/ / Language: Русский / Genre:sf

Теранезия

Грег Иган

Мальчишкой Прабир Суреш жил со своими родителями и сестренкой на необитаемом острове в отдаленной части Индонезийского архипелага. Прабир называл это место Теранезией, населяя его воображаемыми созданиями куда более странными чем те загадочным образом эволюционировавшие бабочки, которых там изучали его родители. Наступившая гражданская война принесла конец райским дням, и оставила Прабира и его сестру сиротами… Восемнадцать лет спустя, слухи о причудливых новых видах растений и животных, найденных в местах их детства, приводят сестру Прабира обратно на остров. Ее брат, занимающийся теперь фармацевтикой, следует за ней… fantlab.ru © Claviceps P.

Грег Иган

Теранезия

Часть первая

1

Островок был слишком мал для обитания и находился слишком далеко от морских путей, чтобы служить ориентиром для навигации, так что у жителей островов Кай и Тамибар не нашлось повода дать ему название. Властители Явы и Суматры, собиравшие дань с Островов пряностей, как-то не обратили на него внимания и Прабир не смог найти его ни на одной из голландских или португальских карт, гуляющих по сети. Для действующего правительства Индонезии это было лишь пятнышко на карте Maluku propinsi[1], появившееся там вместе с тысячей других необитаемых скал, только полноты ради. Прабир оценил открывшуюся перед ним возможность еще до того, как покинул Калькутту, и сразу же начал составлять список возможных названий, но выбор подходящего оказался непростым решением. Он пробыл на островке больше года, прежде чем определился.

Он обсуждал его со своими друзьями и одноклассниками, пока не упомянул в разговоре с родителями. Отец одобрительно усмехнулся, но предложил другой вариант.

— Почему на греческом? Если ты не хочешь использовать местное наречие, то почему бы не на… бенгали?

Прабир в замешательстве пристально посмотрел на отца. Название звучит убого, если его слишком просто понять. Зачем нужна скучная «Большая река», когда это может быть великолепная «Рио Гранде»? Но, конечно же, отец об этом знал и именно этому его принципу Прабир и следовал.

— По той же причине, по которой ты называешь бабочек на латыни.

Мать засмеялась:

— Он тебя подловил!

И отец уступил, подхватив Прабира на руки и теребя его за бока:

— Ладно, ладно! Теранезия!

Но это все случилось еще до рождения Мадхузре, пока она еще не обзавелась собственным именем (кроме слишком уж буквального «Нечаянного Вздутия»).

А сейчас Прабир стоял на берегу, держа сестренку на вытянутых руках и, медленно поворачивая вокруг себя, монотонно повторял: «Теранезия, Теранезия». Мадхузре пристально смотрела на него сверху, более интересуясь тем, как он произносит странное слово, чем панорамой, которую он хотел ей продемонстрировать. Это нормально — быть близорукой в пятнадцать месяцев? Поживем — увидим, решил Прабир. Он опустил ее к своему лицу и с громким причмокиванием поцеловал, но пошатнулся, почти потеряв равновесие. Она становилась тяжелее значительно быстрее, чем он становился сильней. Родители вообще заявляли, что сильнее они не становятся и теперь оба отказывались брать его на руки.

— Грядет революция — сказал Прабир Мадхузре и, проверив, нет ли под ногами ракушек или кораллов, поставил ее на ослепительно белый песок.

— Что?

— Мы изменим наши тела. И я всегда смогу поднять тебя. Даже когда мне будет 91, а тебе — 83.

Она засмеялась при упоминании о столь метафизически отдаленном будущем. Прабир был уверен, что она представляла себе 83 примерно так, как он представлял себе, скажем 10 в степени 100. Наклонившись над ней, он показал восемь раз раскрытые ладони и затем еще три пальца. Она внимательно смотрела, неуверенная, но завороженная. Прабир заглянул в ее черные, как смоль, глаза. Его родители не понимали Мадхузре: они не видели разницы между тем, что она заставляла их чувствовать и тем, кем она была. И только один Прабир понимал ее, смутно, внутри, помня, как это было.

— Ох, какая же ты замечательная, — проникновенно сказал он.

Мадхузре заговорщецки улыбнулась.

Прабир бросил моментальный взгляд в сторону, на тихие бирюзовые воды моря Банда. Разбивающиеся о рифы волны выглядели отсюда прирученными, хотя он достаточно часто бывал на нагоняющих тошноту паромных переправах в Туал и Амбон, чтобы знать, что может натворить сильный постоянный ветер или, тем более, буря. Теранезия была избавлена от ярости открытого океана, но большие острова, защищавшие ее — Тимор, Сулавези, Серам, Новая Гвинея — были невидимы вдалеке. Даже ближайшая такая же скала находилась настолько далеко, что ее невозможно было увидеть с пляжа.

— Для небольших высот, расстояние до горизонта приблизительно равно квадратному корню из двукратного произведения высоты твоего местонахождения над уровнем моря на радиус Земли. — Прабир изобразил равносторонний треугольник с вершиной в центре земного шара, уровень горизонта и свой глаз. Он строил функцию расстояния на своем планшете и многие значения помнил наизусть. Пляж имел крутой уклон, поэтому его глаза находились, вероятно, на высоте метров двух над уровнем моря. Это означало, что он может видеть на пять километров вдаль. Если бы он забрался на вулканический конус Теранезии так высоко, чтобы видеть ближайший из удаленных островов, Танимбар, то зная высоту, которую ему сообщила бы система навигации в планшете, мог бы рассчитать точное расстояние до них.

Но он и так уже знал это расстояние из карт: почти восемьдесят километров. Так что он мог проделать обратные вычисления и проверить высоту: самая нижняя точка, из которой было бы видно землю, находилась на высоте пятисот метров. Он воткнул колышек, чтобы отметить место. Потом он повернулся к центру острова — черный пик едва виднелся за кокосовыми пальмами, окаймлявшими берег. Похоже, придется долго взбираться, особенно если он будет вынужден нести на себе Мадхузре большую часть пути.

— Хочешь Ма?

Мадхузре скривилась.

— Нет! — Ей никогда не было достаточно Ма, но она чувствовала, когда он пытается ее сплавить.

Прабир пожал плечами. Он может устроить этот эксперимент позже — нет ничего хуже истерики.

— Может, тогда хочешь поплавать?

Мадхузре с энтузиазмом кивнула и, выбравшись из сидячего положения, пошатываясь, побежала вдоль кромки воды. Прабир дал ей немного форы, а затем побежал за ней, изображая рычание. Она презрительно глянула на него через плечо, при этом упав, потом поднялась и побежала дальше. Прабир носился кругами вокруг нее, когда он вбежала на мелководье, но старался не сильно приближаться к ней — было бы нечестным ослепить ее брызгами, которые он вздымал, шлепая по воде. Когда она забралась в воду по пояс, то нырнула и поплыла, методично работая своими полными ручками.

Прабир остановился, с восхищением глядя на нее. От этого было не уйти: иногда на него накатывало это «ощущение Мадхузре». Он чувствовал ту же сладкую дрожь, ту же нежность, ту же незаслуженную гордость, которую он замечал на лицах родителей.

Он горько вздохнул и, словно в обморок, упал спиной в воду, касаясь дна и открыв глаза, чтобы почувствовать укол соли и увидеть размытый солнечный свет за секунду до того, как встал на ноги, с удовлетворением ощущая морскую воду на теле. Он смахнул волосы с глаз и стал пробираться за Мадхузре. Прежде чем он добрался до нее, вода была уже по грудь; он притормозил и поплыл рядом с ней.

— Ты в порядке?

Она не соизволила ответить, только нахмурилась, изображая обиду.

— Не заходи далеко. — Когда они были одни, действовало правило: не глубже того места, где Прабир может стоять. Это было слегка унизительно, но возможность избежать буксировки кричащей и сопротивляющейся Мадхузре на безопасное место, стоила того.

Прабир оставил свою маску на берегу, но ему было все ясно видно под водой, когда его голова находилась над поверхностью. Когда он остановился, чтобы дать успокоиться взбаламученной им воде, то смог почти что сосчитать песчинки на дне. И хотя до рифа было еще метров сто, он видел под собой темно-лиловую морскую звезду, губки и одинокую актинию, прицепившуюся к осколку коралла. Он заметил коническую желто-коричневую раковину и нырнул, чтобы рассмотреть получше. Под водой все опять расплылось и ему пришлось почти уткнуться лицом в дно, чтобы увидеть, что раковина обитаема. Он выпустил несколько пузырьков воздуха внутрь к бледному моллюску и когда тот, прячась, свернулся, Прабир потихоньку попятился назад, сделав несколько шагов на руках, прежде чем выпрямиться. В носу было полно воды; он с шумом продул его и прижал язык к словно утыканному мелкими иголками, нёбу. Ощущение было такое, будто ему в нос затолкали трубку.

Мадхузре была в двадцати метрах впереди него.

— Эй! — Он постарался унять свое беспокойство; последнее, что ему хотелось бы — это напугать ее. Он поплыл за ней длинными медленными гребками, догнав ее достаточно быстро, чтобы успокоиться.

— Не хочешь повернуть назад, Мадди?

Она не ответила, но гримаса нерешительности пробежала по ее лицу, будто она утратила уверенность в своей способности продолжать плыть вперед. Прабир прикинул глубину — здесь можно было даже не пытаться стать. Он не мог просто схватить ее и потащить обратно к берегу, не обращая внимания на ее крики, размахивание руками и выдернутые волосы.

Он плыл рядом, пытаясь плавно завернуть ее назад, но он боялся столкновения значительно больше чем она. Может, если бы он просто сграбастал и развернул ее, превратив это в игру, она бы не расстроилась. Он завис в воде перед ней и улыбнулся. Она захныкала, как будто он угрожал ей.

— Тссс… Прости меня. — С запозданием Прабир понял: такое же чувство он испытывал, когда гулял по бревну над рекой или по болоту, а его родители теряли терпение и старались поскорей забрать его оттуда. Не было ничего более обескураживающего. Он всегда замирал от испуга, когда кто-то наблюдал за ним или пытался его поторопить. В одиночестве же он был способен сделать что угодно — мимоходом и не концентрируясь — даже перевернуться высоко в воздухе. Мадхузре знала, что ей следует повернуть назад, но такой маневр слишком пугал ее.

— Смотри! — возбужденно воскликнул Прабир, — Там, за рифом! Водяной!

Мадхузре неуверенно проследила за его взглядом.

— Прямо. Там, где разбиваются волны. — Прабир представил фигуру, которая встает из прибоя, собирая водную дань с каждой разбивающейся волны.

— Это только его голова и плечи, но скоро появится и все остальное. Смотри, его руки освобождаются! — Прабир вообразил текучие, полупрозрачные конечности со сжатыми кулаками, поднимающиеся из воды. Он прошептал: — Я видел такое однажды, с берега. Я украл одну из его раковин. Я думал, мне удастся уйти с ней… Но ты же знаешь, какие они. Если ты что-то забрал у них, они тебя все равно найдут.

Мадхузре выглядела озадаченной.

Прабир объяснил:

— Я не могу вернуть раковину назад. У меня ее нет с собой, она в моей шляпе.

На секунду показалось, что Мадхузре будет возражать, что это на самом деле не помеха и Прабир может пообещать вернуть раковину позднее. Но потом до нее дошло, что вряд ли такое создание окажется столь терпеливым и доверчивым.

Ее лицо оживилось. Прабир беспокоился. Водяной опустил руки и, отталкиваясь от поверхности воды, старался вытащить свое тело в реальный мир, ревя от мук рождения и обнажая блестящие зубы.

Прабир испуганно обернулся.

— Я должен убраться отсюда, пока он не освободил ноги. Когда увидишь, что он бежит, будет уже слишком поздно. Никто не пережил этого. Можешь отвести меня обратно на берег? Покажешь, как туда добраться? Я ничего не соображаю. Я не могу двигаться. Я слишком испуган.

К этому моменту Прабир так разволновался, что начал стучать зубами от страха. Он лишь надеялся, что не слишком перестарался: испугавшись, она могла оставить следы своих ноготков на его теле, но кроме того, случалось, что впадала в безудержный плач, если что-то доставляло ему неприятности.

Но она смотрела на водяного спокойно, оценивая опасность. Она висела в воде с тех пор, как существо появилось и ее уже развернуло боком к нему. Теперь она просто выпрямилась на воде в сторону берега и поплыла, забыв про все сложности.

Довольно сложно было изображать панику, не обгоняя Мадхузре, когда твои руки в четыре раза длиннее, чем ее. Прабир взглянул через плечо и закричал:

— Быстрее, Мадди! Я уже вижу его ребра! — Водяной злобно щурился, уже став карикатурно похожим на спринтера на старте. Качнувшись назад и приподнявшись на кончиках растопыренных пальцев, он вытащил еще часть своего торса из воды. Прабир видел, как существо глубоко вдыхает, выгоняя через прозрачную кожу воду из легких, готовясь к пребыванию в чужой для себя воздушной стихии.

Мадхузре начала шлепать ладонями по воде, как бывало всегда, когда она уставала плыть. Прабир надеялся, что вскоре он уже сможет стоять, но раньше вмешиваться не хотел.

— Я же сделаю это, не так ли? Мне просто надо дышать медленнее и держать пальцы вместе.

Мадхузре бросила на него раздраженный взгляд из серии «не-надо-меня-опекать» и стала с силой загребать воду, прежде чем последовала его совету и быстрее поплыла вперед.

Прабир резко остановился и повернулся, чтобы посмотреть, как там его якобы преследователь. Последняя стадия была всегда самой сложной: неуклюжая попытка собраться, когда ноги волочатся внизу. Прабир закрыл глаза и представил, что он водяной. Позиция низкого старта, предплечья вперед, все тело напряжено, пока мышцы не выплеснуться валами соленой воды. И вот, наконец, награда: теплый воздух на икрах ног. Правая нога свободна и только ступня слегка касается покрытой зыбью поверхности, которая щекочет ее, словно каждый маленький гребень — это стебелек травы.

Он открыл глаза. Водяной поднялся, готовый броситься вперед и удерживаемый лишь одной ногой, застрявшей в волнах.

Прабир закричал и быстро поплыл за Мадхузре. Она моментально поняла, что погоня началась. Но она не осмеливалась оглянуться — если ты увидел бегущего водяного — ты проиграл.

Неистовость его гребков заставили Мадхузре обернуться; она потеряла ритм и забарахталась, пытаясь найти опору. Прабир подхватил ее, когда ее голова уже скрылась под водой; он сгреб ее в охапку и уперся ногами в дно. Носки его ног ударились об песок, когда Мадхузре в безопасности покоилась у него на груди.

Бег в воде был кошмарно медленным, но он упорно толкал свое, словно налитое свинцом тело вперед. Он тяжело ступал прямо по слою коричневой морской травы, вздрагивая при каждом шаге; не то, чтобы травинки были острыми или слизкими, но всегда было чувство, что там, среди них, что-то прячется. Испуганная Мадхузре безропотно прижималась к нему, поглядывая назад. Прабир чувствовал мурашки по голове. Он в любой момент мог заявить, что игра окончена, что их ничто не преследует, и все это было лишь выдумкой. У него на руках Мадхузре была пассажиркой, для которой правила не действовали, но если бы он сейчас повернулся и посмотрел на себя, то простого факта того, что он выжил, было бы достаточно, чтобы вне всяких сомнений доказать то, что водяной никогда не существовал.

Но ему не хотелось испортить Мадхузре игру.

Его ноги подгибались, но он заставил себя сделать еще дюжину шагов; даже просто возможность идти по сухому песку прибавляла ему сил. Затем он присел, опустил и поставил Мадхузре на ноги, перед тем как сесть, повернувшись к морю и опустить голову, пытаясь отдышаться.

Оттого, что все внезапно закончилось, у него кружилась голова и в глазах плавали темные блики. Но Прабир был почти уверен, что может различить влажное пятно на залитом солнцем песке, всего в одном шаге от края воды, которое испарялось у него на глазах.

— Хочу Ма, — невозмутимо заявила Мадхузре.

* * *

Прабира не допускали в домик с бабочками. Поскольку вакцина от малярии на него не действовала, ему под кожу на одной руке внедрили таблетку, превращающую его пот в репеллент от москитов. Это чистое, без примесей вещество давало запах, который, по идее, не должен был навредить бабочкам, но, тем не менее, мог повлиять на их поведение и вообще, даже просто риск заражения мог испортить все наблюдения его родителей.

Он опустил Мадхузре на землю в нескольких метрах от входа и она, переваливаясь, пошла на голос мамы. Прабир услышал, как тот стал громче.

— Где ты была, моя дорогая? Где ты была?

Мадхузре начала сбивчиво рассказывать о водяном. Прабир прислушался, чтобы убедиться, что его не оклеветали, затем пошел и сел на скамейку возле своего домика. Была середина утра и на берегу становилось слишком жарко, но большая часть кампунга[2] будет оставаться в тени до полудня. Прабир все еще помнил день, когда они прибыли, почти три года назад, вместе с полудюжиной работников с Кай Бесар, которые должны были помочь им вырубить растительность и собрать домики. Он все еще не был уверен, что они не пошутили, назвав шесть домиков, выстроенных в круг, словом «деревня», но название прижилось.

С края кампунга донесся знакомый треск; парочка плодоядных голубей приземлилась на ветках мускатного дерева. Бело-голубые птицы были крупнее цыплят, и, хотя при своей тучности имели более обтекаемые формы, Прабир все же не переставал удивляться, как они вообще способны летать. Одна из птиц обхватила своим смешно растягивающимся клювом плод муската размером с маленький абрикос, вторая глупо пялилась на это, треща и воркоча, прежде чем повернуться в поисках собственной добычи.

Прабир собирался проверить свою идею с измерением высоты, как только он избавится от Мадхузре, но на обратном пути с берега подумал, что с этим могут возникнуть сложности. Для начала он не был уверен, что сможет отличить берег дальнего острова от склона или горы в его глубине, которые видно над горизонтом благодаря их высоте. Возможно, он заметил бы разницу, если бы смог уговорить отца одолжить ему бинокль. Но была еще одна, значительно более серьезная проблема. Рефракция вследствие перепада температуры в атмосфере — то же явление, которое заставляет солнце казаться приплюснутым при его приближении к горизонту — исказила бы луч, который он хотел использовать, как одну из сторон пифагорова треугольника. Конечно, кто-нибудь наверное уже разработал способ, как учесть это явление и было несложно найти это уравнение и подставить его в программу на своем планшете. Но даже если бы он смог получить все необходимые данные о температуре — из локальных метеорологических моделей или тепловых спутниковых снимков — он бы все равно не понимал, что делает, а просто вслепую следовал бы инструкциям.

Неожиданно Прабир услышал свое имя в журчащем потоке речи, доносящемся из домика с бабочками — но произнесенное не Мадхузре, которая едва могла его выговорить, а отцом. Он попытался разобрать слова, последовавшие за этим, но голуби все не замолкали. Он осмотрел землю в поисках чего-то, чем можно было бы в них запустить, потом решил, что любая попытка прогнать их будет долгим и шумным процессом. Он поднялся и на цыпочках подкрался к задней стене домика, чтобы прижаться ухом к стекловолоконной поверхности.

— Как он выдержит, когда ему придется вернуться в обычную школу в Индии, и просиживать по шесть часов в день в обычном закрытом классе, если он с трудом научился высиживать минут пять на одном месте? Чем раньше он привыкнет к этому, тем меньше будет шок. Если мы будем ждать, пока со всем здесь не закончим, ему будет… сколько? Одиннадцать, двенадцать лет? Он будет совершенно неконтролируемым!

Прабир понял, что его отец говорит уже некоторое время. Он всегда начинал спор совершенно спокойно, как будто предмет дискуссии был ему совершенно безразличен. Требовалось несколько минут, чтобы в его голос раздражение.

Мама засмеялась, и в ее смехе слышалось «кто бы говорил»:

— Тебе было одиннадцать, когда ты первый раз попал в класс!

— Да, и мне было весьма непросто. Я хотя бы был представлен другим людям. Ты думаешь, он может получить нормальную социализацию через спутниковую связь?

Последовала долгая пауза, из-за которой Прабир решил, будто мама говорит так тихо, что ему не слышно. Затем она сказала печально:

— И куда, все-таки? Калькутта слишком далеко, Раджендра? Мы его не совсем не будем видеть.

— Всего три часа лету.

— Но из Джакарты!

— Как еще мне это измерить? Если ты добавишь время на путешествие отсюда, то любое место на Земле будет казаться слишком далеко! — резонно ответил отец.

Прабир испытал дезориентирующую смесь страха и ностальгии. Калькутта. Население и дорожное движение пятидесяти Амбонов, спрессованное на территории, всего лишь в пять раз большей. Даже если бы он снова смог привыкнуть к толпам, перспектива быть «дома» без родителей и Мадхузре казалось ужасней, чем быть совсем брошенным где-нибудь — такой же нереальной и пугающей, как и возможность проснуться однажды утром и обнаружить, что все они просто исчезли.

— Хорошо, Джакарта не обсуждается.

Ответа не последовало, отец, наверное, просто кивнул в знак согласия. Они уже обсуждали это раньше: по всей Индонезии росла волна насилия против этнического китайского «торгового сословия» — и хотя на его фоне индийское меньшинство почти терялось, его родители опасались, что он рискует быть избитым каждый раз, когда цены росли. Прабиру было трудно поверить в столь ненормальное поведение, но зрелище одетых в форму и хорошо организованных детей, распевающих патриотические песни во время экскурсии по Амбону, наполняло его благодарностью ко всему, что держало его подальше от индонезийских школ.

Отец перешел на примирительный тон.

— А как насчет Дарвина?

Прабир хорошо помнил Дарвин; они провели там два месяца после рождения Мадхузре. Это был чистый, тихий, процветающий город — и поскольку его английский был намного лучше, чем его индонезийский, то ему было значительно проще общаться с людьми там, чем в Амбоне. Но ему все равно не хотелось бы быть туда изгнанным.

— Возможно. — Было тихо, а потом мама с энтузиазмом сказала: — Как насчет Торонто? Мы можем отправить его к моей кузине!

— Ты говоришь ерунду. Эта женщина ненормальная.

— Ах, она безвредна! И я не предлагаю дать ей право распоряжаться его образованием; мы только договоримся о питании и проживании. По крайней мере, он не будет жить в общежитии, полном незнакомцев.

Отец что-то невнятно пробормотал.

— Он никогда ее не видел!

— Анита все еще моя семья. И, в конце концов, она единственная из моих родственников, кто все еще разговаривает со мной.

Разговор внезапно свернул на тему родителей его матери. Все это Прабир уже слышал раньше; подождав несколько минут, он отправился в лес.

Ему надо было придумать способ вернуться к этому разговору и рассказать о своих чувствах, не выдавая факт подслушивания. И сделать это надо было быстро; его родители имели почти безграничные возможности убедить себя в том, что действуют в его лучших интересах, и когда это случится, он будет бессилен что-либо изменить. Это было как религия ad hoc: Церковь Деяния Только Для Вашего Блага. Они должны сами написать все священные заповеди, а затем заявлять, что у них нет другого выбора, кроме как следовать им.

— Предатели, — пробормотал он.

Это был его остров, а они были здесь только чтобы причинять ему страдания. Если он уйдет, они погибнут за неделю: существа заберут их. Мадхузре может попытаться защитить их, но никогда нельзя было быть уверенным, на чьей она стороне. Прабир представил себе как команда парома или корабля снабжения с осторожностью входит в кампунг, после сорванного рандеву и дней радиомолчания, чтобы не обнаружить там никого, кроме Мадхузре. Ковыляющей с сальной улыбкой на лице, окруженной немытыми чашами со следами блюд из жареных бабочек, приправленных загадочным сладко пахнущим мясом.

Прабир уныло плелся вперед, бормоча беззвучные проклятия и лишь постепенно начиная замечать, что идет все больше под уклон, а сквозь почву начинают проступать темные камни. Даже не задумываясь, куда он идет, Прабир в конце концов оказался на тропинке, ведущей к центру острова. В отличие от дорожки от берега к кампунгу, которая была прорублена работниками с Кай, и которую Прабир должен был поддерживать, эта возникла сама по себе, как случайная комбинация выходов каменной породы и естественного пространства между деревьями и папоротниками. Подниматься было очень непросто, но он был укрыт в тени леса и пот, стекавший по рукам и ногам, был почти прохладным. Голубохвостые ящерицы разбегались в стороны, настолько стремительно, что он едва успевал их заметить, но были еще лиловые скакуны размером с большой палец его руки, живым плетением покрывающие упавший ствол и большие черные муравьи повсюду; если бы его запах не был столь же отвратительным для них, как для него запах скакунов, его всего бы искусали через минуту. Он старался ступать по грунту, там, где было можно, но, если не получалось, то предпочитал подлесок вулканическим камням — так было намного приятнее для ног. Земля была укрыта маленькими голубыми цветами, оливково-зелеными ползучими растениями и низким кустарником со свисающими листьями; некоторые растения были очень жесткими, но эти были очень колючими. В этом был смысл: никто не пытался пастись здесь.

Дорожка стала еще более крутой и каменистой, а лес вокруг него стал редеть. Все больше солнечных лучей пробивалось сквозь кроны деревьев, а подлесок стал сухим и шершавым. Прабир хотел бы иметь при себе шляпу, чтобы прикрыть голову, а может и обувь: хоть черные камни в большинстве своем и сделались гладкими под воздействием климата, некоторые все же имели острые края.

