/ Language: Русский / Genre:proce,

Казанова

Герман Кестен


Кестен Герман

Казанова

Герман Кестен

Казанова

Предисловие

"Я не раскаиваюсь."

Казанова в 73 года.

Джакомо Казанова, автор и герой всемирно известных воспоминаний, так же загадочен и глубоко комичен, как и его сладострастные любовные приключения и вся его чудесная жизнь.

Фигура Казановы сегодня соединяет в себе как Казанову-человека, много пожившего и много любившего, так и некую выдуманную фигуру, ставшую одним из типажей человечества. Он юморист - и одновременно персонаж юмориста. Он самый радостный авантюрист восемнадцатого века, сенсационный бестселлер века девятнадцатого, ставший типическим представителем человечества в веке двадцатом.

Почти все сказанное этим курьезным человеком было потом оспорено. Редок человек, так безудержно рассказывающий о своей жизни то, что другие пытаются боязливо спрятать. Однако некоторые критики называли его самым бесстыдным лжецом мировой литературы.

Его существование отрицали. Его воспоминания объявляли наглой фальшивкой. Парижский библиофил уверял, что распознал в мемуарах Казановы руку Стендаля, писателя с сотней псевдонимов.

Зато немецкий гелертер написал два толстенных тома, чтобы доказать, что мемуары Казановы являются весьма достоверным историческим источником восемнадцатого столетия. Дюжины исследователей в дюжине стран перепахали громадные библиотеки и архивы, донесения послов Венеции и протоколы полицейских участков в полусотне городов Европы, чтобы подтвердить наконец, что Казанова сотни раз говорил правду, лишь случайно путая дату или место, слегка сдвигая во времени исторические события, там немного опуская, здесь немного добавляя и, в частности, по соображениям важным только для педантов, он не мог иметь связи с дочерью амстердамского банкира Хопе, т.к. у своенравного банкира вообще не было дочери, а только сын...

Был ли этот идол женщин по крайней мере красивым мужчиной? По суждению своего остроумного друга Шарля де Линя "он был бы очень хорош, если б не был так безобразен". Но был ли Казанова в самом деле величайшим соблазнителем всех времен? За сорок лет, описанных в воспоминаниях, Казанова называет имена всего ста шестнадцати возлюбленных. Это дает в среднем по три возлюбленные в год - для холостяка, непрестанно разъезжающего по Европе, знающего тысячи и знаемого тысячам людей всех классов и национальностей, сознающего себя рожденным для прекрасного пола.

Кроме того, из его рассказов получается, что увлекать многих женщин ему удавалось лишь с очень большими усилиями, что он малоразборчив и не содрогнется ни перед каким возрастом, положением и приносимыми жертвами, что многих женщин он подкупил деньгами, подарками или благодеяниями, многих завоевал счастливым случаем, многих других взял дерзкими уловками или искусством осады, а некоторых соблазнил изощренно-точными психологическими уловками.

Что делает его прототипом всех соблазнителей? Техника? Страстность? Жеребчик в штанах (как сказал Барби д'Орвиль)? Был ли он энциклопедистом чувственной любви? Сексуальным атлетом? Были ли уловки и хитрости его техники соблазнения столь неотразимы? Была ли это напряженность, с которой он проводил, а потом и описывал свои реальные и мнимые соблазнения? Или у него были совершенно новые идеи в той области, где неустанный исследовательский дух человечества так плачевно пасует?

В одном из введений к воспоминаниям, в апологии двенадцатитомной апологии, он объявляет, что писал мемуары не для славы, а как сатиру на самого себя. Несмотря на пылающую чувственность, его нельзя назвать чувственным человеком, так как из-за чувственных удовольствий (которые, тем не менее, были главным делом его жизни) он не забывал свои обязанности, когда они у него были. Он был неутомимым любителем, но не профессиональным любовником или соблазнителем.

Он не так экстравагантен, как Сафо или некоторые друзья Сократа. Его методы не столь ударны, как у маркиза де Сада. Он менее утончен, чем Шодерло де Лакло в романе "Опасные связи". Несмотря на мгновенно возникающие и быстро высыхающие слезы, которые Казанова проливает в своих мемуарах по каждому поводу, состязаясь с литературными потоками слез своих подруг и друзей, он менее чувствителен, чем Жан Жак Руссо.

Вероятно типичным делает его как раз та взволнованная банальность, с которой он понимает и проводит любовь. Как упрямый спортсмен, он настойчиво занимается, если так можно выразится, голым повторением одного и того же акта с постоянно меняющимся объектом.

Это же и делает его столь современным: всегда нервозная готовность, бурная капитуляция увлеченного атлета перед каждой развевающейся юбкой, гипербанальная идея-фикс человека во многих областях способного, который немедленно хочет соединиться физически с каждой очаровательной персоной женского пола.

Казанова обобщил и типизировал себя прежде всего литературными средствами. Он сильнейший самопропагандист всех времен.

Не в пример Дон Жуану, легендарному коллекционеру и охотнику за сексуальными скальпами, которым, похоже, двигал тайный страх перед импотенцией, Казанова не мономан, а скорее шутник. Этот морализующий аморалист был циником, который на одном и том же вздохе хвастался как своим христианством, так и своим пороком. В понимании чести, нравственности и совести он применялся к своему тогдашнему окружению.

Его философия была кокетливым модным предметом. Гедонист объявил себя стоиком. Будучи в юности анархистом, он позднее стал вольным каменщиком, а масоны, как и энциклопедисты, были отцами будущих революций; в возрасте он стал решительным врагом революции и Возрождения, однако тогда он жил среди аристократов и писал для "хорошего общества".

Наряду с возбуждающими, всепоглощающими любовными приключениями, Казанова вел жизнь как полную деятельности, так и полную праздности; но он предавался и другим времяпожирающим страстям, он вообще занимался многочисленными времяпожирающими делами. Он был более деятельным, более живым, чем дюжина обывателей. Он был любителем с сотней интересов, дилетант в пятидесяти областях.

В столетии, когда путешествия были длительными и чрезвычайно тягостными, он перемещался неустанно, как Вечный Жид. Одаренный блестящей памятью, он с величайшей легкостью учился всякой всячине и следил за совершенно различными областями литературы своей эпохи, вел в течении многих лет всевозраставшую переписку со многими знаменитыми и выдающимися современниками и писал на трех языках - итальянском, латинском и французском.

Он перевел "Илиаду" Гомера итальянскими терцинами, перевел Вольтера и других французских авторов итальянской прозой и стихами. Он напечатал за свою жизнь две дюжины книг на французском и итальянском языках, среди которых беллетристика, исторические, математические, астрономические, экономические, философские трактаты, показывающие солидные знания и личный опыт. Он издавал журнал, основал фабрику, заведовал лотерейным бюро и устраивал лотереи в военной школе. Он был секретарем адвоката, секретарем кардинала, капитаном галеры, послом, библиотекарем. Он ездил по поручениям масонов и розенкрейцеров. Он был дипломатическим агентом короля Португалии, финансовым агентом короля Франции, он получил от короля Пруссии приглашение на место воспитателя в кадетской школе. Он был шпионом многих правительств и венецианской государственной инквизиции, заключенным которой он тоже побывал однажды. Он был профессиональным игроком и ассистентом профессиональных шулеров, директором театра и журналистом, скрипачом, офицером, вечным создателем прожектов, в вечном поиске золота и сокровищ, лжецом, колдуном и шарлатаном.

Литератор, всю жизнь терпевший неудачи, которому приходилось издавать свои книги либо по подписке, либо за собственный счет, чьи пьесы ставились в Париже, Дрездене и Генуе без какого-либо заметного успеха, среди многих прочих рукописей оставил ненапечатанными и свои воспоминания, а тридцать лет спустя после своей смерти нашел таки из-за них славу. Мемуары, изданные вначале на французском языке одним пропавшим в безвестности итальянцем, изуродованные в переводе на немецкий язык и вскоре снова изуродованные в обратном переводе на французский, наконец "очищенные" переработкой лейпцигского издателя, завоевали гигантский массовый успех и последующую мировую литературную славу.

Казанова написал двенадцать томов мемуаров, пылающих огнем юности и сладострастия, будучи при этом глубоким стариком между 65 и 73 годами, в замке Дукс, где с 60 лет он был библиотекарем богемского графа Вальдштайна.

Двадцать пять лет они оставались в безвестности, пока один из племянников Казановы не предложил их издательству Брокгауз, и в течении года они произвели фурор в Европе, как у обычной публики, так и у поэтов, таких, как Людвиг Тик, Генрих Гейне, Стендаль, Мюссе и Сент-Бев, и немедленно были перепечатаны. Тем не менее во многих странах с тех пор они всегда печатались только в выдержках, полный текст был недоступен для публикации, потому что издательство Брокгауз, владелец оригинальных рукописей и первый их издатель, не было удовлетворено предлагаемой ценой.

Лишь самые яркие герои истории и легенды - Нерон и Наполеон, Фауст и Дон Жуан - получали такую поразительно широкую славу.

Кто же стал так знаменит? Кто получил такую славу?

Один человек в трех различных исторических эпохах - в первой половине своей жизни, в старости и после смерти - выполнил три различные задачи наилегчайшими средствами. Играючи (как и любил) он трижды достигал своей цели. "Человек, который движет сам себя", в молодые годы он со своим сангвиническим темпераментом следовал каждому капризу от одного счастливого случая к другому и любил со всей радостью сердца одну прелестную женщину за другой, а часто и двух женщин в одной постели. Его система состояла в том, чтобы не иметь никакой системы. Его причудой была попытка продлить сладострастие.

В старости юморист Казанова с помощью пера создал из себя Казанову - юного ловца счастья, тип архисовратителя, и, кроме того, наслаждался, что в воспоминаниях о своей жизни еще раз вернул себе все удовольствия и мысленно во второй раз соблазнил всех своих девушек и женщин.

Так, уже после смерти, он воссоздал себя - если может умерший обладать творческой силой, - и получил от самого фривольного из своих сочинений всемирную славу и третье существование. Именно прославлением своей индивидуальной жизни Казанова создал из себя классический тип: и разнузданной радостью от собственной персоны, и неистощимыми рассказами. Безудержной откровенностью и безмерной самовлюбленностью Казанова из авантюрной жизни очаровательного плута создал сюрреально громадную историю о неотразимом соблазнителе. Так он стал легендой.

Но Казанова жил на самом деле. И сам написал свои мемуары. Он был естественным сыном жизнерадостного восемнадцатого века, венецианским бастардом и космополитом.

Везде он любил и везде был любим. Его уста и его перо были переполнены всеми идеями и всеми предрассудками своего века. Он вторгался всюду и не принадлежал никому, король паразитов, вечный жених, вечно налегке.

Новое распределение власти и богатства в обществе восемнадцатого столетия потрясло все господствующие соглашения. Век Возрождения кроме яркого света создал также и новые предрассудки. Среди сыновей века появились безмерные оптимисты, влюбленные в Землю и во все человечество; они хотели на все посмотреть по-новому и все сделать заново: нового бога и новую логику, новую свободу и демократию, горы нового знания и нового сознания, новые машины и новые шутки, и, кроме политических, социальных, религиозных, технических и интеллектуальных революций совершить также революцию половой жизни, эротики, земной любви.

Столетие весьма просто сотворило условия для нового типа личности, и наоборот дало новому человеку новый тип влечения. Как Наполеон благодаря революционному массовому ополчению доказал свой военный гений в качестве массового потребителя мужчин, так в Казанове возник новый эротический гений, массовый потребитель женщин. "Массы решают все."

Фигура соблазнителя проявилась в классической древности божественно-юмористически: Юпитер в похотливых превращениях от быка до золотого дождя всегда комичен.

Христианство с кровавой серьезностью сделало архисоблазнителем Сатану; он проделывает это как со старыми так и с молодыми ведьмами; в Вальпургиеву ночь в качестве массового потребителя дьявол превосходит все прижизненные достижения и Казановы и Дон Жуана.

Позднее образ соблазнителя стал более человечным. В Провансе он стал поэтом, трубадуром; в других местах - демонизировался, как Фауст - немецкий мистик, или как Дон Жуан - испанский аристократ с бухгалтерским комплексом, презирающий женщин.

Казанова придал соблазнению божественно-языческий, греховно-христианский, демонически-поэтичный характер. Небесные мифы, адский грех, земную трагедию любви он превратил в сексуальное приключение, в эротическую проделку, в сатиру, в страстную игру чувств. Сладострастие без греха, любовь без трагедии.

"Настоящая юношеская проделка", - говорит он о прекраснейшей любовной истории, над которой хочет лишь смеяться, и приглашает читателя посмеяться вместе с ним. В любви один обманывает другого, говорит он. Но после того как он здесь и там обманывал женщин, они отомстили ему: ведь он не прекращал любить их, а они больше не любили его никогда.

Неустанный гедонист сделал из счастья карьеру. Он пришел из ничего и хотел иметь все, всем наслаждаться и быть любимцем богов и людей. Он так сильно прославлял свои успехи, как если бы сам в них сомневался. Он постоянно жаждал новых приключений, знакомств с новыми людьми и овладения новыми женщинами. У него всегда было лишь одно побуждение - духовное и чувственное удовольствие, по любой цене, без раскаянья или моральных сомнений.

Самый светлый герой рококо, желающий лишь развлекать себя и других, не оставлял после себя груды жертв, как древние соблазнители, но напротив - радостных счастливиц, которым он богато отплатил равным наслаждением. Вместо того, чтобы рушить сердца и клятвы, красть девственность и приданное, обманывать супругов и женихов и вводить в отчаянье целые семейства, он почти всегда делал своих возлюбленных счастливыми, как мы слышим из его собственных уст и читаем в сохранившихся и опубликованных подлинных письмах его подруг. Многие женщины продолжали любить его, хотя он давно их покинул. С ним они побывали в волшебной стране счастья.

Способный в один день со свежим пылом влюбиться сразу во многих, он всегда верил новому, верил что на этот раз он будет любить как никогда прежде, и заражал возлюбленную трогательной верой в чудо.

Мот, он дарил каждой новой подруге все свои силы и соки со всегда новым экстазом, расточал деньги не экономя, а чувства и слова без счета; поэтому среди всех плутов он самый красноречивый и болтливый. Недаром из человека, соблазнившего многих женщин лишь искусством разговора, получился эротический писатель, соблазняющий читателя искусством изображения и возбуждающий его чувственность всего лишь словами.

Старый соблазнитель видел в каждом свежем соблазнении наслаждение для себя и для своей жертвы. Когда его упрекают, писал он, что он горячит фантазию читателей слишком отчетливым описанием любви, то именно этого он и хочет; читатель - его друг, и он желает ему настоящего удовольствия.

Казанова, кроме изнасилования и убийства, не пренебрегал ни единым средством, чтобы овладеть женщиной, и ни единым, чтобы снова покинуть то, чего только что добился при помощи сотни уловок. Тонкий эгоист, знавший бесчисленные технические приемы и трюки, как добиться женщины, был, как он уверяет, в блаженстве, когда делал ее счастливой.

Его главным прекрасным и сильным оружием были мотовство и счастье. Он растрачивал колоссально много и особенно свое время. Для поимки женщины необходим досуг. И ощущение счастья, которое он возбуждал и разделял, было единственным в своем роде. Каждой женщине льстило, что столь малым (если так можно выразиться) можно сделать мужчину столь бесконечно счастливым. Как редко любовь делает женщину по-настоящему счастливой. Любовь вообще редко приносит счастье.

Половина его жизни с небольшими паузами была сплошным наслаждением и он разделил его с сотней-двумя женщин. Иногда он хотел жениться, но так и не пошел на это. Многим женщинам он устроил хорошую партию - самозабвенный сводник, он был (на собственный манер) таким же самозабвенным любовником, но в итоге жизни оказался обманутым обманщиком. Легендарный герой массовой любви, любовник целого полка женщин, называл себя их жертвой, la dupe des femmes.

Это дитя театра жило всегда как бы на сцене. Он всегда хотел быть первым героем. Он всегда хотел играть: в карты, чужой судьбой, собственным счастьем. Он хотел играть сотни ролей и выступать в сотнях масок. Но в каждой роли он представлял одного и того же пестрого Казанову в сверкающем глянце. Театром была его жизнь, составившая из импровизированных актов комедию дель арте, которую он всю жизнь рассказывал и пересказывал со всеми сочными подробностями. Когда он был весел, он рассказывал, чтобы позабавить других; когда был в нужде - чтобы других растрогать. В конце концов в старости он собрал все рассказы в мемуарах в стиле шаловливой комедии Бомарше "Фигаро", состязаясь с пикантными историями Лесажа в "Жиль Бласе", чувственно светлых, как музыка Россини, и полных двусмысленных шуток и рискованных ситуаций, способных заполнить целую эротическую библиотеку.

Его сценой были женские монастыри Венеции и Авиньона, гарем Константинополя, парижские салоны, лондонские игорные залы, королевские замки Варшавы и Потсдама, парки императрицы Екатерины Второй в Санкт-Петербурге, дом Вольтера в Ферне, бордели Вены, виллы банкиров в Амстердаме, оперные балы Кельна и Мадрида, хижины крестьян в Италии и России, тюрьмы многих стран, кабинеты министров и лавки ростовщиков, жилища актрис и храмы, театральные гардеробные и кофейни всей Европы.

Действующие лица его мемуаров - это кишение всемирноизвестных фигур и провинциальных глуповатых масок - они охватывают все классы и состояния, это короли и проститутки, мошенники и герцогини, танцоры и монахини, папы и шарлатаны. Он знал весь мир.

Он любил в любом месте: в постели, в карете, на лестнице, в бане, на природе. Он ухитрялся любить во всех положениях: стоя, сидя, лежа, с одной женщиной, с двумя, двое мужчин с одной женщиной, с мнимым евнухом, со своей племянницей, со своей собственной дочерью, со старыми подругами, встреченными тридцать лет спустя, с десятилетней, с семидесятилетней (причем ему придавал силы вид его обнаженной двадцатилетней подруги), одновременно с матерью и дочерью, с проститутками и девственницами, которых он же и лишал их девственности. Он любил со смехом, он любил со слезами, он любил с клятвами и с фальшивыми обещаниями, с искренними обетами и с правдивыми словесными каскадами, на свету и в темноте, с деньгами, без денег, для денег, а когда он не любил, он говорил о любви, и вспоминал о любви, и желал любви, и был полон любовью, полон единственной в своем роде и по-настоящему земной священной песнью любви, звучным гимном всему женскому роду.

Вокруг него роились влюбленные мужчины и влюбленные женщины, половина влюбленных целого столетия, нагие и в масках. Все восемнадцатое столетие резвилось в его мемуарах, и смеялось, и разговаривало, и едва ли в какой другой книге описание было так живо, так четко, так близко к обонянию, осязанию, вкусу, ощущению.

Казанова всегда стоит на переднем плане, он главный персонаж и герой, полностью освещенный, и все же он, его жизнь и его мемуары задают многочисленные загадки. Человек, который говорил все что хотел, и делал все что приносило ему удовольствие, совершенно таинственен, как если бы было сто Казанов и каждый из них вел бы свою совершенно отдельную жизнь, особенно с каждой новой возлюбленной. Его видишь в гладком зеркале мемуаров так близко и отчетливо, как собственное лицо. Но вдруг он делает мгновенный пируэт, блестит его шпага, и новое, чужое лицо глядит на тебя, с насмешливыми глазами и загадочной улыбкой вечного соблазнителя.

Всматриваешься пристальнее и на сцену уже выступает другой Казанова, игрок, который жулит проворными пальцами, или ученый педант, который чувствует себя как дома в дюжине наук, или шарлатан, который лечит больных и обманывает здоровых, или друг, которого помнят многие друзья по двадцать пять, по пятьдесят лет подряд, и среди них заслуженные, достойнейшие люди, или, наконец, во всем прилежный любовник, который однажды в присутствии чудесно-очаровательной женщины (правда думая, что это евнух по имени Беллино), которую он впоследствии соблазнит, начинает внезапный любовный акт с другой женщиной, весьма решительной гречанкой, на открытой палубе корабля, начав, как говориться, на прямых ногах, и прервав сразу после кульминации, потому что капитан-турок, хозяин этой греческой рабыни, преждевременно вернулся.

И устно и с пером в руках Казанова был великолепным рассказчиком. Он обладал завораживающим талантом всех настоящих эпиков: видеть все так, как будто он видит это первым, все переживать, как будто он переживает это впервые. Именно поэтому он шел на многие приключения: он нуждался в них только затем, чтобы их пересказать.

Шуточные истории о тайнах, об интригах, о запутанных любовных приключениях и сюрпризах, о масках и шпионах Казанова нашел уже в своей родной Венеции, в ее комедиях, в волшебных кулисах которых он вырос. Время обеда, вход в ворота, встреча в таверне, люди на улице и в театре - все вело к увлекательным приключениям, все запутывалось загадочным и поразительным образом, все вело к любви и в постель, к игорному дому и к дуэли, к маскараду и бегству, и к сожалению все ближе к полиции, к заключению, к высылке, а иногда и к подножию виселицы.

Люди, о которых мы слишком много знаем, становятся иногда гораздо загадочнее, чем люди, о которых мы знаем немногое. Таинственный Казанова рассказал будто бы "все", не стыдясь ни себя ни других. Однако, все в его рассказе сомнительно, даже там, где он говорит правду, а ведь он почти всегда говорит именно ее. Ничто не звучит столь неправдоподобно, как чистая правда.

Жизнь человека невозможно рассказать полностью и точно, так как нельзя повторить ни протяженности этой жизни в пространстве и во времени, ни климат и атмосферу бытия, ни все подробности и ощущения. Сокращение ведет к фальши.

Роман от этого не страдает: ведь именно выдумка - его главная ценность.

Биография же должна примириться с этим недостатком; она имеет перед собой единичный, уникальный характер; вместо исчезнувших правдивых реальностей она может дать лишь правдоподобный образчик человека.

Для автобиографа время и его течение это опасные подводные камни. Что он должен выбрать? Что существенно? Его ежедневная головная боль или парочка континентальных войн? Впрочем, ни один человек не может рассказать о себе всей правды и очень немногие читатели смогли бы ее вынести. Для многих читателей Казанова это истина, поданная как непристойность.

Казанова - один из самых подробных и нескромных мемуаристов, оправдывал неполноту мемуаров своей сдержанностью по сравнению с другими писателями и с их интересами. Ему не хватало цинизма мизантропа, поэтому некоторые истории он не мог рассказать. Вдобавок, он разделял все предрассудки "хорошего общества".

Хотя он был сыном бедного актера и, стало быть, выскочка, десятикратно опускавшийся и поднимавшийся вновь, он стоял на стороне богатых людей и старого режима, хотя знал его всесторонне и побывал в его застенках. Он ненавидел больших демагогов, революционеров и их великих предшественников, Вольтера и Руссо, потому что рано понял, что они подведут черту под всеми удовольствиями столетия, под всей эпохой шелковых чулок и прекрасных манер, сверкающих клинков и веселых приключений.

Вместо бедности он побратался с наслаждением: изменник, спавший с комедиантками всей Европы, игравший и пивший с маркизами и герцогами, предатель своего класса, но не Тартюф. Он обманывал всех: врагов и подруг, и главным образом своих друзей, но так же часто он выставлял на всеобщее обозрение свои недостатки, как свои шелковые штаны, золоченую табакерку и дукаты, которыми он звенел во всех карманах, свою всегда готовую шпагу, а он был готов еще с ранней молодости, и фальшивый титул, и поддельный орден.

Кем же был подлинный Казанова?

Он сам называл себя легкомысленным, но храбрым и в основе своей приличным человеком. Казанова думал, что имеет право показать себя в неглиже, а иногда и совершенно нагим.

Как мы должны понимать его? Жадный до жизни авантюрист, посещавший пап и королей, победоносный конкурент Калиостро и графа Сен-Жермена?

Скрытый писатель с проблесками гения, сладострастный автобиограф, сатирический самопародист и неумолимый бытописатель восемнадцатого столетия, энциклопедический дилетант, полный остроумия, самый утонченный и самый бесстыдный рассказчик своего времени?

Был он стократно обанкротившимся художником жизни и великим сексуальным клоуном восемнадцатого века?

Это постоянное театральное настроение, всегда сверхускоренный темп комедии, целый развлекающийся мир, изобилующее жизнью желание и всегда повторяемое сладострастие, которое само по себе так сильно, словно оно было творцом собственного принципа, огненный дух веселья, стократный юмор и далеко раздающийся дерзкий хохот, это козлоногое эхо восемнадцатого века - есть ли все это творение одного старого подагрика, который был лишь в состоянии писать мемуары в богемской деревне и романтически украшать карьеру плута?

А вдруг содержание этих похотливых мемуаров на самом деле только сексуальные мечтания импотентного хвастающего старика? Не мог ли импотентный поэт-комедиант из голубого воздуха создать сверхпотентную кривляющуюся фигуру, всеми страстями пылающего балагура и паразита любви?

Или приапические мемуары являются волшебным отблеском необузданного и радостного бытия некоего в высшей степени подозрительного, глубоко аморального, опьяненного жизнью эротического гения?

* КНИГА ПЕРВАЯ. Молодой Казанова *

Глава первая. Два отца и мать

"Я был рожден для дружбы"

Жан Жак Руссо, "Исповедь"

Джакомо Казанова родился 2 апреля 1725 года в Венеции. Для сына счастья то был верный час и верное место, чтобы провести жизнь полную любви и наслаждения.

Но счастье не было ему подарено. Этот человек из народа был богат на слова и беден счастьем! Если бы он стократно не помог сам себе и не поправил бы счастье удачей, то стал бы несчастнейшим из людей и погиб вместе с отбросами своего времени.

Он был дитя любви и нелюбимым ребенком. У него было два отца, один бедный и законный, а другой незаконный и богатый; ни один о нем не заботился. У него была юная прелестная мать, делавшая карьеру на сценах и в постелях, от Лондона до Дрездена, но этого ребенка она отдала чужим людям, как только ему исполнился год; с того времени он более никогда не жил с нею вместе. У него было пять братьев и сестер, а он рос как сирота.

Его детство было отвратительным. До девятого года жизни он болел. Думали, что он вскоре умрет, и не больше не обращали на него внимания.

Нищета продолжалась всю юность. Если вдуматься, у него была ужасная жизнь, какую едва бы вынес другой.

Однако в воспоминаниях этот человек смеется день и ночь, бродит по миру, играет, любит и ведет прекрасную жизнь, принимая восхищение тысяч мужчин и любовь тысяч женщин.

Счастье и несчастье - и то, и другое правда.

Джакомо был дитя театра, - и мать, и оба отца вышли оттуда. Джованна, которую в семье звали Дзанетта, а в театре ла Буранелла, девушка из Бурано, была дочерью сапожника Фарузи. Она поспешно вышла за актера Гаэтано Казанову, который жил напротив и похитил ее пятнадцатилетней. Они обвенчались против воли родителей у патриарха Венеции (27 февраля 1724 года). Она изменила ему с директором своего театра, нобилем Микеле Гримани, и принесла ребенка. Это случилось через тринадцать месяцев после свадьбы.

За день до рождения Джакомо у его матери возникло страстное желание креветок. Джакомо любил всю жизнь - креветок, а не мать.

Год спустя Дзанетта отдала своего сына Джакомо Джеронимо (так он был окрещен) своей матери Марсии и уехала с мужем в Лондон. Обоими ногами прыгнула Дзанетта в Лондоне на сцену и упала в постель принца Уэльского, ставшего потом в Англии королем Георгом II. Говорили, что второй сын Дзанетты, Франческо, которого она родила в Лондоне в девятнадцать лет, был от него. Франческо стал известным художником-баталистом, членом Парижской Академии, и много раз зарабатывал и проматывал миллионы.

Дед Казановы, уважаемый сапожник Фарузи, который считал профессию комедианта бесчестной, умер как жертва уязвленной профессиональной чести: от разрыва сердца после свадьбы единственной дочери с комедиантом. Вдове Марсии комедиант Гаэтано Казанова торжественно поклялся, что никогда не станет склонять ее единственную дочь Дзанетту к театральной игре, и сразу же взял ее в театр, как прежде в постель - подходящий отец для будущего соблазнителя.

Он происходил из Пармы. В 1715 году с девятнадцатилетней субреткой он убежал в Венецию. Ее звали Фраголетта, "Земляничка", из-за родинки на груди. Она его оставила, он стал танцором, а пять лет спустя в Венеции комедиантом - без успеха. В 1723 он играл в театре Сан-Самуэле. Лишь после свадьбы на соблазненной дочери сапожника он внезапно стал вхож в лучшие дома и сделал своей жене шесть детей за десять лет. Как многие рогоносцы, Гаэтано стал снобом.

Из Лондона он привез юную жену назад в Венецию и Дзанетта играла в театре Сан-Самуэле, где ее муж был актером, а ее друг Гримани директором. Для своих третьего и четвертого сыновей в качестве крестных отцов она нашла патрициев. (Джамбаттиста стал директором академии в Дрездене, Дзанетто, бездельник, окончил чтецом канцелярии в Риме. Одна дочь умерла в четыре года от оспы, другая танцевала в Дрездене в балете и вышла замуж за придворного учителя музыки Августа.)

В тридцать шесть лет бедный комедиант Гаэтано Казанова заболел гнойным воспалением среднего уха, врач прописал капли и противосудорожные средства. Тогда комедиант предусмотрительно собрал у своего ложа пять сыновей, молодую беременную жену и знатных братьев Гримани (Микеле, Дзуане, Алвизе). Прежде всего он попросил трех братьев оставаться друзьями его жены. Потом он обратился к прелестной жене, истекавшей слезами, и попросил торжественно поклясться, что никого из детей она не потащит в театр, где он испытывал лишь пагубные страсти.

Дзанетта поклялась. Владельцы театра Сан-Самуэле, трое братьев Гримани (Микеле, Дзуане, Алвизе), торжественно подняли руки как свидетели клятвы. Два дня спустя бедный Гаэтано умер от судорог (18 декабря 1723).

Джакомо Казанова описал в воспоминаниях сцену клятвы и смерть отца с остроумием и без малейшего сочувствия. Что он обязан Гаэтано Казанове лишь именем, а жизнью Микеле Гримани, Казанова упомянул не в мемуарах, а в памфлете, который опубликовал в Венеции в 57 лет. "Нет Женщин - Нет Любви, или Очищение Авгиевых Конюшен". В главе "Нарушитель супружеской верности" Казанова обвиняет свою мать в связи с Микеле Гримани, а жену Гримани в связи с двоюродным братом Гримани, и пишет с курьезным триумфом: "Итак, каждый из нас был бастардом". Сообразно с этим Джакомо Казанова был отпрыском знатного нобиля Гримани и должен был наследовать его имя и деньги. Он не наследовал ничего.

О своем отце, Гаэтано Казанове, Джакомо говорит, что он гораздо больше выделялся своими нравами, чем талантами, обладал техническими знаниями, чтобы делать оптические игрушки, и оставил после себя родовое древо знаменитого семейства Казанова.

Вместо Дзанетты, которая шла из театра к кавалерам, от кавалеров на роды, и снова в театр и опять к кавалерам, о детях заботилась бабушка Марсия, вдова сапожника.

Джакомо, болезненный ребенок без сил и аппетита, "выглядел идиотом". Он всегда держал рот открытым, вероятно, у него были полипы в носу.

Кровотечение из носа составляет его первое воспоминание, "начало апреля 1733", ему восемь лет и четыре месяца, он стоит в углу комнаты, прислонившись к стене, держит голову обеими руками и пристально смотрит на кровь, капающую из носа.

Бабушка повезла его в гондоле на остров Мурано в жилище ведьмы с черной кошкой на руках и пятью кошками вокруг. Ведьма уговорила ребенка не бояться и заперла его в сундук. Там Джакомо слышал смех, плач, пение, кошачье мяуканье. Потом ведьма освободила ребенка, раздела и положила на постель, сожгла корешки и, снова одев с заклинаниями, дала пять сахарных облаток и приказала под страхом смерти молчать обо всем, обещав ему ночное посещение феи.

Ночью из камина пришла фея в пышной юбке и в короне. Она долго декламировала, как все феи Казановы, поцеловала его в лоб и исчезла. Казанова вскоре забыл бы ее, если бы бабушка под страхом смерти не приказала ему молчать. Не было людей, с которыми можно было поговорить. Болезнь сделала его печальным. Никто, кроме бабушки, не занимался им. "И родители не говорили мне ни слова." Старый Казанова, описывая колдовское лечение, думает не о ведьме, а о ее психологическом успехе.

Проснулась ли его память так поздно из-за полипов? Или у Казановы ее вытеснили тяжелое детство и равнодушие родителей? О семье он сообщает только злобные или гротескные анекдоты, но нежно бережет бабушку, чьим любимцем он был. Показывая развитие своего характера, Казанова говорит о проделке, которую он устроил отцу и брату Франческо "через три месяца после поездки на остров Мурано и шесть недель до смерти отца", как пишет он с предательской точностью.

Отцу для его оптических игрушек нужен был отшлифованный кристалл. Восьмилетний Джакомо и шестилетний Франческо наблюдали. Когда отец встал, Джакомо схватил кристалл, глянул сквозь него и пораженно увидел многократное преломление мира. Он захотел владеть этим чудом и сунул его в карман. Отец спросил, куда делся кристалл. Дети отрицали, отец грозил. Джакомо притворился, что ищет кристалл во всех углах, а сам сунул его в карман брату. Он сразу же пожалел об этом. Отец нашел кристалл в кармане у Франческо и ударил невиновного. Через год Джакомо обо всем рассказал Франческо, но тот не простил ему и "не упускал случая отомстить".

Это единственное воспоминание Казановы об отце, который считал его идиотом, и которого Казанова обманул играючи, как и брата Франческо, хоть и младшего по возрасту, но всегда игравшего роль "старшего брата". Именно Франческо был "знаменитым Казановой" во все время жизни братьев.

У таких юмористов, как Казанова, запутанные мотивы чувств и поступков. Стал бы он холостяком, не будь мрачного семейного опыта?

Глава вторая. Голод и любовь

Каждого периода жизни

человек достигает неопытным.

Шамфор

В девять лет Джакомо впервые выехал в большой мир. Казалось, это его последнее путешествие.

В десять вечера сели на суденышко для восьмичасового путешествия в речной карете, ведомой по берегу лошадью - ребенок с оливково-зеленым лицом, веселая вдова Дзанетта, уже двадцатипятилетняя, и оба ее кавалера: аббат Алвизе Гримани, опекун ее шести детей и скупец уже в тридцать два года, и сорокалетний Джорджо Баффо, нобиль и автор двусмысленных стихов, впервые опубликованных посмертно в четырех томах.

Венецианские врачи предсказывали, что Джакомо истечет кровью. Баффо "спас жизнь Казановы": врач из Падуи, с которым Баффо письменно проконсультировался, посоветовал смену воздуха. Гримани разыскал в Падуе дешевый пансион.

Мать и сын спали в одной, кавалеры в другой каюте. Под утро Дзанетта открыла окно. Джакомо со своей нижней койки увидел деревья, марширующие вдали по берегу, как зеленые солдаты.

"Деревья ходят?", спросил он, как только появились кавалеры. "Это мы плывем", ответила Дзанетта, вздыхая.

Тогда Джакомо открыл гелиоцентрическую систему мира: "Значит солнце тоже стоит, а мы движемся с запада на восток."

"Идиотик!", закричали актриса и аббат. Однако Баффо сказал: "Правильно, Джакомо! Вращается земля, а не солнце. Всегда думай логично и заставишь людей смеяться!"

"Какая глупость!", объявила Дзанетта. Тогда Баффо сделал целый доклад о Копернике.

Через шестьдесят лет Казанова написал, что его первым настоящим удовольствием в жизни было то, что "идиотик" оказался правым перед матерью и опекуном. Без Баффо он стал бы трусливым конформистом. Баффо помог ему найти наслаждение в собственном разуме. Оно развлекало его в одинокие часы. Оказывается, пресловутый соблазнитель Казанова был интеллектуалом. Он был им даже в объятиях любви.

Джорджо Баффо, о котором говорили: "Он высказывается, как девственница, а думает, как сатир", - был последним в семье патрициев. Человек некрасивый и в жизни чрезвычайно застенчивый в своих скабрезных стихах был безудержно дерзким. Это первый поэт, которого Казанова видел и слышал въявь, он был первым покровителем Казановы, он первым распознал в ребенке следы духа. И вероятно именно с него взял Казанова свои представления о поэтах и кавалерах: чувственный поэт стал образцом для чувственного автобиографа.

Актриса, аббат и двусмысленный поэт быстро сдали больного ребенка в дом одной хорватки, которая выглядела как переодетый солдат. За шесть месяцев отсчитали шесть цехинов. Напрасно старуха ворчала, что этого слишком мало за еду, жилье и уход. Второпях они приказали ребенку слушаться и исчезли.

"Так они избавились от меня", пишет Казанова, через шестьдесят лет все еще полон горечи.

Хорватка показала ему каморку под крышей, где стояло пять кроватей в ряд: для него, еще троих детей и служанки.

На обед давали водянистый суп и треску, вечером доедали остатки супа. В общей миске дети торопливо шарили ложками, пили из одной кружки. Ночью их кусали общие вши, клопы и блохи. Даже крысы бегали. Когда утром Джакомо попросил свежую рубашку, его высмеяли и дети и служанка. Они были привычны к нищете.

Во второй половине дня его повели к доктору Гоцци, молодому священнику, которому хорватка ежемесячно платила сорок сольди за уроки, двенадцатую часть ее цехина. Доктор Гоцци посадил Джакомо за свой стол. Уже через месяц ребенок перешел в класс грамматики. Новая жизнь, голод и воздух Падуи вылечили его. Ночью из коптильни хорватки он крал копченую селедку и колбасу, пил яйца в курятнике. Он тащил все и в кухне Гоцци. Он стал тощим, как селедка.

Через четыре или пять месяцев он был первым учеником и исправлял работы тридцати одноклассников. От голода продажный, он получал от нерадивых учеников жареных рябчиков и цыплят, он брал даже деньги и шантажировал хороших учеников, пока не был выдан, разоблачен и отстранен.

По совету Гоцци он написал бабушке что умирает от голода, но может за два цехина в месяц перейти в дом своего учителя. Бабушка, которая писать не умела, приехала посмотреть на доктора Гоцци. Это был красивый священник двадцати шести лет, круглый и почтительный. Она оплатила пансион за год и купила Джакомо наряд аббата и парик, так как из-за вшей его остригли наголо. Как обещал доктор Гоцци, Джакомо будет спать вместе с ним на его широкой постели, "и за это благодеяние я был ему очень благодарен".

Доктор Гоцци, говорит Казанова, был лицемер, хотя в семейном кругу становился веселым, любил кружечку пива и хорошую постель.

Мать Гоцци была бранливая крестьянка, восхищавшаяся сыном, отец - сапожником, говорившим только по праздникам, когда он заполночь возвращался из кабака и пел песни на стихи Тассо.

Сестра Гоцци, Беттина, тринадцати лет, красивая, "une riense de premier ordre" (насмешница первого сорта) и заядлая читательница романов, сразу же понравилась маленькому Джакомо, "я не понимал почему". Она бросила, говорит Казанова, в его сердце первые искры той страсти, которая впоследствии им завладела.

В следующие два года Казанова выучил все, что знал Гоцци: логику Аристотеля, небесную систему Птолемея, латынь и немного греческий, он читал классиков и играл на скрипке. Кроме того, он выучил нечто, чего не знал доктор Гоцци. Днем и ночью он читал все напечатанное и среди прочего латинскую порнографию, например, Мурсия.

Своему учителю Казанова выносит тяжелый приговор. "Доктор Гоцци не был философом." Фигура философа была идеалом восемнадцатого века и Казановы. Век понимал под этим скептическую оппозицию аристократии мантии и короны. Казанова же под этим понимал людей, похожих на себя, бонвиванов с широкими познаниями и смелостью в суждениях.

Доктор Гоцци осуждал все суждения, в которых был так силен Казанова. Они рождали сомнение, мрачнейший грех после плотского греха. Молодой священник, не расположенный к женщинам, настроил против Казановы других своих учеников.

Дзанетта невольно содействовала первой любви Джакомо и его литературному честолюбию. Она выступала на античной арене Вероны в комедии с музыкой "La Pupilla" ("Опекаемая"), которую написал ее земляк Карло Гольдони специально для нее и ее нового директора Имера, побуждаемый комической связью директора со своей субреткой. Старый Гольдони писал в автобиографии изданной на французском языке в Париже: "Дзанетта Казанова была прелестной и очень ловкой вдовой. Не умея прочесть ни единой ноты, она пела очаровательно и нравилась!" Ее гравированный портрет появился в венецианском издании трудов Гольдони: крупная женщина с острыми чертами лица, хорошей фигурой и прекрасной осанкой.

Перед турне в Санкт-Петербург она позвала Джакомо и его учителя на два дня в Венецию, где снимала дом с большим залом, в котором принимала своих кавалеров и грабила их за игорным столом. Там ребенок Джакомо увидел жизнь, которую вел впоследствии: игорные страсти и радости, легкомыслие и сладострастие; и людей своей жизни: театральных дам и литераторов, кавалеров и аббатов.

Доктор Гоцци опускал глаза долу перед открытой грудью Дзанетты. Аббат Гримани и поэт Баффо делали ему комплименты за отличное здоровье и разум его ученика. Дзанетта бранила светлый парик Джакомо, который не подходил к его черным глазам и бровям и к оливковой коже. К всеобщему хохоту Гоцци пробормотал, что его сестре было бы легко следить за ребенком.

"Она замужем?", спросила Дзанетта, и Джакомо громко крикнул, что Беттина самая красивая девушка квартала и ей уже четырнадцать лет. Дзанетта обещала подарок Беттине, если она согласиться причесывать Джакомо. Тем она сделала детей ближе друг к другу.

За столом литератор-англичанин обратился к доктору Гоцци на латыни. Ко всеобщему веселью доктор Гоцци ответил, что не понимает по-английски. Джакомо вмешался. Смеющийся англичанин процитировал латинский дистих с вопросом из грамматики: в каком случае латинские вокабулы для мужских родовых частиц являются женскими, а для женских - мужскими. Джакомо с места ответил латинским пентаметром, что раб носит имя хозяина. Дзанетта все точно перевела. Громкие аплодисменты сделали ее сына счастливым. Англичанин подарил ученику свои часы, Дзанетта учителю - свои. Она также разбудила в Джакомо литературное честолюбие. Так пишет он в своих воспоминаниях. Восхваленный и одаренный за латинскую непристойность, он расточал еще много непристойностей и разбрасывал латинские цитаты всю свою жизнь, но за это ему уже часов не дарили.

В Падуе он передал Беттине подарки Дзанетты: пять локтей черного шелка и дюжину пар перчаток. С тех пор Беттина причесывала его каждый день. Через шесть месяцев он больше не нуждался в парике. Ему было уже двенадцать лет, он быстро вырос и рано созрел.

Во время причесывания он полулежал в постели. Она умывала ему лицо, шею и грудь и ласкала его со всей невинностью детства. Это волновало, но она была на три года старше - слишком много по его мнению, чтобы его полюбить.

Смеясь садилась она на постель. "Ты опять подрос", говорила она, и щекотала и целовала его, и смеялась над его застенчивостью. Тогда он стал отвечать на ее поцелуи. Но когда его желания росли, он в смущении отворачивался. Почему оно могла делать с ним все так спокойно, а ему было так тревожно? Каждый раз он пытался заставить себя пойти дальше, но не хватало решимости.

Когда Гоцци взял в дом трех других пансионеров и среди них пятнадцатилетнего крестьянского невежу по имени Кордиани, который быстро подружился с Беттиной, Джакомо почувствовал, что в нем растет благородное презрение к Беттине. Однажды утром он уклонился от ее ласк. "Ты ревнуешь к Кордиани", сказала она со смехом.

Как-то она захотела примерить ему пару белых чулок, которые для него связала, но вначале вымыть ему ноги. Она села на постель, намылила его ноги, но простерла свои прекрасные усилия немного дальше чем следует, что вызвало в нем сладострастное чувство, которого еще никогда не было, потому что она не делала этого раньше.

Он почувствовал себя виноватым и сокрушенно попросил у нее прощения. Такого она не ожидала. Она мягко сказала, что сама виновата и больше не будет так делать.

Тогда Джакомо отчетливо понял, что нарушил законы гостеприимства и обманул доверие семьи; только женитьбой он сможет искупить свое преступление, конечно если Беттина захочет взять в мужья такого развратника.

Таким невинным был когда-то Казанова.

Беттина его больше не навещала, и он догадался, что она любит его, и написал ей, чтобы смягчить муки ее совести и воодушевить ее любовь. Но она не пришла.

Однажды, когда сапожник и его ученый сын уехали в деревню к умирающему двоюродному брату, Джакомо попросил, чтобы Беттина навестила его ночью, он оставит дверь открытой. Напряженно он ждал ее в темноте. Снег бился в окно. За час до рассвета он в носках спустился по лестнице. Вдруг ее дверь открылась. Оттуда выскочил Кордиани и так ударил его в живот, что Джакомо согнувшись упал на снег через распахнувшуюся входную дверь. Когда Джакомо снова подбежал к двери Беттины, та была заперта. Залаяла собака. Джакомо побежал в свою комнату и униженный лег в постель. Он хотел отравить Кордиани или Беттину, или донести на них ее брату. Но мать Беттины вдруг закричала, что ее дочь при смерти.

У постели Беттины Джакомо нашел всех домочадцев. Полуобнаженная, она била руками и ногами. Наконец пришли врач и акушерка. Они констатировали судороги.

В сумочке Беттины, которую он бесцеремонно обыскал, Джакомо нашел записку Кордиани, что он как обычно придет ночью. Джакомо понял, что его предают.

Мать Гоцци думала, что Беттину заколдовала старуха-служанка. Доктор Гоцци надел облачение и перед постелью Беттины заклинал дьявола. Врач повторил, что у Беттины судороги, и недовольный ушел. Вдруг Беттина стала произносить латинские и греческие слова. Тут все поняли, что она в самом деле одержима бесом. Мать привела старого уродливого капуцина, который был знаменитым экзорцистом. Но Беттина лишь издевалась над ним. На другой день пришел второй заклинатель дьявола, тридцатилетний доминиканец, красивый, как Аполлон, но печальный. Про патера Манция ходил слух, что он обуздывает каждую одержимую женщину.

