/ / Language: Русский / Genre:sf_fantasy / Series: Гобелены Фьонавара

Древо Жизни

Гай Гэвриел Кей

Обитатели мира Фьонавар тысячелетие назад в Великой Битве одолели силы Тьмы и заключили их властелина Ракота Могрима в подземную темницу. Но время покоя делает стражей беспечными, и Ракот находит путь к освобождению. Однако маг Лорин Серебряный Плащ приводит с собой с Земли тех, кому судьбой предначертано встать на пути Тьмы и плечом к плечу с новыми друзьями принять бой.

Guy Gavriel Guy The Summer Tree

Гай Гэвриел Кей

Древо Жизни

(Гобелены Фьонавара-1)

ПРОЛОГ

Когда битва была закончена, его заковали в цепи и заперли в глубоком подземелье под горой. А на тот случай, если он все же вздумает освободиться — с помощью черной магии или иных умений и искусств — и попытается застать их врасплох, Гинсерат[1] создал пять Сторожевых Камней. То было последнее и самое искусное творение великого мастера. Один из Камней отправился на южный берег реки Саэрен в Катал; второй — в горную страну Эриду; третий остался на Равнине у Всадников Ревора; четвертый привез в Парас-Дерваль Колан, сын Конари, бывший тогда Верховным правителем Бреннина.

Последний же, пятый, приняли в дар — хоть и с тяжелым сердцем! — светлые альвы[2]. Домой, в Страну Теней, вернулось вряд ли более четверти того войска, что участвовало в войне под предводительством Ра-Термаина, когда альвы вступили в переговоры с врагом у подножия горы и были преданы. Оставшиеся в живых принесли домой Сторожевой Камень Гинсерата и тело своего короля, погибшего в сражении. Тяжкую ненависть питали к светлым альвам их вечные недруги, силы Тьмы, ибо уже само название этого народа было связано со словом «свет».

С тех пор людям редко доводилось видеть светлых альвов — разве что порой припозднившийся крестьянин, спешащий с поля домой, или случайный ездок замечал в сгущавшихся сумерках промельк легких неясных теней на лесной опушке. Какое-то время среди простого люда ходили упорные слухи, что каждые семь лет посланник светлых альвов неведомыми путями непременно является в Парас-Дерваль на тайные переговоры с Верховным правителем Бреннина, но год проходил за годом, а никто так и не сумел подтвердить справедливость этих слухов, и они, подобно прочим легендам и сказкам, растворились постепенно в тумане полузабытой старины.

Пронеслись, промелькнули столетия, и разве что в домах самых умных и ученых людей еще помнили имя великого Конари, а для остальных оно стало не более чем одним из множества других имен. Забыты были и Ра-Термаин, и знаменитая Скачка Ревора, когда Всадники мчались через весь Данилот в ночь красного заката. Осталась лишь песня, посвященная этому подвигу — одна из тех, что распевают поздним вечером в таверне подвыпившие завсегдатаи; то есть не более, но и не менее правдивая, чем множество других подобных песен, и ничем особенно от них и не отличающаяся.

Ибо в жизни этих людей появились и новые великие подвиги, которые стоило воспевать, и новые герои, что проходили парадом славы по улицам столицы и залам королевского дворца, и теперь уже за них пили по вечерам в тавернах у горящего камина. Распались старые союзы и возникли новые, и новые войны были развязаны в попытке залечить старые раны, и новые блистательные победы смягчили горечь былых поражений. Один Верховный правитель Бреннина сменял на троне другого; одни воцарялись как законные наследники престола, а другие — с помощью меча. И все это время — хотя в разных странах, разумеется, возникали то крупные, то мелкие войны, а сильные правители сменяли слабых, — в целом жизнь Фьонавара была мирной и покойной, урожаи отличались завидной тучностью, а по дорогам наконец стало можно ходить и ездить без опаски. Гора была погружена в глубокую дремоту, ибо ритуал служения Сторожевым Камням всюду оставался священным, какие бы события и перемены ни происходили в той или иной стране. У каждого из Камней всегда была выставлена стража, заботливо поддерживался священный огонь нааль, и ни разу не довелось людям видеть зловещие признаки грядущей беды — когда синие Камни меняют свой цвет и становятся ярко-красными.

А под той горой, под великой Рангат, высившейся среди исхлестанных северными ветрами скал, корчился в цепях страшный и могущественный волшебник, снедаемый ненавистью, которая довела его почти до безумия. Однако же он прекрасно понимал: стоит ему хоть немного показать свою силу, а уж тем более попытаться освободиться, и Сторожевые Камни сразу предупредят всех о грозящей опасности.

Впрочем, он мог и подождать. Он был не подвластен ни Времени, ни самой Смерти. И он ждал, лелея мечты о страшной мести и вспоминая свои былые победы. И поражения. О, их он помнил отлично! И без конца перебирал в памяти имена своих врагов, точно звенья перепачканного кровью ожерелья Ра-Термаина, которое некогда сорвал с него своей когтистой рукой. Но самое главное — он мог ждать сколь угодно долго! Ждать, видя, как в подзвездном мире сменяются циклы человеческих жизней, как даже сами звезды меняют свой путь под воздействием неумолимого Времени.

Он твердо знал: когда-нибудь непременно бдительность его стражей ослабеет и хотя бы один из пяти Сторожевых Камней будет разрушен… И тогда он сможет наконец — о, в строжайшей тайне, во мраке, глубоко под землею — немного встряхнуться и призвать на помощь силы Тьмы. А уж там недалек будет и тот день, когда Ракот Могрим вновь обретет свободу и полную власть над Фьонаваром.

Так прошла тысяча лет под солнцем и звездами первого из миров Вселенной…

Часть первая

СЕРЕБРЯНЫЙ ПЛАЩ

Глава 1

Когда все, казалось бы, встало на свои места и недавнее прошлое успели заслонить события, случившиеся уже после их возвращения, вопрос «Почему?» тем не менее всплывал постоянно. Почему все-таки именно они? Существовал, правда, довольно простой ответ, связанный с предсказаниями Исанны Озерной, однако и этот ответ не вскрывал сути данного вопроса. Кимберли, седовласая Кимберли, когда ее об этом спрашивали, отвечала примерно так: ей видится нечто вроде светящейся тропы, уходящей вдаль у нее за спиной… Но разве так уж необходимо быть ясновидящей, чтобы разглядеть основу и уток тех дивных Гобеленов? Да и с Ким, что там говорить, все было далеко не так просто…

В университете Торонто сессия продолжалась лишь на отдельных факультетах, а весь остальной городок — прямоугольные здания общежитии и тенистые дорожки парка — к началу мая, как обычно, практически опустел, а уж нынешним вечером, в пятницу, должен был и вовсе казаться безлюдным. И то, что на центральной площади городка собралось столько народу, лишний раз подтверждало, сколь справедливое решение приняли организаторы Второй международной конференции кельтологов, совершенно перестроив расписание докладов по просьбе некоторых, особо выдающихся докладчиков. Устроители, безусловно, пошли на риск, ведь в принципе большая часть потенциальных участников конференции — университетских студентов и преподавателей — должна была бы уже разъехаться на летние каникулы.

Стражи порядка у ярко освещенных дверей конференц-зала, осаждаемые толпами возбужденных интеллектуалов, никак не могли уразуметь, что здесь происходит и почему не только студенты, но и профессора, а также другие вполне почтенные люди, ученые, безумствуют, точно фанаты, рвущиеся на концерт рок-знаменитостей. А ведь все эти люди собрались здесь, по сути дела, ради одного-единственного доклада, из-за которого, собственно, и начало сегодняшних вечерних слушаний было перенесено на столь поздний час: выступать должен был сам Лоренцо Маркус, всемирно известный гений, едва ли не впервые появившийся на публике после многолетнего затворничества. Похоже, сегодня в знаменитом зале под куполом могло не хватить даже стоячих мест…

Стражи порядка с грозным видом вылавливали нарушителей, пытавшихся пронести в зал магнитофоны, и энергично махали счастливым обладателям билетов, чтоб проходили скорее — кое-кто из контролеров еще сохранял добродушное или хотя бы бесстрастное выражение лица, а кое-кто уже начинал терять терпение. Вход в зал и ведущая к нему лестница были залиты таким ярким светом прожекторов и настолько забиты народом, что охранники, разумеется, не замечали маленькой темной фигурки, присевшей на корточки в тени у крыльца — как раз у самой границы светового круга.

Некоторое время притаившееся там странноватое существо изучало толпу, затем быстро и абсолютно бесшумно скользнуло за угол и растворилось в непроницаемом мраке. А потом, оглянувшись по сторонам, с нечеловеческой ловкостью существо это принялось взбираться по внешней стене здания и очень скоро, не имея ни билета, ни запретного магнитофона, однако же явно намереваясь послушать доклад, устроилось высоко на карнизе, опоясывавшем венчавший здание купол, у огромного арочного окна. Отсюда хорошо был виден переполненный зал и ярко освещенная сцена. И, как ни странно, несмотря на толстенное стекло, существо это отлично слышало все то, о чем переговаривались внизу наэлектризованные ожиданием слушатели. Прижавшись к стеклу, таинственный незнакомец довольно усмехнулся, и если бы кто-то из находившихся на галерке в эту минуту поднял голову, желая, например, полюбоваться великолепным куполом, то непременно заметил бы странный темный силуэт на фоне звездного ночного неба. Однако причин поднимать голову ни у кого не оказалось. Неведомое существо еще теснее прижалось к стеклу и приготовилось ждать. Сегодня оно намеревалось совершить убийство, и шансы у него, надо сказать, были неплохие, так что уверенность в успехе искупала практически все издержки, связанные с томительным ожиданием, ибо существо это, как и все в его роду, появилось на свет исключительно для того, чтобы убивать и творить прочие темные дела, а ведь всякой живой твари приятно, когда удается вести себя в соответствии с требованиями своей природы.

Толпа кружила в вестибюле, точно осенние листья на ветру, и Дейв Мартынюк высился в ней, как огромное дерево. Высматривая брата, он чувствовал себя здесь все более и более неуместным, и ему ничуть не полегчало, когда он заметил в дверях Кевина Лэйна, как всегда стильно одетого, в компании Пола Шафера и двух молодых незнакомок. Дейв хотел было отвернуться — ему сейчас совсем не улыбалось, чтобы Кевин начал его «опекать», — но понял, что тот уже заметил его.

— Мартынюк! Ты-то что здесь делаешь?

— Привет, Лэйн. Да вот, пришел брата послушать. Он сегодня с докладом выступает.

— Ну как же! Винс Мартынюк, ясная головушка! — воскликнул Кевин.

— И притом, единственная на всю семью, — с кислым видом буркнул Дейв, успев заметить промелькнувшую на лице Пола Шафера коварную усмешку.

— Хорошо, хоть одна есть! — рассмеялся Кевин Лэйн. — Ох, извини, я тебя не представил, невежа! Ну, Пола ты знаешь… А это Дженнифер Лоуэлл и Ким Форд. Учти: Ким — мой самый любимый доктор.

— Привет. — Смущенному Дейву ничего не оставалось, как пожать протянутые руки.

— А это Дейв Мартынюк, центральный нападающий баскетбольной команды нашего юридического факультета. Он на третьем курсе учится.

— И что для него главнее — учеба или баскет? — лукаво спросила Ким Форд, отбрасывая прядь каштановых волос, все время падавшую ей на глаза. Дейв хотел было должным образом ей ответить, поставить эту нахалку на место, но тут толпа вокруг зашевелилась, задвигалась…

— Дейв! Прости, я немного опоздал… — К нему наконец-то пробрался Винсент. — И я очень спешу: мне срочно нужно за кулисы. Похоже, до завтра нам с тобой и поговорить толком не удастся. Приятно было с вами познакомиться, — тут же повернулся он к Ким Форд, хотя никто его ей не представлял, и тут же принялся снова прорубаться сквозь толпу, держа перед собой в качестве тарана портфель и немного похожий на ледокол во льдах.

— Значит, он ваш брат? — уточнила Ким, хотя это всем и так было ясно.

— Угу. — Настроение у Дейва окончательно испортилось. К тому же Кевин Лэйн, начисто о нем позабыв, уже вовсю острил, болтая с какими-то очередными своими знакомыми.

Если вернуться на факультет, думал Дейв, можно еще часика три спокойно поработать с «Уликами», пока библиотека не закрылась.

— Вы здесь один? — прервала его мысли Ким Форд.

— Да, но я…

— Тогда вы, может быть, с нами сядете?

И Дейв, сам себе удивляясь, послушно последовал за нею в зал.

— Вон она! — молвил гном, указывая на противоположный конец зала, где в дверях как раз появилась Ким Форд в сопровождении высокого широкоплечего молодого человека. — Наша избранница номер один!

Седобородый мужчина, стоявший рядом с гномом, задумчиво покивал. Из зала эти двое были практически не видны, поскольку стояли сбоку от сцены, почти в кулисах. Они внимательно наблюдали за вливавшейся в зал толпой.

— Да, надеюсь, ты прав. — В голосе седобородого слышалась тревога. — Однако мне нужно пять человек, Мэтт. Пять.

— Но лишь один, способный замкнуть Круг, — заметил его собеседник. — Между прочим, она пришла сюда не одна, с ней было еще трое. А теперь вот, пожалуйста, еще и четвертый. Готовая пятерка!

— Да-да, пятеро… — рассеянно промолвил седобородый. — Вот только МОИ ЛИ пятеро? Не знаю… Если бы речь шла всего лишь об очередной дурацкой затее Метрана с празднованием этого юбилея, однако…

— Я все понимаю, Лорин. — В голосе гнома послышалась странная нежность. — Но это, я уверен, именно та девушка, на которую нам было указано. Ах, друг мой, если б я мог помочь тебе разобраться в твоих видениях…

— Ты считаешь, я совсем из ума выжил?

— Разве могу я так считать?

Высокий старик отвернулся, пристально всматриваясь в лица молодых людей, на которых указал ему гном. Острый взгляд его надолго задержался на Поле Шафере.

Пол, сидя между Дженнифер и Дейвом, рассеянно посматривал по сторонам, лишь вполуха слушая пространное выступление ведущего, который представлял аудитории основных сегодняшних докладчиков. Вдруг сердце молодого человека пронзила странная боль — словно туда ввели какой-то зонд…

И сразу померк яркий свет, затихло гудение аудитории, и Пол физически ощутил великую Тьму, окутавшую его со всех сторон. Еще мгновение — и он понял, что находится в ночном лесу и в обе стороны от него простирается некое подобие зеленого коридора, образованного стволами огромных, все время что-то шепчущих деревьев. Неведомо откуда он знал, что вот-вот должна взойти луна, и когда луна действительно взошла…

Да, он и вправду находился в темном, ночном лесу и никакого зала не было в помине! Странно, но при полном безветрии деревья вокруг беспрестанно шелестели листвой, причем это был не просто шелест, а некий РАЗУМНЫЙ РАЗГОВОР… Да, его окружал совершенно иной мир. Из глубины темной пещеры на него вдруг глянули ужасные, светящиеся, как у привидения, глаза — должно быть, волка или собаки. Затем видение исчезло, как бы распавшись на отдельные фрагменты, и эти невнятные образы тут же отступили на задний план, с невероятной быстротой путаясь и дробясь на сотни и тысячи других, еще более невнятных и непонятных образов, которые невозможно было ни удержать, ни запомнить. В памяти остался лишь один, очень яркий: высокий человек, выпрямившийся в полный рост и со всех сторон окруженный тьмой, у которого на голове красовались великолепные ветвистые оленьи рога…

Впрочем, все это быстро кончилось, слишком быстро и резко. Он чувствовал себя абсолютно сбитым с толку. Глаза практически утратили способность на чем-либо сконцентрироваться, и взор Пола метался по залу до тех пор, пока не уперся в высокого седобородого старика, стоявшего сбоку от сцены. Человек этот быстро сказал что-то, обращаясь к кому-то невидимому, улыбнулся и направился прямо к кафедре под оглушительный гром аплодисментов.

— Займись ими, Мэтт. — Вот что успел сказать гному седобородый. — Мы возьмем их всех. Если сумеем.

— Да, Ким, ты была права: он просто неотразим! — заявила Дженнифер Лоуэлл. Они стояли у своих кресел, даже не пытаясь выйти в проход и покорно ожидая, пока схлынет основная толпа. Щеки Ким пылали от возбуждения.

— А ведь и правда хорош, да? — все спрашивала она своих спутников — разумеется, совершенно уверенная в ответе. — А как потрясающе владеет аудиторией!

— По-моему, твой брат был тоже очень неплох, — тихо заметил Пол Шафер, наклоняясь к Дейву.

Дейв был настолько удивлен его словами, что в ответ сумел лишь пробурчать нечто невразумительное. Потом, словно спохватившись, спросил:

— Слушай, а как ты себя чувствуешь?

Пол сперва смотрел на него непонимающе, потом криво усмехнулся:

— И ты туда же! Так вот: я чувствую себя прекрасно! Просто нужно было денек-другой отдохнуть. Монотонность заела. — Дейв, хотя и усомнился в искренности данного ответа, решил все же, что это, в общем, не его дело. Если Шаферу так уж хочется доконать себя, пусть себе играет в баскетбол сколько влезет. Он же отыграл как-то раз целый матч со сломанными ребрами, и ничего.

— А знаете, — снова услышал он голос Ким, — мне ужасно хочется с ним познакомиться! — Она завистливо посмотрела на любителей автографов, окруживших Маркуса плотным кольцом.

— Честно говоря, и мне тоже, — тихо промолвил Пол. Кевин метнул в его сторону вопросительный взгляд.

— Скажите, Дейв, — продолжала между тем Ким, — а ваш брат не мог бы провести нас на этот прием?

«Ну что за приставучая девица!» — подумал Дейв, но ответить ей так и не успел: за спиной у него вдруг раздался чей-то густой бас:

— Прошу прощения, что прерываю вашу беседу… — Рядом с Дейвом стоял незнакомый человечек не более четырех футов ростом и с черной повязкой на одном глазу. Говорил он с каким-то странным, не поддающимся определению акцентом. — Меня зовут Мэтт Сорин. Я секретарь доктора Маркуса. Видите ли, я совершенно случайно услышал замечание этой юной дамы… Могу ли я раскрыть вам одну тайну? — Он помедлил. — Дело в том, что доктор Маркус не имеет ни малейшего желания присутствовать на банкете, который устраивается в его честь… Да, кстати, — он повернулся к Дейву, — передайте, пожалуйста, вашему высокоученому брату мои заверения в глубочайшем к нему уважении.

Дженнифер сразу заметила, что Кевин Лэйн уже завелся. Ага, сейчас начнется очередной спектакль! Она улыбнулась.

И Кевин, разумеется, принял вызов и тоже улыбнулся.

— И вы, стало быть, хотите, чтобы мы его похитили? — живо спросил он.

Гном, весело подмигнув ему, басовито хохотнул:

— Вы буквально ловите мои мысли на лету, друг мой! Честно говоря, да! Хочу! И полагаю, сам он был бы этим весьма доволен.

Кевин быстро глянул на Пола Шафера.

— Так это заговор! — прошептала Дженнифер. — Ну что ж, готовьтесь, джентльмены!

— Запросто! — Кевин чуточку подумал и предложил: — Ну, например: Ким — его племянница, он безумно хочет ее видеть. Разумеется, дела семейные всегда на первом месте… — Он подождал, пока Пол одобрительно кивнет. — Ну как вам?

— План хорош! — сказал Мэтт Сорин. — И достаточно прост. Что ж, мадам, не угодно ли вам будет пройти со мной и вытащить из этой толпы вашего … э-э-э… дядюшку?

— Разумеется! С удовольствием! — рассмеялась Ким. — Сто лет с ним не виделась! — И она в сопровождении гнома двинулась прямо к Лоренцо Маркусу.

— Ну ладно, — сказал Дейв. — Мне, пожалуй, пора.

— Да ты что, Мартынюк? Не будь таким занудой! Этот старец — настоящая живая легенда, всемирно известная личность, а ты свой учебник по вылавливанию улик и завтра почитать успеешь. Кстати, приходи, если хочешь, завтра ко мне в офис часиков в двенадцать — я постараюсь для тебя свои старые конспекты откопать.

Дейв так и застыл. Кевин Лэйн — он прекрасно об этом помнил — два года назад получил высшую награду за дипломную работу по теме, связанной как раз со сбором улик, а до того — еще целую кучу других наград за курсовые работы.

Дженнифер, видя мучительные колебания Дейва, вдруг исполнилась к нему сострадания. Господи, да этого парня явно что-то грызет изнутри, а неуклюжее «великодушие» Кевина в данный момент совершенно некстати! Вообще-то действительно порой трудно понять, что на самом деле таится у Кевина внутри, под его внешней блестящей оболочкой и даже некоторой развязностью, думала она, а ведь это всего лишь «защитная окраска». Ей и самой нечто подобное свойственно. И Дженнифер невольно вспомнила, каким бывал Кевин в минуты близости…

— Эй, люди! Я хочу вас кое с кем познакомить! — В мысли Дженнифер ворвался звонкий голос Ким. Новоиспеченная «племянница» по-хозяйски держала под руку седобородого Маркуса, а тот ласково поглядывал на нее сверху вниз. — Это мой дядя Лоренцо! А это, дядюшка, Дженнифер, моя лучшая подруга и соседка по комнате. Вот Кевин и Пол. А это Дейв.

Глаза Маркуса блеснули.

— Вы просто не представляете, как приятно мне с вами познакомиться! — сказал он. — Вы избавили меня от угрозы исключительно скучного вечера. Не хотите ли выпить? Можно пойти к нам. Мы с Мэттом остановились в «Парк-Плаза».

— С удовольствием, сэр! — ответил за всех Кевин и, немного помолчав, прибавил: — И мы, разумеется, постараемся, чтобы уж в нашем-то обществе вы не скучали. — Маркус удивленно приподнял бровь, но ничего не сказал.

Они прошли мимо кучки ученых, на лицах которых было написано жесточайшее разочарование, дружно направились к выходу и растворились в прохладной звездной ночи.

Следила за происходящим и еще одна пара глаз — из глубокой тени близ парадного крыльца. И немигающие глаза эти отражали свет, точно глаза зверя.

Пройтись было приятно, да и идти было недалеко. Сперва через просторную, обсаженную деревьями центральную площадь университетского городка, а затем по широкой темной тропе, известной под названием «Путь философов», которая с тыла огибала здания юридического и музыкального факультетов, а также массивный величественный Королевский музей Онтарио, где продолжали хранить свое и без того уже слишком затянувшееся молчание кости древних динозавров. Тропа красиво вилась меж невысоких округлых холмов, и именно этой тропы Пол Шафер старательно избегал практически весь прошлый год.

Он нарочно немного замедлил шаг, чтобы отстать от остальных, а они и не заметили и, мгновенно растворившись в сумраке ночи, продолжали весело плести некую барочную фантазию на тему невероятных взаимоотношений, якобы связывавших два семейных клана — Фордов и Маркусов, приплетая туда же и весьма отдаленных предков Кевина, имевших русские корни и, по словам этих выдумщиков, связанных с первыми двумя семействами брачным родством. Особенно старались Ким и Кевин, которым охотно подыгрывал Маркус. Дженнифер, шедшая по левую руку от Маркуса, подбадривала фантазеров своим смехом, а Дейв Мартынюк молча тащился по заросшей травой обочине и выглядел в этой компании абсолютно не к месту. Мэтт Сорин, тихий и предупредительный, тоже несколько замедлил шаг, словно желая составить Полу компанию. Однако Пола, хоть он и слышал смех своих друзей и чувствовал их настроение, уже вновь охватило чувство полного одиночества, с недавних пор ставшее ему хорошо знакомым, и вскоре ему уже казалось, что вокруг никого нет.

Возможно, именно поэтому он вдруг заметил на некотором расстоянии от тропы нечто весьма странное, однако оставшееся абсолютно не замеченным остальными. Увиденное подействовало на него так сильно и так резко прервало его мысли, что он некоторое время молчал, хотя молчание это было совсем иного рода, а потом все же повернулся к шагавшему рядом с ним гному и очень тихо и осторожно спросил:

— А вас с доктором не могут по какой-то причине… преследовать?

Мэтт Сорин лишь на секунду замедлил шаг, точно споткнулся, потом тяжко вздохнул и выдохнул одно лишь слово:

— Где?

— Сзади, слева от тропы. На склоне холма. Так значит, причина для преследования все-таки есть?

— Возможно. Но постарайтесь, пожалуйста, пока что не подавать виду и поскорее догнать своих, хорошо? Но никому ни слова — возможно, там еще ничего и нет. — Заметив, что Пол колеблется, гном стиснул его руку: — Я прошу вас! — Шафер еще минутку помедлил, кивнул и быстро пошел по тропе вперед.

К этому времени компания настолько развеселилась и расшумелась, что лишь Пол, который все время чутко прислушивался, смог услыхать в темноте позади короткий, сразу же оборвавшийся вскрик. Он чуть вздрогнул, однако выражение его лица ничуть не изменилось.

Мэтт Сорин нагнал их, когда они уже выходили из парка на ярко освещенную и шумную Блур-стрит. Впереди виднелся огромный каменный карандаш старого отеля «Парк-Плаза». Но прежде чем они перешли на ту сторону оживленной улицы и направились к отелю, гном незаметно коснулся руки Пола Шафера и тихо сказал:

— Благодарю вас.

— Итак, — предложил Лоренцо Маркус, когда все наконец устроились в удобных креслах просторного номера на шестнадцатом этаже отеля, — может быть, теперь вы расскажете мне немного о себе? По очереди, а? Но только без выдумок и именно о себе! — и он лукаво погрозил пальцем улыбавшемуся и страшно довольному собой Кевину.

— Ну что, начнем с вас? — повернулся он к Ким. — Что вы изучаете?

— Можно и с меня, — согласилась девушка. — Я заканчиваю интернатуру в…

— Погоди-ка, Ким, — остановил ее Пол и, не обращая внимания на гнома, глаза которого, казалось, метали молнии, посмотрел прямо на Маркуса: — Простите, доктор Маркус, но у меня тоже возникли кое-какие вопросы, и мне совершенно необходимо получить на них ответы немедленно. В противном случае мы все отправляемся по домам.

— Пол, какого…

— Нет, Кев, ты пока помолчи. — Это было сказано таким тоном, что все тут же уставились на Пола; он был очень бледен и сдерживался явно с трудом. — Тут что-то нечисто. — Он снова повернулся к Маркусу. — Я желаю понять, почему вы так спешили поскорее увести нас подальше ото всех? И зачем подослали своего приятеля, который, собственно, все это и устроил? И что вы сделали со мной там, в зале, еще до начала доклада? И мне, наконец, очень хотелось бы знать, с какой стати за нами в парке кто-то следил?

— СЛЕДИЛ? — Лоренцо Маркус был явно потрясен.

— Да-да, именно, — подтвердил Пол. — Кто бы это мог быть такой?

— Мэтт, в чем дело? — растерянно прошептал Маркус. Гном одарил Пола Шафера совершенно людоедским взглядом, но тот твердо заметил, глядя ему прямо в глаза:

— Мне почему-то кажется, что в данном случае мы вряд ли преследуем одни и те же интересы.

Мэтт Сорин нехотя кивнул в знак согласия и повернулся к Маркусу.

— Это к нам — с приветом из родных краев! — сказал он раздраженно. — Похоже, сюда прибыли те, кого очень интересуют наши… путешествия.

— С приветом? — недоуменно переспросил Лоренцо Маркус.

— Ну, это так, вольное определение. Весьма вольное.

Воцарилась тишина. Маркус откинулся на спинку кресла и довольно долго молчал, поглаживая седую бороду. Даже глаза закрыл.

— Не так думал я начать знакомство с вами! — молвил он наконец. — Но, в конце концов, возможно, это даже и к лучшему. — Он повернулся к Полу. — А перед вами я должен извиниться особо. Некоторое время назад я действительно подверг вас так называемой «проверке». Она, правда, не всегда дает нужный результат… Кое-кто способен противостоять подобному вторжению, а с другими — вот как с вами, например, — могут происходить весьма странные, неожиданные вещи… И поверьте, то, что произошло меж нами, встревожило меня не меньше, чем вас!

В глазах Пола, в электрическом свете казавшихся скорее голубыми, чем серыми, не мелькнуло и тени удивления.

— И все же мне необходимо обсудить с вами то, что я видел. То, что мы видели вместе, — твердо сказал он. — Но сейчас, доктор Маркус, меня больше интересует другой вопрос: ЗАЧЕМ вы это сделали?

Пол явно попал в точку, и Кевин, напряженно наклонившийся вперед, заметил, как Лоренцо Маркус тяжко вздохнул. И в тот же миг в голове у Кевина пронеслась безумная мысль: «А ведь сейчас я на краю бездны!»

— А затем, — спокойно ответил Маркус, — что, как вы совершенно справедливо догадались — хотя мне действительно ужасно не хотелось идти на этот скучный банкет! — прежде всего мне нужны были вы. Все пятеро. Вся ваша пятерка.

— Никакой «нашей пятерки» не существует! — громко и сердито возразил Дейв Мартынюк. — Я, например, не имею к этой компании никакого отношения.

— Уж больно ты быстро от друзей отрекаешься! — рявкнул вдруг Маркус. — Впрочем, — продолжал он куда более мирным тоном после нескольких мгновений леденящей тишины, — в данном случае это неважно. Но чтобы вы поняли причину моего поступка, я должен, разумеется, кое-что вам объяснить. А теперь объяснить что-либо стало куда труднее, чем когда-то. — Старик замолк. Он явно колебался, машинально поглаживая бороду.

— Вы ведь не настоящий Лоренцо Маркус, верно? — вкрадчиво спросил Пол. Все так и замерли. Но Маркус ответил вопросом на вопрос:

— А почему вы так решили?

— Разве я не прав? — пожал плечами Пол.

— Мда… эта «проверка», безусловно, была большой ошибкой с моей стороны… — пробормотал Маркус. — Вы правы. — Дейв сердито и недоверчиво смотрел то на одного, то на другого, а Маркус между тем продолжал: — Хотя и не совсем. Я до некоторой степени все же действительно Маркус — во всяком случае, не меньше, чем кто бы то ни было другой. Собственно, иного Маркуса просто не существует. Но с другой стороны, этот Маркус отнюдь не то, что я представляю собой НА САМОМ ДЕЛЕ.

— А что вы представляете собой на самом деле? — Это спросила Ким. И в ответ на ее вопрос лже-Маркус неожиданно гулким голосом заговорил нараспев, точно произнося заклинание:

— Мое имя Лорин. Меня называют еще Серебряный Плащ. Я маг. А друга моего зовут Мэтт Сорин. Некогда он был королем гномов. Мы прибыли сюда из Парас-Дерваля, где ныне правит Айлиль, и к нашему миру вы ни в малейшей степени не принадлежите.

После этих слов тишина упала тяжкой глыбой, и в этой тишине Кевин Лэйн, всю жизнь пытавшийся поймать некий ускользавший от него образ, являвшийся ему лишь в сновидениях, вдруг ощутил невероятный прилив энергии и вдохновения. А еще он почувствовал в голосе Лорина странную силу, вплетенную в его интонации и слова.

— Господи! — вырвалось у него. — Пол, а как ты-то об этом узнал?

— Погоди секунду! — прервал его Дейв Мартынюк, по-прежнему настроенный весьма воинственно. — Неужели вы поверили этой ерунде? В жизни не слыхал большей бессмыслицы! — Он решительно поставил на стол стакан и широким шагом направился к двери.

— Подождите, Дейв! Пожалуйста!

Он остановился посреди комнаты, резко обернулся и столкнулся лицом к лицу с Дженнифер Лоуэлл.

— Пожалуйста, не уходите! — Она смотрела на него почти умоляюще. — Он ведь сказал, что мы ему нужны!

Глаза у Дженнифер — Дейв впервые это заметил — были зеленые. Он покачал головой:

— А вам-то какое до этого дело?

— Но разве вы не слышали? — изумилась она. — Разве вы ничего не почувствовали?

Он совершенно не намерен был рассуждать тут о своих чувствах или подозрениях, однако сказать это вслух не успел: снова заговорил Кевин Лэйн:

— Слушай, Дейв, а ведь и правда ничего страшного не случится, если мы все-таки выслушаем его до конца. Ведь если уж мы действительно почувствуем какую-то опасность или решим, что все это полная дикость, нам ничто не помешает тут же уйти.

В голосе Кевина звучали одновременно и приглашение присоединиться к остальным, и с трудом скрываемое раздражение. Впрочем, Дейв его ответом не удостоил. Стараясь постоянно видеть перед собой только Дженнифер, он проследовал за ней через всю комнату и уселся рядом с девушкой на диван. На Кевина Лэйна он даже не взглянул.

Снова на некоторое время воцарилась тишина. Прервала ее Дженнифер:

— А теперь, доктор Маркус, — или, может быть, вы предпочитаете, чтобы вас называли иначе? — нам бы хотелось выслушать ваш рассказ. И прошу вас: объясните все как можно подробнее. Потому что мне… уже становится страшно!

Осталось неизвестным, предвидел ли Лорин Серебряный Плащ то, что было уготовано Дженнифер судьбой, но после этих слов он одарил ее таким взглядом, в котором сквозила вся нежность его вечно мятущейся и оттого, возможно, необыкновенно жертвенной натуры. Помолчав, он начал свой рассказ.

— В петлях и узорах, вытканных Временем, затерялось немало миров, но миры эти соприкасаются крайне редко, а потому они, по большей части, друг другу совершенно неизвестны. И лишь во Фьонаваре, самом первом из миров, — а следует отметить, что все остальные миры являются лишь его довольно-таки бледным отражением, — собраны и тщательно хранятся знания о том, как можно установить связь с каждым из них. Однако даже во Фьонаваре годы были беспощадны к мудрости древних. Мы с Мэттом совершали Переход не раз, и каждый раз это было сделать все труднее, ибо слишком многое, увы, забыто и утрачено навсегда.

— Но как? Как вы его совершаете? — не выдержал Кевин.

— Проще всего было бы назвать это магией. Однако Переход требует куда больше знаний, чем умение пользоваться магическими заклинаниями.

— Магическими?

— Ну, в общем, да. Я ведь маг, — сказал Лорин. — И я совершил этот Переход. А если вы последуете за мной, именно я, маг, буду отвечать за ваше благополучное возвращение назад.

— Нет, это же просто бред какой-то! — снова взорвался Мартынюк. На этот раз он не желал больше смотреть ни на кого, даже на Дженнифер. — Магия! Маги! Переход из одного мира в другой! А вы мне докажите! Ну, покажите мне что-нибудь! Болтать-то легко, а я, например, ни единому вашему слову не верю!

Лорин холодно посмотрел на Дейва, и Ким, заметив этот взгляд, затаила дыхание. Но тут суровое лицо мага внезапно озарила улыбка. В глазах его — что было совсем уж невероятно — заплясали чертики.

— Вы правы, — сказал он. — Так действительно будет гораздо проще. Что ж, смотрите.

Секунд на десять в комнате опять воцарилась тишина. Краешком глаза Кевин видел, что не только маг, но и гном буквально застыли. Интересно, что сейчас будет, думал он.

Они увидели замок.

Там, где несколько мгновений назад стоял Дейв Мартынюк, возникли крепостные стены и башни, сад, центральный двор, открытая площадь перед воротами и высоко-высоко, на самой высокой из башен — знамя, каким-то образом раздуваемое несуществующим ветром. На этом знамени Кевин разглядел тонкий серп месяца и под ним крону гигантского дерева.

— Парас-Дерваль, — молвил Лорин, с тихой тоской глядя на собственное творение, — сердце Бреннина, сердце великого королевства Фьонавар. Обратите внимание на флаги, что подняты на большой площади перед дворцом. Они означают приближение большого праздника, ибо на восьмой день после полнолуния исполнится пятьдесят лет с начала правления короля Айлиля.

— А мы? — спросила Кимберли странно звенящим голосом. — Мы-то какое отношение ко всему этому имеем?

Суховатая улыбка осветила суровое лицо Лорина.

— Вы, разумеется, не герои моего народа. Но и вы, как мне кажется, можете получить некоторое удовольствие от такого праздника и повеселиться вместе с нами. Немало было сделано, чтобы как следует отметить славную годовщину. Этой весной Бреннин поразила затяжная засуха, а потому принято решение дать народу возможность немного отвлечься от тягот жизни. И, осмелюсь заметить, причина для веселья достаточно веская. Так или иначе, но Метран, Первый маг королевства, решил, что лучшим подарком от Совета магов Айлилю и всему народу Бреннина будут гости из другого мира — пять человек, по одному на каждые десять лет правления Айлиля, — и эти люди смогут вместе с нами участвовать в двухнедельном празднестве.

— Ничего себе, индейцы при дворе короля Якова! — громко рассмеялся Кевин Лэйн.

Каким-то неприметным, обыденным жестом Лорин уничтожил возникшее посреди комнаты видение.

— Пожалуй, в этих словах есть доля истины, — сказал он. — Идеи Метрана… он, конечно, Первый у нас в Совете магов, однако же, осмелюсь заметить, я вовсе не всегда обязан с ним соглашаться…

— Но вы же здесь, — заметил Пол.

— Мне все равно хотелось еще хотя бы раз совершить Переход, — признался Лорин. — Я очень давно не был в вашем мире. Между прочим, в последний раз я посетил его именно как Лоренцо Маркус!

— Скажите, я правильно поняла? — спросила Ким. — Вы хотите, чтобы мы вместе с вами каким-то образом переместились в ваш мир, а затем вы вернете нас обратно?

— В целом — правильно. И вы пробудете у нас, видимо, не более двух недель. Однако когда мы снова вернемся в эту же комнату, то здесь с момента нашей отправки во Фьонавар пройдет всего несколько часов.

— Ну что, Мартынюк, — с лукавой усмешкой заметил Кевин, — уж это-то должно тебя устроить, верно? Ты только подумай: целых две лишних недели, которые можно потратить на «Улики»!

Дейв побагровел, но не сказал ни слова, зато все вокруг зашумели, словно избавившись от тяжкой необходимости что-то решать.

— Я принимаю ваше приглашение, Лорин, — сказал Кевин Лэйн, когда все немного утихли. И, таким образом, оказался, как всегда, первым. По сему поводу ему даже удалось выдавить из себя улыбку. — Мне всегда хотелось предстать перед каким-нибудь королем в полном боевом облачении. Когда отправляемся?

Лорин посмотрел на него и спокойно сказал:

— Завтра. Желательно ранним вечером, если мы хотим правильно рассчитать время возвращения. Но я не стану просить вас всех прямо сейчас дать мне окончательный ответ. Подумайте — у вас впереди еще остаток ночи и целый день. Если решите сказать «да», приходите ближе к вечеру прямо сюда.

— А как же вы? А что, если мы не придем? — Лоб Ким пересекла вертикальная морщинка, всегда появлявшаяся в моменты сильного душевного напряжения.

Лорин, казалось, был несколько смущен этим вопросом.

— Если так, то я проиграл. Впрочем, такое случалось и прежде. Не тревожьтесь обо мне… дорогая «племянница». — Просто удивительно, как преображала его лицо улыбка! — Вам достаточно такого объяснения? — спросил он, поскольку Ким все еще смотрела на него с некоторым беспокойством. — Повторяю: если захотите отправиться со мной, приходите сюда завтра. Я буду ждать.

— Мне бы хотелось узнать еще одну вещь, — снова заговорил Пол. — Простите, что все время задаю вам неприятные вопросы, но вы ведь так и не объяснили, кто преследовал нас там, на тропе.

Дейв встрепенулся; об этом он совсем позабыл. А вот Дженнифер явно не забыла. И оба они тут же вопросительно посмотрели на Лорина. И тот ответил, глядя Полу прямо в глаза:

— Во Фьонаваре все пронизано магией. Я уже показал вам кое-что. И там рядом с людьми, сосуществуя с ними, живут разные волшебные существа, добрые и злые. Когда-то и ваш собственный мир был примерно таким же, хотя теперь он сильно переменился. Те легенды, о которых я упоминал сегодня на конференции, — всего лишь эхо и, надо сказать, уже довольно невнятное, тех давних времен, когда люди здесь существовали не обособленно, и жизнь их тесно переплеталась с жизнями множества других существ как дружественных им, так и враждебных, и существа эти бродили с ними рядом по лесам и долам… — Он помолчал. — Похоже, сегодня нас преследовал один из темных альвов, мы называем их еще цвергами. Я прав, Мэтт? — Гном молча кивнул. — Цверги — народец зловредный, — продолжал Лорин. — В свое время они натворили немало зла. Теперь их, к счастью, осталось не так уж много. А этот оказался, похоже, храбрее остальных… и каким-то образом умудрялся все время следовать за Мэттом и мною — как во время Перехода, так и во время нашего пребывания здесь. Цверги — существа не только безобразные, но и весьма порой опасные, особенно когда их много. Впрочем, мне кажется, наш преследователь уже мертв. — Он снова посмотрел на Мэтта.

И опять гном не сказал ни слова, лишь кивнул, так и оставшись стоять возле двери.

— Лучше бы вы нам этого не говорили! — вырвалось у Дженнифер.

Маг посмотрел на нее, и его глубоко посаженные глаза мага вновь странно подобрели.

— Мне очень жаль, что это происшествие так напугало вас сегодня, — сказал он девушке, — однако постарайтесь все же поверить, что цвергов не стоит особенно опасаться. Я понимаю, разумеется, что мои слова вряд ли способны сразу вас успокоить… — Он помолчал, глядя ей прямо в глаза. — Но уверяю вас, я никогда бы не стал никого заставлять идти наперекор собственным желаниям. Я всего лишь передал вам приглашение, не более того. Возможно, каждому из вас будет легче принять решение вне этих стен, наедине с самим собой. — Лорин встал.

Вот так, думал Кевин. Еще одно проявление непонятного, но явного могущества этого мага. Он явно из тех, кто привык повелевать другими. Кевин все еще размышлял об этом, когда все они неожиданно для себя самих оказались в коридоре у дверей лифта.

Мэтт Сорин закрыл за гостями дверь и запер ее.

— Рана серьезная? — резковато спросил у него Лорин.

Гном поморщился:

— Нет. Я сам виноват. Я просто был неосторожен.

— Нож? — Маг помог другу снять кольчужную рубаху, которую тот носил под одеждой.

— Если бы! Это он меня зубами своими погаными! — Лорин не выдержал и зло выругался. Когда кольчуга наконец соскользнула на пол, оказалось, что нижняя рубаха почернела от запекшейся крови. Маг принялся осторожно отдирать ткань, присохшую к краям раны на плече гнома, все время бормоча себе под нос проклятия.

— Все не так уж страшно, Лорин. Успокойся. И согласись, я поступил правильно, надев кольчугу, прежде чем пойти по его следу.

— Да уж! Особенно в свете того, что моя собственная «мудрость» в последнее время прямо-таки в ужас меня приводит! Ну вот как, скажи, я умудрился допустить, чтобы какой-то цверг совершил Переход с нами вместе? Нет, клянусь Коналлом Кернахом, это уж просто безобразие! — Лорин быстро выбежал из комнаты и через мгновение вернулся, неся чистые полотенца и горячую воду.

Гном молчал в течение всей мучительной процедуры очистки раны. Когда засохшая кровь была наконец смыта, стали отчетливо видны следы зубов — очень глубокие ярко-красные дыры.

Лорин внимательно осмотрел плечо друга.

— Рана достаточно серьезная, дорогой мой, и я не уверен, хватит ли у тебя сил, чтобы помочь мне исцелить этот укус. Можно было бы, конечно, завтра прибегнуть к помощи Метрана или Тейрнона, но я бы предпочел до завтра не ждать.

— Хорошо, я готов. — И Мэтт закрыл глаза.

Лорин минутку помедлил и, осторожно накрыв рану своей ладонью, тихо произнес какое-то слово, потом еще одно, и под его длинными пальцами отек на плече гнома начал постепенно опадать. Когда целительная процедура была закончена, лицо Мэтта стало серым, на лбу его блестели крупные капли пота. Здоровой рукой он взял полотенце и утерся.

— Ну, как ты? — спросил Лорин.

— Лучше некуда.

— «Лучше некуда»! — сердито передразнил его маг. — А ведь было бы куда лучше, если б ты перестал наконец играть роль этакого неприметного молчаливого героя! Откуда мне, например, знать, насколько тебе больно или плохо, если ты каждый раз отвечаешь, что чувствуешь себя прекрасно?

Гном внимательно посмотрел на мага, и его единственный зрячий глаз озорно вспыхнул.

— А ниоткуда, — сказал он. — Тебе и не нужно об этом знать.

Лорин, словно отчаявшись, только рукой махнул и снова вышел из комнаты. Вернувшись с чистой рубахой в руках, он принялся рвать ее на бинты.

— Ты не сердись, Лорин, — в голосе гнома опять звучало нечто похожее на нежность, — и не вини себя за то, что проклятый цверг пробрался сюда вместе с нами. Ты бы все равно ничего не мог с этим поделать.

— Не говори глупостей! Я ДОЛЖЕН был почувствовать его присутствие! Как только он предпринял попытку войти в Круг!

— Я очень редко говорю глупости, друг мой. — Этот упрек прозвучал почти ласково. — И повторяю: ты НИКАК не мог это почувствовать, потому что на мерзкой твари было кое-что надето. Я это обнаружил, только когда прикончил его. — И Сорин вытащил из правого кармана штанов некий предмет, который и протянул магу на раскрытой ладони. Это был серебряный браслет дивной красоты, в который был вставлен зеленый самоцвет, очень похожий на изумруд.

— Веллин! — сокрушенно прошептал Лорин. — Так вот почему я его не заметил! Но, Мэтт… значит, кто-то ДАЛ веллин этому мерзавцу?!

— Похоже, именно так, — кивнул гном.

Лорин, не говоря более ни слова, быстро и умело забинтовал плечо Мэтта, подошел к окну и отворил его. Ночной ветерок тут же влетел в комнату, раздувая белые занавески. Лорин долго еще молчал, глядя, как далеко внизу пролетают по улице редкие в такой поздний час автомобили.

— Эти пятеро… — промолвил он наконец задумчиво и по-прежнему глядя вниз, — К ЧЕМУ я приведу их, совершив с ними Переход? Есть ли у меня на это право? — Гном не ответил, и через несколько минут Лорин снова заговорил, словно обращаясь к самому себе: — Я столь многое упустил…

— Это верно.

— Ты считаешь, что я поступал неправильно?

— Возможно. Впрочем, в подобной ситуации ты редко поступаешь неправильно. Как и Исанна. Если ты чувствуешь, что они необходимы…

— Но я же не знаю, ДЛЯ ЧЕГО! И не знаю, КАК их использовать! Ведь это всего лишь ее сны и мои предчувствия…

— Ну и доверься себе. Доверься своим предчувствиям. Я не сомневаюсь, что эта девушка, например, — настоящая находка. Да и парень тоже. Его, кажется, Пол зовут…

— Он совсем другой… И я еще сам толком не понял, кто он.

— Но все-таки в нем, безусловно, что-то есть. Ты слишком давно тревожишься, слишком давно не знаешь покоя, друг мой. Хотя, по-моему, не без причины.

Маг отвернулся от окна и пристально посмотрел на гнома.

— Боюсь, ты прав. А как ты думаешь, Мэтт: кому могло понадобиться устраивать за нами слежку?

— Кому-то, кто очень хочет, чтобы ты проиграл. И понимание этого значит уже немало.

Лорин рассеянно кивнул и снова спросил:

— Но все-таки — кто? — Взгляд его упал на браслет с зеленым камнем, по-прежнему лежавший на раскрытой ладони гнома. — Кто, скажи на милость, решился вручить такую драгоценность какому-то цвергу?

Гном тоже внимательно посмотрел на зеленый камень и медленно произнес:

— Тот, кто хочет твоей смерти.

Глава 2

Направляясь на такси в западную часть города, в район Хай-парка, где они вместе снимали двухэтажную квартирку, обе девушки хранили молчание. Дженнифер решила — отчасти потому, что прекрасно знала Ким, — что ей ни к чему первой заговаривать о событиях сегодняшнего вечера и о том, что им обеим, похоже, послышалось в словах старика.

Впрочем, ей было не до разговоров: пытаясь справиться с охватившей ее бурей чувств, она отвернулась к окну и смотрела, как справа от них мелькают темные силуэты деревьев на Парксайд-драйв. А когда она вылезла из машины, то ночной ветер показался ей странно, неестественно холодным, и она на мгновение застыла без движения, слушая, как по ту сторону улицы, в парке, тихо шелестит листва.

Но, оказавшись дома, они, разумеется, все-таки затеяли разговор, обсуждая возможные варианты своего завтрашнего решения, последствия которого каждая из них, похоже, вполне способна была предсказать заранее.

Дейв Мартынюк отверг предложение Ким поехать вместе с ними на такси, хотя им было по пути, и пешком прошел ту милю, что отделяла его от Палмерстона, где он сейчас жил. Шел он энергичным, спортивным шагом, подгоняемый снедавшими его злостью и беспокойством. «Уж больно ты быстро от друзей отрекаешься!» — бросил тот старик. Дейв нахмурился и пошел еще быстрее. «Ему-то откуда об этом знать?» — думал он.

Телефон начал звонить, еще когда он только отпирал дверь своей квартирки на первом этаже.

— Да? — После шестого звонка он все-таки успел схватить трубку.

— Ну что, доволен собой?

— Господи, папа! А теперь-то в чем дело?

— Не ори на меня. Ты ведь скорее умрешь, чем хоть раз постараешься доставить нам удовольствие, верно?

— Да о чем ты, черт побери?

— Ах, сколько в твоих словах уважения к отцу!

— Знаешь, папа, у меня нет времени на подобные разговоры.

— Еще бы! Ну так продолжай прятаться от меня. Между прочим, Винсент пригласил тебя сегодня на свой доклад, а ты даже не соизволил потом подойти к нему! Предпочел отправиться куда-то — да еще с тем самым человеком, с которым Винсент больше всего на свете мечтал познакомиться. И тебе даже В ГОЛОВУ НЕ ПРИШЛО пригласить брата пойти с вами вместе!

Дейв осторожно перевел дыхание. Сердитые мысли о событиях сегодняшнего вечера уступили место застарелой тоске.

— Папа, пожалуйста… Все ведь было совсем не так… Маркус ушел с нами, точнее, с моими новыми знакомыми, просто потому, что ему не хотелось вести умные разговоры с учеными людьми вроде Винса. Я там был вообще сбоку припека.

— «Сбоку припека»! — передразнил его отец, произнося эти слова с сильным украинским акцентом. — Врешь ты все! Ты просто завидуешь ему, вот и…

Дейв бросил трубку. И отключил телефон. И, страдая и раздражаясь одновременно, все смотрел и смотрел на молчавший аппарат, зная, что теперь он больше зазвонить не сможет.

Они посадили девушек в такси, посмотрели вслед сердитому Мартынюку, фигура которого постепенно исчезала во тьме, и Кевин Лэйн предложил бодрым тоном:

— Ну что, amigo, пойдем кофе пить? Нам ведь многое еще обсудить нужно.

Пол ответил не сразу, и этих нескольких мгновений оказалось достаточно, чтобы нарочитый энтузиазм Кевина начисто угас.

— Не сегодня, Кев. Ладно? Мне еще нужно кое-что сделать.

Кевин с трудом проглотил готовые сорваться с языка горькие слова и умудрился относительно спокойно сказать:

— О'кей. Что ж, спокойной ночи. Возможно, завтра увидимся. — И, резко повернувшись, чуть ли не бегом бросился к тому фонарному столбу на Блур-стрит, у которого припарковал машину. Пожалуй, только не стоило так гнать — машина буквально летела по тихим ночным улицам.

К своему дому он подъехал уже во втором часу ночи и постарался как можно тише отпереть дверь, а потом закрыть ее изнутри на задвижку.

— Да я не сплю, Кевин, — услышал он голос отца. — Не беспокойся.

— А почему, интересно, ты до сих пор не спишь, абба? — Он всегда называл отца еврейским словом «абба».

Сол Лэйн в пижаме и халате сидел на кухне за столом. Он удивленно поднял бровь и нарочито «возмутился»:

— А что, мне у собственного сына спрашивать, когда ложиться?

— У кого ж еще? — Кевин плюхнулся на стул с ним рядом.

— Вот нахал! — одобрительно усмехнулся отец. — Чаю хочешь?

— Вообще-то не возражал бы.

— Ну как доклад? — спросил Сол, поглядывая на закипающий чайник.

— Блеск! Нет, правда, здорово было. А потом мы с докладчиком еще и выпили немножко. — Кевин попытался сообразить, можно ли рассказать отцу о случившемся, и решил не рассказывать. Оба давно уже привыкли оберегать друг друга от ненужных волнений, и Кевин прекрасно понимал, что подобный рассказ его старику переварить будет не под силу. Хотя, конечно, жаль. Было бы здорово, думал он с легкой горечью, если б сейчас рядом был ХОТЬ КТО-ТО, с кем можно было бы посоветоваться.

— А у Дженнифер как дела? И как там ее подруга?

Горечь в душе Кевина тут же растворилась в волне горячей нежности. Ведь отец растил его один! И, будучи ортодоксом, так и не смог утешиться, когда у его сына начался роман с католичкой Дженнифер. Однако он постоянно ругал себя за подобную нетерпимость и все то недолгое время, что Кевин и Дженнифер были вместе, да и теперь, впрочем, обращался с Джен как с величайшей драгоценностью.

— У нее все отлично, пап. Она передавала тебе привет. И Ким тоже.

— А Пол? У него, похоже, не все так хорошо?

Кевин сделал круглые глаза:

— Ох, абба! Слишком уж ты у нас проницательный! Откуда такая осведомленность?

— А оттуда. Если б у него все было о'кей, ты бы сейчас не сидел со мной на кухне, а отправился бы куда-нибудь с ним, как раньше бывало. И чай я бы сейчас один пил. В полном, так сказать, одиночестве. — Глаза его смеялись, но в голосе слышалась грусть.

Кевин рассмеялся и тут же умолк, почувствовав себя неловко.

— Ты прав, абба. У Пола действительно дела неважные. Но я, похоже, единственный человек, которому это не все равно. И, по-моему, я этими своими вопросами ему уже просто плешь проел! Чего мне меньше всего хотелось бы…

— Иногда, — заметил его отец, наливая чай в стаканы с подстаканниками — в русском стиле, — настоящий друг и должен проедать плешь.

— Так больше никто, похоже, и не подозревает, что с ним что-то не так! Самое большее — скажут, что, мол, время все лечит, или еще какую-нибудь чушь.

— Время действительно все лечит, Кевин.

Кевин нетерпеливо отмахнулся.

— Да знаю я! Не такой уж я дурак. Но я ведь и Пола знаю! А он… Что-то с ним происходит, абба, и я никак не могу понять…

Отец, молча слушавший его, спросил:

— И давно это продолжается?