Деревья исчезли. Он вскарабкался на открытый крутой склон, залитый вулканическим стеклом. За несколько минут под палящими лучами солнца кожа высохла; он мог чувствовать как мельчайшие пульсирующие капельки пота, слишком маленькие, чтобы образовать видимые капли, возникают на его плечах, чтобы немедленно испариться. В лесу его шорты насквозь промокли от пота, теперь же ткань стала жесткой, как картон и издавала необычный запах стирки. Он побрызгался солнцезащитным средством перед тем, как отправиться с Мадхузре на берег и надеялся, что не все оно осталось в воде. Они должны были бы добавить какой-нибудь поглотитель ультрафиолета в его подкожный репеллент от москитов, избавив его от необходимости применять тот наружно.

Грядет революция.

Небо выцвело до ослепительной белизны; когда он поднимал лицо к солнцу, то, как будто смотрел в доменную печь — не помогали даже закрытые глаза, и приходилось прикрывать лицо руками. Но, когда он оказался достаточно высоко, чтобы даже самые высокие деревья не закрывали обзор, из его пересохшего горла вырвался восторженный вопль. Море раскинулось перед ним, как при взгляде из самолета. Берег все еще не был виден, но зато он мог видеть отмель, рифы и глубину за ними.

Он никогда еще не забирался так высоко в этом месте. И хотя его родители, конечно же, не были первыми людьми, ступившими на этот остров, но неужели ли какой-нибудь выброшенный на берег рыбак, стал бы карабкаться сюда, чтобы полюбоваться видом, вместо того, чтобы вырезать себе новую лодку в ближайшем лесу?

Прабир осмотрел горизонт, прикрывая глаза рукой от ослепительного сияния солнца. Он вспотел так, что пот стекал по бровям и попадал в глаза, мешая видеть. Прабир промокнул глаза носовым платком, который уже мариновался в морской воде и еще час пропитывался потом в лесу — ощущение было такое, будто веки натерли солью. Он раздраженно моргнул, смахивая слезы и, не обращая внимания на боль, сквозь прищуренные веки смотрел вдаль, пока не убедился в отсутствии земли в поле зрения.

Он снова полез вверх по вулканическому склону.

Добраться до кратера было выше его возможностей даже если бы он захватил воду и обувь — подъем был слишком крутым. Основываясь на анализе карты растительности на спутниковых снимках, его мама установила, что вулкан спит уже насколько тысяч лет, но Прабир решил, что лава циркулирует прямо под поверхностью кратера, готовая вырваться наружу. Наверное, там, наверху, огненные орлы пытаются пробиться сквозь тонкую корку застывшей лавы к расплавленному камню. Они и сейчас могут кружить над ним, сияющие ярко, как солнце, и поэтому не отбрасывающие тени.

Каждые пять минут он останавливался, чтобы проверить, не видно ли землю, жалея, что уделял мало внимания соседним островам, путешествую на пароме; горизонт был виден настолько нечетко, что можно было легко ошибиться, приняв за землю скопление облаков, признак еще далекой, но приближающейся бури. Он порезал правую ступню, но было не слишком больно, поэтому он решил не рассматривать рану, чтобы не отвлекаться. Кожа его ступней была достаточно толстой, чтобы сделать жар, исходящий от камней, приемлемым, но он не мог присесть отдохнуть или опереться ладонями для поддержания равновесия.

Когда неясная серая полоска появилась между небом и морем, Прабир только улыбнулся и закрыл глаза. У него уже не осталось сил на настоящее ощущение триумфа и какие-то бурные проявления радости от своей победы. Он замешкался на мгновение; было как-то нереально жарко и Прабир осознавал, насколько глупо было придти сюда неподготовленным, но он был все же определенно счастлив, что сделал это. Затем он нашел острый осколок камня и нацарапал линию в месте, откуда, насколько он мог судить, можно было увидеть землю.

Он не мог отметить высоту, но она, по-видимому, не очень отличалась от значения в 500 метров, которое он рассчитал ранее, простейшим способом. Ему все равно нужно было вернуться сюда с планшетом, чтобы считать точное значение с показаний GPS. А затем еще надо будет сделать обратный расчет для определения рефракции.

Просто линии будет явно недостаточно. Хотя на камнях не было похожих естественных отметин, она совсем не бросалась в глаза и ему повезет, если в следующий раз удастся найти ее. Оставлять свои инициалы было слишком по-детски, поэтому он нацарапал дату: 10 сентября 2012.

В радостном оцепенении он направился обратно к лесу, дважды поскользнувшись на камнях и порезав руки, но не обратил на это внимания. Он не только дал острову название, но и начал измерять его. Теперь у него было не меньше прав остаться здесь, чем у его родителей.

Пока он спускался, с севера приблизилась послеполуденная гроза. Прабир посмотрел вверх, едва первые капли разбились о камни рядом с ним, и увидел сверкающие бусины белого света перед облаками. Потом огненные орлы поднялись выше, оставив только серое небо.

Он запрокинул голову и, глотая капли дождя, прошептал:

— Теранезия, Теранезия.

* * *

Прабир вернулся в кампунг около трех. Никто не заметил его отсутствия: когда не было школы, он был волен ходить куда вздумается, а если понадобиться, мог вызвать помощь через часы. Он был изнурен, и от него слегка попахивало; он отправился прямо в свой домик и свернулся в гамаке.

Отец разбудил его, стоя возле гамака в сером свете сумерек и тихо произнося его имя. Прабир вздрогнул; он собирался помочь в приготовлении ужина, но по запаху понял, что тот уже готовится. И почему они дали ему спать так долго?

Отец приложил руку ко лбу Прабира:

— Ты немного горячий. Как ты себя чувствуешь?

— Я в порядке, па. — Прабир сжал кулаки, чтобы спрятать порезы на ладонях; хоть там и не было ничего серьезного, но ему не хотелось объяснять их происхождение или врать, если родителям все же понадобиться его помощь. Отец выглядел необычно серьезным — неужели он пришел, чтобы объявить об отправке Прабира в интернат прямо здесь и сейчас?

Отец сказал:

— В Джакарте произошел государственный переворот. Амбон переведен на военное положение. — Он произносил все намеренно нейтральным тоном, будто говоря о чем-то неважном. — Я не смог пробиться на Туал, так что не знаю точно, что там происходит. Но, может быть, мы некоторое время не сможем получать припасы, так что надо бы устроить небольшой сад. И нам нужно, чтобы ты за ним присматривал. Сделаешь?

— Да. — Прабир внимательно посмотрел на полуосвещенное лицо отца, удивляясь: неужели отец всерьез подумал, что Прабир удовлетворится этими минимальными сведениями? — Так что же случилось в Джакарте?

Отец вздохнул, устало и раздраженно.

— Министр внутренней безопасности объявил себя «временным чрезвычайным главой» при поддержке армии. Президент под домашним арестом. Заседания НКК[3] приостановлены. Тысячи людей пикетируют здание. Силы безопасности пока не трогают их, что удивительно. — Он пригладил усы, испытывая неловкость, затем неохотно добавил, — но в Амбоне начался марш протеста, когда новости распространились. Полиция пыталась остановить их. Некоторые были ранены, а толпа начала громить государственные здания. Сорок шесть человек погибли, по данным Всемирной службы.

Прабир оцепенел.

— Это ужасно.

— Да. И это переполнит чашу терпения многих людей. Поддержка АБРМС[4] только вырастет.

Прабир попытался вникнуть в скрытый смысл сказанного отцом.

— Ты думаешь, они начнут топить паромы?

Отец поморщился.

— Нет, нет! Все не настолько плохо. Даже не думай так! — Он положил руку на плечо Прабира и успокаивающе сжал. — Но люди будут нервничать. Ты же знаешь, что всякий раз, когда нам надо попасть на паром, мы должны платить капитану, чтобы он сделал крюк? Мы находимся изрядно в стороне от обычного пути между Саумлаки и Туалом; вот мы и платим за перерасход топлива, неудобства и еще небольшую прибавку каждому члену команды.

Прабир кивнул, хотя вообще-то до этого момента не отдавал себе отчета, что они дают взятку за оказываемое одолжение, вместо того, чтобы покупать легальные услуги.

— Теперь с этим могут быть сложности. Никто не захочет делать незапланированный заход к островку, даже не имеющему названия. Но все в порядке — мы можем прожить сами по себе столько, сколько нужно. И, вероятно, даже хорошо, что мы не будем привлекать к себе внимание. Никто не побеспокоит нас, если мы останемся в стороне от их дел.

Прабир в тишине впитывал услышанное.

Отец наклонил голову в сторону двери:

— Пойди-ка лучше, умойся. И не говори матери, что я тебя расстроил.

— А ты и не расстроил. — Прабир поднялся с гамака. — Но из-за чего это все?

— Что ты имеешь в виду?

Прабир помедлил.

— Ачех. Калимантан. Ириан-Джая. Здесь.

Все годы, что они слушали радио вместе с отцом, тот рассказывал ему кое-что из истории региона, и Прабир начал сам изучать ее, лазя по сети. Ириан-Джая и Молуккские острова были аннексированы Индонезией, когда Голландия отказалась от них в середине прошлого века; обе территории были в определенной степени христианскими и на обеих существовали движения сепаратистов, намеренных привести Восточный Тимор к независимости. В Ачех, расположенной на северо-западной оконечности Суматры, была другая ситуация — тамошние мусульманские сепаратисты полагали, что правительство было явно слишком мирским, а на Калимантан, с его запутанной историей миграций и завоеваний, все было опять совсем по-другому. Правительство Джакарты делало обнадеживающие заявления об «ограниченной автономии» этих отдаленных провинций, но министр внутренней безопасности несколько недель назад выступил с заявлением о необходимости «уничтожить сепаратистов». Президент сказал ему следить за своей речью, но очевидно армия решила, что такие речи ей нравятся.

Отец присел на корточки рядом с ним и заговорил тише:

— Хочешь знать, что я думаю?

— Да.

«Почему мы говорим шепотом?» почти слетело с языка Прабира. Но он знал почему. В обозримом будущем им никуда с острова не деться и ему должны были как-то это объяснить, но отец явно получил инструкции сделать это так, чтобы, прежде всего избежать риска напугать Прабира.

— Я думаю, что близится конец Яванской империи. И так же, как Голландии, как Португалии и Англии, ей придется научиться жить в внутри своих собственных границ. Но такое не дается легко. Слишком много на кону: нефть, рыболовный промысел, древесина. И даже если правительство и намеревалось уйти из большинства проблемных провинций, то существуют люди, которые получают кучу денег с концессий, выданных еще во времена Сухатро. И среди них немало генералов.

— Ты думаешь, будет война? — даже только произнеся это слово, Прабир почувствовал, как его желудок заледенел, так же, как тогда, когда он увидел питона на ветке прямо перед собой. Не из-за страха за свою безопасность, но из-за ужаса перед всеми невидимыми смертями, которые подразумевало само ее существование.

— Я думаю, что-то изменится. И это не будет легко. — Осторожно сказал отец.

Неожиданно он сгреб Прабира в объятья и поднял его вверх, прямо над головой.

— Ух, какой ты тяжелый! — простонал он. — Ты меня раздавишь!

Это была не совсем шутка; Прабир чувствовал, как руки отца дрожат от напряжения. Но тот плавно вышел из домика спиной вперед, присев, чтобы они оба прошли через дверной проем, а затем медленно развернулся, неся смеющегося Прабира через кампунг, под пальмовыми листьями и пробуждающимися звездами.

2

Прабир украл жизнь своего отца, но отец сам был в этом виноват, по крайней мере, частично. Но оригинал не был ее лишен, поэтому, на самом деле, это было не совсем воровство. Скорее клонирование.

Когда Прабир попросил разрешения использовать спутниковый доступ в сеть не только для школьных занятий, отец взял с него обещание никогда не сообщать свой реальный возраст, даже самым безобидным незнакомцам. «Есть люди, чья первая мысль при встрече с ребенком о том, что должно происходить только между взрослыми» — объяснил тогда отец зловещим тоном. Прабир моментально расшифровал отцовский эвфемизм, хотя все еще с трудом представлял себе, как кто-нибудь может причинить ему вред с расстояния в несколько тысяч километров. У него было желание возразить, что если бы он прикинулся взрослым, то нашлось бы еще больше людей, которые захотели бы обойтись с ним подобным же образом, но внезапная вспышка интуиции подсказала ему, что это не та тема, касательно которой отец будет терпеть его умничанье. В любом случае он был счастлив — ему не хотелось, чтобы с ним разговаривали свысока.

На свой девятый день рождения, когда доступ был получен, Прабир зарегистрировался на форумах по математике, истории Индонезии и музыке Мадагаскара. Он внимательно читал и слушал сообщения других участников, перед тем как высказаться самому и никто не посчитал его замечания слишком детскими. Некоторые размещали свои фото, некоторые нет и его неспособность сделать это никак его не изобличала. Все участники были сосредоточены на темах своих форумов, и никто не собирался влезать в чужую частную жизнь. Вопрос его возраста или чем он занимается в реальной жизни просто никогда не вставал.

Это случилось только тогда, когда он начал напрямую общаться с Элеонорой, ученым-историком из Нью-Йорка, и оказалось, что Прабир сам себя загнал в угол. После двух коротких замечаний об империи Маджахапит, Элеонора начала рассказывать ему о своей семье, своих выпускниках и тропических рыбках. Вскоре она переключилась с текста на видео и начала посылать Прабиру небольшие домашние ролики и путеводитель по Манхэттену. Все это можно было подделать, но не слишком просто и вероятно могло служить достаточным основанием для отца считать Элеонору честным и порядочным человеком, которому Прабир мог совершенно спокойно доверить свой истинный возраст. Но было уже слишком поздно. В ответ он послал Элеоноре описание семьи вместе с рассказом о своем путешествии из Калькутты на безымянный остров в море Банта, в сопровождении жены и маленького сына, с целью изучения бабочек. Эта экзотическая история очень понравилась ей и вызвала целый водопад вопросов. Прабир почувствовал, что не может оставить их без ответа и не настолько был уверен в себе, чтобы из ничего целиком сфабриковать биографию взрослого, которая бы не противоречила уже рассказанному Элеоноре. Так что он продолжил потрошить биографию отца, пока стало немыслимым открыть правду ни отцу, ни Элеоноре.

Радженду Суреша бросили на улицах Калькутты в возрасте шести лет. Он отказался поведать Прабиру о своих воспоминаниях до этого, и Прабир заявил, что его прошлое покрыто пеленой амнезии. «Я могу оказаться как сыном проститутки, так и наследником одной из богатейших семей города».

Элеонора была удивлена: «Неужели богатые родители не пытались тебя разыскать?» Прабир намекнул на коварные помыслы злобных родственников и неудавшееся фальшивое похищение.

Радженда нищенствовал почти пять лет, пока не столкнулся с Индийской рационалистской ассоциацией. (Не в кругу семьи — в Прабира вдолбили это чуть не с пеленок — ассоциацию нельзя называть, используя аббревиатуру, если за этим быстро не следуют соответствующие разъяснения)[5]. Ввиду ограниченности ресурсов ассоциация не могла предоставить Радженде кров, но предложила бесплатное питание два раза в день и возможность присутствовать на занятиях в одном из классов. Этого оказалось достаточно, чтобы избавить его от голода и спасти от власти Бешеного Албанца, чьи прислужники прочесывали город в поисках детей и прокаженных. Албанец являлся Прабиру в его ночных кошмарах — слишком беспокойных, чтобы поведать о них Элеоноре — в которых сутулое, сморщенное существо преследовало его повсюду, пытаясь омыть ноги тряпицей, вымоченной в крови ягненка. ИРА заявляла своей целью избавление страны от сумятицы с головах, вызванной тяжким наследием суеверий, а заодно и от расовых и половых ограничений, которые поддерживали эту сумятицу. Еще до того, как они запустили свои социальные программы — питание и обучение беспризорников, обучение женщин навыкам ведения бизнеса и самообороны — рационалисты Калькутты взялись за всевозможных гуру и пророков, целителей и магов, наводнивших город, и разоблачали их как мошенников. В возрасте двенадцати лет, Радженда стал свидетелем, как один из основателей движения, Прабир Гош, бросил вызов местному святому, зарабатывавшему себе на жизнь лечением змеиных укусов, предложив тому спасти собаку, запертую в одной клетке с коброй. На глазах тысяч исполненных энтузиазма верующих, святой минут пятнадцать водил ладонями над бедным агонизирующим животным, бормоча все более преисполненные отчаяния молитвы и заклинания, прежде чем признал, что не обладает вообще никакой магической силой и что каждый, кого укусит змея, должен незамедлительно обратиться за помощью в ближайший госпиталь.

Радженда был впечатлен такой, пусть и запоздалой, честностью; некоторые шарлатаны продолжали блефовать и неистовствовать еще долгое время после утраты веры в них. Но еще больше его впечатлила сила наглядной демонстрации. Было общеизвестно, что далеко не все змеи ядовиты и что неглубокий укус или крепкий организм могут позволить человеку пережить встречу с весьма ядовитыми созданиями. Репутация святого зиждилась на том, что он «лечил» людей, которые выжили бы в любом случае и при этом о каждом чудесном исцелении возвещалось трубным гласом, чтобы оно было приукрашено и пересказано сотни раз, в отличие от печальных, но неудивительных смертельных случаев. Но простое испытание прояснило все сомнительные моменты: змея была ядовитой, укусы глубоки и многочисленны… и жертва умерла на глазах тысяч свидетелей.

За время последовавшей минуты молчания, Радженда нашел свое призвание. Жизнь и смерть были для него тайной, но не существует тайн, которые нельзя разгадать. Первые попытки разобраться в этих материях, полагал он, наткнулись на препятствия, казавшиеся непреодолимыми и оставившие после себя костенеть и вырождаться ошибочные системы знаний. Что и служило источником религии. Но кто-то, где-то все еще искал подлинную веру; кто-то все еще находил в себе силы, чтобы не прекращать задаваться вопросом: правда ли то, во что я верю? Это было наследие, на которое он претендовал. Индуисты, мусульмане, буддисты, сиддхи, джайнисты, зороастрийцы и христиане, от самых искренних в своем самообмане мистиков до самых циничных мошенников так и не сделали большего, чем пародия на поиск истины. Он поставит правду превыше всякой веры и отыщет секрет жизни и смерти.

Он станет биологом.

Четыре года спустя Радженда работал счетоводом на складе, по вечерам учился, а по воскресеньям помогал в школе ИРА. Именно тогда Радха Десаи начала вести там занятия по самообороне для женщин. Он каждую неделю видел, как она появляется, одетая явно в форму для занятий карате; привозил ее мужчина лет тридцати с небольшим, совершенно не похожий на слугу. Радженде понадобился месяц, чтобы выяснить, что она не замужем и не помолвлена — шофером оказался ее старший брат, а единственной причиной, почему она сама не водит, была боязнь испортить машину.

Прабиру было сложно сохранять невозмутимый вид, когда он рассказывал о знакомстве своих родителей, но он знал, что это одна из тех вещей, о которых Элеонора обязательно хотела услышать, даже если он избегал деталей и что-то выдумывал на ходу. По версии Прабира, Радженда заставил нищих, занимающихся в классе, скандировать таблицу умножения в такт с выкриками Радхи, доносящимися со двора, когда она считала приседания и отжимания, благодаря чему он не пропускал ни одного ее слова, не пренебрегая при этом своими учениками. А затем, когда перед самым ланчем она проходила мимо окна его класса, он старательно пялился в пол или прикрывал глаза рукой, изображая мигрень, стараясь не встречаться с ней взглядами и не выдать себя выражением лица все понимающим деткам.

Мать Прабира описывала своих родителей как «лицемерных псевдо-социалистов высшего среднего класса». Для их дочери преподавание карате женщинам из касты неприкасаемых и тесное общение с печально известными атеистами должно было считаться прогрессивным и смелым. Разговор с родителями о том, что она вышла замуж за счетовода, который младше на три года и сам проложил себе путь из трущоб наверх, отнюдь не напоминал непринужденную беседу на вечеринке. Ее отец был еще достаточно мягок, просто сказав: «Этого следовало ожидать, учитывая ее окружение».

Радха изучала генетику в университете Калькутты. Они тайно встречались в кафе или парках ранним утром, до начала рабочего дня Радженды и задолго до начала ее занятий, но ей всегда могли послужить оправданием занятия карате. Радженда все еще пытался одолеть университетскую программу по биологии и Радха помогала ему. Их отдаленной целью было стать исследователями и работать вместе. Когда-нибудь и где-нибудь. Прабир был уверен, что это была любовь с первого взгляда, хотя никто из родителей ни разу даже не упоминал об этом — но была еще биология, которая соединила их еще крепче, чем обычную пару влюбленных. Прабир фыркал, сдерживая смех, когда описывал тайные встречи на скамейках парков, руки, теребящие страницы учебников и повторение вслух жизненного цикла клетки. Хотя все это и развлекало и смущало его и он то и дело ощущал уколы совести, он не чувствовал себя в действительности вором и предателем, раскрывая не принадлежащие ему секреты. Несмотря на то, что все это придумывалось для Элеоноры, попытки представить себе жизнь его родителей стали для Прабира чем-то очень похожим на взгляд в глаза Мадхузре и попытки осознать, что же он там увидел. Правда в этом случае у него не было воспоминаний, которыми он мог бы руководствоваться: только книги и фильмы, инстинкт и догадки, а еще сдержанные признания родителей.

Радженда выиграл стипендию на обучение в университете. Имея столько возможностей бывать вместе, они стали менее осторожны. Их отношения раскрыли и Радха ушла из дома, разорвав все связи с семьей. У нее все еще не было квалификации, достаточной для научной работы, но она уже могла обеспечивать себя, работая лаборантом. Однажды ночью четверо неизвестных напали на Радженду, в результате чего он оказался в больнице, но не нашлось никаких следов к тому, кто их послал. Когда он поправился, Радха пыталась научить его постоять за себя, но Радженда оказался худшим из всех ее учеников, сильным, но непробиваемо неуклюжим, возможно из-за недоедания в детстве.

Чтобы из-за этого Элеонора не думала плохо о его отце — сейчас Прабир уже не мог точно сказать, чью честь он этим защищал — он послал ей фото Радженды на параде ИРА, где тот с помощью веревки с крюком, зацепленным за кожу спины, тащил грузовик через центр Калькутты. Не совсем, правда, в одиночку — рядом шагал друг, разделивший с ним эту ношу. Натянутые веревки и натянутая крюками кожа создавали впечатление, что оба вот-вот могут оказаться заживо освежеванными, хоть они и улыбались. (Улыбались, правда, стиснув зубы, но любой, кому пришлось бы тащить грузовик через калькуттскую жару точно так же сжимал бы челюсти от дикого напряжения.)

Подобное действо было частью некоторых религиозных праздников, на которых посвященные доводили себя до безумия, истязая хлыстами, прогулками по раскаленным углям и прочими, якобы чудодейственными, актами потенциального самовредительства, защищенные очистительными ритуалами, благословениями святых и неистовством собственной веры. Но изображавшие волов Радженда с приятелем не получили ни от кого никакого благословения и громко заявляли о полном отсутствии у них какой-либо веры, кроме веры в прочность и эластичность обычной человеческой кожи. Правильно расположенные, крюки вызывали лишь очень слабое кровотечение, а толстая складка кожи легко выдерживала нагрузку, хотя испытываемые при этом ощущения могли вызвать беспокойство у непосвященных. Не было никакой необходимости в «состоянии транса» или «самогипнозе» — не говоря уже о сверхъестественном вмешательстве — чтобы заглушить боль или остановить кровь, и самый большой риск реально возможного вреда легко предотвращался тщательной стерилизацией крюков. Конечно, требовалось немалое мужество, чтобы участвовать в столь отвратительно выглядящем действе, но знание соответствующих анатомических деталей действовало как лекарство от страха, не хуже любой дозы религиозной истерии.

Прабир избавил Элеонору от зрелища матери со щеками и языком, проткнутыми спицей, хотя так же, как и с крюками, это было совершенно безопасно и безболезненно, если знаешь, как не попасть в крупные нервы и кровеносные сосуды. Вид его матери, исполняющей этот, требующий точности, трюк, вызывал у Прабира немалую гордость, но также вызывал и более сложные чувства. Этого не было видно на фото и она тогда еще об этом и не подозревала, но в день парада она уже была беременна. Нечто особенное добавилось к его картинам дородового блаженства, когда он увидел металлическую спицу, протыкающую тело, которое служило ему укрытием.

Радженда узнал о бабочке, когда закончил докторантуру по энтомологии. Коллекционер из Швеции, находящийся в стране с закупочной поездкой, пришел в университет, пытаясь найти помощь в идентификации образцов, купленных им на рынках. Его передавали из рук в руки вниз по ступенькам ученых званий, пока он не добрался до Радженды. Бабочка — женская особь, двадцать сантиметров в ширину, с черными и радужно-зелеными крыльями — очевидно принадлежала к семейству кавалеров: два задних крыла заканчивались узкими и длинными «хвостиками» или «полосками». Но были еще и сбивающие с толку особенности некоторых анатомических деталей, совсем не очевидные для случайного человека, но имеющие большое таксономическое значение: рисунок вен на крыльях и положение половых отверстий для оплодотворения и откладки яиц. Проведя все утро, копаясь в справочниках, Радженда так и не смог идентифицировать бабочку. Коллекционеру он сказал, что образец — это скорее слегка измененный экземпляр, чем представитель неизвестного вида. Он не смог придумать лучшего объяснения и не имел времени, чтобы и дальше заниматься изучением этого вопроса.

Несколько недель спустя Радженда, уже успешно защитивший тезисы своей докторской, разыскал торговца, который продал бабочку шведскому коллекционеру. После короткой беседы торговец извлек другой, точно такой же экземпляр. Не менее шести таких же пришли от постоянного поставщика в Индонезии. «Где именно в Индонезии?» В Амбоне, столице одной из провинций Молуккских островов. Поторговавшись, Радженжа опустил цену до более-менее приемлемой и отнес второй экземпляр бабочки в лабораторию.