Он побрызгал на нее святой водой. Она, увидев красавца-мужчину, зажмурилась в ожидании. Патер надел ритуальное облачение и столу, положил святую реликвию на нагую грудь Беттины, призвал присутствующих преклонить колени и полчаса молился. Затем он попросил оставить его наедине с одержимой девушкой. Дверь оставалась приоткрытой. Но кто отважился бы их потревожить? Три часа подряд царила глубокая тишина.

В полдень монах созвал семейство. Беттина лежала тихая и чуть-чуть утомленная. Заклинатель дьявола сказал, что он надеется на лучшее.

В воскресный полдень все семейство ушло в церковь. Лишь Джакомо, поранивший ногу, остался лежать в постели. Вдруг вошла Беттина, села не постель и спросила, не сердится ли он на нее. Он вернул ей взятую когда-то предательскую записку Кордиани и обещал хранить ее тайну. И тут Джакомо разразился очень длинной речью, что он не любит ее больше, и что если она соблазнила Кордиани, как и его, то по меньшей мере не должна делать Кордиани несчастным.

Беттина возразила, что это Джакомо ее соблазнил, что она ненавидит Кордиани, который с чердака просверлил дыру в потолке Казановы, все подсмотрел и грозил, что расскажет брату и родителям, если она не проделает с ним то, что делала с Джакомо. Поэтому она не могла больше приходить к Джакомо, и чтобы задержать Кордиани должна была раз в неделю ночью говорить с ним через дверь. В ту роковую ночь Кордиани все время уговаривал ее сбежать с ним в Феррару к его дяде и там пожениться. Если бы она отдалась Кордиани, то он через час ушел бы удовлетворенный, но лучше ей умереть, сказала она, и начала плакать.

Джакомо был растроган, но не убежден. Беттина печально взглянула на него и сказала, плача: "Ах, я бедная и несчастная!" После обеда служанка сообщила, что у Беттины лихорадка, ее постель перенесли в кухню. Джакомо расценил это как новую злую шутку. Но на четвертый день у Беттины выступили оспины. Только Джакомо, у которого уже была оспа, осмелился остаться с ней. Хотя болезнь ее сильно обезобразила, он перенес свой стул и стол к постели Беттины. На девятый день она получила причастие, на двенадцатый ожидали ее смерти. Никто не ухаживал за ней, кроме Джакомо. Она лежала в поту и грязи - никто не осмеливался мыть ее. Она выглядела ужасно, но вызывала у него чистую нежность. Он любил ее как никогда. "Сердце человека - это бездна", говорит Казанова.

До пасхи она не могла встать с постели. С той поры три оспины остались на ее лице. Она выздоровела. Они любили друг друга, но оставались в границах. Потом он очень сожалел об этом; она вышла замуж за сапожника, который растратил ее приданное и бил ее, пока брат не забрал ее обратно.

Когда в 51 или в 52 года Казанова разыскал своего старого учителя, он нашел Беттину смертельно больной старухой, которая умерла через двадцать четыре часа после его появления.

Она была первой в галерее его возлюбленных. Он прожил с ней дольше, чем с какой-либо женщиной позднее, хотя и "не сорвал ее цветка" - как он (или его издатель) написал на поэтическом языке старомодных развратников.

Казанова пишет, что Беттина представлялась ему чудесной, как героини романов. Из романов она заимствовала свою психологию, говорит он, и советует читать хорошие романы. Это сложное любовное приключение ранней молодости, пишет он, было хорошей школой для него, однако всю жизнь женщины водили его за нос, и даже ближе к 60 он хотел жениться в Вене на легкомысленной особе. Казанова подробно изображает истерию Беттины и даже называет ее помешанной на мужчинах. Она наполовину совратила его и плохо кончила.

На пасху 1737 Дзанетта возвратилась из Санкт-Петербурга в сопровождении знаменитого арлекина. В Падуе она пригласила сына и его учителя на ужин в гостиницу и подарила Беттине рысью шкуру, а Гоцци - шубу.

Через шесть месяцев она снова вызвала сына и учителя в Венецию перед отъездом в Дрезден в придворный театр и, конечно, в объятия Августа III, тогдашнего курфюрста Саксонии и короля Польши, большого любителя комедии и комедианток. Контракт Дзанетты в театре был пожизненным. Сыну Дзанетто, которого она взяла с собой, было восемь лет и он горько плакал при прощании, тогда как его брат Джакомо равнодушно расстался с Дзанеттой и Дзанетто.

После прощания с матерью Казанова возвратился в Падую. Вскоре он поступил в университет, где завел дружбу с известными, а мы скажем - дурнейшими, студентами: игроками, пьяницами, кутилами, драчунами и развратниками. В таком обществе он научился держаться свободно. Вскоре он начал играть и делать долги. Его опыт с Беттиной предостерег его от дурных женщин. Чтобы уплатить долги, он заложил и продал все что имел, и написал бабушке просьбу о новых деньгах. Легкая на подъем, она приехала и забрала его в Венецию.

Доктор Гоцци на прощание "весь в слезах" подарил ученику реликвию, которая Джакомо "и в самом деле спасала в большой нужде, когда он относил ее в ломбард - она была оправлена в золото".

Впрочем, в университете ему пришлось много выучить, много прочесть, много увидеть. Наряду с чужими городами и женщинами он везде и всегда изучал старые и новые книги, и любил их, и со своей замечательной памятью из каждой что-нибудь да помнил. Его жажда знания и истины всегда была так велика, как и его голод по жареной и по нарумяненной плоти. Уже в молодые годы он был ученым, свободно цитировал классиков, знал Горация наизусть и всегда выглядел сведущим.

Глава третья. Господин аббат

O utinam Possem Veneris

languecare motu dum moriar

Ovid.

В пятнадцать лет Казанова увидел родной город Венецию словно впервые. Тысячелетняя патрицианская республика жила в зеркальном свете ушедшего величия. Еще дож надевал тиару на голову и торжественно брал в жены море. Но море уже слушало новых господ и торговля Венеции угасала.

На каждом углу стояла церковь, но прихожане приходили с игры и шли на разврат. Более четырехсот мостов было простерто через сто пятьдесят каналов. Город на сотне островков посреди лагуны в четырех километрах от материка был кипучим предместьем Европы. Шулеры в масках встречались здесь с настоящими королями. Художники и матросы были замечательно живописны. На всех улицах и во всех театрах играли импровизированные комедии. Не только в ложах играли в азартные игры, но и в салонах, казино и кофейных домиках. Весь мир казался влюбленным.

С фальшивыми окнами, с бесчисленными причалами и гондолами, с никуда не ведущими переулками, с неожиданно открывающимися кулисами, с беззвучно закрывающимися потайными дверцами, с тысячами балконов и сотнями тайных ходов Венеция была раем авантюристов и влюбленных. Каждые полгода устраивали карнавал. Sior maschera (господин в маске)- звали дожа, sior maschera гондольера.

От церковного алтаря на площадь Риальто, от святыни к проституткам, с запада на восток, с маскарада под свинцовые крыши тюрьмы всегда был только шаг. Лестница Гигантов вела к месту флирта. Траты на искусство были колоссальны, как и любовь к жизни.

В самой реакционной из республик Европы, где бедность и богатство шествовали неприкрыто и локтями задевали друг друга, Казанова был никем и ничем, внук вдовы сапожника, наследник умершего танцора, сын комедиантки, уехавшей заграницу.

В соборе святого Марка патриарх творил отлучения, на площади танцевал народ. В театральных ложах пировали аббаты с женами аристократов и дочерьми плебса. Панталоне проказничал, Арлекино хихикал. Карло Гоцци писал сказки, Карло Гольдони поставил две сотни комедий. Гондольеры пели песни на слова Тассо и Ариосто. Сладострастие шествовало обнаженным и под маской. Сладострастие изображал Джамбаттиста Тьеполо. Бальдассари Галуппи смеялся над ним в семидесяти комических операх. Сладострастие звучало из открытых дверей церкви в тающих мелодиях церковных хоров, днем и ночью лилось в баркаролах, разносящихся над водой. В Венеции Гендель и Глюк писали оперы. Моцарт шел на карнавал.

О небесных голосах венецианских певцов мечтали Гете и Руссо, чья Джульетта вероятно была той, что обменивалась с Казановой рубашками, панталонами и поцелуями. Месье де Брос грезил о земной любви венецианских монахинь. Каналетто, Гуарди и Лонги изображали венецианские дворцы и обычаи, тающие краски вечеров и "felicissima notte" (счастливейшей ночи) этого нептунического города.

Джакомо вернулся из Падуи на краешке юбки своей бабушки. Желая стать врачом, он изучал ненавистную юриспруденцию, потому что мать и опекун хотели определить его в адвокаты. Но бабушка желала чтобы он стал проповедником. Поэтому священник Тозелло дал ему должность в своей церквушке Сан Самуэле, где когда-то его окрестил. Патриарх Венеции, бывший матрос, принял его постриг. Через двенадцать месяцев Казанова принял четыре нижних посвящения. Он был уже господином аббатом, находясь на нижней ступени длинной церковной карьеры.

Священник Тозелло ввел его в палаццо богатых сенаторов Малипьеро.

С самого начала жизни Казанова доказал свое искусство нравиться людям. У него рано опредилилась склонность к великим мира. Он искал любого случая, который вел его к богатым или влиятельным людям. Он во многом был обязан их рекомендациям. Всю жизнь он собирал рекомендательные письма. Он использовал каждый случай. Он хотел полностью раскрыться. Он не сдавался. Он не позволил вести себя на поводу. Он никогда взаправду не отдавался. Более всего он любил свободу. Полный эгоист - без жены, без семьи, без родины, принципов или законов - он искал полной независимости. Но из этого буйного кружения случайностей в конечном счете возникла профессия, качество, определенное явление, характер, точный и предопределенный жизненный путь, от которого он отказался лишь в самом конце и с чрезвычайными усилиями, и на котором с самого начала он превратил свою мнимую свободу в служение. Так сильны условности жизни, так подавляют формообразующие силы цивилизации. И так все мы находимся в заключении. Так основательно высмеивается наша мнимая свобода.

Малипьеро, беззубый подагрический холостяк семидесяти шести лет, который "отрекся от всего, кроме себя", любил молодежь за ее талант к счастью. Он заботился о молодых и учил их, как удержать счастье при помощи разума.

У Малипьеро уже были две любимицы. Августа, пятнадцатилетняя дочь гондольера Гардела, писаная как на картине, позволяла хитроумному старцу на пути к счастью учить себя танцам. Прелестная и причудливая семнадцатилетняя Тереза Имер, дочь директора театра и любовника Дзанетты Казановы, за его деньги была ученицей в театре. Ее мать, старая актриса, ежедневно утром вела ее к мессе, а после полудня к Малипьеро. Однажды при матери и Казанове Малипьеро просил Терезу о поцелуе. Тереза отказала, так как утром приняла причастие и господь наверное еще не покинул ее тела. Мать Терезы выбранила жадного старца.

Каждый день Казанова был свидетелем подобных эротических сцен. "Какое зрелище для меня!", восклицает он. Едва Тереза и ее мать уходили, старик пересказывал мальчику философские максимы. "Почему вы не женитесь на Терезе?", спросил Джакомо. Старец ответил, что она его побьет.

"Надо брать женщин силой, или ты их упустишь!" Старцу не хватало прежде всего физической, а не моральной силы. Джакомо закричал: "Вы убьете Терезу!"

Сенатор советовал вместо Аристотеля читать Гассенди, проповедника счастья и ученика Эпикура. Казанова не должен высказывать в обществе какие-нибудь взгляды, он слишком юн, чтобы иметь их. Малипьеро позволил ходить на свои званые вечера, где прекрасные дамы сидели рядом с остроумными философами красоты. Так Казановы изучил и хорошее и плохое общество Венеции. Он познакомился с матронами, которые брали его на проповедь в церковь со своими дочерьми и племянницами. "Молодой незначительный аббат" мог даже посещать юных девушек в их комнатах.

"Так много приятных знакомств с дамами comm il faut", пишет Казанова, придавало ему стремление нравиться элегантной одеждой и приятным видом. Вскоре он стал тщеславным модником, каким и оставался всю жизнь. Священник Тозелло порицал его прическу и ароматную помаду, ссылаясь на экуменический указ 1721 года, который проклинал клириков, ухаживающих за своими волосами. Однажды утром с согласия бабушки священник Тозелло проник к постели спящего Джакомо и большими ножницами состриг его прекрасные локоны. В маске Джакомо побежал по улицам к адвокату, который рассказал, как он разорил целое семейство всего лишь из-за отстриженных усиков одного словенца. Если Джакомо за кражу локонов хочет вчинить иск священнику, ему надо только сказать.

Но Малипьеро помирил его со священником, и на вторую ночь рождества Джакомо произнес проповедь в церквушке Сан Самуэле на тему строфы Горация. Проповедь ли или молодой проповедник так понравились, но служка нашел в чаше для подношений 50 цехинов для молодого проповедника и - к возмущению благочестивых - много любовных записочек. Казанова уже собирался стать властелином кафедры. Не был ли он для этого слишком тощим?

В интересах нового поприща он каждый день ходил к священнику и влюбился в его прелестную племянницу Анджелу. Однако чересчур разумная девушка не отвечала ему ни малейшей благосклонностью; она выйдет за него лишь когда он получит духовный сан. Он же хотел победить без такой жертвы со своей стороны, и, как он говорит, влекомый роком влюбился еще больше; поэтому из-за Анджелы он втянулся в две другие любовные истории, а потом и еще во многие другие, чтобы под конец взаправду получить духовный сан и стать "жертвою женщин".

Вторая проповедь Джакомо в Сан Самуэле была его последней проповедью. Перед ней он пообедал с графом Монте Реале, который жил в том же доме. Когда его позвал церковный служка, он поднялся на кафедру с полным желудком и красным лицом и запнулся на первых же предложениях; паства засмеялась; он упал в обморок - настоящий или притворный.

Дома он надел короткую сутану сельского священника, уложил рубашки, взял у бабушки денег и поехал к доктору Гоцци в Падую, готовиться к докторской степени.

Осенью он приехал по приглашению графини Монте Реале в ее поместье в Пассано. Утром, когда он еще лежал в постели, очень молодая девушка принесла кофе. Ее белая кожа, ее черные волосы, ее огненные глаза, развитая фигура и невинный облик склонили его взгляд на ее грудь, полуприкрытую рубашкой, и на ее голые ножки, совсем не прикрытые юбочкой.

Она сказала, что ее зовут Люсия, что она дочь домоправителя и будет каждое утро приносить кофе. Люсия помогла ему надеть халат, присела на постель и болтала, пока он пил свое кофе. Пришли ее родители. Она весело выбежала, вернулась одетой и бросилась отцу не колени.

На другое утро он нашел невинность Люсии столь возбуждающей и двусмысленной, что - из психологического любопытства - отважился на смелую ласку. Она отстранилась и вся ее веселость исчезла. Из страха неправильно понять его или обычаи мира, она тотчас снова приблизилась, полная невинности и новой радости. Он решил каждое утро систематически соблазнять ее страстными чувственными речами и вкрадчивыми приемами.

Когда она пожаловалась на утренний холод, он предложил свою постель. Милый ребенок боялся, что к нему не вовремя зайдут. Он успокоил ее, но сам боялся вмешательства матери. Тогда она успокоила его, сказав что мать об этом не станет думать.

Когда он снова пригласил ее в постель, она искренне его предупредила. Не будет ли он неразумным, останется ли он аббатом? Он попросил ее запереть дверь. Она отказала. Так каждый мог подумать бог знает о чем. Болтая, она прилегла к нему. С большими усилиями он остался неподвижным, чтобы не нарушить ее сладкой безопасности.

На следующее утро для такой сдержанности он почувствовал себя слишком слабым и попросил ее остаться сидеть на постели. Она послушалась, покраснев. Тут он заметил, что она просто ангел, предназначенный в жертву первому встреченному развратнику.

Он развратником не был. Он берег ее и свою честь, и немного прекраснодушное доверие родителей. Чтобы дольше наслаждаться ее видом и милым голосом, он попросил ее приходить пораньше. Она слушала его речи, а он страдал от наслаждения и наслаждался муками. Один поцелуй казался ему достаточным, чтобы совратить обоих. Через десять или двенадцать дней он совершенно отчетливо увидел, что либо она не осмелится больше прийти, либо он станет ее любовником.

Когда Люсия, ласкаясь, прижала свои щеки к его щекам, он отвернулся, как когда-то от поцелуев Беттины. Невинное создание спросило, не боится ли он. "Такого ребенка, как ты?", ответил он вопросом. Два года разницы между ними, полагала она, ничего не значат. Тогда он решил попросить, чтобы она больше не приходила, но отложил это на следующее утро и надеялся, что она восхитится его героической моралью.

На следующее утро она сразу спросила, отчего он так подавлен и, войдя, заперла дверь. Он пробормотал, что не хочет объяснять. Тогда она не говоря ни слова сразу прилегла к нему. Мог ли он ее оттолкнуть? Она, не дослушав основания его благонравного отречения, неосторожно сняла платочек, прикрывавший грудь, чтобы осушить его слезы, которые текли у него от страдания, и приоткрыла то, что ввело бы в искушение самого проверенного учителя добродетели.

С огненной невинностью она утешала его. Неужели одна и та же любовь ему приносит боль, а ей такое блаженство? Неужели он отталкивает ее из страха перед любовью, чтобы наказать ее, а ведь она ему нравится? И все это ее прегрешение? От чистой любви она стала радостной. Опасностям любви можно сопротивляться, это знает неученая девушка, а ученый аббат не знает?

Пять-шесть раз за ночь она просыпается, когда ей сниться, что она лежит с ним, и так как это на самом деле не так, она хочет сразу же заснуть снова, чтобы приснить себе то, что кажется таким приятным. Неужели любимый аббат не создан для любви? Она сделает все, что он хочет, кроме одного: она никогда не станет слушать, что не должна любить его. Он может не любить ее, если это действительно надо. Лучше жить без любви, чем от чистой любви к ней умереть! Он должен был раньше подумать, нет ли другого болезненного лекарства.

Тут Джакомо живо заключил Люсию в объятия и сказал... все то, что говорят всегда! Они целовались целый час, пока она не прошептала, что ее сердце не выдерживает и она должна быстро уйти...

Чтобы побыть вместе подольше, в следующий раз она пришла еще до рассвета. Двенадцать ночей они лежали в одной постели. Он совсем не владел ею, лишь разгорался его пыл. Люсия, чья возбуждающая близость стала и жизненно важной и непереносимой, всеми средствами хотела соблазнить его. Наконец, она сказала, что он может наслаждаться всем. Он знал это сам.

Прелестный ребенок был печален при расставании. Он обещал вернуться в начале года. Он снова увидел ее лишь двадцать лет спустя в одном из веселых домов Амстердама. Она его не узнала. Он не открылся.

В Венеции он устремился к Анджеле, жадный сделать с ней все, что делал с Люсией. Он продолжал думать, что порядочней будет соблазнить девушку только наполовину. У него была "разновидность панического ужаса перед возможными последствиями для дальнейшей жизни, которые могут испортить ему удовольствие". Позднее он оставил эти страхи. Под конец жизни он верил, что в молодости обладал деликатными чувствами, но не был уверен полностью, что был порядочным человеком. Он смущенно констатировал, что опыт и философия как раз таки не способствуют настоящей добродетели, так как уменьшают моральные сомнения.

Чувственные огненные уверения Джакомо отскакивали от добродетели Анджелы, но возбудили сердце ее прелестной подруги, шестнадцатилетней Нанетты и ее пятнадцатилетней сестры Мартины. Они были сиротами, приемными дочерьми графа Саворгана, в доме которого жил Казанова; они жили в доме их тети Орио.

Священник Тозелло по настоянию племянницы просил Казанову прекратить свои каждодневные визиты, но Казанова передал записку ее подруге Нанетте, которая через день принесла ему записку Анджелы.

Казанова утверждает, что эти и другие письма, о которых он говорит и которые цитирует в тексте воспоминаний, он сохранил во всех путешествиях и превратностях своей авантюрной жизни и пользовался ими при написании мемуаров. В самом деле письма и дневники вместе с заметками самого Казановы могли служить ему для воспоминаний. В его обширном наследии в Дуксе можно найти многочисленные письма к нему и много черновиков писем Казановы, среди них сорок два письма его невесты Манон Балетти, тридцать три письма графини Сесиль Роггендорф, его "последней любви", письма швеи Франчески Бусчини, его последней венецианской подруги, письма рекомендательные, например, письмо кардинала Альбани папскому нунцию в Вене или письмо банкира Боно из Лиона, дружеские письма, манускрипты, документы и пр.

Создатели мемуаров во все времена имеют простодушную привычку хранить даже компрометирующие их письма многолетней давности, чтобы цитировать их страницами в написанных воспоминаниях. Авторы придуманных воспоминаний цитируют придуманные письма. Однако, именно те письма, которые Казанова приводит в своих воспоминаниях, почти все утеряны.

Нанетта сказала другу Анджелы, что нет в мире ничего, чего бы она не сделала для своей подруги. Скоро она это доказала.

По праздникам Анджела обедала за столом у тети Орио и спала в постели с сестрами. По совету Нанетты Джакомо подействовал на своего покровителя Малипьеро, чтобы старая благородная шестидесятилетняя тетя Орио была внесена в список благородных вдов, получающих пособие. Ее давний обожатель прокуратор Роса провел в ожидании долгие годы, чтобы после смерти своей жены взять в жены тетю Орио.

Когда Джакомо передал тете послание Малипьеро, Нанетта сунула ему записку, что он должен прийти после ужина, она посветит ему на лестнице, прямо с улицы он должен тихо проскользнуть на третий этаж в комнату девушек и, когда господин Роса уйдет, а тетя направится в постель, придут три девушки и Джакомо всю ночь сможет говорить со свей Анджелой...

Когда наконец три девушки пришли, Анджела села с ним на софу. Добиваясь поцелуя, два часа он проговорил напрасно. Он не мог уйти среди ночи, ключ от двери был у тети, а она открывала только к ранней мессе. После полуночи погасла последняя свеча. Как только он попытался обнять Анджелу, она ускользнула. На ощупь в темноте он находил только Мартину или Нанетту. В изнеможении он рухнул на софу, рыдая от ярости, умоляя, проклиная, притворяясь что под утро убьет Анджелу и, когда тетя открыла входную дверь, он наконец ушел.

Днем он откровенно рассказал о своем неудачном приключении сенатору Малипьеро. Обманутые любовники, семидесятишестилетний и шестнадцатилетний, утешали друг друга подходящими к случаю максимами Цицерона и Эпикура.

Чтобы забыть Анджелу, Казанова уехал в Падую и, как он сообщает, сделал докторскую работу в двух областях права: по гражданскому праву на тему "De testamentis" ("О завещаниях"), и по каноническому праву на курьезную тему "Могут ли евреи строить новые синагоги?" Казанова не сообщает выступал ли он за религиозную свободу и почему он вообще проявляет так много интереса к евреям.

Из архива падуанского университета неопровержимо следует, что действительно Казанова на двенадцатом году жизни был записан на юридический факультет и жил у священника Гоцци. Главное же, что сообщает Казанова в мемуарах, то есть его юридические штудии, многими критиками ставятся под сомнение. Утеря экзаменационных листов Венецианской коллегии юристов в Падуе за годы с 1742 по 1744 делает невозможным точное документальное доказательство его юридического докторского экзамена.

Когда он вернулся в Венецию, Нанетта в доме тети Орио передала ему записочку Анджелы, что он не должен печалиться и может провести с ними вторую ночь. Нанетта просила, чтобы он обязательно пришел. Он пришел отомстить ханжески стыдливой Анджеле соей полной холодностью. Как и в первый раз он проскользнул в спальню, но нашел там лишь двух сестер. Анджела его одурачила?

Он опять был заперт на всю ночь. Сестры предлагали ему их широкую постель, а сами хотели устроиться на канапе в соседней комнате. Это предложение затрагивало его честь. Вместо этого он достал из карманов плаща копченый язык и две фляжки кипрского вина. Сестры принесли хлеба, воды и пармезана, и все вместе поели. Вино кружило им головы. Они смеялись все дольше. Он сел меж ними на софу, жал их руки. Постепенно впал в меланхолию и спросил, как они смотрят на манеры Анджелы.

Сестры со слезами на глазах говорили о его любовных мучениях. Он просил их видеть в нем брата и обменяться с ним братским поцелуем. Они не могли отказать в такой малости, но ощутили больше, чем ожидали. Пораженные смотрели они друг на друга с внезапно посерьезневшими лицами.

В это мгновение Джакомо понял, что страстно любит обоих сестер. Разве они не прелестнее Анджелы? И Нанетта тотчас процитировала Ариосто. Но обе девушки были невинны и принадлежали знати. Казанова, который знал, что можно, а что нельзя, был вначале в сомнении, подарившем ему некое моральное удовольствие.

Он не хотел упустить случай, давший ему в руки двух девушек. Но он не был столь суетен, чтобы воображать, что девушки, разгоряченные кипрским вином и поцелуями, любят его. За долгую ночь искусными приемами он мог бы соблазнить невинных девушек к определенным далеко идущим любезностям. Это умозаключение напугало его. Он хотел дать себе слово, что при всех обстоятельствах сохранит их невинность. Его целомудренные намерения растрогали его. Целый час он говорил, что Анджела не любит его. "Но она любит тебя", сказала наивная Мартина, "когда она лежала с нами в постели и обнимала меня, она пылко шептала: "Мой маленький аббат!""

Покраснев и смеясь, Нанетта прижала руку ко рту Мартины. Мартина оправдывалась, что ведь они заключили братский союз, а Джакомо достаточно умен, чтобы не знать, чем занимаются девушки вместе в постели. Эти невинные признания возбудили Джакомо. Нанетта тоже играла мужа Анджелы? Мартина ответила, что Анджела играла мужа Нанетты. Что говорила Нанетта в постели? Нанетта быстро крикнула: "Этого никто не узнает!"

"Ты любишь кого-нибудь?", спросил Джакомо и внезапно утвердился в подозрении, что Нанетта соперница Анджелы и любит его. Неужели он всю ночь должен провести "бесполезно"?

Тотчас он начал зевать, словно сраженный усталостью. Девушки снова предложили ему свою постель, канапе слишком плохо для него. Мартина предложила, чтобы все трое спали в постели одетыми. Одетым он спать не любит! И его честь требует, чтобы все трое спали в постели раздевшись. Любое недоверие обижает его. И разве их не двое против одного? И разве они не видят, что он смертельно устал?

Наконец сестры пообещали лечь в постель раздетыми, когда он уже заснет. Тогда он повернулся к ним спиной, торопливо разделся, лег в постель, притворясь будто засыпает, и в самом деле заснул.

Он проснулся, когда девушки легли, перевернулся на другой бок и притворялся спящим, пока они не заснули или не сделали вид что заснули.

Девушки потушили свет. Когда он осторожно повернулся к лежащей справа, то не знал, была ли это Нанетта или Мартина. Тщательно избегал он малейшего намека на насилие. С дружеской заботой о девичьей стыдливости он осторожно зашел так далеко, что она отдалась ему без сопротивления и в конце концов предоставила ему свободу действий, как будто во сне. Как продолжает Казанова, скоро подействовала природа и помогла ему. Уже без сомнений, хранить ли ему девственную невинность, он достиг цели своей мечты.

Старый Казанова довольно спокойно замечает по этому случаю, что тогда он впервые овладевал молодой невинной девушкой, и что только пустые предрассудки заставляют нас преувеличивать ценность девственности.

Тогда он с восторгом впервые завершил акт любви.

Без малейшей потери времени он со свежей энергией обратил свои чувства и усилия на девушку по другую сторону, которая тихо спала, лежа на спине. С чрезвычайной заботливостью стараясь не разбудить ее, он придвигался к ней гибко и настойчиво и нежно поглаживал, чтобы подольстить ее чувствам, и понял, что она замерла в ожидании.

Наконец, ему показалось, что почва подготовлена. Он завершил объятие. В одно мгновение добрая девушка пробудилась ото сна, пылко обняла и поцеловала его, и разделила его экстаз, пока их "души", как говорит Казанова, "не растаяли в сладострастии".

По пылкости он узнал Нанетту и назвал ее по имени. Она откликнулась, что она (и Мартина) будут счастливы, лишь бы он оставался верным! (Ей? Мартине? Обоим?)

Они зажгли свечу и все трое насладились своим видом. Смеясь, они умылись. Новый жар погнал его в объятия Нанетты. Мартина светила им свечой. Потом они поклялись в вечной дружбе и доели остаток копченого языка.

В следующий раз Нанетта тайком достала ему восковый оттиск входного ключа, чтобы с помощью копии он мог приходить к ним по желанию. Она написала, что Анджела ночевала у них, все разгадала, и, оскорбленная, поклялась никогда не приходить. Сестер это не тронуло. Счастливый случай, пренебрежительно говорит Казанова, через пару дней освободил их от Анджелы, когда ее отец, художник по фрескам, увез ее в Виченцу.

Итак, могущественный впоследствии соблазнитель Казанова был впервые соблазнен девочками, и первых женщин, отдавшихся ему, он познал анонимно, в темноте, одну за другой.

Казанова, приверженец группового соблазнения, часто соблазнял одновременно сестер или подруг. В своих воспоминаниях, подлинной энциклопедии соблазнителей, он ясно учит, что двух женщин вместе легче соблазнить, чем одну. Одна освобождает другую от стыда и соперничает с другой, из ревности или в насмешку. Двоим легче пренебречь опасностью и неосторожно достичь пункта, где более стыдно отступать, чем двигаться дальше, и порыв становится сильнее, чем стыд.

На пасху он приехал в имение под Пасеано и узнал от плачущих родителей Люсии, что незадолго до того она исчезла со скороходом графа, парнем по имени л'Эгле.

Пораженный, ушел он в ближний лес и оплакивал себя целый час, цитируя при этом подходящее место из "Неистового Роланда" Ариосто, и был особенно безутешен тем, что несчастная девушка вероятно ненавидит его и проклинает как первого виновника своих несчастий; если б он не раздразнил ее, ее возможно не соблазнил бы л'Эгле.

Поэтому он решил отныне не щадить невинность девушек. К старости он понял, что "эта новая система впоследствии часто заводила его слишком далеко".

Его боль была так велика, сообщает он, что оставалось либо убежать, либо оглушить себя; поэтому за столом он с намеренно бешеной веселостью влюбился в прелестную девятнадцатилетнюю крестную дочь графа, которая, хотя и была замужем за богачем-арендатором, ревновала к своей сестре, знала множество пословиц, и уверяла Казанову, что никогда не совершит смертный грех внебрачного прелюбодеяния с аббатом.

Казанова напрасно осаждал ее четырнадцать дней, до тех пор пока на Вознесение целое общество не выехало на природу к знаменитой поэтессе Луизе Бергали, дочери венецианского сапожника и супруги литератора графа Гаспаро Гоцци, который был на десять лет младше ее. Когда вечером возвращались домой, Казанова устроил, что молодая арендаторша села в его двухместную коляску и приказал кучеру ехать дальней дорогой через лес.

Через полчаса поднялась гроза и испуганная арендаторша попросила вернуться, но обратно было далеко и кучер продолжал путь. Под гром и молнии дождь полил потоками и молодая женщина вскрикивала от страха. Казанова снял плащ, чтобы прикрыть ее ноги, молния ударила в ста шагах от них, лошади встали на дыбы, молодая женщина судорожно вцепилась в Джакомо.

Он нагнулся поправить перекрутившийся плащ, и воспользовавшись случаем поднял ее юбку; когда она хотела его оттолкнуть, новая молния сковала ее руки. Укутывая ее плащем, он, наполовину следуя движению коляски, притянул ее к себе, и она склонилась на него в самой счастливейшей позе. Он не терял времени и изготовился. Она начала упираться. Тогда он стал грозить, что кучер все увидит, если она совсем тихо не изобразит обморок. Напрасно она бранила его бездельником. Он достиг полной победы, которую "когда-либо получал атлет". Дождь и ветер били им в лицо. Она не могла уклониться от него, говоря только о своей чести и его совести. Он пригрозил, что отпустит плащ, и напомнил о кучере.

Посреди экстаза она спросила, доволен ли он по крайней мере. Он занимался ею до конца грозы. Она клялась, что до конца жизни он сделал ее несчастной, и спрашивала, чего он еще хочет. Потоки слез! Она звала себя погибшей и позволяла все. Он лишь просил у нею извинения и молил, чтобы она разделила его страсть. "Я чувствую ее", сказала она, "и да, я прощаю вас". Тогда он наконец ее оставил, и хотел знать, любит ли она его. Но она не стала скрывать, что он скатится в ад. Небо опять стало голубым.

Как утверждает Казанова, ни к одной женщине насилия он больше не применял.

Месяц спустя Дзанетта написала сыну, что больше не рассчитывает на свое возвращение и должна отказаться от наемного жилья в Венеции. Гримани выкупил обстановку и отдал ее в пансион сестрам и братьям Джакомо.

Джакомо, который для покрытия многочисленных долгов уже тайно превратил в серебро часть мебели, тем не менее решил продать остаток, не обращая внимания на часть, причитающуюся родственникам.

Через четыре месяца мать написала, что после ее ходатайства королеве Польши ученый монах-минорит из Калабрии был возведен в сан епископа, и что этот епископ Бернардо де Бернардис в следующем году будет проезжать через Венецию в Калабрию, возьмет с собой Джакомо и будет обращаться с ним как с сыном. Она надеялась, что через двадцать лет увидит Джакомо епископом. Джакомо, практичная натура из распутного семейства, уже видел тиару на голове и толпу аббатов и служителей вокруг епископа Джакомо.

Сенатор Малипьеро советовал ему следовать богу ("sequere deum"), как стоики, или как Сократ - даймону, "saepe revocans, rare impellens", редко поощряясь, часто тревожась, или следовать стезе судьбы. "Fata viam inveniunt." Казанова знал соответствующие места: Цицерон "De divinatione", Платон, "Энеида" Вергилия.

Несмотря на эти мудрые девизы, он все же потерял благосклонность сенатора. После одного из обедов с сенатором, Августой Гардела, и Терезой Имер, он остался сидеть с Терезой за маленьким столиком, Гардела ушла на урок танцев, а сенатор на сиесту. Тереза и Джакомо сидели спиной к кабинету, где покровитель почивал во сне. Хотя Джакомо никогда прежде не ухаживал за Терезой, в обоих неожиданно проснулся непреодолимый естественный интерес к различным частям тела обоих полов, и они витали как раз между тихим разглядыванием и ощупывающим исследованием, когда тычок в спину Джакомо тотчас прервал пикантные поиски истины. Несправедливый, как бог, Малипьеро замкнул для Казановы свою дверь, а для Терезы свои поцелуи.

Через некоторое время по поручению опекуна Гримани в жилище Казановы пришел загорелый человек сорока лет в черном парике и ярко-красном плаще по имени Антонио Рацетта и опечатал комнату судебной печатью, пока Казанова не выкупит из залога остаток мебели. Джакомо переехал в один из других домов Гримани, где жила известная танцовщица ла Тинторетта. У нее был ум и она любила поэзию. Не торопясь стать епископом, он в нее влюбился, говорит Казанова.

Актриса Дзанетта написала аббату Гримани, что не годиться, если ее сына епископ найдет в одном доме с танцовщицей.

Гримани посоветовался со священником Тозелло и сунул Джакомо в семинарию Сан Киприано на острове Мурано. Джакомо надел наряд семинариста. Вероятно, у Гримани были наилучшие намерения. Но даже в старости Казанова с яростью замечает, что он до сих пор не знает, был ли его опекун Гримани "добр по глупости или глуп по доброте". Нельзя нанести остроумному молодому человеку более мрачного удара, чем сделать его зависимым от дураков. Казанова отослал пакет с книгами и рукописями (у него уже были литературные зарисовки) госпоже Манцони. Она была на двадцать лет его старше, подруга с материнским чувством, которую он уважал всю жизнь, как свою бабушку Марсию Фарузи или позднее Сильвию Балетти. Дочь госпожи Манцони была влюблена в Казанову. Казанова ее не упоминает. Госпожа Манцони пророчила ему со смехом, что в семинарии он не выдержит и месяца, как впрочем и у епископа. Казанова возражал. Тогда она сказала: "Ты не знаешь себя".

Последнюю ночь на свободе он провел с сестрами Нанеттой и Мартиной. Он всегда спал с обоими. Очевидно, они были для него двойной фигурой, двухголосой, двухлонной.

Джакомо было уже семнадцать, он был смугл, как мавр, и высок. Чтобы выглядеть моложе, он еще не брился. В семинарии он присоединился к одному умному пятнадцатилетнему парню, с которым читал Горация и Петрарку. Через четыре дня они уже ревновали друг друга. После ужина семинаристы маршировали в спальне под руководством префекта, который спал в конце зала. Один большой фонарь освещал постели. В голове каждой стояла молитвенная скамеечка, стул и сундук семинариста.

Однажды ночью кто-то нырнул в постель Джакомо, это был его молодой друг. Фонарь был погашен. Но как только послышались шаги префекта, юный друг выскользнул, послышался звук падения, ворчание и угрозы префекта, который зажег фонарь, ничего не обнаружил и завалился спать. Впрочем, в собственной постели каждый был свободен; Казанова с одобрением цитирует ученого немца, который неистовствует против онанизма, приводящего к страшным последствиям.

Расследование на следующее утро было безрезультатным. Через несколько ночей Казанову посетила причуда из вежливости нанести ответный визит юному другу. Он выкрутил фитиль лампы. Друг встретил его с радостью. Однако вскоре они услышали префекта. Казанова нырнул в свою постель - и нашел ее занятой. Префект зажег фонарь. Казанова притворился спящим. От третьего толчка префекта он и незнакомый ученик встали, и тот объявил, что вернувшись из туалета он нашел постель пустой и принял ее за свою. Казанова сказал, что знает свою постель по распятию и не заметил другого семинариста.

Ранним утром их выслушал ректор. Их руки были связаны за спиной. Они должны были встать на колени перед большим распятием и получить от служителей по семь ударов тростью. Казанова поклялся перед распятием, что невиновен и что будет жаловаться патриарху. Его заперли в келье.

На четвертый день священник Тозелло привез его в Венецию, где и оставил, сообщив, что Гримани приказал вышвырнуть его, если он появится. Джакомо, снова в костюме аббата, владел лишь одеждой и собственным телом. Обедал он у госпожи Манцони, ужинал у брата Франческо, который вздыхал от тирании художника Гуарди в его пансионе, ночью спал с Нанеттой и Мартиной.

У него не было ни сольди на кофейню и перед обедом он пошел в библиотеку при соборе Сан Марко, а на выходе был затащен солдатом в гондолу. В гондоле поднялся занавес, там сидели Рацетта и офицер. Все молчали. Через полчаса гондола пристала к форту Сант'Андреа ди Лидо на выходе в Адриатику, где в день Вознесения дож на Буцентавре обручается с морем.

Комендант майор Пелодоро дал ему красивую комнату на первом этаже с видом на море и Венецию, и три с половиной лиры недельное жалование солдата. Впервые в жизни Казанова стал заключенным.

Однако внутри крепости он был свободен. Комендант приглашал его к ужину. К местному обществу принадлежали также красивая невестка коменданта и ее муж, знаменитый певец и органист в соборе Сан Марко Паоли Вида, который ревнуя свою жену заставил ее жить в крепости. Джакомо, спросив о причине ареста, три часа подряд рассказывал свою историю так весело и откровенно, что все смеялись и предлагали свои услуги.

Во всех тяжелых обстоятельствах, говорит Казанова, ему было достаточно рассказать добрым людям правдивую историю своих несчастий и своей жизни, чтобы получить их помощь. Правда всегда была его лучшим оружием. Большинство людей слишком малодушны, чтобы всегда говорить правду, однако и они могут пользоваться этим безошибочным колдовством. Только рассказчик должен быть молодым, по крайней мере до пятидесяти. Старик имеет против себя природу.

Чтобы достать денег, Джакомо продал духовное облачение и для многих альбанезских офицеров писал прошения венецианскому военному министру. Тогда в форте жило около двух тысяч так называемых кимариотов с пятью или шестью тысячами жен и детей, и у всех карманы были полны золота. У Джакомо скоро оказалось сорок цехинов.

2 апреля 1743 года в его день рождения, который, как он считал, часто был днем его судьбы, к Джакомо пришла красивая гречанка с прошением военному министру. Она была женой фенриха, который хотел стать лейтенантом, и капитан которого при этом напрасно требовал от него некоей любезности. Джакомо обещал написать прошение, и так как она была бедной, то заплатила милому молодому человеку той самой маленькой любезностью, и еще раз в полдень, когда получила прошение, и еще раз вечером, когда она появилась то ли сделать исправление, то ли потому что вошла во вкус.

Через три дня испуганный Джакомо заметил печальные последствия. Он устыдился. Он тотчас обрушил упреки на гречанку, но она со смехом возражала, что дала ему лишь то, что имела.

Через день прекрасная госпожа Вида призналась ему, что уже четыре года муж оставляет ее спать одну. Смущенный сознался он в своем несчастии, она возмутилась и сказала ему все, что при таком оскорблении может сказать порядочная женщина.

Шесть недель лечения и диеты, уверяет Казанова, восстановили его.

Он попросил Гримани переслать летнюю одежду. Рацетта передал ее в присутствии коменданта со словами: "Вот твои лохмотья". Казанова предположил, что Рацетта пойдет на галеры, Рацетта в свою очередь, что Казанова кончит на виселице. Комендант разнял их. Казанова, который был так же безусловно верен друзьям, как ненавидел врагов, вынашивал в душе возмездие.

За один цехин лодочник, привозивший в форт провиант, с наступлением ночи тайно отвез его на Риа деи Скьявони, откуда Казанова в плаще лодочника с капюшоном пошел к Сан Сальваторе и попросил содержателя кофейни показать ему дом Рацетты. У ближайшего моста он ждал до полуночи, чтобы узнать каким путем Рацетта предпочитает возвращаться домой. Потом он поплыл назад.

На другой день с двенадцатилетним сыном адъютанта Цена он прыгал с бастиона и постарался слегка вывихнуть ногу. Лекарь вправил сустав и предписал постельный режим. Джакомо вытерпел множество визитов к больному и оставил одного солдата в комнате спать за себя, а сон его усилил водкой.

В половине одиннадцатого он выскользнул из бота своего лодочника, купил в Венеции за одно сольди палку и ждал в подворотне между домом Рацетты и близлежащим каналом.

Четверть двенадцатого степенно шагая появился Рацетта. Первый удар Джакомо нанес по голове, второй - по руке, а третьим свалил его в канал. Вышедшего из дома слева форланца с фонарем (так в Венеции называют слуг, происходящих в основном из Форли) Джакомо стукнул по руке, фонарь упал на землю, форланец с криком убежал.

Джакомо выбросил палку, побежал к мосту, прыгнул в свой бот, который при хорошем ветре быстро довез его прямо до его окна. Он был дома, когда била полночь. Он разделся, скользнул в постель и заорал как резаный так, что разбудил солдата, который побежал за хирургом, пока Казанова притворялся, что умирает от колики. Исповедник, спавший над комнатой Казановы, принес ему лечебного отвара. Через полчаса Казанова, уставший от своих гримас и криков, объявил, что отвар (который он незаметно выплеснул) ему помог. Комендант, пришедший утром, уверял, что колика от дыни, которую он ел прошлым вечером.

Форланец и Рацетта, у которого был сломан нос, размозжена рука и выбито три зуба, пожаловались на Казанову военному министру. Через три дня прибыл комиссар с судебным писцом. Капеллан, лекарь, солдат и многие другие, которые ничего не знали и не слышали, поклялись, что видели Казанову в форте до полуночи с растянутым сухожилием и коликой. Рацетте и форланцу было отказано и они должны были оплатить судебные издержки.

Казанова добился встречи с военным министром и восемь дней спустя был освобожден.

Епископ Бернардо приехал в Венецию. Гримани хвалил ему Джакомо, как хвалят драгоценность. Епископ, остановившийся в монастыре миноритов, носил на груди епископский крест; это был красивый человек сорока четырех лет. Джакомо нашел, что он похож на патера Манция, заклинателя ведьм из Падуи.

Коленопреклоненно он принял благословение человека, "который был епископом милостью бога, святого престола и моей матери".

Бернардо, говоривший с Гримани на итальянском, а с Джакомо на латыни, назвал его своим любимым сыном и обнял. Гримани поможет Джакомо доехать до Анконы, там монах-минорит Лазари даст ему денег на дорогу до Рима и римский адрес епископа, который возьмет его с собой через Неаполь в Калабрию.

На пути домой Гримани дал своему подопечному длинное наставление, он особенно предупреждал от любых усердных штудий в густом воздухе Калабрии, чтобы не заболеть чахоткой.

На следующее утро Джакомо пил шоколад с епископом. Епископ молился с ним три часа подряд. Джакомо видел, что епископу он не нравится. Ему епископ нравился. Этот человек выведет его на вершину жизни. Джакомо решил делать карьеру.

Джакомо, радостный избавлению от опекуна, прощался с подругами, друзьями и братом Франческо, который уже был учеником театрального художника Антонио Йоли. Франческо менял мэтров, как Джакомо профессии.

Бедный Франческо был одарен единственным талантом, которого хватило чтобы стать всемирно известным и миллионером. У Джакомо было сто талантов и не хватало терпения ни для одного. Он смотрел на себя и верил, что достаточно мужествен, чтобы завоевать мир. Он считал себя умнее всех, кого знал. Никто лучше него не знал Горация наизусть. Все относились друг к другу слишком серьезно, особенно к самим себе. Джакомо видел насквозь этих больших сенаторов и адвокатов, священников и аббатов, поэтов и певцов, откровенных обманщиков, сильнее всего лгущих самим себе. Никто не был тем, кем хотел казаться. Казанова смеялся над всеми.

И прежде всего над женщинами! Над племянницами, которые обманывали теток, над матерью, которая сводничала собственной дочерью, над подругой, предавшей подругу, над сестрой, соблазнявшей сестру, над тем, кто за неделю до свадьбы оставляет невесту и платит сто тысяч дукатов за гетеру. Как печален этот мир, если им не наслаждаться. Как радостен, когда над ним смеешься.

Последнюю ночь в Венеции он провел в лоне своих обеих "ангелов", Нанетты и Мартины. Позже он жаловался, что они не научила его дальнейшей жизни. Они были слишком бескорыстны, слишком счастливы. Корысть и несчастье он, очевидно, считает настоящими учителями.

У своей подруги-матери госпоже Манцони он прочитал почти все запрещенные книги и новые сочинения. Как каждый начинающий литератор, он был подавлен растущим потоком исписанной и напечатанной бумаги. Это умная женщина на основе простого знания людей предсказала ему возвращение в течении года и смеялась над влюбленным Уленшпигелем.

С Пьяцетты он отплыл в пеоте венецианского посланника Андреа да Лецци, который по просьбе Гримани взял его да Анконы. Гримани подарил десять цехинов для карантина в лазарете Анконы. С сорока другими цехинами, которыми он владел тайно, Джакомо чувствовал себя богачом. Радостный и без малейшего религиозного чувства он покинул родину, чтобы стать епископом. Храбро начал он свои странствия по миру. Путешествия в конце концов стали всей его жизнью. Он был счастлив. Ему было восемнадцать.

Глава четвертая. Закадычный друг нищего

В этом мире не говорят почти ничего, что можно понять в точности, как сказано...

Дени Дидро "Жак-фаталист"

Его несчастья начались в гавани Хиоццы. Еще много раз Казанова сам ввергал себя в несчастье.

Уже на первом шаге в мир он потерял деньги, имущество, здоровье и некоторые иллюзии и поэтому, вероятно, пошел бы на дно, если б не с большими жертвами, усилиями и хитростями словно за собственные волосы не вытащил себя из болота. Он думал, как он говорит о себе, что нуждается лишь в собственном остроумии, чтобы сделать из себя что-нибудь в этом мире. Думать так мог только очень молодой человек.

В кофейне Хиоццы он встретил длинного, одноглазого монаха-якобита Корсини, который привел его на обед в Академию Макарон, где на пари ели макароны, и на комический манер сочиняли макароническую поэзию, смешивая многие языки и диалекты в полном вавилонском столпотворении. Казанова съел множество макарон, сочинил экспромтом десять стансов и был провозглашен князем макаронников. Затем он последовал за монахом прямо в бордель, который мог бы найти и без него, из похвальбы лег там с самой безобразной женщиной, а потом пошел в трактир, где компания монахов выиграла у него все деньги. Обманутый сочувствием, хорошо разыгранным монахом, и подстрекаемый к новой игре, Казанова на следующий день принес свой сундук ближайшему ростовщику и заложил одежду, белье и т.п. за тридцать цехинов, причем проницательный ростовщик с трудом уговорил его забрать назад три рубашки и скатерть, потому что у Казановы были верные предчувствия, что вечером он отыграет все потерянные деньги. Вечером в компании тех же монахов он потерял свои тридцать цехинов, а на пути домой с испугом заметил, что опять заразился, второй раз за год.

Много лет спустя Казанова в отместку издал памфлет против предчувствий; если делать лишь дурное, все дурным и кончится.

В следующей гавани, Осара, он свалился бы от голода и раскаянья, если бы не молодой монах ордена босоногих брат Стефано из Беллуно, которого лодочник взял даром из уважения к Франциску Ассизскому, пригласивший его на трапезу, вымоленную им у прихожанки. Там Казанова встретил священника, который пригласил его на ужин и ночлег и читал ему свои стихи, которые Казанова хвалил. Там он целовал молодую домоправительницу священника, принесшую утренний кофе, а ночью два часа подряд наслаждался ею. Как вспоминает Казанова, единственный раз в жизни он имел сношение несмотря на острую венерическую болезнь. В гавани Полы он осмотрел римские древности.

В Анконе он должен был двадцать восемь дней проходить карантин в лазарете, так как в Мессине свирепствовала чума.

Казанова и его нищенствующий монах надеялись жить один за счет другого. Казанова уже выступал с апломбом мошенника, требуя без единого су в кармане комнату для себя и монаха, и в то время как монах был горд и мог спать на соломе в углу комнаты Казановы, он без монаха умер бы с голоду. Наконец Казанова прямо сказал монаху о своей нужде, однако представил ему, что в Риме он, как секретарь венецианского посланника, будет купаться в деньгах. Монах спросил только, может ли он писать; сам он мог написать лишь свое имя и то помогая себе обоими руками. Как сообщник нищенствующего монаха Казанова должен был ежедневно писать восемь прошений; францисканец был убежден, что надо стучать в восьмую дверь, если в семь дверей стучался напрасно. Женщины требовали писать латинские цитаты. "В наше испорченное время", жаловался монах, "уважают только ученых".

От написания прошений пошли кучами съестные припасы, и бурдюки вина. Но Казанова, чтобы излечиться, пил только воду, держал двухнедельную диету и не покидал постели. Как-то раз он прогуливался по двору лазарета вместе с турецким купцом из Салоник, стариком с трубкой во рту, который был владельцем первого этажа, двора и людей, среди которых была поразительно красивая греческая рабыня.

Казанова уставился на нее. Когда их взгляды встретились, она опустила красивые глаза. Она была высокой, гибкой, черноволосой, у нее была белая кожа и сладострастный вид в греческой одежде.

Казанова уронил ей под ноги записку. Он молится на нее. Он будет ждать всю ночь на балконе. Если она поднимется на тюки материи, сложенные под балконом, то через узкое отверстие в полу они смогут друг с другом шептаться.

Она пришла в полночь. Он лег на пол. Она стояла на балке, опираясь рукою о стену. Они говорили о любви. Ненасытно целовал он ее руку, которую она просунула в отверстие. Когда он просунул свою руку и ласкал ее груди, она целовала его локоть.

На следующий день Казанова заметил, как по приказу гречанки рабы положили под его балкон широкие тюки с хлопком. Тогда большими клещами он вытащил четыре гвоздя из доски в полу балкона.

Когда она пришла в полночь, он поднял слабую доску и они смогли просунуть голову и руку. "Ее рука поглощала все мое существо."

В следующий раз она просила выкупить ее, ведь она христианка. "У меня нет денег", сказал он. Она тихо вздохнула.

На следующую ночь она предложила ему взять ящичек с алмазами, каждый из которых стоит две тысячи пиастров; она стоит всего две тысячи пиастров, он сможет выкупить ее с выгодой, а на остаток они смогут жить в радости. Турок ничего не заметит или не заподозрит ее. Казанова просил время на раздумье и объявил на следующую ночь, что любит ее, но не может участвовать в воровстве. Она тихо вздохнула. "Ты хороший христианин, но не любишь меня так, как я тебя."

Это была его последняя ночь в лазарете. Она просила: "Подними меня." Он схватил ее за руки, поднял наверх и почти овладел ею, как почувствовал удар кулака по плечу, услышал голос охранника и дал ей ускользнуть. Она убежала в свою комнату. Он хотел убить охранника и еще несколько часов лежал на балконе.

Утром он пошел к патеру-минориту Лазари, который дал ему римский адрес епископа Бернардо и десять цехинов. Казанова расплатился с долгами, купил башмаки и голубой плащ, и без брата Стефано поехал в Нотр Дам де Лорето, где была хорошая библиотека. Через несколько дней прямо на улице он неожиданно встретил брата Стефано, который в восхищении промыслом божиим сказал, что святой Франциск будет заботиться о них обоих.

Стефано был тридцатилетним, сильным, рыжеволосым крестьянином, который стал монахом из лени и убежал из своего монастыря, он говорил о религии и женщинах с остроумием арлекина, бесчувственного к той и другим, а за столом обсуждал такие неприличные вопросы, что краснели старики. Все сексуальное казалось ему сверхсмешным. Как-то в деревенской церкви, когда слегка навеселе, он читал мессу, не зная ритуала, брал исповедь сразу у целой семьи и не давал отпущения грехов красивой тринадцатилетней девушке, грозя ей адом, Казанова дал ему пощечину, и они расстались. "Этот болван", говорит возмущенный Казанова, "считал себя всех во всем превосходящим".

В девять утра он впервые въехал в Рим. В кармане было семь паоли. Он пошел к Монте-Маньяпополи, где получил адрес епископа в Неаполе и деньги на дорогу. Он спал до самого отъезда. В монастыре миноритов в Неаполе он узнал, что епископ отбыл в Мартирано, не оставив указаний для Казановы. С восемью карлино он остался в пятидесяти милях от Мартирано, не зная здесь ни души. Мог ли он добраться туда попрашайничая, как брат Стефано?

Уже в Портичи "его ноги" против воли привели его в гостиницу, где он хорошо поел, а на следующее утро уверил хозяина, что поедет осмотреть замок и вернется к обеду.

У входа в замок он встретил человека в восточном костюме из тафты, который провел его по замку и спросил, не желает ли он купить мускатное вино. Казанова пожелал, и был приглашен к обеду, чтобы вино оценить. На продажу были также минералы, например, в Неаполе - сто центнеров ртути, и Казанова пожелал купить и ртуть.

Казанова, который хвастает грехами, а многие ошибки выдает за достоинства, часто не видит необходимости в оправданиях перед читателями за определенные деяния. Он говорит, что ему не нравилась ужасная бедность и он выступил в роли купца не как сознательный лжец, но и не как попрошайка, а только из тщеславия.

В самом деле, Казанова был тщеславнейший человек. Тщеславие было его движущим мотивом. Еще за обедом он вспомнил, что ртуть смешанная со свинцом и висмутом, вырастает в объеме на четверть, и эту "тайну" он смог немедленно продать человеку из тафты. Такие маленькие надувательства он совершал в основном больше из остроумия, чем для выгоды. Обман конечно грех, но честная хитрость - только мудрость, которая, выйдя на свет, разумеется, часто слегка напоминает жульничество

Казанова купил у человека в тафте бутыль с десятью фунтами ртути, у аптекаря - два с половиной фунта свинца и столько же висмута, и смешал все в одной большой бутыли. При греке он процедил смесь, вновь наполнил бутыль грека и получил на четверть ртути больше, через слугу он вновь продал ее аптекарю, за что тот отсчитал пятнадцать карлино. На прогулке после обеда они наслаждались видом Везувия. Вечером грек пригласил его на ужин и спросил, не желает ли он получить еще 45 карлино от трех других бутылей со ртутью. Казанова вежливо возразил, что он всего лишь хотел поделиться с ним опытом.

"Вы богаты?", спросил грек. "Нет", ответил Казанова; он работал со своим дядей над размножением золота, но это оказалось слишком дорого. Казанова расплатился с хозяином и заказал коляску на утро.

Грек пришел рано утром, чтобы выпить с ним кофе и купить другие "тайны" Казановы. Казанова потребовал две тысячи унций, грек дал ему задаток: чек на пятьдесят унций в банке рядом с гостиницей. Казанова немедленно получил деньги. Грек выставил ему вексель на две тысячи цехинов, подлежащий оплате в течении восьми дней. За это Казанова научил его своим "тайнам". Грек был опьянен надеждой, но вечером вернулся печальным. Операция удалась, но ртуть больше не была чистой.

Казанова закричал, что грек его обманывает, что его "тайны" он хочет выжулить ни за что. Он пожалуется на него в Неаполе, он сделает его всеобщим посмешищем. Он высокомерно предложил забрать пятьдесят цехинов и был счастлив, когда грек их не взял. Вечером в гостинице они ужинали за разными столами. Утром грек предложил еще пятьдесят цехинов в обмен на вексель. После двух часов переговоров Казанова согласился и получил вдобавок расписку на бочку мускатного вина в Неаполе и роскошный футлярчик с дюжиной серебряных опасных бритв. Они расстались в полной дружбе.

В Салерно Казанова приоделся. В Козенце он нанял легкую повозку и въехал в Мартирано как молодой благородный господин. По пути он думал о цветущих колониях древних греков. Здесь Пифагор обучал послушников гармонии сфер, переселению душ, глубокому смыслу чисел, ключам к природе и миру. Как странно выглядела голая нищета этих мест, которые славились в древности своим плодородием.

Бернардо де Бернардис, епископ Мартирано, неудобно сидел за убогим столом и писал, когда вошел Казанова и преклонил колени для благословения. Епископ обнял его, вздохнул и трогательно извинился за бедность. Он приказал слуге поставить третий прибор. Ко двору епископа принадлежали лишь женщина канонического возраста и неграмотный священник. Просторный дом был так плохо построен и так убого обставлен, что для постели Казановы епископ был вынужден отдать один из двух своих матрацев. Трапезы были из постной пищи на прогорклом масле.

Приход давал пятьсот дукатов в год, а у епископа было долгов на шестьсот дукатов. Вздыхая, он сказал, что его единственная мечта это избавление от каракулей монахов, которые последние пятнадцать лет доводят его до адского бешенства. Казанова был потрясен.

Во всей округе не было ни литераторов, ни хороших книг, ни настоящего книготорговца, ни литературного общества, никакого общения с научно образованными людьми, и едва ли один обыкновенный читатель газет. Должен ли Казанова в восемнадцать лет жить далеко от культуры, без духовного соперничества?

Глядя на сокрушения Казановы, епископ грустно улыбнулся и обещал все, что может сделать его счастливым.

На другой день во время службы Казанова увидел весь клир и большую часть общины. Люди таращились на его тонкую одежду и выглядели настоящими быками и коровами, женщины были безобразны, мужчины глупы.

Тогда Казанова заявил епископу, что в этом городе он за несколько месяцев определенно умрет от тоски.

"Дайте мне ваше благословение и отпустите меня! Или лучше уедем вместе! Я обещаю, что мы оба найдем наше счастье!" Над этим предложением епископ смеялся целый день.

Потом во искупление греха он сказал Казанове, что отпускает его и, так как у него нет наличных, он дает ему рекомендацию к неаполитанцу Дженнаро Поло, который должен будет отсчитать Казанове шестьдесят дукатов на путевые расходы. Казанова с трудом уговорил епископа принять в дар дюжину серебряных бритв; святые братья оценили их в шестьдесят дукатов.

Пять его спутников выглядели бандитами, и он вел себя, как у него нет денег; в постели не раздевался и рекомендует это всем молодым людям на дорогах южной Италии, классической стране любви к мальчикам.

16 сентября 1743 года (одна из немногих точных дат Казановы, который слишком часто не придерживается абсолютной истины) он приехал в Неаполь. Господин Дженнаро Поло, которому епископ представил Казанову как превосходного молодого поэта, пригласил его в свой дом, так как его сын тоже был поэтом.

Во всех превратностях жизни Казанова выступает дилетантом. Без всяких необходимых средств или талантов он сразу хватался за самое трудное. Быстро удовлетворенный, от так же быстро разочаровывается и мигом отвлекается. Он хотел сделать из своей жизни большой роман и ублажал себя мириадами мелких эпизодов. С бесконечными усилиями он добрался до Мартирано, первой ступени его большой церковной карьеры, и при первом же плохом впечатлении отступил. Неверная цель! Излишние усилия! Какой мрачный поворот для возвращения назад!

Он вскоре понял свой экстравагантный характер экстремиста, который с колоссальными затратами добивается простейшего и так драматизирует обыденное, как будто это чудовищное. Он был авантюристом по складу характера и внутренней склонности, из страха перед привязанностью и из жажды свободы, человек, который не только сделал из авантюризма профессию, но и мчался за любыми приключениями, сам из всего творил приключения, даже там, где для них не было повода.

При всем при том он был, вообще говоря, практическим человеком. Как только он чувствовал безнадежность или неблагоприятность дела, он без долгих приготовлений и без больших жертв все прерывал и с новой энергией решительно устремлялся к новым целям.

Ничто не устрашало его больше, чем перспектива здоровой, нормальной, тихой жизни, и не то чтобы он сомневался в реальности таковой, наоборот, он был слишком в ней убежден. Такой нормальной жизни, которую он представлял себе и которой страшился, в действительности не было вовсе.

Едва появившись в Мартирано и представив себе такую перспективу нормального существования, он убежал в паническом ужасе. Равным образом он содрогался перед постоянной профессией, постоянным домом, перед нормальным браком с детьми и с адресом на земле.

Глава пятая. Секретарь кардинала

Любая профессия - предрассудок...

Предпосылка совершенства - праздность...

Если вообще существует цель в жизни,

то это: всегда ввергаться в новые

искушения... Единственный способ не

поддаться искушению это уступить ему...

Нет другого греха, кроме глупости.

Оскар Уайльд

В Неаполе началась его удача. Рекомендательное письмо, один сонет и сказки о своих предках привели его из деревенских трактиров и пригородных борделей в дома богачей, в салон герцогини, к великим ученым.

Друг-хозяин Казановы доктор Дженнаро Поло смеялся сердечно, но слишком часто. Казанова изображал нищету Калабрии. Доктор Дженнаро рассыпался в смехе. Его красивый четырнадцатилетний сын Паоло написал оду своей родственнице герцогине де Бовино, которая назавтра должна была надеть покров монахини. Казанова тотчас написал сонет для молодой послушницы. Паоло отнес оду и сонет в печатню. На следующий день оба получили наивысшую похвалу.

Неаполитанец дон Антонио Казанова пришел увидеть поэта Казанову. Джакомо рассказал, что он правнук знаменитого поэта Маркантонио Казановы, умершего в 1528 году в Риме от чумы; неаполитанец заключил своего венецианского "двоюродного брата" в объятия, а доктор Дженнаро так бешено смеялся над этой "сценой узнавания", что его жена боялась самого худшего, так как дядя Дженнаро уже когда-то умер от смеха.

Дон Антонио Казанова пригласил обоих поэтов на ужин, у своего портного заказал для Джакомо элегантный костюм и голубой сюртук с золочеными пуговицами, чтобы представить его герцогине де Бовино, и подарил трость с золотым набалдашником ценой в двадцать золотых унций. Казанова знал точный денежный эквивалент всех подарков, так как рано или поздно относил их в ломбард.

У доктора Дженнаро Казанова познакомился с маркизой Галиани, сестрой аббата Галиани, знаменитого противника Иоганна Иоахима Винкельмана; у герцогини де Бовино - с ярким доном Лелио Караффа, который предложил ему стать воспитателем племянника, десятилетнего герцога де Маддалони.

Казанова верил, что может найти свое счастье в Неаполе, но судьба позвала его в Рим. Он попросил у Караффы рекомендательное письмо и получил два: к кардиналу Аквавива, и к отцу Джорджи.

Чтобы избежать аудиенции у неаполитанской королевы, саксонской принцессы, он ускорил отъезд: ведь она знала, "что моя мать была в Дрездене".

Он уже знал силу предрассудков. Страх осмеяния преследовал его, как и многих других юмористов, которые лучше знают, как смешны могут быть люди.

От одного насмешливого взгляда донны на свой новый костюм Казанова потерял все самообладание и весь вечер просидел, проглотив язык. Этот замечательный проходимец, который всю жизнь в любом обществе чувствовал себя как дома (но нигде дома не был), признается читателям, что в любом обществе ему было не по себе, когда кто-нибудь пристально его разглядывал. Таким неуверенным был человек, построивший всю свою карьеру на наигранной уверенности.

Дон Антонио подарил ему золотые часы, доктор Дженнаро Поло среди непрерывного смеха - шестьдесят дукатов, его сын Паоло обещание вечной дружбы. У почтовой кареты "их слезы смешались с моими".

В почтовой карете он нашел господина лет сорока-пятидесяти, который на неаполитанском диалекте болтал с двумя красивыми молодыми дамами, отвечавшими ему на римском диалекте. Казанова молчал пять часов подряд.

В Капуе по старому итальянскому обычаю все четверо получили одну комнату с двумя постелями. Неаполитанец объявил, что будет иметь честь спать в одной постели с господином аббатом. Казанова с серьезной миной ответил, что господин может делать все по своему желанию. Дамы засмеялись: Казанова ответил лучше. Он увидел в этом хороший знак. К чему? Так быстро бежали его мысли к единственной цели. Кучер шепнул ему, что адвокат Кастелли едет с женой и невесткой.

В Террачине они получили три постели, жена адвоката, спавшая с сестрой на средней постели, лежала на расстоянии протянутой руки от постели Казановы. Весь день он шутил со всеми и смеялся. Но как только он отважился скользнуть к ним в постель, она встала и легла с мужем. Ревнивый Казанова на следующий день дулся на нее. В Сермонетте, идя к обеду, она взяла его под руку. Адвокат и невестка следовали в отдалении. Казанова и супруга объяснились намеками, он поцеловал ее руку, а когда она засмеялась - ее губы, пьяный от счастья.

В Велетри, где кишели солдаты, они получили комнату с альковом для дам и с отдельно стоящей постелью. Когда адвокат захрапел, Казанова направился в альков, но адвокат проснулся и начал его искать, заснул снова и полчаса спустя повторил ту же игру при новой попытке Казановы.

Вдруг они услышали ружейные выстрелы, шум на лестнице, крики на улицах, в дверь застучали. Адвокат затряс Казанову, испуганно говоря: "Что такое?" Дамы громко просили света. Казанова перевернулся на другой бок. Адвокат выбежал из комнаты за светом. Казанова запер дверь, защелкнув замок так, что его нельзя было открыть без ключа. Чтобы успокоить дам, он пробрался в альков и уже было начал использовать удобный случай, так как у супруги нашел лишь слабое сопротивление, но вдруг от тройной тяжести постель развалилась. Тут постучал адвокат. Сестра побрела к двери. Казанова, уступив просьбам супруги, нащупал дверь и закричал, что нужен ключ. Когда адвокат ушел за ключом, Казанова перед дверью дерзнул схватиться с обоими, и был немилосердно отвергнут одной, но весьма дружественно принят другой. Наконец заскрипел ключ, все трое пошли в свои постели, адвокат вошел со светом и с облегчением засмеялся, когда увидел дам в развалившейся постели.

Он позвал Казанову посмотреть на беспорядок и рассказал, что немецкие солдаты напали в местечке на испанские войска, что привело к обмену пулями. Все уже было тихо. Адвокат поблагодарил Казанову за хладнокровие и улегся рядом с ним.

(Нападение на Велетри произошло на самом деле, однако в другом году, чем нападение Казановы на супругу адвоката, из чего многие критики заключили, что он приделал исторические украшения к эротическому приключению, которое либо запомнилось ему не таким приятным, либо было хуже на самом деле. По своему обыкновению, рассказывая историю, он бросил на нее сияющий глянец.)

За завтраком сестра дулась, а супруга смеялась. Казанова насмешливо называл адвоката папашкой, пророчил ему сына, а сестре прекрасной Лукреции делал множество комплиментов с намеками; она ехала в Рим, чтобы выйти замуж за служащего банка Святого Духа, адвокат ехал на процесс, Лукреция, бывшая замужем уже два года, ехала к матери, в чьем доме они остановятся и куда пригласили Казанову.

В Риме Казанова остановился в гостинице на площади Испании. Наконец он был в Риме, восемнадцатилетний, с рекомендательными письмами, украшениями, опытом, хорошо снабженный одеждой, так себе - деньгами, свободный, в возрасте когда каждый пытается построить свое счастье, даже если имеет только приятное выражение лица. Он чувствовал себя способным ко всему. В Риме каждый из ничего мог достичь всего.

Конечно, говорит старый Казанова, каждый должен "быть в Риме хамелеоном, протеем, Тартюфом, непроницаемым комедиантом, должен поступать подло, все скрывать и в страшном пекле выглядеть холодным". Кто презирает лицемерие, должен ехать в Англию, считает Казанова.

Он разыскал отца Джорджи, врага иезуитов, которые устроили на него покушение. Патер пригласил заходить регулярно, чтобы все объяснить, советовал больше молчать в кофейнях, учить французский и не ходить к кардиналу Аквавиве в костюме франта.

Дон Гаспаро Вивальди, которому Казанова принес рекомендательное письмо от дона Антонио Казановы, по его поручению отсчитал сто римских дукатов. Казанова "не мог их отклонить, да и не хотел". Римляне и чужаки ругали в кофейнях папу и иностранные войска дерзко, как нигде, и в постный день ели мясо. Римляне боялись только инквизиции, как парижане своих lettres de cachet.

1 октября 1743 года Казанова впервые в жизни побрился и отметил в воспоминаниях день и час.

Кардинал Аквавива осмотрел его и не прочитав рекомендательного письма отправил к аббату Гама.

Траяно Аквавива из старой неаполитанской семьи был тогда сорока семи лет и уже двенадцать лет кардиналом, самым могущественным и великолепным господином в Риме и, как писал Шарль де Броссе, "un grand debrideur des filles" (большим любителем девушек), был директором испанских дел при курии, владел епископатом Монреаля и другими большими доходами.

Аббат Гама, веселый сорокалетний португалец, сказал Казанове, что он будет жить в Испанском дворце и обедать вместе с двенадцатью аббатами, сплошь секретарями. Для занятий французским он рекомендовал адвоката Далакуа, живущего напротив палаццо ди Спанья. Домоправитель выплатил ему содержание за три месяца, шестьдесят талеров, и показал, где входная дверь. Лакей провел в отведенную красивую комнату на третьем этаже.

Однажды утром после мессы Казанова встретил молодого человека, который вместе с ним брал уроки у Далакуа и ухаживал за его красивой дочерью Барбарой, часто заменявшей отца.

В крытой галерее близлежащего монастыря молодой человек рассказал, что уже шесть месяцев любит Барбару, уже три месяца обладает ею, но пять дней назад Далакуа застал их в постели, его выгнал, а дочь запер. Написать он ей не может, к мессе она не пришла ни разу. Он не может к ней посвататься, у него нет доходов, у нее тоже нет ничего. Казанова посоветовал забыть ее. На мосту через Тибр юноша подозрительным образом уставился в поток.

На другой день Барбара, уходя после занятий, уронила письмо. Казанова поднял, оно предназначалось любовнику. Он решил, что на следующий день вернет письмо, но она не пришла. Однако в своей комнате он нашел любовника, образ подлинного горя, и отдал ему письмо. Из сентиментальности он совершил первую ошибку. Любовник попеременно целовал то Казанову, то письмо, и попросил передать совершенно невинный ответ. Так Казанова стал postillon d'amur (почтальоном любви).

В воскресенье Казанова повел свою Лукрецию с семейством на прогулку к вилле Лудовичи. Перед обедом они гуляли в саду. Адвокат сопровождал тещу, Анжелика - жениха, Лукреция взяла под руку Казанову.

Он признался: "Ты первая женщина, которую я люблю".

"В самом деле? О, несчастье, ты меня покинешь! Ты - первая любовь моего сердца."

Они сели на траву и поцелуями стирали слезы друг друга. "Как сладки слезы любви!", вздыхает старый Казанова.

Она лежала перед ним "в восхитительном беспорядке". Он спросил, не подозревает ли кто об их любви?

Муж - конечно нет, мать - может быть. Анжелика знает все с тех пор, как постель развалилась под ними, и жалеет ее. Без него Лукреция никогда не узнала бы настоящей любви. К супругу она чувствует лишь ту любезность, к которой ее обязывают супружеские узы.

Все утро они сотни раз говорили друг другу, как велика их любовь и как она обоюдна.

После еды они снова ходили парами в лабиринте виллы Альдобрандини. Ему казалось, что он видит Лукрецию в первый раз. Ее глаза сверкали любовью к жизни. "Бессознательное желание привело нас в уединенное место." Посреди широкой лужайки за густыми кустами высоко росла трава. Они окинули взглядом большую открытую лужайку, которую не мог незаметно пересечь даже заяц. Пешком до них нельзя было дойти даже за четверть часа.

Безмолвно они совлекли друг с друга все покровы. Они любили друг друга два часа подряд. В едином порыве под конец они радостно воскликнули: "Любовь! Благодарю тебя!"

Смешно, что Казанова хуже всего пишет там, где изображает любовь, острое и краткое наслаждение или (иногда) любовь продолжительную. Тогда он хватается за первые попавшиеся фразы. Он теряет всю наглядность. Его язык становится сдавленным. Возможно, разумеется, что эти места были в оригинале ясными и прозрачными, а мы читаем только плохую перезапись добродетельного обработчика.

Возвращаясь, Лукреция и Казанова провели два сладких часа визави в двухместной коляске. Они вызвали природу на соревнование и должны были прервать пьесу перед заключительным актом уже в Риме. ("Я вернулся домой немного уставшим.")

Далакуа был болен, и две недели подряд уроки французского давала Барбара. Казанова открыл в себе новое чувство к юным и красивым девушкам: сострадание. Он начал побаиваться любовной истории Барбары. Но было поздно.

По совету своего кардинала как-то утром он поехал в Монте-Кавальо, летнюю резиденцию папы, и вошел в комнату, где в одиночестве сидел Бенедикт XIV - Просперо Ламбертини, друг литературы. Казанова поцеловал крест на туфле его преосвященства.

"Кто ты?", спросил Бенедикт. "Я слышал о тебе. Как ты попал в дом такого высокопоставленного кардинала?"

И вот Казанова уже посреди рассказа, у папы от смеха выступают слезы, а Казанова все рассказывает одну историю за другой так живо, что святой отец просит его приходить снова и дает ему разрешение читать любые запрещенные книги (к досаде Казановы лишь устное).

Во второй раз он увидел папу на вилле Медичи, Бенедикт подозвал его, с удовольствием слушал его остроты, и освободил (опять устно) от запрета скоромной пищи во все постные дни.

В конце ноября жених Анжелики пригласил всю семью и Казанову в свой дом в Тиволи. Лукреция сумела устроить так, что вместе с сестрой Анжеликой они провели ночь в комнате рядом со спальней Казановы. Адвокат спал с пятнадцатилетним братом Лукреции, донна Чечилия со своей младшей двенадцатилетней дочерью. Жених Анжелики, дон Франческо, взяв свечу, проводил Казанову в его спальню и торжественно пожелал доброй ночи. Всю свою жизнь Казанова любил комедию.

Анжелика не знала, что Казанова был их соседом, но он и Лукреция с проницательностью влюбленных тотчас поняли все. Его первым порывом было поглядеть на них через замочную скважину. Он увидел жениха с фонарем, сопроводившего сестер. Тот зажег ночник, пожелал спокойной ночи и ушел. Обе красавицы сели на софу и начали вечерний туалет. В этом счастливом климате спят нагими. Лукреция велела сестре лечь к окну. Поэтому девушка нагой прошла через всю комнату и Казанова насладился ее видом.

Лукреция погасила свет. Казанова мгновенно разделся. Он открыл дверь и нырнул в объятия Лукреции. Она прошептала: "Мой ангел! - Спи, Анжелика!"

Казанова любил зрителей своей радости. Позже он пригласил читателей в театр своих воспоминаний.

Наконец любовная пара уснула, чтобы с рассветом "ринуться в новую битву". Тут Казанова вспомнил о свидетельнице и попросил Лукрецию взглянуть на нее. Не могла ли Анжелика невольно увидеть и рассмотреть то, что ей не следовало видеть?

Лукреция была уверена в сестре. "Обернись", сказала она, "посмотри, какое счастье ожидает тебя, когда ты впервые полюбишь."

Семнадцатилетняя девушка, достаточно натерпевшаяся ночью, обняла сестру и среди множества поцелуев сказала, что не сердится.

Лукреция сказала: "Обними ее, милый друг!" Она толкнула его к Анжелике, которая неподвижно замерла в его объятиях. Из приличия, так как он не хотел ничего отнимать у Лукреции, он дал ей новое доказательство своего пыла, лишь подстегнутого возбуждением от Анжелики. Анжелика впервые видела любовную борьбу. Изнемогающая Лукреция умоляла его закончить. Он был неумолим и она уклонилась от него. В тот же миг он обнял Анжелику, которая принесла Венере свою первую жертву. Лукреция восхищенно целовала любовника и воспламененную сестру, которая трижды изнемогла в объятиях Казановы.

Согласно всегда самодовольному Казанове, Анжелика в его объятиях была столь же счастлива, как и ее сестра. Он быстро процитировал ряд классических стихов, полных мифологической игривости, и ускользнул в свою комнату. Вскоре он услышал рядом жизнерадостный голос адвоката, который смеялся над сестрами-засонями, он постучал и в дверь Казановы и весело грозил, что пошлет к дамам делать им прическу.

После завтрака Казанова ласково упрекал Лукрецию: не надо так гордиться тем, что она посвятила сестру. После ее отъезда он должен унаследовать Анжелику. Муж вряд ли в течении недели закончит дела. Казанова был опечален и утешался тем, что жениха ждут свадебные разочарования.

Возвращаясь с Лукрецией в коляске визави Казанова три часа подряд доказывал ей свои чувства. После ее отъезда он занялся делом. В своей комнате он усердно делал выписки из дипломатической корреспонденции.

Вместо морального Казанова всегда видел лишь комическое. В восемнадцать лет его поведение не выглядит необычным. Но он оставался таким же и в пятьдесят и в шестьдесят.

Когда он желал женщину, а это случалось часто и быстро, он действовал так, как будто на земле есть только он и эта женщина, как будто есть только его внимание и чувство, причем широкое именно настолько, насколько нужно для ее завоевания. Физическая любовь казалась ему исключительным делом двух индивидуумов, которое направляется лишь по их теперешнему страстному желанию.

В рождественскую ночь любовник Барбары пришел в комнату Казановы и бросился на софу. Барбара носит под сердцем плод любви. Она хочет покинуть Рим или умереть, если любовник ей не поможет.

"Вы должны не ней жениться", объявил Казанова, который знал как давать моральные советы другому.

Любовник снял жилище, примыкающее к дому Барбары и по ночам проникал к ней через чердачный люк.

Через восемь дней около одиннадцати вечера он пришел в комнату Казановы с незнакомым аббатом. Казанова узнал Барбару. "Вы хотите войти?"

"Да! Аббат и я... мы проведем ночь вместе."

"Желаю счастья! Но отсюда, пожалуйста, уходите!"

Когда через несколько дней около полуночи Казанова хотел запереть дверь, в нее ввалился аббат и бездыханный упал в кресло. Это была Барбара. Он резко упрекнул ее и приказал уходить.

Со слезами она бросилась к его ногам.

Коляска любовника ожидала во тьме. Час назад она со служанкой ускользнула сквозь чердачный люк в комнату любовника, переоделась для бегства и заспешила по улице. Служанка с узелком прошла вперед, Барбара на углу завязывала распустившийся шнурок и видела, как служанка садится в коляску. Вдруг тридцать сбиров окружили коляску, один влез на козлы, натянул вожжи, и коляска с любовником, служанкой и сбирами умчалась. Первый импульс толкнул ее к Казанове. Она ко всему готова, даже к смерти. И поток слез.

Он увидел перед собой бездну. Но эти слезы! Ее прекрасные глаза! "Моя бедная девочка", пробормотал он, "а когда настанет день?"

Смертельно побледнев, она опустилась на пол. Он расшнуровал ее лиф, сбрызнул водой лицо и грудь, лучше, чем лучший чичисбей. Она пришла в себя. Она замерзла. Ночь была холодной. У него не было огня. Она должна лечь в его постель. Он ведь поклялся беречь ее.

"Ах, господин аббат, единственное чувство, которое я пробуждаю, это сострадание." Она была беспомощна от слабости, он раздел ее и отнес в постель, лучше, чем лучшая горничная. Он открыл, что сострадание может быть сильнее, чем обнаженные прелести. Он спал рядом в одежде и разбудил ее на рассвете. Она оделась. Он повел ее на верхний этаж, в одно не очень приличное место, которое однако никто не посещал.

Там он заставил ее написать свинцовым карандашом по-французски: "Монсиньор, я приличная девушка, но переодета аббатом. Ваша светлость, я умоляю Вас принять меня; я скажу свое имя наедине. От Вашего великодушия я жду спасения своей чести."

Он наставлял, что когда по этому письму ее позовут к кардиналу, она должна преклонить перед ним колени и откровенно рассказать свою историю, только не то, что она провела ночь в постели Казановы; пусть она была всю ночь на верхнем этаже.

Кардинал конечно убережет ее от позора, и так или иначе соединит с любимым.

Аббаты за столом говорили только об этом. Молчал один Казанова. Позже Гама рассказал, что около девяти часов очень красивый аббат, похожий на переодетую женщину, передал через камердинера письмо для Его светлости, а он попросил провести аббата во внутренние комнаты и там оставил.

Казанова выказал определенную меру холодного интереса. Он верил, что все уже в прекрасном порядке, что кардинал взял Барбару под свою защиту. На другое утро Гама сияя от радости пришел к Казанове. Кардинал уже знает, что соблазнитель Барбары друг Казановы. Он думает, что Казанова равным образом друг Барбары, так как он брал у нее и у отца уроки французского. Они убеждены, что Барбара провела ночь в постели Казановы. Они удивлены нескромным поведением Казановы. Казанова напрасно уверял Гаму, что видел Барбару шесть недель назад, что ему смешна мысль о том, что она могла спать с ним. "Тем не менее эта история вам повредила", сказал Гама.

Вечером оперу не давали, и Казанова без стеснения пошел к кардиналу. На другой день Гама рассказал, что кардинал отправил Барбару в монастырь и заплатил за переезд. Ее история скоро стала темой болтовни в Риме. Казанове приписывали главную роль. Он, естественно, все отрицал. Отец Джорджи наставлял его, что все зависит от случайностей и от мнения людей, а не от правды. Если Казанова в сорок лет будет на конклаве выдвинут в папы, эта история может ему повредить.

Когда в начале поста разговоры поутихли, кардинал Аквавива пригласил его в кабинет. В Риме утверждают, что он и Казанова из корысти покровительствуют любовнику Барбары. Вообще говоря, эта болтовня его не трогает. Тем не менее ни один кардинал такую болтовню не игнорирует. Поэтому Казанова должен покинуть свой дом и Рим, конечно под каким-нибудь благовидным предлогом или даже с важным делом. У кардинала везде друзья. Благодаря его рекомендации Казанова найдет место. Утром на вилле Негрони он должен назвать ему цель своей поездки и через восемь дней уехать.

"Уходите", сказал он, когда Казанова пустил слезу. "Не показывайте мне своего отчаянья."

Два часа Казанова ходил по садам виллы Боргезе. Он был в отчаяньи. Он полюбил Рим. По дороге к счастью он упал в пропасть. Что было его главной ошибкой? Слишком большая любезность.

На другой день он доверил кардиналу всю драму влюбленных. Весь в слезах целый час он говорил о своем горе. Кардинал спросил только: "Куда?"

От гнева у Казановы высохли слезы: "В Константинополь!"

Кардинал помолчал немного и сказал со смехом: "Я благодарен, что не в Исфахан! Тогда у меня были бы затруднения. Вы получите специальный паспорт, потому что в Романьи на зимних квартирах стоят две армии."

Дома Казанова сказал себе, что он либо свихнется, либо доверится вдохновению своего доброго ангела.

Через два дня кардинал вручил ему паспорт и запечатанное письмо к Осману Бонневалю - паше Карамании, жившему в Константинополе. Венецианский посланник да Лецце дал рекомендательное письмо к богатому турецкому другу.

Донна Чечилия при расставании сказала, что Лукреция скоро станет матерью. В первый раз Казанова хвастается отцовством. Анжелика конечно не пригласила его на свадьбу.

Папа послал привет Бонневалю; свое благословение он едва ли мог послать, так как Бонневаль, происходивший из древнейшего французского графского рода и бывший генералом принца Евгения, стал мусульманином и генералом янычаров. Однако, папа благословил Казанову и подарил золотой венок с розами из агата - стоимостью в двенадцать цехинов.

Аквавива вручил ему кошелек с семьюстами цехинов. Казанова ехал в почтовой карете, рядом были мать и дочь; они были уродливы, путешествие скучным.

Глава шестая. Беллино и фенрих Казанова

Я Казанова. Путешественник.

Казанова. "Воспоминания"

В Анконе он начал жизнь авантюриста. Семь месяцев назад он приехал сюда, чтобы возможно стать папой. С венком каменных роз от папы он снова появился в Анконе на пути в Турцию.

Тогда, несмотря на сверкающие перспективы, он был вынужден жить на милостыню нищенствующего монаха, сегодня у него не было перспектив, но была тысяча цехинов. В Калабрии он отказался от карьеры из страха перед скукой, в Риме он разрушил ее состраданием к беременной женщине; вместо того чтобы начать новую карьеру, следующие двадцать лет он смеялся над серьезностью жизни, из-за игры слов уехав в Константинополь, где его ждали только приключения и чужой замкнутый мир.

Именно потому, что он жил без плана и профессии, он стал искателем эротических приключений. Вплоть до двадцати лет его эротические авантюры были достаточно скромными. Он познал двух полудевочек-полуженщин. Он любил две пары сестер и при удобном случае заимел молодую сестру. Это последовательность указывает на будущего соблазнителя, неохотно упускающего что-либо. Юморист вывел бы из этого новое психологическое правило.

Все его случайные победы над захваченной врасплох арендаторшей и кухаркой священника в Осаре глубоко устыдили Казанову, получившего отказы от графини Бонафеде, от маркизы Дж., от племянницы священника Анджелы, от куртизанки Джульетты, и вероятно также от госпожи Вида и Барбары Далакуа.

К двадцати годам у него были лишь две настоящие возлюбленные: шестнадцатилетняя Нанетта, восемнадцатилетняя Лукреция. Обе покорились слишком быстро, если не сказать что сами соблазнили его. На первой же девушке, захваченной им настойчивостью и дерзостью, он сразу же хотел жениться и только обстоятельства предотвратили это.

Он остановился в Анконе в лучшей гостинице, поругался с хозяином, который в постный день не хотел подать ему мясо и рассказал кастильскому поставщику испанской армии в Италии Санчо Пико, с которым познакомился в гостинице, что он секретарь кардинала Аквавивы, кем уже больше не был.

Многие критики утверждали, что он там не был, и что его пребывание в Калабрии, Неаполе и Риме протекало по-другому. Все даты были перепроверены и было найдено, что он не слишком ими манипулировал. Следуя Густаву Гугитцу, Казанова возвратился в Анкону не 25 февраля 1744 года, как написано в воспоминаниях, а в начале 1745 года, когда уже шла война за австрийское наследство между испанскими и австрийскими войсками в северной Италии. К счастью в своем окружении Казанова встречал меньше скептиков, чем в потомках.

"Вы любите музыку?", спросил Санчо Пико. "Рядом живет примадонна." Казанова последовал за ним, он любил примадонн.

За столом сидела пожилая женщина, две хихикающие девушки и два картинно-красивых мальчика. Старший, кастрат, и был "примадонной", ему было самое большее семнадцать лет. Как и во всем церковном государстве, в Анконе певицы театра тоже ценились за невыносимое побуждение к греху. Младший сын, Петронио, выступал в качестве танцовщицы. Чечилия учила музыку, Марина занималась танцами; Казанова, который из молодых женщин всегда ценил и предпочитал самых молодых, давал им одиннадцать и двенадцать лет.

Семейство происходило из Болоньи, жило своими талантами и было по обычаю болонских комедиантов столь весело, что Казанова был опьянен их яркой радостью. Кастрат Беллино сел к клавиру и чарующе спел. Он был похож на Лукрецию и на маркизу Дж., у него была красивая грудь, жгучие глаза и Казанова мог поклясться, что Беллино - женщина в мужском платье.

Чтобы разрешить эту эротически смущающую загадку, Казанова откладывал отбытие со дня на день, тратил цехины на детей и на мать, страдавших от бедности и от злости театрального директора, по просьбе Беллино взял Петронио слугой, приглашал семейство на кофе, на обед, на кипрское вино и тем не менее находил у Беллино холодный отклик. Он получил только поцелуй от Петронио, который прикоснулся полуоткрытыми губами, но когда Казанова объяснил, что это не в его вкусе, этот Гитон, этот профессиональный сладострастник совершенно расстроился.

Джакомо всего лишь хотел безвредно провести время с молоденькими девушками и распределял за столом кипрское вино и поцелуи направо и налево Марине и Чечилии, и ко взаимному удовольствию ощупывал их сверху донизу, при этом он ухватился за кружевное жабо Беллино и открыл красивейшую грудь, как он говорит "доказательство пола Беллино".

"Этот недостаток", возразил Беллино, "я разделяю с товарищами по судьбе". Когда же Казанова запечатлел на этой груди поцелуй, Беллино убежал.

Когда перед сном Казанова запирал дверь, пришла Чечилия, уже наполовину раздетая. Не возьмет ли господин Беллино с собою в Римини, где тот выступит в опере?

Только если он получит желанное объяснение!

Чечилия убежала и сразу вернулась. Беллино уже в постели, но завтра утром он выполнит желание господина, если господин отсрочит отъезд еще на двадцать четыре часа.

Только если Чечилия проведет с ним ночь!

"Вы любите меня?", восхищенно спросила девушка. Он очень ее любит. Она побежала к матери, спросить разрешения, и вернулась сияя от радости - мать считает его благородным человеком. Она считает его щедрым. Чечилия поклялась, что девственница, мигом заперла дверь и бросилась в его объятия. Она была милой, но он не был влюблен. Утром он осчастливил мать, подарив Чечилии три дублона.

Из-за этого днем дулась Марина. Ночью он спал с Чечилией. Утром он уедет с Беллино. Ею пренебрегли.

"Ты хочешь денег?", смеясь спросил Казанова.

"Речь идет о любви", возразила она.

"Ты еще слишком мала."

"Я сильнее Чечилии и еще не имела возлюбленного." Он наполовину пообещал. Радостная она побежала к матери за свежими простынями на утро, чтобы в гостинице ничего не заметили. Удивленный плодами театрального воспитания, он нашел свою шутку весьма удавшейся.

На прогулке с Беллино они забрели в гавань и из любопытства взошли на турецкое судно. Первой, кого они увидели на борту, была греческая рабыня из лазарета. Она стояла рядом со старым капитаном. Не подарив ей даже взгляда, он спросил капитана, что у него на продажу, и капитан провел Казанову и Беллино в свою каюту. Казанова сделал вид, что не находит ничего существенного, и наконец попросил прекрасную жену капитана выбрать для него что-нибудь. Турок засмеялся. Она что-то сказала по-турецки. Тогда он вышел из каюты.

В следующее мгновение она бросилась на шею Казановы и вскричала: "Вот он, миг счастья!" Он сразу принял подходящую позу и в спешке сделал с ней то, что ее господин пять лет не делал. Прежде чем он закончил, она услышала, что идет турок, со вздохом освободилась и так искусно встала перед Казановой, что он смог привести свою одежду в порядок, иначе это приключение стоило бы ему многих денег или даже жизни. Несмотря на свое возбуждение, он втайне смеялся над Беллино, который дрожал всеми членами от неожиданности и смущения.

Позднее Беллино объяснил, что это невероятное представление дало ему особое понимание характеров гречанки и Казановы. Казанова же не объяснил ничего. Беллино должен был понять, что любовный акт для Казановы значит мало.

Вечером Казанова ужинал с семейством, Чечилия и Беллино пели неаполитанские песни. В полночь Казанова попросил Беллино объясниться. Но Марина уже ждала под дверью. Она вошла боязливо, думая что Казанова может быть не в духе, сомневаясь в ее девственности. Казанова успокоил ее, дал ей утром три дублона и пошел к своему банкиру. Ему нужны были деньги для Беллино, если тот окажется женщиной. Вечером после ужина, после кипрского вина и песен он предпринял новую атаку на Беллино и с отвращением отдернул руку. Ему показалось, что он наткнулся на мужчину. Он отослал его, утром он с ним уедет, Беллино больше нечего бояться.

Они отправились со слезами девушек и благословением матери, которая с венком из роз в руках бормотала "Отче наш", повторяя: "Dio provedera" (Помоги, Господь). Господь помог уже скоро. Многие из тех, кто живет запрещенным промыслом, контрабандисты и сводницы, обладают таким прекрасным доверием к богу. Уже у Горация воры просят помощи у богов.

По дороге Казанова опять забыл все свои намерения и сказал Беллино: "Признайся, что ты - женщина!" Он угрожал насилием. Беллино расплакался и хотел выйти. Казанова растрогался. Но перед Синигалией его опять разобрало. Сомнение грызло его. Беллино избегал любой проверки; тогда Казанова захотел сделать кастрата женщиной в постели или самому стать ему женщиной в противоестественном разврате.

"Мои муки были невероятны", наивно говорит Казанова. Он признается, что любовь и гнев приводят к фальшивой логике.

В Синигалии он остановился в лучшей гостинице и так как в комнате была только одна постель, спросил "с очень спокойным лицом", не хочет ли Беллино развести в соседней комнате огонь. Когда Беллино мягко возразил, что хочет разделить постель с Казановой, тот сдержал радость. Он твердо решил оставить кастрата в неприкосновенности. Он узнает силу своей воли.

За столом Беллино сладострастно смеялся. Казанова нетерпеливо встал. Беллино принес ночник, скромно разделся и лег в постель. Когда Казанова улегся, Беллино прильнул к нему, поначалу безмолвно. Их уста слились и Казанова был на вершине наслаждения, которого никогда еще не испытывал. Влечениями Беллино говорила чистая любовь. Новый пыл, море наслаждения. Казанова удвоил свое счастье счастьем Беллино. Следуя своей арифметике, он находит четыре пятых своего наслаждения в наслаждении, которое он доставляет возлюбленной. Старость потому отвратительна, что еще наслаждаясь сама, не может более доставлять наслаждение.

"Ты рад? Я была достаточно влюблена?", спрашивала Беллино. "Я не ошибаюсь?", спрашивал Казанова. Какая неожиданность и какая прелесть.

Беллино начала рассказывать: "Меня зовут Тереза." У ее отца, бедного чиновника в Болонье, жил знаменитый кастрат Салимбени, который дебютировал в Милане в опере Хассе. Молодой и красивый, он обучал двенадцатилетнюю Терезу. Целый год она аккомпанировала ему на клавире и в постели. Уже целый год она была его возлюбленной, когда ее отец умер, а Салимбени "плача" сообщил, что должен ее покинуть. Она плакала. Салимбени решил отправить ее в Римини в пансион учителя музыки, где уже жил мальчик по имени Беллино в возрасте Терезы, которого изувечил его многодетный больной отец, чтобы после смерти отца мальчик содержал других детей своим певческим искусством. В Римини Салимбени узнал, что мальчик Беллино днем раньше умер. Тогда Салимбени отдал Терезу под видом кастрата в пансион матери Беллино, чтобы там она выучилась петь и через четыре года под видом кастрата приехала в Дрезден, где он будет выступать в королевской опере. Никто в Болонье ее не знал. Братья и сестры Беллино помнили его только маленьким. Мать ублаготворилась деньгами. Тереза надела одежду мальчика, обещала ни в чьем присутствии не раздеваться и назвалась именем Беллино. Когда развилась грудь, это приписали увечью. С помощью маленькой штучки, которую дал Салимбени, она создавала иллюзию, способную устоять перед поверхностным ощупыванием. За год до того, как она узнала Казанову, Салимбени умер, а их мать нашла в театре Анконы место для Беллино-певца и для Петронио-танцора.

Тереза призналась, что покорялась Салимбени лишь из благодарности, что Казанова первым превратил ее в женщину, что он ее первый настоящий возлюбленный. Ради него она хотела бы снять фальшивую одежду, сменить фальшивый пол, фальшивое имя, и зарабатывать свой хлеб как певица. Она сыта преследованиями мужчин, которые подозревают в ней женщину, и тех, которые ищут удовлетворения с кастратом. Он должен спасти ее. Она хочет жить благонравно и будет ему верна.

Казанова пролил слезу, смешавшуюся с ее слезами. Он обещал, что никогда не покинет ее.

"Как ты могла допустить, чтобы я спал с твоими сестрами?", спросил он.

"Вспомни нашу бедность! И разве я не видела твое легкомыслие с греческой рабыней? Ты ветреный, без чувства верности. Ты обижал меня не сто ладов, любимый."

Наконец, она сказала ему правду.

Он просил, чтобы в Венецию она приехала с ним в женском костюме. Она была готова ко всему. После счастливой ночи он смотрел на спящую женщину. Он решил жениться на Беллино.

Ее талант был золотым источником. Он не хотел жить на него. Он устроил ей испытание. Едва она открыла глаза, он начал длинную речь. Он хочет, чтобы она знала всю правду. Когда он истратит деньги из кошелька, у него в этом мире не останется более ничего. Его происхождение еще незначительнее, чем ее. У него нет никакого таланта, никакого места, никаких шансов на деньги, нет родителей или друзей, никаких прав на что-либо, никакого плана в жизни. Короче, у него есть лишь здоровье и молодость, храбрость и ум, прекрасные убеждения и литературные знания. По крайней мере он лично независим и не знает страха перед несчастьем или судьбой. Однако, он мот. "Прекрасная Тереза! Так выглядит твой муж. Что ты теперь скажешь?"

Его оскорбило, что Тереза сразу поверила всему плохому. Она могла бы из вежливости хоть немного посомневаться. Она тотчас призналась, что подозревала это уже в Анконе. Она думает, что это правда. Если он беден и расточителен, то не пренебрежет ее подарком, то есть ею самой и ее талантом. Она призналась, что хочет заботиться о нем. Беллино нет больше. Она - Тереза. Ее таланта хватит на обоих в Венеции или везде, где он хочет.

"Мне надо в Константинополь", объявил он.

Она была готова. "И если ты боишься моего непостоянства, то женись на мне!"

"Завтра утром в Болонье я поведу тебя к алтарю."

На следующий день они сидели в Песаро за завтраком, когда какой-то унтер-офицер с двумя фузилерами потребовал документы и Казанова не нашел свой паспорт. Его привели к маркизу де Гагу, главнокомандующему испанской армии в Италии во время войны за австрийское наследство. Знаменитый генерал, стоящий среди офицеров штаба, сказал что из милосердия не расстреляет его, а только задержит, пока из Рима не придет новый паспорт. Только дезертиры теряют паспорта во время войны. Кардинал Аквавива должен знать, что таким как он не дают поручений.

Казанова просил Аквавиву прислать новый паспорт в военное бюро в Песаро, дал Терезе сто цехинов и два поцелуя, и обещал, что через десять дней будет с ней в Римини.

Его привели на гауптвахту в Санта Мария и он спал на соломе между каталонскими солдатами. На соломе он стал философом. Его "философией" был безграничный, бешено самодовольный оптимизм эгоиста.

Ночь на гауптвахте принесла ему "небольшой проигрыш" (расставание с Терезой), "и большой выигрыш" (никогда больше он не терял паспорт).

Новый вахтенный офицер, очаровательный француз, предоставил утром стол, стул, постель и обслуживание, выиграл у него в пике три или четыре дуката и дал хороший совет: не играть следующим вечером в фараон, так как банкомет - грек. В самом деле, грек выигрывал целый вечер, только по своему выговору он был неаполитанец и звался дон Бене иль Кадетто. Француз объяснил Казанове: "греком" на жаргоне игроков зовется шулер. Так наивен был Казанова в двадцать лет, так рано он столкнулся с шулерами. Пять дней спустя проигравший игрок ударил "грека" палкой, причем тот сделал вид что ничего не заметил и спокойно считал выигрыш. Несмотря на физиономия висельника, он был приятным человеком. Через девять лет, когда Казанова вновь увидел его, он был капитаном на службе королевы Марии-Терезии и звался д'Аффлиссо; когда Казанова увидел его спустя еще десять лет, он был полковником и миллионером; еще позже он стал заключенным на галерах.

Всю жизнь Казанова встречал таких авантюристов, шарлатанов и мошенников с талантами и без оных. Они были его друзьями и врагами, он жил в их обществе, беспрестанно ездившим от двора ко двору, с коронации короля на следующий спектакль, с конгресса на воды, они вместе работали и интриговала друг против друга, они делили выигрыши в шулерской игре или предавали один другого. Казанова изучал их с симпатией, антипатией или со смешанными чувствами восхищения и презрения, он ощущал себя с ними солидарным и в чем-то превосходящим их.

На разных этапах жизни человек имеет разные взгляды на себя, на мир и на других людей. Самая распространенная ошибка - думать, что человек развивает себя и свои возможности к лучшему. Человек - один в молодости, другой в старости. С каким многообразием различных ощущений рассматривал Казанова в своей длинной приключенческой жизни этих авантюристов, их головокружительные восхождения и крушения, их блеск и нищету! В старости, из тихого места он подвел баланс всему с неожиданной строгостью и с тайной симпатией.

На гауптвахте в Санта Мария Казанову, как пеструю птицу, узнала половина войска. Он ждал паспорта уже девять или десять дней. Однажды утром около шести часов он отошел за сто шагов от часового, как один офицер спрыгнул с лошади, чтобы на три минуты исчезнуть в кустарнике. Казанова импульсивно схватил уздечку лошади, которая спокойно ждала хозяина, сунул ногу в стремя и неожиданно сел в седло, первый раз в жизни. Внезапно кобыла, которую он вероятно потревожил ногой или палкой, рванулась как дьявол, и Казанова вцепился в нее руками и ногами. На оклик последнего форпоста он при всем желании не мог ответить и услышал свист пули возле уха. В конце концов он остановился у первого форпоста австрийцев и возблагодарил господа, когда смог слезть. "Куда вы так спешно?", воскликнул гусарский офицер.

"Я скажу только князю Лобковицу", возразил Казанова, не подумав, что же он должен сообщить генералу, командующему австрийской армией. Два гусара взяли Казанову в галоп и поскакали в Римини к генералу.

Ничего не прося, Казанова с удовольствием рассказал всю историю. Генерал захохотал. Рассказ не очень правдоподобен и он должен бы его задержать. Но чтобы избавить его от неприятностей, он прикажет своему адъютанту отвезти его к цезенским воротам и там отпустить. Он должен только не появляться в Римини без паспорта.

Чтобы не бросаться в глаза, он квартировал в Болонье в скромнейшей гостинице, купил свежее белье и одежду и внезапно пришел к мысли одеться как офицер. Портной по имени Морте сделал ему роскошный мундир несуществующей армии. Мундир был белым, куртка - голубая с золотыми и серебряными аксельбантами. С ним он носил длинную шпагу с рукояткой из золотых и серебряных нитей. Он купил длинную искусственную косу, на которую прикрепил дерзко вздернутую шляпу с черной кокардой. С элегантной тростью в руке он прогуливался по улицам Болоньи. Теперь он переехал в лучшую гостиницу. Этим он был обязан мундиру. Часами он восхищался отражением в зеркале. "Я с восторгом нравился сам себе."

В кофейне из-за газеты он тайком наблюдал, как им восхищаются посторонние. Он был счастлив. В одной из газет он причитал заметку: "Господин Казанова, офицер королевского полка, дезертировал, после того как на дуэли убил капитана. Никто не знает точных обстоятельств, известно лишь, что этот офицер прискакал в Римини на лошади другого офицера, который остался лежать мертвым."

После этого Казанова почувствовал недоверие к газетам и к исторической правде. Он смеялся над тем случайным обстоятельством, что как только набрел на идею сшить мундир, так другой офицер по имени Казанова устроил дуэль. Конечно, это газетное сообщение уже распространилось в Венеции.

Он решил съездить туда, насладиться триумфом в качестве дуэлянта и жениться на Терезе. Тут он получил от нее толстое письмо. Герцог Кастропиньяно, пятидесятилетний неаполитанский генерал, услышал ее пение и тотчас предложил годичный контракт в оперу Сан Карло за тысячу золотых унций и дорожные расходы. Она попросила на раздумья восемь дней. К письму приложен контракт, который она подпишет только по желанию Казановы, так как ее подлинной обязанностью является пожизненное служение Казанове. Если он хочет поехать с ней в Неаполь, она встретит его, где он хочет. Иначе она порвет контракт и поедет с ним, куда он захочет.

Первый раз в жизни он тщательно обдумывал свое решение. Он просил курьера заехать за ответом только на следующий день. Он колебался между тщеславием и любовью. Может ли Тереза потерять такой шанс? Может ли он вернуться в Неаполь как жиголо некой певицы, туда, где семь месяцев назад он играл роль молодого господина, отпрыска старой аристократии? Должен ли он закабалить себя в двадцать лет? Отречься от большого будущего, которое он считал таким близким?

Чтобы выиграть время, он написал Терезе, что в июле после возвращения из Константинополя он конечно разыщет ее в Неаполе. (Тем временем живи так, чтобы я не краснел за тебя.) Благодаря красоте она может сделать быструю карьеру, как и благодаря своим талантам. Однако, он не станет играть роль терпеливого супруга или услужливого любовника.

Неделей раньше он был готов на совсем другое. Время, признается Казанова, и в любви играет главную роль. Тереза ответила покорно и печально. Она будет ждать - пока он будет ей писать. Это было его предпоследнее письмо. Через четыре дня он уехал в Венецию.

Как позже Фабрицио - герой стендалевских "Пармских фиалок", Казанова блуждал там и сям меж двух враждующих армий. Юный солдат Стендаля посреди битвы при Ватерлоо тщетно ищет битву. Казанова в разнообразных сюртуках и юбках искал удовольствий и находил их. Как на венецианском маскараде менял он маски, так двадцать лет подряд Казанова менял профессии, мундиры и женщин, во все и во всех влюбленный, и особенно в самого себя.

Перед отъездом он заплатил пятьдесят дублонов за похищенную лошадь, получил паспорт и сундук.

В Венецию он прибыл 2 апреля 1745 года. Это был его день рождения. Десятки раз в его жизни решающие события происходили в день его рождения. (Он говорит, впрочем, что шел 1744 год.)

Казанова пошел на биржу, чтобы взять каюту на венецианском судне, идущем на Корфу, так как до следующего месяца ни одно судно не шло прямо в Константинополь. Он навестил своего опекуна, аббата Гримани, который вскрикнул от сюрприза, увидев вместо священника офицера. Казанова посетил госпожу Манцони, предсказавшую так верно, и госпожу Орио, у которой за пятнадцать цехинов он на четыре-пять недель снял комнату рядом со спальней ее племянниц Мартины и Нанетты, причем он там же и питался. Племянницы сочли, что он стал красивее. Три часа подряд, разумно отбирая, он рассказывал свои приключения за последние девять месяцев. Обе "маленькие женщины" опять завоевали его сердце, несмотря на любовь к Терезе, "которую он всегда видел глазами своей души". Совместное проживание с племянницами представлялось ему лишь "как преходящая незначительная неверность и никакого непостоянства".

В военном министерстве он встретил майора Пелодоро, который посоветовал ему вступить на военную службу. Некий лейтенант хочет продать патент за сто цехинов и Казанова может получить его, если согласится военный министр. Он также может поехать в Константинополь вместе с венецианским посланником шевалье Франсуа Венье. Он отъезжает самое позднее через два месяца.

В конце месяца Казанова поступил фенрихом на службу республики Венеции в полк Бала, стоящий на Корфу. Кроме этого он получил разрешение несколько месяцев сопровождать в Константинополь байли или посланника.

5 мая 1745 года с пятьюстами цехинов и со множеством красивых нарядов он взошел на борт судна "Богоматерь в розовом венке". Когда на следующее утро оно пристало в Орсера, он с удовольствием гулял в своем мундире по бедному захолустью, где девять месяцев назад был голоден и болен.

Тереза была забыта. Был забыт и путь в церковь. Была забыта прошлая нищета. Он был молодым офицером и через десять лет вероятно будет великим генералом. И разве он не с удовольствием, как сыновья знатных венецианцев, путешествует в Константинополь? С пятьюстами золотых в кармане Казанова верил, что скоро ему будет принадлежать полмира. И он получит его весь, половину за половиной.

На Корфу целый месяц Казанова ждал прибытия посланника Венье. Вместо того, чтобы изучать страну и людей, он днем и ночью сидел в кофейне, за исключением времени, когда был в карауле, и просадил деньги в фараон. В конце концов он заложил или продал ценные вещи. Каждый может подолгу проигрывать в азартной игре, объясняет Казанова, который был тогда так называемым умным игроком, что хватает удачу мастерством, не приобретая репутацию обманщика. Прежде чем стать шулером, Казанова был игроком из страсти. Жозеф Ле Грас утверждает, что игра была самой сильной страстью Казановы, сильнее, чем любовь к любой женщине. На Корфу его утешало, что при каждом большом проигрыше банкомет говорил, что Казанова такой прекрасный игрок.

Наконец прибыла "Европа" с семьюдесятью двумя пушками на борту. Казанова получил шесть месяцев отпуска. В Константинополь Казанова вез письмо кардинала Аквавивы Бонневалю, которого звали Осман (или Ахмет), он был пашой Карамании. На полстолетия старше Казановы, такой же авантюрист, но в чинах и славе, в элегантном французском придворном костюме он, несмотря на свое брюхо, был еще красивым мужчиной.

Что же может сделать, спросил он смеясь, константинопольский паша для протеже римского кардинала?

Казанова рассказал историю своей жизни. Он пригласил Казанову на обед, мероприятие, где восемь гостей за столом были итальянцы, а кухня французской. Один эфенди упомянул своего венецианского друга Андреа да Лецце. Казанова достал рекомендательное письмо последнего благородному турку, оно было адресовано этому эфенди. Тот поцеловал письмо, обнял Казанову и пригласил на обед. В его павильоне с глазу на глаз он угостил его тем, что не пришлось по вкусу Казанове.

Бонневаль объяснил, что по турецкому обычаю эфенди Исмаил хотел дать ему доказательства своей дружбы, и что Казанова должен посетить его еще раз. У Бонневаля Казанова заполучил и другого друга, Юсуфа Али, богача шестидесяти лет. Казанова тоже рассказал ему всю свою жизнь. Турок был фаталистом. Они вели длинные философские беседы. Много месяцев Казанова регулярно ходил к нему.

Юсуф Али в третий раз взял в жены молодую женщину, от второй жены у него была пятнадцатилетняя дочь по имени Зелми. Она будет его наследницей.

Юсуф Али и Казанова говорили о жизни, о религии, об онанизме, о внебрачных связях, о талантах Зелми. Зелми будет прекрасной женой - если Казанова всего лишь за год у одного из родственников Юсуфа Али в Адрианополе выучит обычаи, язык и религию турок и захочет обратиться в ислам. Кроме красивой жены, он будет наслаждаться обставленным домом, рабами, богатейшими доходами и мудрыми разговорами с Юсуфом Али. Задумайся!

Казанова ходил как во сне. Он ждал какого-нибудь знака. Он говорит, что всегда следовал Богу, а следовал каждому искушению. После пятнадцатого визита он все еще ждал вдохновения свыше. Он был рад, что еще не видел Зелми. А вдруг он влюбится, а потом пожалеет о своем обращении? Разве он не может добыть богатство в христианской Европе? Он стремится к славе в европейской литературе. Должен ли такой блестящий рассказчик, как он, целый год подряд в провинциальном Адрианополе учить варварский язык, которым он может и не овладеть?

На званном ужине у эфенди Исмаила Казанова танцевал с венецианской рабыней двенадцать форланов - венецианский танец на шесть восьмых или шесть четвертых, такой же быстрый и буйный как тарантелла.

Эти двенадцать форланов были "единственным настоящим удовольствием" Казановы в Константинополе.

Светлой лунной ночью эфенди и Казанова сходили на рыбалку, ели потом жареную рыбу и через окно павильона в белом сиянии луны увидели, как три нагие нимфы купались в пруду и показывали себя на мраморных ступенях во всех позах сладострастия.

Через несколько дней Казанова пришел к своему другу Юсуфу Али и встретил в павильоне женщину, которая тотчас закрыла лицо. У окна молчаливая рабыня сидела за пяльцами. Казанова хотел уйти, но дама указала ему на подушку и уселась поблизости на другую со скрещенными ногами. Это была жена Юсуфа, восемнадцатилетняя хиотинка, платье которой не скрывало ни форму лодыжек, ни сладострастные бедра, ни подрагивающие груди. Он пожирал ее взглядами. Вне себя он протянул было руку, чтобы совлечь покрывало. Она резко воспротивилась и пригрозила карой Юсуфа. В ужасе он бросился к ее ногам. Она успокоилась. Он может снова сесть. Она так небрежно скрестила ноги, что он увидел прелести, вновь вскружившие его. Он проклинал свою поспешность. Она со смехом спросила: "Ты воспламенен?" Он схватил ее руку.

В это время пришел Юсуф Али. Он обнял Казанову и проводил жену к двери, где она подняла покрывало поцеловать супруга и как бы невзначай показала свой красивый профиль. Юсуф признался, что она девственна, что он не может иметь от нее детей.

Бонневаль хохотал над рассказом Казановы. Он дал красавице превратные представления о способностях молодых итальянцев. Если б он сам был моложе... Зачем он засмотрелся на нос хиотинки? Надо всегда стремиться к центру!

"Она же девственна!", вскричал Казанова. Бонневаль хохотал. Хиотинки знамениты своим искусством казаться девственницами.

Юсуф Али не забыл на прощание приготовить богатые подарки, подарки сделал ему и эфенди.

На Корфу губернатор острова господин Андреас Дольфин обещал при первой возможности сделать его лейтенантом. Именем Венеции Дольфин правил неограниченно и с большим великолепием. Ему было пятьдесят семь, но Казанове он не нравился и за это он сделал его семидесятилетним. Дольфин любил получать комплименты дам, Ежедневно он принимал за столом двадцать четыре персоны, при этом кокоток и шулеров.

Командир полка господин да Рива - Д. Р., как следуя литературной сдержанности называет его Казанова в воспоминаниях сделал его своим адъютантом, дал комнату в своем доме и солдата-денщика, крестьянина из Пикардии, пьяницу и мота, который едва мог накарябать свое имя. Но он был хорошим парикмахером, знал массу двусмысленных анекдотов, и Казанова учился у него языку французского народа.

Казанова промотал турецкие подарки за пятьсот цехинов, а свои же заложенные ценные вещи выкупил и продал; так хотелось ему стать умным игроком. Он дал эти деньги профессиональному игроку по имени Мароли (или Марулли), тому самому, которому когда-то проиграл. На этот раз они играли совместно. Казанова становился крупье, когда Маролли отказывался. Чаще крупье был Маролли, а Казанова держал карту, так как Маролли не любил выдавать свои карточные приемы.

Казанова внушал доверие. На выигрыше он не был жадным, а проигрывал со смехом. Своей любезностью он нравился игрокам. Шулер должен выглядеть честным. Так Казанова в двадцать лет стал профессиональным игроком, а Мароли его учителем в тех областях, без знания которых нельзя участвовать в азартных играх.

Два последних месяца на Корфу были для Казановы пыткой.

Дважды он прибывал на Корфу богатым, дважды покидал его нищим. Последний раз он кроме того оставил за собой долги, которые так и не оплатил, но "не по злой воле, а по беззаботности".

"О, люди!", восклицает он. "Меня избегали как неудачника, как будто я был заразным." 14 октября 1745 года он прибыл в Венецию, где судно поставили на карантин.

Казанова писал восточную главу в 1797 году, за год до смерти, и предсказывал, что в Венеции всегда будут галеры. Что иначе должна делать Венеция с преступниками, приговоренными к галерам?

Глава седьмая. Молодой человек

Глупцы пишут текст, а умники

комментарий.

Поверьте мне, ворам и мошенникам

нет нужды страшиться, рано или

поздно они сами себя разоблачают;

боятся только честные люди,

которые заблуждаются.

Аббат Галиани

В Венеции Казанова сразу пошел к госпоже Орио. Дом стоял пустым. Она вышла замуж за господина Росу и жила у него. Он пошел туда. Его Нанетта стала графиней Р. и жила в Гуасталье с мужем. Мартина стала монахиней в Мурано.

Два года спустя Мартина написала ему, что во имя Христа и богоматери он никогда не должен ее разыскивать. Его грех, то есть свое совращение, она ему простила, и раскаянье обеспечивает ей по крайней мере будущее блаженство избранных. Она никогда не перестанет молиться о его спасении.

Он никогда не видел ее более, но через девять лет она видела его, он это не заметил. В сорок четыре года он встретил старшего сына Нанетты, офицера пармского герцога.

Аббат Гримани встретил его дружески. Сестра Казановы уехала к матери в Дрезден; брат Франческо в форте Сан-Андре копировал батальные картины Симонини по заказу майора Спиридиола, одного из закадычных друзей Раццеты.

"Франческо арестован?", спросил Казанова и пошел в форт, где встретил брата с кистью в руках; Франческо не был ни обрадован, ни удручен. "В чем ты провинился?", спросил Казанова. Вошел майор. Казанова по-военному приветствовал его и спросил:

"По какому праву вы его задержали?" Он просил Франческо взять свою шляпу и пойти с ним пообедать.

Майор со смехом воскликнул, что стража задержит Франческо.

На следующее утро Казанова посетил военное министерство. Он хотел освободить брата и отказаться от места фенриха. За полчаса все уладилось. Казанова с Франческо расположились в одной меблированной комнате. Он получил отставку и сто цехинов от своего заместителя. Радостно он снял мундир и решил взяться за профессию игрока в карты. Через восемь дней он проиграл последнее сольди.

Надо было жить и он за талер в день стал скрипачом в театре Сан-Самуэле, выстроенном в 1655 году одним из Гримани.

С тех пор как он "утонул так глубоко", он не ходил больше в благородные дома. Его предупреждали, что он будет стыдиться, обдуманно став бездельником и наслаждаясь этим.

Привлекательный, здоровый, талантливый, знающий, развитый, он стал второсортным скрипачом, после того как представлялся своим знакомым доктором обоих прав, священником, секретарем римского кардинала и офицером. Так много банкротств в двадцать лет делало его смешным. Он кончил там, где могли бы начать даже неуклюжие. Его честолюбие дремало.

Как и его товарищи, после спектакля он шел в кабак и в бордель. Они дрались с гуляками и ложились с женщинами, не заплатив. Они отвязывали гондолы у берега, по ночам посылали акушерок к благородным дамам, которые не были беременны, они посылали священника для последнего причастия к молодоженам, звонили как на пожар в колокола домов и церковных башен, на площади Сан Анджело свалили мраморный памятник, убегали из гондол, не заплатив. Их было семеро, часто они брали с собой Франческо.

Случай спас Казанову от плохого конца. В середине апреля он играл на благородной свадьбе, продолжавшейся три дня. На рассвете третьего дня, уставший, он покинул оркестр, чтобы пойти поспать, как увидел сенатора в красной мантии, спускавшегося по лестнице, который на пути в свою гондолу достал платок и выронил письмо. Казанова поднял письмо и отдал сенатору, который настойчиво просил Казанову забраться в гондолу, чтобы в благодарность отвезти его домой. Когда Казанова уселся рядом на скамеечку, сенатор попросил его потрясти и помассировать ему левую руку, которую он не чувствует. Казанова тряс изо всех сил. Вдруг сенатор сказал ему неясным низким голосом, что уже отнялась вся левая половина и он чувствует, что умирает.

В ужасе Казанова откинул полог и схватил фонарь. Он увидел умирающего с перекошенным ртом. Он понял, что это удар. Он приказал остановиться и побежал за хирургом. Они были на той самой площади, где три года назад он до полусмерти побил Раццету. Узнав в кофейне адрес врача, он потащил его в гондолу прямо в халате. После того как хирург пустил сенатору кровь из вены, Казанова разорвал свою рубашку на полоски и перевязал его. Потом он приказал грести изо всей силы, быстро прибыл к Санта Марина, разбудил слугу и отнес почти безжизненного сенатора в постель. Казанова взял все в свои руки и приказал позвать еще врача, который сделал второе кровопускание и одобрил при этом первое. Казанова расположился рядом с постелью сенатора.

Часом позже в большой тревоге один за другим прибыли два патриция, друзья больного, и расспросили Казанову. Они были достаточно тактичны, чтобы не спрашивать кто он такой, и он окутал себя скромным молчанием. Больной едва показывал признаки жизни, разве что дышал. Ему делали компрессы. Священник ждал его кончины. Казанова отсылал всех посетителей. Два патриция и Казанова молча сидели у постели больного. В середине дня в той же комнате они немного поели.

Вечером старший патриций сказал весьма учтиво, что если у него есть дела, он может удалиться; они же останутся на ночь на матрацах у постели больного. Казанова сказал, что расположится в кресле; больной может умереть, если он его покинет.

Оба господина выглядели пораженными. Поздно вечером все трое поели. Господа рассказали, что их друг - сенатор Маттео Джованни Брагадино, единственный брат прокуратора. Ему пятьдесят семь лет.

Сенатор Брагадино, маркиза д'Урфе и граф Вальдштайн станут тремя большими покровителями Казановы.

Брагадино происходил из прекрасной семьи. Из-за своей веры один его предок был сожжен турками, другой (алхимик) - повешен христианами.

Маттео Джованни Брагадино, красивый, ученый, очень мягкий и остроумный, приверженец черной магии, был известен красноречием и большим талантом политика, а еще как галантный мужчина, совершивший много безумств ради дам, как и дамы ради него. Он был игроком, много проигравшим. Его свирепейшим врагом был его брат, прокуратор Венеции.

Однажды прокуратор был при смерти, как утверждали три врача, от того самого яда, от которого так же болел и умер его сын. Прокуратор обвинил в отравлении брата, но Совет Десяти единогласно признал его невиновным.

Пострадавший от злого брата, который похитил у него половину доходов, он жил "как любезный философ в лоне дружбы". Два преданных друга, породнившиеся между собой и происходившие из благородных семейств, господин Дандоло и господин Барбаро, печально сидели у его постели.

Когда врач Ферро растер ему грудь ртутной мазью, чтобы возбудить циркуляцию крови, больному к радости обоих друзей наконец стало лучше, но еще двадцать четыре часа его мучил сильнейший прилив крови в голову. Он был весь в жару и в смертельно-опасном возбуждении. Казанова видел, что глаза Брагадино уже закатывались и он едва мог дышать. Он разбудил друзей и объяснил, что больной умрет, если они немедленно не удалят мазь. Он тотчас обнажил грудь Брагадино, отлепил пластырь и заботливо вымыл его теплой водой. Тут Брагадино задышал легче и впал в тихий сон.

Утром врач был весьма удовлетворен, увидев больного в хорошем состоянии. Но когда господин Дандоло посоветовал ему удалить пластырь, доктор гневно раскричался, что это сведет больного в гроб; кто осмелился вмешаться!

Тут Брагадино сказал: "Доктор, человек, освободивший меня от ртути, что меня давила, это врач, понимающий больше, чем вы." Он имел в виду Казанову.

Казанова и врач уставились друг на друга в полном изумлении. Казанова молчал, чтобы не пуститься в смех. Врач презрительно смотрел на него, как на шарлатана. Наконец он холодно сказал, что раз уж так пошло, то наука может освободить место. Его поймали на слове.

Так Казанова стал врачом сенатора. Он был восхищен. Он объявил больному, что его вылечат природа и диета.

Отставленный врач рассказывал сумасшедшую историю всему городу. Многие удивлялись, что Брагадино взял врачом дешевого скрипача. Он объяснял всем, что без Казановы задохнулся бы; один умный скрипач может знать больше, чем все врачи Венеции.

Думал ли Казанова, что выступает наполовину шарлатаном, как когда-то наполовину совратил женщину?

Он стал оракулом Брагадино и двух его друзей. Он был настолько дерзок, что как каждый второй ученый говорил о книгах, которых никогда не читал, и цитировал медицинские теории, которые понимал лишь наполовину. Брагадино уверял, что для молодого человека он слишком учен. Нет ли у него каких-либо сверхъестественных знаний? Он может тихонько сказать правду.

От дерзости к надувательству был только шаг. Чтобы не разочаровывать Брагадино в его вере в чудесное, он признался, что в самом деле владеет магическими знаниями. Когда он переводит какой-нибудь вопрос в числа, он получает ответ в числах, которых ни один человек на земле, кроме него, не может понять верно.

Брагадино тотчас отгадал, что это - Ключ Соломона, как зовет обычный народ Каббалу. Кто передал ему эту науку?

Отшельник с горы Карпанья, которого Казанова узнал случайно, когда он был пленником испанской армии.

Дружбой с этими тремя людьми он восстановил уважение земляков. Никто в Венеции не мог понять, как трое таких умных, благородных, высокоморальных людей, которые по возрасту уже отказались от связей с женщинами, могут жить с таким бездельником.

К началу лета Брагадино снова смог ходить в сенат. Днем раньше он сказал Казанове: "Я обязан тебе жизнью, глупыш, хотевший, но не смогший стать священником, юристом, адвокатом, солдатом и даже скрипачом. Ангел господень привел тебя в мои руки. Я тебя изучил. Я знаю, как тебе отплатить. Если ты хочешь стать моим сыном, я оставлю тебя жить в моем доме до самой своей смерти. Твое жилище уже готово, осталось перенести вещи. Ты получишь слугу, собственную гондолу, свободный стол и десять цехинов в месяц. В твоем возрасте я не получал больше. Не думай о будущем, развлекайся и вот тебе мое слово: ты всегда найдешь во мне друга."

"Так из дешевого скрипача я стал большим господином", говорит Казанова.

Шпион Мануцци удостоверял в 1755 году, что Казанова обладает доверием Брагадино и разоряет его. "Но как может человек, играющий такую большую роль, общаться с таким бездельником?", спрашивает Мануцци. Шпик на редкость разбирался в шарме своей жертвы. В 1748 году из-за каббалистических обманов, которые он предпринял с Брагадино, Казанова должен был временно удалиться из Венеции.

Но до тех пор, пока 14 октября 1767 года Брагадино не умер в семьдесят лет, он любил Казанову и доверял ему, и Казанова в своих "Confutatione" посвятил ему прекрасную надгробную речь.

Марко Барбаро, холостяк, оставил Казанове пожизненную ренту в шесть цехинов ежемесячно. И Марко Дандоло, холостяк, в своем завещании определил ему столько же.

Глава восьмая. Христина

Мужчинам мы обязаны многими

редкостными находками в

поэтическом искусстве, все они

имеют свое основание в инстинкте

размножения, например, идеал

женщины.

Георг Христоф Лихтенберг

И он сразу начал плакать. Он

был злой и сентиментальный.

Достоевский

"Братья Карамазовы"

В двадцать один год Казанова сделал религией удовольствие. Однако в тридцать он сидел под свинцовыми крышами как член подрывной организации вольных каменщиков, и, как Сократ, был обвинен в развращении молодежи.

Его живой портрет, выписанный м воспоминаниях, выглядит привлекательным. Он живет пышно, он отважный игрок и непревзойденный мот, дерзкий остряк и в высшей степени нескромный праздношатающийся, который бесстрашно преследует всех женщин, обманывает других любовников и ценит лишь то общество, в котором может развлекаться.

Брагадино предостерегал. Он тоже в юности был бешеным. Казанова в старости тоже будет каяться. Точно в указанный срок Казанова назвал его мудрым. Впрочем, он находил много мудрых отцов-заместителей своему настоящему безрассудному отцу, которого едва узнал: Гоцци, Баффо, Малипьеро, Юсуф Али, и даже целое трио: Брагадино, Дандоло, Барбаро. Брагадино ласково советовал не играть на слово или по крайней мере не уплачивать такие проигрыши, потому что лучше за игрой быть банкометом, чем банкомету понтировать. Банкомет может отгадать, поэтому у него всегда преимущество против игрока.

В это время брат Казановы Франческо через Венецию проезжал в Рим, где стал учеником весьма известного тогда Рафаэля Менгса. Братья и сестры Казановы уже усердно и успешно продвигались по своим гражданским профессиям. Но память о них еще живет только потому, что их брат был авантюристом.

Замечательный соблазнитель Казанова хвастает тем, что не только делает женщин счастливыми, когда их любит, но часто создает их счастье тем, что предохраняет их от стыда или от бессовестного совращения, находит им супругов или богатых любовников, дарит им переживания большой любви или спасает честь их семейства.

Летом в Венеции слишком жарко и три покровителя с Казановой поехали в Падую, где три-четыре недели подряд возлюбленной Казановы была знаменитая венецианская куртизанка Анчилья, одна из великих оперных танцовщиц того времени. Президент де Броссе проезжавший через Италию в 1739-1740 годах называл ее красивейшей женщиной Италии. Ее официальным любовником был тогда граф Медини, "бесстрашный игрок и вечный враг удачи".

Граф Томмазо Медини, из старого словенского военного рода, штудировал юриспруденцию и беллетристику, и был выслан инквизиторами Венеции за то, что избил кредитора, а когда тайно вернулся, был заключен в крепость, из которой сбежал. Королева Мария-Терезия сделала его "capitano della guistizia" ("капитаном справедливости") в Мантуе. Инквизиторы разрешили ему возвратиться в Венецию и снова выслали, когда он снова избил кредитора. Он потерял службу в Падуе и завоевал в Вене дружбу Метастазио, который хвалил стихи Медини. Высланный из Вены и других мест как шулер, он в 1774 году в Мюнхене напечатал перевод "Генриады" Вольтера, сделавший его знаменитым. Он умер в долговой тюрьме Лондона.

На досуге Казанова понемногу проигрывал свои деньги Медини в салоне Анчильи, вплоть до того дня, когда вынул пистолет и угрожал застрелить Медини, если тот не вернет деньги, похищенные шулерской игрой. Анчилья упала в обморок. Медини отдал деньги, но потребовал, чтобы они вышли на улицу со шпагами.

В Прато-делла-Валле при лунном свете они вынули шпаги. Казанова уколол графа в плечо. Медини, который не мог поднять руку, запросил пощады.

Это была первая дуэль Казановы - против заведомого шулера и против литератора. Он пошел домой, спал великолепно и утром покинул Падую по настойчивому совету своего "отца" Брагадино.

Дороги Казановы вели тогда из игорного зала в закладную контору, на пути он встречал прелестных женщин, влюблялся, нуждался в свежих деньгах и потому шел снова в игорный зал из чистой скупости, хотя был расточителен, объяснял он; так как у него ничего не было, он должен был выиграть, а игорный выигрыш он ни ставил ни во что и с удовольствием тратил его на женщин. Веселая жизнь! Однако, у него всегда были долги, потому что он не мог остановиться, ни когда выигрывал, ни когда терял. Брагадино дал хороший совет. В казино в Ридотти держать банк имели право только нобили, с большими париками на голове, в мантиях и без масок.

Однажды серым утром января 1747 года Казанова был на пути в Тревизо, где хотел заложить бриллиантовое кольцо стоимостью в пятьсот цехинов, потому что у ростовщиков в Венеции деньги обходились дороже. Он был должен двести цехинов и обратился за советом к госпоже Манцони, ее содействием одна дама одолжила ему кольцо.

На набережной он увидел гондолу с двумя гребцами, которая вот-вот отправлялась в Местре, с богато разодетой молодой женщиной, которую он так страстно разглядывал, что гондольер кивнул, поняв что Казанова ищет дешевой оказии в Местре.

Казанова пристально посмотрел в прелестное лицо женщины, взошел в гондолу и заплатил двойную цену за проезд, чтобы не взяли никого больше, поэтому гондольер называл его экселенца, а старый священник хотел уступить место рядом с женщиной; Казанова вежливо отказался так как не был нобилем.

"Но вы наверное священнослужитель?"

"Нет, барышня, я только писец адвоката!"

"Я рада. Мой отец всего только арендатор. А это мой дядя, священник из Пр. (Преганциоло? Предацци?) Там я родилась и выросла, единственный ребенок и наследница отца, который умер, и матери, о которой врач к моему горю сказал, что она уже не поднимется."

"Милая Христина", сказал священник, "наверное, ты тревожишь господина?"

"Но разве я не взошел сюда, привлеченный красотой вашей племянницы, дорогой священник?"

Дядя и племянница при этом громко засмеялись, и он посчитал этим людей немного простоватыми. Дядя, несмотря на ее протесты, рассказал, что она заметила: "Посмотри-ка на этого приятного молодого человека, он гневается, что не едет с нами."

Она толкнула дядю на этих словах.

"Я не думал, что нравлюсь вам, но после этих слов отваживаюсь сказать, что нахожу вас прелестной."

"Многие венецианцы делали мне комплименты, но ни один не посватался. Я была в Венеции четырнадцать дней, чтобы найти жениха. Я хотела бы жить в Венеции."

"У этой девушки четыре тысячи дукатов", сказал дядя. "Хорошая партия! Но кто ей нравится, тот не сватается. Кто сватается, тот не нравится."

"Четырнадцать дней в Венеции! Это же слишком мало!", воскликнул Казанова. Он был бы счастлив взять в жены эту девушку на этом самом месте, даже если бы у нее не было пятидесяти тысяч талеров. Но вначале он должен узнать ее характер.

"Характер?", спросила она. "Вы имеете в виду красивый почерк?"

"Нет, мой ангел. Она заставляет меня смеяться. Я имею в виду свойства сердца. Уже три года я ищу жену, и хотя нашел несколько почти таких же прелестных девушек, все с хорошим приданным, но через два или три месяца у них выявлялись недостатки."

"Что же вам не нравилось?"

"Одна не выносит детей, другая слишком тщеславна, третья монашка, четвертая глупа, пятая печальна. Одна не хотела целоваться, другая чересчур красилась."

На каждом пункте Христина серьезно уверяла, что у нее этого недостатка нет. Она носила в черных косах золотые заколки и шпильки, золотую шейную цепочку двадцатикратного переплетения и широкие, массивные, золотые кольца, всего больше чем на сто цехинов.

Священник хотел идти в Тревизо пешком, но племяннице нужно место в коляске. Тогда Казанова предложил им "свою" четырехместную коляску. В Манджера он приказал подать завтрак, а тем временем нанял красивую коляску. Священник пошел к мессе. Казанова попросил помолиться за них и дал ему за это серебряный дукат, за что священник хотел поцеловать ему руку.

Наконец Казанова подал руку племяннице, иначе он прослывет неучтивым. Она взяла его руку. "Что же станут говорить теперь?"

"Что мы влюблены и составляем прекрасную пару!"

"А если нас увидит ваша подруга?"

"У меня нет ни одной, я никого не хочу, во всей Венеции нет никого красивее вас."

"Жаль, я не приеду больше в Венецию, и уж конечно не на шесть месяцев нужных вам, чтобы изучить кого-нибудь."

"Я возмещу все издержки!"

"Тогда скажите это дяде!"

"За шесть месяцев вы хорошо изучите меня."

"Я уже хорошо знаю вас."

"И вы сможете ко мне привыкнуть?"

"Наверное."

"И полюбить меня?"

"Очень, если вы станете моим мужем!"

Он был поражен, восхищен. Ее шелковое платье, золотое шитье и браслеты, ее фигура, красивая грудь, красивые ноги, тонкие лодыжки, ее походка, свободные движения, очаровательный взгляд переодетая принцесса! А как она наслаждается тем, что нравится ему! Она четырнадцать дней была в Венеции, и не нашлось никого, кто бы женился на ней или по крайней мере соблазнил?

Ее прелестям он хотел "принести блистательное почитание на свой лад".

В Тревизо он пригласил их на ужин и обещал поездку в Пр. при луне в своей коляске. Он разжег огонь, заказал хорошую еду, и уговорил священника отнести в ломбард бриллиантовое кольцо, так как он не хочет показываться в ломбарде. Так на целый час он остался наедине с Христиной. Несмотря на свои желания, он не пытался получить даже единственный поцелуй. Он лишь возбуждал ее легкомысленными речами и чувственными историями. Священник вернулся с кольцом, из-за праздника Пресвятой Девы его можно заложить лишь послезавтра. Казанова уговорил добряка снова сходить туда: когда другой человек принесет то же самое кольцо, может возникнуть подозрение. Священник пообещал.

Казанова остерегался использовать в этот день даже малейшую ее благосклонность, чтобы не лишиться доверия. Он хотел уговорить священника поместить племянницу за счет Казановы в приличный дом в Венеции. Священник согласился. Казанова обещал все устроить за восемь дней. В это время он будет ей писать и надеется на ответ. Она призналась, что умеет только читать, но не писать. Ни одна девушка в ее деревне не умеет писать.

Но в Венеции высмеивают людей, не понимающих по-писанному. Христина печально сказала, что за восемь дней ей не научиться. Священник утверждал, что за четырнадцать дней это возможно. Она обещала быть прилежной.

Кристина была засоней и Казанова уговорил священника выехать за час до рассвета, так он сможет вовремя попасть к мессе. Он попросил хозяйку разжечь для него огонь в соседней комнате. Но священник возразил, что вполне удобно он может спать с племянницей в одной постели, а Казанова в другой. Они не будут раздеваться, а Казанова может и раздеться и утром остаться полежать.

Христина возразила, что может спать только раздевшись. Ей нужно только четверть часа для ночного туалета.

Не будет ли она спать с дядей нагою? "Телесный разум" Казановы противился этому представлению. Он заказал самый лучший ужин. Когда он вернулся, Христина гладила щеки своего семидесятилетнего дяди. Добряк смеялся.

"Она ласкает меня, потому что хочет дождаться здесь моего возвращения. Говорит, что завтра утром вы будете как брат и сестра. Я верю ей. Но она не подумала, что может быть вам в тягость." Казанова успокоил его. Он уверил дядю, что утром она будет под его защитой.

Казанова был так возбужден, что кровь ударила ему в голову. Четверть часа у него шла носом кровь. До конца дня священник уехал по своим делам. Казанова не выказывал ни малейшей свободы. Он рассказывал слегка завуалированные сладострастные истории, а когда она что-нибудь не понимала, то притворялась, что понимает все. За ужином он учил дядю и племянницу есть устриц и трюфели. Они пили вино из Гатты, которое веселит, но не опьяняет. Легли около полуночи.

Казанова проснулся засветло, когда священник уже ушел, а Христина все еще спала в постели. Он весело пожелал ей доброго утра. Она проснулась, засмеялась и приподнялась на локтях.

"Моя дорогая подруга. Ты прекрасна, как ангел. Я умираю от желания поцелуя."

"Дорогой друг. Подойди и поцелуй меня!"

Он выпрыгнул из постели. Из приличия она откинулась назад. Утро было холодным. Он был влюблен. Стихийным движением он лег в ее объятья. Они отдались друг другу, не успев осознать это. Она была счастлива и слегка смущена. Он сиял, удивленной победой, достигнутой без сопротивления. Не в силах говорить, на несколько минут она отдалась его поцелуям. На мгновение она стала серьезной. Но природа и страсть затопили все.

Через час они нежно посмотрели друг на друга.

"Что мы сделали", спросила она мягко.

"Мы поженились."

"Что скажет дядя?"

"Он узнает об этом только после того, как обвенчает нас в церкви."

"Когда?"

"Когда все будет готово."

"Это долго?"

"Наверное, месяц."

"Во время поста не венчают."

"Я получу разрешение."

"Ты не обманешь?"

"Нет. Я преклоняюсь перед тобой."

"Тебе не нужно много времени, чтобы узнать меня?"

"Я знаю тебя всю. Ты сделаешь меня счастливым."

"А ты меня?"

"Я надеюсь на это."

"Мы пойдем к мессе. Кто мог подумать, что не в Венеции, а на пути оттуда я найду мужа?"

Днем оба стали серьезными. "Почему?", спрашивали они друг друга.

Он не сказал ей всю правду. Он стал перед обязательством, "которое не было ему не по вкусу", но выглядело слегка поспешным. Он уже раскаивался. Это его огорчало. "Доброе создание" не должно стать из-за него несчастным. Она сделала себе маску, он повел ее в комедию, в игорное казино. Впервые она видела игорный банк. Он дал ей десять цехинов и показал, как надо ставить. Она не знала карты, но за час выиграла сто цехинов. В своей комнате они сосчитали деньги. Когда она поняла, что все принадлежит ей, все это казалось сном.

Они радостно поели и любили друг друга. Под утро он ушел в свою постель, чтобы священник не застал их вместе. Он разбудил Казанову, который дал ему кольцо, и через два часа вернулся с деньгами. Молодые люди сидели у огня. Христина подбежала обнять дядю и показать выигранные деньги. Он благодарил господа. Разве этим детям не предопределено сделать друг друга счастливыми?

Так иронически показывает Казанова жизнь и мир. Наивный обманутый всегда говорит меткие сентенции. Слепой не нуждается в правде. Заблуждающийся напрасно ищет плоды мудрости.

К началу поста Казанова хотел приехать в деревню. До того она не должна никому выдавать его имя и его намерения. Священник дал ему метрику Христины и опись ее приданного.

Влюбленным ехал Казанова в Венецию, решив сдержать свое слово. Дандоло и Барбаро уже беспокоились, ведь он опаздывал на три дня. Брагадино успокаивал их, говоря что Казанова стоит под защитой ангела по имени Паралис.

На следующее утро Казанова решил, что лучше устроить счастье Христины, а не жениться на ней. Старания, которые он затратил после этого, доказывают, что он был совсем не ординарный соблазнитель и не совсем пропащий человек.

В те десять или двадцать часов, когда он любил ее больше себя, он хотел на ней жениться. "После наслаждения мое себялюбие стало сильнее, чем любовь." Представление, что можно жениться из себялюбия, было ему совершенно чуждым.

Но ведь Христина дала залог своей любви. Бросить ее на произвол судьбы было для него так же непосильно, как и жениться на ней. Поэтому он должен найти ей мужа. Она была красива, имела в деревне хорошее имя и четыре тысячи дукатов.

Он заперся на совещание с тремя своими покровителями. Ангел Паралис повелел: доверяй каждую знакомую девушку Серенусу. Серенус было каббалистическое имя Брагадино. Поэтому Казанова попросил его получить у святого отца разрешение на брак во время поста для сельской девушки. Он дал ему метрику Христины. Паралис же разыщет ей супруга.

Богатый связями сенатор тотчас написал венецианскому посланнику в Риме и представил это государственным делом.

Брагадино пророчествовал, что ангел Паралис определит в супруги одного из трех друзей или Казанову. Казанова еле удержался от смеха. Он должен поженить Христину с каким-нибудь патрицием. Оракул приказал господину Дандоло найти для девушки молодого, умного и красивого супруга, состоящего на службе республики. Конечно Дандоло должен при этом следовать советам Казановы. У него в запасе четырнадцать дней. У девушки четыре тысячи дукатов. Брагадино радовался от сердца, что ангел Паралис не доверил ему столь сложную задачу, и так же от сердца смеялся над редкостными интересами ангела Паралиса.

Были ли патриции дураками? Мудрость не защищает от сумасбродства! Мы все позволяем временами слегка нас обманывать, особенно любезным молодым людям. А суеверия лишь меняют одежду.

Казанова передал свои заботы ангелу Паралису и трем покровителям и использовал остаток карнавала, чтобы найти деньги. Счастье улыбнулось. Он выиграл тысячу цехинов. Он заплатил долги. Через десять дней из Рима пришло разрешение. Казанова возместил Брагадино сто римских талеров, столько стоило разрешение. Ему не хватало "пустяка": супруга. Наконец Дандоло нашел подходящего: милого молодого человека хорошего поведения двадцати двух лет. Карло был писцом в морском ведомстве, сиротой и крестным сыном породнившегося c Дандоло графа Альгаротти. Карло на приданное хотел выкупить место писца.

Казанова не хотел сам выкупать кольцо из ломбарда в Тревизо и вызвал туда священника с племянницей. Она обняла его как невеста. И как только священник удалился он, несмотря на благородные намерения, снова взял ее в постель.

Он вручил священнику папское разрешение. Христина, как наивно объясняет Казанова своим читателям, не могла знать, что оно выписано на другого. В ее присутствии он не решался от нее отказаться и не хотел пока ее разочаровывать. Он дал священнику деньги и закладную на кольцо, и занял другую комнату.

Когда на следующее утро он зашел в комнату Христины, священник уже ушел в ломбард. Христина нежилась в постели. Так как он хотел переубедить ее, он нежно ее обнял, "но остался разумным", целый час борясь с собой. Она недоумевала, но была влюблена и не противоречила. Она безропотно оделась. Дядя принес кольцо. После веселого завтрака втроем, Христина писала под его диктовку. Она в самом деле научилась писать. Казанова обещал вернуться через восемь-десять дней.

Дандоло пригласил Карло на ужин. Молодые господа читали друг другу свои стихи. Казанова курьером сообщил священнику, что приедет с другом. Между тем он рассказал Карло, как на пути в Местре он познакомился со священником и девушкой, на которой он хочет жениться, если найдет место. Более он ничего не хотел говорить молодому человеку.

За два часа до полудня они приехали к священнику. Через четверть часа пришла Христина, обрадовавшись при виде Казановы. Она мельком кивнула Карло и поинтересовалась, умеет ли он тоже писать. Потом она предложила Казанове и его другу еще раз испытать ее в новом для нее искусстве письма.

У матери Христины они увидели врача, который поздоровался с Карло, так как был врачом его сестры. Когда Карло вышел проводить врача, Казанова очень хвалил своего друга и называл его будущую жену счастливой. Мать считала, что он выглядит хорошим юношей.

Казанова не хотел терять времени и просил Христину быть за столом внимательной. По-видимому, Карло станет ей небом назначенным супругом.

"Мне назначенным?"

"Вам! Вы будете с ним гораздо счастливее, чем со мной."

"Представьте себе мои муки", пишет Казанова, "когда я говорил ей это...". Он пишет о своих мучениях!

Внешне девушка осталась спокойной. А у него слезы наворачивались на глаза!

Он увидел, что не знает сердца Христины. Он советовал ей не возбуждать подозрений об их связи.

"Все это очень странно", ответила Христина. "Мой дядя знает?"

"Нет."

"И если я ему понравлюсь, он захочет на мне жениться?"

"Через восемь или десять дней. Я предусмотрел все. Через неделю ты снова увидишь меня."

Когда Карло вернулся, она отвечала не его вопросы с наивностью, вызывающей смех, но чаще с большим разумом.

После обеда Карло сказал, что она создана, чтобы осчастливить принца.

Она ответила, что будет рада, если он будет достойным, чтобы сделать ее счастливой.

Эти слова должны были обрадовать Казанову, а вместо этого опечалили. Карло был восхищен и тотчас обнял Казанову. На обратном пути он только и говорил о своем счастье. Он влюбленно смеялся от радости (или от неожиданности?), когда Казанова рассказал о папском разрешении. Так доверчивы были жертвы интриг Казановы, именно нехватка недоверчивости превращала их в жертвы.

Когда Казанова снова приехал в деревню, он советовал Христине, как держать себя с будущим мужем, его сестрами и теткой. Покраснев, он говорил, что мужу надо оставаться верной, и с некоторым стыдом просил прощения за то, что соблазнил ее.

"Когда вы обещали мне жениться, вы уже тогда хотели оставить меня?"

"Клянусь, нет."

"Поэтому вы меня не обманули. Я благодарна за то, что вы нашли мне мужа. Что я должна сказать вашему другу в свадебную ночь?"

"Карло достаточно деликатен, чтобы не задавать таких вопросов. Но все же скажите, что у вас не было любовников: все девушки так делают. Даже опытные обманываются в этом."

"Обними меня в последний раз", просила она. Он не решился. Они были одни. Его добродетель была слаба.

Тогда она сказала: "Не плачьте, милый друг. На самом деле меня это не трогает."

Тогда он снова засмеялся.

Карло пригласил его на свадьбу. После некоторого колебания он пришел, гордый своим делом, но также ревнуя и завидуя. На свадьбе, увидев ее, он заплакал. В сельском наряде она была очень красива. Карло выказывал благодарность. Казанова подчеркивал, что он не при чем, а в воспоминаниях продолжает скромным тоном: "Для меня настоящая радость - приносить счастье людям."

На утро после свадебной ночи Карло обнял его. Христина перед всеми протянула ему руку и сказала: "Господин Казанова. Я счастлива, и рада благодарить вас."

Господин Брагадино весело смеялся над этой свадьбой. "Весьма ученый господин сделал сотню как глубоких, так и абсурдных рассуждений об этом брака. Я смеялся про себя; только я владел ключом к тайне, только я видел весь комизм." Так пишет юморист.

Как Руссо мечтал о "дитя природы", так Казанова мечтал о чарах наивной сельской девушки. Через некоторое время он снова увидел Христину в венецианском костюме, ее черные волосы покрывал белый напудренный парик, она уже говорила на венецианском диалекте и показалась ему гораздо менее прелестной. Через год после свадьбы она родила сына. При встрече она рассказала Казанове, Карло признался, как кто-то сообщил ему, что два дня подряд она оставалась наедине с Казановой. Она считала Карло ангелом. Казанова называет его порядочным человеком и через двадцать пять лет берет у него взаймы.

Как богатый молодой господин едет Казанова на площадь святого Марка. Локоны белы от пудры. Шпоры, кольца и глаза сверкают. Платье пестро. Во всех карманах звенят дукаты. Он проигрывает и выигрывает во всех казино. Он спит с танцовщицами, графинями, деревенскими девушками. Он маг в палаццо Брагадино. Три влиятельных покровителя балуют его как собственного сына.

Таков он в двадцать три года: игрок понарошку, домашний колдун, гуляка с литературными интересами, добродушный соблазнитель, опьяненный сладострастием. Он нравился молодым девушкам и большим господам. Он нравился и самому себе.

Только его проделки становятся все сомнительней, пока две выходки не переполняют чашу.

Осенью 1747 года Теньоло де Фабрис ввел его в сельское семейство, где все любят карты и женщин и каждый устраивает проделки каждому. Кто не смеется над тем, что постели разваливаются и появляются призраки, что девушек кормят вспучивающими сахарными пастилками, того называют педантом. Эти шутки заходят слишком далеко, так по крайней мере считает старый Казанова.

Грек - торговец овощами, в лучшие года звавшийся Деметрио, у которого Казанова увел хорошенькую горничную (еще одна горничная в донжуанском списке Казановы!), тайком подпилил доску над грязной канавой на излюбленном пути Казановы. Казанова с несколькими молодыми женщинами по уши оказался в нечистотах. Их вытаскивали крестьяне. Его вышитый по новейшей моде наряд, кружева, чулки были безнадежно испорчены. Но когда девушки еще подавленно молчали, он уже смеялся, чтобы не прослыть педантом.

Деньгами и угрозами выявив зачинщика, он долго думал над достойной отплатой, пока не устроил его ложные похороны. После полуночи он прокрался на кладбище, выкопал недавно погребенного мертвеца, и не без труда, как он говорит, охотничьим ножом отрезал мертвую руку до плеча.

Боялся ли он? Но ради своей чести он стократно рисковал жизнью. Этот нежный юноша, которого каждое расставание, каждое тонкое чувство доводило до слез, в ярости мог превозмочь свои недостатки. Тогда он не боялся ни мертвецов, ни призраков. Однако Густав Гугитц замечает, что Казанова совершенно не страшится заимствовать эту историю из седьмой новеллы Антофранческо Граццини.

На следующий вечер с мертвой рукой под мышкой он тайно прокрался под кровать грека и стянул с него одеяло. Когда грек со смехом сказал, что не верит в привидения и снова натянул одеяло, то через пять минут Казанова повторил трюк. Грек потянулся за рукой, утаскивающей одеяло, Казанова подсунул руку мертвеца, за которую грек смеясь ухватился, тогда Казанова резко выпустил руку и грек безмолвно повалился на постель. Казанова ускользнул в свою комнату.

Утром его разбудили шум и беготня. Хозяйка сказала, что на сей раз он перестарался: господин Деметрио лежит при смерти.

Казанова был огорчен. Но разве та выходка не могла стоить ему жизни?

Главный священник прихода подал в епископскую канцелярию в Тревизо формальное обвинение против Казановы. "Поскучневший от упреков" возвратился Казанова в Венецию. Через пятнадцать дней он получил вызов в суд. Барбаро выяснил, что речь идет не только об осквернении могилы, но и об изнасиловании. Одна женщина из Цуекки обвиняет его в том, что он запер ее дочь и опозорил. "Это было обычное вымогательство", говорит Казанова.

Барбаро в суде защищал Казанову. Тот пригласил мать и дочь в сад к изготовителю лимонада. Когда девушка затопорщилась, а мать объявила, что она невинна, он пообещал им шесть цехинов. Назавтра мать сама привела ему дочь в Цуекку и радостно получила свои шесть цехинов. Однако, в саду девушка, вероятно наученная матерью, была достаточно умела, чтобы полностью уклониться от него.

Объяснение не помогло. Был вынесен приговор о заключении, в это время тот же суд прислал ему вызов по поводу осквернения могилы. Тогда мудрый Брагадино посоветовал уехать. Через год история порастет травой, а в Венеции все идет на лад, стоит только людям забыть.

С большим сожалением он не покидал Венецию никогда. Он был влюблен и счастлив. Он чувствовал себя дома так уютно, так высокомерно.

Глава девятая. Анриетта - женщина из Прованса

Каждый сам за себя в

пустыне эгоизма, именуемой

жизнью.

Стендаль

Кто по-настоящему свободен в

аду, который называется

миром? Никто.

Казанова

"Воспоминания"

Он смотрел вперед, вероятно, как

вы и я, этот Исус Христос,

воскресший на третий день и

исчезнувший на четвертый.

Граф Ламберг - Казанове,

23.03.1789

Он уехал в Верону ночью без слуги. Он был в лучшем расположении духа, ему было двадцать три года, у него были деньги, красивая одежда, и он наслаждался цветущим здоровьем.

В Милане он приказал подать на стол роскошный обед. "Это всегда надо делать в самой лучшей гостинице." Потом он гулял, бродил по кафе. В театре он увидел Марину. Она танцевала гротескные танцы и нравилась публике. После представления он пошел к ней. Она как раз сидела с каким-то господином, отбросила салфетку и упала в его объятья. Казанова попросил его представить. Он оскорбился, когда господин не встал из-за стола.

"Это граф Чели, римлянин и мой любовник."

"Поздравляю, господин граф. Марина - почти моя дочь!"

"Шлюха она", ответил граф.

"В самом деле он мой сутенер."

Чели швырнул в нее нож, она отпрянула, он кинулся к ней. Казанова приставил к груди Чели острие шпаги и крикнул: "Стой или ты мертвец!", и попросил Марину посветить на лестнице. Но Марина накинула плащ, схватила его за руку и умоляла увести ее.

Граф сказал, что завтра будет ждать его в яблоневом саду.

"В четыре", ответил Казанова. Местечко в паре миль от Милана было известно постоялым двором для паломников и самой лучшей остерией.

Казанова привел Марину в гостиницу и заказал комнату рядом со своей. За столом она рассказала, что мнимый граф Чели профессиональный игрок, с который она познакомилась в Милане. Став ее любовником, он поселился с ней и требовал от нее любезностей для всех, кого хотел одурачить. Теперь ей хватит. Она любит только Казанову, она останется с ним, пока не поедет в Мантую, куда ее пригласили на место первой танцовщицы. Или он любит другую? Или он больше не любит ее? У нее только триста цехинов. Утром он их получит. Он не желает денег? Тоже хорошо!

Назавтра Казанова на всякий случай рассовал все свои ценности по карманам, нанял фиакр и поехал в сад. Было глупо всерьез принимать честь негодяя, но ему хотелось подраться.

Эти субъекты с краев "хорошего общества" передразнивали обычаи светского общества, чтобы лучше его эксплуатировать. Карманные воры дрались на дуэлях с танцорами. Сутенеры со шпагой в руках защищали свою честь против шулеров.

Пока Чели не появился, Казанова разговорился в кафе с молодым французом, чье лицо ему понравилось. Чели пришел через четверть часа с неким субъектом, который выглядел как головорез и нес шпагу сорока дюймов длины. Казанова попросил пойти с ним француза, который принял все за розыгрыш. Они вышли. Чели и его спутник медленно шли следом. Через десять шагов Казанова вынул шпагу и призвал Чели защищаться. Француз тоже вынул шпагу.

"Как?", закричал Чели. "Двое на одного?"

"Пусть подойдет ваш друг. У него тоже есть шпага."

"Да", сказал француз. "Мы устроим двойную партию!"

"Я не дерусь с танцорами!", крикнул головорез.

Тогда француз ударил его шпагой плашмя, Казанова тоже вытянул Чели, и эти двое убежали.

Казанова пригласил француза на обед в гостиницу и назвал ему имя, под которым там записался. Он ездил тогда под чужим именем, наверное страшась венецианской инквизиции.

Марина, которой Казанова описал дуэль, узнала во французе своего будущего партнера в Мантуе, танцора Балетти.

Антонио Стефано Балетти, сын и племянник знаменитых актеров, был на год старше Казановы и стал его ближайшим и полезнейшим другом.

Уже с восемнадцати лет он играл молодых любовников в Итальянской Комедии в Париже, четыре года назад приехал в Италию, в двадцать четыре года стал балетмейстером в Милане, а год назад в Мантуе, которую вынужден был покинуть из-за долгов. Гольдони видел его в Венеции и писал: "Этот сын итальянца и француженки прекрасно владеет обоими языками и обладает талантом." Казанова часто жил у него или его родителей в Париже, как показывают многие адреса на письмах Казанове. Его имя часто появляется в письмах Манон, сестры Балетти, которая стала невестой Казановы.

Казанова пригласил нового друга ежедневно приходить на завтрак. На третий день он заметил взгляды Марины в сторону Балетти, и так как эта связь могла стать ему полезной, он способствовал ей и в Мантуе поселился в другой гостинице, нежели они. Как-то в Мантуе он прогулялся в книжную лавку посмотреть новинки, и должен был заночевать в караульне, так как шел в темноте без фонаря или факела; он проиграл пару цехином молодому капитану О'Нилану и потерял здоровье с двумя девицами, которых нашел в караульне. Он лечился диетой в пятый раз.

Каждый вечер Казанова ходил в оперу и каждое утро завтракал с Балетти, который влюбился в Марину.

Он часто рассказывал Казанове об одной знаменитой старой актрисе, игравшей двадцать лет назад. Однажды он повел к ней своего друга Казанову. Она приходилась Балетти бабушкой.

Ее сморщенной лицо было набелено и нарумянено, она сверкала фальшивыми зубами, руки ее тряслись, она передвигалась в облаке амбры со взглядами и движениями поломанной куклы.

"Ее своеобразный костюм", пишет Казанова, "двадцать лет назад мог быть очень модным" - этими же словами через сорок лет Шарль де Линь опишет костюм Казановы.

Балетти сказал, как его друг восхищен, что время не может заставить увясть прекрасную землянику на ее груди. Это была родинка. Она обязана ей своим именем - Фраголетта. "Я всегда была Фраголеттой", гордо сказала она, "и всегда ей останусь."

Казанова почувствовал ужас. Из-за этой Фраголетты его отец был выслан из Пармы, приехал в Венецию к Дзанетте, матери Казановы, и стал его отцом. Она, можно сказать, была поводом к его существованию. Она поинтересовалась, как его зовут.

"Я - Джакомо Казанова, сын пармезанца Гаэтано." Пораженная, она шагнула к нему. Она молилась на его отца. Беспричинная ревность вскоре исчезла. Она уже смотрела на Джакомо, как на сына. "Обними меня, как свою мать", просила она. Все еще точными жестами актрисы она поднесла к увлажнившимся глазам кружевной платочек. "Единственным недостатком твоего отца была неблагодарность."

Похоже, у сына был тот же недостаток. Он больше не ходил к ней.

Именно благодаря хорошим связям с полусветом и миром театра входит Казанова в большой мир. Итальянские художники и артисты считались лучшими в Европе. Итальянские певцы, танцоры, актеры, архитекторы, музыканты и писатели в восемнадцатом веке вызывали фурор при всех дворах и во всех столицах. Женщины итальянского театра, видевшие у своих ног половину аристократии Европы, любили длинноногого сорванца с родины, выступавшего, как большой господин, расточавшего любовь и деньги, всегда забавного и услужливого. На яркой сцене его жизни они образовали хор и эскорт, иногда они играли роли его первой, второй, третьей, четвертой любовницы, напоминали ему о родине и на чужбине открывали многие двери.

Как только он пускался в путь, сразу начиналось его новое приключение и захватывало его прочно, но ненадолго. Так шел он по жизни. Один случай вел к другому. Каждый каприз становился судьбой. Своенравие, повторяясь, стало чертой характера.

Шум у двери стал новым поворотом. В соседней комнате он нашел орду сбиров, этой "итальянской напасти, непрестанной чумы". Человек в постели ругал - на латыни - хозяина. Хозяин объяснил Казанове, что это иностранец, раз знает латынь. Под одеялом пряталась женщина, сбиры хотели посмотреть на свидетельство о браке. Если они не женаты, то окажутся в заключении, кроме того господин должен заплатить вожаку сбиров три цехина. Казанова захотел поговорить с господином...

"Это что, разбойники?"

Казанова заговорил на латыни. Человек в постели не желал никому давать ни талера. Он был офицер. Персона рядом с ним прошла в гостиницу в форме офицера.

Казанова уже загорелся. Женщина под одеялом! Интрига! Казанова попросил офицера довериться ему и дать свой паспорт. Это был капитан венгерского полка императрицы Марии-Терезии на пути из Рима в Парму с письмом кардинала Алессандро Альбани к М. Дютильо, министру герцога Пармы.

В красивом платье и причесанный поспешил Казанова в епископский дворец и, вопреки лакеям и слугам, к постели епископа, который направил его в свою канцелярию. Начальник канцелярии спросил Казанову, почему он вмешивается в чужие дела, ему надо обратиться к руководителю сбиров.

"Ничего подобного, господин аббат!", воскликнул Казанова. "Ничего подобного!"

Обрадованный прекрасной суматохой, которую он так быстро устроил, Казанова пошел в гостиницу к венгру и сказал, что все идет великолепно. Кто-нибудь другой был бы напуган затруднениями с епископом и полицией, но Казанова с удовольствием и страстью к сенсации, характерным для типичного бездельника, вмешивался во все, что его не касалось. Он действительно ненавидел полицию и был готов с первого взгляда влюбиться в романтическое существо под одеялом.

"Из какой страны ваша спутница?", спросил он венгра.

"Из Франции, она говорит только по-французски."

"Значит, вы тоже говорите по-французски."

"Ни слова!"

"Пантомима - тяжелое искусство?"

"Мы понимаем друг друга."

"Могу ли я с вами позавтракать?"

"Спросите лучше сами."

Казанова спросил. Прекрасная головка молодой женщины в мужском спальном колпаке внезапно вынырнула из-под одеяла. Казанова сказал, что восхищен ею, она кокетливо ответила, он пошел за кельнером. Когда вернулся, она была одета в голубой сюртук и причесана по-мужски. За завтраком венгр непрерывно говорил с ним. Казанова непрерывно смотрел на француженку.

Потом он пошел к графу Спада. Генерал, не обрадованный вмешательством священников в свою епархию, приказал адъютанту вначале пригласить офицера со спутником на обед, а потом потребовать от епископа удовлетворения в соответствии с притязаниями капитана.

Когда Казанова пришел с адъютантом, сбиры ретировались. Капитан пожелал - и получил - тридцать цехинов и коленопреклоненное извинение хозяина и сбиров. Часом позже Казанова с венгром и француженкой пришли к графу Спада. Поездку в Неаполь он отложил. Капитан был близок к шестидесяти, француженке было двадцать и она была обворожительна. В Парму Казанова хотел ехать с ней, венгром он уже был сыт.

За столом графа Спада прекрасная француженка выступала, как мужчина. Но синьора Квирини плавилась от ревности. Старый аббат уверял, что хозяин и сбиры приходили по заданию инквизиции: инквизиция не желает, чтобы мужчина спал с кем либо, кроме своей жены.

Через двадцать лет в Испании Казанова обнаружил, что комнаты в гостинице запираются снаружи, словно тюремные камеры. Из этого обстоятельства он проницательно заключил, что наступает угроза падения монархии, которая и в самом деле рухнула - двести лет спустя и по другим причинам.

"Можно ли жить вместе, не понимая ни слова?", спрашивала синьора Квирини. (Уже Монтень писал об итальянских куртизанках, которые требуют разговоров так же, как и любви.)

Француженка возразила, что для ее дел не требуется ни слова.

"Но ведь ничего не возможно без слов или писем", вскричала Квирини.

"Игра тоже?"

"Вы и играете вместе?"

"Мы не занимаемся ничем другим, мы играем в фараон и я держу банк."

Джульетта Квирини рассыпалась в смехе.

"Велик ли выигрыш у банка?", спросил генерал.

"Ах, выигрыш такой неопределенный, что не стоит разговора."

Никто не перевел венгру этот ответ. Казанова был очарован "пикантным" тоном. Он уже думал над "путями и средствами" завоевания француженки. Неужели венгр выиграл ее без единого слова? Он предложил ему свою коляску, очень удобную, с двумя свободными задними сидениями. Когда они согласились, он пошел в кофейню, где собирались аристократы, и за двести цехинов купил коляску у графа Дандини, сына того профессора из Падуи, у которого Казанова слушал пандекты.

За ужином Казанова разговаривал с Анриеттой и обнаружил поразительные добродетели: тонкость, такт, хорошее воспитание. Она все более превращалась для него в загадку. Она еще обмолвилась, что венгр не был ей ни отцом, ни супругом.

Честный венгр оплатил расходы на поездку до Пармы. Казанова переводил шутки Анриетты, над которыми они непрерывно смеялись, на латинский, но в переводе соль терялась и добродетельный капитан из вежливости только улыбался.

В Форли Казанова не отважился спать во второй постели в их комнате из страха, что посреди ночи Анриетта придет из постели венгра в его постель, а он не знал точно как это воспримет венгр. У нее из одежды была лишь форма, и она носила рубашку капитана. Все казалось ему загадочным.

В Болонье он спросил за ужином: "Как вы стали подругой этого роскошного старика?"

"Спросите его, но пусть он ничего не пропускает!"

Капитан ушел в шестимесячный отпуск, чтобы с другом посетить Рим, он думал, что в Риме все образованные люди говорят на латыни, как в Венгрии, однако даже итальянские священники могут писать на латыни, но не говорят на ней.

Не въезде в Чивита-Веккью с возницей, понимавшем латынь, венгр увидел старого офицера и эту девушку в форме, выходящими из трактира. Она понравилась ему с первого взгляда, но он конечно забыл бы ее, если б снова не увидел эту пару из окна комнаты. Рано утром он увидел, как офицер уезжает. Тогда венгр послал своего чичероне к девушке и велел спросить, не проведет ли она за десять цехинов час с ним наедине. Она ответила по-французски, что после завтрака уезжает в Рим, где господин может легко ее найти. На следующий день венгр получил депеши, деньги и паспорта до Пармы.

Он уже больше не думал о прекрасной авантюристке, как его чичероно сказал, что у него есть ее адрес, но она все еще со старым офицером. Венгр просил его передать, что на следующий день уезжает. Она ответила, что у городских ворот он сможет посадить ее в свою коляску.

Она пунктуально стояла у Порто дель Пополо. Жестами она дала понять, что хочет есть. Они поели в ближайшей гостинице, и много говорили, не понимая друг друга. После десерта они поняли друг друга превосходно. Он посчитал дело сделанным и вручил ей десять цехинов, которые она неожиданно вернула, и ему стало понятно, что она не хочет назад в Рим, но в Парму, в Парму!

Он обрадовался. Он мог лишь болтать с ней и участвовать в ее приключениях, не имея понятия, кто она, зная только, что ее зовут Анриетта, что она француженка, кроткая, как овечка, здоровая и с хорошими манерами. Ее ум и храбрость он видел в Риме. С помощью Казановы он очень хотел узнать ее историю. Ему будет тяжело расстаться с ней в Парме. Казанова должен перевести, что в Парме он отдаст ей тридцать цехинов епископа из Чезены. Будь он богат, он дал бы больше.

Казанова спросил, не будет ли точный перевод ей неприятен. Она просила не пропускать ничего, только покраснела и велела сказать венгру, что не станет ни рассказывать свою историю, ни брать у него тридцать цехинов, и в Парме должна остаться одна; если он ей случайно встретится, он должен сделать вид, что ее не знает. Потом она обняла его с чувством, большим чем нежность. Казанова должен сказать ей, что венгр лишь тогда послушается, когда будет уверен, что это ей не во вред. Казанова должен сказать ему, что ни в коем случае он не должен больше думать о ее судьбе.

Все трое печально помолчали. Наконец Казанова пожелал им доброй ночи.

В своей комнате он начал громко рассуждать сам с собой. Он устал от латыни. Кем была эта женщина, соединявшая тонкие чувства с циничной безнравственностью? Она хотела жить в Парме своими прелестями? Ждала мужа, возлюбленного? У нее почти ничего не было, но она не хотела ничего брать у человека, которому не краснея уже оказывала любезности. Она была без средств и без языка в чужой стране. Почему она не объяснила венгру, что использовала его только для того, чтобы избавиться от офицера в Риме? Что она хочет от Казановы? Она знает, что он едет вместе с ними только из-за нее. Она играет в добродетель?

На следующее утро он должен потребовать от нее тех доказательств любви, которые она так быстро предоставила венгру, или в Парме он выкажет ей резкое презрение.

Ночью он так страстно мечтал о ее объятиях, что превратил бы их в действительность, не будь их комната заперта. Долгий чувственный сон сделал его совершенно влюбленным. Еще до отъезда он должен получить ее обещание, или не поедет с ними дальше.

Думаете, он придает слишком большое значение такой мелочи?, спрашивает Казанова. Старость смирила его страсть, сделав его бессильным, но сердце остается молодым, память свежей, и самое большое горе, что женщины больше его не любят.

Он прямо сказал венгру, что влюблен в Анриетту, и не станет ли тот противодействовать, когда он будет уговаривать Анриетту стать его возлюбленной? Ему нужно полчаса наедине с ней. Капитан вышел. Казанова спросил, хочет ли она, чтобы он, как и венгр, покинул ее в Парме?

"Да", сказала Анриетта.

"Я не могу оставить вас в чужом городе без денег. Я слишком люблю вас. Обещайте мне полюбить меня в Парме, иначе в поеду в Неаполь, чтобы забыть вас. Сделайте выбор. Капитан знает все."

"Знаете ли вы, что когда объясняетесь в любви, то выглядите очень гневным?", спросила Анриетта, и сказала смеясь: "Да, поедем в Парму!"

Он целовал ее колени. Вошел капитан, поздравил и сказал, что приличия заставляют его ехать в Парму одному. Завтра вечером в Парме он хотел бы с ними поужинать. "Благородный человек!", отзывается Казанова.

За ужином Анриетта и Казанова были смущены, почти печальны. Она знала, что они проведут эту ночь вместе?

Только через четыре дня он отважился спросить, чего она хочет в Парме. Она ответила, что разочаровалась в браке. В его распаде повинны муж и свекор. Это чудовища.

В гостинице у ворот Пармы он записался под именем Фарузи, Анриетта написала: Анна д'Арчи, француженка. В гостинице он поцеловал ее и вышел погулять.

В Парме сменилась власть. Войска императрицы Марии-Терезии ушли. Испанский инфант дон Филипп после мира в О-ла-Шапель получил герцогство Пармы, Пьяченцу и Гуастилью, и 9 марта 1749 года занял их. Все кишело шпионами и контршпионами.

Казанова впервые был на родине отца и никого не знал. На улицах громко говорили по-французски и по-испански. Итальянцы лишь шептались.

Он нашел меняльную лавку. Меняла рассказал, что приехала мадам де Франс, дочь Людовика XV и супруга инфанта дона Филиппа. В Парме уже правит гнусная смесь испанской суровости и французской наглости.

Казанова купил тонкого полотна на двадцать четыре дамские сорочки, бархат на нижнюю юбку и лиф, муслин и батист на платочки. Прачка рекомендовала швею, швея привела дочь; кроме того, он купил шелковые чулки и посетил сапожника. Учителем итальянского сапожник рекомендовал фламандца пятидесяти лет, сапожник называл его ученым человеком, он брал всего шесть лир за два часа. Швея рекомендовала другую швею, говорившую по-французски, и ее сына на роль слуги; его звали Кауданья, как тетку Казановы. "Забавно", сказал Казанова Анриетте, "если эта швея - моя тетка, то Кауданья - мой двоюродный брат! Но мы промолчим!"

Анриетта пожелала, чтобы швея обедала с ними. Казанова дал Анриетте кошелек с пятидесятью цехинами на карманные расходы. Он выступал как миллионер. Венгерский капитан, которого Анриетта звала папочкой, три дня приходил на обед.

"Не тратишь ли ты слишком много?", спросила Анриетта, когда он купил ей четвертое платье. "Если для того, чтобы завоевать мою любовь, то ты зря теряешь деньги, потому что сегодня я люблю тебя так же, как и вчера, и всегда всем сердцем. Если ты не богат, то я стану упрекать себя."

"Дозволь мне иллюзию богатства! Не думай, что можешь меня разорить. Ты рождена для моего счастья. Обещай лишь не покидать меня."

"А ты свободен? Я - нет. Если меня обнаружат - это конец. К счастью, никто не знает меня в Парме. Офицер в Риме был моим тестем, и вез меня в монастырь. Поэтому я убежала с венгром, оценившим меня в десять цехинов. Мне казалось долгом отвечать на его ласки, которые он предпринимал вероятно тоже из чувства долга, невзирая на свое здоровье. Только в Парме и только с тобой я стала счастлива. Большего я не хочу рассказывать."

После счастливой ночи они были влюблены как никогда. Об Анриетте, которой Казанова поклоняется, он делится с читателем каждой эротической деталью (если они не сокращены издателем). "И так мы горели три месяца в радостном упоении счастья."

В девять утра явился учитель итальянского, учтивейший человек "превосходно образованный на старомодный манер". Очевидно, уже с 1749 он в образовании пошел под гору.

У портнихи Казанова узнал, что дядя ее мужа - настоятель собора по имени Казанова. Таким образом эта портниха тоже была его двоюродной теткой.

Учитель итальянского уверял, что мадам обладает весьма обширным образованием и знает геральдику, сферическую геометрию, историю и географию.

Его звали Валентин де ла Айе и по его словам он был инженер и профессор математики. В жизни Казановы он сыграл заметную роль. Двадцать три года спустя аббат Боллини писал Казанове: "Де ла Айе стал глухим и проповедует мораль в кофейнях."

Казанова особенно любил Анриетту за ум. Человек, который не может все двадцать четыре часа в сутки делать женщину счастливой, не имеет права обладать такой женщиной, как Анриетта. С ней Казанова стал абсолютно счастливым, а в разговорах с ней счастливее, чем в ее объятиях. Она была начитанна, обладала логикой математика и грацией ребенка. Ее смех придавал ее замечаниям налет фривольности. Даже неумные люди в ее обществе становились остроумными. Она завоевывала все сердца.

В общем, говорит Казанова, он мало ценит красоту, не сопровождаемую умом. Остроумная дурнушка могла удерживать его дольше, чем глупая красавица. При этом он не был феминистом, не любил ученых женщин, и был убежден, что ни одна женщина не преуспеет в науке так, как мужчина.

Анриетта все еще носила форму. Когда портниха принесла новое платье, Казанова не решился присутствовать при превращении, пошел прогуляться и во французской книжной лавке встретил господина 38 лет в парике с буклями, Мишеля Дюбуа-Щательерольта, гравировщика, который был директором монетного двора герцога Пармы, хотя герцог и не имел собственной монеты. Казанова целый час болтал с господином, показавшим ему многие свои гравюры.

В гостинице его уже ждал венгр, пришедший к обеду. Дверь отворилась. Очаровательная дама грациозно приветствовала их. Капитан и Казанова "потеряли всякое самообладание".

"Разве я не та же самая?", спросила Анриетта.

Казанова хотел пасть к ее ногам, чтобы вымолить прощение за недостаток почтения прежде. Добрый капитан вначале окаменел и смотрел не нее смущенно, а потом беспрерывно благоговейно кланялся. Она блестяще играла хозяйку дома, обращаясь к капитану как к другу, а к Казанове как к любимому супругу.

Театрал Казанова был восхищен этой сценой преображения.

Счастье было слишком совершенно, чтобы длиться долго. Музыка была ее страстью. Но она никогда не слушала итальянскую оперу. Она боялась быть случайно узнанной, и он взял ложу во втором ярусе, где не зажигали свечей. Давали комическую оперу Буранделло. Она восхищалась финалом и Казанова достал ноты. Он хотел купить клавир, но она не играла.

На четвертый или пятый раз в их ложу пришел Дюбуа. Казанова его не представил, но заказал золотой медальон. Когда на следующий день они сидели за столом с де ла Айе, Дюбуа принес медальон и его представил де ла Айе.

Через месяц Анриетта бегло говорила по-итальянски. Казанова же выучил с ней французский больше, чем с Далакуа в Риме. Они десятки раз ходили в оперу, но не заводили знакомств, выезжали на прогулки в коляске, но ни с кем не заговаривали. Де ла Айе ежедневно обедал с ними, часто заходил Дюбуа.

"Анриетта философствовала лучше, чем Цицерон в Тускулануме." Они жили лишь друг другом и не скучали ни минуты.

Когда закончился оперный сезон, Дюбуа пригласил их на концерт в свой дом. Среди господ сплошь среднего возраста Анриетта была единственной дамой. Когда закончил играть виолончелист, Анриетта попросила попробовать его инструмент. Казанова побледнел от ужаса. Но она повторила номер виртуоза, вызвав всеобщие аплодисменты, и сыграла еще шесть пьес. Казанова был восхищен и в некоей лихорадке должен был выйти в сад, чтобы там заплакать. Переход от страха к радости был слишком силен. Она рассказала, что выучилась играть в монастыре, причем по приказу настоятельницы девушки могли играть на виолончели лишь в каком-то странном положении. На следующее утро он купил виолончель. Ее игра очаровала его.

Несколько недель спустя они с Дюбуа поехали в Колорно, где в часть двора был иллюминирован парк. На вечерней прогулке с ними заговорил кавалер из свиты инфанта Луи и спросил Анриетту, не имеет ли он чести быть ею узнанным. Анриетта отрицала. Позднее Дюбуа сообщил, что господин д'Антуан думал, что узнал Анриетту. С глазу на глаз она сказала Казанове, что д'Антуан - знаменитое имя в Провансе. Она стала неспокойна. Казанова предложил уехать в Геную, а потом в Венецию. Она колебалась. Через четыре дня курьер принес письмо господину де Фарузи и подождал ответа. Д'Антуан просит встречи у Казановы, где передаст ему запечатанное письмо для госпожи д'Арчи. Он просит прощения у Казановы за этот шаг. Если господин д'Антуан заблуждается, то госпожа д'Арчи может не отвечать.

Она возбужденно читала письмо. В нем было четыре страницы. "Не думай обо мне дурно, милый друг", сказала она, "но честь двух семейств требует, чтобы я не показывала тебе письмо. Я вынуждена встретиться с господином д'Антуаном, который утверждает, что является моим родственником."

Казанова воскликнул: "Итак, начинается последний акт! О, я, несчастный!"

"Сдержись", просила она, "и пригласи письмом господина д'Антуана назавтра в три часа. На несколько минут ты оставишь нас одних. Господин д'Антуан знает всю мою историю, мои упущения. Если он не примет все мои условия, я не стану возвращаться во Францию и мою дальнейшую жизнь посвящу тебе. Но если я сочту необходимым расставание, мы оба должны быть сильными. Верь мне. Я возьму себе большую долю несчастья, если отрекусь от наверное единственного человека, которого нежно любила."

Дует двух эгоистов! Он боялся ее любви до гроба, а она держалась за него лишь faute de mieux (за недостатком лучшего).

Он сделал, как она хотела, но она стала печальной, а печаль убивает любовь. Они часами сидели молча друг перед другом и вздыхали.

Пришел господин д'Антуан, Казанова провел в своей комнате шесть смертельно длинных часов будто бы за письмом. Дверь между их комнатами оставалась открытой. В зеркало они могли видеть друг друга. Д'Антуан и Анриетта провели время в разговорах и переписке. Они говорили так тихо, что он не понял ни слова.

Когда д'Антуан ушел, слезы стояли в ее глазах. Она хочет уехать с ним, но через пятнадцать дней снова быть в Парме. Он проклял день, когда выбрал Парму. В Милане они видели лишь хозяина и портного. Он купил ей рысью шубу. Она никогда не спрашивала, сколько у него денег. Но и он не выдавал, что они на исходе. После возвращения у него оставалось лишь триста-четыреста цехинов.

На следующий день д'Антуан напросился на обед и после кофе снова провел шесть часов с ней наедине. Потом Анриетта разрешила бедному Казанове отвезти ее в Женеву. Он нанял камеристку. Д'Антуан дал ему в Женеву запечатанное письмо.

В Турине наняли слуг и пересекли Монт Ченис в паланкине. В долину спускались на горных санях. На пятый день остановились в Женеве в "Весах". Банкир Тропчин по письму дал тысячу луи, достал коляску и двух слуг. Она дала Казанове пятьсот луи - он пишет, это было слабым утешением его сердцу. Последние двадцать четыре часа она вздыхала. В полном соответствии с формулой поведения галантных подруг Казановы она просила никогда ее не разыскивать и если они случайно встретятся, делать вид, что он ее не знает. Очевидно, общение с ним часто было компрометирующим.

Она дала ему письмо к д'Антуану, не спрашивая, хочет ли он вернуться в Парму. Она управляла им с твердостью, которую он не ожидал от изящных дам. На рассвете она отправилась, рядом сидела спутница, на запятках стоял лакей, курьер бежал сзади.

Он еще долго следил за ней взглядом, даже когда коляска исчезла в клубах пыли. Весь мир исчез для него. Он упал на постель и заплакал. Позже почтальон принес письмо. Там стояло лишь два слова: "Адью. Анриетта."

В комнате он провел один из самых тяжелых дней своей жизни. Вечером он обнаружил, что на оконном стекле вырезано острой гранью брильянта, который подарил он: "Tu oublieras aussi Henriette" (Ты тоже забудешь Анриетту.)

"Нет!", пишет старый Казанова. "С седой головой я думаю о тебе, и это бальзам для моего сердца. Только наслаждаясь воспоминаниями, я понимаю, что моя жизнь была чаще счастливой, чем несчастной."

Сомерсет Моэм замечает в "Summing Up", что он наблюдал, как люди, в основном посвятившие свою жизнь отношениям между полами, в конце не считают ее напрасной и не знают сожалений.

Несмотря на плохое время года Казанова на муле пересек Сен-Бернар. Шесть других мулов везли его слугу, чемоданы и тащили коляску. Он не ощущал ни голода, ни жажды, ни мороза, ни ветра. В Парме он остановился на плохом постоялом дворе. Случайно он получил комнату рядом с де ла Айе. На следующий день он отнес письмо д'Антуану.

Анриетта писала, что три месяца подряд они приносили друг другу абсолютное счастье. Воспоминаниями об этом она будет наслаждаться, как если бы они еще лежали грудь на грудь. Пусть он радуется тому, что до конца своих дней она будет счастлива, как только можно быть счастливой вдали от него. "Я не знаю, кто ты", писала она, "но никто не знает тебя лучше меня. У меня в жизни больше не будет ни одного любовника." (Ей было двадцать лет. Многие критики всю историю считают новеллой.) Она желает ему новой любви, да - второй Анриетты. Через пятнадцать лет он снова видел ее и не узнал.

Апатично он улегся в постель. Еще дважды в своей жизни он был так подавлен: в 1755 году в первую ночь под Свинцовыми Крышами в Венеции и в 1768 году в тюрьме Бонретиро в Мадриде.

Через сорок восемь часов он почти умирал от истощения. Пришел де ла Айе, догадался о происшедшем и принудил его выпить чашку бульона. Избегая упоминать Анриетту, он говорил о суетности мира и о неприкосновенности жизни. Он устроил небольшой ужин, Казанова поел, де ла Айе воскликнул: "Виктория!", и весь следующий день пытался развеселить его. В конце концов Казанова выбрал жизнь. Ему было двадцать четыре года. Он верил, что жизнью обязан де ла Айе и заключил с ним дружбу.

Через пару дней в комедии он встретил молодого сицилийца по имени Патерно, влюбленного в актрису, которая принимала его в любое время, но во всем отказывала. Патерно из-за нее разорился. Казанова сказал, что ей цена пятнадцать-двадцать цехинов. Патерно высмеял его. Казанова пошел в ее ложу, она выпроводила посетителя, заперла дверь и грациозно присела на его колени.

"В подобном положении не найдется храбрости обидеть женщину." Он не нашел ни малейшего сопротивления, которое обостряет аппетит, и дал ей двадцать цехинов, слишком много для грызущего раскаянья, когда через три дня он почувствовал дурные последствия. Де ла Айе нашел хирурга, который был и дантистом. Казанова начал приносить жертвы богу Меркурию (то есть проходил курс лечения ртутью) - и вынужден был провести в постели шесть недель в конце 1749 или в начале 1750 года. Это было в шестой раз.

Во время лечения де ла Айе заразил его другой отвратительной болезнью - ханжеством. Он приписывает свою восприимчивость к ней воздействию ртути. Он принял решение начать новую жизнь. Он плакал с де ла Айе, который доказывал, что это - причина его излечения. Де ла Айе говорил о рае с подробностями очевидца. Казанова не раз смеялся. По мнению Казановы де ла Айе был тайный иезуит. Как-то раз де ла Айе рассказал ему свою жизнь. После того как он двадцать пять лет преподавал в Парижском университете, он служил в армейском инженерном корпусе, анонимно издал множество школьных учебников, чтобы в конце концов закончить службу и стать воспитателем. Сейчас он жил без места, но с верой в бога. Четыре года назад молодой кальвинист, барон Бавуа из Лозанны, сын генерала, стал его учеником. Он обратил его в католичество, представил в Риме папе Бенедикту XIV, который добыл барону место лейтенанта у герцога Модены, где Бавуа из-за своих двадцать пяти лет получает лишь семь цехинов в месяц. На это он прожить не может. Родственники ничего отступнику не дают. Поэтому де ла Айе вынужден поддерживать его милостыней чужих людей, он, который сам беден и без места. Добрый юноша пишет ему дважды в неделю. Казанова плакал, когда читал эти письма. Де ла Айе отошел к окну, чтобы осушить свои слезы. Казанова растроганно плакал вместе с ним и просил пользоваться его кошельком бессчетно в интересах благочестивого юноши.

"Фанатиком я стал на пустой желудок. Ртуть сотворила мой религиозный фанатизм." Он превратился в иезуита, не заметив этого, и тотчас заразил своих трех покровителей, которым предложил пригласить в Венецию де ла Айе и его протеже.

Ежедневно со своим наставником он ходил в церковь к мессе и глотал каждую проповедь как лекарство .

Брагадино написал, что его дело забыто и он может тихо вернуться.

Три покровителя Казановы после года разлуки, когда он был вдалеке, приняли его как ангела спасения. Новые нравы Казановы поразили их в высшей степени. Каждый день он ходил к мессе, часто ходил на проповедь, не посещал казино и был лишь в тех кофейнях, где сидели люди благочестивые. Когда он не был у трех покровителей, то целыми днями читал книги. Он выплатил долги без помощи Брагадино.

Молодой барон Бавуа конечно был в восхищении от Казановы, которому пришлось восемь дней подряд пристально изучать его, чтобы разглядеть насквозь. Это был хорошо развитый, светловолосый, красивый молодой человек возраста Казановы, надушенный и остроумный, благодаривший Казанову словесным водопадом. Но в конце концов Казанова понял то, что без приступа благочестия увидел бы сразу: Бавуа любил женщин, игру и расточительство, находился в бедности в основном по милости женщин, не имел никакой веры и не скрывал этого.

"Как вы можете обманывать де ла Айе?", спросил Казанова.

"Упаси меня бог, обманывать людей. Де ла Айе мудр. Он меня знает. Он влюблен в мою душу. Я благодарен ему за его благодеяния. Но у нас договоренность, что он никогда не надоедает мне спасением моей души и своей верой. Поэтому мы живем как добрые друзья."

Казанова покраснел от стыда, что иезуит смог его околпачить. Он немедленно вернулся к старым привычкам.

Как-то раз, когда три патриция, Казанова, де ла Айе и другие гости сидели за столом, появился восьмидесятилетний судебный курьер государственной инквизиции - пресловутый Игнасио Бельтраме, и передал Казанове, что семидесятилетний судья и инквизитор Контарини даль Цаффо на следующий день будет в таком-то доме возле церкви Мадонна дель'Орто и хочет поговорить с ним. Казанова был поражен.

Брагадино, как член Совета Десяти, был когда-то государственным инквизитором и знал порядки. Он объяснил Казанове, что пока бояться нечего, ведь судебный курьер пришел не в служебной форме и инквизитор вызывает его не на службу. Однако при всех обстоятельствах Казанова должен говорить только правду.

Густав Гугитц считает возможным, что Казанова покинул Венецию из-за этих опасных разговоров с инквизитором. Так же возможно, что де ла Айе донес на Казанову государственному инквизитору, из-за чего позднее в своих воспоминаниях Казанова так жестоко с ним обходится. Де ла Айе открыто говорил позднее, что он передал Казанове предостережение инквизиторов. Однако такое предостережение не исключает доноса.

На карнавале 1750 года Казанова выиграл в лотерею три тысячи дукатов. Осенью он держал банк в казино, где не решался играть ни один венецианский нобиль, так как банкометом был офицер родом из Испании. Казанова много выиграл и, как сообщает Мануцци, написал на это сатиру.

Казанова решил уехать в Париж к Балетти.

Своим покровителям он обещал вернуться через два года. Брата Франческо, который учился у батального художника Симинини иль Пармеджано, он обещал вызвать в Париж и сдержал слово. Де ла Айе стал воспитателем молодого нобиля и уехал с ним в Польшу.

В двадцать пять лет Казанова опять пустился в мир, вначале в Реджио, пока там проходила ярмарка, потом в Турин, пока там праздновали свадьбу герцога Савойского с дочерью короля Испании Филиппа V, а потом в Париж на самый великолепный праздник, намечавшийся на ожидаемое рождение дофина. Но не только ярмарки, княжеские свадьбы и дни рождений были у него в голове там, куда стекались праздношатающиеся всей страны, очевидно поводы были большими - для кого? Для профессионального игрока? Соблазнителя? Веселого друга праздников?

1 июня 1750 года Казанова выехал в пеоте из Венеции в Феррару и остановился в самой лучшей гостинице "Сан Марко". Начиналось новое приключение.

Глава десятая. Годы учения в Париже

Кто воспитан, воспитан для

чего-то.

Лессинг, "Воспитание

рода человеческого"

Казанова сказал все, иногда

слишком много, а иногда много

неправды.

Лоренцо да Понте

в письме к Паманти,

Нью-Йорк, 28.11.1828

Я слишком люблю ее, чтобы

хотеть ею обладать.

Жан-Жак Руссо,

"Исповедь"

По мне любовь - это болезнь...

Николя Ретиф де ла

Бретон

Никто не чернил Казанову сильнее, чем сам Казанова. Часто кажется, что он силится сделать себя хуже.

Писатель Казанова и его литературное тщеславие виноваты, что развитие его жизни оставляет столь двусмысленное, а иногда неприятное впечатление. Он часто хвастает своими грехами с таким преувеличенным рвением, что можно предположить, что недостойные склонности раздувает заплутавшее честолюбие. Конечно, у него было много поводов для самообвинений. Однако в его огненной фантазии прослеживается комедийная идея Uomo universale (человека всеобщего) Ренессанса. У него были также ложные представления о сатанинском блеске аморалиста, впрочем скорее, имморалиста. Он хотел быть специалистом в сотне областей, он хотел все знать, все уметь, обо всем говорить, быть героем женщин и тысячасторонним художником, выглядеть как ангел и дьявол одновременно, хвастать достоинствами и грехами, стыдясь длящегося литературного поражения.

Если бы он изобразил свою жизнь как протекающее бытие некоего литератора, который не думает ни о чем, кроме своего труда, который хочет лишь развить свой талант, он мог бы рассказать ту же самую жизнь, с теми же приключениями, с тем же материальным и моральным банкротством, и это было бы достаточно трогательно, обладало бы настоящей поэтической силой, чтобы стать историей страстей литератора-неудачника, который узнал новые времена и чувствовал себя вправе пополнить ряды писателей, имевших больший успех, нежели он.

Казанова слишком мало преуспел своими книгами и пьесами, переводами и стихами. Поэтому он вынужден был хвастать бешеными успехами в других областях.

Должен ли был он открыто высказать, что напрасно творил, напрасно всю жизнь мыслил, напрасно писал стихи? Тогда лучше выдать себя за успешного афериста, за непобедимого шулера, за бесподобного соблазнителя.

У Вольтера и Руссо была слава и тиражи. А Казанова мог колдовать, как Калиостро и граф Сен-Жермен. Он был профессиональным игроком, как Джон Лоу, финансовым спекулянтом, как знаменитые братья Пари, у него был гарем, как у Великого Турка, он вел сенсационную дуэль с кронмаршалом Польши Браницким, из его постели женщины переходили в постели короля Франции Людовика XV и кайзера Римской империи Германской нации Йозефа II. Он показывал, как легко великие господа, кичившиеся своим превосходством, были водимы им за нос. Он посещал некоего Вольтера, некоего Руссо, Альбрехта фон Халлера, Фонтенеля, и приходил к ним не как мелкий литератор, а как могущественный господин. Шевалье де Сенгальт болтал с кайзерами и королями, с царицей и папами. Великий Кребийон был его учителем французского. Аббат Галиани с ним обедал. Мадам де Помпадур смеялась над его остротами и помнила их через двенадцать лет. Герцогиня Шартрская внимала его предсказаниям. Кардинал де Бернис делил с ним монахиню М.М. Князь де Линь, граф Ламберг, лорды, маршалы, художник Рафаэль Менгс, герцог Курляндский, исследователь древностей Винкельман были его лучшими друзьями. Маркиза д'Урфе слепо слушалась его. Он был большим господином, между прочим занимавшимся литературой. Франческо Казанова, знаменитый батальный художник, был всего лишь братом великого Джакомо Казановы, шевалье де Сенгальта. Как легко он обращался с властителями! Маршал Кейт, паша Карамании, кардинал Аквавива, маркиза дю Румен, герцог Маталоне, принц Боргезе, известная писательница супруга австрийского посла графа Розенберга, и сотни других подобных кукол в театре Казановы. Как основательно он наслаждался своей жизнью!

Казанова охотнее играл литературного дилетанта, чем признавался, что между двадцатью пятью и двадцатью семью годами своей жизни он напрасно трудился в Париже, стремясь сотворить литературную карьеру, и что в Итальянской Комедии в Париже он поставил оперу, которая провалилась. При этом он не лжет, или лжет лишь в мелочах, которые не важны. Он говорит правду. Но так много способов сказать правду. Существует также много правд. Кто так одинок. кто живет так интенсивно, с такой фантазией и такой чувственностью, тот соединяет воедино множество жизненных путей. Но при всем многообразии возможностей и преднамеренных сдвижках всегда остается истинным полнота жизни этого индивидуума, его колоссальное чувство жизни, интенсивность его радости бытия и ощущения счастья, которые собственно и делают людей и писателей единственными в своем роде.

Что говорили о герцоге Орлеанском, регенте при Людовике XV, подходит и Казанове: его жизнь была непрестанным упоением, прерываемым учеными штудиями и интенсивной духовной жизнью. Поэтому его жизнь выглядит так, как он ее изобразил. Он видел цель бытия в успехах и наслаждениях, в соединении оргии и духа, тихих занятий и буйного сладострастия. Его безнравственность и его интеллект равным образом годились для страсти. Враг революции, он был одним из типов, которые ее подготовили. Он писал: "Единственная система, которую я имею, состоит в том, чтобы заставить меня шевелиться. Мои окольные пути, вероятно, научат вдумчивого читателя, как можно парить над пропастью. Это зависит лишь от наличия мужества."

Казанова был в прекраснейшем возрасте, когда впервые приехал в Париж. Париж был столицей мира. Людовик XV (Многолюбимый), правнук и наследник Людовика XIV (Великого), думал, как и его прадед, что он наместник бога на земле, абсолютный монарх, который говорит: "Cela durera bien autant que moi" (Пока я есть, все будет точно таким же.) Когда он умер, радость народа была безграничной.

Людовик XV в тяжелые моменты всегда прибегал к решительным мерам. Его девизом было: кто не отваживается, тот не выигрывает. У него, как и его прадеда Людовика XIV, было честолюбие играть первую роль среди королей Европы. Он думал, что французскому королю милостью Господа проститься все, лишь бы он защищал и приумножал католическую церковь. Среди его многочисленных возлюбленных выделялись Помпадур и, на двадцать лет моложе, Дюбарри. Парижанка Помпадур была только на одиннадцать лет моложе его и умерла за десять дней до него, оставив ему долги Семилетней войны и расцвет литературы.

Личные и общественные пороки короля Людовика XV, его абсолютизм в политике, религии и экономике, многочисленные войны, которые он проиграл из-за ложной внешней политики, потеря Канады и Индий после Семилетней войны, сделали политические и социальные реформы требованием дня. Философы критиковали злоупотребления старого режима, социальные преимущества привилегированных сословий, духовного и дворянского, которые не исполняли соответствующей службы. Кроме философии расцвели также музыка, живопись, литература.

Правили дамы, а с ними сентиментальность, la sensibilite, которая нашла свое сильнейшее выражение в 1761 году в "Новой Элоизе" Руссо.

Монтескье писал: "Ни при дворе, ни в городе или провинции не существует дела, которое не держала бы в руках женщина."

Кребийон-сын писал (в "La Nuit et le Moment": "Ночь и мгновение"): "Никогда не были женщины столь непритворны в обществе, никогда столь мало не играли в добродетель. Можно нравиться, можно обниматься. И если наскучили друг другу, то расставались со столь же малыми церемониями. И обнимались заново с той же живостью, что и в первый раз, и опять расставались не ссорясь."

В такой Париж приехал Казанова. Он плыл в золотом, продажном потоке и оставался критичным республиканцем из Венеции. Но в Париже он принял меру большого света. Эта мера ему подходила. Он приехал в Париж как плут, а покинул его как сноб.

Балетти и Казанова встретились в Турине, где впервые увидели вблизи короля (короля Сардинии, герцога Савойского) и были удивлены, что король был сутулый и имел самый обыкновенный вид. В театре танцевала Жоффруа, о которой Казанова сообщает, не объясняя когда, где и как, что мадам стала его сотой метрессой.

За пять дней они добрались до в Лиона, где Казанова встретил знаменитую куртизанку Анчилью и стал вольным каменщиком.

Ложи вольных каменщиком, вероятно последний настоящий мистический союз Европы, происходили из средневековых цехов строителей соборов, и объединяли людей без различия религии, расы, сословия или государственной принадлежности, которые называли себя братьями и с помощью достойных ритуальных деяний стремились достичь духовного углубления, нравственного благородства и истинной человечности. Они делились друг с другом таинствами, секретными ритуалами и обычаями, словами и знаками. В реликвиях вольных каменщиков узнают ритуалы рождения и плодородия, культ умирающего и воскресающего бога, стремление к мистическому соединению с высшим существом. В восемнадцатом столетии они удовлетворяли глубокую потребность в гуманности, терпимости, всемирного братства, но также и в протекции, тщеславии, таинственности.

Император Франц и король Фридрих II Прусский, Вольтер и лорд Честерфилд, Гайдн и Моцарт, Лессинг и Гете были вольными каменщиками, как многие друзья Казановы, как князь де Линь, граф Ламберг и Опиц.

От "Волшебной флейты" Моцарта и Шикандера и стихов каменщиков Гете, до "Эрнст и Фальк. Разговоры с вольным каменщиком" Лессинга, о вольных каменщиках было опубликовано много глубокомысленного и еще больше вздорного. Их обвиняют во Французской и в других революциях. Они хотели завершить воспитание человечества. Их упрекают в замышлении заговоров и организации покушений. Впрочем, вольные каменщики действительно сильнейшим образом поддерживали один другого.

Казанова был введен в ложу господином, с которым познакомился у коменданта Лиона генерал-лейтенанта маркиза де Рошбарона, брата кардинала де Ларошфуко. Смеясь, говорит он о выдуманных пустяках масонства. Он стал в Париже братом и мастером, а позднее, как он говорит, достиг еще большей степени посвящения. Каждому молодому человеку хорошего рода, который, путешествуя, хочет узнать мир, Казанова советует стать вольным каменщиком. Но он должен хорошо выбрать ложу.

По этому случаю Казанова цитирует из Плутарха историю Алкивиада, который был приговорен к смерти и конфискации имущества за то, что в своем доме с Политианом и Теодором высмеивал Великие Мистерии. Его должны были проклясть жрецы и жрицы, но одна жрица сорвала это, заявив: я жрица, чтобы благословлять, а не проклинать.

Казанова жалуется также на "космополитов", "временщиков", для которых нет ничего святого, все они рассматривают как незначительное и безрезультатное. Он высказывает обычные моральные жалобы каждого поколения, которое слабости человечества приписывают собственному времени.

После возвращения в Венецию Казанова тоже посещал ложи и даже вербовал на родине новообращенных. Масонство было одной из причин его ареста государственной инквизицией. После побега он выступал в Париже в роли масонского мученика.

Многие исследователи Казановы, например Жозеф Ле Грас, выдвигают гипотезу, что Казанова был агентом Великой Ложи, он должен был поддерживать международные связи лож, передавать тайные приказы, составлять собрания, организовывать пропаганду и защищать тайный союз. Однако власти повсюду уже поднимались против франкмасонов, хотя многие властвующие сами были вольными каменщиками. Еще в 1737 году Флери, министр Людовика XV, запретил собрания масонские собрания. В 1738 году папа Клеменс XII буллой in eminenti исключил вольных каменщиков из церкви. Во всех странах масоны усиленно преследовались. Были путешествующие шпионы лож и против лож.

Ле Грас убежден, что с 1760 года Казанова становится путешествующим агентом вольных каменщиков, ведь именно после этого начинаются долгие необъясняемые и ничем другим необъяснимые неожиданные путешествия Казановы; причины, которые он выдвигает для поездок, совершенно неопределенны. Со дня на день он отказывается от планов, любовных приключений, мест пребываний, когда новый приказ Великой Ложи посылает его в другое место с новым заданием. С 1760 года деньги тоже перестают играть какую-либо роль для Казановы, и он расходует большие суммы, никак не объясняя их происхождение. Он путешествует и одевается с роскошью, дает великолепные обеды и состязается в расточительстве с князьями. Игра, аферы, даже выручка от маркизы д'Урфе не дают достаточного объяснения для таких трат. В отличие от более раннего времени, с 1760 года он также не упоминает больше вольных каменщиков. Вероятно, как агент он получал от ложи очень большие суммы, и может быть ошибался в доверенный ему средствах; поэтому случилось, что когда он впал в бедность, ложи в свою очередь совершенно перестали помогать ему.

Казанова и Балетти за пять дней со спешной почтой доехали от Лиона до Парижа; Казанова считал эту чудовищную скорость опасной для жизни и был измучен морской болезнью. Он восхищался во Франции всем: улицами, манерами, официантами и кухней - Франция была родиной иностранцев.

За две мили до Парижа их встретила мать Балетти, знаменитая Сильвия, и пригласила Казанову на обед.

С помощью своего друга Балетти с первого шага в Париже он, со своей склонностью к литераторам и гетерам, был в веселом и остроумном мире итальянских комедиантов. Через дочь комедиантов он попадает в общество графов, маркиз, герцогиней, он попадает ко двору и мадам Помпадур.

В 1680 году итальянские комедианты располагались в Отель де Бургонь, ставшим знаменитым после Мольера. В конце столетия они уехали, но в 1716 году герцог Орлеанский дал актеру Риккобони, известному в Италии под именем Лелио, поручение составить новую труппу. Лелио и его зять Марио Балетти играли любовников, их жены, Фламиния, которая была также известным автором комедий, и Сильвия - любовниц. В 1723 году они получили титул "comediens ordinaires du roi" (обычная комедия короля). С 1750 года в Париже расцвела Комеди Итальен; они играли все что угодно: итальянские и французские комедии, особенно Мариво и Гольдони, трагедии, оперы, пародии, зингшпили, пантомимы, дивертисменты, парады, балеты.

На узкой улице Моконсиль едва могли разминуться кареты. Кучера выкрикивали имена благородных хозяев. Балетти жили рядом с театром, Казанова в Отель де Бургонь.

Зал, где играли, был узок, задымлен, полон шума. Молодые люди из публики и из актеров устраивали массу безобразий. По четвергам, в их премьерный день, было так битком набито, что карманники пачками крали часы и табакерки. Сильвия сверкала в комедиях своего друга Мариво, который из-за нее предпочитал Комеди Итальен вместо Театр Франсе. Она была идолом Парижа.

Казанова, который стал добрым другом всего семейства, кроме Фламинии, выписывает в воспоминаниях восторженный портрет Сильвии, которая в сорок девять лет стояла на вершине своей славы. На ее лице не было ни одной особенно красивой черты, говорит он, но нечто неописуемо интересное хватало вас с первого взгляда. У нее был ум, элегантная фигура, любезные манеры. Каждый чувствовал ее неотразимое притяжение, говорит Казанова, и любил ее.

Ее поведение было безупречно. У нее были друзья, но не было любовников. Ее соратницы осмеивали такую добрую славу, но это выглядело жалко. Дамы высшего ранга были ее подругами. Она не освистывалась капризным партером Парижа.

За два года до ее смерти от свинки Казанова видел ее в роли Марианны из пьесы Мариво; несмотря на возраст и болезни Сильвия в пятьдесят шесть лет создавала полную иллюзию юной девушки. Она умерла на руках дочери Манон, на глазах Казановы; за пять минут до кончины она дала ей последние советы.

Этот гимн буржуазной добродетели актрисы в стиле Ричардсона, Дидро или Лессинга весьма редок у Казановы, художника сладострастия и убийцы невинности. Он ценит мать своей невесты Манон? Или свою возлюбленную, если верить рапортам парижского полицейского комиссара Мезнье? Там написано: "Девица Сильвия живет с Казановой, итальянцем, о котором говорят, что он сын актрисы. Она содержит его..." ("Архив Бастилии", 17 июля 1753 года и далее).

Сильвия после тринадцатилетнего брака с Марио начала раздел имущества, так как вино и игра ввергли его в большие долги. Он был приговорен вернуть ей приданное в пятнадцать тысяч ливров, но они и дальше жили под одной крышей в доме богатой вдовы Жанны Калло де Понткарре, маркизы д'Урфе.

Сильвия пригласила Казанову ежедневно обедать в ее доме. Там он встретил Лелио и Фламинию, которые относились к нему свысока и порицали его произношение итальянских гласных. Когда он доказал их неправоту с помощью рифмы Ариосто, они стали всюду называть его мошенником, что делает честь их острому взгляду.

Там он встретил Карлино Бертинацци, арлекина, с которым мать Казановы когда-то проезжала из Санкт-Петербурга через Падую, где Казанова с ним виделся, хотя Джакомо был тогда еще ребенком.

Он встретил Панталоне Веронезе, богатейшего итальянского комедианта, который был автором тридцати семи пьес и отцом двух знаменитых актрис Коралины и Камиллы. Когда Жан Жак Руссо был в Венеции секретарем французского посла, то с помощью государственных инквизиторов он в 1744 году привез нарушившего договоренность Веронезе в Париж, чем хвалился позднее во втором томе своей "Исповеди". Незадолго до смерти Казанова вспоминал комические проделки Карлино, любимца Парижа, в рукописи под заголовком: "Леонарду Спетлажу, доктору прав Геттингенского университета, от Жака Казановы, доктора прав Падуанского университета, 1797."

Казанова был в восхищении от обоих дочерей Веронезе. Он нашел Коралину красивее, Камиллу жизнерадостнее. У обоих любовниками были принцы. Казанова, "человек незначительный", как он себя называет, временами, когда Коралина мечтала в задумчивости, ухаживал за нею; когда появлялся любовник, он уходил. Но иногда его просили остаться, чтобы прогнать скуку парочки.

Уже в свой первый день в Париже Казанова посетил Пале-Ройяль, где графини и жрицы радости, карманные воры и литераторы прогуливались, завтракали и читали газеты. Аббат за соседним столиком, который заговорил с ним и назвал ему каждую девушку, представил молодого человека, которого назвал знатоком итальянской литературы. Казанова обратился к нему по-итальянски, он отвечал остроумно, но на итальянском языке времен Бокаччо. Через четверть часа они были друзьями. Он был поэт. "Я тоже был им", признается Казанова. Он горел любопытством об итальянской, Казанова - о французской литературе. Они обменялись адресами.

Это был Клод-Пьер Пату, адвокат Парижского парламента, родившийся в Париже в 1729 году. Он владел домом в Пассу, писал комедии, переводил английские пьесы и умер в тридцать лет в поездке в Италию. Казанова считал, что Пату со временем стал бы вторым Вольтером. Когда Казанова познакомился с ним, Пату еще ничего не опубликовал.

В четырех главах о своем первом пребывании в Париже Казанова рисует связную картину нравов. Он был восхищен всей страной, даже скорее всей изображаемой эпохой, которая ко времени Французской революции, когда он писал свои мемуары, была уже страшно далеко позади. Казанова изображает все, от своего наемного слуги, который был столь остроумен, что Казанова дал ему имя Эспри, до Людовика XV. Он изучает характер французов, в особенности парижан, всех сословий и классов. Его эротические приключения служат лишь фоном его истории.

У Сильвии он также встретил Кребийона-старшего, конкурента Вольтера и бывшего любимца мадам Ментенон. С восьми лет, признался Казанова, он был вдохновлен им и желал с ним познакомиться, при этом он декламировал свои итальянские переводы белыми стихами прекраснейших тирад из "Зенобии" и "Радамиста". Сильвия радовалась удовольствию Кребийона. Семидесятишестилетний автор владел итальянским, как французским, и читал те же стихи в подлиннике. Это было сцена достойная дома, полного актеров. Кребийон называл переводы Казановы лучшими, чем оригинал, но его французский язык - переодетым итальянским, и предложил ему изучать с ним французский, за что хотел плату, как учитель. Казанова согласился переводить с ним итальянских поэтов.

Кребийон был колоссом шести футов ростом, "на три дюйма выше" Казановы и весом соответствовал росту. Хотя из-за своего остроумия он ценился в любом обществе, Кребийон выходил редко и не принимал посетителей. Он всегда держал трубку во рту и играл со своими двадцатью кошками. У него были кухарка, слуга и старая домоправительница, державшая в руках его деньги и не дававшая ему отчетов. Он выглядел, как кот или лев. Он был королевским цензором, что доставляло ему удовольствие, говорил он Казанове. Домоправительница читала ему вслух выбранные сочинения и подчеркивала места, где она выдела необходимость в цензуре. Часто они были различного мнения и начинали длинные горячие диспуты. Казанова однажды слышал, как домоправительница отослала автора: "Приходите на следующей неделе, у нас еще не было времени выправить вашу рукопись!" Целый год Казанова трижды в неделю ходил к Кребийону. Но он так и не смог избавиться от итальянизмов. Он показал Кребийону свои стихи, которые тот хвалил, но называл мертвыми. Кребийон много рассказывал о Людовике XIV, говорил о своих драмах и обвинял Вольтера в плагиате.

Казанова увидел во Французском Театре пьесы Мольера; сколько бы он их не смотрел потом, ему казалось, что он видит их впервые. Он легко сходился с молодыми актрисами. Он ходил с Пату во французскую оперу за сорок су (два ливра!, говорит Гугитц) в партер, где можно было постоять в высшем обществе. Он видел Дюпре, учителя великого танцора Вестриса, и знаменитую Камарго, которая танцуя не надевала панталон (о чем со многими деталями писал знаменитый театральный критик Гримм. Также и суровый Гугитц считает это, вообще говоря, возможным, по крайней мере в начале своей карьеры она танцевала без них).

Манеру дирижеров Казанова нашел просто отвратительной. Они "как бешеные" стучали палочками налево и направо, как будто заставляя звучать все инструменты силой только своих рук. Позднее в Венеции Гете тоже порицал дирижерскую палочку, которую к тому времени итальянские дирижеры переняли у французских.

Казанова восхищался также тишиной французов во время музыки. В Италии публика затихает только когда выходят танцоры, словно она смотрит ушами, а слушает глазами.

Когда двор выехал в Фонтенбло, Казанова поехал с ними как гость Сильвии, которая снимала там дом. (Казанова повторяет в воспоминаниях некоторые описания этого события, которые он уже давал в сообщении "Il Duello ovvero saggio della vita di Giacomo Casanova Veneziano") Все иностранные послы и театр следовали за двором. В эти шесть недель осени Фонтенбло выглядел ярче Версаля. Там Казанова изучил двор и познакомился с иностранными послами, среди них с венецианским посланником Морозини.

Казанова имел право сопровождать венецианского посланника в оперу. Он сидел на паркете прямо напротив ложи мадам Помпадур, не зная, кто она. Красивой дочери пекаря, Жанне-Антуанетте Пуассон, маркизе де Помпадур, было тогда двадцать восемь лет. (Казанова чрезмерно хвалил ее в своем сочинении "Confutazione ...".)

В первой сцене вышел знаменитый Ле Мауре и начал с такого сильного и неожиданного крика, что Казанова засмеялся. Кавалер с голубой орденской лентой сидевший рядом с Помпадур сухо спросил, их какой страны он приехал. Казанова ответил в том же тоне: "Из Венеции."

"Я был там и очень смеялся над речетативом ваших опер."

"Я думаю, месье, и даже уверен, что там не было людей, которые препятствовали вашему смеху."

Этот дерзкий ответ заставил рассмеяться Помпадур. Она спросила, в самом ли деле он приехал оттуда снизу?

"De la-bas, Madam?" (Откуда, мадам?)

"Из Венеции!"

"Венеция, мадам, лежит не там внизу, а там вверху..."

Этот ответ показался еще остроумнее. Вся ложа заспорила, лежит ли Венеция вверху или внизу. Нашли, что он прав. Так как у Казановы был насморк, тот же господин - это был маршал Ришелье, чего Казанова не знал, спросил, хорошо ли закрыто его окно. Казанова возразил, что его окна утеплены; все в ложе засмеялись и он тотчас понял, что имел в виду calfeutre, а из-за насморка произнес calfoutre. (cal foutre - замазаны калом).

Через полчаса дюк де Ришелье спросил его, какая из актрис по его мнению красивее?

Казанова указал.

"Но у нее некрасивые ноги!"

"Это ничего не значит, месье; кроме того, когда я пытаюсь проверить красоту женщины, то ноги - первое, что я отбрасываю в стороны."

Тут герцог спросил посланника Морозини, кто этот остроумный господин в его свите. Морозини представил Казанову герцогу.

Казанова познакомился также с лордмаршалом Шотландии Кейтом, послом короля Пруссии.

Казанова видел Людовика и королевскую семью, причем восхищается обнаженной грудью принцесс. В галерее он увидел короля, опиравшегося рукой на плечо министра д'Ардансона. В другом зале он увидел дюжину придворных и вошел. Стол для двенадцати персон был накрыт на одну. На это место села королева Франции, Мария Лещинская, дочь польского короля Станислава. Она была без румян, просто одета, носила высокую шляпу, выглядела старой и благочестивой. Две монахини поставили перед ней тарелку с маслом, двенадцать кавалеров стояли в почтительном молчании полукругом в десяти шагах от ее стола. Казанова остался среди них.

Королева ела, не обращая ни на кого внимания. Какое-то блюдо она попросила подать еще раз, осмотрела господ и сказала: "Месье Левендаль." Знаменитый завоеватель Берген-он-Зума выступил вперед и сказал: "Мадам?"

"Я думаю, что это куриное фрикасе."

"Я того же мнения, мадам."

Ответ был дан с полной серьезностью. Маршал Левендаль пятясь вернулся на свое место. Не проронив больше ни слова королева закончила завтрак и ушла.

Казанова, любопытствующий литератор и сверхработоспособный бездельник, всегда был без ума от людей. Страстный посетитель комедий всегда имел вкус к Человеческой комедии.

Чем жил он в эти два парижских года? Они были прелестны, пишет он, только иногда была нужда в деньгах. Жил ли он за счет Сильвии? Он был ее гостем за столом и в Фонтенбло. Его парижские любовные приключения были недороги. Он прекрасно гулял, но не слишком привязывался к дебютанткам жизни и любви, которые вероятно составляли контраст к перезревшей Сильвии.

В свои двадцать пять - двадцать шесть лет он поразительно часто несчастливо влюбляется. Коралина и Камилла, племянница художника Самсона, герцогиня Шартрская.

Курьезным образом он ничего не говорит об игре.

Однажды друг Пату повел его на ярмарку в Сен-Лорен, чтобы пообедать с фламандской актрисой по имени Морфи. Казанова не находил прелести в этой женщине, но "кто же возражает другу?" Тогда как Пату хотел провести ночь в постели комедиантки, у Казановы не было желания возвращаться одному и он хотел проспать ночь на канапе.

Сестра Морфи, маленькая неряха тринадцати лет (на самом деле ей было уже четырнадцать или пятнадцать) предложила за малый талер свою постель и привела к мешку соломы на четырех планках в своей каморке.

"И это ты называешь постелью?"

"У меня нет другой."

"Эту я не хочу, поэтому ты не получишь малого талера."

"Вы хотите раздеться?"

"Конечно."

"Что за причуда! У нас нет простыней."

"Ты что, спишь в одежде?"

"О, нет!"

Тогда он пообещал малый талер, если она раздетой ляжет в постель и позволит на себя посмотреть. Он конечно ничего не станет с ней делать. Он увидел законченную красоту. За шесть франков она по его желанию смеясь принимала разные позы. Так как кроме грязи он не нашел в ней ни одного изъяна, то за шесть других франков собственными руками вымыл ее с ног до головы. Малышка была уступчива во всем, кроме единственного пункта. Ее сестра рассчитывала, что она может получить за это двадцать пять луи. Он обещал поторговаться в следующий раз. Она охотно предоставила ему все остальное и он обнаружил рано созревший талант.

Маленькая Элен (комиссар Мезнье и другие называют ее Мари-Луиза) отнесла выручку сестре. Прежде чем Казанова удалился, пришла сестра и предложила ему определенный предмет дешевле, так как ей нужны деньги. Он засмеялся. Он решит утром. Пату ничего не знал о его большом открытии, но по желанию Казановы убедился воочию в совершенстве форм малышки. Она была светлой и голубоглазой, и имела все, что только может дать природа. Ее портрет работы Буше показывает соблазнительную красивую девушку.

Казанова нашел цену за все слишком высокой и договорился с сестрой, что за шесть франков будет приходить и рассматривать малышку в ее каморке, пока не почувствует желание выложить требуемые шестьсот франков. Это было чистым ростовщичеством, но Казанова обрадовался. Сестра думала надуть его, так как за два месяца получала от Казановы триста франков.

Он нашел немецкого художника, который за шесть луи написал малютку. Как и на портрете, написанном Буше, она лежала на животе, опираясь рукой и грудью на подушку и показывала лицо, бедро и задик. Последняя часть была написана художником с таким искусством и правдой, что лучшего не мог пожелать ни один любовник. Казанова был восхищен и подписал под картиной "О'Морфи" греческими буквами, что выглядит красивее.

Пату заказал копию. Художник, которого вызвали в Версаль, выставил там кроме всего прочего и этот портрет, а господин Сен-Квентин, сводник Людовика XV, показал его королю, который сразу пожелал увидеть оригинал. Привести модель приказали художнику, который пришел к Казанове. Он пошел к сестре, та задрожала от радости, приказала малышке надеть ее новое платье и пошла с художником к королю. Камердинер запер девушку в павильоне, художник дожидался в ближайшем доме. Через полчаса король один прошел в павильон, спросил О'Морфи, в самом ли деле она гречанка, выдвинул портрет, сравнил с моделью, посадил малышку на колени и ласкал. Король собственной рукой убедился в ее невинности. Тогда он одарил ее поцелуем. О'Морфи засмеялась, ибо он как две капли воды был похож на свое изображение на шестифранковой монете. Людовик спросил, не хочет ли она остаться в Версале. Это зависит от сестры, сказала она. Сестра была согласна. Король снова запер ее, через полчаса пришел Сен-Квентин, передал малютку камеристке, пошел с сестрой к немецкому художнику и дал ему пятьдесят луи, а Морфи ничего, взяв однако ее адрес. На следующий день она получила тысячу луи (Мезнье говорит, что родители малышки получили двести дукатов). Добрый немец дал Казанове за свой портрет двадцать пять луи, пообещав ему копию с копии Пату, и обязался писать для Казановы даром портреты всех женщин по его желанию.

О'Морфи, говорит Казанова, была исключительно пропорциональна и прелестна. Король отправил ее в свой "Олений парк", она получила гувернантку, двух камеристок, кухарку, двух лакеев и сына, которого, как и всех внебрачных детей Людовика XV, воспитали в провинции в полной тайне. Через три года О'Морфи впала в немилость, получила четыре тысячи франков приданного и бретонского офицера. Через тридцать один год Казанова встретил в Фонтенбло красивого молодого человека двадцати пяти лет, сына от этого брака - точную копию матери. Казанова вписал свое имя в записную книжку молодого человека и попросил поздравить мать от своего имени. Этот молодой человек, сражавшийся при Вальми, бросился в объятья революции. Сын метрессы Людовика XV дал барабанщикам приказ заглушить голос короля Людовика XIV, который перед казнью хотел обратиться к народу. Позднее молодой человек стал депутатом от Па-де-Дом и инспектором наполеоновских конюшен.

Потом граф Монфорт через Камиллу попросил Казанову разъяснить ему два вопроса с помощью искусства каббалы. Казанова составил два многозначительно темных ответа. На следующий день Камилла привела его в Пале-Рояль и по маленькой лестнице провела в покои герцогини Шартрской. Через четверть часа вошла герцогиня и сказала Казанове, что ответы слишком темны. Казанова возразил, что каббалу он может лишь спрашивать, но не толковать. Но если она хочет задать новые вопросы, которые допускают ясные ответы, то все разрешится, только каждый вопрос можно ставить однократно - оракул отвечает на вопрос лишь один раз. Она написала семь или восемь вопросов и просила держать их в секрете. Он дал ей честное слово и нарушил обещание в своих воспоминаниях (если не раньше).

Он просил на работу три часа. Он должен отдать запечатанные ответы ее доверенной даме госпоже де Полиньяк. Герцогиня принесла подсвечник и заперла его. Через три часа он отдал запечатанные ответы и ушел.

Герцогине Шартрская, дочери принца Конти, было двадцать шесть лет, она была умной, живой, без предрассудков и остроумной. Свою долгую жизнь она провела в удовольствиях. Ее девиз гласил: быстро и хорошо. Она была милой, к прискорбию своего учителя танцев Марселя обладала плохой осанкой, и несмотря на это была очаровательна. Из-за болезни крови, от которой она впоследствии умерла, у нее были прыщи на лице.

Марсель, который как учитель танцев пользовался большой славой, поставил также известную оперу "Карнавал" и стараниями князя де Линя стал учителем танцев Казановы. Понятовский в своих воспоминаниях описывает этого учителя танцев, которому было уже восемьдесят лет, он носил гигантский парик и давал уроки со своего fauteuil (кресла), где он двигался в такт и мяукал; все ходили к нему, думали, что без него не будут пользоваться успехом на балах.

Прыщи герцогини были похожи на акне, против которого он рекомендовал тогда свое излюбленное средство. В знаменитом стихотворении того времени "Foutromanie" (1780, песнь III) говориться, что герцогиня получила сифилис от одного арфиста и передала его своим любовникам Мельфорту и л'Эгле, обоим красивейшим мужчинам столетия.

Герцогиня спрашивала оракула Казановы о своих любовных историях и своих прыщах. Любовь была ее божеством.

На другой день Камилла письмом просила его быть в той же комнате Пале-Рояля в пять часов. Его ждал старый камердинер. Через пять минут вошла герцогиня с ответами Казановы и множеством новых вопросов, в основном о своих прыщах. Казанова советовал верно. Он терпел те же неудобства и "достаточно понимал в медицине" чтобы знать, что такую кожную болезнь нельзя вылечить известными средствами. Надо было минимум восемь дней, чтобы устранить прыщи с лица, лишь строгая диета в течение года могла вылечить герцогиню. Она три часа расспрашивала оракула, из любопытства она пошла на все и за восемь дней прыщи с лица сошли. Казанова прописал ей ежедневно принимать мягкое слабительное, подготовил ей диету и запретил все косметические средства; она должна была утром и вечером умываться чемеричной водой и делать клизмы.

Он был в опере тем вечером, когда герцогиня появилась без прыщей и все друзья ее поздравляли. Проходя мимо него она засмеялась. Казанова был "в высшей степени счастлив" и горд своим успехом. На следующий день она позвала Казанову и приняла его в ванной рядом с будуаром, но "в полной благопристойности". Когда она покинула ванну, то показала ему новые точечки на лбу и подбородке, и дала листочек с новыми вопросами. Вопросы были краткими и он позволил себе найти ответы с помощью числового оракула. Выяснилось, что она пила ликер и ела ветчину, то есть нарушала диету.

Вошел ее любовник Мельфорт. Он "выглядел как конюх". Герцогиня сказала, что Казанова обучает ее каббале. Числовая пирамида, составленная ею под руководством Казановы, к изумлению герцогини разрешила множество вопросов. Мельфорт вышел вместе с Казановой и дал ему в подарок табакерку, портрет герцогини и сверток с сотней луи, "чтобы вставить портрет". Мельфорт рассказал ему историю герцогини. Хотя она была мила, но из-за множества прыщей на лице герцог не хотел обнимать супругу, хотя она желала стать матерью. Аббат де Броссе вылечил ее некой помадой. С новым и прекрасным цветов лица она пришла во Французский Театр. Герцог, не зная что его жена в театре, находился напротив нее в ложе короля. Не узнав, он нашел ее прелестной и осведомился, кто эта дама. Он никак не мог поверить, что это его жена, делал ей комплименты и сообщил наконец, что в ту же ночь нанесет ей визит. Девять месяцев спустя она родила Луи Филиппа Жозефа, герцога Орлеанского, которого впоследствии называли Филипп-Эгалите. Во время беременности ее лицо сохранялось чистым, потом прыщи появились вновь. Помада больше не помогает.

Герцогиня звала Казанову еще много раз, но у нее не было силы придерживаться диеты. Часто она позволяла ему по пять-шесть часов работать над каббалой, она приходила и уходила, и присылала с камердинером обед. Речь в основном шла о тайных делах, "и временами она находила правду, которую я сам не знал", с иронией сообщает Казанова. Через Мельфорта она предложила ему место с доходом в двадцать пять тысяч франков, если он обучит ее всем тайнам каббалы. Это было всего лишь надувательство и он не позволил себя потревожить.

Герцогиня умерла в 1759 году в тридцать два года. Все семейство Орлеанов ценило мистицизм. Все занимались алхимией, заклинанием духов, изгнанием бесов, каббалой, астрологией.

Казанова влюбился в герцогиню до безумия, но не позволял ей это заметить, "обжигался ею, но только вздыхал". Он боялся, что ее гордость унизит его. У нее не было предрассудков и, вероятно, у него были шансы. Но его тщеславие было слишком сильно. Уже в старости он раскаивался, что из-за глупой боязни, вероятно, упустил свое счастье.

Брат Казановы Франческо, написав серию картин, хотел показать их маркизу де Мариньи в Лувре. Казанова и брат поставили одну картину в прихожей и ожидали появления Мариньи. Это была картина во вкусе Бургиньона, французского батального художника семнадцатого века.

Между тем пришли посетители. Первый же, посмотрев картину, назвал ее убогой халтурой. Двое других смеялись и объявили все ученической работой. Франческо исходил кровавым потом. В четверть часа прихожая была полна людьми, острившими над картиной. Франческо благодарил бога, что его никто не знает. Казанова хотел отвести его в другую комнату. Господин де Мариньи конечно оценит картину. Но Франческо оттолкнул его и уехал в коляске. Домой он прислал слугу, тот принес картину и он разрезал ее на двадцать кусков. Он решил покинуть Париж и изучать свое искусство, где-нибудь в другом месте, где его оценят. Оба брата решили уехать в Дрезден. Казанова до карнавала (1753 или 1754 года) оставался в Дрездене. Чтобы сделать приятное комедиантам и особенно своей матери, он написал трагикомическую пьесу, в которой выставил двух арлекинов, пародию на "Братья-враги" Расина. Король смеялся над комическими местами. Граф Брюль дал ему золотую табакерку, наполненную дукатами. В издании Вильгельма фон Шютуа говорится однако, что он получил этот подарок за "Зороастра".

Бельгийская фигурантка Рено очень ему понравилась. Она содержалась графом Брюлем и было похоже, что обманет графа только очень за большую сумму. Казанова говорит, что к своему большому несчастью он утолил свои желания только семью годами позже.

Единственное рекомендательное письмо в Вену Казанова получил к знаменитому поэту Метастазио. Казанова очень жаждал этого знакомства. На второй день он пошел к поэту и пробыл целый час. Он нашел поэта весьма скромным и эрудированным, как и показывают его сочинения. Метастазио читал свои стихи, которые Казанова называет чистой музыкой, и сам хвалил или порицал те или иные места. Когда Казанова упомянул учителя Метастазио Гравина, то поэт прочел пять или шесть неизданных стансов, которые он сочинил на смерть Гравина. Тронутый воспоминаниями и собственными стихами, он спросил со слезами на глазах: "Скажите мне правду: можно ли сказать лучше?"

Метастазио показал пять или шесть страниц со многими зачеркнутыми местами, чистыми отходами, чтобы выковать четырнадцать строк. Казанова уже знал, что стихи, кажущиеся легчайшими, стоят поэту многих трудов.

Метастазио насмехался над высказыванием Вольтера, что легче написать сорок хороших итальянских стихов, чем четыре хороших французских. Метастазио не мог сочинять больше четырнадцати шестнадцати хороших строк в день.

Дружески смеясь, он спрашивал, не слышал ли Казанова в Париже его оперы и оратории в прозаическом французском переводе. Когда Казанова сообщил, что один французский издатель разорился на этих переводах, Метастазио засмеялся еще сильнее. Нельзя переложить стихи в прозу. Так же осмеял он утверждения Рамо, что он пишет музыку, под которую любой поэт может легко адаптировать свои стихи.

Казанова описывает как заурядно смешанное общество: театральные дамы и танцоры, монархи, шулеры и аристократы.

В воспоминаниях он набрасывает мрачную картину лицемерия императрицы Марии-Терезии, после того как в сочинении 1769 года "Confutazione ..." опубликовал целый гимн в ее честь. Полиция высылала из Вены в каторжные тюрьмы Темешвара целые караваны влюбленных девушек. Императрица против воли супругов бросала в тюрьму изменяющих браку жен. Молодых женщин, которые шли по Вене в одиночку, задерживала тайная полиция, и если они не могли дать точного отчета, из доставляли в участок, где тотчас отнимали все украшения и деньги.

Об императоре Йозефе II Казанова пишет резко. Йозеф II не любил авантюристов. Кроме того между Казановой и императором произошел небольшой скандал. Некая Катон М., подруга Казановы, вероятно та, на которой он в Вене почти женился, пишет ему из Вены 26 июля 1786 года, что она сыграла с ним шутку (Казанове тогда был уже шестьдесят один год!): "Молодая маленькая Кашпер, которую Вы когда-то так любили, пришла ко мне и просила адрес своего верного господина де Казановы, которому она хочет написать нежное письмо и притом благодарное; я была бы слишком нелюбезна, чтобы такой милой женщине, которая когда-то была любимицей моего друга, отказать в подобной незначительной просьбе; итак я сказала ей адрес, только назвала город, который очень далеко от Вас. Не правда ли, любимый друг, вы охотно захотите узнать название города, чтобы оттуда переслали почту? Но Вы можете положиться на мое слово, что Вы его не получите, пока не напишете мне очень длинное письмо, в котором очень смиренно попросите открыть Вам точное место, где находится божественное письмо с достойными поклонения предметами Ваших желаний. Вы прекрасно можете принести эту жертву молодой женщине, которой интересовался сам император (Йозеф II); известно, что после Вашего отъезда из Вены он пожелал учить французский и музыку; очевидно он встретился с трудностями, чтобы удержать ее самостоятельно; поэтому она часто ходит к нему, чтобы поблагодарить за милости, которые он ей оказывает; но я не знаю в какой форме она выражает свою благодарность."

Итак, "молодая маленькая Кашпер" (о которой кроме этого ничего не известно) была подругой императора, после того как она была подругой Казановы. Поэтому Казанова сохраняет анонимность? Или Казанова был лишь посредником, как для Людовика XV?

Казанова рассказывает, как "семь лет назад" в замке Лаксенбург император Йозеф II говорил ему с явным презрением об одном человеке, который за мельчайший дворянский титул истратил громадные суммы и весьма пресмыкался.

"Совершенно верно", ответил Казанова императору, "но что можно сказать о том, кто продает такие дворянские титулы?"

Тогда император повернулся к нему спиной и удалился.

Императору Йозефу II очень нравилось слушать аплодисменты анекдотам, которые он рассказывал. Он рассказывал прелестно, но смотрел на каждого, кто не смеялся, как на дурака.

Здесь один яростный рассказчик анекдотов издевается над другим. В одном из писем архива в Дуксе Казанова по-другому излагает свою первую встречу с Йозефом II. "Его Величество остался вчера стоять, чтобы более получаса говорить со мной тет-а-тет. При первых же словах императора я начал дрожать перед его импозантным достоинством и монарх это заметил; потом я отвечал глупым голосом, тупыми и сдавленными предложениями."

В общем Казанова был восхищен и Веной, и своими "фройнляйнс", как он называет их немецким словом.

Кроме того, он познакомился с танцовщицей из Милана, которая была умна, начитана и вдобавок очень мила. У нее он познакомился с графом Эрдеди и князем Кински. Казанова несчастливо влюбился в танцовщицу Фольяцци, позднее жену балетмейстера Анджолини, в которого она была влюблена. Казанова за ней ухаживал, она над ним смеялась.

Влюбленная театральная актриса, говорит Казанова, это крепость, в которую невозможно проникнуть иначе, чем по мосту из золота. Но Казанова не отчаивается, а она любит его общество. Он украшает половину ее писем. За день до своего отъезда он крадет ее миниатюру.

Казанова отправился из Вены почтовой каретой. Он прибыл в Венецию после полудня на троицу 1753 (или 1754) года. Как точная дата из этого времени существует венецианский документ, по которому Казанова 15 марта 1754 года стал крестным отцом дочери Кроче.

Глава одиннадцатая. Монахини из Мурано

Но ты, Сократ, о чем ты сейчас

мечтаешь? - О моей сводне,

сказал Сократ, и поднял лицо

в благородных морщинах.

Ксенофон,

"Пир у Каллиаса"

Целомудрие - добродетель комическая.

Стендаль

Кто никогда не нарушает почтения

к женщинам, что рассчитывает

получить от них?

Казанова,

"Воспоминания"

Я - мученик смеха.

Серен Кьеркегор,

"Дневник"

В двадцать девять лет он снова в Венеции; у Казанова нет денег, но есть три старых покровителя. Он, "получив определенный опыт", "зная законы чести и вежливости" и ощущая себя "преодолевшим все свои положения", тоскует, однако, по старым привычкам, только хочет быть более предусмотрительным.

По возвращении из Падуи, куда он сопровождал Брагадино, он увидел, как вблизи Бренты перевернулся кабриолет и женщина заскользила по покатому круто падающему берегу; он спрыгнул с катившейся коляски и "скромной рукой" задержал падение и поправил завернувшуюся юбку. Он "действительно увидел то, что женщина никогда не показывает неизвестному". Ее спутник, офицер в австрийской форме, поднялся невредимым. Красавица стыдливо сидела в траве и называла Казанову ангелом-спасителем. Слуги поставили кабриолет на колеса.

На следующий день он надел маску, чтобы пойти на праздник Бучинторо - венчания дожа с морем, и когда с открытым лицом пил кофе в кофейне под прокурациями на площади святого Марка, красивая маска легко ударила его веером.

"Почему Вы ударили меня?", спросил Казанова.

"Чтобы наказать спасители, который меня не узнал."

Он предложил им на свадьбу дожа свою гондолу, если конечно они не члены чужих посольств, так как гондола несет герб патриция. Cпутник ответил, что они венецианцы. В гондоле Казанова сел рядом с дамой, проявив определенную дерзость так, что она отодвинулась.

По возвращении офицер пригласил его на обед в "Дикаря".

За едой она сняла маску. Он нашел ее очень милой. Кем приходился ей офицер: супругом, любовником, кузеном, содержателем? Рожденный для приключений, он тотчас хотел знать условия новой авантюры.

Их поведение вызвало его уважение. После обеда он отвязался от какого-то короткого дела и купил ложу в опере буффа; потом пригласил ее на souper (ужин) и в своей гондоле отвез домой, причем под покровом темноты получил от красавицы все свидетельства ее благосклонности, которые можно получить в присутствии ничего не подозревающих свидетелей.

Утром пришел офицер, Пьетро Кампана (Казанова называет его П.К.; Герман фон Ленер нашел настоящие имена). Его отец богат, рассказал он, но рассорился с ним. Дама была женой маклера Колонда, урожденная Оттовиани, ее сестра Роза - жена патриция Марчелло (Казанова пишет: О., К., М.). Госпожа Колонда так же порвала со своим мужем, как он со своим отцом.

Кампана носил форму австрийского капитана благодаря патенту, но не служил. Он занимался поставками скота в Венецию и доставлял скот из Венгрии и Штирмарка, что давало ему десять тысяч гульденов в год. Чужое банкротство и другие несчастливые обстоятельства привели его к денежным затруднениям. Казанова может оказать большую любезность и акцептировать три векселя, которые он не может выкупить; потом Кампана даст ему одновременно три векселя, которые будут выкуплены, прежде чем у других векселей истечет срок, и кроме того он заложит ему дело с доставкой скота.

Казанова сразу отклонил предложение. Кампана пригласил посетить его и дал адрес отца, в чьем доме жил без позволения.

На следующий день "злой дух" потащил Казанову в дом Кампаны. Тот за три векселя хотел взять его в долю. Это будет подарок в пять тысяч гульденов в год. Казанова попросил больше не говорить об этом. Кампана оставил его на пару минут и вернулся с матерью и сестрой, которым представил Казанову. Мать выглядела наивной и респектабельной, дочь была сама красота. Наивная мать через четверть часа удалилась. Дочь в какие-то полчаса совершенно полонила его. Катарина выходит лишь с матерью, которая благочестива и снисходительна. (Ленер установил, что Катарина Кампана родилась 3 декабря 1738 года. В архиве Дукса не найдено ни одного письма от К.К., как называет Казанова в своих воспоминаниях Катарину Кампана).

В то время он впервые после возвращения пошел к госпоже Манцони, которая рассказала, что Тереза Имер вернулась из Байрейта, где маркграф устроил ее счастье. Тереза жила напротив и госпожа Манцони тотчас велела позвать ее. Тереза пришла через пару минут с картинно-красивым мальчиком на руках. Изумление и радость Терезы и Казановы были велики. Они вспоминали о своей юности в доме сенатора Малипьеро. Два часа она рассказывала свои приключения и пригласила на обед домой. Хотя маркграф велел присматривать за ней, но такой старый друг как Казанова стоит вне всяких подозрений. Таков стиль речи всех галантных дам, говорит Казанова, который проведал ее на следующий день спозаранку и нашел еще в постели с сыном. Когда Казанова расположился возле постели, хорошо воспитанный ребенок оставил их одних. Казанова провел там три часа, последний - так ему помнится - был превосходным. "Читатель увидит последствия через пять лет", пишет Казанова. Но так называемые последствия, дочь по имени Софи, уже тогда народилась на свет.

Когда Казанова увидел Имер через несколько лет, он не желал ее больше. Гораздо позднее в письмах к Пассано она говорила о нем дружественно: "Я встречала от господина Казановы только добро, вежливость и дружбу, и знаю о нем лишь то, что доказывает его честь и честность."

Тогда же Казанова занимался своим младшим братом, пресловутым Гаэтано или Дзанетто, который хотел стать священником; поэтому он нуждался в ренте. Казанова называет его невеждой с милым лицом. Казанова добился у аббата Гримани, который все еще не отдал долг Дзанетто за проданную мебель из наемного дома, что Гримани перевел на Дзанетто пожизненное владение одного дома. Это был фиктивный доход, так как дом был перегружен закладными. Два года спустя Дзанетто был посвящен в сан помощника священника ad titulum patrimoniae.

Кампана, которого Казанова встретил на улице, рассказал, что его сестра непрерывно говорит о нем. Мать от него в восхищении. Сестра - хорошая партия для Казановы, она получит приданное в десять тысяч серебряных дукатов. Он пригласил его на следующий день на чашку кофе с матерью и сестрой. Казанова решил не ходить туда больше - и пошел. Три часа он болтал с прелестным ребенком и сказал при прощании, что завидует человеку, кому она станет женой.

Он боялся собственного чувства. Он не осмеливался к ней приближаться ни как честный человек, ни как развратник. Чтобы рассеяться, он пошел играть. Игра - отличное средство против любви. Он шел домой с кошельком набитым золотом, когда на дальней улице столкнулся с человеком, согнутым не столько старостью, сколько бедностью. Это был граф Бонафеде. Он попросил у Казановы цехин, на который он с семьей будет жить пять-шесть дней. Казанова, торопясь, дал ему десять цехинов. Граф заплакал и сказал на прощание, что вершина его несчастья это дочь, которая обладает красотой, но отказывается приносить жертвы. Казанова подумал, что понял отца, и взял адрес.

Он пошел туда на следующий день, нашел дом почти без мебели и застал графиню одну. Она была прекрасно сложена, красива, жива, любезна, как когда-то в форте Сен-Андре. Она в высшей степени обрадованно обняла его уже на лестнице, провела в свою комнату и с новой силой предалась счастью видеть его. Полнота поцелуев, даваемых и получаемых из чистой дружбы, за четверть часа завела их так далеко, как он не мог и пожелать. Казанова вежливо сказал, что это лишь первое доказательство его большой любви. Она поверила или сделала вид и описала бедственное положение семейства и свое отвращение продаваться, после чего он протянул ей двадцать цехинов, и потом всегда сожалел, что не дал тогда вдвое больше. Бедность и несчастье графини и в особенности поток сетований расстроили его.

На следующий день Кампана, сияя от радости, сообщил, что мать разрешает ему повести малютку в оперу, где она еще не была. Если у Казановы есть желание, они могут встретиться. Казанова обещал заказать ложу. Кампана больше не заговаривал о векселях. Так как Казанова больше не интересовался подругой Кампаны, но был влюблен в его сестру, то Кампана составил прекрасный план продать ее Казанове. Итак, один за другим Казанова встретил отца, предлагающего дочь, и брата, предлагающего сестру.

Казанова счел долгом пойти туда, пока брат не нашел менее застенчивого кавалера. С Казановой Катарина по крайней мере была в безопасности. Угрызения совести у Казановы возникали в основном перед соблазнением, в отличие от других развратников, у которых угрызения совести приходят потом. Казанова же после события думал лишь о повторении наслаждения, либо о расставании и бегстве.

Он снял ложу в опере Сан-Самуэле. Брат пришел в форме, сестра - в маске. Казанова взял их в свою гондолу и отвез брата к госпоже Колонда, которая будто бы была больна. Казанова остался с Катариной наедине. Он просил ее из-за жары снять маску. Они плыли в гондоле. Безмолвно он смотрел на нее. Она сказала. что в его обществе чувствует себя свободнее, чем с братом, она доверяет ему, разве только он не женится; она думает, что его жена станет счастливейшей в Венеции.

Он был влюблен. Он мучился оттого, что не осмеливался ее поцеловать. При этом он был счастлив, что она его любит. "Мы были бы счастливы", сказал он, "если бы соединились навеки; но ведь я мог бы быть вашим отцом".

"Мне уже четырнадцать", сказала она.

"Мне двадцать восемь!"

"У какого же двадцативосьмилетнего есть четырнадцатилетняя дочь?"

Казанова был тронут такой невинностью. К невинности у него было пристрастие развратника. Но и рафинированных он тоже любил. Однако, у нашего соблазнителя была совесть. Очень редко он был действительно коварен с женщинами, с которыми спал. Наоборот, главным образом он трудился, чтобы на свой манер быть великодушным, беречь их чувства, предостеречь их от осложнений и беды, быть им полезным и до и после, по возможности сделать их счастливыми без своей причастности, привести их под венец, короче, сотворить все наслаждения, а не разрушить. Все время, пока он был вблизи, он делал приятное и давал возможность делать приятное; наслаждался и дарил наслаждение.

Казанова и Катарина пошли в оперу, брат подошел к концу. Казанова пригласил их в ресторан и радовался аппетиту малышки. Больной от любви, он едва говорил и оправдывался зубной болью.

После еды Кампана сказал сестре, что Казанова влюблен и сразу почувствует себя хорошо, если она согласится поцеловать его. Со смеющимися губами она повернулась к Казанове и из почтения поцеловала в щеку.

"Разве это поцелуй! Дети, поцелуйтесь настоящим любовным поцелуем!", воскликнул Кампана. Бесстыдный сводник рассердил Казанову, но Катарина печально наклонила голову и сказала: "Не торопи его, я не имею счастья ему нравиться". Тут Казанова принял ее в объятья и дал ей долгий пылающий поцелуй в уста. Брат зааплодировал. Она смущенно надела маску.

На следующее утро пришел Кампана и рассказал, торжествуя, что сестра сказала матери, как они с Казановой любят друг друга, и как она хочет выйти за него замуж. Однако отец не хочет давать разрешения, но он стар, между тем они любят друг друга. Мать позволила втроем ходить в оперу. Кампана сразу попросил всего лишь об одной маленькой услуге: он может купить большую бочку кипрского вина за вексель сроком на шесть месяцев. Но купец требует поручительства, но захочет ли Казанова подписать его вексель?

Казанова подписал. Он купил дюжину перчаток, дюжину шелковых чулок и пару вышитых подвязок с золочеными пряжками. Он пришел вовремя, брат с сестрой уже ждали. Кампана оставил их наедине. Было еще рано и по предложению малышки они пошли в один из садов на Цуэкке, который он арендовал на весь день. Они сняли маски. Катарина надела лишь блузку и юбку из тафты. "Я видел даже ее душу." Малышка весело прыгала вокруг, смеялась, бегала с ним наперегонки. Он выговорил приз, когда проигравший делает все, что скажет выигравший. Она выиграла и спряталась за дерево. Он должен теперь найти ее кольцо. Она спрятала его на теле и предоставила себя его рукам. Он исследовал ее карманы, складки ее лифа и юбки, ее туфли, ее подвязки выше колен. Он не нашел кольца и искал дальше.

В конце концов он нашел его на ее груди. Когда он выуживал кольцо, рука дрожала.

"Почему вы дрожите?", спросил невинный ребенок и дал ему реванш. Он выиграл и велел обменяться с ним подвязками. Он преподнес новые подвязки и, так как ее чулки были коротки, то подарил и новые чулки.

Смеясь, она пообещала, что брат не возьмет ее позолоченные пряжки! Он стал еще влюбленней и поэтому хотел хранить ее невинность. Обрадованная подарками, она уселась на его колени и поцеловала его, как целовала отца. Он с трудом подавил желание.

Вечером они в масках пошли в оперу, а на обед с Кампаной и его подругой в казино Кампаны. Дамы поцеловались. Госпожа Колонда показала себя с Катариной весьма любезной, хотя она очень ревновала к Катарине, потому что предпочитал ее Казанова. Кампана отпускал шаловливые шуточки.

За десертом он обнял подругу и пригласил Казанову обнять Катарину. Когда Казанова сказал: "Я люблю вашу сестру и разрешу себе вольности только тогда, когда буду иметь на это право", то Кампана засмеялся и с госпожой Колонда, которая уже была навеселе, повалился на канапе. Дальнейшее было бесстыдством. Казанова увлек Катарину в оконную нишу и встал перед ней. Однако она все видела в зеркало и была пунцовой.

На следующий день Кампана извинился, он думал, что Казанова уже имел его сестру.

Казанова с каждым днем становился все влюбленнее. Он описывает, как бесстыдно мог брат выдать свою сестру Катарину кому-нибудь менее педантичному.

Здесь мастер нежного, постепенного, психологического соблазнения возмущается брутальным подрывателем нравов. Осторожный Казанова вынужден притворяться перед Кампаной. Он узнает, что Кампана оставил в Вене жену и детей, сделался банкротом, а в Венеции так компрометировал отца, что тот выгнал его из дома; и поэтому все делается, чтобы он не узнал, что сын снова живет в его доме. Он соблазнил замужнюю женщину (неодобрительно замечает соблазнитель Казанова!), которую супруг не хочет больше видеть (это более всего не нравится Казанове ведь он делал супругов друзьями и укреплял брак!), он растратил все деньги своей метрессы и толкал ее на проституцию, так как не знал, как помочь себе другим способом. Его бедная мать, которая молится на него, отдает ему все, даже свои украшения. Казанова решил не верить ему больше. Его мучило подозрение, что бедная Катарина должна стать невинной причиной разорения Казановы и оплатить распутство брата.

Захваченный "чувством, которое было так непреодолимо, что можно назвать его совершенной любовью", Казанова уже на следующий день пошел к Кампане, чтобы снова упрекнуть его; вошли мать с дочерью, Казанова заявил матери, что он любит ее дочь и надеется взять ее в жены, поцеловал руку матери и был так взволнован, что лил слезы; мать тоже плакала.

Казанова бросал брату горчайшие упреки за преступление, которое сам Казанова вскоре повторил против той же жертвы. Аморальный в деяниях, он постоянно обнаруживал более или менее правильные моральные убеждения. Он хорошо знал, что делал дурно. Он не был бесчувственный преступник, а всего лишь слабый человек!

Мать оставила брата с сестрой наедине с Казановой. Катарина сказала брату, что его поведение бесчестит обоих. Кампана заплакал, он был господином своих слез. На следующий день после троицы он хотел отвести сестру на встречу и дать Казанове ключ от двери, причем после ужина он мог бы отвести сестру домой.

У Казановы не было сил отклонить ключ. Малышка полагала, что по обстоятельствам ее брат мог бы вести себя в высшей степени порядочно.

Казанова страстно желал того, что должно было совершиться на следующий день. Это совершилось. Он снял ложу в опере, перед этим они пошли в сады на Цуэкку и взяли апартамент, потому что в саду сидело множество мелких кампаний. Они хотели послушать лишь конец оперы и насладиться хорошим ужином. У них было семь часов. Малышка сняла маску и уселась на его колени, он почти наслаждался ею и тем, что бережет ее; это добродетельное заявление было приправлено все более пламенными поцелуями.

Тут он принял серьезное выражение и сказал, что умирает от острого желания. Она чувствует так же, сказала она, но думает, что выживет. Он сказал, что через восемь-десять дней он пошлет свата к ее отцу.

"Так скоро? Он скажет, что я слишком молода."

"Наверное, так и есть?"

"Нет! Я убеждена, что смогу быть твоей женой!"

Он больше почти ничего не понимал. "Любимая", воскликнул он, "не думаешь ли ты, что я способен обмануть тебя? И не будешь ли ты раскаиваться, когда станешь моей женой?"

Она была уверена; разве хочет он сделать ее несчастной?

Он предложил ей сделаться мужем и женой немедленно. Пусть бог станет единственным свидетелем их клятвы. Могут ли они найти свидетеля лучше? После согласия отца церковная церемония лишь укрепит их брак.

Она тотчас поклялась всю жизнь быть ему верной супругой.

Он поклялся в том же. Они обнялись. Она вздохнула. Неужели она так близка к счастью? Он пошел сказать хозяйке, чтобы она подавала еду только тогда, когда ее позовут. Малышка бросилась на постель одетой. Покровы мешают любви, сказал он, и в один миг раздел ее. Ее кожа была белой, волосы черны, как эбеновое дерево. Бедра, груди, большие глаза, красивый рот - все было совершенно. Он был настолько вне себя, что боялся проснуться от чудесного сна и узнать, что наслаждение осталось незавершенным. Но она спросила, есть ли закон, который запрещает супругу раздеваться. Он разделся. Она смотрела на него с любопытством. Все ей было внове.

Катарина стала его женой героически. Чрезмерность любви даже боль делала для нее драгоценной. Через три часа он попросил ужин. Они безмолвно рассматривали друг друга. Они были счастливы, и думали, что такое счастье можно обновлять вечно.

Он решил, что сватом оракул выберет господина Брагадино, остаток дня пошел играть и проиграл.

На следующее утро пришел Кампана, сияя уверенностью, что Казанова спал с его сестрой. Хотя она и не призналась. Он приведет ее позднее, но взамен просит о новой услуге. Он мог бы купить кольцо в двести цехинов в обмен векселя на шесть месяцев, и тотчас получить эту сумму продажей кольца, так как он нуждается в деньгах. Ювелир, однако, хочет поручительства Казановы, его кредиту он доверяет. (Казанова дает читателю понять, что он тоже не был достоин никакого кредита, у него не было ничего.)

Казанова предвидел, что потеряет деньги, но он сильно любил сестру Кампаны и поручился. В полдень Кампана привел сестру, и так как тоже хотел доказать свою честность - побуждение, присущее только обманщикам - то вернул вексель на кипрское вино.

Казанова повел Катарину в сады на Цуэкку, она казалась еще более красивой. Она просила быстрее обратиться к матери, как если бы в его власти было то, чтобы ей не запретили замужество. Они повторили радостную партию только дважды, так как приближался конец карнавала. Как будут они любить друг друга дальше? Он хочет в следующую среду прийти к ее брату, будет ли она там?

На следующий день в палаццо Брагадино на обед пришел де ла Айе с красивым молодым человеком, своим учеником Кальви, который подражал учителю во всем, как обезьянка, ходил, говорил и смеялся как де ла Айе, повторяя даже правильный, но сухой французский язык тайного иезуита. Воспитание юношества было страстью де ла Айе. После еды Казанова попросил господ Брагадино, Барбаро и Дандоло уделить ему два часа и выслушать в укромной комнате. Он влюблен в Катарину Кампана и решил похитить ее, если они не добьются, чтобы отец отдал ее в жены. Поэтому Брагадино должен найти ему хорошее место и гарантировать десять тысяч дукатов приданного.

Они с удовольствием были готовы выслушать все инструкции Паралиса. Два часа подряд они составляли пирамиды. Господин Брагадино был лично выбран оракулом в качестве свата и им же был призван гарантировать приданное своими доходами. Отец Катарины был в селе, ждали его возвращения. Когда Казанова пришел к Кампане, ему сказали, что его нет, но мадам хочет говорить с ним. Мать и дочь вошли с печальными лицами. Кампана сидит в долговой тюрьме. Долги слишком велики, чтобы легко освободить его. Мать, плача, показала письмо Кампаны - она не может оплатить даже его личные расходы в тюрьме. Кампана написал Катарине, что о помощи она должна просить Казанову. Казанова не мог ничего сделать. Однако дал матери двадцать пять цехинов, которые в два или три приема она должна отдать Кампане на его содержание.

Он рассказал о своих хлопотах по поводу Катарины. Мать благодарила, но боялась, что муж выдаст Катарину только в восемнадцать лет и лишь за торговца. Катарина сунула в руку записку. Он должен в полночь безбоязненно прийти с ключом в комнату Кампаны, там он найдет ее. Он был вне себя от радости. Дома он побудил Брагадино тотчас написать отцу.

В полночь он был в объятиях Катарины. Когда она узнала, что на следующий день придет письмо, по ней пробежала дрожь нехорошего предчувствия. Они были вместе два часа, он обещал прийти снова на следующую ночь. Позже он узнал, что письмо Брагадино забеспокоило отца. Вскоре Казанова пожалел о своем поспешном шаге. Катарина не смогла солгать, когда отец расспросил ее. На следующий день старый Кампана пришел к Брагадино и провел два часа с другом Казановы. Старик хотел на следующие четыре года запереть дочь в монастырь. Если Казанова в это время сможет получить солидную профессию, он может согласиться. Казанова был сражен. Ночью он нашел маленькую дверь запертой. Расстроенный, он вернулся домой. Он думал о похищении. Но все было слишком тяжело, особенно то, что Кампана сидел в долговой тюрьме. Он не мог даже переписываться со своей маленькой женой - ведь она была его женой, как если бы их повенчал священник.

Он посетил госпожу Кампана и узнал, что она уехала в село не знали, когда она вернется. Это поразило его, как молнией. От отчаянья он пошел в тюрьму к Кампане, тот ничего не знал, Казанова ничего не объяснил ему и оставил два цехина.

Он со злостью упрекал себя. Он виноват в несчастье Катарины. Он пишет, что был очень близок к тому, чтобы потерять аппетит.

Три его друга из-за жары на три месяца уехали в Падую. Он одиноко сидел в палаццо. Чтобы рассеяться, он пошел играть, снова сильно проигрался и должен был продать все ценные вещи, был кругом в долгах, пришлось просить помощи у трех друзей, перед которыми он опозорился.

Бреясь перед зеркалом, в двадцать восемь лет, в самое счастливое время, в расцвете "величайшей любви", будучи женихом он серьезно думал о самоубийстве.

Так далеко завела его первая обывательская любовь. Он хотел жениться и получить от тестя приданное, а от трех друзей должность. Жестокий отец ввел нас в театр женатого Казановы.

Слуга привел женщину с письмом. Он узнал печать, которую подарил Катарине. Чтобы успокоиться, он попросил женщину подождать, пока не добреется. До тех пор он не был в состоянии читать. Катарина писала, что она пансионерка в монастыре Мурано, очень хорошо себя чувствует и здорова, несмотря на волнение. Они не могут видеться и она не может получать писем, но ему она станет писать. Она не сомневается в верности своего любимого супруга и сделает все, что он посоветует, она принадлежит ему полностью. Мурано, 12 июня. (Гугитц думает, что все даты Казановы вымышлены.)

Он почувствовал себя спасенным от смерти.

Женщина была одной из семи прислуживающих монахиням Мурано. В свой день недели каждая ездила по надобностям в Венецию, она всегда в среду. Через семь дней в тот же час она сможет принести ответ на письмо, которое он сейчас напишет. Она была неразговорчивой и ходила туда лишь за хлеб и плату, так как была бедной вдовой с восьмилетним мальчиком и тремя красивыми девочками, из которых старшей шестнадцать. На Мурано он может увидеть ее семью, она живет рядом с церковью за садом. Девушка очень ловко передала ей письмецо в присутствии трех монахинь.

Казанова хотел написать подруге лишь пару строк, но не имея времени писать так коротко, написал четыре страницы. Ее письмо спасло ему жизнь. Как могут они увидеться? В печати этого письма она найдет цехин; он пошлет столько денег, сколько ей нужно. Она обязательно должна писать каждую среду, никакое письмо не будет для него слишком длинным. Не хочет ли она разорвать свои цепи? Он весь принадлежит ей. Ей надо сделать так, чтобы все монахини ее полюбили, но никому не доверяться, сжигать его письма, часто ходить на исповедь, но не выдавать себя, а писать ему про все свои горести, которые еще более лягут ему на сердце, чем ее радости.

Он дал женщине цехин и она даже всплакнула над такой большой суммой. Она хотела бы получать каждый раз по цехину.

Казанова считал вполне возможным похитить Катарину. Гораздо тяжелее казалось ему провести следующие семь дней. Только игра могла его рассеять, но все светское общество было в Падуе. Он поплыл в Фузине и во весь опор поскакал в Падую. В палаццо Брагадино в Падуе они обедали с господином де ла Айе, который до того два часа просидел запершись с Дандоло. Вечером Дандоло подошел к постели Казановы. Казанова должен немедленно спросить оракула о важном деле. Надо ли согласиться с предложением де ла Айе? Оракул ответил: "Нет!"

Обескураженный Дандоло задал второй вопрос: почему гений Паралис сказал нет? Казанова построил каббалистическую числовую пирамиду. Казанова был против любого плана де ла Айе и ответ гласил, что гений не хочет больше слышать об этом.

Сила иллюзий! Дандоло обрадованно вышел. Казанова совершенно не знал, зачем он приходил. Но "иезуитский интриган" де ла Айе не должен начинать чего-либо с тремя его друзьями без совета с ним; ему следует понять, что влияние Казановы сильнее, чем его. Казанова надел маску, пошел в оперу и за игрой в фараон проиграл все деньги. Утром пришел де ла Айе и сладко спросил, почему он противится его планам.

"Что за планы?"

Дандоло наверное сказал ему.

"Возможно, но как секрет!"

Тогда де ла Айе рассказал, он узнал, что госпожа Тьеполо, которая сейчас стала вдовой, имеет желание сделаться госпожой Дандоло, причем господин Дандоло десять лет подряд, когда еще был жив муж, сильно ухаживал за ней. Он думает, что и господин Дандоло желает этого. Вчера Дандоло хотел вынести окончательное решение и внезапно сказал нет, ссылаясь на Казанову.

Казанова, как он объясняет, боялся, что при горячем темперамента господина Дандоло в браке с такой дамой, как вдова Тьеполо, жизнь Дандоло сократится. Де ла Айе сказал определенно, что он не женился из таких же опасений и поэтому поддерживает целибат; кроме того Казанова боялся потерять большую часть своего кредита, когда эта женщина заполучит его друга. "Пока я буду жить с тремя друзьями, у них не будет других жен, кроме меня." (Не этот смелый образ сделал его любимчиком трех старых патрициев?)

С этого времени по мнению Казановы де ла Айе стал его тайным врагом и весьма способствовал, чтобы два года спустя не открытыми обвинениями, а темными намеками среди благочестивых людей привести его под Свинцовые Крыши. На этом месте Казанова впадает в настоящую ярость. Читатель может не читать дальше воспоминания, если он уважает такое отродье!

О женитьбе Дандоло больше не было и речи. Дандоло и далее ежедневно ходил к своей прекрасной вдове.

После де ла Айе к Казанове пришел молодой миланец, с которым они познакомились в Реджио, дон Антонио Кроче, большой игрок и отъявленный корректор фортуны. Он наблюдал за проигрышами Казановы и предложил пополам с ним устроить фараон-банк в доме Кроче; там будут семь-восемь поклонников его жены, очень богатые иностранцы. Казанова должен вложить в банк триста цехинов и стать крупье. У Кроче тоже есть триста цехинов, но они не потребуются, так как он сильный игрок. Один из поклонников жены, швед по имени Гилленспетц, вероятно может проиграть двадцать тысяч цехинов.

Казанова очень хорошо определяет аморальность предложения Кроче, он не знает лучшего оправдания, чем всемирно-исторический аргумент: если не он это сделает, то кто-нибудь другой гораздо злее ограбит любовника госпожи Кроче. Он не был моральным ригористом, говорит он.

Антонио Кроче и Джакомо Казанова в течении многих лет встречались во многих местах Европы. Казанова дважды влюблялся в покинутых метресс Кроче. Шарль де Линь рассказывает во "Фрагментах о Казанове" о многократных визитах Кроче к Казанове в замок Дукс. "Их беседы, прежде всего из рассказы, повторялись до тех пор, пока они не заметили, что это стало для меня вещью комической. Этот авантюрист и есть тот самый Ла Круа или Кроче, который часто упоминается в воспоминаниях Казановы."

Из писем Терезы Казановы к своему дяде Джакомо следует, что в конце восемнадцатого века Кроче приехал в Дрезден. В Дуксе нашли два письма Кроче к Казанове из Дрездена, написанные в 1795 и 1796 годах. Кроче пишет в одном из них: "Ваша рукопись доставила мне особенное удовольствие сладкими воспоминаниями наших старых взаимоотношений, единственных воспоминаний, которые не могут поблекнуть и за пятьдесят лет".

Нужда сделала его пайщиком щелкопера и Казанове, как он говорит, надо было раздобыть еще триста цехинов.

Брагадино, который сам сидел на мели, нашел ростовщика, ссудившего под поручительство Брагадино тысячу венецианских дукатов под пять процентов ежемесячно.

В первый вечер Казанова выиграл свою часть - восемьсот цехинов, на второй день швед Гилленспетц проиграл две тысячи цехинов, английский еврей Мендекс тысячу цехинов, в воскресенье банк выиграл четыре тысячи цехинов. В понедельник к началу игры подошел ефрейтор полиции подеста, забрал Кроче и сказал, что игра должна быть прекращена. Красавица упала в обморок, игроки скрылись, Казанова тоже скрылся, успев увести половину золота со стола. Кроче получил приказ покинуть Падую, он был сильно опорочен, но все таки составил игорный банк в конкуренцию опере; главными держателями банка были венецианские нобили.

Монтескье пишет в "Персидских письмах" (LVI): "..."

В отвратительную погоду Казанова поехал назад в Венецию, чтобы поспеть к прибытию посланницы Катарины. По дороге он упал с лошади, его лошадь захромала, он взобрался на лошадь курьера, причем сначала ему пришлось выстрелить в воздух, потому что курьер не хотел отдавать лошадь. В час ночи в Доло он взял новую лошадь. К рассвету он прискакал в Фузине. Перевозчики предупреждали о новой непогоде, но он взял лодку и насквозь промокшим добрался домой. Пару минут спустя посланница из Мурано принесла письмо на семи страницах и через два часа хотела зайти за ответом.

Катарина писала, что после возвращения отца из палаццо Брагадино она призналась, что видела Казанову четыре-пять раз в комнате брата, там Казанова посватался к ней, она же отослала его к родителям. Отец ответил, что она слишком молода, а у Казановы нет профессии. Маленькую дверцу отец запер, а ее с теткой-послушницей велел отвезти в монастырь, где она должна оставаться до брака. Ее постель и одежду отослали в монастырь. Надзирающие монахини под страхом папского отлучения, вечного проклятия "и некоторых других мелочей" запретили ей получение писем и прием посетителей, но дали книги, бумагу и чернила. Катарина писала Казанове по ночам. Впрочем, самая красивая из монахинь, богатая, щедрая, двадцати двух лет, дважды в неделю дает ей уроки французского языка и очень влюблена в нее. Когда они одни, она так нежно целует ее, что Казанова мог бы ревновать, если бы монахиня не была женщиной. С похищением Катарина была совершенно согласна, но вначале она должна лучше узнать все возможности для этого в монастыре. Она просит его миниатюрный портрет, тайно вставленный в кольцо. Ее мать выздоровела и каждый день ездит на утреннюю мессу в монастырскую церковь. Мать будет рада встретиться с ним и сделает все, что он хочет. Впрочем, Катарина надеется, что через несколько месяцев ее положение раскроется, так что дальнейшее пребывание в монастыре вызовет скандал.

Казанова дал посланнице Лауре ответ, цехин и пакет с перьями, бумагой, сургучом и огнивом.

Он снова не знал, что ему делать в Венеции целую неделю. Постоянная скука, постоянное стремление развлекаться, желание общества, вечная неспособность заняться самим собой, почти невозможность просто работать, кружили его волчком. Приказ о высылке Кроче его не касался и он вернулся в Падую. За четыре вечера игры у Кроче он получил пять тысяч цехинов, оплатил все долги, выкупил все ценности.

Он пошел в оперу и после первого балета в четырех частях выиграл пятьсот цехинов. Полумертвый от усталости и голода, он пошел в палаццо Брагадино, где пришедший в гости Бавуа выманил у него пятьдесят цехинов, которые никогда не вернул.

Художник из Пьемонта сделал миниатюру Казановы и святой Катерины, покровительницы К.К. (таким мнимо-окольным путем Казанова намекает, что его невеста К.К. зовется Катариной). Ювелир из Венеции сделал кольцо, на котором можно было видеть только святую Катерину; нажатие кончиком иглы на почти незаметную голубую точку на белом эмалевом ободке с помощью пружинки меняло картинку на портрет Казановы.

В Венеции Казанова разыскал мать Катерины в церкви и преклонил колени рядом с ней. Незаметно он дал ей кольцо и десять цехинов для дочери. Он чувствовал сострадание к бедной матери: дочь была в монастыре, сын - в тюрьме.

Через месяц после ареста Кампаны ювелир выставил его вексель с подписью Казановы. Казанова заключил сделку.

Кроче содержал в Венеции большой дом и держал банк игры в фараон. Вскоре его выслали, так как Сгомбро, венецианец пятидесяти одного года из семейства Гритти, влюбился в Кроче, а тот не был жесток. Друзьями супруги Сгомбро, знаменитой поэтессы Корнелии Барбаро, были Баффо, Метастазио, Гольдони, Альгаротти и английский посол Халдернесс. Кроме Кроче Сгомбро совратил обоих своих молодых сыновей и заразил младшего, который пошел к хирургам и признался, что не имел мужества отказать отцу в послушании. Один из этих сыновей, Франческо, стал знаменитым поэтом и переводчиком. Казанова хвалит красоту и стихи жены Сгомбро.

После высылки Кроче Казанова стал крестным отцом его сына так пишет Казанова, на самом деле это была дочь.

В один из понедельников пришла Лаура, посланница из Мурано. У Катарины сильное кровотечение после выкидыша, нужно много белья. С Лаурой он купил постельное белье и двести салфеток, упаковал все в один сверток и сопровождал ее до Мурано. В дороге он написал Катарине, что останется в Мурано, пока она не будет вне опасности. В своем жилище Лаура предоставила ему маленькую бедную комнату с земляным полом. Это было все равно что запереть волка в овчарне.

Лаура унесла столько белья, что шла согнувшись, и убитая горем вернулась через час. Катарина потеряла много крови, она лежит в постели бледная и изнуренная. Но улыбается: пока он близко, она не умрет. Ему стало приятно. Так мало надо людям для утешения. Позднее Лаура принесла почти не читаемую записку Катарины. Если бы она могла увидеть его еще раз, то тихо бы умерла.

Он жестоко упрекал себя, шесть часов метался в постели, не ел, не спал, был полон отвращения к себе и отклонял всякую помощь дочерей Лауры.

Утром Лаура сообщила: Катарина боится, что не переживет день. Он написал ей, раздираемый раскаяньем.

Врач, который ничего не знал, прописал подкрепляющие средства и покой. Лаура стала сиделкой Катарины. Казанова дал ей шесть цехинов, а каждой дочери по одному, и улегся в одну из двух убогих постелей. Вскоре обе младшие девушки без стеснения разделись и улеглись в постель, стоявшую рядом. Как только старшая уснула в соседней комнате, у нее появился любовник. В этот раз Казанова не был "обуян демоном плоти" и оставил девственниц спать невинными.

Поутру Катарине стало лучше. Он был как пьяный. Еще восемь дней он оставался у Лауры и ушел только после повеления подруги.

В Венеции он жил целомудренно. Письма Катарины были его радостью. Он всем сердцем желал увидеться с ней. Переодетый в монахиню, он вместе с другими богомолками пошел в монастырь и неожиданно встал в четырех шагах от Катарины, которая вздрогнув уставилась на него. Он нашел, что она выросла и похорошела. Они лишь обменялись взглядами. Он ушел последним.

Через три дня он получил от нее пылающее письмо. Она так пламенно описывала наслаждение его видом, что он обещал каждый праздник приходить на мессу в Мурано в капеллу монастыря святого Джакомо ди Галициа (Казанова не называет монастыря, но его топографические описания не оставляют сомнений).

Пять недель спустя Катарина написала, что от старейшей монахини до самой юной пансионерки - все тронуты, когда он приходит. Думают, что он скрывает большое горе. Он в самом деле похудал, так как не был создан для жизни без возлюбленной. Со скуки он играл и выигрывал. По совету Брагадино он снял казино и вместе с партнером держал там банк фараона. Это "касини" (напоминавшее парижские "petites maisons") находилось вблизи площади святого Марка, в небольшом изолированном домике. Вначале оно служило патрициям, желавшим уединения, потом было квартирой приезжавших гостей, наконец - салоном тайного игрока. Даже женщины владели казино. С 1704 года до конца республики инквизиция вела войну против казино. Ни в одном городе, говорит Дютен в своих мемуарах (1806), распутство не было столь распространено и бесстыдно, как в Венеции.

Именно тогда, когда Казанова был в самом добродетельном периоде жизни, когда он решил наконец жениться и целомудренно ждал невесту, живущую в монастыре, случается то, что редко происходит даже с Казановой: красивая, богатая, молодая женщина, увидев его лишь издали, желает его, бросается ему на шею, соблазняет его (вместе с невестой) и развращает обоих.

Когда в День Всех Святых 1753 года после мессы в Мурано он хотел сойти в гондолу, то увидел, как одна женщина долго смотрела на него и намеренно уронила рядом письмо. Он его поднял. Письмо было без адреса. Он прочитал его в гондоле.

Монахиня, которая два с половиной месяца видит его в капелле во все праздники, хочет познакомиться с ним. Брошюра, которую он забыл в церкви, а она подняла, позволяет ей думать, что он говорит по-французски, но он может ответить ей и по-итальянски, ей нужен лишь точный ответ. Она укажет одну даму, которая его не знает и будет сопровождать его в разговорную комнату, где он мог бы увидеть эту монахиню; даме можно не представляться, если он этого не желает. Но монахиня могла бы назвать ему казино в Мурано, где в семь часов он мог бы найти ее одну и поужинать с ней или же уйти через четверть часа, если у него другие дела. Или он желает поужинать с ней в Венеции? Тогда она выйдет из гондолы в маске на том месте, в тот день и час, который он укажет, только он должен стоять на берегу один, в маске и с фонарем. Она уверена, что он ответит и ожидает с нетерпением. Завтра он должен дать ответ той же женщине за час до полудня в церкви Сан Канциано у первого алтаря справа. Она никогда не решилась бы на этот рискованный шаг, если бы не доверяла его благородному сердцу и высокому духу.

Казанова в Дуксе переписал это письмо слово в слово. Оригинал не найден. Он пошел в свою комнату, чтобы тотчас ответить. Тон письма поразил его больше, чем содержание. Может, это подруга его Катарины? Он ответил по-французски, он боялся мистификации, поэтому отважился лишь прийти с неизвестной ему дамой в разговорную комнату. У него есть деликатные причины, чтобы не называть себя. Он дает честное слово хранить тайну. Он венецианец и отвечает за свои слова. Утром на том же месте в тот же час он будет ждать ответа. Письмо и цехин он отдал женщине. На следующий день она вернула цехин и передала письмо, она вернется за ответом через час. Монахиня сообщала, что она написала графине Секуро. (Казанова пишет С., но из дальнейшего рассказа и из "Истории моего побега" следует, что это графиня Секуро.) Если он согласен, то может отдать письмо в запечатанном виде графине и узнать, когда сможет сопровождать ее в гондоле в Мурано. Ему можно не представляться, только назвать ее имя, чтобы еще раз прийти в разговорную комнату, куда ее позовут будто бы для графини Секуро. Если он знаком с графиней, то должен сказать это посланнице.

Записка гласила: "Я прошу тебя, любимая подруга, посетить меня, когда у тебя будет время, и взять с собой маску, которая принесет эту записку. Он будет точен. Прощай. Я буду очень тебе обязана."

Из второго письма стало ясно - она уверена, что он может откликнуться, если вначале увидит ее, значит она молода и красива. Из любопытства он ответил. Его удивило, что монахиня может приехать в Венецию и поужинать с ним.

Он отдал записку графине и на следующей день в три часа пришел снова в маске, они спустились в гондолу, к решетке она попросила позвать монахиню М.М. (Эти две буквы скрывают монастырское имя монахини Марии Маддалены. Бартольд, который видел оригинал рукописи воспоминаний в Лейпциге, смог, несмотря на стертое место, отчетливо прочитать в манускрипте под буквами М.М. имя Мария Маддалена. Непонятно, хотел ли Казанова совсем скрыть имя от читателя, или наоборот раскрывал тайну. У него, конечно, были опасения, поэтому князь де Линь писал ему 24 января 1796 года: "Вы можете раскрыть М.М. и К.К., потому что А.С. умер.")

В соответствии с актом патриаршьего архива от 10 октября 1766 года монастырь Сан Джакомо ди Галициа в Мурано насчитывал тогда шестнадцать монахинь, из которой двенадцатой была Мария Маддалена Пазини, родившаяся 8 января 1731 года, то есть в ноябре 1753 года ей было двадцать два, почти двадцать три года, как и говорит Казанова. В 1785 году она стала аббатисой монастыря. Впрочем Казанова в воспоминаниях неожиданно называет имя Матильды в тот момент, когда рассказывает о своем аресте мессиром Гранде. Матильда дала ему рукопись "Военной философии". Гугитц и биографы кардинала Берниса считают весь эпизод с М.М. вымышленным. Другие верят ему, как например Стендаль, который в "Прогулках по Риму" пишет: "Мемуары Мармонтеля и Дюкло скажут вам, что было сутью кардинала Берниса, а воспоминания Казановы - чем он занимался в Италии. Кардинал де Бернис ужинал с Казановой в Венеции и на курьезный манер соблазнил его своей метрессой."

Прежде всего, недопустимо не доверять Казанове из-за ошибочной хронологии, если он писал сорок лет спустя, в основном по памяти. Мемуары кардинала де Берниса, которые тот опубликовал еще при жизни и где он естественно не мог выставить напоказ свое распутство, не являются контрдоказательством, и очевидные исторические и психологические натяжки Казановы в мелочах не являются ключевым свидетельством против всего случившегося.

Итак Казанова услышал о монахине Марии Маддалене. Она вошла в маленькую разговорную комнату. Вскоре пришла еще одна монахиня, подошла прямо к разговорной решетке и нажала на кнопку, поднялись четыре секции и открылось широкое отверстие. Подруги поцеловались. Окошко снова закрыли. В венецианских монастырях решетка была не такой частой, как в других итальянских городах, можно было просунуть руку, каковое обстоятельство вредило репутации венецианских монахинь. Графиня уселась напротив монахини, Казанова сел чуть в стороне. Он увидел красивую женщину. Это вероятно была подруга Катарины. Он был так очарован, что не понимал ни слова из разговора. Красивая монахиня не подарила ему ни взгляда, ни слова. Ростом чуть выше среднего, кожа белая, благородные, решительные черты лица, выражение его было мягким и улыбчивым, голубые глаза, великолепные зубы, губы влажные и чувственные, брови светлокаштановые, волосы спрятаны под чепчиком. Но он не раскаивался, что отказался от ночного свидания, он был уверен, что скоро овладеет ею.

На обратном пути графиня сказала, что его молчание слегка скучно, ведь Мария Маддалена красива и остроумна.

Первое он видел, сказал Казанова, другому верит. Графиня заметила, что Мария Маддалена не сказала ему ни слова. Он смеясь ответил, что она наказала его за то, что он не хотел представиться. Возле своего дома графиня простилась.

Казанова был удивлен свободными нравами монахинь. Президент де Броссе заметил, что свободные манеры венецианских дам уменьшают доходы монахинь, которые раньше имели, как говорится, эту галантерею со всей роскошью. Лично он предпочитает дамам монахинь.

Письма господина фон Пельница (Франкфурт, 1738) тоже описывают свободные нравы венецианских монахинь. Любовник монахини Манеджино был постоянной фигурой итальянского кукольного театра. "Частные письма об Италии" де Броссе (Париж, 1769) рассказывают, что три женских монастыря спорили в Венеции за честь, из которого из них будет выбрана нежная подруга нового нунция.

Казанова заключил из ее предложений - свидание в Мурано или ужин в Венеции - что у монахини есть любовник, удовлетворяющий ее капризы. В мыслях он уже был неверен Катарине, не чувствуя угрызений совести. В Венеции говорили, что загадка, почему Мария Маддалена выбрала монашеский покров, она молода, красива, богата, умна, хорошо сложена и обладает свободным духом.

Назавтра он надел маску, позвонил у дверей монастыря Мурано и с бьющимся сердцем от имени графини Секуро потребовал монахиню Марию Маддалену. Его провели в другую разговорную комнату, он снял маску, сел, сердце стучало. Он ждал целый час, позвонил, спросил, сообщили ли о его появлении, и услышал, что да. Наконец пришла беззубая старуха. Мать Мария Маддалена целый день будет занята. Прежде чем он сказал что-нибудь, она исчезла.

Ужасный миг для Казановы! Полный ярости, он презирал и ее, и себя. Она, должно быть, безумна и бесстыдна. Оба письма страшно ее компрометируют. Пылая местью, дома он написал письмо, оставил его лежать двадцать четыре часа, разорвал, написал Катарине, что не может больше ходить к мессе, на следующий день составил и разорвал новое письмо Маддалене; ему казалось, что он не может больше писать. Сотни раз он собирался к графине Секуро и отказывался от этого. Через десять дней он написал пылающее пожаром письмо, которое посчитал очень умеренным, и приложил оба ее письма. Он советовал в следующий раз быть предусмотрительнее, иначе она никогда не добудет кавалера. Он не станет больше ходить в капеллу, это ему ничего не стоит. (Кроме разочарования Катарины!)

Он надел маску, дал одному форланцу пол-цехина и пообещал еще половину, если все правильно сделает и вернется. В любом случае он должен дождаться ответа.

Он уже начал забывать это дело, как вдруг, возвращаясь из оперы, увидел форланца и спросил: "Ты меня узнаешь?" Тот рассмотрел его сверху донизу и отрицательно потряс головой. Тогда Казанова спросил: "Хорошо ли ты выполнил мое поручение в Мурано?"

Тогда форланец возблагодарил господа. Он все сделал очень хорошо, но не нашел Казанову. Форланец, стоявший у монастырских ворот, сказал ему на другое утро, что ключница хочет срочно с ним поговорить. Его провели в разговорную комнату к красивой монахине, которая задала ему сто вопросов о Казанове. Она дала ему письмо Казанове и обещала две цехина, если он сможет его доставить. Казанове надо только поставить на письме два слова и тогда форланец заработает свои два цехина. Он точно описал монахине одежду, шпоры и фигуру Казановы и уже десять дней разыскивает его, он должно быть сменил свою одежду, сейчас он узнал только шпоры!

Казанова не мог устоять. Он пошел с форланцем в его жилище, с письмом зашел в гостиницу, взял комнату, приказал натопить, открыл письмо о обнаружил оба письма от Марии Маддалены, которые он возвращал. Его сердце забилось так сильно, что ему пришлось сесть. Она писала, что просила графиню об ответе, который он дал на обратном пути, и должна была получить ответ утром, так как ждет ее визита после полудня. Но письмецо графини пришло лишь через полчаса после того как ушел Казанова. Первое роковое обстоятельство. У нее до того не было силы принять его, чудовищная слабость. Второе роковое обстоятельство. Она сказала прислужнице, что будет целый день больна, старуха по глупости сказала: занята. Третье роковое обстоятельство. Потом она ждала следующего праздника, но он не пришел, как решил. Она снова вкладывает свои письма, потому что разбирается в лицах лучше него. Он будет виновен в ее смерти, если не оправдается. Он должен прийти и забрать назад все, что написал; если он не понимает как его письмо может подействовать на нее, то не понимает человеческого сердца. Она уверена, что он придет, если только его найдет форланец. Она ждет от него жизни или смерти.

Казанова был в отчаяньи. Мария Маддалена права. До рассвета он писал письмо. В одиннадцать был в монастыре. Она тотчас вышла в разговорную комнату. Он бросился на оба колена. Много минут они сидели в молчании и лишь глядели друг на друга. Он умолял о прощении, она протянула сквозь решетку руку, которую он покрыл поцелуями и слезами.

Он сказал, что далек от того, чтобы бояться расходов, он любит их, и что все принадлежит вымоленной им. Она ответила, что тоже богата и знает, что любовник ей ни в чем не откажет.

У нее есть любовник?

Да! Он сделал ее богатой, он ее абсолютный господин и она рассказала ему все. Когда она и Казанова послезавтра, оставшись одни, отдадутся друг другу, она расскажет больше о своем любовнике. Есть ли у него возлюбленная?

Есть одна, но ах, ее отняли у него. Уже шесть месяцев он живет в воздержании. (Впрочем, в Дуксе найден набросок рукою Казановы одного из приведенных писем, другие существуют лишь в тексте воспоминаний. Таким образом, Казанова либо реконструировал письма по памяти, либо придумал их, как придумывали греческие и римские историки речи своих героев.)

Мария Маддалена спросила: "Вы еще любите свою возлюбленную?"

Казанова ответил, что когда думает о ней, то любит. В ней почти столь же много очарования и колдовства, как в Марие Маддалене, но он предвидит, что после Марии Маддалены забудет ее.

"Если я наконец завоевала ваше сердце", сказала Мария Маддалена, "то я не хочу никого вытеснять оттуда".

"Что скажет ваш любовник?"

"Он будет восхищен, что у меня такой нежный друг. Такой у него характер." Она спросила о его жизни в Венеции. (Что рассказал он? Жизнь бездельника: театр, казино, светское общество, кофейни.) Она спросила, посещает ли он иностранных посланников. Ему нельзя это делать, потому что он связан с патрициями, но они знают многих иностранцев, герцога Монталегре из Пармы, графа Розенберга из Вены, монсиньора де Берниса, посла Франции, приехавшего два года назад из Парижа.

Она просила прийти послезавтра в тот же час, чтобы договориться об ужине. Он молил о поцелуе, она отворила решетчатое окно. В следующие два дня он едва ли ел или спал. Она дала ему ключ от казино в Мурано. Он должен прийти в маске через два часа после заката и войти через зеленую дверь в освещенные апартаменты. Там она либо будет его ждать, либо появится через пару минут. Он может снять маску и найдет хорошие книги и огонь. Она придет в монашеском платье, но там есть полный гардероб, даже маскарадная одежда. Она покинет монастырь через маленькую дверцу, от которой у нее есть ключ, и приплывет в гондоле друга.

Сколько лет другу?

Ему за сорок и у него все качества, чтобы быть любимым: красота, ум, мягкий характер и благородные манеры.

И он прощает ваши причуды?

"Любовник покорил меня год назад. До него я не знала мужчину. Вы первый возбудили мой каприз. Когда я сказала ему об этом, он вначале удивился, потом засмеялся и стал предостерегать меня, чтобы я не проявила бестактности. По меньшей мере я должна знать кто вы. Я поручилась за вас. Он конечно смеялся, что я ручаюсь за мужчину, имени которого не знаю. Позавчера я призналась во всем и показала ваши письма. Он считает, что вы француз."

Мария Маддалена и Казанова обещали друг другу не выяснять, кто он и кто ее любовник.

(Рафинированность этого обстоятельного любовного романа заключается в игре Казановы, по которой он, незадолго до того называвший себя законченным прожигателем жизни из Венеции, мастером соблазнения, был соблазнен господином де Бернисом и монахиней М.М. вместе со своей пятнадцатилетней невестой!)

Вечером он пришел в казино. Она уже сидела там, в высшей степени элегантная, в костюме дамы. Там были свечи, зеркала, гирлянды, множество книг и картин. Она показалась ему новой и законченно прекрасной. Он встал перед ней на колени. Сначала он восхищенно целовал ее руки. Она слегка противилась. Он же видел в этом разжигающие отказы влюбленной женщины, которая лишь оттягивает мгновение счастья. Уверенный в победе, он заменял стремительность обстоятельностью, перейдя вскоре к пылающим поцелуям в уста. Через два часа вступительной борьбы они затихли. Они инстинктивно понимали друг друга. Она призналась, что проголодалась. Не хочет ли он поужинать?

Пожилая женщина принесла чудесные приборы севрского фарфора и серебра. Он узнал французскую кухню и вновь с любопытством подумал о любовнике. Когда она приготовила пунш, он предложил ей назвать свое имя, если она назовет ему имя любовника.

Она обнадежила его на будущее. Она носила брелок, который был флаконом с драгоценной розовой водой, у Казановы тоже было такой брелок. Они вели свое происхождение от короля Франции. Мадам де Помпадур послала небольшой сосуд послу Венеции в Париже господину де Мочениго с господином де Бернисом (Казанова пишет лишь Б.), тоже послом, но только Франции в Венеции. "Вы его знаете?"

"Я обедал с ним в доме господина Мочениго в Париже." Казанова хвалит его ум, его происхождение, его стихи. Была полночь. Время было дорого. Он торопил, она противилась. А ее обещание? Уже время идти в постель.

Тогда она, дернув за рукоятки, двумя движениями превратила канапе в широкую постель, повязала ему большой платок на голову (из-за парика, от пудры), он исполнил ей ту же службу. Он быстро разделся. Она была сильной, обняла его и относилась к делу серьезно. Он сдерживал свое нетерпение. Он развязал пять-шесть бантов, обрадованный, что она доверяет ему это. Вначале он наслаждался прекрасной грудью, покрыв ее поцелуями. Но это стало границей ее благосклонности. Его огонь пылал, его усилия множились. Напрасно. Измученный, он уснул в ее объятиях.

Утром она оделась, поцеловала его и обещала послезавтра у разговорной решетки сказать, которую ночь она сможет провести с ним в Венеции, когда они станут до конца счастливыми.

В полдень в маске он пошел к Лауре, где нашел письмо от Катарины. Проходя по монастырю, она уронила зубочистку, сдвинула в сторону табурет и через щель в стене увидела в разговорной комнате свою подругу Марию Маддалену в оживленном разговоре с Казановой. Какое изумление и радость! Как он с ней познакомился? Мария Маддалена первой принесла ей белье после выкидыша. Так Мария Маддалена узнала, что у Катарины был любовник, а она знает, что и Марии Маддалены он есть. Очевидно, Казанова и Маддалена любят друг друга. Катарина не ревнует, но сожалеет, потому что ее страсть остается неусмиренной. Он может снова приходить в капеллу.

Казанова заставил себя солгать невесте. Он пришел познакомиться с Марией Маддаленой по ее вызову и назвался фальшивым именем. Катарина не должна выдавать ни его имя, ни их связь. Но конечно Маддалена и Казанова не любят друг друга.

В день святой Катерины Казанова снова пришел к мессе, чтобы обрадовать Катарину. К разговорной решетке подошла Маддалена, раскрасневшаяся от радости. Он просил ее прийти на площадь Сан Джованни и Сан Пауло, позади памятника скульптора Бартоломео Коллеони знаменитому Бартоломео из Бергамо. Она сказала, что любовник проводит ее.

Казанове нельзя было терять время; у него не было казино. Он не экономил деньги и быстро нашел одно - элегантное, в квартале Корте Барацци в округе Сан Моисе, которое английский посол Холдернесс при отъезде задешево отдал собственному повару. В восьмиугольной комнате потолок, стены и пол были из зеркал. К назначенному часу приплыла барка, из нее вышла фигура в маске. Это была Мария Маддалена.

Они пересекли площадь Сан Марко и пошли в казино, меньше ста шагов от театра Сан Моисе. Она сняла маску и восхитилась всем, рассматривая себя в зеркалах. Она носила костюм из розового шелка с золотым шитьем, модный тогда жилет с очень богатой отделкой, черные атласные брючки до колен, пряжки с бриллиантами на туфлях, очень ценный солитер на мизинце и кольцо на другой руке. Она позволила рассмотреть себя и он ею любовался. Он изучил ее карманы и нашел золотую табакерку, бонбоньерку, украшенную перламутром, золотой маникюрный приборчик, роскошный лорнет, батистовый платок, двое часов с алмазами, брелок и пистолет, образец английского огнестрельного оружия из красивой полированной стали.

В соседней комнате она распустила корсет и волосы, достигавшие колен. Они уселись к огню. Он расстегнул бриллиантовую пряжку на кружевном воротничке. Есть ощущения, уверяет он, которые не могут быть разрушены временем, он имеет в виду ее груди. Более красивых он никогда не видел и не касался. В женской одежде Мария Маддалена была похожа на Анриетту из Прованса, в мужской - на парижского гвардейского офицера по имени л'Эторьер. У нее была фигура Антиноя.

Он пылал от желания, она же была голодна. Он сказал, что она первая женщина, которую он принимает в казино, что она не первая его любовь, но станет последней. Ему было двадцать девять лет.

Любовник нежен и добр, но оставляет ее сердце пустым, призналась она. Эта ночь станет ее первой любовной ночью. Любовника она любит лишь по дружбе, любезности и в благодарность. Истинная чувство отсутствует. Впрочем, любовник похож на него, только, наверное, богаче.

Опишет ли она эту ночь своему любовнику? Она сделает это. После ужина у них было лишь семь часов. Он подарил ей ночной чепчик, разделся в салоне и ждал, пока она позовет. Пьяный от любви и счастья, он упал в ее объятья и в течение семи часов давал ей положительные образцы своего пыла. Он варьировал наслаждение "на тысячу ладов" и не научился от нее никакому новому любовному искусству, лишь новым вздохам, восторгам, экстазу, нежным ощущениям. Она открыла для себя сладострастие. Когда будильник напомнил о времени, она подняла глаза, чтоб поблагодарить бога. Кружевной чепчик она хотела сохранить на всю жизнь в память этой ночи.

Когда он пришел в монастырь, она отослала его, потому что доложил о себе любовник. Он увидел гондолу посла Франции. Он увидел входящего господина де Берниса. Он был восхищен. То, что она была возлюбленной французского посланника, увеличило ее ценность в его глазах. Он не хотел выдавать ей свое открытие. На другой день он пришел к ней.

Любовник уехал в Падую, но она может приходить в его казино когда захочет; он знает все. Он лишь тревожится о беременности.

Казанова сказал, что лучше умрет, чем это допустит. А разве она не испытывает тот же риск со своим другом?

Нет, это невозможно.

"Не понимаю", сказал Казанова. В будущем им надо быть умнее. Вскоре конец маскарадной свободы, когда в казино он может прибывать по воде. Придет ли он в пост? Она говорила, как вольнодумец, расспрашивала его о сочинениях лорда Болингброка, о деистах, о критиках Библии; читал ли он "Traite de la sagesse" (Трактат о мудрости) Пьера Шаррона, который так же скептичен, как Монтень, и является отцом новых мыслителей; Казанова очень сурово обходится с ним в "Истории моего побега".

В воскресенье они снова встретились в ее казино. Он пришел раньше и удивлялся эротической библиотеке, сочинениям против религии, сладострастным картинам и английским гравюрам к знаменитым порнографическим книгам.

Он решил остаться жить в ее казино до возвращения де Берниса. Она дала ему ключ от двери, выходящей на канал. Он читал, писал Катарине, он стал к ней нежнее и мягче. Он признается, что не знал о возможности любить одновременно два существа в равной мере.

Мария Маддалена написала: она хочет, она должна ему признаться, что любовник был свидетелем их первого свидания в казино, он находился в маленьком кабинете, откуда можно все видеть и слышать, не обнаруживая себя. Могла ли она отказать любовнику в этом странном желании, после того как он пошел ей навстречу? Должна ли она была предупредить Казанову? Он стеснялся бы и, вероятно справедливо, отказался бы. Поэтому она рискнула всем для всего. В предновогодний вечер ее друг оставался запертым в кабинете до раннего утра, чтобы быть свидетелем их любви. Он их видел и слышал. Казанова не должен видеть его и будто бы ничего об этом не знает, он должен также казаться или быть нестесненным, чтобы у любовника не возникло подозрения. Главным образом, он должен следить за своими словами, но может свободно говорить о вере, о литературе, путешествиях, политике, можно также свободно рассказывать анекдоты. Готов ли он показать себя другому мужчине в упоении сладострастия? Да или нет! Если нет, она будет действовать соответственно; но она надеется на его самообладание. Если он не сможет играть свою роль достаточно пламенно, она убедит друга, что любовь Казановы уже миновала вершину. Казанова признается, что это письмо "поразило" его. Конечно, он нашел собственную роль лучшей и начал смеяться.

Он писал: "Пусть твой друг насладится божественным зрелищем. Я сыграю свою роль не как новичок-любитель, а как мастер. Почему человек должен стыдиться показаться другому в тот миг, когда природа и любовь равно соответствуют друг другу?"

Казанова свои грехи превращает в достоинства. Гордый неординарным умом, он хвастает своими соблазнениями, мошенничествами, везением в игре, своим атлетическим любовным искусством.

Шесть свободных дней он провел с друзьями-покровителями в Ридотто, здании с 1676 года отданного для азартных игр, где стояли шестнадцать-восемнадцать игорных столов, и где лишь патриции могли держать банк в официальной одежде и без масок, в то время как игроки были в масках; патриции работали в основном для капиталистов и игорных обществ и им платили повременно: за год, за месяц, даже за час. Это были нобили, чьи дворцы пришли в упадок и где все предлагалось на продажу иностранцам; бедные патрицианки стояли у церковных ворот, их собственные братья были сводниками, их называли "барнаботто" (обедневшие аристократы, чье название шло от церковного шпиля Сан Барнабо, где многие из них жили); поэтому эти патриции почти весь год ходили в черных масках, в театре и в церкви, на улицах и в учреждениях, в вечных карнавальных шествиях. В 1774 году Ридотто было упразднено и использовалось лишь для маскарадных балов. В Дуксе нашли итальянский сонет 1774 года на упразднение Ридотто. Казанова потерял там дни и ночи и четыре-пять тысяч цехинов, то есть все, что имел. Проигрывают те, говорит он, кто всегда ставит и не держит банк. В предновогодний вечер Мария Маддалена была особенно элегантна, соглядатай еще не был на посту. Она показала ему на канапе возле стены. В цветочном рельефе находилось отверстие, через которое можно было наблюдать. В кабинете есть постель, стол, другая мебель. Она кивнула ему, что друг пришел. "Комедия началась".

Он попросил ее вначале поужинать. За целый день он съел лишь чашку шоколада и салат из крутых яиц с оливковым маслом и винным уксусом.

Нужны ли ему возбуждающие?, - спросила она. Играя в непосредственность, он перерыл все выдвижные ящики, пока она раздевалась, и нашел коробку с резиновыми футлярами для предотвращения зачатия; она просила ими воспользоваться.

Только Аретино мог бы изобразить сцены, которые следовали до восхода солнца, говорит Казанова. Она была сильной партнершей. Оба оказались совершенно истощены. В последний раз она увидела кровь на своей груди и испугалась. Он отогнал страх многими безумствами и успокоил ее, проглотив эту каплю крови. Она покинула его в одежде монахини, но только через полчаса он услышал, как она выходит из дома, значит она была еще и у своего любовника.

Мария Маддалена просила его портрет в медальоне. Тот же художник сделал новый портрет в виде Благовещания: ангел Гавриил в черных локонах и светлая Мадонна, протягивающая ему руки. Двенадцать лет спустя в Мадриде ту же идею использовал для своего Благовещания Рафаэль Менгс.

Мария Маддалена написала, что друг провел великолепную ночь и влюбился в Казанову. Она же до сих пор, пока не узнала Казанову, лишь существовала, а не жила. Есть ли хоть одна женщина, которая останется в его объятьях бесчувственной? Она молится на него, она его обожествляет. Она посылает ему ключ от шкатулки с украшениями, там он найдет сверточек, на котором написано: "Моему ангелу"; это подарок ему, по желанию ее друга.

Он нашел второе письмо и кожаный футлярчик с золоченой табакеркой, в которой под разными секретными заслонками были два изображения; одна представляла ее в виде монахини, а другая нагой, в позе корреджиевой Магдалины. В шкатулке лежали брильянты и четыре кошелька с цехинами. Он восхитился ее благородным доверием, запер шкатулку и честно поставил все на место, чему сам удивляется и о чем ясно рассказывает. Во втором письме она писала, что ни одна женщина не смогла бы быть влюбленнее ее. Восхищение друга Казановой лишь разожгло ее любовь.

В вечер трех волхвов она в маске ходила в оперу и в Ридотто, где с любопытством разглядывала патрицианок, которые сидели совершенно открыто. Она сыграла в паре с ним и быстро сорвала банк. Дома он все пересчитал, она выиграла две тысячи дукатов. Он повесил ей на шею медальон. Она долго искала тайную кнопку, и нашла портрет весьма схожим. У нее было только три часа и он просил ее раздеться. Она предупредила об осторожности. Если бы она стала матерью, Казанова был бы безутешен, как он признается, но похитил бы ее и женился на ней в Англии. Ее друг в таком случае планировал найти подходящего врача, который под предлогом болезни направил бы ее на воды. Но она предпочла бы разделить жизнь с Казановой. Есть ли у него за границей богатые средства?

Ему пришлось ответить отрицательно.

В следующую среду он нашел у Лауры письмо от Катарины. Мария Маддалена носит медальон, который может быть только его и конечно с его портретом. Она узнала работу ювелира и художника, но не сказала ей, чтобы не устыдить. Маддалена догадалась о портрете в кольце Катарины, она дала посмотреть кольцо, но Маддалена вернула его и сказала, что не смогла найти портрет. "Мой любимый супруг, как я обрадована! Ты любишь Марию Маддалену. Как жаль, что ты не можешь доказать ей свою любовь. Если бы ты был на моем месте, ты был бы вдвое счастливее."

Он ответил, что она угадала, но чувство к Маддалене не может умалить чувства к ней.

От Лауры он узнал, что в большой разговорной комнате монастыря состоится бал. Он оделся как Пьеро, чтобы неузнанным своими подругами, сравнить их между собой. В Венеции во время карнавала женским монастырям разрешалось это невинное удовольствие. Разговорные комнаты монастырей, где сидели дочери нобилей, и дома куртизанок, где (вместе с полицейскими шпиками) сидели сыновья нобилей, были единственными местами, где собиралось венецианское общество; в обоих местах вели себя с одинаковой свободой. Музыка, застолье, галантность и танцы господствовали во время долгого карнавала как в разговорных комнатах женских монастырей, так и в казино. Пьеро Лонгли изобразил эти сцены. Публика танцевала в разговорной комнате, монахини наблюдали из-за решеток.

Бал состоялся в тот день, когда вечером он хотел встретить Марию Маддалену в казино.

Разговорная комната была полна, но так как в Венеции редко видели Пьеро, то ему нашлось место. Он танцевал с красивой арлекиной - менуэт в двенадцать форланов. Некий Пульчинелло наступил ему на ногу. Казанова упал вместе с девушкой, обругал Пульчинелло и покинул монастырь. Вспотевший, он прыгнул в гондолу и поплыл в Ридотто, где играл два часа и вернулся в Мурано с карманами полными серебра и золота.

Он увидел любимою у камина в одежде монахини. Он подкрался к ней, пригляделся - и окаменел. Это была Катарина. Он боялся вздохнуть. В смущении он упал в кресло.

Неужели Маддалена сыграла с ним такую шутку? Катарина выдала его? Или это любезность Маддалены, но тогда это выглядит презрением. Неужели она так легко отказалась от ночи с ним? Он долго молчал. Влюбленный в Маддалену, он не мог обнять Катарину, хотя преклонялся перед ней. Он не мог, однако, всю ночь оставаться немым Пьеро. Лучше всего он ушел бы. Но мог ли он так оскорбить свою невесту? Поэтому он снял маску.

Катарина облегченно вздохнула. Он не был готов встретить ее? Нет? Поэтому он так зол на нее? Но на ней нет вины.

Наконец он обнял ее. Он счастлив видеть ее. Она уже много раз покидала монастырь?

Нет, в первый раз. Сестра-служанка уже два дня болеет, поэтому аббатиса разрешила ей спать с Маддаленой, в первый раз. Сегодня Маддалена хотела уйти, а утром вернуться в монастырь, поэтому послала Катарину через заднюю дверь в сад, а оттуда в гондолу, где сказала лишь одно слово: "В казино". - Там вы должны ждать. - Кого? - Вы должны довериться. Она поужинает вечером и ляжет спать, когда захочет. Смеясь, она отправилась в неизведанное приключение. Через три четверти часа она увидела входящего Пьеро. Сердце сказало ей, что это Казанова. Но Пьеро отшатнулся, увидев ее. Неужели это другой? Она боялась пошевелиться. Запертая уже восемь месяцев, она не смела обнять его. С тех пор, как он знает это казино, счастлив ли он? Маддалена единственная женщина, с которой она сможет разделить его. Не хочет ли он обнять ее наконец?

Он и в самом деле обнял ее за плечи и уверял многократно, что не думает больше, о ее вине - вместо того, чтобы извиняться. Это выворачивание моральной ситуации так же абсурдно, как и вполне вероятно. Маддалена сыграла с ним злую шутку, уверен он.

"Маддалена хотела сделать нас счастливыми", возразила Катарина, "потому что создала нам то, о чем любящие горячо мечтают. Очевидно, она обнаружила нашу связь".

"Наше положение различно", сказал он. "У тебя только я. Я же свободен и безмерно влюблен в нее. Маддалена это знает. Она из мести совершила замену".

Чем меньше я обижаюсь, сказала Катарина, на то, что Маддалена и он любят друг друга, тем меньше обижается Маддалена, что влюблены Казанова и Катарина. Казанова знает, что она любит Марию Маддалену, и Катарина часто становится ее женой или ее маленьким мужем, и делает ее такой счастливой, как может. Ему же от этого ничего не перепадает. Поэтому и Маддалена не хочет слыть ревнивой.

Казанова сказал, что дело обстоит совсем по-другому. На Маддалене он не может жениться, но уверен, что возьмет в жены Катарину. И тогда любовь между ними вспыхнет заново!

Домоправительница принесла ужин. Была уже полночь. Он не прикоснулся, она ела с хорошим аппетитом. Ее совершенная красота оставляла его холодным. Он всегда держался мнения, что нет заслуги оставаться верным, когда действительно влюблен. Два часа спустя они уселись возле камина. Она оставалась нежной, без упрека или соблазна. Что она расскажет Маддалене?

Правду.

Он был оскорблен несправедливостью. Она хочет снова помирить его с Маддаленой. Она пошлет ему письмо через Лауру.

Ее письма всегда остаются дорогими.

Она любит его не меньше, призналась она, хотя он за всю ночь не дал ей ни одного доказательства своей любви.

Он любит ее всем сердцем, но болен от печали в этой ситуации...

Ты плачешь, мой друг?

Будильник зазвенел. Он поцеловал ее и дал свой ключ от казино, чтобы она от своего имени вернула его Маддалене. Гондола повезла ее в монастырь. Когда он наконец нашел гондолу для себя, то они поплыли под сильный ветер на открытой воде. Казанова бросил пригоршню монет в лодку и велел гребцам задраить верх, после чего лодка доставили его прямо к палаццо Брагадино на Рио ди Мария.

Через пять часов его залихорадило. Лаура принесла письмо, он смог прочитать его лишь вечером. Внутри он с удовольствием нашел ключ от казино. Мария Маддалена просила забыть ее ошибку. Она хотела лишь доставить ему удовольствие. Его и Катарину она видела и слышала из тайного кабинета; но за час до его ухода она к несчастью заснула. Он должен прийти завтра вечером.

Катарина просит его помириться с Маддаленой. Маддалена провела адскую ночь. Без него, говорит ей Маддалена, она не может больше жить. Только Катарина знает его имя, адрес и может ей помочь. Маддалена думает, что она отнимает у Катарины любовника. Катарина должна ее ненавидеть, но она любит ее. Маддалена сейчас знает, как сильно может любить Казанова. Утром ей сказали в монастыре, что Пьеро утонул; Маддалена упала в обморок. Тетушка рассказала, что Пьеро чуть не утонул, и что гондольеры говорят он сын Брагадино. Катарина пришлось открыть имя Казановы и то, что он сватался к ней.

К концу письма Казанова был почитателем Катарины и пылким любовником Маддалены.

Через шесть дней он выздоровел. Еще через два дня, 4 февраля 1754 года, он снова был вместе с Марией Маддаленой. Оба чувствовали себя виноватыми и не сговариваясь упали на колени друг перед другом. Безмолвно они поцеловались. Не отрываясь друг от друга, они упали на софу и смеялись, когда она заметила, что он любил ее прямо в плаще и в маске.

Она призналась теперь, что Бернис тоже подслушивал его и Катарину из кабинета. Бернис восхищен Катариной, которая совершенно невинно сыграла роль адвоката дьявола.

Маддалена напросилась со своим другом на обед в казино Казановы, так как друг умирает от любопытства познакомиться с Казановой; она призналась, что это французский посланник, господин де Бернис.

Он был горд дать обед послу Франции. Казанова хвалит остроумие и элегантность матери Берниса.

"Я много поездил", пишет он, "я изучал людей поодиночке и скопом, но настоящую обходительность нашел лишь у французов, они знают, как шутить".

В разговоре Маддалена набросала портрет Катарины. Бернис сделал вид, что слышит о ней впервые и сожалел о ее отсутствии. Маддалена вызвалась пригласить Катарину и Казанову на ужин, так как в эти дни они спят в одной келье, то это легко осуществить.

Казанова, несмотря на неприятное чувство, пришлось выказать благодарность, но он ведь просил снисхождения для девушки пятнадцати лет. Непосредственно после этого он рассказывает историю О'Морфи...

Через день он написал Катарине, что она должна во всем слепо следовать Марии Маддалене; но не сообщил ей о присутствии Берниса.

Маддалена писала ему, полная угрызений совести. Наверное ему не нравится этот ужин вчетвером? Чтобы его не компрометировать, она может расстроить все предприятие. Из ложного стыда он ответил ей неискренно. Даже это рассчитала Мария Маддалена.

"Я ждал этого письма, любимая", писал он, "потому что ты знаешь меня, мои слабости и софизмы. Я доверяю тебе мою невесту. Она не знает опасностей общества. Надеюсь ты не приведешь ее к тому, чтобы забрать ее вуаль? Я был бы безутешен..."

Был ли у Маддалены план скомпрометировать Катарину, чтобы переманить у девушки Казанову? Игра и контригра! Какой талант у Казановы к интригам и противоинтригам!

Но ему уже казалось невозможным отступить. При этом он видел насквозь, что Бернис влюблен в Катарину и кичится своим знанием человеческого сердца часто и невпопад; он мнил себя себя великим психологом; а не должен ли соблазнитель и быть таковым?

Маддалена, очевидно, не могла противиться Бернису, который признавался ей, как влюблен в Катарину, да, она должна была только помогать ему. Она снова нуждалась в содействии Казановы, но побаивалась предложений, которые пришлось ему сделать. Несомненно Бернис и Маддалена оговорили заранее свою тактику, чтобы загнать Казанову в западню. Бернис понимал толк в интригах. Казанова пришлось лишь делать хорошую мину в плохой игре. Маддалена, напротив, боялась, что Казанова в конце концов потеряет свое расположение к обоим женщинам. Поэтому она быстро предложила ему такое, от чего он не может отступить, так как его тщеславие сильнее его ревности. Человек, который достаточно глуп, чтобы хотеть казаться одухотворенным, не должен показывать себя ревнивым перед человеком, кажущимся более великодушным, чем есть.

Когда на следующий день Казанова посетил Берниса в том самом казино, они доверительно разговаривали, пока не пришли Маддалена и Катарина. Катарину захватил врасплох незнакомец мужчина, но Казанова принял ее так сердечно, что вскоре она радовалась комплиментам, которые делал ей Бернис на французском языке. Несмотря на ревность Казанова был еще достаточно тщеславен, как сильно Катарина нравиться послу. Каждый играл здесь принятую роль, лишь Катарина была наивна и естественна. Через пять часов Бернис выглядел самым счастливым, а Катарина самой довольной.

Прощаясь, Бернис сказал, что это самый приятный обед в его жизни; тотчас Маддалена пригласила его на следующий вечер поужинать. Бернис между прочим спросил у Казановы: придет ли он тоже?

На следующее утро у Казановы не было сил разгадать все расчеты Берниса. Хотя он ни в какой мере не хотел преувеличивать свою любезность, Казанова предвидел, что его обманут и сделают Катарину жертвой. Ни соглашаясь, ни противясь, он не мог решиться. Наконец он положился на то, что Катарину соблазнить тяжело. Простодушное решение видавшего виды соблазнителя!

Его лихорадило борьбой интриг, он страшился последствий и при этом был уязвлен злосчастным любопытством и тем фатальным желанием мнимого решения, конца ужасов, который ускорит ненавистный процесс. Он предвидел, что второй ужин будет иметь большие последствия, чем первый, но верил в свою тонкость, как он изображает это, его честь требовала, чтобы он ничего не менял в договоренностях. Но как он не мог страшиться нехватки опыта у Катарины? Его преувеличенная вежливость может привести эту послушницу к падению. Теперь он возлагал свои последние надежды на Маддалену, которая не должна его предавать, потому что знает, что он хочет женится на Катарине. Так безрассуден умнейший, когда противоречит сам себе. Он беспомощно позволил прийти в движение всему.

В казино он нашел только своих подруг. Он снял маску и, сев между ними, дал обоим сотню поцелуев, не предпочитая одну другой и не становясь слишком непристойным, хотя обе все знали. Целый час он был очень горд своим хорошим поведением, мешая милые нежности с весенними разговорами и почувствовал наконец, что остается неудовлетворенным. Он сильнее желал Маддалену, но не хотел расстраивать Катарину, так как обязан ей большим вниманием. Принесли записку от Берниса, к сожалению ему помешали, курьер из Парижа, дела денежные; может ли он надеяться на новый ужин в том же обществе в пятницу?

"Ты придешь в пятницу?", спросила Маддалена.

"С удовольствием", ответил Казанова и спросил Катарину, которая вдруг расстроилась.

"Ты опечалилась, потому что Бернис не пришел?"

Вместо ответа Катарина уселась на колени Маддалены и назвала ее любимой женой. Женщины ласкали друг друга, пока он заходился от смеха. Он наслаждался зрелищем.

Маддалена взяла папку с похотливыми эстампами. Казанова понял ее намерения и, пока подруги готовили пунш, сказал, что груди у Катарины стали полнее. Маддалена расшнуровала подругу и для сравнения - себя, Казанова воспламенился, они пошли в спальню, и Казанова положил на стол перевод порнографического сочинения семнадцатого века с 36 гравюрами. Маддалена поняла его намерения и, пока он смеялся от удовольствия, обе женщины разделись. Вскоре все трое нагими лежали на постели. Вначале была борьба амазонок, пока он не принял в ней участие и одну за другой расплавил их любовью и счастьем.

На следующее утро он во всем раскаивался. Маддалена делала ему комплименты. Она быстро поняла его слабости. Как может он отказывать в чем-то подобном Бернису, который устроил ему столь драгоценную ночь? Бернис и Маддалена хорошо рассчитали и победили. О Катарине они не волновались. Она была игрушкой в руках Маддалены.

"Бедная молодая женщина!", вздыхает Казанова. Он видел Катарину на пути к греху и это была его работа. Как раскаивался он теперь в оргии прошлой ночи!

Что делать? Пойти на ужин и сделать себя смешным, выглядеть ревнующим, неблагодарным, невежливым? Пойдет он или нет, Катарина для него потеряна.

В маске он разыскал отель посланников и попросил швейцара передать курьеру письмо в Версаль. Никакого курьера не было. Это было всего лишь предлогом. Он убедил себя, что возврата нет. Катарина должна сама защищать свою невинность. Ее не насиловали.

Он написал Маддалене, что дела с Брагадино к сожалению не позволяют ему прийти на ужин. В дурном настроении он пошел играть и проиграл вчистую. На следующий день он получил совместное письмо от Катарины и Маддалены; обе женщины уже были во всем заодно.

Катарина писала, что Бернису удалось развеселить их несмотря на неожиданное отсутствие Казановы, особенно после того как они выпили пунша с шампанским. Он не может себе представить, как буйны они были, и как приятна была ночь втроем. Бернис сделал все, чтобы они его полюбили, но конечно он во всем не достигает Казановы. Любимый должен быть уверен, что она всегда будет любить его, что он всегда останется господином ее сердца.

Несмотря на досаду он посмеялся над письмом невинной развратницы.

Маддалена писала, что хорошо знает, что он лишь из вежливости отговорился тем, что занят; он понял, чего от него ждали. Но она принадлежит Казанове и всегда будет ему принадлежать. Все-таки она сожалеет, что он не пришел; с Бернисом они смеялись меньше; у него есть некие предрассудки. Поэтому Катарина была настолько свободной, как и они все; и Казанова должен благодарить Маддалену, так воспитавшую и сформировавшую Катарину, чтобы она вернулась к нему с достоинством. Она мечтала, чтобы Казанова присутствовал тайным соглядатаем в кабинете. Как бы он насладился! В следующую среду она будет принадлежать ему в казино одна и без помех!

Казанова цитирует Мольера: "Tu l'a voulu, Georges Dandin!" ("Ты этого хотел, Жорж Данден!"). Он говорит, что не мог решить был ли его стиль тогда фальшивым. Он имел наглость, как он сам это называет, делать комплименты Катарине и предлагать ей Маддалену в качестве непревзойденного образца. Он хвалит Марию Маддалену за мастерское искусство, с которым она воспитала Катарину, но сознается, что как зритель он не вытерпел бы муки.

В среду вечером Маддалена пришла переодетая мужчиной и потащила его в Ридотто, не заходя в театр. Они вместе проиграли двенадцать тысяч франков. Чтобы развеселить его, она во всех подробностях изобразила ночь с послом и Катариной. Обычное заблуждение; подставляют собственные ощущения другому. Ее чувственные детали мучили тем сильнее, из-за боязни, что станет с ней импотентом; а если любовник начинает сомневаться в своей силе, его сила становиться сомнительной.

Наконец Мария Маддалена попросила его сыграть на деньги из ее шкатулки - каждому по половине. Он взял все деньги и играл в мартигал, в котором все время удваивал ставки; до конца карнавала он выигрывал ежедневно. Но не разу не проиграл шестой карты, приносящую две тысячи цехинов. В шестой сдаче Казанова рискнул пятидесятью тысячами франков. Смелая система! Это ему удалось, сокровище его подруги умножилось.

В "понедельник роз" вчетвером ужинали у Маддалены. Это был его последний ужин с Катариной. Он решил заняться лишь Марией Маддаленой, Катарина подражала ему без всякого смущения и посвятила себя новому любовнику. После ужина Бернис предложил сыграть в фараон, чтобы девушки могли научится, потому что в Ридотто играли лишь в бассетт. Бернис положил на стол сто двойных луидоров и подстроил так, что Катарина выиграла все. Это были ей деньги на булавки. После этого каждая пара ушла в свою комнату. Казанова провел ночь тихого наслаждения с Маддаленой. Невесту в объятиях другого он забыл.

В следующей главе он холодно сообщает, что его чувства и мнения резко переменились после повторной неверности Катарины. Он более не думал женится. Но так как он чувствовал себя ответственным, он решил оставаться ее другому. Только в старости он понял, что был рабом предрассудков, о которых воображал, что выше них.

На следующий день великого поста Маддалена написала, что умерла мать Катарины и что Катарина и Маддалена снова разделены, так как выздоровела сестра-служанка Маддалены. Поэтому Бернис больше не может ужинать с Катариной. Маддалена просила Казанову на следующих ужинах с ней и с Бернисом в каждую пятницу приходить на два часа позже Берниса, который взамен будет уходить в полночь, оставляя Маддалену и Казанову спать в алькове. Казанова понял, что Бернис хочет насладиться первым.

Катарина написала Казанове, что он ее единственный друг и защитник. Она поклялась ему оставаться верной Маддалене.

В страстную пятницу Бернис сообщил, что должен на месяц уехать в Вену. Он оставил Маддалене казино, предупредив, что пользоваться надо осторожно. Нельзя доверять гондольерам: государственной инквизиции известна дружба между Бернисом и Марией Маддаленой, они смотрят на все сквозь пальцы только по государственным соображениям; но когда он уедет, отпадут все препоны.

Маддалена в слезах одна улеглась в постель. Тогда Бернис открыл свое сердце Казанове и будто бы сказал, что будет торговаться с австрийским кабинетом о договоре, про который будет говорить вся Европа.

Утром Казанова написал Марии Маддалене, что в будущем она должна жить целомудренно. Ее ответ звучал отчаянно. Она не может больше обойтись без сладострастия. Как недавно Катарина, так теперь Маддалена сказала, что он ее единственный друг и защитник.

На следующей неделе Бернис возложил устройство казино на Казанову. Договорились о прощальном ужине. Когда Казанова пришел, Маддалена была бледна. Он уехал, сказала она. Она просила Казанову дважды в неделю приходить к разговорной решетке монастыря. Оба еще были сильно влюблены. Она полагается на верность садовницы. Одновесельная лодка с надежным гребцом легко доставит ее в казино. Казанова отметил со смущением: она подозревает, что он становится холоднее.

Тогда же Казанова познакомился с патрицием Марко Антонио Зорзи, юристом, политиком, остроумным местным поэтом, писавшем куплеты на венецианском диалекте, который перевел Вольтерову "Девственницу", имел красивую же