасти гибнущих крестьян Поволжья.

Грамота адресована «гражданину Фритьофу Нансену».

Фритьоф Нансен… Гражданин Нансен… Голодная и холодная Москва двадцать первого года обещала ему и от нас с вами:

«Русский народ сохранит в своей памяти имя великого ученого, исследователя и гражданина Фритьофа Нансена!»

Глава III

Полярный детектив

Криминалисты летят на мыс Входной

Странно порой переплетаются пути и судьбы людей!

История полярных исследований по сей день полна нераскрытых тайн. Но бывает, что загадки, которые давно считались разгаданными, вдруг возникают снова. Стройную версию разрушает случайная, казалось бы, совсем незначительная находка, какая-нибудь медная пуговица в золе костра.

И даже не обязательно находка: просто кто-то более внимательно вчитался в давние, всем известные документы и обратил внимание на то, что упускали другие. Рвется нить общепризнанных доказательств, рождаются неожиданные предположения.

Так случилось и в истории жизни и смерти последнего землепроходца. Почти через полвека после его странной гибели всплыла загадка исчезновения двух полярников, разгадку которой он считал одним из своих главных дел. Всплыла и оказалась связанной с прояснением эпилога еще одной драмы в Арктике.

«На могиле сохранился деревянный некрашеный крест пепельно-серого цвета, местами истлевший, покрытый плесенью, лишайниками и подгнивший у основания.

При осмотре креста на доске, расположенной под второй крестовиной, была обнаружена давно выцарапанная и выветрившаяся надпись: «…егичев…»

После наружного осмотра приступили к вскрытию могилы».

Так записали криминалисты, по поручению Генерального прокурора СССР распутывавшие старое сложное дело. Поводом для расследования, сообщала прокуратура, была статья в одной из центральных газет, настаивающая на тщательном расследовании обстоятельств смерти Никифора Бегичева.

Написал статью автор книги, которую вы читаете.

Среди многочисленных историй, рассказываемых на Таймыре, затрудняюсь назвать хотя бы одну, схожую с историей жизни боцмана Бегичева. Приключения этого полярного следопыта людская молва расцветила полулегендарными подробностями.

Особенно же много разговоров и пересудов вызвала его загадочная смерть.

Впервые об убийстве Бегичева я услышал еще в юности от доброго знакомого нашей семьи, капитана Михаила Ивановича Драничникова. Он командовал буксирным пароходом, который каждую навигацию уходил в низовья Енисея. Приведя свой пароход на зимовку в Красноярск, капитан зашел к нам в гости и рассказал матери историю, о которой «шумят на Севере».

Вот суть его рассказа.

Весной 1926 года Бегичев ушел в тундру во главе артели охотников. До лета следующего года о нем никто ничего не слышал. Летом охотники вернулись и сказали, что Бегичев «оцинжал», то есть заболел цингой и умер на побережье Северного Ледовитого океана.

Но в селении Дудинка, откуда артель ходила на промысел, знающие люди по секрету рассказывали капитану: Бегичева убил в ссоре один из охотников. Кто поверит, что такой опытный полярник, как Бегичев, «оцинжал», а все новички уцелели?! Охотники решили скрыть убийство— «затаскают по следствиям да судам, а мертвого все равно не воротишь». Но потом кто-то будто бы проговорился во хмелю…

С тех пор я слышал на Севере буквально десятки устных вариантов рассказа о преступлении в тундре. Читал немало печатных. Первый из них появился на страницах газеты «Красноярский рабочий» в 1928 году, после чего было возбуждено следствие по уголовному делу № 24 «О нанесении тяжелых побоев и последующих мучительных истязаниях Бегичева Никифора Алексеевича, приведших к его смерти».

Само дело № 24 где-то затерялось. У меня сохранились лишь выписки из протоколов дознания, сделанные много лет назад моим другом, краеведом Ефимом Ильичом Владимировым.

Судя по ним, все члены охотничьей артели подтвердили версию о цинге. Все, кроме кочевника Манчи. Он показал…

Но лучше я приведу отрывки из письма неизвестного автора, который, видимо, тоже знакомился с материалами следствия и решил написать по этому поводу в газету; письмо не было опубликовано, но я снял копию. Вот эти отрывки с сохранением стиля автора письма:

«Близилась весна. Заболел цингой член артели Зырянов, а затем начали пухнуть десны и ноги у Бегичева… Вскоре Бегичев почувствовал себя очень плохо и выразил желание поехать на остров Диксон к своим знакомым полярникам, взять свежих продуктов, лимонной кислоты, медикаментов…

Тут проникший в среду артели чуждый интересам кооперативного движения элемент в лице некого Н-ко стал искать случая сорвать поездку Бегичева на Диксон. На этот раз Н-ко, поспорив из-за собачьей упряжки, набросился на больного Бегичева с кулаками, сбил его с ног, нанося удары по груди и голове подкованным болотным сапожищем… Манчи помешал этой дикой расправе… Спустя час избитый до потери сознания Бегичев при помощи Манчи поднялся, свалился на нары… Инициативу в артели взял в свои руки Н-ко. Он запретил артельщикам подавать больному воду и пищу… В избе было сыро и душно, а Н-ко вдобавок стал практиковать жарить песцовое мясо в пищу собакам на голой раскаленной железной печке. От горения жиров образовался едкий чад и смрад, и в этом исчадии окончательно задыхался Бегичев… Потом Н-ко пустился на новый прием коварства, поставил Бегичеву палатку. Он мерз в ней и терзался целый месяц… В середине мая больному сделалось плохо, он подозвал к себе друга Манчи и дал наказ: «Когда ты поедешь домой, говори всем русским, саха, якутам, ненцам, что меня убил Н-ко и я живой больше не буду. Когда будут хоронить, смотри, чтобы меня не положили в болото».

Я не знаю, насколько точно это письмо отражает детали, сообщенные Манчи следствию. Но ясно главное: Манчи утверждал, что Бегичева жестоко избили. В этом случае на теле должны были сохраниться следы избиения. Вскрытие могилы могло дать следствию доказательства насильственной смерти либо опровергнуть версию свидетеля обвинения.

Но в те годы Таймыр был дик и труднодоступен. Для того, чтобы попасть на берег Северного Ледовитого океана к устью реки Пясины, к мысу Входному, требовалась специальная экспедиция. Следователь, отправившийся на вскрытие из Туруханска, застрял в пути, просидел в тундре два месяца и вернулся обратно. 15 октября 1928 года Красноярский окружной суд прекратил дело № 24 за отсутствием доказательств преступления.

В тридцатых годах во время короткой стоянки морского каравана у мыса Входного, где погиб Бегичев, я попытался разыскать его могилу.

На мысу только что начали строить рыбацкий поселок. Возле деревянной вышки триангуляционного пункта были накатаны бочки с соленым муксуном.

Рыбаки слышали о могиле, но никто не видел ее; впрочем, это были новички, приехавшие на промысел с весны. Парторг зимовки Агафонов нехотя согласился пойти со мной в раскисшую летнюю тундру. Бродили мы часа четыре. Я взял с собой капитанский морской бинокль. Но креста нигде не было видно, а то, что мы принимали иногда за могилу, при приближении оказывалось холмиком, каких в тундре много.

Ни с чем вернулись в поселок.

Между тем журнал «Советская Арктика» напечатал очерк о Бегичеве, выразительно озаглавленный «Последний одиночка». Автором его был полярник и литератор Никита Яковлевич Болотников.

С редкой настойчивостью он много лет по крупицам собирал все, что относилось к жизни Бегичева, и написал книгу о русском исследователе-самородке. В ней описана и смерть Бегичева, умершего от цинги.

Но другой путешественник по сибирскому Северу, поэт Казимир Лисовский, никак не хотел согласиться с тем, что Бегичев с его опытом жизни в снегах мог погибнуть столь нелепо. Он разыскал в тундре свидетеля, глубокого старика, рассказ которого в общих чертах совпал с давними показаниями Манчи.

Поэт обнаружил и могилу Бегичева.

Крест давно подгнил и свалился — вот почему мы не увидели его. К нему была прибита ржавая иконка. Рядом валялась дощечка с едва заметной надписью о том, что здесь покоится прах известного путешественника Бегичева, скончавшегося 53 лет от роду.

Для того чтобы окончательно удостовериться, что чуть заметный холмик — действительно могила следопыта, Лисовский и помогавшие ему рыбаки начали копать оттаявшую землю. Вскоре показалась крышка гроба.

«Одна из досок гроба, сохранившихся совершенно свежими, немного отстала, — записал поэт. — Мы приподняли ее. Гроб оказался сплошь забитым мутным льдом. Сквозь толстый слой льда еле виднелись очертания тела…»

Значит, тайна смерти Бегичева может быть наконец раскрыта!

Первый мой очерк о полярном следопыте был опубликован в 1947 году. Мне довелось расспросить людей, знавших Бегичева и его предполагаемого убийцу. Версия Манчи показалась мне весьма маловероятной. Я написал, что следопыт умер от цинги. Из-за этого у меня произошла размолвка с Лисовским.

После находки могилы поэт заявил, что располагает новыми доказательствами своей правоты и попросил помочь в полином выяснении обстоятельств трагедии.

Сопоставив результаты многолетней работы двух исследователей, я и написал статью, заинтересовавшую Генерального прокурора СССР.

К мысу Входному, к могиле Бегичева, вылетели московские криминалисты. Это было летом 1955 года.

Земля Санникова

Яков Санников не был фантазером, сочинителем небылиц, легко рождаемых в таинственных арктических туманах. Из рода северян в трех-четырех поколениях, он запросто разъезжал там, куда отваживалась проникать далеко не каждая экспедиция. Острова называл островами лишь после того, как обходил их вдоль побережья, иногда сверх того пересекал поперек. И это были не расположенные вблизи материка куски суши, но архипелаг нынешних Новосибирских островов.

Санникову можно было верить. А он утверждал, что далеко в океане видел еще остров или острова, где различались высокие каменные горы. Так в начале XIX века на картах появились «земли, виденные Санниковым».

Но их не увидел лейтенант Петр Анжу, побывавший вскоре на том же острове Котельном, откуда обозревал океан Санников.

А затем, после долгого перерыва, для обследования на Новосибирских островах останков ископаемых зверей отправилась экспедиция во главе с врачом Александром Бунге, в которой участвовал и Эдуард Толль.

Толль увидел Землю Санникова!

Это произошло в августе 1886 года.

Далеко на горизонте очерчивались «ясные контуры четырех столовых гор с прилегающим к ним на востоке низким остроконечием». Толль определил направление на неведомую Землю.

За первой экспедицией к Новосибирским островам последовала вторая, и обе преуспели в пополнении коллекций останков ископаемых, в геологических исследованиях, в уточнении карт. Тогда же Толль устроил резервное «продовольственное депо» для готовящегося к походу «Фрама».

У самого же Толля, как иногда говорят, свет клином сошелся на том августовском дне, который убедил его, что Земля Санникова действительно существует. С этого дня ее достижение и исследование стало главной жизненной целью ученого.

Он любил повторять слова своего проводника, эвена Василия Джергели. Тот видел неведомый остров несколько раз. Толль спросил:

— Хочешь ли достигнуть эту дальнюю цель?

Джергели с горячностью воскликнул:

— Раз ступить ногой — и умереть!

Похоже, что так ученый мог сказать и о себе.

Когда цвет русской географической науки советовался в Петербурге с Нансеном о планах дальнейших исследований в Арктике, Толль, конечно же, заговорил о никем еще не достигнутой Земле Санникова:

— Я сам, своими глазами видел вдали ясные контуры ее гор, похожих на базальтовые горы Сибири…

— Простите великодушно, Эдуард Васильевич, — перебил кто-то с места, — доктор Нансен на «Фраме» прошел как раз вблизи тех мест, где вы полагаете землю. Однако же никакой земли он там не обнаружил…

— Доктор Нансен пишет в своей превосходной книге, что девятнадцатого и двадцатого октября 1893 года, когда «Фрам» находился возле Земли Санникова, был густой туман, который мешал что-либо видеть, — возразил Толль.

Он стал развивать план экспедиции. Судно высадит ученых на Землю Санникова, перезимует в устье Лены, а через год заберет первых исследователей острова.

— Именно Россия должна осуществить этот план! — говорил Толль. — Девятнадцатое столетие подходит к концу, а нам еще предстоит многое сделать для завершения тех научных завоеваний на Севере, за которые тяжелыми жертвами заплатили первые русские исследователи. Кому, как не русским, приличествует выполнить эту задачу!

Нансен поддержал Толля.

— К северу от Новосибирского архипелага могут быть неведомые острова. Мы видели стаи гаг, летящих с севера; один раз оттуда же пролетела стая бекасов. Позже к нам часто наведывались песцы. Возможно, там есть земли или небольшие острова. Исследование этих земель было бы подвигом величайшей научной важности. Я искренне надеюсь, что такая экспедиция скоро осуществится.

Кем был Эдуард Толль? Честолюбцем? Одержимым фанатиком? Слишком простые, притом поверхностные определения!

Две экспедиции на Новосибирские острова доказали его научную добросовестность, умение систематизировать и анализировать факты, причем и вне своей научной специализации.

Он выбрал цель трудную и достойную. Не просто «ступить ногой», но ступить, чтобы ответить на вопросы, интересовавшие тогда науку. Например, не была ли Земля Санникова обособленной частью существовавшего некогда материка?

В девственных, не тронутых человеком местах, ученый мог искать более надежные ключи к разгадке причин вымирания мамонтов — да и мало ли какие тайны хранит остров в океане?! (Вспомним написанный выдающимся ученым Владимиром Афанасьевичем Обручевым в 1924 году научно-фантастический роман «Земля Санникова», где эту землю, изолированный мирок со своим климатом, растительностью, животными, населяют вампу, отдаленнейшие предки человека, и онкилоны, люди, уже владеющие копьями, стрелами, каменными топорами).

Толля поддержал не только Нансен, но и такой великий ум России, как Менделеев, ряд академиков, адмирал Макаров. Быть может, подготовку Русской полярной экспедиции во главе с Толлем поторопило известие, что Землей Санникова заинтересовались канадцы.

Для экспедиционного судна «Заря» команду отбирали с особой тщательностью. Приглашались опытные военные моряки-добровольцы.

Экипаж крейсерского фрегата «Герцог Эдинбургский» выстроили на палубе. Командир корабля, которого сопровождал незнакомый офицер, сказал, что экспедиция, отправляющаяся в Северный Ледовитый океан, набирает желающих. Служба нелегкая, но почетная.

Добровольцев нашлось немного. Командир подвел гостя к рослому моряку.

— Вот, если бы он захотел…

Через несколько дней боцман Бегичев Никифор Алексеевич был отчислен с крейсера и назначен на ту же должность в команду «Зари».

За время морской службы уроженец небольшого приволжского городка Царева повидал немало стран, в том числе и расположенных вблизи экватора. Что ж, пора посмотреть и места возле Северного Полярного круга…

Петербург проводил «Зарю» летом 1900 года.

В конце сентября судно встало на зимовку у берегов Таймыра. Перезимовали благополучно. Бегичев, находчивый, расторопный, пришелся по душе начальнику экспедиции.

Во время ночных вахт Толль рассказывал боцману о земле своей мечты. Бегичев еще не встречался с такими увлеченными, бескорыстными людьми. Ради чего готов обречь себя на любые трудности, на неудачи ученый человек, да еще не простолюдин, а барон, аристократ? Ради поисков острова, на котором, может, ничего нет, кроме льдов да скал. И еще не известно, существует ли он вообще, этот остров. Тут было над чем поразмыслить.

В сентябре 1901 года «Заря» пришла туда, где должна была подниматься над льдами Земля Санникова.

Ее там не оказалось.

Правда, вскоре навалился густой туман, скрывший все вокруг.

Толль записал: «У меня закрадываются тяжелые предчувствия…»

Бегичев вел дневник уже во времена плавания на «Герцоге Эдинбургском». Нелегкие для Толля часы он описал так: «Начальником была обещана премия тому, кто первым увидит Землю Санникова. Но, увы! Сколько ни смотрели в трубы и бинокли, Земли Санникова не видели. Сколько раз меняли курсы, но все бесполезно — земли нет».

После еще нескольких дней плавания «Заря» встала на вторую зимовку.

Потерял ли Толль веру в существование как бы растворившегося в тумане кусочка земной тверди?

Ранней весной судно покинули две экспедиционные партии. Одна направилась на остров Новая Сибирь. Вторая во главе с Толлем — к острову Беннетта: оттуда можно было попытаться достигнуть ускользавшую Землю по льду.

Еще до ухода партий в дневнике Бегичева появилась запись о помощнике командира «Зари» лейтенанте Колчаке. Надменный, властный, сразу резко проложивший границу между собой и «нижними чинами», он обрушился на Бегичева. И повод-то был пустяковый: не оказалось на месте вахтенного. Вот что произошло дальше:

«Он зовет меня и говорит: «Где у тебя вахтенный?» Я говорю, что «вы его куда-то сами послали». Он меня обругал. Я очень озлился на несправедливость и’ обругал его и сказал: «Раз офицер его величества так ругается, то мне, наверное, совсем можно». Он сказал: «Я на’ тебя донесу морскому министру», а я сказал: «Хотя бы и императору, я никого не боюсь». Он крикнул: «Я тебя застрелю!» Я схватил железную лопату и бросился к нему. Но он тут же ушел в каюту».

Нашла коса на камень! Встретив немного погодя обидчика, боцман заявил, что покидает судно. Это было уже серьезно, и Колчак постарался замять дело: ну, погорячились оба, с кем не случается.

По инструкции, оставленной Толлем, «Заря» должна была летом снять обе экспедиционные группы. Но льды не позволили судну приблизиться ни к острову Новая Сибирь, ни к острову Беннетта. Попытка следовала за попыткой, а дни становились все короче, льды — плотнее.

И «Заря» повернула на юг.

В Петербурге обсуждали план спасения оставшихся в Арктике членов экспедиции. «Заря», изрядно потертая льдами, не годилась для нового опасного рейса. И Колчак вспомнил о плане, который мельком слышал от Бегичева: зимней дорогой добраться до побережья через Сибирь, на собаках переправиться к Новосибирским островам, а дальше — летом на легком вельботе — к острову Беннетта… Людей же с Новой Сибири снимет сухопутный отряд.

Колчака назначили начальником морского отряда. Бегичев, забыв былые распри, согласился участвовать в спасении Толля.

Вельбот тащили к морю, впрягаясь в лямки вместе с обессилевшими от голода собаками. И тут Бегичев, уйдя в пургу на охоту, подстрелил пять диких оленей. А ведь Колчак уже собирался повернуть обратно! Позднее он же отказывался плыть на вельботе через широкое водное пространство, опасаясь крупных волн.

Тут читатель может подумать, что тень будущего «кровавого адмирала» как-то невольно падает на способного лейтенанта-гидрографа Колчака. Это не так. Все обстоятельства похода подтверждены его участниками до того, как Колчак стал подниматься по лестнице чинов и званий.

После тяжелого пути партия с вельботом вышла на остров Котельный. Здесь лето начинается в конце июля. И едва появились полыньи, вельбот отправился в мучительное плавание: мели, льды, шторма, голодный паек. Практически руководство походом перешло от Колчака к Бегичеву, как-то удивительно быстро освоившемуся в необычных условиях.

Но опустим подробности. Следы промежуточного лагеря группы Толля были обнаружены на Новой Сибири. Толль в записке, датированной 11 августа прошлого, 1902 года, писал, что у него все благополучно, и что он отправляется завтра в дальнейший путь.

И Толль достиг острова Беннетта! В этом спасательная экспедиция убедилась уже на подходе к берегу: ясно был виден сложенный из камней знак, в центре которого торчало бревно.

Записки лежали в условленном месте. Там был план острова и указано, где именно группа намеревалась построить дом. Идти туда пришлось по льду, изрезанному трещинами.

В одну из них провалился Колчак. Он уже захлебывался, когда Бегичев, рискуя уйти под лед, вытащил бесчувственное тело и отнес к берегу. Придя в себя, Колчак сказал, что никогда в жизни не забудет боцмана.

Не знал Бегичев, что спасает будущего «верховного правителя России», который зальет кровью Сибирь и на пустынном ангарском берегу будет расстрелян за чудовищные злодеяния.

…Поисковая группа нашла избушку Толля. Мертвую, заметенную снегом. В куче камней лежало письмо, адресованное Академии наук.

Толль со спутниками добирался до острова Беннетта на собаках, на байдарках, наконец, просто на плавучей льдине. Обследовали остров. В письме упоминалось о птицах, летевших на юг, о том, что туманы помешали увидеть землю, откуда летели птицы. В неподходящую темную пору, в конце октября, четверо покинули остров и пошли к Новой Сибири всего с двухнедельным запасом провизии.

Они исчезли в ледяной пустыне — Эдуард Толль, астроном Фридрих Зееберг, проводники Василий Горохов и Николай Протодьяконов.

Улахан Анцифер

Поисковые группы вернулись на материк как раз в то время, когда японцы напали на Порт-Артур. Бегичев немедленно отправился на восток добровольцем.

В Порт-Артуре встретил знакомых моряков, получил назначение на миноносец «Бесшумный». Участвовал в боях, был награжден Георгиевским крестом. Стал свидетелем гибели броненосца «Петропавловск», на котором держал флаг адмирал Степан Осипович Макаров, надежда русского флота. После взрыва мины броненосец продержался на воде каких-нибудь две минуты.

Спаслись немногие. Среди них не было Макарова.

Чем кончилась русско-японская война — общеизвестно.

Бегичев мог остаться на флоте, мог вернуться на Волгу. Он и направился было в родные места, да быстро скис, затосковал.

Случайная встреча с товарищем по экспедиции «Зари», побывавшим на Таймыре, помогла ему сделать выбор: он поехал в низовья Енисея, в Туруханский край. Встреча была случайной, а вот выбор…

Казалось бы, что могло тянуть Бегичева на Север? Намытарился он там отчаянно, силы свои растрачивал вроде бы напрасно — ведь так и не удалось найти Землю Санникова, хорошие люди погибли зря.

Но, должно быть, бескорыстный мечтатель заронил в душу боцмана что-то такое, от чего человек, прочно стоявший на земле, практичный, с деловой жилкой, ощутил мертвящую скуку сытой мещанской жизни. Он чувствовал в себе силы для больших дел, едва ли ясно сознавая, каких именно.

На Север, на Север, где просторно, края нехоженые, звери непуганые!

Летом 1906 года Бегичев появился в небольшом поселке Дудинка, расположенном на берегу Енисея севернее Полярного круга.

Высокий, бравый, с закрученными кверху, по-флотски, кончиками усов, он понравился дудинцам. Было ему 32 года, знал он множество занятных историй, оказался человеком компанейским, веселым, но чувствовалось, что это человек «с характером».

Дудинцы, в большинстве люди торговые, полагали, что и приезжий займется тем же выгодным дельцем. Но он был не по-купечески щедр на угощения, легко давал деньги в долг и не приценивался к пушнине, на скупке которой богатели торговцы. Вскоре из застольных разговоров дудинцы поняли, что бывший моряк забрался на Таймыр не столько ради наживы, сколько из любопытства, что пригнал его сюда тот бес, который стольких людей заставляет странствовать по матушке Руси.

В начале зимы Бегичев уехал в тундру. Вернулся только по весне. Мешки, привязанные к его оленьим нартам, распирало от песцовых шкурок.

Дудинцы подумали было, что приезжий все-таки «тунгусничал», то есть по торгашеской грязной традиции спаивал кочевников и за бесценок забирал у них пушнину. Так делали многие, и это было не в диво.

Но вернувшиеся из тундры охотники рассказали, что новичок сам ставил ловушки-пасти, сам добывал песца, мерз в снегах, ночевал в холодных чумах.

Пришелец, «чужак», человек «с Большой Земли» (выражение, родившееся, должно быть, на островных зимовках) стал своим среди аборигенов.

А ведь люди Таймыра не отличались доверчивостью и далеко не каждому открывали душу. По Северу рыскало немало авантюристов, хищников, бессовестно обманывавших «инородцев». Жизнь жестоко учила простодушных кочевников, делала их скрытными и осторожными, заставляла долго присматриваться к новому человеку, пожаловавшему на становище.

Кочевники дали моряку имя «Улахан Анцифер» — «Большой Никифор». Было похоже, что моряк приживается на Таймыре.

На следующий год Бегичев опять уехал на промысел.

Однажды он грелся в чуме старого Захара Бетту и рассеянно слушал его, рассказы, где быль мешалась с небылицами. Захар вспоминал прежние времена и, конечно, говорил, что раньше люди были крепче, храбрее, вообще— лучше.

— Ходили, однако, к «Шайтан-земле». Теперь кто пойдет? Далеко боятся идти…

Бегичев насторожился. Что это за земля?

— Я был молодой, сам ходил к ней, с берега ее видел. На ту землю, однако, никто не ходит, там шайтаны своих волков пасут.

Мало ли небылиц рассказывают на Таймыре? Послушать стариков, так в тундре за каждым камнем шайтан.

А Бетту продолжал: плохой остров, много там людей погибло. Большой остров, «Шайтан-земля», «Земля дьявола». Хоть и недалеко от берега, как раз против Хатангской губы, да только нет теперь смельчаков, чтобы туда добрались…

Против Хатангской губы? Там на карте — синь, простор.

— Слушай, Бетту, я бы пошел на «Шайтан-землю». Да ведь это все сказки, нет такой земли.

Старик разволновался. Как это нет?! Пусть у него отнимутся ноги, пусть отсохнут руки, если он врет! Есть «Шайтан-земля», сам видел ее с Соляной сопки!