Препарирование выявило еще ряд аномалий. Целые органы были смещены со своих обычных мест, а свойства, присущие всему отряду чешуекрылых отсутствовали или были слегка изменены. Если все эти изменения произошли из-за серии случайных мутаций, то было совершенно непонятно, как это создание смогло пережить стадию личинки и превратиться в прекрасно сформированную и идеально функционирующую взрослую особь. Можно, конечно, подвергать целые поколения насекомых воздействию тератогенных факторов, пока у половины из них не вырастут головы с обоих концов тела, но ничто, кроме миллионов лет независимой эволюции, не смогло бы осуществить эти совершенно ужасные, или, как подозревал Радженда, полезные изменения. Но каким образом эта единственная особь кавалеров могла быть изолирована дольше, чем любая другая бабочка во всем мире?

Радженда провел генетические тесты. Попытки определить эволюционную генеалогию бабочки с помощью стандартных маркеров выдали бессмысленный результат — но старым, деградировавшим образцам ДНК доверять было и нельзя. Радженда упрашивал продавца попытаться достать живой образец, но тот оказался, заявив, что ничего не выйдет, слишком много хлопот. Тем не менее, хоть и неохотно, сообщил Радженде адрес своего поставщика в Амбоне. Три письма не принесли результата.

К 2006 они наскребли достаточно денег, чтобы Радженда мог лично отправиться в Амбон и он уже достаточно освоил Bahasa Indonesia[6], чтобы общаться с поставщиком без переводчика. Нет, поставщик не мог дать ему ни живого образца, ни даже мертвого. Бабочек собрал потерпевший кораблекрушение рыбак, убивавший таким образом время в ожидании, когда его спасут. Никто не посещает обсуждаемый остров намеренно — за неимением повода — и поставщик даже не может показать его на карте.

— Рыбак откуда?

— Кай-Бесар.

Радженда позвонил Радхе: — Продай все мои книги и вышли мне денег.

При помощи ошеломленного рыбака Радженда собрал на острове несколько десятков куколок; он понятия не имел, как выглядит искомая бабочка на стадии куколки, поэтому набрал все отличающиеся образцы, которые смог найти. По дороге в Калькутту пятнадцать куколок завершили метаморфоз, и три из них принесли таинственных бабочек кавалер.

Свежая ДНК только подтвердила старые загадки, добавив к ним новые. Структурные различия в генах неотенина и экдизона, двух ключевых гормонов роста, заставляли предположить, что предки бабочки отделились от другой группы насекомых триста миллионов лет назад — примерно за сорок миллионов лет до возникновения чешуекрылых. Такое заключение являлось очевидным нонсенсом, и хотя другие гены поведали значительно более правдоподобную историю, само отклонение было поразительным.

Радха и Радженда в соавторстве написали статью, описывающую их открытия, но все журналы, куда они ее отправляли, отказали в публикации. Их наблюдения были абсурдны и они не могли предложить никакого объяснения этому. Большинство их коллег, рецензирующих статьи для журналов, должно быть решили, что они просто некомпетентны.

Одна из рецензентов «Молекулярной энтомологии» думала иначе и связалась напрямую с Радхой. Она работала на «Силк рэйнбоу», японскую биотехнологическую компанию, специализирующуюся на использовании личинок насекомых для производства протеинов, которые не удавалось производить массово с помощью бактериальных или растительных клеток. Ее работодатели были заинтригованы генетическими причудами бабочки; и хотя никакого коммерческого использования в ближайшем будущем не предвиделось, они были готовы финансировать некоторые фантастические исследовательские проекты. Если Радха будет любезна прислать ей образцы ДНК и ее собственные тесты подтвердят неопубликованные результаты, компания оплатит экспедицию для изучения бабочек в естественной среде.

Большую часть этой истории Прабир собрал по кусочкам много лет спустя — даже если бы он был достаточно взрослым, чтобы понять шумиху вокруг бабочки, в то время он не уделил ей достаточно внимания — но он очень хорошо помнил день, когда пришло сообщение из Токио. Мама схватила его за руки и начала танцевать вокруг их маленькой комнатки, напевая «Мы едем на остров бабочек!»

И Прабир представлял себе как миллионы черно-зеленых насекомых, покрывают землю вместо травы и гнездятся на деревьях вместо листьев.

Спустя месяц после переворота Прабир получил сообщение от Элеоноры. Он закрыл дверь в свой домик и улегся в гамак, примостив рядом планшет и уменьшая громкость до тех пор, пока не был уверен, что снаружи никто ничего не услышит. Сообщение оказалось, как обычно, видеопосланием, но в этот раз Элеонора не бродила с камерой по городу и не даже не рыскала по дому, доставляя неудобство своим детям-подросткам. Она просто сидела в своем кабинете и говорила. Прабир чувствовал вину за то, что не может оказать ей ответную услугу за экскурсии по Нью-Йорку, но даже если бы он признал, что у него есть подходящая камера, то не смог бы больше оправдывать чисто текстовые сообщения и выдал бы свой реальный возраст.

— Прабир, — сказала Элеонор, — я беспокоюсь о тебе. Я понимаю, что ты не хочешь прерывать свою работу — и я знаю, как сложно и дорого должно быть сейчас зафрахтовать лодку, но я все еще надеюсь, что ты передумаешь. Ты меня слушаешь?

— Я искал последний отчет госдепартамента о кризисе.

Ссылка была передана по цифровой дорожке и программа попыталась открыть ее автоматически, но наземная станция на Суматре, через которую Прабир связывался с остальным миром, заблокировала сайт.

— В Амбон были введены подразделения спецназа; я уверена, ты знаешь, что они творили в Ачехе и Ириан-Джая. А вы находитесь в месте, типичном для баз АБРМС. Я знаю, что вы там по официальному разрешению, но если ты полагаешься на то, что бюрократы в Джакарте откопают соответствующий файл и проинструктируют военных держаться от вас подальше… Я думаю, это было бы слишком оптимистично.

Элеонора печально поникла перед камерой.

— Это не закончиться за месяц или два; даже если президент вернется в свой кабинет, правительство все равно почти ничего не сможет предпринять для исправления ситуации. Последние шестьдесят лет люди в провинциях терпели правление из Джакарты, постольку, поскольку оставалось сколько-то привычного уважения к силовым структурам и поскольку выделялись какие-то средства на медицину и образование, как отдача от переданных картелям прав на лесозаготовку, рыболовство и недропользование. Но после пятнадцати лет программ экономии — когда каждая сэкономленная рупия тратилась на субсидирование стоимости жизни в крупных городах во избежание массовых беспорядков — дисбаланс стало невозможно игнорировать. Забудь о религиозных и этнических различиях — провинция выжата досуха и они больше не будут с этим мириться.

Дальше — все в том же духе. Прабир слушал все это со смешанным чувством беспокойства и раздражения. Его родители решили, что самым безопасным будет оставаться на острове, не привлекать внимания и таким образом переждать бурю. Теранезия не имела никакого стратегического значения, так что ни у одной из сторон не было причин появляться здесь. Кто такая эта Элеонора, чтобы считать, что ей видней, с расстояния в двадцать тысяч километров?

Тем не менее, было очевидно, что она искренне переживает за него и Прабир не хотел видеть ее расстроенной. Он отправил ей уверенный, бравурный ответ, который должен был ее успокоить… не ставя под сомнение ее выводы и не спрашивая ее экспертного заключения.

Прабир тихонько раскачивал гамак, отталкиваясь одной ногой от стены, пока сочинял ответ. Он начал с описания сада и того, как там все хорошо сделано, хотя по правде, сад был полон местными крахмалистыми клубнями, которые по вкусу, скорее всего, напоминали картон. «Радженда пропалывает его каждый день. Он такой молодец!» Он просто произносил слова в микрофон планшета, а тот преобразовывал его в текст; он было уже изменил программу, чтоб та добавляла опечатки, как при наборе, но затем решил, что даже самые старые и дешевые планшеты с клавиатурами должны были исправлять их автоматически.

Он добавил еще пару невнятных слов о «своей работе», но не было ничего нового, о чем можно было бы рассказать. Родители собрали огромное количество данных, пока наблюдали поколение за поколением бабочек в среде, которая, вероятно, и стала причиной их странной адаптации, но насколько Прабир знал, они не стали ближе к разгадке. Теранезия ничем особенным не отличалась от других островов региона и даже восемьдесят километров океана — или значительно меньше в ледниковый период — не могли послужить препятствием для миграций за период в десятки миллионов лет.

Он оставил все упоминания о политике под конец и по дюжине раз прокручивал в голове текст, прежде чем доверить его планшету. Все должно было прозвучать так же, как у отца, но тверже и яснее, чтобы Элеонора перестала его отговаривать от решения остаться. Вместо того, чтобы развеять ее страхи о наихудшем варианте развития событий, он был готов к такой возможности с распростертыми объятиями.

— Кстати, я просмотрела отчет госдепартамента, о котором ты говорил, и полностью согласна с твоим анализом ситуации. Жестокой и коррумпированной Яванской империи приходит конец! Так же как голландцам, португальцам и англичанам им придется научиться жить внутри собственных границ. И если они не в состоянии извлечь уроки из истории, то АБРМС придется научить их силой.

— Но, пожалуйста, не беспокойся обо мне и моей семье. Военным даже в голову не придет явиться сюда. У нас есть все необходимое, так что мы можем оставаться здесь столько, сколько понадобиться. И это не правда, что нам с Радхой будет нечем заняться! Мы продолжим нашу работу до тех пор, пока отъезд не станет безопасным.

Станет безопасным?

Что-то не внушает особого доверия. Скользнув пальцем по экрану, он вернул курсор назад. «… пока не завершиться победой!» Прабир сомневался. Это все еще было похоже на напускное спокойствие. Ему нужно было закончить письмо на уверенной ноте или Элеонора решит, что все это лишь бравада.

Его осенило.

«Как всегда твой друг, Прабир. Да здравствует Республика Малуку-Селатан!»

3

— Осторожнее, — мама Прабира прикрыла глаза от солнца и посмотрела на него, придерживая Мадхузре одной рукой, чтобы освободить вторую. Прабир перебрался с лестницы на слегка покатую крышу. На ней не было водосточных желобов, поэтому если бы он начал падать, то зацепиться было бы не за что, но поверхность фотоэлементов у него под ногами была обнадеживающе шероховатой. Модифицированное стекловолокно становилось более эффективным именно благодаря отсутствию полировки — полимерные нити впитывали больше солнечной энергии будучи собраны в случайные пучки.

Прабир медленно присел, расставив ноги и осторожно балансируя. Прабир сумел убедить родителей, что они слишком тяжелы, чтобы лазить на крышу, и хотя весь спор затевался, что ему позволили все сделать самому, оказалось, что его аргументы были небеспочвенны: панели слегка прогибалась под ним. Они все еще пружинили, но, вероятно, не требовалось больших усилий, чтобы погнуть их.

Он встряхнул баллончик с краской и начал выводить букву «I». Он уговорил родителей на это прошлым вечером: никаких тщательно продуманных посланий о нейтралитете, никаких индийских флагов, никаких льстивых заверений в лояльности какой-либо из сторон и никаких восхвалений Аллаха или Иисуса. Только одно слова на каждой стене и крыше: ILMUWAN. Ученые.

Оставалась надежда, что эти надписи не понадобятся. До сих пор их не беспокоили и поэтому казалось, что их пребывание на острове прошло незамеченным или их цели были и так известны. Крохотные беззвучные металлические букашки самолетов несколько раз пролетали над островом, такие маленькие, что Прабир был готов поверить, что это всего лишь помехи перед глазами, как плавающие пятнышки, появляющиеся, если слишком долго смотреть в безоблачное небо. Осматривали ли они остров в поиске баз повстанцев или просто пролетали над ним, направляясь куда-то еще, в любом случае было трудно ощущать угрозу от чего-то, что виднелось лишь как отблеск на солнце.

Вся эта чрезвычайная ситуации была такой же: далекой, нереальной и совершенно неразличимой в деталях. Доступ в сеть им перекрыли еще в начале февраля — по-видимому в Джакарте решили вырубить всю провинцию. Все еще можно было поймать BBC на коротких волнах, но прием был прерывистым и информации там было всего ничего — сколько можно втиснуть в одночасовую передачу про всю Восточную Азию. Было ясно, что местные движения за независимость своими действиями играют на руку друг другу: в Ачехе сепаратисты сражаются с правительственными войсками за контроль над столицей округа, а в Ириан-Джая OPM[7] совершило бомбовый налет на армейскую базу в Джаяпуре — неожиданный ход для группы, чье вооружение обычно описывалось, как «доисторическое». И если такого рода драматические события попадали в сводки новостей, ежедневное изменение ситуации в Туале или Амбоне никогда не считалось заслуживающим внимания. Веб-сайт в Голландии предлагал индивидуализированные отчеты для каждого из обитаемых Молуккских островов и его администраторам, с помощью причудливых трюков с маршрутизацией, удавалось избегать индонезийской цензуры до момента полного отключения сети. Отец Прабира предупреждал его, что этот сайт вероятно организован высланными из страны членами АБРМС, но ему было безразлично. Его не интересовало объективное мнение. Он хотел, чтобы острова затопил поток пропаганды, провозглашающий бескровную победу повстанцев. Он хотел, чтобы все в Индонезии осознали, что они могут выйти невредимыми из пепла пылающей империи.

Прабир закончил концевую «N» и стал потихоньку бочком двигаться к лестнице. Краска должна была уменьшить выработку электроэнергии процентов на двадцать, но при отключенной спутниковой связи должно было хватить на все остальные нужды. Как только он спустился вниз, Мадхузре устроила истерику, потому что ей не разрешили залезть наверх и посмотреть, что он написал. Мама засуетилась, как будто действительно что-то случилось, успокаивающе бормоча и гладя ее по лбу. Прабир сказал, подначивая:

— Она может заняться следующей крышей. Я не против. Хочешь сделать это, Мадди?

Он бросил на нее взгляд, говорящий «не правда ли, ты очаровательна», а она в ответ уставилась на него в изумлении, и ее рев замер до еле слышного сопения.

— Не глупи, — сказала мама устало. — Ты же знаешь, что она не может.

Мадхузре опять начала реветь. Прабир передвинул лестницу к следующему домику.

— Я хочу, чтобы ты повзрослел! Ты иногда ведешь так по-ребячески!

Прабир наполовину поднялся по лестнице, прежде чем сообразил, что эти слова обращены к нему. Он продолжил подниматься с горящим лицом. Ему хотелось прокричать в ответ: «Это была всего лишь шутка. И я присматриваю за ней лучше, чем ты!» Но некоторые вещи он научился держать при себе. Он сосредоточился на очередной букве, держа рот на замке.

Когда он спустился, Мадхузре все еще продолжала хныкать.

— Она может помочь мне с одной из стен, — сказал Прабир.

Мама кивнула и наклонилась, чтобы опустить Мадхузре на землю. Та обиженно уставилась на Прабира, цепляясь за мать, чувствуя, что может еще что-то выжать из этой ситуации. Прабир бросил на нее предупреждающий взгляд, и, спустя мгновение, она передумала и заковыляла рядом с ним. Он дал ей баллончик, а затем присел рядом, направляя ее руку, пока она давила на кнопку.

— Ты знаешь, мы почти отправили тебя в интернат в этом году. Тебе бы это понравилось? — Его мать говорила без капли сарказма, как будто ответ был очевиден.

Прабир не ответил. Избавление случилось не благодаря матери, только война спасла его от изгнания.

— По крайней мере, ты был бы вдалеке от всего этого, — сказала она.

Прабир сосредоточился на работе, прилагая немалые усилия, стараясь исправлять полные энтузиазма размашистые мазки Мадхузре, но он помнил разговор родителей в домике бабочек. И правда, мать предлагала отправить его к своей кузине в Торонто… но это привело лишь к тому, что отец вообще отказался от этой идеи, что, похоже, не стало для нее большим сюрпризом. Так что может он судит ее слишком сурово. Может она на самом деле боролась за то, чтобы он остался на острове.

— Если бы я был далеко, я бы переживал за вас. Так я могу быть уверен, что вы в безопасности.

— Это так.

Прабир бросил взгляд через плечо: мама улыбалась, довольная его ответом, но она все еще выглядела какой-то нетипично для нее слабой. Он почувствовал себя неуверенно, подумав, что ей возможно понадобится его поддержка. С тех пор, как она начала нянчиться с Мадхузре, он испытывал потребность получить над ней какую-нибудь власть, какую-то возможность взять реванш. Но это было уже слишком. Если всего лишь одна неудачная фраза может действительно ранить ее, то это все равно, что обладать силой, достаточной, чтобы погасить солнце.

Знак на стене напомнил Прабиру одну из его попыток писать ногой, но слово было узнаваемым.

— Хорошая работа, Мадхузре. Ты написала слово «илмуван».

— Мван, — уверенно заявила Мадхузре.

— Илмуван.

— Илван.

— Нет, ил-му-ван.

Мадхузре скривилась, приготовившись зарыдать.

— Не беспокойся, — сказал Прабир. — Мы скоро вернемся в Калькутту, а там никто не говорит по-индонезийски. Тебе никогда больше не придется пользоваться этим языком.

* * *

Прабир проснулся посреди ночи, в животе у него урчало. В полусне, пошатываясь, он побрел в уборную. Он периодически страдал от поносов с тех пор, как они начали питаться доморощенным ямсом, но раньше никогда не просыпался от этого.

Он сел в темноте, чуть-чуть приоткрыв дверь. От перерабатывающего бака рядом с ним исходил слабый гул электропривода. Он быстро облегчился, но боль в животе не прошла. Его дыхание было странным, намного чаще обычного, но когда он пытался дышать медленнее, боль усиливалась.

Он вымыл руки и вышел на середину кампунга. Сквозь зазоры между деревьями открывался как будто вид в открытый космос. В Калькутте звезды казались ручными, почти искусственными — тусклой попыткой дополнить уличное освещение. Здесь они никому не могли показаться созданными человеком.

Он вернулся в гамак; боль не затихала. Он не чувствовал позывов к рвоте или поносу, но желудок скрутило, как будто его поймали на месте преступления. Но Прабир не чувствовал себя виноватым в чем-то особенном. Он не дразнил Мадхузре сверх меры и не слишком расстраивал мать. Но, он же компенсировал это им обоим, не так ли?

Когда он впервые появился на острове и незнакомые звуки будили его ночью, Прабир плакал, пока не приходил отец и укачивал его. Так продолжалось неделями, хотя последние несколько ночей он плакал уже по привычке, а не из страха. В конце концов одного лишь знания, что отец придет, если понадобиться, стало достаточно; Прабир решил больше не испытывать его, только ради того, чтобы ощущать себя в безопасности.

Но теперь он был слишком взрослым, чтобы звать Па. Он должен найти другой способ позаботиться о себе.

Прабир выскользнул из гамака и подошел к входной двери-ширме. Домик бабочек находился прямо напротив, серый и нечеткий в тени. Он знал, что дверь должна быть закрыта на засов, чтобы внутрь не забрались животные, но не заперта на ключ. Здесь вообще ничего не запиралось.

Под коленками выступил холодный пот. Прабир смочил пальцы и понюхал их — запах репеллента стал настолько привычным, что он едва его замечал. Но он сомневался, что кому-то из близких этот запах покажется настолько резким, что пару капель смогут его выдать. Он выскользнул наружу через слегка приоткрытую дверь и направился через кампунг, тихо ступая босыми ногами по хорошо утрамбованному грунту. Он решил действовать до того, как передумает. Добравшись до домика бабочек, он не колебался, и открыл задвижку одним плавным движением. Но едва он начал тихонько толкать дверь вся панель из стекловолокна предупреждающе заскрипела, вибрируя все сильнее, оттого что нижняя часть цеплялась за пол. Прабир вообще-то знал, как избавиться от скрипа — дверь в кухню издавала такой же шум — но замер на несколько ударов сердца, прислушиваясь к звукам, доносящимся из домика родителей. Затем решительно потянул дверь. Панель отогнулась достаточно, чтобы появился достаточный зазор, и ничто больше не нарушало тишину, кроме легкого дыхания ветерка.

Прабир видел большую часть внутреннего помещения домика при дневном свете через окно, но не старался запомнить его планировку. Он стоял в проеме двери, оценивая, насколько хорошо адаптируются глаза. Где-либо еще такого и не понадобилось бы — он смог бы пройти с закрытыми глазами. «Это мой остров», прошептал Прабир. «Вы не имеете права запрещать мне входить» Еще только произнося эти слова, он уже знал, что они несправедливы — он никогда не возмущался из-за запрета на вход в домик бабочек — но уже не мог избавиться от случайно пришедшей в голову отговорки.

Перед куском пола с метр или около того, серого в свете звезд, было что-то, в чем угадывалась его собственная тень, неузнаваемо слабая и расплывчатая. Темнота впереди оставалась непроницаемой. Включать свет было бы безумием — на окнах не было ни ставен, ни жалюзи — весь кампунг оказался бы освещенным. С таким же успехом можно было посветить факелом в лицо отцу.

Он сделал шаг внутрь. Двигаться на ощупь с распростертыми объятиями означало отправить все стеклянную посуду на пол, поэтому он медленно вытянул руку недалеко перед собой, подняв ее чуть выше пояса. Он медленно двигался вперед, по ощущениям — около минуты, прежде чем пальцы натолкнулись на покрытую пластиком плиту ДСП. Из такого же материала была сделана вся фурнитура: его письменный стол и стол, за которыми они ели. Если только он не сбился с направления, то это был лабораторный стол, протянувшийся в длину через весь домик, почти деля его пополам. Прабир глянул через плечо: вроде бы он шел прямо, не сворачивая. Понадобилось некоторое время, чтобы исчезло серое остаточное изображение двери, но после он все равно ничего не видел впереди. Он повернул налево и пошел вдоль стола, слегка скользя правой рукой по поверхности, а левую выставив вперед, чтобы не натолкнуться на препятствие.

Обойдя стул и кресло на колесиках, Прабир подошел к участку стола, освещенного звездным светом, падающим из окна. Он неуверенно провел правой рукой по слабо освещенному участку, только больше запутавшись в неясных тенях и нечетких поверхностях. Его рука коснулась изогнутого холодного металла. Микроскоп. Он почувствовал запах смазки на кремальере; это был особый, навевающий воспоминания, запах. Отец поддерживал его, стоящего на стуле, чтобы он мог дотянуться и заглянуть в микроскоп, еще в Калькутте. Показывая ему чешуйки на крыльях бабочки, сверкавшие, как маленькие изумрудные призмы. Желудок Прабира сжался так, что он почувствовал вкус кислоты, но это только укрепило его решимость. Чем хуже он чувствовал себя, делая то, что делал, тем более необходимым это казалось.

Прабир представил, как помещение выглядело днем через окно. Он увидел отца, склонившегося над микроскопом, и понял, где он сейчас находится и куда ему нужно идти дальше. Открыть клетку, полную взрослых особей, в темноте, значило напрашиваться на неприятности: вряд ли можно было ожидать, что удастся нащупать их туловища, при этом не разбудив, и даже, если ни одна не вылетит, то их крылья окажутся слегка повреждены. Личинки были покрыты острыми щетинками и выделяли коричневую, зловонную и вызывающую раздражение слизь. Он, вероятно, смог бы преодолеть отвращение — в конце концов, это были всего лишь гусеницы; совсем не то же самое, что засунуть руку в клетку со скорпионами — но он видел пятна от слизи, оставшиеся на руках отца. Было бы очень сложно объяснить такие же следы на своих руках случайностью.

Парой метров дальше вдоль стола он нашел то, что, как он надеялся, и было нужной ему клеткой. Он несколько раз легонько щелкнул по туго натянутой сетке, ожидая ответа. Ни нервного трепетания, ни сердитого шипения. Он приблизил лицо к сетке и вдохнул: сквозь запах металла пробились запахи живицы и листьев. Прабир как-то видел куколок в клетке, свисавших на тонких нитях с веточек: оранжево-черно-зеленые комки, поддерживаемые крупноячеистой шелковой сеткой — то, что отец называл «портупеей» — похожие на маленькие, деформированные, покрытые плесенью, сгнившие дыни, каждая в своей сетке. Личинки не плели кокон, который мог бы скрыть их метаморфозы, они проделывали их на виду, и это было не очень приятное зрелище. Но какой бы уродливой ни была мешанина их распадающихся частей, прикосновение к ним было даже в половину не так неприятно, как до начала процесса.

Прабир открыл клетку и протянул руку вовнутрь.

И тут же ее отдернул. Идиот. Нельзя было руководствоваться смутным воспоминанием о том, как выглядит клетка. Он должен начать снизу и двигаться наверх, чтобы не разорвать одну из поддерживающих нитей. И сейчас ему нужен был пот на пальцах, чтобы хватило одного прикосновения. Его руки и бока были покрыты каплями из-за ночной влажности; он смочил правую руку и засунул ее ладонью вверх на дно клетки. Затем начал ее медленно поднимать. Пустое пространство над дном клетки казалось никогда не закончится; он чувствовал, как ладонь высыхает, тогда как остальная кожа сочится нервными ручейками. Он попытался вспомнить, что отец рассказывал о цикле воспроизводства. Возможно, в клетке вообще нет куколок.

Когда рука была на уровне плеча, его запястье наконец-то коснулось чего-то.

Оно было прохладным и упругим. Одна из нитей.

Он отдернул руку. Та дрожала.