— Уже десять месяцев, — безнадежным тоном ответил Кевин. — С прошлого лета.

— Господи! — Сол покачал своей массивной, все еще красивой головой. — Какое все-таки ужасное несчастье!

Кевин наклонился к нему и почти лег на стол:

— Абба, он же ото всех отгораживается! Он абсолютно закрыт! И я не… Если честно, я боюсь того, что с ним может произойти. Но, похоже, мне к нему не пробиться.

— А может, зря ты так стараешься — пробиться? — мягко спросил Сол Лэйн.

Кевин устало откинулся на спинку стула.

— Может, и зря, — неохотно согласился он наконец, и отец заметил, каких усилий стоил ему этот ответ. — Но на него ведь больно смотреть, абба! Он же весь… перекрученный!

Сол Лэйн, женившись поздно, потерял жену, умершую от рака, когда их единственному ребенку, Кевину, было пять лет. Теперь он смотрел на своего взрослого, красивого и светловолосого сына, и сердце его сжималось от боли.

— Знаешь, Кевин, — осторожно начал он, — тебе придется усвоить — хоть это и нелегко — что порой просто НИЧЕГО нельзя сделать. Что это не в ТВОИХ силах.

Кевин допил чай, поцеловал отца в лоб и поплелся к себе — навстречу той новой печали, которая становилась для него уже привычной, навстречу уже роившимся в его голове планам и своему вечному желанию действовать.

Один раз среди ночи он проснулся — за несколько часов до того, как в своей квартире должна была проснуться Кимберли. Протянув руку, он взял блокнот, всегда лежавший у изголовья, и нацарапал в нем несколько слов, а потом снова заснул. «Мы — лишь сумма собственных желаний» — вот что он написал. Но Кевин не был настоящим поэтом, он писал только песни, так что строчка эта ему так никогда и не пригодилась.

А Пол Шафер, расставшись с Кевином, тоже пошел домой пешком. Путь его лежал на север, по Авеню-роуд. После перекрестка нужно было свернуть возле «Бернара» и пройти еще два квартала. Шел он куда медленнее, чем Дейв, и по его походке совершенно невозможно было определить, каковы его мысли и настроение. Он шел, сунув руки в карманы, и два-три раза останавливался там, где уличные фонари светили не так ярко, и смотрел в небо, на неровную гряду облаков, из-за которой то и дело выглядывала луна.

Лишь у дверей дома лицо его приобрело достаточно конкретное выражение, но в движениях сквозила некоторая нерешительность, словно он так и не решил, лечь ли ему спать или еще немного прогуляться.

Шафер все же отпер дверь своей квартиры на первом этаже, вошел, зажег свет в гостиной и налил себе выпить, а потом уселся в глубокое кресло со стаканом в руке. И снова бледное лицо его под густой шапкой растрепанных волос стало совершенно безжизненным. И снова единственным, что отражалось в его глазах, когда они хоть чуточку оживали, была та же странная нерешительность, которую он, впрочем, сразу, стиснув зубы, стирал с лица, хотя это и стоило ему значительных усилий.

Через некоторое время он наклонился к стоявшей рядом стереосистеме, включил ее и вставил кассету. Отчасти потому, что было уже очень поздно, но только отчасти, он выключил звук и надел наушники. А затем погасил и единственный горевший в комнате светильник.

Это была очень личная запись. Он сам сделал ее год назад. Когда он слушал ее, сидя вот так, без движения, в темноте, оживали и, казалось, обретали материальную форму звуки прошлого лета, когда состоялся выпускной концерт студентки музыкального факультета Рэчел Кинкейд, девушки с такими же темными волосами, как у Пола, и с такими темными глазами, каких не было больше ни у кого на свете.

И Пол Шафер, считавший, что человек должен быть способен вынести все, что угодно, и прежде всего относивший это к самому себе, старался слушать эту музыку так долго, как только хватало сил, но до конца никогда не выдерживал. Вот и теперь, когда началась вторая часть, его всего затрясло, он стал задыхаться и в конце концов резким движением выключил систему.

Видно, некоторые вещи на свете человеку все-таки не под силу. Ну что ж, тогда придется делать то, что пока еще в его силах, и все время искать для себя новые дела и занятия, все время пробовать, пробовать, пробовать, чтобы хоть немного обрести уверенность в себе, и каждый раз, соприкоснувшись со смыслом и сутью той или иной вещи, того или иного занятия, сознавать, что конец света, в общем, не так уж и далеко.

Именно поэтому, несмотря на отчетливое понимание того, что о многом им совсем ничего не сказали, Пол Шафер был рад, прямо-таки счастлив отправиться завтра куда-то далеко, может быть, даже дальше этого самого конца света. И луна, беспрепятственно заливавшая комнату своим сиянием через незанавешенное окно, видела, каким безмятежным становилось лицо Пола, когда он думал о завтрашнем дне.

А где-то далеко от Пола, дальше, чем конец света, раскинулся Фьонавар, ожидая их, своих гостей, с нетерпением пылкого влюбленного, и над Фьонаваром тоже взошла луна, но совсем другая, огромная, куда больше обычной, и луна эта осветила коридоры и залы Парас-Дерваля. И то потайное помещение, где возле Сторожевого Камня происходила смена караула.

Дежурная жрица, сопровождавшая новых стражников, подбросила топлива в очаг, где горел священный огонь нааль, и, зевая, снова легла на свое узкое ложе — спать.

А Сторожевой Камень, творение Гинсерата, возвышаясь на постаменте из обсидиана с изображением Конари, стоящего перед горой со своим войском, светился, как и тысячу лет назад, ясным синим светом.

Глава 3

К рассвету низкие облака нависли над городом, и Кимберли Форд, вздрогнув от холода, почти проснулась было, но потом снова погрузилась в легкий сон, не похожий ни на один из снов ее прошлой жизни.

А снилось ей какое-то странное место, груды огромных каменных глыб, широкое, покрытое травой пространство, ветер над ним, сумерки… Казалось, она почти узнает это место, вот-вот вспомнит, как оно называется, и все-таки никак не может вспомнить, отчего во рту был горький привкус неосуществленного желания. Ветер дул в том странном месте с пронзительным свистом и нес с собой промозглый холод — так ветер воет порой в теснине среди скал. И явилась она, Ким, туда в поисках кого-то очень ей нужного, но откуда-то знала, что этого человека там нет. На пальце у нее было кольцо с камнем, светившимся в сумерках неярким красным светом, и кольцо это, похоже, воплощало одновременно и некое ее могущество, и тяжкое бремя. А камни вокруг точно требовали от нее то ли какого-то заклинания, то ли мольбы о помощи, и ветер угрожал силой вырвать у нее из уст эту мольбу. И она, понимая, ЧТО должна сказать, чувствовала, как сердце у нее разрывается от горя, самого горького горя, какое она когда-либо знала, ибо ей было известно, какую цену запросит в ответ на ее мольбу тот, кого она пришла сюда то ли умолять, то ли вызывать заклятием. И она уже открыла было рот, намереваясь произнести нужные слова…

…но вдруг проснулась и долгое время лежала совершенно неподвижно. Когда же наконец она все же заставила себя встать с постели, то первым делом подбежала к окну и отдернула штору.

Облака почти рассеялись; на светлеющем восточном краю неба ярко светилась серебристо-белая Венера — как надежда на спасение. И то кольцо у нее на пальце, во сне, тоже светилось, как звезда, но только глубоким красным светом, как светится самоуверенный Марс.

Гном присел на корточки, свесив руки между коленями. Пришли все. Кевин со своей гитарой. И Дейв Мартынюк, с неким вызовом сжимавший в руках переданный ему Лэйном конспект «Улик». Лорин еще не выходил из своей комнаты. «Готовится», — кратко пояснил собравшимся гном. Они ждали уже довольно долго, и вдруг, безо всякого предупреждения, Мэтт Сорин заговорил:

— Как вы уже слышали, Айлиль правит Королевством Бреннин пятьдесят лет. Он состарился и сильно ослабел в последнее время. Метран возглавляет королевский Совет магов, а канцлер Горлас считается наипервейшим советником короля. Вы вскоре познакомитесь с обоими. У Айлиля два сына — оба поздние дети. Старшего зовут… — Мэтт помедлил. — У нас запрещено произносить его имя вслух. А имя младшего принца — Дьярмуд. И теперь он наследник трона.

Слишком много загадок, думал Кевин Лэйн. Он нервничал и сам на себя за это сердился. Он заметил, что стоявшая рядом с ним Ким тоже изо всех сил старается взять себя в руки и сосредоточиться: ее лоб пересекала знакомая вертикальная морщинка.

— К югу от Парас-Дерваля, — продолжал гном, — пенится в тесном ущелье река Саэрен, а за ней раскинулась Страна Садов, Катал. Мне довелось пережить войну с подданными Шальхассана. Границы обеих стран, проходящие вдоль реки, тщательно охраняются. К северу от Бреннина бескрайние просторы великой Равнины; там живут дальри, Всадники. Эти кочевые племена весь год следуют за стадами элторов. Но Всадников вам вряд ли удастся увидеть: они не любят крепостных стен и больших городов.

Кевин заметил, что Ким еще больше нахмурилась.

— За горами, на востоке, края более дикие, но удивительно прекрасные. Теперешнее название этой горной страны — Эриду, хотя раньше она называлась совсем иначе. И живут там люди, некогда дикие и жестокие, но в последнее время изрядно присмиревшие. О том, что происходит в Эриду, известно мало, ибо через эти горные хребты не всякий сумеет перебраться. — Голос Мэтта Сорина посуровел. — Там же, в стране Эриду, живут и гномы, но они по большей части никогда и никому не попадаются на глаза, скрываясь в своих подземных дворцах под горами-близнецами Банир Лок и Банир Тал, которые высятся близ озера Калор Диман, Хрустального озера. И во всех мирах нет места более прекрасного, чем Калор Диман.

У Кевина просто язык чесался, но он все же сумел удержаться и не задал ни одного из мучивших его вопросов, чувствуя в словах гнома какую-то давнюю затаенную боль.

— К северу и западу от Бреннина, — продолжал Мэтт Сорин, — на много миль протянулся Пендаранский лес, отделяющий великую Равнину от моря. За этим лесом находится Данилот, Страна Теней… — Гном вдруг умолк, причем так же внезапно, как и начал свой рассказ. И зачем-то принялся поправлять свое снаряжение и поклажу. В комнате стояла мертвая тишина.

— Мэтт… — Тишину нарушила Кимберли. Гном обернулся к ней. — А вы не хотите немного рассказать нам о той горе, что высится к северу от Равнины?

Мэтт как-то странно дернулся, конвульсивно взмахнул рукой и молча уставился на хрупкую темноволосую девушку.

— Да, ты оказался прав, друг мой. С самого начала прав!

Кевин резко обернулся. В дверях, ведущих в спальню, высилась фигура Лорина, закутанного в длинный плащ, переливавшийся всеми оттенками серебристого цвета.

— А что еще вы видели? — почти с нежностью спросил маг, наклоняясь к Ким.

Она встрепенулась и повернулась к нему. Взгляд его серых глаз, словно обращенных куда-то внутрь, в глубины души, был тревожен. Ким тряхнула головой, как бы отгоняя ненужные мысли, и ответила:

— Да, в общем-то, ничего особенного. Но вот гору… я действительно видела.

— И что? — настойчиво спросил Лорин.

— И еще… — она закрыла глаза. — Я чувствовала, что в ней таится… что-то вроде голода. Там, ВНУТРИ горы… Нет, я не могу этого объяснить!

— В наших старинных книгах, где собрана великая премудрость, — сказал, помолчав, Лорин, — записано, что в каждом из миров существуют те, кто видит сны или пророческие видения, — один мудрец назвал их воспоминаниями… о Фьонаваре, Первом из миров. Мэтт, который обладает множеством собственных талантов и достоинств, вчера назвал вас, Ким, одной из таких провидиц. — Он снова помолчал; Ким стояла, застыв как статуя. — В этих книгах говорится также, — продолжал Лорин, — что для возвращения назад тех, кто совершил Переход, необходим человек, способный быть центром Круга.

— Так вот почему мы вам понадобились? Из-за Ким? — Это были первые слова, которые Пол Шафер произнес с момента своего прихода.

— Да, — просто ответил маг.

— Черт возьми! — попытался пошутить Кевин. — А я-то решил, что все дело в моем личном обаянии.

Но никто не засмеялся. Ким впилась взглядом в лицо Лорина, словно надеясь найти ответы на мучившие ее вопросы в его благородных морщинах или переливах серебристого плаща.

Потом все же спросила:

— Что же это все-таки за гора?

И Лорин сухо ответил:

— Тысячу лет назад кое-кто был заключен там в подземную темницу. В самую глубокую темницу на свете, созданную под пятой Рангат — той самой горы, которую вы видели.

Ким кивнула, явно не решаясь спросить еще.

— И этот «кое-кто»… имеет отношение к силам Зла? — все-таки выговорила она, хотя слово «Зло» явно далось ей с трудом.

Теперь эти двое разговаривали так, словно были в комнате совершенно одни.

— Да, — сказал маг.

— И это было тысячу лет назад?

Он молча кивнул. И в эти мгновения лживых признаний и заверений, когда можно было провалить все дело, глаза мага смотрели на нее с таким спокойствием и состраданием, с каким никогда не смотрели ни на кого больше.

Ким, как всегда машинально, потянула себя за прядь каштановых волос, свешивавшуюся на лицо, вздохнула и сказала:

— Ну ладно. Хорошо. Что я должна делать, чтобы помочь вам совершить Переход?

Дейв все еще боролся с собой — происходящее просто не укладывалось у него в голове, — когда события стали вдруг разворачиваться с немыслимой быстротой, и он обнаружил, что уже стоит в общем кругу, в центре которого Ким вместе с этим магом, и крепко держит за одну руку Дженнифер, а за другую — Мэтта. Гном казался чрезвычайно сосредоточенным; ноги его были широко расставлены и крепко уперты в пол. Затем Лорин стал произносить какие-то фразы на неведомом Дейву языке, и голос его все креп, звучал все более и более гулко…

— Лорин… а тот человек под горой мертв? — спросил вдруг Пол Шафер.

Лорин как-то странно посмотрел на хрупкого юношу, задавшего тот самый вопрос, которого маг так страшился, и прошептал:

— Как, и ты тоже? — И сказал уже громче: — Нет. — Что было истинной правдой. — Нет, он жив. — И снова заговорил на том странном языке.

Дейву очень не хотелось показывать другим, что ему страшно — в сущности, он потому и явился сюда — и его все сильнее охватывает самая настоящая паника. Пол, услышав ответ Лорина, лишь раз кивнул в знак согласия и не сказал больше ни слова. Странный речитатив тем временем стал, скорее напоминать некую песнь с весьма сложной мелодией и звучал все громче и громче. Облако исходившей из невидимого источника энергии окутало их, в воздухе разлилось отчетливо видимое сияние, возник негромкий гудящий звук…

— Эй! — взорвался Дейв. — Пусть мне сперва твердо пообещают, что я вернусь назад! — Ответа не последовало. Глаза Мэтта Сорина были закрыты. Он крепко сжимал руку Дейва.

Сияние стало ярче, усилилось и гудение.

— Нет! — снова выкрикнул Дейв. — Я не хочу! Пусть мне сперва пообещают… — И он, изо всех сил рванув руки, высвободил их из рук Дженнифер и гнома.

Кимберли Форд пронзительно вскрикнула.

И в этот самый миг Кевин, не веря своим глазам, увидел, что комната вокруг них начала расплываться, а Ким с безумным выражением лица вцепилась в руку Дейва и в свободную руку Джен, а из горла ее рвется странный пронзительный крик.

Затем они провалились в леденящий холод и тьму, царившие в пространстве между мирами, и перед Кевином все померкло. Но ему показалось, что где-то в мозгу у него — это продолжалось то ли мгновение, то ли столетие — грохочет странный издевательский смех. Во рту был отвратительный горький привкус перегоревшей печали. «Ах, Дейв, — думал он, — Дейв Мартынюк! Что же ты наделал?»

Часть вторая

ПЕСНЬ РЭЧЕЛ

Глава 4

Совершив Переход, они оказались в небольшой, тускло освещенной комнате, где-то высоко над землей. За раскрытыми окнами была ночь. В комнате имелись два кресла, скамьи вдоль стен и камин, в котором не горел огонь. На каменном полу лежал ковер с каким-то чрезвычайно сложным рисунком. На одной из стен, почти полностью закрывая ее, висел огромный гобелен, но в комнате, несмотря на неровное пламя горевших на стенах факелов, было темновато, и разобрать рисунок, вытканный на гобелене, оказалось практически невозможно.

— Ну что, Серебряный Плащ, вернулся? — послышался от двери чей-то довольно противный, пронзительный голос, в котором не чувствовалось ни капли радости. Кевин быстро посмотрел в ту сторону и увидел бородатого мужчину, лениво опиравшегося на копье.

Лорин даже головы не повернул в сторону бородача и с нескрываемой тревогой громко окликнул гнома:

— Ты как, Мэтт?

Тот явно чувствовал себя неважно: он молча, с явным трудом кивнул и сразу же рухнул в одно из тяжелых кресел. На лбу у него выступили крупные капли пота. Кевин посмотрел на остальных, но все вроде бы перенесли Переход прекрасно, хоть и выглядели несколько ошалелыми. Вот только…

ВОТ ТОЛЬКО СРЕДИ НИХ НЕ БЫЛО ДЕЙВА МАРТЫНЮКА.

— Господи! — охнул Кевин. — Лорин, а где же…

И умолк, остановленный его умоляющим взглядом.

Пол Шафер, стоявший рядом с Кевином, тоже успел перехватить взгляд мага, тут же подошел к девушкам, что-то тихо им сказал, затем обернулся к Лорину и один раз утвердительно кивнул.

И только после этого маг наконец посмотрел в сторону бородатого стражника, стоявшего в прежней ленивой позе.

— Нынче ведь канун праздника? — спросил его Лорин.

— Ну да, канун, — ответил бородач. — А разве наш великий маг и сам этого не знает?

Кевин заметил, что глаза Лорина в свете факелов сердито блеснули.

— Ступай, — велел стражнику маг, — передай королю, что я вернулся.

— Ночь на дворе. Король давно спит.

— Не твое дело. Эти новости он узнать захочет. Ступай же!

Физиономия у стражника была на редкость наглая, и двигался он нарочито медленно. Впрочем, стоило ему повернуться лицом к двери, как в воздухе что-то просвистело, и брошенный чьей-то рукой нож вонзился, дрожа, в дверной косяк буквально в нескольких дюймах от головы бородача.

— Я тебя, Варт, знаю преотлично, — сказал кто-то глубоким басом, и стражник резко обернулся, бледный как полотно; это было хорошо заметно даже при тусклом свете факелов. — Учти: я тебя давно заприметил. А сейчас ты быстренько сделаешь то, что тебе было велено, и впредь будешь почтительно разговаривать с теми, кто выше тебя, иначе в следующий раз нож мой вонзится прямо тебе в глаз! — Мэтт Сорин, внезапно поднявшийся с кресла, так и излучал опасность.

Повисла напряженная тишина. Затем стражник пробормотал униженно:

— Ты уж прости меня, господин мой. Час больно поздний… устал я… Добро пожаловать домой! Что ж, поспешу выполнить твое поручение, господин маг. — Бородач отсалютовал им копьем, снова повернулся к двери — на сей раз, надо сказать, весьма проворно — и вышел из комнаты. Мэтт тоже подошел к двери, вытащил из притолоки свой кинжал и остался стоять там — на страже.

— Да скажите же наконец, где Дейв! — воскликнул Кевин.

Лорин, явно совершенно обессилевший, буквально упал в то кресло, где только что сидел Мэтт Сорин.

— Я не уверен, что… — Он не договорил. — Простите меня, но я действительно не знаю, где он!

— Но вы же должны знать! — воскликнула Дженнифер.

— Он вырвался как раз в тот момент, когда я замыкал Круг. Я был во власти… я не мог прервать воздействие магических чар и проследить его путь. Я не уверен даже, совершил ли он Переход с нами вместе.

— А я уверена, — просто и твердо сказала Ким Форд. — Мы совершили Переход все вместе, и Дейв все время был рядом со мной. Я его удержала.

Лорин резво вскочил на ноги.

— Удержала? Отличная работа, девочка! А раз Переход он совершил, то непременно находится где-то здесь, во Фьонаваре! Стало быть, вскоре он будет найден. И наши друзья немедленно начнут поиск.

— Ваши друзья? — переспросил Кевин. — Надеюсь, не тот урод, что стоял в дверях? Он же еле движется!

Лорин покачал головой.

— О нет, не он! Это всего лишь жалкий подручный Горласа… и по этому поводу я должен сказать вам… попросить вас еще об одном… — Он явно колебался. — Видите ли, во дворце сейчас множество различных партий, соперничающих друг с другом, ибо наш Айлиль уже стар… Ну а Горлас — по многим причинам! — хотел бы навсегда от меня избавиться, и, поскольку ему это до сих пор так и не удалось, он с огромным удовольствием воспользуется любым предлогом, чтобы опорочить меня в глазах короля…

— Значит, Дейв просто куда-то пропал по дороге?.. — пробормотал Кевин, словно не слыша слов мага.

— Именно так. И, по-моему, только Метран знает, что я собирался переправить сюда пять человек, — впрочем, я никогда не обещал ему привести пятерых сразу… Дейв будет найден, это я вам обещаю! Но я бы хотел попросить вас пока что держать в тайне и его исчезновение, и его присутствие во Фьонаваре…

Дженнифер Лоуэлл тем временем отошла к окну. Какая жаркая ночь, думала она. И какой ужасно сухой воздух! Внизу, чуть левее, были видны огни какого-то селения, раскинувшегося у стен замка, который, видимо, и назывался Парас-Дерваль. За селением расстилались поля, а на самом горизонте виднелась темная стена леса. Не ощущалось ни малейшего дыхания ветерка. Дженнифер с любопытством глянула на небо и очень обрадовалась, обнаружив там знакомые созвездия. Впрочем, ее тонкая рука, опиравшаяся о подоконник, не дрожала, а взгляд зеленых глаз был по-прежнему внимателен и остер, хотя она и была потрясена исчезновением Дейва. Немалое впечатление произвел на нее и кинжал, который Мэтт метнул в того стражника.

В ее жизни, выстроенной на основе осторожно принятых решений, до сих пор единственным абсолютно импульсивным поступком было стремительное начало ее романа с Кевином Лэйном, та самая ночь два года назад. Теперь же она самым невероятным образом оказалась в таком месте, где, похоже, ощущение хоть какой-то безопасности и уверенности ей способно было обеспечить лишь то, что над головой виднеется знакомое летнее созвездие Треугольника. Дженнифер только головой покачала да улыбнулась как бы про себя, по-прежнему ничуть не утратив свойственной ей самоиронии. И услышала, как Пол Шафер, отвечая магу, говорит очень тихо (все они здесь почему-то говорили очень тихо):

— Создается ощущение, что раз уж вы притащили нас сюда, то мы как бы уже считаемся членами вашей группировки. Во всяком случае, окружающие будут воспринимать нас именно так. Что ж, я буду держать рот на замке.

Кевин согласно кивнул, Ким тоже. Дженнифер тоже подала голос от окна:

— Ну и я ничего не скажу, только… Пожалуйста, поскорее найдите Дейва! Потому что… иначе уж очень становится страшно!

— А вот и честная компания! — прорычал Мэтт от двери.

— Айлиль? Уже? Не может быть! — вырвалось у Лорина.

Мэтт прислушался:

— Нет… и впрямь не он… Ага! По-моему, это… — и его темное бородатое лицо исказилось в некоем подобии улыбки. — Сам послушай.

А через секунду Кевин тоже услышал чье-то нестройное пение и шум шагов. Кто-то шел к ним по коридору, и, похоже, люди эти здорово набрались. Пьяный голос, больше похожий на рев, выводил:

Ревор той ночью глухой, бесконечной,
Подвиг свершил, что запомнят навечно…
Из нитей прочнейших Ткач наш соткал
Тех, кто в Данилоте тогда скакал!

— Ну ты, толстый фигляр! — Это уже был кто-то другой, явно более трезвый. — Заткнись-ка лучше, а то его еще наследства лишат за то, что он тебя привел. — Кто-то третий язвительно засмеялся, и пение стихло. Некоторое время в коридоре слышались лишь неровные шаги пьяной компании, потом тот же голос, что пел песню, печально и назидательно провозгласил:

— Песня — это дар человеку от бессмертных Богов!

— Только не в твоем исполнении, — заметил тот же критик, и Ким обратила внимание, что Лорин с трудом подавил улыбку. Кевин громко прыснул.

— Деревенщина! — огрызнулся певец. — Из тебя же невежество так и прет! А вот те, кто слышал меня в пиршественном зале Сереша, никогда этого не забудут. Ах как я пел в ту ночь! Я заставил своих слушателей плакать! Я…

— Между прочим, мы с тобой вместе там были. Эх ты, дурачина! Неужели не помнишь? Я же с тобой рядом сидел. У меня до сих пор мой любимый зеленый дублет весь в пятнах от помидоров, которыми твои слушатели, озверев, стали в тебя кидаться. И не отчищается!

— Жалкие трусы! Да и что ждать от жителей какого-то Сереша? Зато когда в зале началась заварушка, я уж им показал! Даже будучи тяжело раненным, я высмеивал нашего…

— Раненым? — В голосе его собеседника послышалось какое-то свирепое веселье. — Ну знаешь, Тегид… Когда тебе залепят помидором в глаз, это вряд ли можно…

— Помолчи-ка, Колл, — впервые подал голос их третий спутник, а Лорин и Мэтт, заслышав этот голос, звучавший одновременно легкомысленно и властно, обменялись понимающими взглядами. — Вон там, впереди, должен быть стражник, но ничего, я возьму его на себя. А вы подождите, пока я затолкаю его в комнату, а потом быстро тащите Тегида в конец коридора. Вот ключ от последней двери налево. Да пусть ведет себя тихо, иначе, клянусь пролившейся кровью Лизен, меня и впрямь наследства лишат!

Мэтт быстро шагнул в коридор.

— Добрый вечер, мой принц! — Он отсалютовал кому-то кинжалом — в свете факелов блеснуло синеватое лезвие. — Сегодня здесь стражи нет. Вернее, это мы отослали стражника к королю… Дело в том, что Серебряный Плащ только что вернулся и привел четырех человек, совершивших Переход вместе с нами. Но Тегида все равно лучше спрятать где-нибудь в безопасном месте.

— Здравствуй, Сорин! С возвращением! — И принц обернулся к приятелям: — Тащи его скорее, Колл.

— Что значит «тащи скорее»? — возмутился Тегид. — Славный Тегид сам знает, с какой скоростью ему двигаться! Он никогда не опустится до того, чтобы прятаться от каких-то королевских любимчиков и лизоблюдов! Он защитит себя от их нападок обнаженной сталью роденского клинка и прочными латами своего благородного гнева! Он…

— Тегид, — попытался на удивление мягко усовестить его принц, — пойдем, пожалуйста. И двигайся побыстрее, милый! Не то я тебя прямо в окно выкину, великолепный ты мой!

На мгновение стало тихо. Затем послышался покорный ответ Тегида:

— Хорошо, господин мой.

Когда они проходили мимо двери, Ким мельком увидела немыслимо огромного и толстого человека, опиравшегося на плечо своего весьма мускулистого и тоже довольно высокого приятеля, который, впрочем, рядом с этим великаном казался чуть ли не тростинкой. А потом в дверях показался третий, которого Мэтт называл принцем. Вокруг его головы свет горевших в коридоре факелов создавал странный светлый ореол. Дьярмуд — сразу вспомнила она. Ну да, так они его называли. Дьярмуд. Младший сын короля.

И удивилась тому, что не может отвести от него глаз.

Но Дьярмуд дан Айлиль воспринял это как должное: люди всегда реагировали на него подобным образом. Лениво прислонясь к дверному косяку, он снисходительно посматривал на Лорина, склонившегося перед ним в почтительном поклоне, и на всех остальных. И, ошарашенная его поведением, Ким не сразу сумела выделить в его облике те его черты, которые сразу бросались в глаза: стройное гибкое тело, высокие скулы, исключительно тонкое и умное лицо, крупный выразительный рот (в данный момент Дьярмуд явно с трудом сдерживал довольную усмешку), унизанные кольцами руки, а глаза… Глаза у него были очень красивые — яркие, голубые, хотя Ким поразило их выражение: какое-то слишком циничное. И, видимо, естественное для наследника трона великого королевства. Определить на взгляд его возраст она не сумела, но решила, что он примерно ее ровесник.

— Спасибо, Серебряный Плащ! — сказал принц. — Спасибо, что не только вовремя вернулся, но и вовремя предупредил меня.

— Но, принц, это же сущее безумие — ради Тегида оказывать неповиновение королю! И по этой, в высшей степени неуважительной, причине.

Но Дьярмуд прервал его и рассмеялся:

— Снова учишь меня жить, Лорин? Не успев вернуться? И Переход, как видно, ничуть на тебя не подействовал. А может, у меня есть причины.

Но теперь его перебил маг:

— Сомневаюсь, — жестко возразил он. — Вряд ли тому есть иные причины, кроме мальчишеского упрямства и слишком богатых винных погребов Южной твердыни!

— То и другое — причины достаточно веские, — заметил Дьярмуд, и на устах его блеснула улыбка. — И кого же, — спросил он совсем иным тоном, — ты доставил к нам по поручению Метрана для завтрашнего парада?

Лорин, явно привыкший к подобной манере обращения, с важным видом стал представлять прибывших. Кевин, представленный первым, сухо поклонился. Пол последовал его примеру, однако посмотрел принцу прямо в глаза. Ким просто кивнула. А Дженнифер…

— Ах какой персик! — воскликнул Дьярмуд дан Айлиль. — Серебряный Плащ, ты привез мне полакомиться настоящий сладкий персик! — И он решительно двинулся к девушке. Драгоценные камни у него на руках и на груди так и заиграли в свете факелов. Принц взял Дженнифер за руку, склонился перед ней в низком поклоне и поцеловал ей запястье.

И Дженнифер Лоуэлл, которая никогда в жизни, тем более в таком странном окружении, не стала бы терпеть подобные выходки, на сей раз почему-то руку свою не отнимала до тех пор, пока принц не выпрямился и не выпустил ее сам.

— Вы что, всегда такой хам? — спросила она ледяным тоном. В зеленых ее глазах тоже не было ни капли тепла.

Что, впрочем, подействовало на принца весьма слабо.

— Почти всегда, — весело признался он. — У меня, правда, есть и кое-какие хорошие качества, которые многое искупают, но я никогда не могу вовремя вспомнить, в чем именно они заключаются. Держу пари, — продолжал он, чуть посерьезнев, — что в данный момент Лорин у меня за спиной сокрушенно качает головой. — Что действительно так и было. — Ну что ж, я полагаю, — продолжал он, глянув на хмурящегося мага, — что теперь мне остается только извиниться? — Он усмехнулся, потому что Лорин, сурово насупившись, кивнул, и снова повернулся к Дженнифер: — Ну хорошо, я прошу прощения, прелесть моя. Сегодня я слишком долго ехал верхом и слишком много выпил. Но вы так поразительно, необычайно прекрасны, что наверняка и прежде имели дело со всякими хамами, может, еще и похлеще меня. А я от всей души прошу у вас прощения! Вы ведь меня простите, правда? — Он был так обаятелен в своих нагловатых извинениях, что Дженнифер, к своему изумлению, обнаружила, что способна лишь молча кивнуть в ответ. И он, разумеется, тут же снова самодовольно усмехнулся! Она вспыхнула, и глаза ее сердито блеснули.

Но Лорин успел вмешаться:

— Ты ведешь себя просто отвратительно, Дьярмуд, и прекрасно это понимаешь!

— Довольно! — рявкнул принц. — Хватит меня воспитывать, Лорин! — Они посмотрели друг на друга в упор; глаза обоих метали молнии.

Первым нарушил молчание Дьярмуд. Он сказал примирительным тоном:

— Я ведь уже извинился, Лорин! Ну, будь же ко мне справедлив! — И маг, хотя и не сразу, кивнул в знак согласия.

— Хорошо, — сказал он. — У нас, так или иначе, времени на ссоры нет. Мне нужна твоя помощь, Дьярмуд. Во-первых, в том мире, откуда я привел к нам гостей, на нас напал цверг, у которого на пальце было кольцо с ВЕЛЛИНОМ!

— А во-вторых? — Дьярмуд слушал очень внимательно, хотя явно был здорово пьян.

— А во-вторых… С нами совершили Переход не четыре человека, а пять. Но пятого мы каким-то образом потеряли. Известно лишь, что сейчас он во Фьонаваре, но… я не знаю, где именно! И мне совершенно необходимо его найти! И, безусловно, так, чтобы Горлас ничего об этом не знал.

— Естественно. А ты уверен, что он здесь?

— Круг замыкала Кимберли. Она говорит, что удержала его.

Дьярмуд с явным восхищением уставился на Ким. Она, откинув с лица непокорную прядь волос, тоже посмотрела ему прямо в глаза. Надо сказать, во взгляде ее читалась прямо-таки нескрываемая враждебность. Но принц словно этой враждебности и не заметил. Не сказав ни слова, он отошел к окну и выглянул наружу. Уже взошла луна — ущербная и какая-то слишком большая, но Дженнифер, тоже смотревшая в окно, внимания на это не обратила.

— Между прочим, дождей так и не было… — задумчиво сказал Дьярмуд. — Нам нужно еще о многом поговорить, Лорин. — И он живо повернулся к гному, стоявшему в дверях. — Как ты, должно быть, слышал, Мэтт, Колл с Тегидом сейчас поблизости, последняя дверь по этому коридору налево. Ты сперва убедись, спит ли Тегид, и быстренько введи Колла в курс дела. Опиши этого пропавшего человека и так далее. А Коллу скажи, что я с ним позже поговорю. — Мэтт молча выскользнул в коридор.

— Значит, ни одного дождя? — тихо спросил Лорин.

— Ни одного.

— А посевы как? — Дьярмуд только бровью повел. Лицо Лорина сразу стало усталым и озабоченным. — А как король? — спросил он, словно через силу.

Дьярмуд ответил не сразу:

— Не очень хорошо. Порой бродит по дворцу. Вчера, например, во время обеда в пиршественном зале разговаривал с моей покойной матерью. Впечатляет, не правда ли? И это через пять лет после ее смерти!

Лорин покачал головой:

— Он и раньше частенько разговаривал с покойной, хотя, действительно, не при людях. А от… от твоего брата вестей нет?

— Нет. — На сей раз ответ прозвучал мгновенно. «У нас запрещено произносить его имя вслух», — вспомнил Кевин и с любопытством посмотрел на принца.

— Состоялось большое собрание, — продолжал Дьярмуд. — Семь дней назад, во время полнолуния. Тайное. Они призывали Богиню-мать, была пролита кровь…

— НЕТ! — Жест мага был яростно-протестующим. — Это уж слишком! Кто призывал Богиню?

Полные губы Дьярмуда насмешливо искривились:

— Разумеется, она!

— Джаэль?

— Да.

Лорин нервно заходил по комнате:

— Ох и накличет она беду!

— Конечно. Ей только этого и надо. А мой отец уже слишком стар, чтобы с нею справиться. Можешь ты представить себе Айлиля на Древе Жизни? — В веселом молодом голосе принца явственно прозвучали новые нотки — горечь и глубокая, затаенная боль.

— Я никогда не мог себе этого представить, Дьярмуд. — Маг вдруг заговорил очень тихо. И остановился. — Какие бы силы ни были заключены в Древе Жизни, я к ним отношения не имею. И Джаэль тоже, хотя она-то, конечно, будет это отрицать. Ты уже не раз слышал мое мнение по данному вопросу. Магия, замешанная на крови… боюсь, она отнимает куда больше, чем дает.

— Так что ж, мы так и будем сидеть сложа руки? — заорал Дьярмуд, и с трудом сдерживаемый гнев его прорвался наружу, точно раскаленная магма сквозь трещины в толще горы. — Сидеть и ждать, когда в Бреннине вся пшеница сгорит на корню? Отличная тактика — особенно для королевского дома!

— Нет, ваше высочество! — Высокий титул Лорин использовал вполне сознательно. — Сидеть сложа руки мы, разумеется, не будем. Все мы прекрасно понимаем, что это не обычное лето, и вам нет нужды объяснять это мне. Нечто неведомое, некие злые силы действуют сейчас против нас всех, и даже полночные бдения Джаэль и ее обращения к Богине ничего не изменят, пока мы не узнаем, что за всем этим таится.

Дьярмуд устало опустился в одно из кресел и тупо уставился на темный гобелен, висевший напротив окна. Настенные факелы почти догорели, и комната была опутана паутиной мечущихся теней. Стоя у окна, Дженнифер почти физически ощутила воцарившуюся в этом полутемном помещении тяжкую атмосферу, сотканную из нитей напряжения и тревоги, протянувшихся от Лорина к Дьярмуду. «Господи, а я-то что здесь делаю?» — думала она. Впрочем, этот вопрос она уже задавала себе и прежде. Вдруг у дальней стены комнаты что-то шевельнулось, и она, повернувшись, увидела Пола Шафера, который смотрел на нее в упор, а потом неожиданно улыбнулся ей, коротко и ободряюще. «И его я тоже не понимаю!» — с каким-то отчаянием подумала она.

А Дьярмуд уже успел вскочить на ноги; он был явно не способен даже короткое время просидеть спокойно, без движения.

— Лорин, — обратился он к магу, — ты же прекрасно знаешь, что король сюда не придет! Разве ты не…

— Должен прийти! Я не позволю, чтобы Горлас…

— Между прочим, кто-то идет! — резко вмешался Пол. Оказалось, что он незаметно для остальных заменил Мэтта на сторожевом посту у двери. — Пять человек, трое с мечами.

— Дьярмуд…

— Я знаю. Ты меня не видел. На всякий случай я буду неподалеку. — И наследник бреннинского престола стрелой перемахнул через подоконник — только плащ зашуршал да мелькнули в свете луны его светлые волосы — и с какой-то ленивой грацией соскользнул на узкий выступ этажом ниже. «Боже мой!» — только и успел подумать Кевин.

И сразу в дверях показался Варт, тот самый угрюмый бородатый стражник. Заметив отсутствие Мэтта, он едва заметно усмехнулся и объявил:

— Королевский канцлер Горлас!

Кевин не был уверен, кого именно ожидал увидеть, однако же это явно был совсем не такой человек, каким он представлял себе королевского канцлера. Горлас оказался крупным, широкоплечим, темнобородым мужчиной средних лет. Он добродушно улыбался, демонстрируя отличные зубы, и говорил громко и радостно, выйдя на середину комнаты:

— С благополучным возвращением тебя, Серебряный Плащ! Ничего не скажешь, узор ты выткал на славу! Да и явился как раз вовремя — как и всегда, впрочем. — И Горлас засмеялся. Однако Лорин даже не улыбнулся в ответ.

Вскоре в комнату вошел еще один человек, старый, сутуловатый, по пятам сопровождаемый вооруженным слугой. «Неужели это король?» — подумал растерянно Кевин, однако уже через несколько мгновений понял, что ошибся.

— Добрый вечер, Метран, — почтительно обратился Лорин к убеленному сединами старцу. — Здоров ли ты?

— Да, я чувствую себя хорошо, просто отлично, — ответил Метран, задыхаясь, закашлялся и прибавил сварливым тоном: — Что-то здесь чересчур темно, а я бы хотел видеть как следует! — Он взмахнул своей старчески дрожащей рукой, и на стенах вдруг вспыхнули все шесть факелов, ярко осветив комнату. «Интересно, почему Лорин сам не мог этого сделать? — подумала Ким. — Он ведь тоже маг». — Ну вот, так уже лучше, значительно лучше. — Метран шаркающей походкой подошел к креслу и неторопливо опустился в него. Его спутник пристроился рядом, а второй стражник Метрана встал в дверях рядом с Вартом. Пол Шафер присоединился к стоявшей у окна Дженнифер.

— Где же король? — спросил Лорин. — Варт должен был передать ему, что я вернулся.

— А он и передал, — тут же откликнулся Горлас. Было слышно, как Варт хихикает, стоя у двери. — И мне было поручено от имени нашего славного короля Айлиля приветствовать тебя и твоих… — он огляделся, — четверых спутников…

— Четверых? Так их всего четверо? — прервал его Метран и снова закашлялся так, что остальных его слов было не разобрать.

Горлас метнул в его сторону злобный взгляд и продолжал:

— Да, и твоих четверых спутников. И мне было поручено также позаботиться о них и как можно удобнее устроить их. У короля был трудный день, и он предпочел бы отложить официальное знакомство с ними до завтрашнего утра. Сейчас ведь уже глубокая ночь, и вы, я уверен, понимаете… — Его улыбка была в высшей степени любезной, даже заискивающей. — А теперь, Лорин, познакомь меня, пожалуйста с нашими гостями, и мои люди проводят их в отведенные для них покои… Тебе ведь, друг мой, тоже пора отдохнуть, не правда ли? Уж отдых-то ты, безусловно, заслужил!

— Спасибо, Горлас, — улыбнулся Лорин, но в голосе его чуть слышно зазвенела сталь. — Однако при сложившихся обстоятельствах я считаю именно себя ответственным за благополучие тех, кто совершил Переход со мною вместе, и сам позабочусь о них до тех пор, пока король нас не примет.

— Значит, ты утверждаешь, Серебряный Плащ, что сумеешь позаботиться о наших гостях лучше королевского канцлера? — И снова Кевину, который напряженно внимал этой словесной перепалке, послышался звон стали, но теперь уже в голосе Горласа. И хотя ни канцлер, ни маг не тронулись с места, казалось, что в залитой светом факелов комнате сверкнули два меча.

— Вовсе нет, Горлас, — возразил Лорин. — Это всего лишь вопрос моей чести.

— Но ты измучен Переходом, друг мой. Предоставь эти утомительные хлопоты мне.

— Это вовсе не утомительные, а приятные хлопоты — позаботиться о друзьях.

— Лорин, я вынужден настаивать…

— Нет.

Повисло ледяное молчание.

— Ты понимаешь, что у меня практически не остается выбора? — прошипел Горлас. И вдруг громогласно заявил: — Что ж, я обязан выполнить приказ короля. Варт, Лагот… — Оба стражника сделали шаг вперед.

Да так и приросли к полу, лишь наполовину успев выхватить мечи из ножен.

Прямо за их спинами Кевин увидел очень спокойное лицо Мэтта Сорина и могучую фигуру того атлета по имени Колл, что пришел вместе с Дьярмудом. И это зрелище наполнило душу Кевина невыразимым, каким-то детским восторгом.

В этот самый миг кто-то гибкий и стройный, сверкнув драгоценными украшениями, со звериной ловкостью перемахнул через подоконник и легко соскочил на пол рядом с Дженнифер, и она почувствовала, как чья-то рука мимоходом ласково погладила ее по голове. И услышала голос Дьярмуда:

— Что это за шум в такой поздний час? Неужели усталому солдату нельзя спокойно поспать? Во дворце собственного отца!.. Ба, да это Горлас! И Метран! Как, и Лорин здесь? Так ты вернулся, Серебряный Плащ? И, как я вижу, не один! Что ж, как раз вовремя! — Его внезапный нагловатый напор заставил всех остальных умолкнуть. — Эй, Горлас, пошли-ка кого-нибудь из своих людей к отцу — он, конечно же, захочет поприветствовать наших гостей!

— Но король не принимает, господин мой, — процедил сквозь зубы канцлер. — И он послал меня…

— Что? Он не может прийти? В таком случае я сам займусь столь высокими гостями — как член королевской семьи, если угодно. Серебряный Плащ, представь меня, пожалуйста…

И Лорин с должным почтением и изяществом во второй раз представил принцу всех по очереди. И Дьярмуд дан Айлиль во второй раз, поднеся к губам руку Дженнифер, произнес: «Ах какой персик!» И она снова невольно засмеялась, хотя на этот раз целовать ее руку принц не спешил.

Впрочем, когда он выпрямился, то заговорил исключительно сухо, официальным тоном, но при этом широким гостеприимным жестом раскинув руки:

— Добро пожаловать в Парас-Дерваль, дорогие гости! — Инстинктивно чувствуя опасность, Кевин оглянулся и заметил, что благодушного выражения на лице Горласа как не бывало, а в глазах светится злобная ярость. — Рад приветствовать вас как самых близких друзей моего отца и всей нашей семьи. — В голосе Дьярмуда отчетливо слышался смех, хотя вид у него был в высшей степени серьезный. — Отныне дом короля Айлиля — это ваш дом; ваша честь — это наша честь. И всякий злой умысел против вас — это злой умысел против нас и предательство Дубовой Короны великого Королевства Бреннин. Я лично позабочусь о том, чтобы вас сегодня устроили как можно удобнее. — Произнося эту последнюю фразу, Дьярмуд все-таки не удержался и метнул восторженный и одновременно коварный взгляд в сторону Дженнифер.

Она снова вспыхнула, но принц уже успел отвернуться.

— Горлас, — негромко сказал Дьярмуд канцлеру, — что за людей ты себе набрал? По-моему, они никуда не годятся. Несколько часов назад, когда я вернулся из Южной твердыни, мне, например, доложили, что они слишком много пьют. Я понимаю, сейчас праздник, но право же… — Дьярмуд говорил так участливо и в голосе его звучал такой мягкий упрек, что Кевин еле удержался от смеха. — А ты, Колл, — принц обернулся к своему помощнику, — вели поскорее приготовить четыре комнаты в северном крыле дворца…

— Не надо четыре, — прервала его Дженнифер. — Мы с Ким поселимся вместе, так что достаточно трех. — Она решительно избегала смотреть на принца, и Кимберли, наблюдая за ними, заметила, что от изумления брови Дьярмуда поползли вверх.

— Нам тоже достаточно одной на двоих, — тихо заметил Пол Шафер. И Кевин со страстной надеждой, вдруг проснувшейся в душе, подумал: ах, абба, вдруг это путешествие ему действительно поможет? Хорошо бы…

— Мне жарко, — заявил вдруг Метран, ни к кому конкретно не обращаясь. — И почему это здесь повсюду так ужасно жарко?

Северное крыло дворца, из верхних окон которого был виден раскинувшийся за стеной город, выходило в сад. Когда они наконец остались в своей комнате одни, Кевин открыл стеклянную дверь и вышел на широкий балкон с каменными перилами. Прямо над головой висел месяц и светил достаточно ярко, чтобы можно было рассмотреть кусты и цветочные клумбы у них под окном.

— А сад-то довольно жалкий, — сообщил Кевин Полу, тоже вышедшему на балкон.

— Так ведь Дьярмуд же говорил, что у них тут давно дождей не было.

— Да, правда. — Оба некоторое время молчали. Прилетевший откуда-то легкий ветерок чуть веял прохладой.

— А ты заметил, какая здесь луна? — спросил вдруг Пол, опершись о перила. Кевин кивнул:

— Ты тоже заметил? Она, похоже, больше нашей, да? Интересно, что дает подобный эффект? И как это действует на природу?

— По-моему, здесь приливы должны быть гораздо выше.

— Да, наверное. А еще здесь должны чаще встречаться всякие оборотни.

Шафер мрачно на него глянул.

— Что ж, я бы этому не удивился. Скажи, а что ты думаешь насчет всех этих интриг?

— Ну, Лорин и Дьярмуд, похоже, по одну сторону баррикад.

— Вроде бы. Но Мэтт, по-моему, в этом принце не очень-то уверен.

— И, как ни странно, меня это совсем не удивляет.

— Да уж. А как тебе Горлас? Ему бы морскую пехоту в помощь… Слушай, неужели он всего лишь выполнял приказ короля? Или все-таки…

— Да ты что, Пол! Я же видел, какое у него было лицо, когда Дьярмуд назвал нас своими «близкими друзьями». Восторга он явно не испытал, ничего не скажешь.

— Вот как? Ну что ж, это, по крайней мере, упрощает дело. Хотя я бы, например, хотел побольше узнать об этой Джаэль. И об этом брате Дьярмуда.

— О безымянном принце? — Кевин явно пытался подражать мрачным интонациям Лорина. — О том, кого собственного имени лишили?

Шафер фыркнул.

— Смешные люди! Ну да, о нем.

— Это мы вскоре выясним. Мы же с тобой и раньше много чего выяснять умудрялись.

— Это верно, — кивнул Пол Шафер, и лицо его осветила редкая теперь улыбка.

— О, Ромео, где ты, мой Ромео? — донесся до них откуда-то слева жалобный призыв. Оба одновременно повернули головы и увидели на соседнем балконе чрезвычайно печальную Ким Форд, которая умоляюще простирала к ним руки. До земли было футов десять.

— Уже иду! — мгновенно отозвался Кевин и перепрыгнул через перила.

— Перелети ко мне, Ромео! — продолжала взывать Кимберли, и Дженнифер, стоявшая в дверях у нее за спиной, невольно рассмеялась.

— Да иду я, иду! — Кевин делал вид, что ему очень трудно преодолеть те десять футов, что отделяли теперь его, стоявшего на земле, от ее балкона. — Вы как там, нормально устроились? — спросил он деловито. — А наглые насильники к вам еще не вламывались?

— К сожалению, нет! — пожаловалась Ким. — Не нашлось ни одного мужчины, у которого хватило бы смелости спрыгнуть к нам на балкон.

Кевин засмеялся.

— Придется, видно, мне постараться, не то наш принц меня опередит.

— Сколько ты ни старайся, — заметила Дженнифер Лоуэлл, — вряд ли можно успеть быстрее, чем этот наглый тип!

Пол Шафер, поняв, что начинаются обычный треп и перебрасывание сомнительными намеками, сопровождаемые хохотом, отошел к дальнему краю балкона. Он прекрасно понимал, что все эти фривольные шуточки — лишь способ снять напряжение, но все же ему не хотелось принимать участие в подобных играх. Опершись своими красивыми длинными пальцами о край широких перил, он якобы рассматривал сад внизу, действительно из-за засухи выглядевший не лучшим образом, а на самом деле почти ничего вокруг не замечал. Глаза его были как бы обернуты сейчас внутрь собственной души, и перед ним, настойчиво требуя его внимания, разворачивался издавна знакомый пейзаж…

Но даже если б Шафер самым внимательным образом стал всматриваться в темноту, он вряд ли сумел бы различить в тени под кустами некое существо, скорчившееся там и давно уже наблюдавшее за молодыми людьми. Этой черной тварью владело сейчас одно желание — убить, а Пол как раз стоял так, что попасть в него отравленным дротиком, которые в избытке имелись у убийцы, было легче легкого. И уж тогда-то он непременно бы умер…

Но страх все же пересилил жажду крови в душе этого исчадия Тьмы. Ему был дан приказ выследить и доложить, но никого пока не убивать.

Именно поэтому Пол остался жив и продолжал смотреть вокруг — в никуда, — совершенно ни о чем не подозревая. Через некоторое время, впрочем, он глубоко вздохнул и оторвал свой взгляд от невидимого прочим объекта созерцания. И всмотрелся в густые тени под балконом.

И УВИДЕЛ НЕЧТО ТАКОЕ, ЧЕГО НЕ ЗАМЕТИЛ БОЛЬШЕ НИКТО.

Прямо напротив него, на каменной внешней стене замка, стоял громадный, просто немыслимых размеров серый пес, а может, волк, и смотрел на него, Пола, через залитый лунным светом сад, и в глазах его, которые не могли принадлежать ни волку, ни псу, таилась такая глубокая и древняя печаль, какой Пол никогда в жизни не видел и даже представить себе не мог. Это странное животное на стене смотрело на него совершенно ЧЕЛОВЕЧЕСКИМИ глазами и куда-то его звало. Этот призыв Пол чувствовал безошибочно — он был необычайно, пугающе властным. Полускрытое ночным мраком, существо это притягивало к себе, и глаза его были видны в темноте неестественно ясно, они так и впились в лицо Пола, высматривая что-то в его душе, и Пол, заглянув в эти бездонные колодцы отчаяния и боясь утонуть в них, тут же отпрянул от перил. Кем бы ни было это существо на стене, оно, безусловно, тоже пережило тяжкую утрату, огромное горе, и боль его, казалось, пронизывала сейчас всю Вселенную. И оно звало Пола к себе, звало…

Чувствуя, как в жаркой летней ночи он весь покрывается ледяным потом, Пол Шафер догадался: это существо тоже случайно попало в хаотический водоворот того внутреннего магического видения, которое случайно пробудила в нем «проверка» Лорина.

С огромным, почти физическим усилием он вырвался из плена новых ощущений. Но, отвернувшись, испытал странное чувство раскаяния, от которого болезненно сжалось сердце.

— Кев! — с огромным трудом окликнул он своего друга. Отчего-то ему не хватало воздуха, он задыхался и едва слышал собственный голос.

— Что случилось? — мгновенно откликнулся Кевин и перелез к нему на балкон.

— Вон там. На стене. Ты ничего не видишь? — Пол показал ему рукой, но сам смотреть не стал.

— А что такое? Там ничего нет. Что ты видел?

— Да я и сам не знаю… — Пол тяжело дышал. — Не знаю, что это было такое. Похоже, большая собака.

— Ну и что?

— Ну и она во что бы то ни стало хотела заполучить меня, — сказал Пол Шафер.

Потрясенный этими словами, Кевин не нашелся: что ответить. Некоторое время они так и стояли — молча, глядя друг на друга, но испытывая совершенно различные чувства. Затем Шафер ушел в комнату, а Кевин постоял еще немного на балконе, успокаивая встревоженных девушек. Войдя наконец в спальню, он, увидел, что Пол уже улегся на более узкую и менее удобную из двух стоявших там кроватей и лежит на спине, подложив под голову руки.

Кевин молча разделся и тоже лег. Тонкий лунный лучик просочился в дальний конец комнаты и бродил там, не тревожа, впрочем, никого из них двоих.

