/ Language: Русский / Genre:sci_culture

Петербургская Коломна

Георгий Зуев

В книге петербургского краеведа Г.И. Зуева воссоздан многомерный облик бывшей столичной окраины, названной в середине XVIII века Коломной и со временем превратившейся в крупный культурный и промышленный центр, в место жительства нескольких поколений россиян, чьими руками и талантами вершилась история нашего Отечества. Авторское повествование основано на малоизвестных широкому кругу читателей материалах и фактах.

Литагент «Центрполиграф»a8b439f2-3900-11e0-8c7e-ec5afce481d9 Петербургская Коломна. Центрполиграф Москва 2007 978-5-9524-3187-4 Охраняется Законом РФ об авторском праве. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке. © Зуев Г.И., текст, 2007 © ООО «МиМ-Дельта», 2007 © Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2007

Георгий Зуев

Петербургская Коломна

Об авторе

Посвящается моим детям Наталии и Александру

Среди жителей Петербурга найдется не так уж много тех, кто бы не любил свой город, не гордился бы им. Но чаще всего наша любовь к Петербургу – любовь поверхностная, торопливая. Да, конечно же, мы сумеем объяснить приезжему человеку, как пройти к Исаакиевскому собору, расскажем, чем отличается Мариинский театр от Александринки, припомним, кто был автором Зимнего дворца, но вот стоит тому же приезжему человеку поинтересоваться историей и судьбой какого-нибудь старого петербургского дома или, скажем, уже едва различимым гербом на его фасаде, или, например, странной башенкой, венчающей кровлю здания, и тут большинство из нас наверняка зайдет в тупик. А ведь душа города живет, и проявляется она не только в знаменитых исторических дворцах и музеях, а порой скрывается в каком-нибудь невзрачном проходном дворе, на ныне запущенной лестнице, знавшей иные времена, в чугунных завитках решетки…

И история города, и его судьба оказались бы неполными, обедненными, если бы среди нас не появлялись люди, чья любовь к городу становится любовью деятельной. К таким людям, несомненно, принадлежит и автор книги, которую вы сейчас держите в руках, – Георгий Иванович Зуев. Я даже не знаю, как его правильнее назвать – коллекционер? Исследователь? И то и другое будет верно. Как истинный, одержимый своей страстью собиратель, он отыскивает факты, документы, открытки, рисунки, воссоздающие историю Петербурга, как настоящий исследователь, он скрупулезно изучает пришедшие к нам из прошлого свидетельства, мемуары, сопоставляет их, размышляет над ними… Но этого мало. То, что ему удается собрать, найти, он стремится донести до тех, кому это интересно, кто тоже любит свой город. А потому он не только коллекционер, не только исследователь, но еще и литератор.

Он умеет рассказать обо всем, что узнал, увлекательно и просто. И вот мы уже видим, как прогулка по одной только петербургской улице вдруг превращается в целое путешествие по российской истории, где соседствуют драматические судьбы и амбициозные планы, яркие события и не менее яркие характеры. Одним словом, история оживает, оборачивается выразительными картинами, наполняется голосами – и вот тебя уже невольно тянет пойти взглянуть на те самые дома, мимо которых ты еще совсем недавно пробегал торопливо и равнодушно, постоять возле них, вглядеться в их окна, за которыми вдруг так отчетливо угадывается давно прошедшая жизнь. Прочтите эту книгу, и вы наверняка испытаете подобное чувство.

Борис Никольский

Главный редактор

литературного журнала «Нева»

К читателю

И, белым облаком скользя,

Встает все то в душе тревожной,

Чего вернуть, увы, нельзя

И позабыть что невозможно!..

Николай Агнивцев

Необычайно интересно рассматривать старые иллюстрированные почтовые открытки, запечатлевшие неподражаемый облик нашего города, на них документально зафиксированы исторические моменты и события, канувшие в Лету. Давно уже нет людей, изображенных на снимках, умер и мастер, сделавший эти замечательные фотографии. Навсегда исчезли из повседневной жизни петербуржцев чопорный патриархальный быт, нравы, мода, старый городской транспорт. На открытках же, пожалуйста, – полные человеческого достоинства и мужества лица солидных отцов семейства, с холеными бородами, усами и эспаньолками, которых сейчас уже не встретишь. А разве не вызывают восхищения милые петербургские дамы в умопомрачительных туалетах, обольстительные красавицы в платьях с перетянутыми осиными талиями и широкими буфами рукавов. Как прекрасен и выразителен на старых фотографиях облик горожан, словно их специально отбирал для съемки взыскательный режиссер.

О многом могут рассказать почтовые иллюстрированные открытки. С удивительной документальной точностью передают они неповторимые моменты и приметы времени. Трогательно очарование жанровых городских сцен с пролетками, лакированными колясками на «дутых» шинах, конками, первыми городскими трамваями и неуклюжими автомобилями.

Почтовые открытки нередко хранят важные сведения об уникальной архитектуре нашего города, его старинных особняках и сооружениях – обо всем, что сегодня составляет золотой фонд старого Петербурга. Многое из этого фонда, к сожалению, не дошло до наших дней, в силу разных обстоятельств навсегда исчезло из повседневной жизни и, что уж тут поделаешь, даже из нашей памяти.

Особенно значительный ущерб городским постройкам нанесен в XX веке. В первые годы прошлого столетия многоэтажные доходные дома начали энергично теснить ампирные особняки Северной столицы. Творения великих зодчих безвозвратно гибли в лихолетьях двух русских революций, в годы блокады Ленинграда. Иные же объекты города безжалостно разрушили недобрые руки и жестокие сердца наших сограждан при антирелигиозных перегибах и массовом типовом жилом строительстве. К счастью, сохранились почтовые открытки и фотографии с изображением уничтоженных архитектурных сооружений города. Иногда именно эти старые, пожелтевшие от времени «открытые письма» являлись единственными сохранившимися документами, по которым можно было не только судить о старых петербургских домах, но и реставрировать их, и даже восстанавливать утраченные памятники отечественной архитектуры…

У прилавков букинистических магазинов города нередко можно услышать обращенные к продавцу странные просьбы:

– Покажите «артистов», пожалуйста!

– Есть что-нибудь новое по «малым городам»?

– Разрешите посмотреть «головки»!

Иногда слышатся радостные возгласы и оживленные рассказы по поводу интересных находок. Подобные вопросы и приступы искреннего восторга принадлежат филокартистам – фанатичному племени собирателей старых «открытых писем», или «почтовых иллюстрированных открыток», с завидным упорством обходящих магазины с тайной надеждой найти наконец заветное сокровище, о коем они так долго мечтали. А если почтовая открытка содержит еще и небольшой рукописный текст, то впридачу вы можете получить интересную информацию, проливающую свет на малоизвестные вам стороны жизни города.

У каждого собирателя бывали ситуации, когда его сердце начинало учащенно биться при прочтении всего лишь лаконичной надписи на открытке, каковую саму по себе он никогда бы не отнес к числу интересных коллекционных экземпляров. Однако случается так, что именно этот небольшой текст, написанный аккуратным каллиграфическим почерком, давал начало для интересных размышлений и исследований, выводил собирателя на цепь чрезвычайно любопытных исторических связей.

Как-то в один из дождливых осенних вечеров в хорошо известном всем петербуржцам букинистическом магазине на Литейном проспекте, просматривая объемные пачки старых почтовых открыток, я неожиданно обнаружил среди них три экземпляра, не вызвавших первоначально особого интереса. Они не имели прямого отношения к моей морской коллекции. Открытки могли бы, безусловно, заинтересовать собирателя так называемых «типажей» из различных стран и времен. Однако, к счастью, я вовремя заметил, что на лицевой стороне каждой из них были сделаны четкие короткие надписи на русском языке. Почтовые открытки, датированные 1904–1906 годами, отправлялись из Египта, Владивостока и Индокитая в Санкт-Петербург, на Офицерскую улицу, в дом № 57 «Ее высокородию Анне Андреевне Михайловой». Первая открытка, изображавшая двух водоносов из Египта, от 28 декабря 1904 года, содержала достаточно тревожный и лаконичный текст: «Сейчас уходим в Красное море. Надеюсь, до свидания». Вторая, с выразительной фигурой бурятского шамана, в сентябре 1905 года извещала жительницу Офицерской улицы о том, что «адрес мой – Владивосток, крейсер, Алмаз“». Наконец, третья отправлена моряком крейсера «Алмаз» из Цейлона и помечена 31 декабря – 13 января 1905–1906 годов.

С этих открыток начался поиск…

Совершенно очевидно, что отправитель «иллюстрированных открыток» совершил неблизкое и небезопасное путешествие по морям и океанам. Даты писем совпадали с началом и окончанием трагической для России русско-японской войны и гибелью 2-й Тихоокеанской эскадры адмирала З.П. Рожественского. Автор коротких путевых заметок – офицер крейсера «Алмаз», вероятно, стал непосредственным свидетелем нашей национальной трагедии в Цусимском проливе.

Расшифровка этой части текста на почтовых открытках мне, историку флота, большого труда не представила. Даты и наименование крейсера действительно полностью соответствовали маршруту перехода русских военных кораблей из Петербурга на Дальний Восток. Крейсер 2-го ранга «Алмаз» 14 мая 1905 года в составе Балтийской эскадры принял неравный бой в Корейском проливе с японскими крейсерами и оказался единственным кораблем, выполнившим приказ адмирала и прорвавшимся сквозь строй японских броненосцев во Владивосток.

К сожалению, это все, что я тогда смог припомнить о боевом корабле Балтийского флота, ставшем участником гибельного для России перехода 2-й Тихоокеанской эскадры из Петербурга на Дальний Восток.

Но, к великому стыду, я, коренной ленинградец, ничего толком не знал об Офицерской улице. Распространенные на Руси фамилия и имя Михайловой Анны Андреевны, проживавшей в 1904–1906 годах по указанному на открытках адресу, являлись для меня «тайной за семью печатями». Сплошные вопросы и неспособность толком ответить на них повергли меня сначала в стыдливое уныние, а затем настоятельно потребовали неотложной реабилитации в собственных глазах и глазах моего помощника – внука, свидетеля этого позора. Правда, в своем невежестве я оказался не одинок. Мало кто смог мне тогда ответить, где находится Офицерская улица и чем она примечательна в истории нашего города. Подобное обстоятельство, однако, меня не успокоило. Наоборот, подвигло на решение найти исчерпывающие сведения об одной из главных улиц Коломны, доме № 57 на ней, его жительнице Анне Андреевне Михайловой и о боевом пути героического крейсера «Алмаз».

Пришлось с головой уйти в захватывающую и интересную работу, превратиться на время в своеобразного детектива, с азартом поработать в архивах и библиотеках. Начались бесконечные переговоры и консультации с различными организациями и частными лицами. Поиск вывел не только на любопытные малоизвестные исторические материалы, но и на прекрасных людей, наших современников – скромных работников музеев, архивов, библиотек, щедро и бескорыстно делящихся информацией, советами с теми, кто занят розыском исторических материалов и документов, кто посвящает себя увлекательному делу – истории нашего замечательного города.

Цепная реакция этой человеческой щедрости позволила в конечном итоге успешно ответить на большинство интересующих вопросов, связанных с одной из печальных страниц истории российских военно-морских сил, со старейшей улицей Петербурга и с жизнью людей, некогда населявших ее дома.

Передо мной, как в многосерийном фильме, прошли нелегкие судьбы поколений наших сограждан, втянутых историей в водоворот трагических событий и потрясений. Поколений, которым все было отпущено полной мерой: счастье и горе, победы и поражения, известность, забвение, слава и бесславие. На их долю выпали времена величайших национальных смут и трагедий. В годы великих отечественных войн, при геноциде и терроре они страдали, голодали, подвергались тяжким преследованиям и репрессиям, но стойко переносили все испытания, не ожесточились сердцем, без ропота и особых обид несли тяжкий крест неимоверных унижений, нищеты и незаслуженного общественного остракизма. Многих из них не миновала вечная разлука с отчим домом, близкими и друзьями. Некоторым пришлось доживать свой век на чужбине, надеясь до последнего своего часа на возвращение к родным очагам, в Коломну, на Офицерскую улицу, чтобы умереть на родине.

Старинная улица, ее особняки и дома внезапно заговорили. Прошлое Офицерской, осознание, что именно здесь когда-то жили и творили известные государственные деятели России, великие русские писатели, поэты, композиторы и артисты, наполнило сохранившиеся здания духовным содержанием, особой значимостью и красотой.

Три простые, казалось бы, невыразительные старые почтовые открытки, годами лежавшие в старом альбоме или старинном комоде, стали поводом для интересного поиска, позволили из дымки забвения извлечь малоизвестные эпизоды жизни граждан России, «имевших свое местожительство в Офицерской улице», – людей, своими делами и поступками формировавших историю России. Нас многое связывает с ними, и, вероятно, по великому чувству сопричастности и уважения к нашим предкам и их делам нам дорого все, что они оставили в наследство, все, с чем соприкасались в своей жизни, что до сих пор хранит следы их благородных искренних деяний.

В предлагаемую вашему вниманию книгу включены некоторые фрагменты произведений автора, опубликованных ранее. Соединенные воедино, значительно дополненные и уточненные материалы содержат малоизвестные широкому кругу читателей и любителей исторической литературы сведения о нашем городе.

Автор искренне надеется, что его скромный труд, как и работы его коллег-краеведов, будет способствовать развитию исторической памяти петербуржцев.

Глава 1

«В Коломну, к Покрову…»

Оказалось все довольно банально и просто – улицу переименовали за десять лет до моего рождения. Не зная об этом, я неоднократно бывал здесь, часто проезжал по ней, в бестолковой суете повседневных дел и забот не замечая в современном облике улицы Декабристов величественные черты былого великолепия старой Офицерской. В привычной суматохе буден, в постоянной спешке мы, к сожалению, не обращаем внимания на сказочную красоту и удивительную гармоничность архитектурного облика этой оставленной нам в наследство улицы, с ее домами, особняками и строениями, созданными некогда великими трудами и талантом русских зодчих.

Район Офицерской улицы относится к числу интереснейших исторических мест города. Отдаленный ранее от центра столицы, он считался ее окраиной, представляя собой своеобразный заповедный уголок, сохранивший характерные черты этой старейшей петербургской местности с ее удивительным сочетанием разнообразных архитектурных стилей и насыщенностью биографий каждого дома.

На плане Петербурга эта часть города появилась уже в первой половине XVIII века и была названа Коломной.

Одна из городских частей Северной столицы, узкая полоска между Фонтанкой и Мойкой, от Вознесенского проспекта до устья Невы – именно так спланировал когда-то Коломну архитектор П.М. Еропкин.

Говорят, что название Коломна произошло от слова «колонны» – так именовал некогда прорубленные здесь просеки первый архитектор Петербурга Доминико Трезини.

Знаток истории этой части города А.Ю. Иванов полагает, что название произошло от подмосковного села Коломенского, откуда в новую столицу переселили мастеровых людей. Исследователи считают, что изначально основанием для подобного наименования скорее всего стали русизмы «коло» (около) и «мна» (меня). Иначе говоря, около столицы, около великого князя, царя, императора – «Коломна».

До сих пор существуют самые разнообразные версии и мнения о происхождении названия Коломна. Суждений много, но единого, достаточно обоснованного мнения наименования этой старинной петербургской местности до сих пор нет. На страницах исторических книг и журналов периодически появляются все новые и новые гипотезы, догадки и домыслы (и не более того) о возможном возникновении Коломны, которые, как правило, начинаются со слов «вероятно», «возможно», «полагают» и т. д.

Р. Вербицкий в заметке «Почему – Коломна?», опубликованной в «Панораме» от 14 мая 1987 года, ссылаясь на словарь В. Даля, сближает слова «Коломна» и «коломень» (окрестность, околоток), полагая, что окраинное положение этой части города могло послужить причиной появления столь необычного для Санкт-Петербурга названия городского района.

В. Антонов в шестом выпуске «Панорамы» за 1985 год, внимательно изучив старинные выпуски газеты «Санкт-Петербургские ведомости» и купчие документы XVIII века, отстаивает версию историка Санкт-Петербурга П.Н. Петрова о происхождении названия Коломна от итальянского «колонна» – межевой столб, просека, улица, слобода (по мере бытового расширения функционального значения слова). И действительно, в объявлении, помещенном в «Ведомостях» (1762. № 23), читаем: «На Адмиралтейской стороне между Глухою и Чухонскою речками в 21 коломне под № 1 желающим купить деревянный двор…» (Чухонская речка – старое наименование реки Пряжки).

Помимо итальянского слова «колонна» широко употреблялось и другое, с тем же значением, но заимствованное уже из немецкого языка – «колюмна»; например, в купчих 1780-х годов то и дело встречаешь это слово: «…в большой колюмне, между Фонтанкою и Глухою речкою.» или: «…на Адмиралтейской части, за Мьею речкою, в новопостроенных слободах колюмнах…».

Вот этот-то сплав из чужеземных слов «колонна» и «колюмна» и был, вероятно, переосмыслен русскими людьми в привычное ныне слово Коломна.

Любопытно, что в XVIII веке в столичном городе Петербурге, оказывается, существовало несколько районов, называемых Коломна. Та же газета «Санкт-Петербургские ведомости» в двадцатом номере за 1784 год поместила объявление о продаже частного жилого строения следующего содержания: «В Московской части в Коломне, по Басманной улице, продается дом под № 135 на жилых каменных погребах.».

Как известно, Московская часть находилась между Невским проспектом, Фонтанкой, Царскосельским (ныне Московским) проспектом и Лиговским каналом. Басманной называлась некогда нынешняя Колокольная улица, а весь район вокруг Владимирской церкви занимала с 1740-х годов Дворцовая слобода, населенная придворными, стремянными, свечниками, кузнецами, поварами и т. д. (Для них-то и была построена вначале деревянная, а затем каменная церковь. Кстати, Басманной улица звалась потому, что ее населяли басманники – придворные пекари.)

В купчих документах тех далеких времен периодически встречаются знакомые слова «колонна» и «колюмна», обозначающие будущее местоположение Кузнечного, Поварского, Свечного и иных переулков. О Стремянной улице, например, писалось: «.в Московской части в первой коломне, что ныне называется Стремянная.».

Существовали «коломны» и в других частях города. При этом можно совершенно отчетливо проследить превращение «колонны» в «коломну». Так, например, в газетном объявлении от 12 сентября 1749 года читаем: «Коллегии иностранных дел секретарь Степан Писарев продает деревянной свой двор. состоящий во второй колонне от Невской першпективы… (имеется в виду нынешняя Итальянская улица)». Спустя четыре года этот же адрес звучит уже так: «На Адмиралтейской стороне во второй коломне от Невской першпективы. продается. секретаря Писарева дом». Со временем безымянная «колонна-коломна», снабженная лишь порядковым номером, обретала свое имя и становилась уже целой улицей: «В приходе церкви Вознесения Господня в третьей Коломне в подьяческой улице продается. дом». Из этого объявления, опубликованного в 1761 году, видно, что недавно возникшее название улицы еще не воспринималось современниками как имя собственное и потому пишется с маленькой буквы, а вот «колонна» уже стало таковым, превратившись в Коломну.

Итак, название Коломна существовало в различных частях города, где некогда прокладывались регулярные улицы, поэтому версии о перенесении этого слова на петербургскую почву выходцами из подмосковного села Коломенского или о его происхождении от слова «коломень» не подтверждаются.

Но возникает вопрос: почему оно уцелело только применительно к одной части города? Вероятно, причиной тому может быть то обстоятельство, что другая Коломна, в Московской части, уже имела более употребительное наименование – Дворцовая слобода. В остальных же случаях речь идет не о собирательном названии целого городского района, а лишь об отдельных улицах, которые, приобретя собственное имя, переставали называться «коломнами». (Исследования и поиски более определенного ответа о происхождении названия Коломна продолжаются.)

Коломенские земли, между Мойкой и Екатерининским каналом (ныне – канал Грибоедова), при Петре Великом составляли предместье столичного города, топкое и болотистое. Историк В.Л. Михневич писал, что «.в дурную погоду не было по ним ни проходу, ни проезду. Тут же, около нынешней Вознесенской церкви, было кладбище. Что же касается пространства между Фонтанкой и Екатерининским каналом, то оно было совершенным тогда пустырем и глушью. Впрочем, по берегу Фонтанки находилось в лесу несколько дач царских сановников…».

До 1740 года северную часть Адмиралтейского острова, с одной стороны омываемую Невой, а с другой – рекой Мьей (Мойкой), заселяли адмиралтейские чины всех рангов. Территория между Мойкой и Фонтанкой в основном была лесистой и болотистой. Страшный пожар в 1737 году уничтожил здесь почти все постройки. Власти города спешно переселили жителей южнее, к Глухому протоку и Фонтанке, в район теперешних Старо-Калинкина и Ново-Калинкина мостов. Сюда переместились и некоторые государственные ведомства, такие, как строения пенькового и каторжных дворов с их многочисленными службами. Слобода в районе этих мест и территория Матисовой деревни составили основу Коломны. Протекавшую у Матисовой деревни речку Чухонку в 1737 году переименовали в Пряжку, так как неподалеку от нее располагались прядильные амбары.

В первой половине XVIII века местность, ограниченная Невой, Мойкой, Английским проспектом, Екатерининским каналом и Фонтанкой, получила наименование Малой Коломны, в отличие от Большой Коломны, расположенной несколько южнее и восточнее. Заселение Малой Коломны шло интенсивно. Здесь обосновались мастеровые адмиралтейского ведомства, отставные нижние чины, мелкие торговцы. Улицы долго оставались немощеными и застраивались вначале деревянными домами в один-два этажа, реже встречались каменные строения. Центром Малой Коломны стала площадь, ограниченная нынешними Упраздненным и Дровяным переулками, Псковской и Витебской улицами. В то время она являлась у жителей излюбленным местом для выпаса коз, которые и определили ее столь необычное неофициальное прозвище – «Козье болото». Долго еще, вплоть до 1849 года, площадь сохраняла это наименование, пока наконец официально не превратилась в Воскресенскую, по названию церкви – двухэтажного храма, напоминавшего творения архитектора К.А. Тона – создателя эклектического «русско-византийского» стиля.

Церковь во имя Воскресения Христова на Воскресенской площади сооружалась по распоряжению императора Николая I в связи с избавлением Петербурга от холеры и в честь рождения его младшего сына, великого князя Михаила.

Первоначально на отведенном для церкви месте поставили небольшую часовню для сбора пожертвований, строить ее начали 16 декабря 1845 года, а освятили 8 марта 1846 года. В конце следующего года состоялась закладка церкви по проекту академика Н.Е. Ефимова. Строителем ее избрали служившего в Главном управлении путей сообщения архитектора А.И. Шевцова, его помощником – архитектора В.Ф. Небольсина. 10 января 1848 года последовало высочайшее соизволение и благословение Синода на устройство временной церкви. В том же году при часовне устроили и освятили временный деревянный храм во имя Рождества Христова, разобранный в феврале 1861 года. В 1848–1850 годах строительство каменной церкви продолжалось, но лишь в 1857 году началась окончательная отделка интерьера храма, установка иконостасов, отливка колоколов, изготовление утвари и т. д. 28 февраля 1859 года церковь освятили. 4 октября того же года освятили боковой придел Тихвинской Божией Матери, а 8 ноября 1861 года – второй боковой придел, во имя святого архистратига Михаила.

Церковь во имя Воскресения Христова на Воскресенской площади.

Фото Н.Г. Матвеева. 1900-е гг.

Трехпрестольная церковь Воскресения Христова имела два этажа, три придела: главный, во имя Воскресения Христова, и названные боковые устроили в верхнем этаже. В нижнем располагались вертеп Рождества Христова по образцу Вифлеемского и еще два боковых придела. Интерьеры нижней церкви выполнили в 1870-е годы по проекту архитектора С.В. Садовникова.

Спустя восемь лет после освящения церкви в главном куполе открылась течь, вследствие чего началось экстренное исправление всего здания. Работы проводились в 1867–1869 годах под наблюдением архитектора К.Я. Маевского.

Все иконостасы и царские врата церкви мастерски вырезаны из соснового дерева. Иконы во всех иконостасах писаны маслом на холсте. Церковная утварь отличалась особым изяществом.

Близ храма обосновалась богадельня для бедных женщин. В феврале 1870 года при церкви образовалось Общество для вспоможения приходским бедным, в его ведение поступила и богадельня. При обществе открыли приюты для девочек и мальчиков. Обществу оказывала покровительство великая княгиня Ксения Александровна.

Храм Воскресения Христова безжалостно разрушили в 1932 году, а место, на котором он был сооружен, переименовали в 1952 году в площадь И.П. Кулибина, увековечив этим актом память русского изобретателя. Великий механик-самоучка приехал в столицу Российского государства в 1769 году по повелению самой Екатерины II – уж очень поразили царицу мастерство и талант Ивана Петровича.

Издавна Коломна, один из самых низменных уголков города, страдала от сильных наводнений. После дождей на ее улицах обычно подолгу стояли огромные лужи, и сюда, на мшистое «Козье болото», приезжали охотиться на уток и бекасов петербургские жители.

В царствование императрицы Елизаветы Петровны отец светлейшего князя М.И. Кутузова, Илларион Матвеевич Кутузов, представил государыне свой проект «О проведении канала для предотвращения жителей столицы от гибельных последствий наводнения». Проектом опытного военного инженера предусматривались работы по созданию сквозной водной артерии от Мойки до устья Фонтанки, комплекс инженерно-технических работ по капитальной расчистке, расширению, значительному углублению реки Кривуши на всем ее протяжении и превращению водоема в эффективное гидротехническое сооружение. Проектом тогда же предусматривались работы по выпрямлению русла реки и уничтожению ее больших излучин, а также по отделке тесаным гранитом берегов и набережных. Однако решение о проведении работ по сооружению нового канала приняли лишь после вступления на престол Екатерины II.

7 апреля 1764 года генерал-фельдцейхмейстер А.Н. Вильбоа преподнес новой императрице доклад «Об очищении Глухой речки на пользу и украшение столицы». Ознакомившись с документами, 17 мая того же года Екатерина II утвердила их, высказав при этом свои замечания и пожелания. В частности, она повелела: «Соединить канал при устье с Мойкою, вычистить, углубить, расширить и сделать удобным для проезда барок». При этом императрица указала на необходимость «дать каналу везде глубину от уровня не менее одной сажени, а ширину между набережными – восемь сажень, а где место дает – то шире, сохраняя только чтобы по обеим сторонам проезд свободным был».

Екатерина II категорически отвергла предложение строителей о спрямлении русла речки Кривуши и уничтожении ее больших излучин. На представленном докладе рукой императрицы было начертано: «Речку, названную Глухою, чистить по натуральному ее течению». Таким образом, по повелению Екатерины II естественные изгибы русла реки Кривуши остались неизменными, старинный водоем сохранил свою первоначальную форму и большие излучины.

Императрица Екатерина II.

Художник Д.Г. Левицкий. 1783 г.

Императрица утвердила также смету расходов на строительство нового городского канала. При этом предполагалось, что на очистку берегов Глухой речки, а также на строительство «всех мостов, крылец, съездов и перил» понадобится 368 906 рублей 49 копеек. Утверждая смету, императрица указала, что «для избежания лишних расходов предусмотреть, чтобы все подряды и закупки производились с должною бережливостью, строго по указам и регламентам канцелярии Главной артиллерии и фортификации, без посредства особых комиссионеров».

Именным указом императрица утвердила и штат чинов, необходимых «для производства работ, письменных дел, содержания казны и материалов». Надзор за работами возложили на инженер-полковника Назимова. Все необходимые строительные материалы доставлялись в пакгаузы канцелярии Главной артиллерии и фортификации. Общее наблюдение за производством всех работ на новом канале осуществляли генерал-фельдцейхмейстер А.Н. Вильбоа и князь Григорий Орлов. Их общее руководство строительством будущего Екатерининского канала императрица закрепила 24 марта 1765 года своим именным Высочайшим указом.

3 июня 1766 года Глухую речку (она же река Кривуша) Высочайшим повелением переименовали в Екатерининский канал, имевший общую протяженность 4 версты 318 саженей. Планами строительных работ Глухую речку разделили на пять рабочих участков, освоение которых в общей сложности заняло более 25 лет.

Строительство канала по его завершении (со всеми мостами, парапетами, спусками к воде) обошлось казне приблизительно в 1 165 950 рублей при стоимости каждой его сажени в среднем в 500 рублей.

Интересно отметить, что расходы на строительные работы по прорытию и обустройству Екатерининского канала поступали не только из казенного ведомства, но и за счет специальных налогов от населения.

Императорским указом от 17 июня 1769 года предписывалось: «В рассуждении, что оные каналы имеют быть для здешних городских жителей, на сделание оных собрать с здешних жителей, имеющих свои домы; почему о сборе как с купечества, так и с разночинцев распоряжение учинено быть имеет». Аналогичное распоряжение содержал и Высочайший указ от 25 июля 1785 года, повелевающий «построенные берега Невы, Фонтанки и Екатерининского канала отдать в ведомство Санкт-Петербургской управы благочиния с тем, чтоб оная предоставила содержание и починку впредь оных берегов с принадлежащими к ним протоками обывателям по дистанциям, каковые лежат противу каждого дома».

Столь продолжительный период работ по обустройству Екатерининского канала зависел прежде всего от его значительной протяженности и от затруднений, возникавших при его проходке. Строителям приходилось на некоторых участках засыпать многочисленные пустоты и забивать сваи «в местах широкого разлива воды». В иных же местах землекопы вынимали из русла бывшей речки Кривуши значительное количество грунта, достигая установленной глубины канала. На зыбких участках почвы, плывунах в границах предусмотренных проектом берегов перед выемкой земли приходилось укреплять болотистые места деревянными щитами, выкачивать воду и уже после этого приступать к земляным работам. При прорытии русла водоема рабочие сталкивались с целыми залежами крупных валунов, оставшихся в земле от ледниковых периодов. Строителям пришлось также вручную выкорчевывать огромные пни многолетних деревьев.

В период царствования императрицы Екатерины II бывшая извилистая, заросшая илом речка Кривуша была наконец расчищена, расширена, углублена и превращена в судоходный Екатерининский канал. Работами по его прокладке непосредственно руководили талантливые инженеры-строители И.М. Голенищев-Кутузов, Ф.В. Бауэр и И.Н. Борисов. Берега канала к 1790 году облицевали естественным тесаным камнем, установили красивые чугунные решетки ограждения, изготовленные специально для Екатерининского канала в виде отдельных секций и чугунных овальных балясин с широкими железными перилами, вставленными между двух массивных гранитных тумб довольно сложного профиля. Для некоторых заградительных секций предусмотрели металлические створки, предназначавшиеся для удобства разгрузки дров и стройматериалов с барж на набережную, а также для сброса в канал снега зимой. Вдоль всех стенок канала строители вмонтировали массивные причальные кольца. На свайном основании соорудили высокие стенки из тесаных гранитных блоков, лестничные каменные спуски и грузовые съезды к воде.

Позже, при последующем обустройстве гранитных набережных, против ворот домовых участков, ближе к среднему уровню воды, проделали квадратные отверстия, по которым канализационные воды стекали в канал. Подобное «техническое новшество» стало впоследствии причиной загрязнения водоема и его зловония в летнюю жару. К чести современных каналостроителей следует отметить, что они в середине ХХ века исправили ошибку своих предшественников. В настоящее время на протяжении всего русла канала сооружен изолированный коллектор – сборщик загрязненных стоков и канализационных вод.

Очевидцы открытия нового Екатерининского канала смогли воочию убедиться в правильности идеи его строительства. С его пуском огромную территорию Санкт-Петербурга, несмотря на ее низменное положение и значительную заболоченность, довольно быстро осушили и заселили. Район города, где проходит канал, стал меньше страдать от затопления в период сезонных наводнений. Канал превратился в удобную и сравнительно дешевую водную магистраль. По нему стали подвозить дрова и строительные материалы. Первое время, до его загрязнения, канал являлся прекрасным источником питьевой воды. Он также стал мощным пожарным водоемом города. В старые времена в каждой подворотне дома на набережной канала в обязательном порядке висели пожарные ведра, багры и лестницы на случай пожаров, происходивших в те далекие годы довольно часто.

Судьба Екатерининского канала неотделима от его окружения, исторических событий и судеб жителей Санкт-Петербурга. Над ним неоднократно сгущались грозные тучи. В 1869 году органы городского самоуправления разработали проект засыпки канала с устройством на его месте проспекта имени императора Александра II.

Хорошо сделали, что не засыпали. Сейчас ухоженный Екатерининский канал, со своей набережной, красивыми мостами, старыми домами и особняками, тесно обступившими его, являет собой трогательный мир сохранившегося нам в подарок старого города. Он хорош в любое время года, в любую погоду. Его былая красота, заброшенная в наш суматошный век из времени, ушедшего в Лету, прекрасна петербургской осенью, когда канал, подсвеченный утренними туманами, багрянцем листопада, медленно несет свои воды, и величественные старинные здания зеркально отражаются в нем. Он прекрасен и ранней зимой, с седой изморозью на ветвях старых деревьев на набережной, окутанный первыми хлопьями снега, когда под белым пушистым покровом, погасив огни, дремлют величественные особняки и громады доходных домов.

Долгое время Коломна оставалась заштатным городским районом и одновременно уникальным центром столичной культуры, местом, куда прятались от суетной жизни Северной столицы люди искусства и культуры. Здесь в XVIII–XIX веках также вели вялую, неторопливую жизнь люди среднего достатка и достоинства. Это о Коломне Н.В. Гоголь писал: «Тут все не похоже на другие части Петербурга. Тут не столица и не провинция; кажется, слышишь, пройдя коломенские улицы, как оставляют тебя всякие молодые желания и порывы. Сюда не заходит будущее, здесь все тишина и отставка: все, что осело от столичного движения. Сюда переезжают на жилье отставные чиновники… Квартиру можно сыскать здесь за 5 рублей в месяц, даже с кофием поутру…».

Трогательную атмосферу старой Коломны до сих пор сохраняют старинные двухэтажные особнячки с обязательным треугольным завершением фасада здания, ажурной балконной решеткой и четко прорисованными горизонтальными выступами стенных карнизов. Они и сегодня полны величия и достоинства в компании с современными безликими жилыми домами.

Многочисленные мосты и мостики, старинные фонари, затейливые кружева чугунных оград и решеток добавляют очарования этому заповедному месту города.

Площадь у Старо-Калинкина моста.

Литография Ф.-В. Перро. Около 1840 г.

А.С. Пушкин первым воспел Коломну. 11 июня 1817 года, окончив лицей, он поселился у родителей, снимавших квартиру в доме члена Адмиралтейств-коллегии, адмирала Алексея Федотовича Клокачева, на набережной реки Фонтанки в доме № 185, рядом с Калинкиным мостом. Неширокие улицы с низенькими деревянными домами, церковью, пожарной каланчой и вылинявшими под дождем и ветром полосатыми полицейскими будками придавали тогда Коломне вид городской окраины. Фонтанка, с облицованными гранитом берегами, окаймленная кружевами чугунных решеток, несла свои воды в Балтийское море. Двухэтажный на полуподвале дом вице-адмирала А.Ф. Клокачева, лишенный всяких украшений, кроме фигурных оконных наличников, сдавался чиновникам и обедневшим дворянам, к числу которых принадлежала семья поэта. В первом этаже снимали квартиру родители его однокашника – лицеиста Модиньки Корфа.

Старо-Калинкин мост. Фото 1989 г.

Квартира Пушкиных располагалась во втором этаже и состояла из семи больших комнат, три из которых (парадные) выходили десятью окнами на Фонтанку. Старо-Калин-кин мост с квадратными гранитными башнями и массивными чугунными цепями был достопримечательностью этого участка Фонтанки. Путники, въезжавшие в город по Петергофскому тракту, пересекали мост и далее, мимо верстового мраморного столба с солнечными часами и цифрой 26 (расстояние от Петергофа до Фонтанки), попадали на Калинкину площадь, разбитую в XVIII веке архитектором А.В. Квасовым.

Пушкин подолгу бродил по улицам Коломны, смешивался с толпой горожан и невольно запоминал ее неповторимый быт и нравы. Дом Клокачева относился к приходу Покровско-Коломенской церкви, расположенной на Покровской площади. Церковь, названную «Во имя Покрова Пресвятые Богородицы» освятили 30 сентября 1812 года.

Каменную церковь по проекту архитектора И.Е. Старова строили на пожертвования прихожан с 1798 по 1812 год. При реконструкции храма в 1849 году предусмотрели строительство боковых пристроек для размещения в них придельных алтарей. Храм вновь освятили в 1852 году.

После следующей перестройки храма, в 1899–1902 годах, все его приделы стали одинаковыми. Чертежи первоначальной Покровской церкви после Высочайшего утверждения подписал петербургский обер-полицмейстер Н.Ф. Муравьев, а «План» и «Фасад» пристроек завизировал генерал-адъютант П.А. Клейнмихель.

Церковь Покрова в Большой Коломне.

Фото Н.Г. Матвеева. 1900-е гг.

В церкви обустроили три престола: главный – во имя Покрова Пресвятой Богородицы освящен 30 сентября 1812 года; правый – во имя собора святого Иоанна Крестителя – 1 ноября 1808 года; левый – во имя святой равноапостольной Марии Магдалины – 20 ноября 1808 года. В иконостасе – образа работы академиков братьев Малковых. Главной святыней храма являлся чудотворный образ святителя Николая.

В 1814–1816 годах по проекту архитектора В.П. Стасова церковь обнесли железной оградой с двумя часовнями.

При церкви имелось три каменных дома. Причт состоял из трех священников, дьякона и трех псаломщиков. Они не получали жалованья и существовали только на доходы от совершения приходских треб и пожертвований прихожан.

17 мая 1871 года при храме открыли Общество вспоможения бедным прихода церкви Покрова Пресвятой Богородицы, действовавшее на основании устава, утвержденного Министерством внутренних дел. Общество оказывало помощь бедным, выдавало постоянные и единовременные денежные пособия, а также содержало двухклассную церковно-приходскую школу. В 1872 году общество открыло богадельню для престарелых женщин, в 1874 году – приют для девочек, а в 1879-м – приют для мальчиков. В 1892 году при храме обустроили столовую для бедных, живущих в приходе. В 1897 году на станции Сиверская построили санаторий для бедных детей прихода Покровской церкви.

Построенный на взносы прихожан храм в 1936 году безжалостно разрушили их потомки, переименовавшие Покровскую площадь, наделив ее именем русского писателя И.С. Тургенева. Заметим, что знаменитый русский писатель здесь никогда не жил и даже не бывал.

В 2000 году, в день рождения Санкт-Петербурга, на месте алтаря Покровской церкви, безжалостно разрушенной в 1936 году, торжественно открыли памятный обелиск. На его сторонах начертаны пушкинские строки о Коломне, мозаичное изображение храма во имя Покрова Пресвятой Богородицы и скупые слова молитвы.

При предварительных археологических раскопках на участке, где раньше находилась церковь, обнаружили сохранившуюся мощенную камнем дорожку вокруг храма, фрагменты старых печных изразцов, печную дверцу из чугуна с изображением на ней креста. Здесь же нашли старую копеечную монету, отчеканенную в год закладки разрушенного храма на Покровской площади столицы.

Археологи при раскопках нашли также перстень-печатку из белого металла с изображением бычьей головы и надписью на нем: «Сей перстень Дмитрия Шатина». Оказалось, что купец Шатин был хозяином салотопни, расположенной в устье реки Фонтанки. Он поставлял сало для стапелей судостроительной верфи и в Покровскую церковь.

Базар на Покровской площади в Большой Коломне.

Фото Н.С. Волкова. 1900-е гг.

В Покровской церкви, своей ровеснице, бывал А.С. Пушкин, слушал проповеди и церковные богослужения, наблюдал за прихожанами. Впечатления от увиденного позже легли в основу его лирической поэмы «Домик в Коломне», где:

…Жила-была старушка
С одною дочерью. У Покрова
Стояла их смиренная лачужка
За самой будкой. Вижу как теперь
Светелку, три окна, крыльцо и дверь.

Рассказывая в торжественных тонах простую, незатейливую историю любви Параши, жившей в скромном деревянном домишке со своей матерью-вдовой, поэт включил в поэму и «церковный эпизод»:

По воскресеньям, летом и зимою,
Вдова ходила с нею к Покрову
И становилася перед толпою
У крылоса налево.

Русское богослужение запомнилось Пушкину не пышным церковным обрядом в придворной церкви Екатерининского дворца, не торжественными молебнами в златоглавом Николе Морском, а впечатлениями от посещения небольшой Покровской церкви:

Я живу теперь не там, но верною мечтою
Люблю летать, заснувши наяву,
В Коломну, к Покрову – и в воскресенье
Там слушать русское богослуженье.

Живя в доме А.Ф. Клокачева, Пушкин много и плодотворно работал. Здесь он закончил свою поэму «Руслан и Людмила», написал стихотворения «Деревня», «Вольность», «Сказки», «К Н.Я. Плюсковой».

Сюда, на Фонтанку, принес Пушкин портрет-литографию своего наставника, В.А. Жуковского, с дарственной надписью: «Победителю-ученику от побежденного учителя, в тот высокоторжественный день, в который он окончил свою поэму „Руслан и Людмила". 1820. Марта 26. Великая Пятница». Отсюда, из Коломны, молодой, веселый поэт спешил на званые балы и рауты в особняки аристократических районов Петербурга. Возвращаясь ночью, он проезжал мимо

Каменного театра, аркад Никольского рынка, Крюкова канала с тускло блиставшим в лунном свете шпилем колокольни Никольского собора. Только всплеск воды под веслами запоздалых лодок да гром цепей подъемных мостов нарушали изредка сонный покой «в пустых коломенских краях». Из этих краев, вызвав гнев императора Александра I, за вольнолюбивые стихотворения А.С. Пушкин 6 мая 1820 года отбыл в свою первую ссылку, в Екатеринослав. Резвые лошади вынесли коляску с опальным поэтом на Царскосельский тракт – дорогу, резко переменившую его дальнейшую судьбу. Долго еще картины патриархальной Коломны будили в памяти Пушкина образы юности, молодых и веселых друзей, оставшихся в столице.

Позже в той самой квартире, где до своей первой ссылки на юг жил юный Пушкин, в доме среди лавчонок, маленьких деревянных домишек с обязательными мезонинами поселился, отставленный Николаем I от больших работ, создатель многочисленных монументальных ампирных ансамблей в Петербурге, архитектор Карл Росси. Старый, больной и вдобавок разоренный, он доживал свои дни в квартире, где великий поэт России начинал свою творческую жизнь.

В Коломне, в угловом доходном доме № 9/31 купца Брагина, расположенном на пересечении Екатерингофского проспекта и набережной Крюкова канала, жил известный русский поэт Василий Андреевич Жуковский. В его квартире проходили традиционные литературные вечера – «поэтические субботники». В гости к Жуковскому приходили молодые поэты и литераторы столицы – А.С. Пушкин, Н.В. Гоголь, Алексей Кольцов, Вильгельм Кюхельбекер и многие другие любители русской словесности. Сюда же часто заходили и солидные заслуженные приятели В.А. Жуковского: прославленный полководец и герой Отечественной войны 1812 года генерал Николай Николаевич Раевский, знаменитый историк Николай Михайлович Карамзин с женой Екатериной Михайловной, баснописец Иван Андреевич Крылов.

Гостями дома В.А. Жуковского чаще всего бывали те, о ком любимец Василия Андреевича Саша Пушкин писал:

Блажен, кто знает сладострастье
Высоких мыслей и стихов!
Кто наслаждение прекрасным
В прекрасный получил удел
И твой восторг уразумел
Восторгом пламенным и ясным.

Вдоль набережной Крюкова канала, по самой границе с Коломной, во времена В.А. Жуковского проходила Никольская улица, ныне переименованная в улицу М.И. Глинки – основоположника русской классической музыки. На Театральной площади, которую пересекает эта коломенская улица, на высоком пьедестале возвышается бронзовая фигура знаменитого музыканта. Здесь, на сцене Большого (Каменного) театра, в 1836 и 1842 годах состоялись премьеры знаменитых опер М.И. Глинки «Жизнь за царя» и «Руслан и Людмила», положивших начало расцвету русского классического оперного искусства.

Ранее на Никольской улице проживал родственник Михаила Ивановича, декабрист Федор Глинка, участник Отечественной войны 1812 года, адъютант генерала М.А. Милорадовича. Федор Николаевич был поэтом и писателем. До наших дней дошли его стихотворения, переложенные на музыку: «Тройка», «Не слышно шума городского, в заневских башнях тишина» («Песнь узника») и многие другие замечательные стихи. Огромной популярностью у соотечественников литератора пользовались его военные мемуары – «Письма русского офицера», «Очерки Бородинского сражения». Последним произведением Ф.Н. Глинки зачитывался Л.Н. Толстой в период работы над историческим романом «Война и мир».

Серьезный монументальный труд полковника Глинки «Письма русского офицера» включает серию аналитических размышлений писателя о русской истории, о роли и состоянии коренного национального духа, не затронутого «наносными пороками», об отечественной культуре, «о природной способности русских к приятным искусствам». Родственник М.И. Глинки являлся горячим поклонником русской музыки, «долженствующей», по его твердому убеждению, «стать отражением музыки народной».

Музыковеды полагают, что идеи Федора Николаевича не могли не повлиять на формирование гражданской позиции и взглядов великого русского композитора М.И. Глинки. Как подтверждение этого влияния гражданского кредо полковника Ф.И. Глинки 27 ноября 1836 года состоялась премьера первой русской оперы композитора – «Жизнь за царя».

М.И. Глинка жил в Коломне с 1824 по 1825 год. Сначала он снимал квартиру на Торговой улице, в доме № 8, а лето 1824 года и конец лета 1825-го проживал в Коломне в доме купца Фалеева на Канонерской улице в доме № 2. Именно в этот период жизни Михаила Ивановича произошло событие, оставившее печальный след в его душе, заслонившее собой неурядицы на службе и неприятности в семье, – композитор влюбился.

Композитор М.И. Глинка.

Портрет работы К.П. Брюллова. 1840 г.(?)

Все началось в Смольном институте, в котором тогда работал его шурин – муж сестры Марии Ивановны – Дмитрий Степанович Стунеев. Супруги жили в Смольном, и у них нередко бывали музыкальные вечера. Приходила молодежь, воспитательницы и даже пансионерки старших классов. Слушали музыку, танцевали и веселились. На одном из вечеров сестра М.И. Глинки познакомила его с одной из классных дам института. Юную «даму» звали Катенька, Екатерина Ермолаевна Керн; мать ее, Анна Петровна, была давнишней приятельницей композитора.

Жизнь Катеньки Керн сложилась нелегко. К этому времени ее родители давно расстались, устроив дочь на казенное воспитание в Смольный институт, получив на то особое разрешение императрицы. Родители продолжали ссориться. Отец судился с матерью, требовавшей от него средств к существованию. Поэтому стремившаяся к самостоятельности Катенька Керн, окончив в 1836 году Смольный институт с отличием, осталась в нем работать в должности классной дамы. Глинка сразу же влюбился в нее. Позже он вспоминал: «…мой взор невольно остановился на ней: ее ясные выразительные глаза, необыкновенно стройный стан. и особенного рода прелесть и достоинство, разлитые во всей ее особе, все более и более меня привлекали».

Михаил Иванович обнаружил в девушке незаурядный ум, образованность, душевную тонкость. Она знала и любила музыку. Как все это не походило на его домашних.

Встречаясь у сестры с Катенькой, композитор все более и более привязывался к ней. В своих воспоминаниях он признавался: «Вскоре чувства мои были вполне разделены милою Е. К., и свидания с ней становились отраднее. Мне гадко было у себя дома, зато сколько жизни и наслаждений с другой стороны; пламенные поэтические чувства к Е. К., которые она вполне понимала и разделяла, широкое приволье между доброй, милой и талантливой братией».

Об этом периоде своей жизни Глинка скажет: «Все в жизни контрапункт, то есть противуположность», придав термину «контрапункт» образный смысл.

Охватившее композитора чувство к Екатерине Керн радовало его, отвлекая от распрей в собственной семье, мир и любовь в которой необратимо нарушились.

В 1839 году Глинка создал одно из самых поэтических своих произведений – «Вальс-фантазию», официально посвященный Дмитрию Степановичу Стунееву, в доме которого он встретил Катеньку Керн. На самом же деле этот изумительный вальс Михаил Иванович посвятил предмету своей любви. В своих «Записках» Глинка признается в этом, считая, что открытое посвящение могло скомпрометировать Екатерину Керн.

Исполненный впервые летом 1839 года в концертном зале Павловского вокзала, «Вальс-фантазия» покорил и заворожил слушателей. Нестор Кукольник тогда писал в «Северной пчеле»: «Мы не забудем встречи публики, вальс обширный и трудный был повторен по ее требованию; не забудем и самого исполнения, мастерского соединения чувства нежности с порывами сильных бурных ощущений; и всякий раз приятно слышать, когда у палатки г. Германа толпятся любители и просят сыграть вальс Глинки».

Композитор продолжал встречаться с Екатериной Керн, был счастлив и в то же время несчастлив. Светлое чувство к Катеньке вносило и определенную горечь в их отношения. Глинка не мог соединиться с любимой женщиной навсегда – его связывал ненавистный и несчастный брак с порочной женщиной, постоянно изменявшей ему и погрязшей в своих многочисленных романах. И все же он уходит из семьи и разрывает отношения с женой, чем навлекает на себя поток невообразимых сплетен и пасквилей.

Подавленное состояние Глинки усугубляется полученным известием о тяжелой болезни Екатерины Керн, у нее врачи подозревали чахотку. Однако она выздоровела, и встречи Михаила Ивановича с ней возобновились.

Именно тогда Глинка написал замечательный романс на стихи Пушкина «Я помню чудное мгновенье.»; стихотворение великого поэта выражало в тот момент то, что пережил сам композитор в период своей возвышенной любви к Катеньке Керн, ей он посвятил это эпохальное произведение – пример высокого слияния музыки и слов. Действительно, у каждого, кто читает стихотворение Пушкина, посвященное матери – Анне Керн, в памяти начинает звучать изумительная мелодия Глинки, подаренная дочери – Екатерине Керн:

Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты.

В томленьях грусти безнадежной,
В тревогах шумной суеты
Звучал мне долго голос нежный
И снились милые черты…

В 1841–1842 годах Глинка погряз в судебных разбирательствах по поводу развода со своей неверной женой Марией Петровной. Это было время, когда он непрерывно подвергался оскорблениям и унижениям. Он чувствовал глубокое душевное опустошение и одиночество, уезжал из столицы и постоянно уединялся. Именно в этот трагический период жизни Михаила Ивановича произошел перелом в его отношениях с Екатериной Керн, еще надеявшейся связать с ним свою жизнь. Тяжелейший бракоразводный процесс до такой степени измотал и потряс Глинку, что его чувство к предмету своей чистой и глубокой любви угасло. Они продолжали еще встречаться у нее дома и у общих знакомых, но, по признанию Михаила Ивановича, не было уже «прежней поэзии и прежнего увлечения». Любовь перешла в обыкновенную спокойную дружбу. Екатерина Ермолаевна через всю жизнь пронесла чувство к Глинке, продолжая любить его до самой своей смерти. По настоянию родственников в 34-летнем возрасте она вышла замуж за адвоката Михаила Осиповича Шокальского.

Их сын от этого брака, Юлий Михайлович Шокальский, выпускник Морского кадетского корпуса, стал со временем академиком, знаменитым океанографом, картографом, президентом Географического общества СССР и руководителем комплексной экспедиции в Черном море. Он жил в Коломне, в доме № 27 по Английскому проспекту. Кстати, именно Юлий Михайлович являлся одним из тех, кто с фактами в руках опровергал бытовавшую в конце XIX века легенду о том, что похоронная процессия с телом Анны Керн встретилась с повозкой с памятником А.С. Пушкину, который тогда перевозили в Москву. На самом деле, будучи уже совсем старой и больной, она лишь слышала, как мимо ее дома провозили гранитную глыбу для постамента памятнику А.С. Пушкину, и до самой смерти интересовалась ходом сооружения монумента великому русскому поэту в Москве.

Коломна стала последним пристанищем великого русского военачальника, генералиссимуса А.В. Суворова.

А.В. Суворов.

Портрет работы гравера Н.И. Уткина с оригинала И.Г. Шмидта. 1818 г.

С 1780 по 1800 год Александр Васильевич не раз останавливался на набережной Крюкова канала в доме вдовы полковника Фомина, на втором этаже довольно непрезентабельного особняка, в квартире своего племянника графа Д.И. Хвостова (дом № 23). Это последний адрес полководца. Суворов умер в опале, в бесчестии, в великой немилости у императора Павла I. Глубоко оскорбленный русский воин серьезно заболевает, и 6 мая 1800 года полководец-легенда умирает. Несметные толпы народа ринулись тогда в Коломну, заполнив набережную Крюкова канала и ближайшие улицы. Все хотели проститься с человеком, стоявшим у истоков организации непобедимой регулярной русской армии.

С Суворовым не пришел проститься лишь император Павел I, заведший прусские порядки в войсках. За три года своих «радикальных военных реформ» император уволил из рядов российской армии семь фельдмаршалов, триста тридцать три генерала и две тысячи двести шестьдесят офицеров.

Гаврила Романович Державин, прощаясь с Александром Васильевичем Суворовым, огласил свое стихотворение «Снегирь»:

Что ты заводишь песнь военну
Флейте подобно, милый снегирь?
С кем мы пойдем войной на Гиену?
Кто теперь вождь с нами? Кто богатырь?
Сильный где, храбрый, быстрый Суворов?
Северны громы во гробе лежат.

Накануне трагического декабрьского восстания 14 декабря 1825 года Коломна приютила активных участников неудавшегося государственного переворота. В декабре начались аресты и допросы. На Екатерингофском проспекте, в доме № 55, арестовали группу морских офицеров. Молодые выпускники Морского кадетского корпуса, флотская молодежь братья А. и П. Беляевы, М. Бодиско, Д. Завалишин, В. Дивов, А. Арбузов, А. Мусин-Пушкин, М. Кюхельбекер приняли активное участие в декабрьском восстании. 14 ноября офицеры Н. Бестужев и А. Арбузов вывели на Сенатскую площадь Морской гвардейский экипаж, располагавшийся, кстати, также в Коломне, на Екатерингофском проспекте в доме № 20.

Мичман Гвардейского экипажа Александр Беляев с братом и другом, мичманом В. Дивовым, жили неподалеку от казарм Морского гвардейского экипажа, в доме № 55.

В Коломне снимал квартиру и молодой кавалергард, декабрист Михаил Лунин, а на Торговой улице, в доходном доме некой Погодиной (дом № 5), поселились друзья Александр Иванович Одоевский и Александр Сергеевич Грибоедов. Кавалергард не был активным декабристом. Следуя правилам корпоративной чести, он решил выйти на Сенатскую площадь вместе со своими друзьями и сослуживцами по полку. Он командовал стрелковой цепью перед мятежным каре.

После разгрома восставших Одоевского арестовали и приговарили к двенадцати годам каторги. Друзья вспоминали: «Умный, благородный, кроткий, он дал подробные признательные показания об участниках тайного общества на первом же допросе, однако товарищи по ссылке простили ему его нетвердость и никогда не упрекали за слабость на допросах».

На каторге Одоевский написал большое количество стихов и главное из них – его знаменитый ответ на послание А.С. Пушкина «В Сибирь»:

Струн вещих пламенные звуки
До слуха нашего дошли.
К мечам рванулись наши руки
И лишь оковы обрели.

Но будь спокоен, бодр: цепями,
Своей судьбой гордимся мы
И за затворами тюрьмы
В душе смеемся над царями.

Наш скорбный труд не пропадет:
Из искры возгорится пламя,
И просвещенный наш народ
Сберется под святое знамя.

Мечи скуем мы из цепей
И пламя вновь зажжем свободы!
Она нагрянет на царей —
И радостно вздохнут народы!

Некоторое время в Коломне проживал Николай Гаврилович Чернышевский. С этим заповедным районом Петербурга революционера-демократа, писателя и литературного критика связывали довольно печальные события, определившие его дальнейшую судьбу. На формирование революционных воззрений молодого Чернышевского оказало влияние посещение им кружка М.В. Буташевича-Петрашевского. С идеями руководителя кружка Николай Гаврилович познакомился при беседах со своими университетскими товарищами.