Еще один раз, решил он. Если не получиться, он уйдет.

Стоя рядом с клеткой и пытаясь вспомнить, куда именно он засовывал руку в первый раз, Прабир услышал неясное, незнакомое жужжание, доносящееся откуда-то снаружи домика. Он был озадачен: он знал звук каждой машины в кампунге, работали ли те нормально, гудели от перегрузки или их вообще заклинило. Если и было что-то неизвестное, то оно было здесь, внутри: какие-нибудь автоматические части лабораторного оборудования или насос холодильника, работавшие слишком тихо, чтобы их можно было услышать снаружи. Но источник звука находился не в домике, в этом он был уверен.

Это реактивный самолет. Летит ниже, чем обычно. А может быть нет; может ночной воздух имеет другие акустические свойства. Звук был настолько тихим, что никогда не разбудил бы его. Прабир вообще не мог быть уверен, что такого раньше не случалось.

Он стоял в темноте, слушая, как приближается самолет. Если он летит ниже, то что это может значить? Если он побежит и разбудит родителей, никто не будет допытываться, чем он занимался посреди ночи. Ему достаточно будет сказать, что его разбудила боль в животе.

Гул становился громче, пока вдруг не стал оглушительным. Прабир застыл, как парализованный, представляя бомбы, летящие вниз, по направлению к целям, пока самолет, ускоряясь, улетает прочь. Но после того, как исчез затихающий звук двигателей, ничего не случилось. Только из джунглей доносилось лягушачье кваканье.

Прабир готов был рассмеяться от облегчения, но смех застрял у него в горле. Может быть из защитили надписи — краска была хорошо видна, благодаря температуре панелей на крыше — как черное на сером в искаженных цветах инфракрасного экрана. Но если пункт назначения самолета изначально был другим, а Теранезия не значила ничего и была только мимолетным ландшафтом под крылом, тогда бомбы еще могут сбросить этой ночью. На другой остров.

Прабир таращился в темноту, испытывая ноющую пустоту в груди. Он снова засунул руку в клетку и продолжил поиск. В этот раз его усилия оказались не напрасны: кончики его пальцев коснулись куколки. Из-за этого та начала болтаться, но шелковая нить, удерживающая ее, оказалась достаточно упругой. Он подождал, пока затихнут колебания, затем бережно обхватил ее ладонью. Поверхность была холодной и гладкой, как шеллак.

Он не знал, насколько потной была его ладонь, и не хотел засовывать в клетку и левую руку — для этого ему пришлось бы повернуться и он мог задеть еще какие-нибудь предметы. Некоторое время он стоял совершенно неподвижно, запоминая расположение куколки. Потом вытащил руку, тщательно смочил ее потом и обтер о поверхность спящего насекомого, уверенный, что такой дозы яда будет более чем достаточно.

Он закрыл клетку и вышел из домика тем же путем, что вошел. С запозданием присел, чтобы проверить, не оставил ли он следов, но вдоль выбранного им маршрута было много густой травы, на которой не оставалось отпечатков и которая не давала его ногам запылиться настолько, чтобы оставить следы внутри помещения.

Когда он улегся в гамак, то почувствовал себя выжатым досуха физически, еще более изнуренным, чем когда он наполовину вскарабкался на вулкан. Но все, что сделал в домике бабочек, уже казалось еще более нереальным, чем сон. Не видев преступление, ему будет легче выглядеть невиноватым, когда он услышит эту новость. К тому времени, когда отравленная бабочка не родится, или, развернув крылья, умрет в лучах солнца, не останется даже тени воспоминания о его руке внутри клетки.

* * *

Прабир возвращался с пляжа с Мадхузре на руках, когда до него донесся громкий глухой удар со стороны кампунга. Было похоже на звук обрушившегося дерева, но не было ни скрипа рвущейся древесины, ни треска ломающихся веток.

Мадхузре с удивлением глянула на него, но не напирала, требуя объяснений: она была вполне способна придумать все сама. Им все придется выслушать это за ужином: на острове появилось новое чудище, натыкающееся на деревья в поисках вкусных детишек.

Прабир услышал, как мама закричала полным ужаса голосом:

— Радженда!

Мадхузре выглядела испуганной, ее ротик скривился. Прабир опустил ее на дорожку.

— Стой здесь.

Он побежал к кампунгу. Мадхузре неразборчиво закричала ему вслед; он обернулся и увидел, что она расстройства машет руками. Он остановился и в нерешительности уставился на нее. Что если опасность и здесь? Если солдаты десантируются с самолета, они могут быть где угодно.

Он побежал обратно к Мадхузре и подхватил ее на руки. Она вцепилась ему в щеки и стала колотить по шее, плача и распуская сопли. Прабир проигнорировал нападение и затрусил обратно вниз по дорожке, не обращая внимания на вес и сопротивление Мадхузре. Это было как бег во сне: джунгли текли мимо него без всякого желания и усилий с его стороны. Сон сам нес его вперед.

Мама стояла одна, в смятении, посреди кампунга и огладывалась, будто ища что-то. Заметив Прабира она начала бить себя кулаком по лбу.

— Забери ее! Она не должна это видеть! — раздался ее гневный крик.

Сбитый с толку Прабир остановился на краю кампунга, пытаясь сдержать слезы. Где отец?

— Мам, что случилось?

Мать уставилась на него, как на идиота.

— Где лестница? — прокричала она. — Что ты сделал с лестницей?

Прабир не помнил. Он собирался отнести ее в подсобку, когда закончил расписывать крыши, но это наверняка было первое место, которое мама проверила.

Он неуверенно сделал шаг вперед.

— Я помогу тебе искать.

Мать в отчаянии отмахнулась от него и начала ходить кругами вокруг центра кампунга.

Мадхузре с пунцовым лицом кричала и пыталась вырваться из его объятий. Прабир побежал в домик родителей и опустил Мадхузре в ее кроватку. Она была уже достаточно высокой, чтобы вылезти оттуда, если бы захотела, но и достаточно умной, чтобы понимать, что последующее падение может причинить ей вред. Прабир опустился на колени и прижал ее лицо к прутьям.

— Я обещаю, я скоро вернусь. С Ма. Окей? — ответа он не ждал.

Прабир нашел лестницу в кустах, за домиком бабочек — там, где последний раз пользовался ею. Он схватил ее одной рукой и побежал к матери. Лестница была не слишком тяжелой, но перетягивала в одну сторону, нарушая баланс.

— Куда мне ее нести? Где Па? — громко прокричал он, нервничая.

Мама несколько секунд смотрела на него невидящим взглядом, потом прикрыла рот рукой и закрыла глаза. Прабир, похолодев, смотрел на нее.

Когда она открыла глаза, казалось она немного успокоилась.

— Па ранен. Мне понадобится твоя помощь. Но ты должен делать в точности, что я скажу, — мягко проговорила она.

— Конечно, — сказал Прабир.

— Жди здесь. — Он исчезла в подсобке и вернулась с двумя деревянными упаковочными ящиками. — Слушай меня внимательно. Я хочу, чтобы ты шел за мной на расстоянии пяти метров. Иди след в след. Неси лестницу, но не давай ей коснуться земли.

Пока она говорила, Прабир слышал все возрастающее сомнение в ее голосе, как будто она начинала думать, что просит от него слишком многого.

— Идти в пяти метрах позади тебя. След в след. Не давать лестнице коснуться земли, — твердо сказал он.

Она через силу улыбнулась.

— Хорошо. Я знаю, что ты не глупый, я знаю, что ты будешь осторожен. Сможешь быть мужественным для меня? — она пыталась поймать его взгляд, и у Прабира защемило в груди.

— Да.

Отец лежал в неглубоком кратере посреди сада за подсобкой. Его ноги были искалечены, почти раздроблены. Темная кровь стекала по бедрам, просачиваясь сквозь слой песка, которым его наверное присыпало от взрыва. Его глаза были закрыты, лицо искажено болью. Прабир был слишком шокирован, чтобы заплакать и когда он почувствовал, как жалобный крик «Па!» рвется из него, то задавил его.

— Я вернулась, любимый. Скоро это закончится, — почти прошептала мама.

Отец никак не дал понять, что услышал ее.

Она повернулась к Прабиру.

— В саду могут быть еще мины. Поэтому мы положим лестницу на ящики, как мост. Потом я по нему перейду к Па и принесу его. Понимаешь?

— Я могу сделать это. Я легче, — сказал Прабир.

Лестница была алюминиевой, и он боялся, что она может не выдержать вес обоих взрослых.

Мать нетерпеливо дернула головой.

— Ты не сможешь поднять его, дорогой. Ты же знаешь. Просто помоги мне уложить лестницу.

Один из ящиков она поставила прямо на землю, на краю сада, как можно ближе к месту, где лежал отец. Потом она отошла на несколько метров в сторону и жестом показала Прабиру подойти к ящику. Стоя возле ящика, он повернул лестницу в сторону матери, и она схватила ее за край. Левой рукой мама все еще держала второй ящик, обхватив тот за край открытой стороны.

В то время, как мама обходила сад по краю, Прабир подавал лестницу все дальше, пока не взялся за ее конец. Она ободряюще улыбнулась ему, но он чувствовал, как сердце колотится от страха за нее. То, что она стояла вне сада, не было гарантией безопасности. Наверное, квадрат очищенной почвы выглядел с воздуха как идеальная мишень, и, может самоустанавливающейся мине было проще внедриться в грунт и скрыть следы, там где не было растительности, но могли быть и другие мины, закопанные где угодно.

Когда мама добралась до дальнего угла, им обоим пришлось вытянуть руки, чтобы удерживать лестницу, но стало ясно, что и этого будет недостаточно. Она собралась было подойти ближе, ступив в сад, но Прабир закричал ей:

— Нет! Я могу подойти ближе!

Он показал ей на ближайший к нему угол, где она уже проверила грунт и убедилась, что там чисто.

— Я буду стоять здесь. Как только ты обогнешь угол, я смогу пойти обратно к ящику, в ногу с тобой.

Мама сердито тряхнула головой, проклиная себя, что не может мыслить четко.

— Ты прав. Мы именно так и сделаем.

Когда это им удалось и они понесли лестницу, перекинутую через всю ширину сада, прямо к отцу, Прабир почувствовал проблеск надежды. Еще всего несколько шагов и маме не придется ступать по непроверенной почве. Прабир отводил взгляд от папиных ног, но спокойный внутренний голос уже звучал с оптимизмом. Люди с такими ранениями выживали даже в отдаленных деревнях Камбоджи и Афганистана. Мама изучала анатомию и проводила операции на подопытных животных — это могло пригодиться.

Прабир подождал, пока она поставить второй ящик на землю, а затем они вместе опустили лестницу. Он не сомневался, что ящики выдержат нагрузку: десятки таких же были разбросаны вокруг кампунга и он не раз видел, как отец становится на них, чтобы дотянуться до чего-нибудь. Если лестница не согнется, то единственная неприятность случиться, если ее дальний конец соскользнет с ящика.

Мама проследила за его взглядом.

— Следи, и скажешь мне, если она сдвинется. Если я случайно подвину ее, то смогу подвинуть ее назад, — сказала она.

Она сняла обувь и взобралась на ящик. Лестничные перекладины были закреплены так, чтобы располагаться горизонтально, когда лестница располагалась наклонно на несколько градусов от вертикали. Сейчас же перекладины были повернуты ребрами вверх и были просто изогнутым металлом, не прикрытом даже резиновыми накладками, как сверху. Но Прабир увидел, что мама нашла способ удерживать равновесие, ставя ноги одновременно на ребра перекладин и продольные рейки. Еще стоя на ящике, она прикрыла глаза и начала немного раскачиваться, разведя при этом руки немного в стороны — она пробовала движения, которые помогут восстановить равновесие, не пошатнув лестницу — чего она не стала бы делать на полпути. Горло Прабира сжалось от любви и восхищения, вырвавшихся наружу от страха за мать. Если кто-то в мире и способен сделать это, то только она.

Мама открыла глаза и начала ступать по лестнице.

Прабир обеими руками держался за ее край, крепко прижимая к ящику и не отводя взгляда от другого ящика. Он чувствовал легкую вибрацию при каждом мамином шаге, но лестница не пыталась выскочить из захвата. Он рискнул быстро взглянуть на мамино лицо — ее невидящий взгляд был направлен в никуда над его головой. Он опять опустил взгляд на противоположный ящик. Деревянная доска прогнулась так сильно, что могла бы вытолкнуть ящики, если искривление перераспределит нагрузку, но лестница была слишком жесткой для этого. Она выдержит вес их обоих, теперь он был в этом уверен.

Мама остановилась. Прабир следил за ее ступнями, когда она левой ногой шагнула вперед, разворачиваясь немного в сторону, чтобы оказаться лицом к отцу. Она медленно опустилась на корточки и оказалась рядом с ним. Лестница была примерно в метре от земли, так что она смогла лишь коснуться кончиками пальцев его лица.

— Радженда?

Он слегка двинул головой в подтверждение.

— Я слишком высоко, чтобы поднять тебя оттуда. Ты должен попытаться сесть.

Ответа не последовало. Прабир представил, как отец встает с песка на руках, будто водяной поднимающийся из морских волн. Но ничего не произошло.

— Радженда?

Внезапно отец всхлипнул и, вытянув одну руку, коснулся ею предплечья. Мама крепко схватила его руку.

— Все хорошо, любимый. Все хорошо.

Она повернулась к Прабиру.

— Я сейчас попробую сесть, так я смогу поднять Па на лестницу. Но потом я, наверное, не смогу встать, держа его. Как ты думаешь, если я оставлю его на лестнице и вернусь к своему краю, сможем ли мы перенести лестницу с Па к краю сада — как на носилках?

— Да. Мы сможем, — немедленно ответил Прабир.

На секунду разозлившись, мама посмотрела вдаль.

— Я хочу, чтобы ты хорошо подумал. Не надо выдавать желаемое за действительное.

Сдерживаясь, Прабир послушался. Половина веса отца. В два с лишним раза тяжелее Мадхузре. Ему верилось, что он достаточно силен. Но, если он обманывает себя и уронит лестницу…

— Я не знаю, как долго я смогу нести его без перерыва. Но я могу тащить за собой ящик, толкая его ногой. И если мне понадобится перерыв, я поставлю лестницу на него.

Мама обдумала его предложение.

— Хорошо. Так мы и сделаем. — Она мимолетно улыбнулась ему, заменяя этим все обнадеживающие слова, которые было слишком долго произносить.

Она схватилась руками за края лестницы, медленно поднялась на руках, затем вытянула ноги вперед и стала опускаться, пока не приняла сидячее положение. Все еще располагаясь под углом к лестнице, она поджала левую ногу, заведя ее назад, и ступней зацепилась за перекладину. Прабир нервно придавил противоположную рейку. Он никак не мог почувствовать изменения в балансе сил, когда мама перенесла вес своего тела, но у него было тошнотворное ощущение, что лестница может внезапно перевернуться набок, если он не будет готов помешать этому.

Мама дотянулась вниз и крепко обхватила отца за грудь, полностью вытянув руки и просунув их под мышки отцу. Прабир представил ее, схватившую отца в медвежьи объятия и поднимающую его одним плавным движением — Прабир однажды видел, как она таким образом несла девяностокилограммовый газовый баллон в своей лаборатории в Калькутте — но сейчас было ясно, что она не сможет дотянуться так близко. Она сделала несколько глубоких вдохов и попыталась поднять отца.

Более неудобное положение сложно было вообразить. То, что она вообще сможет поднять его, казалось достаточно призрачным, но к тому же все, что она сделала, чтобы добраться до него, только отняло ее силы. Прабир видел, как носок ноги, которым она цеплялась за лестницу, сначала побледнел, а затем потемнел и покрылся фиолетовыми синяками. Из ее горла вырвался резонирующий, почти музыкальный звук, как будто, сдержав невольный крик боли, она сделала его сознательным, полным гнева и решимости. Прабир слышал от нее такое только однажды — в госпитале в Дарвине, во время родов.

Отец немного поднял голову, затем, выгнув спину, ему удалось приподнять плечи на пару сантиметров. Мама немедленно воспользовалась полученной возможностью, чтобы согнуть свои руки, отведя плечи назад и надежней закрепиться на лестнице. С руками, вытянутыми как можно дальше вперед, вся верхняя часть ее тела была бесполезным грузом, но сейчас она могла задействовать мышцы спины и рук. Прабир с радостью и восхищением смотрел, как она тащила отца наверх, обхватив его и сомкнув руки на его спине, пока не посадила его на лестницу.

Стена воздуха сбила Прабира спиной на землю, а затем обрушилась сверху мягкой волной песка. Он открыл рот и попытался что-то сказать через забитый рот, но в ушах стоял звон и он не слышал, получается ли у него.

Когда он рукой смахнул песок с лица то почувствовал, как что-то поцарапало предплечье а затем лицо перекосилось от боли. Когда он попытался открыть глаза, то казалось что к векам приставили острие ножа.

— Па! Па! Па! — закричал он.

Он чувствовал, как воздух вибрирует у него в горле — он кричал во всю силу своих легких. Отец услышит его; только это имело значение. Отец услышит его и придет.

4

— Мы отправляемся в поездку, Мадди! На юг, на юг, на юг! На острова Танимбар!

Говоря это Прабир раздевал ее, бросая грязную одежду на матрас детской кроватки. Прабир подумал, что мама была бы не против, если бы он оставил их там нестиранными; весь смысл этого упражнения состоял в том, чтобы решить что важно, а что нет. Именно поэтому он не стал тратить время, закапывая «тела» родителей, оставшиеся в саду. Они наверняка хотели бы, в случае если с ними что-то произойдет, чтобы он заботился о Мадхузре, вместо того, чтобы суетится над их бессмысленными останками.

Он надеялся, что его внешний вид был не слишком пугающим. Он смыл всю грязь, но сдался, пытаясь вытащить металл из кожи, и просто залил лицо и грудь бетадином в надежде избежать инфекции. Естественно, его родители убедились, что ни один кусочек шрапнели не проник слишком глубоко; им пришлось рассчитать размер и расположение заряда так, чтобы ни один фрагмент не обладал достаточной поражающей способностью и не смог навредить ему.

Мадхузре похоже выплакала все слезы, пока его не было. Когда она коснулась ран на лице Прабира и он резко шлепнул ее по руке, она лишь захныкала, да и то ненадолго. Она все еще дулась, но идея поездки, кажется, заинтересовала ее.

Он отнес ее в уборную, вытер сзади и потом еще немного почистил влажными салфетками.

— Где Ма? — требовательно спросила она.

— Я говорил тебе. На юге. На островах Танимбар. Она ждет нас там вместе с Па.

Мадхузре посмотрела на него скептически.

— Не-а.

— Что «не-а»? Она не уезжала с острова? Ну и где же она тогда, всезнайка?

Мадхузре открыла рот, чтобы что-то сказать, но она не слышала мамин голос, поэтому не нашлась с ответом.

Прабир сказал успокаивающе: — Я знаю, что было грубо с их стороны, уехать украдкой, не попрощавшись с тобой, но им пришлось поступить именно так. Они хотели убедиться, что я смогу позаботиться о тебе. Если я все сделаю как надо, они позволят мне остаться. Если нет — отправят в интернат. Прекрасная перспектива, не правда ли?

Мадхузре печально качнула головой, но Прабир подозревал, что это было больше связано с отсутствием Ма, чем с угрозой его высылки.

— Не беспокойся, — сказал он. — Это ненадолго. Я только что понял, что они хотят. Они хотят, чтобы мы покинули Теранезию.

Он отнес ее обратно в домик родителей, натянул ей чистые штаны и начал собирать сумку, в которой носили ее вещи, отправляясь на паром. Было трудно определиться, какие вещи нужнее всего. Очевидно теплая одежда, если они все еще будут в море, когда наступит ночь, а вот как насчет подгузников, крема и пудры? Она уже несколько месяцев самостоятельно ходила в туалет, взбираясь по ступенькам, которые сделал для нее отец, но справится ли она на корабле? Вряд ли можно было ожидать, что у нее получиться сходить за борт, так что он решил прихватить ее старый горшок — подгузники были слишком громоздкими.

В кухне она наполнил все шесть ее старых детских бутылочек фруктовым соком. Теперь она обычно пила из чашки, но иногда, когда она была уставшей или грустной, мама давала ей бутылочку, да и на корабле с ними будет проще. Он прихватил три упаковки ее печенья и жестянку с сухим молоком и остановился в нерешительности возле ее консервов. Если они не найдут родителей в первый день, то им придется ночевать под открытым небом, так что было нелишним подумать о разогреве пищи в кастрюле. Надо бы захватить крохотную спиртовую горелку, которую они держали на случай перебоев с электричеством.

Мадхузре ходила за ним по пятам из домика в домик, пока он собирал все необходимое и складывал в кучу на краю кампунга. Он нервничал из-за того, что бегает где захочет, но если бы он начал носить ее, то сборы заняли бы намного больше времени, и к тому же, зайдя на кухню и заглянув в домик бабочек через дверь, она смогла своими глазами убедиться, что Ма и Па больше нет в кампунге. Он подавил желание строго запретить ей даже приближаться к саду — если он не упомянет об этом, ей даже в голову не придет соваться туда.

Только когда он вытащил моторку из подсобки, Мадхузре похоже окончательно поняла, что они уезжают.

— Амбон! — прокричала она.

— Нет, в Амбон. Паром не действует. Мы отправляемся на юг, своим ходом.

И лодка и подвесной мотор были сделаны из сверхлегкого композитного углепластика. Обычно отец носил мотор в руках на берег и обратно, в то время как мама носила корпус, оперев его на голову. Сначала Прабир собирался толкать полностью загруженный корпус всю дорогу до берега, но уже первая попытка показала, что из этого ничего не выйдет. Ему предстояло как минимум четыре похода на берег: корпус, мотор, топливо и вода, затем еда, одежда и все остальное.

— Черт! — Он чуть было не забыл. Вернувшись в подсобку, он снял два спасательных жилета с крюков на стене. Он пристально, непонимающим взглядом, посмотрел на два оставшихся большего размера, затем повернулся и вышел.

Он не мог отнести Мадхузре обратно в кроватку — даже если она не начнет кричать, ему не хотелось бы снова оставлять ее одну. Так что он нес корпус на берег, а Мадхузре следовала за ним на своих двоих. Корпус был удивительно легким, но из-за того, что длины рук не хватало, чтобы взять лодку с обоих краев по центру тяжести, ему надо было бы или держать его ближе к носу, где края сходились — и тогда напрягаться, компенсируя дисбаланс — или нести корпус на вытянутых руках, поддерживая снизу за дно, что было неудобно и утомительно. В итоге он решил перемежать оба способа, но останавливаться для отдыха ему приходилось делать все чаще. В этом было одно преимущество: Мадхузре не отставала от него без проблем.

Отдохнув на берегу несколько минут, он отнес Мадхузре назад в кампунг и взялся за мотор. Пройдя треть пути к берегу, она уселась на дорожку, отказываясь идти дальше. Прабир опустился на колени и уговорил ее влезть к нему на закорки, держась руками за шею, а ногами обхватив туловище. Обычно, когда он так носил ее, то придерживал руками снизу, сильнее прижимая к себе и перераспределяя вес, но с мотором это было невозможно. Когда ее ноги устали, то оказалось, что она практически висит на руках и, хотя Прабир и наклонился вперед, чтобы перенести часть ее веса на спину, к тому моменту, когда они добрались до берега, она плакала от усталости.

На секунду у него появилось искушение оставить ее на берегу — ну что может случиться, если оставить ее спать под пальмой? — но затем он подхватил ее в объятья и поплелся назад в кампунг. Ему удалось оставить руки свободными, развесив сумки с едой и одеждой на плечи и шею.

Вниз на берег — назад в кампунг. Оставались еще две канистры топлива и две с водой — каждая весом в десять килограмм. Он ошибся: даже без Мадхузре, ему никогда не удалось бы перетащить все за один раз. Правой рукой он прижимал Мадхузре к себе, поддерживая снизу и таская канистры на берег одну за одной.

Когда он уронил последнюю канистру топлива на песок рядом с лодкой, было уже три часа. Прабир вытащил планшет из недр одной из сумок — тот был полностью заряжен, что означало восемь часов работы в обычном режиме, но батарея расходовалась в три раза быстрее при включенной подсветке. Хотя, даже если они окажутся в море в темноте, ему надо будет включать подсветку лишь время от времени, чтобы глянуть на карту.

Мадхузре возмущалась все больше: ее никогда раньше не таскали взад и вперед перед поездкой на лодке. Она сидела в тени, на краю пляжа и каждые пару минут звала Ма.

— Мы отправляемся к Ма, — машинально отвечал Прабир успокаивающим голосом.

Навигационная программа в планшете включала весьма неплохую карту всего мира, но Теранезии на ней не было — согласно программе они находились почти что в центре моря Банда. Острова Танимбар на карте присутствовали, но самые маленькие из них были лишь пятнышками размером в пару пикселей, а береговая линия больших отображалась очень приблизительно, будто извлеченная автоматически со спутниковых снимков или плохой бумажной карты. При наличии доступа к сети Прабир вместо них мог бы использовать официальные навигационные схемы района с указанием глубин и течений, но хоть он пользовался ими десятки раз, ему никогда не приходило в голову сохранить копию на планшете. Но было бессмысленным сожалеть об упущенной возможности. По крайней мере сигнал GPS не могли блокировать из Джакарты — если бы ему пришлось прокладывать путь по солнцу и звездам, он бы вообще не рискнул покинуть остров.

Прикрепив мотор к корпусу, и наполнив бак горючим, он оттащил лодку на мелководье. Ему внезапно вспомнился фрагмент фильма, который его родители смотрели еще в Калькутте; он проспал большую часть у мамы на руках, но проснулся к концу. Человек на пустынном пляже пытался столкнуть в воду деревянную лодку, сбегая от какой-то войны или революции. Но лодка была слишком большой и слишком тяжелой, и какие бы усилия он прилагал, оставалась неподвижной на берегу. Прабира бросило в дрожь от этого воспоминания, но в одном он был уверен — такого с ним не случится. Что бы не произошло, он не останется привязанным к берегу.

Он все загрузил в лодку. Та погрузилась ужасно глубоко, но наверняка общий вес родителей был больше веса запасов и вещей, но лодка неоднократно без проблем довозила их до парома. Он принес Мадхузре, которая не сопротивлялась и не жаловалась, что он надел на нее спасательный жилет, а только смотрела с подозрением.

Прабир погрузил ее в лодку, затем забрался туда сам и постоял, глядя вдоль берега. Он уезжал ненадолго — если он выдержит испытание, у родителей не будет причин отсылать его и все будет как прежде через несколько дней. Ему, наверное, простят отравленную куколку, ведь это лишь одна из тысяч, обитающих на острове. Ему могут простить все, если он докажет, что способен обеспечить безопасность Мадхузре.

Он завел мотор. Лодка приподнялась над водой и рванулась прочь от берега, словно земноводное, внезапно очнувшееся от спячки. Прабир крепко сжимал румпель, но это не придавало ему уверенности — раньше ему никогда не позволяли управлять лодкой. Нервничая, он переложил румпель на несколько градусов туда и назад. Лодка отреагировала плавно, поворачиваясь легче, чем он ожидал. Это обнадеживало, но добавляло неуверенности — если он случайно дернет румпель и резко развернет лодку, то может не удержаться на ногах.

Но он должен остаться стоять, чтобы видеть проход между рифами. Раньше Прабир различал проход только тогда, когда они уже шли по нему и его безопасное преодоление было fait accompli[8]. Разбивающиеся о рифы волны приближались с угрожающей скоростью. Он лихорадочно высматривал более темные участки на поверхности, правя туда, где буруны волн были менее пенными. Он вроде заметил походящее место, но не очень хорошо помнил, здесь ли они подходили к рифам, а прочие признаки были неубедительны.

Мадхузре растерянно смотрела на него, потирая глаза.

— Должен Па! — осуждающе воскликнула она.

Прабир не обратил на нее внимания, и она начала плакать. Слезы лились по ее лицу, но Прабир был непреклонен — даже слегка обидевшись, она могла изображать мировую скорбь.

— Заткнись, Мадди, — снисходительно предложил он. — Тебе никого не удастся одурачить.

Она удвоила усилия и добилась того, что начала икать. Теперь Прабиру стало ее жаль — икота была ужасна.

Они подошли к рифам. Место, которое он выбрал для прохода, выглядело более обнадеживающим, чем издалека, но теперь, когда имелась четко намеченная цель, управлять лодкой оказалось на поверку сложнее, чем он представлял. Лодка слишком отклонилась влево. Он попытался представить себе, как должно выглядеть ее движение сверху и развернуть ее под таким углом, который аккуратно изменит теперешний курс на нужный.

Он взглянул на планшет, лежащий на дне лодки. Он не думал, что планшету найдется применение, пока они не выберутся в открытое море — программа ничего не знала о рифах, да и при таком увеличении весь пройденный ими путь будет выглядеть как пятнышко. Но это из-за слишком грубой карты, а не из-за навигационной системы. Коммерческая версия GPS, которая заменила собой военную, позволяла определить местоположение приемника с точностью до сантиметра.

— Планшет: увеличение. Больше… больше… стоп! — прокричал Прабир.

Пятнышко превратилось в изломанную линию на пустом фоне, с экрана исчезли все ориентиры, но и сам по себе увеличенный путь, пройденный лодкой, показал их местоположение. Он глянул в сторону берега, затем сравнил пройденный путь с расстоянием до рифов. Теперь картинка у его ног приобрела практический смысл: он мог мысленно наложить на нее расположение прохода.

Он осторожно налег на румпель и стал наблюдать за результатом: в реальности и на карте. Кривая была все еще слишком пологой. Он еще надавил на румпель, глядя, как увеличивается дуга и мысленно достраивая ее продолжение.

Лодка проскочила сквозь риф без удара и без единой царапины. Прабир был счастлив и горд собой. Он может, это в его силах. Он скоро воссоединиться с родителями — и случиться ли это в полночь или на рассвете, когда он наконец отыщет их — в любом случае это произойдет намного раньше, чем они ожидали. Слегка поддразнивая, они попросят прощения за то, что сомневались в нем, затем подхватят его на руки и закружат вокруг, поднимая прямо к небу.

Его эйфория продлилась до заката.

При свете дня, все шло по плану. Волнение ощущалось намного сильнее, чем на пароме, и в плохую погоду было бы самоубийством пытаться переправиться на таком утлом суденышке — но еще не закончился musim teduh, тихий сезон, и, несмотря на непрерывную качку, лодка не наберет много воды. Правильный курс устанавливался методом проб и ошибок — казалось волны сами, невзирая на течение, меняют курс лодки, когда та рассекает их — но тем временем вулканический пик Теранезии почти исчез из виду, а программа навигации показывала, что они уверенно двигались на юго-юго-восток со скоростью около десяти километров в час.

Когда Мадхузре пришла в себя от шока — оказаться посреди моря, и нет ни Ма, ни Па, ни парома, полного чужих людей, и ни малейшего представления, куда они направляются — то сразу окунулась в восторг новых ощущений. Выражение удовольствия на ее лице напомнило Прабиру, что он чувствовал, погрузившись в свои удивительно нереальные мечты. Прабира подташнивало, но, пристыженный ее смелостью, он стоически терпел. Мадхузре посасывала фруктовый сок из своих бутылочек, съела целую пачку печенья и использовала ночной горшок без тени недовольства. К Прабира совершенно не было аппетита, но воды он пил много и ходил за борт под возмущенный смех Мадхузре.

Когда стемнело, ветер усилился и волны стали больше. Мадхузре вырвало, когда он одевал ее в теплую одежду и с этого момента ее настроение только ухудшалось. Его раны болели и чесались, хотелось вытащить из себя весь металл, невзирая на последствия. Когда Мадхузре забылась беспокойным сном, Прабир испытал острую потребность обнять ее. Он поднял Мадхузре и завернул в теплое одеяло, но оказалось, что он не может держать ее и одновременно управлять лодкой, не причиняя неудобств им обоим, так что пришлось бережно положить ее обратно. Он смотрел на нее некоторое время, почти мечтая, чтобы она проснулась и разделила его одиночество. Но ей надо было поспать — и несколько часов одиночества были небольшой ценой за спасение от долгих лет изгнания.

Темнота вокруг была непроницаемой, нетронутой даже ослепительным сиянием звездного купола, но Прабир не чувствовал, чтобы какая-то опасность скрывалась во мраке. Вероятность встречи с пиратским судном или судном, участвующим в боевых действиях казалась незначительной. Днем он видел несколько небольших акул, но насколько он мог судить, они просто проплывали мимо, не собираясь их преследовать. И хотя он знал, что им может встретиться волна, способная опрокинуть лодку, сейчас не было смысла беспокоиться об этом.

Это была всего лишь темная вода, простирающаяся до горизонта — и, насколько он знал, столь же глубокая — заставляющая зябнуть в ледяном дыхании своей пустоты. Не было ничего узнаваемого, ничего, что сохранилось бы в памяти. Однообразный вид и монотонное пыхтение мотора никогда не смогли бы нагнать на него сонливость — все его тело отрицало саму возможность сна. Но даже бодрствование казалось здесь пустым и ненужным, лишая всего, что придавало ему смысл.

Он глянул вниз на Мадхузре и понадеялся, что ей снятся сны. Странные, замысловатые сны.

Взошла желтая, разбухшая луна в первой четверти. Взгляду больше не за что было зацепиться, и не смотреть на нее было невозможно, хотя глаза и слезились от лунного сияния. Море стало видимым на сорок или пятьдесят метров, но выглядело таким же нереальным, как край джунглей в свете кампунга.

Прабир поднял планшет к лунному свету. По карте они находились всего километрах в десяти от цели. Вместо того, чтобы направиться к самому северному острову, он решил пройти немного западнее. Даже в этом случае, при абсолютно точной карте, он бы заметил землю и смог бы повернуть к ней. Но он не был уверен, что карта настолько точна и казалось более безопасным рискнуть миновать цель, отклонившись дальше на запад, чтобы в крайнем случае попасть на Ямдена, главный остров группы, до которого было еще пятьдесят километров. Если бы они отклонились слишком сильно на восток, то направились бы через Арафурское море к северному берегу Австралии, который находился на расстоянии шести сотен километров. В конечном счете ошибка станет очевидной, но им не хватит топлива, чтобы вернуться.

Когда в поле зрения появились скалы, Прабир засомневался, не галлюцинация ли это, вызванная стремлением увидеть землю. Но все было реальным — путешествие почти закончилось. Он сверился с планшетом: программа показывала, что лодка находится северо-западе от острова… но скалы были справа. Доверься он карте и они прошли бы мимо.

Когда они подошли ближе, Прабир увидел, что скалы отделены от воды узким скалистым пляжем. Он не имел ни малейшего представления о том, обитаем ли этот остров или нет, но чувствовал уверенность в том, что родители будут ждать его здесь: это была ближайшая земля, и выбрать ее было самым простым из возможных вариантов. Он подумал было обогнуть остров, чтобы найти лодку, на которой сюда добрались родители, но не был уверен, что сможет обнаружить ее в темноте. Если бы у него были хоть какие-то основания надеяться, что здесь может оказаться гавань или причал, он бы попробовал поискать их, но он не был готов гоняться за этой призрачной возможностью.

Он направил лодку прямо к берегу.

Из-под днища послышался скрежещущий звук и лодка, вздрогнув, остановилась. Мадхузре скатилась с банки, на которой спала в щель между банкой и носом. Прабир схватил сумку с едой, закинул в нее планшет, застегнул молнию и надел сумку на шею. Затем он прыгнул вперед, потянувшись за хныкающей и растерянной Мадхузре, которая начала просыпаться. Он поднял ее, обхватив руками, и спрыгнул в воду.

Под ногами оказалась скала. Воды было по пояс.

Прабир заплакал, дрожа от облегчения и избытка адреналина. Мадхузре смотрела неуверенно, словно пытаясь выбрать между шоу симпатии и конкурсным показом слез.

— Я ударилась головой, — сказала она с сомнением.

Прабир протер глаза обратной стороной ладони.

— Ударилась? Мне очень жаль, дорогая.

Он добрел до берега и положил ее, затем вернулся к лодке за двумя другими сумками, а потом еще раз за бидоном с водой. На лодке осталась вмятина, но пол был сухим — видно композитный корпус оказался прочнее, чем он думал.

Он отдыхал, лежа на усыпанном галькой пляже, прижимая к себе лежащую сверху Мадхузре. На них все еще были надеты спасательные жилеты, и когда он закрывал глаза, вся вселенная сжималась и полностью заполнялась скрипом и запахом пластика.

* * *

Прабир разбудил чей-то, донесшийся издалека, выкрик. Он прислушивался некоторое время, но больше ничего не услышал. Возможно, ему просто почудилось.

Все еще было темно. Он переместил Мадхузре на один бок и взглянул на часы. Было начало пятого.

Ему снилось, что отец стоит на вершине скал, выкрикивая его имя.

Но если это и был только сон, то звук вполне мог оказаться реальным.

Прабир поднялся на ноги, оставив Мадхузре лежать на прежнем месте. Ему следовало взять ее с собой, если он отправится на вершину скал. Хотя из-за нее он не сможет взять с собой много вещей. Ему придется довольствоваться полулитровой канистрой воды. Он, дрожа, помочился в море. Камни под ногами были холодными. Он забыл прихватить с собой обувь.

Ему пришлось идти вдоль берега минут пятнадцать, пока он нашел пролом в стене скал, в котором была крутая тропинка, ведущая наверх. Он вскарабкался по ней, с дюжину раз едва не сорвавшись вниз. Мадхузре спала у него на руках, ни на что не реагируя.

Вершина скалы была укрыта толстым слоем плотной травы, а вдалеке едва виднелись густые джунгли. Не было видно ни огня, ни света, никаких признаков жизни. В лунном сиянии казалось, что нет никого, кроме них, на всем пространстве между краем скалы и джунглями, но тут Прабир снова услышал голос.

Это был голос мужчины, но не отца. Голос выкрикивал слово «Аллах!»

Прабир пошел на голос, осознавая опасность, но слишком устав, чтобы тщательно все обдумать. Его родители должны были быть здесь, чтобы встретить его на берегу. Он сделал все от него зависящее, чтобы позаботиться о Мадхузре; все, что случилось сейчас, случилось по их вине.

Он увидел человека, лежащего навзничь на траве. Это был индонезийский солдат с почти полностью обритой головой, одетый в аккуратный зеленый камуфляж и военные ботинки. На вид ему было лет девятнадцать. Рядом с ним лежало какое-то длинноствольное оружие.

— Мы друзья. Мы не причиним тебе вреда, — сказал Прабир на своем ломаном индонезийском.

Человек повернулся к нему с выражением страха в глазах и попытался схватить оружие. Его лицо лоснилось от пота. На животе чернело огромное темное пятно.

— Я приведу помощь. Скажи, куда идти.

Человек недоверчиво уставился на него.

— Я не знаю, где они. Я не знаю, куда направить тебя, — наконец сказал он.

Прабир присел на корточки и поднес к нему канистру с водой. После недолгого колебания, человек взял канистру и выпил из нее. Когда он протянул ее обратно Прабиру, тот сказал:

— Оставь ее себе.

У него оставалось еще десять литров на берегу.

Было непросто понять, как говорить с солдатом, чтобы не разозлить его, но Прабир осторожно сказал:

— Местные наверное смогут помочь тебе.

Человек качнул головой, скривившись от боли и прикрыв глаза.

Проснулась Мадхузре, зевая и недоуменно оглядываясь. Она зафиксировала свое новое окружение, потом разочарованно посмотрела на Прабира:

— Хочу Ма!

Человек открыл глаза и улыбнулся ей. Затем приподнялся и протянул к ней руки. Мадхузре покачала головой — она не испугалась, но не захотела пойти навстречу незнакомцу. Тот понимающе пожал плечами, лицо его скривилось и он снова прокричал «Аллах!» Слезы брызнули из его глаз и потекли по щекам.

Прабир почувствовал, как его ноги слабеют. Он уселся на траву, прижав Мадхузре к своей груди. Сколько нужных вещей он, оказывается, забыл взять с собой с острова: бинты, обезболивающее, антибиотики.

Мадхузре снова задремала. Человек затих, он, казалось, потерял сознание, хотя дышал все еще громко.

Прабир задумался, действительно ли тот верит в Аллаха — Аллаха, который мог бы послать его товарищей помочь ему или хотя бы призвать его в рай — или просто выкрикивал это слово по привычке, как проклятие. Когда Прабир однажды спросил отца, почему так много людей верит в бога, отец ответил: «Когда наступают трудные времена, всегда находятся те, кто хочет верить, что есть кто-то, кто наблюдает за ними. Кто-то, кто готов помочь или хотя бы оценить их действия и признать, что они сделали все, что было в их силах. Но этот мир устроен не так».

Прабир опустил Мадхузре на траву, та недовольно пошевелилась, но не проснулась. Он подошел к солдату и сел рядом с ним, бережно придерживая голову умирающего.

Незадолго перед закатом, сопровождаемые криками вспугнутых птиц, из леса появились двое, сильно заросшие и в лохмотьях.

— Не убивайте нас. Он никому не причинит вреда. Ему всего лишь нужен доктор. Его все еще можно спасти, — сказал Прабир.

Один из них взял Мадхузре на руки, затем схватил Прабира за плечо и рывком поднял на ноги.

Другой присел на корточки рядом с солдатом и вытащил нож. Когда Прабира вели прочь, он услышал звук, как будто пловец откашливает воду. Он не оглядывался назад и через несколько секунд звук прекратился.

Часть вторая

5

Лагерь находился в десяти километрах от Эксмуса, небольшого городка на северо-западном побережье Австралии. Это приводило Прабира в замешательство, поскольку почти все в лагере попали сюда из мест, расположенных как минимум на тысячу километров севернее. Он знал, что в Дарвине жило много эмигрантов из Индонезии, отзывчивых людей, знающих многое о местных реалиях, которые охотно посетили бы лагерь и помогли бы советом, находись он поближе. И хотя правительство оплачивало предоставление юридической помощи задержанным, чтобы те могли получить статус беженцев, в самом Эксмусе юристов не было, поэтому тем приходилось приезжать издалека — из Перта или Дарвина. В лагере был только один телефон на двенадцать сотен обитателей, так что у юристов не было другого выбора, кроме как приезжать лично, и на это уходило время, которое они могли использовать для ведения дел — и не в последнюю очередь потому, что стоимость переездов превышала смету расходов на юридическую помощь каждому заявителю.

Прошло несколько недель, прежде чем ему пришло в голову, что такое место было выбрано именно поэтому.

Бойцы АБРМС бросили Прабира с Мадхузре на Ямдена, где какая-то китаянка с востока острова Ява сжалилась над ними и заплатила за них, чтобы они могли вместе с ее семьей отплыть на лодке на юг. Но у семьи оказались родственники в Сиднее, так что они покинули лагерь через месяц.

Шесть месяцев спустя Прабир услышал разговор социального работника с одним из охранников: «Я уверен, что мы сможем найти приемных родителей для девчонки — она еще достаточно юна и очень миленькая. Но ее брат совершенно безнадежен. Вы завязнете с ним на годы».

В следующий приезд адвокатов в их глушь Прабир произнес свои первые слова с тех пор, как уехала семья китаянки, обращенные к кому-то кроме Мадхузре.

— Я передумал. Я не хочу получать убежище здесь. Мы должны отправиться к кузине моей матери Амите, в Торонто, — сказал он.

— Кузина Амита? Ты знаешь ее полное имя? — спросила адвокат.

Прабир покачал головой.

— Но она преподает там в университете. Она должна быть в их справочнике. Вы можете легко найти ее адрес электронной почты.

Адвокат была настроена скептически, но все же пододвинула свой планшет по столу к Прабиру.

— Почему бы тебе не сделать это самому?

Он уставился на аппарат.

— Я найду ее адрес, но пожалуйста, поговорите вы с ней. — Прабир не только никогда не встречался с Амитой, но даже не разговаривал с ней. — Я могу ляпнуть какую-нибудь глупость и все испортить.

* * *

Амита и ее сожитель Кит встретили их в аэропорту и, подписав необходимые бумаги, забрали их у социального работника. Мадхузре стоически терпела, пока ее по очереди обнимали и умилительно сюсюкали — Прабир часами внушал ей, как важно произвести хорошее впечатление.

Кит вел машину, а Амита ехала с ними на заднем сиденье. Мадхузре, которая не спала все пять перелетов, завороженная видами, заснула на руках у Прабира. Кит показывал достопримечательности Торонто, и, казалось, ожидал, что Прабир будет поражен каждым крупным зданием.

— У меня есть кое-что для тебя, Прабир, — сказала Амита. Она протянула ему небольшой предмет из пластика, похожий на слуховой аппарат.

— Спасибо, — ответил Прабир. Он слишком нервничал, чтобы спрашивать, что это такое и просто засунул предмет в карман.

Амита снисходительно улыбнулась.

— Вставь его в ухо. Он для этого предназначен.

Прабир неохотно выловил предмет из кармана и сделал, как она сказала. Женский голос произнес «Не грусти». Это что, радио? Он подождал, что будет дальше. Через несколько секунд голос опять произнес «Не грусти».

Амита выжидающе смотрела на него. Прабир подумал, что лучше сразу ей сказать, что он, наверное, испортил подарок.

— Он кажется сломан. Он просто повторяет одно и то же.

Амита засмеялась.

— Так он это и должен делать. Это фрагмент мантры: аппарат считывает твое настроение и проигрывает фрагмент, чтобы подбодрить тебя, когда тебе это нужно.

— Не грусти, — сказал наушник.

— Я сама выбрала фрагмент, — с гордостью сообщила Амита. — Он из старой песни Соник Юз, но ты, конечно, можешь перепрограммировать его как захочешь.

Прабир изо всех сил старался выглядеть благодарным.

— Спасибо Амита. Это замечательный подарок.

Ему пришлось ждать, пока они не окажутся дома и он не закроется в туалете, чтобы наконец-то освободиться от бессмысленного бубнежа. Он с легкостью разобрал устройство и его первой мыслью было отправить батарейку в унитаз, но затем он испугался, что та может забить слив или Амита, взяв устройство, чтобы показать, как его перепрограммировать, поймет, что он сделал, по уменьшившемуся весу.

Его озарило: он перевернул плоский кругляш батареи, поменяв плюс на минус и собрал устройство. Стало тихо. Слышать он стал при этом хуже, но это была небольшая плата за тишину. Потом он разберется, как можно стереть образец, но оставить работать тракт, отвечающий за нормальную слышимость.

Прабир уставился на свои ботинки. Его трясло от злости, но он должен был быть вежлив с Китом и Амитой, чтобы их с Мадхузре не разлучили.

Дом представлял из себя бесконечную череду похожих на гроты комнат, выкрашенных белым, и из-за этого Прабир чувствовал себя бестелесным. Амита уложила Мадхузре спать в комнате, полностью выделенной ей одной. Потом Амита показала Прабиру его комнату, которая оказалась даже больше, чем у Мадхузре и в которой, несмотря на всю мебель и аппаратуру, оставалось еще куча свободного места. Прабир поблагодарил Амиту за все, старательно скрывая смятение — он чувствовал себя в большом долгу, будучи осыпан такими дарами — прежде чем предложил поселить Мадхузре вместе с ним.

— Она не привыкла быть одна.

Амита и Кит обменялись взглядами.

— Хорошо, — сказала Амита. — Может на неделю или две.

После ужина Кит пожелал всем доброй ночи и уехал. Прабир растерялся.

— А он разве не живет здесь?

Амита покачала головой.

— Мы разведены. Но мы все еще хорошие друзья и он согласился проводить здесь некоторое время, после того, как вы с Мадхузре приедете.

— Но почему? — Прабиру захотелось врезать себе, как только слова сорвались с его губ. Амита очень многое сделала для него, и ему следовало быть более дипломатичным.

— Я решила, что вы с Мадхузре должны слышать как женские, так и мужские рассказы — объяснила Амита.

— Вы имеете в виду… что он будет помогать вам читать нам истории? — Прабиру не хотелось показаться неблагодарным, но Амита наверняка с облегчением узнает, что нет никакой необходимости ее бывшему быть привязанным к ним только для того, чтобы добавить мужской голос в чтение историй перед сном. — Я могу читать сам. А Мадхузре мы можем читать по очереди.

— Я тоже могу читать, — вставила Мадхузре.

Это была неправда, но в лагере Прабир научил ее латинскому алфавиту, а ее разговорный английский был почти так же хорош, как и бенгали.

Амита довольно вздохнула и взъерошила Прабиру волосы.

— Я имела в виду наши личные рассказы, милый мальчик. Хотя гендерная специфика такого рода текстов весьма изменчива, тебе пойдет на пользу знакомство с, по крайней мере, базовыми бинарными шаблонами, для того, чтобы декодировать и контекстуализировать собственный опыт.

Прабир тихонько взглянул на бутылку вина, стоящую посреди стола.

В кровати он несколько часов пролежал без сна, завернутый в кокон из накрахмаленных простыней и тяжелых одеял. Было холодно, и ему понадобилась пижама, но он чувствовал себя будто затянутым в смирительную рубашку. Его не беспокоили незнакомые тени в комнате или растворяющиеся в тишине негромкие звуки машин, хотя в лагере он привык прислушиваться к пустопорожним спорам мужчин, которые курили сигареты одну за одной и жаловались на жизнь. Тосковать по дому было не только бесцельным, но и бессмысленным: ничто не сделало бы комнату уютной и никакие ночные звуки не принесли бы успокоения. Где бы он не оказался — в своем гамаке на острове, или в кровати в Калькутте — его родители все равно были мертвы.

Он посмотрел на спящую Мадхузре. Им никогда не добраться до берега, никогда не оказаться в безопасности. Этого не существует. Это все только в его голове.

* * *

В следующий визит Кита, Прабир воспользовался возможностью порасспрашивать его.

— Как вы познакомились с Амитой? — как бы невзначай спросил он.

Амита уехала с каким-то поручением, так что они остались одни с Мадхузре, которая с удовольствием играла куклой, подаренной Китом.

— Это было в городе, на концерте, двенадцать лет назад. — неуверенно начал Кит и сморщил лоб, вспоминая подробности. — Анорексик Андроджинс читали манифест Унабомбера под музыку Эгрежиос Бердс. Ее исполняли Кантри Дада Бэнд. Но они распались много лет назад.

Все это было Прабиру неинтересно. Он хотел услышать об их страсти к знаниям.

— Так как получилось, что вы стали работать вместе в университете?

— Ну, я как раз получил докторскую степень по теории секретных материалов в калифорнийском университете, а Амита готовилась получить магистра за исследования Дианы в университете Лидса, удаленно, по сети. В универе Торонто как раз открывали отдел трансгрессивного дискурса — наконец-то! — и совершенно естественно, что мы оба подали туда заявления.

Когда Прабир стал настаивать на объяснении всех непонятных ему в этом рассказе фраз, его сердце сжалось.

— И этим Амита занималась последние двенадцать лет?

Кит засмеялся.