Глава 5

Они съезжались в город всю ночь. Суроволицые мужчины из Родена, родины короля Айлиля, и весельчаки из обнесенной высокими стенами приморской крепости Сереш, что высится в устье реки Саэрен; моряки из Тарлиндела и воины из Северной твердыни, хотя последних было не много — большая часть гарнизона осталась охранять границы Бреннина от того, кто томился в темнице далеко на севере. Прибыли также гости из прочих многочисленных городов и деревень великого королевства, а также с измученных засухой крестьянских хуторов. Вот уже несколько дней желающие участвовать в празднике тонкими струйками стекались в Парас-Дерваль, до отказа заполняя гостиницы и постоялые дворы, а те, кому места не хватало, селились во временных лагерях, наспех сооруженных на окраинах города под самыми стенами дворца. Некоторые пешком совершили далекое путешествие из восточных и некогда очень богатых земель, что расположены в долине реки Глейн; опираясь на свои знаменитые резные посохи, они прошагали через выжженные солнцем и ставшие пустынными поля, некогда служившие житницей всей стране, и в конце концов вышли на пыльную и забитую повозками Линанскую дорогу. И с пастбищ северо-востока, где пасутся стада молочных коров, тоже прибыли гости — пастухи верхом на своих лошадях, которыми они, согласно закону, зимой торгуют с теми племенами народа дальри, что живут по берегам реки Латам. И хотя порой на их лошадей было больно смотреть, так они исхудали, каждая из них все же имела роскошную упряжь и седло, а также не менее роскошную попону; все это каждый Всадник Бреннина обязан был изготовить, прежде чем приобретать лошадь; считалось, что такая попона — это что-то вроде мольбы, обращенной к великому Ткачу, дабы тот одарил коня быстротой и легкостью бега. И даже из-за реки Линан прибывали в столицу гости — суровые темноволосые крестьяне, населявшие земли в окрестностях Гуин Истрат, — на своих широких шестиколесных повозках; все это были исключительно мужчины, ибо в тех местах, даже в Дан-Mope, расположенной достаточно близко от Парас-Дерваля, поклонялись Богине-матери.

Зато из всех прочих мест женщины и дети устремлялись в столицу шумными и пестрыми толпами. Несмотря на жестокую засуху и постепенно овладевавшее людьми отчаяние, жители Бреннина собирались все же устроить себе праздник, дабы, во-первых, засвидетельствовать свое почтение Верховному правителю, а во-вторых, возможно, просто чтобы хоть ненадолго забыть о своих бедах.

Утром огромные толпы людей пришли на площадь перед воротами дворца, просторная балюстрада которого была вся увешана знаменами, разноцветными флажками и вымпелами. Но самое удивительное, знаменитый гобелен Йорвета Лесного тоже был вывешен там на всеобщее обозрение — хотя и на один только день, — дабы каждый мог видеть, как Верховный правитель Бреннина будет стоять на стене Парас-Дерваля под этим символом власти Морнира и великого Ткача.

Однако же далеко не все на площади говорило о вещах святых и высоких. По внешнему краю толпы сновали жонглеры, клоуны, фокусники со сверкающими клинками и разноцветными шарфами, а бродячие певцы и поэты пели свои непристойные песенки, опустошая карманы хохочущих зрителей, ибо за плату мгновенно сочиняли новый куплет про любого, на кого укажет импровизированным сатирам их сиюминутный благодетель. Между прочим, беспощадно острые языки этих певцов породили немало горячих ссор и длительных дрязг, хоти сами они со времен Колана считались неприкосновенными для всех блюстителей закона, и наказать их мог только Совет гильдии. Пробираясь в бурлящей толпе, громко нахваливали свой товар коробейники, а многие из них поспешно ставили разноцветные палатки где-нибудь с краю и там уж торговали вовсю. Вдруг гул над толпой превратился в могучий рев, более всего напоминавший раскаты грома небесного: на балюстраде показались люди.

Приветственный рев толпы Кевин воспринял болезненно. Не меньше мучило его и отсутствие темных очков. Стиснутый со всех сторон так, что невозможно было шевельнуться, зеленовато-бледный, он с завистью посмотрел на Дьярмуда и выругался про себя, настолько элегантным и свежим выглядел тот. Повернувшись к Ким — это телодвижение стоило ему немалых усилий, — он получил в ответ суровую, но все же сочувственную усмешку, и сочувствие Ким бальзамом пролилось на душу Кевина, хотя и несколько уязвило его гордость.

Было уже очень жарко. Солнце больно слепило глаза, равнодушно сияя в безоблачном небе. В глазах рябило от невероятно пестрых одежд, в которые нарядились придворные Айлиля. Сам же король, которому их так и не представили, стоял в глубине балюстрады, несколько заслоненный от ревущей толпы своей болтливой яркой свитой. Кевин закрыл глаза, мечтая только о том, чтобы оказаться в тени и не торчать в первом ряду, выставленном на всеобщее обозрение… Нет, ну они здесь, во дворце, ей-богу, как краснокожие индейцы! Точнее, красноглазые. Кевин закрыл глаза; стало немного легче. Даже зычный голос Горласа, вещавшего о великих деяниях Айлиля, свершенных им за годы долгого правления, сразу стал глуше, отошел на периферию сознания. «Господи, что за вино они тут делают!» — сердито думал Кевин, чувствуя себя совершенно больным и опустошенным после вчерашней попойки с Дьярмудом. Даже выйти по-настоящему из себя у него сил не было!

Вчера к ним в дверь постучали примерно через час после того, как они наконец улеглись спать. Ни тот ни другой заснуть еще не успели.

— Ты осторожней там, — быстро прошептал Пол, приподнимаясь на локте. Кевин уже успел вскочить и обувался, намереваясь подойти к двери.

— Кто здесь? — спросил он, не касаясь ни дверной ручки, ни запора.

— Одна развеселая ночная компания! — весело откликнулся знакомый голос. — Да открывай же! Мне надо Тегида куда-нибудь спрятать!

Смеясь, Кевин оглянулся через плечо. Пол тоже вскочил и успел наполовину одеться. Кевин отпер дверь, и Дьярмуд быстро проскользнул в комнату, таща два бурдюка с вином, в одном из которых затычка уже отсутствовала. Вслед за ним в комнату ввалились Колл, тоже с вином, и пресловутый Тегид; далее следовали двое слуг с целым ворохом одежды.

— Это вам на завтра, — пояснил принц, заметив вопросительный взгляд Кевина. — Я же обещал о вас позаботиться. — Он передал ему один из бурдюков и улыбнулся.

— Что было с твоей стороны очень мило, — откликнулся Кевин. Взяв бурдюк, он поднял его повыше — несколько лет назад его научили делать это в Испании, — и темная струя полилась ему прямо в горло. Потом он передал бурдюк Полу, который тоже выпил, так и не сказав ни единого слова.

— Ах! — воскликнул Тегид, падая на длинную и широкую скамью у стены. — Я весь высох, точно сердце Джаэль. Выпьем же за нашего короля! — крикнул он, тоже поднимая бурдюк. — И за его славного наследника, принца Дьярмуда! А также — за наших досточтимых гостей и за… — Остаток тоста потонул в звуках льющегося ему в глотку вина. Наконец бульканье прекратилось, и Тегид вынырнул из-под бурдюка, ошалело озираясь. — Что-то жажда меня сегодня вконец одолела, — пояснил он невпопад.

Пол, как бы между прочим, заметил, обращаясь к принцу:

— Если у вас действительно есть желание устроить веселую вечеринку, то вы, случайно, комнаты не перепутали?

Дьярмуд грустно улыбнулся.

— Уж не думаете ли вы, что нашей основной целью была именно ваша спальня? — с легким презрением сказал он вполголоса. — Ваши очаровательные спутницы приняли, разумеется, наряды для завтрашнего праздника, но более, к сожалению, мы ни о чем с ними так и не смогли договориться. А эта маленькая… Ким, кажется? — Он только головой покачал. — Ох и язычок у нее!

— Примите мои соболезнования, — весело посочувствовал ему Кевин. — Мне от этого язычка тоже не раз доставалось.

— В таком случае, — предложил Дьярмуд дан Айлиль, — давайте выпьем за братское сочувствие друг к другу! — И, задав тон дальнейшей попойке, принц принялся с достаточной долей остроумия и непристойности живописать нравы и привычки тех придворных дам, с которыми Полу и Кевину, видимо, предстояло в самом ближайшем будущем познакомиться. Видимо, он считал подобные сведения абсолютно для них необходимыми и ничуть не смущался, проявляя исключительную осведомленность не только в области светских интриг, но и в весьма интимных сторонах жизни описываемых им особ.

Кроме принца в комнате Пола и Кевина постоянно оставались только Тегид и Колл, остальные то и дело менялись, и каждая новая пара приносила с собой полные бурдюки. Когда же явилась последняя смена, лица вошедших показались веселой компании чересчур серьезными.

— В чем дело, Карде? — спросил Колл одного из них, светловолосого.

Тот негромко кашлянул, и Дьярмуд, развалившийся в глубоком кресле у окна, мгновенно повернулся к нему.

— Творится что-то странное, господин мой, — очень тихо начал Карде. — Я решил, что лучше тебе сразу узнать об этом. Там внизу, под этими самыми окнами, валяется мертвый цверг!

Даже сквозь хмельной туман Кевин сразу увидел, как подействовали эти слова на Дьярмуда.

— Ничего себе! — Принц вскочил. — Узор удался на славу… И кто же из вас его прикончил?

Карде перешел на шепот:

— В том-то и дело, господин мой! Эррон его уже мертвым нашел. И глотка у него была… располосована от уха до уха! Эррон говорит… похоже на волка, хотя… при всем моем уважении, господин мой… но с таким волком я бы ни за что встретиться не хотел!

Все примолкли. Кевин посмотрел на Пола. Тот сидел на своей кровати и отчего-то показался Кевину еще более хрупким, чем всегда. Лицо Пола было, как всегда, непроницаемо-спокойным. Молчание прервал Дьярмуд:

— Ты, кажется, сказал, тело нашли под этими окнами?

Карде кивнул. Принц, не дожидаясь дальнейших объяснений и рывком отворив дверь, выбежал на балкон и перемахнул через перила. За ним последовал Пол Шафер. Это означало, что и Кевин должен прыгнуть туда же. Он с трудом вышел на балкон вместе с Коллом и Карде, перелез через перила и некоторое время висел, на руках, потому что голова продолжала кружиться, потом отпустил руки и свалился в какие-то кусты. Колл и Карде спрыгнули в сад за ним следом. В комнате остался только Тегид — его немыслимые габариты не позволяли совершать столь легкомысленные прыжки.

Между тем принц, Пол и трое воинов из отряда, Дьярмуда уже стояли возле какой-то окровавленной бесформенной кучи на земле. Кевин, стараясь вдыхать ночной воздух как можно глубже, чтобы хоть немного прочистить мозги, подошел и остановился рядом с Полом, глядя на то, что лежало перед ними.

Глаза его вскоре привыкли к темноте, и он даже пожалел, что теперь видит так хорошо. Голова мертвого цверга была практически отделена от туловища; разорванная когтями плоть свисала клочьями. Одна рука тоже была почти оторвана, плечо держалось лишь на обнажившемся хряще, а грудь была исполосована следами страшных когтей. Грудь эта была темно-зеленого цвета и совершенно безволосая. Даже в темноте Кевин мог различить темные пятна густой крови на сухой траве. Стараясь почти не дышать и практически протрезвев, он с огромным трудом подавлял подступавшую к горлу тошноту. Никто не проронил ни слова; свирепая ярость и злоба, явственно читавшиеся в искаженных чертах мертвого цверга, придавали этому затянувшемуся молчанию зловещий оттенок.

Наконец Дьярмуд поднял голову и на несколько шагов отступил от трупа.

— Карде, — сказал он, и голос его показался Кевину странно ломким, — я хочу, чтобы ты удвоил сегодня стражу у дверей наших гостей. А завтра я желаю получить подробный отчет о том, почему никто из вас не видел, как все произошло и кто именно убил эту тварь. Если я ставлю где-то стражу, то от нее должна быть хоть какая-то польза.

— Хорошо, господин мой, — сказал потрясенный Карде и поспешил удалиться вместе с остальными воинами.

Колл, все еще сидевший на корточках возле мертвого цверга, обернулся через плечо и мрачно заключил:

— На такое обычный волк не способен!

— Знаю, — откликнулся принц. — Если это вообще был волк.

Кевин оглянулся и посмотрел на Пола Шафера, который стоял спиной ко всем и внимательно рассматривал внешнюю стену сада.

Затем все четверо снова влезли на балкон, пользуясь трещинами в дворцовой стене как лестницей и по очереди хватаясь за протянутую руку Тегида. Вскоре они уже опять сидели у них в комнате. Дьярмуд, Тегид и Колл вскоре ушли. Принц, правда, оставил им два бурдюка вина и успел сделать одно заманчивое предложение, которое обоими было принято.

В итоге Кевин практически все вино выпил сам — прежде всего потому, что Пол в очередной раз оказался не в настроении говорить с ним о чем бы то ни было.

— Теперь наша очередь! — прошипела Ким на ухо Кевину, пихая его локтем. И это, похоже, было действительно так. Горлас плавным жестом пригласил их выйти вперед, и они вышли и, как их и наставляли, стали махать руками громко приветствовавшей их толпе.

Кимберли, правда, махала только одной рукой, а другой поддерживала Кевина. Через какое-то время до нее вдруг дошло, что именно эту сцену и показывал им Лорин два дня назад в отеле «Парк-Плаза». Она оглянулась и вздрогнула, увидев лениво хлопавшее у нее над головой знамя: на нем изображены были огромный дуб и месяц над ним.

Кевин, чрезвычайно благодарный Ким за поддержку, тоже умудрился несколько раз махнуть рукой и даже выдавить из себя улыбку, думая о том, до чего же заряжена слепой верой бушующая внизу толпа. Ведь на такой высоте вместо них могли бы выступить любые четверо придворных. В голову ему также пришла мысль — он и сам удивился, что мыслит так ясно! — что здешние сотрудники все же, видимо, делают ставку в основном на знать. Во всяком случае, окружающие явно хорошо знали, что они из другого мира, и кое-кто, похоже, был ужасно этим недоволен.

Головная боль становилась просто невыносимой. Во рту был мерзкий гнилостный вкус, точно там поселилась какая-то плесень. «Надо бы как-то собраться, — думал Кевин, — а то ведь нас еще королю представлять будут». А завтра им с Полом предстояла долгая дорога верхом, и бог знает, что ожидало их в конце этого пути.

Ибо последнее предложение Дьярмуда, сделанное сегодня ночью, оказалось совершенно неожиданным.

— Послезавтра на рассвете мы отправимся к югу, — сказал он. — За реку. Что-то вроде налета, если хотите, только очень тихого. Никто не должен об этом знать. Если считаете, что справитесь, можете поехать с нами. По-моему, вам это было бы интересно. Не то чтобы совсем безопасно… Но, я надеюсь, мы сумеем о вас позаботиться! — Последние слова он произнес с улыбкой, собственно, все и решившей для них обоих. Прекрасный ход, как потом догадался Кевин; этот хитрец привык все делать так, как хочется ему, и, естественно, своего добился и на этот раз.

Большой зал дворца был создан великим архитектором древности Томазо Лалом. Знаменитый Гинсерат, что впоследствии изготовил Сторожевые Камни и многие другие памятники, ставшие истинным воплощением силы и красоты, считался его учеником.

Двенадцать величественных колонн поддерживали высокий потолок зала. Почти под потолком, в узких оконных проемах красовались витражи Делевана, запечатлевшие различные сцены, связанные с периодом основания великого королевства Йорветом и с первыми войнами Бреннина с Эриду и Каталом. На последнем витраже, украшавшем западную стену как раз над королевским троном, Конари и юный Колан скакали на север через Равнину, чтобы в последний раз сразиться с Ракотом Могримом, и светлые волосы обоих развевались на ветру. Особенно этот витраж, созданный почти тысячу лет назад, был хорош в закатные часы, когда лица славного короля и его золотоволосого сына, как бы изнутри подсвеченные солнцем, казались совершенно живыми, удивительно одухотворенными и возвышенными. Таково было искусство Делевана, таково было искусство Томазо Лала.

Ступая по инкрустированным драгоценной мозаикой каменным плитам пола меж высоких колонн, Кимберли впервые за все это время почувствовала некий священный трепет. Эти стройные колонны, эти дивные витражи, эти старинные гобелены, которые она встречала повсюду, этот изукрашенный драгоценными камнями пол, эти расшитые самоцветами одежды придворных и даже прелесть этого шелка цвета лаванды, из которого было сшито ее платье… Она глубоко вздохнула, хотя и постаралась сделать это незаметно, и заставила себя не смотреть больше по сторонам.

И, глядя прямо перед собой, увидела, что Лорин ведет их четверку прямо к тому месту в западном углу зала, где под окном-витражом на возвышении из мрамора и обсидиана стоит резной трон из цельного ствола дуба, а на троне восседает человек, которого она лишь мельком успела увидеть утром в толпе придворных.

Трагедия Айлиля дан Арта заключалась в том, что он понимал, с какой немыслимой высоты упал теперь. Исхудавший, с жидкой снежно-белой бородой и затуманенным катарактой взором, человек этот крайне мало похож был на прежнего могучего воина-великана с ясными, как полдневное небо, глазами, который пятьдесят лет назад воцарился на Дубовом Троне Бреннина. Со временем плоть его настолько истаяла, что он казался даже изможденным и словно бы вытянулся в длину, став удивительно тонким и хрупким. Но выражение глаз Айлиля, когда он, чуть наклонясь вперед, всматривался в лица приближавшихся к нему гостей из другого мира, отнюдь не казалось приветливым.

По одну руку от короля стоял Горлас, широкоплечий, в коричневых одеждах, с королевской печатью на груди. Никаких иных украшений на канцлере не было. По другую руку стоял наследник королевского трона Дьярмуд в одеждах винного и белого цветов. Перехватив взгляд Ким, принц подмигнул ей, и она, резко отвернувшись, заметила Метрана, Первого мага королевства, медленно, как бы ощупью пробиравшегося к трону — естественно, в сопровождении своего верного помощника! — и в итоге остановившегося рядом с Лорином и прямо напротив них.

Заметив, что Пол Шафер не сводит с короля пристального взгляда, Ким снова повернулась лицом к трону и вскоре услыхала собственное имя: ее представляли королю. Сделав несколько шагов вперед, она низко поклонилась, еще раньше решив, что никаких реверансов делать не станет — нечего позориться! Остальных тоже по очереди представили Айлилю, причем Дженнифер все-таки умудрилась сделать реверанс, и очень изящно, склонившись перед королем в шелесте зеленого шелка, сопровождаемая восхищенным шепотом придворных.

— Добро пожаловать в Бреннин, — сказал, обращаясь к высоким гостям, Верховный правитель и устало откинулся на спинку трона. — Да будет ярка нить тех дней, что вы проведете среди нас. — Красивые слова, но произнесены они были весьма неприятным сухим тоном. — Благодарю вас, Метран и Лорин, — продолжал король с той же неприязнью в голосе, — и тебя, Тейрнон, — он кивнул кому-то третьему, которого за спиной Лорина было почти не видно.

Метран низко поклонился в ответ — чересчур низко! — и чуть не перекувырнулся через голову, с трудом устояв на ногах. Помощник, правда, тут же помог ему выпрямиться. В задних рядах захихикали.

И тут заговорил Лорин:

— Спасибо на добром слове, господин мой. Наши новые друзья уже успели познакомиться с твоим сыном и канцлером Горласом. Вчера принц Дьярмуд был так любезен, что включил наших гостей в число самых близких друзей королевского дома. — Последнее предложение он произнес с особым нажимом.

Король довольно долго молчал, глядя магу прямо в глаза, и Ким, внимательно наблюдавшая за обоими, несколько переменила свое первоначальное мнение об Айлиле. Хоть он, возможно, и был очень стар, но старческим маразмом явно не страдал: улыбка, скользнувшая по его устам, была чересчур циничной для маразматика.

— Да, — молвил король, — это мне известно. И я с удовольствием поддерживаю идею моего сына. А скажи-ка мне, Лорин, — продолжал он совсем другим тоном, — не играет ли кто-нибудь из наших новых друзей в та'баэль?

Лорин с виноватым видом покачал головой:

— Увы, господин мой, мне и в голову не пришло спросить их об этом. У них, правда, тоже есть подобная игра; только там, в их мире, она называется «шахматы», однако…

— Я играю в шахматы, — сказал Пол Шафер.

Возникла небольшая пауза. Пол и Айлиль изучающе смотрели друг на друга. Потом король спросил очень тихо:

— Надеюсь, ты не откажешься сыграть со мной, пока вы гостите здесь?

Шафер молча кивнул. Айлиль опять устало откинулся на спинку трона, и Лорин, заметив это, сразу повернулся и повел гостей через зал к дверям.

— ПОГОДИ-КА, СЕРЕБРЯНЫЙ ПЛАЩ!

Эти слова, произнесенные ледяным и чрезвычайно властным тоном, взрезали наступившую тишину, точно брошенный умелой рукой нож. Ким быстро обернулась и увидела слева от себя небольшую группку женщин в серых одеяниях, на которую обратила внимание с самого начала. Теперь эти серые тени расступились, пропуская вперед удивительной красоты женщину, которая решительно направилась к трону.

Она была вся в белом, очень высокая, с огненно-рыжей гривой волос, откинутых назад и скрепленных серебряным обручем. Глаза у нее были зеленые и очень холодные. А повадка выдавала страстную и глубоко затаенную ярость, какой-то неукротимый гнев. Когда женщина проходила мимо них, Ким поразилась тому, как она прекрасна, как пламенеют, подобно костру в звездной ночи, ее огненно-рыжие волосы. Однако то была красота, которая не греет. Она была больше похожа на холод стали отличного клинка. В этой женщине не было и намека на доброту и мягкость, на способность сопереживать ближнему или заботиться о нем. И все же она была прекрасна — столь же прекрасной бывает выпущенная из лука стрела, прежде чем поразит свою жертву насмерть.

Лорин, явно застигнутый врасплох, повернулся к ней, и в его лице тоже не было ни тени доброты.

— Не забыл ли ты, случайно, еще кое-что? — вкрадчиво спросила женщина в белом, и в голосе ее, нежном и сладостном, зазвенел отголосок затаенной вражды.

— Не забыл ли я представить вас друг другу, ты хочешь сказать? Но я бы непременно сделал это в самом ближайшем будущем и по всем правилам, — простодушно отвечал Лорин. — Впрочем, если ты так нетерпелива, то я могу…

— По всем правилам? Нетерпелива? Клянусь Махой и Немаин! Ты заслуживаешь проклятия Богинь за подобную дерзость! — Рыжеволосая женщина, казалось, вот-вот взорвется; она так и застыла, с трудом сдерживая гнев и готовая взглядом своих зеленых глаз испепелить мага.

Лорин, однако, глаз не отвел и встретил этот очередной приступ гнева с совершенно бесстрастным лицом. И тут раздался еще чей-то голос, звучный, сочный:

— Боюсь, Верховная жрица права, Лорин. — Это был, конечно же, Горлас. — Ты так часто путешествуешь, что порой просто забываешь о том, что существует определенный порядок и есть люди, которые значительно выше тебя по должности. Наших гостей, безусловно, следовало представить Верховной жрице уже сегодня. Боюсь, правда…

— Глупец! — рявкнула жрица. — До чего же ты все-таки глуп, Горлас! Сегодня? Со мной следовало переговорить ДО ТОГО, как он отправился в свое очередное путешествие! Да как ты вообще смеешь, Метран, заставлять кого-то совершать Переход, не получив на то разрешения Богини-матери? Ведь равновесие Вселенной в ее руках, а значит — и в моих. Ты же осмелился коснуться самых сокровенных корней нашего мироздания, не узнав ее воли, рискуя утратить собственную душу!

Старый Метран даже отступил на шаг от этой разгневанной фурии. На лице его сменяли друг друга страх и смятение. Но тут Лорин, воздев руку, указал своим длинным и твердым перстом на стоявшую перед ним Жрицу.

— Нигде, никто и никогда, — заявил он громко, и в его голосе тоже слышен был мощный отзвук сдерживаемого гнева, — не говорил и не писал ничего подобного! И ты, Джаэль, клянусь всеми Богами, прекрасно это знаешь. Ты слишком много на себя берешь. Учти, мы этого не допустим. И равновесие Вселенной отнюдь не в твоих руках, а вот твои надоевшие всем ночные бдения под луной вполне способны это равновесие расшатать!

Глаза жрицы ярко блеснули, и Ким внезапно вспомнила вчерашнее упоминание Дьярмуда о неких тайных собраниях.

И вдруг напряженную паузу нарушил ленивый голос наследника престола, который по-прежнему стоял возле отца:

— Джаэль, душа моя, послушай: все, что ты говоришь, наверное, важно, но сейчас, конечно же, не время для подобных споров. Ты ведь уже весь честной народ насмешила своими пререканиями с Лорином, моя прелестница. И кстати, в дверях стоит еще одна достойная гостья, с которой нам следует поздороваться. — И Дьярмуд, легко спрыгнув с возвышения, быстро прошел через весь зал, и Ким, обернувшись, увидела, что в дверях зала действительно стоит еще одна гостья — убеленная сединами и опирающаяся на шишковатый посох.

— Добро пожаловать, Исанна! — молвил принц с искренним почтением. — Давненько ты не дарила наш двор своим вниманием. — И Ким, услышав это имя и увидев хрупкую фигурку в дверях, почувствовала странный укол в сердце, точно кто-то невидимый ткнул в ее душу пальцем.

В толпе придворных заплескались негромкие разговоры, а те, кто стоял ближе к трону, в страхе отступили назад, за колонны. Впрочем, весь этот шум казался теперь Ким не громче самого тихого шепота — все ее чувства и помыслы были сосредоточены на этой морщинистой старушке с мудрым лицом, что шла, осторожно ступая, под руку с молодым принцем к трону короля.

— Исанна, тебе не следовало приходить сюда. — Как ни странно, но Айлиль даже соизволил подняться со своего трона, и стало ясно, что годы не смогли до конца согнуть его спину и он все равно остается самым высоким мужчиной в этом зале.

— Ты прав, наверное, — покорно согласилась старуха, подойдя к нему совсем близко. Ее голос звучал столь же тихо и ласково, сколь громок и резок был голос Джаэль. Рыжеволосая жрица смотрела на Исанну с горьким презрением.

— Тогда почему же ты все-таки пришла? — тихо спросил ее Айлиль.

— Пятьдесят лет на троне — долгий срок. И как-никак заслуживает уважения, — отвечала Исанна. — Разве кто-нибудь еще здесь, за исключением Метрана и, возможно, Лорина, помнит тот день, когда ты был коронован? Я пришла пожелать, чтобы и в будущем твой узор удавался на славу, Айлиль. И еще меня интересовали две вещи.

— Какие же? — Это спросил уже Лорин.

— Во-первых, я хотела посмотреть на путешественников, — ответила ему Исанна и повернулась к Полу Шаферу.

А тот почему-то повел себя на редкость грубо. Поспешно заслонившись от Исанны рукой, он вскричал:

— Нет! Никаких «проверок»!

Исанна удивленно подняла брови и, быстро глянув на Лорина, снова повернулась к Полу.

— Все ясно, — молвила она. — Но не бойся: я никогда не пользуюсь «проверками» — мне они не нужны. — При этих ее словах по залу снова пронесся ропот.

Пол медленно опустил руку. И спокойно, высоко подняв голову, посмотрел старой женщине прямо в глаза. И, что было самое удивительное, первой отвела глаза Исанна!

А потом, потом… потом она повернулась, не взглянув ни на Дженнифер, ни на Кевина, не обратив ни малейшего внимания на застывшую Джаэль, и стала смотреть на Кимберли. И перед резным троном Бреннина, под дивными витражами Делевана одни серые глаза заглянули наконец в другие, такие же серые.

— Ах! — воскликнула Исанна, судорожно вздыхая. И через секунду прошептала чуть слышно: — Я так давно ждала тебя, дитя мое!

И лишь сама Ким успела заметить, как на мгновение лицо Исанны исказилось, словно от страха, когда она произносила эти тихие, похожие на благословение слова.

— Что это значит? — с трудом выговорила Ким. — Что вы хотите этим сказать?

Исанна улыбнулась.

— Я же ясновидящая Бреннина. Живу в мире снов и видений. — И Ким вдруг поняла, ЧТО это означает, и на глаза ей навернулись светлые слезы.

— Ты приходи ко мне, — прошептала Исанна. — Лорин покажет тебе дорогу. — И ясновидящая опять повернулась к королю Бреннина, который так и остался стоять, возвышаясь надо всеми в зале, и склонилась перед ним в глубоком реверансе. — Будь же добр и справедлив, Айлиль, — молвила она. — А теперь я назову вторую причину, по которой пришла сюда: я пришла попрощаться. Я больше не вернусь, и мы никогда уже не встретимся с тобой, Айлиль, по эту сторону Ночи. — Она помолчала. — Запомни: я тебя любила.

— Исанна!.. — вскричал король.

Но она уже повернулась, чтобы уйти. И двинулась, опираясь на свой посох и на сей раз в полном одиночестве, через весь этот великолепный, застывший от изумления зал к дверям, ведущим наружу, навстречу солнечному свету.

В ту же ночь, далеко за полночь, Пола Шафера пригласили к Верховному правителю Бреннина — играть в та'баэль.

Сопровождал его какой-то незнакомый стражник, и следуя за ним по полутемным коридорам, Пол испытывал горячую благодарность Коллу, который незаметно шел за ними по пятам.

Шли они довольно долго, но в бесконечных коридорах людей попадалось мало. Редко кто еще бодрствовал в столь поздний час. Какая-то женщина, расчесывая волосы, выглянула в открытую дверь и призывно улыбнулась Полу; потом мимо, бряцая мечами, проследовал небольшой отряд стражников. Из-за дверей доносились порой чьи-то негромкие разговоры, а один раз Пол услышал, как тихо и нежно вскрикнула и что-то пролепетала женщина — этот как бы оборвавшийся на вздохе возглас отозвался в его душе мучительными воспоминаниями.

Наконец они — по-прежнему в сопровождении невидимого Колла — остановились у массивных дверей, ведущих в королевские покои. Пол Шафер и глазом не моргнул, когда на их стук эти двери отворились и его провели в просторную, богато украшенную комнату, в центре которой стояли два глубоких кресла и столик с расставленными на нем фигурами, очень похожими на шахматные.

— О, добро пожаловать! — Горлас, королевский канцлер, вышел навстречу Полу с протянутой для рукопожатия рукой. — Это такая любезность!

— Да, я очень благодарен, — послышался тихий голос короля, который тоже вышел Полу навстречу, — что ты столь снисходительно отнесся к моей старческой слабости и постоянной бессоннице. Сегодняшний праздник отнял у меня слишком много сил. Спокойной ночи, Горлас.

— Но, господин мой, — быстро возразил Горлас, — я бы с удовольствием остался и…

— В этом нет никакой необходимости. Ступай спать. Тарн отлично со всем справится. — И король кивнул в сторону юного пажа, который, собственно, и впустил Пола в королевские покои. Горлас явно хотел было снова возразить, но сдержался.

— В таком случае спокойной ночи, господин мой, — сказал он. — Еще раз от всей души желаю тебе счастья и поздравляю с этим, из дивных нитей сотканным, праздником! — Горлас подошел к королю, преклонил колено и поцеловал милостиво протянутую Айлилем руку. Затем он ушел, и Пол остался с королем наедине, если не считать юного пажа.

— Подай-ка нам вина, Тарн, а дальше мы и сами справимся. Иди спать, мальчик. Я тебя разбужу, когда захочу лечь, — сказал Айлиль, медленно опускаясь в кресло.

Пол молча сел во второе кресло, стоявшее у столика. Тарн быстро принес поднос с кувшином вина и двумя бокалами, поставил его на столик рядом с игральной доской и незаметно удалился, исчезнув за дверью в дальней стене комнаты, видимо, ведущей в королевскую спальню. Окна были распахнуты настежь, тяжелые шторы раздвинуты, чтобы поймать хотя бы слабое дыхание ночного ветерка. За окном на дереве пела какая-то птица — пела очень похоже на соловья.

Прелестные резные фигурки поблескивали в свете горящих свечей, зато лицо самого Айлиля оказалось в глубокой тени, когда он, вытянув длинные ноги, откинулся в кресле и сказал негромко:

— Лорин говорил, что у вас есть примерно такая же игра, хотя фигуры и называются иначе. Я всегда играю черными. Итак, твои белые — начинай.

В шахматах Пол Шафер особенно любил стремительные с первого же хода атаки, причем именно белыми. Его игре всегда были свойственны сменявшие друг друга гамбиты, и, жертвуя фигуры, он стремился как можно быстрее загнать короля противника в угол и создать патовую ситуацию. Ну а то, что сегодня противником его был САМЫЙ НАСТОЯЩИЙ король, для Пола никакого значения не имело, ибо его, Шафера, собственный кодекс чести, как и правила игры, в любых обстоятельствах оставались незыблемыми. Он был столь же решительно настроен на победу в игре с Айлилем, как и в игре с любым другим противником. А в эту ночь он чувствовал на сердце такую тоску и казался себе таким уязвимым и беззащитным, что включился в игру с особым жаром, надеясь в холодном черно-белом мире шахмат найти убежище от душевных мук. Так что белые в стремительных и безжалостных атаках завоевывали одну позицию за другой, наталкиваясь, впрочем, на искусно организованную и весьма упругую оборону черных. И даже если ныне Айлиль и уступал себе прежнему в физической мощи и интеллектуальном величии, он все равно оставался человеком поистине неистощимого интеллекта — это Пол понимал отлично, поскольку сделал уже по крайней мере десяток ходов. Король медленно и терпеливо выстраивал оборону, осторожно выдвигая «передовые войска», и как-то так получилось, что вольная и стремительная атака белых сама собой начала выдыхаться, а потом и откатываться назад. После почти двухчасовой игры Пол положил своего короля на доску и сдался.

Оба игрока откинулись в креслах и впервые с начала игры посмотрели друг на друга. И одновременно улыбнулись, хотя ни тот ни другой не знали — у них просто не было возможности узнать это, — как редко на лице каждого из них можно увидеть улыбку. И все же на этот раз, улыбаясь королю, Пол поднял в его честь свой серебряный кубок и сразу почувствовал странную близость к этому человеку, свое сродство с ним, несмотря на разницу в возрасте, несмотря на трудные испытания, выпавшие на долю обоих, несмотря на жизнь, прожитую в разных мирах.

Разумеется, такой исход игры в та'баэль никем не был предусмотрен, и все же игра эта многое изменила в их отношениях, и эта ночь непременно должна была вскоре принести свои плоды — изменить кое-что и в отношениях между существующими мирами.

Первым заговорил Айлиль. Голос его звучал хрипло:

— Никто, — заявил он, — никто и никогда так не играл со мной! Я в та'баэль не проигрываю. Но сегодня я почти проиграл.

Пол улыбнулся во второй раз.

— Да, ваше величество, вы действительно чуть не проиграли сегодня, а в следующий раз, возможно, и проиграете, но я в этом не очень-то уверен. Вы блестяще играете, господин мой!

Айлиль покачал головой.

— Нет, я играю осторожно. А вот ты играл действительно блестяще, хотя известно, что порой осторожность и медлительность способны подавить любые блестящие начинания… Когда ты пожертвовал второго коня… — Айлиль только рукой махнул. — По-моему, только молодые на такое способны. Я-то не делал ничего подобного уже столько лет… Похоже, я стал забывать, что это вообще возможно. — Он поднял свой кубок и сделал несколько больших глотков.

Прежде чем ответить, Пол снова наполнил кубки. Он чувствовал странное опустошение в душе; голова отказывалась работать. Он заметил, что та птица за окном давно уже перестала петь.

— По-моему, — сказал он, — дело в общем стиле игры, а не в молодости или старости игрока. Я, например, вообще не отличаюсь особым терпением, вот и стиль у меня соответствующий.

— При игре в та'баэль?

— И в остальных случаях тоже, — ответил Пол, чуточку подумав.

Айлиль, к его большому удивлению, согласно кивнул.

— Я тоже когда-то был таким, хотя тебе в это, может быть, и трудно поверить. — На лице у него было написано презрение к самому себе. — Во времена смуты я ведь захватил этот трон силой, да и удерживал его сперва только с помощью меча. Когда ты намерен создать династию, то она начинается с тебя, а продолжателем ее должен стать… У нас, я полагаю, им станет Дьярмуд. — Пол молча слушал, и через некоторое время король продолжил: — Терпению правителя учит именно власть; вернее, необходимость ее удержать. И очень быстро узнаешь ту цену, которую приходится за эту власть платить, — в твоем возрасте я об этом и понятия не имел, считая, что все на свете можно решить с помощью меча и способности быстро соображать. Да, о реальной цене власти я тогда и не подозревал… — И Айлиль, склонившись над доской, выбрал одну из фигурок. — Возьмем, например, королеву — ферзя, как ты ее называешь. Это самая активная фигура на доске, однако же и она нуждается в защите, ей тоже могут угрожать ладья или конь противника, и если ее не спасти, то партию можно считать проигранной. Но королем в та'баэль жертвовать ни в коем случае нельзя…

В голосе Айлиля дан Арта звучало нечто более глубокое, чем просто эмоции, вызванные шахматным поединком, однако Пол не сумел угадать, что же слышится в голосе короля и что скрывается за суровым выражением его старого, но все еще прекрасного лица.

Айлиль, похоже, заметил, что его молодой собеседник чувствует себя неловко, и снова чуть заметно улыбнулся.

— По ночам я малоприятный собеседник, — сказал он. — Особенно сегодня. Слишком много воспоминаний. Слишком много.

— Меня тоже часто одолевают воспоминания, — поддавшись внезапному порыву, признался Пол и тут же возненавидел себя за эти слова.

Айлиль, впрочем, смотрел на него ласково, даже сочувственно.

— Я, в общем-то, так и подумал, — сказал он. — Не уверен, что правильно понял причину, но подумал сразу именно так.

Пол опустил голову и жадно сделал несколько больших глотков вина.

— Скажите, ваше величество, — начал он, желая прервать затянувшуюся мучительную паузу и сменить тему, — а почему та жрица сказала, что Лорин должен был спросить у нее разрешения, прежде чем приводить нас сюда? Какое это…

— На сей счет она была не права, и я пошлю к ней гонца, чтобы передал ей эти мои слова. Вот только Джаэль вряд ли станет меня слушать. — Лицо короля было печально. — Она любит сеять раздоры и смуту — они ей на руку. Джаэль всякое напряжение в отношениях между людьми способна обратить себе на пользу. Она невероятно честолюбива и мечтает о возврате тех времен, когда Богиня-мать правила всем нашим миром через свою Верховную жрицу, а так действительно было до тех пор, пока Йорвет не вернулся из заморских стран. Честолюбивых людей хватает и у меня при дворе — их всегда немало близ любого трона, а тем более трона стареющего короля, — но амбиции Джаэль ни с чем не сравнимы.

Пол кивнул:

— Ваш сын вчера тоже говорил что-то в этом роде.

— Вот как? Дьярмуд? — В смехе Айлиля явственно слышалось одобрение. — Неужели он в кои-то веки был трезв, раз мыслил так ясно?

Губы Пола тронула легкая улыбка.

— Если честно, трезв-то он вовсе не был. Но вообще он, по-моему, всегда мыслит достаточно ясно.

Король только отмахнулся.

— Да, порой он действительно способен кого угодно очаровать, тут возразить нечего. — Он помолчал, подергал себя за бороду и спросил: — Прости, о чем это мы говорили?

— О Джаэль, — подсказал Пол. — О том, что она сказала сегодня утром Лорину.

— Да-да, конечно… Иногда ее суждения бывают удивительно метки, хотя в последнее время она все реже попадает в цель. Дело в том, что, когда помощь дикой магии можно было получить лишь в подземелье и это почти всегда было связано с кровопролитием, силы, необходимые магу для осуществления Перехода, черпались как бы из самой земли, и в этом магическом обряде главную роль играли жрицы Богини-матери, ибо без помощи Верховной жрицы невозможно было добраться до корней земли и получить от них подпитку. Хотя уже много лет — с тех пор, как Амаргин постиг Небесную премудрость и основал Совет магов, — подпитка мага происходит исключительно благодаря его Источнику, а корни земли остаются нетронутыми.

— Я не понимаю… Какая подпитка?

— Я, видимо, плохо объяснил… Никак не усвою, что ты из другого мира. Попытаюсь объяснить иначе. Когда магу необходимо воспользоваться своими знаниями — ну, хотя бы разжечь огонь в этом очаге, — требуется определенная энергия, сила. Некогда всеми магическими силами в нашем мире распоряжалась Богиня-мать, и маги свое могущество черпали непосредственно из земли; так что взятая из земли Фьонавара и истраченная на его земле магическая сила эта неизменно вновь возвращалась в землю, и количество магической энергии всегда оставалось неизменным. Однако при осуществлении Перехода магическая энергия, извлеченная из земли, как бы переходит в другой мир…

— И вы ее теряете!

— Совершенно верно. Точнее, когда-то теряли. Но с тех пор как Амаргин освободил магов из-под власти Богини-матери, каждый маг черпает энергию лишь из своего Источника, а Источник постоянно восстанавливает ее количество.

— Вы говорите, он… Значит, Источник — это живой человек, мужчина?

— Или женщина.

— Значит… у каждого мага есть свой… или своя…

— Да, разумеется. Маг связан со своим Источником теснейшими узами — как, например, Лорин с Мэттом или Метран с Денбаррой. Маг и его Источник — это основа Небесного знания. Маг не может в своих деяниях превышать возможности своего Источника, и связь между ними устанавливается на всю жизнь. Что бы ни сделал тот или иной маг, цену за это всегда платит кто-то другой.

Господи, сколь многое теперь стало ему ясно! Пол припомнил, какая дрожь била Мэтта Сорина и как он был изможден, когда они совершили Переход; и с какой нежностью и беспокойством Лорин относился к гному… А потом он вспомнил еще и тот эпизод, теперь уже вполне понимая его значение, когда престарелый Метран в самый первый их вечер во Фьонаваре одним мановением руки заставил потухающие факелы на стенах гореть ярче, и Лорин легко предоставил ему эту маленькую возможность пощеголять своим могуществом и сам не предпринял ровным счетом ничего, как бы отойдя на задний план. Он просто хотел дать своему Источнику — Мэтту Сорину — возможность немного восстановить силы. Пол прямо-таки физически ощущал, что, хотя и с превеликим трудом, начинает выходить из состояния абсолютной погруженности в самого себя, начинает интересоваться чем-то вне пределов собственной души и собственного горя. Однако все это сопровождалось такой болью, какой, бывает, отзываются мышцы тела, долгое время пребывавшие в бездействии и наконец получившие достаточную нагрузку.

— Но как? — воскликнул он. — Каким образом осуществляется их связь друг с другом?

— Мага и его Источника? О, существует великое множество законов и правил, а также требуется огромный опыт, долгие тренировки… Ну и, в конце концов, если обоюдное желание сохраняется, они проходят специальный обряд, очень и очень непростой. Во Фьонаваре настоящих Источников осталось всего три. Помимо Сорина это племянник Метрана Денбарра, который является сыном его родной сестры. А Барак, Источник Тейрнона, — с детства самый близкий его друг. Некоторые пары, впрочем, были довольно странными: например, Лизен Лесная была Источником Амаргина, самого первого из магов…

— И что же странного было в их отношениях?

— Ах, — вздохнул король, и в голосе его Полу послышалась едва заметная зависть, — это длинная история! О ней слагались песни. Возможно, ты еще услышишь, как поют одну из них, наиболее часто исполняемую, в Большом зале Парас-Дерваля.

— Ну хорошо. А Лорин и Мэтт? Как они стали…

— Это тоже довольно странная история, — сказал Айлиль. — Под конец своего обучения Лорин испросил у Совета магов и у меня разрешения некоторое время постранствовать. Его не было три года. А вернулся он облаченным в свой знаменитый плащ и с королем гномов в качестве Источника! Прежде такого никогда не случалось. Ни один гном…

Король внезапно умолк. И в резко наступившей тишине оба уже не в первый раз услышали тихое постукивание по той стене, что находилась как раз напротив распахнутого настежь окна. Пол с изумлением посмотрел на короля. Звук повторился.

В глазах Айлиля вспыхнула странная нежность.

— Клянусь Морниром, они все-таки его прислали! — выдохнул он и с некоторым сомнением посмотрел на Пола. Однако потом, точно приняв какое-то решение, сказал: — Что ж, побудь еще немного здесь, со мной, юный чужеземец по имени Пол, точнее Пуйл[3]. Но прошу тебя: молчи, ибо сейчас ты увидишь нечто такое, что до сих пор дано было увидеть очень немногим.

Король приблизился к стене и осторожно приложил ладонь к тому месту на ней, где камни чуть потемнели — видимо, от множества подобных прикосновений. «Левар шанна», — прошептал он и отступил, и в неколебимой, казалось бы, тверди стал проступать тонкий контур какой-то дверцы. Еще мгновение — и дверь стала видна отчетливо, а затем беззвучно отворилась, и в комнату скользнула тонкая гибкая фигурка, укутанная в плащ с капюшоном. Некоторое время странный гость, заметив присутствие Пола, не открывал лица, видимо, ожидая какого-то знака от Айлиля. Но после того как тот молча ему кивнул, он одним изящным движением скинул свой плащ и низко поклонился старому королю.

— Прими поздравления от всего моего народа, о Верховный правитель Бреннина, а также — наш дар по случаю этого великого события. Я принес тебе важные вести из Данилота. Позволь представиться: Брендель с Кестрельской марки.

Вот так Пол Шафер впервые увидел светлого альва. И перед этим неземным существом с серебристыми волосами, легким и изящным, как язычок пламени, он вдруг почувствовал себя на редкость неуклюжим, громоздким, неповоротливым, словно ему явилось некое иное измерение грации и красоты.

— Добро пожаловать в Парас-Дерваль, На-Брендель из Кестреля, — тихо молвил Айлиль. — Это Пол Шафер, которого, как мне кажется, мы во Фьонаваре вскоре станем звать Пуйлом. Он один из тех четверых, которых Серебряный Плащ привел к нам из другого мира, дабы они могли вплести свою нить в ткань нашего празднества.

— Это мне известно, — сказал Брендель. — Я уже два дня как прибыл в Парас-Дерваль и все это время ждал возможности поговорить с тобой наедине. Так что всех твоих гостей я видел, в том числе и ту, ЗОЛОТУЮ. Только из-за нее я и вытерпел столь долгое ожидание. Иначе, Верховный правитель, я, вполне возможно, был бы уже далеко от стен твоего дворца, и подарок тебе так и остался бы неврученным. — В глазах альва плясали веселые огоньки, а сами глаза в свете свечей казались золотисто-зелеными.

— Ну что ж, спасибо, что подождал, — сказал Айлиль. — А как Ра-Латен?

Улыбка мгновенно исчезла с лица Бренделя, он посуровел.

— Ах! — негромко воскликнул он. — Как скоро ты напоминаешь мне о моих прямых обязанностях, Верховный правитель! Латен, Плетущий Туманы, услышал свою песнь еще прошлой осенью и ушел — туда, за море; с ним ушел также и Лаин Копьеносец, последний из тех, кто участвовал в сражении у горы Рангат. Теперь не осталось никого, хоть их и было уже среди нас совсем немного. — Глаза альва потемнели и теперь казались фиолетовыми. Он минутку помолчал, затем сказал: — Сейчас в Данилоте правит Тенниэль. Я принес тебе привет и поздравления от него.

— Значит, и Латена больше нет… — очень тихо промолвил король. — И Лаина… Печальные вести принес ты мне, На-Брендель.

— К сожалению, есть и более печальные, — отвечал светлый альв. — Среди зимы по Данилоту пронесся слух о том, что с севера на нас движутся несметные полчища цвергов. Ра-Тенниэль выставил дополнительные посты, и в прошлом месяце мы убедились, что слухи отнюдь не были ложными. Часть войска цвергов проследовала мимо нас на юг, к Пендаранскому лесу. И с ними были волки. И на опушке леса нам пришлось принять бой! Впервые со времен Баэль Рангат! Мы отогнали их и большую часть перебили — ибо в нас еще жива память о великом прошлом нашего народа, — но в том бою пали шестеро моих братьев и сестер. Шестеро тех, кого мы любили, никогда уже не услышат своей песни. Смерть снова явилась в обитель светлых альвов.

Айлиль бессильно опустил плечи.

— Цверги на опушке Пендаранского леса! — простонал он чуть слышно. — О, великий Морнир, за какие грехи ты так наказываешь меня на старости лет?! — Король действительно в эти мгновения, казалось, еще больше постарел. Он в горестном недоумении медленно покачивал головой, и руки его на резных подлокотниках явственно дрожали. Пол быстро перевел взгляд на светлое лицо альва и, хотя его собственное сердце разрывалось от жалости к старому королю, не заметил в глазах гостя, теперь ставших серыми, ни малейшего сострадания.

— А теперь позволь вручить тебе наш небольшой подарок, Верховный правитель, — сказал Брендель с Кестрельской марки, — и, по просьбе Ра-Тенниэля, заверить тебя, что наш нынешний правитель совсем иной, чем был Плетущий Туманы. Надеюсь, мой рассказ о битве близ Пендаранского леса помог тебе это понять. Ра-Тенниэль не намерен прятаться в Данилоте, так что отныне ты будешь видеть нас значительно чаще, чем раз в семь лет, как то было прежде. В честь этого, а также в знак нашей долгой дружбы, благодаря которой столь тесно переплелись нити наших судеб, король светлых альвов посылает тебе вот это.

Никогда в жизни не видел Пол столь прекрасной вещи! Брендель вручил Айлилю нечто вроде тонкого хрустального скипетра, в котором, казалось, сосредоточился свет всех светильников, горевших в комнате, и теперь сам этот дивный жезл стал светиться неким волшебным светом, вобравшим в себя все оттенки и цвета радуги. Красновато-оранжевые огни факелов, отблески пламени свечей, даже бело-голубое сияние звезд за окном — все это, казалось, сплелось в бесконечно прихотливом световом рисунке, точно вытканном заключенным внутри этого жезла крошечным ткацким станком.

— Магический кристалл! — прошептал Айлиль, не сводя глаз с подарка. — Это же настоящее сокровище! Прошло не менее четырех сотен лет с тех пор, как стены этого дворца видели подобный кристалл.

— И чья в том вина? — холодно заметил Брендель.

— Ты несправедлив, друг мой, — возразил Айлиль, пожалуй, несколько резковато. Слова альва, похоже, задели-таки его гордость. — Вайлерт, тогдашний Верховный правитель, действительно разбил волшебный кристалл, но ведь то было лишь одно из проявлений — и еще далеко не самое страшное! — ужасного безумия, его охватившего. И Бреннин заплатил за безумие Вайлерта кровавую цену: началась гражданская война. — Голос короля звучал удивительно уверенно и твердо. — Передай Ра-Тенниэлю, что я с благодарностью принимаю дар светлых альвов. И если он решит воспользоваться кристаллом, чтобы призвать нас на помощь, его призыв не останется без ответа. Это ты тоже ему непременно передай. Завтра же я доложу на Большом совете о том, что ты мне только что рассказал. А с Пендарана мы теперь глаз не спустим — это я тебе обещаю.

— Сердце подсказывает мне, что этого будет недостаточно, Верховный правитель, — тихо сказал Брендель. — Во Фьонаваре зашевелились пособники великого Зла!

Айлиль медленно покивал, соглашаясь, и сказал:

— Так мне и Лорин говорил совсем недавно… — Он некоторое время молчал, точно колеблясь, потом, словно нехотя, спросил, запинаясь: — Скажи мне, На-Брендель, а как … ведет себя ваш Сторожевой Камень?

— Точно так же, как и в тот день, когда Гинсерат сделал его! — вдруг отчего-то рассердившись, воскликнул альв. — Светлые альвы ничего не забыли, король! Ты бы лучше на свой собственный Камень чаще смотрел!

— Я вовсе не хотел никого обидеть, друг мой, — спокойно сказал Айлиль, — но тебе ведь известно, что для сохранности Сторожевых Камней непременно следует поддерживать священный огонь нааль и не забывать об этом. Я же могу лишь заверить тебя, что потомки Конари и Колана, да и самого Гинсерата, никогда не забывают о Баэль Рангат! Наш Камень тоже пока что светится синим, как и прежде, и, если Боги будут к нам милостивы, таким он и останется. — В наступившем молчании Пол заметил, как ярко горят глаза Бренделя. — Пойдем! — предложил вдруг Айлиль, поднимаясь с кресла и возвышаясь над ними. — Пойдем, и я покажу тебе!

Круто повернувшись, он подошел к двери в спальню, открыл ее и двинулся дальше не оглядываясь. Брендель шел за ним, и Пол тоже постарался не отстать, мельком успев увидеть огромное королевское ложе на четырех резных ножках под балдахином и юного пажа Тарна, спавшего в уголке на кушетке. Айлиль по-прежнему на них не оглядывался. Он отпер еще одну дверь, в дальней стене спальни, и прошел в нее. Пол и Брендель поспешили за ним. За дверью оказался небольшой коридор, в конце которого тоже виднелась дверь, весьма мощная, надо сказать. Возле нее Айлиль наконец остановился и перевел дыхание.

— Эта дверь ведет в Зал Камня, — сказал он, чуть задыхаясь, своим спутникам и нажал на небольшое углубление в центре двери. В руку ему тут же соскользнул деревянный прямоугольник, закрывавший глазок, через который можно было заглянуть внутрь. — Ее сделал сам Колан, — пояснил старый король, — когда привез сюда Камень после сражения у горы Рангат. Говорят, ему суждено вечно вставать по ночам из могилы и подходить к заветной двери, чтобы взглянуть на Камень Гинсерата и успокоить свое сердце, убедившись, что камень по-прежнему горит синим огнем. Недавно я заметил, что и сам частенько встаю по ночам и бреду сюда. Ну что ж, смотри, На-Брендель из Кестреля! Смотри на Сторожевой Камень великого Королевства Бреннин!

Альв молча шагнул к окошечку и заглянул в него. Довольно долго он стоял без движения, потом, так и не сказав ни единого слова, отошел от двери.

— И ты тоже посмотри, юный Пуйл, посмотри и ответь нам, горит ли Камень синим огнем, который был зажжен в нем с помощью великого заклятия, — сказал Айлиль и жестом пригласил Пола подойти к двери. Тот осторожно обошел Бренделя и прильнул к окошечку.

И увидел небольшую комнату с голыми стенами и абсолютно без мебели; ковров на полу тоже не было. Точно в центре этой пустой комнаты возвышался некий постамент или колонна высотой чуть больше человеческого роста. Перед постаментом на невысоком алтаре горел белый огонь. Сам постамент был украшен резьбой — портретами царственных особ, — а на самом верху в небольшом углублении лежал Камень размером с кулак и светился собственным светом — синим светом удивительной чистоты.

Когда они вновь вернулись в гостиную Айлиля, Пол взял на столике у окна третий кубок и налил всем троим вина. Брендель, приняв у него кубок, тут же принялся беспокойно мерить шагами комнату. Айлиль уселся на прежнее место возле столика с шахматной доской. А Пол остался стоять у окна. Вскоре альв перестал метаться по комнате и остановился перед старым королем.