Он, Бетту, такой человек, что врать не будет: ходить на ту землю не ходил, побоялся, а видеть видел. Ходить туда страшно, шайтан напускает на людей свирепых волков. Был такой охотник Сизой, храбрец из храбрецов, добрался до «Шайтан-земли», да только там и сложил свои косточки…

«Шайтан-земля», «Земля Санникова». Сопоставление пришло невольно. Вспоминался Толль, его вера, его отвага. Может, и «Шайтан-земля» примерещилась и исчезла. А вдруг? Нет, проверить все же надо!

В начале 1908 года Бегичев отправился в тундру. К весне с двумя спутниками он пересек весь Таймыр. Они нашли сопку, о которой говорил Бетту. Морозная дымка размывала дали. В стекле бинокля надо льдами маячила призрачная синеватая полоска.

Земля! Взять на нее направление по буссоли было делом нескольких секунд. Бегичев налегке погнал оленью упряжку через нагромождение льдов.

Так вот она какая, «Земля дьявола»! Голый остров. Множество песцовых следов. Черные камни, торчащие из-под плотного снега. И что важно — похожий на мох ягель, олений корм.

Новоселы «Земли дьявола» наспех сложили избушку из плавника, Бегичев торопился: надо обойти остров, начертить его карту.

Как это делается, он представлял не очень точно. Но природная сметка, наблюдательность и страстное честолюбивое желание приобщиться к науке помогли ему еще во время плавания на «Заре» понять суть съемочных работ.

Трое с шагомером и буссолью пошли в обход острова. Шли весь день, ночевали возле речушки.

На рассвете боцман проснулся с неприятным ощущением близкой опасности. Выглянув из палатки, увидел волка. Зверь отбежал на бугор и стоял там, нюхая воздух.

Бегичев выстрелил, но промахнулся и тут заметил другого волка. Испуганный выстрелом, он почему-то бежал прямо к лагерю.

А олени, где же олени?!

Вот тебе и шайтановы волки. Пешком Таймыр не пройдешь. Бегичев схватил ружье, побежал к берегу. Следы оленей терялись во льдах пролива.

Одного спутника Бегичев оставил в лагере, с другим поспешил на поиски. К вечеру они пригнали стадо. Олени были целехоньки: почуяв волков, они умчались по знакомой дороге в сторону материка.

После этого несколько ночей спали по очереди, оставляя одного караулить оленей, чтобы шайтан опять не напустил на них волков. Но волки больше не появлялись. А после долгого дневного перехода так тянет ко сну… И очередной караульщик проспал половину стада.

Олени исчезли, не оставив следов.

Целый месяц Бегичев со спутниками шел по прибрежьям острова. Уже недалек был мыс, откуда они отправились вдоль берегов «Земли дьявола». И вдруг боцман увидел нечто, чему не сразу поверил: на берегу кривилась избушка-развалюха.

Так, значит, на острове уже бывали люди?!

В избушке было темно, пахло плесенью. Вспыхнул желтый огонек спички.

В полутьме Бегичев различил похожие на алебарды топоры с длинными топорищами. Стали смотреть внимательнее. В земляной пол были втоптаны шахматные фигурки странной, непривычной формы, вырезанные из мамонтовой кости.

Выходит, здесь был лагерь неведомых мореходов или промысловиков. Погибли они? Ушли на материк? И когда это было?

Бегичев видел алебарды только в музеях. Ими орудовали, пожалуй, еще до Петра Великого. Тогда сколько же избенке годков?

И о другом размышлял Бегичев. Раз здесь в старину жили русские люди, то что помешает обосноваться на острове их потомкам? Тут ведь не только зверь не пуган, но и земля не бедна.

В нескольких местах нашел Бегичев пласты каменного) угля, который хорошо горел в походной железной печке, а в горах на острове видел черную густую жидкость, похожую на нефть. Возможно, что в тех образцах горных пород, которые он всюду собирал во время поездок, тоже было что-нибудь ценное. Но в полезных ископаемых боцман разбирался плохо.

Когда настала полярная ночь и морозы прикрыли море молодым льдом, Бегичев с товарищами повез на материк добычу: туши диких оленей, песцовые шкурки, мамонтовую кость, образцы пород и растений.

По тундре, где все в движении, в вечных перекочевках, слух летит со скоростью оленьей упряжки. Тундра с одобрением присматривалась к новичку после его первого удачного песцового промысла: Теперь поход на «Землю дьявола» сделал Улахан Анцифера героем, достойным рассказов у костра.

И признание пришло не только на Таймыре.

Весной 1909 года Бегичев в черном сюртуке, в галстуке, неумело повязанном на могучей медной шее, ходил по Петербургу.

Генерал-лейтенант Вилькицкий-старший, начальник Главного гидрографического управления, принял его, заинтересовавшись картой открытого острова. Бегичева пригласили на торжественный обед в честь спуска на воду ледокольного судна «Вайгач». Он был всячески обласкан и в Академии наук. Академик Чернышев обещал ему поддержку и помощь.

В Дудинку Бегичев вернулся с бумагой, в которой таймырским властям предписывалось оказывать ему содействие, и с нетерпеливым желанием еще раз побывать на «своем» острове, чтобы основательнее обследовать его.

Многие просились со следопытом: промысел непуганого песца сулил достаток. Бегичев взял прежних спутников и двух новичков.

Весной 1910 года они благополучно перешли пролив.

Возле старинного зимовья поставили избушку из плавника. Лето минуло незаметно. Охотники мастерили песцовые ловушки. Бегичев разъезжал по острову, нанося на карту месторождения угля, собирая черепа мускусных быков и мамонтовую кость. Ему посчастливилось найти не только бивни и разрозненные части скелета, но даже кожу и мясо гигантского ископаемого.

Теперь у Бегичева были инструкции Академии наук и кое-какие книги. Он уже умел определять некоторые камни, мог правильно написать этикетку к каждому образцу.

Осень радовала приметами близкого удачного промысла: песцы шныряли по острову, и оставалось только дождаться, когда отрастет их зимний белый мех. Охотники заготовили много мяса диких оленей, запаслись топливом. Зима-не пугала, ее ждали с нетерпением.

Как-то ночью Бегичева разбудил вой. Пришла расплата за беспечность. Волки разогнали все оленье стадо.

Долгие поиски ни к чему не привели. Бегичев встревожился: надо всем уходить на материк, без оленей в тундре беда.

Но двое, Гаркин и Семенов, задумали остаться. Вот еще, уходить от промысла, когда песец сам в руки идет! Можно ведь высматривать ловушки и на лыжах.

Бегичев сердился, упрекал упрямцев в жадности, глупости, но убедить их так и не смог. Темной полярной ночью в самые свирепые морозы он, оставив двоих в избушке, с остальными спутниками пешком перебрался через пролив на материк.

По весне Бегичев купил вместо оленей ездовых собак, продовольствие и вернулся на остров со своими друзьями-якутами, поборовшими страх перед кознями шайтанов и согласившимися проводить его до «Земли дьявола».

Гаркин и Семенов обрадовались его приезду. Последнее время они берегли каждый кусок.

Нет, такие люди не добьются на Севере многого: ленивы, бездеятельны, беспечны. Плавнику на острове сколько хочешь, они же разобрали и спалили в печке старую избушку, а самую лучшую пору для охоты провалялись на койках.

Бегичев растормошил лентяев. Стали бить зверя, ловить рыбу. До осени на острове жили дружно.

С наступлением темной поры Бегичев, объезжая пустые ловушки, увидел, что в этот год хорошей добычи не жди: песцы в поисках корма, должно быть, ушли на материк. Ну что же, как говорится, раз на раз не приходится, надо чинить нарты да за песцами вдогонку…

Но Гаркин с Семеновым и на этот раз воспротивились: песцы вернутся, не резон уходить без добычи. Начались ссоры. Властный, не терпящий возражений, Бегичев горячился, стучал кулаком по столу.

Однако упрямцы твердили свое: «Перебьемся». Бегичев в сердцах крикнул, что, в конце концов, именно он за все в ответе, раз сам привез их на «свой» остров.

Тогда Гаркин протянул ему заранее написанное письмо. В нем говорилось, что купеческий приказчик Ефим Гаркин и дудинский охотник Николай Семенов, находясь в здравом уме и твердой памяти, по своей доброй воле остаются на острове, и если что с ними случится, то они ни в чем Н. А. Бегичева винить не будут.

Но Бегичев все же настоял, чтобы Гаркин поехал с ним на материк и пополнил запасы провизий.

Кто знает, может, раздоры на острове побудили Бегичева покинуть Таймыр. Надолго ли — он и сам не решил.

Лето Бегичев провел в разъездах. Побывал и в родном Цареве, и в Нижнем, и в Астрахани, и в Москве, и в Петербурге.

А поздняя осень застала его в лодке, плывущей вниз по Енисею. И вот итог его исканий: «Я решил вернуться опять на старое место к берегам Ледовитого океана, где себя чувствовал независимым и совершенно свободным гражданином».

Он добрался до Дудинки уже зимой и узнал, что Гаркин и Семенов с острова не возвращались. Обеспокоенный Бегичев при первой возможности в одиночку перебрался через пролив.

Еще издали он увидел, что зимовье занесено снегом по самую крышу.

«Я зашел в избу, но в ней было очень темно, — записал в тот день Бегичев. — Окна были забиты снегом. Я наткнулся на койку, где лежало что-то твердое. Я вышел и принес свечу, зажег ее. Открыл одеяло — там лежал мертвый Гаркин, а Семенова не было. На столе лежал дневник».

Это были записи Гаркина о событиях на острове.

Охотники, оставшись одни, упустили лучшее время промысла. Их терзали голод и цинга. Идти на материк в зимней полутьме они побоялись.

Первым умер Семенов. Он упал в снег возле пустой песцовой ловушки. У Гаркина не было сил похоронить товарища. Он еще долго боролся с голодом, варил старые кости песцов и оленей, грыз расшатавшимися зубами сухие ремни из моржовой кожи.

«Все надежды потеряны, если не придут люди, хотя бы вы, милый Никифор Алексеевич…» — читал Бегичев.

Последняя запись была сделана 19 марта:

«Я ожидаю конца существования».

Несчастный умер всего за несколько дней до приезда. Бегичева.

Следопыт навсегда покинул «Землю дьявола», которая обозначена теперь на всех картах как остров Бегичева, и вернулся в Дудинку.

Слух о событиях в Сибири с опозданием на два года дополз до Петербурга. Журнал «Вокруг света» напечатал статью «Трагедия Полярного круга». Статья начиналась так: «Летом 1913 года русская экспедиция под руководством инженера Бегишева…»

Видимо, простой боцман в роли исследователя не устраивал автора статьи. Для занимательности он превратил спутников «инженера Бегишева», Гаркина и Семенова, в золотоискателей и выдумал какого-то японского лоцмана Котцу, китобоя и авантюриста, который будто бы вероломно покинул их. На этом острове Гаркин и Семенов били соболей и куниц, добыли полпуда золота, открыли таинственный «лагерь шестидесяти мертвецов».

Когда журнал попал в Дудинку, «инженер Бегишев» был далеко от нее. Перед ним бурлила половодьем широкая река, ненанесенная на карты. У берега сгрудились оленьи упряжки. Улахан Анцифер в мучительном раздумье смотрел на мутные волны.

Надо было разведать переправу. Во что бы то ни стало. Любой ценой.

Бегичев шел на помощь кораблям экспедиции Северного Ледовитого океана «Таймыру» и «Вайгачу», затертым льдами возле побережья. Там ждали пополнения запасов продовольствия. Больные и те, без кого можно было обойтись на зимовке, надеялись выбраться на материк. Бегичев пообещал выручить моряков. И вот теперь эта река…

А, была не была!

Бегичев связал веревкой двух сильных оленей. Стал раздеваться, переступая босыми ногами по замерзшей за ночь глине. Взял в зубы нож. Погонщик оленей отпрянул в сторону, забормотал в страхе:

— Улахан Анцифер ум кружал! Совсем ум потерял, беда!

Кто же, как не сумасшедший, будет раздеваться на ветру, от которого и в оленьей малице дрожь пробирает!

Бегичев погнал в воду оленей. Прыгнул следом за ними, ахнул, задохнулся. Судорога свела тело. Успел схватиться за веревку. Олени плыли через реку, испуганно кося на него глазами. Только бы не разжалась окоченевшая рука!

На середине реки олень запутал веревку на рогах, потянул другого, тот начал захлебываться. Бегичев ударил ножом по туго натянутой веревке. Олени повернули назад к стаду. Бегичев поплыл один. Через полчаса он, весь синий, стуча зубами, пригнал унесенный ветром на другой берег каяк и велел начинать переправу.

Вскоре со стоящего среди льдов судна «Эклипс» заметили вдали долгожданные оленьи упряжки.

«Эклипсом» командовал капитан Отто Свердруп. Судно было снаряжено русским правительством для поисков полярных экспедиций, бесследно пропавших летом тяжелого в ледовом отношении 1912 года,

Экспедицией на «Св. Анне» руководил лейтенант Георгий Брусилов. Экспедиция на судне «Геркулес» ушла во льды под начальством полярного исследователя Владимира Русанова.

След «Св. "Анны» вскоре отыскался, но об этом особо. О судьбе же «Геркулеса» Свердрупу не удалось узнать решительно ничего (минуют еще два десятилетия, пока из небытия дойдет первая весточка о пропавшей экспедиции). А пока что «Эклипс» дал приют людям с «Таймыра» и «Вайгача», пришедшим сюда и ожидавшим Бегичева.

Улахан Анцифер на головной упряжке несся к «Эклипсу». Оттуда салютовали винтовочной пальбой. Бегичев едва не валился с ног: шутка ли, сорок семь дней тяжелейшей дороги!

Когда «Эклипс» передал по радио на «Таймыр» о приходе санной партии, оттуда дважды запрашивали, точно ли, что прибыл именно Бегичев?

Вскоре караван, забрав пятьдесят моряков экспедиции Северного Ледовитого океана, повернул на юг.

Конечно, Бегичев совершил подвиг, посильный лишь человеку, знающему Север, имеющему надежную опору в тундре. Только Улахан Анцифер смог по весне, перед началом перекочевок, нанять многие сотни оленей у своих приятелей — а приятели у него были на каждом становище.

Только Бегичев с его упорством, с его верой в себя мог пробиться к океану через весеннюю тундру, когда пурга внезапно сменяется оттепелью с дождем, снег раскисает, плотный туман скрывает все вокруг, ручьи на глазах превращаются в речки, а речки — в бурные реки. С сотворения мира на них никто не строил мостов, и единственный способ переправы — гнать оленей в ледяную воду вместе с деревянными нартами…

Да, Бегичев совершил подвиг. Но запись в его дневнике о прибытии на «Эклипс» сдержанна. Вилькицкий-младший, командовавший экспедицией, поздравив по радио Бегичева, попросил затем, чтобы тот привез на «Таймыр» и «Вайгач» почту. Было похоже, что Вилькицкому это казалось простым делом: еще каких-нибудь триста километров, только и всего.

Через Свердрупа Бегичев передал на «Таймыр», что не может выполнить просьбу: по дороге надо пересекать большую разлившуюся реку Таймыру. Вилькицкий радировал:

Бегичев должен привезти почту. Рассерженный Бегичев сказал Свердрупу:

— Я же пришел не развозить почту, а спасать людей.

Видимо, эти слова были переданы по радио Вилькицкому, и тот перестал настаивать…

Мне не удалось найти свидетельств самого Свердрупа относительно похода Бегичева. Но на «Эклипсе» находился представитель морского ведомства доктор Тржемеский. Его дневники сохранились. Вот несколько записей, взятых подряд из описания «важнейших событий за 1915 год»;

12 июня. Убит первый гусь.

20 июня. Принесены первые гусиные яйца.

5 июля. Рано утром пришел с частью оленей Бегичев и привез почту. Вечером умер кочегар 1-й статьи Мячин (транспорт «Вайгач»),

7 июля. Кочегар Мячин похоронен с отданием воинских почестей на мысе Вильда. На его могиле поставлен большой крест, сделанный из плавника.

Похоже, что и доктор Тржемеский не оценил по достоинству того, что сделал Бегичев.

А у Бегичева началась долгая волокита с отчетом и с расчетом. Бегичев истратил на экспедицию много своих денег, все обошлось дороже, чем он думал сначала. Чиновники же из Петрограда докучали назойливыми придирками: почему он, Бегичев, бросил в тундре износившиеся нарты, ведь это все-таки казенное имущество?

Вероятно, годы, потянувшиеся после похода к «Эклипсу», были самыми тяжелыми и пустыми в жизни Бегичева. Нельзя сказать, чтобы он бедствовал, но прежнего достатка не было. Были деньги «на жизнь», и не было для того, чтобы отправиться в давно задуманный поход за хребет Бырранга.

А к неудачам материального свойства прибавилось обострение душевного разлада, существо которого можно было бы выразить так: «От своих отстал, к чужим не пристал».

Выходец из «низов», он в северных скитаниях — сначала на «Заре», потом в снегах Таймыра — сталкивался с людьми «высшего круга». Ледяное безмолвие сглаживает социальные различия. Ему не пришлось испытать холодной отчужденности, плохо скрываемого пренебрежения к «выскочке», которое выпало на долю рыбацкого сына Георгия Седова в среде кастового морского офицерского Петербурга.

В столице боцман был недолгим гостем. На Таймыре же самым высоким чином был туруханский пристав Кибиров, и скорее он нуждался в Бегичеве, чем Бегичев в нем. Но разве о дружбе с подобными людьми мечтал Улахан Анцифер? Он видел себя открывателем и первопроходцем, о котором говорят в Географическом обществе, вспоминают в Академии наук… А тут подошли дни, когда о бывшем боцмане стали забывать даже соседи.

Начались важные события. Всех взбудоражила депеша

об отречении царя. Из Туруханского края потянулись к югу обозы: ссыльные торопились «в Россию». Трехцветный флаг над дудинской почтовой конторой сменился красным. Все говорили о революции, говорили по-разному, Бегичев слушал и ни в чем не мог разобраться по-настоящему.

Позднее, когда в Сибири началась гражданская война, Улахан Анцифер не примкнул ни к одному из лагерей. А ведь он мог рассчитывать на покровительство самого «верховного правителя», обещавшего никогда не забыть своего спасителя.

Но Бегичев не пошел к колчаковцам. А когда на Севере окончательно утвердилась Советская власть, присматривался к новым людям без особого дружелюбия. И конечно, не потому, что они прижали купцов и посадили в кутузку пристава.

«Вина» их была в том, что они забыли его, Никифора Бегичева, георгиевского кавалера, обладателя золотой медали за экспедицию на «Заре», открывателя «Земли дьявола». Забыли, будто и нет его вовсе, будто ничего не сделал он полезного на Таймыре и никому теперь не нужен.

Красные флаги полоскались на мачтах пароходов, привозивших в Дудинку соль, порох, отпечатанные на оберточной бумаге брошюрки. Приезжали люди с мандатами, уходили в тундру искать уголь, учить ребятишек, ловить укрывшихся колчаковских карателей.

Жизнь шла своим чередом, странная, не похожая на прежнюю. Шла мимо домика, где томился боцман Бегичев.

Исчезнувшие в тундре

Поздней осенью 1920 года матрос с гидрографического бота «Иней» прибежал к Бегичеву и попросил боцмана срочно прийти на судно.

На «Инее» его ждал представитель Комитета Северного морского пути. Бот, убегавший от ледостава, сказывается, специально зашел в Дудинку. У Комитета было важное дело к Бегичеву.

…Руал Амундсен все же решил осуществить дрейф вдоль полярных окраин Евразии, по поводу которого много говорил с Нансеном. Но «Фрам» уже изрядно одряхлел, и Амундсен построил судно «Мод», имевшее ту лее яйцеобразную форму корпуса.

Летом 1918 года экспедиция покинула Норвегию. Предполагалось, что она пройдет вдоль берегов Сибири с од, — ной зимовкой. Но коварная изменчивость ледовых условий нарушила план. «Мод» застряла у восточных берегов Таймыра, недалеко от мыса Челюскин. В бухте, названной именем экспедиционного судна, льды продержали Амундсена свыше года.

Осенью 1919 года бухту «Мод» покинули судовой плотник Петер Тессем и штурман Пауль Кнутсен. Они должны были доставить почту и научные материалы на остров Диксон.

— Так вот, ни тот, ни другой до Диксона не добрались, — заключил краткий рассказ уполномоченный. — Их уже искала норвежская шхуна «Хеймен». Никаких следов! Норвежское правительство обратилось к нашему за содействием. Вот мы и подумали, что лучше вас, Никифор Алексеевич, никто с этим делом не справится. Вы как, согласны?

— Да, — просто сказал Бегичев.

— Тогда ждите официальную депешу. А пока продумайте, как и что.

И уполномоченный распрощался с Бегичевым. Тот в душе торжествовал: о нем помнят, он нужен, он еще покажет, на что способен!

Вскоре пришла радиограмма, подтверждающая, что поиски должны начаться ближайшей весной. Были в радиограмме особенно дорогие Бегичеву строки о предстоящей экспедиции: «Примите участие как в организации, так и в выполнении ее по примеру 1915 года. Со стороны Совет республики вам будет оказано содействие».

И снова, как в 1915 году, Бегичев собрал оленей — огромное стадо, пятьсот голов. Снова была весенняя тундра. Сначала караван проделал долгий путь до Диксона. Он был бы ненужным, этот крюк, если бы норвежцы, которым предстояло участвовать в поисках, сами приехали в Дудинку. Но они отказались, видимо, стараясь беречь силы.

От Диксона вдоль побережья океана с Бегичевым пошли капитан зимовавшей у острова шхуны «Хеймен» и матрос, знавший русский язык.

Дневник похода — хроника нарастающих трудностей: «Олени падают»; «Холодно»; «Идем по водянистому снегу»; «Олени бредут в нем по брюхо»; «Бросили 9 оленей»; «Дров нет, хлеба давно уже нет, пожалуй, доведется есть сырое мясо»; «У нас пали все олени…».

До места, где Тессем и Кнутсен должны были по уговору с Амундсеном оставить письмо о своем походе, экспедиция шла пятьдесят дней. Это был памятный Бегичеву мыс Вильда, возле которого в 1915 году стоял «Эклипс».

Где норвежцы могли спрятать письмо? Конечно, в сложенной из камней пирамидке. Там действительно оказалась жестянка с запиской:

«Два человека экспедиции «Мод», путешествуя с собаками и санями, прибыли сюда 10 ноября 1919 года… Мы находимся в хороших условиях и собираемся сегодня уходить в порт Диксон.

Петер Тессем, Пауль Кнутсен»

С тех пор время могло стереть все следы. Поисковому отряду предстояло теперь медленно, очень медленно возвращаться к острову Диксон, заглядывая по пути в каждую бухту, на каждый мыс, на каждую косу.

Норвежцы могли пробираться вдоль самого берега, могли срезать углы через тундру, могли идти по морскому льду. Нужно было каждый раз чутьем угадывать их выбор. Оплошность, промах — и отряд пройдет в двадцати шагах от какого-либо предмета, оставленного, брошенного или потерянного норвежцами. Пройдет, не напав на след. Поэтому с каждого места стоянки расходились пешком в разные стороны, прочесывая тундру.

Первой находкой были сани. Норвежцы почему-то бросили их.

Между тем у поисковой партии кончалось продовольствие. Последнюю банку консервов растянули на два дня. Оставалась надежда на ружье.

Коса возле мыса Приметного привлекла внимание Бегичева. Он медленно направился вдоль нее. И вот о чем повествует дальше его дневник:

«Я увидел сожженные дрова и подошел к ним. Здесь лежат обгоревшие кости человека и много пуговиц и пряжек, гвозди и еще кое-чего есть: патрон дробовый, бумажный и несколько патронов от винтовки… Патроны оказались норвежского военного образца 1915 года».

Пришли капитан и матрос «Хеймена», молча сняли шапки. Что же здесь произошло? Решили, что один из двух, посланных с «Мод», погиб тут, на косе. У другого, должно быть, не было сил долбить вечную мерзлоту. Он сжег труп товарища, чтобы тот не стал добычей песцов.

Но кто погиб у мыса — Тессем или Кнутсен?

Что стало причиной трагедии?

Куда побрел отсюда оставшийся в живых?

Розыски продолжались до зимы, когда снежный саван надолго прикрыл тундру. Поисковый отряд прошел по Таймыру, как потом подсчитал Бегичев, 2346 верст!

Капитан и матрос «Хеймена», подружившиеся с Бегичевым, погостили у него в Дудинке, а потом вернулись в Норвегию. Шхуна ушла еще раньше. Норвежское правительство решило прекратить поиски.

Конечно, Бегичев искал случая их продолжить.

Везучим человеком был Улахан Анцифер! Судьба сводила его с интересными, значительными людьми. Работа рядом с Толлем в тесном судовом мирке, где все на виду друг у друга, — не она ли оказала влияние на дальнейший жизненный путь Бегичева? Во время поездки по Енисею боцманом-следопытом заинтересовался Нансен, нашедший, что внешне Улахан Анцифер напоминает Амундсена.

И вот Бегичеву представился случай ближе узнать еще одного исследователя. Он направлялся как раз туда, где, возможно, сохранились какие-то следы второго норвежца из команды «Мод».

Этот исследователь — Николай Николаевич Урванцев.

Он не был коренным сибиряком, родился в Поволжье. Но с 18 лет вся его жизнь, все помыслы — Сибирь.