— Нет, конечно, нет! Это была лишь степень магистра, она пошла дальше. Для своей докторской она выбрала совершенно другой предмет: разработку графической интерактивной версии Ностромо Конрада, как применение постколониализма в кроссплатформенном восприятии. Ностромо стал супергероем из комиксов, который терял свои сверхспособности, едва подвергался излучению серебряных слитков, таким образом иронизируя и помещая в другой контекст собственное, весьма неоднозначное отношение Конрада к экономическим преимуществам капитализма и умело подрывая миф о художнике, как псевдобожественном знаменосце высшей морали.

Прабир начал сомневаться, не сыграла ли с ним Амита замысловатую шутку.

— А что она изучает сейчас?

Кит с гордостью улыбнулся.

— Последние четыре года она работает над принципиально новой парадигмой в вычислительной технике. Ей пока еще не удалось найти финансирование для постройки прототипа, но должно быть лишь вопрос времени.

— Амита придумала компьютер? — Теперь Прабир знал, что его одурачили. — Когда же у нее нашлось время изучить инженерное дело?

— О, она наймет инженера, когда получит финансирование, — пренебрежительно махнул рукой Кит. — Ее вклад чисто интеллектуальный. Математический.

— Математический?

Кит с сомнением посмотрел на него.

— Ты наверное маловат, чтобы понять это. Знаешь, как работает компьютер, Прабир?

— Более, менее.

— Нули и единицы. Ты понимаешь двоичную систему? — Кит схватил планшет с журнального столика перед собой и нарисовал две цифры.

— Да, я понимаю. — Прабир постарался скрыть раздражение.

— Ты никогда не задумывался, почему компьютеры так враждебны к женщинам?

— Враждебны?

Прабиру оказалось непросто понять, что именно хотел сказать Кит своим утверждением. Нельзя было исключить параноидный бред об искусственном интеллекте.

— Вы имеете в виду… что некоторые преследуют женщин в сети?

— М-да, и это тоже, — сказал Кит. — Но все лежит гораздо глубже. Работа Амиты не только раскрывает причины, но и предлагает потрясающе простое решение проблемы. — Он ткнул пальцем в планшет. — Ноль и единица. Отсутствие и присутствие. И, только глянь, как они выглядят! «Ноль» — это женское: матка, влагалище. «Единица» — мужское: явный фаллос. Женщина отсутствует, она маргинальна, исключена. Мужчина присутствует, он господствует, властвует. Этот явно сексистский код лежит в основе всех современных цифровых технологий! А мы еще удивляемся, почему женщины чувствуют себя неуютно в этой области!

Итак Амита предложила новую парадигму, как для оборудования, так и для программ. Старое, маскулино-доминантное оборудование заменяется трансгрессивными компьютерами или транспьютерами. Старые, маскулино-доминантные программы переписываются на совершенно новом языке, названном Ада — в честь Ады Лавлейс, непризнанной матери компьютеров.

— Мне казалось кто-то уже называл язык программирования в ее честь, — отважился сказать Прабир.

Но это Кита не смутило.

— Что такое, эта новая парадигма? Все просто! Каждая единица становится нулем, а каждый ноль единицей: всеобщее цифровое гендерное переназначение! И главная прелесть в том, что внешне все выглядит как обычно! Если все аппаратное и программное обеспечение претерпевает одинаковую инверсию, то программы продолжают выдавать те же результаты — никаких изменений, заметных невооруженным глазом! Но в глубине каждой микросхемы старые фаллоцентрические коды разрушаются миллионы раз в секунду! Старые управляющие структуры становятся с ног на голову каждый раз, когда мы включаем наши компьютеры!

Прабир был сыт по горло — Кит наверное считает его какой-то необразованной деревенщиной, способной проглотить что угодно. Если он и дальше намерен пичкать его все более невероятными небылицами, чтобы увидеть сколько ему можно навешать лапши, то пора раскрыть его блеф.

— У компьютеров внутри нет маленьких циферок, — решительно сказал Прабир. — Ноль обычно кодируется в памяти отсутствием электрического заряда в конденсаторе, а единица — его наличием, но иногда наоборот. Но даже если не наоборот… отсутствие кодируется как отсутствие, а присутствие — как присутствие. Нет никаких схем из вагин и пенисов или чего-то, хоть как-то связанного с полом человека.

— Хорошо, возможно не буквально, — неуверенно сказал Кит. — Но вряд ли ты можешь отрицать, что символы сами по себе пронизывают технологическую культуру. Никто не живет в так называемом «физическом» мире электронов и конденсаторов, Прабир! Действительное пространство, в котором мы обитаем — культурное!

Прабир в раздражении вскочил и схватил планшет.

— Это индо-арабские цифры! Люди использовали их веками! Они не имеют никакого отношения к компьютерам! Если вы действительно воображаете, что это рисунки интимных частей, то не технология должна раздражать вас, а математика!

— Да, да! — вскричал Кит. — Ты абсолютно прав! Не двигайся, я вернусь через пять секунд!

Он выбежал из комнаты.

Мадхузре вопросительно посмотрела на Прабира.

— Не волнуйся, — сказал Прабир. — Это всего лишь игра.

И я выигрываю.

Кит вернулся, листая книгу, которую держал в руках, в поисках чего-то.

— Ага! — он показал обложку Прабиру. — Из трудов пятнадцатой ежегодной конференции по киберфеминизму. Это прошлогодний доклад Амиты, благодаря которому «Нью-Йорк Таймс» назвала ее «самой волнующей из нынешних интеллектуалов Канады».

Он начал читать: «Транспьютеры будут лишь первой стадией революции, которая изменит полностью гендерный мегатекст науки и технологии. Следующим падет господство самой математики, которая давно нуждается в собственной, совершенно необычной, инверсии. Нам вновь придется восстановить дисциплину с нуля, отказавшись от порочных и предвзятых аксиом прежней, искаженной мужчинами истины, превратив ее застывший, иерархический подход в живой, обучающий и игривый. Доказательство мертво. Логика устарела. Следующее поколение надо с детства научить высмеивать Principia[9] Рассела, дергать за бороду Карла Фридриха Гаусса и стаскивать пифагоровы штаны!»

Прабир протянул руку и взял книгу. Пассаж был в точности таким, как прочитал его Кит. И имя Амиты стояло в заголовке статьи.

Он сел, испытывая легкое головокружение и все еще не веря. В лагере, вспоминая, что отец сказал про Амиту, он опасался, что та может оказаться слишком религиозной, но все оказалось еще хуже. Она была против всего, что отстаивали его родители: равенства мужчин и женщин, разделения знаний и собственных интересов, самой идеи честного поиска истины.

И он сам привел Мадхузре прямо к ней в руки.

* * *

Прабир боялся начала занятий в школе, но к концу первой недели все его худшие страхи оказались на поверку беспочвенными. Учителя говорили, как нормальные, здравомыслящие люди и в их классе не было никакой болтовни, подобной той чуши, что несли Амита и Кит. А еще ему разрешили побыть с Мадхузре в ее первое утро в детском садике, где все дети казались одинаково безвредными. В лагере Мадхузре уже играла с другими детьми, так что новая встреча с такими же странными существами не оказалась для нее слишком сильным шоком, и хотя она плакала, когда Прабир оставил ее одну на следующий день, по возвращении домой она уже с энтузиазмом отчитывалась о своих занятиях.

Прабир ожидал, что в школе его побьют, но остальные ученики держались на расстоянии. Один парень правда начал высмеивать его лицо, но, после того, как другой прошептал ему что-то на ухо, замолк. Прабир очень надеялся, что они только воображают, что знают историю его шрамов — ему лучше было служить объектом насмешек, чем слушать, как эти незнакомцы обсуждают то, что в действительности случилось на острове.

Было еще трое учеников, чьи родители могли оказаться индийцами, но все они разговаривали с канадским акцентом и, когда Прабир оказывался рядом с ними, ему казалось, что он чувствует, как от них исходит беспокойство в еще большей степени, чем от него самого. Амита приехала в Канаду, когда ей было три и ее родители сразу прекратили говорить на бенгали, так что она почти не знала языка. Он намеревался было добиться, чтобы Мадхузре говорила на обоих языках, но в ее присутствии иногда прерывал себя на середине фразы, сомневаясь, правильно он говорит. Он мог бы попытаться связаться со своими старыми одноклассниками из сетевой школы ИРА, но он был не готов объяснять им свои изменившиеся обстоятельства.

За следующие несколько месяцев он привык к рутине: подъем в семь, умывание и одевание, автобус, сидение на занятиях. Все это смахивало на прогулку во сне по дорожке тренажера.

По выходным были пикники. Кит взял его на фестиваль, где показывали фильм под названием «Четыреста ударов». Прабир согласился, в предвкушении новых ощущений от целлулоидных технологий, с их огромной картинкой и полным людей залом. Хотя, как он помнил, в Калькутте было полно кинотеатров, он никогда не бывал ни в одном из них — родители предпочитали брать фильмы в прокате, а он был слишком мал, чтобы пойти самому.

— И что ты думаешь? — спросил Кит, когда они через фойе к выходу. Он начал говорить о предстоящем просмотре за несколько недель; вероятно это был его самый любимый фильм всех времен.

— Я думаю, — ответил Прабир, — что об этом изнеженном сопляке заботились намного лучше, чем он этого заслуживал.

Кит был шокирован.

— Ты знаешь, что автобиографический фильм?! Ты же говоришь о Трюффо!

Прабир обдумал поступившую информацию.

— Тогда, вероятно, он был слишком мягок по отношению к себе. В действительности он, наверное, еще более глуп и эгоистичен.

У Амиты вкусы были другие: она повела его на БегущегоПоЛезвию™ НаЛьду™ с МузыкойВСтиле™ Гилберта-и-Салливана™. Он слышал, что шоу родилось давно из весьма неплохого научно-фантастического романа, но этому не осталось никаких доказательств среди тумана, лазерных лучей и черных резиновых костюмов. В перерыве бестелесный голос, называвший себя «Радио КТДЖИР», что-то кудахтал о сексе с инвалидами. Макдональдс в фойе предлагал бесплатную одноразовую карточку памяти с бесплатной игрой/саундтреком/романом с каждым напитком МакЛезвие, который оказался пенистой розовой субстанцией, похожей на сжиженный стирофом. Хуже всего было то, что следующие недель шесть Амита постоянно напевала «Я лучшая модель современного мутировавшего репликанта».

К концу третьего месяца их пребывания в Торонто, уклад жизни заметно изменился, как будто было решено, что их адаптационный период закончился. Амита начала устраивать вечеринки, на которых представляла своих приемных детей друзьям. Гости сюсюкали с Мадхузре и вручали Прабиру телефонные карты со встроенным в чип сайтом Диора.

Знакомства Кита и Амиты распространялись на людей практически всех профессий, но что удивительно — у них у всех было нечто общее. Арун был лектором, писателем, редактором, социальным комментатором и поэтом. Бернис была скульптором, артисткой, политической активисткой и поэтом. Денис был консультантом по мультимедиа, рекламным копирайтером, продюсером… и поэтом. Как-то вечером Прабир пересмотрел все визитные карточки, чтобы проверить не упустил ли он что-то, но исключений не было. Дантист, и поэт. Актер, и поэт. Архитектор, и поэт. Бухгалтер, и поэт.

К счастью, никто из посетителей в разговоре с ним не затрагивал тему войны, правда из-за этого у них не оставалось выбора, кроме как расспрашивать о школе. К ужасу Прабира, признание в том, что его любимыми предметами являются естествознание и математика, почти безошибочно включало поток излияний, в которых его non sequiturs[10] сравнивали с известным индийским математиком Рамануджаном. Неужели они все не понимают, что он уже достаточно взрослый для заигрываний вроде «А ты, когда вырастешь, станешь космонавтом?» И почему они всегда ссылаются на Рамануджана? Почему не Бозе или Чандрасекар, почему не Салам или Аштекар, почему, в конце концов (что за глупая идея!) не кто-нибудь из Китая, Европы или Америки? В итоге Прабир выяснил таки причину: байопик Оливера Стоуна, выпущенный в 2010. Амита взяла для него фильм в прокате. История перемежалась залитыми звуками ситара галлюциногенными визитами индуистских божеств, приносящими шпаргалки попавшему в бедственное положение молодому математику. В конце Рамануджан отправляется со своего смертного одра в пустыню, заполненную змеями, кусающими себя за хвост с целью изобразить символ бесконечности.

В мире были вещи и похуже, чем находиться под опекой И Поэтов. Прабир знал, что его положение было в тысячи раз лучше, чем у большинства сирот войны — а если этот факт ускользал от его внимания, то по ТВ показывали достаточно много мучительных кадров из Ачех или Ириан-Джая, чтобы ткнуть его носом. Бои закончились, лидеры переворота свергнуты и пять провинций получили независимость, но десять миллионов человек по всему архипелагу голодали. Он не лишился ничего — спас единственное, что никто не смог бы вернуть. Амита не только кормила, одевала и обеспечивала их жильем, она дарила Мадхузре бесконечную привязанность и сделала бы то же самое для Прабира, если бы тот не оттолкнул ее. Прабир заметил, что стал почти стыдиться своего неуважения к ней и начал подозревать, что его страх за Мадхузре был необоснованным. Амита не пыталась промыть ей мозги своими эксцентричными теориями и, возможно, Мадхузре, будучи оставлена в покое, смогла бы составить собственное мнение.

Может Амита и вправду безобидна.

* * *

Летом 2014 Амита спросила Прабира, не хочет ли он пойти на митинг, организованный в ответ на недавнюю волну погромов на расовой почве, где ее пригласили выступить. Прабир согласился, будучи приятно удивлен тем, что Амита, которая закрывшись в университете боролась с колониализмом комиксами про Ностромо и подрывала патриархат бессмысленным переворачиванием бит в компьютерах, не настолько оторвана от реальности, как он себе представлял.

Митинг состоялся в субботу; они шагали по улицам под безоблачным небом. Прабиру нравилось лето в Торонто: пусть солнце и поднималось всего на две трети пути до зенита, но зато делало это дольше. Кит, казалось, считал, что при тридцати двух градусах слишком душно и, когда они добрались до парка и уселись на траву, немедленно достал из принесенной с собой корзинки несколько банок пива и тут же их выпил.

Амита заняла свое место на трибуне перед толпой из пары тысяч людей. Прабир указал на нее Мадхузре.

— Смотри! Вон Амита! Она знаменитость!

— Мы собрались сегодня здесь, — начала Амита, — чтобы осудить и изобличить расизм, и это замечательно, но я считаю, что уже давно настало время ознакомить общественность с более тщательным анализом этого явления. Мои исследования показывают, что неприязнь к людям иной культуры на самом деле, не что иное, как перенаправление более основополагающих форм угнетения. Тщательное изучение языка, использовавшегося в Германии в 30-х годах 20 века для описания евреев, показывает нечто совершенно поразительное, и все же, для меня ничуть не удивительное: каждый термин, использованный для оскорблений по национальному признаку, являлся одновременно и формой феминизации. Быть слабым, быть инертным, быть ненадежным — и вообще быть Другим — что еще это может означать при патриархате, кроме как быть женщиной!

Если бы нацисты победили, объясняла Амита, они в конечном счете прекратили бы преследование отвлекающих ложных целей и начали бы загонять своих настоящих врагов — немецких женщин — в газовые камеры.

— Забудьте всех этих рейнских девушек Рифеншталь; истинной основой всех нацистских пропагандистских фильмов всегда было восхваление мужской силы, мужской красоты. В тысячелетнем рейхе женщин использовали бы только для размножения, да и то, только до тех пор, пока не смогли бы их заменить технологической альтернативой. И после того как они перестали бы исполнять свою жизненно важную роль, они бы немедленно исчезли в печах.

Меня пригласили сегодня сюда, чтобы обратиться к вам из-за цвета моей кожи и страны, в которой я родилась и правда в том, что из-за этого я становлюсь мишенью. И мы все знаем, что канадские женщины подвергаются большему насилию, чем все меньшинства вместе взятые. Так что я стою здесь перед вами и говорю: как женщина я тоже была в Бельзене, как женщина я тоже была в Дахау, как женщина я тоже была в Освенциме!

Прабир с беспокойством ожидал, что вот-вот начнутся беспорядки или, по крайней мере, кто-то заткнет ей рот. А есть ли вообще в толпе дети или внуки переживших Холокост? И даже если таких нет, должно же кому-то хватить куража, чтобы закричать «Вор!»

Но толпа аплодировала. Люди встали и одобрительно кричали.

Амита присоединилась к ним на траве, взяв Мадхузре на руки. Прабир смотрел на нее со странным чувством отрешенности, сомневаясь, понимает ли он вообще, почему она согласилась приютить их. Она дала понять, в чем состоит ее понимание сострадания: осудить насилие и проявить реальную щедрость к его жертвам, чтобы потом обратить это все в выгоду, восклицая «Я тоже!», как ребенок, добивающийся чьего-то внимания. Вот, какие чувства вызывала у нее смерть шести миллионов незнакомцев: не горе и ужас, а зависть.

Она улыбнулась ему, качая Мадзуре.

— О чем ты задумался, Прабир?

— Вы мне покажете свою татуировку?

— Что, прости?

— Ваш лагерный номер.

Улыбка Амиты увяла.

— Это очень глупая шутка. Не надо все понимать буквально.

— Возможно, вам следует больше вещей понимать буквально.

— Тебе следует немедленно извиниться, — резко сказал Кит.

Амита повернулась к нему.

— Ты не мог бы не вмешиваться? Пожалуйста.

Кит сжал кулаки и гневно посмотрел на Прабира. — Мы не будем вечно потакать вам. Есть множество заведений, которые вас примут и это будет несложно устроить.

И прежде чем Амита успела что-то сказать, пошел прочь, прикрывая руками уши, чтобы не слышать ничего, кроме собственной мантры.

— Я никогда не поступлю так, Прабир, — сказала Амита. — Просто не обращай на него внимания.

Прабир отвел взгляд от ее лица и взглянул в сказочное голубое небо. Его порадовал охватывавший его страх. Вся проблема была в том, что он позволил себе почувствовать себя в безопасности. Он позволил себе вообразить, что прибыл куда-то. Теперь он никогда не забудет, где в действительности находится.

Совершенно нигде.

— Мне очень жаль, Амита, — мягко сказал он. — Мне очень жаль.

* * *

— Хочешь знать, куда уехали Ма и Па?

Прабир стоял возле кровати Мадхузре в темноте. Он почти час не шевелясь ждал, пока она вдруг начнет переворачиваться во сне, и, увидев его, полностью проснется.

— Да.

Он опустился вниз и рукой взъерошил ей волосы. В лагере он избегал этого вопроса, рассказывая бесполезную полуправду — «Они не могут быть сейчас здесь», «Они хотят, чтобы я заботился о тебе» — пока она не сдалась и не перестала спрашивать. Социальные работники советовали ему «Не говори ничего. Она еще достаточно маленькая, чтобы забыть».

— Они ушли в твой разум, — сказал он. — Ушли в твои воспоминания.

Мадхузре одарила его своим самым скептическим взглядом, но казалось, задумалась над его утверждением.

Затем решительно заявила:

— Это не так.

Прабир прикрыл глаза тыльной стороной ладони.

— Ну, хорошо, всезнайка, — сказал он. — Они ушли в мои.

Мадхузре выглядела раздраженной. Она оттолкнула его руку.

— Я тоже хочу их.

Прабир похолодел. Он взял ее из-под одеяла и отнес к себе в кровать.

— Не говори Амите.

Мадхузре посмотрела на него с презрением: надо быть идиотом, чтобы предположить подобное.

— Ты знаешь, как звали Ма, пока ты не родилась? — спросил он.

— Нет.

— Ее звали Радха. А Па звали Радженда. Они жили в огромном, полном людей, шумном городе под названием Калькутта. — Прабир повторил то же самое на бенгали.

Он переключил прикроватную лампу на самый слабый свет, затем взял со столика планшет и вызвал на экран фотографию матери. Это был снимок, сделанный на параде ИРА, единственный сохранившийся, который ему удалось спасти из рабочего пространства в сети, куда он сам поместил его еще до того, как решил не отправлять по электронной почте Элеоноре.

Глаза Мадхузре загорелись от восхищения.

— Радха знала все о человеческом теле, — сказал он. — Она была самой умной и самой сильной в Кулькутте. У ее Ма и Па был большой красивый дом, но ей не было до этого дела.

Прабир перелистнул изображение на планшете, чтобы вызвать фотографию отца. Мадхузре похоже спокойно отнеслась к зрелищу металла, воткнутого в кожу, но нетерпеливо подалась вперед, чтобы рассмотреть лицо Радженды, более узнаваемое, чем лицо матери.

— Итак, она полюбила Радженжу, у которого не было ничего, но он был умным и сильным, как Радха. И тоже любил ее.

Прабир подумал: я же разрушаю все это. Он не хотел заполнять свою голову сладенькими историями, похожими на сказки. Он хотел все еще чувствовать, как папины руки обхватывают его и поднимают высоко в небо. Он хотел все еще слышать мамин голос, говорящий, что они отправляются на остров бабочек. Может ли он вообще может сделать их столь же реальными для Мадхузре?

У Мадхузре возникли мысли по поводу фото Радхи.

— Почему она не плачет?

Прабир приложил пальцы к щекам.

— Здесь есть такое место, где почти нет нервных окончаний. — Он проверял это на виртуальной модели тела в сети. — В коже есть множество тонких ниточек, которые заставляют чувствовать боль, но если их не задеть, они не причинят беспокойства.

Лицо Мадхузре выражало сильные сомнения.

На кухне были шампуры. Он мог простерилизовать их на газовой плите или воспользоваться дезинфицирующим средством из аптечки. Мысль о том, что придется засовывать металл в собственную плоть, заставила его желудок сжаться. Он бы не возражал, если бы кто-то другой проделал такое с ним — вряд ли это было бы намного хуже, чем инъекции, которые ему делали, чтобы убрать шрамы с лица — но перспектива самому применять силу для этого пугала его.

Но мама делала такое и это была не сказка — доказательства находились прямо перед глазами. Тут был всего лишь вопрос уверенности в своих действиях.

— Я покажу тебе, — сказал он, положив планшет на подушку и слезая с кровати. — Но только щеки, без языка. Но когда ты вырастешь, ты поможешь мне тащить грузовик.

Мадхузре не брала на себя обязательств так просто: она снова изучила фото отца. Прабир склонился над ней.

— Посмотри на их лица. Если бы это причиняло им беспокойство, они бы не улыбались, не так ли?

Мадхузре обдумала весомость аргумента, после чего торжественно кивнула.

— Хорошо.

Часть третья

6

Прабир работал допоздна, чтобы закончить проект, чтобы мысли о нем не жужжали мухами в голове все выходные. Проект не был чем-то экстраординарным, но оставался ряд небольших проблем, которые требовали всего его внимания. Он погрузился в детали и время летело незаметно. Но когда он закончил, то вместо того, чтобы с чистой совестью броситься к лифтам, радостно предав банк забвению, просидел еще минут пятнадцать в своего рода ступоре, таращась на ряды опустевших офисных секций.

Он повернулся к своей рабочей станции и еще раз перезапустил тест модуля для кредитных карт. Это была стандартная часть антропоморфного программного обеспечения, «консультант по инвестициям» с голосом и внешним видом, которые учитывали психологические и культурологические особенности клиента, указанные в карте и предлагавшего варианты распределения денежных средств между различными финансовыми инструментами. Это был чисто рекламный трюк. Люди, которые занимались игрой на рынках серьезно, должны были пользоваться значительно более продвинутыми программами, а тем, кто не хотел тратить время и становиться экспертом, лучше было держаться подальше, полагаясь на стандартные банковские схемы с низким риском. И большинство так и поступало. Но банк определил возрастную группу потенциальных клиентов, которых могло привлечь подобное новшество: иллюзия того, что программа трудится неустанно от их имени, но якобы только предоставляет им нужную информацию, а решение они принимают совершенно самостоятельно.

Все надо делать хорошо. Даже это.

Но когда Прабир наблюдал массив из шестнадцати образцов модулей-советчиков, безошибочно реагирующих на поток тестовых данных, то чувствовал себя уставшим и смешным, как если бы он остался, чтобы ровно развесить все картины в коридоре. Так не произвести впечатления даже на свое непосредственное начальство, чтобы укрепить свое положение. Единственный способ сделать это — проводить вечера, проникая в тайны финансового вуду в колледже для специалистов по количественному анализу — перспектива, которую он находил невыразимо удручающей. Но он, вероятно, будет свободен полпонедельника, пока консультанты по продажам и маркетологи не придумают какой-нибудь новый трюк.

Как только он вышел из своей секции, экран и освещение стола, замигав, погасли, а бегущий световой указатель на потолке указывал путь к лифтам через темные помещения. Потеря нескольких часов вечера пятницы не была большой трагедией, но он чувствовал такое же разочарование каждый раз, когда пытался получить удовлетворение от работы. Надо быть глупцом или маниакально одержимым, чтобы продолжать вести себя так, будто это вообще возможно.

Было только полдесятого, но когда он вышел на Бэй-стрит, он внезапно почувствовал, как от голода закружилась голова, будто он не ел целый день. Он купил упаковку какой-то клейкой еды в торговом автомате и съел ее, ожидая автобуса. Стояла морозная зимняя ночь; небо казалось ясным, но при этом было серым и беззвездным из-за городских огней.

Когда он пришел домой, дверь Мадхузре была закрыта, так что он решил ее не беспокоить. Как только он опустился на диван, включился телевизор, но без звука и картинкой в пол-экрана. Смотреть на картинку в три метра шириной хорошо, если вы собираетесь в нее погрузиться, но вся эта суета в периферическом поле зрения совершенно контрпродуктивна, если вы намерены задремать как можно скорее. Прабир продолжал думать о работе — даже закончив модуль советчика, ему нужно было повозиться еще с полудюжиной вещей — но у банка была жесткая политика, запрещающая пользование удаленным доступом для разработки программ.