— Мы верим тому, что говорят нам Сторожевые Камни, потому что ДОЛЖНЫ им верить, — начал он негромко и как-то смиренно, — но, как тебе известно, существует множество сил, которые служат Тьме, и некоторые из них очень страшны и поистине вездесущи. И даже если их повелитель по-прежнему закован в цепи и томится под горой Рангат, нельзя не заметить, что Зло все равно начало уже расползаться по всей земле, и это неведомое нам Зло. И мы, зная об этом, не можем пренебрегать подобной опасностью. Разве ты не чувствуешь дыхания этого Зла в засухе, что поразила твою страну, Верховный правитель? Разве можно было этого не заметить? В Катале идут дожди, и на Равнине — тоже. И только в Бреннине урожай сгорел на корню. И только в Бреннине…

— МОЛЧИ! — выкрикнул Айлиль каким-то надтреснутым голосом. — Ты сам не знаешь, что говоришь! Тебе не следует вмешиваться в наши дела! — Король, напряженно наклонившись вперед, гневно глядел на альва. Два ярко-красных пятна вспыхнули у него на высоких скулах, прикрытых кольцами седой бороды.

На-Брендель не сказал более ни слова. Маленький и хрупкий, он так смело и пристально смотрел на Айлиля, что, казалось, стал в эти мгновения выше ростом и шире в плечах.

Когда же наконец он снова заговорил, в голосе его не было и следа спеси или обиды.

— Я не хотел своими речами вызвать твой гнев, Верховный правитель, — молвил он. — И уж менее всего — в такой день. И все же всем сердцем я чувствую, что лишь очень немногое в недалеком будущем Фьонавара может оставаться делом какого-то одного народа, одной страны. Собственно, таково значение и того дара, который передал тебе Ра-Тенниэль. Я рад, что ты его принял, и в свою очередь непременно передам моему королю твои слова благодарности. — Он низко поклонился Айлилю, на ходу накинул плащ с капюшоном и исчез за дверцей в стене, которая беззвучно затворилась за ним, и очертания ее тут же растаяли. И больше в комнате ничто даже не напоминало о пребывании здесь Бренделя с Кестрельской марки, если не считать мерцавшего в руках Айлиля магического хрустального жезла.

Пол, по-прежнему стоявший у окна, услышал пение какой-то другой, уже успевшей пробудиться птицы. Видно, недалеко до рассвета, решил он. Однако покои Айлиля были расположены в западном крыле дворца, и отсюда небо все еще казалось абсолютно темным. Интересно, думал Пол, а не забыл ли старик вообще о моем присутствии? Однако через некоторое время Айлиль тяжко, устало вздохнул и положил хрустальный жезл на шахматный столик. Потом медленно подошел к Полу и встал с ним рядом, глядя в окно. Во тьме за стеной видна была широкая равнина, простиравшаяся далеко на запад, за которой на самом горизонте темнела полоска леса — черная черта на фоне ночного неба.

— А теперь оставь меня, друг мой Пуйл, — сказал, помолчав, Айлиль. — Устал я что-то, лучше мне остаться одному и попробовать заснуть. Очень я устал… — пробормотал он снова, — очень устал и очень стар. И если действительно по нашей земле крадутся сейчас силы Зла, то уж сегодня ночью я совсем ничем не могу этому помешать, разве что умереть. А я, если честно, умирать не хочу — ни на Древе, ни каким-либо иным способом. И пусть это сочтут моей слабостью — значит, так суждено. — Печальный взгляд Айлиля был как бы обращен в никуда, хотя смотрел он вроде бы на темный лес вдали.

Пол неловко кашлянул и сказал:

— Не думаю, что желание жить может считаться слабостью. — Голос его после затянувшегося молчания звучал хрипло. В душе росло какое-то неведомое мучительное чувство.

Айлиль улыбнулся ему в ответ, но лишь одними губами, и продолжал смотреть во тьму.

— Для короля, Пуйл, это, конечно же, слабость. Запомни: всему своя цена. — Тон у него теперь был совсем иным. — Между прочим, кое-кто меня уже благословил… Ты ведь слышал, что сказала мне сегодня в Большом зале Исанна? Она сказала, что любила меня. А я никогда этого не знал… И вряд ли, — король словно размышлял вслух, повернувшись лицом к Полу и внимательно на него глядя, — я стану рассказывать об этом Маррьен, моей королеве.

Пол с искренним почтением поклонился королю и решил, что пора наконец уйти. В горле отчего-то стоял ком. «Маррьен, моей королеве…» Он тряхнул головой и неуверенно двинулся по коридору. От стены рядом с дверью отделилась какая-то длинная тень. Это был Колл.

— А ты дорогу-то знаешь? — спросил он.

— Пожалуй, нет, — ответил Пол. — Нет, не знаю.

По пустынным залам и коридорам дворца гулко звучали их шаги. Светало. Заря разгоралась в небе над Гуин Истрат, но здесь, во дворце, было еще темно.

Уже у своей двери Пол вдруг повернулся к провожатому и спросил:

— Колл, а о каком это Древе говорил король?

Великан на мгновение застыл, потом задумчиво потер широкую сломанную переносицу, но так и не сказал ни слова. Эхо их шагов смолкло, Парас-Дерваль вновь погрузился в сонную тишину, и Пол решил уже, что ответа на свой вопрос ему не дождаться, когда Колл вдруг сказал напряженным шепотом:

— Это Древо Жизни. И высится оно в Священной роще, что недалеко от западной окраины города. Это дерево Морнира Громовника.

— А что в нем особенного?

— А то, — Колл еще больше понизил голос, — что именно к нему Бог Морнир призывает Верховного правителя в случае всеобщей нужды.

— Призывает? Но для чего?

— Чтобы правитель принял смерть на этом дереве, провисев там… — Голос Колла дрогнул. — Нет! Больше я ничего тебе не скажу. Я и так уже слишком много сказал… Ложись-ка спать. Между прочим, твой дружок, как мне кажется, ночевал сегодня не здесь, а у леди Рэвы. Учти: я вас скоро разбужу — нам ведь с утра предстоит неблизкий путь. — И он, повернувшись на каблуках, быстро пошел прочь.

— Колл!

Великан медленно обернулся.

— И там всегда должен висеть именно король?

Широкое загорелое лицо Колла отражало тяжкие раздумья. Ответил он не сразу и явно неохотно:

— Случалось, что короля подменяли собой принцы крови.

— Так вот что имел в виду Дьярмуд… Колл, я, честное слово, не хотел бы навлечь на тебя беду… но если бы мне позволено было высказать собственную догадку… Наверное, Айлиль был призван из-за этой засухи? Или наоборот — засуха наступила потому, что он не пошел туда? И еще мне кажется, что Айлиль в ужасе и от засухи, и от возможной смерти на Древе Жизни, а Лорин всячески его поддерживает, потому что не верит в то, что подобная страшная смерть короля может хоть что-то изменить. Я прав? — Прошло довольно много времени, прежде чем Колл неохотно кивнул, и Пол заговорил более уверенно: — В таком случае перехожу к следующей своей догадке. Это и в самом деле не более чем догадка, уверяю тебя. По-моему, старший брат Дьярмуда хотел пожертвовать собой, пойти туда вместо короля, но Айлиль ему это запретил — именно поэтому принца и отправили в ссылку, а Дьярмуд стал наследником престола. Верно?

Колл подошел к Полу вплотную и наклонился, глядя ему в лицо своими честными карими глазами, в которых плескалось нечто вроде священного ужаса. Потом он покачал головой и сказал:

— До таких глубин мне не докопаться, но это, по-моему, очень правильная догадка. Верховный правитель обязан был согласиться на такую подмену, но он отказался, и принц проклял его, а это у нас считается изменой трону, вот принца и сослали. Теперь его имя произносить запрещено под страхом смерти.

После этих его слов наступила такая тишина, что Полу показалось, будто ночь всей своей тяжестью навалилась на них и не думает никуда уходить.

— Во мне нет ни капли волшебного могущества, — сказал вдруг Колл густым басом, — но если б я им обладал, то проклял бы его самым страшным проклятием от имени всех наших Богов и Богинь!

— Кого? — изумленно прошептал Пол.

— Как кого? Принца конечно! — отвечал Колл. — Бывшего наследника престола, старшего брата Дьярмуда. Айлерона.

Глава 6

За воротами дворца, за городскими стенами разрушительные последствия засухи были особенно заметны. Они проявлялись в толстом слое пыли на дороге, в жалких остатках колючей ржавой травы на склонах холмов, в оголившихся ветвях деревьев, в пересохших деревенских колодцах. На пятидесятый год правления Айлиля Королевство Бреннин переживало такие страдания, каких не помнил никто из живущих ныне.

Но на Кевина и Пола, выехавших рано утром на юг вместе с отрядом Дьярмуда, состоявшим из семи человек, особенно сильное впечатление производили изможденные лица крестьян, встречавшихся им по дороге, и их исполненные горечи глаза. С самого утра над дорогой дрожало знойное марево, вдали то и дело возникали миражи, а в небе по-прежнему не было ни облачка.

И все же Дьярмуд гнал коня рысью, и Кевин, совершенно не имевший опыта езды верхом да еще и после бурно проведенной бессонной ночи, был чрезвычайно рад, когда они наконец спешились возле какой-то таверны. Это была уже четвертая деревня на их пути.

Они наспех перекусили холодным мясом, сильно сдобренным какими-то острыми специями, хлебом и сыром, обильно запивая все это черным пивом и стараясь промыть забитые дорожной пылью глотки. Кевин, с огромным аппетитом поглощавший еду, заметил, что Дьярмуд коротко переговорил о чем-то с Карде, и тот потихоньку вышел с хозяином таверны в соседнюю комнату. Заметив взгляд Кевина, принц подошел к длинному деревянному столу, за которым сидел сам Кевин, Пол и еще гибкий темноволосый юноша по имени Эррон.

— Мы проверяем, нет ли сведений о вашем друге, — сказал Дьярмуд. — Собственно, это одна из целей нашей поездки на юг. Лорин отправился с той же целью на север. А еще я послал гонца на побережье.

— Кто же за нашими девушками присмотрит? — спросил Пол.

Дьярмуд слегка усмехнулся.

— Не беспокойтесь. Я знаю, что делаю. Там хватает моих людей, да и Мэтт во дворце остался.

— Так Лорин уехал без него? — Пол остро глянул на принца. — Но как же?..

Дьярмуд посмотрел на него весело:

— Между прочим, наш общий друг и без всякой магии отлично умеет постоять за себя. Мечом он владеет совсем неплохо. И чего это вы все время так беспокоитесь, а?

— А разве это так удивительно? — в тон ему заметил Кевин. — Мы понятия не имеем об этой стране, не знаем здешних обычаев и законов, Дейв куда-то пропал и никак не находится… Мы не знаем даже, куда в данный момент направляемся!

— Ну, это-то объяснить несложно, — сказал Дьярмуд. — Мы хотим попытаться перебраться за реку, в Катал. Делать это будем ночью, соблюдая максимальную осторожность, — если нас заметят, то постараются непременно прикончить.

— Ясно, — сказал Кевин и нервно сглотнул. — А нельзя ли заодно узнать, с какой стати мы подвергаем себя подобному риску?

Впервые за все утро Дьярмуд улыбнулся по-настоящему.

— Разумеется, можно! Вы поможете мне соблазнить одну даму. — Он повернулся к подошедшему Карде и шепотом спросил: — Ну что? Новости есть?

Новостей не было. Принц осушил свою кружку и направился к двери. Остальные, с трудом поднявшись на ноги, тут же последовали за ним. Деревенские жители, сидевшие в таверне, тоже вышли на улицу, чтобы посмотреть, как отряд Дьярмуда отправляется в путь.

— Да хранит тебя Морнир, молодой принц! — крикнул вдруг один из крестьян. — Клянусь Древом Жизни — пусть бы Великий взял старика и позволил тебе стать нашим королем!

На первую часть фразы Дьярмуд отреагировал вполне благосклонно и даже приветственно поднял было руку, но, услыхав последние слова крестьянина, изо всех сил вонзил шпоры в бока своего коня. Повисла страшноватая тишина. Взгляд принца стал ледяным. Все так и замерли. Вдруг Кевин услыхал громкое хлопанье крыльев — огромная стая ворон взлетела с земли, на мгновение закрыв солнце.

Когда же наконец Дьярмуд заговорил, голос его звучал холодно и повелительно:

— Твои слова свидетельствуют о том, что ты предатель, — сказал сын Айлиля и, не глядя на крестьянина, кивнул кому-то рядом с собой: — Колл!

Несчастный крестьянин скорее всего не успел даже заметить ту стрелу, которая сразила его насмерть. Дьярмуд, не оглядываясь и не сказав более ни слова, тронул с места коня, и тот тяжело застучал копытами по дороге. Колл убрал лук. Когда первое потрясение прошло, в толпе послышались крики и плач, но всадники уже скрылись за поворотом дороги, ведущей на юг.

Руки у Кевина дрожали, душу его переполнял гнев. Он скакал следом за остальными, но тот убитый человек все время был у него перед глазами. Видение это мешало ему дышать, а горестные вопли толпы все еще стояли в ушах. У Колла же, скакавшего рядом, лицо было совершенно бесстрастным; он, казалось, не был ни капли встревожен случившимся, однако на Пола старался не смотреть: слишком уж этот чужеземец внимательно на него поглядывал, а он, Колл, как последний дурак и предатель, и без того прошлой ночью выболтал ему чересчур много!

Ранней весной 1949 года доктор Джон Форд, родом из Торонто, взял двухнедельных отпуск и в полном одиночестве уехал из своей квартиры при лондонской больнице Св. Фомы — путешествовать автостопом по Озерному краю. Как-то, оказавшись севернее Кесуика, он прошагал целый день пешком по горам, страшно устал и решил заглянуть во двор фермерского домика, притулившегося у подошвы одного из холмов.

Там какая-то девушка доставала из колодца воду. Закатное солнце блестело на ее темных волосах. Заслышав звук его шагов, она обернулась, и он увидел, что глаза у нее серые. Джон снял шляпу и поздоровался, Держа шляпу в руке. Девушка застенчиво улыбнулась в ответ, и он попросил напиться. Она даже воды не успела ему подать, как Джон Форд влюбился в нее. Влюбился безоглядно, как, впрочем, склонен был отдаваться любому своему увлечению.

Диэдри Кауэн той весной исполнилось восемнадцать, и бабушка давным-давно сказала ей, что она полюбит человека из-за моря и выйдет за него замуж. Поскольку бабушку все считали ясновидящей, Диэдри и в голову не приходило сомневаться в справедливости ее слов. К тому же в глазах этого молодого человека была такая страстная мольба и такая нежность…

Отец разрешил Джону Форду переночевать у них в доме, и в той абсолютной тишине, какая бывает лишь перед рассветом, Диэдри встала с постели и вышла в коридор. Она совсем не удивилась, увидев возле своей двери бабушку, как не удивилась и тому, что старушка благословила ее, сопроводив это каким-то древним магическим жестом. А потом Диэдри вошла прямо в комнату Джона, смущенно пряча от него свои серые глаза, и тело ее было нежным и покорным, ибо она верила ему.

Они поженились осенью, и по первому снежку Джон Форд отвез свою жену домой. И вот сейчас, двадцать пять весен спустя, их дочь шла рядом с гномом к берегам какого-то неведомого озера по холмам неведомого мира — навстречу своей судьбе.

Тропа, ведущая к озеру Исанны, расположенному на северо-западе от Парас-Дерваля, извивалась по долине среди округлых холмов. Вокруг царила такая красота, которую, казалось, не способно умалить ни одно время года, если оно, разумеется, соответствует своим нормам. Но сейчас даже эта прекрасная земля выглядела истерзанной и опустошенной, и жажду этой исстрадавшейся от засухи земли Ким чувствовала сердцем; боль природы отдавалась в ее душе такой же мучительной тоскливой болью. Губы ее пересохли, лицо пылало, кости, казалось, заострились, затвердели и вот-вот прорвут обезвоженную воспаленную кожу. Каждое движение стало мучительным, Ким старалась не глядеть по сторонам.

— Она же умирает! — вырвалось у нее невольно.

Мэтт посмотрел на нее своим единственным глазом:

— Ты это чувствуешь?

Она с некоторым трудом, словно преодолевая какое-то сопротивление, кивнула:

— Я не понимаю, почему…

Гном помрачнел.

— Этот дар имеет и свою темную сторону. Ох, не завидую я тебе!

— Не завидуешь? Но в чем, Мэтт? — Ким нахмурилась. — Какой такой у меня дар?

— Великое могущество, память… — Мэтт говорил очень тихо. — Если честно, я и сам не знаю. Но если боль земли проникает так глубоко в твою душу…

— Во дворце мне было куда легче. Там я была как бы отгорожена ото всего этого…

— Мы можем вернуться.

На один лишь миг ее охватило острое, почти горькое желание действительно вернуться назад — туда, в свой мир, а не просто в Парас-Дерваль. Там пожухлая трава у тропинки и иссохшие за лето стебельки цветов не обжигают душу. Но она вспомнила глаза старой ясновидящей — когда их взгляды встретились в том парадном зале дворца, — и снова гулким эхом зазвучал в душе голос Исанны: Я ТАК ДАВНО ЖДАЛА ТЕБЯ!

— Нет, мы пойдем дальше, — сказала Ким. — Далеко еще?

— За тем поворотом уже будет видно озеро. Но постой, мне ведь нужно кое-что передать тебе! Жаль, я раньше не вспомнил! — И гном протянул ей серебряный браслет со вделанным в него зеленым камнем.

— Что это?

— Веллин. Это очень редкий и поистине бесценный камень; их совсем мало осталось, и тайна их обработки умерла вместе с Гинсератом. Веллин способен защитить от любого колдовства. Надень-ка браслет.

Кимберли с трепетным восторгом надела дивный браслет на руку, и ей тут же стало легче. Куда-то исчезла, растворилась та мучительная обжигающая боль в сердце, перестали ныть кости. Девушка чувствовала, что боль эта притаилась где-то рядом, но из нее самой она ушла. Ким даже вскрикнула от удивления.

Но лицо гнома оставалось по-прежнему мрачным, хотя он видел, конечно, какое облегчение принес его спутнице браслет с веллином.

— Что ж, — буркнул он, — значит, я был прав: великий Ткач всегда вплетает в основу и темные нити. Но пусть он сделает так, чтобы Лорин поскорее вернулся назад!

— Но почему ты так говоришь? — спросила Ким. — Что все это значит?

— Если этот веллин способен защитить тебя от боли, которую испытывает земля и которую на нее кто-то НАСЛАЛ, то этот кто-то владеет страшной силой, способной уничтожить все великое королевство. При одной этой мысли мне становится страшно. И я уже начинаю думать, а не правдивы ли старинные сказки о дереве Морнира и о том договоре, который Йорвет Основатель заключил с этим Богом Громовником. Ну а если и это неправда, я и предполагать не осмеливаюсь, каковы причины того, что творится сейчас во Фьонаваре. Идем же скорей, — встрепенулся он, — нам давно пора к Исанне.

И он зашагал куда более энергично, чем прежде. Как только они обогнули ближайший холм, Ким увидела озеро — синий самоцвет, вставленный в ожерелье из невысоких холмов. И отчего-то берега озера и окрестные холмы были зелены и усыпаны полевыми цветами.

Ким так и приросла к земле:

— Ой, Мэтт!

Гном молча стоял с нею рядом, пока она, совершенно очарованная, любовалась раскинувшимся перед ними озером.

— Да, это озеро действительно красиво, — молвил он наконец. — Но если бы ты могла увидеть наш Калор Диман в окружении горных вершин, то приберегла бы свои восторги для этого случая, ибо нет ничего прекраснее Королевы Вод!

Услышав незнакомое волнение в голосе гнома, Ким внимательно на него посмотрела, потом, вздохнув, закрыла глаза и некоторое время молчала. Когда же она снова заговорила, то голос ее звучал монотонно, точно чужой:

— Лежит оно высоко в горах, и летом тающие снега пополняют его воды, а воздух там легок и чист. Над озером этим вечно кружат орлы, а солнечные лучи пронизывают его светом, похожим на золотой огонь. Попробуй эту воду на вкус, и узнаешь, каков вкус света, что отражается от озерной глади, — света солнца, луны или звезд. Но при полной луне Калор Диман становится очень опасным, ибо в такие ночи ничто не способно затуманить взор человека и ничто не способно удержать его, когда озеро властно влечет его к себе. Зов его подобен неукротимой приливной волне, оглушающей, бьющей в самое сердце. Лишь тот, кого гномы называют своим истинным королем, способен в полнолуние провести всю ночь на берегу Калор Диман и не утратить разума. И, если он хочет обрести королевский Алмазный Венец, он должен пройти этот обряд, выдержать испытание и, сочетавшись браком с Королевой Вод, всю ночь провести на берегу озера, освещаемый полной луной. И тогда, как и полагается настоящему королю гномов, он всю жизнь будет связан священными узами с Калор Диман.

Кимберли открыла глаза и в упор посмотрела на бывшего короля гномов.

— Но почему, Мэтт?! — спросила она, и теперь голос ее звучал как обычно. — Почему ты покинул свой трон?

Он не ответил, однако и глаз не отвел. Потом, по-прежнему молча, повернулся и повел ее по извилистой тропе вниз, к берегу озера, где их встретила Исанна, Видящая Сны, и в глазах ее Ким заметила мудрость, понимание, жалость и что-то еще, чему нет названия.

Кевин Лэйн никогда не умел как следует скрывать свои чувства, а эта казнь, произведенная как бы между прочим, оказала на него такое глубокое и болезненное впечатление, что за весь день пути — тяжелого пути верхом — он не произнес более ни слова и до самого вечера был бледен от гнева, так и не нашедшего выхода. В сгустившихся сумерках отряд Дьярмуда выехал на опушку густого леса, как бы сползавшего по склону горы. Дорога, которая проходила как раз по опушке, примерно через полмили вывела их на открытое место, откуда видны были сторожевые башни небольшой крепости.

Дьярмуд, натянув поводья, остановил коня. На лице его не было заметно ни малейшей усталости. Казалось, это вовсе не он целый день скакал по горам и долам. Кевин, у которого зверски болела каждая косточка и каждая мышца, смотрел на принца с холодной завистью.

Зато принц на него ни малейшего внимания не обращал. Подозвав к себе невысокого крепыша с каштановой бородкой, Дьярмуд велел ему:

— Ступай туда, Рот, но поговори только с одним Аверреном, больше ни с кем. Учти: меня с вами нет, и Колл тоже отправился со своей группой на разведку совершенно в другом направлении. И вообще — никаких подробностей. Впрочем, он ни о чем и не спросит. Постарайся осторожненько выяснить, не встречал ли кто-нибудь из гарнизона неподалеку от крепости чужака. Нас догонишь уже на горе Даэль.

Рот пришпорил коня и галопом понесся к воротам крепости.

— Это Южная твердыня, — шепотом пояснил Карде Кевину и Полу. — Наш основной форпост в этих краях. Крепость, правда, не особенно велика, но и возможность того, что кто-то вздумает перебраться здесь через реку, тоже невелика. К тому же большой гарнизон стоит чуть западнее, в устье Саэрен. И как раз там, в Сереше, войска Катала дважды пытались вторгнуться на нашу территорию. Но Сереш — крепость мощная, да и береговая граница охраняется куда лучше.

— Но почему же так трудно просто перебраться через реку? — спросил Пол. Кевин упорно продолжал хранить презрительное молчание.

Даже в темноте было видно, что усмешка у Карде вышла невеселая.

— А это вы и сами скоро увидите. Когда к реке спустимся.

Дьярмуд, закутавшись в темный плащ, подождал, когда в ворота крепости пропустят Рота, а затем свернул с основной дороги и повел свой отряд на запад по узкой тропе, которая, нырнув в лесную чащу, начала постепенно забирать на юг.

Ехали они, наверное, около часа, стараясь соблюдать предельную тишину и осторожность, хотя никаких приказаний на сей счет не поступало. Кевин видел, что его окружают прекрасно обученные и опытные воины, хотя одежды их порой и отличаются поразительным безвкусием да и речь далека от совершенства и грубовата — особенно по сравнению с дворцовыми щеголями.

Тонкий исчезающий серпик луны повис в небесах точно позади отряда, когда они наконец выехали из леса на край долины, полого спускавшейся куда-то. Здесь Дьярмуд резко остановился и поднял руку, призывая к молчанию. И через несколько мгновений Кевин тоже услышал его — глухой рев могучего потока.

Они спешились. При свете месяца и звезд Кевин увидел впереди, буквально в сотне шагов от себя, отвесный обрыв. Но разглядеть, что там дальше, он оказался не в состоянии. На мгновение ему подумалось, что это и есть КРАЙ СВЕТА.

— Ученые говорят, здесь когда-то земля треснула, — раздался у него над ухом веселый голос. Кевин так и застыл: угасший было гнев снова проснулся в его душе. Но Дьярмуд продолжал как ни в чем не бывало: — Вот Катал и оказался на добрую сотню футов ниже нас — сам увидишь, когда ближе подойдем. Да, кстати, вот еще что: никогда не суди других слишком поспешно. — Принц по-прежнему говорил веселым, даже легкомысленным тоном. — Тот человек ДОЛЖЕН был умереть — иначе сейчас во дворце было бы уже известно, что я ПООЩРЯЮ ПРЕДАТЕЛЬСКИЕ РЕЧИ, направленные против короля. Там более чем достаточно таких, кто с удовольствием передаст подобные сведения обо мне. Этот несчастный был приговорен с того самого момента, как открыл свой рот. А смерть от метко пущенной стрелы куда легче той, которую ему уготовил бы Горлас. Здесь мы подождем Рота, а пока что я велел Карде растереть вас обоих с ног до головы нашим бальзамом, иначе вы просто не сможете перебраться на ту сторону — после целого дня верхом, да еще с непривычки, ваши тела просто откажутся вам повиноваться. — Дьярмуд отошел от Кевина и преспокойно уселся на землю, прислонившись спиной к дереву. Не прошло и нескольких минут, как совершенно ошарашенный Кевин Лэйн, не будучи, впрочем, ни пустышкой, ни тупицей, невольно улыбнулся и покачал головой.

Руки Карде были сильны и умелы, а снадобье, которым он пользовался, поистине творило чудеса. К тому времени как Рот нагнал их, Кевин вновь почувствовал себя вполне бодрым и полным сил. Уже совсем стемнело. Внезапно Дьярмуд отбросил свой плащ и поднялся с земли. Все мгновенно собрались вокруг него, и, хотя никто не проронил ни слова, чувствовалось, что все готовы действовать и напряжены до предела. Кевин поискал глазами Пола и увидел, что тот и сам уже на него смотрит. Они улыбнулись друг другу глазами и стали внимательно слушать, ибо Дьярмуд заговорил — давая указания очень тихо и четко. Возможно, ночная тишина еще усилила воздействие этой сдержанной речи, ибо всем все стало ясно с полуслова, и они в полной тишине двинулись вперед — теперь уже пешком. Их было теперь всего девять — десятый остался с лошадьми, — и двигались они к той самой реке, через которую им зачем-то требовалось перебраться, чтобы попасть в Катал, где их непременно убьют, если только заметят.

Кевин легко бежал рядом с Коллом, чувствуя, что его буквально распирает от какого-то яростно-радостного возбуждения, которое все усиливалось. Потом они пошли медленнее, пригнувшись к самой земле, а потом и поползли, и наконец, достигнув края утеса, он смог заглянуть вниз.

Саэрен была самой крупной рекой к западу от горного массива Эриду. Эффектными водопадами падая со скал в долины, она с ревом вырывалась на простор западного края, где должна была бы замедлить свой бег и разлиться по равнине, если бы страшный природный катаклизм на заре мира не разорвал здесь землю напополам — несколько тысячелетий назад вследствие мощного землетрясения в этом месте пролегла глубокая трещина, похожая на рваную рану: Саэренская горловина. И по этому узкому глубокому ущелью грохотала теперь река, непреодолимой преградой отделяя Бреннин, яростным рывком стихии заброшенный на возвышенность, от Катала, расположенного на низменном южном берегу и славящегося своими плодородными землями. Великая Саэрен никогда не замедляла здесь свой бег и никогда не отклонялась от проложенного ею русла, и даже самое засушливое лето в северной части Фьонавара не способно было умалить ее мощь. Река кипела и плевалась пеной в глубоком ущелье, на расстоянии двух сотен футов от них, посверкивая в лунном свете, свирепая и прекрасная. Неужели здесь им и предстоит спуститься к этой бешеной воде, прямо с этого вот утеса, настолько крутого, что просто невозможно поверить в возможность спуска?

— Если упадете, — сказал без улыбки Дьярмуд, — постарайтесь не кричать: вы можете выдать остальных.

Теперь Кевин наконец смог немного разглядеть противоположный и тоже совершенно отвесный берег реки. Он был расположен значительно ниже той точки, где они сейчас находились. Там горели сторожевые костры и виднелись темные фигурки воинов Катала — то были передовые пограничные посты, охранявшие земли и сады Катала от практически неосуществимого вторжения с севера.

Кевин, с трудом сдерживая дрожь, выругался и прошептал:

— Это же невозможно! Чего им там бояться? Ведь здесь никогда и никто перебраться не сможет!

— Да, разлом здесь глубокий, — спокойно кивнул Колл, лежавший на краю справа от Кевина. — Но Дьяр говорит, что несколько веков назад через Саэрен кое-кто все же перебрался, причем удачно. Правда, всего единожды. Вот мы и попробуем сделать это во второй раз.

— Черт побери, неужели только развлечения ради? — рассердился Кевин, все еще не веря тому, что они действительно будут сейчас штурмовать эту бешеную реку. — А что, собственно, случилось? Вам с принцем что, в триктрак играть надоело?

— Во что играть?

— Неважно, — буркнул, опомнившись, Кевин.

Да, по правде говоря, и объяснять-то, что такое триктрак, было уже некогда: Дьярмуд, находившийся справа от них и чуть дальше, тихо сказал что-то Эррону, и тот, гибкий и ловкий, мгновенно бросился к большому корявому дереву, которого Кевин в темноте даже и не заметил, и стал тщательно привязывать к стволу веревку. Затянув последний узел, Эррон сбросил конец веревки с обрыва и стал понемногу травить ее, придерживая руками. Когда последнее кольцо исчезло во тьме, Эррон поплевал на ладони и вопросительно глянул на Дьярмуда. Принц кивнул, и молодой воин шагнул вперед и исчез за краем обрыва.

Все точно загипнотизированные следили за туго натянувшейся веревкой. Колл даже разок сходил к дереву и проверил крепость узла. Ожидание было настолько тягостным, что ладони у Кевина от волнения стали влажными, и он тайком вытер их о штаны. Затем — по ту сторону натянутой веревки — он заметил Пола Шафера; тот смотрел на него, но в темноте лицо его ясно разглядеть было невозможно. И все же что-то в выражении этого лица, некая странная и строгая отчужденность, внезапно заставило Кевина осознать, ЧТО может сейчас произойти. Мысль об этом ледяным холодом обдала его с головы до ног и безжалостно вернула к воспоминаниям о той ночи, которую он тщетно старался забыть навсегда, — к той ночи, когда погибла Рэчел Кинкейд.

Впрочем, он всегда вспоминал Рэчел с искренней теплотой и любовью — кажется, невозможно было не любить эту темноволосую девушку, обладавшую удивительным, каким-то застенчивым изяществом, которую, однако, две вещи на свете способны были мгновенно воспламенить: звуки ее виолончели и присутствие Пола Шафера. У Кевина каждый раз перехватывало дыхание, когда он видел это — огонь, который вспыхивал в ее темных очах, когда в комнату еще только должен был войти Пол. Впрочем, замечал он и то, как нерешительно, с трудом раскрывается навстречу этой прелестной девушке душа его гордого друга. Но все же раскрывается — с верой, с надеждой. А потом все вдруг разлетелось вдребезги, и он стоял со слезами бессилия на глазах рядом с Полом в приемном покое больницы Св. Михаила, когда хирург сказал им, что Рэчел умерла, а лицо Пола Шафера после этих слов превратилось в застывшую маску. И тогда Пол произнес ту единственную фразу, после которой никто более не слышал от него ни словечка о гибели Рэчел: «Это должен был быть я». Он сказал это и ушел в ночь из чересчур ярко освещенного приемного покоя больницы. Ушел один.

Мысли Кевина нарушил вдруг совсем иной голос, обращавшийся к нему и принадлежавший совсем другой, теперешней ночи и совсем другому, чужому миру:

— Эррон уже внизу. Теперь твоя очередь, друг Кевин, — сказал Дьярмуд. И действительно, веревка больше не была натянута, а плясала в воздухе над пропастью, и это означало, что Эррон благополучно достиг дна ущелья.

Кевин, не думая больше ни о чем, поплевал по примеру Эррона на ладони и, покрепче ухватившись за конец веревки, скользнул вниз.

Притормаживая носками сапог о скалу для того, чтобы сохранить равновесие и уменьшить скорость, он осторожно спускался, перехватывая руками веревку, навстречу все более усиливавшемуся реву потока, зажатого в Саэренской горловине. Из отвесной скалы, по которой он спускался, торчали острые обломки — вполне реальная угроза, что веревка перетрется об один из них, — однако поделать с этим ничего было нельзя. И ничем нельзя было уменьшить боль в ободранных до крови, огнем горевших ладонях. Кевин лишь однажды посмотрел вниз, и у него сразу закружилась голова — с такой скоростью мчался там грохочущий поток. Повернувшись лицом к отвесному утесу и пытаясь сосредоточиться исключительно на спуске, Кевин некоторое время повисел неподвижно, а потом, несколько успокоившись, продолжил скольжение вниз, цепляясь руками, отталкиваясь и притормаживая носками сапог, вниз, вниз, туда, где ждала ненасытная река. В итоге он действовал почти машинально, нащупывая ногой трещины в скале или отталкиваясь от нее, как только веревка начинала скользить у него в ладонях. Он запретил себе чувствовать боль и усталость, запретил думать о том, что измученные верховой дорогой мышцы снова ноют от невероятного напряжения, он забыл даже, где находится. Весь мир сосредоточился для него сейчас в туго натянутой веревке и корявой поверхности скалы. Казалось, так было всегда и будет вечно.

Кевин настолько увлекся спуском, что, когда Эррон схватил его за лодыжку, сердце у него чуть не выскочило от внезапного ужаса. С помощью Эррона он приземлился на узенький выступ у самой воды; буквально в трех шагах от них неистовствовала, обдавая их брызгами, могучая Саэрен, совершенно ошеломившая его своим ревом. Разговаривать было практически невозможно: они просто не слышали друг друга.

Эррон три раза дернул за свободно повисшую веревку, и через несколько мгновений она уже вновь начала ритмично подергиваться и подпрыгивать под чьей-то тяжестью. Это Пол, устало подумал Кевин, это, конечно же, Пол. И вдруг все остальное заслонила одна отчетливая мысль, заставившая его начисто забыть об усталости: ПОЛУ ВСЕ РАВНО, ДАЖЕ ЕСЛИ ВЕРЕВКА ВЫСКОЛЬЗНЕТ У НЕГО ИЗ РУК. Выскользнет? Эта внезапно открывшаяся истина ударила Кевина, будто жаркой волной. Он посмотрел вверх. И с безумным беспокойством стал вглядываться в эту отвесную каменную стену, но луна освещала сейчас лишь южный берег, и Шафера в кромешной темноте видно не было. Только ленивое, почти насмешливое покачивание веревки свидетельствовало о том, что там, в вышине, кто-то есть.

И лишь теперь — чересчур поздно, господи, как поздно! — Кевин понял, насколько Пол сдал в последнее время. Он вспомнил, как вез его в больницу всего какие-то две недели назад после того злополучного баскетбольного матча, в котором Полу участвовать уж никак не следовало, и при воспоминании об этом сердце у него болезненно сжалось. Не в силах более вглядываться в эту темную грозную стену, он повернулся и стал смотреть на подпрыгивающий конец веревки. Пока продолжается этот безмолвный медленный танец, с Полом все хорошо. Подергивание веревки означает жизнь, продолжение жизни, и Кевин изо всех сил сосредоточился на этой мысли. Он не молился, но думал в этот миг об отце, что для него означало примерно то же, что и молитва.

Он все еще стоял, понурив голову и следя за пляшущим концом веревки, когда Эррон тронул его за плечо и показал куда-то пальцем. И тогда, подняв глаза, Кевин наконец вздохнул полной грудью: недалеко от земли он увидел знакомую хрупкую фигурку, быстро спускавшуюся к ним. Через несколько секунд Пол, тяжело дыша, ловко спрыгнул на землю. На мгновение взгляды их встретились, и Пол первым быстро отвел глаза. Потом он три раза дернул за веревку, скользнул в сторону и, совершенно обессиленный, рухнул на землю, прислонившись спиной к скале.

Через некоторое время на узкой полоске берега рядом с бешеной, плюющейся пеной рекой стояло уже девять человек. Глаза Дьярмуда поблескивали в отраженном водой свете луны, и сейчас он был похож на сторожкого зверя или на вольного духа ночи. Несколько минут передышки, и принц велел Коллу начинать следующий этап переправы.

Колл, у которого за спиной был огромный, аккуратно скрученный моток веревки, взял свой лук, выбрал в колчане стрелу, привязал конец веревки к специальному железному кольцу в оперении и, подойдя к самой воде, стал пристально вглядываться в противоположный берег. Кевину было не совсем понятно, что он там, в кромешной темноте, высматривал. Он видел, что на их каменистом берегу в тонкий слой земли умудрились пустить корни лишь несколько кустов да одно-два невысоких дерева, а на катальском берегу между скалами и рекой была еще и узкая полоска песка, на которой, во всяком случае, в непосредственной близости от воды, не росло вообще ничего. Колл тем не менее поднял свой огромный лук с вложенной в него стрелой, один раз спокойно вздохнул и с силой оттянул тетиву назад — движением очень плавным, хотя могучие мускулы у него на руке от напряжения вздыбились буграми. Потом он отпустил тетиву, и стрела, описав в воздухе дугу, перелетела на тот берег, таща за собой веревку, и глубоко вонзилась прямо в одну из скал, громоздившихся сразу за песчаной отмелью.

Карде, державший другой конец веревки, тут же натянул ее и закрепил. Колл, измерив длину натянутой веревки, отмерил еще столько же, чтобы получилась как бы двойная ширина Саэрен, а затем перерезал ее и снова, привязав свободный конец к стреле, выстрелил в ту же скалу на противоположном берегу. Стрела намертво вонзилась в камень.

Потрясенный Кевин повернулся к Дьярмуду, вопросительно на него глядя, и принц прокричал ему прямо в ухо, преодолевая рев потока:

— Это волшебные стрелы Лорина. Неплохо все-таки иметь в друзьях мага! Хотя если он узнает, как я воспользовался его подарком, то скормит меня северным волкам!

И Дьярмуд громко рассмеялся, глядя, как серебрятся в лунном свете веревки над Саэрен, кажущиеся тонкими паутинками. А Кевин вдруг всем сердцем почувствовал, как велико и заразительно обаяние этого человека. И сам рассмеялся от души, легко гоня прочь все прежние опасения и раздумья. Его охватило ощущение полной свободы и некой мистической общности с этой ночью, да и само их путешествие уже не казалось ему таким бессмысленным, и он с восторгом стал смотреть, как Эррон подтянулся, ухватился за веревку и пополз на тот берег, низко нависая над водой.

Волна, которая ударила темноволосого Эррона, оказалась, к счастью, не очень сильной, всего лишь отраженной одним из выступов скалистого берега. Эррон в этот момент как раз менял руки и от удара сорвался и повис на одной руке, отчаянно изгибаясь и стараясь не упасть. Но ударила вторая волна, ударила сильнее, безжалостнее, и сорвала-таки дерзкого смельчака с этого ненадежного моста и бросила прямо в кипящую пучину Саэрен.

Но не успела эта вторая волна ударить, как Кевин Лэйн бросился к воде. Упав плашмя на одну из крупных ветвей узловатого дерева, вцепившегося в землю корнями у самой воды, он, ни на секунду не задумываясь и не оглядываясь, пополз, судорожно, рывками продвигаясь вперед. Собственно, думать было просто некогда. Достигнув конца ветки, Кевин обвил ее ногами и повис вниз головой над ревущим потоком.

И, почти ослепнув от брызг, стал высматривать Эррона, которого, точно щепку в водовороте, несло прямо на него. Через мгновение Эррон выбросил вверх руку и судорожно вцепился в протянутую руку Кевина.

Но сопротивляться Саэрен было практически невозможно. Еще немного, и чудовищной силы поток, конечно же, сорвал бы Кевина с ветки, точно жалкий листок, но тут рядом с ним оказался кто-то еще и этот кто-то железной хваткой вцепился ему в ноги. Такую хватку разорвать, казалось, не могло бы ничто на свете!

— Я держу тебя! — кричал Пол Шафер. — Крепко держу! А ты тащи его из воды, если сможешь.

И услышав задыхающийся от неимоверных усилий голос друга, Кевин почувствовал вдруг необычайный прилив сил. Обеими руками ухватившись за руку Эррона, он изо всех сил потянул его к себе, стремясь во что бы то ни стало вырвать из хищной пасти реки.

Но тут уже на помощь подоспели остальные. Когда они подхватили Эррона и вытащили его на берег, Кевин разжал наконец руки и позволил Полу втащить его на ветку. Оседлав ее, они оказались лицом друг к другу; оба тяжело дышали и хватали воздух ртом.

— Ну ты идиот! — заорал вдруг Пол. Грудь его буквально ходила ходуном. — Черт знает, как ты меня напугал!

Кевин ошалело захлопал было глазами, а потом тоже заорал — слишком, СЛИШКОМ много накипело в душе:

— Заткнись! Это я тебя напугал? Интересно! А думаешь, ты мало меня пугал? Да я за тебя все время боялся, с тех пор как Рэчел умерла!

Пол, совершенно ошарашенный и явно неготовый к подобным заявлениям, умолк. А Кевин, дрожа от пережитого потрясения и огромного выброса адреналина в кровь, молчать был уже не в силах, и в голосе его отчетливо слышалась боль:

— Это правда, Пол. Например, когда я спустился первым и ждал тебя, мне показалось… что ты-то спускаться вовсе и не собираешься… И знаешь что еще мне казалось? Я, собственно, был в этом почти уверен: что тебе совершенно безразлично, что я по этому поводу подумаю или почувствую.

Чтобы слышать друг друга, они сидели, почти соприкасаясь головами. Зрачки Пола казались невероятно черными и огромными, а лицо в отраженном от воды лунном свете было бледным, как у привидения.

— Ты не прав… не совсем прав… — вымолвил он с трудом.

— Но и не так уж ошибся, верно? В общем, почти в самую точку попал, разве нет? Ах, Пол, да покорись ты хоть немного судьбе! Расслабься хоть чуточку! Если не можешь говорить об этом, так хоть поплачь по крайней мере! Она ведь твоих слез вполне достойна. Ну и поплачь о ней. Неужели ты не можешь ее по-человечески оплакать?

И тут Пол Шафер вдруг рассмеялся. У Кевина все похолодело внутри — так дико звучал этот смех.

— Да не могу! — воскликнул Пол. — В этом-то все и дело, Кев. Я правда этого не могу!

— Ты же так не выдержишь, ты просто сломаешься! — выдохнул, ужаснувшись собственным словам, Кевин.

— Возможно, — прошептал Пол. — Но поверь, Кев, я очень стараюсь не сломаться. И я знаю, как ты за меня переживаешь. И мне это далеко не безразлично, нет! Мне это очень важно знать. И если… если я действительно решусь уйти, то я… непременно попрощаюсь с тобой. Обещаю.

— Господи! Ты что, хочешь этим меня успокоить? И надеешься, что можно заставить меня…

— Да слезайте же вы оттуда наконец! — раздался с берега сердитый рев Колла, и Кевин с изумлением понял, что Колл зовет их уже давно. — И поскорей! Ветка вот-вот сломается!

Оба поспешили на берег, где, разумеется, попали в объятия своих спутников. Колл чуть спину Кевину не сломал своими медвежьими лапищами.

А принц Дьярмуд, подойдя к ним, сказал очень серьезно, без малейшей улыбки:

— Вы только что спасли моего друга, человека, которого я очень ценю. И я в долгу перед вами обоими. Я знаю, что поступил легкомысленно, пригласив вас с собой, и все время проклинал себя за эту глупость. Теперь я понимаю, что был к вам несправедлив. И, честное слово, я благодарен судьбе за то, что все-таки пригласил вас!

— Отрадно слышать, — как всегда, отшутился Кевин. — А то мне лично не слишком приятно было чувствовать себя чем-то вроде лишнего сундука. Ну что ж… — И Кевин встал и заговорил громче, чтобы все могли его слышать, а он изо всех сил старался вновь спрятать глубоко в тайники своей души все то, на что так и не получил ответа и на что не имел права ответить сам. — Давайте переберемся наконец через этот ручей! Мне страшно хочется увидеть знаменитые катальские сады. — И он, расправив плечи и высоко подняв голову, прошел мимо принца прямо к висевшей над рекой веревке, и тоска по-прежнему тяжким камнем лежала у него на сердце.

Один за другим они перебрались через Саэрен. И на катальском берегу, совсем недалеко от узкого, окруженного скалами песчаного пляжика, Дьярмуд действительно отыскал обещанную лестницу, ведущую наверх: стесанные временем еле заметные ступени, по которым, цепляясь руками, хоть и с трудом, но все-таки можно было подняться. Ступени эти были выбиты в скале пять столетий тому назад Алорром, наследным принцем Бреннина, первым и последним из его жителей, который сумел в этом месте перебраться через ревущую Саэрен и попасть в Страну Садов.

Река заглушала не только их шаги, но и вообще любые шорохи и шумы, и под покровом ночи они взобрались наверх, где свежая зелень приветствовала их. Пограничные посты в Катале были расставлены достаточно редко, стража вела себя беспечно, так что обойти любой пост ничего не стоило. Примерно в миле от реки они углубились в лес, чтобы переждать там до ночи. Начинал накрапывать светлый дождь.

Из-под ног исходил запах влажной плодородной земли, воздух был пропитан сладостным ароматом диких цветов. Кимберли и Исанна шли сквозь небольшую рощицу, окаймлявшую северный берег озера. Листва высоких деревьев, совершенно отчего-то не тронутая засухой, защищала от жарких солнечных лучей, и свет, просачиваясь сквозь нее, казался чуть зеленоватым. Они давно уже брели, окутанные этим странным неярким светом и прохладой, в поисках какого-то неведомого цветка.

Мэтт вернулся во дворец, а Кимберли осталась у Исанны.

— Пусть она сегодня у меня переночует, — сказала ясновидящая гному. — Здесь, у озера, ей ничто не грозит. К тому же ты дал ей веллин, Мэтт Сорин, и, возможно, это был куда более мудрый поступок, чем тебе могло показаться. Впрочем, я тоже пока еще не забыла свое мастерство. Да и Тирт со мной.

— Тирт? — удивился гном.

— Ну да, мой слуга, — спокойно пояснила Исанна. — Он и проводит девочку домой. Доверься мне и ступай с легким сердцем. Ты очень хорошо поступил, приведя ее сюда. Нам с ней нужно о многом поговорить.

И Мэтт ушел. Однако обещанных разговоров после его ухода так и не последовало. А когда Ким, смущаясь, начала задавать вопросы сама, седовласая Исанна отвечала ей лишь ласковой улыбкой да увещеваниями:

— Терпение, детка. Есть такие вещи, которые ты узнаешь сама и задолго до того, как тебе о них расскажут. А пока что нам необходимо отыскать один цветок. И лучше бы прямо сегодня.

Вот так Ким и оказалась в этой роще и теперь брела в светлой тени под деревьями, а вопросы так и роились у нее в голове. Цветок этот цвета морской волны, сказала ей Исанна, а в сердцевинке у него — точно капелька крови…

Ясновидящая шла впереди, легко и уверенно перешагивая через корневища и упавшие ветки деревьев. В лесу она казалась моложе, чем в парадном зале королевского дворца, и ей явно ни к чему было опираться на посох, да она его с собой и не взяла. Что опять же требовало объяснений, и Ким все-таки не выдержала, хотя и задала пока что только один вопрос:

— А ты чувствуешь засуху так же остро, как я?

Исанна остановилась и некоторое время внимательно смотрела на Ким, и ясные глаза ее ярко горели на морщинистом мудром лице. Потом она, так и не сказав ни слова, повернулась и пошла дальше по тропе, по-прежнему высматривая этот неведомый цветок. Ответ Ким получила лишь некоторое время спустя и совершенно неожиданно.

— Не совсем так, как ты. Иначе. Засуха утомляет меня, даже угнетает порой… Но настоящей боли, как ты, я не испытываю. Я могу даже… ВОТ ОН! — Исанна бросилась куда-то в сторону от тропы и опустилась на колени.

Цветок назывался баннион. Его красная сердцевинка действительно напоминала капельку крови на фоне сине-зеленых лепестков.

— Я знала, что мы непременно его сегодня отыщем! — Исанна даже чуть охрипла от волнения. — Ах как давно это было! Как много лет прошло с тех пор… — Она осторожно выкопала цветок вместе с корнями и комом земли, чтобы отнести его домой. — Пойдем, дитя мое. А потом я попробую рассказать тебе то, что ясновидящей знать необходимо.

— Почему ты сказала, что давно ждала меня? — спросила Ким. Они сидели в креслах у камина в маленьком домике Исанны. День перевалил за полдень. В открытое окно Ким видела слугу Исанны, Тирта, чинившего за домом изгородь. Во дворе копались куры, а к угловому столбу изгороди была привязана коза. Стены комнаты были увешаны полками, на которых в различных склянках и коробочках с надписями хранились всякие травы и растения; большей части этих названий Ким даже никогда не слышала. Мебели в гостиной было не много: два кресла, большой стол, маленький столик, а в алькове, у дальней стены комнаты, — аккуратно застланная кровать.

Прежде чем ответить, Исанна отпила немного из своей чашки. Пили они нечто, весьма напоминавшее отвар ромашки.

— Я видела тебя во сне, — сказала ясновидящая. — И не один раз. Ведь именно во сне мне и открывается будущее. Впрочем, в последнее время вещие сны приходят ко мне все реже и полны какого-то странного тумана. Но тебя я видела совершенно ясно и хорошо представляла себе, как ты выглядишь, какого цвета у тебя глаза, волосы… Какое у тебя лицо — я ведь много раз видела твое лицо…

— Но ПОЧЕМУ я тебе снилась?! КТО я такая, чтобы сниться тебе?

— Ты и сама уже знаешь ответ на этот вопрос — после совершенного вами Перехода, после того, как почувствовала боль этой земли, дитя мое. Ты такая же ясновидящая, как и я. Мало того — в своем ясновидении ты гораздо сильнее меня. Даже меня прежней. — Стоял жаркий сухой полдень, но Ким вдруг почувствовала леденящий озноб и отвернулась.

— Но я же, — тихо и жалобно сказала она чуть погодя, — я же ничего о вашей жизни НЕ ЗНАЮ!

— Именно поэтому я и должна научить тебя тому, что знаю сама. Именно поэтому ты сейчас здесь.

В комнате повисло напряженное молчание. Обе женщины — одна старая и седая, другая совсем юная на вид и темноволосая — молча смотрели друг на друга очень похожими ясными серыми глазами, ощущая на своих лицах ветерок с озера, напоминавший чье-то легкое дыхание.

— Госпожа…

Чей-то голос нарушил вдруг эту зачарованную тишину. Ким обернулась и увидела Тирта, который заглядывал в окно. Густые черные волосы и пышная борода почти скрывали его лицо; глаза тоже были очень темными, почти черными. Он был невысок, но мускулистые руки его, лежавшие на подоконнике, были явно очень сильны и покрыты темным загаром от постоянной работы на солнце.

Исанна, ничуть не удивившись, повернулась к нему.

— Это ты, Тирт? А я как раз собиралась тебя позвать. Не мог бы ты соорудить нам еще одну кровать? У нас сегодня заночует гостья. Ее зовут Кимберли; она два дня назад совершила Переход вместе с Лорином.

Тирт быстро и остро глянул на Ким и, словно смутившись, неловко пригладил волосы, падавшие ему на лоб.

— Ну раз так, я уж постараюсь. А еще я хотел сообщить, что кое-кого видел в лесу… не из наших мест…

— Волков? — спокойно спросила Исанна. Тирт ошеломленно уставился на нее, потом молча кивнул. — Я их уже видела — вчера ночью во сне. Но, к сожалению, почти ничего нельзя с этим поделать. О чем я вчера во дворце и сообщила Лорину.

— Ох, не нравится мне это! — пробурчал Тирт. — Никогда еще на моей памяти волки так далеко на юг не забегали. А какие они огромные! Волки не должны быть такими большими! — И он с отвращением сплюнул в пыль, вновь сердито откинул волосы со лба и пошел прочь. Ким увидела, что он сильно хромает и старается щадить левую ногу.

Исанна, заметив ее взгляд, пояснила:

— Нога у него была сломана много лет назад. И плохо срослась. Он так на всю жизнь хромым и остался. А вообще мне повезло, что он у меня служит, ведь никто другой ВЕДЬМЕ служить не пожелал бы! — Она улыбнулась. — Ну что ж, придется начать наши занятия прямо сегодня ночью.

— Ночью?

Исанна кивком указала ей в сторону банниона, лежавшего на столе.

— Ну да. И начнется все с этого цветка, — сказала она. — Как и у меня — много-много лет назад.

Ущербная луна встала поздно, и было уже совсем темно, когда они вдвоем вышли на берег озера. Дул слабый, но прохладный ветерок; вода ласково, любовно поглаживала берег. Над головой сияли яркие летние звезды, и лучи их были похожи на серебряную филигрань на черном фоне небес.

Лицо Исанны казалось суровым и отстраненным, и Ким, поглядывая на ясновидящую, чувствовала, как ее охватывает напряженное предвкушение чего-то неведомого. Смещалась, казалось бы, сама ось мироздания, но она понятия не имела, как и куда эта ось смещается; твердо знала она лишь одно: самой судьбой было ей предопределено попасть на берег этого озера.

Исанна гордо выпрямилась, хрупкая, маленькая, и ступила на плоский выступ скалы, нависавший над озером. Она велела Ким сесть с нею рядом. Еле слышно шелестела листва под ветерком да тихо плескалась у берега вода. Исанна вдруг заговорила, воздев к небесам руки жестом властным и призывным, и голос ее прозвучал в ночи точно звон колокола:

— Услышь меня, Эйлатин! Услышь мой призыв и приди ко мне, ибо ты мне нужен, нужен в последний раз — и более, чем когда-либо прежде! Приди, Эйлатин, ибо в руках моих священный баннион! — При этих словах цветок в ее руке вспыхнул как пламя, переливаясь голубовато-зеленым и красным, и она бросила его в озеро. Сверкая, баннион пролетел над водой и огненной стрелой упал в темную пучину.