Петрашевцы, входящие в общество разночинной молодежи, являлись сторонниками учений французского социалиста-утописта Шарля Фурье, подвергавшего критике буржуазный строй («цивилизацию») и разработавшего план будущего общества – строя «гармоний», в котором обязаны развернуться все человеческие способности. Фурье уже тогда высказал гениальные догадки о коммунистическом обществе (труд как потребность и наслаждение, уничтожение противоположности между умственным и физическим трудом и т. д.), однако вместе с тем он не исключал возможности сохранения частной собственности, классов и даже нетрудового дохода. Автор новой революционной теории считал возможным утвердить справедливое общество путем мирной пропаганды социалистических идей.

Собрания кружка М.В. Буташевича-Петрашевского, чиновника Министерства иностранных дел, проходили под названием «общедоступных пятниц» на квартире руководителя революционного сообщества в Коломне, неподалеку от церкви Покрова Богородицы. В кружок входили писатели Ф.М. Достоевский, М.Е. Салтыков-Щедрин, поэт А.Н. Плещеев. В Коломне на очередных заседаниях кружка Петрашевского Чернышевский познакомился с Н.А. Некрасовым, Н.А. Добролюбовым, Н.В. Успенским.

Здесь же, в Коломне, на квартире М.В. Петрашевского, 23 апреля 1849 года членов политического кружка и их руководителя арестовала полиция. Под следствием оказались 123 человека. Военному суду предали 22 участника кружка. Двадцать одного из них, в том числе Н.Г. Чернышевского и Ф.М. Достоевского, признали виновными и приговорили к расстрелу.

Церемония казни состоялась 22 декабря 1849 года, в 8 часов утра, на Семеновском плацу. Спектакль расстрела разыграли четко. Приговоренным одели на головы черные колпаки, привязали их к врытым в землю столбам и даже дали солдатам команду прицелиться. Лишь в последнюю минуту огласили приказ о приостановлении казни и зачитали документ «Об отмене смертной казни расстрелянием» и замене ее на разные сроки каторги и ссылки.

Свидетелем казни петрашевцев довелось стать будущему знаменитому русскому педагогу Константину Дмитриевичу Ушинскому, тогда чиновнику 10-го класса, коллежскому секретарю, служащему департамента Министерства внутренних дел. Министром же внутренних дел в те годы являлся граф Лев Алексеевич Перовский, отец будущей террористки Софьи Перовской, главного организатора и непосредственной участницы покушения на императора Александра II.

К.Д. Ушинский.

Гравюра с фотографии 1868 г.

Жизнь и деятельность К.Д. Ушинского тоже связана с Коломной. Он уходит из департамента внутренних дел и посвящает себя журналистике. До получения места преподавателя Гатчинского сиротского института Константин Дмитриевич жил в Коломне, на набережной Екатерининского канала, в доме № 166. Со временем авторитет Ушинского-педагога выводит его в число наиболее знаменитых преподавателей России. Педагог-демократ, основоположник научной педагогики в стране, он разработал оригинальную педагогическую систему. В основе ее лежал и комплекс обязательных требований демократизации народного образования, идея народности воспитания, протест против деспотизма, признание деятельной сущности человека, труда как фактора жизни и воспитания. В дидактике (разделе педагогики, излагающем теорию образования и обучения) Ушинский утвердил идею воспитывающего обучения, разработал принципы отбора содержания учебного материала и методы обучения применительно к особенностям умственного развития ребенка. Его педагогические взгляды отражены в книгах для первоначального классного чтения «Детский мир» и «Родное слово».

Великий педагог-новатор, популярный детский писатель К.Д. Ушинский являлся искренним патриотом России. «Отечеством мы зовем Россию потому, что в ней испокон веку жили отцы и деды наши, – писал он, обращаясь к детям, – Родиной мы зовем ее потому, что в ней мы родились, в ней говорят родным нам языком, и все в ней для нас родное, а матерью – потому, что она вскормила нас хлебом, вспоила своими водами, выучила своему языку, как мать, защищает и бережет нас от всяких врагов, и когда мы уснем навеки, то она прикроет и наши кости.

Много есть на свете и кроме России всяких хороших государств и земель, но одна у человека родная мать – одна у него и родина.»

В 1810-е годы в Коломне, на Канонерской улице, жили родители Петра Ильича Чайковского. Их квартира 24 располагалась в доме № 7 на углу Канонерской и Могилевской улиц (Могилевская – ныне Лермонтовский проспект). Здесь жил и Петр Ильич, с волнением и надеждой ожидая решения судьбы своей оперы «Опричник».

Многие из известных столичных художников жили и работали в Коломне. В ней находился родовой дом организатора нового творческого объединения «Мир искусства»

А.Н. Бенуа. В доме жил его отец, зодчий Н.Л. Бенуа, его родные и двоюродные братья – художник Альберт Бенуа, архитектор Леонтий Бенуа, живописцы и графики Евгений Лансере и Зинаида Серебрякова. На стенах комнат в доме Бенуа гости всегда могли увидеть их новые работы, в том числе и уголки любимой Коломны.

На набережной Екатерининского канала жил приятель А.Н. Бенуа, художник К.А. Сомов, и его отец А.И. Сомов – хранитель коллекций Эрмитажа.

В Коломне, в Дровяном переулке, снимал квартиру другой «мирискусник» – художник М.В. Добужинский, а на Мясной улице поселился ученик И.Е. Репина, талантливый живописец и большой мастер Б.М. Кустодиев. Однако самой выдающейся коломенской знаменитостью считался тогда Илья Ефимович Репин, проживший в Коломне двадцать лет. В своей мастерской на набережной Екатерининского канала, в доме № 135, один из лидеров Товарищества передвижных художественных выставок, он написал картины «Крестный ход в Курской губернии», «Не ждали», «Иван Грозный и сын его Иван», «Арест пропагандиста», «Запорожцы пишут письмо турецкому султану», «Отказ от исповеди» и многие другие знаменитые полотна. Пожалуй, годы жизни художника И.Е. Репина в Коломне стали периодом расцвета его таланта.

Сохранившийся до наших дней угловой пятиэтажный дом № 135, обращенный фасадом в одиннадцать осей на Екатерининский канал, а частью фасада в семь осей – на бывшую Калинкинскую, а ныне площадь Репина, декорирован довольно бедно. Облик его подчеркнуто строг. Скупая отделка фасадов с ровным рядом окон включает рустовку первого этажа с замковыми камнями над окнами. Второй этаж этого знаменитого коломенского дома украшен сандриками и незамысловатой лепниной. Третий этаж здания совсем лишен какого-либо декора. Окна четвертого этажа слегка закруглены и украшены наличниками. Пятый этаж являлся мансардным. Он довольно высок и отделан железом.

В сентябре 1882 года И.Е. Репин с женой и детьми возвратился из Москвы в Петербург и снял квартиру на втором этаже дома № 135, расположенного в Коломне на правом берегу Екатерининского канала. По приезде в столицу он написал своему другу, художнику В.Д. Поленову: «Да, брат, никогда еще Петербург мне так не нравился, как теперь!»

По настоятельной просьбе художника дом надстроили дополнительным этажом, после чего Репин со своим семейством переселился в более просторную семикомнатную квартиру на четвертом этаже. Над ней оборудовали помещение для мастерской художника. Непосредственно из квартиры Ильи Ефимовича в нее вела внутренняя деревянная лестница.

Супруга художника, Вера Алексеевна, взяла на себя хозяйство, почти все хлопоты по дому и воспитанию детей. Ее добрые руки наводили образцовый порядок в доме, она благотворно влияла на характер Репина, смягчала его раздражительность и вспыльчивость. Ее любили и уважали все, кто бывал у них в доме на Екатерининском канале.

Знаток Коломны А.Ю. Иванов, посетивший в конце 80-х годов XX века дом купца Григорьева, в котором некогда жила семья художника И.Е. Репина, стал свидетелем довольно неприглядной и безобразной картины: «Квартира, где жил Илья Ефимович, превращена в коммуналку, доведена до нищенского состояния, мансарда проржавела. Грустно и жутковато было мне смотреть в последние годы на репинские места в Коломне. В 1989 году началась реставрация, которая свелась к тому, что все внутри здания было разрушено, мансарда снята, вместо нее надстроили новый этаж. От времен Репина, от его памяти здесь теперь не осталось ничего. Видимо, гниль душевная, поразившая всю нашу нацию, особенно в минувшие десятилетия, когда ушли из жизни последние носители петербургской культуры, развилась до самых глубин русской души.».

Когда-то в этой части Коломны у Репина, у певицы Павловской, у купца Степана Акимовича Серебрякова, а также у баронессы Варвары Ивановны Икскуль фон Гильдер-брандт, урожденной Лутовиновой, знаменитой «герцогини д'Аларкон», встречались передовые писатели, поэты, художники и артисты.

Эта женщина, жена русского посла в Италии, являлась страстным коллекционером. Она собирала произведения искусства, слыла опытным экспертом и знатоком всяческого раритета. Репин в подарок Варваре Ивановне написал портрет «красной баронессы» – даму в красной блузе и черной юбке. Баронесса опекала начинающих писателей, музыкантов и художников, помогала им в тяжелые минуты жизни, выручала из трудных ситуаций. В 1898 году арестовали Максима Горького. Под ее поручительство писателя выпустили из тюрьмы под надзор полиции.

В книге «Далекое близкое» И.Е. Репин вспоминал о знаменитых «четвергах» и ассамблеях у Аларчина моста: «В ее Салоне бывали юрист А.Ф. Кони и адвокат Андреевский, известный тем, что отказался быть обвинителем Веры Засулич. Гостями баронессы являлись писатели В.Г. Короленко, Д.С. Мережковский, поэт Н.М. Минский, историк В.С. Соловьев.

Кого только не встречал я там! И часто людей самых противоположных полюсов. И студентов, и курсисток – и все они так бывали довольны, особенно очаровательною хозяйкою! Вот здесь все было Соловьеву к лицу. Владимир Сергеевич утопал в мягких персидских и европейских коврах, венецианских креслах дожей, бархатных драпировках неизъяснимых цветов, широкими складками спускавшихся с высоты, облекая собою гениальные создания Ренессанса. Резные рамы старой Италии с постаревшим золотом, майолики Луки и Андрея делла Робия, испанские блюда эпохи морисков и великое множество иных художественных ценностей.».

Знаменитые артисты, музыканты и композиторы, художники, писатели и поэты во все времена чувствовали необыкновенную притягательную прелесть коломенских мест. Они с удовольствием переезжали сюда на жилье. К концу XIX века Коломна стала настолько респектабельным районом, что на ее территории появились даже величественные дворцы великих князей – членов императорской фамилии.

В Коломне начался окутанный легендами и домыслами роман знаменитой балерины Мариинского театра Матильды Кшесинской с молодым наследником российского престола Николаем Александровичем Романовым, подарившим предмету своей любви особняк на Английском проспекте, расположенный в непосредственной близости от великокняжеских коломенских дворцов.

Примерно в те же годы, иной, правда, менее сиятельный балетоман, влюбленный в другую талантливую танцовщицу Императорского Мариинского театра, нарушив законы чести дворянина, приобрел для нее роскошную квартиру в элитном доме в Коломне и даже оборудовал там превосходный зал для танцевального класса. Здесь реформатор балетного искусства М.М. Фокин поставил бессмертный балетный номер «Умирающий лебедь» на музыку Сен-Санса. Исполнительницей этого знаменитого концертного номера стала танцовщица-легенда Анна Павлова. Ее воздыхатель Виктор Дандре потратил на обустройство квартиры своей пассии не только собственные средства, но и некоторую толику казенных денег. Его изобличили в казнокрадстве и судили по законам Российской империи.

Поэты, писатели, художники любили старую Коломну, селили сюда своих героев, с ее улицами и домами связывали сюжеты произведений. На каждом шагу здесь открывались удивительные места, рождались ассоциации с теми или иными литературными образами и событиями. Живший на Офицерской улице Н.В. Гоголь поселил в этом районе героя своей повести «Портрет» – таинственного ростовщика, изображенного на картине, трагически изменявшей жизнь всех ее владельцев. Здесь же неподалеку, может быть даже на Покровской или Калинкинской площади, усатые злодеи сняли с бедного чиновника Акакия Акакиевича Башмачникова последнюю радость – новую шинель. А потом «по Петербургу пронеслись вдруг слухи, что у Калинкина моста и далеко подальше стал показываться по ночам мертвец в виде чиновника, ищущего какой-то утащенной шинели, и под видом стащенной шинели сдирающий со всех плеч, не разбирая чина и звания, всякие шинели.» Проходя мимо Покровской церкви, впечатлительные гимназистки пытались представить себе место, где стоял домик, в котором со старушкой-матерью жила пушкинская Параша.

По всей Коломне расселил своих героев Ф.М. Достоевский, живший в 1847–1849 годах неподалеку, на Вознесенском проспекте, в доме Шиля (№ 6/23). На Екатерининском канале происходит действие романа Достоевского «Преступление и наказание». На «канаву», как называли обыватели этот канал, выходили окна доходных домов, где жили Соня Мармеладова и старуха-процентщица. Рядом, в Столярном переулке, квартировал Родион Раскольников.

Действие повести «Белые ночи» также происходило на набережной Екатерининского канала, где Мечтатель встретил Незнакомку, смотревшую в мутные воды бывшей речки Кривуши. Здесь, над водами Екатерининского канала, в бледном сумраке летней ночи промелькнул перед глазами романиста смутный силуэт Мечтателя, стремившегося настигнуть свое ускользающее счастье.

Глава 2

«Улица, улица… Тени беззвучно спешащих…»

Среди участков и кварталов, сохранивших своеобразный колорит Коломны, особо выделяется Офицерская улица – ровесница нашего города, вобравшая в себя многовековую историю Петербурга.

Расположенная до 1917 года в административных границах Казанской и Коломенской частей столицы, эта городская магистраль проходила от Банного моста на речке Пряжке, перерезала Английский проспект, пересекала Крюков канал по Офицерскому мосту, вливалась в Театральную площадь и заканчивалась у Вознесенского проспекта. Во все годы своего существования Офицерская улица считалась одной из лучших в пределах указанных городских частей Санкт-Петербурга.

По мере ее формирования, на протяжении более двух с половиной веков, улица неоднократно переименовывалась. Вначале, до середины XVIII века, эта городская магистраль разделялась на две части, именовавшиеся Приказной улицей (от угла Вознесенского проспекта и Столярного переулка до Прачешного переулка) и Морской улицей (от Прачешного переулка до реки Пряжки). Впоследствии она стала называться Малой Офицерской, а затем Большой Офицерской улицей. Лишь в середине XIX века, когда она была уже довольно застроена, за ней прочно закрепилось официальное название Офицерской. После революционных событий, в 1918 году, по решению Петросовета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов Офицерскую была переименовали в улицу Декабристов.

План Казанской части Санкт-Петербурга. Фрагмент плана Н. Цылова. 1849 г.

План Коломенской части Санкт-Петербурга.

План Н. Цытова. 1849 г.

Стены ее старых особняков надежно хранят память о своих жильцах и исторических событиях, свидетелями которых им пришлось быть. Здания на Офицерской видели расцвет города и его разруху. В разное время, особенно после 1918 года, в городе и на улице безотказно действовал утилитарный принцип, его главный аргумент – волевое слово «надо!». По мнению и с согласия администрации района на участках старых изящных особняков XVIII–XIX столетий считалось вполне допустимым построить уродливый «Дом быта», плавательный бассейн или стадион. Полагали, что это надо делать именно здесь, старинные дома и сооружения без колебаний уничтожались, несмотря на жалобы и активные протесты жителей. Творились эти злые дела как бы походя, без мысли о том, что безвозвратно уничтожается архитектурное наследие одной из старинных магистралей города.

Дома Офицерской улицы замерзали вместе со своими жильцами, особенно в периоды революционных потрясений и тяжелых дней блокады Ленинграда. Они горели и разрушались от немецких бомб и дальнобойных снарядов. За долгие годы улица обросла тайнами, легендами и многочисленными преданиями «старины глубокой», по эстафете человеческой памяти они передаются от одного поколения ее жителей другому.

Как уже упоминалось, в годы основания Северной столицы местность, по которой прокладывали Офицерскую, была заболочена, покрыта лесом и кустарником. Освоение ее началось в 1720-х годах, когда на плане города впервые отметили прямую трассу улицы, проложенной между постройками Шневенской и Кузнечной слобод (нынешними территориями Английского проспекта и реки Мойки).

Отведенные для служителей морского ведомства земельные участки осваивались медленно и весьма неохотно, прежде всего из-за низинного их положения и исключительной, даже для Петербурга, заболоченности этой местности. По словам Владимира Михневича, составителя справочника «Петербург весь на ладони», опубликованного в 1847 году, район Офицерской улицы при Петре Великом был предместьем города, «наполненным топями и болотами, так что в дурную погоду не было по нему ни проходу, ни проезду. Здесь была пустыня и глушь». Вдоль улицы постепенно возводились деревянные строения, между которыми долгое время оставались огромные пустыри, занятые огородами. В «Описании столичного города Санкт-Петербурга», относящегося к 1717–1720 годам, отмечается, что в это время на Офицерской улице строили, главным образом, «.дома все деревянные, из положенных друг на друга бревен, которые внутри отесаны, но снаружи нет. Крыши покрыты тонкой еловой щепой или же досками (длиною 10–12 футов), уложенных друг около друга и закрепленных поперечными рейками. Кто хочет лучше защититься от дождя, укладывают под доски большие куски березовой коры. Другие покрывают крыши поверх щепы четырехугольными кусками дерна, пока он свеж, похоже, что на крыше зеленый луг, который все же достаточно сух». Лишь немногие жители этой улицы в первые годы существования города строили здесь «каркасные дома», крытые черепицей.

Страшные пожары в 1736 и 1737 годах не миновали и Офицерской улицы. В огне погибла почти вся ее первоначальная застройка. «Комиссии о Санкт-Петербургском строении» под руководством архитектора П.М. Еропкина, специально учрежденной, чтобы решать, «како быть строению, как по улицам, так и во дворах… и учинить тому строению надобно особливой твердой план и чертеж, дабы всяк впредь по тому надежно строить и поступать мог», поручалось осмотреть во дворах деревянные строения и в случае тесноты и опасности распространения пожара назначить их «в сломку».

Один из членов комиссии – архитектор М. Г. Земцов разработал несколько вариантов типовых («образцовых») жилых одноэтажных строений «на погребах». Теперь, при отведении комиссией участка, владелец обязывался предоставить для утверждения детальный план здания и его фасада. После утверждения проекта будущий владелец дома давал подписку о том, что «на том месте оное наличное каменное строение строить со всякою крепостью и предосторожностью и погреба сделать со сводами и у тех погребов главные наружные двери железные, и у палат рундуки и лестницы каменные, и то строение закладывать и производить под присмотром и показанием архитектора Земцова, а сверх тех апробированных плана и фасада лишнего строения и на дворе служб… не строить под опасением штрафа». Подобные меры преследовали не только обеспечение противопожарной безопасности, но и способствовали «регулярству» нового здания. Российская императрица Елизавета Петровна, возведенная на престол гвардией в 1741 году, особым указом предписала впредь возводить только каменные дома, строго повелев Сенату «…между речками Мойкою и Фонтанкою строить каменные строения, деревянному не быть!» Одновременно с этим она приказала у въезда в Коломну, на месте морского полкового двора, поставить пятиглавый собор с колокольней, назвав его Никольским, в честь св. Николая – покровителя всех рыбаков и мореходов.

Вскоре облик Офицерской улицы изменился. Деревянные хибарки уступили место каменным строениям, сначала двухэтажным, а впоследствии и громадам доходных домов, тянущих ввысь свои коммерческие этажи «под жильцов».

Построенные на отведенных участках в начале XIX века дома состоятельных горожан украшались пилястрами коринфского ордера с пышной капителью из ряда листьев аканфа и небольших волют. Окна второго этажа зданий имели наличники затейливого рисунка – отзвук отходившего в прошлое барокко. Затем на Офицерской улице интенсивно пошел процесс надстройки домов дополнительными этажами с одновременной основательной переделкой их фасадов. Пилястры превратились в лизены – примитивные плоские вертикальные выступы на стенах некогда нарядных жилых строений. Окна утратили барочные наличники.

Во второй половине XIX века Офицерскую улицу застроили полностью, и после частичной надстройки и перестройки более ранних зданий ее облик сформировался окончательно.

Прямая, общей протяженностью в 1618 метров (от Вознесенского проспекта до берегов реки Пряжки), улица сохранила в себе признаки своеобразного колорита старой Коломны. Время не властно над ней. Она не отличается обилием великолепных общественных зданий и особыми архитектурными красотами, но в ее биографии и характерных чертах запечатлена интереснейшая страница истории нашего города.

Ансамбль Театральной площади долго делил Офицерскую улицу примерно на две равные, но не равнозначные части, их общественный вес менялся по мере ее формирования и перестройки. Примерно до начала 1860-х годов ярко блистала роскошная аристократическая половина улицы от Вознесенского проспекта до Театральной площади, в то время как ее вторая половина (от Офицерского моста до набережной реки Пряжки) оставалась захолустной городской окраиной с невыразительными строениями и огромными непроходимыми лужами на проезжей части.

Вот как описывал в 1864 году Офицерскую улицу в своем замечательном романе «Петербургские трущобы» писатель В.В. Крестовский: «Крюков канал служит границей между нарядной, показной частью города и тою особенною стороною, которая известна под именем Коломна… Впрочем, и здесь есть обитатели весьма комфортабельных бельэтажей, даже красуются пять-шесть барских домов, напоминающих „век нынешний и век минувший“… Чуть перевалитесь вы через любой из горбатых, неуклюжих мостов Крюкова канала, особенно вечером, как разом почувствуете, что вас охватывает другой мир, отличный от того, который оставили вы за собой. Вы едете по Офицерской: улица узкая, сплошные каменные громады, в окнах газ, бездна магазинчиков и лавочек, по которым сразу видно торговлю средней руки: посередине улицы то и дело снуют извозчики; по нешироким тротуарам еще чаще сталкивается озабоченный разночинный народ – и это вечное движение ясно говорит вам про близость к городскому центру, про жизнь деятельную, всепоглощающую, промышленную – одним словом, про жизнь большого, многолюдного города.

Но вот узкая улица с ее шумом и суетней впала в окраину громадной площади. Тут движение еще сильнее, еще быстрее. Огни газовых фонарей пошли еще чаще.

Ярко освещенные подъезды и еще ярче залитые светом ряды окон двух огромных театров, быстрый топот рысаков, отовсюду торопливое громыхание карет, ряды экипажей, „берегись" и, пади“ кучеров да начальственный крик жандармов – все говорит вам, что элегантный Петербург торопится убивать свое многообильное праздное время. Но чуть перевалите вы за горб Литовского моста, как вдруг запахло не центром, а близостью к окраине города. Офицерская улица, кажись, и та же, – да не та. Пошла она гораздо шире, просторнее; дома, в общей массе, менее высоки и громадны, инде виднеются сады, инде – постройки деревянные. Свету вдесятеро меньше, народу тоже, и нет ни этого снованья, ни этого грохота экипажей.

В самом деле, какой резкий контраст!

Там, за вами, – шум и движенье, блеск огней и блеск суетной жизни, балет и опера, все признаки веселья и праздности; а здесь – тишина и мрак, и безлюдье; здесь первое, что встречает вас за мостом, – это казенно-угрюмое здание городской тюрьмы, которую вечером, подъезжая к одному из двух театров, и не заметите вы в окутавшем ее мраке…

Одна и та же улица, но по одну ее сторону – жизнь многолюдного столичного города, а по другую сторону от Офицерского моста – столица умеренности и спокойствия. В бельэтажах ее домов не бывает раутов; на кухнях нет ни метрдотелей, ни поваров; есть лавки, но нет магазинов; по улице не гуляют, а ходят пешком. Здесь встают, когда по другую сторону улицы еще спят; обедают, когда там начинаются утренние визиты, и ложатся спать, когда там только собираются к вечерним визитам».

Историки Петербурга справедливо считали, что чем дальше отдалялась Офицерская улица от Театральной площади, тем больше она походила на городскую окраину. И действительно, долго еще, почти до начала ХХ столетия, здесь можно было видеть старые одноэтажные строения с колоннами, мезонинами, палисадниками и подслеповатыми деревянными флигелями. В праздной тишине этих заповедных уголков города люди свято берегли унаследованную старинную мебель и даже любимые часы-кукушки, продолжавщие мерно отсчитывать уходящее в Лету время.

По сравнению с элегантным участком Офицерской улицы ее последующая часть всегда выглядела значительно скромнее и беднее. Здесь сновали торговцы с лотками на головах, мещанки, рабочий люд, чиновники и их жены. Люди одевались небогато и пестро. Преобладали байковые платки на головах, салопы и жакетки. Мелькали жилетки купцов и русские сапоги, поддевки, крылатки, тальмы, кацавейки, демисезонные пальто с узкими бархатными воротниками и ватерпуфы с маленькими буфами на плечах местных красавиц. Кое-где в толпе поблескивали светлые пуговицы форменных шинелей и офицерские кокарды на околышах фуражек.

По мере приближения улицы к набережной реки Пряжки здания делались постепенно ниже и беднее, дома выглядели более мрачными и безликими. Улица наполнялась кустарными предприятиями, меблированными комнатами, распивочными, часовыми мастерскими, портновскими заведениями и даже кошерными еврейскими магазинчиками.

Да, именно кошерными, так как в конце XIX – начале XX века в Коломне, между Торговой и Офицерской улицами, сформировался район компактного проживания евреев. Историк-этнограф Наталия Юхнева отмечала, что еврейская колония появилась здесь во времена царствования императора Александра I, разрешившего своим указом евреям-фабрикантам и ремесленникам приезжать в столицу на короткий срок. До этого никто из евреев не имел права даже на короткое, временное пребывание вне «черты оседлости». На Офицерской улице появились мелкие еврейские лавочки, сапожные и портновские мастерские, принадлежавшие евреям. Места пребывания евреев в Коломне и на Офицерской улице сохранили некоторые черты «местечкового» быта, связанные с народными традициями и обычаями, а также свой родной язык. Поэт Осип Мандельштам писал об уникальном своеобразии и оригинальности этих мест, с еврейскими вывесками с быком и коровой, женщинами с выбивающимися из-под косынки накладными волосами, семенящими в сюртуках до земли многоопытными и чадолюбивыми стариками.

Чем дальше от Театральной площади уходила Офицерская улица, тем больше становилось магазинов помельче – лавок и лавчонок. В них часто совсем не было приказчиков, хозяин со всем семейством жил при магазине. Над входной дверью подобного торгового заведения висел колокольчик, который давал владельцу знак о приходе покупателя. Подобные торговые заведения особенно часто встречались на улице после ее пересечения с Крюковым каналом, в районе Коломны. Особый вид имели так называемые мелочные лавки, прототипы современных универсамов и супермаркетов. В них можно было приобрести хлеб, селедку, овощи, крупы, конфеты, мыло, керосин, швабру, метлу, почтовые открытки, конверты и марки к ним, лампадное, постное, сливочное и топленое масло, дешевую посуду, пироги с различной начинкой, мясные продукты, предметы одежды и постельное белье, кнуты для извозчиков и предметы лошадиной сбруи. Всего не перечесть. При некоторых лавках существовали небольшие пекарни, там кроме хлебобулочных изделий по просьбе покупателей можно было запечь ароматный окорок или баранью ногу, нашпигованную чесноком, к рождественскому или пасхальному праздничному столу.

Для своих постоянных покупателей хозяин мог открыть кредит. В таких случаях клиенту мелочной лавки выдавалась заборная книжка, куда педантично вписывались приобретенные товары и их стоимость. Подобная форма торговли, основанная на доверии к постоянным жителям Коломенской части, была выгодна не только для покупателя, но и для хозяина торгового заведения, ибо доверительный кредит прикреплял жителя к определенной лавке, превращая его в постоянного клиента. Вряд ли хозяин мелочной лавки знал о всех секретах и деталях европейского торгового бизнеса, но его смекалка и опыт позволяли использовать некоторые эффективные приемы торговли магазинов Франции, Англии и Швейцарии. В частности, своим постоянным клиентам и исправным плательщикам владелец торговой точки к празднику даже мог выдать премию – коробку конфет, предмет домашней утвари, почтовый набор и прочие приятные безделицы.

В лавках всегда был полумрак, сгущавшийся в дальнем углу торговой залы, где лампада цветного стекла тускло освещала образ. На видном месте, рядом с патентом, красовались не первой свежести олеографические портреты царя, молодого полковника с припухшими подглазьями, и царицы, с тонкими недобрыми губами, в кокошнике и с орденской лентой через плечо.

В местных «универсамах» торговали хлебом, мукой и керосином, пачками стеариновых свечей в обертке из плотной синей бумаги, солеными огурцами, конопляным и гарным маслом, дрожжами, солью и многим другим обиходным и дешевым товаром. На конторке всегда дремал большой рыжий кот, а на прилавке лежали селедки, прямоугольные бруски мыла с синими прожилками (завода Жукова), банки с брусничным вареньем, прикрытые стопками почтовой бумаги, пакетики ячменного кофе и папиросы «Трезвон». И что за беда, если хлеб припахивает керосином, а на бумаге оставались жирные следы пальцев хозяина! Зато здесь можно было иметь кредит, забирая продукты «на книжку», и узнавать последние новости Коломенской части города: «В веселеньком домике на Дровяной ночью зарезали матроса.».

И действительно, такие лавки служили своего рода местными клубами, где по вечерам собиралась «коломенская дворовая аристократия» – кухарки, няньки, дворники, прислуга, кучера, ремесленники, забегавшие на минутку купить десяток папирос или бутылку квасу и за разговорами задержаться, чтобы обсудить сенсационные, раздирающие душу новости и происшествия в округе: убийства, драки, кражи, измены и иные из ряда вон выходящие случаи. Здесь же некоторые получали «авторитетные» разъяснения непонятных явлений жизни, «юридические» и даже «медицинские» советы и консультации.

Продажа водки в Петербурге, также как и в других губерниях Российской империи, являлась предметом царской монополии. Специальные казенные винные лавки – «казенки» или «монопольки» – размещались на тихих улицах, вдали от учебных заведений, церковных зданий и зрелищных учреждений. Согласно полицейским правилам «казенки» обычно располагались в первом этаже частного дома. Над дверью каждой винной лавки, расположенной на Офицерской улице, прибивалась небольшая вывеска: на зеленом поле двуглавый орел, а под ним надпись: «Казенная винная лавка». Бутылка водки высшего сорта, двойной очистки, имела сургучовую «белую головку» и стоила 60 копеек. Менее качественная водка, с «красной головкой», отпускалась по цене 40 копеек за бутылку. Продавались бутылки и большего размера – «четверти» (четверть ведра) в оригинальной упаковке – красивой корзинке из белой древесной щепы. Если у алчущих жителей Офицерской улицы имелись денежные затруднения, то они обычно довольствовались покупкой в «казенке» бутылок белого вина меньшего размера. Например, «сороковки» – полбутылки, содержащей сороковую часть ведра. Бывали и типы, с трудом набиравшие медяки на приобретение всего лишь одного «мерзавчика» – миниатюрной бутылочки заветного напитка любителей истины «веселие есть питие». С посудой «мерзавчик» стоил 6 копеек: 4 копейки водка и 2 копейки посуда.

Торговое помещение перегородкой разделялось на две половины. В перегородке проделывались два окошка для приема денег и передачи бутылок с водкой. Продавцами в «казенках» обычно бывали женщины – они принимали деньги, после чего в другом окне водку выдавал мужчина, здоровенный громила, один внешний вид которого исключал возможные скандалы, ссоры и драки.

В.И. Пызин и Д.И. Засосов в своих воспоминаниях писали: «В лавке было тихо, зато рядом на улице царило оживление: стояли подводы, около них извозчики, любители выпить. Купив посудинку с красной головкой – подешевле, они тут же сбивали сургуч с головки, легонько ударяя ею о стену. Вся штукатурка около дверей была в красных кружках. Затем ударом о ладонь вышибалась пробка, выпивали из горлышка, закусывали или принесенным с собой или покупали здесь же у стоящих баб горячую картошку, огурец. В крепкие морозы оживление у „казенок" было значительно большее. Колоритными фигурами являлись бабы в толстых юбках, сидящие на чугунах с горячей картошкой, заменяя собой термос и одновременно греясь в трескучий мороз. Полицейские разгоняли эту компанию от винных лавок, но особого рвения не проявляли, так как получали угощение от завсегдатаев „казенки".

Фасады домов, расположенных на Офицерской улице, всегда пестрели разнообразными вывесками и эмблемами торговых заведений. Под стягом золоченого кренделя, раскачивавшегося и скрипевшего на ветру словно флюгер, процветала местная пекарня, из дверей которой выплывали аппетитные запахи свежей выпечки. В булочной, в витрине которой хозяин поместил огромный рог изобилия, извергающий баранки, бублики, плюшки, розанчики, сушки, калачи и караваи ситного хлеба с изюмом, всегда имелся широкий ассортимент свежей аппетитной продукции, пользующейся спросом у горожан.

В витрине магазина колониальных товаров возвышалась огромная сахарная голова в фирменной синей обертке. Рядом с ней располагалась фигура китайца с традиционной длинной косой и грудой разноцветных пакетов заморского, лучшего“ чая.

В разбросанных по Офицерской улице пивных и портерных створки входных дверей, расписанные наполовину зеленой краской, сверху обязательно окрашивались в желтый цвет. Над входом в питейное заведение обычно вывешивалось изображение пунцового рака с черными выпученными глазами. При этом усатое страшилище своими цепкими клешнями крепко удерживало стандартную для того времени вывеску: „Пиво, медъ и портеръ разных заводов – распивочно и на выносъ“.

Оптик-механик украшал свое торговое заведение огромными золочеными пенсне, а хозяин соседней табачной лавчонки – фигурой коварно улыбающегося турка в красной феске, блаженно курящего из кальяна „лучшие сорта заморского табаку“».

Реклама эпохи головокружительных успехов молодого русского капитализма была мягкой и дружелюбной. Она ничего не навязывала потребителю, а лишь демонстрировала возможности покупок.

Глава старинной фармацевтической фирмы «Пель и сыновья» обращался к потенциальным пациентам с таким рекламным текстом: «Господа ревматики! Уродонал Шатлена – ваше спасение!» Рекламные формулировки были в те времена проще и человечнее, чем ныне. На некоторых кондитерских заведениях Офицерской улицы можно было увидеть рекламу со стихами поэта, скрывавшего свое имя под псевдонимом «Дядя Михей». Он рекламировал все съедобное, например, призы купить пастилу звучал так:

Как вкусна, дешева и мила
Абрикосовая пастила!
А впрочем, и прочее,
Убедитесь воочию!

А вот рекламный плакат, призывающий покупать знаменитое многоцветное мыло фабрики А.М. Жукова. На нем красовались пять дам, чьи наряды последовательно отражали капризы русской моды за два столетия. Плакат украшала надпись: «Пять поколений опытных хозяек стирают мылом А.М. Жукова».

Невозможно себе представить дворы домов Офицерской улицы без звонкого, бодрого крика уличных торговцев, сменявших друг друга с раннего утра до позднего вечера. По выкрикам этих энергичных «бизнесменов», заходящих со своим товаром во дворы, жители, не выходя из комнаты, могли определить время года и какой наступил православный праздник: Мясоед, Масленица или сам Великий пост.

«„Стюдень говяжий!" – влетает в открытую форточку веселый голос. Это значит „Мясоед“ на дворе – весенний или рождественский, или же на дворе сама „сплошная неделя“ (перед масленицей), когда даже самым постным людям разрешается „сплошь“ все мясное, и в среду, и в пятницу.

Но вот в комнату врывается громогласный призыв, вкусно восклицающий на весь колодезный двор: „Кто белорыбицу с балыком провесным, кто бел-грибы-сушены!“ Это значит – на дворе Великий пост.

Весна легко узнается по предлагаемому ассортименту выкрикиваемых торговцем веселым, радостным криком с улицы: „Щавель зеленый! Шпинат молодой!"

На улице становится все теплее и теплее, наступает лето, и в открытые окна комнат влетают уже новые крики торговцев, предлагающих: „Горошек зеленый! Огурцы, огурцы зеленые! Картофель рассыпчатый молодой!"

За яблоками, арбузами наступает пора новых выкриков во дворах домов: „Орех, клюква! Орехи, клюква!" – знать пришла пора золотой осени.

Так круглый год сменяются эти задорные, веселые голоса. Их ждут, к ним давно привыкли.

Действительно, как обойтись без услуг умельцев, специально пришедших во двор вашего дома, чтобы помочь, что-либо исправить или наладить: „А во-от точить ножи-ножницы, бритвы править!" или „Лу-удить, пая-ять!"

Сюда, на Офицерскую улицу, часто заходили татары-старьевщики в черных бархатных тюбетейках, откликающиеся на зов „Эй, князь!" и сердито сплевывающие, когда их дразнили, потряхивая скомканным в виде свиного уха углом одежды. Их заунывный голос требует: „Костей-тряпок, бутылок-банок!"»

Начиная с 1870-х годов положение улицы резко изменилось. Газеты Петербурга писали: «…той Офицерской теперь нет и в помине. Сохранились лишь отдельные каменные здания той поры, да и то порядком видоизмененные». Наступил период, когда в Коломне нарастающими темпами шло строительство новых доходных многоэтажных домов, с квартирами, сдаваемыми внаем.

Предприимчивые купцы и фабриканты скупали участки, занятые барскими особняками и на их месте возводили многоэтажные строения «под жильцов». Облик Офицерской улицы менялся буквально на глазах ее жителей.

В конце первой половины 80-х годов XIX века в Петербурге вошел в моду итальянский ренессанс XV–XVI веков, так как мотивы этого стиля отличались сравнительной простотой архитектурно-декоративных элементов, их разнообразием и большой композиционной гибкостью. Это объясняется тем, что в эпоху Возрождения художественная обработка фасада обрела относительную самостоятельность. Она не была так непосредственно связана с конструкцией здания, как это требовалось в предшествующие периоды. Неоренессанс, созданный итальянскими архитекторами, предусматривал значительное количество разнообразных вариаций стиля, привлекал строителей многочисленными новыми приемами компоновки и орнаментально-декоративными мотивами. В петербургском неоренессансе существовало несколько разновидностей: использование ордера или отказ от него и применение в отделке фасадов только одной рустовки и нарядных ренессансных наличников.

Характерным примером ордерной разновидности неоренессанса середины 80-х годов XIX века является ныне существующий жилой дом полковника Брюна на Офицерской улице (ныне ул. Декабристов, 49), возведенный в 1840–1841 годах по проекту архитектора Е.Ф. Паскаля.

В основу композиции фасада этого жилого здания автором положен прием поэтажной обработки ордером в предельно упрощенном варианте. В данном случае столичный архитектор, стремясь, очевидно в соответствии с пожеланиями заказчика – полковника Брюна, сделать отделку дома на Офицерской улице простой и недорогой, вместо обычных для итальянского ренессанса колонн или пилястр обработал фасад доходного дома лопатками – плоскими вертикальными выступами. Благодаря подобному решению дом на Офицерской улице в рамках единой композиционной системы приобрел оригинальный художественный вид, эмоциональный и идейно-смысловой оттенок, отражающий его функциональное назначение – рядового доходного здания.

С точки зрения архитектуры вторая половина XIX века – это эпоха эклектики, особого стиля, пришедшего на смену классицизму. Эклектика была удобна для быстрого массового тиражирования доходных домов и вместе с тем создавала определенную видимость разнообразия во внешнем оформлении фасадов. Заказчики по-иному стали строить дома на Офицерской улице. У них были чисто утилитарные цели и свое практическое отношение к объекту выгодного вложения денег. Появился своеобразный подход к архитектурному стилю – с точки зрения его «доходности». Об этом в начале 1870-х годов с определенным сарказмом высказался в своем «Дневнике писателя» Ф.М. Достоевский: «…право не знаешь, как и определить теперешнюю нашу архитектуру. Тут какая-то безалаберность, совершенно, впрочем, соответствующая безалаберности настоящей минуты. Это множество чрезвычайно высоких (первое дело высоких) домов под жильцов, чрезвычайно, говорят, тонкостенных и скупо выстроенных, с изумительною архитектурою фасадов: тут и Растрелли, тут и позднейший рококо, дожевские балконы и окна, непременно оль-де бефы (круглое или овальное окно) и непременно пять этажей, и все это в одном и том же фасаде <…> Дожевское окно ты мне, братец, поставь непременно, потому чем я хуже какого-нибудь ихнего голоштанного дожа; ну и пять-то этажей ты мне все-таки выведи жильцов пускать; окно окном, а этажи чтобы этажами; не могу же я из-за игрушек всего нашего капиталу решиться».

После этих строчек становится понятным, почему внешнее оформление современных зданий Офицерской улицы достаточно упрощено, но все же сохраняет черты того или иного исторического стиля – от позднего классицизма к неоренессансу.

Строили в то время очень быстро. Автор «Описания Санкт-Петербурга» И. Пушкарев писал: «Постройка новых зданий производится с быстротою почти невероятною… Едва только положат фундамент, как через пять месяцев делается уже огромный каменный дом в три и более этажей, в котором на другой год все комнаты от чердака до уголка дворника наполняются постояльцами».

Стремясь увеличить доходность строения, предприимчивые домовладельцы при постройке жилого здания пытались уплотнить площадь двора, стараясь обойти введенный правительством в 1857 году «Строительный устав». Его положения гласили: «Во всяком отдельном участке должен быть по крайней мере один двор, пространством не менее 30 кв. саженей, причем наименьшая ширина его должна быть не менее трех саженей». Кроме обыкновенных дворов дозволялось устраивать, исключительно для освещения лестниц, коридоров, отхожих мест, чуланов и других помещений, световые дворики. В строительных правилах были статьи, запрещавшие устраивать жилые этажи с полами ниже поверхности тротуара. Не разрешалось также приспосабливать под жилье подвалы и чердаки. Однако на деле эти требования, как правило, не соблюдались – в полуподвальные этажи хозяева обычно заселяли прислугу и дворников.

Планировка жилых помещений доходных домов на Офицерской улице отличалась большим разнообразием. Диапазон их размеров и степени комфортности достаточно широкий: от гигантских многокомнатных квартир с огромными спальнями и такими же гостиными – до скромных, в две-три комнаты. В лицевом корпусе домов, с окнами на улицу, обычно располагались многокомнатные квартиры состоятельных жильцов. Солидные квартиры имели две лестницы – парадную и черную, выходящую во двор. Парадные лестницы в тот период оформлялись достаточно нарядно и зимой обязательно обогревались. Черные лестницы служили для прислуги; для дворника, разносившего по квартирам тяжелые вязанки дров; для приема торговцев и разного рода ремесленников.

Таким образом, лестницы словно разделяли квартиру на две части: на «барскую» и хозяйственную половины. В дворовом корпусе размещались более дешевые квартиры с одной лестницей.

Отапливались квартиры в основном дровами. Печи были или круглые кирпичные, декорированные гофрированными крашеными металлическими листами, или голландские изразцовые. Обычно изразцы для печей использовали белого цвета. Реже печи облицовывались более дешевыми неглазурованными изразцами, подвергавшимися окраске или даже оклейке обоями.

В соответствии с договорными условиями квартира могла сдаваться «с дровами» или «без дров». Конечно, квартиры «с дровами» для жильцов были более удобными, ибо домохозяин сам заботился о покупке и доставке дров, причем, как оптовый покупатель, получал их по умеренно низким ценам. За отдельную плату дворники кололи поленья и регулярно разносили охапки дров по квартирам.

Большой проблемой для жителей домов Офицерской улицы, как, впрочем, и других магистралей Коломны, являлось освещение своих квартир. Керосиновые лампы, появившиеся в 1860-е годы, к концу XIX столетия вытеснили все другие источники света, ибо керосиновое освещение обходилось в 4 раза дешевле газового и электрического, в 22 раза – свечного и парафинового и в 30 раз – стеаринового. В целях экономии старались максимально использовать дневной свет. Над дверями устраивались световые окна для освещения темных прихожих, коридоров и проходных комнат. Освещение экономили, вечерами в квартирах можно было наблюдать одну и ту же сцену: все собираются в гостиной за общим столом – дети учат уроки, отец читает газету, а мать что-либо вяжет, и все это при одной керосиновой лампе.

Судя по старым чертежам, площадь кухни в жилой квартире составляла не менее 8 метров, а обычно 10–12. Два метра в ней занимала плита и столько же – постель кухарки. При наличии прислуги последняя, не имея отдельной комнаты, вынуждена была ночевать вместе с кухаркой в кухне. Няня спала в детской. В плиту обычно вделывали открытые чугунные котлы для мытья посуды или баки для кипячения белья. Правда, это – редкое исключение, так как в подвалах всех доходных домов устраивались прачечные.

Ванны в домах на Офицерской улице имелись лишь в больших многокомнатных квартирах.

По воспоминаниям жителей, Офицерская улица в конце XIX и начале XX века славилась поразительной ухоженностью и порядком. Весь жилой фонд находился в частных руках и по одной этой причине содержался в идеальном состоянии. За его благополучием наблюдали домовладельцы, управляющие домами, дворники и швейцары. Жилые дома всегда добротно окрашивались, большинство парадных подъездов оборудовались специальными козырьками, укрепленными на красивых металлических столбиках. По краю тротуара устанавливались ряды каменных или металлических тумб, оберегавших прохожих от наезда телег и пролеток.

Особенно красиво на Офицерской улице выглядели первые этажи большинства домов. Подъезды и парадные двери содержались в идеальной чистоте. Их регулярно прибирали и полировали. Начищенные до блеска медные и бронзовые дверные ручки ярко сияли на солнце. Большинство парадных дверей изготовлялось из ценных пород древесины, но наибольшее предпочтение на Офицерской отдавали красному дереву.

Подъезды зданий всегда содержались в идеальном состоянии. Здесь главная фигура – швейцар. Они набирались в основном из заслуженных дворников, тех, что пообходительней, состарились на службе и не могли уже выполнять тяжелую физическую работу. При найме швейцара обязательно принимались во внимание благообразная внешность и учтивость претендента на довольно престижное место. Жили они в швейцарской комнате первого этажа дома, убирали парадную лестницу (черную убирали дворники), натирали до блеска мозаичные лестничные площадки, чистили медные ручки дверей. Хозяин выдавал им обмундирование – ливрею и фуражку с золотым позументом. Швейцары пользовались полным доверием жильцов, при своем отъезде из города обычно они оставляли им ключи от квартиры. Швейцары старались как можно лучше обслуживать жильцов и всегда оказывали им всевозможные услуги. Как правило, при приходе в дом незнакомого человека швейцар обязательно спрашивал, к кому он идет, и следил за посетителем.

Располагая квартирами самого различного размера и качества, хозяин каждого дома на Офицерской улице пускал жильцов с разбором, всегда имея в виду их платежеспособность, положение в обществе и благонадежность. При необходимости до заключения контракта он сам или его управляющий наводили нужные справки и собирали подробные сведения о будущем жильце с его старого места жительства.

Справочная книга «Весь Петербург в кармане», составленная в 1851 году Алексеем Гречем, указывала: «…всякое лицо, прибывшее в Санкт-Петербург, обязано владельцу или управляющему домом, а где оных нет – дворнику того же дома или здания, в котором остановился, дать вместе с видом своим на жительство сведения о прибытии и не иначе, как на листке, нарочно для того заготовленном, с верным и подробным в надлежащих графах оного означением о самом себе и с показанием прежнего места своего жительства… Каждое лицо при переходе в Санкт-Петербурге из одного дома или здания в другой также обязано дать владельцу тем домом… сведения о самом себе и о прежнем месте своего жительства…».

Хозяин дома с каждым жильцом заключал торжественное условие (контракт). Договор заканчивался строкой, гласившей: «…Условие сие с обеих сторон хранить свято и нерушимо». На документ наклеивалась гербовая марка, и он скреплялся подписями хозяина и квартиранта. В договоре оговаривалась квартирная плата, зависевшая от величины и удобства квартиры, ее расположения (на улицу или во двор), от высоты этажа. Наиболее дорогими были квартиры во втором этаже, с окнами на улицу (в 1875 году – в среднем 20 рублей в месяц). В первом и третьем этажах в этот же период времени квартира стоила 18 рублей, в четвертом – 16 рублей. Аналогичные квартиры с окнами во двор стоили обычно на 6 рублей дешевле.

Часть получаемой квартплаты хозяин отчислял на необходимые расходы по дому, на жалованье управляющему, дворникам, оплату страховки дома, налогов, на очистку территории и санитарных сооружений.

Управляющий домом – фигура особая. Нанимали его по договору, с обязательным условием «…в устранение могущей случиться растраты месячный за квартиру сбор обеспечивается со стороны управляющего или равным денежным залогом, или надежным поручительством». Что же входило в обязанности этого наделенного немалыми правами человека, энергичного, предприимчивого профессионала? Он обеспечивал «сбор денег за квартиры, ведение денежных или домовых книг, надзор за дворниками и рабочими по дому, наблюдение за чистотою, порядком и благочинием в доме, приискание подрядчиков и рабочих, заключение с ними условий и расплата в размере разрешенной суммы, взнос куда следует поземельных и страховых денег и проч. Управляющий ответствует за все по дому упущения и беспорядки и принимает на свой счет и страх все могущие последовать от того взыскания, налагаемые административными и судейными властями».

В договор с жильцами дома по Офицерской улице входили пункты, обязывающие жильцов по очереди мыть парадную и черную лестницы, лестничные площадки и ежедневно подметать их. Жильцам категорически запрещалось хранить на лестницах и площадках какие-либо вещи, в том числе и по причине опасности пожара. Текстом договора запрещалось жильцам выливать помои и выкидывать мусор вне указанных для этого мест, но отнюдь не в клозетные трубы. Не разрешалось развешивать белье во дворе, саду, на балконах и окнах (для этих целей отводились чердачные помещения). Собак жильцы дома могли выводить гулять, но не иначе как в намордниках.

Конечно, мытьем лестниц и уборкой мусора занимались не сами квартиросъемщики, а специально нанимаемые для этого люди, которых подбирали, естественно, не жильцы, а владельцы домов или нанятые ими управляющие.

Заботами домовладельцев и управляющих поддерживался достойный порядок в домах и на улицах. Муниципальные власти требовательно следили за этим. В настольной справочной книге для господ домовладельцев и управляющих содержались все постановления городской думы, обязательные для хозяев домов. Домовладельцы содержали улицы в надлежащей чистоте вкупе с тротуарами и площадями, примыкавшими к их домам. К восьми утра мостовые и тротуары должны были быть очищены, а затем в течение дня поддерживались в чистоте. Накапливающийся мусор регулярно и своевременно убирался. Зимой тротуары и мостовые у домов обязательно посыпались песком. Летом улицы поливались ежедневно дважды в течение суток: утром – к десяти часам и пополудни – к четырем часам. Сор из квартир, домашние и кухонные отходы, уличные сметки собирались в особые баки утвержденного муниципалитетом образца. Такие баки приобретались за счет домовладельцев. Ежедневный вывоз этих баков осуществлялся специальным муниципальным транспортом.

Владельцы домов обязывались выставлять для дежурства на улицах дворников с особыми бляхами по существующему образцу. Дворники несли дежурство от четырех часов пополудни до восьми утра, сменяясь через четыре часа. Во время дежурства дворники должны были пребывать «на ногах», им запрещалось выполнять в это время какую-либо работу, в том числе даже подметать улицу и тротуары. «Справочник домовладельца» содержал 240 страниц, четко регламентирующих его права и обязанности. Уборка улиц в тот период отнимала много времени, прежде всего потому, что транспорт был конным и его следы регулярно обозначались на проезжей части. Зимой дворники систематически очищали тротуары и проезжую часть от снега. Сбрасывать снег в каналы и реки категорически запрещалось. Его отвозили на специально отведенные свалки. Уборка улиц от снега производилась рано утром, а при снегопадах по нескольку раз в день.

Средний петербургский доходный дом обслуживали в XIX веке три дворника. Делали они, в общем-то, то же, что и нынешние, разве что следили еще, чтобы «жильцы не вывешивали ковры, платье, белье на перилах, окнах, балконах, а на окна… цветов, клеток и тому подобных вещей не выставляли, не выкидывали и не выливали бы чего из окон…».

Шли в дворники в основном крестьяне, переезжавшие в город, чтобы как-то поддержать в деревне семью. Люди это были разные, из дальних и ближних уголков России, и говор их живописно вливался в гул петербургских улиц.

В. Даль в очерке «Петербургский дворик» дает такую зарисовку их работы: «…на дворе погода какая-то средняя… Один дворник метет плитняк, другой, насупротив, на общую пользу салопов и шинелей пешеходов лакирует чугунные надолбы постным маслом с сажей. Чиновники идут средней побежкой между иноходи и рыси… Первый дворник метет размашисто всех их сряду по ногам. Они поочередно подпрыгивают через метлу; один, однако же, миновав опасность, останавливается и бранится. Дворник продолжает свое дело, будто не слышит, и ворчит про себя, но так, что через улицу слышно: „А обойти не хочешь? Нешто глаз во лбу нет?“…».

По воспоминаниям петербуржцев, в середине 1870-х годов столичный градоначальник Ф.Ф. Трепов впервые ввел обычай ранней весной скалывать с мостовой слежавшийся зимний снег и лед. Коломенские жители называли это распоряжение «Треповской весной». Живущий вблизи Офицерской улицы художник М.В. Добужинский вспоминал, что Петербург его детства совпал по времени с периодом градоначальства генерала от кавалерии и генерал-адъютанта Федора Федоровича Трепова, и хорошо запомнил ходившую тогда крылатую фразу: «Дворники делают весну в Петербурге». В своих воспоминаниях художник пишет, что «целые полки дворников в белых передниках быстро убирали снег с улиц».

Домовладелец и его управляющий отвечали перед властями за все, что нарушало общественные правила, и несли самую строгую административную или даже судебную ответственность за возможные упущения.

Начиная с первых дней ХХ столетия квартирная плата и расходы по дому выросли во много раз. Владельцы домов попали под особый контроль петербургских газет. 3 августа 1906 года «Петербургская газета» писала: «Несмотря на то, что квартирный кризис в Петербурге миновал, цены на квартиры стоят очень высокими, и отношение городских домовладельцев к жильцам заставляет желать лучшего. Домовладельцы считают, что они благодетельствуют жильцам, отдавая внаем им ряд неудобных клеток, именуемых комнатами. За последнее время многие домовладельцы отказывают в найме квартир докторам, евреям и священникам. О санитарном состоянии квартир жилец не смеет и заикаться, весь отданный контрактом во власть домовладельцам. Цены на квартиры в Петербурге совершенно произвольные. Квартиры являются предметом первой необходимости. Поэтому предприниматели не имеют права произвольно повышать цены за квартиру. Городская дума должна обсудить вопрос об ограничении прав квартирных хозяев на бесконтрольное увеличение платы за жилье!»

Наш город отпраздновал свой славный юбилей – 300-летие со дня основания. Он, как и его улицы, имеет свою родословную и биографию. Мы вернули городу на Неве и многим магистралям их исторические названия. Но при этом не смогли вернуть их величие и красоту. Ровесница Петербурга – Офицерская улица, некогда блиставшая своей красотой, порядком и ухоженностью, утратила свое былое величие. Дома, в которых жили выдающиеся деятели России, великие русские композиторы, артисты, писатели и поэты, многие годы пребывали в таком запущенном, обшарпанном виде, что тяжело видеть подобную картину и рассказывать об этом. До такого неприличного состояния довести некогда блистательные дома наших предков можно, вероятно, имея большое умение и желание. Загаженные, разоренные подъезды, облупившиеся стены, покореженные двери из некогда красного полированного дерева.

Особенно безобразно выглядят фасады домов со стороны дворов, как правило, захламленных, грязных, со следами бесхозяйственности и запустения. Любопытно, однако, что после революции, в советское время, еще довольно продолжительно сохранялись некоторые «старорежимные» правила и житейские нормы, поддерживающие достойный порядок в домах на улице Декабристов. Правда, из подъездов исчезли швейцары, но дворники в белых фартуках с медными бляхами на груди еще долго оставались на своих постах. Кроме института дворников продолжала существовать и служба домоуправителей, они в своей работе во многом использовали дореволюционный опыт почтенных управляющих домами на Офицерской улице.