Кто-то позвонил в дверь внизу, у входа с улицы и в углу экрана появилось окошко, в котором был Феликс, переминающийся от холода с ноги на ногу. Прабир почувствовал себя виноватым — он всю неделю собирался ему позвонить. Феликс развел руки и посмотрел прямо в камеру комично корча умоляющее выражение лица. «Входи», сказал Прабир.

Феликс вошел в квартиру, улыбаясь и оглядываясь вокруг.

— Ну, и чем ты тут занимаешься?

— Ступор-терапия, — Прабир показал на телевизор.

— Не хочешь куда-нибудь сходить?

— Не знаю. Я только пришел домой; я очень устал.

Феликс сочувственно кивнул головой.

— Я тоже. — Усталым он не выглядел. — Я пришел прямо сюда. У меня там партия монет в восстановительной ванне, я не мог их оставить.

— Ты ел? — Прабир сделал несколько шагов в сторону кухни. — У нас полно еды, если ты не против подогретой.

— Не надо. Все в порядке. Я перехватил кое-что на работе. — Феликс снял куртку и они уселись на диван.

— Что за монеты? — спросил Прабир.

— Английские. Восемнадцатый век. Ничего особо интересного. — Феликс работал специалистом по охране памятников старины в Королевском музее Онтарио; его работа была смесью всего, что можно — от истории искусств до зоологии. Он часто жаловался, что большая часть того, чем она занимался, было рутинной работой в лаборатории, но по-видимому его понимание слова «рутина» весьма отличалось от понимания работников розничных банковских услуг.

Он наклонился вперед и поцеловал Прабира, затем, подвинувшись ближе, обнял его. Прабир изо всех сил старался проявить ответный энтузиазм, целуя Феликса и стараясь расслабить мышцы в плечах. Он ничего так не хотел, как чувствовать себя естественно и столь же непринужденно, как Феликс, но его сердце по-прежнему замирало от дикой паники при первом же прикосновении.

Даже когда сестра впервые переехала к нему девять лет назад, Амита не стала оспаривать права на опекунство — она смирилась с решением Мадхузре. Но Прабир никогда не был уверен, что откуда-нибудь не возникнут правовые проблемы, а восемнадцатилетний опекун, который спит с мужчинами под той же крышей, где живет его десятилетняя сестра, с большим трудом мог представить, что его положение надежно. Он слышал, что признанные, респектабельные гей-пары выигрывали споры об опекунстве, но его ситуация была кардинально иной, и перспективы того, что его первые неуклюжие попытки найти партнера приведут не только к потере Мадхузре, но и послужат доказательствами в суде, было достаточно, чтобы заставить его опустить руки.

Ситуация стала казаться значительно менее драматичной, когда Мадхузре стала несколькими годами старше, но Прабир все еще не готов был рисковать. К тому времени, когда ей исполнилось восемнадцать, и угроза потерять ее испарилась, Прабир уже настолько привык к воздержанию, что даже не представлял, как с ним покончить. Он выпал из общественной жизни на восемь лет — помимо того, что вначале он не хотел оставлять Мадхузре с няней, еще и отношение его бывших одноклассников и коллег не оставляло ему выбора — нужно было или прикидываться гетеросексуалом или искушать судьбу. Но в тот момент, когда уже ничего не сдерживало его, он почувствовал себя чужаком в незнакомой стране. Он знал, что может легко найти в Торонто бары и клубы для геев — они были перечислены в любом туристическом справочнике — но он не был уверен, что ему будет комфортно именно там, а не где-нибудь еще.

Феликс начал расстегивать рубашку Прабира. Прабир пришел в себя и отстранился.

— Ты что делаешь? Она же в соседней комнате! — прошептал он.

— Да? — Феликс засмеялся. — Я как-то не думаю, что у твоей сестры с нами проблемы.

Именно Мадхузре их и познакомила.

— А я и не думал срывать с тебя одежду, пока мы не окажемся в спальне.

— Я серьезно. Она пытается заниматься.

— Я могу вести себя так тихо, как ты захочешь.

— Тихо только выдаст нас.

Феликс покачал головой, скорее весело, чем раздраженно.

— Только не говори мне, — возразил Прабир, — что это не отвлекает, когда кто-то занимается любовью в десяти метрах от тебя. У нее в понедельник тест по кладистике.

— Вот почему Дарвин изобрел воскресную сиесту. Слушай, я все время учебы прожил в комнате с еще шестью студентами. Это был квадрофонический секс двадцать четыре часа в сутки. Мадхузре еще повезло. — Феликс вытянул ноги и уселся обратно на диван.

— Да, мне жаль, что тебе пришлось застрять в богемном кошмаре, но не мне мешать становлению ее личности, она имеет право на тишину в ее собственной квартире, когда ей это нужно.

Феликс ничего не сказал, только уставился в телевизор.

— Если ты позвонишь мне на работу, — сказал Прабир, — то мы сможем встретиться у тебя.

Феликс молчал, отказываясь продолжать дискуссию. Он провел рукой по предплечью Прабира, примирительно и в то же время эротично, но Прабир не захотел свернуть разговор.

— Просто согласись, что все, что я сказал, было разумным.

Из своей комнаты появилась Мадхузре.

— Привет, Феликс! — Она нагнулась и поцеловала того в щеку, затем сказала Прабиру. — Я ухожу. Не жди меня.

— И куда ты направляешься?

— Никуда конкретно. Просто встречусь с друзьями.

— Звучит неплохо. — Он попытался понять что-то по ее одежде, но не очень знал современные дресс-коды. Она могла направляться как на дипломатический прием в пятизвездочном отеле, так и на дикую молодежную вечеринку.

— Желаю повеселиться! — сказал он.

Она улыбнулась ему, ты тоже, и подняла руку, прощаясь с Феликсом.

Когда она ушла, Феликс сделал вид, что заинтересовался телепередачей. Канал «Дух времени» — его фильтр отбирал и транслировал то, что смотрело большее количество людей в том же городе — показывал рядовую офисную комедию.

— Я тебе никогда не рассказывал, что один из моих приемных родителей написал научную статью тысяч в десять знаков под названием «Обоюдное межситкомное самосоотнесение второго уровня, как означающее сакрального»?

Феликс скрючился от хохота.

— И кто же напечатал такое? «Соушиал техст»?

— Откуда ты знаешь?

В спальне Феликс спросил:

— А как насчет массажа визуальной коры?

Прабир опустился над ним на колени и бережно снял пластину электрода с его спины. Кожа под ней была более бледной, но не восковой, как под гипсом или повязкой — полимер пропускал достаточно кислорода. Феликс утверждал, что стирает устройство за двадцать тысяч долларов вместе с рубашками в стиральной машине, но Прабир ни разу не был свидетелем этому.

В 2006, когда Феликс родился с недоразвитой сетчаткой, искусственные заменители только появились. Так что другого варианта, кроме как подключить массив фотосенсоров напрямую к его мозгу, не было. Вместо этого цепи на пластине получали сигналы от его глаз, а электрод стимулировал нервы в спине. Он с детства научился интерпретировать ощущения как образы.

Прабир начал осторожно массировать спину.

— Можешь погрубее, — сказал Феликс, — там нет гиперчувствительности. Это просто кожа.

— Но… ты чувствуешь мои руки, или ты что-то видишь?

— И то и другое.

— Да? И что же ты видишь?

— Абстрактные узоры. Ряды точек, расходящиеся из центра лучи. Но все довольно нечетко и неубедительно. Смысл в том, чтобы ощущение было настолько сильным, чтобы оно воспринималось как прикосновение, а не как образ, и таким образом сохранить исходную функцию нервов.

Прабир нашел в сети программу, которая позволяла преобразовать изображение с камеры в нечто, отдаленно похожее на сигналы, проходящие через пластину. Импрессионистская, монохромная версия его собственного лица, которое ему выдала программа, вообще была мало похожа на человеческое лицо, но Феликс мог распознавать человека метров с пятидесяти. Все дело было в опыте. Операция по подсоединению искусственной сетчатки напрямую к мозгу была возможна уже лет пять, но ему казалось, что привыкнуть к новому способу смотрения так же сложно, как Прабиру было бы сложно привыкнуть к пластине.

Руки Прабира потихоньку начали смещаться в сторону. Вскоре Феликс перевернулся на спину и притянул его на себя сверху. Когда они целовались, Прабир чувствовал, будто жидкий огонь разливается по его венам, а в груди растет стеснение, будто что-то удивительное похитило его дыхание. Именно этого ему хотелось, больше, чем собственно секса. У него не было слов, чтобы описать это: оно было слишком телесным, чтобы быть просто нежностью, и слишком нежным, чтобы быть просто желанием.

— Ты знаешь, что мне больше всего нравиться, когда я с тобой?

— Нет.

— Воровать это вместе. — Прабир заколебался, испугавшись, что его слова прозвучат глупо. Но когда же говорить, если не сейчас? — Секс похож на алмаз, выращенный на скотобойне. Три миллиарда лет бессознательного воспроизводства. Еще полмиллиарда лет проб и ошибок на пути к животным, которые не только были вынуждены спариваться, но и были счастливы делать это — и наконец-то знали, что они счастливы. Миллионы лет это чувство оттачивалось, становясь самой совершенной в мире вещью. И все потому, что это работает. Все потому, что производит все больше самого себя.

Он протянул руку и скользнул ладонью по пенису Феликса.

— Каждый может взять алмаз, вот он — стоит только попросить. Но это не приманка для нас. Не взятка. Мы украли этот приз, мы вырвали ему свободу. Он наш, чтобы делать с ним все, что захотим.

Феликс какое-то время молчал, улыбаясь ему.

— Ты знаешь, что такое старичное озеро?

— Нет.

— Иногда, в местах, где река сильно извивается, ее изгиб оказывается отрезанным от основного потока. Река сбрасывает с себя старичное озеро. Так я это всегда себе представляю: мы старичное озеро, мы не часть потока. Но река продолжает рождать такие озера. Есть что-то неизменное, что, поколение за поколением, заставляет это случаться вновь и вновь.

— Может это так говорить об этом будет честнее, — признал Прабир. — У нас нет выбора: волею случая мы застряли здесь.

Он пожал плечами.

— Но я счастлив, что я отрезан, я счастлив, что я застрял.

Феликс задумался, затем произнес загадочно:

— Возможно это все-таки не так. Может это просто так выглядит.

— Ты думаешь, что я подрабатываю донором спермы? — засмеялся Прабир.

— Нет. Но ты должен спросить себя: зачем в реке эти гены, которые продолжают рождать озера? Что получает вид в долгосрочной перспективе, сохраняя эту особенность? Смена пола объекта влечения может быть наименее рискованным способом сделать кого-то бесплодным; это значительно менее опасно, чем возня с анатомией или эндокринной системой — и несколько сотен тысяч лет назад за это даже могло не доставаться по первое число.

У Прабира были на этот счет свои сомнения, но он был готов принять это допущение ради продолжения дискуссии.

— И все-таки, что же хорошего в том, чтобы быть бесплодным?

— При надлежащих условиях, — сказал Феликс, — бесплодные взрослые особи могут в большей степени способствовать выживанию вида, направляя свои ресурсы на близких родственников, а не на собственных детей. Вырастить человеческого ребенка занимает так много времени, что, возможно, стоит иметь бесплодных потомков, как своего рода страховой полис — чтобы они позаботились об остальных, если с родителями что-то случится.

Прабир высвободился и сел на край кровати. Его сердце бешено колотилось, и перед глазами стояли красные полосы, но он рефлекторно сдержался. Он все еще слишком легко выходил из себя, но за восемь долгих лет с Китом и Амитой приучился сдерживаться, а не сразу лезть на рожон.

— Прабир? Вот дерьмо. Я не имел в виду… — Феликс перекатился, взмахнув ногами и сел рядом.

Прабир подождал, когда сможет говорить спокойно.

— Я и вправду только для этого и гожусь.

— Да ладно, ты знаешь, я не это имел в виду.

— Правда?

— Конечно! — Феликс умудрился произнести это одновременно с раскаянием и возмущением. — Даже если эта теория верна… она лишь описывает статистические преимущества сохранения такой особенности. Она ничего не говорит о действиях отдельных личностей.

Последовало неловкое молчание, затем он признал:

— Но было довольно грубо с моей стороны, преподнести ее в такой форме. Прости меня.

— Забудь. — Прабир уставился на потертый линолеум у его ног, чувствуя, как гнев отпускает его.

— А знаешь, в школе я пытался завести отношения с девушками, которые, как я думал, могли бы быть примером для Мадхузре. — Он засмеялся, хотя от этих воспоминаний, его все еще передергивало от отвращения. — Чего было достаточно, чтобы свести на нет все усилия, даже если бы я был традиционной ориентации. И когда я окончательно перестал воображать, что есть хоть какой-то шанс сделать это… Я почувствовал себя так, будто опять облажался. Я даже не смог привести в дом невестку, чье отношение исправило бы глупость, которую я совершил, привезя ее к Амите.

— Ты должен больше доверять ей, — сказал Феликс. — Ты должен знать, что ей это не нужно.

Прабир насмешливо фыркнул.

— Это сейчас легко говорить! Как можно доверить ребенку, преодолеть последствия того, что она была воспитана идиотами? Мог ли я предполагать, что она от рождения настолько наделена природным здравым смыслом, что кто бы что не делал, это никак не повлияет на нее?

— Гм-м. — Видимо Феликс и вправду не знал, что сказать на это, хотя может просто пытался вести себя учтиво.

— Но ты прав, — признал Прабир. — Мадхузре не нуждается в образцах для подражания. Я понял это, когда мы покинули Амиту. И совершенно перестал переживать по поводу всей той мировоззренческой чуши, которой Амита попыталась бы нагрузить меня, узнай она, что я гей. Я начал думать о том, что это значит для меня, а не что это значит для других.

Он резко остановился, его запал иссяк. Он и так уже наговорил достаточно, чтобы выставить себя в дурацком свете.

Но Феликс сжал его плечо и сказал:

— Я тебя слушаю. Продолжай.

Прабир продолжал смотреть в пол.

— Я подумал: возможно, я должен быть счастлив. Эволюция бесчувственна: огромная тупая машина, выдавливающая из себя микроскопические улучшения с одной стороны, и отхаркивающая миллиарды трупов с другой. И если мне удастся извлечь из этого хоть что-то хорошее — если я сумею стать счастливым, обманув машину — это была бы своего рода победа. Как спасти Мадхузре от ужасов войны.

Он поднял глаза и с надеждой спросил:

— Для тебя в этом есть хоть какой-то смысл?

— В этом есть глубокий смысл.

— Но ты не веришь, что это правда, не так ли? Ты не веришь, что я обманул машину?

Феликс помедлил, затем раздраженно хмыкнул, словно попал в ловушку, оказавшись перед выбором: поспорить с ним или, покривив душой, согласиться.

— Я думаю, это неважно, — сказал он.

Внезапно Прабир почувствовал, что устал от разговоров. Он раскрыл свою душу, но от этого они не стали ближе. Он взял Феликса за плечи и повлек его вниз на кровать.

— О, вот это мне по душе: меньше теории, больше практики. — Феликс крепко поцеловал его, потом провел рукой вниз по его телу. — Тебе многое надо наверстать.

— Я быстрее добегу до другого края озера, — пообещал Прабир.

* * *

— Я хочу попросить тебя кое о чем.

Мадхузре мыла посуду после ужина, а Прабир вытирал. Феликс ушел, но они договорились встретиться вечером. Лучи зимнего солнца заполняли кухню, обнажая каждую пылинку, каждый потертость комнатного покрытия. Прабир чувствовал себя совершенно удовлетворенным. У него не было проблем, кроме сложностей, которые он сам и выдумал. Они в безопасности и счастливы? Чего ж ему еще?

— Вперед, — сказал он.

— Мне нужны деньги.

— Конечно. Сколько?

Мадзуре поморщилась, собираясь.

— Пять тысяч долларов.

— Пять тысяч? — Прабир засмеялся. — Что ты собираешься делать? Начать свое дело?

Мадхузре сконфуженно покачала головой.

— Я знаю, что прошу слишком много. — Затем невозмутимо добавила, — поэтому я так рада, что Феликс появился прошлым вечером. Я ждала всю неделю, чтобы застать тебя в хорошем настроении.

Прабир легонько шлепнул ее по руке кухонным полотенцем.

— Не дерзи. Это не играет роли. Я всегда в хорошем настроении.

— Ха.

— Так для чего деньги?

— Я наверняка смогу их тебе вернуть за несколько лет. Когда я окончу…

Прабир застонал.

— Тебе не надо ничего мне возвращать. Просто скажи, зачем они тебе понадобились.

Он пристально изучал ее лицо, а она так же внимательно смотрела на него с преувеличенным выражением безразличия, но безуспешно. Она явно нервничала.

Он тоже забеспокоился.

— Если у тебя какие-то проблемы, просто скажи мне. Я не буду сердиться.

— Меня пригласили на полевые исследования, — сказала Мадхузре. — Совместная экспедиция от нескольких университетов. Там двадцать один человек, в основном доктора наук, но они готовы взять еще двух студентов. Но на самом деле для нас финансирование не предусмотрено, так что мы должны платить сами.

— Но… это же невероятно! — Беспокойство Прабира сменилось облегчением, а затем гордостью. — Всего два места для студентов и тебе предложили одно из них?

Он отложил тарелку, которую вытирал и крепко обнял ее, подняв над полом.

— Конечно же ты получишь эти деньги, глупышка! Чего ты еще ожидала?

Когда он отошел от нее, Мадхузре покраснела. Прабир тихо выругался про себя — он не вовсе не хотел переборщить и смутить ее.

— И куда же отправляется экспедиция, — спросил он. — Надеюсь, не на Амазонку? Кажется, их там уже тошнит от натуралистов, так что они готовы стрелять при виде их.

— Нет, не на Амазонку. На Южные Молуккские острова.

— Это не смешно, — сказал Прабир.

Конечно же, в Бразилии никого не отстреливали, и он чувствовал себя так, будто в ответ на игривый шлепок получил удар в голову.

— Так не должно быть.

Их взгляды встретились — она нервничала больше, чем когда-либо, но она не врала и не дразнила его.

— Но именно туда мы отправляемся.

— Но почему? — Прабир неловко сложил руки; он внезапно почувствовал себя неуклюжим — его тело замерло в странной позе. — Почему именно туда?

— Не расстраивайся.

— Я не расстраиваюсь. Я просто хочу знать.

Мадхузре отвела его в себе в комнату и взяла свой планшет.

— Этот экран слишком маленький. Я покажу тебе не телевизоре.

Они сели на диван, и она открыла подборку из информационных сообщений и научных работ.

Первым открытием, привлекшим внимание биологов со всего мира, стал пестрый голубь[11] странной окраски, похожей на камуфляж из зеленых и коричневых пятен. МРТ и анализ ДНК показали еще более радикальные отличия. Прабир, словно во сне, слушал, как Мадхузре описывает структурные аномалии внутренних органов птиц и перечень благоприятных мутаций в ключевых белках крови. Зоологи Явы, которые обнаружили этот экземпляр полгода назад, смогли проследить его путь только до торговца птицами из Амбона, но как только пошли слухи, что за что-то необычное можно получить хорошие деньги, два других подлинных случая растворились в потоке подделок и малозначительных отклонений. Это была мертвая древесная лягушка с младенцем, который, несомненно, развился во взрослую особь, не покидая заполненного жидкостью мешочка. А еще была летучая мышь с костями в крыльях, реорганизованными в эффективную, хотя и не очень эффектную, форму — и это благодаря полностью рабочему гену протеина, контролирующего эмбриональное развитие, которого не было больше ни у одного существа на планете. Оба были обнаружены на острове Серам, в более чем трехстах километрах севернее Теранезии.

Мадхузре изо всех сил сдерживала свой энтузиазм.

— Это удивительные открытия — так же, как бабочки, но кто знает, сколько особей уже вовлечено? Этому нет никакого объяснения. И совершенно непонятно, что с этим делать. Какой бы не оказалась причина, она встряхнет биологию, как ничто со времен Уоллеса.

Мадхузре не признавала Дарвина; возможно Альфред Уоллес и был слишком скромным, чтобы принять причитающуюся ему славу, но это не помешало ей расставить все по своим местам.

Прабир оцепенел.

— Ты никому не говорила? Про бабочек?

Нигде в сообщениях не упоминались какие-либо более ранние находки; вероятно ни коллеги родителей из Калькутты, ни спонсоры из Силк Рэйнбоу не были склонны представлять бессистемные факты их неопубликованной работы.

— Я, вероятно, должна была, — сказала Мадхузре. — Но я боялась, что они решат, будто я все выдумала, ради того, чтобы попасть в экспедицию. Я в команде только благодаря своим заслугам, — она с гордостью улыбнулась. — Я даже отметила «нет» в опроснике, где они спрашивали про «опыт нахождения в джунглях».

Она задумалась.

— Наверное, для меня будет лучше всего держать рот на замке, и позволить экспедиции самой докопаться до фактов. Я имею в виду, что хижины все еще должны быть там и большую часть оборудования можно идентифицировать. Возможно, даже какая-то часть записей осталась нетронутой.

Прабир смотрел на нее с каменным лицом. Она взяла его руку в свою, и сказала:

— Тебе не кажется, что они были бы рады, если бы кто-то из нас вернулся? Теперь-то это не опасно?

Прабир почувствовал, как по спине разбежались ледяные мурашки: то ли сознательно, то ли в силу привычки, ее голос стал приглушенным, как всегда, когда они говорили про родителей в его комнате в доме Амиты.

— Это не безопасно, — сказал он. — С чего ты решила, что это не опасно?

Мадхузре изучающе посмотрела на его лицо.

— Потому что война закончилась почти восемнадцать лет назад.

Прабир раздраженно выдернул свою руку.

— Ага, и безумцы в правительстве Западного Папуа…

— Я не еду в Западное Папуа…

— … которые хотят объявить половину островов…

— Это даже близко не рядом с тем местом, куда мы едем!

У Прабира начало стучать в голове. Если это не сон, значит это какой-то вариант проверки. Он привел ее в безопасное место, и вот, она стоит на самом краю обрыва и лопочет какие-то детские глупости о том, чтобы нырнуть назад в воду.

— На острове все еще есть мины, — сказал он. — Не думаешь ли ты, что кто-то пробрался туда и все разминировал?

Мадхузре порылась в файлах, затем вывела данные с планшета на телевизор.

— Это устройство крепится на ремень. Оно сообщит, если в радиусе двадцати метров есть какая-либо химическая взрывчатка.

Штуковина была размером со спичечный коробок.

— Я не верю тебе, — сказал Прабир. — И взрывчатку в земле? Но как? Ты знаешь, что у индонезийцев есть мины, распознающие датчики ЯКР[12]? Как только посылаешь радиоимпульс, мина определяет твою позицию, и ты получаешь полный заряд шрапнели.

— Оно не использует ядерный квадрупольный резонанс, оно полностью пассивно. У взрывчатки есть радиационная сигнатура: составляющие ее атомы излучают вторичные частицы благодаря фоновой радиации и космическому излучению.

— И что… эта штука настолько чувствительна, чтобы определить химический состав по вторичной радиации?

Мадхузре убежденно кивнула.

Прабир уставился на экран, чувствуя себя столетним старцем, который моргнув, пропустил десятилетие.

— Я слишком долго просидел в банке.

— Это разве не тавтология?

Прабир рассмеялся и почувствовал, как что-то разорвалось у него внутри. Он мог сдаться — это было бы просто. Он мог кричать «Вперед! Вперед!» и танцевать с ней по комнате, изображая гордого старшего брата, всемерно поддерживающего ее. Затем она улетит, чтобы спасти репутацию родителей и закончить их труд, как сказочная принцесса, вернувшаяся из изгнания, чтобы исправить всю кривду и отомстить за всю несправедливость.

— Я не могу себе этого позволить, — сказал он.

— Прости?

Он повернулся к ней.

— Пять тысяч долларов? Я не знаю, о чем я думал. У меня на счету даже близко нет такой суммы. А еще сопутствующие расходы… — он сконфуженно поднял руки.

Мадхузре закусила губу и посмотрела на него откровенно недоверчиво, но он был почти уверен, что она не распознала его блеф. Она могла весь уик-энд спорить об опасностях, с которыми может столкнуться экспедиция, но она не стала бы устраивать сцен из-за денег.

— Хорошо, — сказала она. — Я понимаю, что это большая сумма. Мне надо подумать, как собрать ее каким-нибудь другим способом.

— Другим способом? Сколько времени у тебя осталось?

— Два месяца.

Прабир сочувственно нахмурился.

— Ну и что ты думаешь делать?

Мадхузре пожала плечами и небрежно сказала:

— У меня есть кое-какие идеи. Не беспокойся об этом.

Она внезапно встала и вышла из комнаты.

Прабир закрыл лицо руками. Он ненавидел лгать ей, но сейчас он был уверен, что принял правильное решение. Даже если на острове действительно ожидали какие-то революционные открытия — и не просто какой-то очень неприятный мутаген, который оставляет огромное количество гниющих в джунглях мертворожденных жертв на каждую эффектную выжившую особь — она может прочитать об этом, как и все.

Это разозлит ее. Но не убьет.

* * *

— Это ничего, что я здесь? Ты уверен?