На семь лет старше нашего века, он окончил Томский технологический институт в первый год Советской власти. С тех пор верно служил ей. Именно Урванцев стал одним из первооткрывателей норильских руд и углей — а это было в 1920 году, когда «усиленный» паек участников экспедиции составляли 200 граммов сахара и масла в месяц.

Урванцев продолжал разведку и на следующий год. Сложенная им и его спутниками бревенчатая хижина стала первым домом будущего Норильска. Затем Урванцев произвел первую рекогносцировку реки Пясины, — может, ей суждено стать водной дорогой для вывоза к морю ископаемых богатств тундры?

Далеко не все верили в возможность использования норильских руд. Но Урванцева поддержал Дзержинский. Работы продолжались, удалось найти достаточно богатое медно-никелевое месторождение. В 1926 на Енисей пожаловала уже многолюдная экспедиция для более полных исследований.

Но все это и многое другое еще впереди, а в 1922 году Урванцева особенно интересовали водные пути. Зимой он побывал на озере, в которое впадает близкая к месторождениям речка Норилка, и откуда уходит к океану Пясина. Летом наметил спуститься по реке до устья и оттуда морем пройти на Диксон.

Услышав об этом, Бегичев разыскал Урванцева. Они были знакомы, геолог знал о поисках спутников Амундсена. Место для Бегичева в рыбачьей лодке сразу нашлось.

Спускались по течению без особенной спешки, делая промеры. Глубины были разными, но в общем достаточными для прохода судов по большой воде, до осеннего спада.

Урванцев был исследователем несколько иного склада, нежели Толль. С такими Бегичев еще не встречался. Ну вот — спуск по Пясине. Его и экспедицией не назовешь. Какая уж тут слава, какие открытия!

А ради чего все затеяно? Для государственной пользы. Не похож Урванцев на мечтателя, суховат, деловит. Но послушаешь его — мечтатель. Только в помыслах не поиски непознанных земель, а города, рудники, заводы в тундре. Далеко его заносит! Мужик, однако, дельный, в работе трехжильный, сноровистый, у такого есть чему поучиться даже таймырскому следопыту…

К началу августа лодка была уже в устье Пясины. Богатые места, много дикого оленя, гусей, всюду песцовые норы. Бегичев прикидывал, как сюда лучше добираться из Дудинки для промысла.

Лодка вышла в море. Старались держаться поближе к берегу. Как-то, приглядывая место для ночевки, увидели в воде белые пятна.

Урванцев подумал сначала, что это куски кварца. Нет, не похоже. Причалили.

В воде плавали листы бумаги с записями на английском языке.

Немедленно взялись за поиски. И вскоре нашли пакет из непромокаемой материи. Сохранился адрес: «Господину Леону Амундсену, Христиания. Почта, рукописи, карты, зарисовки».

Леон — брат Руала Амундсена!

В руках Урванцева был пакет, ради доставки которого погибли двое.

При тщательном осмотре нашли другой пакет, адресованный институту Карнеджи в Вашингтоне. Третий, видимо, побывал в медвежьих когтях, и его содержимое превратилось в размокшие, разрозненные листы, на которых проглядывали лишь отдельные слова.

Бегичев подивился тщательности, с которой Урванцев описывал каждый найденный предмет: где лежал, каково состояние. А предметов было много: инструменты, походная аптечка, бритвенный прибор, пуговицы, нитки, крючки, обрывки одежды.

В заплесневевшем кожаном бумажнике оказались деньги и визитные карточки Амундсена, на которых его рукой была написана просьба об оказании всевозможного содействия Петеру Тессему. Что же все это значило? День поисков не дал ничего нового. Теперь лодка шла медленно, с частыми остановками для осмотра берега.

У полуразвалившейся избушки, от которой до Диксона оставалось километров шестьдесят, нашли брошенные две пары лыж, обрывки оленьей шкуры.

Далее до самого острова не удалось обнаружить никаких следов норвежца. Но если все же он погиб где-то недалеко от цели, почему никто из диксоновцев не обнаружил останки?

На Диксоне, куда пришла экспедиция, Бегичев должен был ждать парохода в Дудинку. Чтобы не терять времени, он охотился возле острова.

…Скелет смутно белел в береговой расщелине. Бегичев увидел его с лодки.

На часах, лежавших в кармане полуистлевшего вязаного жилета, прикрывавшего скелет, было выгравировано имя Тессема. На ремешке, привязанном к поясу, блестело золотое обручальное кольцо. «Паулина» — было написано внутри кольца. Так звали жену Тессема.

Норвежец погиб вблизи радиостанции Диксона. Если бы не полярная ночь, он должен был видеть ее мачту!

В дневнике Бегичева сказано: «Он лежал в 4-х шагах от моря на каменном крутом скате. От Диксона (радиостанции) в 3-х верстах». Бегичев не пытался объяснить причину гибели норвежца и отметил лишь, что закончил свою миссию по розыску погибших.

Может быть, несчастный умер от полного истощения?

А могло быть и так: увидел огни радиостанции, заторопился, сорвался на прибрежные камни. Многое могло быть, но никогда не узнаем мы, что случилось в действительности.

Когда в Норвегии услышали о находке останков Тессема, газеты вновь вернулись к обсуждению причин трагедии на побережье океана. Однако они не смогли прибавить ничего нового и ограничились легкими упреками в адрес Амундсена, в опубликованных дневниках которого была датированная летом 1920 года запись: «Сообщение о том, что никто не имел никаких вестей от Кнутсена и Тессема, может объясниться только тем, что телеграф на Диксоне не работает: оснований беспокоиться за них нет».

Норвежское правительство поблагодарило советские власти за блестящие результаты поисков спутников Амундсена. Урванцев и Бегичев получили в награду именные золотые часы.

Эти часы Никифор Алексеевич взял с собой в роковой поход, когда во главе первой на Таймыре охотничьей кооперативной артели «Белый медведь» отправился к мысу Входному возле устья Пясины.

И снова загадки…

Осенью 1955 года на Таймыр прилетел из столицы самолет. На мысе Входном московские криминалисты еще раз опросили свидетелей. Затем вскрыли могилу.

Среди присутствовавших был лично знавший покойного Иван Гаврилович Ананьев. Тогда еще совсем молодой человек, он ушел из Дудинки вместе с артелью «Белый медведь». Они добрались до Пясинского озера, и здесь Ананьев повернул к себе на факторию, а Бегичев с товарищами отправился дальше.

Я расспрашивал Ивана Гавриловича об Улахане Анцифере. Он рассказал о его отзывчивости. Охотясь вместе с эвенком Олото, Бегичев отдавал тому все шкуры добытых диких оленей: «У тебя семья большая, тебе всех одевать надо».

— Ведь вот сколько лет прошло, а спросите любого дудинца, спросите кого хотите в тундре — всяк о Бегичеве слышал. Полюбился он людям, наш Никифор Алексеевич!

Бегичев запомнился Ивану Гавриловичу крепким, здоровым, каким был в начале своего последнего путешествия. Двадцать восемь лет спустя Ананьев увидел останки Улахан Анцифера сквозь мутный лед во вскрытом гробу…

Судебно-медицинское исследование было сделано на месте и продолжено потом в Москве с применением новейших достижений криминалистики. Версия о насильственной смерти Бегичева не подтвердилась. Было установлено, что Бегичев погиб от авитаминоза (цинги).

Последняя страница биографии полярного следопыта обрела достоверность. Отпали подозрения, тяготевшие над членами артели «Белый медведь». Пусть этих людей последние годы незаслуженно обвиняла лишь молва — публичное признание их невиновности после кропотливой работы криминалистов было делом нужным и гуманным.

Ради всего этого, безусловно, стоило снаряжать экспедицию к одинокой могиле на берегу Северного Ледовитого океана.

Казалось бы, места гибели двух норвежцев после сделанных находок можно было считать окончательно установленными. Труп Кнутсена был сожжен возле мыса Приметного, где обнаружили остатки костра. Скелет Тессема нашли около Диксона.

Подвиг, завершившийся драмой, всегда волнует. Ученые, писатели, журналисты много раз возвращались к событиям в таймырской тундре, основываясь на давних, всем известных и бесспорных фактах.

Но бесспорных ли?

Однажды мне позвонил Никита Яковлевич Болотников, с которым нас много лет связывал общий интерес к истории Арктики и особенно к личности Бегичева.

— Если вы свободны вечером… (он назвал дату), то советую заглянуть в Географическое общество. Надеюсь, не раскаетесь…

Народу собралось много. Я узнавал исследователей Арктики и Антарктики, капитанов ледового плавания, известных географов. Над столом президиума карта полярных окраин Таймыра была расчерчена цветными линиями, испещрена датами, рядом с которыми выделялись жирные вопросительные знаки.

Никита Яковлевич в парадном черном костюме выглядел торжественно. Детские голубые глаза удивительно не вязались с седой бородкой.

— Уважаемые дамы! Уважаемые товарищи!

Уже это несколько необычное обращение к аудитории показало, насколько он взволнован.

А дальше мы услышали вот что.

Тессем и Кнутсен, утверждал Болотников, никогда не

были у мыса Приметного. Тессем не сжигал там труп своего погибшего товарища. В костре вообще не было костей человека.

Доказательства? Прежде всего — логика. Зачем было Тессему поднимать тяжелый плавник для костра на высоту почти четырех метров — а именно там нашли золу и кости, — если он мог сжечь останки у самой воды, куда океанские волны выбрасывают стволы и сучья деревьев?

Все, что было найдено у мыса Приметного, доставили в свое время в Новосибирск и там, перед отправкой в Норвегию, находку тщательно описал инженер Рыбин. Он подробно расспросил также норвежца-переводчика, участвовавшего в поисках вместе с Бегичевым.

Рыбин узнал, что кости, найденные в костре, мало походили на человеческие, за исключением одной, которая напоминала осколок черепа.

Но главное даже не в этом. Бегичев говорил о находке винтовочных патронов, изготовленных в 1915 году. Переводчик назвал другую дату изготовления — 1912 и 1914 год. У Рыбина значатся исключительно патроны 1912 года. По меньшей мере странно, что Амундсен взял в ответственнейшую экспедицию, которая могла затянуться на несколько лет, старые патроны: ведь «Мод» отправилась в плавание летом 1918 года.

Точно известно из описаний — тут расхождений нет, — что охотничьи дробовые патроны были 16-го калибра. Но ружей этого калибра на «Мод» не могло быть. Болотников списался с норвежскими полярниками и получил копию счета норвежской фирмы «Хаген», которой Амундсен заказывал охотничье снаряжение и лыжи. Фирма снабдила экипаж «Мод» исключительно ружьями 12-го калибра!

Внимательный просмотр списка всего, что было обнаружено вместе с почтой Амундсена, продолжал Болотников, также наводит на размышления. Странно, что среди вещей безусловно нужных, есть папка с чистой бумагой, три кастрюли, керосиновый бак да сверх того еще пустой бачок. Неужели одинокий, обессиленный путник, помимо одежды, ружья, продовольствия, тащил около десяти килограммов!

И не вернее ли предположить, что до лагеря, где была оставлена почта, Тессем и Кнутсен шли вместе, причем состояние их было достаточно удовлетворительным. А затем случилось нечто…

Что именно? Во всяком случае, что-то очень серьезное.

Может, Кнутсен тяжело заболел. Тогда, бросив все, до почты включительно, Тессем повез больного к Диксону.

По дороге есть места, где коварные полыньи подстерегают путника даже в разгаре полярной зимы. Санки с больным могли провалиться под лед. Тессем тоже попал в ледяную воду. Обогреться и обсушиться ему было негде, он брел дальше, пока не замерз…

Так неожиданно все, что произошло после того, как двое спутников Амундсена покинули благополучно достигнутый ими мыс Вильда, вновь стало спорным, требующим дальнейших исследований.

Тщательный анализ вещей, найденный там, где была брошена почта, по мнению некоторых полярников, поставил под сомнение даже то, что на берегу возле Диксона найдены останки Тессема, а не Кнутсена. Обручальное кольцо жены Тессема могло оказаться на поясе его спутника: по норвежскому обычаю его снимают с пальца после смерти для передачи родным…

Но на чьи же следы в действительности напал Бегичев у мыса Приметного?

То был лагерь «русановцев»!

…И вот еще одна полярная трагедия, еще одно свидетельство, что в Арктику шли преимущественно люди даровитые, не робкого десятка, люди, сознающие свой долг перед народом.

Владимир Русанов родился в Орле. Год рождения известен — 1875, год смерти в справочниках обозначен обычно так: 1913? Знак вопроса не снят до сих пор.

Русанов рано связал судьбу с революционным движением. Его выслали на поселение в Вологодскую губернию.

В те годы обсуждалась идея создания водных путей, связывающих в единую судоходную систему главные реки России. Ссыльный, человек творческий, с широким техническим кругозором, провел одно лето в разведках на Печорской земле. Русанов составил проект канала для плавания судов между Волгой и Печорой «на благо промышленного развития и культурного подъема Родины…»

После окончания срока поселения он поехал во Францию: ему запретили проживать в университетских городах России, и он стал студентом Сорбонны, знаменитого парижского университета.

Вернувшись на родину, занялся исследованием Новой Земли. Вторым в истории Арктики обогнул Мыс Желания, ее самую северную точку. Первым был помор Савва Лошкин, ходивший во льды в 1760 году.

Работы Русанова помогли окончательному закреплению Новой Земли за Россией.

Русанов провел в Арктике несколько лет, на небольшой моторной лодке рискнул плавать по Карскому морю, наконец, возглавил экспедицию на Шпицберген. Для нее закупили деревянное судно «Геркулес», размеры и мощность мотора которого отнюдь не соответствовали названию.

Перед отплытием Русанов съездил в Париж и вернулся со своей невестой, студенткой-медичкой Жюльеттой Жан. Она взяла на себя обязанности судового врача.

Русанов успешно выполнил работы на Шпицбергене. Ожидалось, что он вернется в Петербург. Но отправив с тремя спутниками, покинувшими судно, все материалы экспедиции, он повел «Геркулес» иным маршрутом. В поселке у пролива Маточкин Шар оставил телеграмму: «Иду к северо-западной оконечности Новой Земли, оттуда на восток. Если погибнет судно, направляюсь к ближайшим по пути островам: Уединения, Новосибирским, Врангеля. Запасов на год, все здоровы».

Незадолго до ухода в последнее плавание Русанов писал в одной статье, что уже пять лет занимается практическим непосредственным изучением льдов на «Великом Северном морском пути, который должен связать Европу с Сибирью».

И вот повел по нему корабль.

Телеграмма была отправлена в августе 1912 года…

«Геркулес» исчез, считалось, — бесследно.

Но в 1934 году на острове у побережья Таймыра нашли столб с надписью «Геркулес» 1913», на другом, расположенном южнее, — вещи двух членов команды, Попова и Чухчина.

Возможно, судно после зимовки было раздавлено льдами, и оставшиеся в живых участники экспедиции пошли к материку?

…В зале заседания находились исследователи, много сделавшие для прояснения тайны «Геркулеса». Среди них— полярный гидрограф Владилен Троицкий. Тут были также члены экспедиции Географического общества и «Комсомольской правды», которая под руководством Дмитрия Шпаро, позднее возглавившего лыжный поход к Северному полюсу, несколько лет планомерно искала новые следы русановцев.

Свое утверждение Болотников обосновывал прежде всего сходством охотничьих патронов, найденных на месте находок вещей двух матросов «Геркулеса» и возле костра, где, как думали раньше, было сожжено тело Кнутсена. На них оказалось одинаковое клеймо, причем не норвежской фирмы.

По мнению Болотникова, часть предметов, собранных возле костра, едва ли могла принадлежать норвежцам, но зато вполне могла быть у русановцев. Зачем, например, людям, идущим на лыжах, лодочный багор? Только лишняя тяжесть, обуза. А для потерпевших кораблекрушение и добиравшихся к берегу на шлюпке он — нужнейшая вещь.

В костре нашли остатки очков. Ни Тессем, ни Кнутсен, как установлено, очками никогда не пользовались. А среди команды «Геркулеса» был человек, носивший очки схожей формы, — механик Семенов.

Наконец, мало кто придавал значение тому, что монета, найденная Бегичевым, была французской, а не норвежской, на пуговице же оказалось клеймо торговавшей женской одеждой парижской фирмы «Самаритен», куда, возможно, наведывалась Жюльетта Жан…

Докладчика проводили аплодисментами. Посыпались вопросы и записки. Затем началось обсуждение. Меня особенно интересовало, что скажет Владилен Александрович Троицкий. При поисках следов «Геркулеса» ему чаще всего приходилось говорить «нет».

Он тщательно проверял разные версии.

Одно время предполагали, что русановцы могли оказаться на Северной Земле: там будто бы нашли части человеческого скелета. Троицкий летал туда, собрал кости, отправил на исследование анатомам. Те дали заключение: это кости белого медведя и северного оленя.

В другой раз в Таймырской губе нашли якобы обломки «Геркулеса». Троицкий отправился на место, произвел тщательную экспертизу обломков. Нет, это был не «Геркулес», а какое-то судно, построенное в тридцатых годах.

Троицкий развесил рядом с картой Болотникова свои карты и схемы.

— Позволю себе согласиться со многими аргументами уважаемого докладчика, — начал он. — Да, вполне возможно, что Бегичев обнаружил лагерь русановцев.

Далее ученый напомнил об ошибке Бегичева. То, что следопыт и его спутники считали мысом Приметным, на самом деле — побережье бухты Михайлова. Именно там экспедиция «Комсомольской правды» обнаружила деревянный памятный столб с надписью «Н.Б. 1921», об установке которого есть запись в дневниках Бегичева,

— Могли попасть русановцы в эту бухту? Вполне могли… Не могу безоговорочно согласиться с тем, что в костре не сжигалось тело или тела. В описаниях находок упоминался кусок обгоревшего пиджака. Если это не было сожжением, зачем бросать в огонь очки? Все найденные предметы, кроме винтовочных гильз, были обгоревшими. Если бы костер раскладывали для того, чтобы готовить пищу или обогреваться, ничего подобного не могло бы быть. И не так уж много плавника понадобилось бы поднять от воды, чтобы кремировать погибшего или погибших. Вы возьмите плавник лиственницы. Так полыхает — бутылочное стекло оплавляется! Следовательно, вполне можно предположить…

Здесь я на полуфразе оборву рассказ.

Обычно в детективе все выясняется в самом конце. Этот полярный детектив окончен лишь отчасти. Прояснено многое, но далеко не все. Узлы, которые казались развязанными более полстолетия назад, завязываются вновь. И мало надежд, что все они будут распутаны до конца.

Но искать, но распутывать надо! Ошибаясь, разочаровываясь, начиная многое сначала, без сожаления оставляя след, казавшийся таким надежным, смело вступая на новую тропу в надежде приблизиться к истине!

Поисковые экспедиции последних лет основываются на предположении, что «Геркулес» погиб или был оставлен командой после того, как судну не удалось освободиться из ледового плена летом 1913 года. Продовольствия не оставалось, горючего тоже — ведь запасы были рассчитаны всего на год. Вероятный путь команды — побережье Таймыра, скорее всего к устью Пясины.

Поиски велись во многих местах. С русановцами связывают уже свыше двухсот находок. Считается, что установлены места трех их стоянок. Здесь не все бесспорно.

«Следствие по делу исчезнувшей экспедиции» — так называется опубликованное в изданном в Красноярске сборнике «Полярные горизонты» (1987 г.) наиболее серьезное, на мой взгляд, исследование, где анализируются факты и различные гипотезы. Это труд Дмитрия Шпаро, Александра Шумилова, Владилена Троицкого, обобщивший их более ранние публикации.

В нем нет полной разгадки тайны. Но ведь поиски продолжаются.

А теперь вернусь к возникшему было спору относительно того, кто именно похоронен возле Диксона — Тессем или Кнутсен? Казалось бы, повод для сомнений был не столь уж значителен.

Гравировка на крышке часов погибшего указывала, что они принадлежали Тессему, но обручальное кольцо ремешком было привязано к поясу. Последнее противоречило норвежскому обычаю: человек при жизни никогда не снимает кольцо с пальца.

Еще Пушкин писал: «Обычай деспот меж людей», моряки же, что говорить, суеверны и обычаи соблюдают. Норвежский ученый Рихтер сделал вывод, что, вероятно, возле Диксона погиб Кнутсен, решивший доставить на родину часы и кольцо спутника.

Окончательный ответ был получен группой советских экспертов, специально вылетавших на Диксон. Криминалисты и медики обратили внимание на запись Амундсена о том, то Тессем страдал головными болями. Был известен возраст норвежцев: Кнутсену — 30 лет, Тессему — 44 года. Рост обоих помогли определить фотографии, снятые на борту судна с одной и той же точки. Тессем был гораздо ниже спутника.

Вскрытие могилы показало: скелет принадлежал очень низкорослому человеку, череп которого сохранил следы краниостеноза, болезни, вызывающей сильные головные боли.

Надпись на могильной каменной глыбе, где было названо имя Тессема, изменять не понадобилось. Но при обследовании скелета эксперты не нашли никаких следов повреждений, которые помогли бы выяснить непосредственную причину смерти норвежца. До сих пор мы не знаем также, как и где погиб Кнутсен.

Упомяну в заключение — так, для примера, — лишь о «Земле Санникова». Уже давно ее название, как и других мифических земель, заключают в кавычки.

Никому и в голову не приходило обвинять в мистификации Санникова, Толля, Джергели. Да, они видели… Но что именно?

Цитирую авторитетный географический журнал.

«Эту Землю долго искали, и ныне доподлинно известно, что ее нет. Однако среди полярников и по сей день существует мнение, что Земля Санникова была».

Приоткрыли завесу над тайной советские полярные летчики во главе с Иваном Ивановичем Черевичным. Они обнаружили в труднодоступных районах арктического бассейна гигантские дрейфующие ледяные острова.

Но ведь Толль видел горы — настоящие, похожие на базальты Сибири!

Продолжу цитату из журнала: «В арктических морях на десятки метров выступают над поверхностью воды покрытые слоем земли массивы каменного льда, составляя участки побережий и образуя различные по величине острова».

На десятки метров! Покрытые землей, они вполне могли казаться участками суши.

В дальнейшем потепление Арктики решило судьбу подобных островов: они растаяли.

Все ясно?

Но вот загадку «Земли Санникова» недавно вновь заволокло туманным шлейфом паров и газа. В самом прямом смысле: то был замеченный с искусственных спутников след извержения неизвестного вулкана. Такое в Арктике никогда прежде не наблюдалось. А тут вулканологи определили мощность, примерно равную грандиозному извержению вулкана Толбачик.

Где же спутники зарегистрировали необычное явление?

Недалеко от острова Беннетта!

Вулканологи вспомнили, что в прошлом веке Де-Лонг видел возле этого острова возвышающийся над водой конус, который он принял за вулкан. И вот их заключение:

«Вулканические купола, образующиеся при подводных извержениях, зачастую состоят из шлаков, и морские волны смывают их за считанные недели… Определенная связь между легендами о «Земле Санникова» и действительностью прослеживается».

Глава IV

Острова в океане

Парень из таежной деревушки

Да, это оказалась именно та деревня Лазарева!

Я уже немного рассказывал, что как геодезист-изыскатель начинал на Дальнем Востоке. Наш отряд погрузил разный скарб и тяжелые ящики с геодезическими инструментами на пароход, направлявшийся из Хабаровска вверх по Амуру.

Было половодье. Пароход с трудом причалил к яру большой казачьей станицы Михайло-Семеновской. Дня три договаривались, кто куда. Я должен был начинать работу возле деревни Лазаревой, потом перебраться в соседнее большое село Бабство, через которое проходила знаменитая «колесуха» — бывший каторжный тракт, забытый и заросший.

Бабство? Странное название! Но оказалось, что в нем увековечил свою фамилию казачий офицер Бабст. Лазарев был казачьим сотником.

В Лазаревой дома были крыты тускло-серебристым рифленым железом, что свидетельствовало о достатке жителей. Поговаривали, будто кое-кто тайком промышлял контрабандой; но большинство лазаревцев жили охотой.

Охота в Приамурье тогда была фантастической: дикие фазаны забегали в лопухи за огородами, и крик их, похожий и непохожий на петушиный, раздавался вдруг среди дремотной тишины. Я решительно ничего не знал о фазаньих повадках, расспрашивать же охотников по молодости стеснялся и долго высматривал дичь на деревьях, куда в дневную пору фазана едва ли заманишь…

В горнице, где я поселился, из украшенной бумажными розами рамки глядели усатые бравые казаки в мундирах Амурского войска. На стене висели шашки в потертых черных ножнах. Хозяин, старый, припадавший на ногу вояка («царапнуло на русско-японской»), не считал меня стоящим человеком. Он видел, что в седле я сижу, «как пес на заборе», — и это в краю, где мальчишек с четырех лет приучают к коню!

Потом старик немного оттаял, узнав, что я, выросший в городе, верхом езжу впервые в жизни и что Лазарева для меня — первое место самостоятельной работы.

Мой хозяин хаживал в тайгу с Владимиром Клавдиевичем Арсеньевым. Я, понятно, набросился на старика с расспросами: автор «Дерсу Узала» был кумиром изыскателей, по его книгам мы, сибиряки, еще до отъезда на Дальний Восток заочно проходили курс уссурийской таежной жизни. Но старик в ответ только невнятно бурчал: было похоже, что знаменитый путешественник за какие-то прегрешения отчислил его из экспедиции.