Ветер сразу улегся. Ким чувствовала рядом с собой присутствие Исанны, хотя та была неподвижна как мраморная статуя. Сама ночь, казалось, собралась в один комок и затаилась, воплотившись в окружавшей их тишине и неподвижности воздуха. Не было слышно ни единого звука, ни единого шороха, все застыло. Ким почудилось, что бешено бьющееся сердце вот-вот выскочит у нее из груди. Под луной поверхность озера казалась зеркальной, абсолютно гладкой, но под ней отнюдь не чувствовалось спокойствия. Напротив, вода как бы замерла, свернулась в кольцо, точно змея, выжидая решающего мгновения. Каждой своей жилочкой Ким ощущала горячий ток крови, а в душе у нее что-то дрожало, вибрировало, точно камертон, настроенный на слишком высокую для человеческого уха частоту.

И тут вдруг озеро словно взорвалось. Сразу же все пришло в движение, и в самом центре озера возникла воронка, из которой поднялся затем небольшой смерч, вращавшийся слишком быстро, чтобы можно было рассмотреть, что у него внутри. В лунном свете смерч отливал голубовато-зеленым.

Потрясенная до глубины души, смотрела Ким, как этот смерч приближается к ним, постепенно замедляя свое вращение, и наконец останавливается совсем, как бы повиснув над водой прямо перед Исанной. И только тут Ким разглядела человеческую фигуру. То был мужчина огромного роста.

По плечам его кольцами вились длинные волосы цвета морской волны, а глаза были холодны и чисты, точно осколки льда. Его обнаженное тело, стройное и гибкое, переливалось в лунном свете, словно покрытое блестящей чешуей. А на руке его кровавой раной светилось кольцо с красным камнем — таким же красным, как и сердцевина цветка, с помощью которого он был призван.

— Кто вызвал меня? Кто заставил меня против моей воли подняться из родных глубин? — Голос его звучал холодно; то был холод ночных вод, какими они бывают ранней весной, и в ледяном голосе этом чувствовались опасность и угроза.

— Эйлатин, это я, Исанна. Ты мне очень нужен! Прошу, превозмоги свой гнев и выслушай меня. Давно уже не стояли мы с тобой на этом берегу.

— Давно — для тебя, Исанна, — возразил Эйлатин. — Ты стала старухой и скоро отправишься на корм червям! — Это он сказал с явным удовольствием и торжеством. — Но я-то в своих зеленых чертогах и не думал стареть; для меня время течет незаметно, и разве что огонь банниона способен потревожить глубины моих вод. — И Эйлатин показал руку, на которой красным огнем пылал камень в кольце.

— Я бы никогда не стала тревожить твои воды светом банниона, не будь у меня серьезной причины. Что ж, сегодняшняя ночь станет последней в твоей долгой службе. Так выполни же мою последнюю просьбу и навсегда освободись от тех уз, которыми был связан со мною. — Чуть вздохнул ветерок; вновь зашелестели листвой деревья.

— Ты клянешься? — Эйлатин приблизился к берегу и, казалось, стал еще выше, немыслимо прекрасной башней вздымаясь над Исанной и нетерпеливым жестом откинув с лица длинные мокрые волосы. Вода струилась по его плечам и бедрам.

— Клянусь, — отвечала Исанна. — Я связала тебя клятвой не по своей воле. Я этого не хотела. Я всегда считала, что дикая магия должна быть свободной. И повторяю: лишь оттого, что нужда моя ныне очень велика, я решила призвать тебя с помощью огненного цветка. Но клянусь: сегодня ты наконец обретешь полную свободу!

— И что же я должен сделать?; — Голос Эйлатина; звучал теперь еще холоднее, еще враждебнее, и сам он весь светился и мерцал зеленоватым огнем, точно зажженным какой-то темной, недоброй силой.

— Вот, — сказала Исанна и указала на Кимберли.

Взгляд Эйлатина пронзил Ким точно ледяной клинок, и она вдруг увидела, почувствовала, из каких бездонных чертогов призвала к себе Исанна это божество. Перед взором Ким проплывали причудливой формы коридоры со стенами из базальта, украшенные извивающимися морскими водорослями, где царила абсолютная тишь немыслимых морских глубин… Она изо всех сил старалась выдержать взгляд божества, не моргнуть, не отвести глаза, и Эйлатин отвернулся первым.

— Теперь я понял, — сказал он Исанне. — Теперь я знаю! — И в голос его будто вплелась тонкая нить чего-то похожего на искреннее уважение.

— Но она-то не знает НИЧЕГО! — воскликнула Исанна. — Сотки для нее свой узор, Эйлатин! Сотки ей Гобелен, который поможет ей понять, кто она такая, и расскажет ей о нашем прошлом. И освободи себя от того бремени, которое вынужден был нести.

И Эйлатин, сверкая очами где-то в вышине, спросил, и голос его был похож на грохот расколовшейся глыбы льда:

— И это задание будет последним?

— Да, это мое последнее задание, — подтвердила Исанна.

Но он не сумел услышать в ее голосе горечи утраты. Подобные чувства — печаль, боль разлуки — вообще были ему чужды, они не принадлежали его миру. Услышав слова ясновидящей, Эйлатин улыбнулся и весело тряхнул головой, откидывая назад свои мокрые кудри, — он, казалось, уже предвкушал свободу, и трепет ожидания пробегал волной по его прекрасному, чуть зеленоватому телу.

— Что ж, СМОТРИТЕ! — воскликнул он. — Смотрите и познавайте! Но знайте, что видите Эйлатина в последний раз! — И он скрестил руки на груди, и кольцо у него на пальце вспыхнуло, точно охваченное огнем сердце. А потом он опять превратился в смерч, но, как ни странно, глаза Ким все время оставались прикованными к его глазам, она постоянно видела его лицо, даже когда воды озера вспенились и встали стеной. А потом его холодные — ах какие холодные! — глаза и слепящий свет красного камня у него на руке заслонили для нее в этом мире все остальное.

А потом он проник в ее душу, очень глубоко, куда глубже, чем способен был бы даже возлюбленный, и полностью овладел ее душой, и Кимберли наконец открылся тот Гобелен, о котором говорила Исанна.

Она видела, как возникали миры — сперва Фьонавар, а затем и все остальные — в том числе и ее собственный, возникновение которого было похоже на мгновенный промельк времени. И Боги являлись ей, и она знала все их имена, и прикасалась — да только не могла удержать, ибо этого не может ни один смертный, — к самой сути того невероятно сложного рисунка, что ткал на своем станке великий Ткач…

А потом, вихрем унесясь от этого светлого видения, она внезапно лицом к лицу столкнулась с воплощением древних сил Тьмы, с Ужасом, царившим в горной твердыне Старкадх. И под его взором вся сжалась, чувствуя, как рвется нить в сотканной Ткачом основе; и познала суть Зла. Горящие уголья глаз того, кто властвовал здесь, прожигали ее насквозь; ей казалось, что его когти рвут ее плоть в клочья, и всем своим нутром почувствовала она немыслимую глубину его ненависти и узнала его имя: Ракот, Расплетающий Основу; Ракот Могрим, которого боялись даже Боги и который стремился уничтожить великий Гобелен жизни и скрыть грядущее мира в своей черной зловещей тени. И пытаясь вырваться из его страшных уз, избежать его подавляющего любую волю могущества, она в бессилии своем испытала немыслимое и бесконечное отчаяние.

И даже Исанна, пепельно-бледная и совершенно в эти мгновения беспомощная, услышала ее горестный плач — плач поверженной в руины невинности — и заплакала на берегу своего озера. Но Эйлатин, не останавливаясь и ни на что не обращая внимания, все ткал и ткал свой Гобелен, отбрасывая прочь надежду и отчаяние и оставаясь холоднее весенней ночи, и красный камень у него на руке, прижатой к груди, ослепительно вспыхивал каждый раз, когда он вихрем проносился по озеру, точно спущенный с поводка ветер, стремясь скорее обрести ту свободу, которую некогда утратил.

Кимберли, однако, не сознавала ни где находится, ни сколько уже прошло времени; она не видела ни озера, ни скал, ни ясновидящей, ни царственного духа вод. Неким магическим заклинанием она была как бы заперта внутри той системы образов, которую Эйлатин заставлял ее воспринимать в тот или иной момент. Она видела, например, как из-за моря явился Йорвет Основатель и как он приветствовал светлых альвов, встречавших его на Сеннетской косе, и сердце у нее замирало от восторга — до того прекрасны были и эти сказочные альфы, и эти высокие сильные люди, призванные основать великое Королевство Бреннин. А потом она узнала, почему все короли Бреннина от Йорвета до Айлиля называются Детьми Морнира, и Эйлатин показал ей Древо Жизни в Священной роще.

Показал он ей и народ дальри, вихрем перенеся ее к северо-западу, на великую Равнину. Она видела, как Всадники дальри со стянутыми сзади в пучок длинными волосами преследуют своих великолепных элторов; а потом Бог воды показал ей гномов, что обитают под горами-близнецами Банир Лок и Банир Тал; показал он ей и дикие племена, населяющие далекую горную страну Эриду.

Затем Эйлатин унес ее на южный берег Саэрен, и она увидела дивные сады Катала и поняла, сколь могущественны правители этой красивой страны, что раскинулась за рекой. И в самое сердце Пендаранского леса заглянула она, хоть и мельком, и испытала одновременно горькие и сладостные чувства, увидев, как в роще встретились Лизен Лесная и Амаргин Белая Ветвь и как Лизен связала себя вечной клятвой, став первым Источником для самого первого из магов Фьонавара. А потом Ким видела, как она — прекраснейшее дитя всех земных миров — умерла, бросившись с башни в море.

Она все еще оплакивала эту утрату, когда Эйлатин перенес ее на поле брани — то была великая битва с Ракотом. Она узнала Конари и его любимого сына Колана, так и прозванного: Возлюбленный. Она видела яростную атаку светлых альвов, и Ра-Термаин, величайший из их правителей, явил ей свой сияющий лик… И видела она, как это великолепное воинство рвали в клочья клыки страшных волков и цверги-убийцы, и еще она видела крылатых тварей, спущенных с поводка Могримом, которые были страшнее и древнее самых ужасных снов и видений. И видела она, как Конари и Колан, явившись слишком поздно, были отрезаны и загнаны в ловушку, и как, подобно красному солнцу, неизбежно уходящему с небосклона перед наступлением ночи, неизбежно должен был умереть и славный Конари. Все это видела она, и сердце ее разрывалось, когда войско дальри, выгнувшись дугой и громко распевая песни, вырвалось из тумана и устремилось за Ре-вором прямо к закатному солнцу. Она и понятия не имела, что горько заплакала, — но это видела Исанна, — когда всадники дальри и воины Бреннина и Катала, обезумев от горя и гнева, отогнали все же войска Тьмы на тот берег Андарьен, оттеснили их на северо-восток к Старкадху, где у подножия горы воссоединились со Львом, правителем Эриду, и где, когда кровь и дым сражения наконец рассеялись, все увидели, как Ракот упал на колени, признавая свое поражение.

Затем Эйлатин показал Ким, как Ракота Могрима заковали в цепи и упрятали глубоко в подземелье. И она узнала очертания Рангат, которая с тех пор стала тюрьмой Расплетающего Основу, и увидела, как Гинсерат изготавливает Сторожевые Камни. А потом страны, люди, правители, батальные сцены стали сменять друг друга точно в калейдоскопе, понеслись вскачь, а Исанне, наблюдавшей со стороны, показалось, что Эйлатин затянул девушку в некий чудовищный водоворот, с такой скоростью он теперь вращался, и старая пророчица поняла, что именно в эти мгновения навсегда теряет его. Она уже чувствовала на губах вкус ЕГО свободы, и для нее вкус этот был смешан с горечью утраты и глубокой болью.

А Эйлатин вращался все быстрее, вода под его ногами побелела от пены, и видела Исанна, как та, что была с нею рядом, переставала быть просто девушкой: она познавала, ЧТО значит видеть ясные сны, ЧТО значит предвидеть будущее.

Наконец Эйлатин замедлил свое вращение и остановился.

Кимберли лежала на скале, раскинув руки, в глубоком беспамятстве, и лицо ее было белым как мел. Дух вод и ясновидящая Бреннина довольно долго смотрели друг на друга, не говоря ни слова.

Наконец послышался звучный голос Эйлатина, холодный, как лунный свет:

— Я выполнил твое задание. Она узнала то, что была в состоянии воспринять. Ты права: в ней заключена великая сила, но я не уверен, по плечу ли ей это страшное бремя. Она так молода…

— Больше уже нет, — прошептала Исанна. Оказалось, что говорить ей отчего-то очень трудно.

— Возможно. Впрочем, это не мое дело. Я соткал для нее Гобелен, ясновидящая. Отпусти же меня, освободи от этого огня. — Его лицо было сейчас совсем близко, льдистые глаза странно, нечеловечески светились.

Исанна кивнула.

— Я же обещала. Давно пора было освободить тебя… Ты же знаешь, почему был так мне нужен, ведь знаешь, правда? — В ее голосе слышалась мольба.

— И все равно я не могу простить тебя.

— Но ведь ты понимаешь, почему я так сделала?

Снова надолго воцарилось молчание. Потом Эйлатин сказал:

— Да. Я понимаю. — И если бы кто-то мог услышал его в эти мгновения, то решил бы, что в этом ледяном, голосе звучит некая приглушенная нежность. — Я понимаю, почему ты связала меня.

Исанна опять заплакала; слезы блестели у нее на ресницах, стекали по морщинистым щекам. Но спина оставалась прямой, голова была высоко поднята, и звонко прозвучали ее последние слова:

— Что ж, я больше не держу тебя! Отныне ты свободен. И от меня, и от огня банниона. Свободен отныне и навсегда! Laith derendel, sed bannion. Echorth!

И при этих звуках магического заклятия из уст Эйлатина вырвался высокий, пронзительный вопль — то была не просто радость долгожданного освобождения, но нечто значительно большее; и вопль этот был почти за пределами возможностей человеческого уха. А кольцо с красным камнем как бы само собой соскользнуло с пальца Бога и упало к ногам Исанны.

Она опустилась на колени, чтобы поднять кольцо, а когда распрямилась, то сквозь пелену застилавших глаза слез увидела, что Эйлатина уже нет с нею рядом, а над озером снова кружит чудовищный смерч.

— Эйлатин! — крикнула она ему вслед. — Прости меня, Эйлатин, если можешь! Прости и прощай!

Вместо ответа он лишь ускорил свое вращение, еще более дикое, вольное и необузданное, чем прежде, а потом, достигнув середины озера, скрылся в пучине вод.

Но та, что слышала последние слова Эйлатина и видела, что было потом, страстно молилась про себя, желая навсегда запомнить это, и ей показалось — а может, она просто это себе вообразила? — что в тот самый миг, когда Бог воды должен был исчезнуть в глубинах озера, он все же выкрикнул в знак прощания ее имя — ясным ледяным голосом навсегда отныне свободного существа.

И, упав на колени, Исанна обхватила Ким обеими руками и стала баюкать ее в объятиях, как мать баюкает свое дитя.

Прижимая к себе девушку и глядя ослепшими от слез глазами на пустынную гладь озера, она не заметила, как из-за выступа скалы у нее за спиной выглянул темноволосый и темнобородый человек и довольно долго смотрел на них с Кимберли. Он подождал, пока Исанна немного не пришла в себя и, взяв кольцо с красным камнем, которое так долго носил на своем пальце Эйлатин, не надела его осторожно на правый безымянный палец Ким. Кольцо отлично подошло по размеру — как и видела это в своих снах Исанна.

И тогда прятавшийся за скалой чернобородый человек повернулся и, так никем и не замеченный, пошел прочь. И в походке его не было и намека на хромоту.

В ту весну ей исполнилось семнадцать, и она еще не успела привыкнуть к тому, что мужчины называют ее красавицей. В детстве она и правда была очень хорошенькой, но подростком стала похожа на неуклюжего жеребенка — длиннорукая, длинноногая, с вечно исцарапанными коленками, вся в синяках после мальчишески буйных игр в садах Лараи Ригал, хотя игры эти считались абсолютно не подходящими для юной принцессы и наследницы престола. Особенно после того, как на охоте погиб Марлин. Именно тогда она и стала наследницей Трона Из Слоновой Кости. Она едва помнила ту торжественную церемонию, которую, впрочем, постарались провести как можно скорее, настолько сильно она была потрясена смертью брата. В тот день у нее ужасно болела коленка (два дня назад она здорово грохнулась о землю), а на отца было просто страшно смотреть. Ну а потом коленка зажила и никаких падений на землю больше не было, потому что пришел конец ее веселым играм в садах и на берегу озера, неподалеку от Летнего дворца. Она научилась обуздывать себя, постаралась приспособиться к распутным нравам Двора, а со временем стала и достаточно милостиво обходиться с поклонниками и бесконечными «женихами», ибо действительно очень похорошела и становилась настоящей красавицей — Темная Роза Катала, Шарра, дочь Шальхассана.

Но гордости в ней по-прежнему было хоть отбавляй, как и у всех в ее роду, и волей она обладала достаточно сильной — совсем уж редкое качество среди изнеженной знати Катала, однако вполне естественное у нее, истинной дочери своего отца. И в душе Шарры все еще вспыхивали порой искры затаенного протеста против тех требований, которые предъявляло ей положение наследницы престола, и тех бесконечных обрядов и ритуалов, которые попросту мешали ей жить.

А сейчас, гуляя по своим обожаемым садам Лараи Ригал, где запахи калата и мирры, эльфинеля и ольховых почек окутывали ее сладостными воспоминаниями, она никак не могла успокоиться. Даже мысли о том, что она скрывала ото всех, разжигали в ее душе пожар куда более сильный, чем способны были зажечь бесчисленные поклонники и те, кто, преклонив колена перед троном ее отца, просили ее руки, поспешно произнося ритуальную фразу: «В глазах твоей дочери восходит солнце!» Все-таки, несмотря на всю свою гордость, она была еще слишком молода и неопытна.

Да, у нее была своя тайна! И тайну эту она хранила ото всех именно по причине своей молодости и неопытности. Дело в том, что с некоторых пор в ее комнате стали появляться ЭТИ ПИСЬМА! И она понятия не имела, КАК ОНИ ТУДА ПОПАДАЮТ! В тайне от всех держала она и свои подозрения насчет того, КТО может оказаться автором этих посланий, и по ночам сгорала от томительных предчувствий.

Ибо о великой страсти повествовали эти письма, и каждое слово неведомого автора, который неустанно воспевал дивную красоту принцессы Шарры, было исполнено любовного огня — никогда в жизни не слышала она подобных слов! Страстное желание таилось даже между строк, она точно слышала чей-то голос, что пел ей о любви, и все это наконец разбудило ее душу — душу узницы этого дворца, где она когда-нибудь станет полновластной хозяйкой, — и вызвало ответную страсть. Все чаще с тоской вспоминала она канувшие в прошлое веселые и беззаботные утра своего детства, не связанные с бесконечными сложными придворными ритуалами. А ночью оставшись наконец одна, она испытывала странное томление, родственное тоске, но связанное с совсем иными вещами, ибо письма неизвестного автора постепенно становились все более дерзкими и бесстыдными, а описания его страсти к ней превратились в обещания дивных наслаждений, которые способны дать любящим их руки, их губы…

Но ни под одним письмом не было подписи! Изящный слог, прекрасный почерк — все это явно свидетельствовало о благородном происхождении их автора, но имени его Шарра по-прежнему не знала. Пока однажды весной, щедро рассыпавшей цветущие калаты и анемоны по садам Лараи Ригал, не получила последнее послание. И это письмо было подписано! И когда она увидела это имя, то окончательно уверилась во всем том, о чем так давно догадывалась, что свято хранила в душе. «А я знаю что-то такое, чего не знаете вы!» — вот с какими мыслями она теперь легко и даже весело принималась по утрам за свои обязанности и встречала бесконечных «женихов», с которыми затем — да еще и в сопровождении целого эскорта — должна была прогуливаться по извилистым аллеям и прелестным горбатым мостикам ее любимых садов. И лишь ночью, отпустив наконец всех своих фрейлин и горничных, полностью готовая ко сну, с расчесанными и вольно распущенными по спине длинными густыми кудрями, могла она вытащить из тайника то последнее письмо и в который раз перечесть его при свете свечи:

«О светлая!

Как тянется время! Теперь даже звезды говорят со мной только о тебе, а ночной ветерок давно знает твое имя и постоянно нашептывает его мне на ухо. Я должен прийти к тебе! Смерти я, как и все, страшусь и не ищу ее, но если мне придется пройти через мрачное царство Смерти, чтобы коснуться этого волшебного цветка — твоего тела, — я сделаю все, я встречусь даже с самой Смертью! Обещай мне лишь одно: если на пути к тебе точку в моей жизни суждено будет поставить страже Катала, то пусть глаза мои закроет твоя рука. И пусть — о, я понимаю, как дерзка моя просьба! — твои дивные уста коснутся тогда моих хладных уст в знак прощания.

В северной части садов Лараи Ригал, у самой стены, на полянке растет дерево-лира. Там и через десять ночей после прихода полной луны будет достаточно светло, чтобы мы смогли в темноте узнать друг друга.

Через десять ночей после полнолуния я приду туда. И знай, что отныне мою жизнь — ах, это такая малость! — ты держишь в своих тонких прелестных пальчиках.

Дьярмуд дан Айлиль».

Было уже далеко за полночь. Вечером прошел дождь, а потому цветы эльфинеля у нее под окном пахли особенно сильно. Ветерок уже успел развеять облака, и ущербная луна светила прямо в окно спальни. Лунный свет ласково коснулся лица Шарры, скользнул по блестящей волне густых темных волос.

Полнолуние было девять ночей назад.

Значит, автор письма уже неведомым образом перебрался через Саэрен и прячется где-то здесь, в темноте, неподалеку? И завтра…

Шарра, дочь Шальхассана, глубоко вздохнула в своей девичьей постели и спрятала письмо в тайник. И в эту ночь, когда ее наконец сморил сон, снились ей вовсе не детские игры; она беспокойно металась, ворочалась с боку на бок, и беспорядочно рассыпавшиеся по подушкам роскошные черные кудри ее водопадом стекали на пол.

Венессар Гатский был так юн и застенчив, что ей даже захотелось взять его под свое крыло. Прогуливаясь с ним утром по Круговой аллее, она старалась не мучить его вопросами и насмешками, а говорила в основном сама. Одетый в желтый дублет и штаны в обтяжку, длиннолицый и какой-то испуганный, мальчик этот то и дело с ошалелым видом склонялся к ней, когда она перечисляла ему названия цветов и деревьев и рассказывала историю Т'Варена, создателя садов Лараи Ригал. И Шарра, дразня этого олуха и нарочно приглушив голос, чтобы не подслушивали сопровождающие, тащившиеся на всякий случай в десяти шагах впереди и позади них, с упоением продолжала свой рассказ, и ее юному спутнику даже в голову прийти не могло, сколько раз уже она рассказывала все это другим.

Они неторопливо проследовали мимо кедра, с которого она упала как раз в тот день, когда погиб ее брат Марлин, и за день до того, как ее назвали наследницей престола. И вскоре за поворотом тропы, после седьмого по счету горбатого мостика и очередного искусственного водопада, она увидела у северной стены на поляне огромное дерево-лиру.

Разговор замер. Венессар Гатский попытался было довольно неуклюже оживить его и разразился целым каскадом покашливаний, пофыркиваний и восклицаний, однако все его усилия были тщетны. Принцесса погрузилась вдруг в такое глубокое молчание и задумчивость, что несчастному Венессару показалось, будто эта красавица, словно цветок, свернула свои лепестки, отгородившись таким образом от всех. Впрочем, даже и в таком виде она, эта Черная Роза Катала, вполне способна была кого угодно свести с ума. Венессар был в отчаянии. «Да ведь отец с меня шкуру снимет!» — думал он, не зная, как подступиться к Шарре.

Но она сама в конце концов сжалилась над ним и взяла его под руку. В этот момент они как раз шли по девятому мостику, завершая круг и направляясь к павильону, где, удобно раскинувшись на подушках, восседал сам Шальхассан в окружении изысканных и благоухающих придворных и слуг, вооруженных опахалами. Этот благосклонный жест поверг юного Венессара в состояние полного оцепенения; движениями своими он теперь напоминал игрушечный механизм, не обращая внимания на злобные и хищные взгляды своего отца, Брагона, сидевшего рядом с Шальхассаном.

Но, заметив, какими глазами смотрит Брагон на нее, Шарру, она вздрогнула, и его плотоядная улыбка под черными усами стала еще шире. В улыбке этой не было ровным счетом ничего от притворного умиления, с каким мог бы смотреть на нее возможный свекор. Глаза Брагона горели таким нескрываемым жадным желанием, что тело Шарры под шелком платья напряглось от отвращения.

А вот отец ей не улыбнулся. Он никогда не улыбался, ее отец.

Шарра склонилась перед ним в почтительном реверансе и отошла в тень; ей сразу же принесли стакан ледяного м'рае и целое блюдо замороженных сладостей. Когда Брагон наконец собрался уходить, она очень постаралась, чтобы он заметил, с каким холодным презрением она на него смотрит. А вот Венессару она улыбнулась и даже протянула ему руку, и этот недотепа чуть не забыл коснуться ее руки лбом. «Все, довольно!» — думала она. И пусть отец все узнает и не заблуждается относительно тех причин, по которым она никогда больше не примет этих людей! Она уже не пыталась сдерживать гнев, бушевавший у нее в душе.

«Больше всего мне хочется, — с горечью думала Шарра, умудряясь, правда, даже улыбаться окружавшим ее придворным, взобраться снова на тот кедр, выше ветки, что тогда подломилась подо мной, значительно выше, на самую макушку, и оттуда, превратившись в сокола, взлететь в небо и парить высоко-высоко в полном одиночестве над сиянием озера и великолепием садов!»

— Вот скотина! — сказал Шальхассан, наклоняясь к ее уху, чтобы, кроме нее, его могли случайно услышать только рабы, на которых, впрочем, и внимания-то обращать не следовало. — А сынок совсем зеленый. Дурачок этакий…

— Оба хороши, — сурово молвила его дочь. — Все они такие.

Луна, превратившаяся в тонкий серпик, взошла поздно. Из своего окна Шарра видела ее прямо перед собой над восточным берегом озера, но покидать свою комнату не спешила. Куда это годится — приходить на свидание вовремя? И пусть этот наглец усвоит, что она, принцесса Катала, не побежит на его зов, точно какая-то служанка из Родена или еще какого-нибудь северного селения!

И тем не менее пульс под тонкой кожей ее запястья бился что-то уж чересчур часто. «И мою жизнь — ах, это такая малость! — ты держишь сейчас в своих тонких прелестных пальчиках!» — это были его слова, и это была чистая правда. Стоило ей слово сказать, и не миновать ему гарроты за подобную дерзость. Такой поступок мог бы даже послужить началом войны.

Нет, сказала она себе, это было бы крайне безответственно. Она, дочь Шальхассана, поздоровается с этим нахалом самым учтивым образом и в полном соответствии с его собственным высоким положением хотя бы потому, что он, надо отдать ему должное, сохранил свою страсть в тайне. И проделал такой долгий путь, подвергался такой страшной опасности только ради того, чтобы ее увидеть! Что ж, ответ ее будет вполне благожелательным и милостивым, а он пусть с этим ответом и отправляется назад, к себе на север. И пусть даже не надеется на большее. За подобную самоуверенность и наглость нужно платить! И этот Дьярмуд из Бреннина получит должный урок! А еще, подумала она вдруг, интересно было бы узнать, как он перебрался через Саэрен… Вот уж действительно, были бы сведения первостепенной важности для ее страны, которой она в свое время станет править!

Она несколько успокоилась; дыхание стало ровным, бешеное биение сердца замедлилось. И куда-то исчез не дававший ей покоя образ одиноко летящего в вышине сокола, точно его сдул порыв ветра. Теперь, взяв себя в руки, Шарра чувствовала себя настоящей наследницей катальского трона, отлично знающей свои обязанности. Осторожно приподняв юбки, она неторопливо перелезла с подоконника на мощную ветку старого, покрытого густой листвой дерева, росшего у нее под балконом, и стала спускаться.

Огненные мухи, лиены, так и сновали в темноте. Густые тревожные ароматы ночных цветов опутали Шарру, точно паутиной. Она шла при свете тонкого месяца уверенно, хорошо зная дорогу, ибо обнесенные стеной сады хоть и раскинулись на много миль, но были все же для нее настоящим родным домом, и она знала здесь каждую тропинку, каждую ямку на аллеях. Однако подобная ночная прогулка была теперь из области запретных удовольствий, исчезнувших из ее жизни, и она, безусловно, получила бы жестокий выговор от отца, если бы оказалась обнаруженной. А ее слуг, несомненно, высекли бы кнутом.

Ничего, никто ее не обнаружит! Стража с фонарями обходит дозором только внешние стены, а здесь, в ее садах, — совсем иной мир. Здесь единственные источники света — месяц, да звезды, да еще парящие в воздухе и словно тающие во тьме огненные мухи. Было так тихо, что она слышала шуршание насекомых и слабый плеск воды в искусственных водопадах. В листве вздыхал ветерок, а где-то под деревом-лирой Шарру ждал тот, кто описал ей, сколь многое умеют губы и руки влюбленных…

На этой мысли она немножко задержалась, остановившись на четвертом горбатом мостике и слушая тихий плеск прирученной воды, бегущей по разноцветным камешкам. Никто — это она отлично понимала — не знает, где она сейчас! И она тоже абсолютно ничего не знает, кроме неясных сплетен, о том, кто ждет ее сейчас в темноте. Но мужества ей, дочери Шальхассана, не занимать, хотя, возможно, сейчас она и ведет себя глупо и легкомысленно!

Шарра оделась обдуманно — в ярко-голубое с золотым кантом платье, украсив его одной лишь подвеской из ляпис-лазури на груди. Она была очень хороша!

Решительно тряхнув головой, она миновала знакомый мостик, прошла по тропе за поворот и увидела дерево-лиру.

Но возле дерева никого не было.

Она ни секунды не сомневалась, что он уже ждет ее там. Хотя это и было довольно нелепо, если учесть, сколько опасностей могли подстерегать его. А что, если это кто-то из ее одуревших поклонников? Какой-нибудь идиот подкупил одну из горничных, вот та и подбрасывала к ней в комнату эти письма? Вряд ли настоящий принц Бреннина, наследник трона, — она знала, что он стал им после изгнания своего старшего брата, — стал рисковать своей жизнью и пускаться в сомнительные приключения из-за женщины, которую даже никогда в жизни не видел…

Опечаленная, сердясь на себя за подобные мысли, Шарра сделала последние несколько шагов и остановилась под золотистыми ветвями дерева-лиры. Ее длинные пальцы, все же ставшие безупречно ухоженными за несколько лет вынужденного безделья, гладили толстый ствол.

— Если бы ты была не в юбке, я бы пригласил тебя присоединиться ко мне. Здесь, наверху, очень неплохо. Хотя вряд ли принцесса Катала умеет лазить по деревьям… Ну что, мне спрыгнуть? — Голос раздался прямо у нее над головой, и она с огромным трудом подавила желание посмотреть туда. Она даже головы не подняла!

— В этом саду, — спокойно сказала она, — мне знакомо каждое дерево, и на каждое из них я залезала не раз. — Сердце у нее бешено билось. — В том числе и на это. И очень часто именно в юбке. Но сейчас мне что-то никуда лезть не хочется. Так что, Принц Дьярмуд — ведь ты принц Дьярмуд, верно? — слезай лучше сам.

— А если не слезу? — Все-таки тон у него был чересчур насмешливый для человека, вроде бы сгоравшего от любви к ней. И Шарра решила не отвечать. Впрочем, он не стал дожидаться ее ответа. Зашуршали листья, и принц легко спрыгнул на землю с нею рядом.

А потом его руки взяли в плен ее нежную ручку, и его губы — а вовсе не лоб — коснулись ее запястья. Ну, это бы еще можно было как-то простить, встань он перед ней на колени, однако он не только не встал на колени, но и продолжал целовать ее запястье, ладонь, пальцы…

Она резко отдернула руку, чувствуя, к своему ужасу, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди и стук его, наверное, слышен даже этому нахалу. А ведь она еще и лица его рассмотреть как следует не успела…

Словно прочитав ее мысли, он вышел из тени в полосу лунного света. Вспыхнули светлые растрепанные кудри, и он действительно преклонил перед ней колено. И тогда она наконец увидела его лицо.

Глаза Дьярмуда, широко расставленные, с тяжелыми веками и густыми, почти как у женщины, ресницами были ярко-синими, большими. Рот тоже был крупный, даже чересчур крупный и сочный, хотя очертания губ были тверды. Твердым и мужественным был также гладко выбритый подбородок.

Он улыбался ей и совсем не насмешливо. Она догадалась, что он тоже отлично смог рассмотреть ее лицо, освещенное ущербной луной.

— Ну и что… — начала было она.

— Глупцы! — прервал ее Дьярмуд дан Айлиль. — Мне много раз говорили, что ты прекрасна. Раз шестнадцать, не меньше. И каждый хвалил тебя по-своему.

— Ну и что? — Она замерла в напряженном ожидании, уже готовая опустить на его голову топор своего гнева.

— Клянусь очами Лизен — все они были правы! Но никто и ни разу даже не упомянул, что ты еще и умна! Хотя мне, конечно, следовало бы об этом догадаться. Наследница Шальхассана, безусловно, должна обладать гибким умом.

К подобному повороту она оказалась совершенно не готова. Никто никогда не говорил ей таких слов. Совершенно выбитая из колеи, она судорожно пыталась припомнить те приемы, с помощью которых так легко управляла своими бесконечными «женихами», этими юными венессарами…

— Прости меня, — сказал принц Дьярмуд, поднявшись с колен и стоя совсем близко от нее, — но я не предполагал… Нет, я, конечно, знал, что мне придется иметь дело с ЮНОЙ ОСОБОЙ — в том смысле, какой обычно вкладывается в это понятие. Но ты совсем не такая! Может быть, мы немного прогуляемся? И ты покажешь мне свои сады?

Когда она пришла в себя, то поняла, что уже идет с ним по северной части Круговой аллеи; и ей показалось, что было бы глупым ребячеством противиться, когда он взял ее за руку. И все-таки она не могла не задать ему тот вопрос, что вертелся у нее на языке, пока они молча брели по темной аллее, окутанной ночными ароматами и слабо освещаемой парящими у них над головой огненными мухами.

— Но если ты считал меня простушкой, то зачем же писал мне такие письма? — спросила она и почувствовала, как ухнуло куда-то сердце, все замедляя свои удары и словно отсчитывая, насколько она успела овладеть собой, пока он обдумывает ответ. «Посмотрим, что ты ответишь мне, дружок! Не так-то тебе будет легко это сделать!» — думала она сердито.

— Красота всегда обезоруживала меня, — спокойно начал Дьярмуд. — А слухи о твоей красоте давно уже достигли моих ушей. Но ты оказалась гораздо прекраснее, чем мне говорили.

Неплохо для северянина. Даже довольно изящно. Вполне достойно медоточивых уст Галинта. Однако на эту удочку он ее не поймает! И пусть он хорош собой, пусть тревожно бьется ее сердце, когда он стоит с нею рядом в темноте и тихонько поглаживает ее руку, как бы невзначай касаясь порой ее груди, — пока что Шарра чувствовала себя в полной безопасности. Если где-то в глубине души у нее и вспыхнуло сожаление, то это был всего лишь очередной вираж того сокола, что парил — в ее душе, перед ее мысленным взором, — высоко-высоко в небесах, и она решительно всякие сожаления пресекла и заговорила привычно-равнодушно:

— Т'Варен заложил сады Лараи Ригал еще во времена моего прадеда Талласона, которого у вас на севере хорошо помнят, и не без причин. Сады эти занимают много квадратных миль и по всему периметру обнесены высокой стеной, включая и озеро, которое… — И она продолжала рассказывать тем же тоном, каким говорила со всеми своими «женихами», хотя сейчас была ночь, а не утро, и этот мужчина не выпускал ее руки из своих горячих рук. Отличие в итоге оказалось не столь уж и велико. «Я могла бы даже поцеловать его, — думала она. — В щеку, на прощание».

У очередного мостика они вышли на Перекрестную тропу и снова двинулись по дуге на север. Теперь месяц, совсем выйдя из-за деревьев, плыл высоко в небе в обрамлении кружевных облаков, временами раздуваемых ветерком с озера, приятным и не слишком холодным. Шарра продолжала свободно болтать, время от времени все же замечая, что ее спутник упорно молчит. Однако пожатие его руки становилось все крепче, и он снова как бы нечаянно коснулся ее груди, когда они проходили мимо одного из водопадов.

— Эти мостики названы в честь наших девяти провинций, — сказала она, — а цветы в каждой части парка…

— ДОВОЛЬНО! — резко прервал ее Дьярмуд, и она умолкла, даже не закончив фразу. Он остановился и повернулся к ней лицом. За спиной у нее были заросли кустарника калат — в детстве она часто пряталась там.

Теперь он выпустил ее руку. И долго смотрел на нее совершенно ледяными глазами. А потом вдруг повернулся и пошел по дорожке дальше. Ей ничего не оставалось, как поспешить за ним. Нагнав его, она молча пошла рядом, стараясь не отставать.

Когда же он наконец снова заговорил, то смотрел не на нее, а прямо перед собой. Голос его звучал негромко, но уверенно:

— Ты сейчас была, как неживая. Что ж, если тебе нравится играть в милостивую принцессу с теми жалкими щенками из знатных семей, что снуют вокруг тебя и пытаются за тобой ухаживать, то я в эти игры не играю. Меня это совершенно не интересует. И все же…

— Никакие они не щенки! И вовсе не жалкие! Это представители старинных катальских родов! И они…

— Пожалуйста, не надо! В конце концов, это же оскорбительно для нас обоих, разве ты этого не понимаешь? Или, может быть, тебе нравится тот женоподобный мальчик для битья, которого я видел сегодня утром? Или его отец? Но эти ведь даже хуже, чем просто жалкие! Я бы, например, с огромным удовольствием этого Брагона собственноручно прикончил! Нет, больше ни слова о них! Мне невыносимо видеть, как ты унижаешь себя и меня, разговаривая со мной так же, как с этими придурками!

Они снова подошли к дереву-лире. Среди его ветвей пела птица. Шарра, чтобы дать хоть какой-то выход обуревавшим ее чувствам, пригнула одну из веток и чуть не сломала ее.

— Господин мой, я должна сказать, что весьма удивлена твоими словами. Вряд ли ты мог ожидать от меня слишком откровенных речей уже во время… нашего первого…

— Но я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ожидал! Я надеялся услышать настоящую женщину! Которая когда-то — еще совсем недавно! — была девчонкой-сорванцом и облазила в этом парке все деревья! Но ты слишком увлечена своей ролью принцессы. Вот что раздражает меня. Мало того, причиняет мне боль. А сегодня я и вовсе чувствую себя униженным!

— А что, сегодня какой-то особый день? — спросила она насмешливо и тут же прикусила язык.

— Да, — ответил он. — Сегодня — наш день.

И обнял ее, и в тени дерева-лиры наклонился и прильнул к ее устам. И голова его заслонила от нее месяц в небесах, и, хотя это и было ей все равно, глаза ее сами собой закрылись, и она почувствовала, как губы его раздвигают ее губы, и его язык…

— Нет!! — Она изо всех сил рванулась и чуть не упала. Они стояли лицом друг к другу на расстоянии двух шагов, и сердце у нее колотилось, как обезумевшая от страха птица, изо всех сил старавшаяся вырваться и улететь прочь. Нужно было удержать эту птицу, взять себя в руки. Нужно. Она ведь все-таки Шарра, дочь…

— Темная Роза, — сказал Дьярмуд, и голос его дрогнул. Он шагнул к ней.

— Нет! — Она вскинула руки, словно пытаясь от него отгородиться.

Дьярмуд остановился. Посмотрел на дрожащую девушку.

— Почему ты меня боишься? Что во мне так пугает тебя? — спросил он.

Шарре было трудно дышать. Она чувствовала, как напряжена ее грудь, и какой странный теплый ветер веет вокруг, и как близко стоит от нее этот принц, и еще что-то темное, теплое чувствовала она в своей душе — там, где…

— Как ты перебрался через реку? — вдруг выпалила она.

Она ожидала любой насмешки, очередного дурацкого ответа — это бы даже помогло ей прийти в себя, — но глаза его отнюдь не смеялись и отвечал он спокойным, ровным тоном:

— С помощью волшебных стрел. Мне их подарил один маг. И обыкновенной веревки. Мы натянули ее над самой водой и по ней перебрались — как обычно перебираются через реку. Это нетрудно. А наверх мы взобрались по лестнице, высеченной в скале несколько веков тому назад. Но учти: я это рассказываю тебе одной. Ты никому не скажешь?

В ней проснулась принцесса Катала.

— Я никогда не даю подобных обещаний — не имею права. Но сейчас и здесь я, так или иначе, тебя не предам. Хотя тайны, угрожающие безопасности моего народа…

— А какую, по-твоему, тайну только что выдал тебе я? Я ведь, между прочим, тоже наследник королевского трона!

Она только головой покачала. Кто-то внутри ее истерически вопил, призывал ее немедленно бежать отсюда, от него подальше, но она никуда не побежала, а осторожно сказала:

— Если ты, господин мой принц, думаешь, что тебе удастся завоевать дочь Шальхассана всего лишь рассказами о том, как ты пробрался сюда и…

— Шарра! — с болью вскричал он, впервые вслух произнеся ее имя, и оно прогремело в ночи, точно удар колокола. — Ты только послушай, что ты говоришь! Это же не просто…

И вдруг они оба услышали бряцание оружия. Это дворцовая стража обходила стену дозором.

— Что это за крик? — раздался скрипучий голос, и она узнала Деворша, капитана королевской стражи. Ему что-то ответили шепотом, и он громко возразил: — Нет, я слышал голоса! Так, вы двое быстро проверьте стену изнутри. И собак возьмите!

Ночную тишину нарушил громкий лязг мечей.

Неведомым образом оба они тут же оказались в спасительной тени дерева. Она положила руку ему на плечо.

— Беги. Если они тебя найдут, то непременно убьют.

Невероятно, но взгляд его по-прежнему был спокоен; он с нежностью, не отрываясь, смотрел на нее сверху вниз.

— Если найдут, то, конечно, убьют, — сказал он. — Правда, сперва пусть попробуют. Что ж, в крайнем случае ты закроешь мне глаза, как я тебя просил. — И тут выражение его лица изменилось, голос стал жестче: — Но по своей воле я тебя сейчас ни за что не оставлю! Пусть сюда явится хоть весь Катал, если он так жаждет моей крови!

И — Боги, Боги, все Боги Катала! — как сладки были его губы, как ослепительно уверенны прикосновения его рук, когда он поспешно расстегивал лиф ее платья… И, должно быть, по прихоти великой Богини, Шарра сама обняла его и притянула к себе, и сама поцеловала его — жадно и страстно, выпустив наконец на волю все те желания, которые так долго пыталась сдерживать. Ее обнаженные груди напряглись под его лаской, и она сладострастно изогнулась от восторга, смешанного с обжигающей болью, зародившейся где-то внутри ее, когда он опустил ее в густую траву, срывая с нее и с себя одежды. А потом его тело точно слилось с ее телом и стало для нее и этой ночью, и этим садом, и всеми мирами сразу, а перед ее мысленным взором вновь возник вольный сокол, что парит на своих широких крыльях в темном небе, освещаемый полной луной.

«Шарра!»

Кто-то громко выкрикнул это имя за стеной, в саду.

— Что это? — воскликнул один из стражников. — Нет, я точно слышал чьи-то голоса! Вы двое все-таки посмотрите в саду. И собак возьмите!

Двое стражников бегом направились к западным воротам.

И тут же остановились, сделав всего несколько шагов и уже невидимые в темноте. «Стражниками» были, собственно, Кевин и Колл, которые сад обследовать, разумеется, не стали, а поспешили вернуться в ту неприметную низинку, где залегли остальные их товарищи. Третьим же «стражником», пролаявшим приказ, был Эррон, удачно изменивший голос и оказавшийся среди своих даже раньше Колла и Кевина. А до настоящей стражи было минут десять ходу, и направлялась она совсем в другую сторону. Весь этот план был придуман Дьярмудом, в том числе и точное время «тревоги», пока до наступления темноты все они лежали в засаде, наблюдая за стражниками и слушая их голоса.

Теперь им оставалось только ждать возвращения Дьярмуда, и они тихо полеживали в темной низинке, а кое-кто даже уснул, воспользовавшись свободной минуткой, ведь вскоре им вновь предстоял долгий путь на север. Никто не разговаривал. Слишком возбужденный, не в состоянии расслабиться, Кевин лег на спину, глядя, как медленно проплывает по небу луна. Несколько раз до них доносились голоса настоящих стражников, в очередной раз дозором обходивших стену, которой был обнесен сад. Принц все не возвращался. Луна, достигнув зенита, начала постепенно сползать к западу; все небо было усыпано яркими летними звездами.

Карде увидел Дьярмуда первым. С ног до головы одетый в черное, принц все же был заметен на стене — его светловолосая голова прямо-таки светилась в лунных лучах. Карде быстро проверил, нет ли поблизости патруля. Впрочем, и на этот раз Дьярмуд все рассчитал безупречно, так что Карде, выпрямившись уже без опаски, подал принцу знак, что опасности нет, и тот легко спрыгнул со стены, перекатился по земле, тут же вскочил и, низко пригнувшись, отбежал в сторону и нырнул в знакомый овражек, где прятались его друзья. Кевин заметил, что в руке Дьярмуд сжимает какой-то цветок, волосы у него в полнейшем беспорядке, дублет надет и застегнут кое-как, а глаза сверкают от возбуждения.

— Дело сделано! — сказал он, поднимая цветок и как бы салютуя им своим спутникам. — Только что я сорвал в саду Шальхассана самую прекрасную из его роз!

Глава 7

«Дейв непременно будет найден, я обещаю», — сказал он тогда. Что ж, весьма скоропалительное обещание. В общем, оно было совершенно не в его духе, но что сделано, то сделано.

Так что почти одновременно с отрядом Дьярмуда, отправившимся на юг вместе с Полом и Кевином, Лорин Серебряный Плащ в полном одиночестве тоже покинул Парас-Дерваль и погнал своего коня на северо-восток. Он ехал на поиски Дейва Мартынюка.

Маги редко действуют в одиночку, ибо тогда их возможности, и особенно магическая сила, значительно ограниченны, но Лорин все же счел необходимым оставить Мэтта во дворце. Его присутствие там было особенно важно после того, как стало известно о найденном в саду мертвом цверге. Да, неудачное время выбрал он для этого путешествия. Впрочем, выбирать особенно не приходилось. Как не приходилось ему выбирать и среди тех немногих, кому он мог полностью доверять.

И вот он мчался на север, постепенно забирая к востоку, а мимо тянулись возделанные поля, и земля на них была покрыта глубокими трещинами из-за убийственно засушливого лета. Весь первый день и весь последующий Лорин ехал, ни на минуту не замедляя хода, подгоняемый ощущением острой необходимости поскорее вернуться. Он останавливался лишь для того, чтобы задать несколько вопросов крестьянам или обитателям полупустых городов, через которые проезжал, и каждый раз с отчаянием отмечал, какие страшные следы оставили засуха и голод на лицах этих людей.

Однако никаких сведений о том, кого он искал, ему так и не удалось получить. Никто в этих краях не встречал высокого темноволосого чужеземца и даже не слышал о нем. И вот на третий день пути, на рассвете, Лорин вновь сел на коня в той жалкой рощице на западном берегу Линанского озера, где провел ночь, и, глядя, как на востоке из-за холмов встает солнце, подумал вдруг, что сразу за этими холмами лежит Дан-Мора. Даже днем и при ясном голубом небе ему, магу, была заметна та мгла, что постоянно висела над этим местом.

Между мормами, жрицами Гуин Истрат, и теми, кто последовал за Амаргином, когда тот восстал против владычества Богини-матери, никогда не было особой любви. Кровавая магия, думал Лорин, качая головой и вспоминая, как в Дан-Mope каждый год совершались ужасные обряды Лиадона, пока не пришел Конари и не запретил их. Вспомнил он и те цветы, которые разбрасывали девушки, воспевая смерть Лиадона и непременное возвращение его из мира мертвых по весне. В каждом из миров, и маг это знал, есть подобные мифы и ритуалы, однако вся душа Лорина протестовала против насаждения во Фьонаваре мрачных, сопровождаемых человеческими жертвами обрядов Дан-Моры. Насупившись, он повернул коня и погнал его из этого царства жриц на север, к великой Равнине, следуя вдоль берега реки Латам.

Надо непременно попросить дальри о помощи, думал Лорин. Он не раз и прежде прибегал к их помощи в подобных делах, и если Дейв Мартынюк действительно затерялся где-то на бескрайних просторах Равнины, то отыскать его сумеют только Всадники. И он продолжал скакать на север, высокий, седобородый и совсем уже не молодой человек, чувствуя себя очень одиноким в этих бескрайних просторах, а пропеченная солнцем земля под копытами его коня гулко гудела, точно большой барабан.

Лорин надеялся, что, несмотря на давно уже наступившее лето, ему все же удастся отыскать одно из племен дальри в южной части Равнины, а если он сумеет поговорить хотя бы с кем-то из Всадников, можно не сомневаться, что весть об их встрече тут же донесется и до Селидона. А уж тогда всем племенам станет известно, зачем приезжал к дальри Лорин Серебряный Плащ и кого он ищет на Равнине. И ему непременно помогут. Уж кому-кому, а Всадникам Лорин доверял полностью.

Однако он скакал уже давно, а ни одного лагеря среди богатых пастбищ так и не встретил, и ему негде было получить кров и пищу, и он продолжал путь на север, все более остро чувствуя свое одиночество. Вот уже и третий день клонился к вечеру, и тень всадника на земле стала невероятно длинной, и шум реки, протекавшей чуть восточнее, теперь был едва слышен, и ощущение острой необходимости найти Дейва, которое гнало его вперед все время с тех пор, как он покинул Парас-Дерваль, вдруг словно взорвалась в его душе, сменившись неведомым ему дотоле страхом.

Вцепившись в поводья, Лорин резко затормозил и заставил коня стоять совершенно неподвижно. И за те несколько мгновений, что они простояли, окаменев как изваяние, лицо мага исказилось настолько, что превратилось в некую омертвелую маску страха, а потом Лорин Серебряный Плащ громко крикнул что-то в ответ злобно обступившей его со всех сторон Тьме и, сильно пришпорив коня, погнал его назад, назад, назад, в Парас-Дерваль, ибо там вот-вот должно было случиться нечто небывалое и ужасное.

Бешеный стук копыт под звездным небом привел его в чувство, и он, собрав всю свою волю, но не особенно надеясь на успех, отправил свое мысленное послание на юг, в Парас-Дерваль, от которого был сейчас отделен этими бескрайними безлюдными просторами. Но, увы, он был слишком далеко, слишком! И рядом с ним не было Мэтта, что чрезвычайно уменьшало его магическую силу. И Лорин понукал и понукал усталого коня, заставляя его бежать быстрее, лететь как ветер сквозь море Тьмы, но все равно знал: как ни спеши, все равно он неизбежно опоздает.

Дженнифер чувствовала себя глубоко несчастной. Мало того, что пропал Дейв, а Кевин с Полом сегодня с утра пораньше отправились верхом в какую-то безумную экспедицию с этим Дьярмудом, так теперь еще и Ким ушла! Мэтт Сорин повел ее к той старухе, которую вчера в Большом зале все собравшиеся за глаза называли Ведьмой.

И Дженнифер, оставшись одна, попала в руки придворных дам, расположившихся в просторной гостиной в наиболее прохладном, западном крыле дворца. Она сидела на низком широком подоконнике, слушая их болтовню и отвечая на бесчисленные вопросы. Для этих особ, казалось, не было ничего важнее, как выведать у нее все, что касается интимных, прежде всего сексуальных пристрастий Кевина Лэйна и Пола Шафера.

Отбиваясь изо всех сил от сыпавшихся со всех сторон вопросов, Дженнифер все еще умудрялась скрывать нараставшее раздражение. У дальней стены комнаты какой-то человек, устроившись прямо под гобеленом с изображением батальной сцены, играл на неизвестном ей струнном инструменте. На гобелене было изображено поле брани, над которым летал дракон, и Дженнифер очень надеялась, что это чисто мифический персонаж.

Все придворные дамы были, разумеется, в свое время ей представлены, но она запомнила всего два имени: Лаэша и Рэва. Первая была совсем юная, кареглазая; ее, похоже, приставили к Дженнифер в качестве фрейлины. Впрочем, она была очень тихая и до странности немногословная, что уже представлялось Джен просто счастьем. Вторая, темноволосая красавица Рэва, напротив, была особой чрезвычайно активной и явно гордилась своим, видимо, более высоким, чем у других, положением. К ней Дженнифер сразу почувствовала беспричинную неприязнь.

И неприязнь эта, разумеется, ничуть не уменьшилась, когда Рэва сама и без малейшего смущения сообщила всем, что накануне провела ночь с Кевином. Похоже, это считалось большой победой в бесконечной борьбе придворных дам за «приручение» кого-то из высших лиц королевства. Надо сказать, Рэва вовсю эксплуатировала достигнутый ею успех, что было особенно противно, и Дженнифер, чувствуя себя всеми покинутой, была совсем не в том настроении, чтобы терпеть подобные мерзости.

Так что когда очередная надутая идиотка, тряся своими патлами, стала выпытывать у Дженнифер, отчего это Пол Шафер остался так равнодушен к ее прелестям — «Может быть, он предпочитает проводить ночи с мальчиками?» — спрашивала она со злорадной усмешкой, — Дженнифер коротко и довольно-таки зло хохотнула и ответила, отлично сознавая, что наживает себе лютого врага:

— По-моему, для его равнодушия есть куда более очевидные причины. Дело в том, что Пол весьма разборчив и никогда не увлекается кем попало.

Неожиданно наступила полная тишина. Затем кто-то сдавленно хихикнул и послышался ангельский голосок Рэвы:

— Уж не хотите ли вы сказать, что неразборчивостью отличается второй ваш друг, Кевин?

Но Дженнифер подобными уловками было не пронять. Ей просто до безумия надоело без конца слушать все это. Она резко встала и, посмотрев на Рэву сверху вниз, улыбнулась.

— Ни в коем случае! — медленно и отчетливо проговорила она. — Я Кевина знаю отлично, и в нем самое главное то, что поймать его дважды на один и тот же крючок абсолютно невозможно. — И, с достоинством проследовав мимо опешившей Рэвы, она вышла в коридор.

Спеша по переходам и залам дворца куда глаза глядят, она сердито думала: надо непременно сказать Лэйну, что если он вздумает во второй раз затащить к себе в постель кого-то из этих трепливых дур, то от нее, Дженнифер, он до конца дней своих слова не услышит!