Старожилы хорошо помнят до сих пор, какой существовал тогда порядок в городе. В каждом сохранились в целости ворота, они, как и двери парадных подъездов, с наступлением позднего времени запирались на ночь. В дом можно было попасть, только позвонив дежурному дворнику. Этот «старорежимный» порядок не только впечатлял, но и исключал любую возможность нарушить его. В подъездах и подворотнях жильцы в вечернее время не проходили сквозь строй выпивающих подозрительных личностей. Квартирные кражи в то время случались редко и считались чрезвычайным происшествием в городе.

Правда, уже в начале 20-х годов ХХ века дома начали терять свой блеск и красоту. В это время в городе объявили сбор меди и других цветных металлов для Волховстроя. По волевому распоряжению местных органов (опять утилитарный принцип и команда «надо!») жители в обязательном порядке сдавали медную посуду, а управдомы всех домов улицы Декабристов энергично снимали изящные, изумительной красоты старинные медные и бронзовые ручки парадных дверей и заменяли их грубыми деревянными палками на железной основе. Одновременно с операцией «Бронзовая ручка» дворники закрашивали серой или коричневой краской полированные поверхности резных дверей, сработанных некогда прекрасными питерскими мастерами из ценных пород дерева.

Последующие реорганизации в деле управления домами довершили начатую в 20-х годах бесхозяйственность. Перемены, последовавшие в 50-е годы прошлого столетия, ликвидировали институт управдомов и не только резко сократили число дворников, но и изменили их обязанности, превратив тех, по существу, в посредственных уборщиков домовых территорий.

С подворотен старинных домов исчезли ажурные чугунные ворота и козырьки над подъездами. Все разрушено, оборвано, заменено жалкими, убогими подделками.

Разрушая и опустошая старые дома, наши сограждане, вероятно, забывали, что таким образом они разрушали и калечили свои души. Вредоносные опустошения в человеческой среде обитания откликнулись такими же разрушениями нашего сознания и формированием целого поколения людей с огрубевшими покалеченными душами.

Офицерская считается «малой родиной» многих наших замечательных сограждан, живших на этой улице в разное время. Ее старые дома хранят память о выдающихся деятелях русской культуры и искусства – великих композиторах, музыкантах и артистах. Здесь жили и творили композиторы М. Балакирев, И. Стравинский, А. Серов, М. Мусоргский и П. Чайковский. На императорской сцене блистали искрометным талантом Н. Семенова, А. Павлова, Т. Карсавина и другие талантливые русские артисты.

Покоренные таинственностью и прелестью Коломны, на Офицерскую улицу съезжаются знаменитые писатели и поэты. Здесь им особенно хорошо работалось. В ее старинных особняках, на ее просторах слагались замечательные стихи поэтов А. Блока и О. Мандельштама. Атмосфера и воздух Офицерской улицы как нельзя лучше располагали к творчеству великих русских писателей Н.В. Гоголя, Н.Г. Чернышевского, М.Е. Салтыкова-Щедрина, Л.Н. Толстого, И.С. Тургенева и других наших известных прозаиков.

В начале XIX века неподалеку от Театральной площади находился дом купца Георга Голлидея, выходивший своими главными фасадами на Офицерскую улицу и Мариинский переулок, а флигелем – на Екатерининский канал. Этот красивый особняк арендовала театральная дирекция.

Жилое здание построили в начале XIX века. Его хозяин, богатый купец первой гильдии Георг Голлидей, был выходцем из Нарвы. Став домовладельцем, он заключил контракт с дирекцией Императорских театров, для которой подобное соглашение являлось достаточно выгодным. Дом находился в нескольких минутах ходьбы от Карусельной (Театральной) площади, где тогда размещался Большой театр. Во-первых, администрация экономила на оплате актерам проездных денег, а во-вторых, любого артиста, при необходимости, можно было экстренно вызвать на службу.

Очевидцы тех далеких времен с удивлением замечали, как постепенно формировался вокруг Большого театра специфический микрорайон, населенный актерами, драматургами, режиссерами, музыкантами, работниками сцены. Благодаря служителям Мельпомены, населявшим дом купца Голлидея, здание стало широко известно в столице.

Кто же жил в этом огромном жилом здании в первой половине XIX века?

В первом этаже трехэтажного здания с небольшими колоннами и тремя фасадами размещались театральная администрация, нотная контора и театральная типография Похорского (в ней печатали афиши и пьесы). В корпусе, выходившем на Офицерскую улицу, на первом этаже помещался «Северный трактир» итальянца Джулио Сеппи, а во флигеле – репетиционный зал. В верхнем этаже (третьем) были размещены крепостные певчие, приобретенные театральной дирекцией по случаю у театрала-любителя обер-егермейстера А.А. Нарышкина, тот «должников не согласил к отсрочке» и вынужден был «с молотка» распродать свой крепостной театр.

На втором и частично на третьем этажах жили театральные служащие и актеры: знаменитый трагик А.С. Яковлев, Брянские, Каратыгины, Колосовы, молодая балерина Екатерина Телешова, в которую был пылко влюблен Александр Грибоедов, восторженно воспевший в стихах яркое мастерство примадонны. В начале 1818 года Грибоедов часто бывал на Офицерской в доме Голлидея. Драматург гостил в квартирах многих актеров. Артист И.И. Сосницкий на склоне своих лет вспоминал: «Я был тогда молодым человеком, жил в казенном доме и заболел; Грибоедов посещал меня очень часто, привозил лекарства, и все на свой счет». Когда после окончания Театрального училища актриса Е.Я. Воробьева стала женой Сосницкого, в Малом театре была поставлена комедия Грибоедова «Молодые супруги» – «нарочито… для рекомендации молодых Сосницких перед публикой».

Особенно часто Грибоедов бывал у Каратыгиных. Глава этой актерской семьи был энциклопедистом петербургской сцены. Никто не подозревал тогда, что служивший чиновником в банке старший сын Андрея Васильевича Каратыгина, Василий, станет вскоре гордостью русского театра, великим трагическим актером.

В.А. Каратыгин.

Фарфоровый бюст по модели И.А. Теребенева. Середина 1850-х гг.

Любимец А.С. Пушкина драматический актер Я. Брянский также занимал квартиру в этом доме. Женой Брянского была известная актриса А. Степанова. Впоследствии их дочь, мемуаристка А. Панаева, вспоминала о визитах в их дом поэта Пушкина, графа Милорадовича, декабриста Якубовича, балетмейстера Дидло, многих ведущих артистов и государственных деятелей того времени.

А.С. Грибоедов.

Литография с гравюры Н.И. Уткина. 1863 г.

В жизни А.С. Пушкина театр занимал важное место. Театральные впечатления поэта нашли яркое отражение в его творчестве. Пушкин был особенно желанным гостем в актерской семье Колосовых. Он часто наведывался на Офицерскую улицу, в дом купца Голлидея, где его всегда гостеприимно и радушно встречала мать семейства, Евгения Ивановна, балерина Большого театра, и дочь Александра, драматическая актриса. В небольшой квартире Колосовых, души не чаявших в дорогом госте, Пушкин чувствовал себя как дома. Александра Колосова вспоминала о проделках поэта: «Угрюмый и молчаливый в многочисленном обществе „Саша Пушкин“, бывая у нас, смешил своею резвостью и ребячьей шаловливостью. Бывало, ни минуты не посидит спокойно на месте: вертится, прыгает, пересаживается, перероет рабочий ящик матушки, спутает клубки гаруса в моем вышиванье, разбросает карты в грандпасьянсе, раскладываемом матушкою…».

Е.И. Колосова.

Портрет работы А.Г. Варнека. Начало 1800-х гг.

Александра Михайловна Колосова, в замужестве Каратыгина, в своих мемуарах писала: «Подобное буйство Пушкина наконец надоедало маменьке, и она кричала, бывало: – Да уймешься ли ты, стрекоза! Перестань, наконец! Саша минуты на две приутихнет, а там опять начинает проказничать. Как-то матушка пригрозилась наказать неугомонного Сашу: „Остричь ему когти“, – так называла она его огромные, отпущенные на руках ногти.

– Держи его за руку, – сказала она мне, взяв ножницы, – а я остригу!

Я взяла Пушкина за руку, но он поднял такой крик на весь дом, начал притворно всхлипывать, стонать, жаловаться, что его обижают, и до слез рассмешил нас.».

А.С. Пушкин.

Автопортрет. 1820 г.

Короткие дружеские отношения между «Сашей Пушкиным» и молоденькой актрисой не помешали поэту отозваться в статье «Мои замечания об русском театре» резко критически и беспощадно об игре Колосовой.

Действительно, будучи в дружбе с Евгенией Ивановной Колосовой, первой пантомимной танцовщицей театра Шарля (Карла) Дидло, и с ее дочерью, юной драматической актрисой А.М. Колосовой, Пушкин не всегда был последователен в оценке таланта дочери, но неизменно высоко ставил искусство танца Колосовой-матери.

Пушкин продолжал посещать Колосовых и даже сиживал в их ложе на спектаклях. В своих записках актер П.А. Каратыгин после женитьбы на Александре Михайловне писал: «При участии А.С. Пушкина в доме организовывались разные развлечения, в которых участвовали хозяева и гости. То Пушкин разыгрывал разные бытовые сценки, изображавшие нашалившего ребенка. То появлялся в ложе обритый после болезни и париком обмахивался, как веером, что смешило публику соседних лож. Стали унимать шалуна, он сел на пол и просидел весь спектакль, отпуская шутки насчет пьесы и актеров». Александра Михайловна Каратыгина (Колосова) тогда назвала Пушкина «мартышкой».

А.М. Колосова-Каратыгина.

Литография К.И. Поля-Петри по рисунку Е. Гюо. 1845 г.

В ответ на это и на претензии Александры Михайловны «играть на театре» роли талантливой драматической актрисы Екатерины Семеновой моментально появилась эпиграмма поэта на обидчицу, сыгравшую Эсфирь в трагедии Расина:

Все пленяет нас в Эсфири:
Упоительная речь,
Поступь важная в порфире,
Кудри черные до плеч,
Голос нежный, взор любви,
Набеленная рука,
Размалеванные брови
И огромная нога!

Колосова понимала, что «Саша Пушкин» прав и ее неуспех в трагических ролях закономерен, ибо это не ее амплуа. Впоследствии актриса нашла себя в веселых комедиях, хотя и не отказалась полностью от трагических ролей.

Эпиграмма Пушкина, написанная поэтом в 1820 году, все же стала причиной его длительной размолвки с Александрой Михайловной Каратыгиной. В 1821 году, отправленный в ссылку в далекий от столицы Кишинев, Александр Сергеевич напишет в стихотворном послании к П.А. Катенину:

Кто мне пришлет ее портрет,
Черты волшебницы прекрасной?
Талантов обожатель страстный,
Я прежде был ее поэт.
С досады, может быть, неправой,
Когда одна в дыму кадил
Красавица блистала славой,
Я свистом гимны заглушил.
Погибни, злобы миг единый,
Погибни, лиры ложный звук!
Она виновна, милый друг,
Пред Селименой и Моиной.
Так легкомысленной душой,
О боги! смертный вас поносит;
Но вскоре трепетной рукой
Вам жертвы новые приносит.

Строки о портрете актрисы не только поэтический прием, ибо поэт говорит о реальном гравированном портрете Колосовой в роли Гермионы, героини трагедии Расина «Андромаха».

После возвращения Пушкина из ссылки старые друзья помирились. В доме Голлидея, где тогда жила чета Каратыгиных, Александр Сергеевич читал своего «Бориса Годунова». Александре Михайловне и ее мужу, трагику Василию Андреевичу Каратыгину, предназначал поэт роли Марины Мнишек и Самозванца.

Однако неоднократные обращения артистов к А.Х. Бенкендорфу за разрешением поставить на сцене трагедию Пушкина получали всегда весьма любезный, но категорический отказ.

Колосова тяжело переживала гибель А.С. Пушкина. В своих воспоминаниях она писала: «Я дожидалась в санях у подъезда квартиры Александра Сергеевича, муж мой сообщил мне тогда роковую весть, что Пушкина не стало!»

Нижний этаж дома Голлидея занимал известный в то время «Северный трактир» или, как было написано на его вывеске, «Отель дю Норд». Это злачное место на Офицерской улице сразу же стало «любимым схотбищем» чиновников и актеров. В своих записках П.А. Каратыгин писал: «Для холостых актеров, не держащих своей кухни, подобное заведение было очень сподручно и удобно, но для женатых, любивших иногда кутнуть или пощелкаться на биллиарде, этот „Отель дю Норд“ был яблоком раздора с их дражайшими половинами, которые сильно роптали на это неприятное соседство.».

Актеры, населявшие дом купца Георга Голлидея, жили в эпоху, когда литература, главным образом, служила русскому театру и каждый актер оказывал определенное влияние на работу писателя. В свою очередь ведущие актеры после спектаклей всегда с большой признательностью принимали критические разборы и пожелания столичных литераторов.

В доме часто собирались вместе актеры и литераторы и обсуждали общественные и театральные новости, проблемы литературы, здесь музицировали, читали стихи и свои пьесы для театра. Василий Каратыгин, о котором писали и говорили как о новом царе русской сцены, на этих дружеских посиделках всегда читал монологи из трагедий. Расходились под утро, когда на ближайших улицах появлялись первые прохожие, а по булыжной набережной канала начинали стучать колеса экипажей.

Здесь впервые А.С. Грибоедов познакомил артистов со своей комедией «Горе от ума», и П.А. Каратыгин выбрал эту пьесу для своего бенефиса. Большим ударом для Грибоедова, Каратыгина и учеников Театральной школы стало известие о запрещении графом М.А. Милорадовичем играть в театре не одобренную цензурой пьесу.

В верхнем этаже дома Голлидея, выходящего окнами на Офицерскую улицу, жила знаменитая танцовщица Екатерина Телешова, ученица балетмейстера К. Дидло. Познакомившись с талантливой балериной, А.С. Грибоедов на какое-то время сильно увлекся ею. Танцовщица пользовалась тогда расположением М.А. Милорадовича. Из дневника А.В. Каратыгина известно, что летом 1825 года в доме Голлидея граф лично осматривал «квартиры, под его надзором переделывающиеся для танцовщиц Телешовой и Азаревичевой».

Екатерина Телешова прожила в доме Голлидея до середины 1827 года. А чуть раньше, в апреле, из здания выехали и актеры Каратыгины. Правда, Петр Каратыгин, женившись на одной из молодых учениц князя А.А. Шаховского, Л.О. Дюровой, остался в доме с молодой женой, заняв большую квартиру Екатерины Телешовой.

Не изменила приюту Мельпомены – дому Георга Голлидея на Офицерской улице – и семья актеров Брянских. Вместе с женой и девятью детьми Яков Григорьевич вначале занимал тесную квартиру в три комнаты, кухню и подвал, а затем переехал в более просторное освободившееся помещение. Его новая квартира выходила окнами на Офицерскую улицу и Мариинский переулок. Жена Брянского, Анна Матвеевна, была известной актрисой и певицей. А.С. Пушкин сравнивал Я.Г. Брянского со знаменитым трагиком А.С. Яковлевым. Поэт писал: «Брянский, может быть, благопристойнее, вообще имеет более благородства на сцене, более уважения к публике, тверже знает свои роли. Но зато какая холодность. Напрасно вы говорите ему: расшевелись, батюшка! Развернись, рассердись!»

Я.Г. Брянский был человеком передовых общественных взглядов. Его все характеризовали как умного, благородного и смелого человека. Имея независимый характер, он не выносил грубости даже от высокого начальства. Квартира актера в доме купца Голлидея славилась гостеприимством и хлебосольством. Гости чувствовали себя в доме у Брянского уютно, непринужденно и весело. Здесь чаще всего проходили важные репетиции и спевки в присутствии князя А.А. Шаховского и А.И. Якубовича. Друзьями А.М. Брянской и частыми желанными гостями в ее квартире на Екатерининском канале бывали актеры И.И. Сосницкий и Е.С. Семенова, литераторы И.И. Панаев, С.Т. Аксаков, Н.В. Кукольник, историк А.А. Краевский, «девица-кавалерист» ротмистр Н.А. Дурова, М.И. Глинка и многие другие. Е.Я. Некрасова вспоминала в своих очерках: «Ни один из домов актеров не видал в своих стенах такого многолюдства, такого разнообразия посетителей и столько умных людей, столько известностей на разных поприщах».

Н.А. Рамазанов в своих мемуарах «Воспоминания об отжившем театральном мире Петербурга.», опубликованных в журнале «Москвитянин» (1885), писал: «Почти все в доме Голлидея жили семьями с многочисленными детьми, которые также участвовали в театральных представлениях: в дивертисментах играли небольшие роли, читали стихи, пели, танцевали. Артисты сливались как бы в одно семейство, милым шалостям и проказам, отличавшимся изобретением и грациозностью, не было конца.».

Во дворе дома Голлидея завязывались знакомства и развивались первые романтические любовные истории. Много лет хранил в своей памяти и сердце актер П.А. Каратыгин юношескую любовь к одаренной танцовщице Н. Азаревичевой, чью блестящую карьеру прервал несчастный случай на спектакле.

Между тем дела купца первой гильдии Георга Голлидея приходили в упадок, чему в значительной мере способствовала и дирекция Императорских театров, не выполнявшая своих договорных обязательств и регулярно задерживавшая арендную плату.

Осенью 1828 года купца признали несостоятельным должником, а его дом выставили на публичные торги.

Новому владельцу жилого здания, коллежскому асессору А.М. Вольфу, предъявили условия о приведении запущенного строения «в то положение, чтобы в оном с удобностию можно было бы жить».

В конце XIX века бывший дом Голлидея подвергся капитальной переделке, после которой красивый, с небольшими колоннами по фасаду на Офицерской улице и с громадными аркадами служб, выходивших в Мариинский переулок, особняк превратился в безликий, примитивный, огромный и невзрачный доходный дом, обращенный своим основным фасадом на Екатерининский канал.

В 20-х годах XIX столетия на Офицерской улице, недалеко от Литовского рынка, в доме майорши Посниковой (дом не сохранился) проживала известная драматическая и оперная актриса Нимфодора Семенова (по сцене – Семенова-младшая). Ее старшая сестра, Екатерина Семеновна Семенова, была необыкновенной красавицей. Артистическому таланту Семеновой-старшей удивлялись многие современники. Обаянию мелодичного голоса актрисы поддавались даже недруги. Театралы первых рядов кресел восторженно рукоплескали и выказывали ей свое благоволение.

Е.С. Семенова.

Портрет работы А. Винтергальтер. 1814 г.

Почитатель великой русской актрисы А.С. Пушкин восторженно писал: «Говоря об русской трагедии, говоришь о Семеновой, и, может быть, только об ней,».

Славу Екатерины Семеновой утвердили ее роли в трагедиях В.А. Озерова. Пушкин своими стихами увековечил имена этих талантливых людей:

Там Озеров невольны дани
Народных слез, рукоплесканий
С младой Семеновой делил…

Каким образом сестры оказались ученицами Театральной школы, биографам актрис выяснить до сих пор не удалось. Известно, что они числились дочерьми бывших крепостных смоленского помещика Путяты – Дарьи и Семена, получивших вольные в 1790-х годах. Полагают, что Екатерина и Нимфодора не были родными дочерьми Семена и имели разных отцов. Вероятно, Семен, дав девочкам свое отчество и фамилию, пригрел «грех» крепостной красавицы Дарьи.

Н.С. Семенова.

Портрет работы Л. Берже. 1825 г.

До 1808 года Нимфодора Семенова воспитывалась в Театральной школе, к тому времени располагавшейся в приобретенном у портного Кребса доме, на участке между Офицерской улицей и Екатерининским каналом, неподалеку от Львиного мостика. С ней занимался известный в ту пору композитор Кавос, сформировавший из талантливой девочки неплохую певицу, которой особенно удавались роли в водевилях.

В пору расцвета своей театральной деятельности Нимфодора Семенова располагала всем тем, что может иметь женщина, посвятившая себя театру. Актриса обладала прекрасной внешностью и изумительным по красоте лирическим сопрано. Многочисленные бесцеремонные поклонники буквально гонялись за ее каретой, останавливали на улице, выражая ей свое восхищение и обожание, а иногда даже заводили ссоры с противниками ее таланта и необыкновенной красоты. Соперницы же талантливой актрисы злословили, что ее блестящая карьера объяснялась во многом покровительством знатного мецената графа В.В. Мусина-Пушкина.

Буквально через один дом от владения купца Голлидея, где проживали артисты Императорских театров, на участке Офицерской улицы и набережной Екатерининского канала, располагался дом портного Кребса. С этим зданием связаны судьбы многих выдающихся деятелей отечественной сцены – знаменитых балерин и драматических артистов. В первой половине XIX века здесь сформировался своеобразный музыкально-артистический центр по подготовке актеров для Императорской сцены. Знаменитая столичная Театральная школа имела жилые помещения для воспитанников, собственный учебный театр, на подмостках которого проходили занятия, репетиции учебных спектаклей и даже публичные выступления ее лучших учеников.

История дома Театральной школы необычна и весьма примечательна. Здание, возведенное в начале XIX века, позже по проекту архитектора А.Е. Штауберта надстроили двумя дополнительными этажами. Облик его был подчеркнуто строг. Скупая отделка фасада с ровным рядом окон включает рустовку и сандрики первого и частично второго этажей. По центру дома располагались массивные ворота, над ними (на втором этаже) возвышался балкон. Его массивное центральное окно украшали колонны ионического ордера. Окна третьего этажа здания размещались в закругленных нишах, украшенных традиционной примитивной лепниной. Фасад дома завершался лепным, выступающим вперед карнизом, с фризом в виде щитков с каннелюрами. Большой двор дома № 93 выходил на Офицерскую улицу.

В Театральной школе имелось два отделения: драматическое и балетное. Время, в которое работала Театральная школа, справедливо признавалось специалистами разных эпох как одно из самых выдающихся в биографии русского балетного театра. Уже в первой половине XIX века он приобретает всеевропейскую известность, а русский балет завоевывает зарубежные сцены. Иностранная пресса впервые начинает писать о русских танцовщицах как о носительницах национальных достоинств и даже о некоторых их преимуществах перед балеринами других стран.

Особо отмечается значение отечественной системы театрального танца, множатся ряды воспитанников Петербургской театральной школы. Впервые в истории русский балет сверху донизу формируется из местных танцовщиц и отечественных педагогов танца.

Огромна заслуга в этом танцовщика и балетмейстера, педагога и драматурга, художественного руководителя балетного отделения столичной Театральной школы Шарля Дидло.

Д.И. Мухин, артист балета, справедливо отмечал в «Материалах по истории Московского балета»: «До появления в Петербурге Дидло танцы в балетах составляли только его украшение, почти не имея никакой связи с сюжетом балета. Дидло оживил танцы, придав им характер и связь с сюжетом балетного спектакля». Выпускницами балетного отделения театральной школы являлись талантливые ученицы Карла Дидло и знаменитые танцовщицы Большого театра А.С. Новицкая, А.И. Истомина, Е.А. Телешова и многие другие отечественные балерины – краса и гордость российского балетного искусства.

Князь А.А. Шаховской.

Рисунок А.С. Пушкина. 1821 г.

Под руководством князя Александра Александровича Шаховского, русского драматурга, театрального деятеля и прекрасного педагога, постигали науку театрального искусства учащиеся драматического отделения школы Е. Семенова, А. Колосова, В. Каратыгин и многие другие талантливые артисты трагедийного и комического жанра.

За бытом и поведением воспитанниц в Театральной школе непосредственно надзирала супруга бывшего содержателя итальянского театра, перешедшего в ведомство дирекции придворных трупп.

Расписание занятий в Театральной школе составлялось так, чтобы исключить длинные промежутки свободного времени для нежелательных общений воспитанников друг с другом и с посторонними посетителями. Согласно инструкции все учащиеся вначале «должны были учиться музыке, танцам, по-русски порядочно писать и читать, а также, если заблагорасудиться – и по-французски.». Позже, продолжая овладевать основами музыки и танцев, воспитанники приступали к изучению манеры пения и техники актерского мастерства.

Утвержденным дирекцией Императорских театров Уставом Театральной школы предусматривалась система организации учебного процесса и отношения к отдельным воспитанникам, в зависимости от их успеваемости, способностей и талантов. В документе, в частности, указывалось: «Если воспитанник обучался искусству актера и найдется неспособным, то может быть, будет изрядно танцевать; если же он и тут не умеет, то уж конечно, он будет музыкант; и таким образом может дирекция дойти до того, что будет воспитывать в школе не понапрасну, и кто, конечно, выйдет на жалованье порядочный человек, а не повеса, потому что во время бытности своей он в училище почти не имел праздного времени».

Занятия в Театральной школе действительно проходили по довольно напряженному учебному расписанию: «Воспитанники ежедневно обучались „по-русски" – два часа, танцам – два часа, музыкой с вокалом – два часа и „искусством актера“ – два часа».

Вечером, «ежели была к тому нужда», воспитанники выступали на сцене Большого театра в качестве статистов.

В младших отделениях особое внимание обращалось на уроки танцев. Балетному искусству обучали с малых лет. Из способных к танцам воспитанников, собственно, и формировалось балетное отделение столичной Театральной школы.

Балетному искусству в школе первоначально обучали всех воспитанников. «Танцы», как правило, начинались в учебном заведении в утренние часы. Если через два года воспитанники не показывали должных успехов в балетном искусстве, то их начинали довольно интенсивно обучать «акциям и декламации» – основам драматического сценического искусства.

Если же воспитанник не показывал результатов в овладении основами драматического и комедийного театрального искусства, то администрация принимала решение о подготовке из неспособных к театральной и сценической работе воспитанников оркестрантов, театральных портных, костюмеров, гримеров, бутафоров, осветителей сцены, обязанных прослужить в театре после окончания учебного заведения не менее десяти лет.

Важным и ответственным моментом учебной работы в школе являлось участие ее воспитанников в постановке учебных спектаклей и непосредственная занятость в них. Роли администрация распределяла строго индивидуально в зависимости от успехов молодых актеров, их способностей и личных качеств.

Вначале на сцене учебного театра ставились простые, незамысловатые спектакли. Позже их драматургия усложнялась, требовала более значительной подготовки отдельных участников постановок. В этой важной работе с воспитанниками велика роль знаменитого русского актера, режиссера, педагога Ивана Афанасьевича Дмитревского, одного из крупнейших представителей русского сценического классицизма. Его талант выдающегося художника искусства становился подлинной школой мастерства для пытливых воспитанников театрального учебного заведения.

Дмитревский лично репетировал роли с молодежью, особенно если речь шла о вводе их в учебный спектакль. Иван Афанасьевич воспитывал настойчиво, не спеша, умея при этом проявлять такт и терпение. Он был для учеников кумиром и великим наставником. Советы и замечания Дмитревского на репетициях Учебного театра являлись важным подспорьем для самостоятельно развивающейся, собственной позиции будущего артиста. Воспитанники Театральной школы всегда искали его помощи и советов.

Известный русский поэт В.А. Каратыгин вспоминал: «Наши школьные спектакли очень нравились Грибоедову, и он часто их посещал. Вместе с Грибоедовым посещал наши спектакли и Александр Бестужев. Один раз мне случилось играть на школьном же театре роль Хрустилина в водевиле „Пурсоньяк“ князя Шаховского. В нашем театральном гардеробе мундиры были довольно безобразны, и я выпросил у Бестужева его адъютантский мундир со всеми к нему принадлежностями. И как же я был тогда доволен, что мог на сцене пощеголять в настоящей гвардейской форме! Думал ли я тогда, что играю в том самом мундире, в котором несколько времени спустя декабрист Бестужев разыгрывал опасную роль в кровавой драме на Сенатской площади.».

Именно ученики Театральной школы решили впервые поставить на своей учебной сцене комедию «Горе от ума» после того, как пьесу официально запретили к постановке. Зимой 1824/25 года в школе приступили к репетиции комедии, в которой тогда участвовал сам автор – А.С. Грибоедов вместе с В.К. Кюхельбекером и Н.А. Бестужевым.

В. А. Каратыгин вспоминал по этому поводу: «Но, увы, все наши хлопоты и надежды лопнули, как мыльный пузырь. О готовящейся постановке кто-то донес генерал-губернатору Милорадовичу, в ведении которого находились и Императорские театры. Тот приказал, чтобы не смели „либеральничать“, и запретил ставить пьесу».

К сожалению, кроме серьезных профессиональных забот о подготовке достойной смены опытным артистам российской Мельпомены у администрации Театральной школы существовали еще и реальные проблемы по предотвращению попыток весьма нежелательных контактов и встреч своих воспитанников с назойливыми поклонниками их таланта.

В «Замечаниях о русском театре» А.С. Пушкин приводит разговор молодых театралов, явившихся на спектакль прямо от актрис, с которыми он был сам знаком. В письме к брату, датированном 1823 годом, поэт вспоминал «Истомину, за которой. когда-то волочился». По мнению П.Н. Арапова, «ухаживание за воспитанницами Театральной школы было в большой моде у гвардейских офицеров и дворянских шалунов – театральных завсегдатаев».

Увлечение актрис гвардейскими офицерами начиналось еще в период их обучения в Театральной школе. Набережную канала на отрезке, занимаемом домом портного Кребса (№ 93), офицеры даже окрестили «Набережной любви».

В 30-е годы XIX века в лейб-гвардии Гусарском полку, в который был зачислен корнет М.Ю. Лермонтов, также существовал культ балета. Впрочем, подобное отношение к балетным спектаклям и балеринам являлось в то время своеобразной модой для всех завсегдатаев Большого театра. Гвардейский офицер Колокольцев писал в журнале «Русская старина»: «Офицеры переполняли театр. Все тогдашнее офицерство точно будто бы неведомой тогда силой было увлекаемо. Я не исключаю, впрочем, даже старших и даже тогдашний наш генералитет: ибо наши полководцы и дивизионеры не пропускали ни одного балетного спектакля.».

Общение с воспитанницами Театральной школы не ограничивалось одними спектаклями. Утром, когда к учебному заведению подъезжали театральные кареты, офицеры уже ожидали здесь своих возлюбленных верхом на лошадях и в экипажах. Журнал «Русская старина» отмечал: «Выждав, когда тронутся кареты, буквально набитые девочками, обожатели тотчас начинали перегонять кареты и отыскивать, где сидят их возлюбленные, которые сами тотчас же высовывались в окна карет. Тогда обожатели подъезжали, начинали разговор, передавались конфеты, фрукты и разные подарки, как то: серьги, браслеты, колье и прочее. Тут обыкновенно происходили разные сцены с классными дамами, которые сидели в каретах с девочками и театральными чиновниками, сопровождавшими поезд. Разумеется, что все слова, просьбы и угрозы классных дам и чиновников оставались без успеха… По возвращении с репетиции в Школу около трех или четырех часов повторялись те же самые проделки, потом вечером опять два раза, при проезде в театр и из театра».

Узнав о проделках военной молодежи, великий князь Михаил Павлович отдал строжайшее приказание по Гвардейскому корпусу: «Дошло до сведения Государя Императора, что многие из гг. гвардейских офицеров позволяют себе делать беспорядки в театрах и, по окончании театральных представлений, выходят на актерские подъезды и провожают воспитанниц как из Театральной школы в театры, так и из театров обратно. Его Императорское Величество с сожалением видя, что благовоспитанные господа офицеры столь отличного корпуса забывают достоинство свое и, не уважая публики, наводят ей беспокойств, – высочайше повелеть соизволил объявить о сем по отдельному гвардейскому корпусу: С.-Петербургский военный генерал-губернатор имеет особое высочайшее повеление брать под арест тех, которые будут замечены в провождении воспитанниц и прочих беспорядках».

Несмотря на грозные царские распоряжения и административные меры, предпринимаемые для сбережения покоя воспитанниц, гвардейские офицеры под видом полотеров или других служителей, а летом просто через открытое окно, проникали в будуары старших воспитанниц Театральной школы. Довольно часто эти романы заканчивались тем, что юные воспитанницы становились мамами в 14–16 лет, и их блестящая театральная карьера оказывалась под угрозой. Дети, прижитые с актрисами офицерами гвардии, обычно впоследствии становились воспитанниками Театральной школы. Среди гвардейских офицеров особыми «способностями и выдумкой» в любовных делах с воспитанницами Театральной школы выделялся поручик Гусарского полка и будущий декабрист А.И. Якубович. Его похождения к молодым танцовщицам порождали столичные легенды. То он пробирался с раннего утра в репетиционный зал школы, переодетый сбитенщиком, то виртуозно проникал в будуары воспитанниц через окна верхних этажей здания.

Дочь актера Я. Брянского, А.Я. Панаева, ученица Театральной школы, вспоминала, что «поклонники воспитанниц каждый день прохаживались бессчетное количество раз по набережной Екатерининского канала мимо окон школы. Воспитанницы вели счет, сколько раз пройдет обожатель, и мерой влюбленности считалось число прогулок. Пушкин тоже был влюблен в одну из воспитанниц-танцорок и тоже прохаживался одну весну мимо окон школы. Тогда была мода носить испанские плащи, и Пушкин ходил в таком плаще, закинув одну полу через плечо».

В августе 1831 года молодой сочинитель Н.В. Гоголь поселился на Офицерской улице в доме Брунста (здание не сохранилось). 21 августа 1831 года он писал А.С. Пушкину, приглашая его к себе в гости: «… я живу на третьем этаже… квартира моя во второй Адмиралтейской части, в Офицерской улице, выход на Вознесенский проспект, в доме Брунста…». В тот период Николай Васильевич завершал работу над второй книгой «Вечеров на хуторе близ Диканьки». В том же письме к поэту Гоголь поведал о своем впечатлении от посещения типографии Министерства народного просвещения, где уже печаталась первая книга «Вечеров на хуторе близ Диканьки»: «…любопытнее всего было мое свидание с типографией. Только что я просунулся в двери, наборщики, завидя меня, давай каждый фыркать и прыскать себе в руку, отвернувшись к стенке…». Этот одобрительный отзыв первых читателей «Вечеров» – типографских наборщиков – убедил Николая Васильевича, что он действительно писатель «совершенно во вкусе простого народа».

Н.В. Гоголь.

Портрет работы Ф.А. Мюллера. 1841 г.

Пушкин навестил сочинителя в его квартире на Офицерской улице. Обрадованный визитом поэта, Гоголь восторженно сообщал об этом великом событии В.А. Жуковскому: «Пушкин, как ангел святой, не побоялся рогатого чиновника, пронесяся его мимо и в мгновение ока очутился в Петербурге и вызвал голосом трубным ко мне…». Чтобы расшифровать это загадочное письмо, следует вспомнить, что в столице Российской империи в то время был объявлен строгий карантин по случаю эпидемии холеры и на всех заставах («рогатках») были выставлены бдительные посты в лице чиновных людей («рогатый чин»), имеющих предписание не пропускать никого в город.

На Офицерской улице, в доме Брунста, Гоголь прожил до лета 1832 года. Отсюда он уехал в свою родную Васильевку.

Во время Отечественной войны 1812 года Александр Сергеевич Грибоедов служил в гусарах, но непосредственного участия в сражениях ему принять не довелось. В конце 1814 года он получил отпуск и приехал в Петербург. Во время войны в Брест-Литовске Грибоедов познакомился со служившим в ополчении князем Александром Александровичем Шаховским – драматургом, поэтом, известным режиссером и заведующим репертуарной частью в дирекции Императорских театров – фактическим главой столичной сцены. В Петербурге будущий автор «Горя от ума» поселился на Офицерской улице (в доме Лефебра) у своего дяди.

Сохранилось свидетельство о том, что какое-то время А.С. Грибоедов проживал «на одной лестнице» с Шаховским. Если это верно, то действительно, одним из ранних петербургских адресов писателя, согласно свидетельству историка русского театра, был следующий: «В Офицерской улице, ведущей к Большому театру, в деревянном небольшом доме Лефебра, против дома Голлидея, где имели помещение многие служащие при дирекции и артисты». В этом доме Грибоедов жил до конца 1816 года.

В квартире Шаховского каждый вечер собирались друзья и знакомые князя – сочинители, актеры и просто любители театра и сценического искусства. Вечера у Шаховского затягивались порой до трех часов ночи. Авторы читали здесь свои произведения, а актеры разыгрывали сценки из них, разгорались бурные споры, в которых самое активное участие принимал хозяин квартиры. Бурная жизнь столицы захватила Грибоедова. Он подал в отставку и решил посвятить себя театру.

Еще в Польше, в Брест-Литовске, Шаховской посоветовал Грибоедову перевести пьесу французского поэта Крезе де Лессера «Семейная тайна», обещая содействие в постановке ее на сцене. Пьесу А.С. Грибоедов перевел, назвал «Молодые супруги» и прочитал в Петербурге в салоне Шаховского на Офицерской улице. Молодой писатель страстно ждал премьеры своей первой комедии. Князь сдержал обещание – комедию включили в бенефисный спектакль Нимфодоры Семеновой, та пользовалась успехом у зрителей и тем самым обеспечивала премьере пьесы мало кому известного автора аншлаг. Кроме того, в бенефисном спектакле Нимфодоры (Семеновой-младшей) обязательно должна была принять участие ее сестра, блистательная русская актриса Екатерина Семенова (Семенова-старшая). Екатерина Семенова могла в то время обеспечить успех любой пьесе. Ее красота ослепляла, ее монологи вызывали слезы восторга, а игра на сцене поражала и очаровывала. Екатерина Семенова согласилась сыграть в «Молодых супругах» роль Эльмиры. 18 ноября 1815 года было получено цензурное разрешение на постановку комедии в одном действии, в стихах и с пением.

Комедию «Молодые супруги», поставленную на сцене Малого театра, зрители приняли благосклонно, она имела успех.

Недалеко от Театральной площади и Офицерской улицы, перпендикулярно Крюкову каналу, начиналась Торговая улица, названная так из-за соседства с находившимся на Офицерской улице Литовским рынком. В нижнем этаже дома № 5 по Торговой улице в 1824 году занимал квартиру конногвардейский офицер Александр Одоевский. Талантливый двадцатидвухлетний поэт-декабрист сблизился с Грибоедовым, кстати, тот приходился ему родственником. Приехав вновь в Петербург в сентябре 1824 года, автор «Горя от ума» поселился в Коломне, в квартире Александра Одоевского. Здесь ему вновь предстояла встреча с Офицерской улицей во время одного из крупнейших в истории Петербурга наводнений.

Коломна часто страдала от этого бедствия. Ее улицы и площади нередко превращались в бурные реки и «моря разливанные». Но такого нашествия невских вод, как это случилось в ноябре 1824 года, жители старой Коломны еще не видели.

Утром 7 ноября набатно гудели колокола коломенских церквей, палили пушки Петропавловской крепости, извещая жителей о наводнении. Вода начала стремительно прибывать с 9 часов, а спустя два часа всю Коломну уже затопило. Грибоедов был вынужден перебраться на второй этаж дома, так как пол первого этажа полностью залила вода. «В окна вид ужасный, – впоследствии вспоминал писатель, – где за час пролегала оживленная, проезжая улица, катились ярые волны, с ревом и пеною, вихри не умолкали… С правой стороны… поперечный рукав на место улицы между Офицерской и Торговой; дале часть площади в виде широкого залива, прямо и слева Офицерская и Английский проспект, где водоворот сносил громады мостовых развалин…»

Вода не только полностью затопила Коломну и Офицерскую улицу, но повалила решетки, передвинула мосты и оставила посреди улиц большие речные суда и баржи.

В 1860-х годах в книжном мире Петербурга был широко известен Евгений Петрович Печаткин, доставлявший огромное беспокойство III отделению.

Он – потомственный почетный гражданин, выходец из замечательного купеческого рода, с XVIII века владевшего Красносельской писчебумажной фабрикой. Окончив в

1858 году коммерческое училище, Евгений продолжил учебу на юридическом факультете Петербургского университета. Активный участник университетских волнений 1861 года, он два месяца провел в каземате Петропавловской крепости. Члена петербургского отделения «Земли и воли» – Е.П. Печаткина взяло на заметку III отделение за связь и «предосудительные отношения» с Чернышевским. Действительно, находясь в тесной дружбе с русским писателем, революционером-демократом, он занимался пропагандистской работой в воскресных школах среди рабочих и крестьян.

Е.П. Печаткин – революционер-демократ, член «Земли и воли»

В своем доме на Офицерской улице, приобретенном на имя жены В.И. Глушановской, Печаткин открыл женскую переплетную мастерскую, напоминавшую вымышленную швейную мастерскую Веры Павловны – героини романа Н.Г. Чернышевского «Что делать?». Организованная на артельных началах, она объединяла для работы и общения интеллигентных, революционно настроенных девушек. Женская переплетная мастерская Печаткина вскоре выросла и приобрела широкую известность среди передовой молодежи столицы. Агентура III отделения с беспокойством доносила: «К ней примыкают все больше членов из партии передовых молодых людей, как мужчин, так и женщин, которые распространяют учение Чернышевского по плану Герцена. В запретных книгах у них нет недостатка…».

В мастерской действительно проводились регулярные читки запрещенной литературы, в частности докладов и рефератов о женском труде в духе идей революционера-демократа Чернышевского. Запрещенные книги доставляли из собственного магазина Е.П. Печаткина. Власти искали повод, чтобы запретить книжную торговлю Печаткина и прекратить деятельность крамольной переплетной мастерской на Офицерской улице.

30 апреля 1866 года в квартире Печаткина, в его магазине и мастерской произвели обыск, а через две недели Евгения Петровича арестовали по подозрению в причастности к делу Каракозова. Его типографию закрыли, а деятельность переплетной мастерской под бдительным оком охранного отделения постепенно зачахла. В конце 1869 – начале 1870 года Печаткин передал свою переплетную мастерскую на Офицерской улице В.А. Иностранцевой, сестре известного русского ученого-геолога А.А. Иностранцева.

На Офицерской улице квартировали не только известные музыканты и актеры Мариинки и консерватории, но и обслуживающий персонал театров – бутафоры, плотники, кассиры, осветители, гримеры, костюмеры, портнихи и капельдинеры. Среди последних, как раз на Офицерской улице, в подвале одного из домов, снимал скромное жилье и капельдинер Большого театра Яков Тимофеевич Ваганов, определенный в должность из отставных унтер-офицеров. Армейское прошлое этой категории служащих театра казалось администрации не лишним, так как давало возможность капельдинеру с надлежащей выправкой и бравым видом встретить сановного зрителя и указать ему кресло в партере или ложе. Яков Тимофеевич был отцом трех дочерей, и усердная служба в театре давала ему ряд преимуществ, в том числе право зачисления своих дочерей в балетную школу, естественно, при наличии у них должных способностей к овладению искусством танца.

А.Я. Ваганова накануне поступления в училище.

Фото конца XIX в.

В балетную школу ему удалось устроить только младшую из дочерей, родившуюся на Офицерской улице 27 июня 1879 года и нареченную при крещении Агриппиной. Через несколько лет весь мир с восторгом рукоплескал мастерству знаменитой балерины Агриппины Яковлевны Вагановой, будущему известному педагогу, профессору-балетмейстеру, признанной всем миром главе русской национальной балетной школы, педагогическая система которой, изложенная в книге «Основы классического танца», популярна до сих пор не только в хореографических училищах нашей страны, но и за рубежом.

В 1869 году в небольшой квартирке дома на Офицерской улице, неподалеку от Аларчина моста, родилась Надежда Константиновна Крупская – жена, друг и соратник В.И. Ленина. Номер дома, к сожалению, установить не удалось. По случаю рождения ребенка в старинной метрической книге Вознесенской церкви, что располагалась при Адмиралтейской части, на 72 странице появилась следующая запись: «У состоящего в военно-юридической академии капитана Константина Игнатьевича Крупского и законной его жены Елизаветы Васильевны… от первого их брака дочь Надежда родилась четырнадцатого февраля тысяча восемьсот шестьдесят девятого года…».

Надя Крупская.

Фото 1876 г.

В маленькой, бедно обставленной гостиной квартиры старого дома на Офицерской улице собрались близкие родственники и друзья счастливой четы Крупских, чтобы в тот солнечный морозный зимний день разделить радость молодых родителей.

Знаменитый портрет Модеста Петровича Мусоргского Репин написал в последние дни жизни композитора.

С поразительной точностью передал художник внутреннее психологическое состояние одного из величайших музыкантов XIX столетия. Сколько тоски и страдания застыло в потухших, помутневших от хронической болезни глазах этого гениального человека в старом халате с чужого плеча, с нечесаными, встрепанными волосами и одутловатым измученным лицом. Ему было отпущено все – талант, огромный успех, слава и страшный период падения и нищеты в конце жизни.

Композитор М.П. Мусоргский.

Портрет работы И.Е. Репина. 1881 г.

Начиная с 1878 года в Мусоргском произошел какой-то внутренний надлом. Слишком поздно и неумело пытались бывшие друзья и соратники по «Могучей кучке» помочь и спасти его. Одиночество и нужда делали свое дело. Композитор был растерян и не мог уже, как раньше, противостоять жизненным невзгодам, тяжелым грузом придавившим его. Подорвав свой организм алкоголем, Модест Петрович часто и тяжело болел. Выпивки учащались и переходили в многодневные запои. В 1880 году он потерял последнюю работу, лишившись средств к существованию.

Попытки друзей и знакомых устроить его на какое-либо место оказались безрезультатными. Модест Петрович сильно опустился, стал неряшлив, от былой гвардейской выправки и элегантности не осталось и следа. Кое-как он перебивался случайными заработками, аккомпанируя на курсах пения Дарьи Михайловны Леоновой. Последние дни своей жизни он провел в дешевых меблированных комнатах на Офицерской улице. К сожалению, номер дома, в котором Мусоргский снимал убогую каморку, установить не удалось. В 1880 году официально зарегистрированные меблированные комнаты на Офицерской улице помещались в домах № 7, 8, 11, 17, 19 и 20. Где-то в одном из них и квартировал великий русский композитор.

Поэт А.Н. Майков вспоминал, что он был крайне шокирован, навестив однажды Модеста Петровича на Офицерской улице. Его поразили нищета и убожество комнаты, где кроме стола и кресла ничего не имелось. Было всего два часа дня, но Мусоргский спал в большом обветшалом кресле. Он уже не мог работать и даже не пытался что-либо сочинить.

В феврале 1881 года его выставили из квартиры за неуплату. 11 февраля он пришел к Леоновой в крайней растерянности и сильном возбуждении, умолял Дарью Михайловну разрешить ему переночевать в ее доме, потому что ему «некуда деться, остается идти на улицу, что у него нет никаких ресурсов, нет никакого выхода из этого положения». Он упал и потерял сознание. Приехавшие друзья композитора – Стасов, Бородин, Римский-Корсаков застали его почти без сознания, в бреду. Явно требовалось поместить Модеста Петровича в больницу.

Однако это оказалось делом не простым. Обещал содействие Бородин, друживший с С.П. Боткиным. Но пока Александр Порфирьевич вел со знаменитым петербургским врачом переговоры, проблему решила жена композитора Кюи, Мальвина Рафаиловна, принявшая близко к сердцу беду великого музыканта. Через свою приятельницу, певицу О.А. Скальковскую, жену врача Николаевского госпиталя Л.Б. Бертенсона, она определила Мусоргского в больницу. Правда, пришлось пойти на обман – госпиталь предназначался для солдат и офицеров – в военную клинику композитора поместили под видом вольнонаемного денщика Бертенсона, выделив ему отдельную солнечную палату.

К концу февраля Модесту Петровичу стало лучше, ему даже разрешили вставать с постели и сидеть в кресле. Мальвина Рафаиловна Кюи прислала ему вышитую рубашку и малиновый халат мужа. Именно в это время И.Е. Репин по просьбе В.В. Стасова и написал знаменитый портрет Мусоргского. Он потрясает не только внешним сходством, но и глубоким психологическим раскрытием образа Модества Петровича. Видны усталость от прожитых лет и следы тяжелой болезни великого композитора России.

Модесту Петровичу стало настолько лучше, что он уже собирался выписываться из госпиталя, но в начале марта из деревни приехал его Филарет Петрович и привез больному деньги. Вечером Модест Петрович дал госпитальному сторожу 25 рублей, попросив купить ему вина. Сразу же наступило резкое ухудшение. Врач признал его положение безнадежным. 16 марта 1881 года великого композитора не стало. Ему было всего 42 года.

1906-й год на исходе. Снегопады добавили работы петербургским дворникам. Декабрьские вьюги заносили сугробами подъезды домов старой Коломны. Афиши, расклеенные по городу, извещали, что 30 декабря 1906 года в Театре В.Ф. Комиссаржевской на Офицерской улице, 39, состоится премьера первой лирической драмы господина А.А. Блока «Балаганчик». Поэт решил дебютировать в роли драматурга. Впервые он соприкоснулся с внутренней жизнью театра, бывал на репетициях спектакля, перезнакомился со всеми его актерами и с молодым режиссером Всеволодом Мейерхольдом, вложившим в спектакль огромное количество новаций и выдумок, усилив гротескные ситуации пьесы.

А. Блок. Фото 1907 г.

Среди новых лиц, с которыми познакомился поэт в театре, была молодая актриса труппы Наталья Николаевна Волохова, в нее Блок безоглядно и безрассудно влюбился. Она жила тут же, на Офицерской улице. «Чарующий голос, прекрасный русский говор, интересный ум», – так скажет о ней актриса Валентина Веригина. «Раскольничья богородица», – охарактеризует актрису М.А. Бекетова, тетка поэта. Наталья Николаевна, по мнению Марии Андреевны, «…была дивно обаятельна. Высокий тонкий стан, бледное лицо, тонкие черты, черные волосы и глаза, именно „крылатые" черные, широко открытые „маки злых очей“. И еще поразительна была улыбка, сверкавшая белизной зубов, какая-то торжествующая, победоносная улыбка.

Актриса Н.Н. Волохова.

Фото начала ХХ в.

Кто-то сказал тогда, что ее глаза и улыбка, вспыхнув, рассекают тьму. Но странно: все это сияние длилось до тех пор, пока продолжалось увлечение поэта. Он отошел, и она сразу потухла. Таинственный блеск угас – осталась только хорошенькая брюнетка. Тогда уж нельзя было сказать про нее: „Вот явилась, заслонила всех нарядных, всех подруг“».

Известно, что в поэзии Блока последовательно сменялись женские образы. Каждый из них по-своему высок, притягателен и недостижим. «Прекрасная дама» – «Незнакомка». И вот появляется новое лицо, на котором вдруг сосредоточивается сознание поэта:

Там, в ночной завывающей стуже,
В поле звезд отыскал я кольцо.
Вот лицо возникает из кружев,
Возникает из кружев лицо.

Эти стихи написаны за пять месяцев до знакомства с Волоховой. Встреча словно предначертана. И вот она состоялась – с ней, женщиной, приобщившей Блока к «темной и страшной стихии – стихии любви».

Вот явилась. Заслонила
Всех нарядных, всех подруг,
И душа моя вступила
В предназначенный ей круг.

И под знойным снежным стоном
Расцвели черты твои,
Только тройка мчит со звоном
В снежно-белом забытый.

Тыс взмахнула бубенцами,
Увлекла меня в поля…
Душишь черными шелками,
Распахнула соболя.

Вихрь реальной и в то же время призрачной любви, вихрь суровых петербургских метелей закружил влюбленных. Пришедшую любовь Блок сравнивал с вьюгой, с суровой зимней петербургской стихией, с вьюжной пляской и ослепительным сиянием снега морозной ночи.

Отсюда, с Офицерской улицы, поэт уводил Наталью Николаевну в места, связанные с его «Незнакомкой». Волохова невольно подчинялась волшебству придуманного поэтом мира – мира, в котором она была предсказана. Впоследствии Наталья Николаевна признавалась: «Действительно, я невольно теряла грань реального и трепетно, с восхищением входила в неведомый мне мир поэзии. У меня было такое чувство, точно я получаю в дар из рук поэта этот необыкновенный, сказочный, из тончайших голубых и ярких золотых звезд город».

Она пришла из дикой дали —
Ночная дочь иных времен.
Ее родные не встречали,
Не просиял ей небосклон.

Но сфинкса с выщербленным ликом
Над исполинскою Невой
Она встречала легким вскриком
Под бурей ночи снеговой.

Бывало, вьюга ей осыпет
Звездами плечи, груды и стан, —
Все снится ей родной Египет
Сквозь тусклый северный туман.

И город мой железно-серый,
Где ветер, дождь, и зыбь, и мгла,
С какой-то непонятной верой
Она, как царство, приняла.

Цикл стихов «Снежная маска» Блок написал за две недели новогодних и рождественских праздников в январе

1907 года. Книга начиналась словами, обращенными к Волоховой: «Посвящаю эти стихи Тебе, высокая женщина в черном, с глазами крылатыми и влюбленными в огни и мглу снежного города».

Блок впервые соединил описание зимнего холода с любовью к женщине в «Снежной маске». Любовь и холодная, ледяная стихия неразделимы. В актрисе Волоховой, в ее судьбе поэт видел мятежную бурю и олицетворение независимой российской стихии.

С Коломной и Офицерской улицей связаны детские годы еще одного нашего замечательного земляка, человека, которого все называли «совестливым». В трудные минуты жизни люди всегда обращаются к Совести, к тем, кто обладает ею в полной мере. Само время востребовало академика Дмитрия Сергеевича Лихачева, гражданина России, почетного гражданина нашего многострадального города, человека, имевшего моральное право быть нашей Совестью, выстрадавшего это право, выступавшего с беспредельной смелостью, убежденностью и искренностью в защиту людей. Академик Лихачев призывал грядущие поколения петербуржцев не повторять тяжелых ошибок прошлого, приведших к стольким бедам и страданиям.

Академик Д.С. Лихачев.

Фото. 29 июня 1992 г.

Мне довелось познакомиться с академиком в Пушкинском доме, беседовать с ним. В качестве нештатного корреспондента межрегионального морского информационно-исторического вестника «Андреевский флаг» я брал у него интервью. В конце нашего разговора Дмитрий Сергеевич любезно написал несколько строк для газеты о своем отношении к Андреевскому флагу и российскому флоту. Оказалось, что детские годы академика Лихачева прошли в Коломне, на Офицерской улице.

Автограф Д. С. Лихачева об Андреевском флаге и Российском флоте. 1992 г.

В своих воспоминаниях, опубликованных в печати, Дмитрий Сергеевич писал: «…мои первые детские воспоминания восходят ко времени, когда я только учился говорить. Помню, как в кабинете отца на Офицерской сел на подоконник голубь. Я побежал сообщить об этом огромном событии родителям и никак не мог объяснить им – зачем я их зову в кабинет. <…> Жили мы так. Ежегодно осенью мы снимали квартиру где-нибудь около Мариинского театра. Там родители всегда имели два балетных абонемента. Достать абонемент было трудно, но нам помогали наши друзья – Гуляевы. Глава семьи Гуляевых играл на контрабасе в оркестре театра и поэтому мог доставать ложи на оба балетных абонемента. <…> Первые кинематографы. Совсем забыли, что на узкой Офицерской против нашего дома был кинематограф „Мираж“. Он был сделан из нескольких магазинов, соединенных вместе…

Кроме основной картины (помню „Сто дней Наполеона", „Гибель «Титаника»" – это документальный фильм, оператор снимал всю пароходную жизнь и продолжал снимать кораблекрушение до того момента, когда погас свет, а потом снимал даже в спасательной лодке) обязательно давалась комическая (с участием Макса Линдера, Мациста и др.) и „видовая". Последняя раскрашивалась часто от руки – каждый кадр, и непременно в яркие цвета: красный, зеленый – для зелени, синий – для неба».

Глава 3

Дома и люди Офицерской улицы

Неширокая, всего лишь 15 метров, Офицерская улица начиналась от Вознесенского проспекта, одной из главных и красивейших магистралей Петербурга. Ее территория в основном была окончательно оформлена строениями середины XIX века. Жилые дома в четыре и пять этажей различаются деталями отделки и составляют в настоящее время единую панель застройки, оживленную плоскостным декором и цветной штукатуркой. Существующий ныне облик жилых зданий сложился здесь в процессе неоднократной перестройки и надстройки более ранних строений. Доходные дома Офицерской улицы нередко приспосабливались для различных учреждений.