Рабочий кабинет Феликса выглядел как биологическая лаборатория, в которой вор со склонностью к эклектике припрятал украденные ценности стоимостью в пару миллионов. Прабир не знал ни одну из картин, висящих на перекладине в ожидании оценки, как постеры в магазине, но богатство красок и мастерство исполнения уже сами по себе заставляли его нервничать из-за близости к ним.

— Мне не хотелось бы, чтобы у тебя были неприятности.

— Не глупи.

Феликс прилип к микроскопу, вручную удаляя с наконечника стрелы хлопья коррозии, оставшиеся после электрохимической обработки.

— У нас тут постоянно какие-нибудь посетители. Ты все равно ничего не сможешь украсть — здание слишком умно для этого. Попробуй проглотить одну из монеток, и посмотрим, как далеко тебе удастся уйти.

— Ну, уж нет. Тут есть коллекция лягушек — она меня больше привлекает.

Феликс простонал.

— Я знаю, что заказано на девять. Я скоро.

Прабир смотрел, как он работает, с завистью и восхищением. Феликсу приходилось непросто с визуализацией мелких деталей, но в случае неподвижных объектов он мог создавать в голове картинку, разрешение которой было выше, чем обеспечивал массив электродов в каждый момент времени, накапливая дополнительную информацию, когда его глаза бегали взад и вперед, изучая окрестности. Наверное, этот процесс уже стал отчасти инстинктивным, но, все же, требовалось недюжинное упорство и постоянное напряжение ума, чтобы удерживать картинку в голове.

— Жаль, что мы не встретились девять лет назад, — сказал Прабир.

— Мне было пятнадцать. Тебя бы отправили за решетку, — ответил Феликс, не поднимая глаз.

— Я гипотетически: нам обоим по восемнадцать.

— Было бы еще хуже. Не думаю, что ты захотел бы узнать меня тогдашнего.

— Почему? — смеясь спросил Прабир.

— Ох… я делал много глупостей.

— Каких же?

Феликс ответил не сразу и Прабир не понял почему: то ли вопрос оказался неприятным, то ли он еще больше сосредоточился на работе.

— Я выходил из дома без пластины, просто чтобы доказать, что не нуждаюсь в ней. Чтобы убедить себя, что и сотню лет назад я бы справился.

— И в чем же глупость?

— Это оказалось не так. Я вырос с ней, у меня не было навыков, чтобы обходиться без нее. Я это знал, но продолжал испытывать удачу. — Он засмеялся. — Однажды ночью в клубе я встретил этого парня. Он крутился вокруг часа три, разговаривая со мной. Было много прикосновений: руки на плечах, когда он вел меня сквозь толпу. Ничего откровенно сексуального, но больше, чем просто любезность. Но был весьма уклончив, но некоторое время спустя я был почти уверен, что он придет ко мне …

— Три часа? И он не пришел?

— Позже я выяснил, что у него была какая-то сложная теория о том, как цеплять женщин. Ну, ты знаешь: на улице можно гулять с собакой и это будет своего рода рекомендация, но в ночных клубах этот фокус не проходит. Жаль, он не сказал, что мне отводится роль несчастного искалеченного спаниеля. — Прабир был шокирован, но Феликс опять засмеялся. — Я заманил его в узкий переулок, чтобы посмотреть, что он сделает, когда никого не будет рядом. Кончилось тем, что я провел месяц в больнице.

— Вот дерьмо.

Гнев Прабира утих, но где-то в глубине души осталась страстная потребность защитить. Но, что бы он не сказал, это прозвучит слишком мелодраматично теперь, когда Феликс уже может смеяться над этой историей.

— Мадхузре рассказала мне об экспедиции. — Феликс не отрывал глаз от наконечника. — Она не понимает, почему ты так настроен против.

Прабир собирался было возразить и снова сослаться на недостаток средств, но потом до него дошло, что Феликс, вероятно, может предложить помощь.

— Это опасное место, — сказал он. — В районе этих островов все еще есть пираты.

Феликс не стал ему возражать, по крайней мере, открыто.

— Экспедицию возглавят опытные местные ученые, и я уверен, что они примут все разумные меры предосторожности. Я и не думаю, что есть много мест, куда захотели бы отправиться биологи и которые не являются, так или иначе, опасными.

Прабир неуклюже заерзал на лабораторном табурете. Это было просто — посмеяться над возникшим у него чувством, что его предали, когда он подумал о Феликсе и Мадхузре, объединившихся против него. Но, когда он отмел свою паранойю и признал, что Мадхузре имеет право искать других союзников — не могли быть всегда они вдвоем против всего мира — то осознание вновь заставило его почувствовать себя почти невыносимо одиноким.

Феликс поднял глаза и прямо сказал:

— Она была намного младше тебя, когда ваши родители погибли. Если она не переживает из-за того, что вернется туда, то почему бы тебе просто не смириться с этим? — Он, казалось, искренне удивлен. — Ведь именно ты же всегда хотел, чтобы она гордилась ими. И вот она хочет продолжить их труд! И даже если это не приведет ни к каким открытиям… ты не думаешь, что, в конце концов, все равно вернется? Хотя бы, чтобы увидеть, где все произошло? Сколько бы ты ей не рассказывал, это не то же самое, что увидеть самой.

— Может уже пойдем, — сказал Прабир. А то им придется отдать наш столик кому-нибудь другому.

— Ага, я закончил. — Феликс быстро собрался и схватил куртку. — Прости. Я не собираюсь агитировать тебя весь вечер. Но я обещал ей поговорить с тобой.

— Ну вот, теперь поговорил.

Феликс направился из кабинета в лабиринт коридоров.

— Не хочешь говорить со мной, говори с ней. Как положено. Ты ей это задолжал.

— Я задолжал ей? Я всего-то отдал ей восемнадцать лет своей жизни!

Феликс изумленно фыркнул.

— Я обожаю эту твою черту: ты мог бы отдать ей печень или почку и при этом совершенно неспособен, при всей свой убежденности, извлечь из этого хоть каплю сострадания.

Прабир вышел из равновесия.

— Хватит, черт возьми, опекать меня как ребенка! — Комплимент доставил ему удовольствие, но не стоило признаваться в этом сейчас.

— Это хорошо для вас обоих, как бы ты к этому не относился, — сказал Феликс. — И, если ты думаешь, что это для Мадхузре опасно потаскаться пару недель по джунглям, то ты плохо представляешь, что вытворяет большинство восемнадцатилетних.

— Ага, ты теперь эксперт и в этой области?

— Нет, но я все еще помню, как это бывает.

Прабиру было нечего сказать в ответ. Он всегда представлял себе, что понимает Мадхузре именно потому, что еще достаточно молод, чтобы помнить. Но его жизнь в девятнадцать была совершенно не похожа на ее. И дело не только в том, что у него на руках был ребенок, за которым приходилось ухаживать — из него выбили, пускай и заранее, все юношеское желание рисковать. Вся его взрослая жизнь была лишена азарта. Почему Мадхузре должна платить ту же цену? Весь смысл был в том, чтобы ей было хорошо, попытаться дать что-то, похожее на нормальную жизнь.

Нет, весь смысл в том, чтобы уберечь ее от опасности.

Прабир остановился как вкопанный. Перед ним на стене висела пыльная витрина, полная тропических бабочек, а выцветшие подписи выглядели напечатанными на пишущей машинке. Похоже, эта витрина висела здесь еще со времен, когда этот коридор был по пути к публичным выставочным залам, задолго до того, как здание последний раз перестраивалось.

— Забрав ее оттуда, я сделал единственно правильную вещь в своей жизни, — сказал Прабир. — А сейчас все ждут, что упакую ее чемоданы и куплю ей билет. Это бред. Почему бы тогда тебе не попросить, чтобы я вышиб себе мозги? Я не пойду на это.

Феликс вернулся и увидел, на что смотрит Прабир.

— Что ты сделал, так это увез ее подальше от войны. И туда она не вернется.

Прабиру стало неинтересно оправдываться.

— Ты там не был, — вяло сказал он. — Ты понятия не имеешь об этом.

Но Феликса так просто оказалось не отпугнуть.

— Не имею, но выслушаю все, что ты захочешь мне рассказать. И тебе будет чертовски одиноко, если это не сработает.

Прабир нацелился глубже.

— Тебе вообще хоть приходило в голову, что есть вещи, которые я не хочу понимать?

* * *

Прабир работал допоздна, чтобы отвлечься от всего. Он больше пяти часов провозился с отлично сделанным шаблоном классов для кассовой программы, стараясь улучшить зрительный контакт и сократить хоть на несколько миллисекунд время отклика. В итоге он сдался, отменив все внесенные изменения, вручную выискивая все автоматически сделанные резервные копии и стирая их — то, что больше всего походило на физические ощущения, когда комкаешь ненужные бумаги.

Когда он вышел из здания, то почувствовал своего рода дерзкую гордость, вместо привычного сожаления о своей глупости. И не то, чтобы он не мог заняться более полезными вещами. Но он не хотел видеть Феликса или Мадхузре. Он не хотел оставаться наедине со своими мыслями. Выматывать себя, часами занимаясь бесцельной работой каждый вечер, до такой степени, чтобы засыпать на ходу, было намного предпочтительней, чем напиваться.

Сидя в автобусе, он почувствовал, как болит все тело. Его трясло, хотя, когда он вошел, его окатило волной теплого воздуха. Он с удивлением сообразил, что подхватил какую-то слабую вирусную инфекцию. Несмотря на перемену климата, он ни разу заболел даже простудой, с тех пор как приехал в Торонто — в иммиграционной службе его привили от всех известных болезней. Но с тех пор он повторно не прививался и, похоже, какому-то новому штамму таки удалось пробить его защиту.

Зайдя в квартиру, он увидел, что дверь к Мадхузре открыта, но ее комната погружена в темноту. Когда глаза привыкли, то он даже издалека смог увидеть, что ее стол в полном порядке — все убрано или сложено в аккуратные стопки.

К холодильнику была прилеплена записка. Она не говорила ему, когда отправляется экспедиция, но он почти ожидал чего-то подобного на днях.

Он читал записку раз за разом, как одержимый, как будто мог что-то упустить. Мадхузре объясняла, что она собрала часть денег, работая в кафе, а остальное одолжила у друзей. Она извинялась за то, что сделала все это у него за спиной, но подчеркнула, что так будет легче для них обоих. Она обещала ничего не рассказывать о работе родителей до тех пор, пока не вернется и они тщательно не обсудят этот вопрос, а экспедиции пока придется надеяться на собственные открытия. Она вернется через три месяца. Она будет осторожна.

Со слезами на глазах Прабир уселся на кухне. Он никогда не был так счастлив и горд за нее. Она наконец-то преодолела все препятствия. Даже его. Она не позволила его паранойе и страху остановить ее.

Он вдруг вспомнил вечер, когда они решили покинуть Амиту. В начале недели Мадхузре объявила, что они в классе начали изучать движение за гражданские права. Затем, в пятницу за ужином, она объявила Киту и Амите, что наконец поняла, над чем они работают в университете.

Кит победно ухмыльнулся Прабиру, а Амита проворковала:

— Ну, разве ты не умница? Почему бы тебе не рассказать нам, что ты выучила?

Мадхузре изложила все, с со своей обычной девятилетней говорливостью.

— В шестидесятые и семидесятые годы двадцатого века во всех демократических странах были люди, которые не обладали реальной властью, и они стали приходить к людям, которые этой властью обладали, и сказали им: «Все эти принципы равенства, о которых вы твердите со времен Великой французской революции, прекрасны, но вы, похоже, не воспринимаете их всерьез. Вы все, на самом деле, лицемеры. Так что мы заставим вас принимать эти принципы всерьез». И они стали проводить демонстрации и устраивать автобусные поездки, и захватывать здания, и это было очень неудобно для людей во власти, что у других людей есть такой хороший аргумент, и каждый, кто слушал внимательно, вынужден был согласиться с ними. Феминизм работал, и движение за гражданские права работало, и все остальные движения за социальную справедливость стали получать все большую и большую поддержку. Итак, в восьмидесятых ЦРУ… — она обернулась к Киту и весело пояснила: — вот тут в игру вступает теория секретных материалов — наняло действительно талантливых лингвистов для разработки секретного оружия: невероятно сложного способа говорить о политике, который на самом деле не имел никакого смысла, но быстро распространился по всем университетам мира благодаря своему впечатляющему внешнему эффекту. И сразу же, люди, которые использовали такой способ говорить, просто прицепили свой вагон к движению за гражданские права, а все остальные позволили им присоединиться, так как считали их безобидными. Но затем они забрались на поезд мира и вышвырнули машиниста. Итак, вместо того, чтобы отправиться к людям во власти и сказать: «Как насчет отстаивания всеобщих принципов, в которые, как вы утверждаете, вы верите?» люди из движения за социальную справедливость в итоге говорили примерно следующее: «Мой нарратив правды соперничает с вашим нарративом правды!» А люди во власти отвечали: «Горе мне! Вы бросили меня в терновый куст!» А все остальные сказали: «Кто эти идиоты? Почему мы должны доверять им, если они даже говорить нормально не умеют?» И ЦРУ было счастливо. И люди во власти были счастливы. А секретное оружие поселилось в университетах на долгие годы, потому что те, кто участвовал в заговоре, были слишком смущены, чтобы признаться, что они натворили.

После долгой паузы Амита сказала напряженным голосом:

— Ты, наверное, неправильно поняла урок, Мадди. Это непростые идеи, а ты все еще слишком молода.

— О нет, Амита. Я поняла. Все было очень доступно, — уверенно ответила Мадхузре.

Поздно ночью она пробралась в комнату Прабира. Когда они наконец-то перестали хохотать, прижав подушки к лицу, чтобы заглушить звук, Мадхузре повернулась к нему и торжественно попросила:

— Забери меня отсюда. Или я сойду с ума.

— В этом я хорош, — ответил Прабир.

К следующим выходным он устроился на работу. Проработав полгода, три вечера в неделю загружая торговые автоматы — Амите он говорил, что занимается с друзьями — он окончательно признал то, о чем знал все время: работы с частичной занятостью будет недостаточно.

За неделю до окончания колледжа благодаря хорошо подвешенному языку он попал на собеседование в банк, где на собственном планшете продемонстрировал, что обладает всеми навыками, необходимыми, чтобы претендовать на место разработчика программного обеспечения, который им требовался. Когда менеджер по персоналу признал его технические навыки, но начал перечислять другие препятствия, Прабир заметил, что отсутствие у него высшего образования сэкономит им треть зарплаты.

Прямо с собеседования он отправился к агенту по недвижимости и этим же вечером шепотом рассказывал Мадхузре новости при свете телевизора.

— Мы отправляемся на юг.

* * *

Феликс явился вскоре после двенадцати. Зайдя в квартиру, он осторожно объяснил:

— А я как раз думал, как ты воспринял новость.

— Ты знал, что она уезжает сегодня вечером?

— Угу. Я посчитала нужным сказать мне, так как я одолжил ей некоторую сумму.

Феликс ждал его реакции.

Прабир отшатнулся в притворном возмущении.

— Предатель! — Он тряхнул головой, смущенно улыбаясь. — Нет, я в порядке. Мне только жаль, что я вас обоих вынудил потратить кучу времени зря.

Они расположились на кухне. Феликс сказал:

— Скоро она станет самостоятельной. У нее будут свои деньги. И место.

— И ты думаешь, все дело в этом? — оскорбился Прабир. — Ты думаешь, я получаю удовольствие, контролируя финансы и указывая ей что можно делать, а что нет?

Феликс застонал, давая понять, что он неправильно понят.

— Нет. Я просто хотел узнать о твоих планах. Поскольку теперь она сама обеспечивает себя, то ты волен делать все, что тебе захочется. Уйти из банка. Путешествовать, учиться.

— Неужели? Я не настолько богат.

Феликс пожал плечами.

— Я помогу тебе.

Прабир смутился.

— Я вообще-то не настолько беден, — задумчиво сказал он. — Если бы я смог проболтаться в банке до ее выпуска, это было бы как раз десять лет. Я бы получил доступ к части своего пенсионного фонда.

Он вздрогнул, внезапно осознав, что болтает о деньгах, в то время, когда Мадхузре летит прямиком к тому единственному месту на Земле, от которого он поклялся держать ее как можно дальше.

— Странно. Я не думал, что буду так спокоен. Но ей же и вправду ничего не угрожает, не так ли?

— Совсем ничего.

— Серам, Амбон, Кай Бесар… теперь это просто острова, как и многие другие.

— И более безопасные, чем Муруроа.

— Я тебе никогда не рассказывал, — сказал Прабир, — о том, как она однажды в сети поспорила с одним креационистом из Техаса по поводу теории эволюции, и он публично признал, что она заставила его изменить свое мнение.

Феликс улыбнулся и стоически покачал головой.

— Нет. Давай, рассказывай.

— Это был действительно мужественный человек. Его отлучили от церкви, или что они там делают с креационистами за вероотступничество.

— Я считал, что это называют термином «линчевание».

Они просидели, разговаривая, до четырех утра. Когда они пошатываясь добрались до кровати, Феликс моментально уснул. Прабир сонным взглядом посмотрел на открытую дверь — даже теперь, когда вся квартира была только его, он чувствовал себя, как на витрине — но он слишком замерз, чтобы встать и закрыть ее.

Ему снилось, что в проеме двери стоит отец и заглядывает внутрь. Прабир не мог в темноте разглядеть выражение его лица и изо всех сил пытался понять, нет ли во взгляде отца укоризны. Все, что он знал о Радженде, подсказывало, что он не должен был сердиться, но ему все еще было стыдно за то, отец застал его в такой ситуации, не будучи предупрежден.

Но когда силуэт в двери стал лучше различим, Прабир понял, что отец не обратил на Феликса никакого внимания. Он думал о более важных вещах. Радженда держал на руках ребенка — безвольную тряпичную куклу. Он качал ее взад и вперед, безутешно рыдая от горя.

* * *

Прабир лежал в ванной так долго, что уже некуда стало доливать горячую воду. Он вылез, дрожа, и вытащил пробку.

Когда ванна снова наполнилась, он взял нож для бумаги и закрыл глаза, мысленно репетируя удары. Он намеренно избегал того, чтобы опробовать нож на своей коже; единственная часть, к которой он притронулся, была пластиковая рукоятка. Любой, кто может проткнуть свои щеки шампуром, должен суметь внушить соответствующей части мозга веру в то, что нет никакой реальной опасности в том, чтобы пару раз царапнуть себя этой игрушкой.

Он снова залез в ванну, ошпарив ноги и раздраженно ругаясь. Сейчас он не хотел чувствовать ни малейшего неудобства, он хотел умереть так, чтобы было приятно, насколько это возможно. Но любые потенциально смертельные и при этом легальные медикаменты, которые он мог получить на руки, поставлялись с дозирующим ферментом, и он не мог заставить себя купить наркотики у дилера на улице — они превратили бы его в другого человека в тот момент, когда бы он покидал этот мир. Очиститель труб был еще менее привлекателен, а в то, что у него хватит запала, чтобы прыгнуть с моста, он не верил.

Он улегся в ванную, погрузившись по самый подбородок. Он еще раз перечитал послание Феликсу с Мадхузре — оно было записано на планшете и ожидало отправки — но Прабир помнил его наизусть. Он решил, что очень доволен формулировками. Они оба не были идиотами; они поймут, почему он решился на такой шаг и не станут ни в чем себя винить.

Он сделал то, что намеревался: доставил ее в безопасное место. И он этим гордился. Но каждому из них едва ли стало бы лучше, если бы он продолжил делать то же самое еще пятьдесят лет, только потому, что это было единственное занятие, которое казалось ему достойным.

Он почти удержал ее от участия в экспедиции, что могло разрушить всю ее карьеру. Через два дня после ее отъезда, он чуть не отправился вслед за ней, чем мог унизить ее перед ее коллегами. И хотя он знал, что она будет в безопасности, он ничего не мог сделать, ничего не мог сказать себе, чтобы изгнать ощущение, что он сидит сложа руки, пока она идет по минному полю.

Был только один способ разрубить этот узел.

Прабир провел лезвием по левому запястью. Он едва почувствовал, как оно разрезало кожу; он открыл глаза, чтобы проверить глубину разреза.

По воде расплывалось красное перо, которое было уже шире его руки. Его центр казался почти сплошным, как будто плотно свернутая, наполненная кровью пленка разматывалась из-под его кожи. Несколько долгих секунд, он лежал неподвижно, глядя, как перо становится все больше, наблюдая, как влияет его сердцебиение на поток, прослеживая язычки крови до места, где они полностью растворялись в воде.

Затем произнес громко, чтобы прогнать всякие сомнения:

— Я не хочу это делать. Я не собираюсь это делать.

С трудом встав на ноги, он дотянулся до полотенца. На воздухе рана, разбрызгивающая кровь по его ногам и груди, выглядела еще страшнее. Едва не поскользнувшись на полу ванной, он замотал рану полотенцем; его беспомощность стала переходить в панику.

Он вывалился из ванной. Это всего лишь разрез, щель не толще листа бумаги. Должно быть что-то, что он может сделать, чтобы остановить кровь. Перетянуть жгутом! Но в каком месте? И как туго? Если он ошибется, то истечет кровью. Или потеряет руку.

Он рухнул на колени перед телевизором: «Поиск: первая помощь в экстренных случаях».

Экран немедленно заполнился крошечными иконками — их было, наверное, десятки тысяч. Это было похоже на сад мутировавших красных крестов, на стилизованные цветы в программе, моделирующей эволюцию в каком-то игрушечном мире. Прабир раскачивался, стоя на коленях и пытаясь придумать, что делать дальше; он был испуган и в то же время заворожен. Помоги мне, Па.

— Ни священного, ни мистического, ни духовного. — Сад заметно поредел. — Ни альтернативного. Ни глобального. — Полотенце покраснело. — Ни инь, ни янь, ни чи, ни кармы. Ни воспитательного, ни питательного, ни сверхъестественного…

Телевизор самодовольно заметил: «Ваша стратегия является избыточной» и в подтверждение вывел диаграмму Венна. После первых трех слов, которые он исключил, пропала где-то треть иконок, но дальше он лишь заново вылавливал подмножества различных новомодных шарлатанов, которые ранее уже и так избавился. Какие бы подобного рода извращения он не выловил, то, чтобы искать в остатке, требовался совсем другой тезаурус.

Прабир растерялся, не представляя, что делать дальше. Он наугад выбрал иконку — на экране появилось приятное, неопределенного пола лицо и начало говорить: «Если тело, это текст, как учили Деррида и Фуко…»

Прабил закрыл сайт и с хохотом рухнул вперед, обхватив голову руками и зажимая рану лбом.

— Спасибо тебе, Амита! Спасибо тебе, Кит!

Как он мог забыть все, чему они учили?

— Ни трансгрессии.

Он поднял глаза. Тысячи иконок исчезли, но еще с десяток тысяч осталось. Со времен Амиты в антинаучном мире появилось с полдюжины новых направлений. Освобожденная просодия. Аббатиссова логика. Фаустов анализ. Теория дриад. Прабир не потрудился отследить их подъем или выучить их жаргон — он был свободен от всего этого дерьма, его это больше не касалось.

Он смотрел на экран, чувствуя легкое головокружение. Где-то здесь можно действительно найти помощь, где-то должно быть истинное знание. Но он умрет раньше, чем найдет ее. Как ему и было предназначено. Так зачем бороться? Он почувствовал, как по телу растекается убаюкивающая сонливость — прекрасное оцепенение отсутствия втекало в него через рану. Он сделал все более неопрятно, чем предполагал, но умереть так — нелепо и неумело — казалось менее жестоким и менее аскетичным, чем, если бы он проделал это ванной без сучка и задоринки. Было еще не поздно свернуться на полу и закрыть глаза.

Пожалуй, но уже слишком поздно, чтобы предпринять что-нибудь еще.

Он вскочил на ноги и закричал:

— Вызови скорую помощь!

* * *

— Ты можешь не найти ее, — предупредил Феликс. — Ты готов к этому?

Прабир нервно взглянул на расписание — посадка на рейс в Сидней начиналась через пять минут. Мадхузре хорошо спрятала свои следы, а никто в университете не пожелал дать ему ознакомиться с маршрутом экспедиции. Все, что он мог — это прилететь в Амбон и там начать расспрашивать всех подряд.

— Я делаю это, чтобы удовлетворить собственное любопытство, — сказал Прабир. — Это был труд моих родителей, и я хочу знать, куда он мог привести их. И, если так случиться, что я встречусь с сестрой, пока буду находиться там, это будет всего лишь приятное совпадение и ничего более.

— Это правильно: придерживайся этой версии, даже под пытками, — сухо сказал Феликс.

Прабир обернулся к нему.

— Знаешь, что я больше всего в тебе ненавижу, Менедес?

— Нет.

— Все, что тебя не убивает, делает тебя сильнее. Все, что не убивает меня, просто еще немного меня достает.

Феликс сочувственно поморщился.

— Раздражает, не правда ли? Я посмотрю, получится ли у меня взрастить в себе парочку неврозов, пока тебя не будет, просто, чтобы уравняться с тобой. — Он взял руку Прабира между сиденьями и слегка погладил почти сошедший шрам. — Но, если бы я встретил тебя, когда доставал сам себя, это, вероятно, убило бы нас обоих.

— Ага. — В груди у Прабира сжалось. — Я не хочу быть таким всегда. Я не хочу вечно тянуть тебя вниз.

Феликс посмотрел ему в глаза и отчетливо произнес:

— Ты не тянешь меня вниз.

Объявили рейс Прабира.

— Я привезу тебе сувенир, — сказал он. — Хочешь что-нибудь определенное?

Феликс задумался, а затем покачал головой.

— Решай сам. Что-нибудь из совершенно нового филума мне очень понравиться.