Уже у дверей спальни кто-то окликнул ее по имени. Шурша по полу длинной юбкой, к ней спешила Лаэша. Дженнифер холодно посмотрела на юную фрейлину, но оказалось, что та беззвучно смеется, буквально задыхается от смеха.

— Ох! — с трудом выговорила Лаэша. — Это было просто великолепно! Наши кошки до сих пор шипят и плюются от злости. А с красоткой Рэвой давно уже никто так не разговаривал!

Дженнифер печально покачала головой:

— Вряд ли они теперь станут относиться ко мне более дружелюбно.

— Да они и так уже невзлюбили тебя, госпожа моя! Ты слишком красива. Не говоря уж о том, что новеньким при дворе всегда трудно, тебе уж точно их ненависть была гарантирована — хотя бы за то, что ты существуешь на свете. А когда Дьярмуд вчера обронил, что ты предназначена исключительно для него, они…

— Он… ЧТО? — взорвалась Дженнифер.

Лаэша осторожно глянула на нее.

— Ну… он ведь принц… а потому…

— Мне совершенно безразлично, кто он такой! И я не позволю ему даже имя мое упоминать в подобных разговорах! Да за кого здесь, в конце концов, нас принимают?!

Теперь Лаэша смотрела на нее иначе.

— Ты правда так думаешь, госпожа моя? — нерешительно спросила она. — Он тебе не нужен?

— Нисколько! — ответила Дженнифер сердито. — Да и с какой стати?

— А мне очень нужен! — просто сказала Лаэша и покраснела до корней волос.

Возникло неловкое молчание. Нарушила его Дженнифер, стараясь очень осторожно выбирать слова.

— Я ведь здесь всего на две недели, — сказала она. — И совершенно не собираюсь отнимать его ни у тебя, ни у кого бы то ни было еще. А сейчас мне больше всего нужен просто друг.

Лаэша смотрела на нее во все глаза. Потом коротко вздохнула и спросила:

— А как ты думаешь, почему я за тобой побежала?

И обе девушки одновременно улыбнулись.

— Тогда объясни мне, — попросила ее Дженнифер, немного помолчав, — зачем нас сюда притащили? Есть ли для этого какая-то серьезная причина? Я ведь даже из дворца еще ни разу не выходила! Можно ли нам хоть город посмотреть?

— Конечно! — воскликнула Лаэша. — Конечно, можно. Мы ведь уже много лет ни с кем не воюем.

Несмотря на жару, Дженнифер сразу почувствовала себя гораздо лучше, стоило выйти за ворота дворца. Одета она была примерно так же, как Лаэша, и быстро поняла, что в городе никто и не догадывается, что она иностранка. Это дало ей долгожданное ощущение свободы, и она весело зашагала рядом со своей новой подругой, но вскоре обратила внимание, что по пыльным извилистым улицам города за ними неустанно следует какой-то мужчина. Лаэша тоже это заметила.

— Это один из людей Дьярмуда, — прошептала она.

Дженнифер уже хотела было снова рассердиться, но, вспомнив, что перед отъездом Кевин успел рассказать ей о найденном в саду мертвом цверге, решила: пусть. Даже неплохо, что в кои-то веки за ней кто-то присматривает. Вот бы отец посмеялся, подумала она и поморщилась.

На той узкой улочке, по которой они шли, отовсюду доносился перестук кузнечных молотов. Неба над головой практически не было видно — так низко над тротуаром нависали балконы второго этажа. Свернув на перекрестке налево, они миновали площадь, видимо, рыночную, о чем свидетельствовали характерный шум и запахи. Замедлив шаг и желая рассмотреть рынок поближе, Дженнифер увидела, что даже сейчас, во время праздника, ассортимент продуктов весьма невелик. Перехватив ее взгляд, Лаэша только головой покачала и поспешила по узкому переулку дальше, остановившись вскоре у дверей лавки, где торговали одеждой. Оказав, что ей нужны новые перчатки, Лаэша исчезла в магазине, а Дженнифер прошла еще немного вперед, привлеченная детским смехом и веселыми криками.

В конце вымощенной булыжником улочки перед ней открылась довольно широкая площадь или, скорее, пустырь, поросший бурой, изрядно вытоптанной травой. Человек пятнадцать-двадцать детей играли здесь в какую-то игру со считалками. Дженнифер остановилась и с улыбкой стала наблюдать за ними.

Дети со смехом встали в круг, в центре которого была худенькая высокая девочка, на удивление серьезная. Потом эта девочка махнула рукой, и из круга вышел мальчик с полоской плотной ткани в руках. С не менее серьезным видом он завязал ей глаза, вернулся на прежнее место и молча кивнул. Остальные дети сразу же взялись за руки и пошли по кругу, тут же умолкнув, что было особенно странно после предшествовавшего этому молчанию шумного веселья. Девочка с завязанными глазами стояла в центре круга совершенно неподвижно. Дети тоже двигались с каким-то суровым достоинством. Рядом с Дженнифер остановились еще несколько человек и тоже стали смотреть.

Вдруг девочка с завязанными глазами подняла руку, указала ею на кого-то из детей в кругу, и над пустырем прозвенел ее чистый голосок:

Когда блуждающий огонь
Ударит в сердце Камня,
Последуешь ли ты за ним?

Не успело отзвучать последнее слово, как хоровод остановился.

Дженнифер увидела, что палец девочки направлен точно на коренастого парнишку, который без малейшего колебания вышел из круга и подошел к ней. Круг тут же сомкнулся, и дети вновь пошли, по-прежнему храня полное молчание.

— Мне никогда не надоедает наблюдать за этой игрой! — услышала Дженнифер чей-то холодный голос у себя за спиной.

Она быстро обернулась и увидела прямо перед собой два огромных зеленых, точно осколки льда, глаза и пышную рыжую гриву Джаэль, Верховной жрицы. За спиной жрицы виднелись ее помощницы в серых одеяниях. Уголком глаза Дженнифер успела также заметить и того человека из окружения Дьярмуда; он явно нервничал и старался держаться поближе к ней.

Дженнифер молча кивнула жрице в знак приветствия и снова отвернулась, желая видеть, что будет дальше. Джаэль, сделав несколько шагов, встала с нею рядом. Ее белоснежное одеяние мело грязную мостовую.

— Собственно, это вовсе не игра, — прошептала она на ухо Дженнифер. — Та'киена — весьма древний обряд. Ты только посмотри на зрителей!

И действительно, хотя лица детей казались почти безмятежными или, во всяком случае, какими-то странно равнодушными, на лицах взрослых, собравшихся по краям пустыря или выглядывавших из окон, было написано удивление и восхищение. Мало того: все время подходили новые зрители. Тем временем девочка внутри живого кольца снова подняла руку и произнесла:

Когда блуждающий огонь
Ударит в сердце Камня,
Последуешь ли ты за ним?
Оставишь ли свой дом?

И снова круг сразу остановился. На сей раз вытянутый палец девочки указывал на другого мальчика, постарше, более высокого и худого, чем первый. Секунду помешкав, он как-то странно, чуть ли не иронически, усмехнулся, высвободил руки и вышел в центр круга, встав рядом с первым избранником. По толпе зрителей пронесся шепот, но дети, словно ничего не замечая, вновь завели свой безмолвный хоровод.

Дженнифер почувствовала, как ею овладевает неясное беспокойство, и повернулась к жрице, упершись глазами в ее бесстрастный профиль.

— Что это? — спросила она. — Что они делают?

Тонкая улыбка мелькнула на устах Джаэль.

— Это старинный танец-предсказание. Для тех, кто призван, он означает Судьбу.

— Но какое…

— Смотри!

Девочка с завязанными глазами, пряменькая, высокая, снова запела:

Когда блуждающий огонь
Ударит в сердце Камня,
Последуешь ли ты за ним?
Оставишь ли свой дом?
Расстанешься ли с жизнью?

На этот раз, когда смолк ее голос и хоровод остановился, зрители довольно громко и протестующе зароптали: избранной оказалась одна из самых маленьких девчушек. Вся в медового цвета кудряшках, она, радостно улыбаясь, вышла в круг и встала рядом с первыми двумя мальчиками. Тот, что был повыше, обнял ее за плечи.

Дженнифер не выдержала и опять повернулась к Джаэль:

— Но что же это за пророчество такое? Что… — Вопрос ее остался без ответа.

Жрица безмолвствовала, и в глазах ее не было ни капли доброты, ни искорки сострадания. Она внимательно смотрела на детей, которые вновь двинулись по кругу.

Заговорила она лишь некоторое время спустя:

— Ты хотела знать, что это значит? Не так уж много для теперешних мягкосердечных и мягкотелых людей, которые та'киену считают всего лишь игрой. И слова, которые только что были произнесены, не значат теперь почти ничего. Эта девочка скорее всего будет жить так же, как живут ее родители. — Лицо жрицы было совершенно непроницаемым, но Дженнифер задел ее ироничный тон.

— А что эти слова означали прежде? — спросила она.

На сей раз Джаэль все-таки соизволила посмотреть на нее.

— Этот танец дети танцуют с незапамятных времен. И в былые, возможно, более жестокие века для тех, кто оказывался призван, слова, произнесенные девочкой, означали, разумеется, смерть. Хотя было бы, конечно, жаль этой вот малышки. Прелестный ребенок, правда? — В ее голосе слышалось веселое злорадство. — А теперь смотри внимательно, — предупредила она Дженнифер. — Самых последних слов та'киены люди и сейчас еще боятся по-настоящему. — И действительно, толпа вдруг притихла, словно напряженно ожидая чего-то страшного. В наступившей тишине Дженнифер стал слышен веселый гомон, доносившийся с рыночной площади, которая была всего в нескольких кварталах отсюда, но отчего-то казалась удивительно далекой.

А девочка с завязанными глазами опять подняла руку и пропела в последний раз:

Когда блуждающий огонь
Ударит в сердце Камня,
Последуешь ли ты за ним?
Оставишь ли свой дом?
Расстанешься ли с жизнью?
И выберешь ли… Самый Долгий Путь?

Хоровод остановился.

Сердце Дженнифер забилось как бешеное, когда она увидела, что тоненький палец водящей указывает на того самого мальчика, который завязывал ей глаза. Подняв голову с таким выражением, словно прислушивается к какой-то далекой музыке, мальчик шагнул вперед, и девочка сняла с глаз повязку. Довольно долго они смотрели друг на друга, потом мальчик повернулся, коснулся ладонью, точно благословляя, остальных избранных, и в полном одиночестве побрел прочь.

Впервые за все это время лицо Джаэль показалось Дженнифер встревоженным и каким-то незащищенным. И она вдруг с изумлением поняла, как молода еще эта женщина. Она хотела было заговорить с ней, но, услышав чей-то плач, обернулась и увидела в дверях одной из лавчонок женщину, по лицу которой градом катились слезы.

Джаэль, заметив, куда смотрит Дженнифер, тихо пояснила:

— Это его мать.

Чувствуя себя совершенно беспомощной, Дженнифер испытывала инстинктивное желание хоть как-то утешить несчастную и, на минуту встретившись с ней взглядом, успела прочитать в ее глазах такую боль и тревогу, что сердце у нее болезненно сжалось. Все бесконечные бессонные ночи были написаны на измученном лице этой женщины, однако на мгновение в глазах ее мелькнуло все же что-то вроде благодарности, признания, словно некая связь установилась вдруг между ними, друг с другом совершенно незнакомыми. А потом мать мальчика, которому выпал Самый Долгий Путь, отвернулась и ушла куда-то в глубь своей лавки.

А Дженнифер, стараясь заглушить непонятное ей самой мучительное чувство, спросила Джаэль:

— Но почему, почему она так страдает?

Жрица тоже, казалось, была несколько подавлена этой сценой.

— Что ж, это действительно тяжело, — сказала она. — Кроме того, я и сама еще не совсем понимаю, что здесь произошло, но слышала, будто они уже дважды исполняли та'киену с начала лета, и оба раза Финн был избран для Долгого Пути. Этот раз был третьим, а стало быть, и последним. Согласно мудрости Гуин Истрат, три раза — это судьба.

Видимо, у Дженнифер было такое лицо, что жрица невольно улыбнулась.

— Ладно, пойдем, — сказала она. — Если хочешь, мы можем поговорить у нас в Храме. — Тон у нее был если и не дружеский, то во всяком случае куда более дружелюбный, чем прежде.

Дженнифер собралась уже принять это приглашение, но ее остановил чей-то многозначительный кашель за спиной.

Она обернулась. Человек из свиты Дьярмуда, как, оказалось, давно уже подошел к ним совсем близко; вид у него был чрезвычайно озабоченный.

— Прости, госпожа моя, — сказал он, явно смущаясь, — но мне необходимо кое-что тебе сообщить.

— Что, Дранс, боишься меня? — Голос Джаэль снова был резок точно острие ножа. Она рассмеялась. — Точнее, это твой хозяин меня опасается, потому и послал тебя, верно? Хоть самого его в городе и нет.

Коренастый стражник покраснел, однако глаз не отвел.

— Мне было приказано за ней присматривать, — отрезал он.

Дженнифер ошарашенно смотрела то на одного, то на другого. Оба буквально источали враждебность, и она совершенно не понимала причин этой взаимной ненависти.

— Ну что ж, — сказала она Дрансу, с трудом взяв себя в руки, — не хочу навлекать на твою голову неприятности… Но, может быть, ты просто пойдешь вместе с нами?

Джаэль, откинув голову назад, расхохоталась так, что стражник в ужасе отступил.

— А что, Дранс, действительно? Почему бы И ТЕБЕ не пойти вместе с нами в Храм великой Богини? — весело предложила она.

— Госпожа, — от волнения Дранс начал заикаться; на Джаэль он не смотрел, — прошу тебя… я не смею… однако… я же должен охранять тебя! Не стоит тебе туда ходить, госпожа моя!

— Ага! — воскликнула Джаэль, злорадно приподняв брови. — Ну вот, здешние мужчины, похоже, начинают уже диктовать, что тебе можно делать, а что нельзя! Ладно уж, извини за приглашение. Я-то думала, что имею дело с гостьей, которая вольна распоряжаться собой!

Дженнифер отлично понимала, что жрица ее провоцирует; к тому же она вспомнила, что Кевин сегодня утром сурово предупредил ее: «Учти, здесь явно небезопасно. Доверяй только людям Дьярмуда. Ну и Мэтту, разумеется. Пол считает, что этой жрицы, например, следует особенно остерегаться. И никуда не ходи одна!»

Тогда, на рассвете, в густой тени под стеной дворца слова эти показались Дженнифер исполненными глубокого смысла, но сейчас, под ярким полуденным солнцем, тревожные предчувствия совсем улеглись, страхи развеялись… Да и кто такой, собственно, этот Кевин, чтобы что-то запрещать ей?! Сперва он собирает вокруг себя целый хоровод придворных дам, потом уносится куда-то верхом в обществе этого нахального принца, а ей приказывает сидеть смирно и быть пай-девочкой! Неужели теперь еще и этот тип будет ею командовать?

Уже собираясь послать своего «ангела-хранителя» куда подальше, она вдруг припомнила еще кое-что и повернулась к Джаэль:

— Здесь, похоже, действительно слишком много внимания уделяют нашей безопасности. Что ж, не хочу нарушать традиций вашего гостеприимства и прошу тебя, прежде чем я отправлюсь в твой Храм, назвать меня своим самым близким другом. Сделаешь ли ты это?

Джаэль нахмурилась, но тут же согнала всякие раздумья с лица улыбкой, медленно его озарившей. В глазах ее явственно читалось торжество.

— Ну разумеется! — ласково молвила она. — Конечно, назову. — И, широко раскинув поднятые руки, она звонким голосом произнесла так громко, что возле них стали останавливаться прохожие: — Именем Богини-матери и ее священной обители Гуин Истрат клянусь, что отныне ты будешь самой желанной гостьей Храма и всех святилищ! Клянусь также, что отныне твое благополучие будет предметом особых моих забот!

Дженнифер вопросительно посмотрела на Дранса. Ничего ободряющего у него на физиономии она не прочла; он, пожалуй, выглядел еще более встревоженным, чем прежде. Дженнифер понятия не имела, правильно ли она поступает и чем это грозит ей впоследствии, однако ей надоело торчать посреди улицы на глазах у целой толпы зевак.

— От всего сердца благодарю тебя, — сказала она Джаэль. — Раз так, я с удовольствием посещу ваш Храм. А вы, — обернулась она к Дрансу и Лаэше, которая как раз выбежала из лавки с новыми перчатками в руках и теперь с нескрываемой тревогой смотрела на Дженнифер, — можете оба подождать меня снаружи, если хотите.

— Ну что ж, пошли. — И Джаэль улыбнулась ей.

Храм представлял собой приземистое здание, даже центральный купол которого, казалось, был прижат к земле, и Дженнифер, лишь уже проходя в сводчатые двери, догадалась, что большая часть его находится под землей.

Храм был выстроен чуть восточнее самого города на так называемом дворцовом холме. Узкая тропа вилась мимо святилищ на вершину холма и приводила к калитке в стене, через которую можно было попасть в дворцовые сады. Вдоль тропы были высажены два аккуратных ряда деревьев, весьма чахлых на вид и, похоже, почти засохших.

Стоило Джаэль и Дженнифер войти в святилище, как одетые в серое жрицы словно бы растворились в такой же серой тени, а Джаэль сразу же провела свою гостью через еще одну сводчатую дверь в помещение, находившееся под самым куполом. У дальней его стены Дженнифер увидела огромный жертвенный камень, абсолютно черный, а за ним, воткнутый в мощную резную подставку из дерева, напоминавшую стилизованную колоду мясника, высился жуткого вида обоюдоострый топор. Каждое его острие было изогнуто полумесяцем — как если бы одна «луна» убывала, а другая прибывала.

Больше в святилище не было ничего.

Непонятно почему, но у Дженнифер вдруг пересохло во рту. Глядя на этот топор с его дьявольски изогнутыми лезвиями, она с трудом подавила дрожь.

— Не старайся — это даже к лучшему. — Джаэль будто видела ее насквозь. Голос ее гулким эхом разнесся по пустому залу. — В этом твоя сила. Наша. Так было когда-то и так будет снова. И тогда наступит наше время — если она, конечно, сочтет нас достойными.

Дженнифер непонимающе уставилась на нее. Огненнокудрая жрица в своем святилище казалась ей еще более яркой и прекрасной, чем прежде. Глаза ее так сверкали, что становилось не по себе, и холоден был горевший в них огонь. Власть и гордость — вот что можно было увидеть в этих глазах; но ни капли доброты, ни единого упоминания о том, как все-таки молода Джаэль. Взглянув мельком на ее длинные пальцы, Дженнифер вдруг подумала: а что, если эти самые прекрасные и нежные пальцы сжимали рукоять топора, когда он со свистом опускался на распростертую на черном камне…

Теперь она твердо знала: здесь действительно приносятся кровавые жертвы.

Джаэль неторопливо повернулась к ней и сказала:

— Я хотела, чтобы ты увидела это. А теперь идем. В моем жилище довольно прохладно; мы можем выпить немного вина и поговорить. — Она изящным движением поправила воротник своего платья и повела Дженнифер прочь от страшного жертвенника. Когда они уже выходили в дверь, Дженнифер показалось, что по огромному залу прошелестел ветерок, а топор чуть качнулся в своем гнезде.

— Итак, — сказала Джаэль, когда они удобно уселись на подушках, разбросанных прямо на полу, — похоже, твои так называемые друзья бросили тебя и развлекаются сами по себе. — Это было отнюдь не вопросом, скорее утверждением.

Дженнифер даже глазами от удивления захлопала.

— Ну, это не совсем так… — начала было она, удивляясь, откуда Джаэль все известно. — С тем же успехом можно сказать, что это я их бросила. И отправилась к тебе в гости! — Она попыталась улыбнуться.

— Можно сказать и так, — любезно согласилась Джаэль. — Хотя это было бы неправдой. Оба мужчины на рассвете уехали верхом с нашим дорогим наследничком, а твоя подруга еще раньше удрала к той старой карге, что живет у озера… — Джаэль не договорила, но в ее словах было столько яда, что Дженнифер поняла: ей брошен вызов.

И, желая обрести душевное равновесие, сама бросилась в атаку:

— Да, Ким действительно у этой ясновидящей. А с какой стати ты называешь ее старой каргой?

Джаэль сразу забыла о былой любезности.

— Я не привыкла объяснять свои слова и поступки! — отрезала она.

— Я тоже! — не растерялась Дженнифер. — Хотя это и может внести в нашу беседу определенные ограничения. — И она, откинувшись на подушки, посмотрела на свою собеседницу в упор.

Когда Джаэль наконец сподобилась ей ответить, голос ее звучал хрипло — она явно с трудом сдерживала себя.

— Она предательница!

— Ну и что? Это, по-моему, вовсе не значит, что ее обязательно нужно называть старой каргой. — Дженнифер чувствовала, что ведет спор в стиле Кевина. — Или, может быть, ты хотела сказать, что Исанна предала короля? Знаешь, мне бы никогда и в голову не пришло, что тебе это небезразлично, ведь вчера…

Горький смех Джаэль заставил ее умолкнуть.

— Нет, она предала вовсе не этого старого глупца! — Жрица вздохнула. — Та женщина, которую ты называешь Исанной, была самой молодой из тех, кто был призван служить великой Богине в Гуин Истрат. Однако она оттуда ушла! Нарушив при этом клятву! Она предала даже собственное могущество…

— И лично тебя? — спросила Дженнифер, держа оборону.

— Не будь дурой! Меня тогда еще и на свете не было!

— Да? Странно — ты так по этому поводу сокрушаешься… Ну и почему же она оттуда ушла?

— По причине, которую никак нельзя считать уважительной. Впрочем, такой причины и БЫТЬ НЕ МОЖЕТ!

Так, ясно, подумала Дженнифер.

— В таком случае, вероятно, Исанна покинула святую обитель Богини из-за мужчины? — спросила она.

Ответом ей было холодное молчание. И не скоро Джаэль заговорила снова — ледяным резким тоном:

— Она продала себя, чтобы иметь возле себя ночью хоть кого-то! Чтоб ей поскорее сдохнуть, старой карге! Чтобы все навеки позабыли о ней!

Дженнифер сглотнула застрявший в горле комок. Безобидные атаки и парирования с целью всего лишь выиграть очки незаметно переросли в нечто совсем иное и куда более опасное.

— Похоже, ты прощать вообще не склонна? — Она постаралась задать этот вопрос спокойным тоном.

— Никогда! — На этот раз Джаэль ответила мгновенно. — И постарайся это запомнить. А кстати, почему это Лорин вдруг умчался сегодня утром на север?

— Не знаю. — Дженнифер чувствовала себя неуверенно, такая откровенная угроза слышалась в голосе Верховной жрицы.

— Вот как? Странно он ведет себя, не правда ли? Сперва гостей во дворец привел, потом вдруг ускакал куда-то в полном одиночестве. Даже Мэтта с собой не взял — вот уж что СОВСЕМ странно. Интересно, кого это он ищет на севере? Так сколько вас в действительности совершило Переход?

Это было слишком неожиданно, слишком дерзко. И Дженнифер, пытаясь усмирить бешено бьющееся сердце, почувствовала, что краснеет.

— О, да тебе, похоже, жарко? — участливо спросила Джаэль. — Выпей немного вина. — Она налила Дженнифер вина из высокогорлого серебряного кувшина и продолжала: — Нет, правда, это так непохоже на Лорина — бросать гостей, никого не предупредив…

— Мне нечего тебе сказать, — пробормотала Дженнифер. — Нас здесь четверо. И ни один как следует Лорина не знает. Какое у тебя замечательное вино!

— Оно из Морврана. Рада, что тебе нравится. Я могла бы поклясться, что Метран просил Лорина привести пять человек!

Значит, Лорин все-таки ошибался? Кто-то все же знал о них! И знал, видимо, очень и очень немало!

— А кто такой этот Метран? — с неискренним равнодушием спросила Дженнифер. — Уж не тот ли старик, которого ты так напугала вчера?

Ей все-таки удалось сбить Джаэль с толку. Жрица некоторое время молчала, откинувшись на подушки, а Дженнифер в наступившей тишине потихоньку прихлебывала вино, страшно довольная тем, что бокал в ее руке ничуть не дрожит.

Наконец Джаэль снова заговорила.

— Ты ведь доверяешь Лорину, верно? — с горечью молвила она. — И он, конечно же, предупреждал тебя, что со мной иметь дело опасно. Все они против меня. И Серебряный Плащ не меньше остальных стремится к власти. А ты, похоже, равняешься на мужчин. Тех, что пришли вместе с тобой. Скажи честно, кто из них твой любовник? Или, может, Дьярмуд уже отыскал дорогу в твою постель?

Ну все, она уже совершенно сыта всем этим, большое спасибо!

Дженнифер вскочила, опрокинув бокал с вином, но не обратив на это ни малейшего внимания.

— Так вот как ты принимаешь своих гостей? — взорвалась она. — Я пришла сюда, доверившись тебе, надеясь на данное тобой слово. Какое же право ты имеешь говорить мне гадости?! Я ни на кого не равняюсь и в ваших дурацких играх не участвую! Я здесь всего на несколько дней. Неужели ты думаешь, что мне есть дело до того, кто из вас одержит верх в жалкой драке за власть? Впрочем, я все-таки скажу тебе кое-что, — продолжала она, тяжело дыша. — Мне тоже осточертел мужской шовинизм, царящий в моем собственном мире, и все-таки я в жизни не встречала никого столь же затраханного этой проблемой, как ты! И если Исанна, по крайней мере, была влюблена… то ты… Сомневаюсь, что ты способна хотя бы ДОГАДАТЬСЯ, что такое любовь!

С белым как мел и совершенно застывшим лицом Джаэль посмотрела на нее и тоже встала.

— Возможно, ты и права, — сказала она неожиданно тихо. — Но что-то подсказывает мне: ты и сама об этом понятия не имеешь. Что несколько сближает нас, не так ли?

И лишь вернувшись наконец во дворец и захлопнув дверь в свою комнату перед носом у перепуганных Лаэши и Дранса, Дженнифер бросилась на кровать и долго безутешно плакала, вспоминая слова жрицы.

День, опутанный паутиной жары, полз к вечеру. Сухой, тревожный ветер подул вдруг с севера, проникая в каждый закоулок великого королевства, и пыль на улицах Парас-Дерваля вздымалась, точно под ногами не знающего покоя привидения. Солнце, клонившееся к западу, отсвечивало красным. Лишь с наступлением сумерек почувствовалось некоторое облегчение; ветер отклонился на несколько румбов к западу; в небе над Бреннином зажглись первые звезды.

Но северо-западный ветер так и не улегся и до поздней ночи продолжал тревожить воды озера, приглушенно что-то шептавшие возле широкой и плоской скалы, нависающей над водой, и на этой скале под россыпью звезд стояла на коленях старая женщина и баюкала, прижав к груди, другую, более молодую и хрупкую, у которой на пальце светилось красным, мерцающим, приглушенным светом волшебное кольцо.

Ночь наполовину миновала, когда Исанна поднялась с колен и кликнула Тирта. Прихрамывая, он вышел из дома, поднял с земли бесчувственное тело Ким и перенес ее на приготовленную постель, которую сам же за день и смастерил.

Ким была без сознания всю ночь и весь следующий день. Исанна так и не ложилась, а все время просидела возле девушки, и с рассветом на лице старой ясновидящей появилось такое выражение, какого никогда и никто у нее не видел — кроме одного, давным-давно умершего человека.

Очнулась Кимберли на закате. Как раз в тот час, когда далеко отсюда, на юге, Кевин и Пол вместе с отрядом Дьярмуда начинали «штурм» садов Лараи Ригал.

Какое-то время она никак не могла понять, где находится. Потом увидела Исанну и почувствовала, как масса новых и совершенно немыслимых знаний захлестывает ее чудовищной волной. Ужас отразился в ее серых глазах, когда она, приподняв голову, недоумевающе уставилась на Исанну. Все было вроде бы как прежде. За окном, во дворе, Тирт запирал скотину на ночь в хлев. На подоконнике лежала кошка, греясь в последних лучах заходящего солнца…

— Добро пожаловать назад! — ласково сказала Исанна.

Ким улыбнулась; однако улыбка далась ей нелегко.

— Я была так далеко… — Она удивленно тряхнула головой, и губы ее сурово сжались: она вспомнила и еще кое-что. — А Эйлатин уже ушел?

— Да.

— Я видела, как он погрузился в озеро и исчез в зеленоватой пучине… Там так красиво!

— Я знаю, — сказала старая ясновидящая.

И у Ким снова перехватило дыхание: она поняла, что имела в виду Исанна, и не сразу сумела задать свой следующий вопрос:

— А тебе было очень тяжело… смотреть?

И тут старая женщина впервые отвернулась и некоторое время молчала. Потом тихо промолвила:

— Да, очень. Очень тяжело… вспоминать.

Рука Ким, выскользнув из-под одеяла, ласково накрыла руку старой женщины. Теперь голос Исанны был еле слышен:

— Радерт был Первым магом королевства еще до того, как королем стал Айлиль. Однажды Радерт явился в Морвран, что на берегу Линанского озера… Ты знаешь, что это озеро находится в Гуин Истрат?

— Знаю, — ответила Ким. — Я видела Дан-Мору.

— Ну так вот. Радерт пришел в Храм у озера и остался там ночевать. Это был, надо сказать, весьма мужественный поступок, ибо в тех местах еще со времен Амаргина магов терпеть не могут. Впрочем, Радерт всегда был отважным…

Там мы с ним и встретились, — продолжала Исанна. — Мне было семнадцать, и меня только что включили в число морм, избранных жриц Богини. Прежде таких юных морм еще не бывало. Я должна была бы гордиться… Но Радерт, увидев меня в ту ночь, понял, что мне суждено выполнить совсем иную задачу…

— Увидел — как ты меня?

— Да, как я тебя. И он разгадал во мне дар ясновидения, и взял меня с собой, и, уведя меня из обители Богини-матери, переменил всю мою судьбу. А может, СОЗДАЛ ее для меня…

— И ты его полюбила?

— Да, — просто ответила Исанна. — С самой первой минуты. Мне и до сих пор очень его не хватает, хотя все эти годы мы прожили врозь. Более полувека назад, в середине лета, он привез меня сюда и призвал Эйлатина с помощью огненного цветка банниона, и дух воды соткал для меня картину мира, как сделал это для тебя прошлой ночью.

— А Радерт? — спросила, помолчав, Ким.

— Он умер три года спустя, раненный стрелой, которая была послана в него по приказу Гармиша, тогдашнего Верховного правителя, — сказала Исанна ровным тоном. — Когда Радерт был убит, герцог Родена Айлиль поднял мятеж, а потом начал войну, которая и положила конец правлению Гармиша, а сам Айлиль стал нашим королем.

Кимберли снова кивнула:

— Это я тоже видела. Я видела, как он убил того короля перед воротами дворца. И он, Айлиль, показался мне очень храбрым. И очень высоким.

— А еще он был очень мудрым. Он проявлял удивительную мудрость во все годы своего правления. Он женился на Маррьен из рода Гаранта и провозгласил Метрана, ее двоюродного брата, Первым магом королевства и наследником Радерта на этом посту, что тогда очень меня рассердило, и я ему об этом прямо и заявила. Однако у Айлиля тогда была одна великая цель: сплести воедино разрозненные нити Бреннина, и это ему удалось. Он заслуживает куда больше любви и уважения, чем выпало на его долю.

— Но ты же его любила, правда?

— Слишком поздно я полюбила его, — сказала Исанна. — И с таким трудом! И только как короля. Я, правда, всегда пыталась помочь ему нести это страшное бремя… Но он вместо благодарности изыскал способ отправить меня сюда и оставить здесь в полном одиночестве.

— И очень долгом, — тихо заметила Ким.

— Что ж, у каждого в жизни своя роль, — вздохнула ясновидящая. Обе женщины умолкли. В хлеву за домом жалобно мычала корова. Щелкнул замок в воротах — это Тирт запер их; потом по двору послышались его неровные шаги. Ким посмотрела Исанне прямо в глаза, и легкая усмешка тронула ее губы.

— Ты вчера сказала мне одну ложь, — сказала она.

Исанна кивнула.

— Верно. Но это не моя истина, чтобы я имела право ее раскрыть.

— Я знаю, — сказала Ким. — Ты очень долго жила одна и слишком многое пережила в одиночестве. Правда, теперь у тебя есть я; хочешь, я разделю с тобой твою ношу? — Усмешка вновь мелькнула у нее на устах. — Я, кажется, похожа на священную чашу… Каким могуществом ты можешь меня наполнить?

На щеку Исанны из уголка глаза скользнула слезинка. Она смахнула ее и покачала головой:

— То, чему я могу научить тебя, почти никак не связано с каким-либо могуществом. Теперь твой жизненный путь навсегда связан с твоими снами, как и у всех ясновидящих. А этот камень тебе немного поможет.

Ким посмотрела на свою правую руку. Камень в кольце больше уже не напоминал красное пламя — как на руке Эйлатина — и лишь слабо мерцал, приобретя темный и глубокий цвет загустевшей крови.

— А ведь я действительно видела во сне это кольцо! — сказала Ким. — Ужасный был сон… и как раз в ночь перед нашим Переходом. Что это за кольцо, Исанна?

— Бальрат — так называли этот камень в древности. Это значит «камень войны». Он имеет отношение к дикой магии и создан не руками человека, то есть им нельзя управлять, как, например, творениями Гинсерата или Амаргина. Долгое время он считался утраченным. Впрочем, он и раньше не раз пропадал куда-то и никогда не находился вновь без особой на то причины — так, по крайней мере, говорится в старинных преданиях.

За беседой они не заметили, как за окнами стемнело.

— Но почему ты отдала его мне? — робко спросила Ким.

— Потому что и я тоже видела его в сне. На твоей руке.

Откуда-то Ким знала, что ответ будет именно таким. Пульсирующий свет в темно-красной глубине камня внушал ей страх.

— И что я там делала — в твоем сне? — снова спросила она.

— Поднимала усопших, — ответила ясновидящая и встала, чтобы зажечь в комнате свечи.

Ким закрыла глаза. Знакомые образы, разумеется, были тут как тут и сразу обступили ее со всех сторон: хаос каменных глыб, бескрайние, покрытые травой просторы, темное ночное небо над ними, кольцо, огнем горевшее у нее на пальце, и ветер, поднявшийся вдруг над морем трав, засвистевший среди камней…

— Господи! — вскричала она. — Да что же это, Исанна?

Ясновидящая вернулась на прежнее место и сумрачно посмотрела на распростертую на подушках девушку, которая тщетно пыталась избавиться от обрушившегося на нее невыносимо тяжкого бремени.

— Я не совсем уверена, — начала Исанна, — и должна быть очень осторожна в определениях, но мне кажется, что вскоре будет выткан ИНОЙ рисунок… Видишь ли, сперва он умер в твоем мире…

— Кто умер? — прошептала Ким.

— Великий Воин. Которому суждено всегда умирать, хотя покоя он не обретет никогда. Такова его судьба.

Ким до боли стиснула руки:

— Но почему?

— Из-за того, что в самом начале своей жизни он совершил большую ошибку, сотворил страшное зло. Об этом рассказывают, поют и пишут поэты всех миров, в которых он сражался.

— Сражался? — Сердце у Ким стучало как молот.

— Ну да, — сказала Исанна по-прежнему тихо и ласково. — Он же Воин. Которого, правда, мы можем призвать на помощь только в случае самой черной нужды и только магическим заклятием, произнеся вслух его Истинное имя. — Голос ее шелестел по комнате, точно ветер.

— И каково это имя?

— Это тайна. Имени его не знает никто. Ни один человек не знает даже, у кого это имя можно спросить. Но у Воина есть и другое имя; им его обычно и называют.

— Назови мне это имя! — попросила Ким. Хотя уже и сама его знала. В окно светила яркая звезда.

И ясновидящая Исанна произнесла имя Воина вслух.

Возможно, зря он так мешкал, однако приказы были недостаточно ясны ему, да он и сам не слишком горел желанием их выполнять. А впрочем, и ему, в свою очередь, приятно было вырваться наконец за пределы своего тщательно охраняемого мирка на вольный простор и, пользуясь полузабытым искусством маскировки, незаметно наблюдать за людьми, следовавшими по дорогам в Парас-Дерваль на праздник или возвращавшимся оттуда. И хотя днем забитые повозками и пешеходами дороги и чересчур открытое пространство пугали его, ночью под звездным небом он с товарищами весело распевал свои старинные песни.

Однако он имел серьезные причины ждать, хоть и понимал, что ожидание это не может быть бесконечным. И решил, что подождет еще один только день, и был бесконечно рад, когда на вершине холма над верхушками кустов появились наконец силуэты двух женщин и одного мужчины.

Тихий голос Мэтта звучал ободряюще. Ким была в надежных руках, да и Пол с Кевином, хотя гном и не знал, куда отправилась компания Дьярмуда — предпочитал не знать, как пояснил он сам, презрительно скривившись, — сегодня ночью должны были вернуться. А Лорин, как подтвердил Мэтт, действительно отправился на поиски Дейва. Впервые за те два дня, что прошли с момента ее визита в Храм и беседы с Верховной жрицей, Дженнифер вздохнула с облегчением.

Куда сильнее встревоженная странностью происходящего вокруг, чем ей хотелось бы в том признаться, она весь вчерашний день тихо просидела у себя в обществе Лаэши. Новые подруги многое рассказали друг другу о своей жизни, и Дженнифер думала, что так, пожалуй, куда легче понять Фьонавар, чем бродить по раскаленным улицам Парас-Дерваля, сталкиваясь с такими загадочными вещами, как ритуальное пение детей на зеленой лужайке, топор, сам собою покачивающийся на резной колоде, или ледяная враждебность Джаэль.

Вечером после очередного пира были танцы. Дженнифер ожидала определенных трудностей в отношении мужчин, которые всегда проявляли к ней повышенное внимание, но невольно была просто очарована обходительностью, пониманием и тактом тех, кто приглашал ее танцевать. Впрочем, женщины, на которых «сделал заявку» принц Дьярмуд, были здесь явно под запретом для всех остальных. Она очень рано под каким-то извинительным предлогом удалилась к себе и легла спать.

И вскоре была разбужена Мэттом Сорином, который стучался к ней дверь.

Гном посвятил ей все утро того дня и оказался очень внимательным гидом, водя ее по бесчисленным залам и коридорам дворца. В грубых одеждах, с боевым топором на поясе, он резко выделялся в толпе нарядных придворных. Мэтт показывал Дженнифер залы с удивительной настенной росписью и узорчатыми полами, и, разумеется, повсюду им встречались гобелены, и она уже начинала понимать, сколь велико значение этих гобеленов в жизни страны. Потом они с Мэттом взобрались на самую высокую башню, где стражники приветствовали его неожиданно тепло и с каким-то особым почтением, и Дженнифер, выглянув из-за зубчатой стены, увидела перед собой все великое королевство, томившееся под лучами жаркого солнца, точно пирог в духовке. А затем они спустились вниз, и Мэтт Сорин повел ее в Большой зал дворца, где в этот час никого не было, и она смогла спокойно и без помех насладиться дивными витражами Делевана.

Они ходили по залу, описывая круг за кругом, и Дженнифер рассказывала гному о своей встрече с Джаэль и визите в Храм. Гном только глазами захлопал, когда она объяснила, как вынудила Верховную жрицу сделать ее своей «желанной гостьей». И откровенно подивился той выдержке, с которой Дженнифер отвечала на коварные вопросы Джаэль о Лорине и о своих друзьях.

— Джаэль всегда отличалась удивительным, каким-то горьким коварством, — сказал Мэтт Сорин. — Она, безусловно, очень яркая личность, хоть и кажется порой злой. Да только настоящего зла в ней нет — одно честолюбие.

— Не может быть! Она же ненавидит Исанну! И Дьярмуда!

— Ну, Исанну она и должна ненавидеть. А Дьярмуд… Он почти у всех вызывает… весьма сильные, хотя и очень различные чувства. — На губах гнома появилось некое подобие улыбки. Почему-то всегда казалось, что улыбаться ему невыносимо трудно. — Просто Джаэль очень хочется все про всех знать! Возможно, она подозревает, что Переход действительно совершили пятеро, но даже если б она была абсолютно в этом! уверена, то никогда не сказала бы об этом Горласу. Вот кого, кстати, действительно следует опасаться.

— Мы его и видели-то мельком.

— Однако он почти все время рядом с Айлилем. Тем и опасен. То был поистине черный день для Бреннина — когда старшего принца отправили в ссылку и…

— И король приблизил к себе Горласа? — догадалась Дженнифер.

Гном остро глянул на нее и кивнул:

— У тебя проницательный ум. Именно это и произошло.

— А что же Дьярмуд?

— А ЧТО Дьярмуд? — Мэтт сказал это с таким неожиданным раздражением, что Дженнифер от души рассмеялась. И вскоре гном тоже захохотал — глухим, рокочущим хохотом.

Дженнифер смотрела на него с удовольствием. В Мэтте Сорине чувствовалась некая особая надежность и сила, и от него исходило ощущение глубоко коренившегося здравого смысла. Дженнифер Лоуэлл взрослела, почти никому полностью не доверяя, особенно мужчинам, но сейчас она совершенно точно знала, что гном — один из тех немногих, кому она доверяет безусловно. И от этих мыслей настроение у нее еще больше повысилось.

— Мэтт, — сказала она вдруг, ибо эта мысль пришла ей в голову совершенно неожиданно, — а ведь Лорин уехал без тебя! Неужели ты остался здесь ради нас?

— А кто ж лучше меня тут за вами присмотрит? — неуклюже пошутил он, указывая на свой закрытый повязкой незрячий глаз.

Дженнифер улыбнулась и внимательно на него посмотрела. Зеленые глаза ее стали серьезными.

— А как ты потерял глаз?

— Это случилось во время последней войны с Каталом, — просто ответил он. — Тридцать лет назад.

— Так ты здесь с тех пор?

— Гораздо дольше. Лорин вот уже сорок лет как стал магом.

— Ну и что? — Она не видела связи.

И Мэтт объяснил ей. Почему-то им вообще удивительно легко было общаться друг с другом в то утро, к тому же красота Дженнифер и раньше развязывала языки многим неразговорчивым мужчинам.

Она завороженно слушала — как и Пол три ночи назад — рассказ о том, как Амаргин познал Небесную премудрость, какие прочные узы связывают навеки мага и его Источник и как действует этот самый совершенный союз во Вселенной.

Когда Мэтт умолк, Дженнифер была так переполнена впечатлениями, что даже немного прошлась по залу, пытаясь успокоиться и хотя бы немного осмыслить только что узнанное. Этот немыслимый союз представлялся ей куда более прочным и всеобъемлющим, чем, скажем, брак, ибо касался самых основ человеческого бытия. Ведь маг, судя по тому, что только что рассказал ей Мэтт, без своего Источника был всего лишь вместилищем неких знаний, совершенно лишенным магических сил, могущества. А Источник…

— Неужели ты добровольно отказался от собственной независимости? — вырвалось у Дженнифер, и она резко повернулась к гному. Этот вопрос прозвучал почти как вызов.

— Не совсем так, — мягко возразил он. — Всегда ведь хотя бы частично отказываешься от собственной независимости, когда с кем-то делишь свою жизнь, верно? Но при этом связи между людьми становятся только глубже, и это отчасти компенсирует…

— Но ведь ты был королем! И ты отрекся…

— Это случилось значительно раньше, — прервал ее Мэтт. — Задолго до того, как я познакомился с Лорином. Я… предпочитаю не говорить на эту тему.

Ей стало стыдно.

— Прости, — прошептала она. — Я так на тебя насела!

Лицо гнома исказилось, но теперь она уже знала, что это он так улыбается.

— Ничего, — сказал он. — И вообще это уже неважно. Слишком старая рана.

— Все это так странно, что у меня просто голова кругом! — воскликнула Дженнифер.

— Я знаю. Даже здесь очень многие нас шестерых не понимают. Как не понимают и того закона, которому подчиняется Совет магов. Нас боятся, уважают, но любят крайне редко.

— А что это за закон? — спросила девушка. Мэтт помолчал, потом предложил:

— Давай-ка пройдемся, и я расскажу тебе одну историю, но предупреждаю: рассказчик из меня неважный. Наши певцы и сказители куда лучше владеют словесным ткачеством, так что…

— Ничего, я все-таки попробую послушать именно тебя, — улыбнулась ему Дженнифер.

И они снова двинулись по кругу мимо прекрасных витражей Делевана.

— Четыре столетия назад, — начал Мэтт, — наш Верховный правитель сошел с ума. Звали его Вайлерт, и был он единственным сыном Лерната, последнего короля Бреннина, умершего на Древе Жизни.

Вопросы так и роились у нее в голове, однако она сдержалась.

— Вайлерт, — продолжал гном, — в детстве обладал блестящими способностями. Во всяком случае, так говорится в летописях. Но, похоже, что-то в нем надломилось после смерти отца и восшествия на трон. Какой-то темный цветок расцвел в его мозгу — так говорят гномы, когда случается нечто подобное.

Первым магом при Вайлерте стал Нильсом, чьим Источником была женщина по имени Айдин. Она любила Нильсома всю жизнь — так утверждают летописи. — Мэтт умолк. Похоже, ему было жаль, что он начал этот рассказ. Но вскоре гном снова заговорил. — Нечасто Источником у мага становилась женщина — отчасти потому, что в Гуин Истрат жрицы Даны непременно прокляли бы любую, которая осмелилась так поступить. Так что это всегда было редкостью. А после Айдин и вовсе почти не встречалось.

Гном снова помолчал. Дженнифер внимательно на него посмотрела, но лицо его было совершенно бесстрастным.

— Много темных дел натворил Вайлерт в своем безумии. Вскоре пошли даже разговоры о гражданской войне, поскольку его люди стали по ночам совершать налеты на дома мирных людей и забирать оттуда детей обоего пола. Детей они доставляли во дворец, а потом их больше никто и никогда не видел. И слухи о том, что король делал с этими детьми, были хуже некуда. Во всех этих гнусностях Нильсом был с королем заодно, а кое-кто утверждал даже, что король поступал так по его, Нильсома, наущению. В общем, Вайлерт и Нильсом вплетали в жизнь все больше и больше темных нитей, однако Нильсом — вместе с Айдин, разумеется, — обладал таким невероятным могуществом, что никто не осмеливался открыто бросить ему вызов. А я считаю, — и гном впервые повернулся к Дженнифер лицом, — что и он тоже был безумен, как Вайлерт, только безумие его было холодным, а потому куда более опасным. Впрочем, все это случилось давным-давно, да и летописи сохранились далеко не все: многие из ценнейших старинных книг были уничтожены во время войны, ибо война в конце концов все-таки разразилась. А все потому, что однажды Вайлерт и Нильсом дошли до того, что предложили срубить Древо Жизни, растущее в Священной роще.

И тогда восстал весь Бреннин. Однако войска Вайлерта остались ему верны. Да и Нильсом, как я уже говорил, был невероятно силен, сильнее остальных пяти магов Бреннина, вместе взятых. К тому же перед самой войной в королевстве в живых остался лишь один маг из пяти, не считая самого Нильсома. Остальные четверо были найдены мертвыми. Мертвы были и их Источники.

И началась гражданская война. В стороне остался только Гуин Истрат. А герцоги Родена и Сереша, хранители Северной и Южной твердынь, мирные землепашцы, горожане и моряки Тарлинделя — все пошли войной на Вайлерта и Нильсома.

Но сил у них оказалось недостаточно. Могущество Нильсома, подкрепленное любовью Айдин, превосходило могущество любого мага со времен Амаргина, и он сеял смерть и разруху всюду, где люди осмелились восстать против него и короля, и поля Бреннина пропитались кровью, брат разил брата, а Вайлерт, довольный, смеялся в Парас-Дервале…

И снова Мэтт умолк и некоторое время не мог вымолвить ни слова, но когда он заговорил, голос его звучал ровно:

— Та битва состоялась на холмах, что высятся меж западной окраиной Парас-Дерваля и Священной рощей. Вайлерт, говорят, собирался с самой высокой башни смотреть, как Нильсом поведет его войска к окончательной победе, уверенный, что уж тогда никто, кроме мертвых, не помешает им уничтожить Древо Жизни.

Но на заре к Нильсому пришла Айдин и сказала ему, своему любимому, что не желает более оставаться его Источником, ибо дело, которое он затеял, неправое. И, сказав так, она выхватила нож, перерезала себе вены и умерла от потери крови.

— Ох нет… — прошептала Дженнифер. — О, Мэтт!

Он, казалось, не слышал.

— После этого почти нечего и рассказывать, — сказал он, по-прежнему странно ровным голосом. — Нильсом утратил свое могущество, армию Вайлерта обратили в бегство, и его воины, побросав свои мечи и копья, запросили пощады и перемирия. Нильсом же на перемирие не пошел и в итоге был убит тем самым, последним из оставшихся в живых, магом. Вайлерт бросился с башни и разбился насмерть. Айдин похоронили с большими почестями неподалеку от леса Морнира, а затем в этом зале был коронован герцог Лагос из Сереша.

Они завершили круг и снова присели на скамью, стоявшую под самым западным, ближайшим к трону витражом. Светлые волосы Колана у них над головой отливали золотом в солнечных лучах, лившихся в окно.

— Мне осталось только сказать, — теперь Мэтт Сорин смотрел ей прямо в глаза, — что когда маги и их Источники собираются среди зимы на Совет, то мы всегда с особым чувством проклинаем даже само имя Нильсома.

— Еще бы! — воскликнула Дженнифер.

— Как и имя Айдин, — прибавил гном тихо.

— ЧТО?!

Но Мэтт смотрел на нее по-прежнему спокойно; он и глазом не моргнул, твердо заявив:

— Она предала своего мага! А по законам нашего ордена нет более страшного преступления. Нет и быть не может. И не имеет значения, что послужило причиной предательства. Каждый год Лорин и я проклинаем ее имя и делаем это совершенно искренне. И каждый год, — это он сказал совсем тихо, с нежностью, — как только весной начинают таять снега, мы кладем первые подснежники на ее могилу.

Не выдержав его спокойного пристального взгляда, Дженнифер отвернулась. Она с трудом сдерживала слезы. Ах как далеко был сейчас ее родной дом! Как сложно и странно было все то, что ее окружало здесь!

Ну почему, почему, за что они проклинают эту несчастную женщину?! Какая странная жестокость… Слишком тяжело было сейчас у нее на сердце, и Дженнифер поняла, что ей совершенно необходима какая-то физическая разрядка. Хорошо бы проплыть, например, метров пятьдесят — отлично прочищает мозги — или еще что-нибудь в этом роде. А еще лучше было бы…

— Знаешь, Мэтт, — призналась она, — мне просто необходимо что-нибудь СДЕЛАТЬ! Хотя бы немного размяться, что ли. Может быть, здесь найдутся свободные лошади и мы с тобой немного прокатимся верхом?

И — вот уж совершенно неожиданно! — суровости во взгляде Мэтта как не бывало. Мало того, к ее невероятному изумлению, он смутился и покраснел.

— Конечно, лошади найдутся… — как-то неловко промямлил он, — да только, боюсь, я не смогу составить тебе компанию… Гномы никогда не ездят верхом ради удовольствия. Впрочем, почему бы тебе не поехать с Лаэшей и Дрансом?

— О'кей, — согласилась было она, но тут же заколебалась: ей не хотелось с ним расставаться.

— Ты прости: я тебя растревожил, — сказал Мэтт. — Эту историю действительно тяжело слушать.

Дженнифер покачала головой:

— А еще тяжелее рассказывать. Куда тяжелее! Спасибо, что поделился со мной. Я очень тебе за это благодарна. — Она быстро нагнулась, поцеловала его в щеку и бегом бросилась искать Лаэшу, оставив обычно довольно флегматичного гнома в состоянии полной растерянности.

Вот так и случилось, что три часа спустя две женщины и один мужчина, ехавшие верхом, оказались на вершине одного из холмов к востоку от города и, не веря собственным глазам, остановили усталых лошадей, потому что навстречу им вышла группа совершенно неземных созданий, чья походка была так легка, что даже травы не пригибались к земле у них под ногами.

— Добро пожаловать! — сказал тот, что шел впереди. Он остановился и низко поклонился им. На солнце его длинные светлые волосы отливали серебром. — Как славно выткался этот миг! — Его голос звучал, как музыка, легким эхом отдаваясь от окрестных холмов. Смотрел он при этом исключительно на Дженнифер. И она заметила, что у Дранса, стоявшего с нею рядом, у этого грубоватого и в высшей степени приземленного вояки, по исказившемуся лицу текут светлые слезы.

— Не угодно ли вам спуститься к нам в рощу и попировать вместе с нами нынче вечером? — спросил незнакомец с серебряными волосами. — Мы были бы очень рады. Меня зовут Брендель с Кестрельской марки. Мы — светлые альвы из Данилота.

Обратный путь в Бреннин оказался на удивление легким; словно неведомая сила перенесла их через реку и подняла на отвесный утес северного берега Саэрен. Гибкий, подвижный Эррон снова переправлялся первым, и это он вбил железные колышки в скалу, чтобы легче было взбираться остальным.

Они вскочили на коней и понеслись — теперь уже на север — по пыльным дорогам великого королевства. Все были возбуждены и говорили невпопад. Потом Колл затянул песню, и, присоединившись к нестройному хору своих товарищей, Кевин пытался и не мог припомнить, когда еще в жизни чувствовал себя таким же счастливым. После того случая на реке их с Полом, похоже, в отряде стали окончательно считать своими, что для него было очень важно, ибо он уважал этих людей. С Эрроном они сдружились вообще очень быстро, как, впрочем, и с Карде, который, распевая во все горло, скакал сейчас по левую руку от Кевина. Пол, ехавший справа от него, правда, не пел, но и несчастным не выглядел, к тому же ни голоса, ни слуха у него все равно отродясь не было.

Чуть за полдень они подъехали к той самой таверне, где останавливались в первый раз. Дьярмуд объявил привал и велел всем «быстренько перекусить и выпить по кружке пива», однако «кружка пива» тут же, разумеется, превратилась, исходя из общего настроения, в целую череду кружек, которые были выпиты далеко не так уж и «быстренько». Но Кевин успел заметить, что Колл сразу уже куда-то исчез.

Затянувшийся привал грозил тем, что они наверняка опоздают на пир, который должен был состояться в Большом зале сегодня вечером. Но Дьярмуду, похоже, было на это наплевать.

— Сегодня вечером соберемся лучше в «Черном кабане», друзья мои, — весело заявил он, сидя во главе стола. — У меня нет ни малейшего желания играть роль наследника престола. Сегодня я хочу отпраздновать свою победу вместе с вами, а придворный этикет пусть соблюдают другие. Повеселимся же в свое удовольствие! Готовы ли вы выпить со мною за Черную Розу Катала?