Далеко не всяким жителям Коломны были доступны здесь отдельные квартиры. Из-за высокой квартирной платы многие студенты, мастеровые, музыканты и артисты снимали на Офицерской так называемые меблированные комнаты. Как правило, хозяйки подобных жилых помещений брали внаем у местных домовладельцев несколько дешевых квартир, обставляли их комнаты примитивной, недорогой мебелью и впускали в них жильцов за приемлемую для тех плату. Подобная деятельность являлась довольно выгодным делом и в итоге приносила им стабильный и ощутимый доход. Мебилированные комнаты на Офицерской улице располагались в домах № 7, 8, 11, 17, 19, 20.

Довольно продолжительное время, вобравшее в себя многовековую историю Петербурга, Офицерскую улицу почему-то обходили вниманием историки, краеведы и даже составители фундаментальных справочников советских времен.

А ведь здесь бывали, жили и работали знаменитые деятели России, признанные писатели, поэты, композиторы и артисты.

Дома и старинные особняки этой уникальной улицы нашего города свято хранят память об этих замечательных людях и их деяниях.

В наши тревожные дни особенно актуально звучат применительно к Офицерской улице слова убежденного сторонника наглядного показа истории, Николая Павловича Анциферова, утверждавшего в 20-х годах XX века, что «в эпоху кризисов великих культур особенно остро пробуждается сознание содержавшихся в объектах города духовных ценностей, наиболее ярко поднимается чувство любви к ним и вместе с тем желание и жажда хранить их и защищать».

Действительно, в смутное время, когда колеблется жизненность великой русской культуры, сердце невольно стремится погрузиться в нее, слиться с нею теснее и разгадать ее.

Офицерская улица уже давно пережила пик своей славы. Померкли ее былой блеск и великолепие. Однако для тех, кто остается неравнодушным к истории нашей великой культуры, прошлое внезапно оживает, оборачивается выразительными картинами и наполняется голосами наших далеких замечательных предков, имевших некогда «свое местожительство в Офицерской улице, Коломенской или Казанской частях города Санкт-Петербурга».

ОН ВСПОМНИЛ О ЛАНСКОЙ…

На углу Офицерской улицы и Вознесенского проспекта в 20-х годах XIX века находился небольшой дом № 1 – строение весьма скромного типа, занимавшее согласно архивной официальной справке участок по Офицерской улице протяженностью в 15 саженей. Особняк принадлежал генерал-лейтенанту Павлу Петровичу Ланскому. Дом не раз менял наружный облик, следуя капризам архитектурной моды и вкусам своих владельцев. К сожалению, как выглядело это здание почти два века тому назад, можно увидеть лишь на чертежах коллекции Берхгольца, хранящихся ныне в Стокгольме.

Утром 14 декабря 1825 года молодой офицер лейб-гвардии Конного полка князь Александр Иванович Одоевский, один из близких друзей А.С. Грибоедова и А.С. Пушкина, находился среди восставших на Сенатской площади. Он не входил в узкий круг организаторов восстания, но его влекли высокие идеалы дружбы, товарищества, служения Отечеству. «Его пылающая душа казалась огненным лучом, отделившимся от солнца, так она была ярка», – так сказал о нем один из его друзей. Князь со всей страстью примкнул к восставшим. 14 декабря ему поручили командовать стрелковой цепью перед мятежным каре. Одоевский оставался там до той минуты, пока не загрохотали пушки, изрыгая из своих жерл смертоносную картечь. Покинув площадь, уходил, потрясенный увиденным зрелищем, в панике и почти в невменяемом состоянии: рухнули надежды на победу и успех восстания.

Ул. Декабристов, 1. Современное фото

Впоследствии Александр Иванович так вспоминал о пережитом в этот день: «Пошел куда глаза глядят. На Канаве (канал Грибоедова. – Авт.), переходя ее, попал в прорубь, два раза едва не утонул, стал замерзать, смерть уже чувствовал; наконец высвободился, но совсем ума лишенный». «Куда идти?» – думал вконец окоченевший, в обледенелой одежде Одоевский. Повернуть домой? Нет, на это он не решился. Перебирая в памяти адреса добрых знакомых, живших вблизи Екатерининского канала, к кому бы еще хватило сил добраться, вспомнил о Ланской, приходившейся ему родной теткой и жившей неподалеку от «Канавы» – на углу Офицерской улицы и Вознесенского проспекта. Собрав последние силы, кое-как добрел до теткиного дома. Открыли дверь. Войдя в дом, он упал и потерял сознание. Придя в себя, попросил сухую одежду и возможность немного передохнуть в тепле. К своему великому удивлению, он не только не встретил ожидаемого сочувствия и помощи у родных, а, наоборот, вызвал у них приступ искреннего возмущения и негодования, особенно со стороны тетушкиного мужа – генерала Ланского, добропорядочный дом которого, оказывается, теперь опозорен появлением в нем человека, поднявшего руку на самого государя. Едва державшийся на ногах Одоевский с недоумением и непониманием смотрел на испуганные жалкие лица своих родных и близких, ставших вдруг совершенно чужими и безжалостными к нему людьми.

А.И. Одоевский.

Портерт работы И. Фридрица. 1823–1825 гг.

Он видел, как поспешно одевался Ланской, боясь, чтобы ему не вменили в вину факт сокрытия бунтовщика. Генерал силой вывел Одоевского на улицу, где их уже ждали запряженные сани. Он не сопротивлялся, шел в каком-то полузабытьи, цепенея от холода и ледяного ветра. Увидев сквозь пелену снега очертания Зимнего дворца, понял все. Ланской доставил родственника во дворец, где император Николай I вел допрос арестованных декабристов. Передав Одоевского дежурному офицеру, генерал не преминул отметить, что он незамедлительно и лично отконвоировал государственного преступника, и просил этот факт особо отразить в документах, связанных с арестом мятежника.

С глубоким удовлетворением и чувством выполненного гражданского долга Ланской вернулся на Офицерскую, в свой дом.

(Его «благородный» поступок позже был отмечен высокой монаршей благодарностью и щедрой наградой. Когда Одоевского осудили и отправили в сибирские рудники, все его личное состояние, которого его по суду лишили, перешло родной тетке и ее мужу.)

1 февраля 1827 года из Петропавловской крепости в Сибирь отправилась последняя партия осужденных декабристов, и среди них – молодой поэт, бывший блестящий офицер Конногвардейского полка, Александр Одоевский. Вереница жандармских бричек выехала на набережную Невы, повернула на Фонтанку и здесь, среди погасивших огни доходных домов, взору осужденного открылась картина ярко освещенного барского особняка и скопление карет и саней у его подъезда. Посреди спящего города гремел и сверкал очередной великосветский бал.

В воображении Одоевского возникла картина из навсегда отошедшей для него в прошлое жизни: безудержное веселье, роскошная обстановка, сонм пленительных столичных красавиц. Возможно, это ведение вдохновило поэта на строчки стихотворения «Бал»:

Открылся бал. Кружась, летели
Четы младые за четой;
Одежды роскошью блестели,
А лица – свежей красотой…

В конце июля 1826 года Александр Сергеевич Пушкин взволнованно попрощался с Александрой Григорьевной Муравьевой, отправлявшейся в Сибирь к мужу-декабристу. С ней он передал свое послание друзьям – «Во глубине сибирских руд.» – первый поэт России не побоялся морально поддержать ссыльных участников декабрьского восстания:

…Оковы тяжкие падут,
Темницы рухнут – и свобода
Вас примет радостно у входа
И братья меч вам отдадут.

Взволнованный пушкинским посланием, ссыльный Александр Одоевский написал знаменитый «Наш ответ»:

…Наш скорбный труд
не пропадет —
Из искры возгорится пламя:
И просвещенный наш народ
Сберется под святое знамя,
Мечи скуем мы из цепей —
И пламя вновь зажжем
Свободы!
Она нагрянет на царей,
И радостно вздохнут народы!

Печальна дальнейшая судьба осужденного по четвертому разряду Александра Ивановича Одоевского. После десяти лет сибирской каторги, в 1837 году, он зачисляется рядовым Нижегородского драгунского полка, участвовавшего в боевых операциях на Кавказе. Здесь же в это время служил и М.Ю. Лермонтов, ставший близким другом опального поэта. Участвуя в боях на восточном берегу Черного моря, Александр Иванович заболел тяжелой формой малярии и от нее умер в местечке Псезуапе. Жизнь декабриста оборвалась на роковой черте, ему исполнилось только 37 лет. Лермонтов посвятил ему прекрасные стихи:

Я знал его: мы странствовали с ним
В горах востока, и тоску изгнанья
Делили дружно; но к полям родным
Вернулся я, и время испытанья
Промчалося законной чередой;

А он не дождался минуты сладкой.
Болезнь его сразила…

И он погиб далеко от друзей…
Мир сердцу твоему, мой милый Саша!
Покрытое землей чужих полей,
Пусть тихо спит оно, как дружба наша
В немом кладбище памяти моей!

В 1870-е годы наследники генерала Ланского продали дом. Его новым хозяином стал генерал-лейтенант Александр Иванович Глуховской – член военно-ученого комитета при Главном штабе военного министерства и владелец трех доходных строений в Коломне.

В 1903 году в доме № 1 на Офицерской улице открылся первый из четырех на ней синематографов. Его хозяин, Рафаил Гиршевич Слуцкий, дал ему название «Эльдорадо». В рекламных афишах, расклеенных по городу, господин Слуцкий особо отмечал, что «в „Эльдорадо" зрители, не сходя со своих мест, могут видеть художественную и видовую заграничную фильму».

Аппаратная кинематографа. Фото начала ХХ в.

Заведение не пустовало. Публика с удовольствием смотрела необычные остросюжетные фильмы с броскими, завлекательными названиями: «Дочь павшей», «Сонька Золотая Ручка», «Раздавленная жизнью», «Кровавый полумесяц» и др.

Примеру Рафаила Гиршевича Слуцкого последовали и другие предприниматели Офицерской улицы. В пустовавших помещениях магазинов стали появляться новые синематографы, в них призывно звучали звонки, оповещавшие прохожих, что сеанс вскоре начнется. На самом же деле в кинематограф пускали в любое время и даже торжественно вручали почетные билеты, позволявшие посещать зрелищные заведения за полцены.

Засилье в репертуаре местных кинотеатров фильмов ужасов и фильмов соблазнительного содержания возмущало общественность и лидеров отечественной кинематографии. Вскоре после Февральской революции, в марте 1917 года, Александр Федорович Керенский получил телеграмму следующего содержания:

«Трудовые деятели кинематографии, объединенные в союз творца культурной ленты, борясь за чистоту знамени искусства, с сожалением констатируют, что беззастенчивые предприниматели, дурно понявшие все величие и радость завоеванной народом свободы, приступили к выпуску кинолент, созданных в два-три дня на грязные темы ушедшего царствования.

Господин министр! Союз срочно просит вашего авторитетного слова, могущего остановить готовый пролиться в народ поток грязи и порнографии».

Любопытно, что история, совершив столетний круг, повторилась. В наши перестроечные дни на экранах телевизоров вновь засилье фильмов ужасов, «поток грязи и порнографии», но нынешние «трудовые деятели кинематографии, объединенные в союз творца культурной ленты», почему-то скромно помалкивают и уже не борются «за чистоту знамени искусства» по примеру своих великих предшественников.

«…И МИЛЕЕ ВСЕХ ГЛАВА – АЛЕКСАНДР ИСЛЕНЬЕВ»

Проходя по современной улице Декабристов, обратите внимание на дом № 3. В его облике и сейчас еще различаются черты постройки XVIII века. До первой половины прошлого столетия особняк, в один «апартамент» на подвалах, в восемь окон, с нарядными воротами посередине, принадлежал статской советнице Анне Семеновне Сольской и ее брату, статскому советнику Лихонину Григорию Семеновичу. Протяженность фасада дома по Офицерской улице составляла 25 саженей.

Ул. Декабристов, 3.

Современное фото

После смерти владельцев наследники продали дом действительному статскому советнику, профессору и доктору химии Феликсу Александровичу фон Пелю. Владелец шести доходных домов в Коломне, аптеки и химического завода, знаменитый фармацевт, Феликс Александрович был наследником старинной фармацевтической фирмы «Доктор Пель и сыновья», действующей на принципах триединства, заложенных в основание фирмы ее главой, профессором Александром Васильевичем Пелем: наука плюс фармацевтическое производство и аптечное дело.

К началу XX века его аптечное дело превратилось в мощный научно-производственный комплекс, в составе которого находились органотерапевтический институт, исследовательские лаборатории, фармацевтические фабрики, научные библиотеки, товарные склады и конторы по сбыту лекарственных препаратов. Только в центральной аптеке Пеля и его сыновей на 7-й линии Васильевского острова, в доме № 16, работали 73 опытных фармацевта. На фасаде всех зданий, принадлежавших фирме «Пель и сыновья», входивших в состав научно-производственного комплекса, висела табличка с надписью: «Поставщик Его Императорского Высочества».

Лекарства Пеля широко рекламировались в столице Российской империи и ее губерниях. Стены петербургских зданий, крыши конок пестрели разноцветием рекламных вывесок, призывавших жителей Санкт-Петербурга покупать эффективные препараты доктора Пеля. Знаменитый же фирменный «Спермин-Пель» бойко и завлекательно рекламировался почти в каждом журнале дореволюционной России. Все верили, что «Спермин-Пель» действительно является чудо-средством от старческой дряхлости, полового бессилия, последствий алкоголизма и худосочия с истощением. По официальной версии, этот чудодейственный препарат доктор Пель изготовлял из семенной жидкости поросят и кашалотов. Некоторые современные фармакологи и сегодня еще считают, что «Спермин-Пель» мог бы стать русским прототипом виагры. Однако этот чудо-препарат не прижился в России, зато многие другие лекарственные средства, разработанные фирмой «Пель и сыновья» до сих пор эффективно используются при лечении целого ряда заболеваний.

В первые годы XX века сын главы фирмы Александр Пель удостоился научного титула магистра фармацеи и возглавил отцовское дело. Кстати, именно он первый в мире числится автором оригинального изобретения по хранению медицинских препаратов в стеклянных запаянных ампулах. Александр Пель состоял в тесной дружбе с академиком Д.И. Менделеевым, частым гостем его дома и прекрасным собеседником в разговорах о перспективах развития фармакологии и новинках тех или иных лечебных лекарственных средств.

В одном из домов Александра Пеля до революции 1917 года располагался органотерапевтический институт, там же находилась редакция журнала, посвященного вопросам научной и прикладной фармакологии.

В 1855–1859 годах доходный дом по просьбе его нового владельца надстроили на один этаж и частично перестроили по проекту академика архитектуры Александра Христиановича Пеля, работавшего с самим О. Монферраном.

Дома архитектора А.Х. Пеля наглядно демонстрируют, как новые объективные практические потребности (доходность) вызывали в то время появление иных конструктивных и композиционных приемов, не соответствующих архитектурным закономерностям классицизма. Здания по своей общей объемно-пространственной композиции и компоновке лицевого фасада уже были не классицистическими по своему характеру. Дух классицизма, в некоторой степени, сохранился лишь в элементах лепного декора фасадов. После перестройки дом приобрел более нарядный и даже какой-то щеголеватый вид.

В 1908–1913 годах доходный дом № 3 был вновь перестроен, но уже сыном и наследником домовладельца – городским архитектором Андреем Феликсовичем Пелем.

6 марта 1878 года судьба вновь привела писателя Л.Н. Толстого в Петербург. У него возник замысел создать исторический труд о временах Николая I и трагических судьбах декабристов. В первый же день своего приезда в столицу Толстой направился с визитом к другу юности Владимиру Александровичу Иславину, который жил на хорошо знакомой Льву Николаевичу Офицерской улице, в доме № 3. В этот свой приезд писатель увидел старую Коломну значительно изменившейся. На Офицерской улице, где он жил несколько лет тому назад в доме № 5, на некоторых домах громоздились строительные леса, вокруг них устанавливались временные заборы – здания надстраивались, их фасады отделывались, следуя архитектурной моде. Обрадованный неожиданной встречей, Владимир Александрович радушно принял старого приятеля и охотно согласился активно помогать ему в поисках материалов о декабристах.

Лев Николаевич нежно любил этого человека. Их связывали светлые воспоминания об ушедших в прошлое годах веселого детства и романтической юности, встречи и игры в имениях Толстых и Исленьевых. В 1852 году Толстой опишет своего друга в повестях «Детство» и «Отрочество» в лице Николеньки Иртеньева. Фамилию Иславин Владимир Александрович, как, впрочем, и его родные братья и сестры, вынужденно носил как незаконнорожденный. Теперь Владимир Александрович стал солидным господином, членом Совета министров государственных имуществ, действительным статским советником. Он был женат на Юлии Михайловне Кириковой, белолицей красавице с бархатными черными глазами, опушенными длинными ресницами.

Кстати, в то время у Иславина, на Офицерской улице, жил его отец, Александр Михайлович Исленьев – дед (по матери) Софьи Андреевны Толстой. Лев Николаевич искренне уважал этого человека, он подробно описал его в повести «Детство» и «Отрочество» в образе отца Николеньки Иртеньева.

Толстого обрадовала встреча с кумиром своего детства, увы, теперь уже дряхлым 84-летним стариком, доживающим свой век у старшего сына, в доме на Офицерской улице.

Вернувшись к себе, Лев Николаевич напишет письмо Афанасию Афанасьевичу Фету, поведает ему о встрече с этим замечательным человеком и даже приложит шутливое четверостишие:

Из двух мне милее столиц
Петербург. В нем из трех поколений
Наберется родных до ста лиц,
И милее всех глава – Александр Исленьев.

Капитан в отставке, помещик Тульской губернии Александр Михайлович Исленьев – личность легендарная. Отец Льва Николаевича и Исленьев состояли в дружбе и были добрыми соседями по имениям. Семьи их постоянно встречались. Исленьев – участник Отечественной войны 1812 года, в рядах лейб-гвардии Московского полка участвовал в сражении при Смоленске, Вязьме, отличился в битве при Бородине. После войны он – адъютант генерала Михаила Федоровича Орлова.

Дочь графа Завадовского, семнадцатилетнюю фрейлину Софью Петровну, выдали замуж за князя Козловского, имевшего репутацию горького пьяницы. Естественно, брак оказался несчастливым для молодой красивой женщины.

Через несколько лет после замужества она встретилась на балу в Петербурге с блестящим гвардейским офицером Александром Михайловичем Исленьевым. Молодые люди страстно полюбили друг друга. Решительный гвардеец увез княгиню Козловскую в свое родовое имение Красное в Тульской губернии, где они тайно обвенчались.

Романтичнеская история наделала много шума в светском обществе и даже при дворе. По жалобе князя Козловского брак этот признали незаконным, развод же в те времена не существовал.

После венчания Александр Михайлович вышел в отставку и вместе с женой уехал в Малороссию в имение графа Завадовского – Ляличи, подаренное прадеду Софьи Петровны, Петру Васильевичу, самой императрицей Екатериной. Граф-отец уже ушел из жизни, а мать простила непутевых молодых и ласково приняла их в своем доме.

Однако в 1820 году Александр Михайлович был вынужден вернуться с семьей в Тульскую губернию, где находились его родовые имения, требовавшие постоянного хозяйского глаза и надзора.

Исленьев – человек широкой натуры, страстный игрок, охотник, любитель цыганского пения. Во всем уезде славилась его псовая охота. Он, по словам его внучки Т.А. Кузминской, «имел характер рыцаря. Был предприимчив, самоуверен, любезен и слыл гулякой. Имел две главные страсти в своей жизни – карты и женщины. Он выиграл в продолжение своей жизни несколько миллионов и имел связь с бесконечным числом женщин всех сословий. Александр Михайлович умел нравиться всем, особенно же тем, которым хотел нравиться. Имел хорошее состояние, но, к сожалению, одно имение за другим уходило в уплату карточных долгов. Лишь одно Красное, казалось, было неприкосновенно. Страсть к игре была так сильна, что даже жена его, имевшая на него большое влияние, не могла удержать мужа от игры. Всякий раз, как он уезжал в город, Софья Петровна знала, что будет играть, и проигрыши, которые постепенно вели их к разорению, вносили в их семейную жизнь тревогу и горечь».

Пришел и черный день для родового имения Красное. Из города прискакал верховой с письмом от Александра Михайловича, в котором он сообщал любимой жене, что Красное проиграно. Можно представить себе слезы и муки бедной женщины в ту далекую тревожную ночь. Однако судьба сжалилась над нею – утром прискакал другой гонец с радостным известием о том, что Красное отыграно. Знакомая и друг лихого гвардейца, Софья Ивановна Писарева, ссудила 4 тысячи рублей, и ему удалось отыграть родовую усадьбу. Так бывало неоднократно. Случалось, что Исленьев за вечер проигрывал целое состояние, а затем ставил в банк родовые бриллианты, крепостных, борзых собак, чистокровных лошадей и все отыгрывал.

Павел Александрович Офросимов, крупный тульский помещик и близкий друг Александра Михайловича, рассказывал о его сказочных выигрышах. «На простынях золото и серебро выносили», – часто говаривал он.

Исленьев водил близкое знакомство со многими декабристами, подозревался даже в заговоре, подвергся аресту и с 18 по 25 января 1826 года просидел в Петропавловской крепости, освободили его из-за отсутствия улик.

Правда, в апреле того же года Александра Михайловича все-таки препроводили на поселение в Холмогоры, но не за «политику», а за то, что вместе с графом Ф.И. Толстым («американцем», прозвище графа. – Авт.) лихо обыграл в карты на 75 тысяч рублей С.Д. Полторацкого. Однако и в ссылке он пробыл сравнительно недолго.

После смерти жены, с которой он прожил 15 лет, Александр Михайлович впал в отчаянье. Ему казалось, что с уходом Софьи Петровны потеряно все. Он замкнулся в своем тульском имении и посвятил себя воспитанию детей, усыновить которых, несмотря на все его хлопоты, так и не удалось. Установленный факт незаконности брака распространялся на его сыновей и дочерей, по обычаю того времени они считались незаконнорожденными и поэтому носили фамилию Иславиных, что ставило их порой в двусмысленное и неловкое положение в обществе и в свете.

Шли годы, Александр Михайлович старел. И вот встреча Льва Николаевича Толстого с героем его детства и юности, лихим гвардейским капитаном Исленьевым, теперь 84-летним стариком, тихо доживающим свой век в доме № 3 по Офицерской улице в Санкт-Петербурге.

Архитектор А.Ф. Пель был не только талантливым градостроителем, но и весьма рачительным домовладельцем, заботившимся о повышении доходности доставшихся ему в наследство жилых домов. Поэтому кроме квартир в доме № 3 по Офицерской улице регулярно сдавались в аренду вместительные дворовые флигели. В одном из них в самом начале XX века находились контора и склад известной фортепьянной фабрики Ф. Мюльбаха. В иллюстрированном прейскуранте 1903 года можно было прочитать объявление, в котором указывалось, что инструменты старейшей фортепьянной фабрики, основанной в 1856 году, имеют высокие награды международных выставок (16 золотых медалей «Гранд при») и лестные отзывы знаменитых музыкантов (А. Есиповой, И. Гофмана, И. Подеревского и др.). Фабрика предлагала покупателям «широкий выбор превосходного тона роялей от 550 до 1100 рублей и пианино от 450 до 550 рублей». Фирма также сообщала, что продажу музыкальных инструментов «по условию можно рассрочивать помесячно». В объявлениях, помещенных в ежегоднике Императорских театров в 1892 году, регулярно публиковалась реклама широкого проката у фирмы Мюльбаха музыкальных инструментов: «Большой выбор роялей, пианино и американских органов».

И еще одна небезынтересная подробность: в этом же доме существовало знаменитое в то время Санкт-Петербургское атлетическое общество, воспитавшее известных спортсменов и борцов России, чемпионов мира по классической борьбе. Считают, что датой официального основания спортивного общества является 27 сентября 1896 года. Начиная с 15 мая 1897 года Атлетическое общество состояло под Августейшим покровительством Его Императорского Высочества великого князя Владимира Александровича. Уставом общества четко определялась его основная цель: «Способствовать в России стремлению ко всякого рода физическим упражнениям для телесного развития и укрепления здоровья». В 1905 году Атлетическое общество насчитывало 180 членов (10 почетных и 170 действительных). Однако укрепить в этом замечательном обществе свое здоровье могли далеко не все, ибо вступительный взнос в него был по тому времени достаточно высоким – 10 рублей, а годовая сезонная плата, позволявшая регулярно заниматься в нем, – 15 рублей. Президентом Санкт-Петербургского атлетического общества был отставной гвардии полковник, шталмейстер Высочайшего двора и богатый домовладелец, граф Георгий Иванович Рибоньер.

Театральный сезон 1901/02 года оказался чрезвычайно плодотворным и удачным для Леонида Витальевича Собинова. Он регулярно выступает на Императорской и частных сценах. Среди тех, кто должным образом оценил талант молодого артиста, был Модест Ильич Чайковский – брат и биограф великого композитора.

Л.В. Собинов в роли Ленского

Сам драматург, известный переводчик, либретист и член правления Русского музыкального общества, всегда подходил к оценке молодых талантов с учетом требований, предъявляемых к исполнителям своих опер его братом. На всю жизнь запомнил Леонид Витальевич отзыв Модеста Ильича о трактовке созданного им образа Ленского: «Как жаль, что брат не дожил до такого Ленского. Это как раз то, о чем он в разговорах со мной не раз мечтал, но в возможность чего не верил». Получилось так, что М.И. Чайковский в лице певца Собинова подтвердил преемственную связь замыслов Петра Ильича с их идеальным сценическим воплощением.

Между Модестом Ильичом и Леонидом Витальевичем завязалось тесное знакомство. Приезжая из Клина, М.И. Чайковский всегда встречался с молодым певцом на петербургской квартире другого брата композитора, близнеца Модеста – Анатолия Ильича, тот, также как и Собинов, был юристом по образованию.

Увесистый том адресной книги «Весь Петербург» за 19021904 годы содержал следующие сведения: «Чайковский Анатолий Ильич, чиновник особых поручений 4 класса при Министерстве внутренних дел». Здесь же указан и его адрес: Офицерская, 3.

Главный хранитель Государственного дома-музея П.И. Чайковского в Клину, музыкально-общественный деятель, племянник композитора Юрий Львович Давыдов, вспоминал о встрече с Собиновым в доме на Офицерской улице: «Познакомился я с ним в Петербурге на первых шагах его деятельности у дядюшки Анатолия Ильича Чайковского. По просьбе тетушки Прасковьи Владимировны он спел у них ряд романсов и арию Ленского. Тембр его голоса, его бесконечно экспрессивная фраза произвели на меня потрясающее впечатление. Я плакал от счастья. Трудно было передать свои впечатления от его пения. Это было пение сверхчеловеческой красоты. Кажется, никто за всю мою жизнь меня так не захватывал, как этот поистине гениальный певец.».

В ДОМЕ «ИНОСТРАНЦА ЯКОБСА»

На участке современного жилого дома № 5 по улице Декабристов, в середине XVIII столетия находился добротный каменный одноэтажный особняк подрядчика-строителя купца Ильи Митрофановича Костревского. В 1850 году участок и дом у наследников купца купил иностранец Самуил Якобс, для того чтобы построить на этом месте большое жилое строение. Дом «иностранца С. Якобса» (так он числился во всех официальных документах) стал своеобразной архитектурной новинкой того времени. Проект его постройки, созданный академиком архитектуры и техником городской управы Г.М. Барчем совместно с академиком архитектуры М.В. Вебелем, официально утверждается 25 октября 1852 года. Большой каменный дом, с каменными же флигелями во дворе вознесся в третьем квартале второй Адмиралтейской части. Экономная планировка нового доходного строения наглядно демонстрировала его сугубо практическое назначение – все четыре этажа здания содержали типовые и совершенно одинаковые, небольшие по своему размеру двухкомнатные квартиры. Даже подвальный этаж архитекторы приспособили «под жильцов».

Ул. Декабристов, 5. Современное фото

Внешний вид дома «иностранца С. Якобса» сохранился без изменений до настоящего времени. Правда, в 1899 году наследники купца провели капитальную внутреннюю переделку здания, уничтожив жилые помещения в подвалах дома и превратив в жилое строение дворовый флигель.

В первых числах января 1856 года Лев Николаевич Толстой срочно выехал в Орел, где умирал его брат Дмитрий. Вернувшись 29 января того же года в Петербург, он снял квартиру в первом этаже нового жилого дома «иностранца Якобса», на Офицерской улице, 5. В те годы Офицерская на границе Казанской и Коломенской частей считалась одной из лучших в столице. Она граничила с оживленным и красивым Вознесенским проспектом, а своей средней частью вливалась в прекрасный ансамбль Театральной площади с изящными контурами Никольского Морского собора – уникального памятника барокко середины XVIII века, с громадой Большого театра, на сцене которого блистали известные певцы и прославленные балерины.

Дмитрий Васильевич Григорович, известный русский писатель, вернувшись в это время в Петербург из поездки в Гдовский уезд, где он гостил у писателя и литературного критика Александра Васильевича Дружинина, навестил Льва Николаевича в его небольшой квартирке. После этого визита он запишет в дневнике: «Он жил. в нижнем этаже дома № 5 в небольшой квартире, как раз окно в окно (дома № 6. – Авт.) литератора М.Л. Михайлова. С ним, кажется, он не был знаком». Григорович ошибается: с русским писателем-революционером, сотрудником «Современника» и прекрасным переводчиком Михаилом Ларионовичем Михайловым Лев Николаевич был хорошо знаком. Их встреча и знакомство произошли 31 января 1856 года на квартире Н.А. Некрасова, где они оба присутствовали на чтении шекспировского «Короля Лира» в переводе А.В. Дружинина. Кроме того, Лев Николаевич еще в период службы на

Кавказе с удовольствием прочел повесть М.Л. Михайлова «Кружевница», опубликованную в журнале «Современник». Повесть ему понравилась: «Очень хороша, особенно по чистоте русского языка».

В упоминаемый приезд Толстой неоднократно встречался с Михайловым в редакции журнала «Современник», поэтому вряд ли он мог не знать о ближайшем соседстве с ним на Офицерской улице.

Л.Н. Толстой.

Фото С.Л. Левицкого. 1856 г.

Адрес Л.Н. Толстого на тот период времени уточняет и И.С. Тургенев. В письме Г.П. Данилевскому в апреле 1856 года он отмечал, что «граф Толстой живет на Офицерской, возле Вознесенской (в третьем доме от Синего моста) – в доме Якобса, на квартире № 13».

Льву Николаевичу хорошо работалось в этой квартире. Здесь он закончил рассказ «Метель» и написал повесть «Два гусара». Рассказ «Метель» писатель читал 25 февраля 1856 года у друга А.С. Пушкина – П.А. Вяземского, который тогда служил товарищем министра народного просвещения и ведал делами печати.

Район Петербурга, где поселился Толстой, давал ему пищу для интересных наблюдений и любопытных записей. Вот одна из них, сделанная Львом Николаевичем 5 февраля 1856 года, озаглавленная «Сцена пьяного»: «Выходя на Вознесенский проспект, я заметил толпу. Два господина в чуйках выводили пьяного, маленького старичка без шапки, в нанковом сюртуке, и сажали на извозчика, который, главное, требовал, чтобы его подрядили, и закрывал полость. Господа в чуйках были в азарте. Сверху проспекта показался городовой в замшевых перчатках; он шел и поправлял их ладонями. Старичок весь сморщился. Господа в чуйках отошли от извозчика, и повели старичка на тротуар. Городовой: „Что? Буянит, – и длинная история, которую городовой не слушает. – Веди!“ Его повели. Городовой, поправляя перчатки, пошел за ним, как будто гуляя по тротуару, но, подойдя к старичку, он огромным кулаком ударил его в спину и снова стал поправлять перчатки, раз, другой, и опять перчатки. Публика стала расходиться. „Вишь публику собрали!“».

Ведь всего небольшая дневниковая запись, а на самом деле готовая жанровая сцена, проникнутая глубокой жалостью и состраданием к маленькому, забитому жизнью и невзгодами, человеку. Город и дома не интересовали писателя. Его привлекают характер толпы на Офицерской улице, наблюдение ярких уличных сцен.

В начале 50-х годов XIX века особняк Имзена на углу Екатерининского канала и Невского проспекта (№ 21/28) привлек к себе пристальное внимание издателей газет и журналов, восторгавшихся работами первого русского фотографа С.Л. Левицкого. Именно здесь в те годы работало его «Дагерротипное и фотографическое ателье».

Столичный фотограф в буквальном смысле творил чудеса, создавая изумительные портреты известных государственных деятелей, знаменитых литераторов и художников. Он виртуозно освоил первоначальный способ фотографирования, предложенный французом А.Ж. Дагерром в 30-е годы XIX столетия. Фотографирование в ателье Левицкого производилось мастером «светописи» на металлическую пластинку, покрытую слоем йодистого серебра, чувствительного к световым лучам.

С.Л. Левицкий

Сергей Львович Левицкий являлся сыном дяди А.И. Герцена, Льва Алексеевича Яковлева, прозванного «Сенатором». Левицкий поступил на первый курс юридического факультета Московского университета, не чувствуя, по его признанию, «ни малейшего влечения к юридическим наукам». По окончании учебного заведения Сергей Львович в 1839 году определился в канцелярию министра внутренних дел. Он и Герцен служили вместе, в одной канцелярии, под начальством фон Поля.

В то же время Левицкий страстно увлекался дагерротипией и довольно быстро достиг в этом деле высокого мастерства.

М.К. Перкаль в книге «Герцен в Петербурге» приводит интересные сведения о достижениях первого российского фотографа: «В 1843 году два дагерротипа Левицкого с видами Кавказа каким-то образом попали в руки французского оптика Шевалье, получившего за них золотую медаль на парижской выставке. Это была первая в истории фотографии медаль за художественные снимки».

Сергей Львович ввел в обиход слово «светопись». Новый термин вызвал град насмешек. «Я тогда на беду жил и почти ежедневно виделся с литераторами, в том числе с Белинским, Панаевым, Краевским, Языковым, графом Соллогубом. Искренне жалею, что не могу передать всех острот, которые лились на это несчастное, хотя и удачное название „светопись"», – писал знаменитый фотограф.

Левицкий и его «Дагерротипное и фотографическое ателье» в доме Имзена на углу Екатерининского канала и Невского проспекта пользовались в те годы огромной популярностью. Он по праву приобрел известность первоклассного художника-фотографа.

Фирменный знак фотографа Левицкого

Русский фотограф является автором уникальных исторических снимков многих художников, писателей, музыкантов и композиторов. М.К. Перкаль в своей книге о Герцене пишет: «В октябре 1845 года в Риме Левицким был сделан уникальный дагерротип, запечатлевший Н.В. Гоголя в кругу русских художников – Ф.А. Моллера, Н.А. Рамазанова, П.А. Ставассера, А.Н. Мокрицкого и других.

Долгое время об этом дагерротипе ничего не было известно. Лишь в конце 1870-х годов его обнаружил выдающийся русский художественный и музыкальный критик В.В. Стасов. В 1879 году ему удалось опубликовать фотографию с этого дагерротипа в журнале «Древняя и новая Россия». В сопроводительной статье Стасов рассказал о возникновении снимка, дал краткие, но выразительные характеристики изображенных на нем художников. Но Владимир Васильевич ошибочно полагал, что автором данного дагерротипа являлся французский фотограф Перро!

В воспоминаниях Левицкого имеется интереснейшая запись: «Мне пришлось снять группу, в которой участвовал и Гоголь. Экземпляров этой группы очень мало, так как она была снята на дегерротипной пластине в 1/4, с которой трудно тогда было сделать копию. Один из экземпляров попал к многоуважаемому Михаилу Ивановичу Семевскому, который воспроизвел ее фототипией, если не ошибаюсь в „Русской старине“ восьмидесятых годов.

В этой группе участвовали 16 или 17 человек; позировка была на открытой террасе в мастерской Перро; пластина выдержана 40 секунд, но несмотря на долгую позу, центр группы вышел превосходно, края не совсем отчетливо».

Безусловно, рассказанная фотографом история относилась к изображению, которое обнаружил и опубликовал Стасов, да и сам дагерротип подтверждает слова Левицкого, так как на нем изображен автор исторической фотографии рядом с великим русским писателем Н.В. Гоголем.

15 февраля 1856 года по предложению Л.Н. Толстого шестеро писателей, цвет русской литературы, авторы журнала «Современник», направились к дому Имзена, в ателье Левицкого с тем, чтобы сняться вместе.

Групповой портрет авторов «Современника».

Слева направо: И.А. Гончаров, И.С. Тургенев, Л.Н. Толстой, Д.В. Григорович, А.В. Дружинин, А.Н. Островский. Фото С.Л. Левицкого. 1856 г.

А.И. Дружинин по этому поводу напишет в своем дневнике: «Утром, по плану Толстого, сошлись у Левицкого. Я, Тургенев, Григорович, Толстой, Гончаров… Сняли фотографиями наши лица… Общая группа долго не давалась». На исторической фотографии в центре – по старшинству – Тургенев, сзади него стоит Толстой, еще в военной форме. Некрасов отсутствовал по причине болезни. Спустя четверть века журнал «Русская старина» опубликует этот групповой портрет с пространными комментариями. Автор этой журнальной статьи с восторгом отмечал: «Даровитейший фотограф С.Л. Левицкий, двоюродный брат одного из талантливых отечественных писателей и добрый приятель едва ли не всего Олимпа русской литературы, радушно предлагал свое искусство для воспроизведения портретов собравшихся в Петербурге писателей».

25 февраля того же года Лев Николаевич устроил новоселье. К нему, в дом № 5 на Офицерской улице, пришли друзья-литераторы и его однополчанин – кавказский герой, кавалер офицерского Георгиевского креста Ф.Ф. Кутлер. Позже именно его Толстой изобразит в повести «Хаджи-Мурат» под именем Бутлера. А 19 апреля писатель впервые, в доме на Офицерской, прочел узкому кругу друзей свою новую повесть «Два гусара», выстраданную и написанную в этой небольшой квартирке. Более многочисленная аудитория слушателей присутствовала на чтении этого произведения в доме графа Д.Н. Блудова – президента Академии наук, человека, сочувствовавшего всякому прогрессивному движению. По этому поводу Н.А. Некрасов сообщал В.И. Боткину: «Толстой написал превосходную повесть „Два гусара", она у меня будет в номере пятом „Современника“».

16 мая Лев Николаевич записал в дневнике: «Дома укладывался… Завтра встаю рано и устраиваю с квартирой. Еду!» Покинув Петербург 17 мая, Толстой 28 мая был уже в Ясной Поляне. Все хлопоты по ликвидации квартиры на Офицерской улице он оставляет на своего друга – И.Ф. Горбунова, писателя, рассказчика и актера Александринского театра, популярного человека в литературной среде столицы.

Артист И.Ф. Горбунов

Горбунов Иван Федорович, писатель и актер, снискал огромную популярность у публики как мастер устных рассказов из жизни крестьян, мещан и мастеровых. Впоследствии на основе этих рассказов он создавал свои замечательные театральные «сцены из народного быта», юмористические рассказы и очерки.

После его смерти в 1896 году вышло полное собрание сочинений этого неординарного писателя. Дела со сдачей квартиры остались незавершенными, и Льва Николаевича это обстоятельство беспокоило. 12 июня он написал приятелю из Тулы: «Ужасно Вам благодарен, и совестно мне перед Вами, любезный Горбунчик, за хлопоты, которые… навалил я на Вас. Сделайте вот как: ежели Иславин не явится, сдайте квартиру, заплатите за то время, которое она была за мной, и мебель перевезите куда-нибудь, хоть в залог на это время или куда-нибудь к знакомому…» – и обещает выслать незамедлительно деньги со «следующей почтой».

Больше на Офицерской улице Лев Николаевич не жил, хотя часто наведывался сюда, приезжая в Петербург.

Знаменательно, что в начале нового столетия, в 1915 году, в доме № 5 по Офицерской улице, где жил и творил великий русский писатель, открылся книжный магазин «Общественная жизнь», специализировавшийся на продаже книг по русской литературе, науке и искусству.

«НАРУЖНОСТЬ ЕГО БЫЛА ОЧЕНЬ ОРИГИНАЛЬНА…»

На участке современного жилого дома № 6, протяженностью по Офицерской улице в 20 саженей, до 1850 года находился одноэтажный особняк с мезонином, принадлежавший наследникам каретного мастера Ивана Христофоровича Шуберта.

Впоследствии одна из его наследниц, дочь почетного потомственного гражданина, Елизавета Петровна Торшилова, в 1862 году распорядилась воздвигнуть на этом участке большой доходный дом и поручила разработку его проекта талантливому архитектору-строителю А.И. Ланге. Однако по стечению обстоятельств Ланге вынужден был прервать работу над проектом и передал выгодный подряд своему коллеге, архитектору В.Е. Стуккею. По проекту последнего в 1864 году возводится новый четырехэтажный жилой дом. Кстати, в это же время его первый проектировщик архитектор А.И. Ланге, строил по соседству на Офицерской улице дом № 8.

Ул. Декабристов, 6. Современное фото

В 1906 году строение приобрел богатый петербургский промышленник и домовладелец, обрусевший швед Константин Исаевич Розенштейн. Инженер по образованию, владелец завода цементных труб компании «Андре Эллерс», Розенштейн в этот период скупал земельные участки в городе и строил на них доходные дома. В частности, в 1912 году он не без выгоды приобрел два прекрасных больших участка на Петербургской стороне. На одном из них, включенном в проект площади (ныне она носит имя Льва Толстого) на пересечении двух основных транспортных магистралей столицы – Большого и Каменноостровского проспектов, Розенштейн построил красивый многоэтажный жилой дом, привлекающий внимание своеобразием архитектурного решения. Фасад, обращенный на площадь, обработан двумя симметричными шестигранными башнями, поднимающимися выше основного массива дома. Следует отметить, что постройку этого здания начал по собственному проекту будущий его владелец – К.И. Розенштейн, а завершил сооружение архитектор А.Е. Белогруд, использовавший в проекте дома классические образцы, в частности мотивы башен средневековых английских замков.

В 60-е годы XIX столетия в доме № 6 по Офицерской улице снимал квартиру литератор Михаил Ларионович Михайлов. Внук крепостного крестьянина, сын чиновника, он был человеком разносторонне образованным, свободно владеющим несколькими иностранными языками.

М.Л. Михайлов.

Фото 1861 г.

В 1854 году в петербургских журналах публикуются его первые стихи и рассказы. Учась в университете, Михайлов познакомился с Чернышевским, который сразу заметил и высоко оценил выдающиеся способности и душевные качества молодого человека.

В своих воспоминаниях А.Я. Панаева свидетельствует: «Наружность его была очень оригинальна; маленький, худенький, с остренькими чертами лица и с замечательно черными густыми бровями. Веки глаз у него были полузакрыты, в детстве ему делали операцию, но все-таки веки лишены были способности подниматься, вследствие чего глаз почти не было видно. Михайлов носил большие очки; губы у него были до того яркого цвета, что издали бросались в глаза… Михайлов был очень веселого и живого характера».

Делясь своими впечатлениями о М.Л. Михайлове, шестидесятник, публицист и сотрудник «Современника» Николай Васильевич Шелгунов писал: «Как человек Михайлов отличался задушевностью и какой-то женской нервностью; его легко было расстроить и вызвать на глазах слезы. Но это было легко тем, кого он любил. С посторонними или далекими людьми он держал себя с приветливостью, не допускающей особенно близко и даже с оттенком авторитетного достоинства. Точно у него в кармане всегда были колючки, которые он держал наготове…

Михайлов отличался щеголеватостью и обладал особенным талантом, что все на нем выходило как-то хорошо, изящно и опрятно. Этому помогала его тонкая, стройная прямая фигура. Михайлов не был красив, скорее даже некрасив, но он привлекал к себе симпатичностью и сердечностью…».

В конце 1850-х годов М.Л. Михайлов сблизился с Н.А. Добролюбовым и вошел в состав редакции «Современника», где возглавил отдел иностранной литературы, которую прекрасно знал. Статьи о русской и иностранной литературе заняли важное место в его творчестве. Большую известность приобрели его выступления в печати об эмансипации женщин.

Поэт некрасовской школы, Михайлов развивал поэтические традиции декабристов и М.Ю. Лермонтова, а также русское народное творчество. В его наследии – сатира, лирика, песенные интонации. Некоторые его стихи, отмеченные агитационными призывами, гражданской патетикой, действительно стали революционными песнями.

Была еще одна область поэтического творчества, в которой трудно переоценить заслуги Михайлова – это его многочисленные переводы. Простой перечень имен занял бы много места, поэтому назовем лишь самых крупных поэтов: Анакреон, Сафо, Саади, Эсхил, Байрон, Марло, Гете, Шиллер, Шевченко, Петефи, Т. Мур, А. Тениссон, Мицкевич, Бернс, Гартман. Он переводил греческие, австрийские и славянские песни. Задолго до И.А. Бунина Михайлов перевел Лонгфелло. Однако особую славу ему принесли переводы произведений Г. Гейне и П. Беранже. Его переводы «Песен Гейне» А.А. Блок считал «настоящими перлами поэзии». Как у Лермонтова и Тютчева, его переводы становились вполне оригинальными произведениями. Он писал и прозу в духе натуральной школы. Михаил Ларионович был человеком кипучей энергии и широких интересов. В начале 1860-х годов он стал участником революционного подполья. Им написаны две прокламации-воззвания: «Русским солдатам» и «К молодому поколению». Прокламацию «К молодому поколению» отпечатали в «Вольной русской типографии» в Лондоне.

Соратник и друг Михайлова, Н.В. Шелгунов вспоминал: «Михайлов с рукописью прокламации уехал раньше меня – и прямо в Лондон; у меня были другие дела за границей, и я приехал в Лондон, когда прокламация была уже напечатана! Ее было напечатано всего шестьсот экземпляров, и по размеру она была похожа скорее на очень смелую и резкую статью. Теперь вопрос заключался в том, как ее провезти. Хотя таможни в это время были еще не особенно строги, но открыто везти пук прокламаций было все-таки очень доверчиво. Я отклеил в нижней части чемодана Михайлова подкладку, уложил ровно все листы, которые затем накрыл картоном, и тщательно наклеил подкладку. Михайлов благополучно прошел таможенный контроль и в сентябре 1861 года доставил прокламацию в Петербург».

Распространенная в столице и в городах империи, она оказала огромное влияние на умы и чувства молодежи. В листовке утверждалась необходимость самобытного экономического развития России, выборов властей, введения общественного землепользования. В конце сентября 1861 года М.Л. Михайлова по доносу провокатора арестовали. Несмотря на протесты и ходатайства известных русских писателей и поэтов, его предали суду Сената, который приговорил обвиняемого поэта к шести годам каторги и пожизненному поселению в Сибири.

Арест и осуждение Михайлова стали одним из первых репрессивных актов царского правительства по отношению к литераторам.

Н.В. Шелгунов писал: «…Михайлов, сосланный на каторгу, стал святым даже для тех, кто не прочел ни одной его строчки… В воздухе чувствовалось политическое электричество, все были возбуждены, никто не чувствовал даже земли под собою, все чего-то хотели, куда-то готовились идти, ждали чего-то, точно не сегодня, а завтра явится неведомый мессия. Явись такой вождь, наэлектризованная молодежь повторила бы с ним крестовый поход. И вдруг среди этого всеобщего возбуждения неожиданный удар грома и внезапно вырванная жертва. Каждый точно чувствовал в Михайлове частичку себя, и процесс его стал личным делом всякого. Карточки его раскупались нарасхват, у Сената толпились массы, чтобы встретить и проводить его и, если можно, так и взглянуть на него…».

Приговоренного к каторжным работам, Михайлова после унизительного и мрачного обряда гражданской казни, состоявшейся 14 декабря 1861 года на Сытнинской площади Петербурга, отправили на Нерчинскую каторгу, в Забайкалье. Через 4 года каторжных работ, в августе 1865 года, писатель скончался. Ему было всего 36 лет. Потрясенный трагической смертью талантливого писателя и поэта, А.И. Герцен откликнулся в «Колоколе» статьей под заголовком «Убили».

В 70-х годах XIX века в петербургских газетах можно было увидеть рекламное объявление об отличной продукции фабрики и магазина всевозможных ламп. Ламповое заведение предпринимателя Гринберга располагалось на Офицерской улице, в доме № 6, и было основано в 1868 году. Покупателю предлагался широкий ассортимент осветительных приборов: «Лучшие лампы, богатейшие бронзы – люстры, канделябры и прочие осветительные снаряды». Среди прочих «осветительных снарядов» господин Гринберг предлагал также очень дорогие лампы: канделябры золоченой бронзы – за пару до 1400 рублей, люстры с лампами или свечами – до 600 рублей, бра – до 350 рублей, серебряные подсвечники.

В 80-х годах XIX столетия в доме № 6 на Офицерской улице, в квартире 34, поселился известный музыкант и профессор столичной консерватории Сергей Павлович Коргуев. Его имя среди меломанов Петербурга было синонимом блистательного сочетания талантов концертирующего скрипача, утонченного ансамблиста, вдумчивого педагога, передающего свой опыт многочисленным ученикам в области высшей школы скрипичного мастерства. Двенадцать лет он состоял солистом-концертмейстером Придворного оркестра Александра III, около пятнадцати лет возглавлял квартет Императорского Русского музыкального общества, более известный под названием «Ауэровского квартета». Двадцать пять лет профессор вел класс скрипки в Петербургской-Петроградской консерватории.

Лучший ученик профессора Л. Ауэра, С.П. Коргуев по праву занял место концертмейстера симфонического оркестра, впервые созданного из музыкантов, получивших образование в России – выпускников Петербургской и Московской консерваторий. Впоследствии, когда оркестр распутили, Сергей Павлович стал концертмейстером Придворного оркестра Александра III.

Перу профессора Коргуева принадлежат труды научнометодических пособий по скрипичному исполнительству, теории и истории скрипичного искусства.

Его педагогическая работа была активной и успешной, способствовала созданию практической и теоретической основы столичной скрипичной школы. За усердную работу музыкант в 1911 году «всемилостиво жалуется кавалером ордена св. Станислава третьей степени». До 1917 года его класс окончили более пятидесяти скрипачей.

Выпускники класса профессора Коргуева впоследствии сами возглавили кафедры скрипки Московской и Ленинградской консерваторий. Учеником Сергея Павловича являлся заслуженный деятель искусств, профессор, заведующий кафедрой Московской консерватории А. Ямпольский – лауреат конкурса музыкантов 1912 года, награжденный большой серебряной медалью.

В 1917 году по классу профессора Коргуева окончил Петроградскую консерваторию будущий знаменитый музыкант и профессор Ленинградской консерватории Ю.И. Эйдлин, воспитавший целую плеяду известных музыкантов скрипичного мастерства: Б.Сергеева, М. Ваймана, Б. Гутникова, А. Казаринову и многих других.

Класс высшего скрипичного мастерства под руководством профессора Коргуева успел окончить (до отъезда учителя за границу) и Вениамин Шер – талантливый скрипач, выдающийся педагог и композитор.

По своей сути деятельность Сергея Павловича Коргуева в консерватории соответствовала объему работы декана оркестрового факультета. Любопытно, что в списке должностных лиц сотрудников Петроградской консерватории его фамилия, председателя Совета оркестрового отдела, стоит после фамилии ректора учебного заведения, известнейшего композитора, дирижера и профессора А.К. Глазунова. Условия жизни, критическая ситуация тех лет и разрушение ранее существовавших традиций после Октябрьского переворота 1917 года вынудили профессора Коргуева уехать за границу.

В 1922 году художественный совет Петроградской консерватории принял постановление и направил в Москву письмо-ходатайство, в котором ректор учебного заведения, профессор А.К. Глазунов писал: «При сем считаю необходимым добавить, что профессора А.А. Винклер и С.П. Коргуев не пользовались отпуском в течение двадцатилетней службы и в настоящее время нуждаются в продолжительном отпуске и лечении для исправления совершенно расстроенного их здоровья». В июне 1925 года профессор Коргуев с семьей уезжает на лечение в Германию.

Больше он в Россию не вернулся и так же, как ректор консерватории профессор А.К. Глазунов, остался работать за границей. Газета русских эмигрантов «Новое русское слово», издававшаяся в Нью-Йорке, в 1929 году приветствовала приезд знаменитого скрипача и педагога в Америку.

Имя выдающегося русского музыканта и профессора Петербургской консерватории С.П. Коргуева в Советской России было забыто на долгие годы. Его даже вычеркнули из всех справочников и музыкальных энциклопедий.

Своеобразной памятью об одном из выдающихся отечественных музыкантов сегодня служит архивная справка-удостоверение профессора С.П. Коргуева, подписанная ректором консерватории профессором Глазуновым и проректором Оссовским 28 июня 1924 года: «Правление Ленинградской государственной консерватории настоящим удостоверяет, что свободный художник Сергей Павлович Коргуев – человек совершенно безупречных и твердых нравственных правил, в течение всей своей службы ни разу не давал ни малейшего повода усомниться в его моральной устойчивости, неизменно пользуется общим уважением и авторитетом как среди профессуры, так и студенчества и отдает все свои силы и время на работу в консерватории».

Позднее, в 1901 году, в доме № 6 на Офицерской улице жил издатель военной и юридической литературы Н.В. Васильев, а также редактор и издатель популярного журнала «Самокат и мотор» Н.А. Орловский. Во флигеле дома № 6 располагалась типография, директором которой был тот же Николай Васильевич Васильев, а в первом этаже здания был открыт магазин военной книги. Братья Орловские, Николай Александрович и Петр Александрович, арендовали здесь помещение для конторы редакции еженедельного журнала «Самокат и мотор», в котором регулярно публиковались интересные сведения и материалы о первых отечественных автомобилях и самокатах (велосипедах). Годовая подписка на этот журнал составляла тогда 4 рубля.

В предреволюционные годы в доме поселился с семьей известный дирижер Мариинского театра Николай Андреевич Малько. В 1925 году он занимал место за дирижерским пультом Ленинградской филармонии и одновременно в качестве профессора преподавал в консерватории.

В 1928 году музыкант покидает Родину и живет за границей. Он организовал в Сиднее симфонический оркестр и стал его бессменным руководителем. Сиднейский симфонический оркестр получил широкую популярность и известность не только в Австралии, но и далеко за ее пределами. В 1956 году гастроли этого знаменитого коллектива под руководством Н.А. Малько с большим успехом прошли на родине музыканта – в Ленинграде.

НА УГЛУ ОФИЦЕРСКОЙ И ФОНАРНОГО ПЕРЕУЛКА

Современный угловой дом № 7 выходит своими фасадами на бывшую Офицерскую улицу и Фонарный переулок. По мнению историка П.Н Столпянского, название, данное Фонарному переулку, связано с некогда находившимся здесь одноименным питейным заведением. По другой версии, полагают, что наименование переулка, как, впрочем, и известного всей округе питейного дома, произошло от многочисленных фонарных мастерских, организованных здесь еще в петровские времена.

Однако при строительстве новой столицы переулок первоначально звался Материальным – на нем выгружали строительные материалы, доставляемые сюда по реке Мье (Мойке).

Ул. Декабристов, 7. Современное фото

В начале XIX века на участке современного жилого дома № 7 находился двухэтажный особняк купца Федора Васильевича Кулебякина. Принадлежавший ему участок по Офицерской улице составлял в то время 22 сажени. Во второй половине XIX столетия каменный особняк купца Кулебякина приобрел потомственный почетный гражданин, купец первой гильдии А.В. Зверков. В 1857 году он снес это строение и на его месте воздвигнул большой четырехэтажный доходный дом, где кроме квартир предусмотрел размещение меблированных комнат.

Автором проекта нового дома и его строителем был известный столичный архитектор Николай Павлович Гребенка, брат украинского писателя Е.П. Гребенки. В то время строительство доходных домов велось в городе очень высокими темпами. Архитектор Гребенка поставил своеобразный рекорд при возведении жилого здания купцу и фабриканту В.Г. Жукову на углу Садовой и Гороховой улиц. Четырехэтажный дом, спроектированный им, ооружен там под руководством архитектора всего за 50 дней. Рассказывая об этом, корреспондент журнала «Иллюстрация» восторженно писал: «9 августа на углу Садовой и Гороховой начали ломать старый каменный дом, а около половины октября на этом месте уже красовался под крышей новый каменный дом, в четыре этажа, с подвалом, изящной благородной архитектуры, словно волшебством созданный капиталом, стараниями Жукова и талантом молодого архитектора Н.П. Гребенки!»

Архитектор, имевший в избытке крупные подряды, построил и перестроил в Петербурге десятки жилых зданий. Все доходные дома этого самого популярного архитектора-строителя XIX века, как и возведенный им дом № 7 на Офицерской улице, строились не только быстро, но и очень экономично. Специализируясь на «скоростном строительстве» недорогих и экономичных доходных домов, архитектор Н.П. Гребенка дал интересные образцы предельно упрощенной трактовки неоренессансных мотивов в виде системы плоских поэтажных лопаток. Первые этажи его домов, как правило, обрабатывались несложным рустом.

В 70-х годах XIX века в доме № 7 на Офицерской улице размещалась частная женская гимназия господина Кнорре. При учебном заведении существовал пансионат для гимназисток. Годовая стоимость обучения с полным пансионом составляла тогда 150 рублей, с полупансионом – 84 рубля и для приходящих учащихся – 36 рублей.

В этом же доме на Офицерской улице находилась приемная медицинского попечителя о бедных доктора Отрошкевича, состоявшего в штате медико-филантропического комитета Императорского человеколюбивого общества. Врач принимал больных с 8 до 10 часов ежедневно.

Больным, предъявлявшим доктору свидетельство попечительства бедных о праве на бесплатное получение лекарств, прописывались медикаменты за счет комитета Императорского человеколюбивого общества. Врач для бедных был обязан по первой просьбе навещать в квартирах больных, не способных явиться к нему на прием.

Доктор Отрошкевич также содействовал в помещении больных в одну из городских больниц и помогал бедным пациентам получать пособия, улучшавшие их содержание в медицинских учреждениях в процессе лечения. В обязанности врача для бедных входило выполнение обязательных профилактических прививок своим пациентам, подбор и выдача им бесплатных протезов, бандажей и очков.

В начале XX века в этом доме на четвертом этаже занимал угловую квартиру № 19, выходившую окнами на Офицерскую улицу и Фонарный переулок, Виктор Павлович Коломийцев, известный столичный музыкальный критик. Юрист по образованию, он окончил не только Петербургский университет, но и музыкальные курсы Е.П. Рапгофа. По настоятельной рекомендации А.Г. Рубинштейна Виктор Павлович продолжил свое творческое образование в Петербургской консерватории по классу фортепьяно у К.К. Фан-Арка. В 1903 году А.А. Суворин, владелец газеты «Русь», пригласил его на работу в качестве музыкального обозревателя и критика. В своих статьях Коломийцев активно выступал за широкое развитие русского национального искусства, за реализм на оперной сцене. Всесторонне образованный музыкант и литератор, признанный знаток отечественного и западного искусства, Виктор Павлович был еще и прекрасным переводчиком.

Мастерство Коломийцева высоко оценивали известные музыкальные издательства России. Ведущие театры постоянно пользовались его услугами, а к советам этого музыкального критика прислушивались выдающиеся певцы того времени (Шаляпин, Собинов, Ершов, Нежданова и другие деятели отечественного искусства и Императорской оперной сцены). Виктор Павлович особенно близко дружил с Леонидом Собиновым, тогда еще начинающим молодым певцом. Нередко после спектаклей и торжественных юбилеев к Коломийцевым, на четвертый этаж дома № 7 по Офицерской улице, приходили знаменитые артисты, певцы и музыканты – Л.В. Собинов, Ф.И. Шаляпин, Н.Н. Фигнер, И.В. Ершов, М.Н. Кузнецова-Бенуа, И.В. Тартаков, А.И. Зилоти, С.А. Кусевицкий, В.Э. Мейерхольд, П.З. Андреев, Л.А. Андреева-Дельмас и др. В кабинете Виктора Павловича допоздна засиживались гости. Здесь разгорались бурные споры и возникали интересные дебаты.

Особенно частым гостем в этом доме был Леонид Витальевич Собинов, он считался в семье музыкального критика своим человеком. Дети Коломийцевых очень привязались к певцу. Его любимцами были Дмитрий, которого Леонид Витальевич ласково прозвал Капустиком, и пятилетняя Елена с длинными золотистыми волосами. Увлеченный в то время «Лоэнгрином», певец, увидев девочку, невольно воскликнул: «Это настоящая Эльза Брабантская!» Девочка обиделась и сердито ответила на реплику Собинова: «Я – не барабан». С тех пор это прозвище прочно закрепилось за дочерью музыкального критика.

Л.В. Собинов

Леонид Витальевич всегда приходил к друзьям с необычными и оригинальными подарками для детей. Елена Викторовна («Эльза Брабантская») вспоминала, как великий певец у них в детской превращался в веселого озорника, принимающего активное участие в играх и шалостях, бегая наперегонки с ними по всей квартире. Дети искренне привязались к Собинову и всегда горько плакали, когда певец уходил домой или их отправляли спать.

Многочисленные магазины и мастерские, до революции размещавшиеся почти в каждом жилом строении на Офицерской, придавали своеобразное оживление этой сравнительно тихой и чопорной улице. Не был исключением и дом № 7, в его первом этаже находились два магазина: молочных продуктов «Братья Сумаковы» и мясная лавка купца Николая Михайловича Коростелева. Эти торговые заведения славились на всю округу широким ассортиментом свежей и доброкачественной продукции. Во флигеле дома, начиная с 1870 года, размещалась типография Н.А. Неклюдова.

«ШАХМАТНАЯ ШИФРОВКА»

Доходный дом № 10 по Офицерской улице расположен на участке старого одноэтажного каменного жилого строения купца Андрея Христиановича Вилька с братьями, возведенного на рубеже XVIII–XIX веков.

С середины XIX века домом владели бароны Стандершельды, сановные богатые домовладельцы. По их распоряжению в 1860 году архитектор М.Ф. Петерсон, сотрудник архитектора Николая Леонтьевича Бенуа, разработал проект и соорудил на месте особняка купца Вилька большой четырехэтажный жилой дом под жильцов. Здание выделялось оригинальной композицией, изысканным рисунком деталей и сдержанным благородством.

Ул. Декабристов, 10. Здесь жил шахматист М.И. Чигорин. Современное фото

Начиная с 1870 года в доме снимал квартиру известный русский шахматист Михаил Иванович Чигорин, организатор шахматного движения в России. В 80-90-х годах XIX века Чигорин по всеобщему признанию – главный претендент на шахматную мировую корону. Однако в матчах 1889 и 1892 года с чемпионом мира В. Стейницем Чигорин потерпел поражение. В 1898–1903 годах Михаил Иванович – победитель трех Всероссийских шахматных турниров. Одержал победы в международном турнире в Нью-Йорке (1889), Будапеште (1896), Вене (1903). Выиграл матчи из двух партий по телефону: «Петербург-Лон-дон» (1886–1887) и со Стейницем (1890–1891); а также матч у Ласкера (1903). Чигорин – инициатор создания шахматных организаций во многих городах России. Он редактор-издатель петербургских журналов «Шахматный листок» и «Шахматы». Михаил Иванович вел все шахматные разделы в еженедельнике «Всемирная иллюстрация» и газете «Новое время», он – признанный автор многочисленных теоретических разработок в началах и концовках шахматных партий.

Русский шахматист М.И. Чигорин. Фото 1890 г.

В первых числах ноября 1878 года кружок петербургских любителей шахмат, проводивших борьбу на двух досках по переписке с московским любительским кружком, охватило волнение. По условию матча ответные ходы сообщались по почте не позже чем через 3 дня, но прошло уже два предусмотренных регламентом срока, а москвичи молчали. Сдаться они не могли: положение на досках складывалось в их пользу. Наконец в ответ на неоднократные запросы, поступило долгожданное сообщение с очередными шахматными ходами. Что же вызвало эту непонятную для Чигорина и петербургских шахматистов задержку?

Чтобы понять причину сбоя в матче двух столиц, следует коротко напомнить об обстановке в стране осенью 1878 года. В России нарастали волнения рабочих и крестьян. Листовки партии «Земля и воля» призывали народ к открытому неповиновению правительству. В августе народник Сергей Кравчинский убил шефа жандармов III отделения Н.В. Мезенцева. В дни матча (1 ноября) вышел первый номер подпольно-революционной газеты «Земля и воля» с открытыми призывами к восстанию. И надо же случиться такому совпадению! Бдительные чиновники почтамта перехватили «подозрительную» открытку из Москвы с загадочным буквенно-цифровым шифром.

Шахматисты Э. Ласкер, М.И. Чигорин, В. Стейниц за разбором шахматной партии.

Фото. Санкт-Петербург, 1891 г.

Вот ее текст: «Санкт-Петербург. Офицерская улица, д. № 10, кв. 15. Михаилу Ивановичу Чигорину. 29 октября 1878 г.

В конце этого зашифрованного послания шел открытый текст:

«Вполне согласен с Вашими вариантами при ходе d5. Наш клуб помаленьку растет. Игроки-то все плохие – не выдается ни одной хорошей партии.

Ф. Бовыкин».

Перехваченную «шифровку» немедленно доставили в III отделение, ведавшее расследованием контрреволюционных заговоров. Было сделано предположение, что это зашифрованный приказ народников о всеобщем восстании. Над текстом безрезультатно работали лучшие дешифровальщики столицы. Ситуация особенно осложнилась после того, как через несколько дней чиновники почтамта принесли вторую «шифровку» из Москвы, полностью повторяющую «закодированный» текст первой, но уже с иной припиской открытым текстом: «Крайне удивлен неисправностью почты. Письма Вам и г. Ш. были лично мною опущены в почтовый ящик после совещаний у Шмидта».

Обе открытки жандармы доставили самому председателю Совета Министров, графу П.А. Валуеву, с надеждой получения благодарности и наград за оперативную работу по ликвидации государственного заговора. Высоких чинов жандармского управления удивила и разочаровала спокойная реакция главы российского правительства на их экстренное сообщение. Их поразил текст скорой и лаконичной резолюции, начертанной на представленных «секретных» документах четким каллиграфическим почерком его сиятельства. В углу документа было написано всего одно слово «Шахматы!!!»

Говорят, что Петр Александрович, возвращая открытки чиновнику III отделения устно прибавил еще несколько крепких и весьма нелицеприятных выражений в адрес бдительных, но совершенно не сведущих в шахматной игре жандармов. Дело прекратили, однако открытки жандармы арестовали и упрятали на хранение в архив III отделения. Их содержание так и осталось неизвестным Михаилу Ивановичу Чигорину, который как редактор «Шахматного листка» являлся посредником в матче. Игра дальше продолжалась без каких-либо осложнений, но шахматисты до конца своей жизни пребывали в неведении о причинах перебоя в историческом матче двух столиц. В 1958 году историк С. Волк, работая в Центральном государственном историческом архиве в Москве, обнаружил среди секретных документов III отделения эти две злополучные открытки, на которых соответствующими символами были записаны ответные шахматные ходы московских партнеров по матчу.

Позднее, в начале века в доме № 10 по Офицерской улице размещались Итальянское генеральное консульство и Петербургское филармоническое общество. Его почетным директором был композитор и дирижер Мариинского театра Э.Ф. Направник, автор оперы «Дубровский», живший неподалеку, на Офицерской улице, в огромном жилом доме № 27 (квартира музыканта выходила окнами на Крюков канал).

Филармоническое общество занимало квартиру № 5, в которой проходили регулярные заседания его правления и принимались посетители. Высочайше утвержденное Санкт-Петербургское филармоническое общество «имело целью возбуждать в публике интерес к древней и новейшей классической музыке». Кроме того, оно оказывало «воспомоществование вдовам и сиротам артистов, бывших действительными членами сего общества». В действительные члены принимались только оркестранты Императорских санкт-петербургских коллективов и театров. Лица, принятые членами общества, вносили в его кассу вступительный взнос (50 рублей) и ежегодный – в размере 24 рублей.

По материалам отчета правления Музыкального филармонического общества за 1905 год, пенсией пользовались на тот период 25 вдов и сирот артистов оркестров Императорских театров.

Приказчик домовладельца, выполняя распоряжение барона Стандершельда о повышении доходности строения и участка, регулярно сдавал в аренду не только квартиры в жилом доме, но и его дворовый флигель. В конце XIX – начале XX века в последнем размещался склад резиновых изделий Роберта Квернера. Журнал «Нива» в 1891 году сообщал: «На Офицерской улице № 10 имеется большой выбор накидок от дождя из серой резиновой материи, 30 вершков длины, по 5 рублей; пальто, крылатки, дамские ротонды из материала Товарищества Российско-Американской резиновой мануфактуры».

ЗДЕСЬ ЖИЛ А.С. ГРИН?

Современный жилой дом № 11 на улице Декабристов возведен на участке бывшей усадьбы богатого петербургского купца Христиана Егоровича Зиберта, построившего здесь в конце XVIII века особняк для своей семьи. Впоследствии здание дважды перестраивалось новым владельцем, генерал-майором Николаем Михайловичем Евреиновым, и его наследниками.

Ул. Декабристов, 11. Считают, что здесь жил А. Грин.

Современное фото

В 1839-1840-х годах академик архитектуры Вильгельм Яковлевич Лангваген разработал оригинальный проект расширения старой застройки, а в 1863–1864 годах архитектор Алексей Федорович Заручевский произвел дополнительные работы по превращению здания в современный, по тем временам, доходный дом. Четырехэтажное жилое здание середины XIX столетия сохранило свой внешний вид до наших дней.

Мемориальная доска на доме № 11 по ул. Декабристов

Памятная доска на фасаде здания напоминает: «В этом доме в 1921-22 годах жил и работал известный советский писатель Александр Грин». Вероятно, здесь, на территории загадочной Коломны, работал над своими романтическими фантазиями сумрачный Александр Степанович Гриневский, автор повестей, вызывающих веру в высокие нравственные качества человека. На Офицерской улице, в промерзшем и голодном Петрограде, куда приходили тревожные сводки с фронтов Гражданской войны, рождалась книга «Алые паруса» – произведение, дарящее не одному поколению наших соотечественников чувство уверенности и надежды на удачу.

Факт действительного проживания известного писателя-романтика в доме № 11 по бывшей Офицерской улице подтверждается не только официальным памятным знаком, укрепленным на стене здания, но и целым рядом исторических публикаций на эту тему (А.М. Блинов, В.Г. Исаченко и др.). О том, что А.С. Грин в 1921-22 годах в самом деле здесь жил и работал, свидетельствуют также и материалы коллекции известного краеведа и историка Петербурга С.М. Вяземского, хранящиеся ныне в Центральном государственном архиве литературы и искусства.

Аргументы достаточно веские и авторитетные. Однако, несмотря на это, должен признаться, что меня не оставляли сомнения в справедливости подобных утверждений.

Пытаясь разыскать более обстоятельную информацию о периоде жизни голодного и больного писателя на улице Декабристов в годы режима военного коммунизма, я ознакомился с несчетным числом достаточно подробных биографических справок, воспоминаний очевидцев и знакомых Грина. Ни в одном из документов не приводились сведения о том, что он действительно жил в этот период времени на бывшей Офицерской улице. Официальные отечественные справочники о городских мемориальных досках деятелям культуры вообще не упоминают о том, что в Ленинграде когда-то была установлена памятная доска писателю А.С. Грину.

Александр Грин.

Портрет работы А. Васина

В своих сомнениях я оказался не одинок. Сотрудник музея А. Блока, искусствовед и знаток Коломны, Ю.Е. Галанина полностью разделила со мной подобные сомнения. Сделав несколько лет тому назад запрос в официальное городское ведомство, она, к своему удивлению, не получила вразумительного ответа о мотивах и основаниях, позволивших муниципальным властям принять решение об установлении на доме № 11 по улице Декабристов мемориальной доски писателю А.С. Грину.

В 1991 году петербургское издательство «Свеча» выпустило в свет историческоие исследование Е.З. Куферштейн, К.М. Борисова и О.Е. Рубинчик под названием «Улица Пестеля (Пантелеймоновская)», в котором между прочим сообщалось: «.недавно на доме № 11 (По улице Пестеля. – Авт.) появилась мемориальная доска, посвященная М.П. Мусоргскому, Н.А. Римскому-Корсакову и П.И. Чайковскому. С ней мог бы соседствовать еще один памятный знак, отмечающий, что здесь в 1921-22 годах жил и работал писатель-романтик А.С. Грин». Далее авторы исторической монографии довольно уверенно утверждают: «.по недоразумению этот период жизни Грина в Петрограде увековечен мемориальной доской на доме 11… по улице Декабристов, где он никогда не жил!»

В своих воспоминаниях жена писателя Н.Н. Грин также свидетельствует: «В 1921 году в мае, в первый год нашей женитьбы, мы сняли комнату на Пантелеймоновской улице, в доме № 11, что недалеко от церкви Пантелеймона и Соляного городка». Авторы книги на этом основании справедливо утверждают: «Здесь Александр Грин после долгих лет неприкаянной жизни пытался наладить нормальный семейный быт. Он снял у вдовы чиновника большую, но нелепо обставленную комнату, где стояли рояль, трельяж, будуарный атласный диванчик и висел огромный портрет хозяев квартиры в золоченой раме, но не на чем было спать. Переезд оказался несложен, так как весь багаж писателя состоял из связки рукописей, портрета и нескольких фотографий первой жены.».

Каким же образом могло возникнуть мнение, что к жизни писателя имел отношение дом № 11 на Офицерской улице? Если в этом случае произошла ошибка, то, безусловно, адрес для мемориальной доски А. Грина, вероятно, определяли без достаточного исследования исторических документов, положась на свидетельства недостаточно компетентных лиц.

Так кто же прав? Действительно ли Александр Грин никогда не проживал в доме № 11 по бывшей Офицерской улице? Ответить на этот вопрос, наверное, может только Управление культуры мэрии Санкт-Петербурга, ведь это его чиновники обычно готовят проекты официальных актов об установлении мемориальных досок на стенах зданий города.

Долго, вплоть до 1918 года, здание, не выделяясь из ровного ряда многоэтажной застройки Офицерской улицы, честно тянуло лямку рядового доходного дома с квартирами, сдаваемыми внаем. Часто жильцы, желая компенсировать хотя бы часть вносимой ими квартирной платы, в свою очередь нередко сдавали отдельные комнаты. А некоторые, наиболее предприимчивые, арендовали у хозяина дома целые этажи, обставляли их мебелью и даже приглашали жильцов на «полный пансион», с ежедневными обедами от хозяев и услугами. Подобные меблированные комнаты в доме № 11 постоянно держали две деловые женщины – Анна Тихоновна Иванова и Мария Степановна Шунина.

В петербургских газетах и журналах часто появлялись яркие рекламные объявления известной химической фирмы «Патим де Ботте», снабжавшей столичных дам «радикальными и эффективными» косметическими средствами. Иллюстрированный журнал литературы, политики и современной жизни «Нива» регулярно публиковал рекламные сведения «о живительном и всемирно известном креме» этой фирмы. Рекламу почему-то всегда украшала голая фигурка красивого малыша, на своих слабеньких ручонках поднимавшего огромную упаковку с чудодейственным фирменным снадобьем. Ну как не купить этот крем, если реклама авторитетно заявляла: «Это единственно признанный женщинами всего мира препарат, бесспорно, удаляет веснушки, угри, пятна, загар, морщины и другие дефекты лица». Склад для хранения готовой продукции и химического сырья фирма постоянно арендовала у владельца доходного дома № 11, а в квартире 22 располагалась достаточно представительная официальная контора этого предприятия.

Здесь же в начале ХХ века жил известный петербургский ювелир – золотых дел мастер – Юлиус Нюман. Его мастерская находилась в первом этаже здания.

В 1914 году, в полном соответствии с волей покойного домовладельца, наследники генерала открыли в здании приют имени Н.М. Евреинова для вдов и сирот офицеров Гвардейского корпуса.

В ДОМЕ КУПЦА ПОНОМАРЕВА

На месте жилого дома № 12 на Офицерской улице в начале XIX века располагалось небольшое каменное строение купца Ивана Софроновича Исаева.

В 1875 году дом купил у наследников купца состоятельный подрядчик-строитель Иван Иванович Бодин, он не только частично перестроил старое здание, но и выделил в нем несколько меблированных комнат, препоручив это хозяйство обрусевшему немцу Иоганну Карловичу Брунсу. В конце XIX века дом перешел к потомственному почетному гражданину, купцу первой гильдии Михаилу Яковлевичу Пономареву, трудами и капиталами которого в 1900 году здание было надстроено на один этаж. Проектные работы и строительство осуществлял архитектор К.К. Маслов.

Ул. Декабристов, 12. Здесь жил полярник Г. Я. Седов. Фото 1930-х гг.

Дом купца Пономарева, выходящий на угол Офицерской улицы и Фонарного переулка, связан с именем знаменитого исследователя Северного полюса Георгия Яковлевича Седова, снимавшего в начале XX века здесь квартиру.

С 1902 года Седов участвовал в гидрографических экспедициях в Северном Ледовитом океане. Во время русско-японской войны он командовал миноносцем. Мечта достигнуть полюса была Седову дороже всего на свете. В 1912 году Георгий Яковлевич выступил с проектом санной экспедиции к Северному полюсу. Согласие он получил, но с какими трудностями она готовилась! Не на средства государства – на скудные частные пожертвования. Только человек потрясающего мужества мог не пасть духом и не отступиться от намеченной цели.

Экспедиция Седова отправлялась из Архангельска. Готовый к отплытию в неведомое двухмачтовый «Святой Фока» принимал родственников и друзей команды. Дул резкий северный ветер. Его сильные порывы пробирали участников экспедиции и провожающих «до костей». И это в августе! Свирепым, холодным дыханием Арктика давала знать о себе. Провожающие покинули корабль, и «Святой Фока» медленно отчалил от стенки Соломбальской пристани, увозя первую русскую экспедицию на Северный полюс.

Путешествие проходило в крайне тяжелых условиях. Затертый льдами корабль лег в дрейф. На зимовке не хватало самого необходимого. Люди бедствовали и несли потери. Седов тяжело заболел цингой, но выход первой русской экспедиции к полюсу не отменил. Его пытались отговорить. Безуспешно. «Пришло время. Сейчас мы начнем первую попытку русских достичь Северного полюса, – сказал Седов при прощании. – Я не сомневаюсь в том, что, изучив полюс и районы, прилегающие к нему, мы разгадаем величайшую загадку природы. Среди северных льдов, где рождаются циклоны, где властвуют неизученные морские течения, мы сумеем найти разгадку климата, а следовательно, найти путь к покорению засухи, заморозков и других стихийных бедствий. И я верю, что так оно и будет, может быть не теперь… Но разве мы не должны думать о будущем». Больной Георгий Яковлевич вместе с двумя матросами отправился в смертельно опасный путь. Три собачьих упряжки исчезли за торосами бухты Тихой.

Г.Я. Седов.

Фото 1912 г.

Седов шел вперед, слабея с каждым днем, с каждым часом, превозмогая мучительные боли в ногах. Три человека упрямо продвигались на север, к полюсу. Наступил момент, когда он уже не мог сам идти – матросы тащили нарты, на которые уложили ослабевшего начальника экспедиции. Седов с трудом сам сделал последнюю запись в путевом дневнике. Почерк умирающего, ослабленного, больного человека: «16 февраля (1 марта) 1914 года. Увидели выше гор впервые милое, родное солнце. Ах, как оно красиво и хорошо! При виде его в нас весь мир перевернулся. Привет тебе, чудеснейшее чудо природы! Посвети нашим близким на Родине.».

Сколько ни уговаривали матросы вконец ослабевшего Седова вернуться обратно, ничего не помогло. Он приказал двигаться на север. Через четыре дня (20 февраля) Георгий Яковлевич умер на руках своих спутников – матросов Г.В. Линника и А.М. Пустошного. Они похоронили его в ледовой могиле и с большими трудностями, потеряв шесть собак, сумели вернуться в бухту Тихую, где дрейфовал «Святой Фока».

В доме № 12 на Офицерской героя-полярника осталась ждать его молодая жена – Вера Валерьяновна Седова, чья жизнь была полна мечтами и делами любимого человека. Вначале для нее приходили от Георгия Яковлевича письма с Новой Земли. А затем мучительное напрасное ожидание. Неизмеримо долго тянулось время – без писем, полное неизвестности и тревоги за судьбу экспедиции и любимого супруга… Почти два года. И вдруг сообщение – «Фока» возвратился. Но без начальника экспедиции. Еще долго, очень долго Вера Валерьяновна не могла поверить и свыкнуться с мыслью о гибели мужа.

Но вот наконец пришло печальное письмо, положившее конец сомнениям. Писал любимый матрос Седова – Иосиф Кизино, спутник Георгия Яковлевича в его предыдущих плаваниях:

«Многоуважаемая Вера Валерьяновна!

В день выхода к Северному полюсу дорогого моего начальника Георгий Яковлевич на случай смерти завещал мне и господину Кушакову, кто останется из нас в живых, доставить в целости Вам следующее <…> письмо закрытое, дневник, веденный им до последнего дня перед выходом к полюсу, отчет о колымской работе и все деловые бумаги. Все было зашито в белый холст за сургучовой печатью Георгия Яковлевича и адресовано Вам.». Вскоре ей доставили этот пакет, в нем были ценнейшие документы – посмертный дар Отечеству от Седова, погибшего во льдах Арктики, на 82-м градусе северной широты, вблизи от острова Рудольфа.

ШАХМАТНЫЙ КЛУБ

История участка дома № 14, расположенного на Офицерской улице, известна со второй половины XVIII века. Здесь тогда находилось небольшое двухэтажное каменное строение, принадлежавшее вдове купца Зибина. В 1878 году жилое здание перестроил архитектор Александр Иванович Вальберг по просьбе новой владелицы дома, графини

Марии Ивановны Остен-Сакен, являвшейся хозяйкой еще четырех доходных домов в Петербурге. Строительные работы не повредили первоначальный архитектурный облик старинного особняка, сохранивший до наших дней характерные черты постройки 1830-х годов.

Начиная с 1915 года вплоть до великих трагических потрясений 1917 года домом владела княгиня Ольга Владимировна Урусова, фрейлина императрицы Александры Федоровны и дочь действительного статского советника князя В.П. Урусова – последнего отпрыска старинной знатной дворянской фамилии.

В 1869 году дом получил широкую известность в городе – в нем разместился шахматный клуб. Об этом много писали, сюда приезжали корреспонденты столичных газет.

29 мая 1869 года утверждается «Устав Общества любителей шахматной игры в Санкт-Петербурге». 4 июля того же года в кафе ресторатора Вольфа состоялось первое собрание учредителей общества, в котором участвовали 12 шахматистов: И.С. Шумов, Н.Д. Ахшарумов, М.С. Бескровный, Ф.Э. Брандт, Н.А. Михайлов, О.И. Старынкевич, Ласло Шандер, В.И. Тимофеев, Э. Фридрих, М.В. Кемер, М.А. Пономарев и Ф.И. Мизе. Избрали комитет общества во главе с его председателем – И.С. Шумовым.

12 октября 1869 года газета «Голос» опубликовала статью, в ней сообщалось: «Любителей и любительниц шахматной игры ожидает приятная новость. С разрешения Правительства в Петербурге учреждается шахматный клуб. Квартира для клуба уже нанята в Офицерской улице, 14, клуб будет открыт в первых числах будущего месяца. За право быть членом нового клуба мужчины и дамы платят в первый год 18 рублей, следующие годы – по 12 рублей». И действительно, 30 ноября 1869 года в доме № 14 по Офицерской улице состоялось торжественное открытие первого шахматного клуба в нашем городе.

ОСОБНЯК С КАРИАТИДАМИ

Угловой участок (угол Офицерской улицы и Прачечного переулка), где сейчас находится современный дом № 17, ранее принадлежал купцу первой гильдии Хилькевичу. В середине XIX века он купил у наследников купца Карла Гейприха старый двухэтажный особняк, на месте которого в 1860 году академик архитектуры Яков Иванович Реймерс возвел красивый четырехэтажный дом, богато украсив его парадный фасад. В его компоновке архитектор отошел от традиций классики и использовал прием поэтажной обработки ордером. Первый этаж, отделанный рустовкой, выполнен из штукатурки, удачно имитирующей каменную кладку. Второй этаж жилого здания украшен таинственными фигурами кариатид. Парадный фасад особняка привлекал внимание своим необыкновенным, величественным видом и резко выделялся в окружающей его плоскостной застройке Офицерской улицы.

Ул. Декабристов, 17. Особняк с кариатидами. Фото 1939 г.

Судьба дома сложилась сравнительно благополучно.

Внешне по сию пору он мало изменился. Таким его видели наши предки, таким он сохранился в памяти замечательных русских музыкантов.

Фрагмент фасада дома

№ 17. Современное фото

Летом 1861 года 25-летний композитор, блестящий пианист и признанный глава группы музыкантов, с легкой руки В.В. Стасова названной «Могучей кучкой», Милий Алексеевич Балакирев переехал в дом Хилькевича на углу Офицерской улицы и Прачечного переулка (ныне ул. Декабристов, 17/9). По-прежнему у него в доме собирались друзья-музыканты – теперь по средам. Кроме них посетителями балакиревских «сред» стали многие известные литераторы, художники и просто любители музыки. Особенно часто у Балакирева бывал известный хоровой дирижер Гавриил Якимович Ломакин. Друзей объединяла идея создания бесплатной музыкальной школы, она по их замыслу должна была способствовать демократизации музыкального образования в России и могла бы на равных конкурировать с Петербургской консерваторией, представлявшейся им воплощением казенщины и рутины, очагом пропаганды немецкой музыки, мешавшей развитию национального русского искусства.

М.А. Балакирев.

Фото 1858 г.

Хронологически Консерватория и бесплатная музыкальная школа Балакирева открылись почти одновременно – в 1862 году, и оба учебных заведения, по существу, служили общей цели – несли музыкальную культуру в широкие народные массы. Петербургская консерватория стала детищем Русского музыкального общества, учрежденного в 1859 году по инициативе А.Г. Рубинштейна, выступившего на церемонии ее открытия и четко определившего тогда ее задачу: «Развитие музыкального образования, вкуса к музыке в России, а также поощрение отечественных талантов».

В комитет Русского музыкального общества входили прогрессивные деятели и известные музыканты. В число членов комитета включили и В.В. Стасова. Помимо устройства симфонических и камерных концертов Музыкальное общество открыло сначала в Петербурге, а затем и в Москве музыкальные классы, ставшие впоследствии основой двух замечательных отечественных консерваторий. Вероятно, возмущение у членов балакиревского кружка вызвали некоторые досадные недостатки и огрехи, возникшие на первых организационных этапах создания консерватории. Именно их они трактовали как существенные и даже преднамеренные пороки.

На своих заседаниях члены кружка Балакирева на все лады клеймили и обвиняли во всех смертных грехах администрацию и преподавателей Петербургской консерватории. Справедливости ради следует сказать, что время не только осудило их, но и убедительно показало определенную предвзятость столь ярых нападок членов балакиревского музыкального салона на замечательное музыкальное учебное заведение России. Кстати, молодежь балакиревского кружка не разделяла подобных взглядов своего мэтра и открыто осуждала враждебные наскоки «стариков» на Петербургскую консерваторию. Упрямство и озлобленность Милия Алексеевича, его непреклонная властность, доходившая до деспотизма, вызывали у «молодых» открытый решительный протест и недовольство.

26 ноября 1861 года пианист и композитор Федор Андреевич Канилле, у которого брал уроки юный гардемарин Морского кадетского корпуса Ника Римский-Корсаков, пригласил его пойти вместе с ним к своему знакомому. Они пришли на Офицерскую улицу, вошли во двор красивого дома № 17, с белоснежными кариатидами на фасаде, поднялись на третий этаж, позвонили в дверь квартиры 27. Здесь состоялось знакомство 17-летнего Римского-Корсакова с главой «Могучей кучки», которому в ту пору исполнилось всего 25 лет. Балакирев произвел на Николая Андреевича огромное впечатление, позже он вспоминал: «Обаяние его личности было страшно велико. Молодой, с чудесными подвижными огненными глазами, с красивой бородой, говорящий решительно, авторитетно и прямо. Влияние его на окружающих было безгранично и похоже на какую-то магическую или спиритическую силу».

Н.А. Римский-Корсаков в период обучения в Морском Кадетском корпусе

Балакиреву молодой моряк продемонстрировал свои первые композиторские работы. К радости начинающего музыканта, Милий Алексеевич не только одобрил его труды, но даже потребовал, чтобы он написал симфонию!

Посещения музыкального салона Балакирева на Офицерской стали для Римского-Корсакова прекрасной школой, там он мог встретиться с известными музыкантами того времени: Ц.А. Кюи, М.П. Мусоргским и выслушать их мнение о своих сочинениях, общаться с таким профессионалом в искусстве, как В.В. Стасов. Сама атмосфера салона, общение с талантливыми музыкантами и деятелями культуры не только вызывали восторг у молодого Римского-Корсакова, но сразу заметно продвинули его вперед в музыкальном развитии. Здесь он понял, что музыкант обязан быть всесторонне развитым человеком, сведущим не только в области музыки, но и в истории, и в литературе.

Через три месяца после первого посещения кружка Балакирева, в январе 1862 года, Римский-Корсаков завершил первую часть симфонии, а в августе написал ее финал. Первую часть симфонии ему помогал оркестровать сам Балакирев. Фрагменты этого произведения молодого композитора часто исполнялись на заседаниях кружка в доме № 17 на Офицерской улице. Музыку одобряли – талант Римского-Корсакова ни у кого не вызывал сомнений.

Вскоре в доме Балакирева появился еще один ученик – адъюнкт-профессор Медико-хирургической академии и многообещающий химик Александр Порфирьевич Бородин.

Начиная с 1868 года в доме Хилькевича размещались издательство и редакция «Петербургской газеты». Ее редактором и издателем был Илья Александрович Арсеньев, сын известного русского филолога А.П. Арсеньева, постоянного члена музыкального кружка композитора Балакирева, регулярно посещавшего его салон, находившийся под одной крышей с издательством популярной столичной газеты.

С этим домом также связано имя известного поэта Осипа Мандельштама. Свои впечатления о пребывании здесь он отразил позднее в прозе («Египетская марка» и «Шум времени»).

О.Э. Мандельштам.

Фото. Конец 1920-х гг

Детство поэта Осипа Эмильевича Мандельштама прошло в Коломне. Его отец,

Эмилий Вениаминович, выросший в патриархальной еврейской семье, хотел дать детям настоящее образование и вскоре вместе с семьей перебрался из провинции сначала в Павловск, а затем в Петербург, в Коломну. Впоследствии в «Шуме времени» Мандельштам напишет: «Мы часто переезжали с квартиры на квартиру, жили в Максимилиановском переулке, где в конце стреловидного Вознесенского виднелся скачущий Николай, и на Офицерской, поблизости от „Жизни за царя“, над цветочным магазином Эйлерса».

Последний из адресов – Офицерская, 17, угол Прачечного переулка. Мандельштамы снимали квартиру во втором этаже дома с кариатидами. Маленького Осипа обучали музыке и на занятия водили к Покрову. «Мне ставили руку по системе Лешетицкого», – вспоминал позже поэт. С Коломной и Офицерской улицей связаны детские впечатления Мандельштама: «Мы ходили гулять. Незаметно подходили к Крюкову каналу, голландскому Петербургу эллингов и нептуновых арок с морскими эмблемами, к казармам Гвардейского экипажа». Неподалеку от дома, в конце Офицерской улицы, располагалась Ново-Адмиралтейская судоверфь. «Помню спуск броненосца „Ослябя“, как чудовищная морская гусеница выползла на воду, и подъемные краны, ребра эллинга.»

В 1912 году в первом этаже дома № 17 торжественно открыли ресторан «Тироль». До него, начиная с 1892 года, в здании находился известный на всю округу трактир купца Кондратьева. Интересно, что после начала Первой мировой войны хозяин ресторана «Тироль» Владимир Петрович Сеземов вынужден был срочно переименовать ресторацию в «Англию», так как все немецкое в то время вызывало у петроградцев искреннюю неприязнь и глубокое возмущение.

Здесь же располагался один из пяти магазинов знаменитой петербургской фирмы «Эйлерс», она в своих многочисленных рекламных объявлениях предлагала «Лучшие живые цветы во все времена года». При входе в магазин покупателя всегда встречали обаятельные улыбки хорошеньких продавщиц в белых кружевных фартучках и таких же изящных наколках на пышных прическах фасона начала ХХ века.

После Февральской революции в столице начался криминальный беспредел. В печати регулярно сообщалось о невероятных бандитских нападениях, взломах и крупных квартирных кражах. 20 сентября 1917 года газета «Новая Русь» возмущенно писала: «Для петроградских громил решительно нет никакого препятствия. Забравшись в пустое помещение в доме № 17 по Офицерской улице, бандиты проломили стену в мануфактурный магазин Орлова и в результате – нехватка сукна и разных материалов более чем на 10 000 рублей.».

ЛАМПОВЫЙ МАСТЕР СЕВАСТЬЯН КИТНЕР

Дом № 18 принадлежал преуспевающему промышленнику Севастьяну Осиповичу Китнеру. Правнук мастера Юрий Иеронимович Китнер, инженер и искусствовед, живущий с 1917 года в Финляндии, свидетельствует, что отец знаменитого петербургского архитектора И.С. Китнера «был известным ламповым мастером и внес весомый вклад в развитие декоративно-прикладного искусства». Уроженец моравского города Мериш-Шенберг, входившего в состав Австро-Венгрии, он приобрел профессиональные навыки изготовления механизмов ламп, получивших широкое распространение в странах Западной Европы и называвшихся в обиходе «кинкетками».

Не найдя должного применения своим силам и таланту в Германии, ламповый мастер решил попытать счастья в России. В Петербург он приехал в 1819 году морским путем через Любек.

Ул. Декабристов, 18. Современное фото

В первой трети XIX века в российской столице начали переходить от свечного освещения к ламповому. Знание европейских моделей ламповых светильников и профессиональный талант позволили Китнеру одному из первых занять лидирующее место в изготовлении новых ламп. Его мастерская стала лучшей в городе.

Первые сведения о деятельности С.О. Китнера обнаруживаются уже в справочнике С. Алера за 1822 год, где он значится мастером жестяного фонарного дела немецкой ремесленной управы. Китнер жил в доме № 125 в первой Адмиралтейской части, а его магазин тогда находился рядом, в доме Гонаропуло (№ 123) на Большой Морской улице.

Начиная с 1820-х годов мастер уже имел крупные заказы на изготовление ламп и люстр для дворцовых парадных залов. Изящные люстры его работы являлись достойным украшением императорских дворцов и особняков петербургской знати.

С.О. Китнер.

Портрет работы Ранделя. 1848 г.

В 1984 году А.М. Кучумов обнаружил в бывшей картинной галерее дворца Юсуповых на Мойке несколько жестяных люстр работы Китнера. Одними из первых известных работ С.О. Китнера стали люстры и торшеры, изготовленные по эскизам архитектора К.И. Росси для Павловского дворца. Кроме ламп из жести, сделанных под малахит и украшенных бронзой, он изготовлял прекрасные люстры и торшеры из бронзы не только по эскизам Карла Росси, но и по чертежам других знаменитых зодчих Петербурга.

Известность и слава талантливого мастера стремительно росли, и уже к началу 1830-х годов в «Коммерческом указателе» Санкт-Петербурга значилось, что в его магазине можно приобрести «всякого сорта ламп и еще разные лакированные изделия». К концу 1830-х годов в мастерской Китнера работали кроме него 15 человек, причем половина из них были иностранцы (пять немцев, два австрийца и один финн).

Высокий художественный уровень изделий мастера обеспечил ему значительный объем крупных заказов Министерства Императорского двора и огромные по тому времени заработки. Только за выполнение одного заказа дворцового ведомства на изготовление 1050 люстр и торшеров для отстраиваемого после пожара Зимнего дворца ему выплатили свыше 70 тысяч рублей. Одна из этих люстр сохранилась до наших дней и сейчас находится в экспозиции Государственного Эрмитажа. Ему также доверили ответственные работы по отделке интерьера Нового Эрмитажа в 18401850-е годы. Китнер изготовил орнаменты из меди для рельефных потолков в пяти залах первого этажа. Кроме того, мастер выполнил отделку фасадов здания Нового Эрмитажа, в том числе металлического перекрытия над портиком по Миллионной улице и 17 тройных окон Лоджий Рафаэля, оформленных им по фасаду карнизами из луженого железа. В Малом и Большом Эрмитаже Китнер установил лампы на трех этажах зданий, в конюшнях, манеже и галерее. За прекрасно выполненные работы в Эрмитаже купца третьей гильдии Китнера 6 декабря 1850 года наградили золотой медалью на Аннинской ленте.

В соответствии с условиями Высочайше утвержденного 19 марта 1849 года контракта с Придворной конторой, заключенного с Китнером, предусматривалось, что он в течение четырех лет будет ежегодно подготавливать по шесть мальчиков из детей дворцовой прислуги для обслуживания люстр и торшеров. Мальчики находились на полном казенном содержании, жили в служебных помещениях дворца вблизи ламповой мастерской. Казенные ламповщики (их было 24) носили форменные зеленые куртки с зелеными панталонами и черными фартуками.

Особую страницу в творческой биографии С.О. Китнера занимала деятельность в Императорских театрах. По заключенному контракту с театральной конторой ламповый мастер обязывался заправлять и содержать в исправности все осветительные приборы в театральных зданиях, а также обеспечивать освещение различных карнавальных спектаклей.

При изготовлении осветительных приборов для театров Петербурга и Москвы мастер тесно сотрудничал с архитектором К.И. Росси. Именно по эскизам этого великого зодчего Китнером выполнены заказы для Каменноостровского, Александринского и Большого Каменного театров столицы.

Дирекция Императорских санкт-петербургских театров при возобновлении с мастером контрактов «без торгов» объясняла это доверие «испытанной благонадежностью и той ответственностью», с которой он относился к работе.

В середине 1850-х годов Китнер стал поставщиком ламп и фонарей для Санкт-Петербургско-Московской железной дороги. Он сконструировал и изготовил оригинальные локомотивные и буферные фонари для паровозов, а также осветительные приборы для мостов Николаевской железной дороги.

Заказы на изготовление осветительных приборов для нужд железнодорожного транспорта санкционировались решением Главноуправляющего путями сообщения России графом П.А. Клейнмихелем.

Своими трудами мастер создал себе огромное состояние и стал богатым предпринимателем. Теперь почти все свои деньги он вкладывал в покупку и строительство доходных домов.

В 1850-х годах Китнер становится владельцем нескольких земельных участков. Участок № 18 по Офицерской улице он приобрел у купца К.И. Гейнриха. Свой первый четырехэтажный доходный дом ламповый мастер построил в 1851 году именно на Офицерской улице. Проект дома, как и проекты всех других зданий С.О. Китнера, разработал академик архитектуры Август Иванович Ланге, постоянный сотрудник и помощник архитектора Андрея Ивановича Штакеншнейдера – строителя императорских и великокняжеских дворцов. Вместе с ним архитектор А.И. Ланге участвовал в восстановлении Зимнего дворца после пожара 1837 года. Дом № 18 – типичная для стиля этого архитектора постройка, естественно вписавшаяся в общий характер этой части Офицерской улицы.

Возводя здесь дом, А.И. Ланге пользуется одними и теми же пластическими и декоративными элементами, стремясь создать целостную архитектурную среду. Строгой соразмерностью и мягкостью своего облика это здание привлекает к себе пристальное внимание. Фасад дома решен в целом в традициях классики – рустовка поверхности стены и арочные окна первого этажа. Окна трех верхних этажей размещены в четком ритме и охвачены наличниками классического типа, причем их форма на разных этажах меняется. Окна третьего этажа оформлены одинаковыми наличниками с сандриками лучкового типа. Идентичность декоративной обработки окон образно подчеркивает функциональную сущность здания (все этажи – «под жильцов»).

Здесь, на Офицерской, в квартире 21, с 1869 по 1918 год жил наследник первого владельца дома № 18 Иероним Севастьянович Китнер, академик архитектуры, один из самых известных зодчих второй половины XIX – начала XX века. Профессор Института гражданских инженеров, он в 1879 году принимал участие в конкурсе по разработке проекта рынка на Сенной площади. Городская управа, объявившая этот конкурс, присудила первую премию архитектору И.С. Китнеру. Однако достаточно высокая стоимость всех строительных работ по возведению комплекса сооружений нового рынка не позволила городской думе выделить необходимые денежные средства. В 1882 году все же утвердили новый, удешевленный, вариант проекта, который разработал победивший в конкурсе архитектор. В соответствии с ним тогда возвели четыре рыночных корпуса из железа и стекла. Два ряда павильонов Сенного рынка с их застекленными металлическими конструкциями, к сожалению, разобрали в 1930-х годах. Незаурядный мастер являлся также автором проекта и строителем пальмовых оранжерей в Ботаническом саду на Аптекарском острове.

Комплекс сооружений нового Сенного рынка.

Фото К. Буллы. 1913 г.

Архитектор И.С. Китнер стал не только автором проектов прекрасных зданий и городских сооружений, но и соавтором замечательных памятников, установленных в Петербурге.

В 1989 году газета «Ленинградская правда» опубликовала статью А. Кузьмина, директора Музея А.В. Суворова, которому постоянно приходилось давать объяснения посетителям о загадочной и трагической судьбе уникального в своем роде памятника, от коего, к сожалению, осталось лишь основание из красного полированного гранита со следами некогда украшавших его бронзовых деталей. На его цоколе до сих пор еще проступают слова: «Родному полку». Постамент уже много лет стоит за зданием музея.

Создание памятника напрямую связано с «Битвой народов» под Лейпцигом в октябре 1813 года. Тогда объединенные силы России и ее союзников разгромили армию

Наполеона. Памятник посвящен легендарному подвигу гренадера Финляндского полка Леонтия Коренного, тот ценой своей жизни, спасая раненых русских солдат, один отбивался штыком и прикладом от французских гвардейцев, удивлявшихся его храбрости и стойкости. Русского гренадера удалось одолеть и взять в плен только после того, как он получил 18 ран. Подвиг Коренного, готового пожертвовать жизнью ради товарищей по оружию, так потряс врага, что слава о нем быстро распространилась среди французов. Героя даже представили Наполеону, пожелавшему увидеть чудо-богатыря.

К 100-летию Финляндского полка, основанного в 1806 году, решили увековечить подвиг героя в бронзе. Добровольные пожертвования составили 23 тысячи рублей. Проект памятника разработал тогда академик архитектуры И.С. Китнер. Фигуру гренадера вылепил скульптор Е.И. Малышев, а отлил ее в бронзе литейщик К. Ребекки. Постамент по модели Китнера изготовило «Общество пютерлахтского гранита». Памятник торжественно установили на верхней площадке парадной лестницы Офицерского собрания Финляндского полка на Васильевском острове (впоследствии в этом здании разместился Дом культуры им. С. Орджоникидзе). На задворки музея памятник попал в 1920-х годах, когда реликвии расформированного Финляндского полка передавались на государственное хранение. Память же о подвиге русского солдата в то время, по-видимому, была не нужна. Поэтому бронзовую скульптуру и замечательные барельефы, выполненные по рисункам И.С. Китнера, безжалостно отправили в плавильную печь. Так оценили тогда потомки ратный подвиг нашего соотечественника, о котором в России солдаты сложили песню. В ней значатся такие строки:

Сам Бонапарт его прославил,
Приказ по армии послал,
В пример всем русского поставил,
Чтоб Коренного всякий знал.

Позже в одной из квартир родового дома на Офицерской жил внук старого лампового мастера, также потомственный строитель, сын зодчего И.С. Китнера, Максим Ие-ронимович Китнер. Трудами и талантом этого архитектора в 1901–1904 годах возведена городская детская больница на

Большом Сампсониевском проспекте, 67, построенная с тщательным учетом всех новейших достижений медицины той поры (ныне в ее зданиях размещается Педиатрическая медицинская академия). В 1920-х годах зодчий участвовал в строительстве Выборгского дома культуры и крупного жилищного массива на Лесном проспекте.

Максим Иеронимович разделил трагическую судьбу многих своих земляков – умер от голода в тяжелую блокадную зиму 1942 года здесь, в старом петербургском родовом доме на бывшей Офицерской улице.

В 1860 году в квартире 32 этого дома проживал городской архитектор, коллежский асессор, Иван Александрович Мерц. В 1868 году в доме поселился гофмедик, статский советник, Яков Михайлович Крюков. Во второй половине XIX века здесь находилась популярная в Коломне частная школа Эмилии Егоровны Цухауф. В 1895 году на фасаде здания появилась красивая золоченая вывеска: «Торговый дом „Келлер и Шене“ по продаже мехов». Его учредители, Владимир Келлер и Иоганн Шене, занимали достойное место на петербургском пушном рынке и всегда располагали широким ассортиментом прекрасных меховых изделий, которые можно было приобрести в их фирменном магазине на Офицерской улице.

ОСОБНЯК АРХИТЕКТОРА ЖАКО

Дом № 19 на Офицерской улице возвел мастер позднего классицизма архитектор П.П. Жако для своей семьи. Выходец из Франции, талантливый зодчий, он пользовался уважением и признанием у петербуржцев. Ежедневная газета «Северная пчела» с восторгом сообщала: «Все дома господина Жако, а их множество, отличаются красотою и удобствами». Действительно, архитектор оставил нам в наследство прекрасные монументальные здания, украшающие город. Среди его замечательных работ – дом Голландской церкви (Невский, 60), здание Дворянского собрания (ныне Санкт-Петербургская филармония) на Михайловской улице, дом Энгельгардта (Невский, 30). Кстати, будучи человеком предприимчивым, Жако не забывал и о себе. Возведя для своей семьи дом № 19 на Офицерской улице, он почти одновременно с ним построил еще два собственных прекрасных особняка: на Большой Морской (на участке ранее принадлежавшем архитектору Э.М. Фальконе) и на площади Искусств, 5, на подаренном ему бывшем участке придворных ювелиров братьев Сеген.

Ул. Декабристов, 19.

Современное фото

Архитектор Жако являлся членом «Комитета для приведения в лучшее устройство всех строений и гидравлических работ в Санкт-Петербурге». С деятельностью этой организации, учрежденной в 1816 году, связан новый подъем в градостроительном развитии столицы, ибо творческое содружество архитекторов и инженеров оказалось на редкость плодотворным. По предложению членов Комитета в Петербурге возвели большое количество прекрасных монументальных зданий. Дом № 19 на Офицерской улице – одна из построек талантливого мастера, является ценнейшим историко-художественным памятником архитектуры XIX века. Возводя дома в Петербурге, П.П. Жако, как правило, смело нарушал устаревшие каноны классицизма и вводил в композицию новые оригинальные архитектурные элементы и решения.

В 1840 году титулярному советнику Александру Ивановичу Герцену вновь грозила ссылка в Вятку. Ему пришли на помощь два человека – Василий Андреевич Жуковский и Константин Иванович Арсеньев – известный историк, географ и статистик. В 1828 году Арсеньеву было поручено преподавать историю и статистику наследнику престола, будущему императору Александру II. Арсеньев занимал тогда официальный пост члена совета Министерства внутренних дел. Пользуясь своим влиянием, Константин Иванович добился смягчения приговора. Он даже обещал ускорить перевод Герцена в Петербург. «Кажется по всему, недолго нам жить во Владимире.» – писал Герцен жене после встречи с Арсеньевым. А.И. Герцен и К.И. Арсеньев часто встречались в Петербурге. Их отношения приняли доверительный, дружеский характер. «К.И. Арсеньев со мною несказанно хорош; у него я бываю.» – писал 1840 года Д.П. Голохвастову.

А.И. Герцен.

Портрет работы А.Л. Битберга. 1836 г.

Арсеньев жил тогда на Офицерской улице, в доме № 19. Он пользовался правом извлекать секретные документы из государственных архивов. Не исключено, что с некоторыми из них он ознакомил своего молодого друга в доме архитектора Жако, на Офицерской улице. Общеизвестно, что о существовании «Записок» Екатерины II Герцен узнал от Арсеньева. Копию «Записок» в 1858 году переправили в Лондон и напечатали в вольной русской типографии.

В предисловии к этому изданию «Записок» Герцен указывал: «.первым, кто рассказал мне об этом, – был наставник царствующего ныне императора, Константин Арсеньев.».

Одновременно об опальном вольнодумце и революционере хлопотали и другие, более влиятельные лица России. В 40-х годах XIX века граф Владимир Александрович Соллогуб, известный писатель и внук литовско-польского вельможи, переселившегося в Россию, часто посещал летом на даче в Павловске чету Панаевых, у которых гостил молодой поэт Некрасов.

Вечером после приятного обеда к Соллогубу обратилась с необычной просьбой хорошенькая хозяйка дачи Панаева: «Граф, вы знаетесь с такими важными людьми, у вас такие большие связи, сделайте доброе дело – помогите одному совершенно невинно пострадавшему молодому человеку. Он заслуживает сострадания».

Соллогуб, понимая, что путем обыкновенного заступничества ничего нельзя будет добиться, решил положиться на неисчерпаемую доброту императрицы Александры Федоровны и поэтому решил обратиться непосредственно к ней через графиню Екатерину Федоровну Тизенгаузен, дочь Елизаветы Михайловны Хитрово. Графиню Тизенгаузен императрица тогда особенно любила и отличала и согласилась ходатайствовать перед императором о смягчении приговора молодому человеку, звавшемуся Александром Ивановичем Герценом.

Император Николай Павлович, непреклонный в своих решениях, но иногда все же уступавший просьбам супруги, на этот раз отказал наотрез и при неоднократных просьбах Александры Федоровны отвечал: «Нет, нет и нет!» Хотя в конце концов государь все же капитулировал перед настойчивыми просьбами своей венценосной супруги, проговорив при этом с сомнением: «Хорошо, но за последствия я не отвечаю!»

В своих мемуарах В.А. Соллогуб пишет: «Герцену был выдан заграничный паспорт, и он отправился в Лондон».

Историки же единодушно полагают, что граф Соллогуб через Е.Ф. Тизенгаузен в 1842 году хлопотал за Герцена именно с тем, чтобы освободить его от подневольного житья в провинции. Хлопоты императрицы увенчались успехом, и Герцену разрешили переезд, но не в Лондон, а в Москву.

В 1844 году Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин окончил Александровский лицей и с мая по декабрь вынужден был поселиться в семье своего брата, Дмитрия Евграфовича, служащего лесного департамента Министерства государственных имуществ, который жил на Офицерской улице в доме № 19. Будущий русский сатирик бедствовал, получая жалованье скромного чиновника военного министерства. С легкой руки писателя дом архитектора Жако вошел в историю под именем «дома Иудушки Головлева» – родной брат Салтыкова-Щедрина, занимавший здесь квартиру, послужил прообразом знаменитого литературного персонажа, столь блестяще изображенного автором этого социально-психологического романа.

М.А. Салтыков-Щедрин

На всю округу славилась булочная-кондитерская Ивана Людвиговича Думы, арендовавшего здесь помещение. В полуподвале, под булочной, располагалась его пекарня, где выпекалась замечательная продукция – булки, «венский товар», торты и всевозможные печенья. Кондитерская процветала, товар – отменный. Хозяин принимал заказы на именинные пироги и праздничные торты. В магазине и пекарне соблюдалась образцовая чистота, все ходили в белых халатах и таких же колпаках. Сам кондитер, Иван Людвигович, обслуживал наиболее именитых заказчиков и собственноручно изготовлял изделия для постоянных клиентов.

Позже, в 1905 году, в доме № 19 снимал квартиру петербургский художник и скульптор Константин Васильевич Изенберг, автор одного из самых известных городских монументов – памятника морякам миноносца «Стерегущий». Его установили в 1911 году в начале Каменноостровского проспекта и посвятили одному из героических эпизодов русско-японской войны 1904–1905 годов. Монумент напоминает о славных традициях отечественного флота и продолжает тем самым патриотическую тему в русской монументальной скульптуре.

Однако мало кто знает о том, что работа художника над памятником была довольно сложной и в силу внезапно открывшихся обстоятельств могла быть даже полностью остановлена.

Общеизвестно, что вечером 25 февраля 1904 года командир эскадренного миноносца «Стерегущий» лейтенант А.С. Сергеев по приказу адмирала С.О. Макарова повел свой корабль в паре с миноносцем «Решительный» на ночную разведку. Русские корабли в течение ночи дважды пытались торпедировать японский крейсер, но потеряли его в темноте, а в 6 часов утра встретили отряд из четырех японских миноносцев, каждый из которых по своей быстроходности и огневой мощи превышал боевые возможности наших судов. «Стерегущий» и «Решительный» от боя не уклонились, а, дав самый полный ход и открыв артиллерийский огонь на оба борта, пошли на прорыв.

Миноносец «Стерегущий».

Неизвестный художник

«Решительному» это удалось, а «Стерегущий», заметно отстав, попал в сомкнутое кольцо вражеских кораблей. Теперь уже шесть японских миноносцев вели яростный прицельный огонь по упорно державшему прежний курс «Стерегущему». Окутанный дымом от разрывов неприятельских снарядов, героический корабль один вел свой последний бой. Потеряв управление и ход, русский миноносец представлял собой неподвижную мишень. Корабль отстреливался до последнего снаряда, и лишь когда были убиты командир, все офицеры и 45 из 49 матросов, японцы прекратили огонь и осторожно приблизились к «Стерегущему», пытаясь захватить его. Поднявшимся на борт миноносца японским матросам открылась страшная картина повреждений корабля, обезображенных взрывами трупов, в мучениях умирающих моряков. Из воды подняли машинного квартирмейстера Ф. Юрьева и кочегара И. Харинского, на палубе пленили раненого кочегара А. Осинина и трюмного В. Новикова.

Японцы пытались увести корабль, но заполненный водой, израненный «Стерегущий» оборвал буксирные концы и затонул. О бое эскадренного миноносца «Стерегущий» на следующий же день стало известно во всех деталях корреспондентам зарубежных газет. Говорили, что адмирал Макаров на флагманском крейсере «Новик» пытался оказать помощь гибнущему в неравном бою русскому кораблю. 12 марта 1904 года петербургская газета «Новое время», ссылаясь на публикации в английской газете «Таймс», сообщила, что, когда японцы взяли на буксир русский корабль, оставшиеся на «Стерегущем» два матроса заперлись в трюме и, несмотря на все уговоры, не только «не сдались врагу, но вырвали у него добычу»: открыв кингстоны, они «наполнили родной миноносец водой и погребли себя вместе с ним в морских пучинах». Статью из «Нового времени» перепечатали все российские газеты. По империи большим тиражом разошлись репродукции картины художника Самокиш-Судковского, изобразившего во всех деталях трагический момент затопления безымянными русскими матросами эскадренного миноносца.

Памятник миноносцу «Стерегущий».

Современное фото

Скульптор К.В. Изенберг использовал именно эту композицию художника. Созданную им гипсовую модель памятника «Двум неизвестным морякам-героям» одобрил император Николай II, и на основании этого 22 июня 1908 года художник заключил официальный контракт на выполнение почетного государственного заказа. Согласно условиям договора автор памятника с разрешения Совета министров получал в виде гонорара со складов морского ведомства медный лом на сумму 60 тысяч рублей.

Одновременно с началом работы скульптора над памятником к изучению документов, официально подтверждающих подвиг двух неизвестных нижних чинов миноносца «Стерегущий», приступила и историческая часть Главного Морского штаба. В итоге моряки-историки пришли к заключению, что кингстоны открыли не два неизвестных матроса, а оставшийся в живых машинист Василий Новиков. В соответствии с рапортом капитана 2-го ранга А.А. Селицкого, составленным со слов трюмного машиниста миноносца В.Н. Новикова, следовало: «Видя неминуемую гибель корабля, машинист Новиков помогал раненому и умирающему сигнальщику Василию Кружкову уничтожить сигнальные книги, а затем бросился в машинное отделение и открыл клинкеты и кингстоны, чтобы имевший большую течь от массы подводных пробоин миноносец скорее затонул; затем он с двумя ранеными взял снаряды, завернул их не только в кормовые, но и в сигнальные флаги и бросил за борт. Когда миноносец заметно стал погружаться, то подошедшая к тонущему миноносцу японская шлюпка поспешила снять раненых, которым была подана медицинская помощь в самом непродолжительном времени». В заключении Исторической части Главного Морского штаба значилось: «Всякому, кто прочел и сопоставил все собранные по делу „Стерегущего" документы и материалы, совершенно ясно, насколько велик подвиг „Стерегущего" даже без мифа!.. Миноносец „Стерегущий“ после часового боя, отстрелявшись до последнего снаряда, пошел ко дну, изумляя врага доблестью своего экипажа». Миф о двух безымянных моряках, открывших кингстоны, не получил подтверждения, что не позволило воплотить в металл первоначальную патриотическую идею памятника, чей композиционный проект утвердил сам император, как монумент подвигу двух неизвестных матросов.

Исполняющий обязанности начальника Исторической части Главного Морского штаба старший лейтенант Е.Н. Квашнин-Самарин в рапорте вице-адмиралу А.А. Эбергарду предложил приостановить начатые скульптором Изенбергом работы над памятником «двум неизвестным героям». «Грустно видеть, – писал он, – что в Великой России кто-то на авось пропагандирует постановку памятника несуществующим морским героям, когда вся история нашего флота… полна настоящими подвигами». Он настаивал в крайнем случае на исключении из надписи, проектируемой на памятнике, текста, рассказывающего о потоплении «Стерегущего» двумя неизвестными матросами.

К чести вице-адмирала Эбергарда, он, несмотря на то, что версия о двух героях-матросах уже была доложена царю и композиция памятника утверждена им, сам запросил дополнительные сведения о гибели миноносца «Стерегущий», в том числе и японские документы: донесения начальника 3-го отряда «истребителей» капитана 2-го ранга М. Цуция, командира японского миноносца «Сизанами» капитан-лейтенанта Ц. Кондо и мичмана Х. Ямазами – участников боя с русским миноносцем. Все они единодушно отрицали факт затопления русского корабля двумя неизвестными русскими матросами. Вице-адмиралу Эбергарду пришлось утвердить заключение Исторической части Главного Морского штаба и считать, что гибель двух неизвестных матросов, открывших кингстоны, «есть выдумка» и «как выдумка она не может быть увековечена в памятнике».

2 апреля 1910 года Главный Морской штаб обратился с докладом на Высочайшее Имя, спрашивая Императора: «Надлежит ли считать предполагавшийся к открытию памятник сооруженным в память геройского самопожертвования двух, оставшихся неизвестными нижних чинов команды миноносца „Стерегущий" или же открыть этот монумент в память геройской гибели в бою миноносца „Стерегущий"?»

«Считать, что памятник сооружен в память геройской гибели в бою миноносца „Стерегущий"», – такова была резолюция Николая II.

26 апреля 1911 года на Каменноостровском проспекте Петербургской стороны в торжественной обстановке открыли памятник героическому миноносцу.

На глыбе гранита – иссеченное снарядами тело корабля в форме символического креста. Яростный поток морской воды, хлещущий через иллюминаторы, заливает фигуры двух матросов, открывающих кингстоны, чтобы затопить корабль, но не допустить его захвата врагами. Стилизованные буквы славянской вязи навеки запечатлели имя миноносца, погибающего в волнах Желтого моря – так воссоздал житель дома № 19 по Офицерской улице, скульптор К.В. Изенберг, подвиг «Стерегущего».

Окруженный молодыми деревьями монумент лицевой стороной обращен в сторону Каменноостровского проспекта. Две боковые каменные лестницы ведут вверх, на небольшой земельный холм с круглой площадкой, на которой установлены по бокам фонари-маяки.

К сожалению, со временем памятник кораблю-герою понес тяжелые утраты: исчезли два бронзовых венка, два якоря, цепи, ограждения на фонарях-маяках.

Проведенная в 1954 году реставрация исторического монумента, которой, кстати, руководил сын скульптора, В.К. Изенберг, нарушила авторский замысел: с тыльной стороны памятника исчезли таблички, поясняющие, что работы по его отливке выполнялись петербургской художественно-кузнечной мастерской А.Н. Шустова, а литейщиком при этом был В.З. Гаврилов. Вместо них появилась массивная бронзовая доска с текстом, противоречащим документальной версии обстоятельств гибели «Стерегущего».

В конце 80-х годов ХХ века командование Ленинградской военно-морской базы поддержало настоятельную просьбу ветеранов эсминца «Стерегущий», погибшего на Балтике в 1942 году, о восстановлении первоначального вида памятника, выполненного скульптором К.В. Изенбергом. В обращении ветеранов Балтийского флота, в частности, указывалось: «Обидно, что памятник героизму русских моряков, установленный на одной из главных магистралей города, пребывает в столь плачевном состоянии. Мы просим восстановить прежний вид памятника нашим предкам, привести в порядок окружающую территорию.».

ОКУТАН АТМОСФЕРОЙ ТАИНСТВЕННОСТИ

Обширный земельный участок под номером 21 объединяет сад, флигели и хозяйственные строения, выходящие своими классическими фасадами на Офицерскую улицу. С комплексом этих исторических зданий и сооружений связаны имена талантливых отечественных зодчих Ж.Б. Валлен-Деламота, А.А. Михайлова и А.А. Степанова.

В середине XVIII века вдоль набережной реки Мойки располагались усадьбы известных вельмож. В то время участок нынешнего дворца принадлежал графу П.И. Шувалову, построившему здесь небольшой двухэтажный каменный загородный дом. Новый хозяин, князь Юсупов, в 1760 году надстроил и расширил здание. Все работы архитектор Ж.Б. Валлен-Деламот выполнил в стиле раннего русского классицизма. Архитектор выделил центр главного фасада шестиколонным портиком, объединившим два нижних этажа. Надстроенный третий этаж был решен как аттиковый. Сад, простиравшийся до Офицерской улицы, отделяет от двора, расположенного за домом в глубине участка, монументальная ограда с воротами, декорированными колоннами.

В 1830-х годах по проекту архитектора А.А. Михайлова к старому дому пристроили флигель вдоль набережной реки Мойки. Во втором этаже этого флигеля обустроили большой белоколонный зал. Кроме того, архитектор надстроил главное здание и создал во дворце замечательную анфиладу парадных комнат. Во второй половине XIX – начале XX века новый вид получила часть интерьеров: мавританская гостиная, дубовая столовая, дворцовый театр. Комплекс этих работ провел талантливый зодчий А.А. Степанов.

В самом начале 1836 года Михаил Иванович Глинка закончил работу над «Иваном Сусаниным» и перебрался с семьей поближе к Большому театру, в дом Мерца, стоящий на углу Фонарного и Глухого переулков – неподалеку от Офицерской улицы. Предстояла постановка его детища на сцене Императорской оперы. Однако до этого композитор захотел услышать свое произведение в оркестровом звучании. Удалось получить согласие владельца крепостного оркестра (князя Юсупова) на репетицию первого действия оперы с его музыкантами. Она состоялась 1 февраля 1836 года в особняке Юсупова на Мойке, в дворцовом белоколонном зале. Композитор впервые услышал свою оперу в оркестровом звучании. Впоследствии он вспоминал об этом радостном для него событии: «Оркестр, хотя плохой, исполнял, однако же, довольно хорошо; управлял им Иоганнис. Хоров не исполняли, а кое-где пел я, Бартенева и Волков (певцы-любители, друзья Глинки. – Авт.), несмотря на это, эффект инструментовки оказался удовлетворительным».

Юсуповский дворец до сих пор окутан атмосферой загадочной таинственности, особенно в связи с убийством Григория Распутина и легендами о спрятанных здесь сокровищах. Каждого, кто побывал в нем, не оставили равнодушным его замечательные интерьеры, отмеченные изысканным вкусом и блестящим исполнением. Этот памятник архитектуры занесен в книгу лучших домов Европы.

Кроме самого дворца, интересны в архитектурно-художественном отношении и некоторые дворовые сооружения. На красной линии Офицерской улицы расположен садовый павильон, построенный в 1750-х годах. Он обрамлен колоннами и богато декорирован скульптурой. Со стороны сада перед ним находился небольшой пруд правильных геометрических очертаний. В XIX и начале XX века павильон неоднократно перестраивался, но все же до сих пор сохранил свою основную классическую форму и размеры. В 1958 году оформление его фасадов воссоздали по проекту архитектора К.Д. Халтурина.

Ул. Декабристов, 21. Садовый павильон.

Современное фото

.

В годы войны дворцовые сооружения на Офицерской улице, впрочем, как и сам дворец князей Юсуповых, пострадали от попаданий немецких фугасных бомб и артиллерийских снарядов, вызвавших многочисленные разрушения и пожары. В послевоенные годы здесь провели восстановительные работы, после чего здания дворца передали Областному дому учителя (ныне Дворец культуры работников просвещения).

В конце 1946 года объявили всесоюзный конкурс на создание в Ленинграде памятника А.С. Пушкину. В нем приняли участие известные скульпторы: В.В. Лишев, С.Д. Меркуров, Б.Д. Королев, М.Г. Манизер, И.Д. Шадр, В.А. Синайский, Л.В. Шервуд. К последнему туру состав конкурсантов значительно изменился. В конкурсе приняли участие скульпторы Н.В. Томский, Н.В. Дадыкин, Г.В. Косов и молодой, едва успевший сменить шинель солдата на блузу художника-ваятеля Михаил Константинович Аникушин, работавший над образом русского поэта с 1936 года. Победа молодого Аникушина в конкурсе оказалась весьма неожиданной даже для него самого, ибо главная борьба, как он полагал, разыграется между корифеями, признанными авторитетами-ваятелями, особенно между М.Г. Манизером и Н.В. Томским.

В создании монумента принимал участие архитектор В. А. Петров. Спроектированный им пьедестал из красного гранита, решенный в строгих и простых формах, как нельзя лучше гармонировал с бронзовой фигурой поэта.

6 июня 1949 года в центре сквера на площади Искусств заложили памятный камень, на котором начертали слова:

«Здесь будет сооружен памятник великому русскому поэту Александру Сергеевичу Пушкину.

1799–1837 г.г.»

За творчеством молодого скульптора ревниво следили не только корифеи изобразительного искусства, но и все, кто любил и чтил великого поэта России. Ленинградские газеты регулярно печатали информацию о работе М.К. Аникушина над памятником. В феврале 1949 года «Ленинградская правда» опубликовала объявление Пушкинской литературно-музыкальной художественной студии: «К творческому отчету скульптора М.К. Аникушина и архитектора В.А. Петрова о работе над памятником А.С. Пушкину. В пятницу с. г., в 18 часов. Адрес мастерской: Ул. Декабристов, д. № 21 (б. Цветочный павильон дворца Юсупова). Сбор на месте».

Скульптор М.К. Аникушин.

Фото 1969 г.

Очевидцы вспоминали, что подобные общественные обсуждения итогов работы скульптора в его мастерской на бывшей Офицерской улице нередко перерастали в жаркие споры и дискуссии. Не всем тогда нравился памятник и не все соглашались с мнением Михаила Константиновича, который был твердо убежден:

«Пушкин очень яркий человек по характеру, прост в своих действиях и ясен в мыслях, поэтому я старался отбросить все детали, которые заслонили бы это явное изображение нашего великого поэта. Я хотел, чтобы от памятника, от фигуры Пушкина веяло радостью и солнцем…».

А.С. Пушкин.

Рисунок М.К. Аникушина.

Из коллекции

Л.И. Амирханова

Творение Аникушина рождалось в творческих муках, и, прежде чем он достиг конечного результата своей работы, его терзала неудовлетворенность взыскательного художника, и тогда он бросал работу и уезжал в Михайловское. Потом снова рисовал, снова лепил. Поездки имели самые благотворные последствия, особенно в период завершения работы над памятником. И результат более чем десятилетней напряженной и вдохновенной работы талантливого ваятеля стал в итоге приятной неожиданностью для поклонников Пушкина, а в их числе находился и такой знаток жизни и творчества поэта, как Александр Николаевич Бенуа, автор известных иллюстраций к «Медному всаднику», «Капитанской дочке».

Художник с заинтересованностью следил из Парижа за работой ленинградского скульптора. И не просто наблюдал, а даже сумел дать ценные советы в процессе работы над пластическим выполнением образа. Он побудил скульптора к новым поискам изображения правой руки читающего поэта, и в конце концов ваятель сумел найти то единственное, почти неуловимое движение, жест, органически слившийся с вдохновенным, полным живой мысли выражением лица Пушкина и его свободной величественной осанкой. Советы Бенуа, родившегося в Коломне и жившего когда-то на Офицерской улице, позволили молодому скульптору создать покоряющий, солнечный и обаятельный образ любимого всеми поэта-гения.

Аникушин сумел прийти к объективной правде в трактовке своего образа Пушкина, образа, который вдруг стал бесконечно близок каждому и прочно вошел в сознание всех, кому дорог великий поэт России. Памятник получился выразительным и живым. Поэт стоит в свободной позе, голова высоко поднята. Выражение лица вдохновенно. Жест руки открытый, широкий. Он как бы обращается к своим потомкам:

…Здравствуй, племя
Младое, незнакомое!

Памятник А.С. Пушкину на площади Искусств.

Современное фото

19 июня 1957 года – к 250-летию Ленинграда – в центре города, на площади Искусств, сорокалетний Аникушин присутствовал при открытии памятника русскому поэту. Скульптурное изображение А.С. Пушкина, выполненное в романтическом стиле, органически и навсегда вписалось в исторический ансамбль площади.

Сейчас трудно себе представить, что там, где теперь читает свои стихи аникушинский бронзовый Пушкин, раньше был просто городской сквер.

«…ВЛАДЕЛ ДАРОМ СЛОВА И БЫЛ ОДАРЕН ТАЛАНТОМ К РИСОВАНИЮ И ЖИВОПИСИ»

Доходный дом № 22 на Офицерской улице принадлежал представителям старинного княжеского рода Лобановым-Ростовским, владевшим многочисленными особняками и жилыми зданиями в Санкт-Петербурге. В 1847 году строение перешло в собственность Николая Алексеевича Лобанова-Ростовского. По его распоряжению доходный дом капитально перестроил архитектор Александр Романович Геншвенд, внесший определенные изменения в фасад здания: второй этаж строения обработали рустом, а окна украсили красивыми наличниками с сандриками и фигурной лепкой.

Ул. Декабристов, 22. Современное фото

Часть обновленного дома занимали меблированные комнаты (их хозяйкой значилась У.С. Квасова). Первый этаж жилого строения управляющий князя сдавал в аренду состоятельным купцам. Длительное время здесь размещалась пивная лавка Дмитрия Степановича Черногорова. В 1912 году в доме снимал квартиру известный русский инженер-строитель Александр Кондратьевич Павловский, профессор, руководивший после революции 1917 года Петроградским, а затем Ленинградским институтом гражданских инженеров.

Судьба владельца дома № 22 по Офицерской улице князя Николая Алексеевича Лобанова-Ростовского заслуживает особый интерес. Жизнь его драматична и полна превратностей. Один из его сослуживцев, близко знавших лейб-гусара Н.А. Лобанова-Ростовского, писал о нем: «Очень умный, начитанный, любознательный, он владел даром слова и был одарен природным талантом к рисованию и живописи». Николаю Алексеевичу было девятнадцать лет, когда он в 1842 году написал портрет своего полкового начальника А.Г. Ломоносова – одного из самых близких знакомых М.Ю. Лермонтова, также служившего в лейб-гвардии Гусарском полку. Когда Лермонтова после окончания Юнкерского училища, в конце 1834 года, произвели в корнеты этого полка, ротмистр А.Г.Ломоносов отнесся к новичку очень доброжелательно. Существует мемуарное свидетельство, что именно он, «любивший его более других», сказал однажды поэту: «Брось ты свои стихи. Государь узнает, и наживешь ты себе беды».

А.Г. Ломоносов.

Портрет работы Н.А. Лобанова-Ростовского. 1841 г.

Лермонтов ответил на это: «Что я пишу стихи, государю известно было, еще когда я был в юнкерской школе, через великого князя Михаила Павловича, и вот, как видите, до сих пор никаких бед я себе не нажил». «Ну смотри, смотри, – грозил ему шутя старый гусар, – не зарвись куда не следует». Портрет лейб-гусара Ломоносова, написанный князем Н.А. Лобановым-Ростовским, долгое время находился в парижском собрании А.А. Попова. В 1967 году его наследница, Б.Е. Попова, отправила в Россию принадлежавший ей портрет А.Г. Ломоносова. С ее согласия Илья Самойлович Зильберштейн, один из выдающихся деятелей отечественной культуры, передал акварель Н.А. Лобанова-Ростовского в Государственный музей «Домик Лермонтова» в Пятигорске.

Николай Алексеевич являлся племянником князя Александра Яковлевича Лобанова-Ростовского, имевшего широкий круг знакомых и друзей. Открытый и доброжелательный, Александр Яковлевич довольно хорошо знал А.С. Пушкина, ценившего его прекрасные человеческие качества и готовность всегда оказать помощь нуждающемуся в ней. Находясь в Кишиневе, поэт 27 сентября 1822 года писал Н.И. Гнедичу: «Князь Александр Лобанов предлагает мне напечатать мои мелочи в Париже». Правда, по ряду причин это осуществить не удалось.

Александр Яковлевич слыл заядлым коллекционером, часть собранных им раритетов он передавал в музеи и библиотеки города. Известно и его страстное увлечение морем. Он стал опытным яхтсменом и способствовал развитию этого вида спорта в России. По его инициативе в Петербурге организовали яхт-клуб и построили целую флотилию морских судов и прекрасных яхт, участвовавших в ежегодных гонках.

Страсть к морю и яхтам он, вероятно, передал своему племяннику. Владелец дома на Офицерской, князь Николай Алексеевич Лобанов-Ростовский, недолго прослужил в лейб-гвардии Гусарском полку и вскоре оставил службу. Полагают, что подобное решение князь принял, чтобы быть поближе к морю. Его последующая работа довольно тесно связана с флотом. Он становится адъютантом генерал-адмирала, великого князя Константина Николаевича. Располагая значительными личными финансовыми средствами, Николай Алексеевич приобретает прекрасную крейсерскую яхту, на которой совершает смелые морские плавания, в том числе и такое длительное и опасное, как переход из Петербурга в Америку.

Однако внезапное и тяжелое заболевание навсегда вывело князя из строя и приковало к постели. Последствия травмы позвоночника после падения с лошади во время сложной вольтижировки на императорском смотру стали причиной необратимого паралича ног. Начались длительные и бесплодные лечебные процедуры, причинявшие больному лишь огромные страдания и мучения. Он их переносил мужественно. Героически вел себя даже при применении к нему таких «зверских» методов лечения паралича, как прижигание раскаленным железом.

Теперь ему приходилось лежать (только на груди!) в постели, подвешенной к потолку, дабы избежать возможных болезненных сотрясений. Но даже в подобном тяжелейшем положении он не пал духом: принимал гостей, вел горячие дискуссии и беседы с приятелями по проблемам искусства, мореплавания и политики. Прикованный к постели, он продолжал упорно рисовать. Незадолго до своей смерти, после тридцатилетнего пребывания в своеобразном гамаке, Николай Алексеевич выполнил сложный заказ церкви в Ментоне (Франция), где он проходил курс санаторно-курортного лечения. Князь написал Христа во весь рост для заалтарного витража русского храма.

По словам очевидцев, его работа оказалась настолько прекрасной и совершенной, что потрясла и покорила французских художников, пытавшихся ранее выполнить этот заказ.

Последним владельцем дома № 22 вплоть до 1917 года стал сын Николая Алексеевича, князь Алексей Николаевич Лобанов-Ростовский – шталмейстер Высочайшего двора, действительный статский советник и член Государственного совета.

НИКОЛАЕВСКИЙ КАДЕТСКИЙ КОРПУС

Находясь на Театральной площади, вы непременно обратите внимание на жилой массив, сформировавшийся постепенно на Офицерской улице в первой половине XIX века. Его представляют два дома – № 23 и 25.

Дом № 23 построен в начале 1840-х годов. В 1860 году его капитально перестроили и надстроили по проекту известного архитектора военного ведомства Александра Христофоровича Кольба. В этом скудно и суховато декорированном строгом пятиэтажном здании до 1918 года размещался Николаевский кадетский корпус, а в соседнем, той же высоты, доме № 25 – Главное интендантское ведомство и городской вещевой склад. Оба строения являлись собственностью военного ведомства и занимали обширный земельный участок, простиравшийся вплоть до улицы Глинки и набережной реки Мойки.

Ул. Декабристов, 25. Здание бывшего Николаевского кадетского корпуса. Современное фото

До кадетского корпуса здесь в первой половине XIX века располагался батальон военных кантонистов (так в России в 1805–1856 годах называли солдатских сыновей, числившихся со дня своего рождения за военным ведомством).

Батальон военных кантонистов сформировали в 1826 году на базе военно-сиротского отделения.

В первой половине XIX века в здании организовали Петербургское училище военного ведомства, получившее начало от преобразования батальона военных кантонистов. С целью подготовки инженерных и артиллерийских кондукторов, топографов, граверов и учителей для других, подобных этому девятнадцати училищ, находившихся в разных регионах России. Воспитанники, получившие в стенах училища военную подготовку, выпускались на службу нижними чинами с обязательством прослужить в армии 10–12 лет.

Здесь же, на Офицерской улице, действовало аудиторское училище, преобразованное из аудиторской школы, учрежденной в 1832 году при бывшем батальоне военных кантонистов. Оно готовило для различных управлений военного ведомства аудиторов – армейских юристов для военно-судебных учреждений.

Николаевский кадетский корпус ведет свое начало от Школы гвардейских подпрапорщиков, учрежденной 9 мая 1823 года по инициативе великого князя Николая Павловича.

В начале 1859 года школу переименовали в Николаевское училище гвардейских юнкеров и на его базе в 1864 году сформировали так называемый приготовительный пансион из двух младших классов. В него принимались только дети потомственных дворян. Первым начальником этого, по сути нового, учебного заведения стал действительный статский советник Александр Вениаминович Шакаев.

27 ноября 1878 года четырехклассный приготовительный пансион отделили от кавалерийского училища и преобразовали в самостоятельное учебное заведение с правами военной гимназии. Приказом по военному ведомству № 213 от 1878 года в нем утверждался семилетний курс обучения, рассчитанный на 300 воспитанников (200 интернов и 100 экстернов). В этот пансион принимались дети всех сословий в возрасте от 10 до 18 лет. Была установлена и плата за обучение: «за пансионеров – 550 рублей, а за приходящих – 200 рублей». В том же году пансион перевели на Офицерскую улицу, в здание бывшего батальона военных кантонистов, а затем аудиторского училища, закрытого к этому времени. В 1882 году, одновременно с переименованием военных гимназий в кадетские корпуса, приготовительный пансион также получил наименование Николаевского кадетского корпуса, увековечив таким образом имя императора Николая I, в царствование которого было положено начало этому военно-учебному заведению. Официальным днем основания кадетского корпуса считается 9 мая 1823 года. В 1886 году, вместе с изданием нового положения о кадетских корпусах, прием в Николаевский кадетский корпус детей мещан и крестьян прекратился. Однако, в порядке исключения, в него все же могли быть приняты, наряду с дворянскими детьми, дети купцов и почетных граждан.

После успешного окончания кадетского корпуса его воспитанники обычно переходили в кавалерийские училища или специальные военные учебные заведения.

Ежегодно 23 ноября кадеты торжественно отмечали свой корпусной праздник. Это событие всегда совпадало с днем храмового праздника Александра Невского. После Божественной литургии в домовой церкви кадетского корпуса Офицерская улица расцветала строгими шеренгами кадетов, одетых в парадную форму. Обычно в этот день Театральная площадь заполнялась народом, ожидавшим торжественного момента, когда кадеты в четком строю пройдут церемониальным маршем мимо представителей императорской фамилии и генералитета.

Красиво выглядели кадеты Николаевского корпуса: синие брюки, двухцветный суконный пояс – красный с черным, кивер с султаном, желтый этишкет, ловко сидящий мундир с галунами, блестящие сапожки со шпорами малинового звона, белые перчатки и до блеска начищенная укороченная шашка драгунского образца, с деревянной рукояткой эфеса (обязательно из некрашеного твердого дерева, без лака).

Кроме военных наук в Николаевском кадетском корпусе поощрялись и гуманитарные предметы. В начале нового столетия здесь возникли почти одновременно два литературных и научно-популярных журнала: «Кадетское слово» и «Кадетский вестник». Журналы издавались в стенах корпуса, с прямого разрешения его директора. В них сотрудничали кадеты, преподаватели и даже известные писатели. Директор кадетского корпуса генерал-майор Яковлев на письменном докладе офицера-воспитателя, подполковника И.В. Казначеева написал следующую резолюцию: «Доложенные мысли об издании журнала «Кадетское слово» я вполне одобряю и искренне желаю успеха этому начинанию».

В журналах регулярно публиковались повести, рассказы, стихи и даже ноты музыкальных произведений, сочиненных кадетами и преподавателями. В каждом выпуске журнала существовали специальные разделы, посвященные истории России, деятельности русских писателей, композиторов и художников. В библиографическом разделе редакция журнала регулярно публиковала информацию о новых книгах и классических произведениях прошлых лет. Большой интерес для читателей представлял и специальный раздел хроники событий в стране и за рубежом. На оба журнала принималась ежегодная подписка. Публикуя объявление о подписке, издательство информировало читателей: «Подписная цена журнала с доставкой в Санкт-Петербурге – 2 рубля в год, а с пересылкой иногородним подписчикам – 2 рубля 50 копеек». Сообщался и адрес редакции: Санкт-Петербург, Офицерская улица, 23, кв. 16.

В каждом номере журнала его редактор, Илья Владимирович Казначеев, обращался к потенциальным авторам с обязательным предупреждением: «Статьи гонораром не оплачиваются!»

В ноябре 1918 года Николаевский кадетский корпус упразднили. Его постигла печальная участь всех военных учебных заведений царской России, система подготовки командных кадров в которых Советская власть признала «порочной и контрреволюционной». Здание кадетского корпуса некоторое время пустовало, но уже в 20-х годах в нем разместилась Школа военных сообщений им. М.В. Фрунзе. При составлении адресной книги «Весь Ленинград» на 1929 год в нее включили краткие сведения о новом советском военно-учебном заведении: «Школа военных сообщений им. Фрунзе М.В. ул. Декабристов (б. Офицерская) 23, подготовляет и усовершенствует командный состав для железнодорожных войск РККА и военных сообщений».

Наступила другая эпоха, с иными идеологией и целями. В пору борьбы с «врагами народа» в зале бывшего Николаевского кадетского корпуса периодически устраивались показательные судебные процессы над расхитителями социалистической собственности и германо-японскими шпионами.

Так 13 июня 1925 года газета «Ленинградская правда» сообщала читателям, что «„Дело взяточников Судотреста“ и хищников, орудовавших вокруг него, будет слушаться Трибуналом в большом зале Военно-железнодорожной школы на улице Декабристов, 23. Обвинение будет поддерживать прокурор ЛВО тов. Перфильев».

В 30-х годах Школу военных сообщений преобразовали в Высшее военное училище железнодорожных войск и военных сообщений им. М.В. Фрунзе.

ЗДЕСЬ РАЗМЕЩАЛАСЬ «ВОЛЬНАЯ» ТИПОГРАФИЯ И.Г. РАХМАНИНОВА

В 1860 году купец первой гильдии Карл Эш, глава «Товарищества похоронных процессий „Конкордия“», построил на Офицерской улице большой четырехэтажный доходный дом (№ 26), выходящий своим другим фасадом на Львиный переулок и Екатерининский канал. Проект этого доходного дома выполнил талантливый архитектор Александр Иванович Ланге. Впоследствии, в 1880–1881 годах, наследники Карла Эша перестроили и значительно расширили здание. В строительных работах принимал участие известный академик архитектуры Василий Иванович Шауб – родоначальник целой династии строителей города. Мало кто знает, что среди предков архитекторов Шаубов, выходцев из Германии, был знаменитый зодчий XVIII века Ю.М. Фельтен.

Ул. Декабристов, 26. Здесь в XVIII веке размещалась типография И.Г. Рахманинова.

Современное фото

Ранее, в 1780-1790-е годы, на участке этого доходного дома стоял небольшой особняк, в котором размещалась одна из первых «вольных» типографий Петербурга, принадлежавшая Ивану Герасимовичу Рахманинову – просветителю, переводчику и издателю Вольтера. Он слыл образованным человеком, знал языки и во время путешествия по Западной Европе ознакомился с творчеством энциклопедистов. Вернувшись в Петербург, занялся литературным трудом; печатался в журнале Н.И. Новикова. В 1784 году Ф.А. Галченков напечатал переведенный Рахманиновым сборник «Аллегорические, философские и критические сочинения г. Вольтера».

В 1788 году Иван Герасимович приобрел у типографа М.К. Овчинникова печатный стан и шрифт, разместил их в своей типографии на Офицерской улице и начал печатать третий том «Собрания сочинений Вольтера». В 1789 году в переводе Новикова из типографии вышел сборник «Сатирический дух г. Вольтера, или Собрание некоторых любопытных сатирических его сочинений», его содержание вызвало резкое недовольство ревнителей церкви. В своей типографии И.Г. Рахманинов издавал также собственный журнал «Утренние часы», в нем публиковались переводы из Вольтера, Мерсье, из произведений французских и немецких авторов. В журнале Рахманинова сотрудничали А.Н. Радищев и Г.Р. Державин. И.А. Крылов писал для «Утренних часов» сатирические памфлеты и стихотворения. Именно на страницах этого журнала появились его первые басни: «Недовольный гостьми стихотворец», «Павлин и соловей», «Счастливый игрок». Рахманинов оказал большое влияние на молодого баснописца. Журнал И.А. Крылова «Почта духов» печатался здесь же, на Офицерской улице, в типографии И.Г. Рахманинова и на его средства. После ареста Радищева типография была закрыта властями.

В середине XIX века в доме № 26 размещалось Правление Финляндского легкого пароходства. Пароходство учредили подпоручик Федоров и купец Миронов весной 1848 года для перевозки пассажиров на острова и к прибрежным дачам. Суда легкого Финляндского пароходства ходили по Неве, Фонтанке и даже по Екатерининскому каналу (только меньшего размера). Пароходы этой судоходной компании имели темно-синюю окраску корпуса и желтую – кормовой каюты. Их носовая часть была открыта, высокая черная труба при проходе под мостами опускалась с помощью рычагов с балансиром. На нос каждого парохода этой компании наносился четкий номерной знак. Городская пристань судов Финляндского легкого пароходства находилась у Летнего сада.

Доходный дом № 26 довольно часто приспосабливался для размещения различных учреждений. В разные годы здесь функционировали разнообразные продовольственные магазины, такие, как магазин колониальных товаров Василия Ивановича Шумилова, молочная лавка Ивана Семеновича Ермолаева, магазин мясной торговли Федора Михайловича Жукова (он и жил в этом доме) и, наконец, табачный магазин Ивана Павловича Серова.

В 1911 году домовладельцы жилых строений № 24 и 26 сдали в аренду помещения первых этажей домов, ранее занимаемых магазинами, кинематографу «Мираж», он просуществовал здесь вплоть до 1919 года.

После революции большое развитие в городе получили государственная, кооперативная антикварная и букинистическая торговля. На улице Декабристов, в доме № 26 Петроградский Дом литераторов в 1922 году открыл свой третий книжный магазин. В нем, среди прочей литературы, продавалась «Летопись Дома литераторов», где печатались небольшие рассказы и очерки, помещалась хроника текущих событий в книжном мире, имелся раздел критики и библиографии.

СЪЕЗЖИЙ ДОМ ВТОРОЙ АДМИРАЛТЕЙСКОЙ ЧАСТИ

Характерной чертой архитектурного пейзажа николаевского Петербурга в 40-50-х годах XIX столетия стали так называемые съезжие дома. Это был специфический тип административного здания, сложившийся в России и объединявший в себе функции местного полицейского управления и пожарной части. Как правило, здание венчалось высокой башней-каланчой, откуда дежурный пожарный обозревал подведомственную окрестность. В первой половине XIX века в столице построили несколько съезжих домов, в том числе и в Коломне. В проектировании и строительстве подобных административных зданий участвовали городские архитекторы В. Бретти, В. Морган, А. Лыткин и др. Стилистическим прототипом этих построек для русских архитекторов, вероятно, послужили ратуши итальянских городов, возведенные в периоды позднего средневековья и Возрождения. Интересной особенностью этих построек являлась тщательно выполненная кирпичная кладка, своей фактурой и цветом создававшая впечатление официальной деловитости и суровости облика съезжего дома. Здесь находился и даже жил частный пристав, помещались канцелярия, арестантская, команды фонарщиков и пожарных.

В арестантской съезжего дома, как правило, отбывали заключение лица неблагородного происхождения. Сюда для телесного наказания господа присылали своих провинившихся крепостных.

В 1830 году архитектор В.Е. Морган на участке, занятом сейчас современными домами № 28 и 30 по Офицерской улице, возвел комплекс съезжего дома второй Адмиралтейской части, помещавшийся близ Театральной площади, на углу Офицерской улицы и Мариинского переулка (ныне Львиный переулок). Здание, к сожалению, не сохранилось.

Проект съезжего дома архитектор решил по традиционной типовой схеме того времени. Архитектура административного комплекса отличалась крайней простотой, включала обязательную каланчу и пожарное депо.

21 февраля 1852 года в Москве умер Н.В. Гоголь. Потрясенный смертью великого писателя, И.С. Тургенев направил в газету «Санкт-Петербургские ведомости» статью-некролог, но цензура ее не пропустила, так как председатель петербургского цензурного комитета М.Н. Мусин-Пушкин решительно запретил печатать какие бы то ни было статьи о Гоголе, тем более преисполненные патетики и глубокой скорби «по поводу кончины лакейского писателя» – так он публично назвал Н.В. Гоголя. Тогда Тургенев направил письмо в «Московские ведомости», там опубликовали его статью под названием «Письмо из Петербурга» за подписью «Т…в». Тон и содержание некролога, преисполненного искренней горечи об ушедшем из жизни в значительной мере обусловлены безразличием и холодным равнодушием петербургских читателей к памяти великого русского писателя. Тургенев писал: «Да, он умер, этот человек, которого мы теперь имеем право, горькое право, данное нам смертью, назвать великим; человек, который своим именем означил эпоху в истории нашей литературы; человек, которым мы гордимся как одной из слав наших!»

И.С. Тургенев.

Литография. 1856 г.

Возмущенный непослушанием писателя Мусин-Пушкин донес «о бунтовщике» Тургеневе начальнику III отделения графу А.Ф. Орлову, который принял решение установить за писателем секретное наблюдение. О случившемся он также не преминул доложить письменным рапортом самому императору.

Ознакомившись с текстом «всеподданнейшего доклада» о деле Тургенева, Николай I усмотрел в действиях графа Орлова нерешительность и излишнюю мягкость. Высочайшая резолюция гласила: «Полагаю, этого мало, а за явное ослушание посадить его (Тургенева) на месяц под арест и выслать на жительство на родину, под присмотр.».

На основании этого царского указания 16 апреля 1852 года И.С. Тургенева арестовали в его квартире на Малой Морской улице и под конвоем препроводили на «съезжую» 2-й Адмиралтейской части, которая тогда находилась на углу Офицерской улицы и Мариинского переулка. Это был беспримерный и вопиющий факт водворения столбового дворянина и известного русского писателя на «съезжую», где в арестантской отбывали наказание пьяницы, бродяги и уголовники. Александр Васильевич Никитенко, русский литературный критик, цензор и академик Петербургской Академии наук, писал по этому поводу: «В нем (Тургеневе) одновременно оскорблены чувства дворянина и всех образованных людей».

Действительно, царь своим решением не только наказывал писателя, но и унижал его достоинство.

Первые сутки великий русский писатель провел в «сибирке» под присмотром полицейского унтер-офицера. Затем ему предоставили более сносные условия. Через 15 дней после своего ареста Иван Сергеевич писал Полине и Луи Виардо: «.со мною обращаются вполне по-человечески; у меня хорошая комната, есть книги, я могу писать». К нему на Офицерскую даже стали приходить визитеры из светского общества и литературной среды столицы. Здесь его навестили М.А. Языков, А.В. Никитенко. Почти ежедневно утром и вечером его посещали Некрасов и Панаев. Часто приходил сюда и граф А.К. Толстой, имевший влияние при дворе. Все они активно хлопотали об освобождении Тургенева.

Слухи о явной демонстрации сочувствия к арестованному писателю дошли до наследника, замещавшего царя во время его заграничного путешествия. Он немедленно потребовал объяснений у руководства III отделения. Начальник штаба Отделения корпуса жандармов Леонид Васильевич Дубельт, оправдываясь перед цесаревичем, заявил: «К Тургеневу допускались посетители, но не иначе как с разрешения обер-полицмейстера <…> сам же Тургенев из места его заключения никуда не отпускался. Посетителей к нему допускать не будут».

Любопытно отношение высшего света к аресту русского писателя. Это событие аристократов почти не взволновало. Знакомый Тургенева, князь Д.А. Оболенский, вспоминал, что «место заключения – „съезжий дом“, куда сажали тогда пьяниц, показался некоторым лицам только странным и знаменательным, об этом много шутили и смеялись». Друзья рассказали Ивану Сергеевичу, что одна очень высокопоставленная дама на одном из светских раутов в беседе с гостями пожалела писателя, считая, что он уж слишком строго и жестоко наказан за обыкновенную статью. «Но ведь вы не знаете, – доложил ей кто-то, – он в своей статье называет Гоголя великим человеком!» – «Не может быть!» – «Уверяю вас». – «А! В таком случае я ничего не говорю.»

В письме княжны С.И. Мещерской, принявшей деятельное участие в хлопотах по освобождению писателя, имеется любопытная подробность об истинных причинах ареста Ивана Сергеевича: «Кто-то из канцелярии военного генерал-губернатора Петербурга утверждал, будто слышал, как Тургенев говорил о необходимости „сменить целиком наше правительство" и резко высказывался против идей словизма…»

Время, проведенное на «съезжей», не прошло бесследно. Здесь Тургенев написал рассказ «Муму» – одно из наиболее совершенных своих произведений, проникнутых антикрепостническим пафосом.

«А сказать между нами, я рад, что высидел месяц в части, – писал Иван Сергеевич 6 июня 1852 года Аксаковым, – мне удалось там взглянуть на русского человека со стороны, которая была мне малознакома до тех пор».

Отбыв месячное тюремное заключение, И.С. Тургенев был освобожден и 18 мая 1852 года выслан из Петербурга в Спасское-Лутовиново под присмотр полиции.

Впоследствии здание съезжего дома снесли, и в настоящее время здесь возвышается современный жилой пятиэтажный дом № 28. Рядом с ним архитектор И.П. Маас в 1872 году построил для купца Кашина четырехэтажный доходный дом с импозантной композицией фасада, рустованного в центральной части, с небольшим декоративным фронтоном. Этот дом чрезвычайно типичен для петербургского зодчества 1870-х годов.

Некоторое время дом № 28 принадлежал городскому ведомству. Здесь до 1917 года размещался 3-й полицейский участок Казанской части. В это здание в конце XIX века перевели Санкт-Петербургскую сыскную уголовную полицию, возглавляемую такими незаурядными личностями и признанными профессионалами, как И.Д. Путилин, В.Г. Филиппов, А.А. Кирпичников.

Начальник Петербургской сыскной полиции В.Г. Филиппов. Фото 1910 г.

Незадолго до Нового года газеты Петрограда опубликовали Высочайший приказ по гражданскому ведомству от 22 декабря 1915 года за № 91 «Об увольнении от службы начальника городской сыскной полиции, действительного статского советника В.Г. Филиппова, отставленного от службы по болезни, согласно личного прошения.». В приказе отмечалось: «За время своей 15-летней службы д. с. с. Филиппов, отличаясь исключительным трудолюбием и преданностью службе, обращал на себя внимание своими выдающимися служебными качествами и прекрасным знанием сыскного дела».

В отставку ушел человек-легенда, знаменитый сыщик Российской империи. Возглавляя уголовную сыскную полицию столицы, Владимир Гаврилович особое внимание уделял внедрению в работу уголовного розыска новейших достижений криминалистики. При нем сыскная полиция одна из первых в мире стала широко применять дактилоскопию и фотографирование преступников. Главным делом В.Г. Филиппова всегда оставалась борьба с уголовниками. Он не только блестяще руководил раскрытием самых сложных уголовных преступлений, но и сам лично принимал непосредственное участие в розыске и задержании особо опасных преступников. По его инициативе и при содействии его ближайшего помощника Л.К. Петровского в практику работы полиции впервые внедрили «летучие отряды», ставшие впоследствии прообразом современного ОМОНа. Регулярные рейды этого оперативного подразделения, проводившиеся с обязательным учетом конкретной криминальной обстановки в городе, ежедневно «прочесывали» улицы Петрограда, вылавливая опасных преступников. Отставка Владимира Гавриловича для многих оказалась неожиданной. На банкете, устроенном сотрудниками уголовного розыска в честь своего бывшего руководителя, звучали благодарственные речи его многочисленных учеников, сослуживцев и представителей различных столичных учреждений.

Рабочий кабинет начальника столичной сыскной полиции.

Фото 1913 г.

Назначение нового начальника уголовной сыскной полиции Петрограда несколько затянулось. Лишь 21 марта 1916 года обнародовали Высочайший приказ по гражданскому ведомству за № 20, согласно которому «.по ведомству Министерства внутренних дел переводился на службу причисленный к Министерству юстиции титулярный советник Кирпичников, начальником Петроградской сыскной полиции.».

Бывшему судебному следователю по особым делам А.А. Кирпичникову, занявшему кресло руководителя столичного уголовного розыска на Офицерской улице, вряд ли кто-нибудь мог бы позавидовать в то тревожное время. Жизнь в городе с каждым днем делалась все трудней. Продовольствие дорожало, курс рубля падал, превращая деньги в обесцененные бумажки. Купить основные продукты питания становилось делом почти невозможным. Угрюмые, озлобленные толпы людей еще с ночи выстраивались в бесконечные очереди за хлебом. Процветала спекуляция. Правительство не принимало каких-либо решительных мер для преодоления продовольственного кризиса и спекуляции, ограничиваясь безответственными разглагольствованиями о необходимости передачи продовольственного дела в Министерство внутренних дел. На заседаниях правительства велись бесплодные дискуссии о необходимости введения твердых цен на продукты питания. В городе царили хаос и разгул преступности.

Заняв кабинет на Офицерской, 28, новый начальник сыскной полиции, вступая в должность, прекрасно осознавал всю сложность и ответственность работы, которую он добровольно взвалил на свои плечи. В беседе с корреспондентом журнала «Вестник полиции» Аркадий Аркадьевич обратил внимание на значительное увеличение в городе профессиональной преступности и многочисленных шаек «громил-гастролеров», для борьбы с которыми требовались дополнительные штаты агентов уголовного розыска. Штаты же Петроградской сыскной полиции в 1916 году совершенно не соответствовали резко возросшему объему необходимой оперативно-розыскной работы. Штат столичного уголовного розыска в городе, где число жителей приближалось к трем миллионам, едва доходил до ста человек. Для сравнения: состав парижской полиции на тот же период времени составлял 1200 профессиональных агентов.

Канцелярия сыскной полиции на Офицерской улице.

Фото начала ХХ в.

Бедами русской полиции издревле являлось огромное количество обязательных бумаг, вечный недостаток денег, низкий образовательный и культурный уровень (особенно низшего полицейского звена), а также существование излишних инстанций, тормозивших оперативную деятельность.

Департамент полиции получал мизерные средства, отпускаемые правительством для нужд сыскной полиции. Ситуация требовала срочной коренной реформы отечественного уголовного розыска. Без этого не представлялось возможным усилить эффективность его работы. В средствах отказывали, ссылаясь на военные трудности, требовали соблюдать жесткий режим экономии, экономить на всем. И начальник сыскной полиции экономил, порой доводя этот процесс до абсурда. Примером того может служить одно из его распоряжений: «Ввиду сильного вздорожания цен на канцелярские принадлежности предлагаю соблюдать экономию в расходовании бумаги, не стесняясь писать рапорты и другие бумаги на мое имя или в полицию на четвертушках и даже на осьмушках бумаги.».

Однако начальник прекрасно понимал, что режим экономии должен иметь разумные пределы, за чертой которых наступала полнейшая дезорганизация работы этого важного подразделения полиции. Сразу же после приема дел Аркадий Аркадьевич вынужден был обратиться к городскому голове со скромным ходатайством о предоставлении агентам уголовного розыска права хотя бы на бесплатный проезд в трамваях.

В своем рапорте он, в частности, писал: «Имея своей задачей ограждение личности и имущественной безопасности населения, сыскная полиция обязана в этих видах держать под своим контролем все, как центральные, так и окраинные пункты города, в течение круглых суток обнаруживать и проверять повсеместные разные подозрительные места, задерживать и удалять из столицы таких лиц, пребывание которых признается вредным и опасным для общества, разыскивать и передавать в руки правосудия укрывающихся по городу преступников, скупщиков краденного и т. п. Эти весьма сложные и ответственные обязанности сыскной полиции, разумеется, требуют от чинов ее постоянных разъездов по городу.

Если в обычное время сыскной полиции в столице, при двухмиллионном населении, приходилось работать не покладая рук, то с началом войны количество населения из-за наплыва беженцев значительно увеличилось, и, когда народился новый вид специальных, по военному времени, правонарушений, – деятельность сыскной полиции достигла высшего напряжения.

Между тем, работая в пользу общества и составляя в то же время отдельную часть общей полиции, столичная сыскная полиция до сего времени ограничена в праве бесплатного проезда по городскому трамваю. Оплата трамвайных поездок, вследствие крайне недостаточного содержания подведомственных мне чинов, всегда являлась для них тяжелой, а в настоящее время, при возрастающей дороговизне и прогрессивно увеличивающемся количестве работы, расходы эти представляются совершенно непосильными. Увеличение же трамвайной платы окончательно лишает недостаточных и многосемейных чинов сыскной полиции возможности пользоваться трамваем, единственным и удобным для них средством сообщения».

Князь А.Н. Оболенский, генерал-майор, градоначальник Санкт-Петербурга.

Фото 1914 г.

По настоятельной просьбе А.А. Кирпичникова здание Петроградской сыскной полиции на Офицерской улице посетил градоначальник, генерал-лейтенант, князь А.Н. Оболенский. Он обошел помещения, предназначенные для служащих и агентов уголовного розыска. Градоначальника шокировали крайне неприглядная обстановка, в которой работали сотрудники, и антисанитарное состояние здания сыскной полиции. В помещениях длиной в 3,5 и шириной 1,5 метра ютились по 10 человек. Во всех комнатах царил невообразимый холод, на окнах отсутствовали двойные рамы. Князь обратил внимание и на вызванных посетителей – те «толклись» в узком грязном коридоре. Здание давно нуждалось в капитальном ремонте. Еще Филиппов, пользуясь своими хорошими отношениями с П.А. Столыпиным, пытался получить деньги на благоустройство здания, но дальше незначительного ремонта дело не двинулось.

Прощаясь, градоначальник заверил руководство уголовного розыска, что он примет «немедленные меры к оповещению городской управы об упорядочении помещений в здании сыскной полиции». Вмешательство князя Оболенского заставило городскую управу предпринять определенные шаги, направленные на улучшение положения сотрудников сыскной полиции. 26 августа 1916 года столичные газеты с удовлетворением сообщали: «В Петрограде, в целях облегчения борьбы с преступниками, по почину начальника сыскной полиции А.А. Кирпичникова сыскным отделением был приобретен автомобиль, дающий возможность всем чинам полиции вовремя прибывать на место происшествия. Кроме того, Управление городских трамваев впервые выделило для надзирателей и чиновников уголовного розыска бесплатные билеты для проезда на городском трамвае. Для пополнения общей суммы мер по борьбе с окончательно обнаглевшими громилами в нашей столице и эти средства могут пригодиться».

ТЕАТРАЛЬНЫЙ НОВАТОР

Одно из наиболее эффектных зданий на Офицерской улице, дом № 32, выходит своим роскошным парадным фасадом на широкий простор Театральной площади. Он достойно завершает четную сторону строений, расположенных на узкой половине этой городской магистрали. Здание выделяется величественным и строгим классическим обликом среди большинства соседних эклектических фасадов и до сих пор считается одним из лучших домов Петербурга 1870-х годов. Жилое строение возвели в 1840 году по проекту архитектора Л.И. Шауфельбергера, автора проектов многих доходных домов той поры.

В 1847 году дом приобрел директор Петергофской гранильной фабрики, архитектор-художник и академик архитектуры Андрей Леонтьевич Гун, полностью изменивший фасад жилого особняка и повысивший его среднюю часть. В процессе перепланировки здания архитектор довольно своеобразно использовал мотивы французского ренессанса, богато декорировал фасад, дал оригинальную прорисовку его деталей. Примечательны два треугольных фонаря-эркера. Они имели прямой функциональный смысл (улучшали обзор улицы), но при этом автору проекта удалось выполнить довольно трудную работу – достаточно естественно и органично включить их в классическую композицию фасада жилого здания.

В 1909 году новый владелец дома, гражданский инженер, действительный статский советник Семен Иванович Андреев, автор многочисленных проектов церквей петербургской губернии, надстроил здание, бережно сохранив его декор.

Часть дома занимали меблированные комнаты. Их хозяйкой была Мария Романовна Брунс, а затем Александра Владимировна Томсен.

Панорама части Театральной площади. Фото начала XX в.

Огромной популярностью у жителей Вознесенского проспекта, Офицерской улицы, студентов консерватории и артистов Императорского театра пользовалось заведение известного в Петербурге кондитера Акколы, расположенное в первом этаже дома № 32 на Офицерской улице. Этот кондитерский магазин со временем превратился в комфортабельное кафе-ресторан. Владельцы организованного в 1849 году заведения за 30 лет его существования неоднократно менялись, но все они традиционно поддерживали высокую репутацию ресторана и качество его ассортимента. Кроме прекрасных кондитерских изделий, разнообразных сортов пива и закусок, здесь можно было получить любой из 55 иностранных и русских журналов. Ко всему прочему, заведение Акколы располагало прекрасным бильярдом, привлекавшим в кафе любителей этой игры.

Кондитерская на Офицерской улице и ее кафе-ресторан особенно славились своими лакомствами и изумительным мороженым с бисквитами.

При входе в заведение каждого гостя обычно встречала премиленькая француженка, принимавшая заказ. Посетитель удобно располагался в мягком кресле и в ожидании любимых лакомств рассматривал журналы или мог сыграть на бильярде. Кофе приносили здесь в специальных чашечках совместно с крошечным молочником, наполненным свежими сливками. В кондитерской обычно подолгу засиживались любители свежих газет и журналов.

Дети, приходившие с родителями, любили слушать мелодии маленьких шарманок или с интересом рассматривать в стереоскопе объемные видовые фотографии.

Следует отметить, что в 40-х годах XIX века городская дума обложила кондитерскую Акколы, также как и все другие подобные столичные заведения, дополнительным налогом за право угощать гостей в своем торговом заведении. Без налога разрешалось покупать только на вынос. Поэтому хозяин кондитерской переименовал свое заведение на Офицерской улице в кафе-ресторан и стал платить налоги наравне с трактирами.

В начале XIX века на доме № 32 появилась вывеска мастерской «Оптика – механика», с подвешенным на кронштейне огромным пенсне. Здесь тогда открыла свой новый филиал известная оптическая фирма «Воткей и К°». Обыватели Коломны и артисты близлежащих театров постоянно пользовались услугами этой замечательной оптико-механической мастерской, где кроме очков и пенсне можно было приобрести прекрасные оптические приборы и оборудование.

В.Э. Мейерхольд.

Фото 1898 г.

Памятная доска из гранита, установленная на здании в 1975 году, напоминает: «В этом доме с 1909 по 1914 год жил известный советский режиссер, народный артист Республики Всеволод Эмильевич Мейерхольд». Он ставил на сцене петербургских театров свои новаторские спектакли.

В недавнем прошлом актер Московского художественного театра, молодой режиссер отказывается от его традиций. Он испытывает влияние В.Я. Брюсова и его статьи «Ненужная правда», в которой известный поэт впервые выступил против натурализма в театральных постановках. Протестуя против «подделывания действительности», поэт провозглашает сознательную условность на сцене. Мейерхольд являлся ярым противником натуралистического воссоздания характеров и быта, вытеснивших, по его мнению, духовность и сузивших масштаб идейности.

Он писал: «Мы хотим проникнуть за маску и за действие в умопостигательный характер лица и прозреть его „внутреннюю маску“. Искусство должно обрести утраченную способность производить катарсис». По его мнению, философская обобщенность и отвлеченность символических пьес заставят искать новые формы сценической выразительности. Порвав с принципами натуралистического театра, Мейерхольд считал, что он заново открывает старый закон театральности – условный прием, позволяющий отторгнуться от буквального прочтения драмы и открыть ее философский смысл.

Восхваляя совершенство данного метода, режиссер писал: «Условный театр освобождает актера от декораций, создавая пространство трех измерений и давая ему в распоряжение естественную статурную пластичность». Мейерхольд предлагал актеру широкое поле для импровизаций в сфере условного театра. Его деспотизм заключался в непримиримости к натуралистической манере исполнения, которой якобы были опутаны все современные лицедеи.

В своих спектаклях режиссер привлекал к действу зрителей. Из этих поисков родились и выход актеров в зрительный зал, и сцена посредине театрального зала. «Если условный театр, – писал Мейерхольд, – хочет уничтожения декораций, поставленных в одном плане с актером и акцессуарами, не хочет рампы, игру актера подчиняет ритму дикции и ритму пластических движений, если он ждет возрождения пляски – и зрителя вовлекает в активное участие в действие, – не ведет ли такой Условный театр к возрождению Античного? Да».

В.Э. Мейерхольд. Портрет работы Н. Соколова

Условный прием стал ведущим мотивом творческого обновления театра, обязательным элементом в новом искусстве. Сценической формой спектаклей Мейерхольда становится «мистерия: еле слышная гармония голосов, хор тихих слез, сдавленных рыданий и трепет надежд или экстаз, ведущий к всенародному религиозному действу, к вакханалии великого торжества чуда.». Брюсов, побывав на репетиции в студии Мейерхольда, отметил, что студийцы не сумели еще полностью порвать с традициями реализма. «Движения, жесты, речь артистов должны быть стилизованы, должны стремиться не к подражанию тому, как бывает „на самом деле“, а к той степени выразительности, какой в жизни не бывает.»

Жители Офицерской улицы давно приметили этого человека. Мейерхольд был высокого роста и очень стройный. Зачесанные назад волнистые волосы, открытый и широкий лоб, большие зеленовато-коричневые глаза, могучий орлиный нос невольно обращали внимание прохожих (дам – в особенности).

На репетициях он не мог сидеть спокойно на месте, все время находился в движении, размахивая при этом тонкими «нервными» руками. Такой же была у него манера речи – быстрая, без акцентов, подчас прерывистая. Его улыбка не казалась доброй и имела какой-то интригующий и немного презрительный характер. Он часто раздражался и приходил в ярость, если артисты не выполняли режиссерских установок или критиковали его позицию в искусстве. А таких насчитывалось немало. Артисты – живые люди со сложной душевной организацией, они энергично протестовали против отведенной для них однозначной роли марионеток, не желая вмещаться в предложенные Мейерхольдом железные рамки условного поведения на сцене. Актеры и зрители дружно восставали против новатора-режиссера, заставлявшего их отречься от реализма пьес и спектаклей. Не щадила самолюбивого Мейерхольда и театральная критика. Даже его друзья полагали, что ему следовало жить в другую эпоху, когда из ничего создавался сказочный театр, как, например, в Венеции во времена Карло Гоцци.

После революционных событий 1917 года группа творческих работников Мариинского театра во главе с В.Э. Мейерхольдом, тогдашним режиссером оперы, настаивала на немедленном «примирении» артистов с советской властью.

Всеволод Эмильевич на общем собрании актеров требовал «отречься от старой России во имя искусства всего земного шара». Лидирующая в театре группа, возглавляемая Мейерхольдом, добилась того, что труппа Мариинского театра пригласила большевистского наркома А.В. Луначарского выступить на общем собрании и разъяснить им, «чего хочет советская власть от театров и что она может дать им». Артисты Александринского театра, осуждая политическую активность Мейерхольда и его призыв к интернационализму, приняли решение: «Кто не русский актер, тот пускай идет вон из русского театра!»

Близкие знакомые и коллеги В.Э. Мейерхольда озадаченно отмечали, что режиссер «пережил, несомненно, общественный сдвиг, сильно качнувшись влево». Его необычное поведение вызывало не только недоумение, но и возмущение большинства товарищей по работе. На митингах и всевозможных диспутах Всеволод Эмильевич вдруг стал выступать с горячими речами и совершенно новыми для него идеями о том, что «искусство по духу родственно революции» и что «когда в театр придет пролетариат, театр воспрянет к новой жизни». Одновременно Мейерхольд проявлял недюжинную общественную активность, энергично пытаясь связать свою дальнейшую судьбу с революционным пролетариатом. Бывшие друзья и коллеги знаменитого режиссера открыто осуждали его и освистывали на диспутах. Всеволода Эмильевича даже наградили эпитетом «политический забегала», когда он неожиданно для всех вступил в коммунистическую партию и принял административный пост заместителя петроградского отделения Театрального отдела Наркомпроса.

Тем не менее событиями в театральной жизни явились поставленные В. Мейерхольдом на советской сцене произведения русской классики: «Маскарад» М.Ю. Лермонтова, «Горе от ума» А.С. Грибоедова и особенно «Ревизор» Н.В. Гоголя. О последнем Андрей Белый писал: «Гоголь зовет из России в Россию; из прошлой в будущую; но на пути том катастрофа; точно в России какие-то „Мертвые души“».

В Москве Мейерхольд руководил театром, носившим его имя (театр им. Вс. Мейерхольда – ГОСТИМ); коллектив вместе со своим знаменитым главным режиссером часто приезжал на гастроли в Ленинград. Спектакли советского режиссера-новатора обычно проходили в новом Дворце культуры имени Первой пятилетки на улице Декабристов (бывш. Офицерской).

Трагически закончилась жизнь талантливого артиста и режиссера. Он пострадал в годы сталинских репрессий. Мейерхольд знал, что Сталин не прощает ничего и никому. А «грехи» у режиссера были. Выпуская к юбилею Красной Армии спектакль «Земля дыбом», Мейерхольд на афишах и в программах торжественно провозгласил: «Красной Армии и Первому красноармейцу РСФСР Льву Троцкому работу свою посвящает Всеволод Мейерхольд». В 1923 году такое посвящение никого не удивляло, но в 30-х годах страшно о нем было вспоминать. Все же режиссер надеялся, что Сталин простит ему давнюю «вину». Он активно старается доказать свою приверженность к власти и ее политике, пытаясь отвести от себя удар. Нет, Сталин помнил все и ничего не простил. Вначале Мейерхольду недвусмысленно дали понять, что его уже не считают «крупнейшим режиссером», затем в газетах опубликовали постановление о лишении Всеволода Эмильевича звания народного артиста РСФСР, а в январе 1938 года закрыли его театр.

13 июня 1939 года в Москве, в Доме актера, открылась Всесоюзная режиссерская конференция, там с вступительной речью выступил А.Я. Вышинский – главный режиссер громких политических процессов, завершавшихся, как правило, расстрелами виднейших деятелей партии и правительства.

Растерянный, морально раздавленный Мейерхольд, однако, еще на что-то надеялся. Он выступил с покаянной сбивчивой речью, с многочисленными ссылками на «мудрейшие указания товарища Сталина» и многократными упоминаниями о «грандиозной сталинской эпохе». Мейерхольд с трибуны публично клял свои «формалистические выкрутасы», говорил, что решение о ликвидации его театра «правильное, справедливое, мудрое».

Председатель конференции М.Б. Храпченко, подводя итоги прениям, заявил: «Здесь выступал В.Э. Мейерхольд, он говорил о своих ошибках. Но признание ошибок было формальным. Партия учит нас, что дело вовсе не в том, чтобы признать ошибки, а в том, чтобы показать существо этих ошибок, которые привели к тому, что его театр стал театром, враждебным советскому народу…».

Документы Военной Коллегии Верховного суда СССР по делу В.Э. Мейерхольда

19 июня 1939 года Храпченко, по сути, огласил смертный приговор режиссеру. На следующий день, 20 июня, Всеволода Мейерхольда арестовали и препроводили в камеру на Лубянку. На первом же допросе он собственноручно, под диктовку следователя, написал: «Признаю себя виновным в том, что, во-первых: в годах 1923–1925 состоял в антисоветской (троцкистской) организации, куда завербован был неким Рафаилом. Сверхводительство в этой организации с совершенной очевидностью было в руках Троцкого. Результатом этой преступной связи была моя вредительская работа на театре (одна из постановок даже была посвящена Красной Армии и „Первому красноармейцу“ Троцкому – „Земля дыбом“.); во-вторых, состоял в антисоветской (правотроцкистской) организации.».

1 февраля 1940 года в закрытом судебном заседании В.Э. Мейерхольд был обвинен в том, что он является «кадровым троцкистом, активным участником троцкистской организации, действовавшей среди работников, агентом английской и японской разведки, ведущим шпионскую и подрывную работу.». Режиссера приговорили «к высшей мере уголовного наказания – расстрелу, с конфискацией всего личного ему принадлежавшего имущества» и 2 февраля 1940 года расстреляли в подвалах тюрьмы.

Через 15 лет, 26 ноября 1955 года, Всеволода Мейерхольда посмертно реабилитируют, его обвинение признают сфальсифицированным, и уголовное дело № 537 будет прекращено за отсутствием состава преступления.

В 1975 году на доме № 32 по улице Декабристов торжественно установят мемориальную доску из гранита «.известному советскому режиссеру и народному артисту Республики.».

НА ТЕАТРАЛЬНОЙ ПЛОЩАДИ

Театральная площадь по праву считается одним из старейших градообразующих объектов Петербурга. Возникновение ее относится к 30-м годам XVIII века. С постройки Большого театра, открытого в 1783 году, начал складываться классицистический облик Театральной площади.

В середине XVIII века обширный пустырь, примыкавший к левой части набережной Крюкова канала между Офицерским и Торговым мостами, называли Каруселями. Здесь устраивались зрелищные представления. На разрисованных подмостках выступали комедианты. За балаганами тянулся ряд качелей и каруселей. Театральной Карусельная площадь стала называться с 1783 года, когда на ней появился Большой, или Каменный театр. Смена архитектурных стилей в середине XIX века и переход от классицизма к эклектике изменили оформление и облик общественных и жилых зданий, расположенных на уникальной площади.

Композиция Театральной площади обладает несомненным художественным единством, она образована объемами двух крупных исторических зданий, консерватории и Мариинского театра, в сочетании с фасадами примыкающих импозантных жилых домов, значительная часть которых возведена в 1870-1890-х годах.

Многие жители Петербурга, даже те, кто неплохо знает свой город, обычно связывают название Театральной площади с находящимся здесь современным зданием Мариинского театра оперы и балета. Мало кому известно, что имя площади старше этого известного всему миру театра на целых 77 лет.

Разгадка же происхождения названия, оказывается, находится в массивных стенах расположенной визави Мариинского театра Петербургской консерватории им. Н.А. Римского-Корсакова. Под слоем штукатурки левой половины первого в России музыкального учебного заведения можно обнаружить стены стоявшего здесь некогда столичного Большого Каменного театра. Он занимал место там, где сейчас располагается левое крыло консерватории, включая вход в учебные помещения и ее Малый зал. Действительно, эта половина строения по своему архитектурному оформлению выглядит вполне самостоятельным зданием. Семь окон ее фасада, обращенного к площади, остались от сгоревшего Большого театра, раньше они смотрели в просветы между мраморными колоннами выступающего вперед изящного классического портика.

В конце 1773 года «Повелением Екатерины Вторые.» на малозастроенной просторной Карусельной площади в Коломне, прямоугольном пространстве, совершенно открытом к Крюкову каналу, началось возведение первого в России Большого Каменного театра. Его проектирование и сооружение осуществлял архитектор А. Ринальди и инженер М.А. Деденев «под главным смотрением славного театрального живописца Л. Тишбейна, под главным надзиранием г. генерал-порутчика Ф. Бауэра».

Долгое время разработку проекта первого каменного театра связывали с именами живописца Л. Тишбейна и инженера Ф. Бауэра. Однако недавно историк Т.А. Николаева обнаружила архивный документ, подтверждающий, что создателем проекта и главным строителем театра являлся архитектор А. Ринальди. В архивном донесении действительного тайного советника и кавалера М. Деденева говорится: «Ваше Императорское Величество высочайше соизволили поручить мне строение здесь публичного театра по сделанным планам и смете обер-архитектора Ринальди». В 1779 году в переписке Екатерины II упоминается о падении Ринальди с лесов. Старый зодчий с тех пор не мог лично следить за всеми постройками, осуществлявшимися по его проектам, поэтому в 1791 году завершение строительства театра поручили генерал-инженеру Федору Бауэру.

Торжественное открытие театра состоялось 22 сентября 1783 года. Князь А.А. Шаховской в «Летописи русского театра» писал, что Каменный театр открылся премьерой итальянской оперы «На Луне» – творения Карло Гольдони и композитора Паизеллло. Автор музыки долго жил в Петербурге, занимал место дирижера в опере и даже являлся инспектором театральных оркестров.

На заглавном листе пьесы Карло Гольдони, напечатанной в Санкт-Петербурге, сказано, что «На Луне» «.веселое театральное празднество, имеющее быть представленным в новом Каменном Императорском театре, по случаю дня открытия, назначенного на торжественный день коронации ея Императорского Величества Екатерины Вторые». Комедия К. Гольдони «На Луне» была написана в трех актах, но так как торжественный спектакль не мог долго продолжаться, то автору пришлось переделать пьесу, составив из нее большое театральное действо в пяти картинах. «Музыка спектакля, написанная Паизелло, сопровождается несколькими составами хоров, дуэтов и инструментальных интерлюдий. Артисты, исполнявшие оперу – итальянской труппы, хористы из придворной капеллы.» Именно с этого торжественного спектакля (22 сентября 1784 года) старая Карусельная площадь в столице стала официально называться Театральной.

Член Российской Императорской Академии наук, многих зарубежных королевских академий И.Г. Георги в 1794 году издал в Петербурге свой капитальный труд «Описание Российско-императорского столичного города Санкт-Петербурга», в котором подробно, как очевидец, описал торжественное открытие Большого Каменного театра. Автора книги, как и всех петербуржцев, потрясли красота и блеск театра: «Снаружи представляет оный громадное здание величественного вида. Над главным входом стоит изображение сидящей Минервы из карарского мрамора, с ее символами, а на щите надпись: Vigilando quisco (покоясь продолжаю бдение). Все здание определено для комедий, трагедий, опер, концертов и маскарадов. Поелику в комедии и трагедии требуется, чтоб можно было явственно слышать говоренное и различать черты лиц актеров, то и неудобно было сделать залу весьма великую. Для достижения же первого отверстие театра сделано столь велико, как обширность места позволяла.

Императорская ложа находится в середине, против театра, в горизонте онаго и так, что все перспективные линии в оной смыкаются, отчего разнообразные представления здесь наиболее пленяют. Под кровлей находятся четыре большие водохранилища с восьмью мехами и двумя насосами; сверх того, в этом здании восемь крылец и 16 выходов, которые все имеют взаимную связь между собою. Ради громовых ударов сделан при сем театре профессором Кольрейфом громовой отвод, где копие Минервы управляет молниею».

Театральный зал Большого театра, освещенный яркими лампами и украшенный великолепной массивной люстрой, представлял собой величественное сооружение, вполне соответствовавшее своему назначению, если бы «не один важный недостаток: отсутствие резонанса; в ложах, расположенных напротив эстрады, голоса актеров едва слышны».

Цены на билеты в новый театр считались для того времени довольно высокими. Билет в ложу первого яруса стоил 12 рублей, в кресла – 2 рубля, а вход в партер – 1 рубль медью. В момент открытия Большого театра в нем установили три ряда кресел. Они, как правило, занимались стариками и первыми сановниками государства. Офицеры гвардии и «все порядочные люди» размещались в партере на скамьях. В ложах второго яруса в те времена нередко видели старых женщин, в домашних чепцах, с вязанием в руках, и стариков-купцов в атласных халатах, вальяжно расположившихся со всеми удобствами, по-домашнему.

В то время билетов в открытую продажу поступало очень мало. Абонементы на ложи и кресла заранее раскупались знатной и богатой публикой, имевшей в то время право декорировать и обставлять купленную ложу по своему индивидуальному вкусу. Это придавало театру «ужасную пестроту», которую отметил И.А. Крылов: «Театр здешний показался мне довольно велик. но, осматривая вокруг, представилася мне ужасная пестрота, потому что каждая ложа обита особливого цвета обоями, а у каждой такого же цвета занавески, так что было тут смешение всех разных цветов».

Несколько позже партер стал делиться на две части: несколько рядов кресел и «стоячие» места. Обычно в «стоячем» партере и в верхних ярусах размещалась разночинная публика – журналисты, учителя, студенты, причем в левой стороне партера, как правило, собирались любители и знатоки театра. Здесь можно было встретить Пушкина, Грибоедова, Глинку, Шаховского, Одоевского и молодых людей, из среды которых впоследствии вышли декабристы.

Спектакли обычно начинались в 5 часов и заканчивались не позднее 10 часов вечера. При императоре Павле I театр реконструировали – амфитеатр ликвидировали и все освобожденное пространство заняли под кресла и места партера. Царскую ложу, ранее находившуюся напротив сцены, перенесли ближе к ней.

В царствование Александра I провели новую реконструкцию Большого театра. Его зал богато декорировали и блестяще отделали по эскизам архитектора Жана Тома де Томона. По настоятельному желанию императора царскую ложу разместили в середине первого ряда лож.

В начальные годы существования Каменного театра, при Екатерине II, его репертуар оставался довольно ограниченным и однообразным. В те времена появление новой пьесы – выдающееся событие. Поразительно, но зрители российской столицы могли по десять-двадцать раз смотреть одни и те же пьесы. Однообразие и монотонность прослеживались и в игре актеров. Как правило, все они без исключения не говорили, а пели или громко декламировали, ибо манера исполнения строго регламентировалась рамками стихов и прозы того времени. Современного зрителя поразила бы бедность декораций и костюмов артистов той эпохи. Герои театральных спектаклей одевались в довольно однообразные бесформенные балахоны. Лишь некоторые постановки иногда «спонсировались» императрицей. Так, в 1788 году для представления пьесы «Олег» Екатерина II подарила Большому театру роскошные костюмы и весь гардероб двух ее «царственных» предшественниц.

Большой (Каменный) театр в Петербурге.

И.-Г. Майр. До 1802 г.

Театральные рецензенты екатерининских времен являлись весьма учтивыми и вежливыми людьми. Их печатные отзывы в прессе об игре актеров более походили на мадригалы. Отзываясь о первых артистах, они непременно использовали возвышенные эпитеты – «единственный, незабвенный, славный» и т. д.

Уже в те времена закулисная и частная жизнь актеров возбуждали общее любопытство, а истории и анекдоты о них пользовались постоянным вниманием театралов-обывателей. Поклонники артисток Екатерины Семеновой и Марии Вальброховой гонялись за их каретами, останавливали актрис на улице, выражая свое обожание и даже нередко заводили ссоры с противниками своего обожаемого кумира.

На балетной сцене Большого театра блистала Евгения Колосова – талантливая исполнительница русских народных танцев, впервые в балетных спектаклях создавшая образ русской современницы. Позже, в 1816 году, здесь дебютировала сверстница А.С. Пушкина, балерина Авдотья Истомина, чей талант во всей силе раскрылся в начале 1820-х годов. Ей посвящены знаменитые строки поэта:

Блистательна, полувоздушна,
Смычку волшебному послушна,
Толпою нимф окружена…

В конце 1818 года на сцене Большого Каменного театра состоялся дебют юной Александры Колосовой (дочери балерины), а двумя годами позже здесь же начал свою блистательную карьеру ее будущий муж – знаменитый трагик Василий Каратыгин.

Зрительный зал театра того времени был довольно шумным, овации звучали вперемежку со свистками и «шиканьем». Игра и пение артистов хотя и приводили зрителей в восторг, но не вызывали неистовых «бис» и требований повторных выходов на сцену. В начале 1800-х годов вызов актера становился таким происшествием в театре, о котором неделю рассказывали в столице. Никого не удивляли в те времена и весьма своеобразные «аплодисменты» зрителей – любимым артистам бросали на сцену кошельки с деньгами. В зале и фойе зрители нередко обменивались театральными и политическими новостями. Молодежь, собираясь в левой части зрительного зала и прозванная «левым флангом», вела себя достаточно раскованно. Здесь всегда можно было услышать и громко рассказанный театральный анекдот, и смелую политическую остроту.

В Большом театре состоялось сценическое рождение многих работ русских авторов, составивших впоследствии славу и гордость реалистического отечественного искусства. В 1831 году на его сцене поставили комедию в стихах «Горе от ума» А.С. Грибоедова, а в 1832-м – «Моцарт и Сальери» А.С. Пушкина. В 1836 году на подмостках Большого театра дебютировала опера «Жизнь за царя», а в 1842 году – «Руслан и Людмила» композитора М.И. Глинки. Однако следует отметить, что первые русские оперы, бурно приветствуемые передовой интеллигенцией, встречали тогда недоброжелательную оценку у знатной публики, воспитанной на итальянской опере и скептически относившейся к национальным авторам. Эта публика в дни представлений рядовых русских спектаклей, как правило, театр не посещала. Их парадные кареты обычно скапливались у подъезда театра в дни, когда давалась итальянская опера.

В эпоху царствования Екатерины II и Павла I цензура пьес для Большого театра поручалась столичному обер-полицмейстеру и совершалась им довольно оперативно, вперемежку с повседневными делами этого ведомства. Наверное, было любопытно понаблюдать, как в канцелярию полицмейстера, куда собиралось множество всякого народа – кто с прошением, кто арестованный за пьянство или буйство, приходили за отзывами авторы пьес и либретто опер с рукописями, просмотр которых происходил довольно быстро тут же, в присутствии автора. Обер-полицмейстер бегло прочитывал рукопись и визировал ее, нередко в зависимости от своего настроения и личного отношения к драматургу.

На обустроенной площади около Большого театра возвели беседки (грелки) из дикого камня, там в морозную погоду разводились костры, возле них обогревались кучера и прислуга, коротавшие время на улице в период «театрального съезда». Этот момент точно запечатлел А.С. Пушкин в «Евгении Онегине»:

Еще прозябнув,

Бьются кони,
Наскуча упряжью своей,
И кучера вокруг огней
Бранят господ и бьют в ладони…

Петербургский Большой театр. Литография. XIX в.

Благодаря Большому Каменному театру и обновленной Театральной площади одна из заштатных окраин Северной столицы – Коломна превратилась в уникальный центр петербургской культуры. Довольно невзрачный, суетливый коломенский люд теперь оживлялся известными всей России лицами – знаменитыми актерами, великими музыкантами, талантливыми композиторами, художниками, снимавшими здесь, вблизи Большого театра, квартиры и особняки. По вечерам в старую Коломну съезжался весь столичный бомонд.

Периодические пожары – бич Петербурга. Не пощадили они и Большой театр, горевший неоднократно. В 1802 году зодчий Жан Тома де Томон провел работы по перестройке здания театра, по существу создав новое сооружение, не уступившее лучшим европейским зрелищным заведениям той эпохи. Внутренний и внешний вид театра напоминал храм, им восторгались и восхищались многие современники архитектора. Однако в день его торжественного открытия после реконструкции на сцене возник небольшой пожар. Давали балет «Медея и Язон». В сцене разрушения чертогов в огне одна из кулис загорелась и упала на ногу первого танцовщика Балашова. После выздоровления его уволили из театра «с полным пансионом», а «переломанная» нога не помешала ему впоследствии стать самым популярным учителем танцев в богатых домах столичной знати.

В ночь на 1 января 1811 года Большой Каменный театр вновь загорелся. Пожар возник через два часа после окончания представления «Русалки». Как сообщала «Северная почта», «.крыльца и двери объяты были дымом, и наконец все здание сделалось подобным аду, изрыгающему отовсюду пламя. Удалось спасти лишь некоторые декорации, часть хранившихся в конторе бумаг, небольшое количество костюмов. Зарево. до утра освещало весь испуганный Петербург. Люди, которые ждут беды, во всем готовы видеть худое предзнаменование. Один только директор Императорских театров А.Л. Нарышкин не терял веселости и присутствия духа; он сказал прибывшему на пожар встревоженному царю: „Ничего нет более: ни лож, ни райка, ни сцены, все один партер!“ Большой театр превратился в руины».

Поэт Н.И. Гнедич в письме К.Н. Батюшкову сообщал: «.наш театр – Большой, Каменный вспыхнул на воздух. А несчастный Тома архитектор, чертом побужденный влезть на полугорелые стены созерцать руины и размышлять о тленности мира сего и о том, можно ли что-нибудь из развалин создать, и погрузясь в сладкую меланхолию, рухнулся со стеною и от высот до основания и катяся по ней и меж ней – немного измял себе голову, и руки, и ребра, и ноги.»

Превратившись в калеку, великий архитектор прожил еще около двух лет. Он умер, не успев восстановить свое детище. Сгоревшее здание восстановил через семь лет французский архитектор Антон Модюи.

Большой театр в Петербурге.

Проект. Автор Тома де Томон

Отстроенный практически заново Большой театр открылся 3 февраля 1818 года. В процессе перестройки общий план здания сохранили, но при этом существенно изменили его пропорции и детали, что лишило театр прежней классической строгости и величия. Тяжеловесность новых форм Большого театра послужила поводом для заядлых петербургских театралов называть теперь его «комодом».

Зрительный зал реконструированного театра стал более вместительным. В нем теперь насчитывалось пять ярусов, и он поражал не своей прежней классической красотой, а массивной броской позолотой архитектурных фрагментов театральных помещений.

Новый голубой цвет шелковой и бархатной обивки кресел заменил прежние теплые малиновые тона. В первые годы эксплуатации театрального помещения зрителей постоянно раздражала недоработка зодчих, допустивших существенную ошибку в конструкции купола здания, дававшего на спектаклях «почти бесконечное эхо». Правда, в 1835 году этот архитектурный брак ликвидировали: частично передели несовершенный купол.

В период существенной реконструкции Большого театра архитектором А.К. Кавосом (1836), согласно отчету дирекции Императорских театров за 1836 год, следует, что «от прежнего здания остались одни только стены, все остальное сделано вновь». Темп перестроечных работ для того времени оказался довольно высоким – реконструкция театра продолжалась всего семь месяцев.

В процессе капитальной перестройки Большого театра по собственному оригинальному проекту архитектор А.К. Кавос все усилия направил на то, чтобы создать технически усовершенствованный театр. Зрительному залу зодчий придал форму, более выгодную для обозрения сцены, увеличил число лож и кресел. Убрав колонны, Кавос значительно улучшил не только облик сцены, но и повысил акустику в зрительном зале. Для повышения степени резонанса плафон над залом опустили на 2 метра. Ярусы украсили золоченой резьбой. Мебель для театра изготовила мастерская Гамбса. На сцене впервые установили металлический противопожарный занавес, а над ним укрепили большой резервуар, доверху наполненный водой.

Зрительный зал Большого театра.

Гравюра С.Ф. Галактионова. 1820-е гг.

Теперь в зале насчитывалось 515 мест в партере, 16 лож в первом ярусе, 28 – в бельэтаже и втором ярусе, 32 ложи в третьем и четвертом, 4 – в пятом и 50 мест в шестом ярусе. Светло-серая окраска стен создавала мягкий переход к белым барельефам лож с позолоченной резьбой и бархатной малиновой драпировкой. Императорская ложа разделялась четырьмя кариатидами на три отделения, украшенные драпировками из расшитого золотом малинового бархата. В центральном фойе театра установили статуи, два больших трюмо в рамах из искусственного мрамора. После отделки фасада театр стал выше, появились круглые окна. Восемь выходов позволяли публике быстро покинуть театр.

Торжественное открытие реконструированного зрительного зала состоялось 26 октября 1836 года первым представлением оперы «Жизнь за царя». Зрители восхищенно встретили творение великого русского композитора. Определенную торжественность дебюту оперы придавала и новая архитектура зрительного зала, поражавшая роскошью и блеском отделки.

В соответствии с инструкцией 1800 года при продаже билетов в первые два яруса предпочтение отдавалось «генералитету», в ложи остальных ярусов, кресла, партер и верхнюю галерею билеты давались «приходящим по порядку их за оными».

Позже сложилась негласная традиция, согласно которой первые два яруса лож и 10 рядов кресел занимала великосветская публика. Ложи третьего яруса предназначались для семей средних чиновников. Партер заполнялся литераторами, художниками, учителями, студентами и купеческой просвещенной молодежью.

Парадиз (раек, галерка) являлся традиционным местом представителей «низшего» столичного сословия – приказчиков, ремесленников, писцов и лакеев.

Как и прежде, в Большом театре, на его сцене, отмечали иногда и бенефисы отдельных актеров. Специально и заблаговременно планировались театральные постановки, требовавшие сложных сценических эффектов (по ходу спектакля на сцене блистали молнии, разгорался пожар и т. д.).

Зрителей особенно изумляли прекрасные декорации и «механизация театрального действа». По сцене в спектакле мог ходить механический слон, как «живой, поворачивая глаза и размахивая хоботом». С героями спектаклей на глазах потрясенной публики происходили внезапные превращения.

Большой театр в Петербурге.

Акварель из альбома Марии Тальоне «Виды Санкт-Петербурга». До 1837 г.

Начиная с 1836 года на сцене Большого театра преимущественно ставились балетные и оперные спектакли. Лишь изредка давали водевили с драматическими актерами и юбилейные торжественные спектакли драматической труппы столицы.

Преобладание балета и оперы в репертуаре Большого театра заметно изменило состав его зрителей, хотя он по-прежнему оставался довольно пестрым. В 1844–1847 годах столичная «Литературная газета» периодически уточняла характер публики в зале этого театра: «В бельэтаже и первом ярусе теперь располагается „высший круг“, во втором ярусе кресла занимает купечество и среднее чиновничество. В третьем и четвертом – служащие помельче, в том числе приобретавшие ложу в складчину. Разделенные на галерею „амфитеатр и парадиз“ являются в наше время „исключительным владением простого народа“».

Однако и в этот раз театр просуществовал сравнительно недолго. В ночь на 26 января 1859 года его здание вновь сгорело почти полностью.

Восстановленный после пожара «Большой» стал в основном использоваться для выступления разного рода гастрольных иностранных трупп и перестал быть главным театром столицы. В 1891 году театр закрыли. Участок, на котором он находился, отвели под строительство первого в России высшего музыкального учебного заведения – Петербургской консерватории. По проекту архитектора В.В. Николя стены Большого театра в основном снесли и лишь часть их оставили, встроив в новое здание консерватории. Таким образом закончил существование первый музыкальный театр России – уникальный центр русской театральной культуры и родоначальник двух других, не менее знаменитых учреждений города – Мариинского театра оперы и балета и Консерватории им. Н.А. Римского-Корсакова.

Театральная площадь. Консерватория. Современное фото

12 ноября 1896 года стало торжественной датой в истории Петербургской консерватории. Вечером здание осветилось сотнями огней. К подъездам подъезжали экипажи, шли люди. Городское торжество по случаю открытия консерватории началось выступлением председателя дирекции Петербургского Императорского русского музыкального общества Цезаря Кюи, а завершилось увертюрой А. Рубинштейна, написанной для этого дня.

В «Автобиографии» первый директор столичной Императорской консерватории Антон Григорьевич Рубинштейн писал о себе и коллегах: «.остановились на мысли создать такое в России учреждение, из которого выходили бы музыканты с дипломом свободного художника, подобно тому, как Академия художеств выпускает из своих недр живописцев, скульпторов и архитекторов».

Основатель Петербургской консерватории композитор А.Г. Рубинштейн

Государственный секретарь А.А. Половцев, имевший привычку следить за событиями столичной жизни и отмечать их в своем знаменитом дневнике, записал после посещения торжественной церемонии открытия консерватории на Театральной площади между прочим: «Рубинштейн объясняет мне, что подаренный Консерватории Большой театр слишком мал, потому что Рубинштейн считает необходимым иметь в здании Консерватории залу на 2 тыс. слушателей и одну на 800, и одну на 300, 52 класса, не говоря о квартирах служащих…».

В марте 1889 года комиссия по перестройке Большого театра отдала предпочтение проекту инженера-архитектора Владимира Владимировича Николя, сумевшего не только разместить консерваторию с ее классами и Малым концертным залом в старых стенах Большого театра, но и дополнительно пристроить к нему довольно вместительную новую часть здания, обозначенную в проекте как «пристройка». Для нее выделили дополнительный участок городской земли в 645 квадратных саженей со сторонами площади, выходящей к Торговой улице.

Окончательно проект сооружения консерватории утвердили 6 февраля 1892 года, а 14 июня того же года состоялось торжество по случаю закладки здания. По обычаю, в основание будущей консерватории заложили бронзовую доску с датой закладки и именами основных строителей. Рабочим раздали в подарок красные рубахи и угостили праздничным обедом, на котором архитектор В.В. Николя обратился к ним с речью и здравицей в честь строителей.

В процессе строительства «для избежания сырости и проникновения воды в период наводнений» подвальные отсеки здания забили глиной и зацементировали.

Для звукоизоляции классов устроили двойные перекрытия между этажами и звуконепроницаемые перегородки между учебными помещениями. Кирпичные стены обоих концертных залов для лучшего резонанса специально обшили еловыми досками, а потолки собирали из кленовых деревянных щитов.

На санкт-петербургском Металлическом заводе для Большого зала консерватории, вместо деревянных оконных рам изготовили металлические. Перила для лестниц поставил известный столичный завод «Сан-Галли».

Окончательная стоимость всех строительных работ при возведении консерватории составила 1 978 390 рублей.

Вместо запланированных трех лет постройка консерватории и ее Большого зала продолжалась семь лет. Консерватория с ее учебными классами и Большой зал представляли собой единое монолитное сооружение с двумя главными фасадами.

Главный фасад консерватории обращен на север, к Офицерской улице, а главный фасад ее Большого зала – на юг, к Торговой улице (ныне Союза Печатников). Боковой западный фасад нового музыкального учебного заведения обращен к Мариинскому театру, а восточный – к жилой застройке Театральной площади.

В целом здание Санкт-Петербургской Императорской консерватории выглядело значительно и довольно сдержанно, с декором в духе итальянского Возрождения. Ее учебные классы могли принять 654 студента.

Величественный главный фасад консерватории, представленный автором проекта В.В. Николя в классических ордерных формах, обработали рустом. Его центр зодчий выделил четырехколонным портиком ионического ордера и завершил треугольным фронтоном с барельефом. На нем изображены крылатые фигуры Слав в развевающихся одеждах и лира с ветвями лавра.

Боковые части главного фасада декорированы пилястрами ионического ордера, объединяющими два верхних этажа. Общую композицию, увенчанную аттиками, украшают мраморные балконы, различные по рисунку наличники окон и сандрики. Лепной фриз, опоясывающий фасад в его верхней части составлен из гирлянд цветов, музыкальных инструментов, перевязанных бантами, характеризующих функциональное назначение здания.

Главный фасад Большого зала, обращенный к Торговой улице, в 1912 году частично изменили. В таком виде он дошел до наших дней. Нынешний фасад зала довольно сдержан. Колонны практически отсутствуют. В основном его украшают пилястры ионического ордера. Царский подъезд, смещенный чуть вправо, сохранив прежние размеры, изменил свое оформление. Его украсили колоннами ионического ордера и треугольным фронтоном. Во внутреннем поле фронтона (тимпане) – две лепные женские фигуры с лирами.

При открытии консерватории, 12 ноября 1896 года, ее Большой зал выглядел более богато и представительно, чем ныне. В конце XIX века публика поднималась в зрительный зал по трем красивым лестницам.

В партер вела роскошная лестница из ревельского мрамора с расходившимися маршами. Ее стены расписали «под рустик», имитировавший каменную кладку. Широкие мраморные марши, двухъярусная обходная галерея с прочной колоннадой ионического ордера и балюстрадой создавали у публики праздничный настрой.

Парадную лестницу перекрыли сомкнутым сводом с фризом вокруг него, украшенным масками трагедии и букраниями – стилизованными бараньими головами. Стены галереи расчленили пилястрами коринфского ордера и завершили классическим антаблементом. Стенные панно украсили лепными рамами. Убранство галереи дополняли хрустальные люстры и светильники.

Арки обходной галереи связывали пространство парадной лестницы с хорами, являющимися фойе для зрителей балкона. На них входили по двум боковым лестницам.

Большой зал консерватории имел вытянутую прямоугольную форму. Партер насчитывал тридцать рядов кресел, десять рядов стульев и двадцать лож, включая главную ложу – императорскую. Балконы Большого зала вмещали 400 человек. Сцена отделялась от зала порталом и могла иметь трехцветное освещение.

В отделке зала преобладали мотивы эпохи Возрождения. Стены членились пилястрами коринфского ордера, между ними выделялись арочные ниши, соответствовавшие очертаниям оконных проемов на фасаде. В центр каждой ниши вписывался изящный лепной барельеф в форме полного круга. Барельефы лож партера и балкона украшала лепка с растительными мотивами и изображениями лиры.

Большая хрустальная люстра дополняла убранство зала.

Праздничность помещения усиливалась позолоченной резьбой вокруг панно, блеском хрусталя большой люстры и многочисленных хрустальных бра. При открытии консерватории в Малом концертном зале установили орган, доставленный в Петербург из Дрездена. В 1961 году, после реставрационных работ в Малом зале, этот орган заменили новым, чехословацкой фирмы «Ригер», с пятьюдесятью семью регистрами.

Ныне существующее оформление фасада Большого зала и его интерьера выполнили в 1912 году по проекту столичного архитектора Т.Я. Бардта.

Ранее, в 1911 году, дирекция Русского музыкального общества возбудила ходатайство о перестройке Большого зала консерватории. Публика и специалисты жаловались на его неудовлетворительную акустику. Журнал «Театр и искусство» тогда довольно язвительно писал: «.позаботились щегольнуть шикарной лестницей, лепными украшениями на стенах и расписными потолками и упустили из виду акустику. Вообразите себе только сцену, величиной с чайное блюдечко, и театральный зал узенький и длинный, как огромный коридор, в котором никакая акустика немыслима».

Здание Петербургской консерватории. Фото начала ХХ в.

И действительно, сцена зала была мала. Видимость с балкона и отдаленных мест – неудовлетворительная. Да и сам творец Большого зала, зодчий В.В. Николя, в записке, датированной 1897 годом, с сожалением отмечал: «Хотя первоначально зал предполагался для ученических спектаклей, однако уже впоследствии, во время производства работ, когда стены были уже выведены, по требованию Высоч. утвержд. комиссии по перестройке Большого театра для потребностей С.-Петербургской консерватории были устроены боковые балконы и ложи, а также расширена, насколько возможно, арка сцены и сделаны своды над зрительным залом. Несомненно, что если бы эти требования были заявлены своевременно, залу можно было бы придать более отвечающий по всем требованиям вид».

Выпускник Академии художеств 1903 года архитектор Т.Я. Бардт представил проект перестройки Большого зала, отличавшийся своими привлекательными для администрации консерватории преимуществами – дешевизной и возможностью завершить работы за один строительный сезон.

Зодчий предложил новый зал превратить в трехъярусный, расширить площадь сцены и устроить удобное фойе, присоединив часть территории Театральной площади со стороны Торговой улицы.

Академия художеств одобрила проект архитектора, но рекомендовала в убранстве зала «придерживаться, по возможности, большей простоты и в линиях, не подчеркивать крупными мотивами архитектурные формы, не делать пилястров, а по возможности убрать стены и арки легкими тягами и орнаментами».

13 ноября 1912 года члены Петербургского общества архитекторов, осматривая новый зрительный зал, отметили улучшение формы зала. Его вместимость теперь составляла 1935 мест (876 – в партере, 176 – в боковых частях и ложах первого яруса, 296 – на балконе, 110 – в боковых частях второго яруса, 363 – в амфитеатре, 112 – в боковых частях и ложах третьего яруса и 12 – в литерных ложах четвертого яруса). Теперь в Большом зале оборудовали вместо сорока рядов кресел – двадцать четыре.

Ярусы в новом зале после его реконструкции расположились по наклонной линии к сцене.

Архитектор укоротил зал, приблизил зрителей к сцене и увеличил ее площадь вдвое. Площадка для оркестра в новом варианте теперь могла автоматически опускаться и подниматься.

К своему 50-летию консерватория имела новое улучшенное концертно-театральное помещение Большого зала.

При открытии учебного корпуса консерватории в ее здании насчитывалось 35 классов, Малый концертный зал, библиотека, церковь и квартиры для служащих.

Сегодня мало кто знает, что при Санкт-Петербургской Императорской консерватории в 1896 году устроили на средства, завещанные действительным статским советником Викулиным, церковь во имя Рождества Пресвятой Богородицы. Храм освятили в том же году.

В начале 1922 года церковь закрыли, а помещение, которое она занимала в здании консерватории, перестроили.

Интерьеры основного здания консерватории практически не изменились со времени его постройки. Малый зал распложен на третьем этаже учебной части и оформлен довольно выразительно. Он декорирован по мотивам раннего классицизма и рококо. Его стены украшают пилястры коринфского ордера и панно с лепными сплетениями цветочных гирлянд и музыкальных инструментов, обвитых бантами. С общим декором зала гармонирует роспись потолка, выполненная художниками А. Рябушкиным и В. Беляевым. Центральное панно украшает женская фигура в белой одежде, с венком на голове и лирой в руках. Крылатые гении в хитонах грациозно парят в воздухе, поддерживая гирлянды цветов.

В первом российском высшем музыкальном учебном заведении преподавали крупнейшие русские композиторы – Н.А. Римский-Корсаков, А.К. Лядов, А.К. Глазунов и другие известные музыканты.

Выпускниками консерватории в разные годы являлись П.И. Чайковский, А.К. Лядов, А.К. Глазунов, А.С. Аренский, Б.В. Асафьев, Д.Д. Шостакович, Е.А. Мравинский, А.В. Гаук, В.С. Софроницкий и многие другие знаменитые музыкальные деятели России.

По обеим сторонам здания Петербургской консерватории теперь возвышаются памятники М.И. Глинке (авторы Р.Р. и А.Р. Бах) и Н.А. Римскому-Корсакову (авторы В.Я. Боголюбов, В.И. Интан, М.А. Шепелевский). Бронзовая фигура композитора М.И. Глинки поднята на четырехметровый профилированный пьедестал из красного гранита, на котором высечены названия его лучших произведений. Памятник Н.А. Римскому-Корсакову установлен на постаменте из валаамского полированного гранита. Интересно отметить, что памятник основоположнику русской оперы, композитору М.И. Глинке, первоначально установили посреди Никольской улицы (ныне – Глинки), где сейчас проходят трамвайные линии. Поскольку это затрудняло движение транспорта на этой оживленной городской магистрали, памятник передвинули к главному фасаду Большого зала консерватории.

25 ноября 1892 года Санкт-Петербургская городская дума приняла решение назвать именем Глинки Никольскую улицу, по сторонам которой располагались Мариинский театр и здание новой консерватории. Одновременно с этим постановлением Русское музыкальное общество выступило с инициативой установки композитору памятника, приурочив его закладку к 100-летию со дня рождения М.И. Глинки – 20 мая 1903 года.

Специальная комиссия признала наиболее целесообразным установить монумент русскому композитору на Театральной площади, на пересечении двух улиц – Никольской и Торговой, расположив памятник спиной к Никольскому собору, а лицом – к площади, оперному театру и консерватории. Считали, что при таком положении монумент станет своеобразным связующим звеном между этими историческими зданиями.

Памятник М.И. Глинке

Объявленный всероссийский сбор средств на возведение памятника превзошел все ожидания: в комиссию поступило несколько десятков тысяч рублей.

В результате конкурса, в котором участвовали известные скульпторы и молодежь, первую премию завоевал молодой скульптор Н.А. Андреев, однако после многодневных обсуждений комиссия все же отдала предпочтение представленной модели академика Р. Баха. В его варианте монумента преобладало стремление к портретному сходству и детализации. В трактовке фигуры композитора, отлитой из темной бронзы, отсутствовали значительность, обобщенность, столь необходимые столичному монументу. Стоящий на пьедестале в центре Театральной площади композитор словно растворялся в ней.

Тем не менее горожане восприняли установку памятника М.И. Глинке как апофеоз славы отечественному музыкальному искусству.

При торжественном открытии памятника после речей многочисленных депутаций и выступления ректора консерватории А. Глазунова оркестр и хор под управлением Э.Ф. Направника исполнили кантату ученика М.И. Глинки М.А. Балакирева.

Газета «Новое время» отмечала, что «открытие памятника композитору М.И. Глинке являет собой поворот русской истории, когда должен наконец заговорить доселе безмолвный народ. Создавалась новая Россия – и к ней уже обращается новый гранитный Глинка».

30 ноября 1952 года в сквере напротив здания Ленинградской консерватории установили монумент композитору

Н.А. Римскому-Корсакову. Среди деятелей отечественной культуры и искусства, музыкантов и литераторов на торжественной церемонии присутствовал внук Николая Александровича, преподаватель консерватории Г. Римский-Корсаков. Перед собравшимися предстала бронзовая фигура композитора, склонившегося над партитурой, лежащей на его коленях. С теплыми и проникновенными словами на торжестве выступили композиторы Ю.А. Шапорин и В.П. Соловьев-Седой.

Памятник воспринимается в гармоническом единстве с фасадом Санкт-Петербургской консерватории, носящей имя великого композитора. Прекрасным фоном памятнику в весеннее время служат белые свечки цветущих каштанов, разросшихся за монументом.

Памятник Н.А.

Римскому-Корсакову

В Большом и Малом залах консерватории, выстроенной на месте Большого театра, давались симфонические и камерные концерты, нередко – с благотворительной целью.

После открытия Большого зала в нем работал новый оперный коллектив Театра музыкальной драмы (1912–1919), возглавляемый И. Лапицким. Он организовал товарищество на паях по примеру Московского художественного театра. Позже товарищество преобразовали в акционерное предприятие, что повлияло на репертуар театра. Наряду с постановками «Евгения Онегина», «Кармен», «Бориса Годунова», «Нюрнбергских мейстерзингеров» появлялись и слабые спектакли. Однако лучшие постановки этого театрального коллектива пользовались огромным успехом и даже иногда позволяли молодому театру конкурировать с императорским – Мариинским.

В столичной консерватории, в этом мире высокого искусства, происходили события, сближающие его с искусством, по традиции считающимся «легким». Так, в апреле 1902 года прославленная исполнительница опереточных партий, любимица столичной публики, королева старинного романса Анастасия Вяльцева решила выступить в оперной партии Кармен. Ее появление на сцене Большого концертного зала консерватории было встречено овациями поклонников и возмущенными отзывами критиков, блюстителей чистоты оперного жанра. Петербургский журнал «Театр и искусство», в частности, писал, что «артистка обнаружила прекрасный голос, но пела робко и неуверенно из-за сверхъественного волнения, в которое ее не могла не повергнуть атмосфера предустановленной враждебности».

В 1909 году Большой зал заполнила непривычная для консерватории публика. Там на сцене тогда прошел «первый в Петербурге Олимпийский праздник», как восторженно писали столичные газеты. Зрители разразились громом оваций, когда Иван Заикин, чемпион России по тяжелой атлетике, поднял стальной рельс с двадцатью людьми.

В 1912 году в прессе впервые появилось необычное для столицы Российской империи сообщение о премьере в консерватории: «Обществом любителей древнееврейского языка поставлена будет опера „Самсон и Далила“, музыка Сен-Санса, в первый раз на библейском языке». Опера разучивалась под руководством капельмейстера Л. Компанейца.

Эстафету Большого зала подхватил и Малый зал. В его репертуар стали включаться спектакли, далекие от классического «академического» искусства.

Осенью 1915 года в Малом зале состоялся большой концерт, в котором выступления знаменитых артистов российского балета перемежались с цыганскими романсами в исполнении Юрия Морфесси и хора цыган Алексея Шишкина.

В первую годовщину Октября в Большомй зале прошел спектакль «Мистерия Буфф» Владимира Маяковского в постановке Всеволода Мейерхольда.

15 февраля 1919 года в помещении Большого зала консерватории трагедией Шиллера «Дон Карлос» открылся первый советский драматический театр, организованный при участии М. Горького, А. Блока и М. Андреевой, задуманный как театр больших страстей и революционной патетики.

В 1922 году консерватория приступила к созданию оперной студии, сыгравшей огромную роль в практике студентов и судьбах выпускников.

До середины XIX века часть Театральной площади, примыкающая к Крюкову каналу, не застраивалась. В 1844 году на гастроли в Петербург приехала из Рима цирковая труппа антрепренера и артиста Гверра, он получил разрешение на строительство здесь деревянного цирка. Выступление популярных цирковых артистов вначале пользовалось у публики огромным успехом. Власти столицы покровительствовали труппе и во всем ее поддерживали. Воспользовавшись этим, Гверра сумел получить разрешение на возведение казенного каменного цирка на месте деревянного. Постройку здания поручили архитектору Альберту Катариновичу Кавосу. 25 апреля 1849 года каменный цирк приняла строительная комиссия. План цирка с прямоугольником центрального здания и двумя боковыми пристройками конюшен представлял собой композицию в форме креста.

Театр-цирк. Акварель А. Премацци. 1849 г.

Однако со временем интерес петербуржцев к однообразным цирковым представлениям пропал. Уже к осени 1851 года цирковые представления практически прекратились. В здании цирка начали ставиться драматические спектакли.

В ночь на 26 января 1859 года в здании театра-цирка возник пожар, после которого остались лишь каменные стены, сводчатые перекрытия коридоров и лестницы. По указу Александра II здание восстановил, а точнее – заново построил архитектор А.К. Кавос, и 2 октября 1860 года в Петербурге вместо театра-цирка постановкой оперы М.И. Глинки «Жизнь за царя» здесь открылся новый Мариинский оперный театр, названный так в честь жены российского императора.

Мариинский театр, предназначенный для опер и построенный «по всем правилам оптики и акустики», являлся, по информации дирекции Императорских театров, «сооружением с наилучшими условиями резонанса». Его стены обили очень тонкими досками, а потолок «отражал звук без утраты».

Мариинский театр. Открытка 1904 г.

Здание Мариинского театра достойно претендовало на право считаться одним из лучших театров Европы. Мариинка сочетала в себе роскошное убранство зрительного зала с новейшим техническим оборудованием сцены. Партер и пять ярусов вмещали тысячу шестьсот кресел. Белые ложи украшала золоченая лепнина. Бархатная обивка и тяжелый шелк портьер были голубого цвета. Написанная на занавесе, увитая розами, поддерживаемая амурами рама окружала античный храм со статуей Аполлона в центре. Голубизну занавеса контрастно оттенял малиновый бархат драпировок, свисавших сверху по бокам. Перед началом спектакля зал сверкал огнями большой хрустальной люстры. Техника сцены предусматривала нужды балетного спектакля. Покато сбегавший к рампе планшет из крепкого эластичного дерева являлся вполне удобной площадкой для танца. При этом в нем смонтировали приспособление для продвижения по сцене изображений плывущих лодок, лебедей и двигающихся колесниц. Из специальных реек монтировались экзотические сады и сказочные леса. В люки сцены могли провалиться или из них возникать фантастические персонажи балетных сказок. На колосниках располагалась сложная система подвесных люлек для полетов через сцену кордебалетных сильфид. Из глубины сцены по ходу театрального действа мог взметнуться мощный цветной фонтан, подсвеченный осветительными приборами. Правда, своим местоположением Мариинский театр похвастаться не мог. Его тылы были плотно прижаты к набережной Крюкова канала.

План Мариинского театра. Начало ХХ в.

На сцене Мариинского театра ставились произведения выдающихся русских композиторов М.И. Глинки, М.П. Мусоргского, Н.А. Римского-Корсакова, П.И. Чайковского и др. В 1900-х годах в театре выдвинулась блестящая плеяда оперных артистов – мастеров русской реалистической вокальной школы: Ф.И. Шаляпина, И.В. Ершова, Ф.И. Стравинского, Л.В. Собинова и др. На его подмостках танцевали выдающиеся артисты балета А.П. Павлова, Т.П. Карсавина, М.Ф. Кшесинская, В.Ф. Нежинский и М.М. Фокин.

Мариинский театр. Фото 1915 г.

В 1920 году бывший Императорский Мариинский театр переименовали в Государственный Академический театр оперы и балета, а в 1935 году ему присвоили имя С.М. Кирова.

Ленинградский академический театр оперы и балета им. С.М. Кирова. Фото 1970-х гг.

В годы Великой Отечественной войны вражеские бомбы и снаряды причинили серьезные разрушения театру.

В летописи разрушений периода блокады Ленинграда имеется памятная дата – 19 сентября 1941 года. Фугасная немецкая бомба попала в правое крыло здания Академического театра оперы и балета им. С.М. Кирова – обрушилась кирпичная кладка стен и сводов, сильно пострадали сцена и зрительный зал, сместился в сторону тяжелый противопожарный занавес.

Враг еще стоял под стенами Ленинграда, а специалисты голодной зимой 1942 года разработали проект и смету ремонтно-восстановительных работ старейшего театра. Летом 1943 года военные строители пришли на объект «Театр им. С.М. Кирова». К концу года их усилиями были восстановлены стены, перекрытия и кровля здания. Затем группа воспитанников недавно созданного в блокадном городе Архитектурно-художественного училища начала реставрацию золоченого декора и живописного плафона зрительного зала. К осени 1944 года здание театра полностью восстановили, и 1 сентября, традиционно, оперой М.И. Глинки «Иван Сусанин» в городе вновь открыли театральный сезон.

Кстати, в тяжелые дни войны и блокады для нужд фронта работали не только крупные промышленные заводы Ленинграда, но и предприятия легкой, пищевой промышленности, промкомбинаты, артели, институты и даже учреждения культуры. Подчас для этого изыскивались самые неожиданные возможности. Декоративные мастерские Академического театра оперы и балета им. С.М. Кирова изготовляли и отправляли на фронт бутафорские пушки, танки и самолеты, которые с успехом использовались для обмана противника. Он безуспешно тратил боеприпасы на уничтожение мнимых артиллерийских и танковых позиций, а также ложных полевых аэродромов и авиационных баз.

В начале сентября 1941 года, когда вокруг Ленинграда смыкалось кольцо блокады, в декоративные мастерские Академического театра оперы и балета им. С.М. Кирова (ими тогда руководил талантливый скульптор и замечательный художник-декоратор С.А. Евсеев) пришла группа военных во главе с начальником инженерного управления Ленинградского фронта подполковником Б.В. Бычевским. От имени командования он попросил Сергея Александровича срочно приступить к производству деревянных танков. Заказ приняли, и производство фанерных бронемашин началось. Их делали в мастерских театра на улице Писарева, с соблюдением точных размеров настоящих боевых машин и подгонкой реального цвета их окраски. Расставленные на ложных боевых позициях Ленинградского фронта евсеевские деревянные танки неоднократно подвергались массированным ударам вражеской авиации и артиллерии.

Руководитель декоративных мастерских театра оперы и балета С.А. Евсеев

Через несколько дней после этих событий командование Ленинградским фронтом принял на себя Г.К. Жуков, он, среди прочих, вызвал для доклада и подполковника Бычевского. В своих военных мемуарах генерал-лейтенант Б.В. Бычевский вспоминал детали этой памятной беседы с командующим: «.Жуков слушал мой доклад, не задавая вопросов. Потом повернулся спиной и, ни слова не говоря, стал рассматривать большую схему обороны города, прикрепленную к стене.

– Что за танки оказались в районе Петро-Славянки? – неожиданно спросил он, опять повернувшись ко мне и глядя, как я складываю в папку карты. – Чего прячешь, дай-ка сюда! Чушь там какая-то.

– Это макеты танков, товарищ командующий, – показал я на карте условный знак ложной танковой группировки, которая бросилась ему в глаза. – Пятьдесят штук деревянных макетов сделано в мастерской Кировского театра. Немцы дважды их бомбили.

– Дважды, – насмешливо перебил Жуков. – И долго там держишь эти игрушки?

– Два дня.

– Дураков среди немцев ищешь! В третий раз они тебе туда тоже деревяшки вместо бомб сбросят.

Жуков был прав. Он приказал сегодня же ночью переставить макеты на новое место и изготовить еще сто штук. Я доложил, что мастерские театра не успеют сделать столько за одну ночь. Тогда командующий так посмотрел на меня, что я сразу понял – сомнений, неуверенности Г.К. Жуков не признает. Последовало совсем короткое, но очень выразительное предупреждение о том, что если его приказ не будет вовремя выполнен, то не только я пойду под суд.

В ту памятную ночь саперы и работники декоративных мастерских Кировского театра оперы и балета не сомкнули глаз. Задание командующего было выполнено».

Деревянные танки стали только частью военного заказа командования Ленинградского фронта (художники шутили: «Танки в Ленинграде делают Кировский завод и Кировский театр»). В мастерских Кировского театра стали также изготовлять из папье-маше корпуса для настоящих мин и камуфляжные сетки для укрытия стратегических объектов блокадного Ленинграда.

Оставшиеся в блокированном Ленинграде артисты и музыканты Мариинки и преподаватели консерватории несли постоянные дежурства на крышах известных всему миру зданий.

Ольга Федоровна Берггольц вспоминала: «Мне хотелось попросить композитора Шостаковича рассказать по радио о работе над новой симфонией. Я шла к нему в тот день, когда на городских стенах были расклеены воззвания „Враг у ворот города“. Профессора Шостаковича я застала в полной форме бойца противовоздушной обороны. Вежливо сняв каску в присутствии дамы, он извиняющимся голосом сказал, что торопится на свой пост № 5 на крыше здания Консерватории: „Простите, сейчас я не смогу рассказать Вам о симфонии. Я позвоню сегодня после своего дежурства"». В радиокомитет Ольга Федоровна возвращалась по улице Декабристов под яростный аккомпанемент сирены, извещавшей жителей Коломны о воздушной тревоге. Кстати, о Седьмой симфонии в блокадном Ленинграде впервые написал не музыковед, а поэтесса Ольга Берггольц, воспринявшая ее как гражданский подвиг композитора-патриота.

Д.Д. Шостакович на дежурстве в пожарной дружине Ленинградской консерватории.

Фото. Июль 1941 г.

Проходят годы, неумолимое время стирает из памяти людей подробности многовековой давности, эпох, наполненных потрясениями и историческими событиями. Облик Театральной площади неузнаваемо изменился, претерпел ряд переделок, но в нашем сознании площадь запечатлелась настолько привычным и непреложным символом исторического образа Петербурга, что кажется – такой она была всегда. Более двух веков радует петербуржцев творение русских зодчих – ансамбль Театральной площади, свидетель многих человеческих судеб, ярких театральных спектаклей и великих Страстей. Много кануло в Лету, но и теперь, бывая здесь поздним вечером, когда гаснут огни консерватории и Мариинского театра и все здания становятся немного угрюмыми и таинственными, кажется, что стоит только более внимательно взглянуть на старую площадь – и ты увидишь, как сквозь настоящее проступают трогательные черты далекого прошлого, веришь, что из небытия восстают Большой Каменный театр и расплывчатые очертания ансамбля бывшей Карусельной площади в Коломне.

«АРТИСТИЧЕСКИЙ» ДОМ

Входящий в ансамбль Театральной площади дом № 27 по улице Декабристов представляет собой жилое строение, сформировавшееся постепенно во второй половине XIX века. Строение, возведенное на этом участке в 1750 году, – одно из первых каменных жилых зданий, формировавших Театральную площадь. Дом тогда был трехэтажным, на 12 осей, с барочным убранством фасада. Современный же облик здание приобрело в 1874 году после его капитальной перестройки и расширения по проекту художника-архитек-тора Егора Поликарповича Варгина, он надстроил жилое строение на один этаж, сохранив ритмику фасада, но привнеся в его облик дробность декоративной пластики. Дом сегодня занимает огромный земельный участок и выходит двумя другими своими обширными фасадами не только на набережную Крюкова канала, но и на улицу Глинки.

Ул. Декабристов, 27/6. Современное фото

Многие из выдающихся деятелей русского музыкального искусства в разные годы проживали в угловом доме № 27/6-8.

Однако, как ни странно, но все же первое, с чем у современных петербуржцев ассоциируется это величественное жилое здание, так это с именем поэта Александра Блока, никогда не жившего и даже не бывавшего в нем. Дело в том, что в здании на бывшей Офицерской улице до сих пор находится старинная аптека, известная по стихам поэта, написанным в начале ХХ века. А.А. Блок, остро ощущая катастрофу грядущих времен, создал бессмертные и безысходные, трагические строки:

Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи еще хоть четверть века —
Все будет так. Исхода нет…

Умрешь – начнешь опять с начала,
И повторится все, как встарь:
Ночь, ледяная рябь канала,
Аптека, улица, фонарь.

В этом доходном доме, выходящем другим своим фасадом на набережную Крюкова канала и принадлежавшем некогда крупному домовладельцу А.М. Тупикову, с 1877 по 1916 год в квартире 72 жил Эдуард Францевич Направник – известный русский дирижер и композитор. Чех по национальности, он большую часть своей жизни провел в России.

До 1877 года композитор с семьей жил в довольно скромной квартире на Офицерской улице. И лишь в начале 1878 года Эдуард Францевич с женой решили снять более вместительное жилье. Случай привел их на Офицерскую улицу, к дому № 27/6-8. Осмотрев свободную просторную квартиру, Направник и его супруга, узнав о стоимости квартирной платы, с сожалением решили отказаться от найма понравившегося им жилого помещения, хотя квартира не только оказалась прекрасной, с приятным видом из окон на Крюков канал и Офицерскую улицу, но и находилась в двух шагах от Мариинского театра, основного места работы композитора и дирижера. Хозяин дома, увидев на лицах почтенных клиентов огорчение и сожаление, поинтересовался, кто же были пришедшие. Узнав, что он имеет дело с известным капельмейстером Русской оперы, прославленным композитором и дирижером Мариинского театра и его женой – певицей, А.М. Тупиков пошел на уступки, и квартира осталась за супружеской парой.

Фасад дома 27/6, выходящий на набережную Крюкова канала.

Современное фото

Новая жилплощадь на Офицерской улице стала первым крупным бытовым достижением Э.Ф. Направника на пути к материальному благополучию. Так как супруги не были богаты, то обставили снятую квартиру по своим скромным средствам и во вкусе того времени. Они и позднее совершенно не заботились о хорошей обстановке. К этому обычно добавлялась крайняя консервативность Эдуарда Францевича в своих домашних привычках, и если уж какой-нибудь стул был вначале поставлен в таком-то простенке, то и через сорок лет он должен был стоять все там же. Знаменитые заграничные дирижеры, приходившие с визитом к прославленному русскому музыканту, всегда поражались, видя, в какой бедной и старомодной обстановке жил великий маэстро.

С 1863 года до дня своей смерти в 1916 году Эдуард Францевич – бессменный дирижер Мариинского театра в Петербурге – стал первым постановщиком многих знаменитых русских опер, в том числе и произведений П.И. Чайковского.

Сам же композитор Направник являлся автором признанных отечественных опер «Дубровский», «Нижегородцы» и других значительных музыкальных произведений. Он многие годы бессменно руководил симфоническими оркестрами русской музыки и слыл авторитетным главой российского музыкального общества.

Э.Ф. Направник.

Фото начала ХХ в.

Когда в Петербург приехал молодой Шаляпин, начальству Мариинского театра доложили о появлении хорошего баса с прекрасным голосом и несомненными способностями. С Федором Ивановичем тогда захотел прежде всего познакомиться сам Эдуард Францевич Направник. Явившись на прослушивание, Шаляпин спел ему арию Мефистофеля из оперы «Фауст». Выслушав молодого певца, маэстро не высказал своего впечатления, но спустя короткое время Федора Ивановича пригласили на второе прослушивание, после которого с ним заключили долгосрочный контракт. Высокий уровень оперных спектаклей Мариинского театра в пору, когда в его труппу вступил Ф.И. Шаляпин, являлся прежде всего заслугой музыкального и сценического руководства театра, возглавляемого фактически Э.Ф. Направником.

Гостями квартиры 72 числились известные музыканты, певцы, артисты и художники. Особенно часто сюда заходил Петр Ильич Чайковский, состоявший с Эдуардом Францевичем в давних дружеских отношениях.

В огромной комнате квартиры Направника с двумя концертными роялями, стеллажами, заполненными книгами и нотами, старинными кабинетными напольными часами, собирались гости, устраивались концерты и оживленные обсуждения спектаклей и музыкальных новинок.

После тяжелой и продолжительной болезни, перенеся пять сложнейших хирургических операций, Эдуард Францевич Направник скончался 10 ноября 1916 года в лечебнице Чернышева переулка. В ту же ночь тело великого музыканта перевезли на Офицерскую улицу, в дом № 27/6-8, где он прожил почти сорок лет и откуда ежедневно уходил на службу в Русскую оперу.

На следующий день после кончины Э.Ф. Направника оперная труппа в полном составе устроила в фойе Мариинского театра торжественную тризну. Хор в 120 человек пел панихиду. Скорбно звучали «Со святыми упокой» и мощная по своей трагичности «Вечная память». Оркестр под управлением дирижеров театра исполнил ряд музыкальных отрывков из сочинений покойного, а певец И.Е. Ершов перед бюстом композитора, установленным в фойе в 1913 году, произнес прощальные слова.

В день похорон за гробом музыканта шел в полном составе военный оркестр Финляндского полка. При отпевании знаменитого композитора и дирижера в большой церкви Новодевичьего монастыря кроме обычного хора монахинь пел хор Русской оперы, а артисты театра несли почетный караул у гроба Э.Ф. Направника.

Памятная доска, посвященная композитору Э.Ф. Направнику

Петербургская городская дума на заседании 16 ноября 1916 года, почтив память покойного композитора и дирижера вставанием, постановила:

1. Выразить семье музыканта чувства глубокого соболезнования;

2. Учредить в Петербургской консерватории две стипендни имени покойного;

3. Установить мраморную доску на доме № 27/6-8 на Офицерской улице, где жил Ф.Э. Направник.

Памятную мемориальную доску на стене дома действительно установили в конце 1916 года. Однако после революционных событий 1917 года она как-то незаметно исчезла.

И лишь в 1951 году мраморная доска вновь появилась на фасаде старого здания. На ней высечена лаконичная надпись:

«Здесь жил и скончался композитор Эдуард Францевич Направник».

В 40-х годах прошлого столетия по решению художественного совета Театра им. С.М. Кирова напротив дирижерского пульта, на верхней части барьера, отделяющего зрительный зал от оркестровой ямы, укрепили металлическую пластину с выгравированным памятным текстом: «Э.Ф. Направник (1839–1916) дирижировал за этим пультом с 1864 по 1914 годы».

В этом же доме, № 27/6-8 на Офицерской улице, и в то же время жили известный певец, бас Мариинского театра – Федор Игнатьевич Стравинский и его сын – будущий композитор и дирижер Игорь Стравинский.

Семья Стравинских принадлежала к старинному польскому дворянскому роду Сулима. Это имя упоминается в рукописях начала XIII века. Одна из ветвей дворян Сулима владела землями по берегам реки Стравы, откуда и происходит фамилия Стравинских. Обедневшие, практически разоренные, Стравинские после раздела Польши оказались в той ее части, что отошла России, и в период царствования Екатерины II они перешли на русскую службу.

Стравинских по праву можно отнести к числу выдающихся отечественных династий, представители которых служили России, внося весомый вклад в развитие не только российского, но и мирового искусства. Эта замечательная семья дала миру немало одаренных личностей – музыкантов, художников, архитекторов. Но особое место принадлежит двум ее корифеям, вписавшим блистательные страницы в музыкальную культуру XIX–XX веков, – Федору Игнатьевичу и Игорю Федоровичу Стравинским.

Родоначальник «музыкальной ветки» древнего рода Федор Стравинский вошел в историю культуры как выдающийся певец и актер.

Ф.И. Стравинский

Федор Игнатьевич родился 8 июня 1843 года в Черниговской губернии. Начав обучение в Киевском университете, он затем перешел в Нежинский лицей и там окончил курс юридического факультета. Работая в Петербурге чиновником Министерства юстиции, будущий певец по совету знакомых начал брать уроки пения в столичной консерватории у профессоров Виардо, Ниссена, Саломона и других учителей. Пришлось навсегда оставить юридическую службу и всецело посвятить себя учебе в консерватории. Он успешно окончил ее в 1873 году. Дебют будущего знаменитого певца состоялся в Киевском оперном театре, где он пел три сезона.

В 1876 году состоялось блестящее выступление певца на сцене Петербургского Мариинского театра. После успеха в ролях Фарлафа и Мефистофеля Федора Игнатьевича официально приняли в состав знаменитой труппы Императорской русской оперы, в ее спектаклях он преуспел, являясь на протяжении 26 лет ведущим солистом и прекрасным исполнителем партий басового диапазона. Коллеги по оперной сцене и завзятые театралы всегда с восторгом отмечали, что его репертуар отличался необыкновенной широтой. В него входили сочинения русских, итальянских, немецких, французских композиторов. Федор Игнатьевич сыграл с потрясающим успехом огромное количество трагических, комических, героических, лирических и исторических ролей. В талантливых интерпретациях певца эти образы всегда наполнялись отличным друг от друга смыслом, сарказмом и необыкновенным юмором. Даже второстепенные роли и персонажи в его исполнении становились настолько выразительными, что нередко затмевали исполнителей центральных ролей.

Многие сценические образы создавались Стравинским впервые, особенно это относится к русскому репертуару, наиболее для него близкому.

И.Ф. Стравинский.

Рисунок сына

В операх А. Серова, Н.А. Римского-Корсакова, П.И. Чайковского артист всегда демонстрировал публике неразрывную связь вокального искусства и прекрасной актерской игры.

В кругу своих коллег по сцене, друзей, русских музыкантов, композиторов, художников, писателей Федор Игнатьевич пользовался любовью, уважением и слыл незаурядной личностью с довольно властным характером, не терпевшим ни малейшего возражения.

Певец являлся мастером высокой оперной культуры, талантливым представителем оперно-исполнительской школы. Юный Федор Шаляпин, делавший первые шаги на сцене

Императорского оперного театра, пристально приглядывался к тому, как раскрывал свою яркую индивидуальность этот знаменитый артист. В 1902 году в Петербурге широко отмечался 25-летний юбилей сценической деятельности Ф.И. Стравинского. На чествовании певца выступил Шаляпин. Он говорил о Стравинском как о большом художнике, борце с рутиной и косностью в артистическом и певческом искусстве.

Яркий и самобытный исполнитель партий басового репертуара, Федор Игнатьевич был также талантливым художником, и страсть к рисованию влияла на всю жизнь певца. Над каждой ролью он работал с карандашом в руках, создавал эскизы костюмов, сам гримировался. Певцу особенно удавались роли характерных персонажей – Фарлафа, Скулы, Еремки, Варлаама. Его талант почитали В.В. Стасов, Н.А. Римский-Корсаков, П.И. Чайковский, М.П. Мусоргский, А.П. Бородин, дружившие с ним. Душой его дома была жена – Анна Кирилловна, женщина, которая не только любила мужа, но и сопереживала с ним житейские горести и радости. Музыкально одаренная, она прекрасно пела и играла на фортепиано. Супруга буквально боготворила мужа и во всем была его первой помощницей. При разучивании ролей дома певец постоянно пользовался услугами прекрасного аккомпаниатора – своей жены.

По свидетельству современников певца, хозяйка гостеприимной квартиры Стравинских, конечно же, являлась душой этой обители муз. Анна Кирилловна «.не только просто любила своего мужа. но болела всеми его горестями, радостями, радовалась одной с ним радостью, принимала участие во всех его малейших заботах и разделяла с ним все вкусы, все художественные стремления, весь его богатый, сложный духовный мир, всегда рождавший в ней сочувственный отзвук».

Семья Стравинских поселилась в доме купца Тупикова № 27/6-8, расположенного в непосредственной близости от места службы Федора Игнатьевича – Мариинского театра в 1881 году. Здесь росли и взрослели их сыновья Роман (1875–1897), Юрий (1878–1941), Игорь (1882–1971) и Гурий (1884–1917).

По воспоминаниям правнучки певца Елены Александровны Стравинской, «с Офицерской улицей, Театральной площадью, Мариинским театром связаны очень многие, яркие жизненные впечатления детей, а Никольский Морской собор стал для них „домашним собором“». Мариинский театр, в который впервые привели девятилетнего Игоря Стравинского слушать оперу М.И. Глинки, буквально ошеломил талантливого ребенка, привел его в полный восторг и стал для будущего композитора впоследствии неизменным источником наслаждения и гордости за Санкт-Петербург.

У Игоря Стравинского сложились дружеские отношения с музыкально одаренным младшим братом Гурием, обладавшим незаурядными вокальными данными. Он пошел по стопам отца. Его зачислили в труппу Мариинского театра. Однако с началом Первой мировой войны Гурий стал «буквально рваться на фронт», невзирая на возражения родных и дирекции театра. Он все же уволился из театра, пошел в действующую армию, где скончался от распространенной тогда неизвестной эпидемии.

В квартире 66 из девяти комнат, где обитала семья Стравинских, главной достопримечательностью считалось помещение с огромными книжными стеллажами – семейная библиотека по искусству, любовно собранная главой семьи – Федором Игнатьевичем. Ее всегда с гордостью показывали друзьям дома и гостям. Редкие книги вызывали восхищение у современников и тайную зависть у столичных «книжников» и букинистов. Федор Игнатьевич регулярно пополнял свою коллекцию и всегда работал с книгами при получении в театре новых ролей и оперных партий.

Отрадно сознавать, что после смерти великого певца его вдова, Анна Кирилловна, передала литературному музею Пушкинского дома ценнейшую коллекцию автографов, собранных ее супругом.

Кстати, добрые соседи по дому, певец Федор Игнатьевич Стравинский и композитор Эдуард Францевич Направник, дружили семьями и часто общались друг с другом. Направник даже специально для приятеля в 1900 году написал партию Вильгельма Завоевателя в опере «Гарольд». В основном же семья Стравинских жила довольно замкнуто, дела и творческая жизнь артиста всегда оставались главной и основной заботой членов этой дружной большой семьи. Федор Игнатьевич Стравинский умер в 1902 году, здесь, в уютной квартире, в старом угловом доме.

Его похоронили на Новодевичьем кладбище в Петербурге. Позже прах великого певца перенесли в некрополь Александро-Невской лавры.

Столичные газеты опубликовали некролог о смерти великого певца: «21 ноября в 11 часов вечера скончался после продолжительной болезни известный артист русской Императорской оперы Федор Игнатьевич Стравинский. Всем любящим русское искусство эта потеря, несомненно, принесет искреннюю печаль. Покойный являлся замечательным артистом художественного воспроизведения сценических типов. Это был идеальный оперный артист, умеющий сливать в гармоничном единстве превосходную драматическую игру с чудесным пением. Ни в одной из своих ролей он не повторялся. Видя его, например, в образе Фарлафа, трудно было поверить, что это тот же артист, который накануне олицетворял собой бандита Спарафучиле в „Риголетто". Пьяный, беспросветно загулявший „босяк" Скула в „Князе Игоре" не имеет ничего общего с элегантным и злобно-ядовитым Мефистофелем. Это удивительное разнообразие и эластичность сценического таланта позволяли Ф.И. Стравинскому браться с огромным успехом за множество ролей. В своем репертуаре певец насчитывал до 70 ролей. Будучи крайне отзывчивым человеком, он никогда не отказывался выступать на благотворительных концертах, особенно на тех, которые устраивались в пользу молодежи. Чрезвычайно талантливый, умный и интеллигентный артист, Стравинский навсегда будет памятен посетителям Русской оперы. И невольно делается жаль, когда подумаешь, что его искусство было такого свойства, что его нельзя запечатлеть и сохранить никакими способами на будущее время и что оно остается исключительно лишь в памяти тех, кто лично видел и слышал прекрасного артиста-художника».

В квартире 66 дома № 27/6-8 еще некоторое время жили его дети – архитектор Юрий Федорович и один из крупнейших композиторов ХХ века, автор многочисленных произведений, обогативших мировое музыкальное искусство балетами, операми и хореографическими кантатами, такими, как «Жар-птица», «Петрушка», «Весна священная», «Соловей», «Свадебка» и «Орфей», – Игорь Федорович Стравинский.

Знаменитый музыкант прожил долгую жизнь и скончался за год до своего 90-летия. Игорь Федорович вошел в историю искусства как композитор, периодически менявший творческую манеру и стилевые ориентиры. Эволюция разных периодов его творческой работы длилась десятилетиями. Самым блистательным стал русский период. Ярчайший взлет во времена знаменитых дягилевских Русских сезонов в Париже, когда поставили его феерические балеты. Это был триумф отечественного искусства. Темы русской жизни продолжали и потом питать его творчество. Сам Игорь Стравинский также утверждал:

«Я всю жизнь по-русски говорю, по-русски думаю, у меня слог русский».

Он стал лидером многих направлений европейской музыки, пройдя сложный путь от импрессионизма к додекафонии. Человек мира, он по праву принадлежит трем крупнейшим культурам – русской, французской и американской. Однако, живя за рубежом, композитор сильно тосковал по оставленным родным местам, вспоминал Мариинский театр и кипевшую в нем театральную жизнь. Петербург, «артистический» дом № 27/6-8 всегда оставались для него «дороже любого другого города и места в мире».

Осенью 1962 года, через 48 лет, Игорю Федоровичу вновь удалось встретиться со старой отцовской квартирой.

Племянница композитора Ксения Юрьевна вспоминала, что «.готовясь к встрече знаменитого дяди в его бывшей петербургской квартире, во время его приезда на Родину в 1962 году родственники находились в весьма затруднительном положении: квартира-то уже была „коммуналкой“, а расстраивать композитора не хотелось. К частью, сохранились кое-какие вещи – бронза, книжные шкафы, фарфор, портреты и другие бытовые предметы, принадлежавшие его родителям».

В свой приезд из окна бывшей детской комнаты он снова увидел тихую коломенскую набережную древнего Крюкова канала и улицу, теперь называемую улицей Декабристов. На противоположном берегу канала, к своему удивлению, композитор не увидел привычных для него силуэтов Литовского замка с круглой угловой башней и красивых аркад Литовского рынка. Теперь там громоздились этажи огромного жилого дома, а левее от него, на другой стороне улицы, вырисовывался необычного вида силуэт Дворца Культуры имени Первой пятилетки.

В старом родительском доме Игорь Федорович Стравинский провел детские и юношеские годы. Раннему развитию будущего композитора способствовали не только его отец, известный певец и солист Мариинского театра, и мать, прекрасная пианистка, но и вся замечательная атмосфера их квартиры, в которой постоянно собирались знаменитые певцы и музыканты, где часто звучала прекрасная музыка. Юноша имел возможность регулярно посещать театр и часто бывать на репетициях всех опер и балетных постановок.

Однако следует отметить, что занятия музыкой носили поначалу у молодого Стравинского довольно поверхностный характер, а потом и вовсе отступили на второй план. По настоянию отца он поступил на юридический факультет Петербургского университета, чтобы овладеть «престижной и перспективной профессией». Во время обучения в университете юноша не прерывал самостоятельного изучения основ композиции. Больше того, через сына Римского-Корсакова, его университетского товарища, он познакомился с самим композитором, и тот стал его учителем и консультантом.

В 1908 году, когда состоялось его первое публичное выступление как композитора, Стравинского знали уже как автора нескольких музыкальных сочинений. Среди них были вокальная сюита «Фавн и пастушка» на стихи А.С. Пушкина, «Фантастическое скерцо» для оркестра, позднее переработанное в балет «Пчелы». Тогда же он начинает работу над оперой «Соловей» на сюжет сказки X. Андерсена.

На одном из концертов произведения Стравинского «Фейерверк» и «Фантастическое скерцо» услышал С.П. Дягилев, коему довелось впоследствии сыграть в жизни композитора немалую роль. «Гениальный антрепренер», как называли современники Дягилева, предложил молодому автору сочинить музыку балета и даже подсказал сюжет из нескольких вариантов русских народных сказок о Жар-птице и Кощее Бессмертном. Они-то и стали основой либретто балета «Жар-птица». Успех этого балета, поставленного в Париже в 1910 году, стал началом всемирной славы Стравинского.

Его последующие балеты («Петрушка» – 1910 г., «Весна священная» – 1912 г. и другие произведения), чьи образы композитор черпал из русского фольклора и русской народно-песенной стихии, восторженно встретил зарубежный зритель и неоднозначно, довольно прохладно – на родине. Русские музыкальные критики не жаловали композитора, 3 октября 1912 года «Петербургская газета» писала: «Балет-какофония. По слухам, молодой композитор И.Ф. Стравинский вводит курьезные нововведения в свою новую пьесу – балет „Священная весна". Дело в том, что участвующий в этом балете хор будет петь совсем в другой тональности, чем оркестр, и совершенно в других ритмах. Можно себе представить, какая получится какофония!»

Новый балет шокировал русскую публику. Яркая, красочная музыка плясок, игр, ритуальных обрядов заглушалась на спектакле смехом, свистом и невообразимым шумом в зрительном зале.

Мировая война 1914 года застала Стравинского в Швейцарии. Эта страна стала пристанищем композитора на целые семь лет. Оказавшись перед войной на Западе, Стравинский остался там навсегда. Но, утратив непосредственную связь с культурой своей родины, он остался русским. Музыкальный русский фольклор и национальные сюжеты по-прежнему продолжали питать его творчество.

«Русский дух неистребим в сердце этого настоящего, подлинно большого, многогранного таланта, рожденного землей русской и кровно с ней связанного», – так скажет о Стравинском один из лучших композиторов нашего времени – Д.Д. Шостакович.

Выдающаяся петербургская династия Стравинских действительно внесла весомый вклад в развитие отечественного искусства, однако по неизвестным причинам дом № 27/6-8 на углу улицы Декабристов и набережной Крюкова канала, где долго проживала семья Стравинских, не имел памятного знака. Родственники знаменитого певца Мариинского театра Федора Игнатьевича Стравинского и его сына, композитора Игоря Федоровича, именем которого названа площадь в центре Парижа, вспоминали, что «висевшая здесь когда-то мемориальная доска „канула в Лету" и до сих пор не восстановлена».

Порадовало ленинградцев небольшое сообщение, опубликованное в журнале «Музыкальная жизнь» (1991 № 1719), уведомившее жителей города, что «.во время традиционного фестиваля „Ленинградская весна" дополнительный общественный резонанс мероприятию придало торжественное открытие мемориальных досок – на доме № 27/6-8 по Офицерской улице, где жил И.Ф. Стравинский, и доме по Большой Пушкарской улице, где Д.Д. Шостакович работал в начале войны над легендарной Седьмой симфонией».

Балерина Мариинского театра Т.П. Карсавина.

Фото начала ХХ в.

В том же доме, в котором проживала семья Стравинских, в начале XX века также снимала квартиру блистательная Тамара Платоновна Карсавина, дочь Платона Константиновича Карсавина, в прошлом известного солиста балетной труппы Мариинского театра. Ее квартира находилась этажом выше над апартаментами семьи Стравинского. Тамара Карсавина, талантливая балерина, окончила балетную школу в 1902 году. Один из критиков сравнил ее с Тамарой из лермонтовского «Демона». И действительно, томная, смугловато-бледная, с глубокими темными очами, красавица Карсавина стала любимицей петербургской публики. Ее творчество отложилось в духовном опыте поколения и далеко за рубежами Родины прославило отечественное балетное искусство. В русском балетном театре появление Карсавиной стало подлинным событием и новым этапом его истории.

Начало трагического для России и всего мира 1914 года застало балерину Тамару Платоновну Карсавину в Париже. Разразилась мировая катастрофа, обрушившая на русский народ волну бедствия, несчастий и горя. Она перекорежила и исковеркала судьбы людей, разлучила и разбросала по всему свету многие семьи.

Окольными путями Карсавина добралась до родного города, теперь уже Петрограда. Из окон своей квартиры балерина видела огромные толпы горожан, энергично демонстрировавших ненависть ко всему немецкому и выкрикивавших яростные оскорбления в адрес Австрии, Германии и германского правительства. Люди были полны энтузиазма. Еще бы! Русская армия, британский флот, французская артиллерия быстро сделают свое дело. К Рождеству все будет закончено! Подъем духа – необычайный!

Площадь у Мариинского театра превратилась в военный плац, где проводили учение рекруты – бежали в атаку, кололи штыками набитые соломой чучела. В сумерках солдатские роты возвращались в казармы, маршируя под окнами квартиры Карсавиной и распевая патриотические песни.

Мариинский театр всю войну оставался открытым. У его касс по-прежнему стояли очереди, а зал театра каждый вечер заполнялся публикой, требовавшей теперь перед началом спектакля исполнения российского государственного гимна и гимнов стран-союзниц.

Эйфория закончилась быстро. Подходил к концу 1914 год. На фронте – сплошные неудачи. В обществе – плохое настроение. Началось тотальное отступление русских войск. «Наши войска отступают в полном порядке, оказывая успешное сопротивление авангарду противника!» – читали жители Петрограда в официальных газетных сообщениях. В воздухе витала неизбежность трагического поражения Российской империи в войне.

Подавленность людей ощущалась везде: в салонах, домах, магазинах, театрах и учреждениях. Теперь у всех в разговоре одно – «Когда же кончится эта война! Слишком долго тянется, слишком ужасна!»

Иностранцы в разговоре с Т.П. Карсавиной отмечали странную психологию загадочного русского народа, способного на жертвы, подвиги, но быстро поддающегося унынию и отчаянию при неудачах, заранее считающего, что к нему должно прийти все самое худшее. В народе росло недовольство всем и вся. В декабре 1914 года председатель Государственной думы М.В. Родзянко в беседе с Николаем II, в присутствии министров, сказал: «Вы погубите страну, погибнет Россия при таких порядках. Вы приведете нас к такой разрухе, какой свет не видел, потому, что раскачав такую страну, как Россия, вы ее не скоро успокоите». Царь выслушал председателя Государственной думы и спокойно сказал: «Пожалуйста, вы не каркайте.».

Действительно, нерешительность и безволие царя, сочетавшиеся с упрямством, являлись непозволительными чертами для руководителя такой державы, как Россия, и вели ее к катастрофе.

«Жаль России. Жаль царя, – говорил Витте. – Что он получил и что оставит!»

Война продолжалась. В то время как на промерзшем фронте ради чуждых интересов тысячи рабочих, крестьян, интеллигентов убивали друг друга, голодные толпы их жен, матерей и детей выстаивали бесконечные очереди за хлебом, терзаясь тревожными думами о том, где и на что достать еды. Продукты дорожали, рубль дешевел. Купить что-либо стало делом почти невозможным. В лавках хозяева вывешивали бумажки: «Хлеба нет и не будет!»

25 февраля 1917 года Тамара Платоновна Карсавина, выйдя из дома с маленьким кожаным саквояжем с балетными туфлями и прочими танцевальными принадлежностями, направилась в Мариинский театр на репетицию. Толпы народа запрудили Театральную площадь. На Офицерской улице – казаки и полицейские отряды. У здания оперного театра установлен воинский караул.

27 февраля жильцы дома № 27/6-8 стали свидетелями уличных беспорядков и интенсивной стрельбы на Театральной площади, Офицерской улице и набережной Крюкова канала. Утром, подойдя к окну, выходящему на канал, балерина с удивлением увидела непривычную картину. Стоящее напротив здание городской тюрьмы (Литовского замка) с двумя фигурами коленопреклоненных ангелов, удерживающих крест над воротами, было искорежено и обезображено огнем, от замка остался лишь обгоревший остов. Домработница балерины рассказала, что Литовскую тюрьму всю ночь громили, все окна были разбиты, и в 6 часов утра матросы Крюковских казарм выпустили на волю заключенных. Жар от горящего строения был настолько сильным, что стекла в некоторых домах на противоположном берегу Крюкова канала лопались.

В Петрограде вскоре развернулись уличные бои. Горели здания судов, полицейские участки и судебные архивы. Дом балерины Матильды Кшесинской разгромили ворвавшиеся в него повстанцы.

В столице царили небывалый подъем и оживление. Люди с огромными красными бантами на одежде, со слезами радости на глазах поздравляли друг друга с праздником свободы и революции. Ее признали, ей были рады. Представители всех родов войск Петроградского гарнизона стройными рядами, под музыку прошли в Таврический дворец во главе с офицерами, приколовшими на офицерские кокарды фуражек красные банты и на рукава шинелей красные нашивки. Даже великий князь Кирилл Владимирович признал Думу и, одетый в форму капитана 1-го ранга, привел в Таврический дворец для присяги Временному правительству моряков Гвардейского экипажа.

Из Царского Села прибыла делегированная гарнизоном группа офицеров и солдат Императорской гвардии, чтобы заявить о своем переходе на сторону революционного правительства. Во главе этой делегации шла сотня казаков Свиты Его Императорского Величества. Шествие гвардейских частей замыкал отряд Императорской дворцовой полиции и телохранителей Николая II. В Таврическом дворце гвардейские офицеры, солдаты и матросы заявили о своей преданности новой власти, о которой в тот период имели весьма смутное представление.

15 марта 1917 года Мариинский театр давал праздничный спектакль. Зал от верхних ярусов до первых кресел заполнила демократическая публика. Петроградская газета «Новое время» восторгалась по этому поводу: «Не было отвратительных фраков и низко вырезанных жилетов со смешно белеющими манишками, ни следа ресторанно-аристократического шика, обычно господствующего на балетных представлениях. Не было безвкусицы расфранченных неприличий и безбрежных богатств, амальгамы биржи и кокетства. Перед третьим действием вся труппа выстроилась на сцене под „Марсельезу". Фокин прочел от имени артистов адрес с выражением преданности новому строю. Карсавина сидела в ложе честных борцов за новую гражданственность».

Ф.И. Шаляпин сочинил музыку и слова нового гимна «Свободный гражданин» и с большим подъемом исполнил его с хором Мариинского театра. Текст гимна призывал:

К оружью, граждане, к знаменам,
Тиранов жадных свергнут гнет,
Знамена красные – вперед,
Во славу русского народа!

Зрители стоя приветствовали новую эру жизни и искренне поздравляли друг друга со святым праздником революции.

Но война продолжалась, разруха в стране увеличивалась. Терпение народа было на исходе.

В Мариинском театре артисты, отойдя от прежних традиций, ввели в обиход обращение «товарищ». Оперная и балетная труппы организовали свои комитеты, в одном из них председателем выбрали Т.П. Карсавину.

Это было выше сил знаменитой балерины. Ее превратили в чиновника, решающего проблемы театра и его артистов. Прима Мариинского театра прекратила ежедневные занятия и репетиции, ее захлестнули заявления, жалобы и просьбы балерин и музыкантов. Тамара Платоновна теперь заседала в комитете с утра до позднего вечера. Все это раздражало и тяготило талантливую танцовщицу, лишенную привычного ритма жизни и любимого дела.

Мало того, вездесущая пресса и лидеры революционных комитетов Петрограда публиковали полные клеветы и грязи статьи и расклеивали на заборах безобразные пасквильные плакаты о деятельности артистки Императорского театра.

Как-то вечером на квартиру Карсавиной позвонил один из старых друзей и взволнованно спросил: «С тобой все в порядке?» Услышав, что с балериной ничего не случилось, он рассказал, что по городу расклеены подстрекательские плакаты с ее изображением и подписью под ним: «Карсавина – немецкая шпионка». Знакомый посоветовал Тамаре Платоновне временно переехать на другую квартиру и там переждать «смутное время». Это стало последней каплей, переполнившей чашу терпения великой русской танцовщицы.

Ж. Кокто. Афиша с изображением Тамары Карсавиной.

Парижские гастроли

В 1918 году балерина вынуждена была навсегда покинуть сцену Мариинского театра и уехать из России во Францию. Уехала от угроз, подальше от злобных интриг, затеянных вокруг нее земляками и почитателями, навсегда порвав связь с родиной и сценой Мариинского театра. Там, в эмиграции, она с большим успехом исполняла главные партии в постановках М.М. Фокина, работая в составе парижской труппы «Русский балет» Сергея Дягилева. В конце 20-х годов Тамару Платоновну пригласили в Лондон, где, начиная с 1930 года, в течение 25 лет она являлась вице-президентом Королевской академии танца.

Т. Карсавина, В. Нежинский, И.Стравинский, А. Бенуа, С. Дягилев. Монте-Карло

Среди известных имен, с которыми связана судьба углового дома № 27/6-8 на улице Декабристов, следует назвать также имя академика Дмитрия Васильевича Наливкина – выдающегося российского геолога, палеонтолога, снискавшего широкое признание среди ученых многих стран мира.

С его именем связано развитие (а в ряде случаев и становление) многих геологических дисциплин, в первую очередь – стратиграфии, палеогеографии, учения о фациях, исторической геологии СССР, геологической картографии. Ему мы обязаны открытием крупнейших месторождений и целых районов распространения полезных ископаемых, в том числе бокситов на Урале, нефтегазоносных районов в Западном Предуралье и т. д.

Огромный авторитет Д.В. Наливкина позволил ему стать признанным руководителем больших коллективов геологов, занятых поиском месторождений полезных ископаемых.

В доме на углу улицы Декабристов и набережной Крюкова канала академик Д.В. Наливкин поселился в январе 1946 года, после окончания его ремонта. В период блокады Ленинграда в здание попало несколько немецких снарядов. Знаменитый ученый прожил в этом старинном доме 36 лет до своей кончины в 1982 году.

Это всего лишь отдельные штрихи богатейшей истории старого доходного дома, некогда принадлежавшего купцу второй гильдии и коломенскому домовладельцу А.М. Тупикову. Дом № 27/6-8 не входит в число памятников архитектуры, охраняемых государством, но его история заслуживает внимания, ибо она тесно связана с историей нашего города и его жильцами – известнейшими деятелями отечественной культуры и науки.

И сегодня старый дом на улице Декабристов, заполненный новыми петербуржцами, продолжает жить современной полнокровной жизнью.

ЛИТОВСКИЙ ЗАМОК

Прорезав ансамбль Театральной площади, Офицерская улица приводит к Крюкову каналу, через который в начале XVIII века перекинули широкий Офицерский (ныне Декабристов) мост. История свидетельствует, что канал прорыт в 1719 году по личному повелению Петра I. Руководил строительными работами старший подрядчик Семен Крюков, память о нем сохранилась до наших дней в названии одного из красивейших каналов Санкт-Петербурга.

Человек он был известный. Один из первых историков города – А.И. Богданов писал: «С первых лет был здесь при Санкт-Петербурге знатный подрядчик, посадский человек, прозванием Семен Крюков, которого государь Петр Великий знал довольно, и оный подрядчик вышеописанный канал делал, от чего и именование оное получил». Да, это действительно соответствует истине, однако мало кто знает, как этому строителю удалось заполучить столь выгодный подряд.

По этому поводу существует историческая легенда, дошедшая до наших дней. Оказалось, что, покровительствуя искусству, царь направил за границу для учебы несколько талантливых молодых людей, среди которых находился и Иван Никитич Никитин – будущий известный живописец, один из основоположников русской светской живописи, добивавшийся в портретах передачи характерных индивидуальных черт модели и материальности изображенных предметов. До наших дней дошли его замечательные картины «Напольный гетман» (1720) и «Петр I на смертном ложе» (1725). Вернувшись в Россию, художник безрезультатно пытался продать свои работы соотечественникам. Их не покупали. Тогда Петр I устроил в своем доме аукцион картин талантливого русского художника. На нем присутствовали знатные люди столицы, в том числе такие вельможи, как светлейший князь А.Д. Меншиков, граф Ф.М. Апраксин и граф Ф.А. Голицын – сподвижники Петра Великого.

Картины быстро раскупили, осталась одна, ее царь-аукционист продавал с особым условием: «Эту картину купит тот, кто больше меня любит».

Цена постоянно росла, и когда стоимость картины дошла до двух тысяч рублей, из дальнего угла зала сделал заявку молчавший все время дородный подрядчик Семен Крюков, сразу повысивший цену до трех тысяч рублей. Государь ударил по столу молотком и дал знак об окончании аукциона. Он публично троекратно расцеловал купца и объявил всем, что подряд на рытье канала передается этому строителю, а сам канал будет впредь называться Крюковым.

Тюремный (Матвеев) мост. Современное фото

Сразу же за Крюковым каналом возвышается современный монументальный семиэтажный жилой дом № 29. До революции на месте нынешнего жилого массива стояло, занимая целый квартал, грязно-зеленое приземистое, в два этажа, здание замка. По его углам – семь круглых башен, они и дали замку первоначальное название – «Семибашенный». Над фронтоном замковой церкви, выходящей на Офицерскую улицу, два скорбных ангела с крестом. В народе считали, что в самые черные годы русской истории здесь жил Бирон, а затем какой-то литовский князь, от чего замок и стал называться Литовским. На самом же деле здание замка выстроили во время царствования Екатерины II в 1787 году по проекту архитектора И.Е. Старова через 15 лет после смерти жестокого временщика. Своим же названием замок обязан расквартированному в нем в начале XIX века Литовскому мушкетерскому полку. Позже вместо казарм здесь устроили городскую тюрьму, сначала для уголовных, а затем и для политических преступников.

Архитектор И.Е. Старов.

Портрет работы Е.Д. Камеженкова. 1794–1800 гг.

Условия содержания арестованных в этой тюрьме считались достаточно суровыми. На довольствие каждого заключенного ассигновалось от 10 до 50 копеек в сутки. Правда, на пятидесятикопеечное денежное содержание могли рассчитывать лишь высокопоставленные арестанты в чинах, начиная с полковника. Простолюдины и дворяне более низших рангов – от прапорщиков до подполковника и от коллежского регистратора до надворного советника – довольствовались десяти-двенадцатикопеечным содержанием в сутки. При тюремном замке имелась и больница с лекарем, пользовавшим арестантов по принципу гоголевского Артемия Филипповича Земляники, рассуждавшего довольно логично: «Лекарств дорогих мы не употребляем. Человек простой если умрет, то и так умрет, а если выздоровеет, то и так выздоровеет». На одного заключенного, помещенного в тюремный стационар, полагалось на медикаменты всего 3 копейки в день.

Литовский замок в Петербурге.

Рисунок с натуры Кнаппе. 1799 г.

В «Описании Российско-Императорского столичного города Санкт-Петербурга» член Российской Академии наук И.Г. Георги в 1794 году отмечал: «Новостроенный тюремный замок, оконченный в 1787 году, еще пуст, да и церковь в оном доныне не освящена. Оный замок в виде нерегулярного пятиугольника и вышиною в два яруса, с весьма толстыми стенами, железными воротами и снаружи без окошек, в ширину имеет оный один только ряд тюрем и ход перед всеми тюрьмами. Тюрьмы и окны в оных неодинаковой величины, но в прочем единообразны. Во всех окны сделаны высоко и на двор. В каждой тюрьме есть кирпичная печь, маленький кирпичный стол и стул, железные снаружи двери и в той же стене нужное место. В обоих ярусах тюрьмы есть церковь. Некоторые преступники могут слушать церковную службу не иначе как через трубы в стенах. Двор шириною в 6 сажен, во круге внутренней тюрьмы, долженствует служить преступникам для пользования чистым воздухом».

В 1851 году Алексей Греч издал справочную книгу «Петербург в кармане», в которой также привел сведения о Литовском замке: «Градская тюрьма (на углу Офицерской улицы, вдоль Крюкова канала, и по Мойке, насупротив Новой Голландии) помещается в здании, построенном в 1787 году для приведения в нем в исполнение Говардовой тюремной системы; но этот план не состоялся. Потом здание было обращено в казармы, сперва Литовского полка (не нынешнего гвардейского, а армейского, преобразованного из Семеновских батальонов, почему и данное название Литовский замок). К фасаду по Офицерской улице выходит церковь. В недавнее время провели за тюрьмою от Мойки к Офицерской улице переулок, для пресечения всякого сообщения с тюрьмою».

Церковь Всемилостивейшего Спаса.

Фронтон Литовского замка

Писатель В.В. Крестовский в 1865 году так писал об этом страшном месте: «Если бы кто вздумал вообразить нашу тюрьму чем-нибудь вроде „Ньюгет" или „Бастильи", тот жестоко бы ошибся. Внешность ее совсем не носит на себе того грандиозного мрачного характера, который веет воспоминаниями и стариной. Наша тюрьма, напротив, отличается серо-казенным, казарменным колоритом обыденно-утвержденного образца. Так и хочется сказать, что „все, мол, обстоит благополучно", при взгляде на эти бесконечно скучные прямые линии, напоминающие своею правильностью одну только отчетистую правильность ружейных темпов „раз-два!". Эта-то самая казенность и давит вашу душу каким-то тягуче-скучным гнетом.

Литовский замок. Фото 1901 г.

Неправильный и не особенно высокий четырехугольник, нечто вроде каменного ящика с выступающим пузатым полукругом, наугольными башнями, низкими, неуклюжими, – здание, выкрашенное серовато-белою краскою; внизу форменные будки и апатично бродящие часовые – таков наружный вид главной петербургской тюрьмы. Только два ангела с крестом на фронтоне переднего фасада несколько разнообразят этот общеказенный скучный вид здания. В передней башне, выходящей к Литовскому мосту, вделаны низкие и тяжелые ворота, о бок с ними – образ Спасителя в темнице и в узах, да несколько кружек и для арестантов, „Христа ради“, и над воротами черная доска с надписью: „Тюремный замок“. В народе, впрочем, он слывет исключительно под именем „Литовского замка“ – название, данное от соседства с Литовским рынком.»

Во второй половине XIX века на втором этаже Литовского замка расположились камеры так называемого «татебного» отделения, куда помещались лица «по тяжким преступлениям». Первый этаж предназначался для разного рода бродяг. В камерах же третьего отделения сидели арестованные «по подозрению в воровстве, мошенничестве и краже». Арестанты четвертого отделения представляли собой уже осужденных судом воров и мошенников. Тюремные отделения отличались по цвету воротников курток заключенных: «татебное отделение» – черный воротник (надзиратели называли этих заключенных за черный цвет воротника – «егерями»), подозреваемые в воровстве и мошенничестве – голубой воротник, а уже осужденные за эти же проступки – желтый. По цвету воротника первых называли «гарнизоном», а вторых – «уланами».

Литовский замок. Фото начала ХХ в.

«Беспаспортные» заключенные, сидевшие в камерах первого этажа Литовского замка, получали воротники красного цвета и «военного» прозвища не имели, однако арестанты окрестили их «мрачным цветом». «Бродяжное» отделение носило воротники зеленого цвета, он у заключенных ассоциировался с «вольными зелеными полями и лесами».

Часть камер второго этажа этой городской тюрьмы отводилась для «частного» отделения, его арестанты носили одежду с воротниками малинового цвета. Здесь отбывали заключение так называемые «бесхлопотные» арестанты – купцы, мещане и иностранцы. Сюда помещали по особой протекции, так как заключенные этих тюремных камер освобождались от работы и даже периодически могли носить «вольную» одежду.

Старые мрачные каменные стены замка, его низкосводчатые проходы, узкие лестницы, небольшие полукруглые окна, слабо пропускающие свет – все это, как нельзя лучше, подходило под тюремное здание, тревожившее и тяготившее воображение заключенных, поколения которых создавали самые невероятные легенды и истории этой петербургской тюрьмы.

Литовский замок. Фото Н.Г. Матвеева. 1900 г.

Одну из них в 1918 году поведал в рассказе «Ангел Литовского замка» беллетрист Александр Степанович Рославлев – основатель и редактор журнала «Независимый»: «Ангел стоял на кровле тюремной церкви; отлитый из меди неведомым искусным мастером, он являл мощь строгого бытия, какое и подобает посланнику Господа. Словно бы только что ступил он на кровлю, – одежда его еще вьется и трепещет, и крылья не опущены. Обе руки Ангел положил на перекладины креста, который выше его и кажется тяжелым. Может быть, Ангел устал и вот слетел отдохнуть. Лик его задумчив, взгляд устремлен в даль полета. Таков был Ангел. Каждую ночь он обходит тюрьму; многие из арестантов слышали его звонкие шаги, а некоторые даже видели блеск крыльев; иногда он стучался в камеру кого-либо из смертников, и того в ту же ночь казнили. В дни Пасхи и Рождества Ангел являлся заключенным во сне, приносил вести от родных, предсказывал, благословлял; было даже, что он медной рукой своей в Страстную субботу выломал решетку в окне одного невинного осужденного и, усыпив часовых, вывел его за ворота тюрьмы. Не мог бы человек согнуть так брусья решетки, да и на плитняке двора остались следы ног, словно бы выжженные. Настанет день, когда Ангел уронит крест, и все выйдут на свободу.

Такова была легенда.

Через 103 мрачных каземата Литовского замка прошли тысячи заключенных, революционеров-народовольцев, а в начале XX века – участников рабочего революционного движения. В тюрьме отбывали заключение многие революционеры 1870-1880-х годов, в числе их – будущий писатель В.Г. Короленко. В 1879 году его арестовали за связь с народниками и распространение прокламаций, отпечатанных в подпольной типографии народовольцев. После нескольких месяцев пребывания в Литовском замке Короленко осудили и препроводили в ссылку в Вятскую губернию.

В начале XX века в эту страшную тюрьму поместили участников известной «Обуховской обороны».

Не избежал заключения в Литовском замке и известный писатель А.И. Куприн, правда, не за революционные взгляды и действия, а за свой буйный нрав и элементарный ресторанный дебош. В октябре 1903 года Куприн весело проводил время в обществе богемной публики, ведущей беспорядочную жизнь. Вместе с ними он совершал походы в рестораны, сопровождавшиеся, как правило, достаточно бурными кутежами и развлечениями. Итогом одного из подобных похождений оказался недельный арест писателя в Литовском замке за оскорбление «действием» полицейского чина.

В 80-х годах XIX века Литовский замок стал объектом пристального внимания художника Н.А. Ярошенко. Тогда, по словам В.Г. Короленко, в дни переживаемого правительством припадка буйного помешательства, оргии доносов, сыска, обысков, арестов и высылок, о мрачном Литовском замке много говорили в Петербурге. Попадали в его казематы не только участники революционного движения. Хватали и сажали по подозрению, «за компанию», «на всякий случай». Поводом для ареста могла быть невинная молодежная вечеринка или просто родственные отношения с ранее арестованным.

Само пребывание в Литовском замке становилось для людей началом крупных неприятностей и неудач в жизни. Ярошенко создал крамольное полотно в самый разгар деятельности террористов в России, в то время, когда никто и помыслить не мог о реализации подобного сюжета. Картина получила название «У Литовского замка». Вот как описывали газеты Петербурга выставленную Н.А. Ярошенко на передвижной выставке 1881 года картину: «На саженном полотне изображен Литовский замок. Около этого мрачного здания на первом плане девушка, одетая в черное кашемировое платье и короткое драповое пальто, сверху которого повязан узлом черный вязаный платок. На голове шапочка с поднятым вуалем. Она с заботой смотрит на заколоченное окно.»

С первых же дней появления картины девушка, изображенная на полотне, у всех ассоциировалась с именем Веры Засулич, совершившей «суд Совести» над петербургским градоначальником Треповым. Картину полицейские чины изъяли прямо на выставке, и ее судьба определялась краткой формулировкой: «Местонахождение неизвестно». Все просьбы художника и его друзей вернуть картину оказались тщетными. В дальнейшем полагали, что историческое полотно, вероятно, уничтожили стражи порядка. И только через несколько лет след «крамольного» холста отыскался. Правда, дальнейшая судьба картины художника Ярошенко «У Литовского замка» печальна.

На посмертных выставках мастера (1898, 1899) его вдова, Мария Павловна, стремилась как можно полнее представить творческое наследие мужа. Тогда же вместе с художником Н.Н. Дубовским она и развернула пролежавшую около 20 лет туго свернутую в рулон картину (оказывается, Мария Павловна спрятала ее где-то на чердаке). Полотно расстелили на полу и увидели, что его красочный слой покрылся множественными грубыми трещинами и бесчисленными осыпями. Выставлять его в таком виде было невозможно, и картину снова накатали на вал. О дальнейшей судьбе этого холста больше ничего не известно.

В настоящее время о картине могут напоминать лишь два этюда, сохранившиеся в музеях. Один из них находится сейчас в экспозиции художественного музея в городе Кисловодске под названием «Террористка». Этот этюд воспроизведен на почтовой открытке, выпущенной издательством «Изобразительное искусство» в 1972 году. Второй этюд, воспроизведенный на почтовой открытке «ИзоГИза» (Л., 1959) хранится в Русском музее в Санкт-Петербурге.

В самом названии картины Н.А. Ярошенко содержится точный адрес ее сюжета. Однако сегодня в Санкт-Петербурге такого адреса не существует, ибо замка давным-давно нет. В февральские дни 1917 года площадь перед Литовским замком стала местом бурных демонстраций. Через несколько дней мрачное здание страшной тюрьмы сжег восставший народ. Багровое от огромных языков пламени ночное небо, как красное знамя, распростерлось над страшной тюрьмой и радостью будоражило сердца людей, наблюдавших за пожаром. Очевидно, им казалось, что вместе с Литовским замком горят их беды и неудачи.

Александр Блок писал матери 23 марта 1917 года: «Выгорел дотла Литовский замок и окружной суд. Вся мерзость, безобразившая их внутри, выгорела». Развалины замка простояли до середины 30-х годов, а затем их снесли.

В 1929 году еще можно было прочитать в адресно-справочной книге «Весь Ленинград» любопытную информацию под заголовком «Художественно-исторические достопримечательности Ленинграда»: «В перечне замечательных построек города значится „Бывший Литовский замок" на улице Декабристов. Постройка относится ко второй половине XVIII века. Замок назывался „Семибашенным". Отличный фасад церкви начала XIX века. В царское время в замке помещалась тюрьма для уголовников, а иногда, за недостаточностью для них места в других тюрьмах, – и для политических. В первые дни Октябрьской революции замок был разрушен. В настоящее время это руины».

Литовский замок. Фото начала 1920-х гг.

Заметим, что автор этой информации допустил неточность, полагая, что все свершилось в период ноябрьского переворота. В руины «художественно-историческую достопримечательность» XVIII века на самом деле превратили энергичные участники февральского буржуазного переворота.

На массивном и прочном фундаменте старого Литовского замка по проекту советских архитекторов впоследствии возвели жилые дома (№ 29 и 29а) для рабочих и служащих Адмиралтейского и Балтийского заводов. В 1930 году архитекторы И.А. Мирзон и Я.О. Рубинчик спроектировали и построили современный жилой дом № 29 «с бытовым обслуживанием». Огромное здание главным фасадом обращено на улицу Декабристов. Это был один из первых домов-коммун «с обобществлением быта»; здесь проявились поиски новых планировочных решений. В 1934 году по проекту талантливого петербургского и ленинградского зодчего Ипполита Александровича Претрио возводится левая часть этого гигантского жилого семиэтажного комплекса.

Имя архитектора известно в основном как автора многочисленных построек 1900–1910 годов, выполненных в стиле «северного модерна». После революции зодчий участвовал в проектировании и строительстве домов-коммун, «Днепрогэса», фабрики «Красное Знамя», Дворца культуры им. С.М. Кирова и многих других сооружений.

Жилой массив (справа), возведенный на фундаменте Литовского замка. Современное фото

Его жизнь трагически оборвалась. Он был арестован по ложному доносу и умер в заключении в 1938 году.

По его же проекту здесь перед самым началом войны заложили второй дом (правую часть жилого комплекса), строительство которого завершили только в 1950 году.

Газета «Ленинградская правда» 7 июня 1950 года писала: «Здесь, на улице Декабристов, 29, был заложен перед самым началом войны большой дом. Каменщики успели даже сложить два этажа, как на долгое время пришлось приостановить работы. В конце 1949 года на площадку вновь пришли каменщики.».

ЛИТОВСКИЙ РЫНОК

После завершения строительства Литовского замка на противоположном углу четной стороны Офицерской улицы и нечетной – набережной Крюкова канала в 1787–1789 годах по проекту архитектора Дж. Кваренги на участке № 6/34 соорудили мясной Литовский рынок. Новые каменные торговые ряды по правому берегу Крюкова канала построили на месте более ранних деревянных лавок, где в первые годы существования юного с