Я спросил, не ходил ли с Арсеньевым еще кто из лазаревцев? Оказалось, ходил парнишка Гошка Ушаков, толь-ко он сызмальства подался из родной деревни в Хабаровск и домой давненько не наведывался…

И вот я сижу на Суворовском бульваре в доме, который москвичи знают как Дом полярника. На его фасаде мемориальные доски. Одна напоминает: здесь жил выдающийся исследователь Арктики Георгий Алексеевич Ушаков.

Пока Ирина Александровна, вдова полярника, ворошит старые папки и перелистывает бумаги, я разглядываю кабинет. Шашка на стене, не простая казацкая, а в дорогих ножнах — партизанский трофей. Акварельный рисунок угрюмого острова во льдах; это, конечно, остров Ушакова, открытый во время высокоширотной экспедиции «Садко»„которой руководил Георгий Алексеевич.

Масса книг. Нансен, Лондон, Франс, Скотт… Часть книг вместе с хозяином: путешествовала на собачьих упряжках, качалась в каютах кораблей ледового плавания. Их страницы хранят следы тюленьего жира, копоти, сырости.

На полу огромный, по грудь человеку, глобус, подаренный исследователю за границей в тот год, когда он был уполномоченным правительственной комиссии по спасению челюскинцев. Ушаков трое суток провел в их ледовом лагере. Он сопровождал на Аляску, в город Ном, тяжело-больного начальника экспедиции Отто Юльевича Шмидта. Возле Северной Земли на глобусе по-немецки написано ее дореволюционное название: Земля кайзера Николауса II.

Сквозь стеклянную дверь виден могучий бивень мамонта, загромоздивший балкон. И еще моржовые клыки, охотничьи доспехи, медвежья шкура…

— А, вот, пожалуйста! — Ирина Александровна протягивает старую анкету. — Видите: «Учился в Бабстовской школе». Значит, это действительно та самая Лазарева!

Я знаю; что теперь в тех краях все по-другому: отличные дороги, большие поселки, все распахано, все обжито. Но тогда…

Фазаны на огородах? Пустяки! Возле лавчонки Даль-торга видел я охотника со свежей, еще не выделанной шкурой тигра. В Долгом болоте, левее дороги из Лазаревой в соседнее село Архангельское, водились кабаны, особенно нахальные и свирепые по весне. В таежных падях Даурского хребта били медведей.

Лазаревцы стреляли диких коз, не соскакивая с седла, зимой надолго уходили на промысел, спали в снегах. В общем, жизнь их учила многому, что позднее так пригодилось лазаревскому парнишке.

Я не был достаточно хорошо знаком с Георгием Алексеевичем, хотя и встречался с ним как в Арктике, так и в Москве. Он не отличался разговорчивостью и, как мне рассказывал один из его друзей, мог, придя к близкому человеку, весь вечер просидеть в уголке над заинтересовавшей его книгой. Он редко давал интервью, и журналисты предпочитали более словоохотливых людей.

Полярная биография Ушакова полна событий удивительных и, обладая несомненным литературным даром, он успел описать лишь некоторые из них. Мне кажется по-своему особенно примечательной ее начальная страница, годы, когда молодой Ушаков был начальником острова Врангеля.

Разговаривая с людьми, давно и близко знавшими Георгия Алексеевича, я, к сожалению, так и не смог установить, были ли ему в молодые годы известны подробности жизни Нансена среди эскимосов Гренландии. Но можно предположить, что, принимая в 1926 году важное решение, повернувшее его жизнь, как компасную стрелку на север, молодой Георгий Ушаков в чем-то следовал примеру молодого Фритьофа Нансена.

И уж, конечно, тут было влияние Арсеньева с его любовью к природе и особенно к людям, выросшим срёди природы, умеющим понимать ее, к людям прямодушным, бесхитростным, далеким и от благ, и от бед, приносимых цивилизацией.

Для двадцатисемилетнего Нансена, как мы помним, зимовка в поселке эскимосов оказалась вынужденной. Готхоб, где он с товарищами прожил шесть месяцев, был старым поселком со сложившимся бытом и постоянной колонией европейцев.

Ушаков же, которому едва исполнилось — двадцать пять лет, добровольно отправился на практически необитаемый остров. У него не было никакого полярного опыта. Вместе с эскимосами, высадившимися на пустынный берег, он должен был начинать с поисков места для жилья, с возведения крыши над головой, с добычи зверя. И провел Ушаков на острове Врангеля не одну зиму, а три долгих года.

Мы знаем далеко не все об этой своеобразной полярной робинзонаде. Дневники Ушакова о жизни на острове в свое время были опубликованы лишь в отрывках. Не сразу удалось найти ту их часть, которая долго считалась безвозвратно утерянной. Сохранились наброски так и не-дописанной Георгием Алексеевичем большой книги о трех островных зимовках. Только спустя почти десять лет после его смерти стараниями родных и друзей труд был завершен, книга «Остров метелей» увидела свет.

Три зимовки на острове — не только важная веха в биографии полярника, но также памятный эпизод истории закрепления прав, нашего народа на земли в Северном Ледовитом океане, впечатляющая страница летописи борьбы за нового, советского человека в Арктике.

Известный в свое время летчик, ныне заслуженный пенсионер, сказал как-то об Ушакове:

— Знаете, что в нем было главным? Партийный человек. Люди это чувствовали в нем, верили ему. И он верил людям. Вот почему у него и получалось на Врангеле как надо. А слышали вы историю с квартирой Кони?

История была такой. Когда Ушаков после полярной экспедиции приехал с отчетом в, Ленинград, ему дали временное пристанище в пустовавшем доме незадолго перед тем скончавшегося видного русского юриста Анатолия Федоровича Кони. Дом был передан на попечение Академии наук: там имелось много уникальных вещей и ценнейшая библиотека.

И никому даже в голову не могло прийти, что Ушаков, добрейшая душа, жил в доме не один, а вместе с подобранными на улицах беспризорными ребятишками. Более того, отлучившись по срочному делу в Москву, он оставил им ключи от квартиры. Знал, что ребята не обманут его: он верил людям.

Ушаков принадлежал к поколению, юность которого совпала с революцией, с гражданской войной. В семнадцать лет, весной 1918 года, он записался в отряд Красной гвардии. Когда интервенты заняли Приморье, вступил в партизанский отряд Петрова — Тетерина. В отряде были преимущественно шахтеры Сучана.

Летом 1919 года отряд, выполняя план, разработанный Сергеем Лазо, напал на интервентов, занимавших станцию Сица, и сумел прервать сообщение по Уссурийской железной дороге. Когда позднее партизанские отряды объединились, Ушаков сражался в рядах 4-го народно-революционного полка на Амурском фронте. Он участвовал в освобождении Владивостока, стал инструктором Владивостокского губревкома…

В мирные дни Ушаков сменил несколько занятий. Его направили было заведовать музеем; он заскучал там, перепросился на политпросветработу среди шахтеров. В разгар нэпа Ушакова определили в Дальторг: партия в те годы призывала коммунистов учиться торговать.

Торговать он, кажется, так и не научился: не успел.

Важность правительственного задания, которое в 1926 году получил Ушаков, станет ясной, если вспомнить кое-что об истории острова, названного именем побывавшего возле него в 1824 году русского путешественника Фердинанда Врангеля и ставшего почти столетие спустя местом трагедий и авантюр.

Роберт Бартлетт вспоминает

В душной, жаркой яранге, где от табачного дыма слезились глаза, капитан Роберт Бартлетт записал на странице дневника, датированного 6 апреля 1914 года:

«Годовщина открытия Северного полюса. В Нью-Йорке клуб ученых и исследователей, наверное, чествует Пири».

Пятая годовщина… Но будто и не унеслось время…

Он, Роберт Бартлетт, «капитан Боб», шел к полюсу вместе с Пири, человеком железной воли и железной хватки.

Роберт Пири не был счастливчиком, которому удается все. Напротив! В пересечении ледяного купола Гренландии Нансен опередил его. Тогда Пири выбрал другой, более длинный и сложный маршрут. Но во время маневра судна во льдах вблизи острова ему перебило ногу.

Как только кости срослись, американец поднялся на великий ледник. Пересек его. На следующий год — снова. Гренландия для Пири не цель, а трамплин. Отсюда— к Северному полюсу!

И надо же — во время одного из тренировочных походов полярник заблудился. Лишь через двое суток добрался до хижины. Обморожены ноги, часть пальцев приходится ампутировать. И все это ради того, чтобы окончательно решить: нет, Гренландия не годна для старта к полюсу, отсюда по пути к нему огромные торосы, частые полыньи.

Роберт Пири, едва отбросив костыли, отправляется для исследования Земли Гранта в Канадском Арктическом архипелаге. Следует вылазка за вылазкой. Теперь путь выбран верно!

И вот экспедиция 1909 года. Решающая: Пири 53 года, сейчас или никогда.

Для «великой полюсной игры» он подобрал крепкую команду. Бартлетт не придал особенного значения условию, которое было объявлено участникам похода: до решающих этапов никто не будет знать, как далеко к полюсу пройдет каждый. Пири сам определит наиболее достойных, проявивших себя в пути. Так что каждому есть смысл потрудиться на пределе сил.

Прокладку пути начинает он, Бартлетт. Полыньи дымят паром. Мороз и ветер действуют в одной упряжке. Надо пробивать тропу, в конце маршрута строить «иглу» — снежную хижину.

Пири же идет по проложенной дороге. Он отсылает одного за другим спутников, сделавших свой ход в игре. Уходят четверо, один — навсегда: гибнет на обратном пути.

Полюс близок. Теперь в прокладке тропы в торосах Бартлетт и негр Мэттью Хенсон, слуга Пири, неизменный участник его экспедиций, сменяют друг друга.

Последний этап. Бартлетт полон сил, у него приподнятое настроение. Он готов к решающему броску.

Пири медлит. Потом говорит, отводя глаза от «капитана Боба»:

— Мне бесконечно жаль… Ты, Хенсон, пойдешь со мной. И ты, Укеа.

Как?! Бартлетту кажется, будто он ослышался. Укеа, молодой легкомысленный эскимос, пойдет, а он должен вернуться?

— Мне бесконечно жаль… — повторяет Пири.

Бредя по тропе к югу, «капитан Боб» понимает: Пири не хочет делить славу с другим белым человеком. Ему не нужны авторитетные свидетели победы… или поражения. Как могут проверить правильность определения заветной точки Хенсон или почти неграмотный Укеа?

И все же за свой коварный ход он был наказан, Роберт Пири! Появились сообщения, что раньше его на полюсе успел побывать другой американец, доктор Фредерик Кук. Началась непристойная грызня, напоминающая ссору сварливых стряпух на кухне. Ни тот, ни другой не смогли привести неопровержимых доказательств своего пребывания на полюсе.

Кук первым- вышел из спора. Победу в «великой полярной игре», хотя и с оговорками, присудили Пири.

Роберт Бартлетт остался в стороне от свары. Он не изменил Арктике. В Америке «капитаном» часто называют людей, ни разу не вступавших на мостик судна. Однако Бартлетт действительно был капитаном, причем достаточно опытным.

Когда полярный исследователь Стефансон в 1913 году снарядил под флагом Канады экспедицию для исследования Полярного бассейна, «капитан Боб» повел шхуну «Кар-лук». Ее постигла судьба многих судов. Она застряла среди торосов. Бартлетт велел сгрузить на лед часть продовольствия и построить снежные хижины на случай, если судно будет раздавлено при сжатии.

Когда на дрейфующем «Карлуке» встречали новый 1914 год, далеко на горизонте обозначилось голубое облако. Оно могло быть островом Врангеля или островом Геральда.

Записи капитана Бартлетта рассказывают о гибели «Карлука». Льдина пропорола борт судна, оно стало погружаться, вода побежала по палубе и хлынула в люки. Лишь тогда капитан взобрался на поручни и спрыгнул на лед. Это случилось в январе 1914 года.

Бартлетт уже дважды переживал кораблекрушения. Человек, едва не дошедший до полюса, конечно, способен был благополучно вывести к недалекому острову всю команду.

Его запись после гибели «Карлука» оптимистична. В ней сказано, что у людей есть удобное жилище на льдине, достаточно пищи и топлива, нужны лишь настойчивость и мужество. Но не все люди с «Карлука» оказались на высоте в нравственном смысле. Несчастье пе сплотило их. Разъедающий индивидуализм стал причиной неоправданных потерь.

Четыре члена экспедиции покинули лагерь, чтобы, не заботясь о других, побыстрее добраться до острова Врангеля.

Четверка ушла и погибла…

Трупы другой четверки, отправившейся следом за первой, были обнаружены десять лет спустя на острове Геральд.

Острова Врангеля благополучно достигли только те, кого повел сам Бартлетт. Быстро построили три хижины. Продуктов оставалось по крайней мере до середины лета. Капитан пошел через пролив Лонга на материк, чтобы пробраться оттуда на Аляску и с ближайшего пункта по телеграфу вызвать к острову Врангеля судно на помощь потерпевшим кораблекрушение.

На семнадцатый день похода во льдах Бартлетт вступил на побережье Сибири и почти тотчас увидел след саней.

А затем была душная яранга чукчей и уже известная нам запись в дневнике о пятой годовщине открытия Северного полюса…

В дневнике дальнейшего путешествия Бартлетта вдоль побережья бросаются в глаза по меньшей мере два обстоятельства.

Радушие и отзывчивость сибиряков, с которыми его сводила судьба. «Никогда мне не приходилось сталкиваться с таким благородным гостеприимством, и никогда я не испытывал большей благодарности за сердечность приема. Это было, как я потом узнал, типичным образцом подлинной человечности этих простых добрых людей».

И второе — дневник уже одним перечнем встреч показывает, кто в те годы хозяйничал на окраине советской земли. Местные жители знали, что такое доллар. И что такое обман — тоже. По дороге к американскому купцу Ольсену Бартлетт услышал от чукчи на сносном английском языке:

— Белый человек обещал дать вещи за песцовые шкуры — не дал. За медведя не дал! Белый человек ничего не дал! Белый человек уехал. Вернуться забыл.

На северо-восточной окраине России вели крупные торговые дела почти три десятка иностранных предпринимателей!

В бухте Эммы Бартлетта принял на борт корабль «Герман», чтобы быстрее доставить на Аляску. В конце мая 1914 года капитан вступил на американскую землю. Скорее дать телеграмму в Оттаву, морскому управлению Канады о тех, кто ждет на острове! Но на военной станции Соединенных Штатов сержант отказался отправить депешу без немедленной оплаты, а у Бартлетта не хватило денег. «Сотни миль я прошел, чтобы добраться до телеграфа и теперь столкнулся с таким препятствием!» — с горечью записал капитан.

Когда известие о бедственном положении людей с «Карлука» все же дошло до Оттавы, канадское правительство попросило о помощи Россию. Ледокольный пароход «Вайгач» пошел к острову Врангеля, пытался пробиться сквозь льды, но сильно помял корпус и сломал винт.

Позднее обстановка переменилась. Шхуне «Король и крылья» удалось снять канадцев с острова. Бартлетт подвел печальный итог: «Вернулось девять белых из двадцати…»

«Капитан «Боб» отнюдь не считал, что вынужденная высадка его группы может иметь какие-либо последствия для судьбы острова. Но мировая война, а затем революция и гражданская война в России показались некоторым деятелям подходящим временем для авантюр на нашем крайнем северо-востоке.

И в 1921 году, когда голодавшей России было не до защиты северных владений, некий Аллан Крауфорд в сопровождении канадцев и эскимосов высадился на острове Врангеля. Он немедленно поднял на каменистом берегу британский и канадский флаги.

Затем составил документ, в котором говорилось: поскольку остров служил некоторое время приютом для оставшихся в живых членов экипажа канадского судна, «…я, Аллан Редьярд Крауфорд, уроженец Канады, британский подданный… объявляю этот остров, известный под именем острова Врангеля, состоящим в настоящее время под владением его величества Георга, короля Великобритании и Ирландии, доминионов в пределах морей, императора Индии и пр., и пр., и пр., и являющимся частью Британской Империи…

Боже, храни короля!»

Крауфорд положил этот странный документ внутрь сложенного из камней гурия 16 сентября 1921 года.

А два года спустя судно, которое доставило к острову сменный оккупационный отряд, нашло там эскимоску, находившуюся на грани душевного заболевания. Крауфорд бросил ее на зимовке с безнадежно больным канадцем, а сам с остальными пытался выбраться к побережью Сибири.

Но у Крауфорда не было опыта и воли Бартлетта: ни он, ни его спутники так и не увидели материка…

Рискованный рейс канонерки

Летом 1924 года северо-восточные окраины нашей земли стали свидетелями гонки двух кораблей.

Они стартовали в разных, далеко отстоящих друг от друга портах. Их команды говорили на разных языках. У них было разное снаряжение. Но и на том и на другом судне главным грузом, который они стремились возможно) быстрее доставить к месту назначения, был флаг своего) государства.

Собирая материалы для рассказа об этих гонках, я пользовался воспоминаниями очевидцев, извлечениями из хроники города Нома, а также сообщениями сотрудников музея в городе Магадане, которые заинтересовались историей двух экспонатов: бутылки с запиской на английском языке и значка, где эмалевая красная звезда восходила над выгравированной картой северо-восточных окраин Советского Союза.

…В июне 1924 года канонерская лодка «Красный Октябрь» получила по радио приказ о возвращении из лимана Амура. Вскоре она появилась на владивостокском рейде. Небольшой корабль с довольно высокой трубой и двумя мачтами мало напоминал военное судно. Любой мальчишка во Владивостоке знал, что еще недавно канонерская лодка была портовым ледоколом «Надежный», который зимой прокладывал кораблям дорогу в гавань.

Начальник будущей экспедиции Борис Владимирович Давыдов, невысокий, худощавый моряк с коротко подстриженными усами, уже немолодой, но весьма бодрый и подвижный, собрал командный состав «Красного Октября» и сообщил о полученном из Москвы правительственном задании. Задание было нелегким. Кто-то спросил, когда канонерка должна выйти в поход.

— Через месяц, — ответил Давыдов. — Мы должны через месяц покинуть Владивосток.

Спорить с Давыдовым было трудно. Он принадлежал к старой гвардии русских полярников. Выпускник Военно-Морской академии, превосходный гидрограф и астроном, Борис Владимирович участвовал в Гидрографической экспедиции Северного Ледовитого океана, свыше двух с половиной лет командовал «Таймыром». Он, таким образом, совмещал в себе ученого и полярного судоводителя, а сверх того слыл весьма энергичным и целеустремленным человеком.

Продовольствия «Красный Октябрь» брал на четырнадцать месяцев. Продукты наскребли не без труда, и притом такие, что придирчивый полярный исследователь наверняка забраковал бы большую часть мешков и бочек. Теплое обмундирование можно было назвать полярным с большой натяжкой. Не первосортным был и уголь. Но страна только начинала вставать на ноги, а на Дальнем Востоке интервенты оставались особенно долго.

20 июля 1924 года канонерская лодка «Красный Октябрь», дымя высокой трубой, покинула Владивосток и направилась к острову Врангеля.

От цели плавания ее отделяли пять с половиной тысяч километров.

Двумя днями раньше ушла в рейс прекрасно снаряженная шхуна «Герман».

От цели плавания — острова Врангеля — ее отделяли всего тысяча двести километров.

«Герман» стартовал из Нома, городка на побережье Аляски.

Почти все здесь принадлежало Карлу Ломену, «оленному королю». И не только в Номе, но и в окрестной тундре, где кочевники пасли огромные стада мистера Ломена. «Король» же снарядил и экспедицию, которую капитан Лэн, опытный полярник, должен был повести к цели.

Мистер Ломен откупил права на остров Врангеля у канадцев. Там песцы и белые медведи, хороший промысел моржей и тюленей, и, наконец, там будут пастись стада северных оленей, принадлежащих мистеру Ломену.

— Над островом должен развеваться наш флаг — и вы водрузите его! — сказал на проводах шхуны «оленный король». — Я верю, что капитан Лэн сумеет опередить большевиков!

Быстроходная шхуна покинула гавань Нома и взяла курс на запад.

Канонерская лодка «Красный Октябрь» приблизилась к крайней северо-восточной оконечности страны. В бухте Провидения ей предстояло в последний раз запастись углем и пресной водой для плавания в Северном Ледовитом океане.

Канонерка-была хорошим, ходким, но чрезвычайно прожорливым судном. Топки ее четырех котлов поглощали неимоверное количество угля. Топливом забили не только трюм, но и каждый уголок корабля, каждый свободный метр Палубы. От угольной пыли нигде не было спасения. Суп на столе кают-компании цветом мало отличался от желудевого кофе.

Перегруженность корабля топливом тревожила Давыдова: прочный стальной пояс, защищавший нижнюю часть борта от ударов льдин, осел глубоко под воду. Ледокольный корабль на некоторое время превратился в обыкновенный пароход.

Пока канонерка стояла в бухте Провидения, Давыдов из разговоров с местными жителями узнал, что четыре года назад сюда приходило американское охранное судно. Непрошеные гости бродили по берегу с фотоаппаратами, что-то записывали, собирали образцы камней, расспрашивали, богаты ли окрестности пушным зверем. Корабль исчез так же внезапно, как появился, и с тех пор здесь его не видели.

В бухте Провидения состав экспедиции на «Красном Октябре» пополнился тремя чукчами. На борт приняли также собачьи упряжки.

10 августа перегруженный корабль обогнул скалистый выступ мыса Дежнева. Чистая вода! Но едва два дня спустя канонерка взяла курс прямо на остров Врангеля, как появились льды. Сначала вдоль бортов «Красного Октября» плыли отдельные льдины. Их становилось все больше. В сотне метров от корабля они сливались уже в сплошное белое поле.

Густой дым повалил из трубы канонерки. Корабль набрал разбег. Удар! Не тут-то было. Крепчайшие льды упрямо не уступали дорогу.

Давыдов вертел судно туда и сюда, ища лазейку. Пробовал ложиться в дрейф. Снова возобновлял атаки. Наконец, повернул назад, чтобы выйти из западни. Не получилось. И, что хуже всего, льды медленно тащили корабль к югу, подальше от цели плавания.

Ждать перемены обстоятельств? Или атаковать преграду, рискуя растратить топливо и застрять на зимовку? Давыдов медлил с решением.

Возможно, он представил себе, что где-то недалеко вот так же ищет прохода во льдах судно под чужим флагом, стремясь прийти к цели раньше советского корабля. Отрывисто звучат слова команды, мечется по мостику капитан, сосущий трубку с душистым английским табаком…

— Будем пробиваться, — приказал, решившись, Давыдов.

Он не был полностью уверен в способности корабля преодолеть такие льды. Ему доложили также, что запасы топлива крайне ограничены и риск, таким образом, весьма велик.

— Действуйте, — сказал Давыдов. — Если кончится уголь, будем жечь переборки.

Машины заработали на полную мощность. В отсветах пламени кочегары, обливаясь потом, без устали подбрасывали уголь в топки. Канонерка дрожала, в салоне звенели стаканы, судовой колокол звонил сам собой, пока ему не подвязали язык. Казалось, котлы не выдержат давления и взлетят на воздух.

В корпусе судна появились вмятины. Огромные торосы нависали над палубой корабля. Вот-вот они совсем остановят его, зажмут, стиснут…

Начальник экспедиции не спал двое суток. Он стоял на мостике: темные круги под глазами и особенно тщательно выскобленные бритвой щеки.

Утром на третий день туман, только что отсвечивающий изнутри бледным сиянием льдов, вдруг потемнел. Хороший признак! Он сулил чистую воду.

«Никогда нельзя было представить себе, что канонерская лодка «Красный Октябрь» была бы в состоянии прокладывать себе путь среди таких нагромождений крупных обломков полей и громадных торосистых многолетних льдин», — писал впоследствии в отчете о плавании Давыдов.

Утром канонерка пробилась к темной полынье. И почти одновременно с мостика увидели каемку береговых скал.

Это был остров Врангеля.

«Красный Октябрь» вошел в бухту, удобную для стоянки.

На ближайшем холме всю ночь ухали взрывы. Летели вверх комья вечномерзлой земли. На заре над островом установили высокую мачту.

Весь личный состав экспедиции выстроился на гребне холма.

В торжественной тишине на мачту был поднят железный алый флаг с вырезанными на нем буквами: «СССР». Радостным «ура», повторенным трижды, моряки приветствовали советский флаг над русским островом.

Недалеко от подножия мачты установили медную доску с краткой надписью на русском и английском языках: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Гидрографическая экспедиция Дальнего Востока, 19 августа 1924 года».

Теперь, когда главная задача была выполнена и исторические права Советской страны на остров еще раз закреплены, «Красный Октябрь» медленно двинулся вдоль южного берега. На острове, несомненно, хозяйничали хищники. У валявшихся на берегу трупов моржей были отрезаны головы. Видимо, неизвестные забирали только моржовый клык, выбрасывая все остальное.

Едва моряки вернулись на корабль, как из-за мыса показалась шлюпка. В тишине безветренного дня еще издали слышались оживленные голоса людей, гребущих к кораблю. Они изо всех сил работали веслами. Человек, сидевший у руля, с крайне довольным видом размахивал шляпой.

Шлюпка была уже недалеко, как вдруг ее рулевой испуганно вскрикнул, а остальные резко затормозили веслами: порыв ветра распрямил над канонеркой красный флаг. Непрошеные гости увидели тех, кого им меньше всего хотелось встретить.

Шлюпка повернула назад. Гребцы налегли на весла с удвоенной силой. Поздно! Сигнал с канонерки заставил их вернуться к борту корабля.

И вот они стоят перед советскими моряками. Один в шляпе, с белой повязкой на глазу. Он нервно кутается в меховой воротник короткой куртки. Его спутники-эскимосы растеряны до крайности.

— Ваше имя? Национальность? — спрашивает Давыдов у человека с белой повязкой.

— Чарльз Уэллс из города Нома. Американец.

— По какому праву вы промышляете на советской земле? Разве у вас есть разрешение советских властей?

Американец разыгрывает изумление. Как? Это советская земля? Тут какое-то недоразумение! Он, Чарльз Уэллс, считает, что остров Врангеля — американская территория, поскольку на ней находится сейчас четырнадцать жителей Аляски, высадившихся здесь в прошлом, 1923 году. Они ожидают прихода шхуны из Нома, на которой господин Карл Ломен…

Давыдов напомнил американцу, чей флаг, согласно международному праву, должен развеваться над островом. Всякий, кто останется здесь без разрешения советских властей, хотя бы только ради промысла, будет рассматриваться как хищник. Он будет выдворен, а орудия лова конфискованы.

Осенью в канадских и американских газетах появились заголовки: «Советы подняли свой флаг над островом Врангеля», «Красное судно вывезло американца и эскимосов с

острова Врангеля», «Русская экспедиция достигла цели».

К острову шел не только капитан Лэн. Газета «Таймс» в октябре 1924 года сообщила: «Охранный крейсер «Бэр», моторные шхуны «Герман» и «Серебряная волна», три американских судна, тщетно пытались пробиться к острову Врангеля этим летом».

Как большевик победил черта

1925 год — и опять Канада тянется к острову, готовя новую экспедицию. Не успокаивается и «оленный король»: составил «официальную заявку» на «свой» остров.

Надо было посылать туда советских людей, способных не только подтвердить, но, если понадобится, и защитить права на территорию под красным флагом.

Борис Владимирович Давыдов умер вскоре после возвращения «красного Октября». Дальневосточный краевой комитет партии поручил организацию новой экспедиции коммунисту Георгию Ушакову.

Во Владивостокском порту слух о назначении «мальчишки» встретили удивлением и неудовольствием. После всеми уважаемого Давыдова, настоящего моряка и полярника, какой-то Ушаков, который не провел в Арктике ни одного дня. Уж не авантюрист ли?

Дело не клеилось с самого начала. В порту не было судов, пригодных для нового рейса к острову. Дальторг повел переговоры о покупке шхуны «Мод», на которой ходил вдоль берегов Сибири Руал Амундсен. Владельцы запросили непомерную цену, хотя судно без дела простаивало у причалов Нома. Дальторг согласился уплатить.

Тогда цена подскочила вдвое. Дальторг снова телеграфировал согласие и объявил набор команды. Владельцы шхуны тянули с окончательным ответом, а потом сообщили: «Мод» продана торговой компании Гудзонова залива, действующей на американском севере.

Не означало ли это, что кое-кому решительно не хотелось, чтобы советская колония высадилась на острове Врангеля?

Ушаков, которому помогал опытный капитан Миловзоров, искал сколько-нибудь подходящее судно у причалов владивостокской бухты Золотой Рог. Среди ветеранов, изрядно потрепанных за годы интервенции и разрухи, выбрали пароход «Ставрополь». Бывалые люди сходились на том, что эту посудину при сжатии льдов раздавит быстрее «Карлука».

«Ставрополю» пришлось посетить Японию: надо было закупить кое-что из недостающего научного оборудования и снаряжения. Жандармы долго и нудно не то расспрашивали, не то допрашивали Ушакова. Интересовались родственниками до седьмого колена, допытывались, не воевал ли «уважаемый господин большевик» с подданными японского императора, а если воевал, то где и в рядах какой именно части. Ушаков отмалчивался, отшучивался. Неожиданно его спросили:

— Есть бог или нет?

— Японская жандармерия так хорошо осведомлена обо всем на свете, что, конечно, знает это лучше меня, — ответил Ушаков.

В порту Хакодате он случайно прочитал на бумажке, прикрепленной к конторке купца, свою фамилию. Рядом с иероглифами были на английском языке описаны его приметы. Купец пробормотал, что слышал радиопередачу из Владивостока и вот записал на всякий случай.

Бумажку, видимо, разослали по всем портовым лавкам. Но если даже кое-кто из купцов не запомнил, какие именно товары купил русский, то шпик, по пятам сопровождавший Ушакова, исправил бы эту оплошность.

Когда «Ставрополь» покинул Владивосток, особоуполномоченный Далькрайкома по управлению островом Врангеля и соседним островом Геральд имел под своим управлением лишь доктора Савенко с женой. Остальных колонистов Ушаков должен был завербовать среди северных охотников по дороге к «своим владениям».

Первым присоединился к экспедиции промышленник Скурихин. Дело было в Петропавловске-на-Камчатке, где «Ставрополь» брал уголь. Скурихин пришел по срочному вызову в обком партии и, выслушав предложение Ушакова, сказал достаточно неопределенно:

— Хорошо, я подумаю.

Несколько часов спустя громыхающая телега с домашним скарбом остановилась подле пароходного трапа. Скурихин успел за это время сдать в аренду домик, продать корову и вообще вполне подготовиться к долгой жизни на острове Врангеля с женой и дочкой.

Главные надежды Ушаков возлагал на эскимосов, промышлявших в бухте Провидения.

Будь это в наши дни, охотников, пожалуй, пригласили бы на корабль, и начальник в обстоятельном докладе обрисовал бы задачи будущей колонии. Но в 1926 году маленький народ в основном жил еще по общественным законам патриархально-родового строя. Эскимосы верили колдовству шаманов, считали волка, ворону и лисицу священными животными, лучшим лакомством признавали сырую кожу кита, одевались в одежду из звериных шкур, украшали лица татуировкой и пуще всего на свете боялись злых духов «тугныгат» во главе с всесильным чертом.

К тому же северяне с трудом понимали русскую речь, и посему самый яркий, насыщенный удачно подобранными цитатами доклад едва ли произвел бы на них впечатление.

«Ставрополь» пришел в бухту Провидения светлой летней ночью. Едва Ушаков спрыгнул со шлюпки на сонный берег, как из стоявшей у воды юрты выскочили две перепуганные девочки и понеслись по отмели. За ними следом появился пьяный старик. Он бежал, занеся над головой острый гарпун, каким эскимосы бьют морского зверя. Еще мгновение и… Но тут Ушаков подставил преследователю ногу.

Вскочив, взбешенный старик замахнулся гарпуном, целя в грудь обидчика. Тот побледнел, но остался недвижимым, смотря не на смертоносное острие, а в глаза старику. И рука опустила оружие…

Старого эскимоса звали Йерок. Девочки были его дочерьми. Бутылка спирта едва не привела к трагедии.

Утром Йерок с опущенной головой поднялся на «Ставрополь». Ушаков сделал вид, что ничего не случилось, и рассказал старому охотнику, куда и зачем идет корабль. Может, Йерок тоже попытает счастья?

А через час возбужденные эскимосы обсуждали важную новость: Йерок собирается покинуть бухту, он уходит на новые места с большевиком, который одним взглядом остановил занесенную для удара руку.

Йерок едет? Но раз такой уважаемый охотник решился, то чего же мешкать другим? И двинулись на «Ставрополь» молодые и старые. В большинстве это были бедняки. Ничто особенно не привязывало их к поселку в бухте Провидения.

К сожалению, и здесь, у мыса Чаплина, где «Ставрополь» принял на борт три семьи чукчей, родственные связи потянули в будущую колонию людей, которых Ушаков с удовольствием оставил бы на материке, например, шамана Аналько или лодыря Старцева. Однако без них отказывались ехать другие, нужные, работящие люди,

Когда «Ставрополь» взял курс на остров Врангеля, на его борту набралось пятьдесят пять будущих колонистов— русских, эскимосов, чукчей. Среди них был учитель Иосиф Павлов, согласившийся поехать старшим промышленником.

Уроженец холодной окраины России, женатый на эскимоске, прекрасно знающий языки и обычаи северных народов, он стал другом и помощником Ушакова. (Когда уже незадолго перед войной Георгий Алексеевич узнал, что Павлов умер, что умерла и его жена, он взял к себе на воспитание их сына Володю. Володя переехал с острова Врангеля в Москву, вырос в доме Ушакова и, став связистом, вернулся в родную Арктику).

В 1926 году ледовую обстановку в Чукотском море как будто специально заказали для «Ставрополя». Капитан Миловзоров искусно провел судно в бухту Роджерс.

«Угрюмо встретил нас остров. Его суровый вид, плохая слава, безжизненность и могилы погибших оккупантов наводили на тяжелые мысли. Пароход «Ставрополь», завезший нас на остров, выгрузив продукты и снаряжение, 15 августа 1926 года покинул о. Врангеля.

С этого дня всякая связь с материком была утеряна. В течение трех лет только один раз нас навестили гидропланы. Все эти три года мы были предоставлены самим себе и могли рассчитывать только на свои силы…

Полное незнакомство с необитаемым до нас островом, с его природой и условиями жизни сделали первый год существования колонии самым тяжелым».

Так писал Георгий Алексеевич Ушаков сразу после возвращения с острова.

Первый год…

Они высадились на песчаной косе бухты Роджерс, красной в лучах ночного солнца. Пока ставили палатки, пока усмиряли ездовых собак, яростно бросавшихся на невиданных «зверей» — коров, пока разжигали первые костры из плавника, Ушаков на маленьком самолете, который до поры до времени без дела стоял на корме «Ставрополя», облетел свои владения.

Летчик Кальвица снижал самолет над бухтами, вел его вдоль речных долин, удивляясь, как расходится действительное их расположение с обозначенным на старых картах. Ушаков с удовольствием разглядывал лежбища моржей, сулившие богатую добычу охотникам. Но успеют ли они заготовить мясо? Ведь полярное лето, едва начавшись, уже кончается.

Расчетливый эгоизм требовал задержать «Ставрополь», чтобы команда и специально нанятые еще во Владивостоке плотники помогли достроить маленький поселок, высвободив охотников. Но ведь как быстро меняется в арктических водах ледовая обстановка! Он поступил по совести: отпустил корабль.

И едва на горизонте растаял пароходный дым, как крепкий ветер нагнал такой лед, который неминуемо зажал бы «Ставрополь».

Хаос движущегося льда отпугивал и охотников. Отдаленный рев моржей слышался там, куда можно было добраться лишь по сталкивающимся, крошащимся льдинам. Никто не спешил рисковать жизнью.

Эскимосы ждали, что будет делать умилек. Это емкое слово, которое означало и начальника, и вожака, и кормчего, вообще того, кто должен решать и кто за всех в ответе, быстро приклеилось к Ушакову.

Умилек мог приказывать. Но он предпочел убеждать. Убеждать терпеливо, не жалея времени и слов.

В его дневниках есть записи разговоров с Йероком и другими эскимосами. Это долгие и трудные разговоры. Ушаков убеждал Йерока: без мяса худо, без мяса пропадем, надо ехать на охоту. Йерок соглашался со всеми доводами, но не двигался с места.

Тогда Ушаков сам взял ружье, Йерок — тоже. Вдвоем пошли к лодке. За ними без лишних слов — Павлов. За Павловым — еще пять смельчаков.

Моржи были у кромки ледового пояса. Льдины вздымались на штормовой волне. Одна перевернулась возле лодки. Вода забурлила воронкой, снова вытолкнула ледяной столб, который тут же с треском и звоном рухнул набок, обдав охотников каскадом брызг.

Недаром, однако, Йерок считался лучшим рулевым побережья. Как некогда Нансен, Ушаков убедился в поистине поразительном умении эскимосов приноравливаться к буйству стихий.

Нансен, выходя на промысел, был наблюдателем, гостем. Результаты охоты, конечно, интересовали его, но не больше. Ушакова же само положение умилека делало ответственным и за промысел, и за благополучие всей колонии. Трагическая участь отряда Аллана Крауфорда, который не сумел вовремя заготовить моржовое мясо, не оставляла Ушакову иллюзий относительно того, что позднее можно будет как-то поправить дело.

В первую поездку с Йероком добыча не была обильной — два самца. «Две моржовые туши могли стоить жизни восьми человек, — признавал Потом Ушаков, — Но Недостаток мяса зимой привел бы к еще большим жертвам».

Однако как бы ни была важна добыча, Ушаков добился выходом в море гораздо большего: его молчаливо признали в охоте на моржей равным эскимосу. Не по умению— по смелости. Все видели, русский начальник не прячется за спины других, а первым идет туда, где опасно.

Он закрепил свое право быть умилеком. Он, по общему признанию, «умел жить». Эскимосы, язык которых, в отличие от цивилизованных европейцев, не знает бранных слов, распалившись, в гневе, пускают в ход лишь одно крайне оскорбительное выражение: «Киях ситупих льыхи» («Слабый, не умеющий жить»).

Ушаков старался учить язык. Например, слова для управления собачьей упряжкой, собаки понимали только по-эскимоски. Вперед — довольно просто: «хок». Вправо — «поть-поть». А вот влево… «Это нечто среднее между отхаркиванием и криком вороны, где «а» звучит скорее как «ы». Попробуй, произнеси!».

От первой победы иногда еще очень далеко до окончательной. Ушаков и Павлов понимали, что для удачи промысла нечего всем тесниться вокруг бухты Роджерса. Остров велик, нет зверя в одном месте — ищи в другом. И, предприняв разведки, Ушаков нашел лежбища моржей возле удобных для жилья мест в других частях острова.

Но никто не захотел переселиться туда. Почему?

Потому, видите ли, что места уже заняты. Кем же? Чертом Тугныгако. По каким-то приметам эскимосы определили — конечно, не без помощи шамана Аналько, — что этот черт облюбовал себе местечко именно там.

Как хотелось эскимосам отделаться от него при отъезде на остров! Они тогда даже лица намазали сажей, чтобы Тугныгако не узнал, кто именно уезжает. Но провести Тугныгако не так-то просто. С ним шутки плохи! Он бы и в бухте Роджерса натворил бед, да, как видно, побаивается большевика…

Ушаков убеждал, доказывал, высмеивал робких, пытался сыграть на самолюбии храброго Иерока — все тщетно. А показать пример, бросить надолго поселок и переселиться на новое место он не мог. Дело зашло в тупик, победа осталась за Тугныгако…

Расплата за суеверия не заставила себя долго ждать. Она пришла в темную пору, когда беспощадно хлестали метели и об охоте нечего было и думать. Люди еще могли обходиться без привычного мяса, но собаки отказывались глотать вареный рис и дохли одна за другой.

Как только выдался подходящий день, Ушаков, Павлов, эскимосы Кивьяна и Таян погнали упряжки на север. Надежда была на медвежатину. Но следы зверей неизменно Приводили к опасной перемычке молодого льда. Он дымился паром полыньи и, как видно, сильно подмывался течением.

Охотники, идя по следам медведей, останавливались перед ним раз, и два, и три. Наконец Ушаков рискнул.

«Через пять минут я уже по плечи окунулся в холодную воду и тщетно пытался достать ногами дно. Быстрое течение тянуло под лед, и я с трудом боролся с ним. Таян помог мне выбраться из «ванны», но через пятнадцать метров от него самого на поверхности льда осталась одна голова. Однако он успел выхватить свой нож и, по рукоятку воткнув его в лед, легко держался, пока я не подоспел на помощь. Вытащив его из воды, я тут же снова провалился сам».

Запись в дневнике Ушакова отмечает, что он провалился пять раз, Таян — четыре. Медведи же, за которыми они гнались, не стали поджидать неудачников и ушли восвояси.

Одежда охотников на морозе превратилась в ломкий ледяной панцирь. До жилья им надо было добираться семьдесят километров.

После зимних поездок и купания Ушаков перенес тяжелейшее воспаление почек — болезнь, которая на острове Врангеля стоила жизни двум спутникам капитана Бартлетта. Ушаков выжил, но осложнения болезни с тех пор мучили его до последнего дня.

Старого Йерока испытания тяжелой зимы свалили с ног. Йерок умирал от воспаления легких. Сам тяжелобольной, Ушаков приплелся в его юрту. Старик бредил, звал умилека на охоту, мешая русские и эскимосские слова:

— А, умилек… Компания… Таяна мы возьмем… Сыглы-гук, сыглыгук… (Плохо, плохо).

Ушаков чувствовал неотвратимость близкой потери. На его глазах из жизни уходил друг. «Вспомнилось, как он в темную бурную ночь, заставшую меня с Таяном и Анакулей на байдаре в бухте Роджерс, собрал всех охотников и отправился на поиски… Встала перед глазами его маленькая приземистая фигура, освещенная светом костра, когда он поддержал меня, горячо выступив против суеверий своих сородичей. Яркими картинами пронеслись сцены совместной охоте и длинные вечера в палатке, проведенные около сооруженной им же жировой лампы.

Всегда бодрый, веселый, смелый, готовый каждую минуту прийти на помощь товарищу, заражающий всех своей энергией, теперь он уходил от нас, и ничего нельзя было сделать».

В полночь Йерок умер.

Черт забрал Йерока. Черт свалил с ног большевика. Черт оказался сильнее.

И однажды к больному Ушакову пришел встревоженный Павлов: эскимосы намереваются по льдам уйти на материк, потому что тут, на острове, им все равно не будет житья от злого Тугныгако.

Уйти, не зная дороги?! Уйти почти на верную гибель?

Ушаков велел созвать всех к себе. Он был красноречив и убедителен, уговаривая охотников выйти на промысел. Эскимосы и чукчи отрицательно качали головой.

Оставался единственный довод.

Ушаков встал, пошатываясь, и велел запрягать собак. Его долго отговаривали, не пускали. Он сел на нарты, тронул упряжку, оглянулся, надеясь, что другие потянутся за ним. Он увидел лишь неподвижно, молча стоящих людей, скованных страхом.

Собаки вынесли упряжку на свежий медвежий след. Ушаков уложил зверя с первого выстрела. Забрав кусок мяса, еле живой, растянулся на нартах и пустил упряжку по старому следу. Он никогда потом не мог вспомнить, как ехал домой: сознание помрачилось, слабость мешала повернуться, чтобы посмотреть дорогу.

В тот день умилек одержал решающую победу в маленьком островном мире. Эскимосы и чукчи увидели, что даже больной большевик оказался сильнее черта, сумев отнять у него жирного, вкусного медведя.

С тех пор тому, кто заикался о бегстве на материк, стали говорить, что он не умеет жить.

Нансен в свое время несколько идеализировал патриархальный быт эскимосов. Он говорил полушутя-полусерьезно, что только у эскимосов видел настоящий коммунизм.

Роберт Пири шел к полюсу в сознании «величия белого человека». В записях Роберта Бартлетта есть заметка: эскимос попросил перо, чтобы написать письма друзьям. «Я дал ему перо, так как знал, что у нас их было много, и подумал: «Что сказал бы Пири?» Он не поверил бы, что эскимос хочет писать. В его представлении жители льдов — эскимосы не были способны к умственной деятельности».

Ушаков был терпелив и мудр в завоевании душ порученных ему людей. Просто удивительно, как этот в сущности очень молодой человек не взрывался при столкновении с вредоносной косностью, с бессмысленной боязнью черта, с кознями шамана, попытавшегося вернуть свое былое влияние.

Ушаков не осуждал патриархальную отсталость с высоты превосходства. Не впал в ужас, узнав, что за два года до поездки на остров Врангеля двое молодых эскимосов убили отца. Убили любя. Убили, повинуясь отцовскому приказу и варварскому древнему обычаю эскимосов. Впрочем, не только эскимосов. Этот обычай был известен многим племенам и народам.

Старик, тяготившийся жизнью, просил близких помочь ему перейти в лучший мир. Иногда он приносил себя в жертву, надеясь умилостивить злые силы. Так было и в тот день, когда отец и двое сыновей оказались на унесенной штормом льдине…

Большевик жил не рядом с эскимосами, а среди эскимосов, вместе с ними. Остров Врангеля стал их землей и его землей. Они вместе были готовы защищать эту землю, когда в водах возле нее неожиданно появилось судно под чужим флагом.

…Три года провел Ушаков на острове Врангеля. В ночь па 28 августа 1929 года ледорез «Литке» с помятым правым бортом, с поврежденным форпиком и изрядной течью после многих попыток пробился к бухте Роджерс. На борту была смена зимовщиков во главе с полярником Арефом Ивановичем Минеевым (впоследствии оп написал обильно насыщенную фактами интересную книгу об острове Врангеля).

В минуты прощания на палубу «Литке» поднялось всего шестеро старых зимовщиков во главе с Ушаковым. Ни один эскимос, ни один чукча не хотел покинуть процветающую колонию, и, наверное, это было еще важнее, чем уточнение карты, чем дневники метеорологических наблюдений, чем трехлетнее изучение острова.

Может быть, описания борьбы с суевериями эскимосов и чукчей, со злополучным Тугныгако острова Врангеля покажутся сегодняшнему читателю преувеличенно значительными и слишком экзотическими.

Но если мы хотим знать правду во всей ее противоречивости, а порой и неприглядности, мы должны отнестись к черту Тугныгако вполне серьезно. К Тугныгако в широком смысле, разумеется.

К тому миру суеверий, невежества, культовых, часто кажущихся нам нелепыми обычаев коренного населения, которые иногда становились едва одолимым препятствием для наведения совершенно необходимых взаимных дружеских мостов. Без них морозы злее, пурга опаснее, каждый шаг по тундровому болоту вдвое тяжелее.

В тридцатых годах на Таймыре, в знак особого расположения к гостю, хозяин чума разжевал кусок оленины, вытолкнул кашицу изо рта в пригоршню и протянул мне. Жевать не надо, глотай!

Два десятилетия спустя в сирийской пустыне кочевые бедуины угощали меня и моего спутника-арабиста пловом. Хозяин взял рукой жирный рис с большого медного подноса, сжал в комок и поклонился мне. «Берите и глотайте, — прошептал арабист, — иначе оскорбите хозяина, он сразу — за кинжал».

Я положил комок в рот, потом с тысячами предосторожностей, прикрываясь лепешкой, переложил его в карман куртки. Арабист же проглотил, запил водой, перевернул чашу и поцеловал ее дно.

Он показал, что до тонкости знает обычаи бедуинов. Под шатром прошелестел одобрительный гул, все заулыбались, кивая головой.

Мы бываем порой грубы и категоричны в суждениях:

— Что за дурацкий обычай? Какой это еще черт Тугныгако? Сказки, глупости, суеверия, никаких чертей нет!

Что, если бы Ушаков сказал нечто подобное?

Обычаи сложились за столетия. Даже если они с нашей точки зрения нелепы, непростительно относиться к ним свысока, оскорбляя людей. Какими же выдержкой и настойчивостью обладал Ушаков! Ведь так легко было сорваться, как срываемся мы по ничтожному поводу в очереди на автобус или у магазинного прилавка.

А он не срывался при обстоятельствах чрезвычайных. Понимал, что находится при важном государственном, да и просто общечеловеческом, деле и держал себя в руках так крепко, как мне, например, не удавалось в юные годы, не удается и в преклонные.

Национальная политика — это не только слова и лозунги о равноправии. Это воспитание в себе чувства уважения к другим народам, понимания их особенностей, обусловленных местом обитания, природной средой, влияниями соседей, иногда — завоевателей, навязывавших свой образ жизни.

Без таких людей, как коммунист Георгий Ушаков — а их было немало на полярных наших окраинах, — не шагнули бы северные народы столь стремительно через века и эпохи. Сегодняшний читатель принимает как нечто совершенно естественное, что на Чукотке, где звериные шкуры шили костяными иглами при свете чадящей плошки с тюленьим жиром, светит и греет камелек на всю Чукотку — атомная станция.

На острове Врангеля и сегодня нет городов, горнодобывающих комбинатов, шумных дорог, преобразивших соседнюю Чукотку.

Этот остров постарались сберечь во всей его природной неповторимости. И небольшой поселок Ушаковский населяют не охотники на белых медведей, моржей, диких оленей, а любители и защитники полярной флоры и фауны.

Здесь белые медведи, занесенные в Красную книгу, живут без боязни за свою красивую шкуру. Остров — главный «родильный дом» для «владык Арктики». В снежных берлогах медведицы приносят потомство. Часть медвежат осторожно отлавливают и на самолетах отправляют в зоопарки.

Моржи, которых в северных морях становится все меньше, как будто чуют, что на острове Врангеля их никто не тронет. Тут самые большие в стране, а может, и в мире, лежбища этих животных.

А белые гуси? Остров сохранил единственное на весь Советский Союз их большое гнездовье. Уже видят островитяне розовых чаек, редчайших птиц, о которых еще и до сих пор мы очень мало знаем.

Как и прежде, остров богат оленями. Сюда завезли и новоселов — крупных, неприхотливых овцебыков, которым, возможно, суждено из диковинки превратиться в постоянных обитателей тундры.

Стоит ли печалиться, что жизнь на острове не повернула в привычное русло цивилизации — бульдозеров, карьеров, бетонных дорог?

Станем лучше радоваться за будущие поколения, которые увидят почти нетронутыми такие уголки, где наши деды и прадеды лицом к лицу бесстрашно встречались с еще непознанной Арктикой!

Пять тысяч километров на собаках

Помните, еще весной 1931 года береговая линия Северной Земли на карте вод, омывающих Таймыр, переходила в условный пунктир неуверенности, а затем исчезала вовсе?

То был последний год последнего большого «белого пятна» Советской Арктики.

…Георгий Алексеевич Ушаков и Николай Николаевич Урванцев встретились в вагоне поезда Ленинград — Москва. Их вызвали в столицу для совета об исследовании Северной Земли по плану, предложенному Ушаковым.

Шел февраль 1930 года.

Ушаков недавно вернулся с острова Врангеля. Урванцев после разведки норильских месторождений и плавания по Пясине успел обследовать порожистую реку Хан-тайку (теперь там действует Усть-Хантайская ГЭС) и проникнуть в тот глухой угол Таймыра, о котором мечтал Бегичев, — в район хребта Бырранга.

Два исследователя не сомкнули глаз всю ночь. Когда поезд подходил к Москве, у них было готово согласованное предложение для Арктической комиссии: исследование Северной Земли начать без малейшего промедления, в этом же году.

Почему так срочно?

История порой склонна к повторениям. Интерес, проявленный некоторыми государствами к острову Врангеля, теперь распространился и на Северную Землю. Об этом прямо говорил президент Академии наук СССР Александр Петрович Карпинский. Он считал, что работы экспедиции «были бы важны не только с чисто научной точки зрения, но и по политическим соображениям, так как только таким путем возможно реально закрепить за СССР земли, лежащие у полярных берегов Сибири».

Разумеется, это была лишь одна из причин, заставлявших поторапливаться, однако достаточно веская.

Предложенный Арктической комиссии Ушаковым и Урванцевым план был принят. Он отражал не только понимание сложности задачи, но и особенности характера обоих исследователей.

План мог показаться архаичным. В самом деле, к высоким широтам уже начинал рваться мотор — дирижабельный, самолетный, установленный на аэросанях.

Однако будущий начальник экспедиции и его заместитель по научной части больше доверяли собакам. Оба на личном опыте убедились, что до поры до времени собаки остаются самыми надежными «вездеходами» Арктики, особенно там, где человек вступает в пределы «белых пятен». Мотор капризен. Ему нужен большой запас горючего. Хорошие ездовые собаки неприхотливы и безотказны. Большую часть нужного им корма даст охота.

Ушаков и Урванцев привыкли прежде всего полагаться на собственные силы. Значит, ничего лишнего и никого лишнего! Нужен первоклассный радист и каюр, причем не только погонщик собак, но и охотник, но и мастер, умеющий быстро починить, наладить нарты и упряжь. Итого — четверо.

Третьим и четвертым стали двадцатилетний радиолюбитель Василий Васильевич Ходов и коренной зверобой с Новой Земли Сергей Прокопьевич Журавлев.

Подготовка к выходу в плавание велась с точной целенаправленностью по жесткому графику. К середине июня все грузы, включая разборный дом, были уже в Архангельске.

Экспедицию принял на борт ледокольный пароход «Седов», которым командовал капитан Владимир Иванович Воронин. Здесь же находился руководитель всей операции Отто Юльевич Шмидт.

22 августа 1930 года экспедиция высадилась на остров, либо относящийся к архипелагу Северной Земли, либо расположенный поблизости от него. Плотники за пять дней собрали дом и небольшой склад.

27 августа торжественный подъем красного флага завершил открытие Североземельской полярной станции на острове, который назвали Домашним. Протяжным гудком «Седов» распрощался с первожителями архипелага.

Теперь им предстояло… найти главную цель экспедиции.

«Дни становились короче, а мы все еще не знали, где же находится Северная Земля, — записал Урванцев. — В том, что она лежит неподалеку, сомнений нет, но где именно — надо было выяснить до наступления полярной ночи».

После первой разведки полярники обнаружили ее примерно в 70 километрах от места высадки. Она открылась во всем величии, с берегами, далеко уходившими за пределы видимости. На довольно высоком мысе, названном мысом Серпа и Молота, поставили шест, подняли флаг — теперь уже на коренном североземельском берегу Урванцев, очень сдержанный в выражении чувств, на этот раз занес в дневник: «Мгновенно ушло ощущение одиночества. За нами была Родина, во имя которой мы пришли сюда».

Так началась, вероятно, последняя крупная полярная одиссея, совершенная в лучших героических традициях грани XIX и XX веков, когда смельчак, ведущий собачью упряжку среди вздыбленных, полузаметенных пургой торосов, был еще главным собирательным образом исследователя арктических пустынь.

Можно ли было найти в начале тридцатых годов какой-то иной, менее изматывающий, более безопасный способ пионерной разведки неведомой территории, когда оставались неизвестными даже ее границы, а тем более характер поверхности, особенности климата, богатство или бедность животного мира? Думаю, что таких способов тогда просто не существовало.

Четверка начинала работу почти вслепую. Все было зыбким, предположительным, особенно во время первых маршрутов. Типичная запись: «Слева была видна земля, напоминавшая по форме купол, видимо, какой-то остров, мы же ехали, вероятно, проливом, который назвали условно проливом Красной Армии».

«Видимо», «вероятно», «условно»…

Среди первых выводов: Северная Земля должна состоять по крайней мере из трех островов. Задача: объехать кругом, заснять отдельно и непременно пересечь каждый.

Дальние маршруты можно было начинать лишь по окончании полярной ночи. Впрочем, для отдельных вылазок ради устройства промежуточных продовольственных складов было достаточно света луны. А когда в непроглядной тьме несколько суток ярилась пурга, четверо в своем крохотном домике с двухэтажными нарами ни минуты не сидели без дела.

«Занимаемся кто чем: я развешиваю и пакую продовольствие, перешиваю обувь и одежду, в промежутках читаю и пишу, — отмечает заместитель начальника по научной части. — Журавлев делает новые нарты. Ходов большей частью сидит в своей радиорубке и что-то монтирует. Ушаков шьет, читает, пишет».

С наступлением светлой поры начались поездки. Были дальние и трудные, были близкие, но не менее трудные. Отправлялись обычно вдвоем, изредка втроем, очень редко в одиночку. Каждая ночевка начиналась одинаково: ставили палатку, привязывали к железной цепи собак, кормили их, после чего псы ложились спиной к ветру, свертывались калачиком и прикрывали нос хвостом.

Люди готовили ужин, но как бы ни была велика усталость, не ложились в спальные мешки до приведения в порядок путевых маршрутных съемок и дорожных записей.

Если бы ранее не рассказывалось уже о постоянных изнурительных злоключениях при походах на собачьих упряжках, стоило бы описать любой маршрут североземельцев. Приведу лишь путевые заметки Урванцева о переправе через быструю речку.

«Груз перенесли, а потом стали вплавь переправлять порожние сани с собаками. Чтобы их не унесло течением в море, я пошел вперед, привязав к поясу длинную веревку, прикрепленную к передку саней и к цепи, связывавшей собак в упряжке. Первую упряжку переправили благополучно, а вторую подхватило течением и понесло в море. Ушаков, который брел около саней, не смог их удержать. Услышав крик: «Держи!», — я почувствовал, как веревка натянулась струной, и, не оглядываясь, бросился в воду на четвереньки, упираясь ногами и руками в галечное дно. Поднял голову, чтобы не захлебнуться, и со страхом ждал, что вот-вот веревка лопнет. Но буксир оказался надежным, и собак течением прибило к берегу».

Читатель заметил, вероятно, что автор обращается преимущественно к запискам Урванцева. Дневники Георгия Алексеевича Ушакова ярче, красочнее, эмоциональнее. Но хотелось дать хотя бы беглое представление и о стиле, о характере Николая Николаевича.

Четверо отдали изучению Северной Земли два с половиной года. Риск был их постоянным спутником, они не раз переживали минуты смертельной опасности. А тяжелейшая депрессия Журавлева, получившего радиограмму о гибели любимых детей?

Все вынесли, все преодолели.

Прошли на собачьих упряжках около пяти тысяч километров по снежной ростепельной жиже, по льдинам с ловушками-полыньями, по узким лабиринтам в хаосе айсбергов, по острым обнаженным камням, обдирающим собачьи лапы.

Не просто прошли, но и положили на карту острова архипелага, четыре крупных — Октябрьской Революции, Большевик, Комсомолец, Пионер — и немало мелких. Изучили их геологическое строение, климат, растительный и животный мир, обнаружили признаки полезных ископаемых, дали представление о ледовом режиме проливов, заливов, прибрежных вод.

Общая площадь стертого четверкой «белого пятна» — 37 тысяч квадратных километров. Больше территории Бельгии.

Поистине географический подвиг века!

Когда уже в послевоенные годы Георгию Алексеевичу Ушакову была присуждена ученая степень доктора географических наук без защиты диссертации, академик Владимир Афанасьевич Обручев сказал:

— Его диссертация на всех картах мира.

Северную Землю давно обживают ученые. Здесь обосновались представители разных отраслей науки.

Первая карта архипелага была опубликована сразу после возвращения экспедиции Ушакова и Урванцева. И где! На страницах газеты «Известия» — с тем, чтобы все картографы мира могли немедленно положить очертания островов архипелага на голубую краску океана.

С тех пор карту непрерывно уточняют. Одно из недавних открытий сделано при радиолокационной съемке с самолета. «Просвечивание» ледового панциря острова Комсомолец показало, что под его сплошной толщей не один остров, а по меньшей мере три.

Для гляциологов, специалистов, исследующих все виды ледовых покровов, Северная Земля — отличная природная лаборатория. На ее ледниках действуют научно-исследовательские станции «Купол Вавилова» и «Купол Академии наук».

Гляциологи сегодня могут уверенно сказать, что ледниковая площадь Северной Земли за последние полвека уменьшилась на сотни квадратных километров, а некоторые ледники исчезли вовсе.

В этих широтах расход превышает приход: годовая норма осадков почти такая же, как в полупустынях. Гляциологи «Купола Вавилова» «взвесили» свой ледник: 520 миллиардов тонн. Толщина его льда 500–600 метров. А возраст оледенения — не более пяти тысяч лет.

Это время древних цивилизаций Египта, Шумера, Месопотамии. Теоретически люди тех давних времен могли бы увидеть архипелаг, еще не покрытый льдами. Находки останков мамонтов недалеко от «Купола Вавилова» свидетельствуют, что некогда климат Северной Земли был гораздо менее суровым, чем сегодня, когда ветер валит человека с ног и сечет его жестким снегом наподобие пескоструйного аппарата.

На острове, где высадилась экспедиция Ушакова — Урванцева, теперь полярная станция. Есть станции и на других островах архипелага. Аэропорт Средний — перепутье воздушных дорог Западной Арктики. Отсюда самолеты уходят в ледовые разведки, доставляют оборудование кочевому племени геологов, работающих в разных местах Северной Земли.

Летом 1965 года на острове Домашнем поднялась гранитная пирамида, различимая с океана.

Это не обычный гидрографический знак. Это памятник. Здесь замурована урна с прахом Георгия Алексеевича Ушакова. Такова была его предсмертная воля.

Урну привезли на самолете. Был холодный пасмурный день. Под ударами ледяного ветра пожухли цветы венков, еще хранившие московское летнее тепло. На открытие памятника слетелись люди со всего Таймыра. Североземельцы приехали из своего поселка на вездеходах.

Не было длинных речей. Здесь, в Арктике, излишне напоминать о заслугах Георгия Ушакова, Арктика знала, помнила ученого и исследователя, человека партийного долга и большого сердца.

Глава V

Гибель «Италии»

Сигнал, пойманный радиолюбителем

Летом 1978 года корреспондент ТАСС передал из Италии сообщение, которое было напечатано многими газетами:

«Вчера вечером в Риме в возрасте 93 лет скончался известный итальянский полярный исследователь, генерал в отставке Умберто Нобиле».

В конце короткой справки о жизненном пути генерала упоминалось, что в 1946 году он избирался депутатом учредительного собрания Италии по списку коммунистической партии.

Ровно за полвека до появления заметки из Рима, летом 1928 года, в советской печати была напечатана корреспонденция «Крестовый поход Нобиле».

Вот отрывки из нее:

«Мы хотим подвести итоги авантюрного предприятия итальянца фашиста Нобиле… Он мечтал покрыть Северный полюс фашистской славой и славой папы римского… И вот, вместо того чтобы «пожинать лавры», Нобиле добился, что все газеты мира закричали: «Кто будет судить Нобиле?»

Правды мы не узнаем, потому что судить фашиста Нобиле будет фашист Муссолини».

Две заметки разделяют пять десятилетий — и каких бурных, менявших судьбы людей.

Летом 1928 года имя Умберто Нобиле повторял весь мир.

Он искал славу на земле и в воздухе. При захватившем власть в Италии диктаторе Бенито Муссолини Нобиле стал одним из самых молодых генералов. Свою последнюю большую экспедицию он начал под флагом страны, откуда яд фашизма постепенно растекался по Европе.

Экспедиция на дирижабле «Италия» должна была поднять престиж этой страны и стать личным триумфом Нобиле. Она окончилась катастрофой.

Страсти вокруг нее не утихали долго, хотя дирижабли гибли до «Италии», гибли и позднее, причем с более тяжелыми жертвами.

Главное было в том, что споры о трагедии «Италии» с самого начала не сводились лишь к тому, как должны и как не должны поступать люди при чрезвычайных обстоятельствах.

Уже тогда, в 1928 году, Арктика столкнула и как бы выверила две силы. Одна еще не успела окрепнуть. Другая только зарождалась. Но уже в те времена их противоборство заставило людей о многом поразмыслить, породив надежды и тревоги.

Фашизм в Италии начал открыто устанавливать диктатуру, насаждать свою идеологию в 1926 году. Черты этой идеологии, антигуманной, способной превратиться в человеконенавистническую, уже обозначились во время событий, связанных с гибелью «Италии». И эти же события дали миру новые доказательства нравственной силы, высокой гуманности Страны Советов.

Несколько лет спустя после войны, после разгрома фашизма, интерес к давней драме возник вновь. Появилось желание по-новому осмыслить былое. На экраны вышел советско-итальянский фильм «Красная палатка», где предлагалось свое истолкование событий и характеров, принятое, однако, далеко не всеми.

Мне экспедиция Нобиле особенно памятна. В год, когда погибла «Италия», я оканчивал школу. На пороге самостоятельной жизни впитываешь окружающий мир, «примеривая» для будущего поступки и дела тех, о ком много говорят и пишут, восторгаясь ими или отвергая их.

В мою школьную пору ребята увлекались изготовлением детекторных приемников-самоделок. В колпачок от зубной пасты впаивали кристаллик галена и, осторожно водя по нему острием тонкой стальной проволоки, искали точку наилучшей слышимости. Качество приема зависело от тщательности сборки в остальных узлах приемника, в частности катушек вариометров. Радиолюбителям же недоставало терпения, и большей частью в наушниках слышался противный треск. Так обстояло дело и у меня.

И вдруг в безвестном селе Вознесенье-Вохма молодому радиолюбителю Николаю Шмидту удалось поймать сигналы бедствия пропавшего без вести дирижабля «Италия».

В те дни Арктику слушали все радиостанции мира. Слушали безуспешно. «Италия» замолкла, и уже решили — навсегда.

А он, комсомолец Николай Шмидт, самодельным приемником выловил среди попискиваний и потрескиваний, переполнявших эфир, волнующие слова:

«Италия… Нобиле… Франца-Иосифа… SOS… SOS…».

Позже выяснилось: не «Франца-Иосифа», а «фойн» и «цирка», что означало: около острова Фойн, а не возле Земли Франца-Иосифа, как подумали в первый момент.

Но это казалось уже не столь важным. Важно было; кто-то из экипажа «Италии», быть может, даже весь экипаж, по которому были готовы служить заупокойные мессы, терпит бедствие во льдах.

И пронеслось по миру: на помощь, люди! На помощь!

Для сибирского города — а я думаю, что так было и по всей стране, — именно с этой минуты чужая трагедия приблизилась к дому, заставляла утром с нетерпением ждать газету — ведь тогда мало кто мог слушать радио— и прежде всего искать известий из Арктики.

Как все представлялось тогда мне, моим сверстникам, окружавшим нас взрослым?

Экспедиция на дирижабле «Италия» была полусекретной. Ее начальник дал будто бы самому Муссолини подписку: без разрешения свыше ничего не сообщать газетам ни до, ни после полета.

Весной 1928 года «Италия» прилетела на Шпицберген. Туда же пришло судно «Читта ди Милано», которое должно было поддерживать с дирижаблем связь и в случае нужды поспешить ему на помощь.

Главной целью «Италии» был Северный полюс. Нобиле уже побывал один раз у макушки земного шара, В 1926 году дирижабль «Норге» пролетел над ней, проложив путь от материка к материку, от Скандинавии до Аляски.

«Норге»? «Норвегия»? Да, хотя Нобиле был конструктором и строителем этого дирижабля, а во время полета— его капитаном, славу с ним по праву разделил норвежец Руал Амундсен, руководитель экспедиции.

Экспедиция «Норге» была снаряжена с помощью американского богача Элсуорта, который, в отличие от многих подобных меценатов, не только давал деньги, но и делил риск с исследователями. Он был на дирижабле во время исторического полета. Когда «Норвегия» оказалась над Северным полюсом, с ее борта первым полетел вниз норвежский флаг.

Вторым воткнулось в лед алюминиевое древко американского звездно-полосатого флага, сброшенного Элсуортом.

Итальянский флаг, скользнувший вниз из рук Нобиле, был последним.

На борту «Норвегии» находилось восемь скандинавов, шестеро итальянцев, а радистом должен был лететь русский, Геннадий Олонкин, спутник Амундсена в плавании вдоль берегов Сибири. Но в последнюю минуту болезнь помешала ему подняться на борт дирижабля.

И вот два года спустя честолюбивый Нобиле снарядил экспедицию так, чтобы не быть рядом с кем-либо из знаменитых полярников.

Было известно, что после полета «Норвегии» он поссорился с Амундсеном. Уже одно это бросало на него тень. Из-за чего могла произойти ссора? Наверное, Нобиле завидовал Амундсену.

Перед полетом «Норвегии» тот сам великодушно предложил Нобиле пост капитана, хотя опытные воздушные навигаторы, притом знакомые с Арктикой, были и среди норвежцев.

Нобиле же набрал команду «Италии» преимущественно из итальянцев. Он сделал исключение лишь для двух человек. В помощь итальянскому ученому Понтремоли пригласил крупного чешского физика Бегоунека. Вторым был швед Мальмгрен, который проявил себя исключительно способным метеорологом во время полета «Норвегии». В Италии не нашлось кандидата, хотя бы приблизительно равного ему.

Муссолини, по слухам, был недоволен выбором Нобиле, но тот убедил «дуче» (вождя), что в Арктике, этой кухне погоды, без хорошего метеоролога на борту риск увеличивается вдвое-втрое.

После двух пробных полетов со Шпицбергена «Италия» стартовала к полюсу. Наполненная легким газом полужесткая оболочка уносила две гондолы, поддерживаемые стальными канатами. В них находилось шестнадцать человек.

Погода была сравнительно неустойчивой. «Италия» медленно продвигалась на север. Дул резкий ветер. Когда дирижабль достиг Северного полюса, началась заранее продуманная торжественная церемония. Помимо флагов Италии и города Турина, откуда дирижабль отправился в рейс, серая равнина льдов должна была принять осторожно спускаемый на длинном тросе тяжелый дубовый крест. Его освятил сам папа римский.

Всех нас особенно возмущало упоминание об этой церемонии. Рвет ветер, дорога каждая минута, надо спешить назад, а «Италия» два часа кружилась над полюсом! Рисковать всем ради дубового креста! Зачем вообще нужно было тащить эту тяжесть на дирижабле, где стараются не брать с собой ничего лишнего?

На обратном пути от полюса «Италия» внезапно замолкла. Ни сигнала тревоги, ни координат того места, где дирижаблю, видимо, стала угрожать какая-то неведомая опасность.

Как я уже говорил, мне хочется правдиво передать живое ощущение тех дней. Конечно, всюду много спорили о Нобиле и его исчезновении, строили различные догадки. Удар о лед? Взрыв моторов? Жалели экипаж, но сам фашистский генерал Умберто ди Винченца Нобиле не вызывал у нас особенного сочувствия. Может, он во всем сам виноват…

Спасательные операции начались вслед за потерей связи с «Италией», но довольно вяло и без большой надежды на успех: ведь не было известно, где искать и уцелел ли кто-либо при катастрофе.

Сигнал, пойманный советским радиолюбителем, подхлестнул всех. Установили связь с лагерем Нобиле. Выяснили первые подробности. «Италия» ударилась о лед. Один человек был убит, трое ранены. На месте катастрофы осталось девять аэронавтов. Судьба остальных, унесенных вместе со взмывшим после удара дирижаблем, неизвестна.

В спасательных операциях готовились участвовать шхуны и китобойные суда, всего около двух десятков кораблей, в том числе крейсер, и почти столько же аэропланов. Но все они действовали вразнобой.

И всюду говорили: «Что же Амундсен? Вот если бы он взял все в свои руки! Или Нансен? Больше некому».

Но Муссолини решительно не пожелал, чтобы какой-нибудь иностранец, тем более Амундсен, руководил спасением. Итальянцев должны были спасти только итальянцы!

Итак, катастрофа произошла 25 мая в 10 часов 30 минут.

Полет дирижабля к полюсу был третьим его арктическим рейсом. Во время пробных, из которых второй длился почти трое суток и проходил над малоисследованными районами Арктики, «Италия» показала хорошие навигационные качества.

Роковой полет начался 23 мая в предутренние часы. Попутный ветер подгонял дирижабль, моторы которого позволяли развивать скорость до восьмидесяти километров в час.

Вскоре после полуночи «Италия» достигла полюса. В мае здесь не бывает ночной тьмы, но на этот раз незаходящее солнце скрыла серая мгла. Ее не мог разогнать все усиливающийся порывистый ветер.

«Италия», спустившись как можно ниже, два часа кружилась над полюсом. Но это время было занято не только церемонией с флагами и крестом. На лед для научных наблюдений должны были спуститься люди. Предполагалось, что на полюсе они пробудут неделю, а затем дирижабль вернется и снимет их.

План спуска выглядел весьма рискованным. И, наверное, не стоило терять много времени, чтобы убедиться в его полной неосуществимости при порывистых шквалах, с которыми спорил дирижабль.

На обратном пути переутомленный экипаж допустил несколько ошибок. Однажды заело рулевое управление, и дирижабль едва не врезался в торосы. Временами начиналось обледенение. Кусочки льда, срываясь с крутящихся пропеллеров, пробивали ткань оболочки. Ее то и дело заклеивали.

С борта для «Читта ди Милано» была отправлена последняя радиограмма:

«Подтвердите радиопеленг, есть сомнения, подтвердите радиопеленг. Нобиле».

Как оказалось, экипаж «Читта ди Милано» давал дирижаблю ошибочный ориентир и вообще небрежно следил за полетом.

Сама катастрофа произошла с непостижимой быстротой. Возможно, сразу началось сильное обледенение всей оболочки. Даже тончайший слой льда на большой поверхности резко отяжелил дирижабль.

Испуганный возглас рулевого — и Нобиле бросился к высотомеру. Стрелка быстро крутилась. «Италия» падала!

Нобиле в отчаянии пытался выровнять воздушный корабль, чтобы ослабить удар. Едва успели выключить моторы, предотвращая взрыв и пожар.

Последующие секунды профессор Бегоунек описал так:

«Задний мотор ударился о лед. Моторная гондола оторвалась, и находившийся в ней моторист Помелла погиб.

Облегченная корма поднялась, наступила очередь носовой части. Командирская гондола натолкнулась на ледяную глыбу, подскочила и с ужасающим грохотом потащилась по глубокому снегу».

Дно гондолы не выдержало. Люди вывалились на лед— в противном случае их могло бы раздавить.

Трое — Нобиле, механик Чечиони и Мальмгрен — были ранены. Тяжелее всех — Нобиле: переломы руки и ноги, повреждение головы. Остальные — Бегоунек, офицеры Вильери, Цаппи и Мариано, радист Биаджи, инженер Трояни отделались ушибами.

На лед вывалилось то, что было приготовлено для спуска десанта, в том числе палатка. Ее окрасили в красный цвет, чтобы она была заметнее с воздуха. Удалось собрать сравнительно много продовольствия — при жесткой норме его могло хватить на восемьдесят дней. Однако сильно урезать порции не пришлось: вскоре Мальмгрен подстрелил белого медведя.

Самое же главное: из разбитой гондолы в числе прочего вывалился небольшой запасный радиопередатчик. Биаджи взял его на борт тайком, вопреки запрещению Мариано, заместителя начальника экспедиции.

А что же сталось с другими членами экипажа?

После удара о лед, когда отвалилась гондола, облегченный дирижабль поднялся в воздух. Подчиняясь ветру, он медленно уплыл на восток, унося шесть аэронавтов во главе с Алессандрини.

Оставшимся на льду запечатлелась фигурка человека, который словно хотел спрыгнуть с уносимого дирижабля, но не решился.

Некоторое время спустя за чертой горизонта, где скрылась искалеченная «Италия», поднялся высокий столб серого дыма.

Взрыв? Или сигнал, который унесенные, в свою очередь спустившись на лед, подавали своим товарищам?

Всего через несколько часов после катастрофы Биаджи, смастерив антенну из обломков гондолы, начал посылать в эфир сигналы бедствия. Тщетно!

Мир ничего не знал об «Италии», пока вечером 3 июня Николай Шмидт не поймал волну передатчика Биаджи.

Вот самая сжатая хроника дальнейших событий.

Первая комиссия по оказанию помощи экспедиции Нобиле была создана в Советском Союзе всего через три дня после того, как прервалась связь с «Италией».,

Когда радиолюбитель принял сигнал бедствия, в комиссию немедленно привлекли крупных специалистов-полярников, и она разработала план спасения попавших в беду.

Тем временем удалось установить постоянную радиосвязь с «красной палаткой». Стали известны координаты лагеря на льду. Оттуда передали: еще 30 мая, убедившись, что никто не слышит сигналы бедствия, трое — Мальмгрен, Цаппи и Мариано — ушли за помощью по направлению к островам архипелага Шпицберген, надеясь найти там охотников или судно.

От этой группы, как и от унесенной на дирижабле группы Алессандрини, в лагере нет известий. Какое-то время люди «красной палатки» еще продержатся, во всяком случае, до тех пор, пока не растает их льдина. А это может произойти скоро.

В начале июня норвежские и итальянские летчики не раз летали в сторону лагеря, однако не нашли его.

Советы начинают поиски

12 июня к Шпицбергену вышел ледокол «Малыгин» с самолетом летчика Бабушкина на борту.

В неслыханно короткий срок был подготовлен к походу самый мощный наш ледокол — «Красин». Он стоял на временной консервации — безжизненный, без команды, с потушенными топками.

Через четыре дня семь часов сорок минут после получения приказа «Красин» покинул порт Ленинграда с самолетом летчика Чухновского на борту, с полным запасом угля, продовольствия, спасательных средств и командой, отобранной из добровольцев со многих судов. Это произошло утром 16 июня.

Начальником экспедиции был назначен известный полярник, профессор Рудольф Лазаревич Самойлович. Руководство операциями «Малыгина» поручалось участнику экспедиции Седова к Северному полюсу Владимиру Юльевичу Визе.

Разумеется, советские люди сознавали опасности, связанные с рейсами кораблей и самолетов. В ночь накануне отхода «Красина» Самойлович сделал в дневнике запись, хорошо передающую напряжение тех дней:

«В углу кают-компании, склонив голову на плечо, сидя спала моя ближайшая помощница — жена. Лицо ее было бледным, утомленным. Некоторое время я постоял перед ней. «Как долго мы с тобой не увидимся… Увидимся ли? — подумал я».

Богатые Америка и Англия отказались участвовать в спасательных операциях… за недостатком средств. А ведь самый крупный в мире и надежный дирижабль принадлежал в то время Соединенным Штатам.

Америка пасует, а Россия собирается удивить мир?!

Мало кто верил в успех советских экспедиций. На страницах итальянских газет замелькали карикатуры: истощенные русские мужики в лаптях и холщовых рубахах прыгают со льдины на льдину, а комиссары кистями старательно окрашивают лед в красный цвет.

Среди тех, что верил в русских, был Фритьоф Нансен. Он первым прислал Советскому правительству благодарность за великолепно начатые спасательные операции.

Тем временем произошли два события, навсегда наложившие свой отпечаток на трагедию «Италии».

18 июня Руал Амундсен на самолете «Латам» вылетел в район катастрофы. Самолет пропал без вести.

25 июня на «Красине», уже находившемся далеко в море, приняли ошеломившую всех радиограмму: шведский летчик Лундборг достиг места, где стояла «красная палатка» потерпевших аварию, сумел сесть на льдину и вывез единственного человека.

Этим единственным был Умберто Нобиле.

По давним традициям капитан покидает гибнущее судно последним. Льдина, которую быстро подтачивало летнее солнце, была не более надежным пристанищем для людей, чем терпящий бедствие корабль.

Так почему первым покинул лагерь начальник экспедиции, отвечающий за жизнь доверившихся ему людей?

Этот вопрос оставался без ясного ответа.

При втором рейсе самолет Лундборга перевернулся на льдине, и швед присоединился к обитателям «красной палатки». Впрочем, ненадолго. Другой шведский летчик вывез его, оставив на льдине раненого механика Чечиони.

У спасательных операций были теперь две цели: оставшиеся на льдине люди «Италии» и поиски экипажа «Латама».

Маломощный «Малыгин», скорее ледокольный пароход, чем ледокол, зажали льды. Тогда возле судна прямо на льдине собрали самолет Бабушкина.

До лагеря было четыреста пятьдесят километров. Дальность полета одномоторного «Ю-13» — триста.

А что, если взять пять бидонов бензина, долететь с ними до архипелага короля Карла XII — это как раз пол-пути, — упрятать их там хорошенько, чтобы медведи не помяли, и вернуться на «Малыгин»? Заправиться, и уже тогда — к палатке, чтобы дотянуть до судна на спрятанном бензине.

План, придуманный Бабушкиным, был, конечно, рискованным. А тут еще ежедневные туманы. Подняться можно, но как сесть, если внизу белая плотная пелена?

В первый же сносный день Бабушкин стартовал, благополучно спрятал бензин, однако на обратном пути туман прижал самолет. Бабушкин посадил его на первую попавшуюся льдину. А там полно белых медведей. В кабине спали по очереди, отпугивая зверей выстрелами и ракетами. Ведь заденет зверюга руль высоты, сломает крыло — пропал экипаж.

После беспокойной ночи вернулись к «Малыгину». Когда туман поредел, решили лететь к палатке, хотя было предупреждение: через два дня ждите шторм. А вдруг обернемся?

Не обернулись. В плотном тумане опять сели на льдину. Бабушкин сам не понимал, как это ему удалось.

Оправдывая прогноз синоптиков, разыгрался сильнейший шторм с мокрым снегом. Льдину начало ломать. Трое суток экипаж провел без сна.

На четвертые сутки самолет поднялся в воздух. Стали искать ледокол. Кружились, кружились — нет нигде «Малыгина»! Уж не затонул ли, раздавленный льдами, во время шторма?

Кончалось горючее, и Бабушкин совершил, пожалуй, самую опасную посадку на подтаявшую хрупкую льдину, покрытую лужами. Механик, сделав несколько шагов, провалился по пояс.

У экипажа оставался выбор: либо с риском для жизни попытаться взлететь со льдины, либо умереть на ней от голода.

Бабушкин снова совершил чудо. На этот раз летчики с воздуха заметили «Малыгина» и сели возле него.

Корабль и верно чуть не погиб: шторм унес его вместе со льдом к прибрежным камням острова Надежды.

После всего пережитого Бабушкин полетел к палатке еще раз, снова попал в туман и при возвращении сломал лыжи своего самолета.

Бабушкин сделал то, что до него не удавалось ни одному летчику в мире: пятнадцать раз садился и пятнадцать раз взлетал с дрейфующих льдин, где никто не выкладывал ему посадочные знаки, не жег костров, не расчищал полосу от острых обломков льдин, не обставлял предупредительными знаками трещины.

Михаил Сергеевич Бабушкин не вывез никого из итальянцев. Он всего лишь тридцать раз рисковал жизнью за две недели поисков…

Между тем внимание всего мира сосредоточилось на «Красине».

Карикатуры с газетных страниц как ветром сдуло. После Лундборга летчики стали весьма осторожны. Некоторым удавалось долететь до «красной палатки», чтобы сбросить продовольствие, но садиться на сильно подтаявшую льдину никто не решался. Значит, только «Красин»!

По-прежнему не было никаких известий о группах Алессандрини и Мальмгрена. Никому не удалось обнаружить также малейшего следа самолета Амундсена.

«Красин» получил приказ из Москвы: принять все меры для ускорения хода, пробиваться к группе Вильери — так стали называть людей «красной палатки» после отлета Нобиле — и одновременно продолжать любыми доступными средствами поиски Амундсена. Задание о поисках «Латама» давно имел и «Малыгин».

«Красин» пересек 80-ю параллель… Льды становились все толще, все плотнее. Самойлович записал:

«Эти холодные оковы мы должны разбить, искромсать и проложить себе дорогу к небольшой кучке людей, которая в течение многих дней упорно выстукивает озябшими руками: «Спасите наши души… SOS. Спасите наши души… SOS… SOS…».

Может быть, настанет и наш час. Тогда наш комфортабельный корабль мы будем принуждены поменять на холодные палатки и спальные мешки…»

Могло это случиться? Могло.

И у ледокола есть предел прочности. «Красин» входил в неведомые воды, где могли быть опасные камни и мели. Льды здесь встречались такой толщины, что против них были бессильны таранные удары ледокола. Он потерял лопасть винта и повредил руль. Остановился у ледяного поля, пригодного для взлета машины Чухновского.

Ее спустили с борта по частям. Собирали самолет на льду днем и ночью.

8 июля «Красный медведь» — так называли машину Чухновского — поднялся в воздух для пробного полета. Он мог оказаться последним: при подъеме одна лыжа беспомощно повисла торчком.

Редкий летчик посадил бы при таком положении самолет. Борис Григорьевич Чухновский сел как ни в чем не бывало. А радист «Красина» получил радиограмму, которая заставила его на мгновение остолбенеть: «Охота тебе Ваня в радиорубке сидеть тчк Брось иди чай пить».

Это летчик-наблюдатель Анатолий Алексеев, большой шутник, опробовал рацию самолета…

Два дня спустя «Красный медведь» стартовал со льдины, чтобы разведать путь для «Красина», а если позволят обстоятельства, — сбросить группе Вильери продукты и одежду.

Самолет повторял по радио: «Лагеря пока не нашли». Потом сообщил: «Возвращаемся обратно».

А к ледоколу подползал уже необыкновенно плотный туман. Тревога! На лед полетели бочки из-под керосина, доски, тряпки. Но туман поглощал огонь, черные полосы дыма сигнальных костров.

Самолет молчал. Долго. Томительно долго. Вдруг — два слова:

«Группу Мальмгрена…»

Невероятная новость! Неужели нашли в таком тумане? Но где же? Где?

Опять молчание. И после десятиминутной паузы:

«Карла…»

Карла? Возле архипелага Карла XII?

Через какое-то время «Красный медведь» дал о себе знать снова. Подтвердил: видели группу Мальмгрена. Пытались на обратном пути пробиться к «Красину» — помешал туман. Собираются сесть вблизи Семи Островов.

Четыре часа после этого вызовы «Красина» оставались без ответа. Неужели снова жертвы?

Уже около полуночи — слабые сигналы: «При посадке сломали шасси…» Часом позже — подробное сообщение. Координаты обнаруженных спутников Нобиле. Данные ледовой разведки с указанием наиболее благоприятного маршрута для «Красина». В заключение о себе:

«Выбора посадки не было… Сели торосистое поле… Конце пробега снесло шасси. Сломано два винта. Все здоровы. Запасы продовольствия две недели. Считаю необходимым «Красину» срочно идти спасать Мальмгрена. Чухновский».

На следующий день последняя фраза радиограммы обсуждалась на всех материках. Лундборг, попав в беду, спасся первым. А русский летчик требует, чтобы спасли. Других.

Появились статьи о «феномене Чухновского». Буржуазная пресса долго приучала своих читателей к мысли, что у русских, в сущности, нет ни настоящей авиации, ни опытных летчиков. Советы строили аэропланы на вагонных w велосипедных заводах по зарубежным образцам, закупали машины у иностранных фирм.

Но откуда же они взялись, Чухновский и Бабушкин? Представьте, Бабушкин — деревенский парень, окончил авиационную школу в царской армии, летчиком стал в гражданскую войну, летая на хрупких «этажерках», по недоразумению называвшихся аэропланами.

Чухновский? Та же школа гражданской войны. Воевал на Волге, на Каспии, в Крыму. И — неожиданная строка в биографии: оказывается, в небе Арктики он летал вторым после служившего в русской армии поляка Яна Нагурского, в 1914 году совершившего пробные полеты возле Новой Земли.

Чухновский дерзнул водить самолет над льдами Карского моря. И было это в 1924 году. В 1925-м к высоким параллелям летал на двух мощных машинах Амундсен…

Знала ли буржуазная печать о первых успехах Страны Советов в Арктике? Вероятно, знала, да помалкивала, не «замечала» их.

Кстати, незадолго до вылета на помощь итальянцам Чухновский готовил вместе с Алексеевым воздушную экспедицию на остров Диксон, разведку льдов Карского моря и затем перелет в Красноярск для изучения возможностей Енисея как регулярной трассы гидросамолетов. Годом позже они осуществили свой замысел.

А искать итальянцев Чухновский поднялся на незнакомом ему, необлетанном «юнкерсе», Что касается требования летчика о спасении в первую очередь группы Мальмгрена… Ну что же, у этих большевиков-фанатиков своя мораль.

«Красин» полным ходом шел к Мальмгрену. Пламя гудело в топках. Кочегары валились с ног, обессилевшие поднимались на палубу, чтобы глотнуть свежего воздуха. Все, свободные от вахты, обшаривали биноклями горизонт. От резких звуков судовой сирены, от призывных свистков болели уши. И наконец:

— Человек! Вижу человека!

Их было двое на небольшой льдине. Один метался по ней, вскидывая руки и что-то крича. Другой лежал неподвижно, лишь временами приподнимая голову. Но где же третий? Ведь ушли от «красной палатки» трое?

— «Красин»! Товарищи!

Это кричал человек на льдине. Конечно, Мальмгрен — он изучал русский. Скорее трапы, носилки! Впрочем, высокому, крепкому человеку они не нужны, он сам идет навстречу.

— Мальмгрен! — бросаются к нему,

— Нет, Цаппи.

— А Мальмгрен?

Несколько сбивчивых, обрывистых фраз. Мальмгрена нет, он далеко на льду. Дайте есть, мы тринадцать суток не ели. Здесь Цаппи и Мариано, Мальмгрена нет…

Полумертвого, обмороженного Мариано кладут на носилки. Странно: он полураздет, тогда как Цаппи раздут от напяленной одежды. Потом подсчитали: три рубашки, три пары брюк, две пары мокасин из тюленьей шкуры. А Мариано — в одних носках, без шапки.

Корвет-капитана Филиппо Цаппи провели в кают-компанию. Он повалился в мягкое кресло и воскликнул по-русски:

— Как приятно! Как уютно!

— Откуда вы знаете русский язык? — спросили его.

— Был в России. В Сибири. Забыл немного, но кое-что еще помню.

Расспрашивать итальянца подробнее в те минуты никому не пришло в голову: все ждали его рассказа о Мальмгрене. Но известно, что в Сибири итальянцы были среди интервентов, помогавших Колчаку…

Первые часы Цаппи твердил:

— Я люблю вас. Я очень люблю русских. Пошлите телеграмму русскому народу, что я его очень люблю.

Потом он начал «забывать» русский и утратил словоохотливость. Вышла неприятная история с санитаром Щукиным, простодушным человеком, ухаживавшим за быстро выздоравливавшим итальянцем. Щукин принес в каюту компот:

— Товарищ Цаппи, надо кушать.

И тут Цаппи вскочил, поднеся кулак к носу санитара:

— Нет Цаппи товарищ! Цаппи — господин! Цаппи — офицер!

Тишайший, добрейший Щукин в гневе выбежал из каюты.

Журналисты, находившиеся на «Красине», пытались узнать у Цаппи о Мальмгрене. Итальянец свободно говорил на английском и французском. Журналисты не так хорошо знали эти языки и могли допустить неточности в записи его рассказа. Однако на корабле был человек, блестяще владевший семью языками: помощник начальника экспедиции, эстонец Пауль Юльевич Орас.

Именно он первым расспрашивал Цаппи, переводя его слова окружающим. Дневники Ораса долго считались утерянными, но их удалось найти. Его записи не столь красочны, как записи журналистов, однако кто может усомниться, что в изложении рассказа Цаппи именно Орас наиболее точен?

12 июля в его дневнике описана встреча с Цаппи:

«Пока ожидает (и при этом весьма нетерпеливо) кофе с бисквитами, расспрашиваю его о Мальмгрене. Ведь всех нас волнует вопрос о шведском ученом.

Он начинает свой рассказ, часто прерывая его возгласами: «Еще один бисквит». Но приходится отказывать. Доктор не разрешает.

Сначала Цаппи рассказывает о катастрофе, о первых днях на льдине, когда Биаджи посылал миру призывы о помощи. «Но все мы (Цаппи так и говорит — «все мы») все больше поддаемся унынию. Возникают разговоры о походе через льды».

Как потом расскажут другие, о таком походе сговаривались лишь близкие друзья, Цаппи и Мариано. Вскоре тайное стало явным. Нобиле согласился на уход офицеров при условии, что руководить походом к земле будет Мальмгрен.

Продолжение дневниковой записи рассказа Цаппи:

«30 мая наша тройка — Мальмгрен, Мариано и я — тронулась в путь.

Мы взяли курс на остров Брок. Двенадцать суток боролись втроем со льдами.

Наконец, Мальмгрен заявил: «Я больше не могу идти дальше. Нет сил. Рука сломана. Ноги обморожены. Оставьте меня здесь. Я все равно умру. Берите мое продовольствие. Оно принесет вам больше пользы. Спешите на твердую землю. Товарищи ожидают результатов нашего похода. Возьмите этот компас и передайте матери. Пусть это будет последней памятью обо мне».

Так как все это было сказано твердо, без колебаний, то мы оставили его там, на льдине, в пяти милях на северо-восток от острова Брок. Мы вырубили во льду яму, чтобы ему легче было укрыться от ветров. Потом взяли его полярную одежду и все продовольствие — поступили так, как он просил.

Затем мы пошли дальше. В этот день мы последний раз ели теплую пищу. День проходит за днем. Мариано слабеет.

«Если я умру, можешь съесть меня» — так сказал он».

Далее Орас записывает продолжение рассказа Цаппи, о том, как двое совсем потеряли надежду, затем увидели самолет с красными звездами на крыльях, наконец, — ледокол.

Орас заканчивает запись словами:

«Так говорил Цаппи. Передаю его слова без комментариев».

Это протокольно точная запись сути рассказа лишена подробностей, особенно поразивших журналистов. В нем не упоминается, например, о том, что, выдолбив во льду могилу Мальмгрену, Цаппи позволил себе пошутить: «Вы будете лежать в ней, как глазированный фрукт». О том, что швед, у которого болела раненая рука, с самого начала показался обузой итальянцам, и они решили: он не может руководить поступками здоровых. О том, что, когда Мариано обморозил ноги, Цаппи не постеснялся взять у друга обрывки одеяла и обмотать ими свои, еще здоровые. О том, что Цаппи признал: он хотел покинуть ослабевшего Мариано, но состояние льдов не позволило это сделать.

Более поздние рассказы Филиппо Цаппи и Адальберте Мариано мало похожи на первый. Постепенно получалось так, будто оба поступили чуть ли не как рыцари. И хотя пресса всего мира требовала расследования, поскольку высказывались предположения, что итальянцы раздели своего больного спутника, возможно, превратились и в людоедов, фашистские газеты утверждали: Цаппи и Мариано — образцовые офицеры, и Италия должна гордиться этими своими сынами.

Позднее Цаппи весьма преуспел на дипломатическом поприще. Милостей Муссолини был удостоен и Мариано, дослужившийся до адмиральского звания…

У «красной палатки»

«Красин» идет к группе Вильери. И вот он — у льдины, к которой так долго было приковано внимание миллионов людей.

Палатка. Перевернутый самолет Лундборга с изображением трех корон. Самодельная погнувшаяся радиомачта. Люди идут навстречу. Впереди на голову выше остальных— Вильери. С ним Бегоунек, Чечион, Трояни. Они улыбаются, они счастливы. Биаджи в это время отстукивал последнюю радиограмму из лагеря:

«Все кончено. «Красин» подошел. Мы спасены». Профессор Бегоунек после первых приветствий спрашивает Самойловича, можно ли будет ему продолжить на ледоколе научную работу.

Встреча с группой Вильери лишена той драматической окраски, которая так запомнилась красинцам при спасении «группы Мальмгрена», где не оказалось самого Мальмгрена.

Радость встречи омрачает лишь сознание, что до сих пор нет ничего ни от Амундсена, ни от группы Алессандри-ни.

«Красин» готов немедленно идти на ее розыски. Но ему нужны «глаза»: самолет Чухновского со сломанными винтами и снесенным шасси недвижно стоит на льду далеко от судна. Самойлович запрашивает «Читта ди Милано»: для успехов поисков группы Алессандрини нужны самолеты.

Ответ командира «Читта ди Милано» показался нашим морякам просто невероятным:

«В соответствии с указаниями моего правительства, которые только теперь получены, я не считаю необходимым идти на поиски третьей группы…»

Несмотря на это, «Красин», переправив спасенных на «Читта ди Милано» и пополнив запасы угля, снова ушел на поиски Амундсена и группы Алессандрини. Они продолжались до глубокой осени, хотя уже было ясно, что нет решительно никаких надежд застать в живых кого-либо из пропавших без вести.

«Красин»…

Когда мы читаем о подвигах этого ледокола в Арктике, он представляется нам огромным, мощнейшим судном. Но он не был таким даже для своего времени.

Вот совершенно точные данные. Его построили в 1917 году по тому же проекту, и что макаровский «Ермак». Длина — 94,5 метра (короче нынешнего волжского лайнера), водоизмещение 10 800 тонн, мощность — 10 тысяч лошадиных сил (столько же, сколько у современного железнодорожного электровоза), толщина преодолеваемого сплошного льда — 90 сантиметров. Лишь смелость и искусство экипажа позволили «Красину» выполнить потрясшие мир операции в Арктике.

Но, может, «потрясшие мир» — преувеличение?

Когда Советская Россия предложила свою помощь в спасательных операциях, зарубежная печать сочла это пропагандистским трюком. С чем, с какими техническими средствами собираются русские вступить в борьбу со льдами?

Итальянская газета «Ла Стампа» поторопилась с приговором:

«Россия выбыла из арктической игры. От былой славы у русских остались неплохой ледокол, названный по имени своего комиссара, и безутешная вдова известного полярного исследователя Жоржа Седова».

Английская газета «Нью-Лидер»:

«Г-н Амундсен в своей статье о полярных пионерах ссылается на Россию. Но вряд ли Россия, потрясенная революцией и экономическими трудностями, сможет теперь конкурировать, например, с Норвегией в проникновении на Север».

Общественное мнение Запада высокомерным тоном своей печати было подготовлено к неизбежному провалу попыток Страны Советов что-либо сделать для помощи итальянцам.

Триумф «Красина» был полным и неожиданным. Ледокол превратился едва ли не в достопримечательность мирового класса. Для того, чтобы увидеть «Красина», группа миллионеров отправилась к Шпицбергену на специально зафрахтованном корабле.

Океанское прогулочное судно «Монте-Сервантес» с полутора тысячами туристов на борту изменило для той же цели курс и едва не погибло, пропоров борт льдиной. Аварийный корабль спас «Красин». Небывалое дело: оркестр немецкого прогулочного судна исполнил в честь красинцев «Интернационал»!

«Красин» продержался в строю дольше всех других однотипных ледоколов. Прошел войну. Участвовал во многих ледовых операциях. К началу шестидесятых годов его обновили, модернизировали. Вместо памятных всему миру двух высоких труб осталась одна, более привычного для новых времен вида.

В 1967 году отметили 50-летие «Красина». Сдав вскоре вахту на ледовых проводках, он стал научно-исследовательским судном. Затем его превратили в плавучую электростанцию.

Корабли не вечны. «Стариков» отправляют в металлолом. Такой была судьба «Ермака». Но разве не заслужил «Красин» права на вечную стоянку?

Да, в Арктике происходила и происходит смена караула. Уже в предвоенные годы были, например, построены ледоколы новой серии «Иосиф Сталин», оборудованием более рациональным использованием топлива, мощностью и маневренностью превосходившие «Красина».

Во второй половине семидесятых годов на трассы вышел новый, дизель-электрический «Красин», Названия переживают своих первых носителей, их получают корабли следующих поколений. Длина молодого «Красина» 135 метров, водоизмещение вдвое больше, чем у старого, машины вчетверо сильнее. Он способен преодолевать лед толщиной почти в два метра.

Сравнивать же героя эпопеи 1928 года с нынешними атомными гигантами — все равно, что применять к сегодняшнему Советскому Союзу мерки России 1913 года.

Но в истории полярного мореплавания, думаю, останется все же двухтрубный, с топками, пожирающими уголь, и старыми паровыми котлами «Красин» — ветеран, пробивший путь к «красной палатке».

Сохранился документальный фильм, снятый в 1928 ГОДУ-

Там «Красин» все же весьма внушителен, в сравнении со всем, что окружало его. «Малыгин» — да какой это ледокол! Обыкновенный морской пароход. То, что у него есть противоледовый пояс, на экране не видно. Строили его для летних экспедиционных рейсов в слабых подтаявших льдах и для небольших ледокольных работ в Архангельском порту. А он ходил в широты, где и современные ледоколы не идут напролом.

А самолеты? Операторы сняли, как машину Бабушкина волокут к пристани битюги ломовых извозчиков. Летал его одномоторный «Ю-13» со скоростью сто километров в час.

Фильм запечатлел героев «Красина» и «Малыгина». Вот Самойлович, вот Визе — он почему-то в шляпе…

Спасенные. На костылях ковыляет Чечиони. Мариано поднимают на носилках. Шустрый Биаджи подмигивает киноаппарату. С особым интересом смотришь на Цаппи. У него нагловатое лицо, он весело ухмыляется…

Но дирижабль — он был снят до полета — и сегодня впечатляет своими размерами. Он не кажется маломерным нам, привыкшим к воздушным лайнерам, поднимающим сотни пассажиров.

И у этой махины — не все в прошлом. Еще вопрос, отжили ли дирижабли свой век. Интерес к ним недавно возродился, растет год от года.

Стали раздаваться голоса крупных специалистов: давайте обсудим старую проблему еще раз. Ведь появились синтетические несгораемые материалы для жестких оболочек дирижабля. Теперь можно обойтись без взрывоопасных газов, заменить водород гелием. Даже самый мощный вертолет не обладает такой подъемной силой, какую можно придать дирижаблю.

Особенно горячо поддержали идею возобновления постройки дирижаблей полярники, а также разведчики земных недр, для которых тяжелое буровое оборудование завозят с большим трудом и риском.

Да, скорость дирижабля невелика: 150 километров в час. Но дальность полета — 4 тысячи километров, грузоподъемность — 500 и более тонн!

Дирижабли новых поколений — их уже строят в ряде стран — не похожи на прежние «сигары». -Быть может, в них обнаружится сходство с дисками большого диаметра.

Не исключено, что они появятся в небе не в столь отдаленном будущем.

Полет в бессмертие

Я видел Руала Амундсена лишь однажды.

Это было примерно за год до его гибели.

Он уже объявил: сделано все, что было целью его жизни. Теперь наступает пора мудрого покоя и воспоминаний. Кажется, он не отказывался только от одного — от чтения лекций. Но ведь они были частью воспоминаний о необыкновенно деятельно прожитой жизни.

В газетах появилось сообщение, что знаменитый путешественник возвращается из Японии транссибирским экспрессом. Значит, будет проезжать через наш город! У меня и у двух моих приятелей сразу мысль: вот бы увидеть Амундсена. А еще лучше взять у него автограф.

Экспресс проходил через город поздно вечером. Мы с независимым видом прогуливались по перрону, для солидности дымя папиросками. Торжественной встречи норвежца, как видно, не намечалось. Поезд запаздывал. К полуночи разбрелись и немногие любопытные. Остались двое журналистов, секретарь горсовета и несколько подростков — наверное, наших конкурентов.

Дежурный в красной фуражке подошел к станционному колоколу и отрывисто ударил один раз. Это означало: экспресс вышел с последней станции, будет с минуты на минуту.

Огни, грохот, шипение пара. Встречающие торопятся к третьему вагону. Мы — за ними. И тут — милиционер:

— Э-э, а вы, молодые люди, куда же это? — и преградил путь.

Встречающие — в вагоне, идут по освещенному коридору. Неужели Амундсен не выйдет хотя бы на минутку подышать свежим воздухом? Ну что ему стоит?

— Да вот же он! — раздался восторженный вопль.

Разве можно было не узнать этот орлиный профиль в зеркальном окне вагона? Что-то говорит, кивает головой. Кажется, все идут к тамбуру. Сейчас, сейчас…

Но дважды бьет в колокол дежурный. Зеленым огнем светит семафор, его «рука» приподнята, приглашая продолжать путь.

Из вагона спускаются журналисты. И в пролете двери тамбура появляется Амундсен. Но в каком виде! Полосатая куртка с замысловатыми шнурками, как у циркача (о существовании пижам сибирские парни, конечно, и не слыхивали). И не гигант вовсе, разве что немного выше среднего роста. Но лицо, лицо! Точно как на портретах. Глубокие морщины, орлиный нос: профиль мудрого вождя индейцев.

Третий удар колокола. Буксуя, рвет с места паровоз. И уже только огоньки и удаляющийся гул.

Ну и что, пусть нет у нас автографов. Но мы видели его! А год спустя — тревожные заголовки в газетах: «Где Амундсен?»

Мог ли я представить, что однажды буду стоять на берегу бухты, откуда ушел он в свой последний полет? Что увижу знакомый профиль уже в бронзе памятника? Что буду слушать тех, кто провожал «Латам» в рейс, оборвавший жизнь этого легендарного человека?

Его биографию «Мои полярные приключения», напечатанную журналом «Всемирный следопыт», я начал читать как раз накануне трагедии «Италии». Когда появился первый отрывок, автор воспоминаний был еще жив. В следующем номере, где печаталось продолжение, появились короткие заметки об экспедиции Нобиле и о том, что, вылетев на ее спасение, без вести пропал Амундсен. Но никто не знал, что вторая часть автобиографии печаталась уже посмертно…

В книге, которая теперь более известна под названием «Моя жизнь исследователя», рассказывается, как Амундсен твердо определил свой путь лет в четырнадцать-пятнадцать. Он хотел на Север, в Арктику, навстречу страданиям и испытаниям. Первую самопроверку прошел на парусниках. Два года трепки в полярных морях превратили его в знающего штурмана.

В новом звании Амундсен ушел в Антарктику на судне «Бельжика». В критические дни, когда корабль вмерз в лед, среди экипажа началась цинга и двое матросов сошли с ума, штурману пришлось взять на себя руководство экспедицией. Это было началом славы исследователя. Потом плавание на крохотной шхуне «Иоа» вдоль полярного побережья Америки, покорение Южного полюса, дрейф на «Мод» вдоль арктических окраин Сибири.

Одним из первых Амундсен, преодолевавший полярные льды на кораблях и собаках, оценил возможности арктической авиации. Вместе с Элсуортом, давшим деньги на экспедицию, он на двух самолетах «Дорнье-Валь» почти достиг 88-й параллели.

Наконец, триумфальный полет «Норвегии» со Шпицбергена до Аляски через Северный полюс.

Полет, рассоривший его с Нобиле.

Их ссору, как полагают многие, вызвало то, что Нобиле, по мнению Амундсена, пытался представить свою роль в экспедиции более значительной, чем было на самом деле. Обмен колкостями был довольно резким. И, увы, во многом взаимно несправедливым.

Об исчезновении «Италии» Амундсен услышал на банкете в Осло. Его осторожно спросили, как он относится к этому событию. Он ответил, что готов без промедления принять участие в спасательных операциях.

Амундсен надеялся с помощью Элсуорта купить самолет типа «Дорнье-Валь», который был ему знаком по арктическим полетам. Но американец согласился дать лишь четверть нужной суммы.

Тогда Амундсен принял предложение французского военного летчика Рене Гильбо. Тот готов был лететь с норвежцем на самолете «Латам», гораздо менее приспособленном для полярных перелетов, чем «Дорнье-Валь».

18 июня 1928 года «Латам» стартовал из норвежского города Тромсё.

…Памятник великому норвежцу — на зеленой лужайке. Меня привели сюда члены Арктического общества Тромсё, объединившего путешественников, старых полярных капитанов и пилотов, людей молчаливых и неторопливых.

Руал Амундсен смотрит на крутые зеленые склоны за синью пролива. Он видит их последний раз. Он не знает, что прощается с ними, с родной Норвегией, флаг которой подарил обоим полюсам Земли.

В левой руке у него небольшой свиток. Может, карта, может, сводка погоды. Погода в тот день была так себе, но он решил лететь.

Голова его не покрыта, капюшон полярного костюма откинут назад. Сейчас он шагнет к берегу, где его ждут…

Те, кто ждал его на «Латаме», поименованы на плите, вделанной в розовый гранит рядом с памятником. Французы Гильбо, Дитрихсен, Валенте, де Курвиль, Брази…

Обнажив головы, молча стоим у памятника.

Вчера в Арктическом обществе мне показывали снимки «Латама». Это хрупкий биплан, летающая лодка с поплавками на концах крыльев. Там же хранится сделанный уже на борту самолета последний снимок Амундсена. Поразительно: он в легкой кепке и в плаще. Будто собрался на короткую прогулку по фиорду.

Спрашиваю члена правления общества Коре Педерсена: верно ли, что на «Латаме» не было достаточного запаса продовольствия, что сам Амундсен взял с собой пакет с бутербродами? Ведь это так не похоже на него, умевшего рассчитывать все при снаряжении экспедиций.

Вместо ответа Коре Педерсен пожимает плечами. Потом говорит:

— Этот полет — последняя загадка Амундсена.

Да, этот полет — загадка. Вылетели не утром, а четыре часа спустя после полудня. Запас горючего был ограничен. В случае вынужденных посадок и неблагоприятной погоды его могло хватить лишь на часть обратного пути.

А ведь не кто иной, как Амундсен, настойчиво повторял, что при полете в неизведанные области Арктики воздушные экспедиции должны отправляться не только с достаточным запасом горючего, но и непременно на двух самолетах, чтобы уменьшить риск.

«Он победил меня», — говорят, эти слова произнес потрясенный Нобиле, узнав из сообщений радио, что на помощь вылетает Амундсен.

Никто не знает, как и где погиб великий норвежец. Думают, что «Латам» был в воздухе часа два, может быть, — четыре, когда произошло нечто. Вероятно, над Баренцевым морем.

Под осень рыбаки нашли пробитый поплавок «Латама». Потом бак из-под бензина. На нем была пластинка с названием самолета, оплавленная огнем…

Рассказывают, что от имени норвежского народа Фритьоф Нансен опустил в море венок. В нем не было цветов. Его выковали из железа.

Конец двадцатых годов.

Исковерканные обломки гондол «Италии» носятся где-то на льдинах, гонимых ветрами в океане. Или, быть может, покоятся на его дне. Катастрофа и поиски уцелевших обошлись человечеству в семнадцать жизней, считая экипаж «Латама» и погибших при возвращении па родину трех итальянских летчиков.

Так нужно ли было строить дирижабли и дальше?

Все-таки нужно! У самолетов еще слишком слабы крылья, и никто не скажет достоверно, как скоро они окрепнут. Дирижабли еще не отжили свой век.

Строит их и Советский Союз. У нас огромные пространства и плохие дороги. В тридцатых годах появляется лозунг: «Даешь советский дирижабль!»

Создан Дирижаблестрой. Там крупные специалисты. Во главе технического отдела — человек, которого сослуживцы называют Умберто Викентьевич.

Это Умберто ди Винченцо Нобиле. Товарищ Нобиле. Во всяком случае, он не удивляется, когда слышит непривычное для себя обращение.

Фашистский генерал — и «товарищ»? Как можно?

Жизненный путь Умберто Нобиле вовсе не прост.

Когда «Италия» поднялась в воздух, ему было сорок лет. Как талантливый инженер он был известен еще задолго до прихода фашистов к власти.

Его короткий стремительный взлет начался после рейса «Норвегии». Муссолини было выгодно сделать Нобиле национальным героем: пусть мир видит, на что способна Италия, когда фашизм возрождает славу Древнего Рима! Вчерашний инженер-полковник становится генералом, его награждают орденами, осыпают почестями.

Наверное, у Нобиле закружилась голова. Какое-то время его имя вовсю использовалось фашистской пропагандой. Но фашисты не считали его своим до конца. Нобиле отказался вступить в фашистскую партию. Особенно настороженно и даже враждебно относится к нему маршал авиации Бальбо. Злая воля этого любимца Муссолини чувствуется все заметнее. Подготовка к полету «Италии» идет не так, как задумал Нобиле. Препятствия здесь, отказ там…

А когда связь с дирижаблем прекратилась, Бальбо не удержался от злорадного возгласа:

— Так ему и надо!

Это слышали офицеры, окружавшие маршала. Приговор Нобиле, в сущности, был уже вынесен. Холодная ненависть фашистских главарей к неудачнику особенно усилилась с той минуты, когда итальянцев спасли большевики.

Муссолини послал телеграмму Самойловичу:

«Вы совершили дело, которое останется в истории… От имени всех итальянцев благодарю вас…»

И одновременно — секретную инструкцию командиру «Читта ди Милано», предписывающую взять Нобиле под наблюдение, отстранить его от дальнейших спасательных операций, если нужно — поставить у каюты караул. Всем спасенным запретить при проезде через Европу общаться с кем-либо из внешнего мира. Поиски группы Алессандрини прекратить, никакого содействия «Красину» не оказывать.

Достаточно того, что большевики спасли людей «красной палатки». Если они найдут Алессандрини, их триумф будет полным. Допустить этого нельзя!

Затем был суд чести, объявивший Цаппи и Мариано истинными патриотами, а Нобиле — виновным в упущениях и проступках, несовместимых со званием генерала вооруженных сил фашистской Италии…

Небольшой круг советских людей знал Умберто Нобиле до полетов «Норвегии» и «Италии». В начале 1926 года он выступал с докладами в Москве. Первую его книгу на русском языке издали тогда же. Она называлась «Полет через полярные области» и была написана до того, как стартовала «Норвегия».

Нобиле был в нашей стране и во время полета «Норвегии»: по пути в Арктику дирижабль и его экипаж останавливались в Гатчине под Ленинградом. Академия наук устроила в честь гостей торжественное заседание.

После того как фашистские власти развенчали недавнего национального героя, он снова побывал в Советском Союзе. Профессор Самойлович в 1931 году пригласил его на ледокол «Малыгин», идущий к Земле Франца-Иосифа. Нобиле с радостью согласился. Быть может, в этих водах удастся обнаружить какой-либо след унесенных вместе с оболочкой дирижабля.

Вскоре у него созрело решение покинуть Италию и на некоторое время поселиться в Советском Союзе.

Признанный конструктор легко мог найти пристанище и дело во многих странах. Он выбрал страну, люди которой проявили высокий гуманизм во всей истории с «Италией» и по-человечески отнеслись к нему. Кроме того, он убедился, что большевики — люди с размахом, способные сделать очень многое в Арктике,

В 1933 году Нобиле на несколько лет связывает свою судьбу с Дирижаблестроем. Позднее он вспоминал: «Все было создано на том месте, где прежде поднимался лес и тянулись болота. На построенном нами дирижабле «СССР В-6» — гордости советского воздухоплавания — молодой пилот Паньков установил мировой рекорд длительного полета для дирижаблей всех типов, превысив вдвое и мой собственный рекорд…» Нобиле имел в виду полет «Норвегии».

Пока Нобиле работал в Дирижаблестрое, самолет победил дирижабли в небе над Арктикой.

В 1936 году Молоков совершил сверхдальний перелет из Красноярска вдоль всей трассы Северного морского пути — свыше 26 тысяч километров. Чкалов без посадки пролетел 9374 километра от Москвы до острова Удд.

В 1937 году состоялся рейс тяжелых самолетов на Северный полюс, была создана дрейфующая научная станция «СП-1». Затем Чкалов и Громов перекинули через полюс воздушные мосты в Америку. Самолет уверенно осваивал небо высоких широт.

Вернувшись после окончания войны в Италию, Нобиле оставил конструирование дирижаблей. Он стал профессором аэронавтики.

Дома у него стоял глобус, где на месте Северного полюса был вмонтирован бриллиант. А рядом — макет «Италии». «Италия» и полюс прошли через всю его жизнь. И почти всю жизнь он снова и снова возвращался к тому дню, когда Лундборг посадил самолет возле «красной палатки».

Давно установлено, как все было. Эйнар Лундборг отверг составленный Нобиле список очередности отправки людей на материк, где генерал числился предпоследним. Летчик был тверд: первым должен лететь Нобиле, таков приказ.

На самом деле приказа не существовало. Жизнь Нобиле была застрахована на крупную сумму, и страховые компании не хотели рисковать. Летчик выполнял их поручение. Вероятно, не безвозмездно.

Да, Лундборг обманул генерала, сказав, что существует приказ. Но есть свидетельство Бегоунека: когда Нобиле спросил, должен ли он лететь первым, «некоторое время все смущенно молчали».

— Я мог бы очень просто послать к черту Лундборга и приказ, который он привез, — сказал однажды Нобиле.

Но он не сделал этого, надолго поставит под сомнение свою честь и репутацию исследователя.

Вот что я слышал от Анатолия Дмитриевича Алексеева:

— Люди, казавшиеся сильными и мужественными, способны значительно меняться под влиянием тяжелых обстоятельств. Одни собирают в кулак волю и силы. Другие теряются. Думаю, что к таким людям можно отнести и Нобиле. После катастрофы он заметно утратил власть над собой и окружающими. Утратил ответственность руководителя экспедиции. Командир, покинувший подчиненных в трудную минуту, уже не командир. Можно искать и находить оправдания своему поступку. Нобиле занимался этим пять десятилетий. Меня он не убедил. Мне было тогда двадцать шесть лет, и урок «Италии» я запомнил на всю жизнь.

После падения в Италии фашизма дело Нобиле пересмотрели. Суд снял с него обвинения в том, что он был чуть ли не главным виновником катастрофы с дирижаблем.

Я начал этот рассказ о далеких днях с заметки из Рима о кончине Нобиле. В ее заключительных строках коротко говорилось об избрании Нобиле в учредительное собрание по списку Коммунистической партии Италии.

Вот некоторые подробности, не упомянутые в заметке.

Генеральный секретарь партии Пальмиро Тольятти написал Нобиле письмо:

«Мы гордимся тем, что в наших списках стоит имя человека, прославившего страну своим талантом, трудом и мужеством, и от которого ожидают многого».

Нобиле сделал заявление для газет. Он говорил о своем «отчетливо социалистическом образе мыслей». О глубокой симпатии к Советскому Союзу.

«В этот решающий момент национальной жизни, — писал Нобиле, — я желаю принять участие в борьбе бок о бок с Коммунистической партией, к которой чувствую себя близким по многим мотивам».

Сама жизнь, долгая и трудная, со взлетами и падениями, заставила его сделать этот выбор.

Глава VI

Ходили мы походами

Малый Академический плывет на Север

Норильск был требователен с первых лет своей жизни.

Требовал все, что нужно для возникновения и роста промышленного города. И ему давали, притом щедро.

Дело было за доставкой: до ближайшей железнодорожной станции — полторы тысячи километров, до Енисея — всего сотня, но по непроходимой тундре. И никаких дорог. Кроме одной: от Красноярска вниз по Енисею, потом через Карское море вдоль Таймыра к устью реки Пясины, вверх по ее неисследованному мелководью до озера под Норильском. Счет на тысячи километров, степень риска— как говорится, не для страховых компаний…

После нескольких разведочных рейсов, начатых еще Урванцевым, караван речных судов вышел в Карское море, чтобы проникнуть по Пясине в глубь Таймыра.

Подобный поход был повторен лишь тридцать лет спустя. Специальный корреспондент, сопровождающий на этот раз караван, перед отправлением в путь попросил в библиотеке все книги о Пясине. Ему не смогли предложить решительно ничего. Тогда корреспондент обратился к специалистам.

— Материалы о Пясине? Таковых нет, — сказали специалисты.

Нашлась лишь краткая устаревшая справка, всего четыре странички на пишущей машинке.

Корреспондент писал о том, как удивительно было в наш век «прикоснуться к истории реки, которая еще нигде по-настоящему не описана и о которой узнаешь лишь из скупых устных рассказов».

Караван, повторивший поход на Пясину, состоял из новейших, прекрасно оборудованных судов. На них были эхолоты, радиолокаторы, радиостанции. В каждой спасательной шлюпке находилось около сорока предметов — от спичек в водонепроницаемой упаковке до парусов яркого оранжевого цвета, хорошо заметных с воздуха. Было сделано все, чтобы жизнь людей в этом походе не подвергалась опасности.

И все же на долю его участников выпало немало Испытаний. Караван трепали штормы. Трое суток судам пришлось простоять в укрытии. Они много раз застревали на мелях и перекатах, прежде чем достигли, наконец, достаточно далекой от Норильска пясинской пристани, где сгрузили буровые станки, трубы и прочее оборудование для разведчиков недр Таймыра.

Корреспондент, находившийся на борту флагманского теплохода «Родина», сравнивал новый поход на Пясину с тем, старым, только по коротким радиограммам, напечатанным в газете «Красноярский рабочий» в 1936 году: «Читая сообщения более чем тридцатилетней давности, которые передавал в газету ее корреспондент Георгий Кублицкий, сопровождавший Пясинский караван, видишь, в какую сложную обстановку попали тогда енисейские речники».

Эпизод освоения глухого угла Таймыра, о котором вспоминали участники нового похода на Пясину, по ряду причин нигде и никогда не был рассказан подробно.

Я постараюсь снова увидеть енисейские и пясинские плёсы, жизнь на Таймыре в 1936 году глазами начинающего журналиста.

Все решилось внезапно.

Предполагалось, что корреспондент «Красноярского рабочего» будет одновременно выпускать многотиражку для всего Пясинского каравана.

Я напрашивался в поход с самого начала, однако моя кандидатура вызывала сомнения. Считали, что я еще недостаточно опытен для того, чтобы редактировать газету, пусть маленькую. Но более солидные люди колебались: полгода болтаться на судне, а то еще и зазимуешь на этой самой Пясине.

В редакторский кабинет вызвали меня.

— Ты, конечно, обижен, — сказал редактор. — Давай считать, что я полчаса уговаривал тебя и ломал перед тобой шапку. Теперь решай: будем отдавать приказ? И сразу на склад, получай форму!

Подразумевалась форма полярника: китель, фуражка с «крабом», на золотом шитье которого выделялась голубая эмаль вымпела Главсевморпути.

Дня через три я поднялся по трапу теплохода, тезки нашей газеты: «Красноярский рабочий». Какой красавец! Самое мощное на Енисее судно — тысяча четыреста лошадиных сил. Раньше я бывал на нем только как гость. Теперь на несколько месяцев этот прекрасный теплоход, лидер пясинских операций, станет моим домом.

Капитан Михаил Елиферьевич Лиханский встретил меня сдержанно. На нем была старая выцветшая фуражка, и золотое шитье на моей как-то сразу потускнело.

— С нами, значит? — сказал капитан. — Газету издавать будете? Что ж, дело хорошее.

Он сказал это не очень искренне. Наверное, прикидывал, где разместить меня и печатника Костю Лаврентьева, который застенчиво покашливал за моей спиной.

Через полчаса места определились. У меня — верхняя койка в каюте помощника капитана по политической части, у Кости — верхняя койка в каюте кочегаров. Для печатной машины — уголок в носовом трюме. Его огородят дощатой переборкой, проведут туда свет.

Пока света не было, мы с Костей переговаривались в полутьме, прислушиваясь к журчанию воды за бортом. Вода журчала выше наших голов. Типография будет в подводной части.

Изрядно продрогнув, выбрались на палубу.

— Ну вот и устроились, — приветливо сказал капитан. — Да, забыл предупредить. Работать вам придется ночами. Вы люди сознательные. Из-за двух человек гонять днем динамо нет расчета.

Конечно, статью о нашем походе для первого номера газеты можно было написать в редакции или дома. Но не лучше ли сразу привыкать к будущей рабочей обстановке? И я притулился в каюте у крохотного столика, с которого свисали локти.

По палубе топали матросы, переносившие какую-то снасть. Вахтенный, повиснув над водой в «люльке», подкрашивал ободранный при неудачной швартовке борт и напевал тенором, подражая Лемешеву: «Скажите, девушки, подружке вашей. Что я ночей не сплю…»

Писалось легко. «Нашему каравану выпала великая честь… Норильск ждет нас. Наш долг — досрочно и полностью…»

Перечитал. Слово «суровый» — шесть раз. Многовато даже для Таймыра. И вообще все как-то казенно. Не вяжется с живой пароходной перекличкой на рейде.

Дома переписал статью. Получилось проще, деловитее. «Суровое» — только для Карского моря, остальные — долой.

Передовая появилась в первом номере нашей газеты, у которой, возможно, было самое длинное в стране название; «Красноярский рабочий» и «Большевик Арктики на Пясине». Выездная редакция».

«Большевик Арктики» издавался в Красноярске специально для работников Севера. Здесь было сосредоточено управление полярным флотом и авиацией. Главсевморпути принадлежали также гидропорт на острове Молокова, разные экспедиционные базы.

Сколько нитей тянулось из Красноярска в арктические широты!

Пясинская операция началась с того, что теплоход взял несколько груженых барж, провел их километров двести и передал маломощным буксировщикам. Потом вернулся за второй партией. Этих рейсов можно было бы не делать, если бы на Енисее хватало флота. Но его было мало, даже очень мало, а сильных теплоходов — три на всю огромную реку.

Итак, мы возвращались в Красноярск, когда на мостике появился судовой радист.

— Михаил Елиферьевич, к нам Малый театр…

Капитан испытующе посмотрел на радиста, как бы собираясь произнести: «А ну, дыхни». Но все знали, что радист в рот не брал спиртного.

Капитан прочел радиограмму и протянул мне. Управление пароходства предписывало подготовить каюты для артистов Государственного академического Малого театра Союза ССР, выезжающих на гастроли в Арктику и пожелавших непременно дать спектакль для речников Пясинского каравана.

Вот это да! Набирает Арктика силу. Большой театр посылал уже бригаду артистов, теперь Малый!

Сегодня мы скорее всего сказали бы «северное притяжение». Это изрядно затертое от неумеренного, а то и неуместного употребления слово тогда, по-моему, еще не вошло в обиход. Но дело не в слове. Уж если самые прославленные в стране театры «снимаются с якоря», чтобы себя показать северянам и северян посмотреть, своими глазами…

А вот капитан отнесся к радиограмме несколько странно:

— Сколько? — плачущим голосом спросил он. — Запроси тотчас!

— Что — сколько? — оторопел радист.

— Сколько артистов. Малый театр! Да там на сцену выходит до ста человек! Что же, мы их на палубе поместим или где?

Через полчаса радист отрапортовал:

— Двадцать два человека во главе с народной артисткой Пашенной и заслуженным артистом Костромским.

— Народная! — простонал капитан. — Отдельная каюта. И заслуженному — тоже. А где же они играть будут? На капитанском мостике?

Мы с помполитом стали успокаивать Михаила Елиферьевича. Как-нибудь разместимся в салоне, да и вообще можно спать в две смены: пока один на вахте, другой спит на его койке…

20 июля тронулись на Север. Караван растянулся на много километров. Теплоход и колесные пароходы тянули за собой на буксирах вереницы барж. Железных было всего пять или шесть, остальные — деревянные.

Артисты приехали на судно накануне отхода. Мне поручили рассказывать Вере Николаевне Пашенной об Енисее. На реке, как назло, было совсем пустынно. За первый день мы повстречали только один пассажирский пароход.