И Кевин веселился от души и пил вместе со всеми.

Кимберли опять приснился тот же сон: те же камни, то же кольцо, тот же ветер… и та же щемящая тоска в сердце. И снова она проснулась, стоило словам заклятия слететь с ее губ.

Вскоре она, правда, опять уснула, и оказалось, что ее уже поджидает другой сон, точно прятавшийся где-то на дне неведомого пруда.

Теперь она попала в покои короля Айлиля и увидела, что он беспокойно мечется во сне на своей постели, а юный паж, прикорнувший в уголке, спит крепко и спокойно. Потом Айлиль вдруг проснулся и долгое время лежал неподвижно в темноте, дыша неровно, с трудом. Через некоторое время он, как бы нехотя, поднялся с постели, зажег свечу и пошел с ней в глубь спальни, где Ким увидела небольшую дверцу. Айлиль отворил ее, и за ней оказался коридор, по которому она, невидимая и бесплотная, последовала за королем. В коридоре было совершенно темно, его освещало лишь колеблющееся пламя свечи, которую король держал в руке. Затем он — и она вместе с ним — остановился у другой двери, в которой был сделан глазок, прикрытый шторкой.

Айлиль заглянул в глазок, и она тоже каким-то образом заглянула туда с ним вместе и увидела то, что видел и он: белый священный огонь нааль и над ним, на невысокой подставке, — сияние темно-синего Сторожевого Камня, созданного Гинсератом.

Ким снилось, что Айлиль долго не мог оторвать глаз от синего Камня, а потом и она сама снова подошла к двери и снова, приподнявшись на цыпочки, заглянула в глазок.

И НЕ УВИДЕЛА НИКАКОГО КАМНЯ, И ЗА ДВЕРЬЮ ЦАРИЛ МРАК!

Охваченная ужасом, она смотрела вслед королю, бредущему назад в спальню, и вдруг увидела в дверях знакомую темную фигуру. Это был Пол, явно поджидавший Айлиля.

С застывшим, точно высеченным из камня лицом, он протянул руку, и Ким увидела у него на ладони шахматную фигуру — белого короля, который был сломан. И вдруг отовсюду полилась музыка, которую Ким никак не могла вспомнить, хотя знала, что непременно должна это сделать. Айлиль что-то сказал, но она не расслышала его слов, потому что их заглушала музыка, а потом заговорил Пол, и ей очень, очень нужно было услышать, что именно он говорит, но музыка… Король что-то отвечал Полу, подняв свечу высоко над головой, но она по-прежнему не могла, не могла, не могла…

А потом вдруг все взорвалось и исчезло — и раздался вой собаки, такой громкий, что, казалось, заполнил всю Вселенную.

И Ким проснулась навстречу утру, солнечному свету и запаху готовящейся на очаге еды.

— С добрым утром, — сказала ей Исанна. — Иди скорей, поешь, пока Малка твой завтрак не стащила. А потом я кое-что тебе покажу.

Колл на своем чалом жеребце присоединился к ним, когда они уже ехали по дороге на север. Пол Шафер, придержав коня, поехал с ним рядом.

— Проявляешь бдительность? — спросил он. Глаза Колла над сломанным носом смотрели настороженно.

— Не то чтобы… Но он велел кое-что сделать.

— Что, например?

— Тот человек, конечно, должен был умереть, но его жене и детям можно было немного помочь.

— Значит, ты им заплатил за его смерть? Так вот почему мы столько времени проторчали в этой таверне! Он просто дал тебе время, а вовсе не потому, что вдруг захотел выпить пива, так?

Колл кивнул.

— Хотя ему, конечно, часто хочется и просто выпить, — сухо заметил он. — Но Дьярмуд крайне редко что-либо делает без определенной на то причины. Ты мне лучше вот что скажи, — продолжал он, ибо Шафер не проронил более ни слова, — ты что, считаешь, он неправильно поступил?

Пол с невозмутимым видом продолжал молчать.

— А ведь Горлас непременно повесил бы его! — с упреком сказал Колл. — Мало того, на куски бы велел разорвать. А семью этого несчастного земли бы лишили. Зато теперь его старший сын будет служить у нас, в Южной твердыне, и станет отличным воином! Неужели ты и впрямь так уж осуждаешь Дьярмуда?

— Нет, — задумчиво ответил Пол. — Не осуждаю. Я просто подумал, что в такое голодное страшное время этот крестьянин, возможно, нарочно совершил подобное «предательство», ибо оно казалось ему наилучшим способом как-то обеспечить семью… А у тебя есть семья, Колл?

На все это верный помощник Дьярмуда, у которого семьи, разумеется, не было, ответа так и не нашел, хотя ему очень нравился этот странный человек, гость их страны, и он все старался понять и полюбить его. И они продолжали молча ехать на север под жарким полуденным солнцем, глядя, как по обе стороны дороги исходят знойным маревом поля, а дальние холмы расплываются в туманной дымке, точно мираж или надежда на дождь.

Дверца потайного люка под столом была совершенно незаметна, пока Исанна, опустившись на колени и приложив к полу ладонь, не произнесла слова магического заклинания. За дверцей открылась лестница ступенек в десять, ведущая вниз. Стены подземелья, сложенные из необработанных каменных глыб, были влажны. Из стен торчали металлические рожки для факелов, но ни одного факела видно не было, а откуда-то снизу исходило бледное сияние. Все больше удивляясь, Ким спустилась туда вслед за Исанной и кошкой Малкой.

Помещение внизу оказалось совсем небольшим. Это было даже не подземелье, а нечто вроде погреба, в котором была устроена маленькая комнатка. Здесь, как полагается, имелись кровать, стол и стул, а на каменном полу лежал тканый ковер. На столе были разбросаны какие-то старинные пергаменты и книги, судя по виду, очень ветхие. А у самой дальней стены комнатки стоял шкаф со стеклянными дверцами, и внутри его что-то светилось, точно пойманная звезда.

Голос старой ясновидящей звучал как-то особенно торжественно, когда она наконец заговорила:

— Каждый раз, когда я вижу это… — И она почти перешла на шепот. — Это Венец Лизен! — Она подошла к шкафу. — Его сделали для нее светлые альвы в те времена, когда Пендаранский лес не успел еще стать тем местом, которого все страшатся. И она надела этот Венец, когда был построен Анор, и стояла в нем на той башне над морем, и от нее исходило такое сияние, точно во лбу у нее горела звезда, и благодаря этому сиянию Амаргин легко мог найти путь домой, возвращаясь из Кадер Седат…

— Но он так и не вернулся. — Ким прошептала эти слова, и все же собственный голос показался ей недопустимо громким. — Эйлатин показал мне, как это было. Я видела, как умерла Лизен. — Венец перед ней был из чистейшего золота, но исходивший от него свет казался почти белым, светлее лунного луча.

— Она умерла, и Пендаран так этого и не простил, — сказала Исанна. — Ее смерть — одна из величайших печалей, какие когда-либо знал мир. Столь многое переменилось в нем с тех пор… даже этот свет. Когда-то он был ярче и имел цвет надежды — так говорили те, кто видел его, когда Венец только еще был сделан. А потом Лизен умерла, и лес переменился, и весь мир тоже переменился, и теперь свет Венца скорее напоминает печальный отсвет невосполнимой утраты… И все же для меня это самая прекрасная вещь на свете. Это сам Свет, противостоящий Тьме.

И Ким спросила у седовласой провидицы:

— А почему он здесь? Почему спрятан под землей?

— Его принес мне Радерт за год до своей смерти. Когда он отправился на поиски Венца, я об этом не знала… Ведь Венец исчез, когда Лизен бросилась в море. Исчез на долгие годы, и Радерт никогда не говорил, что собирается отыскать его и привезти назад. Это путешествие отняло у него много сил, состарило его. Что-то во время него случилось такое, о чем он так и не смог мне рассказать. Только попросил меня сохранить Венец, спрятав его здесь, и вместе с ним — еще два предмета, обладающие большой магической силой. И он велел мне хранить их до тех пор, пока я не увижу в вещем сне, кому их следует передать. «Той, что будет носить Венец после Лизен, — сказал мне Радерт, — придется преодолеть самый темный из всех путей, что выпадают на долю детей Земли и звезд». И ничего к этим словам не прибавил. Так что Венец ждет здесь — ждет вещего сна.

Кимберли вздрогнула. Неведомое чувство охватило ее; будто вся кровь ее пела, свидетельствуя о том, что слова покойного мага были истинным пророчеством. И она уже чувствовала, что на нее наваливается некое тяжкое новое бремя… «Пожалуй, это уж чересчур», — решила она и, с трудом оторвав взгляд от Венца, спросила:

— А каковы были два других волшебных предмета?

— Во-первых, конечно, бальрат. Тот камень, что в кольце у тебя на руке.

Ким поднесла руку к глазам. Пока они говорили, камень войны стал светиться ярче. Красное сияние, исходившее от него, как бы пульсировало.

— Наверное, с ним Венец говорит, — пояснила Исанна. — Он всегда начинает здесь так ярко светиться. Я и держала их рядом друг с другом, пока не увидела во сне тебя с этим кольцом на пальце. С тех пор я знала, что грядет час камня войны, и боялась его пробуждающегося могущества, которое могло вызвать на свет такие силы, которые мне не сдержать. Вот почему я призвала Эйлатина и, связав его заклятием, приказала ему охранять этот камень. Я приказала ему это именем красного огня, что горит в чашечке цветка баннион…

— Когда это было?

— Да уж лет двадцать пять прошло, а может, и больше.

— Но… ведь я тогда еще даже не родилась!

— Я знаю, детка. Сперва мне привиделись твои родители — в самый первый день их знакомства. А потом уж я увидела и тебя — с бальратом на пальце. Наш дар ясновидения в том и заключается, что мы спокойно перешагиваем порой через узелки и извивы нитей Времени, раскрывая спрятанные и затерянные среди них тайны. Это нелегкий дар, тяжкое могущество. Впрочем, ты и сама уже знаешь, что порой управлять им совершенно невозможно.

Ким обеими руками откинула с лица густые каштановые волосы. Ее лоб пересекли сразу несколько морщин — свидетельства напряжения и тревоги; в ясных серых глазах появилось загнанное выражение.

— Это я действительно уже знаю, — проговорила она задумчиво. — Хотя все время пытаюсь как-то с этим справиться. Но вот чего я совсем не могу… Я никак не пойму, зачем ты показала мне Венец Лизен.

— Неправда, — возразила Исанна. — Если не станешь ДУМАТЬ, то непременно это поймешь. Я показываю тебе Венец для того, что, возможно, именно тебе выпадет доля увидеть во сне, кому теперь предстоит носить его.

Некоторое время обе молчали, потом Ким сказала:

— Но мой дом не здесь, Исанна!

— Между нашими мирами существует мост. Дитя мое, я ведь рассказываю тебе то, что ты и без меня уже знаешь.

— В том-то и дело! Я начинаю понимать, кто я для вас такая! Я ведь видела то, что выткал для меня Эйлатин. Но я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО не из вашего мира — ни по крови, ни по корням! Я даже почти не знаю, где они, его корни; во всяком случае, не знаю этого так, как это знаешь ты, и как, должно быть, знали все прочие ясновидящие Бреннина. Как же я должна… как я могу ХОТЯ БЫ осмелиться и назвать вслух того, кому предстоит носить Венец Лизен? Я же здесь чужая, Исанна!

Она тяжело дышала. Старая женщина долго смотрела на нее, потом улыбнулась.

— Это только пока. Ты ведь только что пришла к нам. И ты права насчет своего несовершенства, но будь покойна. Это всего лишь вопрос времени. — Ее голос и взгляд излучали нежность, когда она произнесла свою вторую ложь — и нежностью скрыла ее, точно щитом.

— Вопрос времени?! — вскричала Кимберли. — Неужели ты не понимаешь? Я здесь ВСЕГО на две недели! Как только найдется Дейв, мы отправимся домой.

— Возможно. И все равно мост между нашими мирами существует, и я действительно видела во сне, что кольцо с бальратом было у тебя на руке. И я всем своим сердцем — сердцем старой женщины, а вовсе не зрением ясновидящей! — чувствую, что и в твоем мире может возникнуть потребность в провидице, прежде чем Гобелен Грядущего будет до конца выткан великим Ткачом.

Кимберли открыла было рот, но так ничего и не сказала. Потому что это действительно было ЧЕРЕСЧУР: слишком много всего, слишком быстро и слишком тяжело…

— Извини, — только и смогла она вымолвить и стремглав бросилась по лесенке наверх, за дверь, прочь от этого дома — туда, где солнечный свет, и голубое небо, и деревья, и дорожка, по которой можно сбежать на берег озера к самой воде. И остаться в одиночестве — какое счастье, что никто не пошел за ней следом, — и немного постоять, бросая в воду камешки и твердо зная, что это именно камешки, просто камешки, и никакой зеленый дух с мокрыми длинными волосами не вынырнет в ответ на эти всплески из озера, чтобы снова переменить ее жизнь!

А в подземной комнатке, откуда она только что сбежала, продолжал гореть Свет Лизен. И невероятная сила, соединившая надежду и утрату, заключена была в том сиянии, что омывало сейчас Исанну, которая, присев у стола, гладила устроившуюся у нее на коленях кошку. Глаза ее казались незрячими, и взор их был направлен как бы в никуда.

— Ах, Малка, — прошептала она наконец, — надо было мне быть мудрее. Какой смысл жить так долго, если с годами так и не становишься мудрее?

Кошка насторожила уши, однако предпочла продолжить вылизывать собственную лапу и не отвечать на столь непростой вопрос.

Через некоторое время Исанна встала, уронив с колен оскорбленную Малку, медленно подошла к шкафу, за стеклянными дверцами которого сиял Венец, отперла дверцу и достала с нижней полки спрятанный там предмет, а потом довольно долго стояла, на него глядя.

Это и был третий волшебный предмет, которого Кимберли, бросавшая сейчас камешки в озеро, так и не успела увидеть.

— Ах, Малка, — снова сказала Исанна и выдернула кинжал из ножен. Звук был такой, словно кто-то резко тронул струну арфы.

Тысячу лет назад, сразу после Баэль Рангат, когда все свободные народы Фьонавара собрались перед горой, чтобы увидеть Сторожевые Камни Гинсерата, гномы Банир Лок преподнесли новому королю Бреннина свой собственный прекрасный дар.

Он был сделан из тиерена, редчайшего из металлов, который можно было найти только под землей, на большой глубине, куда уходят корни гор-близнецов. Эта серебряная, пронизанная голубыми жилками руда была самой большой драгоценностью, добываемой гномами в земле Эриду.

И гномы, хорошенько подумав, изготовили из нее клинок для Колана Возлюбленного, и покрыли ножны магическими рунами, и наложили старинное темное заклятие, сотканное в их подземных дворцах и пещерах древней магией, желая, чтобы кинжал этот не походил ни на один другой клинок на свете. И дали ему имя: Локдал.

Низко поклонился им сын Конари, когда они вручили ему свой дар, и молча слушал он (ибо мудр был не по годам), как Сейтр, король гномов, рассказывает, какие заклятия наложены были на этот клинок. Затем, когда Сейтр наконец умолк, Колан снова поклонился своим дарителям, на этот раз почти до самой земли, и в полной тишине молвил:

— Благодарю вас за этот обоюдоострый клинок. — Глаза Колана лукаво блеснули. — И за обоюдоострый дар ваш, ибо он заключается не только в клинке. И пусть Морнир милостью своей направит нас и научит, как лучше воспользоваться этим даром и этим клинком. — И он повесил Локдал на пояс, а потом увез его далеко из этих краев, на юг.

И там передал его магам — клинок вместе с запертой в нем магией, которая была то ли благословением, то ли проклятием, — и всего лишь дважды за тысячу лет убивал кинжал Колана, переходя от одного Первого мага королевства к другому вплоть до той ночи, когда умер Радерт. В ту ночь женщине, которая его любила, приснился сон, потрясший ее до глубины души. И в глухой ночи она вскочила с постели, и явилась во дворец, где у Радерта хранился тот клинок, и забрала его оттуда, и прятала ото всех, кто становился Первым магом после Радерта. И даже Лорин Серебряный Плащ, которому Исанна во всем остальном доверяла абсолютно, не знал, что клинок Локдал у нее.

«Того, кто нанесет этим клинком смертельный удар, не имея в сердце своем любви, неизбежно постигнет смерть, — сказал тогда Сейтр, король гномов. — Это во-первых».

А потом, очень тихо, чтобы его мог услышать только Колан, сказал ему, что во-вторых.

И сейчас Исанна-пророчица, способная видеть вещие сны, все вертела в руках сочащийся светом клинок, и казалось ей, что лезвие кинжала горит синим огнем.

А на берегу озера стояла молодая женщина, исполненная волшебного могущества, и, попирая ногами неведомые магические силы, бросала камешки в воду — один за другим.

В лесу, куда привели их светлые альвы, было значительно прохладнее, чем в городе. Их угостили изысканными и замечательными на вкус кушаньями, среди которых были какие-то незнакомые Дженнифер фрукты, отличный хлеб и вино, мгновенно поднимавшее настроение и делавшее закатные краски еще более яркими. Отовсюду доносилась музыка: один из альвов играл на духовом инструменте с весьма пронзительным звуком, другие пели, и голоса их плыли в становившейся все более темной тени деревьев, и по краю поляны уже зажигались вечерние огни.

Лаэша и Дранс, для которых их детские фантазии вдруг воплотились в жизнь, были, казалось, еще более очарованы происходящим, чем Дженнифер, так что, когда Брендель предложил им остаться в лесу до утра и посмотреть, как альвы танцуют под звездным небом, они с радостным восхищением приняли его предложение.

Брендель тут же послал в Парас-Дерваль гонца, потребовав, чтобы тот непременно лично королю передал сведения о том, где находятся его гости. Уже во власти легкой и приятной усталости они видели, как гонец, сверкнув в лучах закатного солнца серебристыми волосами, исчез за холмом, а потом вновь принялись вместе со своими хозяевами пить вино и слушать пение альвов.

По мере того как вечерние тени становились длиннее, в пении светлых альвов начинали проскальзывать тонкие нити какой-то давней печали. У горевших факелов сновали мириады огненных мух, похожих на чьи-то горящие глаза; мухи эти назывались здесь «лиена», как сказал Брендель. Дженнифер с удовольствием пила вино, которое он наливал ей, и безвольно плыла по волнам этой дивной, мелодичной и печальной музыки.

А посланник, Тандем Кестрельский, тем временем спустившись с вершины холма, находившегося на западной опушке леса, погнал коня легкой рысью прямо к городским стенам, что высились примерно в лиге отсюда.

Но не проехал и половины пути, как был убит.

Не проронив ни единого звука, он рухнул из седла на землю, когда четыре дротика одновременно вонзились ему в горло и в спину. Через несколько минут из ложбинки у тропы вылезли цверги и стали молча, не мигая, смотреть на умирающего альва. Потом из-за их спин вышли волки и, неслышно ступая мягкими лапами, приблизились к лежавшему на земле всаднику. Когда же стало окончательно ясно, что альв мертв, цверги тоже двинулись вперед и окружили его плотным кольцом. Даже после смерти над ним все равно продолжал светиться некий нимб. Но вскоре с распростертым на земле телом было покончено. А когда чавканье и жуткие звуки разрываемой на куски плоти стихли и лишь безмолвные звезды смотрели на землю с небес, от Тандема Кестрельского из народа светлых альвов не осталось даже следа.

Ибо именно светлых альвов особенно ненавидели силы Тьмы, ведь даже в самом их названии было слово «свет».

А в эти мгновения далеко на северо-востоке одинокий всадник вдруг приостановил своего коня и несколько секунд сидел совершенно неподвижно. Потом, проклиная все на свете и чувствуя, как безотчетный страх бьется у него в сердце, словно попавшая в сети рыба, Лорин Серебряный Плащ развернул коня и в полном отчаянии погнал его к дому.

А в Парас-Дервале король не пришел на пир. Не пришел туда также и ни один из его четырех гостей, что вызвало более чем оживленные пересуды. Айлиль все это время оставался в своих покоях, играя в та'баэль с канцлером Горласом. Он выигрывал легко, что было вполне привычно, и без особого удовольствия, что тоже было вполне привычно. Они играли допоздна, и Тарн, королевский паж, уже крепко спал, когда игра их была внезапно прервана.

Когда они вошли в распахнутые двери «Черного кабана», то Кевину показалось, что перед ними настоящая стена из шума и трубочного дыма, о которую вполне можно разбить себе лоб.

Но один голос нечеловеческой силы все же умудрился перекрыть этот невообразимый шум.

— Дьярмуд! — проревел Тегид, с трудом поднимаясь на ноги. Кевин поморщился — от рева толстяка чуть не лопались барабанные перепонки. — Клянусь Луной и Дубом! Это же мой дорогой принц собственной персоной! — Тегид прямо-таки взвыл от восторга дурным голосом, в результате чего гвалт вокруг постепенно обрел форму приветственных возгласов.

Дьярмуд в светло-коричневых узких штанах и синем дублете стоял, хитро ухмыляясь, в дверном проеме и ожидал, пока его спутники захватят плацдарм в прокуренном зале таверны. Тегид, качаясь и спотыкаясь, пробрался сквозь толпу и остановился перед своим господином.

А потом вдруг выплеснул содержимое огромной пивной кружки, которую сжимал в руке, прямо в лицо Дьярмуду.

— Чертов поганец! — вскричал он. — Да я тебе сердце из груди вырву! А печень твою в Гуин Истрат отошлю! Как же ты ПОСМЕЛ ускользнуть потихоньку от меня? Как ты посмел оставить своего Тегида в обществе слабых женщин и мяукающих младенцев?

Кевин, стоявший рядом с принцем, не выдержал и фыркнул, представив себе, как огромный и толстый Тегид, цепляясь руками и ногами за веревку, ползет над бешеной Саэрен, но тут Дьярмуд, мокрый с ног до головы, шагнул к ближайшему столику, схватил стоявшую там высокую серебряную кружку с крышкой и запустил ею в Тегида.

Кто-то пронзительно вскрикнул, ибо принц и сам бросился на толстяка — кстати, кружка угодила Тегиду в плечо — и, пригнув голову, сильно боднул его в массивную грудь.

Тегид позеленел и отлетел назад. Впрочем, он быстро пришел в себя и, ухватившись за ближайший стол, одним мощным рывком оторвал столешницу, стряхивая на пол кружки и кувшины, поднял ее над головой и стал вращать. Сидевшие за столом так и прыснули в разные стороны, подгоняемые взрывами исторгаемых могучей глоткой Тегида проклятий. Раскрутив столешницу как следует, Тегид метнул ее, и этот смертельно опасный снаряд вполне способен был запросто лишить короля наследника, если б попал в цель.

Однако Дьярмуд успел присесть. Кевин тоже последовал его примеру, хотя и не столь ловко. Растянувшись на полу, он увидел, как столешница просвистела прямо над ними и врезалась в плечо какому-то человеку в красном дублете, отчего тот отлетел в сторону и сам врезался в стоявшего рядом с ним господина. Люди падали один за другим, точно костяшки домино. Шум достиг неописуемого уровня. В таверне творилось нечто невообразимое.

Кто-то решил плеснуть горячим супом из своей миски на плешивую башку того типа в красном дублете. Кто-то счел это более чем достаточным предлогом, чтобы треснуть повара, разливавшего суп, перевернутой скамьей по спине. Хозяин таверны на всякий случай принялся быстро убирать выставленные на полках бутылки и кувшины. Подавальщица, подхватив юбки, нырнула под стол, и Кевин заметил, что Карде не замедлил к ней присоединиться.

А между тем Дьярмуд, вскочив на ноги, точно распрямившаяся пружина, снова боднул Тегида, пока тот не успел метнуть очередную столешницу. Надо сказать, что еще благодаря первой их стычке пространство вокруг значительно расчистилось.

На сей раз, правда, Тегид на ногах устоял и, с радостным ревом воздев в воздух вторую столешницу, опустил ее на чью-то голову, а потом заключил Дьярмуда в свои медвежьи объятия.

— Уж теперь-то ты от меня не уйдешь! — прогудел он. Лицо его побагровело от натуги. Дьярмуд тоже был красен и начинал задыхаться, ибо Тегид стискивал его все сильнее. Казалось, он вот-вот переломает принцу все кости. Кевин, впрочем, заметил, что Дьярмуду удалось-таки высвободить руки и он готовится нанести ответный удар.

У него и сомнений не было, что принц вырваться сумеет, однако Тегид «обнимал» его явно от души, и Дьярмуду пришлось применить обманный прием, чтобы хоть немного ослабить хватку великана. Принц чуть согнул одно колено, перенеся на него центр тяжести, чтобы сохранить равновесие, и тут Кевин, поняв, что за этим последует, заорал что было силы и бросился, надеясь разнять сцепившихся приятелей.

Но замер как вкопанный, ибо ужасающий вопль вырвался вдруг из глотки разъяренного Тегида. Продолжая орать, он уронил принца на посыпанный песком пол, точно сломанную игрушку.

И все почувствовали запах паленого мяса.

С поразительной живостью Тегид изогнулся, перевернул еще один стол, схватив с него полную кружку, и принялся поливать пенящимся пивом собственный зад.

И тут всем стал виден — точно на сцене внезапно раздернули занавес — Пол Шафер, с извиняющимся видом державший в руке раскаленную кочергу, которую только что вытащил из огня.

На какое-то время воцарилась полная тишина — настолько все были потрясены прямо-таки оперной силой голоса оскорбленного Тегида. Потом Дьярмуд, по-прежнему сидевший на полу, вдруг захохотал — звонко, чуть истерически и как бы подавая сигнал к возобновлению всеобщего буйства. Рыдая от смеха и с трудом удерживаясь на ногах, Кевин и Эррон, который тоже держался за живот от хохота, бросились обнимать Пола, на устах которого играла язвительная усмешка.

Понадобилось некоторое время, прежде чем восстановился хоть какой-то порядок — главным образом потому, что никто особенно и не хотел его восстанавливать. У человека в красном дублете оказалось здесь немало друзей, а также, похоже, и у того, кто разливал суп и кому досталось скамьей по спине. Кевин, который не был знаком ни с «красным дублетом», ни с поваром, внес свою лепту в потасовку, швырнув в дерущихся табуреткой, но потом решил выйти из игры и вместе с Эрроном направился к стойке. Там к ним присоединились две хорошенькие служаночки, и кипевшие вокруг страсти только способствовали их быстрому и весьма результативному знакомству.

Уже направляясь наверх с Марной — той из служанок, что была повыше, — Кевин в последний раз оглядел покинутое ими «поле боя». На полу копошилась сплошная масса тел, отдельные лица то появлялись, то вновь скрывались в дыму. Дьярмуд влез на стойку и швырял оттуда в дерущихся всем, что попадало под руку, отнюдь не заботясь, в своих или чужих угодит брошенный им предмет. Кевин поискал глазами Пола, но не нашел, а потом перед ним отворилась дверь, он очутился в темноте, дверь захлопнулась, и женщина, которая привела его сюда, оказалась в его объятиях; он ощутил ее ищущие губы и привычно полетел вниз по спирали желания.

Много позже, когда он уже завершал, но еще не совсем завершил, обратный путь по той же спирали вверх, он услышал, как Марна спрашивает его застенчивым шепотом:

— А у тебя это всегда так?

И он, поскольку ему все еще не хватало добрых десяти минут, чтобы вновь обрести способность говорить, заставил себя просто погладить ее по голове и снова закрыл глаза. Потому что это действительно всегда было ТАК. Сперва вспышка страсти, слепая, конвульсивная, швыряющая его куда-то вниз, в темную пучину, которая каждый раз поглощает его настолько, что он забывает, кажется, даже собственное имя, даже собственное тело, собственную походку и жесты. И он частенько думал, что в одну такую распрекрасную ночку может нырнуть в эту пучину так глубоко, что возврата уже не будет.

Хотя сегодня ночь была явно самой заурядной. Вскоре Кевин уже мог улыбаться Марне, а потом и благодарить ее, и говорить ласковые слова — причем не без известной доли искренности, потому что девушка и впрямь оказалась очень милой, а ему давно уже необходимо было испить из подобного чистого источника. Поднырнув под его руку, Марна уютно устроилась у него на плече, прижавшись щекой к светлым волосам, и он, глубоко вдыхая ее запах, уступил наконец усталости, накопившейся после двух бессонных ночей, и провалился в сон.

Однако поспать ему удалось не больше часа, и он чувствовал себя совершенно разбитым, когда его разбудило присутствие в комнате кого-то третьего. Оказалось, что это еще какая-то девушка, но не та, что ушла с Эрроном. Девушка эта плакала, и волосы ее в беспорядке рассыпались по плечам.

— Что случилось, Тьене? — сонно спросила Марна.

— Это он меня к тебе послал, — сказала темноволосая Тьене, глядя на Кевина и хлюпая носом.

— Кто? — проворчал Кевин, тщетно пытаясь проснуться. — Дьярмуд?

— Ах нет! Тот, второй чужеземец. Пуйл.

Он понял не сразу.

— ПОЛ! А что… Что случилось?

Он явно выкрикнул это слишком громко. И без того уже напряженные нервы Тьене не выдержали, она с упреком глянула на него широко раскрытыми большими глазами, рухнула на кровать и горько разрыдалась. Кевин потряс ее за плечо:

— Да говори же! Что случилось?

— Он ушел, — прошептала Тьене едва слышно. — Он поднялся со мной наверх, а потом ушел…

Тряхнув головой, Кевин тщетно попытался сосредоточиться.

— Ну и что? Да говори ты! А он… он в состоянии был заниматься с тобой?..

Тьене шмыгнула носом и вытерла катившиеся по щекам слезы.

— Ты хочешь сказать, мог ли он быть со мной? Да, конечно! Но только, по-моему, никакого удовольствия ему это не доставило. Он все делал только для меня одной… а я ничего… я ничего ему не дала, и… и…

— И что, черт тебя подери?!

— И я заплакала, — сказала эта дурочка так, словно каждая женщина обязательно должна плакать, когда занимается с кем-то сексом! — А когда я заплакала, он взял и вышел из комнаты. И велел мне найти тебя, господин мой.

От страха она заползала все дальше и дальше на постель, и Марна заботливо подвинулась, уступая ей место. Темные глаза Тьене были огромными, как у оленихи, платье распахнулось, и Кевин видел ее нежную округлую грудь. Вдруг он почувствовал, что Марна под простыней ласкает его, и кровь бросилась ему в голову. Он глубоко вздохнул…

И одним прыжком выскочил из постели, проклиная вновь охватившее его возбуждение. Сейчас это ему было совсем ни к чему. Он с трудом натянул узкие штаны и накинул дублет, подаренный Дьярмудом, не потрудившись даже застегнуть его. А потом выбежал из комнаты.

На площадке перед лестницей было темно. Подойдя к перилам, он посмотрел вниз, на руины питейного зала таверны «Черный кабан». Тени от коптивших факелов метались по стенам, по распростертым телам спящих, по перевернутым столам и скамьям. В одном из углов тихо разговаривали несколько человек; у ближайшей к нему стены вдруг раздался женский смех и тут же смолк.

А потом он услыхал и кое-что еще: кто-то перебирал струны гитары.

Его гитары.

Пытаясь определить, откуда исходит этот звук, он повернулся и увидел Дьярмуда, вместе с Коллом и Карде сидевшего у окна. Сам принц устроился на подоконнике, нежно обняв гитару, а остальные разлеглись прямо на полу.

Пока Кевин спускался по лестнице и пробирался к ним, глаза его настолько успели привыкнуть к темноте, что он разглядел и остальных членов их компании; они тоже возлежали на полу, некоторые прижимали к себе женщин.

— Привет тебе, друг Кевин, — ласково сказал Дьярмуд; глаза его в темноте светились, как у дикого зверя. — Не покажешь ли, как на этом играют? Эту твою штуку Колл притащил — по моей просьбе. Надеюсь, ты не против? — Голос принца звучал лениво и чуть устало, что было естественно в столь поздний час. У него за спиной, в окне, сияли рассыпанные по небу звезды.

— А правда, дружище, — шевельнулась у стены чья-то огромная тень, — ты бы спел для нас, а? — Господи, да ведь это он Тегида за сломанный стол принял!

Без лишних слов Кевин, перешагивая через распростертые на полу тела, подошел к окну и взял из рук Дьярмуда гитару. Принц тут же соскользнул с подоконника, освобождая ему место. Окно было распахнуто настежь; настраивая гитару, Кевин чувствовал, как легкий ветерок шевелит волосы у него на затылке.

Стояла глубокая ночь; вокруг было очень темно и тихо. И он был так далеко от дома и так устал! Сердце у него мучительно ныло: Пол снова ушел один, даже сегодня! Даже сегодня ему так и не удалось испытать ни капли радости, даже сегодня он так и не дал воли слезам! Даже сегодня, даже здесь. И всему этому причина была только одна, и Кевин ее прекрасно знал. А потому он, с трудом проглотив ком в горле, сказал:

— Это «Песнь Рэчел», так я назвал ее. — И заиграл. Этой музыки никто здесь не знал и, конечно, не мог догадаться, отчего она так печальна, однако сила той печали, что была заключена в ней, оказалась достаточно велика, чтобы мгновенно подчинить всех себе. Довольно долго Кевин играл молча, но потом все же запел глубоким приятным баритоном, хотя давно уже решил никогда не исполнять эту свою песню вслух:

Любовь моя, ты помнишь мое имя?
Зимою, вдруг сменившей лето,
Когда июнь вдруг обернулся декабрем,
В снегах с пути я сбилась. И моей
Душе пришлось платить за это.
Шелест волн на песчаной косе,
Стук дождя серым утром по крыше…
И камень могильный в росе.
На дне морском, в пучине, в глубине,
Любовь моя, свое ты горе спрячешь,
Но нелегко приливы приручить…
И он придет — тот день, когда
Ты обо мне, любовь моя, заплачешь.
Шелест волн на песчаной косе,
Стук дождя серым утром по крыше…
И камень могильный в росе.

Любовь моя, ты помни мое имя!

Кевин умолк и долго еще играл ту же мелодию без слов, и она точно перемещала его в иные времена, действовала на него так, как не действовало ничто другое из написанного им за всю его жизнь; в ней было все, что произошло и происходило с ним сейчас, и глупые слезы текли и текли у него по щекам. Особенно больно щемило сердце, когда в его собственную мелодию вплеталась другая — прекрасная и до предела насыщенная воспоминаниями: это был фрагмент из второй части фа-мажорной сонаты Брамса для виолончели.

Звуки лились, чистые, незамутненные, хотя свет свечей расплывался у него перед глазами, когда он вспоминал, как Рэчел Кинкейд играла эту пьесу на выпускном экзамене, и в этих звуках он давал выход горю — которое, в сущности, было не совсем его горем.

И «Песнь Рэчел» звучала в темной харчевне, и спящие заворочались беспокойно, ибо печаль проникла даже в их сны. А те, кто не спал, слушали ее точно завороженные, припоминая свои собственные утраты. Мелодия проникла и в верхние помещения, и на площадке лестницы, держась за перила, стояли две молодые женщины и плакали, теперь уже обе. И даже сквозь запертые двери комнат наверху просочилась эта печальная мелодия, туда, где сплелись на постелях тела, уставшие от любовной игры. И музыка вылетела из открытых окон в ночь и полетела по притихшему под широким звездным небом городу.

И тогда на темной мостовой перед дверями таверны остановился вдруг прохожий, помедлил, но внутрь так и не вошел. Улица была пуста, ночь темна, и вокруг никого. Человек этот долго слушал льющуюся из открытого окна мелодию, а когда она смолкла, тихо пошел прочь. Он сразу узнал ее: он не раз слышал ее прежде.

Так Пол Шафер, который только что сбежал отсюда, испугавшись женских слез, и теперь проклинал себя за эту глупость, окончательно выбрал, куда ему идти. И больше уж назад не поворачивал.

Какое-то время вокруг была только тьма да паутина улочек, потом знакомые ворота, освещенные факелами, потом снова тьма тихих коридоров и переходов, где слышны были лишь его шаги… И все время в ушах его звучала та музыка. Он нес ее с собой — а может, она несла его по волнам воспоминаний? Что, впрочем, совершенно неважно.

Он шел тем путем, который уже был ему знаком, и в некоторых залах еще горел свет, а некоторые были совершенно темны, и кое-кто еще вел за запертыми дверями ночные разговоры, но никого не было в коридорах Парас-Дерваля в ту ночь, кроме него.

И он пришел как раз вовремя, неся в себе эту музыку и свою утрату и сам уплывая на волнах печальной мелодии, и осталось время еще минутку помедлить перед дверью, из-под которой выбивалась узкая полоска света.

Дверь ему отворил тот тип с темной бородой, Горлас, и какое-то время он еще помнил, что не доверяет этому человеку, однако вскоре думать об этом перестал, ибо в данный момент все это уже не имело особого значения, и этот Горлас был ему безразличен.

А потом он встретился глазами с королем и увидел, что король уже все знает откуда-то, знает и не имеет сил отвергнуть то предложение, которое он, Пол, сейчас сделает ему, и он это предложение сделал:

— Сегодня я намерен отправиться к Древу Жизни — чтобы подменить там тебя, господин мой. Ты ведь отпустишь меня? И сделаешь все необходимое? — Казалось, он произносит вслух слова, которые были написаны когда-то давным-давно. И в словах этих звучала музыка.

Айлиль плакал, когда говорил с ним, но сообщил ему все, что нужно, и он слушал внимательно, потому что одно дело просто умереть, но совсем другое — умереть бессмысленно. И, слушая короля, он позволял его словам сплетаться в сложный узор в такт той музыке, что звучала у него в душе и влекла его куда-то, и потом, когда он вышел из дворца вместе с Горласом и еще двумя сопровождающими через потайную калитку, эти слова и эта музыка продолжали нести его на своих волнах.

Над ними светили звезды, вдали чернел лес. Пол по-прежнему слышал музыку, которая, похоже, и не думала умолкать. И он вспомнил, что так, в конце концов, и не попрощался с Кевином, что было очень грустно, но, в общем-то, по сравнению с тем, что ему сейчас предстояло, казалось всего лишь досадной оплошностью.

А потом лес уже не чернел вдали, а обступил его со всех сторон, и оказалось, что, пока он шел, успела взойти ущербная луна, озарившая серебристым светом деревья вокруг. Но музыка по-прежнему была с ним и с ним были последние слова Айлиля: «А теперь я отдаю тебя Морниру. На три ночи и навсегда». Так сказал тогда король. И заплакал.

И теперь, слыша в душе своей эти слова и эту музыку, он увидел перед собой то, что и должен был увидеть: лицо той, которую он никак не мог оплакать. Темные ее глаза. Ни у кого на свете не было таких глаз! И в этом мире тоже!

И он вошел в Священную рощу, и роща эта была темна. И деревья трепетали на ветру, что дул в этой роще, — то было дыхание божества. На лицах спутников Пола был написан страх, когда послышались эти вздохи, похожие на дыхание моря.

Они вели его меж расступающимися и вновь сходящимися стволами деревьев, и ветви раскачивались у него над головой, и вскоре он увидел, что тропа, по которой они шли, стала совершенно прямой, а деревья по обе стороны от нее выстроились двумя стройными рядами, и он двинулся дальше по этому коридору один — мимо Горласа, влекомый звучащей в душе музыкой, — и приблизился к тому месту, где высилось Древо Жизни.

Это был дуб-великан, темный, почти черный, с узловатым дуплистым стволом, огромный, как дом. Он высился в одиночестве посреди жертвенной поляны и цепко сжимал землю своими корнями, старыми, как сам этот мир, бросая вызов звездам, светившим в небесах, и все вокруг было пронизано неописуемой магической силой. И, стоя перед Древом Жизни, Пол ощутил, как эта неведомая сила пронизывает его, жаждет его крови, его жизни, и понял, что вряд ли сумеет дожить до конца третьей ночи на этом дереве, и все же шагнул вперед — чтобы ни в коем случае не повернуть назад! — и музыка тут же умолкла.

Они сняли с него одежду и обнаженным привязали к стволу при свете ущербной луны. Когда же они ушли, на поляне воцарилась полная тишина, если не считать неумолчных вздохов листвы. Оставшись один, он почувствовал, как его всего пронизывает та могучая сила, которой полнится Древо Жизни, и если бы у него было в жизни еще хоть что-то, чего он мог бы бояться, он, конечно же, испугался бы.

И это была первая ночь Пуйла-чужеземца на Древе Жизни.

Глава 8

А в другом лесу, к востоку от Парас-Дерваля, все еще пели альвы, и под их пение Дженнифер начала засыпать. Под звездным небом голоса альвов и лунные лучи сплетались в дивную печальную мелодию, но печаль, звучавшая в ней, была столь древней и глубокой, что казалась почти наслаждением.

Она приподнялась и села на приготовленном для нее ложе.

— Брендель?

Он подошел и преклонил перед ней колено. Теперь его глаза были совершенно синими. А в последний раз, когда она заглядывала ему в лицо, они были зелеными, как и у нее самой. А днем, там, на холме, они были золотистыми…

— Скажи: вы бессмертны? — сонно спросила она.

Он улыбнулся.

— Нет, госпожа моя. Бессмертны только Боги, но некоторые полагают, что даже и Боги со временем умрут. Мы, альвы, действительно живем очень долго, и убивает нас не старость, госпожа моя; мы умираем от меча, от огня, а то и от сердечной тоски. И еще порой, когда кто-то из нас устанет от жизни, усталость эта заставляет его плыть вслед за своей песней. Хотя это совсем другое…

— Плыть?

— Да, на запад. Там есть одно место — его не найдешь на картах, — созданное Ткачом для светлых альвов… Туда мы и отправляемся, когда покидаем Фьонавар. Если только Фьонавар не убьет нас прежде.

— А сколько тебе лет, Брендель?

— Я родился через четыре века после битвы у подножия горы Рангат. Так что теперь мне чуть более шестисот лет.

Дженнифер потрясение молчала. Да и действительно, что тут можно было сказать. Рядом с ней мирно спали Лаэша и Дранс. Чистыми голосами пели альвы, и она поплыла куда-то в светлые дали на волнах этой прекрасной музыки, а потом незаметно уснула.

Брендель долго смотрел на спящую Дженнифер, и глаза его были по-прежнему синими и очень спокойными; в них читалось глубокое восхищение красотой в любом ее воплощении. Впрочем, в этой девушке он видел и нечто большее. Она кого-то ему напоминала, он это знал, точнее, чувствовал, и все же хоть и не сомневался в своей правоте, никак не мог вспомнить, на кого же она так похожа, а потому и предупредить никого не сумел.

Наконец он встал и присоединился к своим сородичам, чтобы спеть последнюю песню. Как всегда, это был «Плач Ра-Термаина», посвященный всем погибшим альвам. Они пели о тех, кто погиб недавно в Пендаранском лесу, и о тех, кто умер давным-давно и кому теперь уж не суждено услышать ни их сегодняшнего пения, ни своей собственной песни. И так пели альвы, что даже звезды над деревьями, казалось, стали светить ярче, хотя, возможно, это было лишь потому, что перед рассветом небо всегда кажется более темным. И, допев эту последнюю песню до конца, альвы притушили костер и улеглись спать.

Светлые альвы — народ древний и прекрасный, и глаза их, меняющие свой цвет и похожие на вспышки разноцветного пламени, отражают великую душу этого народа; все их искусство проникнуто духом глубочайшего почитания великого Ткача, ибо светлые альвы — самые мудрые и блестящие из его детей. И вечный праздник жизни вплетен в самую суть их существования, и на древнейшем языке названы они именем Света, противостоящего Тьме.

Но альвы, увы, не бессмертны.

Двое альвов, стоявшие в ту ночь на страже, погибли от отравленных стрел; еще четверым перерезали горло волки. Нападение было таким предательски внезапным, что эти четверо не успели даже как следует проснуться. Один, правда, все-таки громко закричал, предупреждая остальных, и даже сумел, будучи смертельно раненным, заколоть напавшего на него волка своим кинжалом.

Отважно сражался маленький отряд альвов, разя врага светлыми мечами и острыми стрелами, ибо природное изящество и ловкость представителей этого народа в случае необходимости становятся смертельно опасными.

Дранс, Брендель и еще двое альвов окружили женщин, не подпуская к ним наседавших со всех сторон огромных волков; защитники стояли насмерть, и мечи их без устали вздымались и опускались в молчании, сотканном из отчаяния и отваги. Но было еще слишком темно, а невидимые в темноте черные волки и цверги, похожие на уродливые темные тени, наступали со всех сторон.

Но даже и теперь мужественные светлые альвы, вместе с которыми сражался могучий Дранс из Бреннина, также одержимый ненавистью к подло напавшему врагу, могли бы одержать верх, если бы не одно обстоятельство: атакой руководил некто невидимый, но обладавший такой чудовищной ледяной волей, что над поляной в ту ночь словно повисло гнетущее облако немыслимого всевластия. И смертный приговор альвам был начертан, казалось, на крыльях того зловещего ветра, что поднялся перед рассветом.

Дженнифер сперва решила, что все это ей просто кажется в кромешной тьме, хотя она слышала, конечно, звериное рычание и крики и видела порой неясные темные силуэты, почерневшие от крови мечи, какие-то тени, очень похожие на волчьи, стрелы, пролетавшие мимо. Насилие так и кипело вокруг, а ведь она всю жизнь избегала всяческого насилия…

Но то было прежде. А этой ночью слишком перепуганная, чтобы хоть закричать, поняв, что это не галлюцинация, Дженнифер увидела, как в конце концов рухнул на землю Дранс — прямо на тушу убитого им волка — и как другой волк с окровавленной пастью бросился мимо нее к Лаэше. И она не успела ничем помочь подруге, хотя слышала ее крики, ибо и ее тоже грубо схватили, смяли — это коварные цверги прорвались наконец сквозь линию обороны — и поволокли прямо по телу распростертого на земле Дранса.

В отчаянии оглянувшись, Дженнифер при свете тонкого месяца успела еще увидеть, как Брендель сражается с тремя нападающими одновременно и лицо его черно от крови, а потом ее со всех сторон обступили деревья, и в кромешной темноте цверги и волки поволокли ее туда, где не было ни лучика света, ни проблеска надежды.

Казалось, их путь через лес никогда не кончится; они тащили ее на северо-восток, прочь от Парас-Дерваля и ото всех, кого она знала в этом мире. Дважды она спотыкалась в темноте и падала, и каждый раз ее, рыдающую, рывком ставили на ноги и гнали, гнали вперед.

Они не успели еще выйти из леса, когда небо на востоке начало сереть, и по мере того как становилось светлее, она сумела наконец разглядеть того, чей темный силуэт все время видела рядом с собою; и это оказалось самым страшным изо всего, что она успела повидать за последние несколько часов.

Это был огромный волк — чудовищно огромный! — угольно-черный, с одним лишь небольшим серебристо-серым пятном на лбу. Но даже не его величина и не окровавленная пасть внушали Дженнифер такой ужас; это исчадие ада буквально источало Зло и казалось ей окруженным неким мощным, отрицательно заряженным полем. Черный волк не сводил с нее глаз, горевших красным огнем, и в глазах этих — она лишь несколько мгновений могла выдержать его взгляд — светился такой глубокий и острый ум, которого просто не могло и не должно было быть у волка и который показался ей куда более чуждым, чем что бы то ни было иное в этой чужой стране. Впрочем, во взгляде волка не было ненависти — только холодная, безжалостная воля. Ненависть она могла бы понять, но то, что она увидела, было гораздо хуже.

Давно уже наступило утро, когда они наконец добрались до цели. На полянке у опушки леса Дженнифер увидела маленькую хижину дровосека. А еще через несколько минут увидела и то, что осталось от самого дровосека.

Ее швырнули внутрь. Она упала, отползла на коленях в угол, и ее вырвало, буквально вывернуло наизнанку. С огромным трудом, не в силах унять бившую ее дрожь, она добралась до лежанки у дальней стены хижины и рухнула на нее.

Даже на самом краю той пропасти, в которую повергает нас отчаяние, мы стараемся спасти то, что можем, то, что действительно важно для нас. Вот и Дженнифер Лоуэлл, которую отец с раннего детства учил гордо смотреть в лицо любым невзгодам, вскоре поднялась и, как могла, привела себя в порядок: вымылась, почистила платье и, собрав остатки сил, принялась ждать. В хижине понемногу светлело. Нет, солнце, разумеется, уже взошло и свет его проникал в это убогое жилище через окно, но ведь и у мужества есть свой свет.

Солнце в безразличных ко всему небесах было почти в зените, когда она наконец услышала за дверью чьи-то голоса. Первый человек говорил густым басом, и в голосе его явственно чувствовалось удовлетворение. Но услышав его собеседника, Дженнифер так и застыла, не веря собственным ушам, ибо этот голос она узнала!

— Да нет, это оказалось совсем нетрудно, — говорил первый. — Ими вообще легко управлять, когда их на светлых альвов натравишь! — Он засмеялся.

— Надеюсь, за вами не было погони? — озабоченно заметил его собеседник. — Меня никто и ни в коем случае не должен был видеть, Галадан!

— Да тебя и так никто не видел и не увидит. Почти все они были уже мертвы, когда я уходил, и там было по десять волков на каждого из тех, кто еще продолжал сопротивляться. И даже если бы кто-то из них случайно остался в живых, нас бы он преследовать не стал — их потери и так уж слишком велики. К чему альвам губить своих ради какой-то женщины? Да нет, теперь она у нас в руках и досталась нам достаточно легко, куда легче, чем можно было надеяться. Это действительно тот самый редкий случай, когда нам помогли жители Данилота!

И он снова засмеялся с каким-то злобным удовлетворением.

— Где она?

— В хижине.

В распахнувшуюся дверь ворвался такой яркий солнечный свет, что Дженнифер на мгновение ослепла. Затем ее выволокли на поляну, и тот, кого звали Галадан, спросил:

— Ну, что скажешь? Хорош трофей?

— Неплох, — откликнулся его собеседник. — Но все зависит от того, скажет ли она нам, зачем они здесь.

Дженнифер повернулась к сказавшему это, щурясь от солнца, и обнаружила, что перед ней Метран, Первый маг королевства.

Только он уже не казался ветхим старцем, каким предстал перед ними в первый их вечер во Фьонаваре или на следующий день, когда трусливо пятился от Джаэль в Большом зале дворца. Теперь Метран стоял перед ней, гордо выпрямившись, и в глазах его явственно светилась угроза.

— Ах ты, предатель! — вырвалось у Дженнифер.

Он лишь слегка шевельнул рукой, и она пронзительно вскрикнула: ее груди пронзила такая боль, точно кто-то решил напрочь открутить ей соски, хотя на самом деле никто к ней даже не притронулся.

— Осторожнее, моя дорогая, — участливым тоном промолвил Метран, глядя, как она извивается от боли. — Тебе следует выбирать слова в разговоре со мной, ибо в моей власти сделать с тобой все, что мне заблагорассудится. — Он кивнул в сторону своего Источника, Денбарры, который стоял с ним рядом.

— Ну, не то чтобы все, — раздался голос его давешнего собеседника. — Отпусти-ка ее. — Сказано это было очень спокойно, но боль тут же исчезла. Дженнифер обернулась, вытирая слезы со щек.

Галадан не был особенно высок, но в нем чувствовались недюжинная сила и адское могущество — так выглядит спрятанный в ножны невероятно острый и прочный клинок. Холодные глаза его глядели на нее изучающе; аристократически тонкое лицо было покрыто шрамами; на лоб свешивалась прядь серебристых волос — как у Бренделя, подумала она, снова чувствуя боль в груди, мучительную душевную боль.

Он галантно поклонился ей, изящный и насмешливый, рассматривая ее с явным удовлетворением, однако выражение его лица совершенно переменилось, когда он повернулся к Метрану.

— Итак, она отправляется на север, — сказал он сухо. — И там ей будут заданы все необходимые вопросы. А до тех пор никто ее и пальцем не тронет.

— Ты что, указываешь мне, что я должен делать? — взвизгнул Метран, и Дженнифер заметила, как напрягся Денбарра.

— Если угодно — да. — В голосе Галадана звучала насмешка. — А что, ты против? Или, может, хочешь со мной из-за этого подраться, волшебничек?

— Я мог бы уничтожить тебя! — прошипел Метран.

Галадан снова насмешливо улыбнулся — одними губами.

— Ну что ж, попробуй. Только предупреждаю: ничего у тебя не получится! Я не подчиняюсь законам вашей «школьной» магии. Я знаю, кое-какая сила в тебе действительно была, кое-что к ней добавилось впоследствии, а возможно, добавится и еще, но в любом случае тебе со мной тягаться нечего, Метран. Даже и не вздумай! Ну а если все же решишься, то учти: если проиграешь, я скормлю твое сердце моим друзьям.

В тишине, которая за этим последовала, Дженнифер заметила, что вокруг них плотным кольцом стоят волки. Были там и цверги, но тот волк-великан с красными глазами куда-то исчез.

— Ты мне не хозяин, Галадан, и не смеешь мною командовать! — воскликнул Метран, задыхаясь от гнева. — Это мне было обещано!

Но Галадан лишь оглушительно расхохотался в ответ, запрокинув свое покрытое шрамами лицо.

— Ах, тебе было обещано? — сказал он с издевкой, перестав наконец смеяться. — Ну что ж, прекрасно! Раз так, приношу свои извинения. И все-таки она немедленно отправится на север! В ином случае я бы просто взял ее себе. Но подними-ка лучше глаза!

Дженнифер тоже посмотрела вверх, куда указывал Галадан, и увидела существо столь прекрасное, что в сердце у нее невольно пробудилась надежда на спасение.

С небес, громко хлопая огромными крыльями, к ним спускался прекрасный лебедь, сияя в солнечном свете великолепным черным оперением и вытянув изящно изогнутую длинную шею.

Но когда птица оказалась на земле, Дженнифер с ужасом поняла, что самое страшное для нее еще впереди: у лебедя обнаружились кошмарные, острые как бритва зубы и когтистые лапы! Мало того, от него еще и исходил чудовищный смрад разлагающейся плоти!

А потом это исчадие ада заговорило, и голос его точно доносился из глубокого колодца с осклизлыми стенами:

— Меня прислали за ней. Давайте ее сюда.

Ах как далеко, как страшно далеко отсюда был сейчас Лорин Серебряный Плащ, как нахлестывал он коня, гоня его к югу и проклиная собственное легкомыслие на всех известных ему языках и наречиях!

— Она твоя, Авайя, — без улыбки сказал Галадан. — Или, может, ты, Метран, со мной не согласен?

— Конечно, твоя, — поспешно подтвердил тот, вставая так, чтобы не слишком чувствовался исходивший от лебедя смрад. — Но мне, естественно, хотелось бы потом узнать, что она вам расскажет. На моем посту подобные сведения жизненно необходимы, и…

— Больше уже нет, — сказала Авайя, оправляя черные перья. — У меня для вас новости. Волшебный Котел в наших руках. Теперь ступайте в горы, ибо время не терпит.

При этих словах лицо Метрана осветила такая жестокая торжествующая улыбка, что Дженнифер поспешила отвернуться.

— Так, значит, час пробил! — воскликнул он. — И близок миг моей страшной мести! О, Гармиш, мой мертвый король, я разорву Айлиля, этого узурпатора, на куски прямо на троне! А из черепов его сыновей велю сделать кубки!

«Лебедь» обнажил в чудовищной улыбке свои немыслимые клыки и прошипел:

— А мы с удовольствием этим полюбуемся!

— Да, без сомнения, — сухо подтвердил Галадан. — А для меня никаких вестей нет?

— Поспеши на север, — ответил лебедь, — вместе со своими друзьями. Меня просили передать тебе только эту просьбу. Но торопись. Времени у нас мало.

— Ну что ж, хорошо, — сказал Галадан. — Закончу тут одно дело и сразу же отправлюсь за тобой следом.

— Поспеши! — еще раз повторила чудовищная птица. — А мне пора в обратный путь.

— Нет! — пронзительно закричала Дженнифер, когда холодные руки цвергов вновь схватили ее и потащили куда-то. Но ее крики остались без ответа. Привязанная к спине Авайи, она чуть не лишилась чувств от омерзительной вони. Стараясь не дышать носом, она открыла было рот, но мгновенно набившиеся туда густые черные перья чуть не удушили ее. И когда Авайя, описав удивительно красивую дугу, взмыла в ослепительно сиявшие небеса, унося свою добычу на север, Дженнифер впервые в жизни потеряла сознание.

Оставшиеся на поляне смотрели им вслед, пока Авайя не скрылась в бледно-голубом просторе выгоревших небес.

Метран тут же обернулся к остальным; глаза его сияли от возбуждения.

— Слышали? Котел теперь мой!

— Да, похоже на то, — кивнул Галадан. — Значит, вскоре ты тоже отбываешь?

— Не медля ни минуты! И уже в самом ближайшем будущем вы увидите, чего я добьюсь с его помощью.

Галадан снова кивнул, потом, будто что-то вспомнив, спросил:

— А интересно, Денбарра хоть понимает, что все это значит? — Он повернулся к Источнику мага. — Скажи мне, друг мой, что, по-твоему, означают бесконечные разговоры о Котле?

Денбарра поежился под тяжелым взглядом Галадана, но отвечал уверенно:

— Я знаю все, что мне знать необходимо. И я прекрасно знаю, что Неистощимый Котел поможет восстановить на троне Бреннина правителей из рода Гармиша.

Галадан еще несколько мгновений смотрел на него, потом отвел глаза и молвил, обращаясь к Метрану:

— Что ж, он достоин своей судьбы. Тупоголовый Источник — это, по-моему, как раз для тебя. Хотя мне бы, например, было ужасно скучно.

Денбарра вспыхнул, но Метран на сей раз и не подумал обращать внимание на колкости Галадана.

— Денбарра — мой племянник, сын моей сестры, и его главная добродетель в том, что он мне верен. А что собираешься делать ты, Галадан? Ты упомянул о каком-то деле, которое необходимо закончить. Может быть, мне стоило бы знать, о чем шла речь?

— Может быть. Но ты этого не узнаешь. И скажи спасибо, что я не так беспечен и не болтаю об этом направо и налево. Ибо быть в это посвященным равносильно смерти.

Это было настоящее оскорбление, и губы Метрана дрогнули, но отвечать он не стал.

— Что ж, ступай, куда тебе надо, — сказал он. — Мы теперь, возможно, встретимся не скоро.

— Увы! — воскликнул Галадан насмешливо. Маг гневно воздел руку и грозно спросил:

— Опять надо мной смеешься? Ты над всеми смеешься, андаин. Но я вот что тебе скажу: заполучив Котел Кат-Миголя, я обрету такое могущество, над которым даже ты подшучивать уже не посмеешь. И с его помощью я осуществлю наконец свою месть, и она будет так страшна, что память о ней никогда не умрет в Бреннине!

Галадан, вскинув свою покрытую шрамами голову, посмотрел Первому магу королевства прямо в глаза.

— Возможно, — молвил он очень тихо и очень спокойно. — Но ты ошибаешься: память о твоей мести все же умрет — вместе со всем живым в этом мире. А как тебе известно, погубить этот мир — мое самое заветное желание!

И, сказав это, Галадан едва заметным жестом начертал у себя на груди какой-то магический знак, и мгновение спустя угольно-черный волк с серебристым пятном на лбу уже мчался куда-то на запад, покинув поляну в лесу.

Но если бы этот волк случайно забежал в лес, черневший чуть южнее того места, где они расстались с Метраном, река событий повернула бы в другое русло.

А там, недалеко от поляны, некогда вырубленной дровосеком вокруг своей хижины, лежал альв, скрытый травой и ветками деревьев; он истекал кровью, сочившейся из десятка глубоких ран. На некотором расстоянии от него, чуть глубже в лес, лежали два мертвых альва. И десять мертвых волков.

И при виде мертвых братьев своих сердце На-Бренделя с Кестрельской марки сжималось от горя и гнева, и лишь эти чувства еще поддерживали в нем едва теплившуюся жизнь. И глаза его в солнечном свете были черны как ночь.

Он видел, как Метран и его Источник вскочили на коней и помчались на северо-запад; видел, как цверги и волки единой стаей ринулись на север. И лишь когда на поляне стало совсем тихо, Брендель с огромным трудом встал на ноги и тоже двинулся в путь — он направлялся в Парас-Дерваль. Он ужасно страдал от боли из-за раны в бедре, слишком много потерял крови, и теперь его одолевала смертельная слабость; но он бы ни за что не позволил себе упасть и не дойти — ведь он был из светлых альвов, и он один из всех своих друзей остался в живых после сражения на лесной поляне и собственными глазами видел только что, как собирает свои силы Тьма.

И все-таки путь был чересчур долог, и Брендель, истерзанный и обессилевший, все еще находился примерно в лиге пути от Парас-Дерваля, когда спустились сумерки.

Весь день на западе слышались далекие раскаты грома, и в столице многие купцы, бросив дела, то и дело подходили к дверям, чтобы взглянуть на небеса — хотя скорее по привычке, чем на что-то надеясь, ибо мертвящее раскаленное солнце по-прежнему сияло в безоблачном небе.

На зеленом пустыре, что в конце Анвил-лейн, Лила опять собрала детей играть в та'киену. Один или двое, правда, отказались, заявив, что им это надоело, но она проявила настойчивость, и остальные все же ей подчинились, зная, что с Лилой лучше не связываться.

Ей снова завязали глаза. Мало того, она велела наложить двойную повязку, чтобы уж совсем ничего не видеть. И первые три раза выкликала свои жертвы почти равнодушным тоном: первые трое вообще не имели особого значения, это действительно можно было считать всего лишь игрой. Но в последний раз, перед тем как спросить о Самом Долгом Пути, Лила опять почувствовала знакомые ей уже ледяное спокойствие и каменную неподвижность; она даже глаза закрыла под двумя своими повязками. Во рту у нее вдруг пересохло, а внутри точно скручивалась и раскручивалась какая-то пружина. И только когда в ушах у нее зашумело — так шумят набегающие на берег волны, — она пропела последние слова та'киены, и когда отзвучало последнее слово, все вокруг нее как бы остановилось.

Она сдвинула повязки и, жмурясь от яркого света, безо всякого удивления увидела, что это снова Финн. И снова она будто издалека слышала удивленные голоса взрослых, наблюдавших за игрой, и где-то совсем вдали — глухие раскаты грома; но смотрела она только на Финна. С каждым разом он казался ей все более одиноким. Она бы, пожалуй, даже пожалела его, но ведь все это было предначертано судьбой, так что жалость казалась ей совершенно неуместной, как неуместным было бы даже малейшее удивление с ее стороны. Сама Лила понятия не имела, что такое Самый Долгий Путь и куда он ведет, но знала твердо: идти по нему должен Финн, а она здесь для того, чтобы Финна по этому пути направить.

И все-таки удивиться ей пришлось, хотя и чуть позже, примерно в полдень. Ведь обычные люди никогда не посещают святилище Богини-матери! И уж тем более — по приглашению самой Верховной жрицы!

Лила по этому случаю даже причесалась, и мать заставила ее надеть единственное имевшееся у нее «приличное» платье.

Теперь, думая о том соколе над Лараи Ригал, Шарра всегда представляла, что он летает там не один. Воспоминания горели в ней, точно жаркий костер под ночным звездным небом.

И все-таки она была дочерью своего отца и наследницей Трона Из Слоновой Кости! Так что многое нужно было обдумать и взвесить, не считаясь с мечтами о соколе в небесах и костром, пылающим в сердце.

Так что Деворш, капитан стражи, явился к ней по ее приказу. Немые впустили Деворша в покои принцессы, и фрейлины тут же, разумеется, принялись шептаться, прикрывая лица шелестящими веерами и поглядывая на высокого капитана, который почтительно раскланивался и хорошо знакомым Шарре голосом произносил слова приветствия. Затем она велела дамам удалиться, с удовольствием отметив, что они были страшно разочарованы, и усадила Деворша в низкое кресло у окна.

— Капитан, — начала она без всяких преамбул, — ко мне попали некие документы, с которыми связана весьма важная проблема.

— Вот как, ваше высочество? — А ведь он хорош собой, думала Шарра, хотя до Дьярмуда ему далеко. Ох, далеко! И он никогда не поймет, почему она улыбается! Впрочем, это неважно.

— По-моему, в старинных летописях сохранилось упоминание о некой лестнице, вырубленной много лет назад в отвесной скале над Саэрен, хотя теперь ступени этой лестницы почти незаметны, но все же…

— В скале над рекой, ваше высочество? Но там же совершенно отвесная стена! — В суровом голосе Деворша отчетливо слышалось недоверие.

— Я ведь достаточно ясно сказала. Или нет? — Капитан покраснел, а Шарра нарочно помолчала, чтобы дать ему возможность осознать собственную оплошность. — Если эта лестница в скале действительно существует, то она представляет собой значительную угрозу нашей безопасности, и нам, безусловно, следует знать о ее существовании. Я хочу, чтобы ты взял двух человек, которым полностью доверяешь, и собственноручно проверил, правда ли это. По вполне понятным причинам, — хотя ни одной из причин сама Шарра указать была бы не в состоянии, — об этом более никто знать не должен.

— Разумеется, ваше высочество. Когда мне от…

— Немедленно! — Она встала, пришлось встать и Деворшу.

— Желание моей госпожи для меня закон. — Он низко поклонился и повернулся, чтобы уйти.

Но она — из-за тех соколов в поднебесье, из-за тех просвеченных лунным светом воспоминаний — снова окликнула его:

— Деворш, еще одно. Я слышала шаги в саду позапрошлой ночью. Ты у стены ничего не заметил?

На лице капитана отразилась искренняя озабоченность.

— Ваше высочество, я сдал дежурство на закате своему сменщику, Башраю. Я немедленно с ним переговорю.

— Сдал дежурство?

— Да, ваше высочество. В ночной дозор мы с Башраем выходим по очереди. По-моему, он человек очень опытный, знающий, однако…

— А сколько человек у вас в дозоре? — Она откинулась на спинку кресла, чтобы стало легче дышать; где-то подо лбом, за глазными яблоками, точно молоточки стучали от напряжения.

— Двенадцать, ваше высочество. В мирное время.

— А собаки у вас есть?

Он смущенно прокашлялся.

— Нет, госпожа моя. В последнее время мы собак не берем… Нам было сказано, что в этом нет никакой необходимости. Весной и летом собак использовали исключительно для охоты. Разумеется, с ведома вашего отца. — Он с нескрываемым любопытством глянул на нее. — Но если моя госпожа чувствует, что следовало бы…

— Нет! — Его присутствие становилось совершенно невыносимым! И, кроме того, она никак не могла позволить этому капитану так смотреть на нее — оценивающе, восхищенно… — Я сама поговорю с Башраем. А ты ступай и сделай, как я тебе велела. Да поторопись!

— Спешу, госпожа моя! — воскликнул он своим звучным, «мужским» голосом и вышел. А Шарре пришлось до крови закусить губу, чтобы не закричать.

Шальхассан, правитель Катала, возлежал на диване, наблюдая за борьбой двух рабов и ожидая тайных вестей. Его придворные, жизнерадостные и сытые, даже, пожалуй, перекормленные, от всей души наслаждались видом лоснящихся тел борцов, извивавшихся на ковре, однако лицо самого Шальхассана сохраняло непроницаемое выражение.

Наконец за троном открылась небольшая дверца и появился Разиэль с неизменным кубком в руках. Была середина дня, и Шальхассан, принимая изукрашенный самоцветами кубок с питьем, увидел, что кубок голубой. Это означало, что сделанный тем северянином Сторожевой Камень сияет прежним, синим светом. Он благодарно кивнул Разиэлю, и тот вышел, завершив тем самым их маленький ежедневный обмен новостями. Никто из придворных ни в коем случае не должен был догадаться, что Шальхассана тревожат дурные сны. А снились ему Сторожевые Камни, которые горели красным светом!

Успокоившись, Шальхассан с удовольствием подумал о дочери и сделал большой глоток из принесенного Разиэлем кубка. Ему по душе было благоразумие Шарры, ее твердость духа и умение владеть собой; все эти качества он и сам всегда старался привить ей — негоже, чтобы Трон Из Слоновой Кости занял человек слабовольный. Хотя, к сожалению, девочке свойственны беспричинные вспышки гнева, а уж эта ее последняя выходка… Разгром, учиненный Шаррой в собственных покоях, выпоротые кнутом фрейлины — это еще ничего; покои можно отремонтировать, а слуги есть слуги. Но вот история с Деворшем — совсем другое дело. Деворш был действительно хорошим воином, у них в стране таких воинов можно по пальцам перечесть, и Шальхассан выказал большое недовольство, когда ему сообщили, что капитан стражи Деворш был удушен немыми, охраняющими покои принцессы Шарры. Нет, что бы там Шарра ни говорила насчет нанесенных ей Деворшем оскорблений, все равно это был совершенно необдуманный и чересчур поспешный поступок!

Осушив голубой кубок, Шальхассан пришел к окончательному решению.

Девчонка стала чересчур самовольной! Пора, пора ей замуж. Как бы ни была сильна женщина, все равно лучше, когда рядом с ней мужчина. В том числе и в постели. Королевству нужны наследники. Давно пора!

Смотреть на борьбу Шальхассану наскучило, и он махнул рукой. Распорядитель тут же прекратил поединок. Впрочем, оба борца вели себя достойно и мужественно, и Шальхассан объявил, что освобождает обоих. По толпе придворных тут же пролетел гул одобрения, все задвигались, зашелестели шелковыми одеждами.

Уже отворачиваясь, правитель заметил, что один из борцов несколько запоздал с поклоном, хотя, безусловно, был преисполнен благодарности. Возможно, этот человек просто слишком устал или был ранен, однако спустить ему подобную оплошность Шальхассан не мог: честь и могущество трона должны быть незыблемы всегда и при любых обстоятельствах. Он снова махнул рукой — немому стражу в дверях.

Нет, эти немые с их удавками, безусловно, чрезвычайно полезны… А Шарре придется просто научиться ко всему подходить с разными мерками.

О приближающейся смерти можно узнать разными способами; известие о ней может упасть с небес, точно божественное благословение, или же ворваться в твою жизнь совершенно неожиданно, с адским шумом и грохотом. Может просвистеть у тебя над ухом, точно меч врага, а может прозвучать самой нежной песнью любви.

Полу Шаферу, который выбрал себе для смерти то место, где сейчас находился, по причинам более глубоким, чем постигшая его утрата, и более невнятным, чем простое сочувствие престарелому королю, становилось ясно, что долго на Древе Жизни ему не выдержать. Эта мысль принесла ему даже некоторое облегчение: по крайней мере в его неудаче ничего постыдного не будет. Не может быть бессмысленной смерть от руки божества.

Впрочем, он был достаточно честен, чтобы прекрасно понимать, что его вполне может убить не Бог, а изнуряющая поза, страшная жара, мучительная жажда; собственно, все это он понял сразу, как только его привязали к дереву.

Но Древо Жизни само по себе оказалось куда сильнее жары, жажды, неподвижности. Обнаженный, распятый на гигантском стволе Древа под лучами палящего солнца, Пол каждой клеточкой своей плоти чувствовал немыслимое могущество, таившееся под древней корой, ту силу, сопротивляться которой было невозможно, ибо она легко подчиняла его себе, как бы поглощая его вместе со всеми теми силами и возможностями, которыми обладал он сам. Древо Морнира вовсе не имело намерения сломить его; нет, он чувствовал, как оно обволакивает его неведомым силовым полем, втягивает внутрь себя, отбирает у него все — силы, мысли, чувства. Предъявляет на него свои законные права. И почему-то он знал, что это еще только начало, что впереди вторая ночь, что Древо еще только начинает просыпаться.

А вот Бог был уже близко. Пол всем своим телом, всем током крови чувствовал его неторопливую поступь, а теперь еще и слышал раскаты грома, пока еще далекие и негромкие, но ведь впереди целых две ночи. А Священную рощу вокруг него сотрясала беззвучная дрожь; такого не случалось здесь уже давно, очень давно, и теперь лес ждал появления своего властелина, который всегда приходит во тьме и всегда берет то, что положено ему по закону.

Радушный хозяин «Черного кабана» пребывал в таком дурном настроении, что ему лучше было не показываться на людях, иначе он мог окончательно подорвать свою репутацию. Хотя при сложившихся обстоятельствах вряд ли можно было бы спокойно взирать на тот разгром, что царил в таверне после минувшей ночи, и на лице хозяина явственно отражалось не просто крайнее недовольство, но даже некий ужас, когда он утром подсчитывал нанесенный ему ущерб.

Во-первых, на праздники в город съехалось множество гостей, всегда готовых пропустить стаканчик, особенно когда глотка пересохла от затянувшейся жары; а во-вторых, почти у каждого в кармане бренчали монеты, специально прибереженные для такого случая. И эти денежки могли бы — нет, ДОЛЖНЫ БЫЛИ! — перекочевать в его карман, черт бы их всех побрал! А теперь ему пришлось на целый день таверну закрыть, чтобы хоть как-то привести ее в порядок после того побоища, которое там учинили прошлой ночью.

Впрочем, уж он заставил виноватых потрудиться! Они у него как миленькие работали с самого утра; он не проявил сочувствия даже к тем, у кого были сломаны кости, не говоря уж о прочих ноющих и стонущих, которые без конца жаловались — кто на всякие беды, а кто просто на то, что не выспался. Ведь каждую минуту — да-да, буквально каждую минуту! — он терял деньги, денежки, чистую прибыль, ибо его «Кабан» оставался закрытым! И к его раздражению по этому поводу прибавлялись упорные злые слухи о том, что проклятый Горлас, королевский канцлер, намерен ввести закон, ограничивающий торговлю спиртным, как только в столице закончится двухнедельный фестиваль. Проклятая засуха! Хозяин «Черного кабана» с такой яростью набросился на кучу мусора в углу, словно это был ненавистный Горлас собственной персоной. Ограничит он их, как же! Интересно было бы посмотреть, например, как канцлер сумеет ограничить в потреблении вина и пива Тегида! Ведь этот толстяк за один только вчерашний день влил в свою утробу не менее недельной нормы!

Вспомнив Тегида, хозяин «Черного кабана» впервые за весь день не сумел подавить улыбку. Улыбнулся он почти с облегчением. Вообще-то злиться — тоже работа тяжелая! Подбоченившись, он оглядел помещение и решил, что открыть можно будет примерно через час, то есть день все-таки пропадет не полностью.

Вот почему, когда сумерки укрыли своим плащом извилистые улочки старого города, а в домах за занавесками затеплились огоньки свечей, гигантская черная тень одного из завсегдатаев «Черного кабана» уже ползла по мостовой к любимой таверне, двери которой вновь гостеприимно распахнулись для посетителей.

Тегид еще не совсем очухался после вчерашних «подвигов», а в переулке было темновато, и он чуть не упал, налетев на какого-то жалкого пьянчужку, еле переставлявшего ноги.

— Клянусь рогами Кернана! — вознегодовал великан. — Смотри, куда прешь, скотина! Мало кто осмелится встать поперек дороги самому Тегиду!

— Прошу прощения, — почти неслышно прошептал «пьянчужка». — Видишь ли, я оказался в затруднительном положении, и мне…

Он пошатнулся, и Тегид машинально подхватил его. К этому времени он уже успел немного освоиться в темноте, и в его налитых кровью глазах отразился священный ужас: он понял, кто его собеседник.

— Клянусь Морниром! — прошептал он, потрясенный до глубины души, и более не проронил ни слова.

Хрупкий и маленький собеседник его кивнул, как бы подтверждая, что все это Тегиду не привиделось, и с трудом промолвил:

— Да, я действительно один из светлых альвов. И мне… — От боли у него перехватило дыхание, но он все же продолжил: — …мне необходимо… поскорее передать королю Айлилю весьма важные сведения. Ты видишь, я тяжело ранен и вряд ли сумею…

Только тут Тегид заметил, что рука его, которой он поддерживал альва за плечи, мокра от крови.

— Об этом не беспокойся, — сказал он с неуклюжей нежностью. — Ты идти-то можешь?

— Я же как-то шел… весь день шел… Но… — Брендель все-таки не устоял на ногах и опустился на одно колено. — Но теперь, как видишь, я…

У Тегида даже слезы на глазах выступили от жалости.

— Ну тогда иди сюда, — шепнул он израненному альву, без малейшего усилия подхватил его на руки и, баюкая, как ребенка, понес ко дворцу, сиявшему вдали праздничными огнями. Ибо Тегид из Родена, прозванный Ветроломом, а также Хвастуном, на самом деле обладал душой чувствительной и нежной.

— Мне снова снился сон, — сказала Ким. — Я видела лебедя. — За окнами домика было темно. Ким весь тот день промолчала, гуляя в одиночестве по берегу озера и бросая в воду камешки.

— Какого он был цвета? — спросила Исанна, сидевшая в кресле-качалке у очага.

— Черный.

— Я тоже его видела. Это дурной знак.

— А что это за птица? Эйлатин мне ее не показывал.

Пламя двух свечей, горевших в комнате, все время колебалось и вздрагивало, пока Исанна рассказывала Ким об Авайе и Лориэль Белоснежной. Временами она умолкала, и женщины слушали далекие раскаты грома.

Праздник все еще продолжался, хотя король, сидевший за столом на своем обычном месте, выглядел особенно иссохшим и каким-то растерянным. Большой зал был ярко освещен факелами и украшен пестрыми гирляндами из красного и золотистого шелка. Словно не замечая ни мрачного настроения короля, ни странного смущения Горласа, придворные решили веселиться вовсю. Музыканты на галерее тоже были настроены весело, и хотя обед еще не начался, пажи то и дело подавали вино, бегая туда-сюда с подносами и кувшинами.

Кевину Лэйну пришлось выбирать между официально отведенным ему почетным местом за королевским столом и весьма недвусмысленным приглашением леди Рэвы сесть с нею рядом. Однако он решил проигнорировать и протокол, и леди Рэву и предпочел чисто мужскую компанию своих новых друзей, которые устроились за одним из двух дополнительных столов, поставленных вдоль стен. Усевшись между Мэттом Сорином и великаном Коллом, физиономию которого украшал сломанный во время вчерашней попойки нос, Кевин очень старался поддерживать общее веселье однако на душе у него скребли кошки: со вчерашнего вечера никто так и не видел Пола Шафера, и мысли об этом не давали ему покоя. Не было и Дженнифер. Черт побери, думал Кевин, а она-то куда запропастилась?

С другой стороны, опоздавших было немало, они поодиночке и стайками продолжали стекаться в пиршественный зал, а Джен, уж он-то знал это отлично, редко куда-либо приходила вовремя, а прийти заблаговременно и вовсе была неспособна. Кевин в третий раз осушил свой кубок и упрекнул себя за то, что в последнее время что-то чересчур обо всех беспокоится. Вот тут-то Мэтт Сорин и спросил его:

— Ты Дженнифер не видел?

Настроение у Кевина тут же переменилось.

— Нет, — ответил он. — Я вчера весь вечер был в «Кабане», а сегодня Карде и Эррон показывали мне казармы и вооружение. А что? Может быть, ты…

— Дело в том, что вчера она поехала кататься верхом… С ней была одна из фрейлин и Дранс.

— Дранс — парень что надо, — попытался успокоить гнома Колл, сидевший по другую руку от Кевина.

— А разве они не вернулись? — заволновался Кевин. — Джен вообще-то у себя ночевала?

Колл усмехнулся:

— Ну, во-первых, даже если и нет, то это еще ничего не доказывает, верно? Многие из нас вчера не в своей постели ночевали! — Он засмеялся и хлопнул Кевина по плечу. — Веселей, парень!

Кевин только головой покачал. Дейв. Пол. Теперь еще Джен.

— Поехала кататься верхом, говоришь? — Он опять повернулся к Мэтту. — А в конюшне смотрели? Лошади-то на месте?

Глаза гнома блеснули.

— Нет, — тихо сказал он. — В конюшне мы не смотрели… И я, пожалуй, прямо сейчас схожу и посмотрю. Пойдем-ка вместе! — И он резко отодвинул свой стул.

Собственно, из-за стола оба вскочили одновременно, да так и застыли, ибо в эту минуту у восточных дверей зала раздался какой-то странный шум, собравшиеся там придворные расступились и пропустили вперед какого-то немыслимых габаритов воина, настоящего великана, который нес на руках маленького окровавленного альва.

Наступила мертвая тишина. Тегид с Бренделем на руках медленно подошел к Айлилю и остановился перед ним.

— Посмотри, господин мой! — воскликнул он с болью и печалью. — Посмотри, о мой король, что они сделали с этим светлым альвом!

Бледное лицо Айлиля стало пепельным. Весь дрожа, он поднялся и хрипло спросил:

— На-Брендель? О Морнир!.. Но неужели?..

— Нет, — еле слышно прозвенел чистый голос альва. — Я не умер, хотя, пожалуй, лучше мне было бы умереть. Помоги мне встать на ноги, друг мой. У меня есть для вас важные вести.

Тегид бережно опустил Бренделя на мозаичный пол, а сам, встав на колени, предложил ему свое плечо в качестве опоры.

Брендель закрыл глаза, перевел дыхание и невероятным усилием воли заставил свой голос звучать достаточно громко и ясно.

— Предательство, Верховный правитель Бреннина. Предательство и смерть — вот какие вести принес я тебе! Силы Тьмы вновь перешли в наступление. Мы говорили с тобой — всего четыре ночи назад — о цвергах на опушке Пендаранского леса. А сегодня, король, цверги уже под стенами твоего дворца! И с ними пришли волки. Нападение на нас они совершили темной ночью, перед рассветом. И все мои люди погибли в том бою!

Он умолк. Стон, похожий на стон ветра перед бурей, пролетел по залу.

Айлиль так и осел, буквально утонул в своем кресле; глубоко запавшие глаза его были пусты. Брендель поднял голову и пристально посмотрел на него.

— У тебя за столом кое-кого не хватает, Верховный правитель Бреннина. Вынужден сказать тебе, что рядом с тобой должен был сидеть гнусный предатель. Метран, Первый маг королевства, вступил в сговор с силами Тьмы! Он обманывал тебя, Айлиль! Он обманывал всех вас, — Ответом альву были крики гнева и отчаяния.

— Тихо! — крикнул, вскакивая со своего места, Дьярмуд и повернулся к Бренделю. Глаза принца сверкали, но голосом своим он владел отлично. — Ты сказал, что в атаку пошли силы Тьмы? Но кто именно?

Снова повисла напряженная тишина. Потом Брендель заговорил:

— Мне очень жаль, что пришлось принести вам эту черную весть. Я уже сказал, что на нас напали цверги и волки. Но если бы там были только они! Им мои товарищи оказали бы достойное сопротивление и скорее всего остались бы живы. Но там был и еще кое-кто. Огромный черный волк с яркой серебряной отметиной на лбу. А позже я снова видел его — уже в компании Метрана — и узнал, ибо тогда он был в своем настоящем обличье. Должен сообщить: Повелитель волков снова среди нас. Галадан вернулся!

— Будь проклято его имя! — выкрикнул кто-то, и Кевин увидел, что это Мэтт. — Но разве это возможно? Ведь Галадан погиб в сражении на берегу Андарьен тысячу лет назад!

— Так думали мы все, — молвил Брендель, поворачиваясь к гному. — Но я собственными глазами видел его сегодня. И эту рану нанес мне именно он. — Альв коснулся своего искалеченного плеча. — Мало того. — Он снова немного помолчал. — Сегодня я видел и еще одно порождение Тьмы. Эта тварь в сговоре с ними обоими, с Галаданом и Метраном. — Брендель опять умолк, точно не решаясь продолжать. На этот раз его потемневшие от горя глаза были устремлены на Кевина. — То был черный лебедь, проклятая Авайя, — сказал он, и в зале воцарилась мертвая тишина. — И Авайя унесла твою подругу, золотую Дженнифер. Не знаю, почему, но все они явились именно за ней. А нас было слишком мало, чтобы противостоять Повелителю волков! И теперь все мои братья пали в неравном бою, а ее нет… И силы Тьмы снова на свободе, снова совсем рядом с нами.

Кевин, побелев от ужаса, смотрел на израненного альва.

— Где же она теперь? — выдохнул он, и сам испугался собственного голоса.

Брендель устало покачал головой.

— Я не сумел расслышать, о чем они говорили. Авайя унесла Дженнифер куда-то на север. Ах, если б только я мог помешать ей! Я бы с радостью отдал жизнь, но не позволил бы ей улететь! Поверь, — голос альва дрогнул, — твое горе — это и мое горе, и горе это разрывает мне душу. Двадцать моих братьев погибли, и я сердцем чую, что это не последняя жертва. Мы Дети Света, но теперь поднимает голову великая Тьма. Я должен поскорее вернуться в Данилот. Но я, — и тут голос Бренделя зазвучал с прежней силой, — клянусь тебе всем, что для меня свято: я найду ее, ибо она доверилась моим заботам! Найду ее или страшно отомщу, если она погибла; я готов умереть ради этого. — И Брендель воскликнул так звонко, что по всему притихшему залу разнеслось эхо: — Мы выйдем на бой с ними, как то бывало и прежде! Как выходили на бой с ними всегда!

Его слова были подобны тревожному звону колокола, это был отважный вызов, и в сердце Кевина Лэйна слова эти зажгли такое пламя, какого он в себе и не подозревал.

— Вы будете не одни! — крикнул он, и голос его сорвался от волнения. — Как вы готовы разделить со мной мое горе, так и я готов разделить с вами вашу беду. И остальные, мне кажется, поступят так же.

— О да! — прогудел рядом с ним Мэтт Сорин.

— Все мы готовы к войне с ними! — крикнул Дьярмуд, принц Бреннина. — Когда в Бреннине убивают светлых альвов, все великое королевство поднимается на борьбу с силами Зла.

Оглушительный рев разнесся по залу после этих слов. Он все нарастал, вздымаясь яростной волной к витражам Делевана и разносясь по залу гулким эхом.

И в этом реве совершенно потонул слабый голос короля Айлиля:

— О Морнир, — почти прошептал он, в отчаянии стискивая руки на коленях. — Что же я наделал? Где мой Лорин? Боги, что я наделал?

Сперва вокруг него был свет; теперь его не было совсем. Значит, миновала некая единица времени. Правда, в небесах над деревьями светили звезды, но луна еще не взошла. Он еще помнил, что в последние дни на небе появлялся лишь тоненький серпик, а завтра должно наступить новолуние.

И завтрашняя ночь будет последней — если он, конечно, переживет сегодняшнюю.

Теперь Древо стало как бы частью его самого, его вторым «я», его вторым именем — такими именами пользуются, произнося магические заклятия. Он почти понимал, ЧТО шепчет лес вокруг него, но перенапряженный мозг воспринимал происходящее плохо, и он никак не мог докопаться до тайного смысла этого разговора деревьев друг с другом; сейчас у него хватало сил только терпеть и сдерживать яростный натиск воспоминаний.

Сегодняшняя ночь и еще одна. И потом не будет больше ни музыки, которая обнажает душу, ни мокрого шоссе, которое так хочется забыть, ни сплошной пелены дождя, ни сирены «Скорой помощи» — ничего; и Рэчел тоже не будет. Итак, остается дожить до рассвета, потому что он совсем не был уверен, что сможет пережить хотя бы еще один такой день, как тот, что уже миновал.

Впрочем, если честно, он непременно попытается это сделать: ради старого короля, и того крестьянина, убитого стрелой, и тех людей с измученными лицами, которых они встречали на дорогах. Куда лучше и достойнее умереть, принеся пользу людям и к тому же сохранив хотя бы крупицу собственного достоинства. Хотя он вряд ли смог бы объяснить, чем это, собственно, так уж лучше.

«А теперь я отдаю тебя Морниру» — так сказал Айлиль. Значит, он, Пол, был всего лишь подарком, подношением, жертвой — напрасной жертвой, если он умрет слишком быстро. Так что нужно цепляться за жизнь, цепляться за эти воспоминания, цепляться за этого их Бога — ведь теперь он принадлежит этому Богу по праву… И это подтверждают неумолкающие раскаты грома. Порой ему казалось, что раскаты эти доносятся откуда-то ИЗНУТРИ, из самого дерева, то есть практически из его собственной души… Ах, если б только дождь пошел до того, как он умрет! Тогда он хотя бы под конец сумел обрести душевный покой. А вот когда ОНА умерла, дождь шел и шел, он шел тогда всю ночь…

Глаза у него жгло как огнем, и он закрыл их, но это не помогло, потому что там ждала она — со своей музыкой. Один раз, несколько раньше, он хотел произнести ее имя вслух, выкрикнуть его на весь лес — он ведь так и не смог сделать это у ее могилы — и снова ощутить на губах его вкус, его сладость, которой не ощущал с того страшного дня, и сжечь дотла свою пересохшую душу в его пламени. Сжечь — потому что плакать он не мог.

Ну и, конечно, хранил молчание. Ничего сделать нельзя. Ты и не делаешь, а просто открываешь глаза, по-прежнему распятый на Древе Жизни в глубине рощи Морнира, и видишь, как к тебе между деревьями кто-то идет…

Было очень темно, лица он разглядеть не мог, но слабый звездный свет отражался от серебряных волос, и он решил…

— Лорин? — хотел он окликнуть идущего к нему человека, но ни звука не сумели произнести его пересохшие уста. Он попытался смочить губы языком, но и язык тоже пересох, во всем его теле почти не осталось влаги. Затем человек подошел ближе и остановился в пятне звездного света прямо под ним, и Пол увидел, что ошибся. Глаза, которые смотрели прямо на него, не были глазами мага Лорина, и, заглянув в них, Пол познал истинный страх. Нет, это не должно было кончиться так! Нет! Но тот человек по-прежнему стоял у его ног, завернувшись в свое могущество, как в плащ, несокрушимый даже здесь, у священного дерева Морнира, и в его темных глазах Пол отчетливо видел свою смерть.

Потом человек заговорил:

— Я не могу этого позволить! — сказал он решительно. — У тебя, безусловно, есть мужество и еще кое-что, насколько я могу судить. Ты уже почти стал одним из нас, и мы с тобой, вероятно, могли бы даже сотрудничать. Но не теперь. Ибо ЭТОГО я позволить не могу. Ведь ты призываешь на помощь силу, слишком могущественную для тех, кто это понимает! Ее нельзя будить. Тем более когда я совсем рядом. Поверишь ли, — голос звучал тихо и убедительно, — мне даже жаль, что я вынужден убить тебя!

Пол шевельнул губами.

— Кто ты? — спросил он, ощущая в горле саднящую боль.

Его собеседник улыбнулся в ответ.

— Разве имена для тебя что-нибудь значат? А впрочем, должны значить. Это Галадан пришел к тебе. И с ним, боюсь, твоя смерть.

Связанный, распятый, совершенно беспомощный Пол увидел, что этот элегантный господин вытаскивает из ножен кинжал.

— Все будет чисто, обещаю тебе, — сказал Галадан. — Ты ведь, кажется, пришел сюда, чтобы обрести свободу? Я дам ее тебе. — Их взгляды снова встретились. Нет, все-таки это был какой-то сон; во всяком случае, слишком похоже на сон — мрачный, непонятный, туманный. Пол закрыл глаза; глаза ведь всегда закрыты, когда видишь сны. И сразу, разумеется, увидел ее, но только все уже кончалось, ну и ладно, и прекрасно, и пусть все так и закончится — на ней.

Прошло несколько секунд. Удара клинком не последовало, новой боли он тоже не почувствовал. Потом вдруг снова услышал голос Галадана, но теперь тот говорил не с ним, и голос его сильно изменился.

— Это ТЫ? — спросил Галадан. — Здесь? Теперь я понимаю…

В ответ послышалось глубокое раскатистое ворчание зверя. Сердце Пола бешено забилось, и он открыл глаза. На поляне лицом к Галадану стоял тот огромный серый пес, которого он видел на дворцовой стене.

Не сводя глаз с собаки, Галадан продолжал:

— Давным-давно письменами ветра и пламени записано было, что мы непременно должны встретиться. Что ж, это место подходит для нашей встречи ничуть не хуже любого другого. Так ты, значит, жертву сторожишь? И придется пролить твою кровь, чтобы исполнилось мое желание? Хорошо, иди сюда, и я напьюсь твоей крови!

Он приложил руку к левой стороне своей груди, к сердцу, и сделал такой жест, словно что-то поворачивает. На мгновение силуэт его расплылся, а потом там, где он только что стоял, возник силуэт волка, настоящего великана, и большой серый пес рядом с ним показался Полу просто карликом. Между ушами у чудовищного волка было яркое серебристое пятно.

Всего лишь несколько мгновений, показавшихся Полу вечностью, звери смотрели друг на друга, и в Священной роще воцарилась вдруг мертвая тишина. Затем Галадан взвыл — от его воя кровь стыла в жилах — и бросился на врага.

И началась битва, еще в самом начале времен предсказанная Богинями войны, близнецами Махой и Немаин, которые во всех мирах носят именно эти имена. И битва эта должна была стать предвестницей самой великой из войн. И бились в ночи волк, который одновременно был и человеком, но с душой, стремившейся лишь к разрушению, и серый пес, имевший много имен и прозвищ, но чаще всего называвшийся просто Другом.

То была битва, о которой обе Богини знали заранее — ибо их уделом была война — не ведая, впрочем, чем эта битва закончится. А стало быть, сражение пса и волка было всего лишь прелюдией к Большой войне, самым ее началом.

И вот черный волк и серый пес встретились у подножия Древа Жизни во Фьонаваре, самом первом из миров, и они с такой силой и яростью набросились друг на друга, что вскоре земля на поляне была насквозь пропитана темной кровью, и звезды с ужасом взирали с небес на то, что творилось в Священной роще.

Снова и снова бросались они друг на друга и катились клубком по земле, оставляя на ней клоки серо-черной шерсти, и Пол, стараясь не пропустить ни единого мгновения этой схватки, всей душой своей был на стороне пса, всеми силами стремился помочь ему. Он вспомнил, как поразило его в ту их первую встречу горькое, трагическое выражение глаз серого зверя, и с ужасом видел теперь, несмотря на густую тень, царившую под деревьями на поляне, где противники продолжали с рычанием кататься по земле, терзая друг друга в слепой и какой-то отчаянной ярости, что волк слишком велик и слишком силен.

Теперь пес и волк казались одинаково черными, ибо светло-серая собачья шерсть потемнела от крови. И все же пес мужественно продолжал сражаться, уходя от атак и нападая сам с таким изяществом и таким презрением к более сильному противнику, что на это больно было смотреть — ибо то было благородство безнадежно приговоренного к смерти.

Правда, и волк был страшно изранен и истекал кровью, но все же он был намного крупнее, намного сильнее пса. Мало того, Галадан обладал волшебным могуществом, которое значительно превосходило мощь любых клыков и когтей.

Пол почувствовал вдруг, что его связанные руки покрылись кровоточащими ссадинами. Видимо, он невольно пытался освободиться от пут и броситься на помощь псу, который погибал, защищая его, но веревки, до крови врезавшиеся в его плоть, оказались слишком крепки. Так что предсказание Богинь осталось неизменным: волк и пес должны были биться один на один.

Конца этой ночной схватке не было видно. До предела измученный, израненный пес все же не сдавался, хотя его атаки волк теперь отбивал с куда меньшим напряжением, а попытки пса защититься от нападений волка или избежать их стали менее успешными, и порой он с трудом уворачивался от страшных клыков, готовых в последний раз сомкнуться у него на горле. Пол понимал, что исход битвы предрешен, что это всего лишь вопрос времени, и, будучи вынужденным свидетелем этой трагедии, изнывал от горя и печали. Так больно было видеть, так больно…

— НЕ СДАВАЙСЯ! БЕЙ ЕГО! — воскликнул он вдруг в полный голос, и горло обожгла резкая боль. — Я продержусь — если ты не отступишь! Я обещаю тебе, что выдержу и завтрашнюю ночь. Клянусь именем вашего Бога Морнира! Помоги же мне дожить до завтра, и я принесу вам дождь!

На мгновение звери застыли, потрясенные силой чувства, заключенной в этом крике, а затем Пол, совершенно обессилев, увидел в ужасе, что волк поднял голову и смотрит прямо на него, обнажив клыки в страшной улыбке. Потом Галадан снова повернулся к противнику, готовясь уничтожить его в последнем яростном броске. Да, Галадан вновь вернулся в этот мир! И сейчас он был похож на сгусток энергии, выпущенный из некой магической пращи. Полу казалось, что от такого «снаряда» невозможно увернуться, невозможно перед ним устоять…

Однако он ошибался: пес выстоял.

Пес тоже слышал крик Пола; не имея сил хотя бы поднять голову в знак того, что слышал его, он все же сумел обрести поддержку в его словах, с таким трудом произнесенных потрескавшимися устами, ибо в отчаянном этом призыве заключалась та же чистая светлая сила, что жила и в душе самого пса. И, оглянувшись назад, вспомнив свое давнее прошлое, всю историю своих бесконечных побед и поражений, серый пес в последний раз вышел навстречу волку с таким твердым намерением выстоять и победить, что земля содрогнулась, когда они с налету попытались сокрушить друг друга.

Снова и снова катился по пропитанной кровью земле клубок их тесно сплетенных тел, неразделимых и словно воплощающих бесконечное соперничество Света и Тьмы.

И вот наконец земля повернулась еще немного, и над деревьями взошла луна.

От нее остался всего лишь тоненький серпик, едва различимый на светлеющих уже предрассветных небесах. И все же она еще была в небесах, поражая своей красотой, она все еще служила источником Света. И Пол, подняв к ней глаза, понял вдруг — и понимание этого поднялось из самых потаенных глубин его души, — что как Древо Жизни принадлежит Морниру, так и луна — Богине-матери. И когда тонкий светлый месяц воссиял в небесах над священным могучим дубом, он словно вновь воочию увидел знамя Бреннина и понял смысл, заключенный в его символике.

Молча, испытывая священный трепет и ощущая себя жалким ничтожеством, наблюдал он, как израненные, окровавленные звери наконец ослабили хватку, расцепили свои смертельные объятия, и один из них, хромая и опустив хвост, побрел через поляну к лесу. Когда же он в последний раз обернулся, Пол заметил, что между ушами проигравшего схватку сверкнула серебристая отметина. А потом, — взвыв от бессильной ярости, Галадан скрылся в лесу.

Пес едва держался на ногах, дышал хрипло, со свистом, и было больно смотреть, как тяжело вздымаются и опадают его окровавленные бока. Жизнь едва теплилась в нем; кровь из бесчисленных ран так густо покрывала его тело, что невозможно было найти ни клочка незапятнанной серой шерсти.

И все-таки он был жив! И даже сумел подойти — правда, с огромным трудом, то и дело останавливаясь, — и посмотреть на Пола, подняв свою истерзанную морду навстречу светлой своей помощнице-луне, появления которой он так ждал. И в этот миг, глядя на серого пса, Пол Шафер почувствовал, что его собственная, растрескавшаяся от давней боли и будто высохшая душа вновь приоткрывается навстречу любви.

И во второй раз взгляды их встретились, и на этот раз Пол глаз не отвел и всей душой своей воспринял ту боль, что издавна таилась в глазах серого пса, и те страдания, которые пес вытерпел ради него, и теперь, отчасти напитанный уже могуществом Древа, чувствуя его силу, Пол принял боль серого пса как свою собственную.

— Ах ты, храбрец! — сказал он, обнаружив, что вполне может говорить. — Другого такого храбреца нет и не может быть в целом свете! Что ж, теперь ступай, отдохни. Теперь моя очередь держать данное слово, и я его сдержу. Теперь уж я непременно дотяну до завтрашней ночи — хотя бы ради тебя!

Пес все смотрел на него, и в глазах его, затуманенных пеленой страдания, по-прежнему светился ясный ум, и Пол твердо знал, что пес его понял.

— Прощай, — с нежностью прошептал он.

И в ответ серый пес закинул назад свою гордую голову и завыл: то была песнь торжества и прощания, и звучала она так громко и ясно, что ее слышала Священная роща, а эхо этой песни разнеслось далеко за ее пределы, за пределы даже этого мира, проникнув в извивы времени и пространства, и ее услышали и узнали Богини войны Маха и Немаин.

В тавернах Парас-Дерваля слух о грядущей войне распространялся со скоростью пожара, пожирающего сухую траву. Говорили о том, что видели цвергов, и гигантских волков, и светлых альвов, которые теперь запросто ходили по городу, и о том, что множество альвов было убито близ Парас-Дерваля в сражении с силами Тьмы. Говорили, что принц Дьярмуд поклялся отомстить. И повсюду в столице Бреннина люди доставали из тайников и подвалов свои мечи и копья, долгие годы ржавевшие в бездействии. И Анвил-лейн каждое утро просыпалась от стука кузнечных молотов — это жители Парас-Дерваля спешили подготовиться к скорой войне.

Впрочем, дубильщика Карша куда больше тревожили сейчас совсем другие новости, затмевавшие для него даже слухи о войне. Он был настолько поглощен своими переживаниями, что каждый день напивался до бесчувствия и с невероятной щедростью, совершенно для него нехарактерной, готов был угостить каждого, кто попадался ему на глаза.

И все, разумеется, соглашались с тем, что причина напиваться у него была действительно серьезная. Ведь не каждый день дочь простого дубильщика посвящают Богине-матери и приглашают в Храм! Не говоря уж о том, что дочь Карша призвала служить Богине сама Джаэль, Верховная жрица!

Это была великая честь, и собутыльники хором поздравляли Карша, вновь и вновь, впрочем, сбиваясь на разговоры о войне. А сам Карш, отвечая на поздравления, говорил так: для человека, у которого целых четыре дочери, посвящение одной из них Богине — настоящее благо. Вот Боги и благословили его девочку. Точнее, Богиня, тут же поспешно поправлялся он. И, насупясь, как филин, он снова и снова угощал всех на те деньги, которые до сих пор бережно откладывал дочери на приданое.

А в святилище Богини-матери самая юная из послушниц буквально с ног валилась от неимоверной усталости. За все свои четырнадцать лет она ни разу не испытывала такого напряжения, как в тот день. Слезы и гордость, внезапный ужас и неожиданное веселье — все это сегодня она пережила, и не раз.

А еще она участвовала в церемонии, смысл которой едва понимала, потому что ей дали какое-то питье, и купол Храма сразу начал потихоньку вращаться у нее над головой, хотя ощущение это и оказалось довольно приятным. Она помнила также топор, пение жриц в серых одеяниях, чьи ряды она вскоре пополнит, и холодный властный голос Верховной жрицы, с головы до ног одетой в белое.

Она, правда, так и не смогла вспомнить, когда именно ей сделали надрез на запястье, но ранка, прикрытая чистой повязкой, была там и болела, и ей объяснили, что сделать это было необходимо: клятву Богине связывают собственной кровью.

Это Лила прекрасно знала и без их объяснений, но говорить им об этом ей было лень.

Далеко за полночь Джаэль проснулась; вокруг была застывшая тишина Храма. Будучи Верховной жрицей Бреннина, одной из морм Гуин Истрат, она, разумеется, услышала — хотя никто другой в Парас-Дервале этого услышать не мог — вой пса, только что завершившего при свете ущербной луны свой сверхъестественный поединок на поляне у Древа Жизни.

Услышать его она сумела, но не сумела понять и теперь металась в постели, сердясь на себя и собственную недогадливость. Там явно происходило нечто важное! На свободе оказались самые разные силы, и Джаэль чувствовала, что силы эти собираются вокруг ее Храма подобно грозовым тучам.

Ах, как нужна ей была сейчас ясновидящая! Она готова была в этом поклясться всеми славными именами великой Богини. Но в данный момент доступна была лишь проклятая старая карга, что давным-давно продала себя. И в темноте своей спальни Верховная жрица до боли стиснула свои прекрасные длинные пальцы. Горькое чувство захлестнуло ее: ясновидящая нужна ей была в силу высшей необходимости, но прибегнуть к помощи ЭТОЙ ясновидящей она никак не могла! И сейчас чувствовала себя слепой.

И смысл происходящих событий мог навсегда ускользнуть от нее! Джаэль проклинала себя, Исанну и сложившиеся обстоятельства. Теперь она уже не могла больше спать и пролежала до рассвета без сна, всем сердцем чувствуя приближение сил Зла, а те темные грозовые тучи все собирались и собирались над ее миром.

Кимберли думала, что ей опять снится тот же сон, что и две ночи назад, когда вой пса помешал ей как следует рассмотреть и расслышать Пола и Айлиля. Однако на этот раз, услышав вой, она не проснулась. А если б проснулась, то непременно увидела бы, как грозно сияет камень бальрат у нее на руке.

А вот Тирта, слугу Исанны, этот вой разбудил, и он в своем сарае открыл глаза, почувствовал знакомый запах хлева и несколько минут лежал неподвижно, не веря собственным ушам, пока не смолкло в его душе внутреннее эхо великого зова серого пса. На лице Тирта отразилась целая буря чувств, но самым ярким из них было страстное желание действовать. И он одним прыжком вскочил на ноги, быстро оделся и вышел из сарая.

Прихрамывая, он стремительно пересек двор, тихонько затворил за собой ворота, немного прошел по тропе до ближайшего поворота, где его, скрытого купой деревьев, не могло быть видно из домика, затем совершенно перестал хромать и бегом бросился в том направлении, откуда доносились глухие раскаты грома.

И лишь одна из тех, кто слышал вой пса, Исанна-ясновидящая, проснувшаяся, как и все, среди ночи в своей постели, поняла, что на самом деле значит эта песнь боли и гордости.

Она слышала, как Тирт, прихрамывая, пересек двор и вышел за ворота, направляясь на запад, и прекрасно понимала, какова его цель. «Ах как много вокруг нежданного горя! — подумала она. — Как много того, о чем придется пожалеть!»

И не в последнюю очередь пожалеть придется о том, что ей сейчас предстояло наконец совершить. Ибо гроза была уже над ними; вой пса в лесу был ее предвестником; время настало, и эта ночь станет свидетельницей того, как она, Исанна, совершит предначертанное ей судьбой, ибо давным-давно видела это во сне.

Но не о себе горевала сейчас Исанна. Хотя когда-то действительно испытывала страх, впервые увидев тот вещий сон, и эхо этого страха отозвалось в ее душе, когда она впервые встретилась с Ким в Большом зале дворца. Но все это уже в прошлом. То, что ей предстояло, было мрачно, но ужаса уже не вызывало; она давно знала, что это должно непременно произойти.

А вот девочке пережить случившееся будет нелегко. Во всех смыслах. Хотя в сравнении с тем, что началось нынче ночью и было ознаменовано битвой пса и волка… Всем им скоро очень трудно придется. И она ничем не могла этому помочь; одно лишь только могла она сделать…

Там, на Древе Жизни, умирал чужеземец. Исанна покачала головой: вот что было самым важным, вот что лежало в основе всего происходящего! И как раз мысли этого чужеземца она и оказалась неспособна прочесть! Хотя теперь, впрочем, уже все равно. Теперь куда важнее то, что время от времени в небесах перекатывается гром — гром среди ясного неба. И Морнир непременно придет завтра, если чужеземец этот сумеет продержаться положенный срок, и тогда никто из ясновидящих не сможет предсказать, что это будет значить для Фьонавара. Ибо действия этого Бога им предугадать не дано.

Но девочка! Девочка эта была совсем иным существом, ее душу Исанна видеть могла и видела много раз. Она тихонько поднялась с постели, подошла к Ким и остановилась, глядя на нее. Она видела камень-веллин на тонком запястье, и бальрат, сверкавший на пальце Ким, и думала о пророчестве Махи и Красной Немаин.

А еще в ту ночь она впервые за много лет думала о Радерте. Какая старая, старая печаль! Пятьдесят лет прошло, и все же… Утраченный ею пятьдесят лет назад, оставшийся по ту сторону Ночи, а теперь она даже не сможет… Но пес уже спел свою песнь в Священной роще, и время ее настало. Пора. И она так давно знает, что это неизбежно должно произойти. Она не испытывала страха — только горечь утраты, а с этим чувством она жила всегда.

Кимберли чуть шевельнулась на подушке. Она еще так молода, думала Ясновидящая. До чего же все это печально! Но она не знала, действительно не знала иного пути, а вчера она солгала, пообещав этой девочке, что со временем та сумеет разобраться в хитросплетении жизненных нитей Фьонавара. Дело было совсем не в этом. Разве могло это быть всего лишь вопросом времени?

Эта девочка нужна здесь. И не только потому, что она тоже ясновидящая. Она ведь уже сумела стать не просто участницей Перехода, но и замкнуть Круг. Она сразу почувствовала боль этой земли, она получила знания от Эйлатина. Да, она здесь нужна, но разве она готова взвалить на себя это бремя? Старая Исанна знала один лишь способ, только один, с помощью которого можно завершить необходимую Ким подготовку.

Кошка проснулась и, будто все понимая, наблюдала за Исанной с подоконника. Ночь была очень темная; завтра луны на небе не будет. Да, самое время. Пора, пора.

Исанна положила ладонь на лоб Кимберли, туда, где в моменты особого волнения или напряжения появлялась одна-единственная вертикальная морщинка. Рука старой ясновидящей ничуть не дрожала, когда тонкие и по-прежнему прекрасные пальцы ее безошибочно отыскали и легко погладили тайный знак на челе девушки. Пышные волосы Ким разметались по подушке. Кимберли крепко спала. Легкая улыбка озарила лицо старой ясновидящей, и она, убрав руку, с нежностью прошептала: