/ / Language: Русский / Genre:sf_history, / Series: Стрела Времени

Алюмен. Книга первая. Механизм Времени

Генри Олди

Это было время Фарадея, Ома, Эрстеда и Вольта – мужей науки, еще не ставших единицами измерения. Это было время Калиостро, Сен-Жермена, Юнга-Молчаливого и Элифаса Леви – магов и шарлатанов, прославленных и безвестных. Ракеты Конгрева падали на Копенгаген, Европа помнила железную руку Наполеона, прятался в тени запрещенный орден иллюминатов; в Китае назревала Опиумная война. В далеком будущем тихо булькал лабиринт-лаборатория, решая судьбу человечества: от троглодитов до метаморфов. И крутились шестеренки Механизма Времени – двойной спирали веков. Мистика против науки – кто кого? Новый роман Г. Л. Олди и Андрея Валентинова – великолепный образец авантюрной традиции, густо замешенной на оригинальных идеях. Все книги, написанные в этом соавторстве, давно стали золотым фондом фантастики, и «Алюмен», пожалуй, не станет исключением.

334eb225-f845-102a-9d2a-1f07c3bd69d8 А.Валентинов, Г.Л.Олди Алюмен, книга первая: Механизм Времени Эксмо Москва 2009 978-5-699-32248-0

Андрей Валентинов, Генри Лайон Олди

Алюмен, книга первая: Механизм Времени

С благодарностью посвящается Виктору Гюго, Александру Дюма, Жюлю Верну, Роберту Льюису Стивенсону, Чарльзу Диккенсу – титанам, на чьих плечах мы стояли...

Увертюра [1]

Я – обезумевший в лесу Предвечных Числ!

Вы тексты от каких затерянных страниц?

Остатки от какой разрушенной вселенной?

Ваш отвлеченный взор, взор глаза без ресниц, —

Гвоздь, проходящий в сталь, меч, острый неизменно!

От ваших пристаней кто вдаль не отплывал?

Но гибли все ладьи о зубья тайных скал.

Эмиль Верхарн

1. Allegro

И убийца не раз являлся ей в снах!

Огюст Шевалье достал свои пистолеты.

Тяжелый футляр из палисандра, бронзовые нашлепки по углам. Черная точка замочной скважины; чуть левее – авторский знак в круге. «Гастинн-Ренетт» – из лучших, надежнее изделий соотечественника Бутэ и англичанина Ментона. Открывать не стал – внутри все было в полном порядке. Почищено, смазано, проверено. Порох на месте, в медной пороховнице, и шомпола, и пули. На прошлой неделе выпал свободный вечер, и Огюст, сам не зная зачем, решил заняться личным оружием. Сходил в лавку за маслом, освободил стол от книг, надел старую рубаху, чтобы не жалеть о пятнах.

Словно чувствовал...

Пистолеты пристроились на вчерашней «Шаривари», поверх недочитанной статьи. Тогда, сутки назад, он успел пробежать глазами пару абзацев, и в дверь постучали. Хозяйский сын, просунув конопатый нос в щель, весело крикнул:

– К вам пришли, господин Шевалье!

Огюст с недовольством поморщился, отложил газету, прикинул, кто это мог быть, не из канцелярии ли Университета... О статье вспомнил лишь сегодня, когда палисандровый футляр лег на заголовок: «Сена кишит трупами!»

Какая гадость!

Статья рассказывала о сенсации – о ней не первую неделю шумел «светский Париж». «Нельская башня», великий, оглушающий спектакль театра Порт-Сен-Мартен. Маг сцены Бокаж и Мадемуазель Жорж, романтическая трагедия, леденящий ужас Средневековья. «...И убийца не раз являлся ей в снах!» Таинственные авторы: никому не ведомый «Ф. Гайарде» и три звездочки, долженствующие обозначать самого...

О-о-о!

Спектакль был отвратителен. Мадемуазель Жорж играла плохо. «Три звездочки», сиречь Александр Дюма (секрет Полишинеля! О-о-о!), оказался не в ударе. Но дело не только в таланте и старании. Огюст Шевалье ненавидел все «романтическое». Черный плащ, черное перо, черные зрачки, черные пятки... Отрыжка феодализма. Оправдание мерзости, какой славился Старый Режим.

Например, дуэлей.

...Шесть шагов, стрелять по жребию. В упор. Насмерть.

Дуэльные пистолеты, хитрое изделие Гастинн-Ренетта, способны убивать, но не смеяться. Однако чудилось, что оружие скалится в глубине короба – насмешливо и зло. Подмигивает, бесшумно двигая курками. У Шевалье, реалиста и противника дуэлей, пистолеты оказались под рукой. Романтик и слуга своей чести Эварист Галуа оружием не обзавелся. Стрелялся из чужого – если вообще стрелялся, если не застрелили.

С шести шагов.

* * *

Пистолеты достались Огюсту по наследству. Марсельский дядя, спустив все состояние на гвинейской торговле, отписал племяннику двести франков, чучело совы – и палисандровый футляр. Шевалье поначалу думал отказаться – и от денег, и от прочего. Дядю он видел два раза в жизни – их семьи не ладили. Но передумал и съездил в Марсель. Франки ушли на оплату мансарды возле Латинского квартала, сову он подарил университетскому музею, пистолеты же решил продать, если станет туго.

Этот час пришел. Но расстаться с оружием Шевалье не спешил. Напротив, взялся за футляр, приподнял крышку... Опустил. Сейчас нужно думать не о пистолетах. Письмо?

Письмо!

Оно лежало во внутреннем кармане. Копия. Лично переписал, буква к букве, слово в слово.

«Ко всем республиканцам, 29 мая 1832 года. Я прошу моих друзей-патриотов не упрекать меня за то, что я отдаю жизнь не на благо своей страны...»

Огюст закусил губу.

«Я умираю жертвой подлой кокетки. Мою жизнь гасит жалкая сплетня. О! Почему приходится умирать из-за пустяка, умирать ради того, что презираешь! Беру в свидетели небо, что я всеми способами пытался отклонить вызов и принял его лишь по принуждению. Я раскаиваюсь, что сказал роковую истину людям...»

Это было последним, что успел написать его друг Эварист Галуа. «Мою жизнь гасит жалкая сплетня...» Какая сплетня? Какая кокетка?! Какая, кровь Христова, дуэль – без секундантов, без врача?! Тяжелая пуля вошла в живот, Галуа бросили истекать кровью возле пруда Гласьер в Жантийи.

Ехать за смертью через весь город? Романтика, черный плащ, «Нельская башня».

Бред!

«Меня вызвали два патриота... Я не мог отказаться. Простите, что не дал знать никому из Вас. Противники взяли с меня честное слово, что я никого не предупрежу. Ваша задача очень проста: вам надо подтвердить, что я дрался против воли...»

Странное письмо адресовалось каким-то Н. Л. и В. Д. И, само собой, «всем республиканцам». В больнице Кошен, умирая, Галуа подтвердил: была дуэль. Огюст не слышал – опоздал. Ему сказал об этом Альфред, младший брат Эвариста. Предсмертные слова не убеждали. Галуа могли заставить – пригрозить, что расправятся с тем же Альфредом.

Мальчику еще семнадцати не исполнилось.

«...Я не способен лгать даже в таком пустяке, как тот, о котором шла речь. Не забывайте меня! Ведь судьба не дала мне прожить столько, чтобы мое имя узнала Родина».

Огюст Шевалье вытер слезы. Судьба не дала прожить... Нет, господа, не спрячетесь! У Судьбы есть имя и фамилия, Судьба состоит на службе, получает жалованье и наградные. Возможно, именно сейчас мадам Судьба докладывает патрону, что дело сделано: имя Галуа, двадцатилетнего гения, не узнает Родина-Франция. Получилось – не с первой попытки, не со второй, но все-таки удалось.

Эварист Галуа, математик и революционер, мертв.

Они подружились в Нормальной школе. Огюст был старше на год. Иногда казалось, что разница больше. Не только потому, что Шевалье успел закончить курс и получить диплом учителя, прежде чем ими всерьез занялась полиция. Диплом ничего не значил. В государстве, где правил Король-Гражданин, социалиста Шевалье, бакалавра гуманитарных и естественных наук, на службу брать не собирались.

Он не настаивал.

В свои двадцать два, несмотря на отсутствие службы и даже приличного фрака, Огюст чувствовал себя вполне уверенно. Учиться в Университете можно и без фрака. Кусок хлеба без особого надрыва зарабатывается разгрузкой барж на Сене – которая, по утверждению Дюма-Три-Звезды, кишит трупами.

Трупы и вправду попадались. Огюст видел одного – бродягу, утонувшего с перепою. Товарищи-грузчики рассказали, что подобные «гостинцы» Сена приносит каждую неделю. Особенно после праздников и в холода.

Настоящие трупы – не из пьесы – Огюста не пугали. Как и живые, если брать с собой на реку испанский нож. Драться и таскать тяжелые мешки он научился в родном Ниме. Порой становилось совестно: для борца за всеобщую справедливость он выглядел слишком благополучным.

Впору стыдиться – широких крестьянских плеч, румянца на щеках, отменного, истинно южного здоровья. Он – не герой в «романтическом» плаще. Таковой обязан быть бледным, кашляющим от чахотки. Гореть должны глаза, не щеки.

Вот Галуа выглядел истинным героем: бледен, худ, изможден. Черные кудрявые волосы, темные глаза... Романтик!

В четырнадцать оба увлекались филологией. В Университете вольнослушатель Шевалье начал изучать геологию. Потом – новую, еще не имевшую имени науку: исследование допотопной жизни.

Эварист ушел в математику – с макушкой, с ушами, торчащими из-под черных кудрей. Курса, увы, не закончил. Его исключили – после того, как первые работы девятнадцатилетнего парня опубликовал «Бюллетень барона Феррюсака».

– Галуа одержим! – воскликнул один из преподавателей, прочитав свежий номер. – Одержим бесом математики!

Поначалу Шевалье еще мог понять, чем «одержим» друг. Математику знал неплохо, по крайней мере в объеме учебника Лефебра де Фурси. Перелистал ради интереса «Элементы геометрии» Лежандра. Для Галуа толстый том Лежандра был настольной книгой. Вскоре он заявил, что «это» слишком просто. Когда же Огюст интересовался, куда занесло друга, тот честно пытался объяснить.

Его слова Огюст запомнил.

«Это же элементарно! Представь себе снежинку, вершины которой отстоят друг от друга на шестьдесят градусов. Представил? Если снежинку повернуть вокруг оси, проходящей через ее центр перпендикулярно к плоскости, на шестьдесят градусов, или на число градусов, кратное шестидесяти, то ее вид в целом останется неизменным, даже если какая-нибудь вершина и изменила свое положение. Ясно? Операция, которая оставляет общий вид фигуры неизменным в этом смысле, называется операцией симметрии...»

Снежинку Шевалье вполне себе представлял – большую, холодную, бледно-синего цвета. О снежинках писал великий Кеплер, чуть ли не стихами. Зачем ее поворачивать вокруг оси?

Одержимый...

Одержимого изгнали – с шумом, с позором, с публикацией коллективного письма. Шевалье в те дни изучал конструкцию тюремных решеток и мог лишь изумиться. Он, член нелегального Общества Друзей Народа, на иное обращение не рассчитывал. Но его друг не социалист, он – ученый! Лучший математик школы...

Лучшего осудили за лень и аморальное поведение. Огюст узнал это, сидя на скамье подсудимых и читая свежую «La gazette de L’Ecole». Прокурор, обиженный невниманием к своей громовой речи, с ехидством поинтересовался: в чем причина «крайнего цинизма» обвиняемого? Шевалье, сбитый с толку, не огрызнулся, а обстоятельно изложил суть дела. Тут уж заинтересовался судья, чей двоюродный брат, как выяснилось, был непременным секретарем Академии Наук.

Шевалье оправдали.

Кажется, знакомство с Галуа стало не последней тому причиной.

Они не виделись больше месяца, после того, как Галуа перевели в тюремную больницу Фолтрие. Не по вине Огюста – в его последний визит Эварист заявил, что не хочет отравлять друзей «ипохондрией». Огюст обиделся. Обиделся и сейчас – на мертвого. Написать каким-то «инициалам»...

Н. Л., В. Д. – кто это?

Ну конечно! Не быть ему сыщиком! Н. Л. – Николя Леон, их общий приятель, драматург и кандидат в новые Дюма! Точнее, соратник и графоман. Такому и «Нельской башни» не написать.

«...И убийца не раз являлся ей в снах!»

Шевалье зло ухмыльнулся. Не напишет – и не надо. Зато ответит! Если потребуется – несколько раз. Сначала ему, затем – в полицейском комиссариате. А еще лучше – в Директории Общества Друзей Народа.

Похороны в субботу, 2 июня 1832 года. Новое Южное кладбище – оно же кладбище Монпарнас.

Огюст Шевалье открыл футляр и вынул пистолеты.

2. Adagio

Кладбище Монпарнас

Жить в Париже трудно. Еще сложнее – умирать. Вроде бы все происходит само собой. Закрыл глаза, сложил руки на груди... Можно при нотариусе и враче. Можно на помосте гильотины. Можно у пруда Гласьер с пулей в животе. Древние знали: дорога туда широка, с пути не собьешься.

Древние не знали, как хлопотно мертвецу в Париже.

Шевалье понял это быстро. Умер его товарищ по Нормальной школе, Гастон Леруа – земляк, из Нима, круглый сирота, нищий, как пономарь-пропойца. Леруа сгубила чахотка – обычная смерть для южанина-провансальца на сыром севере. Огюст счел своим долгом позаботиться о похоронах.

Прочие земляки сделали вид, что их это не касается.

Деньги собрали. Скинулись учителя, даже директор Гиньо внес лепту. Шевалье отправился в ближайшую похоронную контору. Вот тут-то началась истинная «Нельская башня». В Париже не хоронили – здесь арендовали место для могилы. За эту цену в Ниме можно было купить дом. Только дом – надолго, а могила предлагалась на десять лет.

Престижные участки кладбищ резервировались семьями «старожилов». Бедняге Леруа светила в лучшем случае «боковушка» у ограды, где-нибудь на Дез Ар. Словно в скверной ночлежке: ночь провел – и скатертью дорога.

Огюст упорствовал. Он обошел весь город – на фиакре разоришься! – и добрался до окраины в районе Старых Ферм. Южное кладбище, недавно открытое и «немодное», согласилось приютить мертвеца. В общую могилу, зато навечно. Тогда и запомнил Шевалье это место: низкая, в грязной побелке, ограда, черная земля в редких пятнах травы, богатые надгробья у ворот, дальше – холмики «общаков».

Пусто, голо, мерзко.

Единственная достопримечательность – башня с крышей-колпаком. Как объяснили сторожа, бывшая мельница. Почему не снесли? – историческая память. Или просто руки не дошли. Мертвая мельница на мертвой земле смотрелась жутко.

«...И убийца не раз являлся ей в снах!»

Башня оказалась на месте. Ее недавно перекрыли ярко-красной черепицей. И стены подновили. Воистину, гроб вапленый, о котором говорят на проповедях – красив снаружи, отвратителен изнутри.

Изменилась не только Мельница. Исчезла пустота черного поля. Могилы тянулись ряд за рядом – теснясь, упираясь гранитными боками. Отряд мраморных ангелов зорко следил за самым святым, что есть у парижанина, – Собственностью.

Смерть по-хозяйски осваивала новую обитель.

Похоронную процессию он встретил у ворот – катафалк прибыл по расписанию. Беднягу Галуа хоронили не утром, не днем – вечером. Июньский день долог, солнце лишь начало клониться к крышам близких домов. Но позднее погребение казалось зловещим.

Удивила и толпа – огромная, густая. Покойник был родом из Бур-ля-Рена. Не дальний свет, час верхами от столицы. Однако не каждый сосед станет запрягать экипаж ради парижских похорон. А в столице Галуа не жаловали. Кто придет? – соученики по школе? Единомышленники из Общества Друзей Народа? Новые приятели из тюрьмы Сен-Пелажи?

В тюрьме Эварист не ладил с соседями. Сен-Пелажи была набита политическими, и борцы за демократию топили бессильный гнев в дешевом вине, благо кабачок находился прямо в тюремном дворе. Галуа не мог работать, сердился, начал пить сам.

Однажды полоснул бритвой по венам...

– Наконец-то! Ты где пропадал, пропадал, Огюст?

Зверь бежал на ловца. Вот он, Николя Леон – пухлый, румяный, довольный собой. И, как обычно, слова без нужды повторяет. Не иначе, чтобы его лучше поняли, поняли. Ради грустного дня с лица исчезла вечная улыбка. Уголки губ то и дело пытались дернуться, но Н. Л. честно соблюдал траур. Темный сюртук, черная повязка...

– Я тебя тоже искал.

«Кто из нас лжет?» – подумал Шевалье. В эти дни он не искал Леона. Но в штаб Общества забегал регулярно. Заходил и в Латинский квартал, к университетским знакомым Галуа. Николя там не было. Его никто не видел, не встречал.

Где же ты искал меня, пухлый Леон?

– Смотри, сколько наших пришло, пришло! Смотри, смотри! – короткопалая ладонь тыкала в толпу. – Мы им еще покажем, покажем! Мы!.. Мы!..

Хотелось уточнить, кто это – «наши», а заодно и «они», кому следовало «показать». Пистолет Шевалье пристроил за поясом, по-разбойничьи, накинув на плечи старомодный редингот, одолженный у соседа. Не слишком удобно, но терпимо. Если не станут обыскивать, не заметят.

У ворот вышла заминка. Катафалк отвели в сторону, компания крепких, одинаково одетых парней подошла к гробу. Взяли, понесли...

– Галуа! – громким шепотом отозвалась толпа.

И перешла на крик:

– Галуа! Республика! Га-лу-а!!!

Огюст Шевалье молчал. Слишком похожи были те, что несли гроб. Слишком слаженно орали незнакомцы. Взгляд зацепился за человечка в куцем фраке, с раскрытой тетрадью в руке. Репортер?

– Галуа! Республика и генерал Лафайет!!!

Человечек во фраке крутил головой, привставал на цыпочки. Свинцовый карандаш тыкался в бумагу. Огюст заметил еще одного, с тетрадкой. Темные окуляры, цилиндр надвинут до бровей. Ну, с этим все ясно.

Пистолет тянул вниз, к земле. С запоздалым сожалением Шевалье сообразил, что не взял шомпол. Оружие заряжать не стал, боясь остаться без ноги. Изделие Гастинн-Ренетта – не драгунский короткоствол, такое за поясом носить опасно. Пули взял, сунул в карман пороховницу.

Шомпол!.. эх!..

– Галуа! Смерть тиранам!

– Кто они? – не выдержал Огюст. – Николя, ты их знаешь?

Спросил – и пожалел.

– В каком смысле? – удивился Николя Леон. – Вот что, Огюст, Огюст... Давай отойдем.

У ворот началась давка. Гроб неспешно плыл поверх голов.

– Республика или смерть!

Двигаясь за сутулой спиной Леона, Шевалье подумал, что графоман ни разу не дал почитать ни одной своей пьесы. Пересказывал, декламировал куцый отрывочек про графиню, страдающую возле чаши с ядом... Этак каждый – Дюма! Кто ты, Н. Л.?

Откуда?

Возле каменной стены, отделявшей мир живых от царства мертвых, Леон остановился. Резко повернувшись, шагнул вперед, на Огюста.

– В последнее время ты задаешь слишком много вопросов! Обо мне спрашиваешь кого попало, попало. Зря, Огюст!

В спину ударил очередной крик: «Лафайе-е-ет!» Покойник Галуа не выносил Лафайета, считал его предателем и трусом, из-за которого Республика не родилась в 1830-м. Именно Лафайет поддержал Короля-Гражданина, вместо того чтобы отправить наглеца к ближайшей стенке. Но Эварист уже не возразит – о молчании позаботились.

– Были причины, Николя.

– Ну конечно, – кивнул Леон. – Галуа написал не тебе, а мне. Мне! А ты заметил, что все наши не хотели тебе отвечать, отвечать? Смотри внимательно, повторять не буду.

Он протянул широкие ладони, словно за милостыней. Миг – и пальцы сложились странной, похожей на птицу фигурой.

– Понял?

– Да.

Тайный знак – пароль, показанный Шевалье в день приема в Общество. Знак его тезки Огюста Бланки, Командора. Зеленого новичка, взятого исключительно благодаря протекции старшего брата, Мишеля Шевалье, строго предупредили: запомни, и если увидишь...

– Время года – осень. Месяц?

– Вандемьер, – выдохнул Шевалье. – Месяц вандемьер, сбор винограда...

Про «осень» знал только Командор.

– Я отвечаю за безопасность Общества. Заменяю Командора, пока он в крепости. Галуа хотел написать письмо Бланки. Я дал совет не упоминать вождя. Вождя! В. Д. – это Виктор Делоне, он мне помогает.

Огюст отвел взгляд. Все ясно – Эварист Галуа соблюдал дисциплину. Мог бы, конечно, и другу написать...

– Что вы раскопали? Это была дуэль?

– Дуэль, – Леон поморщился, глянул в яркое летнее небо. – Один пистолет на двоих, шесть шагов, по жребию. Убийство в рамках дуэльного кодекса. Эвариста вызвали Александр Дюшатле и его приятель, национальный гвардеец. Да, гвардеец. Все?

– Дюшатле... Он дружил с Галуа! Из-за него Эварист попал в тюрьму...

Галуа судили за сущую глупость – незаконное ношение формы Национальной Гвардии. Надел он ее на демонстрацию в защиту арестованных товарищей, в том числе и Дюшатле. Форма была предлогом упрятать парня за решетку. Перед этим Галуа пытались судить за то, что он на банкете помянул королевское имя, держа нож в руке.

Не получилось – слишком глупо.

– С Дюшатле говорили?

– Не можем найти. Найдем, не волнуйся. Нам пора, начинают.

Шевалье оглянулся. Процессия втягивалась в ворота.

– Из-за кого случилась дуэль? В письме говорится, что из-за «кокетки»...

– Какая теперь разница, разница? Стефания дю Мотель, дочь врача лечебницы Фолтрие. Дюшатле – военный, усы до ушей. Что еще девице требуется? Галуа – парень горячий, не сдержался. Наговорил всякого... Пока мы не разобрались, Дюшатле поминать не будем. Пустим байку для газет, намекнем на аристократа, записного бретера... Такое съедят с удовольствием. Видел крепких ребят – у гроба? Из военной школы, сами вызвались. Растем! Пусть полиция знает. Иногда полезно качнуть мускулом.

– Я хочу вам помочь, Николя!

– Мы к тебе обратимся, обратимся. После...

* * *

Все похороны похожи – в пригороде Нима, в Парижском Пантеоне, на Новом Южном. Огюст Шевалье имел печальный опыт: ребенком стоял у гроба бабушки, подростком хоронил отца. Две недели назад провожал своего несостоявшегося учителя – великого Жоржа Кювье. Первооткрыватель допотопной жизни обещал зачислить Огюста, представленного академику, в штат лаборатории. Бодр, весел, никто и предположить не мог...

Кювье умер в шестьдесят три, проболев два дня. Не возраст для ученого. Однако шестьдесят три – не двадцать. Вон, отец и мать бедняги Эвариста – с серыми лицами. Окаменел от горя Альфред, младший брат. Ему-то каково! Родители не успели к смертному одру, успел он. Рассказал обо всем друзьям, полиции – та даже не заинтересовалась случившимся. Был человек, нет человека... А ведь Галуа официально считался заключенным, числился в тюремных списках.

Из Сен-Пелажи никто не пришел констатировать смерть.

Кюре отсутствовал. Не было и депутатов Палаты. Зато политики-лилипуты суетились, строясь в очередь. Записные болтуны, сами не знают, чего хотят: Республику или порцию бланманже. Один протолкался к гробу, снял шляпу, сурово нахмурил брови.

– Сограждане! Французы! Сегодня мы провожаем...

Шевалье вздохнул – этот надолго. Жаль, не смог прийти Командор. Говорят, просил начальника тюрьмы, чтобы отпустил под конвоем. Отказали. Странное дело! – Галуа судили одновременно с вождем, даже срок одинаковый дали – год. Вождь в крепости, к нему не попасть, но Командор жив. Его сторожат, кормят, лечат – и не убивают.

– ...жестокие удары судьбы. Рок нанес внезапный удар!..

Не иначе, вчера оратор смотрел «Нельскую башню». Удар не был внезапным. Сперва в камере – загадочный стрелок из мансарды дома напротив промахнулся, убив соседа Галуа. Затем странная попытка самоубийства. Эварист ничего не помнил. Выпил в тюремном кабачке, заснул – и проснулся весь в крови. Бритва полоснула по венам.

Он клялся, что умирать не собирался, – ему не верили.

– ...Во имя будущего!..

Оратора-толстяка сменил у гроба человек-спица, живое воплощение чахотки. Впрочем, чахотка оказалась не только живой, но и говорливой.

– Граждане-е-е-е! Трудовой Пари-и-иж!

Толпа шевельнулась, потянулась к гробу. Шевалье закрыл глаза – и увидел друга, веселого, юного, в форме ученика Нормальной школы. Шляпа, как у бурбонского камергера, блестящие пуговицы в два ряда.

Прощай, Эварист!

Расходились не спеша.

Случайных зевак унесло первыми. Одинаковые крепыши выждали минуту возле разверстой могилы – и были таковы. Политики задержались, спеша пожать как можно больше рук. Но и они ушли, не дождавшись, пока гроб покроют землей. Парижский обычай – дослушать священника, пособолезновать и прочь.

Наблюдатели с раскрытыми тетрадками убрели к воротам. Брали интервью или фиксировали уходящих. Родители и кучка членов Общества стояли, наблюдая, как темный провал жадно поглощает желтую глину – лопату за лопатой. Наконец могила пресытилась, вспучилась горбом. Служители подровняли холм, на глину легли венки.

Кто-то предложил спеть «Марсельезу», но отклика не нашел.

Расставались за оградой. Все это время Шевалье озирался, пытаясь увидеть Леона. Тот исчез внезапно, словно провалился в желтую глину. Его не было у ворот, не было за воротами. Огюст распрощался со знакомыми и в последний раз глянул на обитель мертвых.

Николя Леон стоял у могилы. Желтая глина отпустила его.

Тяжелый пистолет норовил скользнуть набок. Шевалье поправил оружие. С минуту о чем-то думал, хмурясь. И шагнул обратно, ко входу на кладбище Монпарнас.

* * *

За калиткой – в ворота он входить не стал, помня примету – его встретил сумрак. Стемнело резко, будто на дворе не лето, а осень, «личный» месяц вандемьер. Но времени на раздумья не осталось. Следовало не упустить Леона...

Вот он!

Николя Леон был уже возле первого ряда надгробий, рядом с равнодушным белым ангелом. Поднял руку, ожидая, пока Огюст его заметит. Указал влево, в глубь боковой аллеи.

Кладбище опустело. Лишь у свежей могилы возились служители. Страха Шевалье не чувствовал. Пухлому Леону с ним не совладать. И пистолет...

Шомпол!..

Он не бежал – шел, как по бульвару. В душе проснулся азарт. Леон крутит, недоговаривает. Все расскажет, все! Пусть не думает, что хитрее других. Прощаясь, Огюст на всякий случай предупредил: сгину, спрашивайте у Николя. Заодно и дуэль помянул – кокеток не люблю, вызова не получал.

На аллее – узкой, вдвоем не пройдешь – не было ни души. Шевалье замедлил шаг. Вскоре из-за дальнего ангела показалась знакомая фигура. Леон махнул рукой. Кажется, там поворот и еще одна аллея.

Исчез...

День выдался теплый. Огюст упарился в рединготе. Однако сейчас, на мрачной и пустой аллее, он почувствовал внезапный холод. Небо над головой наливалось теменью. Лето! И ветра нет, и туч... На ходу, в спешке, он застегнулся на все пуговицы. Левый локоть больно ударился о камень.

Проклятая аллея!

«Так нельзя. Береги силы. Ты устал. Не спал две ночи. Вот и начало шатать. Подумаешь, локоть ударил...»

Вперед!

Если он верно запомнил, Николя повернул где-то здесь. Куда? Надгробия стояли тесно, впритык. Мелькнула и пропала мысль о нелепости происходящего. Заблудиться на кладбище Монпарнас, среди дюжины памятников – в такое никто не поверит. Добро бы еще на Дез Ар, где хоронят со времен Людовика Святого. Чепуха, он просто не заметил нужный поворот.

Надо вернуться.

Огюст вытер ладонью вспотевшую, несмотря на холод, шею. Глянул в проход между равнодушными плитами. Десять шагов. Два... Пять... Семь...

Пришли.

Не очень понимая, что делает, он протянул руку и засмеялся. Пальцы уперлись в камень. Высокая стела загораживала путь. Аллеи не было. Исчезла.

Продолжая смеяться, Огюст присел у подножия. Захотел прочитать надпись, но буквы расплывались, съеживались, прятались друг за дружку. Какая, собственно, разница? Главное, кто-то определенно спятил – или наглая каменюка, или он сам. А поскольку надгробия сходят с ума реже, чем люди...

Хорошо сидеть, подумал он. Спокойно. Закусив губу, Шевалье согнал с лица усмешку (нашел, дурень, где смеяться!) и глубоко вздохнул. Ничего, ничего, как сказал бы пухлый Николя.

Он устал и переволновался.

Неподалеку звякнул колокольчик – легкий, хрустальный. Про них Огюст наслушался в детстве. Хрустальные колокольчики, феи, лесные человечки... полевые... кладбищенские...

– Новенький! Новенький! Новенький-новенький-новенький! – звонкими голосами отозвался хрусталь. – Новенький! Пришел-пришел!

Колокольчикам было весело. Их голоса кружились возле лица, глаз и губ.

Кто так поздно к нам пришел?
В нашу компанию, к Маржолен?
Кто так поздно к нам пришел?
Гей, гей, от самой реки?

Это бедный шевалье,
В нашу компанию, к Маржолен.
Это бедный шевалье,
Гей, гей, от самой реки.

Песню Огюст знал. «Рекой», просто «рекой», без уточнений, называли красавицу Рону. А «шевалье» – если не с большой буквы, а с обычной...

К дочке нашей он спешит,
В нашу компанию, к Маржолен.
К дочке нашей он спешит,
Гей, гей, от самой реки.

Дворян в роду не было. Крепостные, выкупившиеся у местного барона пару веков назад, честно выращивали маслины возле Гренобля. Прадед накопил денег на патент нотариуса и переехал в Ним. Фамилия и в самом деле подгуляла. В страшные годы Революции дед попытался сменить ее на Равенство или хотя бы Братство, написал заявление в Комитет Бдительности, дал объявление в газету. Не успел – попал на гильотину, день в день с Дантоном. Так и осталось – Шевалье.

Беды в том Огюст не видел. Впрочем, как и повода для гордости.

Душу он свою принес
В нашу компанию, к Маржолен.
Душу он свою принес,
Гей, гей, от самой реки.

Огюст начал подпевать колокольчикам. «Душу он свою принес...» Стоп! Дома пели не «душу» – «сердце». Шевалье приплыл свататься. Отчего же «душу»? Они что, Гете начитались?

Что происходит, кровь Христова?!

Он вскочил, провел мокрой ладонью по лицу. Помотал головой, гоня хрустальный звон. Тело отозвалось болью и усталостью. Ничего, сейчас все пройдет. Сейчас, сейчас...

Взгляд скользнул по мраморному лицу. Еще один ангел. Из одной мастерской, из-под одного лекала. Крылья да хитон.

– Стоишь, идол? – подбодрил крылатого Огюст. – Суеверия воплощаешь?

Камень искривило гримасой. Ангел обиделся.

– Сам хорош, – дрогнул мрамор губ. – Шомпол забыл. И о снежинке забыл. Все забыл!

Истукан решил, что имеет право его попрекать?

– Не забыл. Все элементарно. Представим себе снежинку, вершины которой отстоят друг от друга на шестьдесят градусов. Если ее повернуть вокруг оси...

– Это ты заучил, а не понял, – перебил вредный идол. – Снежинка – пример. Свойства, справедливые для комбинаций поворота снежинки, присущи любому множеству операций симметрии над любой системой. Они называются групповыми свойствами. Зубрила! А о снежинках лучше почитай у Кеплера.

Нашелся знаток! Поставили гроб сторожить – сторожи, а не рассуждай о групповых свойствах. Читали мы Кеплера, еще в Нормальной школе! Огюст открыл рот – и вдруг увидел себя со стороны. Кладбище. Ангел. Операции симметрии.

«...И убийца не раз являлся ей в снах!»

Он не закричал. Хватило сил шагнуть на грязный гравий аллеи. Ничто не загораживало путь. Сгинула наглая стела, тропа между надгробиями была пуста. Молчали ангелы. Только небо изменилось – почернело, сгорело дотла.

Сколько он просидел, слушая колокольчики?

– Вам налево, сэр!

Могильщик заступил дорогу внезапно. Наверное, из тех, кто работал у свежего захоронения. Неопрятная кофта до колен, мятый цилиндр, щетина на подбородке... Почему «сэр»? Они разве в Лондоне?

– Налево!

На сей раз обошлось без «сэра». Небритый в кофте загораживал проход, растопырив локти. Сердце дало сбой. Это уже не колокольчики, не ангелок-математик. Да он не могильщик! Такого лица... такой рожи...

Борозды-морщины. Угреватый нос с кабаньими ноздрями. Рыжие бакенбарды торчком. Рыжие брови-кусты поверх щелок-глаз. Зубы чуть ли не в три ряда – желтые, хищные, из-под губы вылазят.

– Сэр! Вам следует пройти налево.

Не голос – хрип с повизгиванием.

– Сэр!

Огюст Шевалье внезапно успокоился. Это не призрак, не галлюцинация, не расстройство усталого мозга. Это пугало из полицейского комиссариата – или из ближайшей ночлежки. Кладбищенский Картуш в поисках легкой добычи. Шомпол не понадобится, но оружие он захватил не зря. Хороший аргумент для беседы.

Огюст улыбнулся прямо в жуткую харю. Скользнул рукой за отворот редингота. Вечерняя тьма вспыхнула белым огнем. Погасла.

– Новенький! Новенький-новенький! – взорвались от радости колокольчики.

Умолкли.

3. Allegretto

Нельская башня

– Goddamit! [2] Этот болван потерял шомпол.

– А зачем нам шомпол, герр Бейтс? Разве мы собираемся стрелять? Здесь не в кого стрелять. Мы не любим, когда стреляют, вы же знаете.

– Ури! Не лезь не в свое дело. Ты его хорошо обыскал?

– Да.

– Если Эминент прикажет его оформить, разыграем самоубийство. Застрелился на могиле друга. Душа не вынесла! Д-дверь! Французишки съедят на раз, они обожают романтический клистир. Обстряпаем дельце в лучшем виде! Пистолет его собственный, порох, пули... Нет, порох и пули заберем. Пусть полиция думает, что оружие он зарядил дома. Оттащим поближе к этому Галуа...

Огюст Шевалье слушал. На все прочее он был не способен. Рядом легким ветерком дышала боль. Ударили сильно, кажется, в живот. Спина затекла, он лежит на чем-то твердом. А эти двое, Бейтс и Ури, рассуждают, как ловчее его «оформить».

И пахнет сыростью. Наверное, он под землей. Или в заброшенном замке: мокрые камни, старые балки набухли за годы. Нельская башня.

– Герр Бейтс! Наш добрый Эминент не прикажет такого. За что его оформлять? Он не вивисектор, не врач. Врача мы бы и сами оформили, вы нас, герр Бейтс, знаете. За милую душу! Мы бы докторишку на кусочки разорвали! Но этот человек – не врач, он хочет изучать допотопных чудищ, а это нам даже нравится. Это нам очень интересно. Вы, герр Бейтс, зря его били, вам не приказывали распускать руки. Лучше бы добрый Эминент послал нас.

– Ури, заткнись. Пошли Эминент тебя, мальчишка помер бы на месте – от страха. Не хотел я его бить, велика честь. Но он прихватил оружие. Как бы ты поступил? Д-дверь, возись теперь с ним!

Шевалье рискнул шевельнуть рукой. Боль взвихрилась, накрыла, вцепилась острыми когтями. Он закусил губу, чтобы не застонать. Сопротивление бесполезно. Решат «оформить» – «оформят». Или на кусочки разорвут – за милую душу... Ури странно разговаривает – маленький мальчик, которого обидели злые доктора. Стоп! Ури помянул чудищ – допотопных. Значит, эта парочка, англичанин и немец, не случайные разбойники-душегубы.

Тем допотопные чудища без надобности.

«Искали меня – Огюста Шевалье, друга покойного Галуа. Дуэль и самоубийство – французишки съедят на раз. Мы клистир обожаем...»

Рука послушалась – зашевелила пальцами. В отместку боль подступила к сердцу. Ударила кулаком. Огюст не выдержал, охнул.

– Ему плохо, герр Бейтс! Вы же слышите! Нам его очень жалко.

– И что я должен делать? Goddamit! Если хочешь, позови врача.

– Что вы за глупости говорите, герр Бейтс! Врач станет пилить его стальной пилкой. Врач отрежет руки, ноги, голову... Нет-нет, нам не нужен врач. Мы хотим оформить всех врачей в мире. Всех-всех! Но этот человек – не врач, он хороший, он чудищ изучает. Изучает, герр Бейтс, а не режет на части и сшивает ниткой!..

Усовестившись, боль отступила. Шевалье прикинул, не потянуть ли время. Нет, опасно. Вдруг кликнут лекаря – со стальной пилкой?

Он резко выдохнул – и открыл глаза.

В Нельской башне царил полумрак.

Грубый камень стен уходил в темноту, скопившуюся под потолком. Чернели ступени, уводя куда-то вверх. Поодаль стояли большие дощатые ящики. Все старое, сырое, пропитавшееся временем и влагой. Конечно, не Нельская – та давно снесена, – но башня: мощные стропила, доски перекрытия над головой.

И свет – ровный, тусклый. Откуда? Лампы он не заметил. Чудилось, будто светятся стены. Не гнилистым огнем, спутником свежих могил. Свет был теплый, мягкий, завораживающий.

Живой.

– Очухались? – прохрипели слева.

Кошмарный герр Бейтс скривил рожу, изрезанную морщинами. Цилиндр громила натянул на рыжие брови, мощные лапы скрестил на груди. Пистолет пристроился за поясом. Его, Огюста, пистолет – «Гастинн-Ренетт», дядино наследство.

– Очухались – вставайте!

Приглашение не обещало ничего доброго. Шевалье решил погодить. Лежачего не бьют. Итак, башня. Где есть башни в Париже? Бастилию, слава Республике, снесли...

– Ури!

Темное, большое надвинулось справа – великан из детских сказок. Сильный рывок вздернул Огюста на ноги. Он чуть не упал. Крепкие пальцы взялись за плечи, помогли устоять.

– Только вы не пугайтесь, герр Шевалье. Люди почему-то нас пугаются.

Предупреждение запоздало – Огюст увидел. Лица у великана не было. Лоскуты кожи сшиты неумелой иглой, грубые швы вокруг глаз. Сами глаза разные – выше и ниже, больше и меньше... Шевалье навидался уродов – на каждой ярмарке по дюжине. Но Ури, судя по всему, не родился уродом.

«Резать на части и сшивать ниткой...»

– Выпейте, герр Шевалье!

В огромной ручище Ури появилась фляга. Огюст без удивления отметил корявые швы между пальцев. Кажется, у великана и впрямь не сложилось с докторами.

– Спасибо, господин Ури.

Во фляге оказалось не вино, а странный напиток. Без спирта, кисло-сладкий. С первым же глотком стало легче. Веселее. В конце концов, его не «оформили», не заковали в цепи.

Жить можно!

– Не называйте нас так, герр Шевалье, – чуть подумав, рассудил страшный Ури. – Метафизически это неверно. Мы склонны считать подобное в некотором роде богохульством и узурпацией прав...

– Прекрати! – рявкнул Бейтс. Он явно слышал монолог не в первый раз. – Теолог отыскался! Д-дверь! Свистни Эминенту, он велел...

Громкое сопение великана заставило громилу умолкнуть.

– Вы неблагодарны, герр Бейтс! Вы быстро забываете все хорошее, если смеете говорить о добром Эминенте в таком тоне. Доброго Эминента нельзя свистнуть. Его можно почтительно пригласить. Очень почтительно, герр Бейтс. К тому же вы часто богохульствуете, а это вредит вашей бессмертной душе!

«С чего бы им, немцу и англичанину, разговаривать по-французски? Чтобы мне было понятнее? Вряд ли. Возможно, Бейтс не знает немецкого, а Ури – английского. Зато оба худо-бедно говорят на языке Вольтера...»

– Извините, что мы об этом вам напоминаем, герр Бейтс. Такое неприятно слышать. Но мы обязаны предостеречь...

«Ну конечно! Ури – один из швейцарских кантонов. Отсюда и „герр“, и отменный французский. У великана не имя – кличка. Швейцарец-исполин Ури, жертва злых докторишек!»

О чем-то подобном Огюсту уже приходилось слышать или читать.

– Кончай проповедь! Эминент!

«Где? – изумился пленник. – Ни звука шагов, ни голоса...»

И тут он увидел свет. Синий огонь возник наверху, в темном проеме, куда вела лестница. Вначале точка, затем – дрожащий венец. Огонь рос, струился по ступеням... Шевалье сглотнул, не веря своим глазам. Электричество? Вольтова дуга?

Раздался скрип. Появилась нога в остроносом сапоге.

– Эминент! – возликовал плохо сшитый великан Ури.

Огюст не знал, кого ожидал увидеть. Однако без гения места не обошлось. Раз Нельская башня, то главный здесь – некто в рыцарских латах и шлеме с закрытым наглухо забралом. В крайнем случае годился черный плащ и бархатная маска. Романтика, ничего не попишешь. Дюма Три Звезды вывел бы именно такого Эминента. Сена кишит трупами, убийцы являются во снах...

Плаща не было. Как и лат с забралом. Серые панталоны, дорожный сюртук. Сукно дорогое, но в меру. Полковник в отставке? Хоть маска-то в наличии?

Про полковника подумалось не зря. На сюртуке того, кто спускался, окружен мерцанием синего огня, над сердцем белел крестик. Золотая корона, узорный синий бант, издали похожий на листок клевера. В орденах Шевалье не разбирался. Прусская Корона? Шведский орден Вазы?

Лицо!

Обошлось без маски, даже без парика. Тонкие губы, длинный нос, впалые щеки. Большие уши оттопырены, кожа ровная и гладкая. Ни морщинки, ни родинки. Редкие светлые волосы зачесаны назад, седины нет и в помине.

– Добрый вечер, господин Шевалье!

По голосу – полвека, по виду – под сорок. А если в глаза заглянуть?

– Не хотелось начинать знакомство с подобного. Но...

Легкий взмах ладони – узкой, холеной. Огюст быстро огляделся. Был хрипатый – нет хрипатого. И великан пропал. Справа – дверь. Наверное, там спрятались.

Сапоги без звука ступили на земляной пол.

– Придется начать с извинений. Господин Шевалье! Я прошу прощения за моих друзей. С вами обошлись бестактно. Но поймите и нас! Мы – иностранцы. Наша миссия требует конфиденциальности. Члену Общества Друзей Народа должны быть понятны наши мотивы.

Взгляды встретились. Нет, Огюст не стал гадать о возрасте таинственного кавалера. Нельская башня, убийца во снах – это театр. А парижская полиция – сугубая реальность. Эминент не напоминал комиссара, но это не повод для исповеди. На карбонария [3] он тоже не слишком походил.

– Сомневаетесь? – улыбнулся Эминент. – Это правильно, господин Шевалье. Мы, собственно, попросили господина Леона пригласить вас, дабы исполнить некое поручение. По нелепой случайности в наши руки попало письмо. Оно предназначалось вам. Прошу!

Конверт возник ниоткуда – упал в протянутую ладонь. Нехитрый фокус заставил Огюста поморщиться. Еще бы пар из ушей пустил! Он хотел уточнить, от кого письмо, что за случайность такая...

Кровь Христова, почерк!

Пальцы дрожали, вынимая листок бумаги. Конверт был уже вскрыт, но Шевалье не стал возмущаться. Все стало мелким, пустым, словно неудачный спектакль. Пляшут строчки, пляшут в немом танце буквы...

«Огюсту Шевалье, 29 мая 1832 года

Дорогой мой друг!

Я открыл в анализе кое-что новое. Некоторые из этих открытий касаются теории уравнений, другие – функций, определяемых интегралами. В теории уравнений я исследовал, в каких случаях уравнения разрешаются в радикалах, что дало мне повод углубить эту теорию...»

Он напрасно обижался. Эварист Галуа написал ему – в ночь перед дуэлью, ожидая последнего в своей жизни рассвета. Прости, дружище, что я смел думать...

Прости!

Читалось плохо – синий свет скорее мешал, чем помогал. Но это было письмо Галуа – настоящее, без «кокеток» и «жалких сплетен». Друг писал о самом дорогом – о математике.

«...Ты знаешь, дорогой мой Огюст, что я занимался исследованием не только этих вопросов. С некоторого времени я больше всего размышлял о приложении теории неопределенности к трансцендентному анализу. Речь идет о том, чтобы предвидеть заранее...»

Шестиугольные снежинки.

Вершины отстоят друг от друга на шестьдесят градусов.

Галуа чуял Смерть. Костлявая торопила, заставляла уплотнять мысли, теснить слова. Ничего, Огюст Шевалье во всем разберется! Если понадобится – и в трансцендентном анализе.

И величины подставит, какие потребуется.

«...Дай напечатать это письмо в „Ревю Ансиклопедик“. За свою жизнь я не раз позволял себе высказывать предположения, в которых не был уверен. Но обо всем, что здесь написано, я думаю уже около года, и слишком уж в моих собственных интересах не ошибиться. Обратись публично к Якоби и Гауссу и попроси их высказать свое мнение...»

Что же ты сделал, Эварист? Что с тобой сделали?

Бумага стала камнем. Огюст заставил себя сложить листок, показавшийся неимоверно тяжелым, спрятал в карман. Завещание друга было простым и понятным. Его работы – стопка бумаг, портфель с медными замками. «Ревю Ансиклопедик». Якоби и Гаусс.

Карл Густав Якоб Якоби, Кенигсбергский университет. Карл Фридрих Гаусс, Геттинген, астрономическая обсерватория.

– Спасибо, господин Эминент. Я могу идти?

– Я не тюремщик. Признаться, мне очень совестно за случившееся недоразумение. Не называйте меня «господином», душой я до сих пор в 1789 году. Той весной я был в Париже – с Демуленом, с Лафайетом. Как здорово все начиналось! А потом – кровь и смерть... Но это не причина опять становиться «господином». После штурма Бастилии я отказался от титула, от фамилии, даже от имени, надеясь начать жизнь сначала. Эминентом меня назвали в Якобинском клубе. В шутку, конечно. Я не Выдающийся, не Совершенный – просто Эминент. С кардиналами прошу не путать, они – «Eminentio».

Огюст слушал, открыв рот. Этот человек заседал в Якобинском клубе? Лично знал Камилла Демулена?! Сколько ему лет? Даже если в 1789-м Эминент был мальчишкой...

– А я – Шевалье, – заспешил он. – Конечно, никакой не шевалье, я – республиканец, оба мои деда были якобинцами... [4]

Не договорил – застыдился. Что – он? Член Общества с двухгодичным стажем? Два ареста, один судебный процесс? – с оправдательным приговором. А этот человек видел, как брали Бастилию. Он ее брал!

– Обойдемся без «господ»! – Эминент протянул руку. – Республика и Разум, гражданин Шевалье! Или лучше – Огюст?

– Республика и Разум! – повторил Шевалье, сжимая ладонь, по-молодому крепкую и твердую. – Огюст – лучше. Знаете, все это так неожиданно. Похороны, наша встреча...

– Неожиданно?

Улыбка погасла. Заострились скулы, затвердел взгляд.

– Случайностей в мире нет. Они – проявление общих закономерностей. Смерть вашего друга тоже не была случайной. К сожалению, я смог приехать в Париж только вчера. Но куда смотрели остальные? Неужели вы не видели, что Эвариста Галуа пытаются убить?

Шевалье вздохнул. Именно об этом он думал, собираясь на похороны.

– Мы виноваты, я знаю. Исключение из школы, суд, тюрьма, покушения... Кому понадобилась смерть Галуа?! Я смотрел его последние работы. Никакой политики, чистая математика. Какому злодею помешал математик?

Пятнышко света скользнуло по руке. Огюст вздрогнул. Синий холодный огонь обжег, болью растекся по коже. За сырым камнем стен откликнулись беззаботные колокольчики: «Новенький-новенький-новенький!..»

Душу он свою принес
В нашу компанию, к Маржолен.
Душу он свою принес,
Гей, гей, от самой реки.

Огюст очнулся. Спасибо, колокольчики!

Кто ты, Эминент? Послание Галуа – откуда оно? Эварист отправил письма по почте, остальные бумаги забрал брат, не дожидаясь прихода полиции. Дурак же ты, Огюст Шевалье! Заслушался, распустил язык. Если швейцарец-великан Ури знает о допотопных чудовищах, то такому, как Эминент, легче легкого нащупать слабину, сыграть на нужной струне. Республика и Разум... А потом – «оформить!».

Мерцал синий огонь. Злыми ударами пульсировала кровь в висках.

– Не надо владеть силой Калиостро, чтобы прочесть ваши мысли. О подлость! Вас не смогли запугать – и решили обмануть. Знаете, мне нечего ответить. Я мог бы рассказать о письме – как оно мне досталось. Мог бы... Не стану!

Тряпка-невидимка прошлась по костистому лицу. Нет улыбки, только маска – холодная личина старца. Человека вне времени.

– Вы вправе поступать по собственному разумению. Считайте меня кем угодно, ваше дело. Единственное, что вам не позволено, – губить других. Галуа погиб и по вашей вине. Но тогда вы действительно не знали. Теперь же...

Эминент отступил на шаг, глянул вверх, где сгущались клочья тьмы. Шевалье тоже поднял голову – и вдруг понял, где находится. Нельская башня – старая мельница в центре кладбища Монпарнас.

Как же он сразу не догадался!

– Теперь вы будете знать. Верить или нет – ваше дело.

Сильные пальцы сплелись, хрустнули. Вздернулся острый подбородок.

– Итак, Европа. Anno Domini 1832. Некто, умный и очень богатый, мечтает совершить то, что не удалось вашему императору. Идея стара, как Адам. Но тот, о ком я говорю, счел, что отыскал философский камень Власти. Наука! Современная наука – и новейшая техника. Это не так безумно, как может показаться. Бонапарт тоже начинал с малого. Будь у него эскадра пароходов в броне, судьба мира была бы решена. Сейчас покорить мир проще. Этот человек собирает армию – не из солдат, из ученых. Его порох – открытия. Его снаряды – технологии...

– Этим занимаются все государства Европы, – пожал плечами Шевалье. – Даже наш Король-Гражданин.

– Вы еще не поняли. Короли строят новые пароходы и отливают новые пушки. А этот человек создает новые металлы и находит новые источники энергии. Качественное превосходство! Борьба под землей, в небесах, в море, в эфире. Поэтому он пытается закрыть остальным доступ к наиболее важным открытиям. Знаете, что такое «корнер»?

Огюст знал. Скупка запасов товара, чтобы резко поднять цену. Монополия. Наш Бонапарт Второй хочет монополизировать научные открытия? Значит, Эварист... Он что-то открыл? Но ведь это не оружие, а высшая математика!

«Если снежинку повернуть вокруг оси...»

Снежинка завоевывает мир? Вспомнилось, что Бонапарт Первый был хорошим геометром. Его даже избрали в Институт, тогдашнюю Академию. Баллистика – расчет артиллерийского огня...

– Не забывайте, в каком веке мы живем! Я не знаю, что именно открыл ваш друг. Но едва он попытался обнародовать свое открытие, начались неприятности. И не только у него. Помните?

В прошлом году Галуа представил работу на конкурс в Академию. Статья была послана секретарю Академии – Жану Батисту Фурье. Именно его кузен-судья оправдал Огюста! Однако Фурье скоропостижно скончался.

Рукопись Галуа среди бумаг покойника не нашли.

– Фурье был блестящим математиком. Одним из немногих, кто понял бы суть открытия. Еще могла понять Софи Жермен, покровительница вашего друга. Но ей внезапно тоже приспичило умереть. Эта смертоносная случайность грозит всем, кто увидит бумаги Галуа.

«Обратись публично к Якоби и Гауссу...»

– Зачем же – всем? – Шевалье заставил себя усмехнуться. – Бумаги Галуа у меня. Их никто не найдет.

Стало легче. Стопка бумаг, портфель с медными замками... Хоть в чем-то повезло. Не найдут! А Огюст Шевалье промолчит. Даже если кликнут доброго доктора с пилой и суровыми нитками.

– Вам-то ничего не грозит, – с равнодушием, достойным камня, откликнулся человек вне времени. – Под ударом те, кто способен разобраться в наследии Галуа. Сегодня я намерен дать бой нашему Бонапарту. Но победа – дама коварная. Убийцы на свободе, они здесь, в Париже... Не спрашивайте меня, кто они. Не знаю. У меня, к сожалению, нет возможности проводить расследование.

– Зато у меня – есть! – выдохнул Шевалье.

Бумаги обождут. Месяц-другой ничего не решают. Бумаги обождут, а убийцы – нет!

– Я помогу вам, Эминент. Если в смерти Галуа виновен Бонапарт Второй – помогу и с ним.

Мерцал огонь. Недвижны были губы странного человека в дорожном сюртуке. Наконец прозвучало:

– Договорились. Не поминайте больше покойного корсиканца, мир его великой душе. Нашего врага зовут Эрстед. Андерс Сандэ Эрстед...

* * *

На кладбище Монпарнас царил покой. Вот и ворота. Заперты, но калитка открыта. В ворота Огюст бы и сам не пошел.

– Подождите, сэр, – прохрипело рядом. – Сейчас подъедет карета...

Кошмар по имени Бейтс вызвался проводить «гостя» до ворот. С Эминентом простились в «Нельской башне», с великаном Ури – на главной аллее. Швейцарец, уходя, хотел что-то сказать, но не решился.

– Пистолет отдайте.

В ответ – довольное ворчание. Господин Бейтс погладил изделие Гастинн-Ренетта, оскалил клыки.

– В другой раз, сэр! Кстати! – Зубы клацнули. – Должен вас предупредить. Нет-нет, не о вашем пистолете. Это безделица. Есть кое-что поважнее. Как вы относитесь к вампирам, сэр?

Огюст не удивился.

– Я их боюсь. Когда я учился в Нормальной школе, нас возили в Биссетр. Это больница для душевнобольных преступников, вроде вашего Бедлама. Там вампиров – целая палата. Некоторые пытались пить кровь. Другие – убивали. Безумие опасно, даже если человек воображает себя тем, кого не существует.

Англичанин кивнул.

– Согласен, сэр. Не волнуйтесь, с безумцами дела иметь не придется. Вот и карета. Удачи, сэр! Д-дверь, она вам очень понадобится!..

И Бейтс вновь огладил свой трофей.

Газовое освещение на левый берег не провели. В темноте подъехавший экипаж смотрелся катафалком. Дверца открылась сама – он не успел протянуть руку.

– Заходите, – раздался женский голос. – Скорее!

Акт I

Штурм Эльсинора

Гамлет. Но, положа руку на сердце, зачем вы в Эльсиноре?

Розенкранц. В гостях у вас, принц, больше ни за чем.

Гамлет. При моей бедности мала и моя благодарность. Но я благодарю вас. И, однако, даже этой благодарности слишком много для вас. За вами не посылали? Это ваше собственное побуждение? Ваш приезд доброволен? А? Пожалуйста, по совести. А? Ну как?

В. Шекспир, «Гамлет»

Так приятно сидеть здесь и чувствовать, что тебя могут взвесить, измерить, показать в увеличительном стекле, электризовать, поляризовать, черт знает что с тобой сделать, а каким образом – тебе неизвестно.

Чарльз Диккенс, «Торговый дом „Домби и Сын“

Сцена первая

Зюйд-ост-ост

1

Торбен Йене Торвен считал себя занудой.

Эта констатация доставляла ему искреннее, мало с чем сравнимое удовольствие. Порой он (в мыслях, конечно!) использовал не строчные – прописные буквы, дабы вволю полюбоваться результатом: Зануда. Великий Зануда. Звучит!.. Жаль, ни с кем не поделишься, не похвастаешь – нам бахвальство не к лицу. Как и многое другое, в частности, привычка напевать в рабочее время.

Дом академика Эрстеда, непременного секретаря Королевского научного общества Дании – не сцена Копенгагенского театра. Посему напевать приходилось вполголоса, и только изредка, при благоприятных обстоятельствах:

Ах, мой милый Андерсен,
Андерсен, Андерсен!
Ах, мой милый Андерсен,
Alles ist hin! [5]

Пел гере Торвен, чуть скашивая уголок рта и морща нос. Зеркала в «караулке» отсутствовали, и он даже не подозревал о причудах мимики. Увы, во всем особняке почтенного академика не нашлось совестливого гоблина, который намекнул бы его помощнику: уважающие себя зануды так себя не ведут. Они работают молча, хмуря брови и надувая щеки. Петь же, равно как почесывать затылок безымянным пальцем, дозволено лишь поэтам и прочим драматургам, личностям по определению никчемным.

Гоблины помалкивали, а гере Торвен оставался доволен собой.

Ах, мой милый Андерсен,
Андерсен, Андерсен!..

Письмо на бланке Королевской Обсерватории он уже прочел, причем дважды. Нет, не удержался – вновь пробежал глазами текст:

«На Ваш запрос... С 3 по 7 июня 1832 года в воздушном пространстве Копенгагена... Ветер – зюйд-ост-ост, устойчивый, с тенденцией к усилению, в том числе на интересующих Вас высотах... Вероятность прогноза...»

Письмо вернулось в конверт, конверт проглотила папка. Настал черед географической карты Европы. Линейка, тонкая и длинная, как спица, поерзав по пространствам Германского Союза, скользнула левее, переходя границу – и замерла, отыскав маленький кружок, обозначавший столицу Франции.

Другой конец линейки упирался в Копенгаген.

Зюйд-ост-ост...

Ach, du lieber Andersen,
Andersen, Andersen,
Ach, du lieber Andersen,
Все прошло, все!
Geld ist hin, Gut ist hin, alles hin, Andersen! [6]

Кивнув с удовлетворением, он аккуратно сложил карту. Линейка спряталась в ящик стола. Гере Торвен боготворил порядок. Иначе и быть не могло – личностям, склонным к хаосу, нечего думать о службе у академика Эрстеда. Торвен являл пример всем, кто работал с секретарем Королевского общества. Вещи должны находиться на предписанных местах, не валяясь где попало.

Письмам место в папке, чернилам – в чернильнице. Линейке и заряженному пистолету – в выдвижном ящике.

Гоблины относились с пониманием. Шкодить не рисковали. Их отпугивала трость – тяжелая, с навершием из серебра, прислоненная к тумбе стола. Кроме главного назначения – пугать гоблинов, – трость помогала гере Торвену передвигаться. Левая нога, в отличие от линейки и пистолета, слушалась не всегда.

Он не жаловался. Трость удачно дополняла облик Зануды: сюртук с длинными фалдами, темная рубашка, шляпа с узкими полями. Черная креповая повязка на рукаве. Так и должен выглядеть коренной уроженец Копенгагена, солидный, в летах – не какой-нибудь бесшабашный бурш или, того хуже, поэт.

Ах, мой милый Андерсен,
Андерсен, Андерсен!..

На девственно чистый стол легла газетная бандероль. Тонкие длинные пальцы вскрыли обертку, развернули, расправили шелестящие страницы. «Прекюрсер», Лион, 4 июня. Заголовок, передовица, столбцы новостей...

Вот!

«Париж, 1 июня. Вчера злосчастная дуэль отняла у науки юношу, подававшего самые блестящие надежды. Увы, его преждевременная известность связана только с политикой. Молодой Эварист Галуа дрался на дуэли с одним из своих друзей. Есть сведения, что дуэль была вызвана какой-то любовной историей. Противники избрали в качестве оружия пистолеты. Стреляли в упор, но из двух пистолетов заряженным был только один. Пуля ранила Галуа навылет. Его перенесли в больницу...»

Пальцы сжались в кулак.

– Rassa do! [7] Rassa!..

Кулак молнией упал на столешницу – и замер на волос от зеленой ткани. Любопытный гоблин, выглядывавший из пыльного камина, удрал в дымоход. Слышать такое от Зануды приходилось нечасто. А уж видеть...

Кулак разжался. Торвен сложил и спрятал газету. Из нижней папки выскользнули листы белой бумаги с золотым обрезом. Перо нырнуло в массивную бронзовую чернильницу.

– Alles ist hin!

«Эварист Галуа. Умер в десять часов утра 31 мая 1832 года в Париже, в больнице Кошен».

2

Утром в доме академика Эрстеда царила тишина.

Гости и посетители приходили ближе к вечеру. Время до полудня считалось священным. Гере Эрстед работал в кабинете или лаборатории, если не отправлялся на службу, в Политехнический институт. Зато гере Торвен бессменно пребывал на посту. Место, которое он именовал «караулкой», располагалось очень удачно – на широкой лестничной площадке между первым и вторым этажами. В давние годы здесь была каморка для прислуги – тесная и неудобная, но, как выяснилось, вполне подходящая для Зануды.

Восседая на стуле с высокой «готической» спинкой, он слышал все, что происходит не только на лестнице, но и у входных дверей. Наглые визитеры, посмевшие нарушить утренний покой дома, чудом миновав привратника и проскользнув мимо его глазастого внука, Каре-Непоседы, неизменно удостаивались встречи с гере Торвеном – хмурым и решительным.

Времени как раз хватало, чтобы услышать звонок колокольчика у крыльца, встать, взять трость – и шагнуть навстречу. Пистолет довелось пустить в ход лишь однажды.

Вот снова – колокольчик...

Торвен вздернул светлые брови, прислушался к быстрым шагам.

Ах, мой милый Андерсен,
Alles ist gut! [8]

Бумага, лежавшая на столе, юркнула в папку. Гоблин в камине с завистью вздохнул. Зануды не допускают посторонних к служебным документам. Дружба дружбой... Кроме того, Торбен Йене Торвен не позволял себе прятать бумаги в присутствии гостей, считая сие крайне невежливым.

– Гере Торвен! Знаете, что мне пришло в голову?..

В дверь заглянул Длинный Нос. Подался назад, вновь появился, теперь уже in corpora. Счастливый владелец носа и сам был долговяз – не великан, а дылда. Иных сравнивают со складным метром. А случается, метр – нескладной. Худ, узкоплеч, волосы торчком...

– Обязательно расскажу гере Эрстеду! Но сначала вам, гере Торвен... Добрый день!

– Добрый день, гере Андерсен! Отчего бы вам не присесть?

Длинный Нос махнул костлявой рукой.

– Не стоит! Я... Каждое живое существо – это двигатель, настроенный на работу Вселенной. Нет созвездия или туманности, солнца или планеты, которые бы не ощущали контроля над своей судьбой. Не в расплывчатом астрологическом смысле, а в прямом и положительном смысле физики...

– Сами придумали? – поинтересовался Торвен.

– Да! Только что, у дверей. Слушайте! Во всем мире не существует объекта, наделенного жизнью, – от человека, покоряющего стихии, до муравья, нашедшего соломинку, – который не колеблется в такт движению Вселенной. Единый ритм... Понимаете?

Торвен задумался, склонил голову набок. Уверенно кивнул:

– Нет!

– Ну как же? Это очень просто...

– С полной определенностью могу сообщить вам, гере Андерсен: не понимаю. Я далек не только от поэзии, но и от всякой философии. Однако вижу, что чтение статьи гере Эрстеда о перемещении по проводу электрической жидкости пошло вам на пользу.

– А говорите, не понимаете. Всегда вы так!..

Длинный Нос достал из-под мышки большую, обтянутую тканью папку.

– Статья! Отредактировал, надеюсь, удачно. Держался подальше от поэзии... и всякой философии. Убрал лишние «что» и разнообразил глаголы. Вот!

Папка легла на зеленое сукно.

– Рад за вас. Покажем гере академику – и отошлем в редакцию. Пусть некоторые, с позволения сказать, коллеги скрипят вставными челюстями по поводу «красот стиля». Научные статьи должны читаться! Что толку в мудрости, если ее никто не поймет? Я вам рассказывал про одного профессора, коего я имел счастье слушать в Университете? Ученый муж травил «красоты стиля» серной кислотой и призывал учиться у налоговых инспекторов. Они-де излагают предмет ясно и конкретно!

Торвен встал, засунул руки в карманы, сморщил нос и даже изобразил некое подобие глумливой усмешки.

– По младости лет я, грешным делом, задумывался о пользе серной кислоты для вытравливания идиотизма. Идея не прошла – всей промышленной мощи Европы не хватит для одной маленькой Дании... Ханс, вы не у полицейского пристава. Не стойте столбом, садитесь!

Гость подчинился.

– Гере Эрстед хочет заказать вам статью о телеграфической связи. В последние годы, если помните, появились интересные разработки Ампера, Фехнера – и особенно барона Пауля Шиллинга. А наши святоши заявили, что телеграф окончательно погубит нравственность. Решили, поди, что им станут присылать девиц из Парижа по проводам. Кислоты бы!.. Однако, гере Андерсен, почему я не слышу доклада о ваших успехах? Надеюсь, не опоздали на встречу с обер-камергером Гаухом?

Длинный Нос качнулся на стуле, вызвав жалобный скрип.

– Лучше я сказку напишу, дядя Торбен. «Поэт и камергер». Сюжет стар, как мир. Нищий поэт приходит к важному и толстому вельможе, дабы попросить место библиотекаря. Вельможа ненавидит поэзию. Но прямо отказать не может – поэт хоть и беден, однако известен...

Торвен слушал молча. Смотрел не на гостя – в окно. Исчезла усмешка, затвердели скулы; пальцы дрогнули, сжимаясь в кулак.

– ...вельможа сладко улыбается, разводит руками и говорит то-о-о-оненьким голоском: «Ах, дорогой наш Ханс Христиан Андерсен! Не заставляйте меня совершать преступление перед Музами! Вы слишком талантливы для такой тривиальной должности, как библиотекарь!..»

– Это он, положим, зря. Я вам обещаю, Ханс... У сказки будет иной финал.

– Конечно! Придут благородные разбойники, разложат костер, поджарят обер-камергеру пятки и заставят петь «Марсельезу». Тот хрипит, визжит, пускает петуха – и наконец подписывает распоряжение о зачислении бедного поэта на службу. Стоит ли, дядя Торбен? Ну, какой из меня библиотекарь? Я лучше открою кукольный театр. Я еще в школе, в Оденсе...

– Гармонику не хотите? – съязвил «дядя Торбен». – Как у савойяра? Купим вам обезьянку и попугая – билетики Счастья вытаскивать...

Ханс расхохотался.

– Точно! «А превалит тибе щастя, залатой-сиребреный!» Гармоника устарела, теперь с шарманкой ходят. Песня есть немецкая – «Шарманте Катарина». Помните?

Прелестной Катарине фиалки я принес,
Она ж мне изменила до самых горьких слез.
Пойду на речку Везер, там брошусь в омут я.
О, злая Катарина, сгубила ты меня!

Отсмеявшись, поэт дернул себя за кончик безразмерного носа.

– В Италии есть кукла – buratino. Вроде как pet– rushka у русских. Сошью балахон и склею бумажный колпак. Нос – в наличии. Пойду по дворам...

– Все шутите?

– Нет, не шучу. Давно хотел уехать. Я – патриот, я люблю нашего старого доброго короля... Но, ей-ей, прогнило что-то в Датском королевстве! Мысль, конечно, не новая...

– Надеюсь, вы имеете в виду исключительно климат.

Торвен снял верхнюю папку, отложил в сторону, передвинул чернильницу. Ладонь ударила о зеленое сукно.

– Гере Эрстеда беспокоить не станем. Схожу-ка я прямо к королю. Счастье Дании, что она – маленькая. Его Величество Фредерик VI порой снисходит до бесед с верноподданными. Вы правы, Ханс. Вам стоит на год-другой уехать, поглядеть мир. Уверен, король раскошелится на стипендию. Он в некотором роде – мой должник.

– Стоит ли, дядя Торбен?

Ханс указал на бронзовую чернильницу.

– И про нее можно написать сказку. Представляете, сколько она видела? Ее чернилами писали любовные письма – и подписывали приговоры. Однажды ей захотелось сочинять самой. Но все, кто был рядом, подняли старушку на смех. Не думаю, правда, что такое станут читать. Чернильница – не Нельская башня... Дядя Торбен! Не ходите к королю. Все мы любим Фредерика, особенно когда он трезв. Но Его Величеству сейчас не до мелких забот. Он изволит враждовать с собственным кузеном, с либералами, репортерами, гренландцами, фаррерцами... Казна пуста – Дании уже перестали давать в долг. Да, он помнит вас, вы воевали за Данию...

– Не в этом дело, Ханс, – тихо возразил Торвен. – Воевал, как все. Нет, хуже. Мои сверстники ходили в штыковые, а я после первой царапины отсиживался в Главной квартире. Адъютантишка...

– Во вражеской Главной квартире, – уточнил поэт. – Думаете, не знаю? Не ходите! Его Величество редко отдает долги. Обойдусь! Куплю дорожные башмаки на двойной подошве, веревку попрочнее... Нет-нет, я ни на что не намекаю. Просто без веревки не могу – пожара боюсь. Представляете, в гостинице пожар, а я – на втором этаже?

– Представляю...

Ханс любовался вдохновившей его чернильницей. И не заметил, как исказилось лицо собеседника.

– Вполне представляю. Пожар, страшный Белый Тролль...

Отличавшийся прекрасным слухом поэт решил, что ему почудилось. С какой стати дяде Торбену поминать троллей? Хотел переспросить – и не успел.

– Ага, вы уже здесь! Прекрасно, прекрасно!

Шагов на лестнице они не услышали. Поэту рассеянность простительна, а вот Торвен впервые допустил подобную оплошность. Кажется, беседа его излишне увлекла.

– Пре-крас-но! – повторил академик Эрстед, чудом «вписываясь» в тесную «караулку». – Вы оба мне очень нужны. Андерсена забираю немедленно...

Халат нараспашку, ночной колпак – набекрень, на шее – мокрое полотенце. Случайный гость, попади он в дом академика, решил бы, что столп науки изволил мирно почивать до полудня. Но поэт и помощник рассудили иначе. Гере Эрстед, как это часто случалось, встал среди ночи, в домашних тапочках прошел в лабораторию – и очень поздно вспомнил про часы.

Побриться все-таки успел. Розовые, несмотря на возраст, щеки были вызывающе гладкими. Возле левого уха белел клочок мыльной пены.

– Что у нас нового, Торвен?

Великий Зануда взял в руки папку, где лежал лист с именем Эвариста Галуа. Взглянул на поэта – и вернул папку на место.

– Новости исключительно о погоде, гере Эрстед. Зюйд-ост-ост.

3

Оставшись один, он не спешил возвращаться к работе. Встал у подоконника, тяжело опираясь на трость, долго смотрел сквозь двойные стекла. Молчал. Наконец, собравшись с силами, вернулся за стол.

Лег на сукно чистый лист бумаги. Перо скользнуло в заскучавшую чернильницу. Оно привыкло выводить ровные, каллиграфически четкие буквы – слово за словом, фразу за фразой. Но вышло иначе. Резкое движение пальцев – и на бумаге появилась неровная черта.

Перо не стало спорить. Хозяину виднее.

Еще черта. Круг. Полукруг. Волнистая линия. Прямая... Бессмысленные, неясные вначале, фигуры мало-помалу складывались в рисунок. Громоздкое тулово с круглой башкой-личиной. Толстый хобот задран вверх. Руки-клешни расставлены, словно монстр готовится сцапать добычу. Перо заторопилось – у монстра объявились щеки-волдыри и глаза-блюдца. Мелкая штриховка на блюдцах...

Выражение? Цвет?

Ах, мой милый Андерсен,
Андерсен, Андерсен!..

Из бокового ящика выглянул стальной поднос. Хозяин кивнул, поднос исполнился гордости и нагло занял центр стола. В руках гере Торвена возникло огниво.

– Веревка, говоришь? Ладно, Ханс. Пусть будет веревка!

Ни в чем не повинный рисунок замер в страшном ожидании. Еле слышный треск огня. Бумага корчилась, чернела, гибла. Обитатели стола, вещи мирные и спокойные, с тревогой переглядывались.

Торвен смотрел в пламя. Покончив с рисунком, язычки огня вопреки законам физики не думали гаснуть. Они росли, крепли, поднимаясь над столом, заполняя комнату...

– Geld ist hin, Gut ist hin, alles hin!

Зануда исчез. Маленький мальчик сидел на стуле, вжав голову в худые плечи. Огонь дышал в лицо, шевелил светлые волосы...

* * *

...Бежать? – поздно и некуда.

Огонь уже здесь. Огонь пришел за ним. Он забрал маму, взял братика Бьярне и сестричку Маргарет. Забрал и дом – уютный двухэтажный дом на тихой улочке возле Ратуши. Огонь царил всюду – возле окон, у почерневшей двери. Плыл по стенам, жадно слизывая новые шелковые обои, мамину гордость. Сожрал стулья и стол, книжный шкаф и сундук в углу. Сейчас пламя съест малыша Торбена.

И пусть! Все кончится – жара, страх, боль...

– How are you, my little baby? [9]

Огонь говорил по-английски. Торбен не удивился. Огонь – англичанин. Его зовут Джеймс Гамбьер, он – адмирал британского флота. Сначала огонь, не объявляя войны, подкрался к Копенгагену, блокировал гавань...

Торбен был не таким уж маленьким, постарше братика Бьярне, который только и способен, что плакать и прятаться за мамину спину. Едва огонь прикоснулся к городу, он обстоятельно, как взрослый, поговорил с отцом. Торбен Йене-старший достал из шкафа толстую книгу, где художник нарисовал много пушек, и пояснил, почему им не стоит уезжать. В худшем случае пострадает порт – как шесть лет назад, когда город обстреливал другой англичанин, адмирал по фамилии Нельсон. Их же дом находится в центре, значит, бояться не надо.

Корабельные пушки сюда не добьют. А если они уедут, в их уютный домик обязательно придут страшные и жадные «мародеры».

Согласившись с отцом, Торбен сердился на маму – та плакала, не желая отпускать папу в порт, где все гремело и взрывалось. Королевский судья Торбен Йене Торвен спешил по призыву принца-регента в добровольный отряд по тушению пожаров.

Отец ушел утром. Огонь по фамилии Гамбьер забрал его одним из первых. Об этом семье успели сообщить прежде, чем огонь, устав играть с наивными жертвами, кликнул своего ужасного слугу – Уильяма Конгрева, демона-Ракету.

– My baby! My sweet baby!.. [10]

Огонь ласково погладил малыша по волосам. Мальчик не выдержал, зажмурился, вновь став Занудой. Несколько раз Торвен порывался спросить своего давнего знакомца Фредерика VI: о чем тот, бравый вояка и опытный политик, думал в августе 1807-го, когда британские ракеты обрушили смерть на беззащитный Копенгаген? Наивный XVIII век с красотами войн-парадов и равнением на косу впереди идущего кончился. Англичане, поклонники Бога-Прогресса, дважды применяли ракеты Конгрева против мирных городов.

За год до гибели Копенгагена пострадала французская Булонь.

О новом оружии разведка доложила вовремя – как и о намерениях адмирала Гамбьера. Почему принц-регент не приказал жителям уходить, бежать, спасаться? Не капитулировал, в конце концов? Война бы закончилась поражением, но люди бы уцелели!

Нет, Зануда ни о чем не стал спрашивать короля Фредерика. Знал – Его Величеству нечего сказать. Отвечать королям придется не в нашем мире.

...Огонь медлил.

Город и так в полной его власти, с домами и улицами, Ратушей и королевским замком. Никуда не уйдет и этот забившийся в угол щенок, у которого не осталось сил даже на скулеж. Самое время ласково щелкнуть дурачка по носу. Огню нечего бояться. Ветер-Воздух – первый друг и помощник. Вода, давний враг, опасна лишь поначалу. Войдя в полную силу, Огонь превратит ее в пар, пустив белым дымом в вечернее небо.

Огонь забыл о Камне.

Может, и не знал о нем. Просвещенный британец не интересовался суевериями жертв. Какое отношение имеют сказки о троллях, детях Тверди-Земли, к искусству современной войны? На что способна нелепая, смешная нежить, когда зажигательная ракета попадает в дом? Сейчас первенец XIX века закончит нетрудную работенку...

Дверь рухнула.

Мальчик сперва ничего не понял. Заметил лишь, как вздрогнули языки пламени – засуетились, скрутясь винтом. Чутье подсказало: что-то случилось. Вы здесь не одни – ты и Огонь. Горящий паркет охнул от тяжести – и Торбен, изумлен, открыл пересохший, почерневший от жара рот.

В комнату входил Тролль – белый сын Камня. Плоть от плоти, твердь от тверди. Могучие квадратные плечи без труда отодвигали стену Огня. Круглые красные глаза горели гневом. Мощно ступали ноги-столбы. Тролль был страшен – мохнатый хобот загибался вверх, уходя к затылку, щеки вздувались, как у трубача. На спине чернел горб – огромный, уродливый.

Подземный Ужас, древний страж порядка, потревоженный наглыми забродами...

Огонь-Гамбьер дрогнул. Бессильное, пламя опадало с каменной шкуры. Ступни-копыта попирали горящее дерево. Плошки глаз уставились на Торбена, из-под жуткой личины донесся конский храп. Малыш собрал уходящие силы и поднял руку.

Живой! Дядя Тролль, я еще живой!..

Тьма упала с потолка, затянутого дымом. Но мальчик успел почувствовать крепость лап, обхвативших его плечи.

– В доме есть живые?!

– Нет, гере Эрстед. Папа погиб утром. Мама и остальные... Нет, живых больше нет.

Он отвечал, не открывая глаз. Все и так понятно: их сосед, экстраординарный профессор физики и химии, интересуется – что случилось. Наверняка сочувствует: с отцом они знакомы, молодой ученый не раз бывал у Торвенов в гостях. Хвалил мамино варенье, играл с братцем Бьярне...

Гере Эрстеда ставили малышу в пример. Учись, сынок! Погляди, соседу и тридцати нет, а его сам принц-регент знает, что ни день в Амалиенборг зовет – о важных делах потолковать. Ему пишут письма из далеких стран... Обычно такие наставления не идут впрок. Но Торбен любил общительного, веселого профессора. Еще бы! Тот рассказывал о дивных вещах, водил в лабораторию, где все шипело, гудело и меняло цвет. А на прошлую Пасху запустил в небо настоящую ракету...

Ракета! В дом попала ракета!

– Гере... – мальчик застонал. – Дядя Эрстед!..

Навалилась боль, горло зашлось хрипом. Ни радости, что жив, ни горя, что – жив он один. Картина, словно из королевской пинакотеки: ночь, красная от огня, заботливое лицо соседа, ребенок на теплых булыжниках мостовой. На дяде Эрстеде – плащ из белой асбестовой ткани. Маска с круглыми глазами-плошками снята; отставлен прочь и черный баллон с воздухом. Сброшены громоздкие перчатки. Профессор все это сам изготовил. В лаборатории то и дело что-то взрывалось, горело...

В прошлом месяце гере Эрстед по просьбе гостей напялил на себя каменные доспехи, сразу став похожим на Белого Тролля.

– Не плачь, Торбен!

Мальчик хотел ответить, что не плачет, он уже взрослый...

– Эрстед, это вы?! Что с домом Торвенов? Судья жив?

Лицо дяди Эрстеда исчезло. Над мальчиком склонился тощий офицер в красном, испачканном сажей мундире. Синяя орденская лента – бесценный муар – набухла от мокрой грязи. Льдинки под белыми бровями. Длинный породистый нос. Съехал на сторону парик.

– Кто это? Мальчик из ваших?

Торвен обиделся – не признали. А ведь отец видел офицера, считай, каждый день. И мама его знала, он крестил братца Бьярне...

Профессор тихо ответил. Щеки офицера побелели.

– Святой Кнуд и святая Агнесса! Копенгаген погиб, Эрстед. Порт, дворец, старые кварталы. Мы почти никого не спасли. Никого...

– Спасайте Данию, государь!..

Голоса становились тише, уходили во мрак, в зыбкую даль Прошлого. Патина скрывала лица, превращая картину в гравюру, гравюру – в росчерки свинцового карандаша...

– Я – твой должник, Торбен Йене Торвен. Запомни это!

* * *

Ладонь с силой прошлась по лицу, гоня призраков. Взгляд скользнул по стене, зацепившись за литографированный портрет в рамке из дерева. На постаревшем офицере – муаровая лента. Прибавилось орденов и морщин на лице. Исчез парик, волосы отступили назад. Заострился фамильный нос – гордость рода Ольденбургов. Бывший принц-регент, ныне – Его Величество, король датский Фредерик VI.

Долги надо отдавать, государь!

Ach, du lieber Friedrich,
Gerr Friedrich, gerr Friedrich,
Ach, du lieber Friedrich,
Все прошло, все!

Он встал. Трость уперлась в паркет, потемневший от времени. Предательница-нога подвернулась – пришлось хвататься за стол. Входная дверь! Шаги на лестнице. Ближе, ближе...

– Гере Торвен!

В дверях – веселая рожица. Каре Квист, внук привратника.

– Вы велели сообщать, ежели чего...

Великий Зануда глядел на парнишку не без суровости. Велел сообщать, а не орать во всю глотку, демонстрируя отсутствие переднего зуба. А где «добрый день» – или хотя бы «здрасте»?

Каре откашлялся, пригладил встрепанную шевелюру:

– Сообщаю! Пупырь по Старухе врезал. Бух!

Такое следовало обдумать. Гере Торвен постучал пальцами по зеленому сукну, словно играя на клавикордах.

– Пупырь? Может быть, все же «пузырь»?

– Скажете еще! – Каре присвистнул от возмущения. – Я что, пупырь от пузыря не отличу? Пузырь – он, стало быть, система братьев Монгольфье, с дымным воздухом. На таких дамочки летают по воскресеньям. А это – пупырь, с водородом. Вы его шарльером зовете. Вот он по Старухе и...

– Повторите сообщение по-датски, гере Квист.

Пальцы нажали тайный рычажок на боковой тумбе стола. Обычно академики вызывают помощников. Но случается и наоборот.

– Пятнадцать минут назад воздушный шар системы «шарльер» попытался сесть на главной площади. Не смог и врезался в Ста... в здание Ратуши. Бух! Бах! В корзине было трое. Вроде никто не побился. Толпа гудит...

Вновь хлопнула дверь – наверху. Шаги – тяжкие, основательные, а следом другие – легкой припрыжкой. Гере академик и Ханс Длинный Нос... Великий Зануда обождал, пока мальчишка отскочит в сторону, пропуская хозяина.

И, торжествуя, улыбнулся.

– Зюйд-ост-ост, гере Эрстед! Они прилетели!..

Сцена вторая

Возвращение блудного брата

1

В доме воцарилась тишина. Она была живой, дышащей: шепот старых часов, скрип половиц, сопение гоблина, которому наконец-то дали отдохнуть. Сквозь окна вором-взломщиком лез уличный шум, но тишина стояла на страже, храня покой почтенного особняка. Тихо-тихо, тихо-тихо...

Тик-так, тик-так...

Гере Торвен любил тишину. Спросите его о причине, и Великий Зануда сошлется на необходимость работать. Но в глубине души он знал: тишина прекрасна сама по себе. Ее гулкие чертоги населены любыми звуками, голосами, песнями. Да, он – не поэт. Не Ханс Длинный Нос, с которым они столкнулись – нос к носу – у Королевского театра, откуда скромного паренька из Оденса вышибли за бездарность. Торбен Йене Торвен – юрист без практики. Ему не выдумать сказку про Матушку Тишину. Ну и пусть! Тишину можно просто слушать.

Тик-так, тихо-тихо...

Гоблин, мирно дремлющий в пустом камине, с одобрением кивнул. Он держался сходных мыслей.

От Конгенс Нюторв, где расположился особняк Эрстеда, до Ратушной площади идти всего-ничего, даже без особой спешки. Но это если двумя ногами и без трости. Гере Торвен с радостью подчинился желанию патрона, оставшись в «караулке». Главное он уже знал: ветер, предсказанный Королевской обсерваторией, доставил шарльер-«пупырь» по назначению – прямиком в центр Копенгагена. Все пассажиры живы-здоровы. Уцелела даже Старуха-Ратуша. Все прочее он скоро узнает, причем с доставкой на дом.

Чего еще желать?

Взгляд снова коснулся литографии на стене. Офицер глядел хмуро. Хуже – был взбешен.

– ...Нам не о чем говорить с этим человеком. Да! Десять тысяч дьяволов! Мы будем говорить с вами, отставной лейтенант Торвен. Перескажите ему нашу волю, слово в слово, как слышите. Хвала Святому Кнуду, Дания управлялась и управляется волей монарха, а не, прости Господи, парламентом. Зачем вам сотня тиранов на ваши глупые головы? Неужели мало одного? Посему мы, король Дании и Норве...

Резкий каркающий голос. Отмашка стеком.

– Торвен, оставьте иронию. Мы и сами знаем, что Норвегию у нас отняли! Мы, король милостию Божией, повелеваем этому человеку убираться прочь из страны. Да! Вместе со своим конституционным проектом. Пусть едет туда, где много депутатов, либералишек и продажных газетенок. А мы тут поскучаем при абсолютизме. Не смотрите на нас так! Мы – не варварский владыка и не Комитет Общественного Спасения. В милости нашей мы разрешаем этому человеку навещать родичей. Но не слишком часто! И пусть не попадается нам на глаза!..

Портрет гневался. Изгнанник без спроса вернулся в Копенгаген, да еще и таранил Ратушу – символ добрых традиций. Ее давно собирались перестроить, но это не повод для тарана. Толпа, воздушный шар, репортеры из продажных газетенок...

Скандал!

– Мы в нашей Дании не любим скандалов, отставной лейтенант Торвен. Да!

Гере Торвен почтительно склонил голову. Кто бы спорил, ваше величество? Но гравюра не может повелевать, как бы ей ни хотелось. Сам же столп абсолютизма, если продажные газетенки не врут, ныне пребывает на борту фрегата «Гельголанд» посреди Северного моря. Счастливого пути, государь! Пока вернетесь, пока вам доложат, глядишь, шум утихнет, и гневаться станет не на кого.

Офицер фыркнул и отвернулся.

Настал черед папок. Одна из них дохнула пылью: «Юридическая контора „Эрстед и фон Эрстет“. Пылись дальше! Незавершенные дела? – обождут. Подумаешь, контора. Церковь в центре Копенгагена уже целый век строят...

И что, рухнул мир?

Вторую папку недавно открывали. Верхний лист – чужое перо, дивные старинные завитушки: «Alumium». Ниже, скорописью: «Аluminium». И, наконец, красивым почерком Великого Зануды:

АЛЮМИНИУМ

Пальцы перебирали страницы. «...Вашего Превосходительства покорный слуга Фридрих Велер...» Почерком академика: «Отвечено, 5 января 1828 года». А это откуда? «...Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм, тщась исследовать различные вещества и минералы, в том числе квасцы, посчитал, что они есть не что иное, как соль некоторой квасцовой земли...»

Экая древность!

Папка скользнула к краю стола. Фон Гогенгейм, известный также как Парацельс, нам сейчас не помощник. Следующая... Папка-могила, поглотившая листок с фамилией убитого в Париже Галуа, казалась тяжелой, словно вылитой из свинца. Открыть? Нет, не сейчас.

Сначала – эта!

Первый лист – пять букв:

ФИЛОН

Имя? Фамилия? Кличка? Нет ответа. Зато есть портрет – роскошная цветная гравюра. Вверху – беглая надпись, кудрявая, с жеманными завитушками. «Моему любимому ученику! Запомните меня таким, дорогой Андерс...»

Торвен видел портрет много раз.

...тонкие губы. Длинный нос (опять?!), впалые щеки. Большие, как лопухи, уши оттопырены, кожа младенчески гладкая. Ни морщинки, ни родинки. Редкие светлые волосы зачесаны назад.

«Запомните меня таким...»

Мундир дорогого красного сукна. Погоны-эполеты, на каждом – поднял копыта белый конь. Орден – эмалевый крест; поверх него – золотая корона. Узорный синий бант похож на листок клевера.

«Запомните...»

Появись здесь Огюст Шевалье – то-то обрадовался бы, узнав дражайшего Эминента, человека-вне-времени. Но от Парижа до Копенгагена – далековато. Да и места в «караулке» не хватит – для непрошеных гостей.

«Безвременно... Мая 6-го числа, Anno Domini 1796... на сорок пятом году жизни... писатель и педагог, известный моралист, чьи книги знакомы каждому образованному человеку...» Газетная вырезка. Был и портрет, однако ножницы вырезали его, не пустив в Вечность.

Письма – тоненькая пачка. Конвертов нет, и подписаны не все. Но почерк знаком – кудрявый, с завитушками.

«...Я видел Будущее. На моих глазах гибли несметные толпы людей. Живые завидовали мертвым. Завеса отдернута, друг мой. У Истины кровавые зрачки. За ними – черная бездна. Я ехал в Париж, желая узреть цель всех наших трудов, и она мне открылась. Прежде, когда мы разошлись с Вейсгауптом, я лишь чувствовал; теперь – увидел. Вам не кажется, что наш долгий спор закончен?

Да, и не зовите меня больше Филоном. Филон умер, увидев конец мира. Теперь он – прошлое. Вы спросите, дорогой мой Андерс: как же меня теперь звать? Я и сам долго думал, прежде чем остановился на Эминенте. Нескромно, зато правда. Так что Филон умер, да здравствует Эминент!»

Читать письма мертвого человека – приятного мало.

«...наш милейший Торвен станет Королевским судьей. Вы недовольны, Андерс? Хотите, чтобы он стал якобинцем? Исполнение законов, пусть несправедливых, лучше кровавой смуты. Передайте господину Торвену мои поздравления, – мертвец в красном мундире улыбнулся Зануде. – Ему и его прекрасной невесте. Пожелайте им от меня – пусть родится сын...»

Сын родился, подумал Зануда. Это я. Мой отец и впрямь стал судьей. Его прекрасная невеста сделалась чудесной женой и матерью. Филон-Эминент в письме верно предрек судьбу чете Торвенов. Он лишь забыл сказать, что оба погибнут в горящем Копенгагене 1807-го. Что ж, из глубин прошлого видны не все коллизии будущего.

Зато сын еще жив, несмотря ни на что.

Последним в папке скрывался листок со стихами.

Ткачи, негодяи, готовят восстанье,
О помощи просят. Пред каждым крыльцом
Повесить у фабрик их всех в назиданье!
Ошибку исправить – и дело с концом.

В нужде, негодяи, сидят без полушки.
И пес, голодая, на кражу пойдет.
Их вздернув за то, что сломали катушки,
Правительство деньги и хлеб сбережет.

Ребенка скорее создать, чем машину,
Чулки – драгоценнее жизни людской.
И виселиц ряд оживляет картину,
Свободы расцвет знаменуя собой.

Автора знала вся Европа. Но тот, кто не поленился переписать стихи о разрушителях машин, проставил внизу: «Лорд Джордж Гордон Френсис Байрон, 1812 год». Далее, мелким бисером: «Своевременная смерть Вильяма Ли и прочих создателей станков спасла бы тысячи и тысячи жизней. Не так ли, мой Андерс?»

Темная обложка легла на пачку бумаг могильной плитой. Хлопотунья-чернильница глубже надвинула шляпку-крышечку. Перья замерли по стойке «смирно». Зануда нащупал рукоять трости, шагнул к двери.

В свои тридцать семь он порой чувствовал себя стариком.

2

Репетиций не проводили, но представление прошло без сучка, без задоринки. Важный привратник, старый Клаус Квист, исполненный накопленного за годы службы достоинства, распахнул входные двери. И в проем вбежал – влетел! – его быстроногий внук.

– А вот и мы!

Спектакль был затеян исключительно для гере Торвена – единственного зрителя. Он не возражал. Нечасто в особняк на Конгенс Нюторв приходят такие гости.

– Его превосходительство... Секретарь Королевского научного общества...

Непоседа орал, надрываясь. Зануда еле сдержал смех. Дед придерживает дверь – значит, хватать внука за ухо некому. Пользуется моментом, паршивец.

– ...профессор и академик...

Месяц назад Каре Квиста-младшего взяли во дворец – упросил-таки. В Амалиенборге он и насмотрелся на церемонии. Увиденное не прошло даром.

– ...Ханс Христиан Эрстед!

Гере Эрстед вошел без всякой парадности, глядя под ноги. Увидев наконец Торвена, развел руками. Видишь, мол, как все обернулось? Что теперь делать?

Зануда усмехнулся: «Разберемся, дядя Эрстед!»

Вторым в дверь заскочил Длинный Нос. Самозванец-церемониймейстер встретил его не без скепсиса, но соизволил отрекомендовать:

– Ханс Христиан Андерсен, поэт при Его Превосходительстве!

Окажись Торвен на месте полного тезки своего патрона, кручением ушей не обошлось бы. Врезал бы негоднику по шее – шути аккуратнее!

Длинный Нос подмигнул мальчишке. «Надо заказать Андерсену статью, – отметил Торвен. – О прилете „пупыря“ в славный город Копенгаген. Не ради суетной славы, а потому что иные непременно напишут, с подробностями».

Отмалчиваться нельзя.

– Высокоученый и высокобразованный брат Его Превосходительства! Юриспруденции доктор и прочих наук знаток...

Великий Зануда почувствовал необоримое желание отбросить к черту надоевшую трость, расправить плечи и вздернуть подбородок. Руки вдоль бедер, ноги на ширине плеч...

– ...Андерс Сандэ Эрстед с сопровождающими!

«Юнкер Торвен, смир-р-рно!!!»

Андерс Эрстед, в отличие от старшего брата, никуда не спешил. Перешагнул порог, иронически улыбаясь, глянул налево, направо, вверх...

«Здравия желаю, полковник!» – шевельнул губами юнкер Торвен. Орать не стал – не внук привратника, слава богу. Командира приветствуют с дистанции в три метра.

...шагнул к мраморным ступеням, ведущим на второй этаж. Остановился, через плечо посмотрел назад. Что такое? Ну конечно, «сопровождающие». В дверь сами войти не могут, что ли?

Юнкер ел глазами командира. Два года не виделись, шутка ли! Лицо прежнее, морщин не прибавилось. Та же стать, те же плечи вразлет. «Не кукситься, юнкер Торвен!» А губы – иные. Уголки опустились вниз, обозначив резкие складки. И глаза иначе смотрят. Два года...

Постарел? Нет.

А еще – левая рука. На перевязи, в гипсе, только кончики пальцев торчат. Ого! Старуха-Ратуша кости помяла?

– Привет, старина! Не вздумай спускаться – я иду!..

Трость Зануда все-таки отбросил. Постарался тайком, да не вышло. Обиженная спутница жизни, очутившись на холодном мраморе, на весь дом зазвенела о такой несправедливости. Выручаешь человека, а он!.. Жаловалась зря – никто ее не слушал.

Юнкер успел-таки спуститься на три ступеньки, держась за перила.

– Служу Короне, полковник! Где это ты навернулся?

На «ты» они перешли в 1814-м. Уцелев в проигранной войне, офицеры Черного Волонтерского Ольденбургского полка утвердили на прощальной пирушке: без всяких «вы». Равенство и братство до последнего дня. Навеки! Полковник Эрстед возвращался домой – к семье, брату, к юридической практике. Юнкер Торвен, успев побыть лейтенантом неполный месяц – красный мундир, черный кант! – стоял на ином пороге. Ни дома, ни родственников, ни денег – одна трость в руке.

«Марш вперед, трубят в поход, Смерти волонтеры...»

– Пуля догнала, – отставной полковник обнял отставного лейтенанта. – Духовое ружье, с семидесяти шагов! Завидуй!..

Великий Зануда желчно позавидовал.

Большая зала привыкла к гостям. Здесь бывали люди важные, чиновные, в орденах. Забегали дети-шалуны, захаживали дамы – настоящие дамы, украшение Копенгагена. Помнила зала и твердый шаг генералов. Ать-два! Война – ерунда, а вот маневры, особенно королевские! Бывал Его Величество – и приватно, в сюртуке, и при муаровой ленте.

«Мне бы родиться на триста лет раньше! Вы еще не изобрели Механизм Времени, Эрстед?»

Грузные шторы, картины на стенах – верины и малые голландцы. Толстяк-буфет, кавалеры-стулья с гнутыми ножками. Свечи в начищенных до блеска канделябрах – эти, казалось, были готовы от усердия самовозгореться. Хозяин, ходят слухи, намерен провести какой-то Gaz de houille? Оно, которое из гнилых опилок, намеревается светить? В нашем доме?!

Нет-нет, мы незаменимые, мы и в ясный полдень...

Зала встречала гостей. Но, странное дело – видавшие виды канделябры потускнели, свечи втянули фитильки. Буфет – и тот затоптался на месте. Родись Великий Зануда сказочником...

– Нет-нет, братец Ханс. Лекаря не надо, знаю я датских лекарей. Гипс наложили удачно, рана чистая. Как в 1810-м, когда со шведами возле Христиании сцепились. Помнишь?

– Я-то помню, братец Андерс. Сколько ты с той пулей провалялся, а? Чуть руку не отрезали. Если бы не доктор Баггесен... Сейчас же пошлю за ним. Это тебе не шутки!

Гере Торвен слушал братьев вполуха. За полковника он не волновался. Пуля? – не впервой. Главное, добрался до Копенгагена, сумел. В этом есть заслуга и академика. На монгольфьере из Парижа не долететь. И на обычном «водородном» шарльере – тоже. Далеко! А если наполнить шар светильным газом, тем самым Gaz de houille, оболочку пропитать кое-чем интересным...

И ветру спасибо – зюйд-ост-осту.

– Никого не зови, Ханс. Обойдемся. И так нашумели при посадке. Корзиной – в окна бургомистра, представляешь? Статую обвалили, на куполе. Не помогают рули – думать надо, соображать...

– Рули – полдела. Движитель, Андерс, движитель! Без него воздухоплавание – детская игрушка. Пар не годится, пробовали. Ракеты? Опасно. Электричество? Хорошо бы, но как? Может, в Китае что-то придумали? Мудрость древних? Говорят, какой-то Ли Цзе в Небесный Чертог летал! Интересно, на чем? Тринадцатого Дракона мы и сами выращиваем, этим нас не удивишь...

Глядя на братьев – веселых, раскрасневшихся, – Торвен понял, насколько, а главное в чем изменился младший. В молодости оба смотрелись близнецами. Год разницы – пустяк. Круглолицые, востроносые, улыбчивые, с буйными, по тогдашней «романтической» моде, черными шевелюрами. В университете их, случалось, путали.

Поговаривали, что математику за младшего сдавал Ханс Христиан. Филологию же за обоих учил Андерс Сандэ.

Годы шли. Эрстед-старший, не споря с Природой, взрослел, мужал и начал стареть – медленно, с величавым достоинством, сохраняя румянец и острый взгляд. Кудри превратились в гладко зачесанные пряди, кожу рассекли морщины. В августе гере академику исполнится пятьдесят пять. Не возраст, конечно, при отменном здоровье и непробиваемом оптимизме. Но пятьдесят пять – не двадцать.

И тридцать семь – не двадцать! Торвен провел ладонью по обозначившейся лысине. Да...

С Эрстедом-младшим ему довелось близко познакомиться лишь в 1810-м. До этого виделись, но мельком – Андерс забегал к старшему брату. Все изменилось, когда враг перешел границы и король воззвал к своим верным датчанам. Начинающий юрист (экзамен на доктора юриспруденции маячил впереди) и четырнадцатилетний сирота встретились в казармах на острове Борнхольм. Учиться было некогда – ни «прусскому» шагу, ни стрельбе плутонгами, ни уставным красотам.

Месяц – и Черный полк принял крещение огнем.

Юнкер Торвен хорошо запомнил капитана Эрстеда – такого, каким он шел в первый бой. Скулы грубой, небрежной лепки, острый подбородок. Бледная, словно ледяная, кожа, тонкие губы плотно сжаты... Эрстед-младший утратил сходство с братом. Под шведскими пулями родился кто-то другой, чужой и непохожий.

Память лгала – или шутила. С Мнемозины станется. Сходство вернулось – когда в 1814-м полковник Эрстед обнимался с профессором Эрстедом, их вновь принимали за близнецов. Но Ханс Христиан отдал времени неизбежную дань, Андерс же... Он менялся, но – не старел. Сегодня, в теплый летний день Anno Domini 1832, бывший юнкер готов был поклясться, что вновь видит своего капитана, ведущего роту в бой.

Гере Торвен покосился на Ханса Длинный Нос. Поэт скромно пристроился у окна. Хорошо, что патрон-академик не изобрел «механизм» для чтения мыслей. Что бы подумал Длинный Нос о нем, о Зануде-из-Зануд? Счел бы фантазером?.. прости господи, «романтиком»?

Коллегой по цеху?

Торбен Йене Торвен мужественно пережил девятый вал стыда. Но отчего все притихли? Свечки-канделябры, перепуганный буфет – спишем на буйство фантазии. А рука? Почему она тянется к пистолету? Пистолет – в ящике стола, но пальцы липнут к нужному карману. Часто они ошибались?

Шутки кончились – в залу вошел первый гость. Черные «совиные» окуляры, восковая бледность щек. Молчаливая неприветливость – ладно, стерпим. Массивная трость в руках – посочувствуем и поймем. Но все вместе, если сложить и взвесить...

– Князь Волмонтович, господа. Мой ангел-хранитель, хорошо знакомый вам...

Вольнодумцу и деисту Торвену при встрече с князем всегда хотелось перекреститься. А сейчас – в особенности. Если и походил на кого-нибудь «ангел-хранитель», то на сбежавший из парижской витрины манекен. Натерли деревяшку воском и посыпали чудо-порошком. Только действие порошка вот-вот кончится.

– ...большой поклонник гере Андерсена.

Поэт с шумом сглотнул, попятился и ткнулся худыми лопатками в стену. Вероятно, сие означало: «Очень рад!» Перед отъездом из Дании князь одолжил у кумира новые рукописи – сделать копии и переплести. Судя по всему, Длинный Нос пуще смерти боялся, что «пан манекен» захочет сейчас поделиться впечатлениями.

Волмонтович по-военному щелкнул каблуками. Стекла окуляров подернулись дымкой. Князь вздрогнул – и застыл возле двери, словно в родную витрину попал. Лишь трость еле заметно скользнула по гладкому паркету.

Вспомнилось: мокрая зима 1814-го, разоренный, безлюдный Шлезвиг. Пушки вязнут в грязи по ступицу. Русские – слева, пруссаки – справа. «Санитары, быстр-р-р-ро! Раненого в тыл!..»

Вне сомнений, Волмонтович был ранен. Так держатся те, кто истекает кровью. Ты – не человек, ты – пробитый кувшин с дырой, наскоро заклеенной куском смолы. Не взболтнуть, не вздохнуть, не шевельнуться...

Непорядок в частях, полковник!

– Прошу, прошу... Смелее!

Кого это тут просить приходится? Манекен-Волмонтович – primo, теперь, стало быть, secundo.

Secundo пожаловало в халате. Многое видела парадная зала, разучилась удивляться. Но в этот миг треснуло Мироздание. Провалился в бездну паркет, картины выпали из рам, дымом изошли стены... Армагеддон! Одна свеча не выдержала, вспыхнула ярким пламенем.

Халат в зале? – гори все огнем!

Гере Торвен поступил по примеру древних стоиков. Не спорь с судьбой, полюби ее. Ехидная память подсказала: «Супруге должно встречать супруга в халате, предпочтительно розовом...» Адольф фон Книгге, «Об обращении с людьми» – читывали, знаем. Халат, правда, розовым не был. Ярко-красный шелк, в драконах и цаплях. К халату прилагалась меховая шапка, похожая на виденные в России ushanken, но треугольная. Лицо под мехом, от бровей до подбородка, смотрелось экзотично.

– Моя новая спутница, прошу любить и жаловать. Фрекен Пин-эр из города Пекина.

Мироздание устояло. Излишне впечатлительная свеча устыдилась и погасла. Зала с облегчением перевела дух. Люди же сделали вид, что все в порядке. Гере академик вежливо поклонился. Зануда последовал его примеру.

– Гере Андерсен! Не смущайте гостью, поздоровайтесь!

Ханс Длинный Нос издал клокочущий звук, стараясь отлипнуть от стены. Получилось лишь с третьей попытки. Решив, что терять нечего, он отправился знакомиться. Краешком сознания Торвен отметил, что в свое время лично учил дичка-провинциала, как надлежит подходить к дамам. Голову склонить, лишних слов не говорить, поданную ручку лобызать с чувством, но не чрезмерным.

Нескладной метр дошагал до гостьи. Голову склонил. Лишних слов не произнес. Без спросу, торопливо, как раскаленную кочергу, ухватил изящную ручку. Неудачно изломил девичье запястье...

– Ханс!!!

Закричали втроем: оба Эрстеда и Зануда. Дремавшая Интуиция, она же Скверное Предчувствие, проснулась у всех одновременно.

– А-а-а-а-а-а-ай!!!

Поздно. Длинный Нос уже летел – через всю залу, носом-клювом вперед, распялив руки-крылья и открыв в изумлении рот. Лечу это я, братцы, лечу...

– Ой-й-й-й!..

Паркет был отменно скользким. Стена – кирпичной. Шпалеры – не слишком плотными. Ах, мой милый Андерсен, Андерсен, Андерсен!..

Alles ist hin!

Фрекен Пин-эр из Пекина опустила убийственные лапки. Церемонно поклонилась – трижды. И деликатно изобразила жестами: дескать, не надо ей ничего целовать. Может неверно истолковать порыв.

– О господи! Ханс!..

Эрстед-младший стоял возле поэта, распластанного у стены.

– Чуть закрою глазки – света сколько, света, и гурьбой слетают ангелы ко мне! – деревянным голосом продекламировал князь Волмонтович, большой поклонник творчества гере Андерсена.

И поправил окуляры, сползшие на нос.

3

– Гере Торвен, остановите меня, если в чем-то ошибусь.

Эрстед-старший сцепил пальцы и улыбнулся. Улыбки у академика имелись на все случаи жизни. Нынешняя предназначалась для нерадивых студентов в момент выставления нулевого балла в ведомость. Увидев ее, единицы умудрялись сохранить рассудок.

Не в полной мере, конечно.

– Итак...

Собрались втроем – братья и примкнувший к ним Зануда. Местом совещания избрали «караулку». Гостей отправили отдыхать, милого Андерсена уложили на кушетку, приспособив кусок льда поверх распухшего носа. Самое время подвести баланс.

– За последние дни, братец Андерс, ты умудрился... Считайте, гере Торвен, считайте! Подставиться под пулю – раз. Довести, уж не знаю как, своего князя до дверей прозекторской. Два! Таранить Ратушу, свалив на землю статую архиепископа Абасалона, основателя Копенгагена. Разбить окна в кабинете бургомистра...

Братец Андерс с видом проказника-школяра поднял руку, пытаясь что-то сказать. Но братец Ханс не позволил.

– Привести в мой дом фрекен Фурию из города Бей-Наотмашь, дабы она искалечила надежду датской литературы. И, в придачу ко всем грехам, ты отказываешься меня слушаться! Сколько выходит, Торбен?

– Пять, дядя Эрстед. Если Абасалона с бургомистром объединить.

– Андерс Сандэ Эрстед, гере младший брат... Что вы можете сказать в свое оправдание?

– Ни-че-го!

Полковник встал, повел плечами. Глянул, не мигая – добро б на собеседников, а то в Мировой Эфир.

– Считай, Торбен, считай... Галуа мертв. Мертвы Жан Батист Фурье и Софи Жермен. Волмонтович умирает, и, если ему не помочь, – погибнет без возврата. Таких, как он, даже Ад не принимает... Наивная и крепко битая жизнью фрекен Пин-эр приняла нашего поэта за бойца-наемника, расквасив ему нос. Единственное, что радует – статуя Абасалона. Давно пора. Братец Ханс! Дружище Торвен! Мы опоздали – Филон начал войну. Теперь он не остановится. Война, друзья! И эту войну мы проигрываем...

Молчание. Ни звука, ни вздоха. Даже гоблин в камине закусил черные губы, боясь помешать. Тихо-тихо, тихо-тихо...

– Филон очень уважает своего земляка Карла Клаузевица. Наизусть учит. В Париже он дал авангардный бой – и выиграл. Следующий удар будет нанесен здесь, в Дании. На этот раз – наверняка. Насмерть! Поэтому я рискнул с шарльером. Насколько опередил врагов, не знаю. Думаю, скоро они придут – за нашими головами.

Тихо-тихо, тик-так...

Бац!

Пистолет Великого Зануды ударился о столешницу. Подпрыгнул, блеснул победной медью. Вспомнили? Пригодился? То-то же!

– «Иных фельдмаршалов-растяп спасает Генеральный штаб», – ровным голосом сообщил Торвен, доставая из ящика пороховницу.

– «Ход дел предвидя современный, – согласился академик, – составил я совет военный...»

В этом доме великого Гете знали все. Не стал исключением и гере младший брат. Задумался, провел пальцами по твердому подбородку.

– «Мне кажется по-прежнему разумным, чтоб мы укрыли армию свою в овраге незаметном и бесшумном. Наш выбор оправдается в бою».

– Значит, в Эльсинор?

И – прорвало. Заговорили разом, быстро, торопя друг друга. Голоса, отличные вначале, с каждым мгновением становились все более схожими. Звуки сливались, пулями летели слова:

– Почему в Эльсинор? Лаборатория, запасы, архив, склад... Филон уверен, что доберется первым, значит... Ослов и ученых в середину! Братец, ты нужен в Копенгагене, сиди и пиши письма!.. Королевская канцелярия пишет!.. Нет, старина Торвен, Эльсинор я им не отдам. Прятаться не стану... Инвалидная команда – в штыки!.. Ерунда, главное – маневры... Банка хоть заряжена? Что значит – «в процессе»? При Ватерлоо Груши тоже был «в процессе»...

Гоблин в недрах камина опомнился и стал подслушивать. Смысл ускользал, отскакивая от мохнатых ушек. Промучившись пару минут, гоблин сдался – и нырнул в угольную пыль. Ну их всех!

– Король узнает – без голов останемся. Хорошо, хоть четвертование отменили... Введут снова – персонально для академиков... Лучше без голов, чем... Волмонтовича довезем? Совсем никакой... А пироскаф на что? Наши датские пироскафы – самые пироскафные... Живьем в Банку залезешь, но чтобы к вечеру!.. Склад, склад береги!.. «Марш вперед, трубят в поход, Смерти волонтеры...» Ты еще «Марсельезу» спой...

– В Эльсинор?

– В Эльсинор!

Хлопнула дверь. Шаги на лестнице – дальше, глуше... Матушка Тишина осмелилась вернуться в свои владения. Заглянула, осмотрелась. Осмелела. Пустая комната, сдвинутые стулья, рухнувшая стопка папок на зеленом сукне.

Тихо-тихо.

– В Эльсинор? – офицер на портрете шевельнул губами:

Не спорю. Место славное для сеч,
Где разгуляются рука и меч.

Старый вояка тоже читал «Фауста».

Сцена третья

Пироскаф «Анхольт»

1

Датчане должны быть благодарны Вильяму Шекспиру – за Гамлета, принца Датского. И незачем трясти старыми пергаментами, доказывая, что подлинная история Амелета, сына Хорвендила, лихого и хитрого викинга, рядом с шекспировской не лежала, не сидела и даже призраком не бродила. Невелика беда – по сравнению с тем, что англичане с собственным Артуром-королем сотворили.

Зато помнят и помнить будут.

Дания, Эльсинор, Гамлет – коротко, а словно целый мир увидел. Шведы, соседи злокозненные, подобного не удостоились, как бы ни пыжились с Карлами Не-Упомнишь-Номеров. И в житейском плане – чистая прибыль. Северное море – обжитой дом. Отчего бы не сесть на корабль да не сплавать прямиком в славный Эльсинор? Не прикоснуться к влажным камням, еще хранящим драгоценное эхо:

Быть иль не быть – вот в чем вопрос. Достойно ль
Смиряться под ударами судьбы,
Иль надо оказать сопротивленье
И в смертной схватке с целым морем бед
Покончить с ними? Умереть. Забыться...

Заодно и хозяев порадуешь. Щедрый гость – великое благо. Спасибо, Шекспир, Потрясатель Копья! Ты знал толк в публике – за что денежки несет, кому в кассу ссыпает...

Торбен Йене Торвен надвинул шляпу на брови, зябко повел плечами. Застегнул верхнюю пуговицу сюртука. Подвела Королевская обсерватория, погорячилась с прогнозом. Был зюйд-зюйд-ост – и нет его. С полудня – устойчивый норд. Тучки, а на горизонте – тучищи.

Не дай бог, дождь подвалит, а с ним – шторм.

Эресунн – узкий пролив между датской Зеландией и Западной Швецией – покрылся мелкой противной рябью. Пироскаф «Анхольт» бодро шлепал колесами, дыша оптимизмом и угольной пылью. До цели – вожделенного Эльсинора – оставалось полчаса тихим ходом. Можно берегом полюбоваться, поразмышлять о странностях бытия. Скажем, о том, что Эльсиноры сами по себе не возникают, не растут среди камней.

Хорошо Шекспиру – взял и придумал.

Квадратная громада крепости по левому борту украсилась белым дымком. Секунда, другая, и море вздрогнуло – звук выстрела нагнал пироскаф. Ничего страшного – стреляли один раз. Цитадель Кронборг слала весточку резвому «Анхольту». Вижу, мол, стою на страже. А ты, малыш, плыви с богом, шевели колесами. Вот если бы я, крепость, дважды пальнула, тогда дело иное.

Третий выстрел – прицельный.

Темный страшный Кронборг и был настоящим Эльсинором. Драматург, не особо задумываясь, переименовал цитадель, дав ей имя соседа-поселка. Тот, правда, тоже никакой не Эльсинор, а Хельсингер. Но что с барда-англичанина взять? Если задуматься, вышло наилучшим образом. Приезжих ротозеев сперва можно в Кронборг свозить, дабы мрачным величием прониклись. Тюрьму крепостную показать – действующую, с живыми заключенными. Впечатлились? А теперь – гвоздь программы: весельчак-Хельсингер с его тавернами-кофейнями!

Как у Гамлета:

Зачем приехали вы в Эльсинор?
Тут вас научат пьянству...

Хотя попадаются знатоки-буквоеды, язвы ходячие. Вопросы задают. Кронборг – одно, поселок – иное... А Эльсинор, простите, где? Настоящий, из трагедии? Того и гляди, деньги назад стребуют, по всей Европе ославят.

Конфуз!

Лет десять назад, когда Дания только-только очнулась после военного лихолетья, этот вопрос обсуждали всерьез. Давний знакомец Торвена, офицер с портрета, собрал в Амалиенборге умников-разумников: дайте совет! Гости к нам едут, а Эльсинора-то и нет.

Непорядок!

Зануда сидел тихо, слушал. И не выдержал. Нет? Что значит – нет? Будет! Построим! В лучшем виде! В ответ дернулся ольденбургский нос – Его Величество изволили кисло ухмыльнуться. Сам не дурак, майне герен, такое даже королю доступно. Средства откуда взять предлагаете?

Дания, увы, банкрот.

О чем после совета разговаривали король и гере Эрстед, никто не узнал. Но именно секретарю Королевского общества был пожалован в пожизненное владение славный замок... Какой? – естественно, Эльсинор. С правом и обязанностью оный восстановить и украсить, дабы организовать там музей. И – боже храни нашего доброго Фредерика!

Эльсинор, пожалованный Его Величеством, гере Эрстед с Занудой искали целую неделю. А кто ищет, тот всегда найдет. Вспомнив прошлое, Торвен приосанился, глянул вперед, на серую рябь пролива. Свежо! Хорошо, сюртук надел. Июнь – июнем...

– Скучаем, лейтенант?

Андерс Эрстед подошел к борту, взялся за поручень здоровой рукой. Кивнул в сторону черной закопченной трубы:

– Как тебе технический прогресс? Нравится?

– Нет.

Зануда плавать не любил. А любоваться предпочитал парусами.

– Мне тоже. Клепают, как при Фултоне! Котел и два колеса, никакой выдумки. А ведь еще Джон Фитч строил «Коллект» с гребным винтом. Почти сорок лет назад! Ничего, год-два – и Николя Карно им всем покажет! Говорили мы с ним в Париже... Он такое, лейтенант, придумал! Пар – вчерашний день. Нужен движитель экономный, мощный; движитель для Будущего...

Не договорил, резко выдохнул:

– Это если...

Уточнять не стал. И так ясно. О Будущем – завтра, если оно настанет. Пока же инвалидная команда без всякой славы отступала. Андерс ранен, Волмонтович лежит пластом в каюте, китаянка при князе – сиделкой. Довезем ли?

Зануда прикинул шансы, поморщился:

– Ты Карно предупредил?

– Конечно! И его, и остальных. И Галуа предупреждал. Что толку? Оборона – смерть. Нельзя вечно прятаться, каждый час ждать удара. Моя семья – в Германии, и дети брата – тоже; переписываемся чуть ли не тайно. Честно говоря, до последнего дня не верил. Филон... Он с якобинцами порвал, потому что крови не хотел! Если бы сам не сказал, не объявил войну...

Гере Торвен глядел в небо – мутное, заросшее неопрятной плесенью облаков. Чудит полковник! Войны сейчас не объявляют. Несовременно; моветон. Иногда ему казалось, что Эрстеды – пришельцы из любимого «романтиками» Средневековья. Старший тоже хорош! – рвался в бой. Насилу удержали, спрятали в надежном убежище: пиши коллегам, дабы головы берегли, поджидай Его Величество. Свалится, как русский снег на голову, новости узнает...

Дождемся – велит четвертовать.

Заодно поручили академику стеречь тезку-поэта. Тоже на войну просился, du lieber Andersen. Романтики!

– Твой Филон – старомоден, полковник!..

– Он так мне и сказал, лейтенант, – хмурясь, ответил Эрстед-младший. – Слово в слово. Там, в Париже...

2

– ...Я старомоден, Андерс. Следовало прислать герольда. Нет, решил прийти сам. Из-за тебя.

Ночь была желтой. Газовые фонари прогнали тьму, залив камни яркими, непривычными красками. Gaz de houille покорял славный город Париж. Стены и мостовая, помнившие еще Лигу и арманьяков, стыдливо замерли, оголяя старое естество. Небо отступило, подернувшись дымкой, скрыло робкие свечи звезд. Ветер, вольный сын эфира, мазаться охрой не пожелал – умчался прочь.

Желтый огонь, июньская жара.

Час пополуночи.

Они едва не опоздали. Адрес, указанный в записке, ни о чем не говорил. «Синий Циферблат» – улица? площадь? К счастью, один из вездесущих уличных мальчишек, сунув за щеку монетку, подсказал: не улица, не площадь – место. Стоял такой кабачок меж двух переулков. Кабачка давно нет, на его месте – кафе, но имя осталось. Раньше место звалось – площадь Роз, так посреди нее домяру отгрохали...

Какая уж теперь площадь!

Успели впритык – за полминуты до назначенного срока. Князь Волмонтович первым выскочил из фиакра. Бегло осмотрелся, легонько ударил тростью в пыльный булыжник. Кивнул: все в порядке. Пин-эр не спешила. Озиралась, щурила и без того узкие глазки. Изучала верхние этажи домов. Пейзаж китаянке определенно не нравился.

То ли дело в родном Пекине...

Странное дело: Андерс Эрстед не слишком волновался. Вызвали на разговор – не на поединок; пусть даже разговор и станет последним. Раньше думалось – ради такого случая Филон пригласит на кладбище, или под своды собора, или на перекресток дорог. Уханье совы, шелест крыльев летучих мышей, удары далекого колокола...

Бом-м-м-м!

Вышло иначе. Бывшая площадь Роз – она же «Синий Циферблат» – тонула в газовом огне. Окна спрятались за ставнями. В кафе, обустроенном на первом этаже дома-великана (переулок – слева, переулок – справа), кутила тьма народу. Столики по случаю жары уверенно оккупировали тротуар, выползли на середину, мешая проезду. Надрывный плач гармоники-«шарманки», громкие голоса, смех, женский визг – гуляй, Париж!

Филон ждал за крайним столиком. Не сидел – стоял, задумавшись, барабаня пальцами по краю столешницы. На пестрой скатерти – бутыль в оплетке, два пустых бокала...

– Ты пришел с охраной, мой мальчик. Это невежливо.

– Прошу прощения.

Серый сюртук, серые панталоны. На груди – белый крест под золотой короной. Взглянуть со стороны – почтенный иностранец, генерал в отставке. Жаль, шляпа подвела – старье. Синяя треуголка, якобинское страшилище с ободранным шитьем и сорванной кокардой. Такое даже на чучело не напялишь – вороны в полицию донесут. Понимая это, Филон держал шляпу под мышкой.

Двое стояли друг напротив друга, залитые желтым огнем.

– «И землю, и море, и небо заселит собой человек. И будет рваться к власти, равной Богу, не зная никаких границ...»

– Иоганн Иерусалимский, учитель. Начало XII века. Предтеча Нострадамуса. Когда-то вы называли его жутким мракобесом.

Гармоника стихла, вновь заиграла – веселую, разудалую мелодию. Пары пустились в пляс, туфли заскользили по булыжнику. Двое оказались заключены в малый круг, словно кто-то оградил их невидимой, непреодолимой границей.

Волмонтович подал знак китаянке, советуя отойти в сторонку. На девушку в ярком халате уже косились. Какой-то пьяный щеголь шагнул ближе, заглянул под мохнатую шапку. Хороша ли мадемуазель? Пин-эр не сдвинулась с места. Щеголь напоролся на ответный взгляд Фрекен Фурии, протрезвел, охнул...

Отскочил, едва не сбив с ног ближайших танцоров.

– Мракобесом – да. И никогда – лжецом. «Человек помчится, как лошадь слепая. Но кончится все для него в одночасье: ударами шпор он загонит коня в лес непролазный, за которым в конце пути только пропасть...» Полвека назад мы объединились, чтобы сбросить иго самодовольных попов, посмевших вещать от имени Господа. Мы победили лживую Церковь. Ты и твои друзья возводят новую – худшую. Полузнайки с университетскими дипломами узурпируют звание пророков. Наука – ваш новый Ватикан. Хуже – Молох!..

– И значит, ученых нужно убивать.

Разговор был бесполезен. Главное сказано давным-давно, повторяться нет смысла. Но собеседники не решались подвести черту. «Не расставайся ни с кем, не сказав ему чего-нибудь поучительного или приятного!» – писал когда-то Филон, еще не ставший Эминентом, человеком-вне-времени.

– Я без причин не убиваю, Андерс. Обычная физика: ты людей подталкиваешь, я удерживаю. Кто хрупок – ломается... Ты пожалел мальчишку Галуа. Знаешь, к чему вели его работы?

– Галуа убили в самом начале его пути, учитель. Будь прокляты убийцы детей. Но работы «мальчишки» станут фундаментом для создания принципиально новой физики. Не «обычной» – иной.

Волмонтович поправил темные окуляры. Скользнул глазами по толпе; примериваясь, взмахнул тростью. Скверное место для встречи. Каждый из этих гуляк не опасен, и вместе они – не сила. Но слишком уж много их! – не уследишь, не заметишь...

Китаянка молча указала в сторону ближайшего переулка. Беру, мол, на себя. А ты здесь сторожи, не ленись. Князь в раздражении дернул плечом, теша шляхетский гонор, но спорить не стал.

– Физика – далекая перспектива, мой милый мальчик. Зато уже сейчас его выводы позволяют принципиально иначе кодировать знания. Ин-фор-ма-ция – слыхал? Счетная машина с функциями мозга. Искусственный разум, дорогой Андерс! Достойное завершение вашей Новой Утопии. Или не завершение – начало? Големов вам, значит, мало?

Филон сердился. Терял показное спокойствие, взамен набирая честно прожитые годы. Эрстед вздрогнул – перед ним, залитый равнодушным газовым огнем, бесновался древний старец, случайно избежавший взмаха беспощадной Косы. Трясется беззубая челюсть, машут руки-плети; горб за плечами, нелепая треуголка под мышкой...

Старик? Мертвец?!

Что ж, Филон понял. Оборвал монолог, выпрямился, становясь прежним; сверкнул молодыми глазами. Рука указала на бутыль, скучавшую в компании бокалов.

– К сожалению, кло-де-вужо. Дрянное винцо. Извини! Зато год подходящий – 1789-й. Налей бокал. Один – пить мы не будем.

Не споря, Эрстед шагнул к столику. Пыль с бутыли радостно прильнула к руке. Филон ждал – напряженный, прямой, как натянутая струна.

– Руку с бокалом – вверх!

Железный голос на миг перекрыл развеселый гам. Кто-то взглянул с удивлением, кто-то отшатнулся. Пауза мелькнула и сгинула – «Синий Циферблат» вновь зашумел, закружился...

– Андерс Сандэ Эрстед! В последний раз я называю тебя по имени. Отныне ты для меня – не ученик, не друг и даже не соперник. Ты – враг, которому я объявляю войну. У тебя нет больше прав, кроме одного – права умереть. Но я не хочу нападать без предупреждения. Сейчас ты бросишь бокал. Время, пока он будет падать, – целиком твое. Это мой последний дар – ученику от учителя...

Волмонтович подступил ближе. Пин-эр замерла, готова лететь на зов.

– Бросай!

Андерс Сандэ Эрстед разжал пальцы.

Сколько падать бокалу? Секунду? Меньше? Не успеть ничего – ни подумать, ни оглянуться, ни подать знак друзьям. Вот кло-де-вужо, урожай года Бастилии, разлилось по мостовой – багровая струя, блеск ледяных осколков стекла.

Последний дар...

Эрстед все-таки сумел – развернулся боком к близким окнам, в одном из которых дрогнул предатель-ставень. Филон успел много больше. Шляпа-треуголка взлетела хищной птицей, мазнула по воздуху, словно огромная неряшливая кисть по холсту... Упала – прямо в винную лужу.

Желтая ночь. Шумное кафе. Разбитый бокал.

Филон исчез.

– И все? То пан есть блазень!

Князь, ожидавший иного, страшного, усмехнулся с презрением, скривил губы, готовясь пошутить. Эрстед мотнул головой, хотел возразить: «Нет, дружище, Филон – не шут. И не надейся...»

Хлоп!

Выстрел никого не испугал. Смешной хлопок среди веселого кутежа. Должно быть, гуляка от великих щедрот откупорил «Мадам Клико». Пробка – в небо, пена из черного горла. Одна бутылка, другая, третья: хлоп!.. хлоп...

– Назад! Назад...

Эрстед устоял – несмотря на пулю, перебившую кость левой руки. Но голос отказал, дрогнул. Пин-эр вихрем мчалась к двери в начале переулка. Старинный дом – окон много, вход один...

– Бах! Бах!..

Трость Волмонтовича ответила бутылке.

Ружейный дом Франкоттов по праву гордился своим детищем. Так отец-аристократ порой больше любит бойкого сына-бастарда, рожденного по любви, чем законного наследника, чахлого брюзгу, зачатого на холодном ложе. Дульнозарядная капсюльная трость-трехстволка с рукоятью в виде головы жеребца не числилась в каталогах Жозефа Франкотта. Второй такой не было во всем цивилизованном мире. Ее сделали по личному заказу Андерса Эрстеда – датчанин хотел порадовать князя в день его второго рождения.

Конкуренцию «жеребчику» могла составить лишь трость Генри Клефта, где в компании с пистолетом укрывались контейнеры с порохом и пулями, подзорная труба, чернильница, стальные перья и листы бумаги, свернутые трубочкой.

Кольцо-фиксатор, удерживающее спусковой механизм, князь сорвал, как срывают бинт, присохший к ране, – единым движением. Отлетел прочь, звеня на камнях, стальной наконечник. Тонкие стенки стволов, укрытых в трости, требовали уменьшенного заряда – иначе они грозили лопнуть и поранить стрелка. Но на малых расстояниях это было терпимо.

Две пули ушли в провал окна-бойницы.

– Пин-эр! Казимир, останови ее...

Князь не слушал. Он знал свои обязанности. Закрыть неосторожного патрона от смертоносных «пробок»; послать во врага последний гостинец...

– Бах!

Темные окуляры сброшены за миг до начала стрельбы. В глазах Волмонтовича жидким янтарем полыхает, отразившись, фонарный gaz de houille. Глаза зверя, свирепого хищника; черной пантеры в зарослях. Рот оскален, с виска течет струйка пота. Дымится в руке увесистая трость – огнедышащий, дикий «жеребец» изогнул шею...

Никто уже не веселился.

Смолкла «шарманка». Люди отбегали подальше от смерти, жались к стенам. Женщина в бархатной маске – минутой раньше она обнимала партнера по танцу – лежала на булыжнике. Кровь на плече, и на лице кровь, и на маске...

Пин-эр бежала со всех ног.

Трехэтажный дом под красной черепицей – не дворец Цяньцингун в Запретном городе. Ни тайных ходов, ни подземных лазов. Все просто и понятно. Вверх по лестнице – и налево, по коридору, до той комнаты, откуда били из духового ружья. Волмонтович – отменный стрелок, на корабле он редко давал промах по чайкам, обнаглевшим сверх всякой меры. Ночью князь особенно меток, ночь – его время...

Но вдруг в проклятой комнате было двое мерзавцев?

Одного – живым!..

Заспанный консьерж тупо моргнул, провожая глазами цветастый халат. Китайцы? В Париже?! Ах, пион-красавец, дальний гость, завоеватель наших оранжерей! – Chinensis odorata, Эдулис Суперба из коллекции Кало... Сон наяву, явь во сне! – в душе садовод, консьерж вновь погрузился в дрему, полную лепестков и аромата.

Было в грезах стража что-то насильственное, чуждое обычному сну. Но Пин-эр слишком торопилась. Лестница! Вверх! Семь-восемь ступеней, затем – поворот...

Не получилось – ни вверх, ни налево. Она замерла на середине лестничного марша. Не пройти – занято. Стоит: огромный, широкий, мощнорукий. Человек-гора. Лица не разглядеть – смутная тень вместо маски.

– Фроляйн!..

Гора тяжко сопела. По-доброму, сочувствуя.

– Не надо, фроляйн. Там опасно. Там стреляют.

Пин-эр поняла – слова были короткими и простыми. Они не обманули. Обманул голос. На миг почудилось, будто простодушная Гора и в самом деле испугалась за странно одетую незнакомку. Наивный здоровяк-парижанин; высокая, крепкого сложения мадемуазель...

...Парижанин?! Отчего же – «фроляйн»?

За три с половиной месяца, проведенных в море, на палубе «Сюзанны», Пин-эр запомнила много новых слов. Но это – не из языка болтливых франков! Ложь открыла свое лицо – круглую, пятнистую луну в тени облаков. Уже все зная наперед, девушка отступила на шаг, будто соглашаясь с непрошеным доброхотом.

Склонила голову, благодаря за участие.

Удар был рассчитан на быка. Хорошо, что она стоит ниже обманщика. В пах, в «нефритовый жезл», кулаком – чтобы наверняка, сразу. Пусть туша, захлебнувшись воплем, лавиной сползет вниз, по ступенькам, к храпящему во сне консьержу. Пусть тому привидится поверженный местный божок Го Ли-аф на ложе из пионов!

Вэй Пин-эр, дочь наставника императорских телохранителей, все рассчитала точно. Она не ошиблась, просто чуть-чуть опоздала – на полвздоха, на взмах ресницами. Гора успела повернуться – тоже еле-еле, самую малость, но этого хватило. Удар пришелся в бедро. Били не человека – быка, но гора устояла.

Колыхнулась, гудя с искренней заботой:

– Не ушибли руку, фроляйн? Мы не успели предупредить... Наши кости очень-очень твердые. В этом нет нашей вины, это все проклятые врачи, не к ночи будь помянуты. Мы не представились, извините. Называйте нас Ури – это, конечно, прозвище, но из-за мерзких докторишек...

Если бы Пин-эр не торопилась, она зарычала бы. Завыла, вскинув голову к мрачному, утонувшему во тьме потолку. Бой утратил смысл. Чудище по прозвищу Ури можно победить. Гору можно срыть, пробить в ней туннель, прорваться... Но драгоценные яшмы-секунды растрачены впустую. Поздно!

Кто убит – убит. Кто ушел – ушел.

Оставалось одно – вернуться на площадь, к друзьям, неся тяжкий груз поражения. Там она нужнее. Но сперва – поклониться горе.

Спасибо за науку.

Возле столиков – откричали. Парижан, как и любых других горожан, легко испугать пальбой. Но – и в этом отличие от «любых других»! – очень ненадолго. Слишком велика привычка. Здесь стреляли с завидной регулярностью. Кровь на мостовой никого не удивляла. Два года тому под пушечный лай свергли короля Карла, шесть месяцев назад Национальная гвардия разрядила ружья в мятежную толпу. Говорят, на днях намечается очередное побоище. Дикари-инсургенты из социалистических «секций» грозятся Париж дотла спалить – в прах, в пепел!..

...Неужто весь? И Лувр не пожалеют? Весь, уверяем вас! С Буа де Булонь. А тут – шесть пуль, ерунда. Хорошо, мадам-месье, один раз вскрикните: «Ай!» Для слишком впечатлительных: два раза – «ой!». И хватит. Живы? Живы!

– Полици-и-я-я-я-я!..

Стражи порядка гуляли где угодно, только не здесь. Как и врач – к которому тоже взывали, хоть и с меньшим пылом. Пострадали, не считая разбитых окон, двое. Смешно сказать! – двое. Очень подозрительный иностранец и...

Женщина лежала без движения. Дышала – кровь пузырилась на губах, искаженных болью. Пальцы с длинными, ярко-красными ногтями царапали грязный булыжник. Скрип – ужасный, доводящий до истерики.

– Доктора! Доктора-а!

Время текло из вскрытых жил. Зеваки, видавшие виды, в мыслях сочиняли восхитительно-страшные байки. «...На моих глазах, бедняжка!.. простонала напоследок и угасла, как свеча. Красавица...»

– Помогите, князь!

Одной рукой Эрстед пытался затянуть узел самодельной повязки на ране. Не получалось. Волмонтович без лишних слов взялся за концы тряпки, потянул. Есть! Сломанная кость мозжила, в висках набатом стучала кровь. По телу катился озноб – авангард грядущей горячки.

– Что с ней?

Отвечать князь не стал ввиду полной очевидности ответа. Сейчас его занимало совсем иное. Они в ловушке – в каменном мешке, под небом, желтым от фонарного газа. Надо уходить – немедленно, бегом, не тратя времени на умирающую даму, которой нужен не врач, а священник.

Тем более, ни врача здесь, ни кюре.

– Я... Я посмотрю.

Эрстед хотел склониться над раненой, но князь не позволил. Вернул на нос чудом уцелевшие окуляры; прислонил к столику трость, бесполезную в данном случае. Присел на корточки рядом с женщиной в маске.

Коснувшись шеи – там, где синел ручеек вены, – он ощутил ровный, еле заметно пульсирующий холод...

– Добро пожаловать домой, братец!

Черные губы взорвала усмешка. Пальцы, изящные и тонкие, сжали руку князя. Вцепились в запястье – не отодрать! – красные ногти. Волмонтович вздрогнул, словно его обожгло пламенем, рванулся назад; поднял вторую, свободную, руку, защищая лицо. Но удара не последовало. Пальцы-клещи усилили нажим, ослабели, разжались; отпустили...

Сгинули.

Осталась лишь боль от нелюдского захвата.

Боль осталась, но что-то исчезло. Князь попытался сообразить, что именно. Не успел. Порыв ледяного ветра взметнул ночь, как осеннюю листву. Женщина вскочила – бурая корка на лице, вечернее платье испорчено, пронзено шальной пулей напротив сердца. В пальцах, будь они прокляты, – браслет.

Тусклый блеск.

– Я положу этот алюминиум тебе в гроб, братец-дурачок. До встречи!..

Пин-эр вновь опоздала, замешкалась – второй раз за эту безумную ночь. Китаянка набегала от дома, видела, знала, как сбить куан-ши с ног, если не удастся сразу вырвать у нее добычу... Нет, зря, все зря! – узкое, змеиное тело ввинтилось в небеса, зимний вихрь смел с булыжника пыль, грязь, кровь...

– До встречи, сестренка! – шепнул, дрожа от ненависти, Волмонтович. – До скорой!

– Браслет! Что с браслетом?

Эрстед опустил пистолет. Куда стрелять? В кого?! Разве что пустить пулю себе в лоб. Он сглупил, попал в ловушку – мальчишка! щенок!.. ученик. И сам едва не погиб, и спутников подставил.

– Сломала, – князь глядел на опустевшее запястье, качал головой. – Замок сломала, двумя пальцами. Сильна, курва! Я... Я ранен, Андерс.

– Вылечим! Казимир, ты же знаешь...

– Я очень скверно ранен. Ее кровь смешалась с моей. Боюсь...

На тыльной стороне ладони кровоточила не рана – глубокая царапина. Ногти прорезали кожу, чужая кровь залила руку. Со стороны взглянуть – пустяк, безделица. Промыть водой, залить спиртом. Но Эрстед даже не попытался спорить. И успокаивать друга не стал.

Нечем.

3

Когда нет тем для разговора, поминай погоду.

Гере Торвен окинул взглядом горизонт, затянутый тучами. Кажется, до грозы недалеко. Свинцовая вода в мелкой ряби. Стылый ветер, низкое небо валится на голову. Июнь называется!

– Обсерватория обещала «ясно, без перемен». Говорят, у англичан принят закон о смертной казни за неверный прогноз. А я еще думал: что у них есть хорошего, кроме пудинга?

– Ага...

Ответ Эрстеда не удовлетворил Зануду. Помощник гере академика слишком любил порядок. И логику. Живи Торвен в средневековой Окситании, по примеру трубадуров объявил бы ее своей Прекрасной Дамой.

Дама была недовольна паладином.

– Не сходится пасьянс, полковник. Если и впрямь Филон начал войну – вас бы уже похоронили в Париже. На кладбище Монпарнас, с оркестром, с грудой цветов. Ты лег бы первым. Выходит, Филон не бил? – по носу щелкнул, для памяти.

– Филону не нужен мертвец, дружище. Ему нужен подранок – чтобы привел к гнезду. Об Эльсиноре он, скорее всего, не знает. Вернее, о начинке нашего Эльсинора... Да, лучше бы мы не появлялись в Дании. Но нам не оставили выбора. Князь умирает; мы, считай, опоздали.

Гере Торвен переглянулся с Прекрасной Дамой. Логика сокрушенно вздохнула.

– Князю требуется врач, полковник. Врач – а не твоя, извини за прямоту, лаборатория. Не в обиду будь сказано, но ты слишком увлекся...

– Чем?

– Экзотикой. Упырей не существует. Оборотней – тоже. Привидений. Баньши. Мальчиков-с-Пальчик. XIX век на дворе – уж прости, что напоминаю.

– Упырей не существует, – кивнул Эрстед. – Однако случаются редкие, неизвестные современной науке болезни. Которые требуют нетрадиционных методов лечения.

– Шаманских плясок?

– Нет. Скажем иначе: электрического воздействия и... алюминиумной блокады. Я не одинок, дружище Торвен. В госпитале Санпетриер месье Дюпотэ уже десять лет практикует лечение магнитами. Врач Климес не боится вслух говорить об электробиологии. Три года назад Жюль Клокэ делал доклад в Медицинской академии – об успешном использовании месмеризма как анестезии во время операций. Он излагал факты, а господа академики кричали, что пациентка Клокэ притворялась. Нарочно, дрянь этакая, не чувствовала боли! – чтобы досадить академикам... Ты любишь Гете? «Мы все имеем в себе нечто от магнетических или электрических сил, и сами, подобно магниту, производим отталкивающее или притягательное воздействие...» Кстати, в жизни случаются не только редкие болезни. Видишь?

Он указал вперед, на рябь Эресунна.

– По курсу, чуть левее.

Торвен вначале не понял. Удивился, решил, что пора задуматься об окулярах. Серое и серое, рябь и...

...Зеленое!

Пролив, знакомый с детства. Две морских мили в ширину, если смотреть со стен Кронборга. Глубина на фарватере – двадцать пять футов. Вода – глянцевитая за кормой, по носу напоминает «гусиную кожу». Да, есть зеленое пятнышко... Пятно. Оно растет! Справа – второе, третье!..

«Травяные лужайки» в кружевной белой кайме.

– Привидений не существует, Торвен. Зато существует физика. И гидравлика. Проклятье! Пойду, доложу капитану.

Зануда остался один – в компании с Дамой Логикой и маленькими зелененькими пятнышками. Привидений – нет. Водяных чертей? – никак нет, и баста. Иначе самое время на них грешить. Засели на дне пролива, хвостами воду пенят. Отсюда и зелень, и кружева.

Если же чертей оставить в покое, на дне останутся физика с гидравликой. Течение Эресунна встретило преграду? Приливную волну?

Он вздохнул, возвращаясь мыслями в прошлое.

Давным-давно, когда все еще жили-были, малыш Торбен с родителями гостил на Лофотенских островах – у дальних родичей матушки. Отчего бы не съездить? Индюшка – не птица, Норвегия – не заграница. До войны, разорвавшей страну на части, оставалась куча времени.

Густой запах рыбы. Смешные домики Свольвера. Обветренные лица. Не слишком понятная норвежская речь:

– Ближе не подходи, детка То-о-орбен! Иначе со скалы нувер... навернешься, так. Смотри, смотри, в вашей лу-у-уже такого не увидишь. Смотри-и-и!

Малыш смотрел. Дивился. Вест-фьорд, узкий рубеж между островами с потешными именами – Фере и Москенесе. За фьордом – скалистая гряда. Если в чайку превратиться, глянуть сверху – вроде как воронка. И зеленые пятнышки в белой кайме. Откуда? Минуту назад их не было, он точно помнит.

Да они растут, растут! И как быстро!..

– Это наш Мальстрем, детка То-о-орбен. Сейчас прилив, он просыпается...

– Мальстрем? Не может быть!

Дама Логика согласилась. Эресунн – не Вест-фьорд. Там – природный уникум, сильное течение встречает могучую приливную волну. Море вскипает зеленью проплешин, собирает их в одну кучу, превращая в воронку-великаншу – гладкие стены ада, обрамленные пеной.

Горе несчастным, кто задержался в пути!

Палуба вздрогнула. Ударил столб белого пара. Нос пироскафа задрался – казалось, «Анхольт» решил прыгнуть. Обошлось – нос с шумом обрушился в бурлящую воду, яростно перемалываемую колесами.

Самый полный!

– Надеюсь, успеем!

Эрстед не подошел – подбежал, схватился здоровой рукой за стальную стойку. Качнуло. Он сцепил зубы, удерживаясь; тихо выругался.

– Сзади еще парочка. Растут! А мы – как раз посередке. Обложили, мерзавцы. Идем прямо: повезет – проскочим.

Зануда молчал. Растут, не поспоришь! Пока еще не воронки – вмятины в серой ряби. И пены прибавилось, как на Лофотенах. Странное дело – он успокоился. Волноваться незачем. Из Мальстрема не спастись. Ни ему, с ногой, перебитой шведскими пулями, ни здоровякам из экипажа.

«Вы что, бессмертие купили, юнкер Торвен? Штыки примкнуть! В атаку!»

– Обложили, полковник? Филон – штукарь, но не бог Нептун. Думаешь, он и ветер подгадал, чтобы твой шарльер к Ратуше доставить?

– Может быть...

Эрстед выждал спокойный миг, когда палубу не слишком трясло, и перебрался ближе к борту. Мужчины стояли плечом к плечу – как раньше, перед пушками Карла Юхана, маршала Бернадотта.

– Бритва Оккама, дружище. Война, ветер, водоворот. И мой отставной учитель Филон, который не зря тратил эти годы. Он, как и я, очень увлечен... экзотикой. Результат налицо. Иначе нам придется выдумывать тысячу случайностей и миллион совпадений. Логика нам этого не простит!

Зануду разбили наголову. Изменить Даме Логике? Спорить с цирюльником Оккамом?! – лучше сразу утопиться! Практика – главный критерий истины. Вот и она, Фрекен Практика!

Зелень исчезла, сменившись тусклым отблеском свинца. Водовороты увеличивались в размерах, вгрызались в водную толщу, жадно всасывая в себя все, до чего удавалось дотянуться. Далекий, плохо различимый шум сменился ревом – и свистом. Шутник-невидимка поймал ветер и усадил в «беличье колесо». Облака спустились ниже, затяжелели, налились чернотой. Справа, у шведского берега, испуганной чайкой мелькнул парус.

Рыбацкая шхуна шла на вечерний лов.

Не повезло соседям!

– Нептун-Филон вызывает Мальстрем? Абсурд! Но примем в качестве гипотезы. Признаться, крайне спорной гипотезы...

– ...зато спасительной.

Торвен с удивлением покосился на командира.

– Мысль, конечно, безумная, – Эрстед улыбался. – Но представь на минутку... Филон решил поймать нас в проливе. Капкан! Водовороты – по носу, водовороты – за кормой. Оверкиль – и крышка! Для этого нужно представлять заранее скорость объекта. Нашу скорость! Из чего он исходил, а?

Зануда моргнул, сочувствуя шведам-рыбакам.

– Из средней скорости обычного парусника. Ветер – норд, не разгонишься.

– Помнишь, я говорил тебе...

Бравый «Анхольт» дерзко ударил в небо дымом – густым, тяжелым. Гребные колеса мчались, будто дети – наперегонки. Острый нос рассекал воду. XIX век, наглец-нувориш, явившийся без спросу в компанию древних, родовитых вельмож, вызывал на бой старину Нептуна.

Когда маркиз д’Аббан сконструировал первое судно с паровым двигателем, император Наполеон жестоко насмеялся над изобретателем. «Я его и знать не хочу! – расхохотался Наполеон. – У этой коптильной бочки нет будущего!» Сейчас император, окажись он на борту «Анхольта», взял бы поносные слова обратно.

– ...датские пироскафы – самые пироскафные в мире!

Неслышно подошла Пин-эр, запахнула халат, встала за спиной Эрстеда. Тот кивнул в сторону каюты, где остался Волмонтович. Девушка молча пожала плечами. Слов не требовалось. Да никто бы их и не услышал. Свист и рев катились над замершим в ужасе Эресунном.

Еще миг – и Нептун встанет из пучин, рявкнет басом: «Ужо я вас!» – карая тех, кто посмел бросить вызов повелителю морей.

Пироскаф шел курсом на Мальстрем.

Сцена четвертая

Эльсинор

1

Громоотвод Бенджамена Франклина притягивает молнии, ибо таково его свойство. С этим не поспоришь. Да и как? Слова – сотрясение воздуха, а когда из вполне реальной тучи грянет конкретный разряд...

Андерс Сандэ Эрстед притягивал неприятности. Это тоже было совершенно очевидно и очень ощутимо. Скромный Торбен Йене Торвен, и в мыслях не пытаясь равняться с командиром, обладал сходным качеством. Но свои беды Зануда расхлебывал, как правило, лично. Неприятности же Эрстеда-младшего отличались таким масштабом и степенью привлекательности, что ими занимались все подряд – начиная от Эрстеда-старшего и заканчивая королем Фредериком.

С Его Величества все и началось. После окончания несчастливой войны Андерс Эрстед, молодой и успешный юрист, герой сражений и орденов кавалер, был назначен в Королевский Совет. Не дав себе труда осмотреться, новый советник потребовал ни мало ни много – ввести в патриархальном отечестве конституцию.

Заранее разработанный проект лег на стол в высочайшем кабинете.

О дальнейшем говорят разное. Сцену разрубания стола монаршей шпагой можно смело отнести к легендам. Но отчаянные крики венценосца слышал весь Амалиенборг. Что именно кричал король, предпочитают не уточнять.

Не при дамах...

Через три дня бывший советник покинул Данию. Вот тут-то и начались проблемы для окружающих. Андерс оставил в родном Копенгагене не только короля, бледного от гнева, но и собственную юридическую контору. Губить успешное дело? – жалко. С другой стороны, как выжить без создателя и руководителя, чье имя у датчан на слуху?

Выход предложил Зануда. Съездил в Гольштейн, нашел толкового и абсолютно нищего юриста. Вскоре контора «Эрстед и фон Эрстет» возобновила работу. Отсутствие хозяина не афишировалось, клиенты же быстро привыкли к новому «Эрстеду». Для зарубежных контрагентов вообще ничего не изменилось:

«Андерс Эрстед защитит ваши интересы в Королевстве Датском!»

Король, и тот оценил идею – привлек юристов конторы для переговоров о чрезвычайном займе у Ротшильдов. После их успешного окончания фон Эрстет получил орден, а контора – право именоваться: «Юристы Его Величества». Сам Эрстед-младший находился в ту пору где-то в Латинской Америке и награжден не был, но ни капельки не расстроился.

К своему крайнему изумлению, Зануда оказался в списке удостоенных. От ордена отказываться не стал, но никогда не носил, даже по торжественным дням. Историю с «Эрстедом и фон Эрстетом» он вспоминал часто, с удовольствием, как пример успешного решения проблемы. Чистая работа, даже пистолет не пришлось доставать.

С иными неприятностями Андерса Эрстеда дело обстояло много хуже.

Мокрая плеть ветра хлестнула по лицу.

– Rassa do!

Пироскаф резал носом пену, похожую на снежный буран. Корабль дергало, бросало из стороны в сторону. Но храбрец-«Анхольт» не сдавался. Вперед, вперед, вперед! Зануда трижды успел пожалеть о язвительных словах в адрес героического пироскафа. Труба – не красавцы-паруса, только в нашей передряге парус годится в лучшем случае на саван. Шведы-рыбаки, кажется, в этом уже убедились.

Requiem in pacem, [11] соседи!

Он оторвал взгляд от кипящего ада. Полковник был, как всегда в «пиковой» ситуации – Андерсом-тараном, Андерсом Вали-Напролом. Юрист исчез, проснулся вояка, затосковавший от безделья. Скулы – утесами, взгляд – пулей навылет.

«Что-то скучно стало, юнкер!»

Китаянка...

Женский пол служил для Торвена неразрешимой загадкой. Порой он впадал в ересь Аристотеля Стагирита, считавшего, что мужчины и женщины – разные биологические виды, живущие в симбиозе. С мужчиной ясно: руки, ноги – и душа от Создателя. В женщине присутствовало еще нечто, причем вряд ли от Бога. С фрекен Пин-эр гере Торвен не рискнул бы гулять по бульвару – даже днем, даже с пистолетом в кармане.

На миг примерещилось: оскаленная пасть, клыки в клочьях пены, но не белой, а желтой, песьи глаза, красные от бешенства, черное небо, язык с капельками слюны. Святой Кнуд и Святая Агнесса! – как говорит Его Величество...

Пироскаф тряхнуло.

Колеса зависли в воздухе, дрогнула труба. Пальцы Андерса выпустили поручень. Китаянка успела – обхватила за плечи, не дала упасть. Торвен перевел дух, мысленно извинившись перед Пин-эр.

Негоже воспитанному современному человеку грезить пустой чертовщиной. Девушка как девушка – симпатичная, на вид здоровая, даже очень. Молчунья? – значит, скромница. Для мужа – лучше не придумать. А что Хансом Христианом в стену запустила, так поэт сам виноват. Деликатнее надо с иностранками.

Ach, du lieber Andersen,
Andersen, Andersen...

Соленая вода угодила в рот.

Закашлявшись, Торвен с трудом сглотнул – и вдруг понял, чего ему не хватало в последние годы. Перчику, острого перчику, юнкер! Если сейчас палуба уйдет из-под ног, он пожалеет разве что о так и не состоявшейся беседе со знакомцем-офицером. Слышишь, литография? Пенсия очень помогла бы длинноносику-поэту. Дело не в деньгах – друзья бы скинулись, изыскали средства. Звание королевского пенсионера само по себе – клад. Одно дело – «какой-то поэт», бродяга в дырявых штанах.

Совсем иное – пиит Его Величества...

Вода брызнула в глаза. Он зажмурился, перетерпел соль. Ерунда! Вода – не пламя, не Огонь по фамилии Гамбьер. «My baby! My sweet baby...» Тьфу ты, вспомнилось! Едкая дрянь – соль пролива Эресунн!

– Как самочувствие, юнкер?

Торвен настолько удивился, что открыл глаза. Слышит! Он слышит! «Юнкер»? – выходит, дела неплохи, начальство изволит шутить. Свист никуда не делся, и рев остался. Но... Вода! Привычная серая рябь. Родная ты моя!..

– Прорвались! – для тупиц пояснил Эрстед-младший. – Кто-то промахнулся. То ли Нептун, то ли Филон. А может, сразу оба.

Все еще не веря, Зануда обернулся, увидел дымящую трубу. Начал смещаться вправо, стараясь не отпустить мокрые поручни. Предательница-нога мешала, цеплялась за доски палубы. Кто-то подхватил его под локоть, придержал. Мелькнула и пропала мысль об одноруком полковнике...

Пин-эр, смеясь, помогла ему уцепиться за стойку у борта.

– Спасибо, фрекен!

– Десять тысяч дьяволов!

Естественно, дьяволов помянула не Пин-эр, церемонная дочь Востока. У них в Пекине свои дьяволы – китайские, заковыристые, не похожие на датских скромняг. Любимое ругательство короля изрыгнул Эрстед. Брань пришлась к месту; нет! – она, пожалуй, была даже слабовата. Помянутая десятитысячная шайка-лейка при всей ее зловредности едва ли сподобилась бы провернуть столь грандиозный трюк. Берем пролив, помещаем в цилиндр фокусника, взмахиваем кружевным платочком – эйн-цвей-дрей!..

...Пролив исчез.

За кормой кипел пенный вал. В седой бороде, как рот бесноватого, разинутый в припадке, клокотала воронка. Гладкие, словно отшлифованные стены уходили в бездну моря. Глубина на фарватере – двадцать пять футов? Врут картографы! Отверзлось каменистое дно – ниже реального, так ниже, что дух захватывало. Скользкие уступы. Слиплись комья водорослей. Хлопает жабрами дура-селедка.

Дышит вонью бурый ил.

В центре, в глубине жадной глотки – гнилой остов старца-корабля. Летучий Голландец, забредя на север, не нашел покоя даже в холодных глубинах Эресунна. Скалятся черепа матросов, костяк-рулевой стоит у штурвала, держа курс прямо в пекло. На мостике – капитан-без-головы; морской волк изъеден рыбами...

Зануда изловчился, провел ладонью по слезящимся глазам. Соль! Соль – и глупый избыток фантазии. Увиденное – невероятно, невозможно. Всепожирающий, мокрый, слюнявый зев; хладная могила, готовая принять очередную жертву.

Романтика, чтоб ее!

– Восславим датские пироскафы! – крикнул он как можно беззаботнее. – Полковник! Что там придумал Николя Карно?

«Анхольт» снизил скорость. Качка уменьшилась.

– Да славятся пироскафы и Роберт Фултон, великий отец их! – Эрстед сумел перебраться поближе. – Вовеки веков, амен! Представь, Торвен, движитель будущего. Который способен не колеса вращать, а нести нас на крыльях – над самой водой...

Пин-эр внезапно сделала странный жест. Эрстед кивнул в ответ; морщась, развернул ладонь загипсованной руки. Сильные пальцы китаянки коснулись загрубелой кожи, нарисовав иероглиф. Еще, еще, еще...

– Знаешь, юнкер... э-э... Короче, это она о тебе, – полковник кашлянул не без смущения. – «Хромой бумажный червь – железный червь». В целом, можешь считать комплиментом.

Ответ застрял у Зануды в горле. Он хотел поблагодарить девицу – хотя бы за остроумие, за полет воображения. Сам гере Торвен, при его скромности и самокритичности, до такого бы не додумался. Со стороны, впрочем, виднее. Тридцать семь лет, лысина, шлеп-нога...

– Проклятье!

Воронка с дикой скоростью зарастала, рубцевалась, как язва после лечения. Стали пологими стены. Темное дно поднялось до обычного, давно промеренного уровня. Пены, напротив, прибавилось. Казалось, цирюльник Оккам отложил бритву и взял помазок, хорошенько намылив щеки клиенту. Рев и свист стихли, уступили место привычному шуму моря.

Еще чуть-чуть – и «зев» захлопнется, сгинет без следа...

– Волна! Эй, на мостике!..

В брюхо тучам, обжигая, ударил пар. «Анхольт», умница, все понял. Пироскаф был молод, но учен – истинный сын Века Науки. Ходить по морю без знания гидравлики – нонсенс. А что бывает при быстром перемещении больших масс воды – это известно распоследнему баркасу.

Гудок.

Новый столб пара.

Палуба дрогнула. Колеса с удвоенной силой врезались в воду...

...Воронка сомкнулась.

Соль под веками растворилась без остатка. Зануда онемел – горло перехватило стальным обручем гаротты. Сомкнувшись, воды вспучились, поднялись болотно-зеленым горбом, замерли на миг. Упали; рухнули, взбесились...

«Святой Кнуд и Святая Агнесса! Святой Кнуд...»

Волна!

Матовый обруч, выточенный из млечного опала, проступил из-под беспокойной зелени. Вырос, теряя цвет, зато набирая объем. Без лишнего шума, без надежды на пощаду – превратился в девятый вал, вскипел косматым гребешком. Покатил... понесся... рванул вдогон...

«Анхольт» молотил по воде колесами. Дым из черной трубы рвался к небу. Палуба дрожала, как в пляске святого Витта. Нос пироскафа резал послушную воду. Ветер свистел в ушах.

Вал настигал добычу.

– Не успеем, – констатировал Зануда, обретя дар речи.

И прикусил язык. Приговор не обязательно произносить вслух. Да и куда нам, горемычным, успевать? К берегу? колесами по траве? К Северному полюсу, за льдами спрятаться? Карно, Карно, где же твои крылья?

– Зато наберем скорость, – невозмутимо прозвучало от борта. – Физика, дружище. Если скорости сравняются или будут близки – сила удара уменьшится...

Закончить урок Эрстеду не дали. Китаянка хлопнула его по плечу, указала на трап, ведущий в трюм. Намек поняли оба – как и то, что Хромому Червю не успеть.

– Остаемся, – бросил Однорукий Полковник. – Жаль, веревки нет!

Вал приблизился, встал стеной. Цвет молодой листвы – у подножья. Жабья шкура – у бородавчатой вершины. В узкую полоску свернулось небо. Влажная гора накатывалась, тянулась к пироскафу.

Веревка? трюм?! Если эта махина ударит...

– Цепляемся!

Руки переплелись с поручнями. Фрекен Пин-эр обхватила Эрстеда за шею – захочешь, не оторвешь; сжала железными пальцами локоть Зануды. Пусть черти сплетничают в аду! На краю гибели – не до приличий. Кто удержит слабых мужчин, кто спасет от водяных драконов, если не девица-тихоня, белая цапля Поднебесной?

– Юнкер Тор-р-рвен! Гляди веселей! Песню-ю-ю!..

Бросай жену и ремесло,
Целуй крестильный крест,
И под ружье, как под седло,
Вставай-ка, Йоханнес!

Будь жеребцом, не будь ослом,
Скачи путем кривым —
Хорош на голове шелом,
Да нету головы!
О-хэй-и-йодле-йодле-хэй!
Да нету головы!

Стена закрыла горизонт. Горло заполнила вязкая мокрота. Утихла дрожь палубы. Казалось, пироскаф собирается с силами, желая достойно встретить удар судьбы. Замерли клочья дыма над трубой. Бог Нептун расправил плечи, взмахнул трезубцем.

Смирись, человек! Прими то, чему не в силах противиться. Ибо ты – тлен, прах, мокрая щепка в Мальстреме...

Смирись!

За Фридриха, за Карла ли
Мы цедим кровь и пот?
Пьют за победу короли —
Солдат за милку пьет!
О-хэй-и-йодле-йодле-хэй!
Солдат за милку пьет!

Легкий толчок – словно ветер поцеловал в корму.

Тишина. Чш-ш...

Стена исчезла, открывая мир. Мир был внизу – берега Эресунна, серое море, далекие паруса на горизонте. Зато небо стало вровень, обложило тучами, подоткнуло по краям, как добрая мамаша – одеяло на спящем ребенке. Влезь на мачту, приятель – хватай Его за бороду...

Вал нес пироскаф на кипящем загривке.

Оседлали!

– Вот я о чем думаю, друзья, – предложил тему для разговора Андерс Эрстед. – Движение на волне имеет большие перспективы. Разумеется, при наличии подходящего источника энергии. Высокая скорость позволяет разогнаться как следует – и запустить летательный аппарат тяжелее воздуха. Такой, знаете, с крыльями...

2

Замок именовался Кроген, сиречь Крюк.

Название в самый раз – Крюк, каменный четырехугольник на зеленом берегу Эресунна, должен был своими пушками цеплять наглецов, не желающих платить пошлину его величеству королю Датскому. Времена стояли давние, патриархальные, и замок был прост, как королевский указ. Снаружи – стены в три роста. Внутри – двор, окруженный галереей. Башня-донжон, не слишком высокая. Чего еще надо?

Пропуска нету? Гони монету!

За простоту и поплатились. Шведские корабельные коронады разнесли крепость в щебень. Высадившись, пехота позаботилась об остальном. Был Крюк – нет Крюка. Урок пошел на пользу. Новую крепость – Новый Крюк – строили уже основательнее, с умом. И место выбрали удачно, так что шведам в следующий раз не обломилось.

Пришлось платить.

Шли годы, шумела вода в Эресунне. Новый Крюк стал Кронборгом, замком Короны. Старый – живописными развалинами на берегу. В каждую войну вражеский флот не без удовольствия угощал руины очередной порцией ядер. Не по злобе – ради хорошего настроения. Один из датских владык такого глумления не выдержал и повелел крепость отстроить. А поскольку на дворе царил Век Просвещения, план составили по заветам великого Вобана, французского инженерного гения.

Трепещи, надменный швед!

С трепетанием, как на грех, не вышло. Король сложил голову на охоте, преемник же обнаружил в казне дыру размером с Северное море. От всех потуг осталось лишь основание круглой башни – за руинами старой крепости. Камни зарастали травой, из расщелин тянулись к небу молодые деревца...

Веку-наследнику – Веку Романтизма – пейзаж наверняка пришелся бы по душе. Трепетные поэты бродили бы среди руин, проникались духом рыцарства, вдохновенно бормотали лирические строки... Так тому и случиться, если бы во время одной из прогулок на развалины не наткнулись Эрстед-старший и гере Зануда.

Академик указал тростью на ближайший камень:

– Чем не замок Принца Датского?

– Для англичан сойдет, – согласился Торвен. – А вот башня... Подвалы, говорят, сохранились.

И они зашагали к башне.

Так восстал Эльсинор.

Угрюмые валуны у края воды. Яркая полоска травы. Массивные стены с прыщами-башенками по углам. Желтая черепица, узорный переплет окон. Ворота, обитые темным клепаным железом, заперты, приоткрыта лишь тесная калитка.

Пристань уцелела – волна прошла стороной. Всему же, что в море, досталось по полному счету. В воде купались деревянные ошметки, мелькнул обломок мачты, бочка, днище перевернутой лодчонки...

К берегу подходили, считай, по инерции. Колеса еле двигались. Жалко дрожал воздух над трубой, с натугой ухал котел. Раненый «Анхольт» боролся до конца. Когда сходили с Волны, тряхнуло от всей Нептуновой души. Люди выдержали – захлебнулась машина. Но пироскаф еще сопел, пыхтел, упирался. Лопасти колес с натугой резали подлую рябь. Острый нос – ах, наш милый Андерсен!.. – упрямо смотрел в сторону берега.

Храбрец умирал, но не сдавался.

Пироскаф встречали. Замок блюл давний этикет. Машина умолкла. «Анхольт» без сил чиркнул боком по грубо сбитым доскам. Тяжко упал причальный канат.

– Смир-р-рно!

Сеньор-сержант Оге Ольсен браво подбросил алебарду к небу. Медная каска, красный мундир, синий кант. Почетный караул! – или, если угодно, без затей: карау-у-ул!..

– Гере кастелян! Осмелюсь доложить!

Багровый нос, седые усы.

– Во вверенном вам гарнизоне – полный порядок. Имело быть происшествие...

– Вольно, старина! Вижу.

Андерс Эрстед поднял руку к шляпе, надетой ради такого случая. С Оге Ольсеном, ночным сторожем Королевского музея, спорить не имело смысла. Случись светопреставление, начнись Армагеддон, прими Дания конституцию – все равно возьмет из экспозиции алебарду, побежит рапортовать.

Неисправим!

Второй караульный остался на посту – Ольгер, принц Датский, дальний родич Амелету-Гамлету. Статую установили год назад, аккурат перед воротами. Хмур был Ольгер – и усат, под стать соратнику. Мрамор-меч, мрамор-шлем. Днем еще ничего.

Ночью же лучше не разглядывать.

– ...В виде превеликого буйства стихий...

Старика встретили в дешевой пивнушке Хельсингера, где он кружку за кружкой просаживал скудную пенсию. Не пьянел, однако после пятой кружки начинал строить посетителей в три шеренги. После седьмой – запевал государственный гимн. Братья Эрстеды угостили ветерана, выслушали жалобы на то, что «без войны – не житье!», и решили, что лучшего сторожа для Эльсинора не найти.

Отставник не подвел. Порядок на «вверенной территории» царил идеальный. Крысы – и те ходили строем. Эрстед-младший был окрещен «кастеляном», алебарда раз за разом снималась с витрины ради очередного рапорта. Когда начальство отсутствовало, старик тоже не бездельничал – маршировал по двору. Ать-два, горе не беда, брали мы фортеции, брали города!

Первые же посетители замка, восставшего из тлена, прониклись – и распустили слух по всей Европе. Старый вояка принимал щедрые чаевые и крутил седой ус. Но добродушие Ольсена имело границы. Незваные ночные гости, решив поближе познакомиться с местным антиквариатом, угодили в плен и познакомились с плетью-шестихвосткой – из зала «Ужасы инквизиции».

Воры покаялись. Славы прибавилось.

– Помянутое буйство имело произвести изрядное следствие...

Остановить старину Ольсена не мог даже Мальстрем.

– ...в наличии мертвяки-потопельники. Три единицы. Складированы...

Торвен вздрогнул. Еще немного, и о них тоже бы рапорт отдали. Повезло! Те, кому повезло меньше, лежали неподалеку, укрытые рваным парусом. Шведы-рыбаки? свои? – не разобрать.

Нептун не ушел без добычи.

– Гере Эрстед!

От калитки уже бежали – пироскаф заметили с Башни.

– Гере Эрстед! Гере Торвен! Слава богу! С вами все в порядке?

– В порядке, – усталый Андерс с трудом разлепил губы. – В каюте – больной. Его надо срочно в лабораторию. Носилки есть?

Парни-лаборанты с растерянностью переглянулись.

– Носилки? Откуда?

– На пики уложим, – рассудил сторож. – И знамя постелем. Это во втором зале, вверх по лестнице...

– Если можно, найдите какую-нибудь палку, – попросил Зануда. – Моя трость...

Старина Ольсен хмыкнул в усы и вручил «гере лейтенанту» алебарду. От сердца, можно сказать, оторвал. Брата-ветерана он уважал. Почувствовав себя во всеоружии, Торвен поплелся обратно на борт «Анхольта». Прежде всего пожать руку капитану. Затем пройтись по следам предательницы-трости.

А вдруг?

Пропажа нашлась – лежала возле борта, зацепившись рукоятью за стойку. Капитан оказался под стать пироскафу – от благодарности отмахнулся, после чего не без удовольствия вспомнил настоящий Мальстрем. Он тоже гостил на Лофотенах. Торвен решил было поделиться собственными впечатлениями – и не успел. Слова застряли в горле.

На палубу вынесли Волмонтовича.

Восковой лоб, белые пальцы поверх одеяла. Твердые недвижные веки. Одетый, как всегда, в черное, князь походил на дохлую ворону. Или на Гамлета, сразу после реплики: «Дальнейшее – молчанье...» Рядом с импровизированными носилками шла фрекен Пин-эр. Желтое, словно навеки освещенное газом парижских фонарей, лицо нахмурено, губы плотно сжаты.

Зануда переглянулся с капитаном. Оба вздохнули.

– Да не ногами же вперед! – отчаянно завопил с пристани Эрстед. – На берег, живо! И в лабораторию. Шевелитесь!..

Торвен не слишком жаловал князя. Уж больно странен был Волмонтович. Но это не повод лишать человека врачебной помощи. Лабораторию он помнил – в глубине Башни. Змея-коридор, двери – направо, двери – налево; как войдешь – белый электрический огонь.

Прозекторская...

Пусть Гамлета к помосту отнесут,
Как воина, четыре капитана.
Будь он в живых, он стал бы королем
Заслуженно. Переносите тело
С военной музыкой, по всем статьям
Церемоньяла...

Проводив глазами носилки, он сошел по трапу. Успели. Не потопли. Даже трость вернулась. Удачный денек? Бывали, конечно, и получше...

– А не подскажете ли, сэр... Не здесь ли следует искать Эльсинор, замок его высочества Гамлета?

– Уже нашли, – откликнулся Зануда.

Обернулся.

Эт-то еще откуда?

Волчий оскал, острые акульи клыки. Неопрятная кофта до колен, мятый цилиндр, трехдневная щетина на подбородке. Под мышкой – зонтик, купленный в лавке старьевщика.

– Благодарю, сэр! Д-дверь, как интересно! Неужели и впрямь Эльсинор? Goddamit! Расскажу приятелям – не поверят!..

...и пистолет под кофтой.

Сразу не заметишь. Но гере Торвен был Великим Занудой, а посему человеком внимательным. Удивило не оружие: мало ли кто нынче вооружен? Пистолет – дуэльный, для боевого слишком велик. Английский «Ментон»? Французский «Гастинн-Ренетт»?

Посетитель, ухмыляясь, кинул внимательный взгляд на пироскаф. Смерил расстояние до замковых ворот, прищурился...

– Сударь! – грозно рявкнул Оле Ольсен, тоже оценив странность происходящего. – Имею вам доложить, что Королевский музей начнет работать с июля...

– Вы слишком добры, сэр! – радостно прокаркал гость, отступая на шаг. – С июля, сэр! Полная ясность, провалиться мне на месте!

Он резво попятился, выдергивая из-под мышки зонтик. Раскрыл, выставил перед собой, словно щит. Крутанул пару раз – у зрителей зарябило в глазах, голова пошла кругом... И провалился на месте. Зонтик остался, упав на землю рукояткой вверх. Точь-в-точь гриб-поганка, сбитый палкой лесника...

Креститься Торвен не стал. Заброда, вне сомнений, просто скользнул за ближайший валун. Во всяком случае, такое объяснение прошептала на ухо Мадам Логика.

– Штукари они, эти англичанцы! – сплюнув, заметил сторож. – Все не по-людски, не по-божецки. Как он нашего Амелета обозвал, а? Г-г... Гам-лет! Убил бы...

На зонтик бравый сеньор-сержант не обратил внимания.

Что с «англичанцев» возьмешь?

3

Ковыляя к калитке в Башню, Торвен от души досадовал на загадочного визитера. Задержал, подлец! Князя успели унести – не догнать, с больной-то ногой! Как теперь увидишь «лечение электричеством по методу доктора Эрстеда»?

Ему повезло. Эрстед обнаружился во дворе – отдавал распоряжения лаборанту. Стоя спиной к Торвену, парень в ответ кивал так энергично, что копна его соломенных волос напоминала стог, в котором любятся поселяне.

Рядом ждала китаянка. Узкие глаза девушки превратились во внимательные щелочки. Складывалось впечатление, что фрекен Пин-эр видит даже то, что происходит у нее за спиной.

– Действуй!

Хлопнув лаборанта по плечу, Эрстед зашагал прочь.

– Полковник!

– Прости, дружище, – он обернулся на ходу. – Я очень тороплюсь. Князь плох, его контур разомкнут. Жизненный флюид вытекает из тела. А та дрянь, что образуется взамен... Лучше не будем об этом. Надеюсь, замыкание контура и повторная ре-витализация спасут Волмонтовича. Но ждать нельзя, уж извини.

– Я не в обиде. Попробую угнаться за тобой.

Торвен был наслышан о первом «воскрешении» Казимира Волмонтовича. Тогда, если верить гере академику, Эрстед-младший буквально поднял князя из гроба «сеансом электробиологии». Занося данные в архив, Зануда выяснил, что данных до обидного мало. Чем болел Волмонтович? Применялось ли что-то, кроме электричества?

Какова была сила разряда?

Оба героя – и Андерс, и князь – отмалчивались. Сомневались в воспроизводимости эффекта? Смущались? Желали удостовериться, что триумф – не счастливая случайность? В любом случае Торвен был твердо намерен присутствовать при втором сеансе.

Жизнь князя висела на волоске. Не смея никого задерживать, он хромал следом, умоляя трость не артачиться. Китаянка хотела предложить «червю» помощь, но наткнулась на взгляд упрямца – и лишь пожала плечами.

Каменные ступени лестницы.

Перила.

Здесь, благодаря двойной опоре, удалось немного разгрузить искалеченную ногу. Вот и галерея. Гулкий настил прогибался, вибрировал под весом трех человек. В случае штурма обрушить галерею можно в один момент – об этом позаботились заранее.

Еще бы успеть зарядить Банку!

Их ждали. Дверь распахнул рыжий парень в синем, местами прожженном халате – один из тех, кто унес вперед носилки с князем.

– Пациент доставлен! – отрапортовал он.

Чувствовалась школа сеньор-сержанта.

– Перенесите его вниз. В комнату рядом с бассейном.

– В «склеп»? – уточнил рыжий.

– Да, – недоволен, поморщился Эрстед. – Уложите на деревянный стол и разденьте. Подготовьте ванну. И пустите в бассейн веселящий газ! – чтобы наши «батареи» не разрядились раньше срока. Я сейчас буду.

Винтовая лестница башни хорошо подходила для обороны. Но спуск по ней – мучение адово! Торвен не жаловался. Даже оступившись, он сдержал стон. Только подумал, что Волмонтовича наверняка внесли через подземный ход.

С чего это полковник вздумал тащиться галереей?

На третьей площадке, дав спутникам знак обождать, Эрстед нырнул в боковой проход. Послышался лязг отпираемого сейфа. Вскоре «гере кастелян» вернулся, пряча в карман сюртука браслет из алюминиума. Этажом ниже он вновь отлучился – искал мотки провода.

Клеммы на концах проводов звякали при ходьбе, неприятно напоминая кандалы.

Наконец они добрались до подвалов, где располагались лаборатории. Торвен помнил это место. Режущий глаза свет, гудение и треск электрических дуг, острый запах озона смешан с гарью и сомнительными ароматами реактивов. Опутанные проводами вольтовы столбы – словно увитые лианами стволы деревьев в тропическом лесу. Ящики гальванических батарей, «лейденские банки», мощные магниты, вспышки искровых разрядов; «коронное» свечение на концах стержней, торчащих из адской установки...

По соседству, остроумно комментируя процесс, препарировали несчастных лягушек, мышей и птиц. Так что ассоциации с прозекторской возникли не зря.

На сей раз все оказалось иначе. Коридоры тонули в полумраке – честные подземелья древнего замка. На стенах тускло горели масляные светильники. Пламя колебалось, когда мимо проходили люди, и коридор наполнялся шевелением теней. В комнате, куда Торвен мельком заглянул, двое лаборантов при свечах составляли таблицы.

И это – цитадель датской науки?! Свечи и плошки?!

– Бережем энергию, – ответил Эрстед на невысказанный вопрос. – Когда начнется штурм, нам потребуется вся мощь Эльсинора. Осторожней, здесь ступеньки.

Если бы не слова полковника, Торвен загремел бы вниз по лестнице. Втайне он позавидовал фрекен Фурии – девица словно плыла над полом, не касаясь его. В сочетании с бликами и тенями это производило неизгладимое впечатление.

«Привидений не существует! – строго напомнил себе Зануда. – Спроси у милого Андерсена, он подтвердит. Мало ли кто как ходит? В Китае, наверное, так принято. С детства учат...»

Торбен Йене Торвен даже не представлял, насколько он прав. Вэй Пин-эр, дочь наставника императорских телохранителей, действительно учили с пеленок – верно ходить, верно дышать, верно обращаться с поэтами, в конце концов. За всю свою не слишком долгую жизнь девушка сделала один-единственный неверный поступок. И была обречена расплачиваться за него до конца дней.

Сцена пятая

Быть иль не быть

1

– Газ в бассейн пустили?

– Все, как вы велели. Они уже сонные.

– Поймайте жирного электрофора и перенесите в ванну. Только аккуратно! Мне нужен полный разряд.

– Обижаете, гере Эрстед! – в соседней комнате раздался плеск воды. – Мы в курсе...

Грубая кладка стен. Ни облицовки, ни драпировок. Воображение рисовало дыбу, узника, подвешенного на ней; палач деловито перебирает инструменты, на жаровне калятся жуткие клещи...

Вместо дыбы имелся стол. На нем поместился бы слон. Но слона не нашлось, и лаборанты решили обойтись скромным Волмонтовичем. Они как раз заканчивали раздевать князя, не подававшего признаков жизни. Это правильно: человека надо пытать голым.

Зануда ощутил себя буридановым ослом. Что скрывается в таинственном бассейне? Зачем нужен веселящий газ? Кто – сонный? Мечтая разорваться на сотню любопытных Занудиков, он не рисковал оставить «пыточную», боясь пропустить важное.

Колено разболелось не на шутку. Доковыляв до табурета, Торвен сел. Китаянка осталась стоять. Отставной лейтенант ощутил неловкость, хотел подняться – и передумал.

Здоровье дороже.

– Полагаю, ты в недоумении, старина. Подземелья, свечи, нагая жертва на столе... Не хватает только призрака: «Отмсти за подлое мое убийство!..» – да еще котла с ведьмовским зельем. Впрочем, котел – это, кажется, из другой пьесы...

Эрстед ловко защелкнул браслет на правом запястье Волмонтовича. Проверил, надежно ли держится застежка. Остальные три браслета – на левом запястье и обеих щиколотках князя – были на месте. Закатав рукава рубашки, полковник окунул руки в лохань с водой, стоявшую рядом.

И начал брызгать на князя.

Зануда представил: это он, голый, распростерт на столе, его кропят водичкой, хлопают влажными ладонями – аплодисменты, господа!.. Озноб метнулся вдоль хребта. Но князь остался неподвижен. Волмонтович лежал, холодный и безучастный ко всему. Сквозь пергамент кожи отчетливо проступали синие водоросли вен.

Восковая кукла, манекен, сбежавший из витрины, в который чернокнижник пытается вдохнуть жизнь.

– У Казимира – очень редкая болезнь. При ней магнетический флюид вытекает из тела, как пиво – из треснувшей бочки. Браслеты из алюминиума блокируют процесс. Сейчас я снова замкнул контур. Но для восстановления жизненных функций нужен внешний импульс. Мощный заряд животного электричества снабдит тело энергией – и вновь заставит циркулировать флюид...

Излагая теорию, Эрстед вооружался для сугубой практики. Щелк-щелк! – громко сказали большие, зловещего вида ножницы. Чш-ш!.. – возразил, разматываясь, рулончик оловянной фольги. Вот, значит, и мы, пыточные инструменты. Попробуй только не оживи, пациент! Мы тебе мигом здесь отрежем, а там прикрутим – будешь, как новенький...

Отмерив добрый ярд фольги, «палач» щелкнул ножницами. Развел в стороны безвольные руки князя, примерился. Р-раз! Лента из олова протянулась от правого запястья – через грудь – к левому. Прилипла к мокрому телу. Клац! Вторая, более длинная полоса соединила щиколотку левой ноги с правым запястьем – наискось, через все тело.

Клац!

– Пути прохождения заряда должны соответствовать каналам, по которым циркулирует флюид здорового человека. Образно говоря, мы пробиваем засорившуюся трубу. Следование главным руслам – крайне важный момент...

Он закончил с фольгой и взялся за провода с «кандалами». Торвен пригляделся. Фигура, украсившая беднягу Волмонтовича, определенно ему что-то напоминала. Звезда! – пентаграмма из книг по оккультизму, гори он ярким пламенем... «Правильная», не перевернутая, хотя и кривая до умопомрачения.

Значит, наша магия – белая.

– Зря иронизируешь, дружище. – Эрстед спиной почувствовал чужой скепсис. – В оккультных знаниях тоже содержится зерно научной истины. Пусть искаженной, найденной эмпирическим путем... Ну вот, готово.

Он защелкнул последнюю клемму – на лодыжке, чуть выше браслета. Закрутил фиксирующий винт, плотно прижав металлическую дужку к фольге.

– Где моя «батарея», бездельники?

По соседству вновь раздался громкий всплеск – и град ругательств. В комнате объявился рыжий лаборант. Халат – хоть выкручивай, по лицу текут ручьи...

– Выскальзывает, – парень, конфузясь, тер лицо перчатками из толстой кожи. – Скользкий, гадюка. Уж мы его берем-берем...

Эрстед разразился монологом на китайском. Торвен не понял ни слова. Зато Пин-эр кивнула: сделаю, мол. Кого в стену швырнуть? Рыжего олуха? Что говорите? Не надо никого швырять? Жаль, искренне жаль...

– Выдайте фрекен захваты и перчатки. Быстрее!

И тут Зануда не утерпел. Грузно опираясь на трость, он заковылял следом за китаянкой. Догнал он ее возле бассейна. Девица успела вооружиться двумя шестами со «щипцами» на концах. От щипцов шли металлические тяги, позволяя управлять захватами. Пин-эр опробовала тяги, лихо крутнула шесты, ловя баланс...

Торвен подошел ближе.

Лаборанты с чадящими факелами окружили бассейн. На лаковой поверхности, слепя взор, играли желтые блики. В черной глубине что-то двигалось. Над водой, до смерти испугав Зануду, возникла узкая, приплюснутая голова на длинной шее. Голая кожа – бурая, в темных пятнах; нижняя челюсть и горло – ярко-оранжевые, как листья рябин в начале осени.

Рыба? змей?!

Тварь разинула пасть, судорожно глотая воздух, в котором чувствовался легкий сладковатый запах газа. Оба шеста без звука вошли в воду. Факельщики придвинулись ближе, и Торвен разглядел огромное, лениво извивающееся тело. К добыче с осторожностью крадущегося хищника приближались раскрытые захваты. Газ действовал: обитатель бассейна не обращал внимания на вторжение в родную среду.

– Давай... ну же!.. – задыхаясь от возбуждения, шептал Зануда.

Пин-эр не нуждалась в советах. Китаянка словно всю жизнь только тем и занималась, что ловила водяных гадин. «Щипцы» аккуратно охватили тварь – за головой и ближе к хвосту. Резкое движение, щелчок захватов, взмах шестами...

Глянцево блестя, страшилище взмыло над бассейном.

Длиной тварь оказалась в рост человека, если не больше. Веса в ней тоже хватало. Чтобы не уронить «электрофора», фрекен Фурии пришлось упереть шесты в бедра. А в силе китаянки Торвен не сомневался!

«Говорят, в Китае едят палочками. Наловчилась...»

– Тащите его! В ванну!

Лишь сейчас он заметил деревянную ванну семи футов длиной, ждущую у стены. На дне, отразив свет факелов, блеснула вода. Когда Пин-эр плавно опускала в «купель» вялое, сонное чудище, спина ее дрожала от напряжения.

– Что это?

– Электрический угорь! – с гордостью сообщил рыжий лаборант. – Потащили, Йохан?

– Ага, – кивнул молчун Йохан.

Лаборанты ухватились за края ванны и, кряхтя, поволокли ее к выходу.

– Откуда? Они же в Европе не водятся!

– Из Латинской Америки, – задыхаясь, сообщил всезнайка рыжий. – Гере Эрстед в экспедицию ездил... Мы их тут разводим, для опытов. В бассейне угрей – целая дюжина. Осторожней, дурила! Заноси, заноси...

Ванну с угрем установили в пяти шагах от стола с Волмонтовичем. Забрав у Пин-эр перчатки, Эрстед начал прилаживать к угрю клеммы. Тварь булькала и зевала.

Ей было все равно.

– К чему такие сложности? – удивился Торвен. – Не проще ли использовать гальваническую батарею? «Лейденскую банку»?

– Не проще, – рассмеялся Эрстед. – Раз в полгода князю требуется «подзарядка». В этом случае годится ток от батареи. В критической же ситуации нам необходима мощь животного электричества!

– Но Фарадей доказал...

– ...что эффект, производимый электрическим током, не зависит от его источника? Об этом я вспоминал в Китае, проводя другой, не менее опасный опыт. Как-нибудь расскажу. Тебе известно, с чем работал Майкл? С простейшей неживой материей! Проволока, магниты, растворы солей... Ха! Погляжу я, как он проведет ре-витализацию, используя вольтов столб, а не Elrctrophorus electricus!

Полковник выпрямился, хрустнув позвонками.

– Хочешь поучаствовать? Бери вон ту палку и иди сюда. По моей команде ткнешь ею в угря. Уверен, он придет в восторг. Только, ради бога, не касайся руками воды! Готов?

– Готов!

С решимостью смертника Торвен занес палку над сонным угрем.

– Коли!

Угорь содрогнулся. В ванне плеснуло. В ту же секунду Волмонтовича подбросило над столом на целый фут. Зануда в жизни не видел ничего подобного. Мощнейший разряд, сокращение мышц тела... Ни то, ни другое не объясняло, отчего князь на некоторое время завис в воздухе, игнорируя закон всеобщего притяжения! Открытый еще Ньютоном, сей фундаментальный закон не знал исключений...

И вот поди ж ты!

С громким стуком князь рухнул на столешницу. Тело его утратило сходство с манекеном. Оно подергивалось, шевелилось; трепетали, силясь открыться, веки...

– Еще разряд!

Угорь, подлец, оказался начеку. Он ловко увернулся от палки. Видимо, действие газа заканчивалось. Однако нужного эффекта Зануда добился: возмущен насилием, электрофор снова ударил током. Князя выгнуло дугой. Лязгнули зубы. Волмонтович часто-часто задышал – и неразборчиво выругался.

– Потерпите, друг мой. Вам необходима финализация.

В третий раз Торвен без затей рубанул палкой по ванне. Он даже не старался попасть в угря. К чему мучить рыбу, если она и так охотно расстается с запасами электричества?

Князь замотал головой, рявкнул: «Холер-р-ра ясна!» – и сел. Осмысленным, вполне бодрым взглядом он окинул комнату, после чего начал деловито откручивать крепежные винты «кандалов».

– Как дела? – Эрстед поспешил ему на помощь.

– Отлично. Как заново родился.

Тело князя на глазах обретало естественный цвет. Бледность и синева сдавали позиции, теснимые превосходящей силой животного электричества.

– Ваша одежда, Казимир.

– Окуляры?

– Вот.

– Бардзо дзенькую! У нас, кажется, намечается веселенькое дельце?

– Откуда вы знаете?

– Подслушал с того света, – не стесняясь наготы, Волмонтович начал одеваться. – Штурм? Чудесно! Эй, хлопы! Да-да, ты, рыжий! Куда ты дел мои пистолеты?

2

– Как с Банкой, полковник?

– Скверно. Половина заряда. Боюсь, не успеем.

Черное небо, серое море. Ближе, внизу – ровный квадрат двора, пушки-старушки у ворот, мраморный Ольгер за калиткой. Замок Эльсинор, королевский музей. Самопрялки, плуги, рыцарские латы, ржавые мечи...

Не морщи нос, прогрессивный малый – XIX век!

– Может, не сегодня? Лишний день...

– Нет, юнкер. Не будет у нас лишнего дня.

Музей пуст. Зеваки-иноземцы приедут в июле, когда на Северном море установится погода. Смотрители в отпуске. Директор, доктор Каспар Вегенер, принимает экзамены в университете. Весь гарнизон – сеньор-сержант и принц Ольгер.

– Помнишь, Торвен? Есть легенда, что Ольгер встанет из гроба, когда Дании будет грозить смертельная беда...

– И где был этот лежебока, когда жгли Копенгаген?

Башня, темная молчаливая громада, позади. Гладкие «вобановские» стены. Крытая галерея-мост висит в воздухе, упираясь концами во внешнюю стену и камни Башни. Есть еще один ход – под землей. Узкий, неприветливый тоннель. Но его не разглядишь, для того и рыли.

Военный совет собрали на смотровой площадке донжона. Отсюда все видать: и замок, и Башню, и берег. Даже вечер не помеха. Только холодно – норд осмелел, набрался силы, нагнал туч, захватив небо в плен.

– Начнись штурм – замок падет быстро. Значит, главное сражение произойдет в тоннеле. Я очень надеялся на Банку...

– А я – на здравый смысл. До сих пор не верю. Филон – убийца? Филон – враг науки? Ты рассказывал, ему не нравилась твоя дружба с Месмером. Для Филона даже он – мистик и шарлатан.

Андерс Эрстед смотрел вдаль – в сумрак, подступающий со стороны пролива. Тьма шла на Эльсинор. Зануде подумалось, что в январе 1814-го, когда остатки Черного полка отступали по мокрому снегу Голштинии, было веселее. Их оставалось две-три сотни – живых, не желавших сдаваться. Плечо к плечу – черный кант, красные мундиры.

«О-хэй-и-йодле-йодле-хэй! Да нету головы!..»

Здесь – ночь, пустой замок, статуя принца, старик-сторож. Дюжина лаборантов – молодежь, студенты, никогда не стоявшие под ружьем. Инвалидная команда – безрукий, безногий и воскресший. Принцесса Пин-эр, метательница поэтов.

Воюй – не хочу.

И с кем? С философом? Противником насилия? Бред!

– «Когда придет тысячелетье за нынешним тысячелетием вослед, – Эрстед словно прочел его мысли, – построены будут по всей земле вавилонские башни. Люди займутся всеобщей торговлей, и цена человека будет не большей, чем фунт свинины. Научатся люди будить видимость жизни, создадут неведомых тварей, коих не было у Ноя в ковчеге. И раздавит мудрость немудрых, и погубит разум душу...»

– Кто это сказал?

– Иоганн Иерусалимский, средневековый пророк. Филон его очень ценит. Мне повезло в жизни, Торвен. У меня было два великих учителя – Франц Месмер и... Филон. Месмер умер. С Филоном мы стали врагами. Он решил, что наука вырвалась из узды. Прогресс летит стрелой, люди не успевают освоить его дары. Гибнут – разрушители станков в Англии, хлопкоткачи в Бенгалии; солдаты, убитые из пушек нового образца... Филон понимает: по доброй воле никто не откажется от прогресса. Но он знает иное – открытия делают единицы, гении. Их несложно вычислить, найти. Донос, яд, пуля в живот...

– Галуа?

– Мы опоздали, Торвен.

– ...Опоздали!

Выстрел услыхали издалека. Не хлопок, не щелчок плети. Громыхнуло в полную силу, словно там, за стеной пригородного леса, ударила малая пушка. Сырой воздух охотно подхватил звук, разнес по округе. Сразу не скажешь – откуда и где. Со всех сторон, из многих стволов.

В упор.

Волмонтович замер, став похож на борзую – узкий силуэт на фоне заката. Помедлил, резко взмахнул длинной рукой, указывая влево.

– Туда!..

Пин-эр подобралась, затянула пояс, сдвинула шапку на затылок. Глянула на Эрстеда. В узких глазах – просьба. Не иероглифы, простая и ясная скоропись. Пусти! – я ринусь по следу...

– Нет. Идем все вместе, – он скривился, гоня боль, подступившую к сердцу. – Вперед!

На берегу людей встретила сырость. От темной глади несло гнилью. Подошвы скользили на дрянной каше, в которую обратились прошлогодние листья. Кусты боярышника ощетинились колючими ветками. Пруд Гласьер, Жантийи – безрадостное место, сюда не ходят по доброй воле. Даже «романтик», начитавшись модного ныне Виктора Гюго, повернет назад – к свету, к жизни.

Хмуро, пусто, мертво.

– Вот!

Тело заметил все тот же Волмонтович. Трость безошибочно указала на недвижный куль, пристроившийся на склоне – между кустарником и кромкой ряски. Эварист Галуа лежал на боку. Левая рука прижата к животу, правая сцеплена в кулак. Лица не разглядеть – утонуло в тени. Черные кудри рассыпались по земле, шляпа упала рядом.

– Не трогайте!

Эрстед подбежал, наклонился, взялся за запястье, желая проверить пульс. В ответ раздался стон – тихий, едва различимый. Кулак раненого разжался, ладонь скользнула по мокрой траве.

– Шевалье. Огюст Шевалье...

Билась, ползла тонкая нитка пульса.

– В живот, – бросил мрачный Волмонтович. – Никаких шансов.

Не верилось. Больница недалеко. Рядом – поляна, где крестьяне грузят сено. Там есть телега... Успеем?

– Очень жаль, – князь отступил на шаг.

– Господа! – голос несчастного звучал еле слышно, но твердо. – Если вы из полиции... Никто не виноват, господа. Была дуэль. Дело чести. Никто не...

Хрип перешел в громкий стон.

– Вы назвали фамилию, – князь присел на корточки, неотрывно глядя на умирающего. – Огюст Шевалье. Кто такой? Какое отношение...

– Не надо! – Эрстед медленно встал. – Поздно. Бедняга не слышит.

Пальцы испачкались кровью. Он понял это, когда вытер пот со лба.

«Анхольт» дал прощальный гудок, пустил в небо редкую струйку дыма. Машину подлатали кое-как, но пироскаф рискнул отчалить. Колеса врезались в воду – сперва робко, затем тверже, веселей...

Удачи, храбрец!

С пироскафом уплыли четверо лаборантов – мальчишки, даже не первокурсники, вольнослушатели из гимназистов. Они догадывались, сердцем чуяли: «Останемся, останемся! Не хотим уезжать!» Пришлось наскоро сочинять сверхсекретное и сверхсрочное послание к Эрстеду-старшему – которому, само собой, требовалась немедленная помощь.

– Слава богу, – застегнув редингот, Андерс зябко поежился. – А ведь туман, господа!

– Так точно, гере кастелян! – с неуместной радостью отрапортовал сеньор-сержант. – Имеет место быть в натуральном виде. В тепло бы вам, подальше от простуды...

Стакан горячего грога – это хорошо, мысленно согласился Торвен. А туман – плохо. Он ждал грозы, с громом, с молнией. Не ради «романтики», чтоб ее! – из-за Банки. Они стояли возле калитки, под надежной охраной вечно молодого принца Ольгера и старины Ольсена. Близкий причал затянуло влажной пеленой. Исчезло небо. Неясным контуром проступали береговые валуны.

– Пошли!

Скрип калитки, скрежет массивного засова. Впереди – пустой двор. Хотели провести газовое освещение – не успели. Безлюдная галерея, острый силуэт донжона, пушчонки возле ворот. Твердыня, прости господи.

– Я – в Башню, Торвен. Поговорю с оставшимися. А ты...

– Дзинь-динь-динь!

Медный дребезг колокольчика был настойчив и долог.

– Динь-дзинь-дзинь!

Пистолет Зануда вынул-таки первым. К воротам, считай, бежали – что оказалось излишним. Бравый сеньор-сержант стоял на посту.

– Закрыто, закрыто! Утром приходите!..

Пистолетом Оге Ольсен не обзавелся. Но по случаю позднего времени сменил алебарду на аркебузу – испанскую, тоже из экспозиции.

Фитиль грозно дымился.

– Я к гере Эрстеду! К гере Андерсу Эрстеду! Позовите его! – или гере Торвена...

Зануда вначале не поверил своим ушам. Затем очень захотел кое-кого убить; возможно, с долгим мучительством. Сдержав законный порыв, он подошел к калитке и открыл «глазок».

Вздохнул горестно:

– «Опять стучится кто-то. Вот досада! Войдите. Кто там?»

За калиткой долго молчали.

– «Это я. Заклятье повторить три раза надо...» – откликнулся неуверенный голосок. – Дядя Торбен, я не Мефистофель. Я...

Зануда махнул сеньор-сержанту: впускай идиота!

– Резервная колонна, – заметил Эрстед и добавил: – Убью паршивца!

Гере Торвен отметил полное совпадений их желаний.

Петли заскрипели. Отворилась калитка, за которой смутно обозначился сам Воплощенный Романтизм – в черном плаще, в широкополой шляпе. Длинный, худой, с чудовищной шпагой на боку.

Ach, du lieber Andersen,
Andersen, Andersen!..

Ханс Христиан Андерсен восшествовал на порог Эльсинора.

3

Звание Музея обязывает; Королевского – тем более.

Славное имя надо оправдать. Заново возведенные стены и свежая черепица – полдела. «Англичанцы», денежные гости, привередливы. Вынь да положь изюминку, которой в иных древнехранилищах – днем с газовым фонарем не сыщешь. Мраморный Ольгер у ворот? – это так, на один зубок. Главное – за воротами.

Но что делать, если все реликвии давным-давно расхватали?

Самое ценное Амалиенборгу досталось. Остатки разделили музеи поменьше – Христианборг, Копенгагенский городской, Арсенал. Новобранцу-Эльсинору от щедрот выделили кучу хлама, годного лишь для воскресных школьных экскурсий. Прялка, борона-суковатка; ржавый миланский доспех – местной сборки, без правого башмака и шлема. Этим ли гостей удивлять?

Гамлет, простите, где?

Торвен, член музейной комиссии, предложил купить в Хельсингере, в ближайшей сувенирной лавке, весь «шекспировский» набор. Чучело Принца Датского, череп Йорика со светящимися глазами, парик Клавдия, кубок Гертруды, отравленную шпагу Лаэрта (яд так и капает!), корсет Офелии, художественно измазанный тиной, и «дымку от Призрака» – в прозрачной колбе с гербом.

В случае оптового заказа обещалась скидка.

Доктор Каспар Вегенер, директор Эльсинора, бросил грустный взгляд на сосуд с «дымкой», принесенный в качестве образца, и твердо пообещал: завтра повешусь на воротах. Но перед этим вгоню гере Зануду в колбу ногами вверх. Посетителей Каспар решил искусить коллекцией орудий труда допотопного человека – грудой скверно обработанных кремневых скребков, о каждом из которых мог говорить часами.

Стало ясно – музей пора спасать. «Англичанцу» не выжить после беседы о первобытном кремне. А зачем Дании лишние хлопоты?

«На помощь! – бросили клич братья Эрстеды. – Кто любит нас, скиньтесь по раритетику!» Клич не пропал втуне. Добрые друзья ненавязчиво подсобили, и музей заблистал. Амалиенборгу – не соперник, да на пятки наступает. Вот, скажем...

– Бом! Бом-м! Бом-м-м!..

Великий Зануда с проворством отскочил от голосистого колокола. Оглянулся: не увидал бы кто! Серьезный, солидный человек – и трезвон учинил.

– Бом-м-м!..

Густой бас меди наполнил галерею. Ушел вдаль, за стену тумана, к темным небесам. Опираясь на трость, Торвен начал спускаться во двор. Он мог поручить работенку звонаря молодежи – или попросить старину Ольсена.

Но решил лично дернуть за веревку.

Ступени послушно ложились под ноги. Идти было легко. Пользуясь темнотой и одиночеством, он позволил себе улыбнуться. Кто, как не я, чудо-колокол сторговал? – и где, во вражеском Стокгольме!

За два века до основания Эльсинора-музея прямо на рейде Стокгольма затонул флагман-фрегат «Ваза» – с экипажем, грузом и пушками. Отчего да почему, никто не понял. Налетел ветерок – и буль-буль, к Нептуну на постой. В Швеции – траур, датчане же с трудом прятали ухмылки.

Крибле-крабле-бумс! Лиха беда – начало, соседушки!

Пушки и кое-какое имущество с погибшего судна удалось поднять. Надзорная комиссия бдила, чтобы добро не ушло на сторону. Но за всем не уследишь. Корабельный колокол с надписью «Ваза» уплыл извилистым курсом по частным коллекциям, пока не встретился гере Торвену. Реликвию поместили на верхней галерее, слева от ворот.

Дернешь за веревочку – далеко слыхать.

И посетителей есть чем порадовать, особенно шведов. Помните, друзья, был у вас флагман-фрегат? В колокол ударить не хотите? Его Величество Фредерик VI в каждое свое посещение звонил дважды – при приезде и при отбытии.

Бом-м-м!

Завидуйте!

– Благодарю, гере Торвен! – Эрстед повернулся к неровному строю. – Запомнили? Все запомнили?

Дружный смех был ему ответом. Восемь парней, студентов Копенгагенского университета, хохотали от души. Безбороды, безусы, лишь у самого старшего, адъюнкта с кафедры физики, на подбородке висит русый клок волос.

Дон Кихот! – жаль, ростом не вышел.

Лаборатории в Башне пустовали. Работы планировалось начать осенью. Пока же маленькая группа добровольцев доводила до ума оборудование. Охрану тоже обещали с сентября. Комендант Кронборга грозился прислать целую роту с приданной батареей.

Дожить бы до сентября...

– Удар колокола – сигнал. Первое – взрываете галерею. Второе – действуете по боевому расписанию. Вопросы?

Улыбки исчезли. Без всякой команды строй подровнялся. Потомки викингов косились друг на друга, переминались с ноги на ногу.

– Есть вопрос! – крикнул рыжий ловец угрей. – Гере Эрстед, дайте нам оружие!

– Мы не подведем!

– Для дежурства в Башне хватит троих!

– Остальные могут драться!

– Драться! Хотим драться-а-а!

– Лейтенант! – простонал Эрстед. – Прошу вас!..

Зануда нахмурился. Шагнул вперед, откашлялся, глянул исподлобья. Боже, спаси нас от юных героев! Памятный снег зимы 1814-го. Очередной проигранный бой. Такие же мальчишки: красные мундиры, черный кант. «Умрем за короля! Не отступим!..» И хриплый, страшный, звериный рев Андерса Вали-Напролом:

«Идиоты! Умирать должен враг, а не вы! Поняли?!»

– Майне герен! Рискну напомнить, что в нашем... э-э-э... гарнизоне объявлена тревога. Мы в некотором роде на военном положении, – отставной лейтенант сделался мил и приятен. – А посему тех, кто не выполняет приказы... Р-расстр-реляю! Ко всем дьяволам! На месте без исповеди! Смир-рно!

Строй окаменел.

– Церемониальным шагом! К месту постоянной дислокации! Бодро, весело, рьяно! И этого красавца... взять с собой! Шагом марш!

Трость не без удовольствия ткнула в центр черной тени, где прятался Воплощенный Романтизм. Шпагу у милого Андерсена уже забрали. Оружие оказалось бутафорским – из реквизитной Драматического театра.

– Нет! – пискнула тень. – Я могу! я хочу! Я требую, наконец!..

Торвен и головы не повернул.

– Связать и запереть в сушильный шкаф. На два замка. Нет, на три. Командуйте!..

Последнее относилось к Дон Кихоту. Адъюнкт вздохнул, дернул себя за чахлую бороденку, посмотрел на викингов:

– Господа, церемониальный не забыли? Левую ступню параллельно земле на четверть метра...

– Гере кастелян! – донеслось с галереи. Сеньор-сержант Оге Ольсон бдил. – Осмелюсь, однако, доложить. Пока вы там парады разводите, у нас война началась.

Сцена шестая

Мертвый колокол

1

– Одна, вторая...

Серая тень метнулась к подножию статуи, задержалась на миг.

Сгинула.

– Третья...

Старина Ольсен загнул мосластый палец. В ответ издалека донесся раскат грома. То ли отозвалась пушка Кронборга, то ли подступала опоздавшая гроза.

– Четвертая!

Вот она, серая – у запертых ворот. Покрутилась, ткнулась носом в калитку; пропала. Зануда не стал загибать пальцы. Может, четвертая. А может, первая по новому кругу пошла. Сеньор-сержант поторопился с объявлением войны. На данный момент перед замком кружила стая бродячих шавок.

– Это не собаки! – Эрстед проводил глазами вертлявую гостью. Меж бровями полковника залегла крутая, угрюмая складка. – И не волки. Волков в Дании перебили сто лет назад.

Торвен пожал плечами:

– Допустим, кто-то открыл клетки в королевском зверинце...

– И все волчары кинулись в Эльсинор? Гамлета на трон сажать?

Оге Ольсен не без сожаления погасил фитиль. Испанка-аркебуза смотрела в сторону «шавок». Молчала. Берегла аргументы – свинцовые, увесистые.

Стая обложила замок с полчаса назад. Ни рычания, ни лая, ни визга. Подбегут, оглядятся, понюхают – и прочь. Торвен начал подумывать о том, что загадочный враг просто отвлекает внимание. По здравом размышлении он отбросил эту идею. Замок – квадрат на холме. Три его стороны стоят над обрывом – цирковой акробат не залезет, сорвется. Для пущей верности (и согласно боевому расписанию) на донжон отправлен наблюдатель. Предупредит, если что.

Раз – собака, два – собака...

– Ух ты!

Не собака! Луна вырвалась из-за туч, рассекла лучом-мечом подлый туман – и тень обрела фактуру. Морда узкая, уши острые, как у эльфа. Гребень вдоль спины, широченная грудь, хвост-веревка с львиной кисточкой. По бокам – темные пятна; по хребту – черная полоса...

Лунный меч спрятался в ножны. Тень крутнулась возле мраморного Ольгера, отбежала к прибрежным валунам, исчезла в тумане. Эрстед присвистнул, сеньор-сержант помянул дьяволову бабушку. Зануда помечтал об окулярах с толстыми стеклами.

Пора, пора...

– Читал о таких, – заявил Андерс. – По-моему, они водятся в Южной Африке. Гиена, или что-то вроде...

Тишину разорвал вой – тоскливый, долгий. Он оборвался на самой высокой ноте; начался вновь, еще громче. Твари выли, оглашая даль Эресунна дикой жалобой на несовершенство мира.

– Прикажете пальнуть, гере кастелян? – сеньор-сержант достал огниво. – Как есть, надоели заброды!

Эрстед стоял у края стены, глядел вниз, в кисельную мглу.

– Не надо. Стрелять по животным за то, что бегают возле замка? Это редкий вид, за него в Королевском обществе нам в ножки поклонятся. Торвен, в замке есть сеть?

– Внимание!

Белесый занавес лопнул, пропуская очередного любителя музеев. Две руки, две ноги – человек. Ноги узоры пишут, а руки помогают. Курс бейдевинд, меняя галсы, жутким зигзагом – от берега к замку. Недаром одет, как моряк. Бушлат – шведский bussa rong на теплой подкладке; рыбацкая шляпа-дождевик, бахилы с высокими голенищами.

Первый, за ним – второй; третий...

И опять – ни соленого словца, ни шума, ни вздоха. Лиц не разглядеть – укрылись под широкими полями шляп. Добрели морячки до Эльсинора, постояли, свесив ручищи-плети; без звука повернули в обратный путь.

«Пьяницы?» – чуть не вырвалось у Зануды.

Шатаясь, троица ковыляла к пристани. Теперь они двигались чуть быстрее, словно их ждал не холодный, мокрый причал, а таверна дядюшки Свена – фасолевый суп со шпиком, окорок да стаканчик джина. Но далеко не ушли – дружные тени метнулись наперерез. Миг – и компания молчунов прежним зигзагом направилась к замку.

Овчарки подгоняли стадо: слева, справа, сзади.

– Эй! – не выдержал Эрстед, высовываясь из-за стенного зубца.

Щелк! – бодро ответила пуля, срикошетив о кирпич.

Полковник отскочил, прижимая руку к щеке. Стрелок-невидимка промахнулся, но острая крошка, отлетев от камня, догнала жертву. Стреляли из пистолета – длинноствольного, похоже, дуэльного. Французский «Гастинн-Ренетт»?

Зубастый приятель! Да-да, ты, с зонтиком!

Где прячешься?

– Ах ты, образина шведская! – возопил Ольсен. – Пулять, значит?!

Ба-ба-бах! – разделила его возмущение аркебуза.

Идущий впереди моряк рухнул навзничь – пуля угодила в грудь.

– А вот так! – наставительно резюмировал сеньор-сержант.

Торвен стрелять не спешил, храня заряд на крайний случай. Он не сомневался – крайних случаев этой ночью будет с избытком. Слишком просто все складывалось. Радовала лишь наступившая ясность: стреляют – значит, бой.

И южноафриканских гиен ловить не надо.

Сеньор-сержант с ворчанием перезаряжал аркебузу. Эрстед держал оружие наготове, не сводя глаз с приближающегося врага. Зануда же смотрел не на идущих – на лежащего. На бушлате – темное пятно, широко разбросаны ноги в бахилах; руки застыли, закоченели... Нет, шевелятся. Руки – левая, правая. Ага, вот и ноги ожили.

Застреленный встал и пошел – галсами, против ветра.

– Ах, злыдень! – сторож плюнул в сердцах, отставил в сторону аркебузу, застучал подметками по ступеням. – Ужо я тебя, паскудника...

Бах! – подбодрил старика пистолет Эрстеда.

Полковник тоже сделал свои выводы. Пуля угодила не в человека – в тень-пастушку. Раздался отчаянный визг. Тварь отскочила в сторону, завертелась на месте, ловя собственный хвост. Вскоре она снова двинулась к воротам, но уже по широкой дуге.

– Ишь, каверзы строят, шведы проклятые!..

Сеньор-сержант вернулся – и не один. С ним была подружка – огромная, выше Ольсена, с примкнутым штыком-багинетом. Торвен прищурился, всматриваясь. Знаем мы вас, фрекен. Русская фузея из пятого зала. Не драгунская, не пехотная – «великанская», 1716 года. Вильгельм Прусский заказал у царя Питера отряд гвардейцев – чтоб не ниже семи футов росту. Перешерстили Россию сверху донизу, нашли полусотню гигантов – их и вооружили «великаншами», изготовленными на оружейных заводах Тулы.

Слабонервных посетителей фузея вводила в ступор: «О-о! Эти русские медведи!..»

Бу-у-ух!

Отдача чуть не сбила славного ветерана с ног. Хорошо еще, что Ольсен удачно примостил фузею на стене. И вновь – попадание, на этот раз в живот бродячему матросику. Упал, бедолага. Замер, напомнив застреленного на дуэли Галуа. Содрогнулся. Встал с развороченным брюхом.

Пошел...

– Ты, старый крот? Как скор ты под землей! – не удержавшись, процитировал Зануда. Ночной кошмар настроил его на философский лад. – Полковник, что там дальше?

– О день и ночь! – мрачней тучи, подхватил Эрстед. – Вот это чудеса!

– Мятежный дух! А дальше, господа, себя с любовью вам препоручаю...

«Стадо» сгрудилось у ворот. Тени торопили, подталкивали мордами. Неуязвимые морячки топтались на месте, затем, не сговариваясь, ударили кулаками в створки. Потревоженное, загудело железо.

– Закрыто, приходите завтра, – Эрстед перезарядил пистолет. – Филон, старый крот, проклял науку и возлюбил некромантию. Забыл, что это – тоже наука, связь материи с энергией. С его знаниями проще простого науськать на врага стаю гиен и охмурить шайку пьянчуг...

– Это не пьянчуги! – возмутился сеньор-сержант. – Гере кастелян! Это шведы! Потопельники из-под паруса. Не лежится супостатам! Мало им Норвегии, Зеландию подавай! Ничего, и на вас карачун найдется!

Умчался Ольсен – лишь отстучали дробь подковки на каблуках. В ответ, в спину сержанта, в уши защитников – настойчивый стук. Шведы-потопельники не унимались. Лупили в ворота ядреными кулачищами. Им дальним эхом вторил гром.

Гроза шла на осажденный Эльсинор.

– Шведы, – без всякого выражения повторил Зануда. – Гиены. Нептун. Андерсен со шпагой. О-хэй-и-йодле-йодле-хэй!..

– Солдат за милку пьет! – откликнулся Эрстед.

Гул стих, морячки застыли, тени опять начали круженье. Бегали, возвращались, тыкались носами в бушлаты. Рискнула выйти луна, осветила пятна на шкурах, гребни на спинах, кисточки хвостов. Млечный огонь упал на шляпы, забрался ниже, под козырьки, осветил лица... личины...

Бравый сеньор-сержант не ошибся.

– Из-под паруса, – Андерс Эрстед перекрестился.

Торвен моргнул: на его памяти полковник творил крестное знамение впервые. Самому же Зануде очень захотелось сплюнуть. Сдержался не без труда. Все-таки люди. Были. А он их еще колоколом дразнил – с флагмана-«Вазы»...

Бом-м-м!

Мысль показалось дикой, но в духе происходящего. Мертвый колокол с мертвеца-корабля... Кому еще вставать под него, как не этим? Дама Логика, сочувствуя, вздохнула. А ведь Филон мог знать про колокол. Тайна Полишинеля, во всех путеводителях прописана.

– Пся крев! Никак без нас начали?

2

Будем пить и веселиться,
Станем жизнию играть...

Сочный баритон разнесся над оторопевшим Эльсинором. Те, что ждали внизу, в партере, оценили арию по достоинству. Острые морды взметнулись к импровизированной сцене, сверкнули оскалом: «Браво-оу-у-у!»

Гиены требовали продолжения.

Пусть безумец суетится,
Нам на это наплевать!

Веселый напев из «Мраморной невесты» Фердинанда Герольда заставил Зануду последовать примеру командира – сотворить крест. И не как-нибудь, а от чистого сердца, словно перед конфирмацией. Всякого можно было ожидать от князя Волмонтовича, но чтоб концерт? Не тебя ли, манекен, три часа назад несли к помосту четыре капитана?

– Кстати!

Гере Торвен с запозданием сообразил, что в его левую руку вложили тяжелый длинномерный предмет. Едва не уронил: глянул – и оценил. Ружье, казнозарядка Паули. Десять выстрелов в минуту. Одобрено военным министерством Франции и лично Наполеоном Бонапартом. Впрочем, пока бюрократы министерства множили документацию, императора благополучно разгромили – и ружейных дел мастер Самюэль-Иоганн Паули канул в безвестность.

Все лавры бедняги достались немцу Дрейзе и французу Лефоше.

– Патроны – у ясной панны Пин-эр. К сожалению, по жалкому десятку на... э-э-э... личико. Андерс, держите, взял и на вашу долю. Olsen, przyjaciel, dobra fuzyja!

Князя переполняла энергия. Он снова ненадолго исчез. Вернувшись, поднял к луне нечто, похожее на его замечательную трость. Древко, цепь, украшенная шаром – точь-в-точь всклокоченная голова ребенка...

«Разбойник!» – вынес приговор Торвен.

Он был прав. Лучший экспонат второго, средневекового зала – моргенштерн Иоанна Разбойника, герцога голштинского. Личный трофей Гарольда Синезубого, объединителя Дании. Железная рукоять, железная цепь; увесистая «звезда» с острыми «зубами»...

Настроение поднялось. Не из-за новых «фузей» и грозного трофея – из-за компании. Торвен вдруг понял, что воскресший Волмонтович начинает ему нравиться. А голос какой! Жаль, поет всякую ерунду.

«Мраморная невеста»? Фи!

Пусть недолга наша радость,
Мы лишь гости на земле!
Мы утопим нашу младость
В поцелуях и...

– Побереги-и-ись!

Нутряной бас сеньор-сержанта прервал легкомысленный куплет.

– Я вам покажу Зеландию! – колеса чиркнули по плитам галереи. – Мертвяки стокгольмские, свеоны драные! В аду, на сковородах, помнить будете!

– Гере Ольсен, – осторожно начал Эрстед. – Может, не стоит? Все-таки экспонат?

Торвен и сам разглядел, что именно прикатил неугомонный Ольсен. Тупанг – персидская пушчонка, жемчужина азийского отдела. Бьет недалеко, зато картечью. А уж шуму! – прямо восточный базар...

– Икспанат не икспанат, а до кишок прошибет!

Развоевавшегося сторожа было не остановить. Закончив возиться с тупангом, он поджег фитиль:

– Ухи закрыть!

Команду Зануда выполнил честно, чем и сберег барабанные перепонки. «У-у-ух!!!» – отскочило от ладоней, пошло эхом гулять по берегам Эресунна. В ответ – новый раскат, уже ближе.

Гроза набирала ход.

– Однако! – восхитился князь. – Макабр, господа!

Он указал вниз. Макабр был налицо: тени сгинули, из трех «потопельников» осталось двое – и большущее пятно в придачу. Ошметья разлетелись по сторонам, сомнительным образом украсив пейзаж.

– Варварство, – не удержался Эрстед. – Ужас!

– Покорнейше благодарю, гере кастелян! – Оге Ольсен приложил пятерню к каске. Наклонился к тупангу, мазнул пальцем по горячему металлу. – Никак лопнула! Вот же сарацины, пушки приличной отлить не могут! Дозвольте русский «единорог» выкатить?

– Это лишнее!

Волмонтович поудобнее взялся за моргенштерн, сверкнул черными окулярами:

– Господа! Признаться, особой опасности я не вижу. Три гиены, два чучела. Но если вас они смущают... Панна Пин-эр! В углу я видел веревку...

Веревка нашлась – толстая, с узлами; не иначе от строителей осталась. Князь с удовлетворением хмыкнул, завязал петлю, накинул на ржавый крюк; подергал для верности.

– Задача на одну арию. Андерс, что закажете?

– На усмотрение гере лейтенанта, – подмигнул Эрстед.

Торвен кашлянул. Ну, если на мое усмотрение... Свеженького хотите? Французистого? Не дождетесь!

– «Милосердие Тита». Вольфанг Амадей Моцарт.

– Ну вы и ретроград! – восхитился князь. – «Del più sublime soglio», ария императора Тита? Две минуты с половиной... Пошел!

Крепкие руки ухватились за веревку.

– Ma chè? Se mi niegate...

Черный силуэт скользнул за край зубца.

– ...Сhe beneficio io sia, che mi lasciate?

Ария писалась для тенора, но баритон Волмонтовича вполне справлялся. Приятно слышать настоящую оперу, а не какого-то, прости господи, Герольда. «Мы утопим нашу младость...» Чему такое научит молодежь? Викингов-лаборантов? То ли дело – Моцарт. Смысл, идея; даже, не побоимся этого слова, философия.

«Единый плод от трона я желаю – стать Милосердным искренне мечтаю...»

Del più sublime soglio
L’unico frutto e questo...

Зануда аж зажмурился от удовольствия. Сияет огнями зал Пражской оперы. Взмах волшебной палочки кудесника-дирижера. Первые, сладчайшие звуки увертюры... О, Прага! Это вам не Вена, где свихнулись на «Женитьбе Фигаро».

О, Моцарт!

О, лейтенант Торвен! Бой идет, болван!..

Торвен мысленно приговорил себя к расстрелу и, опираясь на ружье, как на костыль, с невиданной резвостью подскочил к краю стены.

Tutto e tormento il resto,
E tutto e servitù...

Тело второго «потопельника» рухнуло прямо в отвратительное пятно. Задергалось, затрепыхалось скользкой медузой. Морячок пытался встать – без толку. Куда угодил шар моргенштерна? какие сокрушил кости? – гуманист по природе, Торвен целился бы в позвоночник. Но у князя могли быть иные предпочтения.

Тень!

Зануда закусил губу. Болванов из-под паруса и впрямь не стоит бояться. Но этих... Тварь вынырнула из мрака и молча, не издав ни звука, кинулась на князя. Тот почуял, обернулся, но тень мчалась слишком быстро...

Бах!

Дикий визг, полный боли и ненависти.

Андерс Эрстед управился с ружьем одной рукой, примостив изобретение Паули между зубцами стены. Вспышка выстрела сделала тайное – явным. Течет пена с клыков, дыбом встал гребень на черной спине, хвост лупит по ляжкам. Пуля не убила, но задержала хищника, подарив Волмонтовичу нужную секунду.

Князь отсалютовал моргенштерном, раскрутил вокруг себя «звезду» разбойного герцога, взвинтил ночь свистом...

Тени попятились.

Che avrei, se ancor perdessi
Le sole ore felici...

«Готов отринуть власти бремя прочь, дабы друзьям в тяжелый час помочь...» Перенеся вес на здоровую ногу, Торвен без особой спешки прицелился. Вот она, мишень, – несется, как сухопутный пироскаф британца Стефенсона, на всех парах.

Бах!

Визг, вой. Жаль, надежных разрывных пуль в наше время не изобрели.

– Браво, лейтенант!

Третий «потопельник» удался на диво резвым – нырнул под «звезду», упал на четвереньки, неуклюжей рысцой потрусил к спасительному причалу. Там родной парус, там можно тихо умереть... уснуть... видеть сны... Не в силах завернуть дезертира, гиена старалась любой ценой достать князя – извивалась по-змеиному, прыгала, заходила сбоку. В лунном свете ее шкура казалась залитой кровью.

Увернувшись от клыков, Волмонтович бросился вдогон шведу.

Al merto, e alla virtù?
Del più sublime soglio...

Торвен даже не сумел определить, кому досталось первому. Кажется, все-таки гиене – разразилась лающим плачем, откатилась за статую Ольгера. Дезертир тоже лег в траву – вздрагивающая куча тряпья, из которой нелепо торчали сношенные бахилы.

«Отдыхай, свеон, – кивнул гуманист Зануда. – Завтра труповозку пришлем».

Все?

Ба-бах! – возразила аркебуза.

Сеньор-сержант бил в яблочко, верней, в бок хитрой твари, прыгнувшей на Волмонтовича из-за постамента. «От вам всем, нежить стокгольмская!» – ветеран огладил седые усы, подбоченился, по грудь высовываясь из-за зубца...

Щелк!

Знакомый выстрел: «Ментон» или «Гастинн-Ренетт»...

На этот раз стрелок-невидимка промаха не дал. Отставной сеньор-сержант Оге Ольсен кулем сполз на холодные камни галереи. Вместо рта, в обрамлении черных от крови усов, зияла дыра. Затылок старика разнесло в клочья. Подбежала Пин-эр, опустилась на корточки, кончиками пальцев коснулась шеи. Прощай, верный сторож!

Кажется, победу начали праздновать слишком рано.

– Князь, назад! Возвращайтесь!..

Уцелевшая гиена скользила от берега, утонувшего в тумане. Тварь шла не одна. Перед ней двигался строй новобранцев. Сутулые спины, поникшие головы, ходьба зигзагом. Лиц не разглядишь, но оно и к лучшему. И по одежке не встретишь: тот – моряк, этот – в цивильном, который с краю – в нищенском рванье.

Трое... четверо... семеро...

– Князь!!!

Прыжок, другой. Руки князя вцепились в веревку. Он напоминал пирата, идущего на абордаж. Зубы закусили цепь славно послужившего моргенштерна – не брошу, приятель! Вместе бились, вместе уйдем...

Волмонтовича встретили аплодисментами. Зануда аплодировал громче всех. Bravo! Bravissimo! Виват, баритон! Князь церемонно раскланялся, взял оружие в руки, грохнул «звездой» о стену.

– И все-таки Моцарт, – заметил он, – не мое. Ольсен, старина... Ольсен!

Стоя над убитым стариком, князь поднял руку ко лбу, словно собираясь перекреститься. Раздумал – птицей, сбитой влет, рука упала вниз.

– Жалко дзяда... Ну, что у нас в итоге?

Торвен вздохнул: ария удалась на славу, в итоге же – пшик. Вместо двух «чучел» – десяток. Вот по кому прозекторская плачет. Велик улов у подлеца Нептуна! И серые тени при деле – суетятся, гонят очередное стадо на бойню...

Над ночным Эресунном ударил гром. Слепящая вспышка молнии рассекла туман, высветив и осажденных, и штурмующих. Луна шарахнулась прочь, защищаясь тучами.

– Панове, жизнь прекрасна! – с нарочитым оптимизмом воскликнул князь. – Пан зацный Филон – и вправду блазень. Навел хлопов-дохляков! Им разве что головами в дверь стучать...

– Нет, Казимир, – возразил Эрстед. – Вспомни Париж...

– Париж! Клянусь честью, Андерс... Нас больше не поймают. Париж! Ах, господа!..

Пусть недолга наша радость,
Мы лишь гости на земле...

Ответом ему был скрип – долгий, протяжный. Куплет из «Мраморной невесты» повис в сыром воздухе, пахнущем кровью и озоном. Еще ничего не понимая, но чуя беду, Зануда схватил ружье, проверил, заряжено ли...

Опять скрип – и тяжелый удар.

Первой сообразила Пин-эр. Вскочила, схватила фитиль от аркебузы, махнула в сторону ворот – туда, где стоял принц Ольгер.

– Матка боска...

Пьедестал был пуст.

Каменная крошка усыпала траву, обозначая путь того, кто сошел с высот вечности на грешную землю. Ольгер, Мраморный Жених, услышал зов своей невесты. Тени вьюнами вертелись у ног его высочества – подталкивали, указывали путь, с нетерпением скакали, облизывая статую черными языками. Мрамор не спорил – шел. Не гнулись колени, гладкая поверхность змеилась трещинами; отпало, покатилось по земле навершие меча.

Принц Датский, сторож Эльсинора, спешил заменить убитого напарника.

– Ворота!

Выстрелы слились в один. Мрамор брызнул осколками, с глухим стуком упали на траву два пальца, отбитых пулей. Ольгер не дрогнул, не остановился. Ворота были уже рядом – на расстоянии каменного меча.

Тр-р-р-ресь!

Зануда печально вздохнул. Когда замок приводили в порядок, была идея восстановить настоящие ворота – двойные, с железной решеткой и подъемным мостом. С ними даже взбесившемуся камню пришлось бы повозиться. А с этой пустяковиной... Створки, хоть и обитые железом, капитулировали. Сорванный засов упал на землю.

Ольгер вступил в Эльсинор.

– Колокол! Лейтенант, колокол!

Торвен кивнул, примериваясь, как удобнее доковылять до медного раритета – и вдруг замер. Прежняя мысль вернулась, обожгла. Колокол с корабля-утопленника. Кого он может позвать? Чушь, конечно, мистика и суеверие...

А эти, внизу, простите – кто?!

– Полковник... Связь материи с энергией... Наш колокол – с «Вазы»!..

Не договорил, прикусил язык – поздно. Волмонтович, пожалев инвалида, подбежал, схватился за веревку. Торвен без всякой нужды зажмурился.

Бом-м! Бом-м-м-м!

Гудит мертвяк, старается. Mortos voco! Мертвых зову!

– Уходим! – Эрстед забросил за плечо бесполезное ружье. – Но сначала...

Всплеснули полы халата. Скользнула на пол галереи меховая шапка. Одним прыжком, яркой нездешней бабочкой, Пин-эр взлетела на ограждение, встала над внутренним двором. Поискала глазами Зануду, что-то изобразила быстрыми жестами.

– Она хочет петь, – бледнея, перевел полковник. – Господи! Торвен, она собирается петь для тебя. Как князь... Стойте! Госпожа Вэй, не делайте этого! Вам нельзя разговаривать...

Зябкий ветер сдул бабочку с камня.

– Вы неотразимы, пан Торвен, – хмыкнул князь, не теряя присутствия духа. – Вы прямо-таки дон Хуан! Казанова!

Сглотнув комок, застрявший в глотке, Зануда вытер ладонью мокрую лысину. Казанова и есть. Амурчик, rassa do rassi! Он ждал песни, но снизу донесся немелодичный крик на китайском, и сразу за ним – хриплое рычание. Гиены так не умели. Во дворе что-то происходило, что-то ужасное...

Не увиливайте, гере Казанова. Во дворе – девушка. Одна среди нежити. Поет для вас лебединую песню. Не желаете спеть дуэтом? Верная трость с обидой звякнула о камень. Опять! Хозяин, я и потеряться могу. Или Волмонтовичу продамся, в запасные.

– Торвен, вернись!

Извини, командир. Ступени – под ногами... под задницей. Хромать долго, зато съезжать быстро! Забыл, как это делается, дружище? Вспоминай молодость! Сначала ружье... А теперь – песню!

Жизнь лишь одна, хоть плачь, хоть пой,
Дает или берет —
Мы на врага попрем войной,
Лишь кочет проорет!
О-хэй-и-йодле-йодле-хэй!..

Лейтенант Торбен Йене Торвен шел в рукопашную.

3

Во дворе бушевал самум. Взявшись неведомо откуда, густая пыль мазнула по губам, скользнула в ноздри. Зашелестела, обволакивая трепещущим коконом, забралась за ворот сюртука, заползла под рубашку.

– У-удуш-ш-шу-у-у-у!

Пыль была влажной и ледяной, как песок на отмелях Эресунна. Авангард Нептунова воинства, подкрепленный африканским ветром. Моргая, плохо видя цель, Зануда выстрелил по ближайшей гиене – навскидку, с колена.

– Торвен! Мы здесь!

Голоса сзади – Эрстед с Волмонтовичем бежали по лестнице. И молчание впереди – в воротах. Там, в проломе, Командором, явившимся в ночи за грешным доном Хуаном, стоял Ольгер. Нет, плыл – медленно и неумолимо. Кто-то всемогущий – но не всемилостивый! – приподнял махину над землей, поддержал мощной ладонью, властно толкнул в спину.

За принцем гурьбой валила свита – плечом к плечу, едва протискиваясь в отворенный вход. Мертвецы тоже изменились – шаг затвердел, руки-плети сжались в кулаки, готовясь к доброй потасовке. У крайнего – сабля или длинный нож...

Проклятый колокол! Взбодрил своих!

Торвен взглядом поискал Пин-эр. Почему-то казалось, что девушки он не найдет. Вместо китаянки обнаружится рычащий монстр, дракон с чешуйчатым хвостом... Вот! Не дракон, не пес-цербер – хрупкий мотылек в центре пыльного облака. Кружит в танце с двумя тварями. Порхает с одного плотоядного цветка на другой, отряхивает с лепестков черно-багряную пыльцу.

Донна Анна лицом к лицу встречала Каменного Гостя, заслоняя любовника собой. Офелия с отравленной шпагой рвалась к безумцу Гамлету: «Принц, у меня от вас есть подношенья! Я вам давно хотела их вернуть...»

– Лейтенант!

Бабочка взлетела. Большая, ослепительно яркая – вспышка в ночи. Не песня – рык. Ненависть, презрение, надежда в едином нечеловеческом звуке. На огонь, в пламя, сама – пламя, сама – пожар. Расшвыривая утопленников, опережая гиен, Пин-эр неслась вперед – молния из тучи, дочь грозы, хлопая убийственными крыльями...

...и врезалась в статую.

– Уходим, Торвен!..

В голосе полковника – усталость и боль. Видать, заныла сломанная рука. Зануда с сочувствием вздохнул. Он еще успел увидеть, как погиб Ольгер, Принц Датский. Страж-изменник Эльсинора вздрогнул, пошел сеткой трещин, валясь с поддерживающей его ладони. Миг – и рукава халата взметнулись над грудой бессильного мрамора.

А бабочка уже гнала растерявшуюся свиту прочь со двора.

– Уходим, уходим...

Надвинулся громоздкий силуэт Башни. Зануду тащили под руки, не давая оглянуться. Он мог только слышать. Далеко позади, вне замка, бабочка заканчивала свою песнь. Ей вторил гром – гроза наконец-то одумалась, накрыла Эльсинор рокочущим покрывалом. Дождь медлил, зато трезубцы молний – настоящих! – били, не переставая.

Одна, другая, третья...

Его ослепило. Словно какой-то шутник решил порадовать защитников фейерверком. Горящие цветы расцвели над черепицей крыш. Вернулся день, обнажив скрытое – ровный квадрат двора, острый силуэт донжона, гладкую кладку Башни, застывшей в грозном молчании.

– То была галерея, панове? – с истинно светским любопытством осведомился князь. – Когда мы уходили, юнаки носили туда порох...

– Да, – подтвердил Эрстед. – Казимир, бери левее. Подземный ход – там.

Башмаки скользнули по булыжнику. Глухо ударил о камень приклад – ружье упрямый лейтенант Торвен волок с собой. Цель была близка – открытая дверь первого этажа, одна из нескольких в этом крыле. Такая же, как сестры-близняшки, за исключением странных колонн по бокам – массивных, темных до черноты. Теперь, когда деревянная галерея взорвана, попасть в Башню можно лишь отсюда.

...бабочка!

Посмотреть назад он сумел на пороге, когда его отпустили. Оперся на ружье, крутнулся, устоял на ногах. Двор пуст и гол. У ворот плавает серое облачко. Шум драки стих. Стал слышен перестук капель по брусчатке – дождь соизволил начаться.

Дождь...

– Все готово, гере Эрстед!

Их встречали. Дон-кихотская бородка – и рыжая шевелюра.

– Вы идите, а мы за вами!

– Мы Арне дождемся. Он на донжоне... наблюдатель...

– Вместе, – разлепил губы полковник. – Мы тоже... Подождем.

Дождь свирепел, не капал – лил вовсю. Гроза разбушевалась. Молния, молния... Земля подпрыгнула. Неужели рьяные викинги решили взорвать галерею по второму разу? Для пущей верности?

– Громоотвод! – Дон Кихот переглянулся с рыжим. – Прямо в Башню!..

Настал черед переглядываться остальным. Расхохотался Андерс, оскалил зубы гере Зануда, сверкнул окулярами Волмонтович.

– Банка!!!

– Живем, майне герен!

– Я здесь!

Из темноты вынырнул паренек в насквозь мокрой одежде. Белокурые волосы – торчком, в левой руке – кавалерийский пистолет, определенно из экспозиции. Пятый зал, отдел «Семилетняя война».

– Гере Эрстед! Когда я уходил с донжона... У берега... словно каша вскипает!..

Зануда хотел переспросить, уточнить у торопыги. Каша – какая именно? Со смальцем или без? И вообще, что за поэзия в устах будущего ученого? Хотел, да не успел.

– Пин-эр!

Сцена седьмая

Ах, наш милый Андерсен!

1

Девушка шла по двору – спотыкаясь, опустив голову. Исчезла бабочка, сгорела в огне; спета ужасная песнь. Шелк халата – в мокрой грязи. Затерялся тонкий поясок. Влажные, отяжелевшие волосы упали на плечи.

Усталый, еле живой человек уходил от Смерти.

Смерть не торопилась – ползла сзади. Гиены трусили осторожной рысцой, стараясь не подходить слишком близко. Топали «потопельники» – обмякнув, утратив боевой задор. Топ-топ-топ...

– Целься!

– То им, пшепрашам, как элефанту – дробина, – Волмонтович одернул сюртук, аккуратно снял окуляры, отдал полковнику на хранение. – Арии не обещаю. Литвинская партизанская, a capella. «Песня повстанческого коня», господа...

Постоял секунду-другую, собираясь с силами.

Бледность вернулась на щеки князя. Не воск манекена – синева стали. Как у покойника, заострились черты лица. В глазах, запавших от усталости, отразились вспышки молний: горячие, желто-алые огоньки. Дрогнули сухие губы:

Недзе там наперадзе, проста ля ракi,
Нас чакаюць сьвежыя царскiя палкi...

Волмонтович шагнул вперед, поправляя манжеты. Щеголь, шляхтич; ходячий гонор. Такой и под топор не ляжет в несвежей рубашке. Лишь сейчас Зануда сообразил, что князь идет на бой безоружный. Моргенштерн он отложил в сторону: отдыхай, боевой товарищ! Не мальчик, небось, почтенный цеп, в летах...

Сами управимся.

...А за iмi – вольныя неба i мурог —
Прага неадольная новых перамог...

Пин-эр брела, ничего не видя. Зато преследователи засуетились. Самая храбрая гиена перешла на бег, заходя сбоку – слюнявая морда, хвост-веревка хлещет кнутом. Стал громче топот мертвых ног. Потянулись гнилые пальцы, норовя ухватить безразличную ко всему добычу за ворот халата.

Цок, цок, цок, цок – вершнiкi на конях,
Цок, цок, цок, цок – ты зважай, народ...

Будто пародируя топот мертвецов, Волмонтович ударил подошвой о булыжник. Выкинул потешное коленце, за ним – другое. Князь явно входил в роль – то ли удалого повстанца, то ли его друга-коня, то ли обоих сразу.

Кентавр.

Цок, цок, цок, цок – i штандар з «Пагоняй»...

Тварь, уже готовая вцепиться в китаянку, слишком поздно заметила врага. Литвинский кентавр не бежал – летел. В уши ударил жалобный взвизг. Длинное, извивающееся тело вздернулось, как на дыбе.

Мелькнула белая манжета.

Цок, цок, цок, цок – клiча ў паход...

Визг захлебнулся. Оторванная лапа глухо стукнулась о булыжник. Кентавр швырнул плачущую гиену-калеку прочь, брезгливо вытер пальцы о брусчатку. Обернулся – резко, словно конь на скаку.

Притопнул левой, правой, готовясь пуститься в пляс:

Ты сядла не пакiдай, вер, што не зманю,
Толькi болей волi дай ты свайму каню...

Манжеты – белая и окровавленная – метнулись к клокочущей ненавистью глотке второго зверя. Тварь отпрянула, хрипя, оскалила желтые клыки.

Кентавр не отступал:

...Толькi болей волi дай – куля не кране,
Ты сядла не пакiдай, не цугляй мяне!

Гиена не выдержала – заскулила нашкодившим щенком.

Удрала.

Подпрыгнув, кентавр оглушительно свистнул вслед беглянке. Пин-эр уже стояла рядом с ним – измученная, безмолвная. Легко, как жених – невесту, Волмонтович подхватил китаянку на руки, смерил надменным взглядом толпу «потопельников». Забыв о приличиях, о шляхетском достоинстве, харкнул под ноги самому настырному – верзиле в драной матросской фуфайке.

Назад он шел не торопясь, боясь потревожить девушку. Когтистая лапа попалась под ногу, и князь пнул ее, отбросив подальше – кыш, падаль!

2

– Я – на склад. Князь, Пин-эр и Торвен со мной, – Эрстед закинул ружье за спину, устало повел плечами. – Надо проверить систему защиты. Остальные...

– Все на постах, согласно расписанию, – отрапортовал Дон Кихот, пятясь к двери. – Поспешить бы, а?

Зануда мысленно согласился. Пора! Толпа близко – лица видать. Колокол «Вазы» поднял всех – и погибших в недавнем Мальстреме, и сгинувших в прошлые шторма. У некоторых и лиц-то нет – лопнула темная шкура, наружу глядит желтая кость.

Полная мобилизация!

– Потом я вернусь к иллюминатору...

– Нет, полковник!

Лейтенант Торвен потянулся, разминая кости, тронул ладонью ноющее колено. Не боец! Но остальные не лучше. Воскресший Волмонтович, нет слов, кентавр – но кому-то ведь нужно нести девушку?

– Возле иллюминатора подежурю я. Ты нужен на складе. Кроме того, в два конца ты не успеешь. А если они пройдут Банку... К чему тогда были все эти танцы?

Лицо Эрстеда дрогнуло, как от зубной боли. Словно вновь он стоял у свежей могилы. Холм мерзлой земли, торчат не кресты – сабли с грязными кистями на эфесах. «Прощайте, волонтеры! Нет, до свидания. До скорого!..»

Из Черного полка домой вернулась десятая часть.

– У тебя дети, Торвен.

– У тебя тоже, – равнодушно ответил Зануда. – Удивил!

– Гере Эрстед! Пора!..

Дон Кихот нервничал. Даже рыжий ловец угрей – и тот пятился в глубь Башни. Белокурый Арне-наблюдатель уже спустился вниз, благо не держали.

– Хорошо, – вздохнул полковник. – Кто знает, где рубильник?

– Я! Я знаю! – с радостью выкрикнул рыжий.

– По моей команде! – Эрстед дождался, пока Волмонтович исчезнет в темноте со своей драгоценной ношей. – Торвен? Ты как без трости?

Зануда ударил о порог прикладом ружья.

Оба выжидали. Мертвецы идут на приступ – такое и Александру Дюма не придумать. Дешевка она, мсье, ваша «Нельская башня»! Ближе, ближе... Пустые глаза, пустые глазницы. Тянутся закостеневшие руки, отпали челюсти, висят распухшие языки. Авангард подошел вплотную – десять-пятнадцать шагов, и толпа вольется в дверь, сминая двух глупцов. Д-дверь, как говаривал убийца старины Ольсена, зубастый негодяй с чудо-зонтиком...

Слева – пара колонн. Справа – пара колонн.

Молчаливые часовые.

– Отойдем от греха! – крепкая рука ухватила Торвена за локоть, потянула в коридор. – Ох, что-то будет... Честно говоря, я сам плохо знаю, что сейчас будет. Ты мне веришь, лейтенант?

– Верю...

– Ну и славно. Рубильник!

От вопля полковника у Торвена зазвенело в ушах.

– Есть – рубильник! – донеслось из подземных недр.

– Зажмурься, лейтенант!

К счастью, Зануда успел вовремя выполнить приказ. Ослепило, но не слишком. Проморгавшись, он вытер слезы – и увидел. Между парными, угольно-черными колоннами, охраняя вход, плясали, выгнув спины, огонь-коты. Дыбом шерсть, белая с синим отливом. Распушились генеральские усищи, брызжут искрами. На клыках кипит слюна, пузырится.

Шипят зверюги, пугают врага...

Есть такая кошачья порода: электрические дуги. Знатные котоводы старались, выводили: русский физик Василий Петров, «англичанец» Гумфри Дэви – и итальянец Алессандро Вольта. Всем миром, значит, работали.

Гроза изумилась, громыхнула, восхитившись делом рук человеческих. Над мокрыми волосами «потопельников» вознеслись струйки пара. Запахло озоном – так остро, что Торвен чихнул. Расчихались и гиены – твари пятились, воротили морды, плакали навзрыд хриплыми детскими голосами. Хотя огонь-коты вроде бы ничего не могли им сделать...

Если, конечно, не совать хвост в пламенную пасть.

Воздух потрескивал, напоенный электричеством. Зануда дышал полной грудью, чувствуя, как возвращаются силы. Зато мертвецы ложились на булыжник один за другим и застывали. Складывалось впечатление, что шипение вольтовых дуг – нет! само присутствие бешеных котов! – изгоняет прочь злую волю, направлявшую Нептуново стадо.

Задние, кто не захотел коченеть в Эльсиноре, поворачивали обратно, тащились к воротам, ускоряя шаг – спешили в мокрую, холодную могилу. Домой, в глубины Эресунна! Гиены не препятствовали. Твари старались не глядеть на сверканье между колоннами. Но их будто на веревке тянуло, выворачивало толстые шеи...

– Уходим!

Дощатая дверь захлопнулась.

...они остались втроем: Торвен, рыжий и Дон Кихот.

Рыжий задвинул противно взвизгнувший засов. Зануда не обольщался – вряд ли вольтовы дуги выведут из строя всю армию Филона. Батарей надолго не хватит. Задержат – и на том спасибо.

Дон Кихот снял с крюка фонарь.

– Идемте, гере Торвен. Мешкать не стоит.

– Я вам помогу!

Отказываться Торвен не стал, оперся о плечо рыжего. Дон Кихот шагал впереди, освещая путь. Идти приходилось согнувшись, чтобы не треснуться головой о потолочную кладку. Рыжий оказался услужливым, но очень уж нескладным – костыль из ловца угрей вышел не ахти. При каждом шаге Торвен впечатывал в пол приклад ружья.

Ничего, швейцарцы все делают на совесть – не развалится.

Сколько осталось патронов? Три? Четыре? Не важно. Сейчас главный патрон – Банка. Спасибо умнице-грозе и изобретению Бенджамина Франклина. Хватит на всех, с лихвой! – успеть бы...

Фонарь качался, свет плясал по тоннелю. Казалось – их мотает из стороны в сторону, как корабль в шторм. Сейчас флагман-фрегат пойдет ко дну, вода рухнет черной, давящей стеной, ворвется в легкие... Ударит, торжествуя, мертвый колокол. И Торбен Йене Торвен – бывший лейтенант, бывший помощник академика, бывший человек – встанет, спеша присоединиться к утопленникам, штурмующим Эльсинор.

На миг тоннель превратился в змеиное жало, раздвоившись. Издалека, сквозь толщу земли и камня, долетел глухой удар колокола. Торвен отчаянно замотал головой. Неужто – галлюцинации? Чудится плеск воды, вкрадчивый шепот за спиной. С потолка падают капли...

Нет тут никаких капель!

Здесь сухо. Работа с электричеством не терпит сырости. Каменная крошка скрипит под ногами. Пыльная кладка, паутина под потолком. Туннель перестал двоиться. И плеск воды утих. Хромой Бумажный Червь полз во чреве гиганта. Вот и желудок. Для червей он безопасен. Ползем дальше. А остальным – добро пожаловать!

Переварит, как миленьких.

Перед ними гостеприимно распахнулась крепкая дверь из дубовых досок. Так и оставить? Нет, слишком явный намек. Надо прикрыть, но не до конца. За дверью находилась круглая зала, шагов пятнадцать в поперечнике. В центре – толстая колонна, уходящая в потолок. На стенах горели масляные светильники. Панели из светлой липы – резьба, фигурные выступы.

Под ногами – толстый ковер; под ковром – слой асбеста...

Покрытие глушило звук шагов. Это позволило услышать: далеко, на том конце тоннеля, с треском вылетела дверь. Прорвались! Надо спешить. Осталось жалких семь шагов. Шесть. Пять.

Четыре...

Волной прибоя надвигался топот. Не знай Торвен, насколько узок проход – решил бы, что в подземелье ломятся боевые слоны Ганнибала. Скрежет когтей по камню, шуршанье, плеск... Нет, и впрямь – плеск!

...три. Два. Один.

Добрались!

Дверь – копия предыдущей – захлопнулась за спиной. Зануда устало прислонился к стене, перевел дух. Достал платок, вытер пот со лба.

– Благодарю за помощь, господа. Теперь уходите. Здесь я управлюсь сам.

– Вы уверены, гере?..

– Абсолютно. Бего-о-ом... марш!

Послушались. Унеслись.

– Рад видеть вас в добром здравии, дядюшка Торбен!

Непослушными пальцами Зануда расстегнул верхнюю пуговицу сюртука. Ему вдруг сделалось жарко. Напротив, на скамеечке, сидел Воплощенный Романтизм, положив руку на зловещего вида рычаг. Самое место для поэта! – подвалы замка, коридор уводит во тьму...

Ах, наш милый Андерсен!

– Что вы тут делаете?!

Длинный Нос обиделся.

– Я, между прочим, на боевом посту! Выполняю задание гере Эрстеда: дежурю у заветного рычага...

– Задание? Что вы мне врете!

– Я!.. Я – правду...

– Гере Эрстед все время был рядом со мной! Он никак не мог дать вам задание. И вообще – почему вы не в сушильном шкафу?

– Там места мало... хлам там, я не помещаюсь...

– А здесь, значит, помещаетесь? У рычага?!

– Это очень важный рычаг! Ну хорошо, пусть не гере Эрстед... Меня тут лаборанты оставили. Сказали: каждая рука на счету. Им воевать хочется! – а я, значит, дежурю. Вроде как часовой под домашним арестом...

– Благодарю за службу, юнкер Андерсен! Я принимаю у вас пост. Вы возвращаетесь в распоряжение...

Романтизм возмутился:

– Ну уж нет! Это дело поручили мне! Никуда я не уйду.

Обыкновенно бледный, поэт раскраснелся, как от жары. Торвену очень хотелось погнать Ханса Христиана взашей – но воспитание не позволяло. А уж пререкаться с нахальным пиитом...

– Смотрите! Они уже здесь!

Забыв о раздорах, оба прильнули к смотровому иллюминатору. Сквозь толстенное стекло зала смахивала на гигантский аквариум. Первой вбежала гиена – закружила, понеслась вдоль стен, ища выход. Впервые Торбен Йене Торвен увидел тварь при свете, да еще так близко. Жуткие когти на мощных, кривых лапах. С боков космами свисает шерсть – темно-рыжая с подпалинами. Спина горбом...

Что же это такое, в самом деле?!

Гиена безошибочно определила, что за ней наблюдают, – оскалилась в зловещей гримасе. Добравшись до запертой двери, стала с душераздирающим скрежетом драть ее когтями.

– Адская гончая! – восхитился гере Андерсен. – Какая прелесть!

Вслед за зверем в залу начали протискиваться мертвецы. «О Боже!» – Торвен задохнулся, едва удержавшись от крика. В числе первых шел сеньор-сержант Ольсен, ухмыляясь простреленным ртом. Аркебузу ветеран держал за ствол, как дубину. За ним тащились синюшные свеоны, тараща слепые бельма. Вокруг шей – «жабо» из водорослей, лица изъедены рачками и рыбами...

Накатил приступ тошноты. Рядом затравленно икнул Воплощенный Романтизм. Душно! Воздуха мне, воздуха! Лицо пылает, как в лихорадке, тело горит. Кажется, одежда сейчас задымится и вспыхнет...

За гостями тянулись цепочки мокрых следов. С утопленников текли ручейки грязной воды. «Как бы не замкнуло раньше времени! – забеспокоился Торвен. – Нет, спешить нельзя. Пусть соберутся все».

Мертвецы прибывали. Кое-кто размеренно колотил в запертую дверь. Дверь вздрагивала, но держалась. Доски в три пальца толщиной! – лишь бы петли не подвели...

– Вы видели?! Наш сторож!

– Видел...

В залу втянулся кипящий вихрь, похожий на кашу, сбежавшую из кастрюли. Каша бурлила, лилась через край – мелькнул лоскут кожи, утыканной иглами, ряд зубов-крючьев; вбок уползло, извиваясь, бородавчатое щупальце. Опасно завибрировала стена-многослойка. Тяжкий рокот сочился через дерево, камень и металл, давил на уши, сотрясая тело горячечным ознобом. Воздух комом застрял в глотке – ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Пора!

Он потянулся к рычагу – и отпрянул. Перед лицом встала жаркая стена огня. Этого не могло быть. Вокруг камень! Здесь нечему гореть!.. Но все чувства взбунтовались, не желая подчиняться приказам рассудка. Рычаг обжег пальцы. Искалеченная нога подвернулась, и Зануда растянулся на полу.

Мальчишка в горящем доме. Дым разъедает легкие. Отца нет, и мамы нет; он – один на один с миром, объятым пламенем. Багряные змеи ползут, жадно лижут половицы, шипят вкрадчиво:

– My baby! My sweet baby!..

А добрый Белый Тролль медлит прийти на помощь. Он, наверное, очень занят. У Тролля совсем нет времени для соседского мальчика. Надо решаться – шагнуть в огонь, взлететь легким пеплом к Небесам. Там ждут ангелы, папа, мама...

На миг сквозь жар проступил иллюминатор. В нем играли блики пламени – и отражался Воплощенный Романтизм. Поэт, торопясь, привязывал к рычагу толстую веревку. Андерсен горел, и рычаг горел, и веревка горела, и маленький-большой Торвен тоже горел... Он предпринял отчаянную попытку встать – цепляясь за стену, срывая ногти. Дотянуться бы до рычага...

Поэт затянул узел:

– За мной, дядя Торбен! Мы спасемся! У меня веревка! Я знал, знал...

«...без веревки не могу – пожара боюсь. Представляете, в гостинице пожар, а я – на втором этаже?..»

– ...Мы не сгорим! Мы выберемся!

Лихо оттолкнувшись, Длинный Нос прыгнул – спиной назад, держась за веревку, аккурат в лестничный пролет, за которым начинался ведущий в Башню коридор. Так прыгают из окна пылающей гостиницы, спасаясь от беды.

Веревка натянулась. Рычаг щелкнул, со скрежетом пошел вниз. В недрах стены загрохотали, проворачиваясь, шестерни. Неимоверным усилием Зануде удалось подняться на ноги. Его качнуло, и он прилип к иллюминатору.

Рычаг привел скрытый механизм в действие. Круглая зала представляла собой огромную «лейденскую банку», способную накопить поистине колоссальный заряд электричества. Центральная колонна – гигант-электрод. Под липовыми панелями стен скрывались листы металлических обкладок. Под полом – резервуар с жидкостью. Банка была полнехонька: ударив в подсоединенный к ней громоотвод, молния зарядила ловушку до отказа.

Отвалилась, осыпалась на пол изолирующая облицовка колонны. Из стен поползли стальные стержни, приведенные в движение шестернями. Воздух в Банке замерцал, насыщаясь рукотворной грозой. Ближе, еще ближе...

Пробой!

Ослепительные молнии, ветвясь и шипя, ударили из концов стержней в колонну. Раздался страшный треск – словно ручищи великана разрывали небо пополам. Факелами вспыхнули утопленники. Дряблая плоть обугливалась и распадалась.

Пепел к пеплу, прах к праху...

Бешеную кашу разметало в клочья. На дымящемся ковре догорали останки вражеского воинства. В углу слабо подергивалось обожженное тело гиены. По стенам текла бурая жижа. Из-под двери ползли струйки дыма, неся вонь паленой мертвечины.

– Отбились...

Торбен Йене Торвен без сил рухнул на скамейку. Наваждение закончилось. Огненная завеса исчезла без следа. Он больше не был испуганным мальчишкой – кошмар сгинул. Внизу, под лестницей, забыв о «высоком штиле», чертыхался Ханс Христиан Андерсен.

Поэт ушибся при падении.

3

– Так вы и Наполеона видели, гере Торвен? Бонапарта?!

В голосе Дон Кихота – восторг пополам с сомнением. Университетский адъюнкт был знаком с помощником академика Эрстеда не первый год, составив о Бумажном Черве вполне определенное, не слишком лестное мнение. Правда, после сегодняшней, Вальпургиевой, чтоб ее, ночи! – оно сильно изменилось.

– Видел, – Зануда поправил одеяло, сползшее с плеч. – Два-три раза.

Отвечал, не думая. До Бонапарта ли сейчас? Раннее утро, двор залит солнцем. В небе, чистом и ясном, кучерявятся барашки облаков. Восторг!

– А какой он? Ну, с виду?

Небом и солнцем любовались из пролома в стене – памяти о взорванной галерее. Обломки кучей лежали внизу, на брусчатке. А прямо в дыре, как дятлы – в дупле осины, скучал караул. Очередь Торвена и бородатенького адъюнкта подошла как раз перед рассветом. Два ружья, два одеяла; фляга с ромом, сумка с патронами...

– С виду?

Зануда с трудом оторвался от созерцания безмятежного утра. Живы! Иногда такая мысль греет лучше всякого рома.

– Блондин. Голубые глаза. Ростом с меня. Нет, чуть повыше...

– Шутите? Он же брюнет! Карлик!..

Спорить отставной лейтенант не стал. Карлик – значит, карлик. И горбун в придачу. Великому императору уже все равно.

Защищать Башню было нечем – и, если честно, некому. Сумей треклятый Филон извернуться, собрать силы, повторить атаку... Хмурый Эрстед велел вкатить в туннель два последних бочонка с порохом, протянуть длинный провод с электрозапалом. Против лихих людей – поможет, против нежити – вряд ли. Караульные не смыкали глаз, но остаток ночи прошел без происшествий.

И вот – день на дворе. Солнышко, тихий ветерок; вдали – серая гладь Эресунна...

– Как вы тут?

Шаги Зануда услыхал еще в глубине коридора.

– Смена, смена!

Андерс Эрстед улыбался, весело морщил нос. Словно и не было ничего – Мальстрема, штурма, ожившего кошмара. Полковник пришел не один. За ним черной тенью скользил Волмонтович – безмолвный, бесстрастный, ледяной.

Манекен вернулся.

– Всем спасибо. Отдыхать!..

Дон Кихот не заставил себя упрашивать. Вскочил, прислонил ружье к стене, кивнул – и застучал каблуками по плитам. Зануда не торопился. Если с князем опять беда, Однорукому Полковнику нужна будет помощь.

Да и в компании веселее.

– Знаешь, я тут подумал, – зябко ежась, Эрстед завернулся в освободившееся одеяло. Сел рядом, лицом к пролому, окинул взглядом пустой двор. – Ольгер... Легенда не солгала. В эту ночь королевству и впрямь грозила опасность. Он просто перепутал. Встал не с той ноги – и не на ту сторону. За столько лет спячки не сразу сообразишь: где – свои, где – чужие...

– Что с каменюки взять? – согласился Торвен. – Я тоже... думал. Филон пришел за твоей головой – или он знал о складе?

Последнее слово прозвучало еле слышно, шепотом. Оба собеседника на всякий случай еще и обернулись. Пусто – если не считать равнодушного ко всему Волмонтовича, пристроившегося на табурете в углу.

Окуляры сползли на нос, руки повисли вдоль тела...

– Надеюсь, не знал, – рассудил наконец полковник. – Ему хватило и лабораторий. Хотя... Кто его ведает?

Разговор прервался. О Складе Квасцов, подумал Торвен, лучше молчать.

Даже среди своих.

Эльсинор, восстав из тлена, уродился трехслойным, как гигантская луковица. Первый слой был доступен каждому зеваке – королевский музей, приманка для богатеньких иностранцев. Кто полюбопытнее, мог проведать о Башне, где братья Эрстеды разместили свои лаборатории. И это не вызывало подозрений – исследования научные, секретные. Не приведи бог, конкурент узнает и первым возьмет патент на открытие!

Самым же любознательным, пронырам из проныр, намекали, что подвалы замка отданы в аренду копенгагенским негоциантам. Что можно хранить в сырых подземельях? То, чему вовек не испортиться. Квасцы, например. Товар не слишком ходовой, но все-таки нужный: типографам – дабы бумага к станкам не прилипала, аптекарям – для примочек; красильщикам, кожевникам...

Склад Квасцов – ясно и скучно.

Цех по производству алюминиума хотели пустить следующей весной. Не унции, не фунты – центнеры. Сейчас, когда алюминиум стоил дороже золота – на фунте разница составляла шестьдесят датских риксдаллеров! – это означало финансовую независимость. Впрочем, деньги – прах, наука – все...

Эрстед-старший давно отказался от квасцов, найдя лучшее сырье. В переписке с гере академиком Майкл Фарадей, в прошлом – ассистент Эрстеда, заверял, что буквально на днях сформулирует количественные законы электролиза. Оставалось разобраться с мощным, стабильным источником энергии.

Название склада, однако, решили не менять – из осторожности.

– Может быть, стоило организовать производство не здесь? Знаешь, Торвен... Мне в голову пришла невероятная мысль. Как ты думаешь, сколько в мире измерений?

Зануда открыл было рот, желая основательно просветить командира в данном вопросе, – и не успел.

Дзевять дзевок, дзевять баб,
Три стары вдовы, три замужни женки...

Князь пел – манекен на табурете.

Он стал похож на человеко-автомат Гамулецкого, петербургского иллюзиониста. Ожили руки – желтые, словно прокуренные насквозь пальцы шевелились, перебирая невесть откуда взявшиеся четки. Зерно за зерном; быстро – не уследишь. Губы почти не двигались.

Баритон исчез, сменился надтреснутым тенорком:

Остатнюю смерть запахали,
Остатнюю, друзи, запахали!..

Торвен вздрогнул. У четок были хитрые бусины – головы зверей или морские ракушки. Мелькают, щелкают – не разобрать.

– Князь! – окликнул Эрстед.

Ответа он не дождался. Желтые пальцы продолжили бесконечную работу.

Захрестили мы смерть, захрестили старую,
До завтра, до пислязавтра, до свитлого свята...

– Зачем только его в бой послали! – не выдержал Торвен. – Считай, вчера из гроба подняли...

Эрстед не сводил глаз с бусин-зерен.

– Не в бой. В танец. Помнишь песню про коня? Литвинскую, a capella? Сорвался, бедняга... Прошлое вспомнил. Надеюсь, вынырнет... не в первый раз...

Смерть, выйдзи геть,
Выйди з нашего села...

Зануда представил, куда мог сорваться Волмонтович, в какую бездну... Нет, лучше не знать! Лучше смотреть на солнце, на далекое море, на пробуждающуюся жизнь...

– Гере Эрстед!

Кто-то бежал по коридору.

– Видели... с крыши!.. Наши пришли! Наши!..

Вломились целой толпой: сонный Дон Кихот, рыжий, Арне-наблюдатель. В руках рыжего – развернутый Даннеброг. Белый крест, красное полотно.

– Из крепости! Сюда идут! Мы флаг взяли...

Полковник встал, сбросил одеяло:

– Вижу!

4

«Хорошо глядеть, как солдат идеть!»

Эту нехитрую истину разъясняют каждому новобранцу – во всех армиях, на всех языках. Война и впрямь – ерунда в сравнении с маневрами. А уж с плац-парадом, да еще в высочайшем присутствии!

Ать-два! Ать-два!

Воинство чеканило шаг по брусчатке Эльсинора. Спасители явились, как положено, вовремя – к шапочному разбору. Радуют глаз красные мундиры, сверкают каски с гребнями. Лоснятся физиономии – бодрые, сытые, гладко бритые. Кажется, что вояк отлили из олова для забавы ребятни. Первый взвод, второй... третий...

Пушка!

Зануда протер глаза. Спасибо полковнику Спангу-Кросбю, коменданту Кронборга – вспомнил о соседях. На бой оловянные солдатики опоздали, так пускай хоть помаршируют. Ать-два! И в рапорте помянуть не грех (при нашем участии!), и личный состав делом займем.

Пушка-то зачем?

– Комендант, – Эрстед кивнул в адрес рослого офицера, возглавлявшего отряд. Пояс верзилы украшал желто-багряный шарф – цвета Ольденбургского дома. – Лично. Не нравится мне это, Торвен.

«И мне, – молча согласился Зануда. – У пушкарей фитиль дымится...»

Эрстед поманил к себе Дон Кихота, отвел в сторонку. Адъюнкт долго слушал, мотал головой, моргал с изумлением. Наконец кивнул – и резвей мальчишки кинулся обратно, в глубь Башни. В коридоре не выдержал, оглянулся:

– Гере Эрстед! Мы же только на воронах проверяли!

Не дождавшись ответа, он побежал дальше.

– Сто-о-о-ой!

Первый взвод, подойдя к обломкам рухнувшей галереи, развернулся, слаженно врезал каблуками о камень. Остальные заходили с флангов, перестраиваясь в шеренги.

– Прицел!

Взметнулись ружья.

– Эй! Свои! Мы свои!

Рыжий лаборант поднял стяг-Даннеброг, подступил к краю, взмахнул красным, как мундиры, полотнищем. Дружный вопль солдатских глоток отбросил парня назад:

– Шведы! Шведы-ы-ы!

Офицер воздел над головой шпагу:

– Эй, в Башне! Sig! Sig! Kapitulera!..

– Чего это он? – белокурый Арне с опаской глядел на подмогу.

– Пытается говорить по-шведски, – разъяснил Эрстед. – С переменным успехом. Ну-ка...

Он забрал знамя у рыжего, здоровой рукой поднял Даннеброг повыше:

– Полковник! Это я, Андерс Эрстед! Вы меня узнаете?

Шпага рубанула наискось:

– Огонь!

– Nie!..

Черная тень метнулась к проему, сбивая Эрстеда с ног, прижимая к холодному полу. Пули прошли над головами – Волмонтович успел, уберег. Пострадал лишь флаг – полотнище пробило в трех местах. Ну, еще четки – нить лопнула, странные бусины посыпались из пролома...

– Берегись, пся крев!

Князь резким движением вздернул друга, оглушенного падением, на ноги, толкнул в сторону коридора. Новые пули просвистели совсем близко. Сюртук Волмонтовича лопнул на плече – гостинец пришелся вскользь.

– Бегите!

Зануда откатился в сторону, не желая мешать соратникам. Но его не забыли – рыжий и белокурый ухватили под мышки, потащили...

– Дева Владычица! Дева Владычица! – в исступлении бормотал кто-то.

Ему ответил гром. Твердыня содрогнулась, гул прокатился коридорами. Пушкари взяли неверный прицел – или нарочно направили первое ядро не в пролом, а в гладкую кладку.

Прочувствуйте, вражины!

– Они спятили? – заорал Арне. – Свихнулись?

– Они видят шведов, – Эрстед вытер грязь с лица. – Видят шведский флаг. Им кажется, что в замке враги. Филон умеет отводить глаза. А я-то думал... надеялся...

Пушка еще разок напомнила о себе. Галерею заволокло дымом, камень поддался, заскрипел. Всякому терпению положен предел. Башня не выдержала – завыла на десятки голосов, жалуясь и плача, возмущаясь и грозя. Рыдание сливалось с ревом, отдавалось смехом, срывалось на вопль.

Отовсюду, во все концы...

– Уши! Уши закройте! Иерихон!..

Кто успел – закрыл. Кто промедлил – окаменел, внимая лютому гневу камня, оскорбленного в лучших чувствах.

– У-у-у-а-а-а-о-о-о-ы-ы-ы!..

«Rassa do! – выругался Зануда. – Опять!»

Он уже наслушался в свое время. Акустические опыты академик Эрстед начал в Копенгагене, распугивая соседей и уличных котов. Специальные тампоны-затычки для ушей не помогали. И не должны были – Эрстеда-старшего интересовало влияние низких и высоких частот на психику, с целью излечения душевных болезней. Результат оказался блестящим – через неделю, после отчаянных протестов всего города, разом поздоровевшего, опыты пришлось перенести в Эльсинор.

Здесь же и смонтировали малый орган с уникальной системой труб. «Иерихоном» инструмент назвали после первого же испытания. Стены замка не рухнули, но воронам и лаборантам пришлось худо. Академик опыты временно прекратил, о результатах же отзывался с осторожностью:

«Мозги прочищает. Но глупость не лечит».

– Он заткнулся? – Торвен оторвал ладони от ушей. – Слава богу, не воет...

Пальба тоже стихла.

– Гере Эрстед? – закричал со двора комендант Спанг-Кросбю. После лечения органом он плохо слышал, зато хорошо соображал. – Это правда вы? А где шведы?

– В Швеции, – буркнул Зануда.

Апофеоз [12]

– Что здесь происходит, господа?

Короля играет свита. Плохого короля. Настоящего монарха играть не надо. Он всюду король – и в тронном зале, и на поле сражения, и на грязных булыжниках Эльсинора.

Его Величество – и баста.

Красный мундир, синий огонь муара. Треуголка в золотом шитье. Памятная трость. Ольденбургский нос – вверх, левая нога отставлена. Сапог – начищенный до блеска, с серебряной пряжкой – притопнул, намекая, что терпение владыки скоро лопнет.

Фредерик VI, повелитель Дании, изволили посетить свой замок. Один – ни свиты, ни охраны. Высокий лысеющий старик, прямой, как его шпага.

Боже, храни короля!

– Лестница у нас есть? – вздохнул Эрстед.

Лестница нашлась – веревочная, с треснутыми перекладинами. Командир спустился быстро, Торвен замешкался. Больная нога так и норовила соскользнуть. А когда наконец-то коснулась земли – наступила на обломок доски и поехала в сторону, не иначе, по срочному делу. Он сумел устоять и запоздало сообразил, что остался без клюки.

Спасибо Эрстеду – взял под локоть.

Его Величество, сердясь, внимал сбивчивому рапорту коменданта. Не дослушал, взмахнул тростью, словно хотел ударить:

– Остальное расскажете трибуналу, корпорал! [13]

– Государь! Я могу объяснить...

Трость вновь рассекла воздух.

– Отставной лейтенант Торвен! Передайте этому человеку, что у нас не осталось ушей для его объяснений. Их выслушают назначенные нами чиновники. От вас же мы требуем точного и ясного отчета по поводу ваших безобразий. Десять тысяч дьяволов! Шведский флот в проливе! В столице болтают о мятеже! Его якобинское величество Карл Юхан строчит письма во все концы Европы! Мы – мы! – видите ли, готовим войну!..

Бледные щеки пошли багровыми пятнами. Монарх разгневался не на шутку. Отставной лейтенант, покорствуя, склонил голову – и вдруг с горькой ясностью понял, что такого короля у Дании больше не будет. Кузен-наследник, любимец репортеров и передовых людей, спит с проектом конституции под подушкой, днем же сулит своим нетерпеливым приверженцам прогресс, реформы и отмену надоевшего «старья»...

Рыцари уходят.

– Думайте над каждым словом, отставной лейтенант Торвен. Иначе... Сто тысяч дьяволов! Клянусь Святым архиепископом Абасалоном, чье изображение...

– Дьявол с ним, с изображением, – вполне по-королевски перебил монарха Зануда. – Мятежа нет, и войны, к счастью, нет. На Эльсинор напали, государь. Склад и лаборатории уцелели. К сожалению, мы понесли потери. Убит сеньор-сержант Оге Ольсен, есть раненые...

Высочайшие ноздри грозно раздулись.

– И это – ваши оправдания? Их даже палач слушать не станет. О, вы с ним познакомитесь, обещаю! Державные злодеи! Святой Кнуд! Мы долго терпели, мы... Но вы-то сами, Торвен, надеюсь, не ранены? Да что вы шатаетесь, как пьяный боцман? Держите!..

Длань короля метнулась вперед, протягивая Державному Злодею трость, известную всей Дании. Злодей ломаться не стал, взял без колебаний.

– Благодарю, государь.

Когда подарок монарха впился в булыжник, Торбен Йене Торвен почувствовал себя монументом. Каменным болваном, невесть зачем установленным посреди музейного двора. Зонтики вешать, не иначе.

Подумав, он с трудом опустился на колено.

– Ваше величество...

Король отступил на шаг, моргнул, приоткрыл от изумления рот.

– Нижайше прошу – умоляю! – даровать прощение вашему наивернейшему подданному...

– Кому это? – с подозрением спросил Фредерик VI.

– Полковнику Андерсу Эрстеду. Когда б не он, вы нашли бы здесь руины – и наши трупы. Ваше величество! К стопам припадаю...

– Спятили, Торвен? Я что вам – Фридрих Барбаросса? Китайский богдыхан? Да встаньте же, перед людьми стыдно!..

Зануда не сдвинулся с места – прирос.

– Государь!..

– Не издевайтесь, хватит! – король застонал. – Эрстед, что вы смотрите? Помогите его поднять! Хорошо, хорошо, мы даруем милостивое прощение полковнику Андерсу Эрстеду! Возвращаем ему наше благоволение и все, чего он, подлец, хочет... Да встань ты наконец, Торвен!

Встать удалось легко – словно крылья выросли.

– Спасибо, ваше...

– Насчет того, что я, подлец, хочу, – как ни в чем не бывало подхватил Эрстед. – Рискну, государь, предложить вам пройти в Башню. Кое-что лучше видеть своими глазами...

– Уже видел, – гладко бритый подбородок дернулся в сторону ворот. – Ольгер? Наплевать, терпеть не могу маньеристов. Запишем в одну графу со сбитым архиепископом. Но песик! Песика зачем было калечить?

Зануда сглотнул. Песика?!

– Милый такой барбос, добрый. Я его из фляги напоил, он мне все руки облизал, майне герен. А вы ему – лапку!.. Стыдитесь, Эрстед! Хорошо еще, лейб-медик рядом случился. Я их в Копенгаген на баркасе отправил. Даст бог, выходят.

Суровое лицо короля подобрело, сталь глаз затуманилась. Его Величество преданно любил тварей божьих, братьев наших меньших. Дважды пытался запретить в королевстве охоту, издавал указы, взывая к гуманизму верноподданных. Песики, быстро учуяв монаршую слабость, стаями осаждали Амалиенборг.

За их кормлением Фредерик следил лично.

– Нехорошо, майне герен! Ах, нехорошо! Я вам больше скажу...

– Ай-й-й-й-й!

Дикий вопль потряс замок, заставив всех вздрогнуть. Ханс Христиан Андерсен изволил спуститься по лестнице.

Боком.

Ах, мой милый Андерсен,
Alles ist gut!

И вправду – gut. Пусть боком, но спустился. Встал поэт, отряхнулся, поправил шутовскую шпагу.

– Я... Здравствуйте, ваше величество! Я вам роман свой посылал. «Путевые тени». Вы уже прочитали?

Внезапно вспомнилось, откуда взялся прицепившийся как репей «Alles ist gut!». Ходили слухи, что песня про милого Августина родилась в чумной Вене, когда местный пьяница, привезенный на кладбище вместе с горой трупов, умудрился восстать буквально из могилы. И выжил, обманув чуму. Везуч был, милый пропойца Августин...

Милый Андерсен, впрочем, тоже везунчик.

– Значит, воевали? – король безнадежно махнул рукой. – Геройствовали, да? Что мне с вами делать, Ханс Христиан?

«Пенсия! – молнией пронеслось в голове Зануды. – Прямо сейчас. Не откажет!» Он набрал в грудь воздуха, подыскал нужные слова – и опять не успел.

– Святой Кнуд! Откуда вы, прекрасное дитя?

Фрекен Пин-эр обошлась без лестницы – вышла из двери, ведущей в подземелье. Шагнула ближе, низко-низко поклонилась.

– Что вы, фрекен! Не надо!..

Его Величество замахал руками, подскочил, рассек воздух треуголкой. Лицо, обычно брюзгливое, осветилось старомодной, истинно галантной улыбкой. На Волмонтовича, который из понятного благоразумия остался у входа, король и внимания не обратил.

– Таинственным незнакомкам не должно кланяться! Склонять голову обязаны мы, грубые мужланы! О, я вижу – вы, фрекен, издалека, из-за моря... Я уже предвкушаю ваш рассказ! Забыл представиться, извините. Я здешний... э-э... помещик. Да-да, у меня тут рядом есть славненькое именьице! Надеюсь, вы окажете честь...

– Святой Кнуд!.. – охнул Зануда.

– ...и святая Агнесса, – шепотом продолжил Эрстед. – Старик неисправим. Всегда завидовал его таланту общаться с дамами. Слушай, Торвен... А ведь придется и в самом деле о чем-то рассказывать. Как бы ловчее соврать?

Торбен Йене Торвен с сочувствием развел руками.

– Рад бы помочь, командир. Да врать не люблю. Ты лучше расскажи, где такую чудо-фрекен раздобыл. И не ври, ладно? Я тебе не король, я правду носом чую...

А вокруг молчал залитый солнцем Эльсинор.

* * *

Люди стояли под небом – синим, беззащитным, лишенным даже малой брони, скрывающей сердце простора. В этом не было нужды. День обещался мирный. Война прошла стороной, задев лишь краем стального крыла.

Утро. Небо. Жизнь.

Великий Ветер, Отец всех ветров, паря в звенящих высотах, еще не названных трудным словом «стратосфера», бросил взгляд на малый клочок земли. Квадрат замковых стен прилепился к краешку серого, холодного моря. Высится сумрачная громада Башни. Копошатся мелкие, еле заметные из такой дали человеки.

Что думают? Чем дышат?

Великому Ветру стало интересно. Снизившись, он вобрал их дыхание, слабое и сиюминутное, в свое – могучее, вечное. Надо было спешить, но Отец ветров задержался, взмыв над Эльсинором. Куда идете, крохи? Покорив Землю, вы шагнули в Море, не убоявшись ни волн, ни глубин. А дальше?

Не придет ли час моих вышних чертогов?

Рассмеявшись, Великий Ветер умчался по синей дороге. Это люди идут от рождения к смерти, не имея возможности свернуть или отступить. Это они дышат, каждым вздохом утверждая неодолимый закон: смерть прошлого и рождение будущего. Иначе не бывает. Академик Эрстед еще не изобрел Механизм Времени.

Зато ветры, случается, дуют вспять. И время послушно катится назад, давая будущему отсрочку, воскрешая канувший в Лету час. Трудно ли ветру ринуться против солнца? – с запада на восток, с запада на восток, туда, где над океанскими волнами-громадами рождается новый день?

Неделя, месяц, год – против шерсти времен.

Маленькая Дания осталась за горизонтом. Впереди ждала бескрайняя земля восхода. Голубой лед вершин. Речной бурый ил. Горькая пыль степей. Сочная зелень равнин.

Люди тоже знали путь на Восток.

Акт II

Собака в вазе

Магнит влечет к себе железо, и нет для него преграды. Если предметам и вещам свойственно влечение, что же говорить о человеке? Его постоянно обуревают чувства и страсти...

«Цветы сливы в золотой вазе»

Только имеющие необходимые знания врачи, которым доверено охранение здоровья народа, в состоянии судить мое открытие. Только они имеют право применять мои лечебные методы на практике. И этот труд поможет им понять истинное значение животного магнетизма.

Франц Антон Месмер

Сцена первая

Северная столица

1

Ранняя весна – не лучшее время в Пекине.

Ветры, дующие из Сибири, зимой промораживали город насквозь. Да и сейчас они не желали сдаваться. Днями на Северную столицу рухнула песчаная буря, причинив большой ущерб. Сухой и холодный, воздух кусался, зажигал на щеках лихорадочный румянец. Люди шмыгали носами, кутались в накидки и торопились домой, где их ждал горячий чай.

Но дюжина молодцов, голых по пояс, собравшись во дворе жилища Вэй Бо, наставника императорских телохранителей, бросала вызов погоде. Размахивая саблями, орудуя длинными копьями, молодцы горланили так, что устрашился бы и демон. От могучих тел валил пар. Волосы стояли дыбом. Клинки сверкали, будто покрытые инеем. На шеях вздувались жилы, пот лился ручьем.

Каждый старался показать, что он – орел в стае ворон.

С веранды за бойцами наблюдал хозяин дома. Невозмутим, как статуя Будды, господин Вэй изредка указывал веером – и старший сын мастера спешил к ученику, вызвавшему раздражение отца. Дважды господин Вэй лично спускался во двор, исправляя ошибки. Кулак черного тигра, локоть сливы мэйхуа, нога, пронзающая небо... Буйные молодцы затихали, опускали оружие и с почтением наблюдали за действиями учителя.

Ворота были распахнуты настежь. Случайный прохожий, или посетитель харчевни, расположенной на другой стороне улицы, мог невозбранно любоваться поединками. Те, у кого чуткие уши, могли даже слышать указания мастера. Раньше это удивляло пекинцев. Зеваки, гомоня, толпились у дома. Но со временем все привыкли. Любопытные заскучали, шпионы утомились. Желающие изучить ушу на дармовщинку разочаровались.

В отличие от большинства коллег Вэй Бо не делал секрета из своих занятий.

«Мое золото нельзя украсть! – смеялся он, когда ему напоминали о бдительности. – Мое серебро жжет руки вора! Желаете глазеть? Милости просим! Вот и я погляжу, много ли вы унесете, если не проведете вблизи недостойного обманщика десять лет без перерыва...»

Сейчас улица пустовала. Лишь в харчевне сидели трое клиентов. Локтем сливы мэйхуа они не интересовались, отдав предпочтение сливовому вину, подогретому в чайнике. Судя по лицам, студеная погода мало смущала лаоваев – «больших варваров», как в Поднебесной звали европейцев.

Родись ты в Осташковском уезде, где реки встают на всю зиму, или, скажем, у зябких скал Лагеланда – узнаешь с колыбели, что на каждый чих не наздравствуешься.

– Не понимаю я вас, гере Эрстед, – вздохнул отец Аввакум. Маленький, подвижный, в тулупчике поверх рясы, он напоминал юркого зверька. – Юрист, ученый, с университетским образованием... А ходите к местным знахарям. Добро бы лечиться – учиться!

– Что вас смущает, патер?

– Ну чему, чему они вас могут научить? Стоять столбом? Шевелить ушами? Орел, понимаешь, взлетает на пик Хун-Пэй! Тьфу! Калиостровщина, прости Господи...

Еще до пострижения в монахи, студент Тверской семинарии, он был сердечно потрясен историей блудного графа – шарлатана или чернокнижника, Бог ему судья. Епископ Иннокентий, умница и безобразник, сосланный в Тверь за пьянство, в молодости имел сомнительное удовольствие лично знать Калиостро. И в те поры, когда граф процветал в Петербурге, изгоняя бесов из юрода Желугина и воскрешая младенца Строгановых – и во второй приезд, когда, назвавшись Фениксом, хитрец сводничал Потемкина с собственной женой.

На лекциях епископ, грозя пальцем, частенько поминал калиостровщину. Этим словечком он заразил половину семинаристов. Отцу Аввакуму калиостровщина представлялась островом нагих дикарей. Туземцы проводили свой век в богопротивных изысканиях, танцуя пред идолицей, украшенной монистом из черепов.

Человек образованный, магистр столичной духовной академии, он понимал всю наивность образа. Мучился, бранил себя за глупость. Но ничего не мог поделать с причудами воображения.

– Ах, дражайший гере Эрстед...

Ему нравился датчанин. Андерс Эрстед годился монаху, которому не исполнилось и тридцати, в отцы. Между ними сразу, при первой встрече на посольском дворе, возникла симпатия, не отягощенная разницей в возрасте. Неизменно бодр и жизнерадостен, путешествен-ник располагал к себе. Иногда отец Аввакум втайне сожалел, что этот замечательный человек – лютеранин.

Господи, прости ему заблуждения...

– Ах, мой милый патер, – в тон собеседнику откликнулся Эрстед. – Умоляю, не притворяйтесь мракобесом. Местные, как вы изволили выразиться, знахари утрут нос берлинскому профессору анатомии. Мы только приходим к выводам, которые в Поднебесной успели состариться и одряхлеть. Мой учитель, великий Месмер, писал: «Небесные тела, Земля и животные тела имеют взаимное влияние друг на друга. Оно совершается посредством универсального, вездесущего, сверхтонкого флюида, имеющего способность принимать вид любой энергии...» А здешние исследователи ци-гун знали про этот флюид тысячу лет назад! Стоя, между прочим, столбом и шевеля ушами...

Они говорили по-китайски. Русским Эрстед владел скверно, отец Аввакум же вовсе не владел датским. Оба хорошо знали немецкий: датчанин – с детства, монах – со времен академии. Но Эрстед, жадный до знаний, желал практиковаться в диалектах Поднебесной, а тут отец Аввакум дал бы ему преизрядную фору.

Тайной мечтой «патера» был перевод Евангелия на три языка: китайский, манчжурский и тибетский. Работая по ночам, отец Аввакум полагал, что мечта скоро станет реальностью.

– Ну вот, теперь Месмер, – огорчился он. – Еще один шарлатан...

Лицо Эрстеда, обычно приветливое, стало каменным.

– Не судите, патер, и не судимы будете. Да, Месмер умер в забвении, не отвечая на пасквили завистников. Но паралитики вставали, и слепцы прозревали. Я лично имел честь знать Марию Парадис и сиротку Цвельферин – к обеим вернулось зрение благодаря усилиям «шарлатана». Воду в вино Месмер не превращал, врать не стану...

– Гере Эрстед! Ваши сомнительные аналогии...

– Извините, Дмитрий Семенович. Увлекся. Обвинения в адрес Месмера я принимаю близко к сердцу. Еще раз великодушно прошу простить меня. И поразмыслите на досуге: всегда ли правы обвинители? Судьба вашей миссии явственно говорит об обратном...

Отец Аввакум, в миру – Честной Дмитрий Семенович, сделал вид, что не расслышал. Воистину датчанин ударил в самое сердце! Вояки с копьями позавидовали бы меткости укола. Поглощен войной с Наполеоном, державный Петербург напрочь забыл о русской миссии. Миссионеры нищенствовали. Кое-кто спился. Отправление богослужений прекратилось за полным отсутствием богомольцев.

Способен ли священник, умирая от голода, заниматься ремонтом храма?

Начальник миссии, архимандрит Иакинф, всей душой обратился к изысканию средств. Человек недюжинной сметки, он занял деньги у ростовщиков, заложил часть церковной утвари и сдал одно из вверенных ему зданий под игорный дом. Это спасло миссию, но погубило отца Иакинфа. Градом посыпались доносы. Доносители из кожи вон лезли, усердствуя в наветах: архимандрит до смерти избил кучера, распутничал с певичкой, жестоко измывался над неизвестной старухой, которая скончалась на третий день...

«Он ведет в Пекине развратную жизнь, – писал иркутский генерал-губернатор Пестель, позднее отданный под суд за злоупотребления. – Бывает в театрах, трактирах и вольных домах, пьянствует и не исполняет своего долга...»

В итоге Святейший Синод определил архимандрита, как недостойного носить звание священнослужителя, лишил сана и оставил под строжайшим надзором в Валаамском монастыре. Не помогло даже заступничество князя Голицына. Лишь четыре года назад, когда Александра I сменил на престоле Николай I, ходатайство Министерства иностранных дел вернуло несчастного из ссылки.

Сейчас отец Иакинф жил в Петербурге, причислен высочайшим распоряжением к Азиатскому департаменту. Сам Пушкин хвалил его переводы китайской поэзии. А «Описание Пекина» с приложением плана города, переизданное во Франции, произвело фурор у читателей.

– Видите вон того молодца?

Желая сменить тему, отец Аввакум указал на великана с саблей, хорошо заметного из харчевни. Великан плясал в центре двора Вэй Бо. Другие ученики боялись к нему приближаться.

– Албазинец, из моих прихожан. Русская рота гвардии богдыхана. Крещен в прошлом году. Я часто вижу его в Успенской церкви. Рыдает во время службы. Такая чувствительная натура...

– Он не похож на русского.

– Бурят. Потомок пленников. В Албазине, когда китайцы взяли крепость, находилось много служивых бурятов...

Эрстед с равнодушием глядел на «чувствительную натуру». Воинские подвиги его вдохновляли мало. Он ждал, когда Вэй Бо закончит урок. Наставник обещал проводить Эрстеда в химическую лабораторию своего друга Лю Шэня. Не только «знахари» интересовали датчанина – секретаря Общества по распространению естествознания, созданного в 1824 году его братом, Хансом Христианом Эрстедом-старшим, – в Китае. Имелись и другие, не менее важные интересы, о которых он «забыл» поведать русскому миссионеру.

Осторожность давно стала второй натурой Эрстеда.

Да и зачем говорить, если тебя не слышат? Китайских химиков тут же произвели бы в алхимики. А значит, в шарлатаны. Отец Аввакум, милейший, в сущности, человек, был далек от науки – и мазал всех, как говорят в России, одним миром.

Зато албазинец внезапно привлек внимание Казимира Волмонтовича, неизменного спутника Эрстеда. До сего времени князь сидел за отдельным столиком, куря трубку. Сладкий, терпкий запах опиума, похожий на аромат свежего сена, разносился по харчевне. Это была уже пятая трубка, но на бледном лице князя не отражалось ничего.

Курильщикам опиума свойственны дрожь рук, сонливость или неестественная раздражительность. Волмонтович, напротив, оставался спокоен. Движения сохраняли точность, обычной своей выправки князь не утратил. Возможно, зрачки поляка и впрямь расширились. Но круглые черные окуляры, скрывая глаза, не давали узнать правду.

С кухни, беспокоясь, выглядывал хозяин.

Прогнать опасного лаовая он не решался. Ост-Индская компания благоденствовала, ввозя контрабандой свыше тридцати тысяч ящиков первосортного дурмана в год. Торговля шла на серебро, ценное для англичан. Жители Поднебесной отправлялись на рынок за мясом и овощами, неся мешки с медной мелочью – золота у них не было, а серебряные монеты без остатка уходили на наркотик.

Императорские указы-запреты никто не исполнял. Запах опиума висел над целыми кварталами. Но пекинцы все-таки не выставляли пагубную привычку напоказ, запираясь в тайных курильнях.

А гоноровый шляхтич плевать хотел на китайские церемонии.

Этот человек пугал отца Аввакума. Окуляры, бледность щек, молчаливая неприветливость – все в Волмонтовиче отталкивало монаха. При появлении князя хотелось сотворить крестное знамение. Сегодня отец Аввакум споткнулся о трость, которую поляк оставил возле столика, и ушиб ногу. Трость оказалась тяжеленная, словно выточенная из камня.

При падении она лязгнула, испугав миссионера.

– Твой жезл и твой посох успокаивают меня, – усмехнулся Волмонтович. Цитата из Псалтири в его устах звучала на грани богохульства.

Наблюдая за великаном-албазинцем, князь поигрывал тростью. Вензель за вензелем сплетался у самого пола. Шифр, тайная криптограмма, доступная лишь посвященным. Окажись здесь наставник Вэй Бо, непременно велел бы запереть ворота. Губы поляка тронула слабая улыбка. Левой рукой, отложив трубку, он подкрутил усы.

Чувствовалось, что Волмонтович доволен.

– И этот – албазинец...

В голосе монаха звучала растерянность. Он указал на гвардейца, бегущего по улице к дому господина Вэя. Развевались полы халата, грязь летела из-под ног. За заборами, нервничая, лаяли собаки. С головы бегуна слетела шапка, но поднимать ее он не стал. Ворвавшись во двор, гвардеец упал перед верандой на колени и начал взахлеб докладывать о чем-то.

Минута, другая, и все, кто был во дворе, ринулись прочь. Казалось, новость гонит их, как овец – кнут пастуха. Даже одеться не успели; так и неслись, голые по пояс. Последним, сохраняя достоинство, шел наставник. На плече Вэй Бо нес «шест семи звезд» – вымоченный в тунговом масле, со ртутью, залитой внутрь.

У ворот, гордясь отцом, стоял сын мастера. За плечи он обнимал радостную сестру. Девице не повезло – перестарок, крепкая и жилистая, она скорее походила на парня, чем на «красавицу, похищающую умы». Но смеясь она выглядела миловидно.

– Господин Вэй!

Датчанин выскочил из харчевни, забыв про возраст и достоинство. Судя по всему, поход в лабораторию отменялся на неопределенный срок.

– Я подвел вас, господин Эрстед, – наставник трижды поклонился. Лицо его оставалось невозмутимым. Лишь голос выдавал огорчение. – Я не смогу проводить вас, как обещал. Неотложное дело требует моего присутствия. Низкорожденный сознает вину и раскаивается. Не считайте меня лгуном – есть обстоятельства, которые выше нас.

– Когда мне зайти? Вечером? Завтра?

– Не беспокойтесь, наша договоренность остается в силе. Мой сын без промедления отведет вас к Лю Шэню. Там вас ждут и примут, как полагается. Извините, я должен спешить...

– Куда вы?

Вместо ответа господин Вэй зашагал дальше.

– В Запретный город, – ответил сын мастера. – Отец хочет принять вызов.

– Какой вызов?

– Телохранитель полномочного посла королевства Рюкю, некий У Чэньда, бросил вызов всем желающим. С палкой он стоит на площади Милосердия. Говорят, уже поверг наземь шесть противников.

– У Чэньда? Откуда у рюкюсца ханьское имя?

– На родине его зовут Мацумура Сокон. Имя У Чэньда – «Постигающий искусство воина» – дал ему мой отец. Рюкюсец брал у него уроки. Отец легкомысленно относится к необходимости хранить секреты мастерства...

Вэй-младший прикусил язык, сообразив, что хулит отца при варваре. А Эрстед подумал, что рюкюсец помешался от скуки. Или климат свел телохранителя с ума – люди, родившиеся в тропиках, плохо переносят холодные зимы. Идти на площадь, размахивать палкой, отвлекать уважаемых людей от занятий, способствующих прогрессу...

Так или иначе, приходилось довольствоваться малым.

– Вы проводите меня?

– Разумеется. Пин-эр, вели слугам запереть ворота. Пусть соберут и вычистят одежду, брошенную во дворе. Я скоро вернусь.

Попрощавшись с отцом Аввакумом, Эрстед двинулся за Вэем-младшим. Князь Волмонтович шел позади. В черных окулярах, с тростью, он был бы похож на слепца, когда б не уверенная поступь.

В харчевне шумно радовался хозяин – долговязый варвар оставил на столике щедрую плату. Служанка раскрывала окна, чтобы запах опиума выветрился. А в небе, раздвинув занавеси туч, появилось солнце – впервые за долгий срок.

2

Снаружи лаборатория мало отличалась от иных государственных зданий – присутственных мест, канцелярий и библиотек. Черепичная крыша с загнутыми коньками, золоченые балясины. Мозаика оконных переплетов – в каждую ячейку вставлено отдельное стеклышко. Красиво, спору нет. Но света через такое окно проходит заметно меньше: переплет занимал добрую половину площади.

Здесь все было «слишком». Слишком ровно уложенная брусчатка мостовых. Слишком яркие краски: бирюза, кармин, изумруд. Чрезмерно, до приторности вежливые китайцы. Обилие украшений на всем, что попадалось на глаза. До блеска вылизанные полы в домах...

Что там в домах! – на тротуаре соринку надо с лупой искать.

Игрушка, выстроенная напоказ, для глупых варваров. Пусть ахают и завидуют, принимая иллюзию за чистую монету. А мы тихонько посмеемся над дурачками. Эрстед знал, что не прав: кварталы знати, и Запретный Город в особенности, представляли разительный контраст с трущобами окраин – но ничего не мог с собой поделать.

Впечатление прочно обосновалось в душе.

Князь сказал, что обождет в беседке. В химии Волмонтович не разбирался, а опасности в посещении лаборатории не видел. Взорвется колба с «адской смесью»? Увы, тут он бессилен. Из пожара, если что, вытащу. А следить за вашими шипучками, дорогой друг, – увольте.

– Это займет много времени, – предупредил Эрстед.

– Я привык к одиночеству. У меня есть любимая трубка и томик стихов господина Андерсена.

– Опомнитесь, князь! Какой томик?

– Перед отплытием из Копенгагена я отдал переплести часть рукописей этого шалопая. Вот, извольте видеть: «Жалоба кота», «Умирающее дитя», «Чахлый поэт»... Ага, новинка: «Ужасный час». Господин Андерсен заверял, что это – исключительно комические названия. Значит, скука мне не грозит.

Ажурная беседка, увитая засохшим плющом, походила на скелет чудища. Наслаждаться поэзией в клетке, насквозь продуваемой колючим ветром? Бр-р-р! Эрстед зябко передернул плечами. Впрочем, за князя он не переживал. Казимир с отменным равнодушием принимал холод, жару, дождь, снег – и никогда ничем не болел.

Глядя на невозмутимо удаляющегося Волмонтовича, хотелось поскорее оказаться под крышей, в тепле. Выпить горячего чаю, а то и чего покрепче...

Двери отворили без промедления: гостей ждали. Однако за дверьми никого не обнаружилось. Резные створки открывались при помощи механического устройства, приводимого в действие изнутри. Эрстед усмехнулся: любят азиаты пустить пыль в глаза! Взору предстали еще одни створки – без резьбы, зато с росписью. Драконы, лотосы, карпы-губошлепы плывут против течения...

Толком рассмотреть «красоту» ему не дали. Вторые двери распахнулись, и Вэй-младший сразу начал кланяться, как фарфоровый болванчик.

– Господин Эр Цед, мастер варварского ци-гун! – возвестил он.

Встречающих было много. Похоже, тут собрался весь персонал лаборатории. Главным, вне сомнений, являлся благообразный старик в сине-пурпурном халате до пола, расшитом златыми фениксами, и в лиловой шапочке «кирпичиком». Длинные вислые усы делали его похожим на сома, принарядившегося к визиту лягушек.

«Сом» с достоинством подал едва заметный знак. Рядом, соткавшись из воздуха, образовался юнец в куцем халатике. Секретарь, догадался Эрстед.

– Господин Лю Шэнь, цзиньши... ляо-мяо-дао... рад приветствовать гостя с Севера. Счастье лицезреть вас согревает наши сердца! – напевно возвестил секретарь.

После высшего ученого звания «цзиньши» – «продвинутый муж» – следовал какой-то титул или чин. С грехом пополам Эрстед перевел его, как «знаток истинной природы элементов». Профессор химии, что ли? Решив не мудрствовать, он мысленно махнул рукой.

«Господина Лю Шэня» будет вполне достаточно.

Китайцы расступились, пропуская гостя. Провожатый откланялся, двери поспешили закрыть, дабы не студить помещение – и церемония продолжилась. Все присутствующие почли своим долгом назваться. Запомнить толпу Цзя Хэнов, Чжэн Хуэев и прочих Сунь-У-Кунов оказалось невозможно. Эрстед даже не пытался. Порадовали несколько красочных имен, достойных басен Лафонтена, – таких, как Жемчужный Лосось, 7-й Сын Сокола-из-Нефрита и Чжао Два Бревна.

Наконец с формальностями покончили, и «сом» обратился к гостю лично. Не желает ли великомудрый Эр Цед осмотреть лабораторию, пока ему заварят чай? Разумеется, гость желал. И благодарил за заботу.

Здание потрясало размерами. Они переходили из комнаты в комнату, минуя длинные столы, заставленные ретортами и колбами непривычных форм: сплющенные и вытянутые, с «лебедиными шеями» и вычурными ручками, покрытые вязью иероглифов... Попадались и кюветы европейского образца.

«К чему эти излишества? – недоумевал рационалист Эрстед. – Посуда для опытов – не парадный сервиз! Ее девиз: функциональность, дешевизна и простота в изготовлении. Зачем нужна реторта с „шеей лебедя“, еще можно понять. Но все остальное? Варварская страсть к украшательству...»

Он вовремя вспомнил, кого здесь зовут «варварами». Лю Шэню лаборатория брата в Копенгагене показалась бы убогой конурой, непригодной для творческой работы. Шеренги стандартных склянок с реактивами. Десятки одинаковых колб. Черные столы без инкрустаций. Как творить в такой обстановке?! Как возвысить дух? достичь гармонии? – если вокруг гармонией и не пахнет?!

В Европе считалось: ничто лишнее не должно отвлекать ученого. Здесь придерживались иного мнения. «Красота для них – сестра целесообразности», – понял Эрстед. И с неудовольствием вспомнил, что в родном университете однажды ликвидировали кафедру физики, дабы усилить курс богословия.

– Прошу вас...

– Только после вас...

На жаровнях булькали растворы. В ступках растирались порции реагентов. Из пасти дракона-змеевика звонко капала бесцветная жидкость. Знакомый круговорот: взвешивание, смешение, растворение, фильтрация, перегонка, сублимация...

Они остановились возле сложной конструкции из медных и стеклянных трубок, соединявших дюжину разномастных колб. В середине хитросплетения на треноге покоился шар из темной бронзы, украшенный орнаментом. В горловину шара уходила часть трубок. Кто попроще – испугался бы: паук-исполин притаился в центре паутины, ожидая добычу.

– Как наверняка известно уважаемому гостю, – в скрипучем голосе Лю Шэня пряталась ирония, – наука Поднебесной далеко продвинулась в области создания новых веществ. Вы пришли в лучшую лабораторию мира. Здесь открыты растительно-минеральные соединения с дивными свойствами. Краски на их основе гораздо долговечнее и ярче природных. Ваши соотечественники, вассалы императора Сюань-цзун, платят большие деньги...

Надменность китайцев, скрытая в ножнах вежливости, была Эрстеду хорошо известна. На кораблях официальной миссии лорда Макартни чиновники Китая вывесили знамена с надписью: «Носитель дани из английской страны». От Макартни потребовали встать на колени, совершив девятикратное челобитие.

Сошлись на компромиссе: лорд встал на одно колено.

Голландских послов держали во дворе, на лютом морозе. Графу Головину предложили на четвереньках вползти в Тронный зал, неся на спине подушку с верительной грамотой. Тому же Макартни, после всех унижений, вручили эдикт для передачи Георгу III: «У нас есть абсолютно все. Мы не нуждаемся в изделиях вашей страны».

Значит, вассалы?

Эрстед потянул носом. Запах показался ему знакомым. Ну конечно! Лаборатория Унфердорбена, пару лет назад. Выпив шнапса, Отто хвастался экспериментами по обработке растительного сырья. В частности, опыт с Indigofera anil дал любопытный результат.

Так вот ты кто, загадочный «паук»!

– Я восхищен! Аромат сего вещества мне уже доводилось обонять. Мой друг, мудрец Отто Унфердорбен, получил его из индиго и назвал «кристалином». Об этом имеется сообщение в «Вестнике науки». Однако вы раньше наших ученых догадались, как применить кристалин с пользой и выгодой. Поздравляю!

«Сом» понял свою промашку – секрет новых красок бесплатно уплывал к варварам. Но Лю Шэнь сумел сохранить лицо:

– Наши ученые в первую очередь заботятся о благе державы. Благородный муж не блуждает впотьмах: он следует Пути. Подобно бодисатвам, давшим обет не уходить в Нирвану, пока все живые существа не будут спасены, мы несем во мрак факел знания. И обращаем открытия на пользу соотечественникам.

Гимн науке имел второе дно. Мы, ханьцы, знаем, как верно распорядиться найденным. А вы, чужаки, даже открыв новое, растерянно моргаете, не зная, к чему приспособить находку.

Спорить не хотелось. Да-да, вы абсолютно правы! Как сказал Кун-цзы, разве не радость непрерывно совершенствоваться в том, что приобретено учением?

И главное, не пойти ли нам дальше?

Экскурсия продолжилась. Гость с вниманием слушал комментарии хозяина. Но тот, расписывая достижения китайской науки, теперь избегал конкретики. Наводящие вопросы пропадали втуне. Как в вате, они вязли в разглагольствованиях Лю Шэня, не желавшего более наступать на опробованные грабли.

Кто ж знал, что лаовай по запаху определит вещество?!

Наконец они добрались до закрытой двери. Ее украшала роспись; в центре извивался усатый дракон из серебра. Изображение заинтриговало Эрстеда. Однако, к его разочарованию, Лю Шэнь объявил, что гостя ждет чай, – и свернул в комнату для чаепития.

Грея руки о стаканчик, накрытый миниатюрной пиалой, ловким движением переливая чай в пиалу, делая первый глоток и кивая с видом знатока – солома и солома, «Laphroaig» куда лучше! – Эрстед решил перейти к главному. В этой лаборатории, если верить слухам, получали драгоценный алюминиум. Металл стоил дороже золота и обладал рядом уникальных свойств.

Тратить его на украшения? – все равно что забивать гвозди подзорной трубой.

Китайцы получали алюминиум иным способом, нежели Ханс Христиан, старший брат путешественника, или Фридрих Велер, усовершенствовавший методику брата. Зря он устроил спектакль с кристалином! Теперь «сом» настороже. Вытянуть из него сведения будет непросто. Догадайся китаец, что редкий металл годится не только для ювелиров...

Впрочем, он это наверняка знает. Если сообщение о гробнице Чжоу Чжу – не сказка...

– Благодарю за интереснейшую экскурсию. Я завидую вашим ученикам: они черпают из несомненного кладезя мудрости.

Эрстед не надеялся, что «сом» купится на примитивную лесть. Но начинать серьезный разговор «в лоб» не следовало.

– Разве не радость – встретить друга из дальних краев? – не остался в долгу Лю Шэнь. Он слегка исказил цитату из Кун-цзы. В оригинале вместо «друга» фигурировал «ученик». – Занятия наукой проясняют ум, чай возвышает дух, следование Пути дарит чистоту помыслов. Я, недостойный, в меру своих сил...

– Не скромничайте, светоч знания! Я слышал, ваша лаборатория выполняет заказы самого императора? Мой старший брат также оказывал услуги королевскому дому. В частности, поставлял редкие металлы для ювелиров короля.

– О, исполнять волю Сына Неба – великая честь! Но мы не занимаемся поставками золота и серебра. Негоже ученому заменять простого плавильщика...

Эрстед сделал вид, что не заметил намека.

– Разве кто-то говорил о золоте и серебре? – с простодушием, каким владел лучше, чем князь Волмонтович – саблей, спросил он. – Речь шла о действительно редких металлах.

– Таких, как «серебро Тринадцатого дракона»? – улыбнулся Лю Шэнь.

В елейных интонациях китайца пряталась насмешка. Удачный момент поставить варвара на место! Есть секреты, коими владеют лишь просвещенные ханьцы.

– Тринадцатый дракон? Поэтическое название. Оно мне нравится. У нас сей металл называют «алюминиум». Ведь мы говорим об одном и том же элементе? Дабы развеять сомнения – вот, взгляните.

Раскрыв саквояж желтой кожи, который принес с собой, Эрстед достал брусок легкого серебристого металла. В Дании такой слиток алюминиума стоил бы целое состояние. Он и здесь обошелся, мягко говоря, недешево. Пришлось обращаться за кредитом к англичанам. Имя Натана Ротшильда, а главное, тайный документ за подписью банкира, сделали представителя Ост-Индской компании добрым и щедрым, как летний дождь.

Лю Шэнь не сумел скрыть волнения. Рука его дрогнула, коснувшись слитка. Но проявление слабости длилось краткий миг. Улыбка вернулась на лицо китайца, едва «сом» разглядел клеймо-иероглиф. У варвара много денег? Очень хорошо. Но добываем-то «серебро Тринадцатого дракона» мы!

Пусть платит.

– А Лю Мен? – на свой лад повторил старик латинское слово. – Хорошее созвучие. Так назвал этот металл ваш поэт?

– Взор мудреца проницает любые завесы, – усмехнулся в ответ Эрстед. – Мой брат – ученый. Но он не чужд поэзии. Одно из стихотворений он посвятил алюминиуму, когда сумел его получить.

– Ваш брат получил «серебро Тринадцатого дракона»?!

В голосе Лю Шэня сквозило недоверие. Лаовай совершил уникальное открытие? Нет, это ложь! Варвар с Севера просто желает выведать заветную тайну!

– К истине идут разными путями. Если мне не изменяет память, так говорил Будда. Уверен, метод моего брата отличается от используемого вами. Почему бы двум «знатокам истинной природы элементов» не поделиться знанием друг с другом?

– Вам известен секрет?

– Разумеется. У нас это вообще не секрет. Все ученые – братья. Если мы откажемся дарить свет ближнему – мир погрузится во мрак невежества. Не так ли?

Эрстед не ожидал от себя подобного красноречия. Сказалось регулярное общение с китайцами.

– Вам, – хитро сощурился Лю Шэнь, хотя при его глазках это казалось невозможным, – как мастеру заморского ци-гун, должно быть известно: «серебро Тринадцатого дракона» не дается в руки тем, чьи помыслы нечисты. Благородный металл – благородному мужу. Но даже ему необходимо в течение семи дней поститься, приводя ци в гармонию с внешним миром. Медитации, киноварные поля...

– Ах, как вы правы! – перебил «сома» Эрстед. – Разве я посмел бы нечистым явиться в храм науки? Перед приходом сюда я целую неделю предавался медитациям и «погружал журавля в киноварь». Теперь я готов к испытанию. Приступим?

Вопрос прозвучал, как вызов на дуэль.

Датчанин вспомнил гордую улыбку Вэя-младшего и шест на плече Вэя-старшего. Наставник императорских телохранителей спешил на площадь, где ждал его чужак-забияка. А Андерс Эрстед в это время шел в лабораторию, где ждал варвара надменный химик Лю Шэнь. Тысяча дьяволов! – рюкюсец Мацумура вдруг показался родным и близким человеком. Взять палку, выйти один против всех, на чужой территории...

Прежде чем вступить в бой, Эрстед пожелал рюкюсцу победы.

Сцена вторая

Горечь побед, радость поражений

1

Расставшись с Эрстедом, отец Аввакум направился в школу для албазинцев. Ее открыл архимандрит Петр, глава нынешней миссии. Увы, толку от школы было мало. Выполняя указание поддерживать православную веру «исполнением треб и проповедью», миссия столкнулась с очевидными трудностями.

Широта русской натуры, помноженная на дурные привычки китайцев, дала ужасающий результат. Казаки острога Албазин, сдавшись на милость императора Кан-си, попали на хлебное место. Всех скопом причислили к сословию потомственных военных – второму после гражданских чиновников. Большое жалованье, удобные квартиры – богдыхан не скупился на дары. Участок земли на северо-востоке Пекина, кладбище за городом, буддийская кумирня, перекрещенная в часовню святителя Николая...

Служба в родном остроге – ад в сравнении с райской добротой Поднебесной.

Жен казаки получили из Разбойного приказа. Говоря простым языком, им раздали жен казненных преступников. Дети и внуки, рожденные в таких семьях, быстро превратились в воинственный сброд. Жизнь они проводили в своеволии и бесчинствах. Сытые, обеспеченные, забияки транжирили жалованье направо и налево.

Пьянство, опиум, долги, распутство, драки...

Ремесел албазинцы не знали, к труду относились с презрением. Наследственной обязанностью считали одно – службу в гвардии, в отряде «Знамени с желтой каймой». Дурной каламбур, но богдыхана они боготворили. Священник, служа литургию в Софийской церкви – Никольскую часовню давно переосвятили – после «государских ектений» молился о Сыне Неба:

– Еще молимся Господу Богу нашему помиловати раба своего имя рек богдыханова величества, как его в титулах пишут, умножити лета живота его, избавити его и боляр его от всякия скорби, гнева и нужды...

Вздыхая, отец Аваккум брел по грязной улице. Ох, грехи наши тяжкие... Поди исполни пастырский долг на краю земли! Впрочем, молодость брала свое. Долго грустить монах не умел. Телега, запряженная тощим быком, обрызгала его грязью из-под колес. Разносчица пирожков долго шла рядом, уговаривая купить нехитрую снедь. Мальчишки ловили голубей, расставляя силки.

Город оживал.

Весна в Пекине, сегодня – хромая замарашка, обещала вскоре превратиться в пышную красавицу. Зацветут магнолии, вишни и сливы. Розовой пеной окутается миндаль; белой – абрикосы. Проснутся лотосы в прудах. Тугие бутоны пионов, зелень живых изгородей...

Хорошо, когда ты молод. Все впереди. Проповеди на китайском, дружба с ламой Гьятцо, перевод на тибетский Евангелия от Луки. Возвращение в Россию, производство в архимандриты. Должность корабельного иеромонаха в экспедиции адмирала Путятина. Плавание на знаменитом фрегате «Паллада». Орден Владимира 2-й степени. Погребение у церкви Святого Духа в Петербурге. Надгробье на двух языках: русском и китайском.

Все впереди, и не надо торопиться.

Школа пустовала. Постройку, выделенную под занятия, можно было без колебаний назвать хибарой. Фундамента нет, отчего дом просел и покосился. Крыша набекрень, как шляпа у хмельного гуляки. Две каморки, где соберешь пять человек – тесно; соберешь десяток – дышать невмоготу. Правда, здесь редко сходилось больше трех-четырех албазинцев.

Архимандрит Петр бранился, оскверняя сан черным словцом. Крестить удалось менее полусотни народишка, и будто отрезало. Что скажут в столице? Осудят? В ссылку сошлют? А прошлый начальник миссии, опальный-прощенный отец Иакинф, еще и подольет, небось, маслица в огонь...

– Отче! Мандарин ты мой дорогой!

Здесь отца Аввакума и нашел пономарь Спирька. Расхристанный, в ветхой шубе на голое тело, в драных штанах, Спирька аж горел от возбуждения. Облапив маленького монаха, аки топтыгин, зверь лесной, косулю, пономарь закружился по каморке, ударяя отцом Аввакумом о стены.

– Мандари-и-и-нушка!

– Изыди! – блажил несчастный. – Отпусти!

– Мандари-и-и-и...

– Ахти мне, грешному!.. помру без покаяния...

Наконец Спирька угомонился. Он плюхнулся на лавку, едва не сломав ее, и стал шумно чесаться. На волосатой груди от ногтей оставались красные полосы. Отец Аввакум, отдышавшись, кое-как привел себя в порядок.

– Сколько раз говорено, чтоб не звал меня мандарином? – хмуро спросил он.

– Много, – согласился честный пономарь.

– Отчего не повинуешься, долдон?

– Дык слово вкуснющее, отче! Забудусь и вновь согрешу. И властям приятно: дескать, уважаем... – Спирька с лукавством подмигнул. – Кесарю, значит, кесарево!

В объяснениях буяна имелись резоны. Еще со времен первой русской миссии богдыхан Кан-си зачислил ее членов в высшие сословия Поднебесной. Архимандрита пожаловал мандарином 5-й степени, священников и диаконов – мандаринами 7-й степени, а всех остальных, по манчжурскому своему разумению, записал в сословие военных. О здоровье начальника миссии Кан-си посылал справляться каждый месяц. Нынешний богдыхан Сюань-цзун сократил это хлопотное дело до двух раз в год – что все равно оставалось неслыханной честью.

Из миссионеров кто хотел, мог взять себе жен – ясное дело, из памятного Разбойного приказа. Казнили часто – во вдовах грабителей и воров недостатка не было. Раздавали женщин и так, без свадьбы. Китаянки в грехе греха не видели. Слабые же духом причетники – соблазнялись.

– А чего я зрел, отче! Содом и Гоморра!

Отец Аввакум понял, что взят в осаду.

Родом из Тобольска, Спирька дома частенько хаживал стенка на стенку. Ломал носы и ребра, сворачивал скулы. Страдал и сам, но без сугубого членовредительства. Оказавшись в Пекине, он помешался на кулачном бое. Дружил с гвардейцами, слонялся по дворам, где учили скуловороту. Правдами и неправдами втирался в доверие к наставникам. Врал, что от хвоста до усов изучил стиль не то тигра на обезьяне, не то обезьяны на тигре. Загадочным путем добыл пропуск в Запретный город, куда ходил смотреть на забавы именитых драчунов.

А главное, сделался кладезем всех сплетен.

Его память и во хмелю не теряла цепкости. Разбуди ночью – «Отче наш» не вспомнит. Зато, дыхнув сивухой, без запинки оттарабанит: кто когда кого поколотил и каким способом. «Вернусь домой, – хвастался Спирька, – нашу школу открою, православную. Книгу напишу. Жирнющую! Прославлюсь в веках! Узнают, кто есмь Спиридон Елохин...»

– Ну, что ты там видал?

– Гляди, отче!

Ухватив метлу, стоявшую у дверей, Спирька дернул завязки. Прутья рассыпались по полу. Размахивая держаком, пономарь чуть не лишил жизни бедного слушателя. В кураже он был неукротим.

– А он – так! А тот – стоит столбом! А он – этак! А тот – не шелохнется...

– Кто – так? Кто – этак! Толком говори, суеслов!

Отец Аввакум знал: иными путями, кроме как дослушав до конца, уйти от Спирьки не удастся. Впрочем, пономарь и свое прямое дело знал туго. Убирал храм и алтарь, пел на клиросе, готовил и подавал кадило; даже пьян в стельку, служил честно.

Архимандрит жаловал Спирьку: «Кто хмелен, да умен – два угодья в нем!» На деле же отец Петр при медведе-пономаре чувствовал себя в безопасности и был сему рад.

– Дык рюкюн! Послов охранитель!

«Телохранитель полномочного посла королевства Рюкю, – вспомнил отец Аввакум слова Вэя-младшего, – бросил вызов всем желающим. С палкой он стоит на площади Милосердия...»

– И что?

– Побил!

– Кого?

– Мастера Вэя!

– Сильно побил?

– Не-а, – пригорюнился Спирька. – Капельку...

Бросив держак, он приступил к рассказу. По всему выходило, что пономарь Спиридон играл в истории главную роль. Это он самолично уговорил «рюкюна» насыпать китайцам соли на хвост. И повод нашел замечательный.

– Завтра посольство домой уезжает. Я и говорю им: грех не подсластить отъезд! Геройская баталия! – дабы помнили и чесались...

«Рюкюн», дворянин и чиновник высшего ранга, конечно же, внял совету. Кланялся Спирьке, благодарил. Палку они подбирали вместе. Дрался телохранитель сам-один – Спирька решил доблесть не выказывать, дабы не злить китайцев. «Рюкюн» уедет, а ему, пономарю, здесь куковать.

– Первого – р-раз! Второго – р-раз! Махнет палкой – улочка! Отмахнется – ...

– Переулочек, – вздохнул отец Аввакум.

– А ты откуда знаешь?

– Складно брешешь. Валяй дальше...

2

Двое ассистентов, выделенных Лю Шэнем, расчистили стол для гостя. Эрстед окинул взглядом ряды шкафов с резными дверцами. На полках, солдатами на плацу, выстроились склянки с реактивами. От порошков, кристаллов и жидкостей рябило в глазах. Иероглифы мало что говорили датчанину: читал он по-китайски с трудом. Да и сумей он разобрать мудреные названия...

Как соотносятся «красная земля Цзяо», «слюна больного феникса» и «мускус лисы-девятихвостки» с квасцами, серной кислотой и едким кали? Одно Безначальное Дао ведает!

Впрочем, едкое кали он приметил во время экскурсии. Казалось бы, нет шансов отличить на глаз одни белесые гранулы от других. Но оплошность кого-то из лаборантов сыграла Эрстеду на руку. Он прошел к шкафу и извлек нужную банку.

– Вы уверены, что вам нужна желчь Белой обезьяны? – не скрывая ехидства, поинтересовался Лю Шэнь.

«Желчь» окончательно убедила датчанина: он на верном пути.

– Да. Сей реактив необходим на первой стадии. Если у вас имеется связанный в нем металл в чистом виде, это значительно ускорило бы работу. Видите? Кристаллы в банке чуть-чуть расплылись. Пробка была пригнана неплотно, и реактив притянул влагу из воздуха.

Шокируя персонал, Лю Шэнь отвесил гостю троекратный поклон.

– Господин Эр Цэд, простите меня за нерадивость моих помощников. Увы, мы не держим запаса металла, потребного вам. Но виновный в небрежении будет строго наказан. Вам сейчас предоставят сухое вещество.

– Благодарю, но небрежение пришлось кстати. Мне нужен слегка влажный реактив. Я собираюсь подвергнуть его разложению электрическим... э-э... конфликтарным ци. Сухое вещество для этого не подходит.

За спиной шушукались лаборанты. В исходе опыта никто не сомневался. Заранее готовились обидные комментарии. Против ожидания, Лю Шэнь грозно шикнул на болтунов, и те умолкли, дивясь капризам цзиньши.

Из саквояжа Эрстед извлек переносную гальваническую батарею. Вынул ее из футляра красного дерева и установил на столе, подстелив коврик из асбеста. Выбрав подходящую кювету, до половины наполнил ее едким кали.

Китайцы хихикали. Балаган их забавлял.

Эрстед сосредоточился на работе. «Сом» был прав, говоря о необходимости медитаций. С палкой на площади, с колбой в лаборатории – отвлекся, и ты повержен. Бутыль с желтоватой маслянистой жидкостью нашлась быстро. Вынув пробку и увидев легкий парок, он провел рукой над горлышком. Не приближая лицо к бутыли, с осторожностью потянул носом воздух.

Так и есть – серная кислота.

Батарею он возил сухой, справедливо полагая, что электролит при необходимости отыщет на месте. Расчет оправдался. Оставался компонент, необходимый для заключительной фазы процесса. К счастью, Эрстед предвидел развитие событий. И заблаговременно навел справки, узнав местное название криолита.

– Дайте мне двойную соль с горы Суншань.

По знаку начальства юнец-секретарь угрем выскользнул за дверь. Через минуту он вернулся с изрядной склянкой. Однако взять соль Эрстед не успел. Лю Шэнь с проворством, неожиданным для его возраста, выхватил склянку у секретаря и воззрился на этикетку.

Лицо старца приобрело оттенок горной киновари. Усы хищно вздыбились. «Сом» сделался похож на Тринадцатого дракона, у которого дерзко попытались украсть его серебро. И гнев монстра не заставил себя ждать.

Секретарь кланялся, как заведенный, втянув голову в плечи. Лю Шэнь обрушивал на юнца громы и молнии. Персонал хоронился по углам, бормоча молитвы. Наконец, успокоившись, старик отправил за реактивом другого помощника и обернулся к гостю.

– Мне нет прощения. Этот сын осла случайно принес не ту соль. Сейчас ошибка будет исправлена.

«Как же, случайно! – усмехнулся про себя гость. – Патриот империи решил подсунуть варвару „обманку“. За непреднамеренную ошибку Лю Шэнь пожурил бы его, и хватит. А „сом“-то горд, не желает краденых побед...»

Встретив гонца с новой банкой, старик придирчиво изучил этикетку, кивнул и лично вручил реактив Эрстеду. Не взвешивая, тот на глаз отсыпал пару унций криолита в термостойкую кювету.

– Поставьте на жаровню!

Скинув теплый редингот, фрак и оставшись в жилете, он размотал два провода в шелковой изоляции, подсоединил электроды и взялся за бутыль с кислотой.

– Это прибор для извлечения конфликтарной ци? – Лю Шэнь указал на батарею.

– Да. С его помощью я разделю желчь Белой обезьяны на элементы. У вас найдется защитный халат?

Халат он спросил не зря. Во время заливки электролита капельки жидкости брызгали на рукава, прожигая дырочки. Так случалось всякий раз, когда Эрстед работал с кислотой. Он осторожничал, превращался в рьяного аккуратиста – тщетно. Странное дело: воду или чай, не говоря уже о виски, он не разбрызгивал.

Закрыв батарею крышкой, Эрстед погрузил электроды в кювету с едким кали.

– Будем ждать, – сказал он.

– Это не «серебро Тринадцатого дракона». Не А Лю Мен.

В голосе Лю Шэня, против ожидания, звучало не торжество, а разочарование. Зато секретарь, выглядывая из-за спины цзиньши, сиял от радости.

– Вы абсолютно правы. Я не знаю, как вы зовете этот металл. Мы называем его – «калий». Он нужен мне для следующей стадии процесса. Двойная соль с горы Суншань уже достаточно нагрелась. Приступим.

Лучше было бы проводить электролиз в колбе с откачанным воздухом – калий слишком быстро окислялся кислородом воздуха. Но выбирать не приходилось. Ловко орудуя керамическим шпателем, Эрстед перенес калий в кювету с нагретым криолитом.

– Добавьте жару, – распорядился он.

Один из помощников принялся раздувать жаровню с помощью миниатюрных мехов. Краем глаза Эрстед заметил, как секретарь отозвал «сома» в сторонку. Юнец что-то горячо шептал на ухо старику.

Лю Шэнь хмурился, не отвечая.

Тем временем смесь в кювете меняла свой вид. Над ней курился легкий дымок. Блестящие вкрапления калия тускнели и «рассасывались». Вместо них все чаще попадались мелкие серые крупинки – словно шутник-повар от души поперчил смесь.

Лаборант, раздувавший мехи, забыл о гордости. Он таращился на происходящее, стараясь отодвинуться от кюветы как можно дальше. «Еще взорвется, чего доброго!» – читалось на его лице. Процесс шел интенсивнее, чем у Велера, – китайский криолит оказался обезвожен лучше немецкого.

Для верности Эрстед выждал еще чуть-чуть – дабы весь калий успел прореагировать.

– Принесите большую банку с теплой водой.

Раскаленная смесь зашипела, словно разъяренная гадюка, когда он высыпал ее в воду. К счастью, банка выдержала, не треснула. Эрстед начал тщательно перемешивать содержимое.

На дне копился серый осадок.

Воду пришлось менять дважды. Наконец он выскреб на лист рисовой бумаги толику темного порошка. Крупинки слиплись от влаги. Итог эксперимента выглядел невзрачно, напоминая вулканический песок.

– Это не А Лю Мен, – повторил Лю Шэнь. – Тринадцатый дракон не расположен к вам, господин Эр Цед.

Лаборанты шушукались, вытягивая шеи на манер цапель.

3

– Человечище! Воистину реку тебе, отче: богатырь Бова! Как даст...

Странное дело: рассказ Спирьки увлек отца Аввакума. Равнодушный к дуэлям и прочему молодечеству, он сердцем учуял в происходящем некую червоточину. Все казалось, что история на площади Милосердия случилась неспроста. И приведет она к ужасным, загадочным последствиям, от которых лучше держаться подальше.

Так ребенок, затаив дыхание, слушает начало сказки, обещающей великие страхи.

Если очистить зернышко от шелухи, щедро насыпанной пономарем, дело складывалось следующим образом. Короли Рюкю богато кланялись Сыну Неба: золото, пряности, благовония... Щедрость имела основания. От внешней торговли королевство имело огромную прибыль. Корабли, груженные шелком, керамикой, мечами и посудой, достигали берегов Сиама, Бирмы, Явы и Малакки. Оттуда они шли в порты Японии, Кореи и Китая, везя островные товары.

Ласковый теленок двух маток сосет. Формальная зависимость от Китая и фактическая – от князей Симадзу из японского клана Сацума шла королевству на пользу. Перекресток морских дорог, Рюкю жировал от пуза.

В марте прошлого года, отплыв с острова Утины, посольство высадилось на материке – в Фучжоу. До Пекина караван с данью добрался аж в декабре – дороги скверные, телеги на ладан дышат, разбойнички пошаливают. Да и вообще никто не торопился. Согласно традиции, в Северной столице послы задержались на сто дней – выказав уважение императору. Глядишь, опять март на носу.

Пора домой.

– Ну и ехали бы подобру-поздорову...

– А честь?

– Какая честь?

– Молодецкая...

Как выяснилось, задиристый «рюкюн» Мацумура только номинально числился в охране посла. Еще недавно он был о-собамаморияку – личным телохранителем короля Се Ко. Знатное происхождение, мастерство воина и чиновный ранг способствовали быстрой карьере. Когда же клан Сацума отставил упрямца Се Ко, посадив на трон более сговорчивого Се Ику – его опальное величество отправил Мацумуру ко двору преемника, в подарок.

Жизнь в ссылке сильно осложнила отношения экс-короля и его телохранителя. Поместье Минатогэва – тесная клетка. Король вел жизнь затворника, а телохранитель не желал прозябать в глуши. Нашла коса на камень – хоть обухом по лбу, а будет по-моему.

Вот и разбежались.

Се Ику принял славного бойца, как родного. И перед тем, как даровать право охранять свою коронованную особу, отправил с посольством в Китай. Пусть молодой человек – а Мацумура был, считай, ровесником отца Аввакума – пооботрется, людей посмотрит и себя покажет.

Ну, молодой человек и показал.

– Этого – тр-ресь! Того – швар-рк!..

– Спиридон! Не ходи по кругу...

– Отче! Он мечом шибче машет, чем ты – паникадилом! Дома, сказывают, брал дубовый дрын – и по столбу, по столбу!

– А столб – от земли до неба. И кольцо посередке...

– Хр-рясь! Три тыщи раз – утром! Восемь тыщ – вечером!

– Сто тыщ – ночью. Во сне...

– Отче! Как на духу – правду глаголю...

В Фучжоу, а затем – по дороге в столицу, «рюкюн» пользовался любой возможностью получить урок-другой от китайских знатоков ушу. В Пекине, обзаведясь солидными рекомендациями, добился, что его взял в науку наставник Вэй Бо. Часами смотрел на занятия солдат Восьмизнаменной армии. Сутками – на поединки императорских охранников в Уин-дянь, Дворце Воинской доблести.

Телохранитель посла, чудесный каллиграф и тонкий собеседник – двери для Мацумуры были открыты везде.

С точки зрения отца Аввакума, поступок рюкюсца не имел объяснений. Зато Спирька не видел здесь ничего странного. Честь молодецкая, и кровь из носу. Демонстрируя, как Вэй Бо с шестом вышел против Мацумуры с палкой, пономарь едва не пришиб «мандарина» в рясе. По всему получалось, что наставник Вэй был – чистая тебе ветряная мельница.

– Извиняй, отче! Дай, скуфейку подыму...

– Угомонись, окаянный! Языком излагай...

Мацумура был обучен воевать с ветряками. И зря времени не тратил. Прыжок, удар палкой по рукам наставника – и вот шест валяется в грязи, а Вэй Бо стоит безоружный. Тут, значит, и сталось наиважнейшее.

– Позор! Срам, отче!

– Какой срам!

– Стыдобища...

Вместо того, чтобы поднять шест и насовать вредному ученичку под микитки, наставник Вэй начал хохотать. Насмеявшись всласть, он кинулся к «рюкюну» – хвалить, обнимать, целовать в уста сахарные.

– Дарить пряники печатные... Спирька!

– Чего?

– Заканчивай былину!

– А она ему в рожу – тьфу! Ка-ак харкнет...

– Кто? Кому?!

Неведомая «она» перепугала отца Аввакума. Неужели Спирька таки рехнулся? Или это он про смерть? Выходила смертушка костлявая, в рожу добру молодцу поплевывала... К счастью, монах ошибся. Все участники забавы остались живы-здоровы. А загадочной дамой оказалась дочь наставника Вэя.

Девица разделяла мнение пономаря Спиридона – про срам, который стыдобища. И плюнула – не в лицо, тут Спирька заврался, а под ноги отцу, когда тот вернулся домой. На глазах у соседей, зевак и гвардейцев, сопровождавших наставника.

– Брехня! – усомнился отец Аввакум.

– Чистая правда!

– Не верю! У китайцев почтение к родителям на первом месте! Отец сына обокрал – доброе дело сделал! Сын на отца-злодея донес – смерти повинен! А ты мне – дочь, мол...

– Обижаешь, отче! Аз есмь Спиридон Елохин...

– Знаю я, кто ты аз есмь!

– Собаки брешут, а я...

Оскорблен в лучших чувствах, Спирька натянул малахай, запахнул шубу и собрался идти вон. Отец Аввакум его не удерживал. История, рассказанная пономарем, закончилась пшиком. Ну и слава богу. Даже если Спирька не соврал...

Ладно, плюнула дура-девка. Осрамила родного батюшку. В сердцах чего не сделаешь? Возьмет батюшка плетку, разъяснит дурище, какова она – дочерняя любовь. Выдаст замуж – и с глаз долой. Посольство уедет, драка на площади забудется. Конец – делу венец.

Монах не знал, что ошибается.

Этой сказке был определен иной финал.

4

– Вы не правы. Это и есть алюминиум.

– Ложь! – взорвался секретарь. – Обман! Фокусы!

– Терпение, мой друг, терпение, – от обращения «мой друг» секретаря перекосило. Это доставило Эрстеду удовольствие. – Мне нужен тигель. И пусть раздуют горн.

Плавка не заняла много времени. Алюминиум плавится при низкой температуре – шестьсот градусов по шкале Цельсия, перевернутой Штремером. Вскоре датчанин щипцами извлек тигель из горна и водрузил на асбестовый коврик.

Китайцы сгрудились вокруг, с благоговением разглядывая серебристую каплю на дне тигля. Еще не веря до конца, Лю Шэнь поддел застывший металл «ложкой», окунул в воду, охлаждая; изучил образец, взвесил на ладони...

– Я восхищен! Не думал, что удостоюсь чести знакомства со столь выдающимся мастером. Это «серебро Тринадцатого дракона»!

– Вы уверены? – упорствовал секретарь.

– Да! И теперь обязан продемонстрировать наш способ получения благородного металла. Господин Эр Цэд показал нам блестящий пример доброжелательства. Могу ли я ответить черной неблагодарностью? Покорнейше прошу вас следовать за мной.

Лю Шэнь направился к закрытой двери, украшенной росписью. Но случилось невероятное: секретарь заступил старцу дорогу.

Далее началась безобразная сцена. Эрстед не любил присутствовать при скандалах – но, увы, пришлось. Начальник и секретарь поменялись ролями. Молодой человек орал на Лю Шэня, как фельдфебель – на проштрафившегося солдата. Искаженное от ярости лицо пылало багровыми пятнами. Изо рта брызгала слюна.

Юнец превратился в демона.

Зато господин Лю Шэнь вдруг сделался до чрезвычайности спокоен. Такой покой устрашал. Старик молча слушал, вежливо улыбаясь. Проклятье! – он наслаждался ситуацией. От цзиньши веяло смертельной опасностью. Казалось, фениксы вот-вот сорвутся с халата «продвинутого мужа» и сожгут дерзкого нахала.

«Это его сын! – внезапно понял Эрстед. – Клянусь распятием, юнец – Лю-младший!»

Сходство обоих лишь сейчас бросилось в глаза. Такие похожие и такие разные... Сын кричит на родителя? Скорее Хуанхэ повернет вспять свои желтые воды, а лаовай унаследует престол Сына Неба! Только что секретарь униженно кланялся цзиньши, распекавшему его, потом – шептал на ухо, устанавливая хрупкое равенство, и теперь – заступил дорогу?!

И впрямь Китаю грозят войны и разруха, если колеблются вечные устои...

Полно, да секретарь ли юнец? Шпион? Доноситель? Человек Тайной канцелярии? Насколько далеко простираются его полномочия? И почему Лю Шэнь так спокоен?

С Тайной канцелярией шутки плохи.

«Утес и обезьяна», – пришло на ум сравнение. Сказался местный колорит: в Дании подобный образ вряд ли посетил бы Эрстеда. Из криков секретаря он не понимал ни слова: тот перешел на манчжурский. Утес треснул, раскрыв узкую расщелину рта. Прозвучала одна-единственная фраза – короткая, как оскорбление.

Это окончательно вывело обезьяну из себя. Животное попыталось вцепиться в утес – и, споткнувшись на ровном месте, грохнулось на пол.

Отчего секретарь упал, осталось для Эрстеда загадкой. Секундой раньше юнец тянул руки к цзиньши – и вот лежит на полу. А рядом скромно моргает лаборант – невзрачный заморыш, тот, что раздувал для гостя жаровню. Упал секретарь на диво удачно: ничего не разбил, и сам тоже остался цел. Юнец шипел какие-то угрозы, но вставать не спешил. Видимо, опасался снова упасть, и на сей раз – с тяжелыми последствиями.

Лю Шэнь обогнул лежащего, слегка приподняв полы халата. Так обходят весной грязную лужу. Эрстед последовал за цзиньши. Расписная дверь открылась – и закрылась за их спинами.

Здесь было жарко.

Эрстед порадовался, что избавился от редингота, – упарился бы за минуту. Большую часть помещения занимали тринадцать огнедышащих – нет, не драконов! – печей. Вокруг них кипела работа. Обнаженные по пояс китайцы в фартуках трудились, как муравьи. Плечи и лица лоснились от пота, в глазах плясали багровые отсветы пламени. Окажись здесь отец Аввакум – перекрестился бы.

Чем не геенна огненная?

– Тринадцатый дракон – дитя грязи и огня, – объявил Лю Шэнь. – Взгляните на эту картину.

Всю заднюю стену занимало полотнище со знакомым рисунком.

– Красный карп поднимается из низовьев реки, плывя против течения. Ему нужно совершить восхождение к Вратам Могущества, дабы превращение состоялось.

«Восхождение, – понял Эрстед, – процесс восстановления металла из соли или окисла. Что ты за рыба – „красный карп“?..»

– Лотосы освещают карпу путь, разгораясь ярче по мере продвижения к верховьям. Два спутника движутся рядом: черный угорь и белый феникс, восставший из золы. Когда красный карп проходит Врата, из него рождается Тринадцатый дракон. Чешуя – серебро, суть – благородство, и стихия – небо.

Метаморфозы, поэтично описанные Лю Шэнем, были изображены на рисунке. Это давало общее представление о процессе. Но датчанина интересовала конкретика. Что с чем смешивается, в каких пропорциях, до какой температуры нагревается...

Двое работников растирали в ступках порошки: красный, черный и белый. К лаоваю они отнеслись с равнодушием. «Наше дело маленькое», – читалось на лицах.

– Разрешите? – Эрстед протянул руку к ларцу с красным порошком.

– Вы ничего не скрыли от меня. Я лишь плачу долги.

Датчанин растер в пальцах щепоть порошка и понюхал.

– Глинозем?

– Истинный мудрец видит сквозь стены!

В черном порошке Эрстед без труда опознал древесный уголь. Глина, уголь... Что у нас третье? Белый порошок поставил его в тупик. Подобный вид имели многие соли. Вспомнился комментарий старика: «...черный угорь и белый феникс, восставший из золы». Ну конечно! Белая соль, которую получают из золы растений!

Поташ.

– Вы удовлетворены?

– Да.

– Пройдемте дальше.

За следующим столом глинозем, уголь и поташ, смешав, засыпали в тигли. Эрстед запомнил, сколько мерок каждого компонента кладут в смесь. Тигли поместили в печь. Судя по тому, что они раскалялись докрасна, температура требовалась изрядная. И наконец Лю Шэнь продемонстрировал гостю вынутый из печи тигель с расплавленной шихтой.

На поверхности плавали серебристые капли.

5

– Нижайше прошу разделить со мной скромный ужин!

– Я бы с удовольствием. Но время позднее. И... о боже! В беседке меня ждет друг!

Увлечен «дуэлью», Эрстед потерял счет времени. За окнами стемнело. Лаборанты заканчивали работу, собираясь по домам. Секретарь исчез, чему датчанин был искренне рад.

– Что ж вы раньше не сказали?! – всплеснул руками Лю Шэнь. – Заставить друга мерзнуть снаружи...

– Он сам настоял на этом, – смутился Эрстед.

– Я немедленно пошлю Чжао за вашим другом. Он знает китайский?

– Плохо. Но все, что надо, поймет.

Чжао Два Бревна – заморыш, уронивший секретаря, отправился за князем. Другой помощник скрылся в чайной комнате – накрывать на стол.

– Открою вам тайну, – хитро улыбнулся старец. – Мне удалось восстановить рецепты древних настоек, дарующих бессмертие. Сегодня я угощу вас ханжой патриарха Да Мо. Это жемчужина моей коллекции.

Ханжой в Китае называли крепкий алкоголь. От откровенной отравы – казенного эрготоу, воняющего ацетоном – до приятных на вкус настоек, где плавали змеи, ящерицы и скорпионы.

– Спасибо. Я тоже найду, чем угостить вас.

В саквояже лежала объемистая фляга с шотландским виски «Laphroaig». Правда, «Laphroaig», с его ярким вкусом дыма и моря, нравился далеко не всем. Старший брат Эрстеда, к примеру, этот виски терпеть не мог.

– А-а-а!

В лабораторию ворвался Чжао Два Бревна – насмерть перепуганный и без князя.

– В чем дело, Чжао? – нахмурился старик.

– Друг... о, друг!.. Он творит колдовство! Я не осмелился прервать его...

– Что за ерунда?! – удивился датчанин.

Он хотел добавить, что колдовства не существует и стыдно лаборанту верить небылицам, но тут вмешался цзиньши.

– Это моя вина. Я должен был лично пригласить гостя в дом. А я послал слугу! Идемте, я исправлю свою оплошность!

– Ладно, – вздохнул Эрстед. – Посмотрим, что там за колдовство.

В первый момент, выйдя из освещенной лаборатории в ночную темень, он ничего не увидел. Затем, проморгавшись, различил движение вокруг беседки – и услышал голос князя.

Как устал я, мама, если бы ты знала!
Сладко я уснул бы на груди твоей...
Ты не будешь плакать? Обещай сначала,
Чтоб слезою щечки не обжечь моей...

Бледный лик луны выбрался из-за туч. Глазам предстала поистине завораживающая картина. Волмонтович с вдохновением декламировал стихи Андерсена, держа в руке раскрытый томик. Света князю не требовалось – ночью он видел лучше, чем днем. Его фигура, рассечена тенями от прутьев беседки, казалась зыбкой и не вполне материальной.

Вокруг беседки расположилась стая бродячих собак, внимая князю. На Лю Шэня с Эрстедом они – и собаки, и князь – не обратили ни малейшего внимания. Высокое искусство связало чтеца и слушателей незримыми узами.

Но уж только, мама, ты не плачь – смотри же!
Ах, устал я очень! Шум, какой-то звон...
В глазках потемнело... Ангел здесь!.. все ближе...
Кто меня целует? Мама, это он!

Дождавшись, пока Волмонтович добьет «Умирающего дитятю» до конца, Эрстед шагнул к беседке. Собаки, как по команде, повернули головы в его сторону. Глаза зверюг светились фосфорическими огоньками.

Князь снял очки. Его взор сиял ярче собачьего.

– Простите, что вторгаюсь с грубой прозой. Нас зовут отужинать.

– Благодарю, – Волмонтович кратко, по-военному, поклонился китайцу, чем вызвал ответную серию поклонов. – Я в вашем распоряжении.

Собаки недовольно заворчали.

Стол потрясал разнообразием еды. Жареные голуби, колобки с тмином и барбарисом, плошки с зеленью и копчеными свиными ушами, миски с губчатой массой древесного гриба – и в центре, генералом на плацу, высилась бутыль в оплетке из ивовой лозы.

Цзиньши наполнил три чарки. Травяной аромат защекотал ноздри. Цвет напитка понравился Эрстеду – желто-бурый, с прозеленью, как болотная тина. Осталось выяснить, какова ханжа на вкус.

– Выпить чарочку, согревшись у огонька, – разве не счастье!

Тост старца не уступал изречениям Кун-цзы. Да и ханжа оказалась прекрасна.

– Выпив чарочку, выпьем и парочку! – датчанин не ударил лицом в грязь, откупорив флягу. – Господа, привет из далекой Шотландии! За процветание науки!

Лю Шэнь принюхался.

– Какой оригинальный запах! Вкус... О-о-о! В Шо Лан Ди знают толк в выпивке. Не поделитесь рецептом?

Эрстед улыбнулся. Приятно найти человека, который по достоинству оценит «Laphroaig» – букет торфа, грубой кожи и дыма. Химик химика видит издалека!

– Этот нектар производят перегонкой ячменного солода, подсушив его на тлеющем торфе.

– Копчение на торфе? Надо будет попробовать...

На князя алкоголь действовал так же, как и опиум, – никак. Одна лишь водка, настоянная на перце и чесноке, приводила Волмонтовича в мечтательное состояние. А при надлежащей дозе выпитого – в прострацию, граничащую с летаргией. Однако закусками князь пренебрегать не стал. Он потянулся к зловещего вида грибу; рукав сюртука задрался...

Глазам Лю Шэня предстал тонкий браслет на запястье князя. Взгляд цзиньши прикипел к украшению, словно китаец узрел венец Яшмового императора.

– Прошу прощения за дерзость... Это ведь «серебро Тринадцатого дракона»? Сей браслет, полагаю, не одинок?

Эрстед перевел вопрос Волмонтовичу. Вместо ответа князь продемонстрировал хозяину второй браслет на левой руке.

– И на щиколотках?

Князь кивнул, поняв вопрос без перевода.

– Вы – великий мастер ци-гун, господин Эр Цэд, – «продвинутый муж» взялся за бутыль. – Теперь я понимаю, отчего вас рекомендовал почтенный наставник Вэй. Полагаю, наш разговор про А Лю Мен не исчерпан.

За окном завыли собаки.

Сцена третья

Далекий остров Утина

1

Гавань Наха кишела кораблями.

Ближе к скалам кучковались джонки из Фучжоу и Кантона, груженные посудой. Паруса – верней, рисовые циновки, заменявшие паруса, – были спущены. На балконах, украшавших высоко поднятую корму, дремали пьяные капитаны. Середина лета – тихое время. Дожди – пустяк, а до сезона тайфунов – считай, месяц.

Жара утомила морских волков.

Севернее, повернувшись задом к исконным врагам, сгрудились японские джонки. Похожи в профиль на рыбьи головы, встав дугой, трехмачтовики защищали мелочь – с драконьими мордами на бушпритах. Сбоку притулился голландский барк: взят на абордаж близ Филиппин, в проливе Баши, он быстро сменил название с «Vader Haasse» на «Когарасу-мару».

Пираты-вако, тигры морей, заходившие даже в Янцзы, на Утине чувствовали себя хозяевами. Но камнеметы стояли разряжены, и малые пушчонки вдоль бортов мирно зевали, уставясь в небеса. Остров свято блюл нейтралитет. Начни заварушку – возьмут к ногтю. Королевский дом Се – а главное, беспощадный клан Сацума, истинный владыка королевства – обид не забывает.

Океан с овчинку покажется.

На лучших стоянках расположились два фрегата: французский и Соединенных Штатов. Англичане вчера отчалили, разочарованные уклончивой позицией короля. Угрожая внешней агрессией – естественно, не своей, а «коварного противника»! – все наперебой стремились заключить с Рюкю выгодный договор.

Природа сделала архипелаг нищим. Рыба, кораллы да черный жемчуг, какого больше нет нигде, – вот, собственно, и все. Рудные месторождения, золото, пахотные земли и строительный лес достались другим. Единственное, что упало с неба в руки островитян, – выгодное место под солнцем.

Этого хватило, чтобы в Ямато прозвали Утину – островом сокровищ.

В порту кипела работа. Грузчики сновали туда-сюда, волоча тюки. Под навесами велись переговоры. Сделки заключались сотнями. Чиновники следили, чтобы ни одно зернышко, ни один веер не остались без учета. Оформлялись бумаги на отъезд: купцы с лицензией и молодежь, официально едущая на учебу в Китай, толпились возле проверяющих.

Посланникам двора выдавали документы отдельно.

Покинуть остров, не имея пропуска, рискнул бы лишь самоубийца. Ослушание строго каралось. Даже с рыбаков, унесенных бурей, по возвращении спрашивалось всерьез. Буря – бурей, а закон – законом. Если каждый начнет плавать, где вздумается, далеко ли до бунта?

Местные лодчонки-янбару болтались с краю, у камней, покрытых зеленью. Дрова, доставленные с островков Курама и Осима, успели выгрузить и увезти на телегах. Команды обедали. Чавканье матросов неслось аж до замка Сюри, резиденции королей.

Здесь располагались самые дешевые харчевни. Их и харчевнями-то назвать было стыдно. Так, голое место, продавец с корзинами и две-три циновки на земле. Садись, жуй да беги дальше.

Зато орали кормильцы за десятерых:

– Тянпуру! Свежий тянпуру!

– Лапша с луком!

– Суп из свиных ножек! Горячий, жирный!

– Моцу! Моцу с печенкой!

– Рис? У кого-нибудь есть вареный рис?

Продавцы дружно расхохотались.

Молодой китаец, интересовавшийся рисом, вжал голову в плечи. Он не понимал, отчего над ним смеются. Румянец, длинные ресницы, гладкая кожа – китаец был бы похож на девицу, когда б не широкие плечи да ладони лесоруба.

– Рис очень дорогой, – сжалился над беднягой старик-торговец, маленький и юркий, как обезьяна. – Это у вас рис... А у нас каша.

– Из чего каша?

– Из сладкого батата с просом. Дать миску?

– Да. И вот это...

– Рыбные колбаски. Две? Три?

– Три.

– А платить чем будешь?

Парень снял шапку, действительно оказавшись девицей. Черные волосы рассыпались по плечам. Метаморфоза не удивила старика. Торговцы повидали всякого. Обратись китаец демоном-марэбито, и то никто бы бровью не повел.

Купит демон миску каши, и ладно.

– Вот, – девица полезла под куртку, достав заколку из нефрита. – Хватит?

– Ха! – обрадовался старик, подпрыгивая. – На тебе, красавица, колбаски! На тебе кашки... Риса просила? Дадим и риса...

Он откупорил тыкву-горлянку, налив в чашку какой-то бурды.

– Саке? – осторожничая, спросила девица.

– Саке – дрянь! Саке пусть яматонтю хлещут! Мы, утинантю, пьем авамори! Крепкий, вкусный, из тайского риса. И ты, дочка, пей на здоровье. Ох, и заколка... порадую невестку...

Они говорили по-китайски. На Утине этот язык знали все. Каждый островитянин при рождении получал второе, китайское, имя.

– Куда идешь, дочка?

– В Куми-мурэ. Это выше? – жуя, девица указала рукой.

– Нет, – старик радовался возможности поболтать со щедрой клиенткой. – Там Нисимура, торговый квартал. А ваши – ближе к востоку, по берегу. Пешком дойдешь. Как увидишь рощу и мавзолей Кун-цзы, так и знай: Куми-мурэ. А ты к кому?

– К дяде. Может, знаете: Вэй Чжи?

– Как не знать? Известный человек... А ты ему, значит, племянница?

– Да.

– Замуж выйти приехала?

– Нет.

– А зачем? – удивился старик. – Неужели работать? Что делать умеешь?

– Дай-ка сюда, старый дурень!

Последняя реплика принадлежала сильно выпившему детине – голому, в одной набедренной повязке, с бородой, как у козла. Он с ловкостью, говорившей о большом опыте, вырвал у старика заколку. Сейчас пьяница, хмыкая, разглядывал украшение.

– Сын мой, – пояснил девице старик.

Лишь после этого, сморщившись, как печеный батат, торговец стал ныть:

– Отдай!.. Ну, отдай... пропьешь ведь...

– Заткнись! – рявкнул детина и остолбенел. Заколка исчезла из его пальцев, чтобы возникнуть сперва у «наглой сучки», а там и у «старого дурня». – Ах ты, пакость...

Договорить он не успел. Стервозная девица пнула его под коленку – два раза подряд, такая мразь! – и, когда детина упал ничком, села сверху, ухватив жертву за уши. Зад у мерзавки был твердым и угловатым, совсем не женским. Хватка оказалась и вовсе страшная – не руки, а клювы хищных птиц.

Блудный сын уж было решил, что попал в лапы бесу-намахагэ – свежевателю лентяев и выпивох. Казалось, уши положили на жаровню и раздувают огонь.

– Пусти! – заблажил он под смех продавцов. – Ы-ых, гадюка....

– Что делать умею? – медленно скручивая уши пьяницы в трубочки, с задумчивостью повторила Вэй Пин-эр, дочь наставника императорских телохранителей. – Кое-что умею. Думаю, дядя найдет, к чему меня пристроить.

2

Пин-эр сама не знала, что бросило ее через весь Китай – и дальше, в погоню за проклятым рюкюсцем У Чэньда, который по мере приближения к родным островам все больше становился Мацумурой Соконом. Так собака, оскалив клыки, гонится за вором, обокравшим дом.

Что украл вор?

Честь отца.

Если отец смеется, обнимая вора... Если брат молчит, скован цепями сыновнего послушания... Если всем наплевать... Мысли обрывались на полпути, не дойдя до конца. Так дышат на бегу, в конце длинной дистанции, чувствуя, как подкашиваются колени, и лишь воля приказывает: вперед!

...если им все равно, то осталась дочь.

Первого человека Пин-эр убила при рождении. Должен был родиться мальчишка. Отец бредил вторым сыном. Но судьба распорядилась иначе, и роженица не вынесла позора. Обмануть надежду любимого – нет, иначе: боготворимого мужа?

Мать Пин-эр зачахла, как цветок без воды.

Отец, став вдовцом, сошел с ума. Никто не видел приступов его безумия. Никто не знал, что мастер Вэй – сумасшедший, кроме маленькой дочери, из которой он делал мальчика. Едва Пин-эр перестала нуждаться в кормилице – особая диета. Едва села в колыбели – особые упражнения. Едва встала на ноги – изнурительные тренировки.

И главное – искусство ци-гун, способное на чудо.

Чуда не произошло. Отец опомнился, когда девочке исполнилось шесть лет. Рассудок вернулся к мастеру. Но что-то изменилось в ребенке, решительно и необратимо. Пин-эр утратила шанс стать красавицей с забинтованными ножками. Женские недомогания поздно пришли к ней. В первый раз она решила, что умирает.

Потом – привыкла.

Ладошки, пальчики, губки бантиком, хрупкость драгоценной вазы – имя Пин-эр значило: «ваза» – все это стало недосягаемой бессмыслицей. Выше отца – на полголовы. Одного роста с братом. Сильные руки. Широкие плечи. Узкие, как для женщины, бедра. Резкость движений. Жилы на предплечьях. Ежедневные изнурительные занятия – отнюдь не вышиванием. Телохранители императора, случалось, сдавались раньше дочери наставника.

Замуж ее не брали – боялись.

Девушка была склонна к взрывным решениям. Втемяшится что-то в голову – пойдет до конца. Захочет отправить к праотцам незадачливого муженька – отправит. Захочет вернуть домой отцовскую честь, выпавшую монетой из кошелька на грязный мартовский булыжник площади Милосердия...

Она гналась за посольством – на юг, вдоль восточного побережья! – надеясь достать вора в границах Поднебесной. Не слишком понимая, что сделает, когда настигнет. Убийство не удовлетворило бы Пин-эр. К счастью, у девушки имелась подорожная – документ, разрешающий путешествовать. Отец выправил, когда дочь сопровождала его в Эмейские горы, к знакомому даосу, и дальше – в Шаньдун.

Сына Вэй Бо в поездки не брал.

Увы, послы торопились домой. В Пекин они тащились черепахами; из Пекина летели соколами. Лошадь Пин-эр загнала у Тянцзина. Нанялась в охрану каравана – сквалыга-купчик направлялся в Шанхай. Желая съэкономить на страже, он брал кого попало, не спрашивая рекомендаций.

В окрестностях монастыря Холодных гор, близ Сучжоу – города садов и каналов, «восточной Венеции», если верить Марко Поло, и притона бандитов, если верить докладам градоначальника, – караван был разграблен шайкой Золотого Ху. Охрана, не вступая в бой, разбежалась. Набери сброд, останешься ни с чем – эта мудрость утешала купчика, пока скупердяя душили уздечкой.

Пин-эр сдалась без сопротивления, открыв главарю, что она – женщина.

Женщиной на самом деле она стала лишь этой ночью. Золотой Ху старался, пыхтел, больше хвастался, чем «поливал землю дождиком», шумно хвалил себя за доблесть... Наконец заснул. С равнодушием, достойным статуи, Пин-эр до утра глядела в потолок шатра. Конные грабители скорым маршем двигались на юг. Ее это устраивало.

День устраивало. Два.

Неделю.

Золотой Ху стал вторым человеком, которого она убила. Когда атаман вдруг передумал идти в сторону порта Нинбо, отдав приказ свернуть западнее, на Ухань, – временная жена дала Золотому попыхтеть и утомиться, потом сломала дураку шею, опять переоделась в мужскую одежду, выкрала лошадь и в ночи продолжила свою личную погоню.

Она хотела перехватить послов в Фучжоу – и опоздала.

Рюкюсцы отплыли на родину тремя днями раньше. Документ, выправленный отцом, снова выручил Пин-эр – капитаны легко вступали в переговоры, не боясь брать пассажира на борт. Неделя пути, с заходом на Кумадзиму, добродушное попустительство пиратов-вако, смирных в здешних водах, и корабль причалил в гавани Наха.

Горсть денег, взятая в сундучке Ху-покойника, ушла на проезд. Это не волновало Пин-эр. Она не думала, на что будет жить, попав на Утину. Она думала, как будет жить.

И знала заранее – как.

Проклятый Мацумура явится к ней. Доброй волей, не иначе. Отец пришел к рюкюсцу сам, на злополучную площадь. Значит, все повторится. Только исход будет другим. И дочь вернет похищенную честь обратно в семью.

История с пьяницей – добрый знак. Точно так же держал тигра за уши богатырь У Сун, сражаясь со зверем на перевале Цзинъян, – и молотил кулаком по голове, пока тигр не издох. Небо благосклонно к упорным.

Собака шла по следу вора.

– Ведомая местью, от мести сбежишь...

Пин-эр остановилась.

Она устала и вспотела. Жара, влажный воздух – климат острова не благоволил к гостям с севера. Рощу она успела миновать. По обочинам дороги тянулись мангровые заросли. Пятнистой шкурой хищника мелькал орешник, обещая знатный урожай. Высились пальмы, удивительные и надменные.

Часть пальм лежала, повалена ветром, – буря не терпит гордецов.

Дорогу Пин-эр преграждала женщина средних лет – в белых одеждах, в головной повязке цвета снега. Ее шею украшало ожерелье из нефрита. Казалось, заколка, отданная за миску каши, сбежала от торговца к новой владелице, где и разрослась в целую гроздь бусин.

Центральная бусина формой напоминала коготь.

– Пришла собакой, сбежишь от пса. Это справедливо. Можно уйти от врага. От палача. Даже – от смерти. Но нельзя уйти от справедливости.

Говоря, женщина мелко подергивалась всем телом.

– Кто ты? – спросила Пин-эр. Страха она не испытывала.

– Юта. Юта-синма.

– Это имя?

– Нет.

Увидев, что девушка не поняла, женщина перевела на китайский:

– Трясучка.

– Шаманка?

Пин-эр вспомнила, что даос, друг отца, рассказывал: шаманы, которые мало трясутся во время камлания, считаются слабыми. Контроль духовной силы, когда божество нисходит в человека, выглядит жутко для непосвященного.

– Да. Это моя роща.

– Ты одержима?

– Разве не видно?

– Ты пророчишь?

– Не знаю. Не мне решать.

– Мне повернуть обратно?

– Зачем спрашивать, если не повернешь?

– Тогда не загораживай мне путь.

– Путь? – шаманка расхохоталась низким, мужским голосом. – О боги! Взгляните на эту дуреху! Кто же силой гонит мстительных духов? Кто укрощает их властью? Мстительного духа изгоняют вежливостью и сочувствием...

Продолжая хохотать, приплясывая и содрогаясь, она исчезла в зарослях. Но долго еще из глубины доносились смех и возгласы: «Путь! Она сказала: путь...»

3

На террасе замка Сюри сидел каллиграф.

В задумчивости он смотрел на океан, открывающийся с высоты. «Четыре драгоценности кабинета» ждали на низком столике – кисть, чернильница, тушь и бумага. Но каллиграф не спешил приступить к делу.

Он любовался волнами.

– Так ты не пойдешь? – спросил самурай, стоявший у перил.

– Нет.

– Она ждет тебя, Мацумура. Я уверен: ей нужен ты.

– Ты прав, друг мой, – ответил каллиграф. – Она ждет меня. Вот поэтому я и не пойду.

– Но почему?!

– Взгляни на воду. Когда нет ветра, океан пишет в стиле «гесе» – полукурсивом. Линии плавные, скругленные, как очертания женского тела. Стоит ветру усилиться, и стиль меняется на «сосе» – курсив. Стремительное, размашистое движение, кисть не отрывается от бумаги... Лишь во время бури океан пишет «уставом», отделяя одну линию от другой. Я не люблю бурю.

– Ты? Который сам – буря? Все говорят...

– Не повторяй глупости. Даже если их говорят все.

Самурай поморщился. Каллиграфия и океан мало заботили его. А склонность Мацумуры отвечать на манер дзенских коанов, уводя беседу в сторону, и вовсе раздражала. Мы говорим о серьезных вещах, а не дудим в железную флейту без отверстий!

– Она ведет себя оскорбительно, Мацумура. С китайцами – вежлива и обходительна. Даже приняв вызов, никогда не калечит земляков. Они зовут ее Большой Мамочкой. Но стоит явиться кому-то из нас...

Мацумура улыбнулся, отметив это «из нас».

– Что ты смеешься? – вспылил японец. – Ты самурай или кто?

– Я – пейтин. Служилый человек. Знатный пейтин-доно, если угодно. Среди рюкюсцев нет самураев. Еще нет.

Улыбка исчезла. Каллиграф вздохнул. Он понимал: это ненадолго. Рано или поздно Рюкю лишится статуса королевства, превратясь в японскую провинцию. Мацумура заранее представлял, как это произойдет, и горевал, не в силах изменить судьбу мира.

Тем же способом бандиты берут под контроль лавку на базаре.

На рейде Наха стоят корабли далеких стран. Их капитаны добры и предупредительны. Они предлагают защиту, наперебой обвиняя соседа в агрессивных замыслах. Капитанам вежливо отказывают, но они настойчивы. Обычное начало конца. Сейчас – редкие, скоро корабли далеких стран зачастят на Утину. Послы, шпионы, торговцы, солдаты. Начнутся стычки с чужими матросами. В ответ король прикажет усилить гарнизон.

И начнет подписывать мирные договора – один за другим.

Тогда вмешается микадо – кто б ни сидел в тот черный день на троне Ямато! – и велит прекратить отсылку дани в Поднебесную. Следующим шагом станет ввод в королевство японских войск. Арест короля; наверное, почетная ссылка в Токио. Еще шаг – война двух империй, островной и материковой, за лакомый кусочек. Но война уже ничего не изменит.

Лавка взята под контроль – и быстро обнищает.

Мацумура надеялся, что не доживет до этого. Он не знал, что надежды – тщетны. Боги смеются над людьми. Кое-кому они даруют долгую-долгую жизнь, чтобы смеяться долго-долго. Доживет личный телохранитель трех королей, с лихвой доживет и увидит своими глазами...

– Пейтин, самурай! – возмутился японец. Его звали Исэ Нобутака, и он служил в местном представительстве князей Симадзу, в свите дзайбана буге – наместника клана Сацума. – Слова разные, а мы – одинаковы! У нас мечи за поясом!

– Нет, друг мой. И мы разные, и наши мечи. Ваши дома – легкие, с перегородками из бумаги. Их проще восстановить после землетрясений. Наши дома – из камня, а крыши – из черепицы. Они выдерживают натиск тайфуна. Вы предпочитаете рыбу, мы – свинину. Ты называешь мой остров Окинавой – «Веревкой-в-море». А это всего лишь наше старое название – «Адзинава», «Место рыбной ловли вождя». У вас зимой выпадает снег. А я впервые увидел снег по дороге в Пекин. И наконец... – Помолчав, Мацумура тихо подвел итог: – Вы – закрыты от чужаков. Мы – открыты для гостей. Разные, очень разные. Не беспокойся, это скоро закончится.

– Оставим споры, – Исэ внезапно успокоился. – Честь всегда остается честью. Ты обязан принять вызов!

– Вызов? А что, был вызов?

– Конечно! Ее поведение – вызывающе...

– Я знал, что нравлюсь женщинам. Моя жена еще до свадьбы бурно проявляла свою любовь. Однажды я хотел поцеловать ее тайком. И очнулся через два часа, привязан к дереву. Никогда не думал, что меня, женатого на дочери мастера Ёнаминэ, станут сватать к дочери мастера Вэя...

Улыбка вернулась на лицо каллиграфа. Красивый, статный мужчина, телосложением скорее похожий на европейца, с высоким лбом мудреца и острым взглядом хищника, Мацумура Сокон и впрямь нравился женщинам. С вызовами тоже все было в полном порядке. Нашли ужасного быка-исполина? – иди, герой, круши животину! Король решил, что лучше других освоил двойной удар ногами? – где наш любимый телохранитель?!

Зашел в гравировальную лавку? – всякий гравер мнит себя великим поединщиком...

– Я расскажу тебе, – Исэ решил, что убедил друга, – как она дерется. Я дважды наблюдал за схваткой. Эта сучка не делает из занятий секрета. Много прыжков...

– ...резкое сближение и отход. Кружит вдалеке, тесного боя избегает. Стойки высокие, как у журавля. Удары ногами – низкие. Очень сильные руки. Смотрит не в глаза, а рядом с твоим ухом – куда-то за спину. Это отвлекает. Все время мерещится, что к тебе подкрадывается враг.

– Ты видел!

– Не дочь – отца. Конечно, видел. Кулак врат Чжао Куанъиня, сычуаньский стиль. И еще... Прошу тебя, не оскорбляй грязными словами дочь наставника Вэя. Я учился у него. А ты – не грубиян-пьяница с окраин Наха. Честь остается честью, Исэ. Я могу обидеться.

Самурай побагровел, но смолчал. Он понял, что зашел слишком далеко. На языке вертелись десятки аргументов, способные пинками загнать друга в Куми-мурэ, для схватки с проклятой китаянкой. Мы были добры к тебе, рюкюсец! Мы позволили тебе изучать фехтование в закрытой школе, куда пускали лишь вассалов дома Симадзу! Тебя учил лично наместник клана Сацума! Ты подписал клятвенное письмо нашему представительству!

Ты – почти наш!

А мы, орудуя мечом, отказались от защиты в пользу атаки...

– Ладно, – после долгой паузы сказал Исэ. – Если не хочешь идти ты, пойду я.

– И она тебя изуродует, – равнодушно ответил Мацумура. – Не ходи. Это не вызов. Ты просто не различаешь вызов и похвальбу. Доблесть и месть. Отвагу и сумасбродство. Подожди, пока они станут для тебя ясно различимы.

– Не останавливай меня!

– Я не останавливаю. Я провожаю. Удачи...

В сердцах ударив по перилам кулаком, Исэ решительно зашагал прочь. И вдруг остановился, словно готовясь принять боевую стойку. Коренастый, плотный, с могучими плечами борца, он напоминал пса бойцовой породы. Кимоно цвета речного ила, украшенное ромбами, и нижнее камисимо, черное с узором из вееров, делали Исэ еще шире, превращая в стену крепости.

Такую не сдвинуть, не прошибить тараном.

– Ты обманул меня, Мацумура, – бросил он, не оборачиваясь. Ладонь коснулась рукояти меча, погладила и отпустила. – Ты обманул нас. Мы гордились тобой. Когда в представительстве узнали, что ты вышел на площадь в Пекине, один против всех, свой против чужих... Мы пили саке в твою честь и радовались. Каждый знал, что на твоем месте поступил бы так же. А теперь я стыжусь. Нет, не знакомства с тобой. Я стыжусь своей ошибки. Я зря выпил то саке. Прощай.

Миг, и Исэ скрылся за поворотом террасы.

Когда самурай удалился, каллиграф вернулся к созерцанию океана. Со стороны могло показаться, что Мацумура целиком поглощен зрелищем. На самом деле он раз за разом повторял девиз, выгравированный на колоколе из бронзы, висевшем у входа в Сюри.

«Банкоку синре» – «Мост между народами».

До слез, до остановки сердца было жалко, что люди возводят иные мосты. Где одна опора – мстительная дочь наставника Вэя, а другая – вспыльчивый Исэ Нобутака. Мацумура Сокон, ты стоишь под этим безумным, самоубийственным мостом и ждешь, когда он рухнет тебе на голову!

Отойди в сторону.

А еще лучше – вовсе покинь эту злополучную историю, ловким маневром оставив в дураках и противников, и сторонников. В веках мелькнет лишь намек: завтра ты изменишь иероглиф в своем имени – Сокон. Раньше имя значило – «Потомок патриарха»; теперь, сохранив звучание, оно станет значить – «Шест патриарха».

Окажись Вэй Бо рядом, он обнял бы тебя снова.

– Я вышел на площадь Милосердия, желая заплатить долги, – прошептал Мацумура, кусая губы. Сейчас, когда его никто не видел, он мог позволить себе мелкую слабость. – Я поддался на уговоры. «Устроим проводы?» – смеялись в посольстве. Я брал, я много брал, и вот решил отдать. Показать то, чего не знают в Пекине. Поделиться... Почему меня не понял никто, кроме наставника Вэя? Почему они увидели гордыню там, где было уважение?!

Внизу шумел океан.

– Я слишком молод. Я не знаю ответа. Ничего, вся жизнь впереди...

О да, впереди ждала жизнь – длинная, насыщенная событиями. Близость к трем королям. Уважительные прозвища: Буси – Мастер боя, Унъю – Облачный герой, Буте – Глава бойцов. Первая общедоступная школа: «Серинрю Гококу-ан-тодэ» – «Танское искусство монастыря Шаолинь». Плеяда великих учеников. Звание Верховного наставника. Тихая, мирная смерть – в глубокой старости, через шесть лет после договора в Симоносеки, разорвавшего пуповину между Китаем и Рюкю.

Куда спешить?

Мы еще молоды, и эта земля – наша...

Он не удивился, получив неприятную весть. Вэй Пин-эр в поединке искалечила Исэ Нобутаку, повредив тому колено и разорвав связки на ноге. И в Куме-мурэ он тоже не отправился. Зачем? На свете слишком много глупцов, чтобы потакать их прихотям. Честь остается честью, а глупость – глупостью. Вот и ответ.

Он просто забыл о китаянке, занявшись другими, более важными делами.

А мост продолжал рушиться.

4

Остров Цукен – клочок суши у восточного побережья Утины. Практически необитаемый, если не считать малолюдной общины, живущей сбором орехов, выращиванием батата да ловлей крабов, которых много на здешних отмелях.

Доплыть сюда на лодке можно за пять-шесть часов.

Но желающих посетить Цукен мало. А тех, кто рискнул бы переселиться, и вовсе нет. Зачем? Нищета отпугивает торговцев. Нишета отпугивает даже чиновников. Остальных пугает колдовство. Вот и сейчас, заслышав истошный лай собаки, доносящийся из лавровых зарослей, рыбаки молились богам-покровителям – и налегали на весла, стараясь не приближаться к «логову бесов».

А пес надрывался...

– Ты готов? – спросила старуха, горбатая и беззубая.

– Да, – кивнул Исэ.

Самурай опирался на костыль. Пострадавшая нога до сих пор была в лубке. По-хорошему, Исэ следовало лежать в постели, выполнять указания лекаря и сетовать на судьбу. Но лицо самурая выражало решимость идти до конца. Идти, ползти на четвереньках, цепляясь за острые края ракушек, обдирая ладони в кровь, – как угодно, лишь бы достать врага и вцепиться в глотку.

– Тебе понадобится меч.

– Вот он.

– Острый?

Самурай не ответил.

– Я сделаю так, что минуту ты сможешь обходиться без костыля. Успеешь?

– За минуту я зарублю десять уродливых ведьм.

– Станешь рубить, думай о мести. Вспоминай лицо врага.

– Я больше ни о чем и не думаю.

– Хорошо, – старуха мелко захихикала. – Ай, хорошо, добрый самурай! Щедрый самурай! Ты же не обидишь землячку, да? Мы с тобой – одного корня, с Сацума... Здесь и не знают, как делают ину-гами. Я, одна я еще помню, чему учила меня бабушка Отоми!.. мир ее нечестивому праху...

Как они слышали друг друга, оставалось загадкой. Собака уже выла – страшно, захлебываясь, хрипя истерзанной глоткой. Слова терялись в вое. Хотелось заткнуть уши и бежать, куда глаза глядят. Будь ты демон, любитель человечины, и то ринулся бы прочь от страдания, превратившегося в дикую песнь кончины.

– Славная собачка!.. – радовалась карга. – Тощенькая...

Пес был на грани голодной смерти. Крупный, могучий зверь рвался к миске с мелко порубленным мясом. Но цепь не пускала. Пес бесился, кидался вперед, скаля клыки, – и всякий раз цепь, трижды обмотанная вокруг дикой сливы, останавливала его, не давая ткнуться мордой в миску.

Лязг вторил рычанию.

Бока пса запали от истощения. Ребра выпирали наружу. Из пасти капала пена: грязно-белая. Слюна текла по черным брылям. Глаза налились кровью. Бедняга не видел, не замечал ничего, кроме вожделенной еды. Вне сомнений, он голодал уже очень давно.

– Час настал, – лицо старухи посерьезнело. – Еще немного, и будет поздно. Покажи дряхлой нищенке, добрый самурай, быстро ли ты выхватываешь свой острый меч? Иди!

Не отвечая, Исэ отбросил костыль. Взмахнув веткой лавра, старуха ударила его по лицу. Вне себя от оскорбления, самурай схватился за меч – и вдруг понял, что больная нога слушается его. От изумления он остолбенел, забыв, что собирался делать.

– Скорей! – заорала старуха. – Думай о мести!

Исэ опомнился. Топча траву, он в три прыжка оказался рядом с псом. Тот не обратил на человека внимания. Для собаки во всем мире остались двое: голод и цепь. Бока ходили ходуном, щелкали острые клыки. Запах мяса сводил животное с ума.

– Думай о мести!

...прорвался. Схватил за руку, за отворот куртки. От китаянки резко, одуряюще несет потом. Так воняют лесорубы после дня работы. Женщины пахнут иначе: на ложе страсти. Это не женщина, это бес. Под сердцем – пожар. Туда угодила пятка мерзавки. И локоть болит. Ничего, достал, вцепился... коши-гурума – захват шеи, подсад бедром... трудно бросать высоких. Трудно, но можно – она падает, я всей тяжестью, ликуя, наваливаюсь сверху... качусь прочь – кубарем...

Она же не любит тесного боя!

И нога попадает в тиски.

...Нет!!!

Меч вылетел из ножен быстрей молнии. Косой удар – и голова пса, отсечена, покатилась по траве. Кровь хлестала из шеи, марая одежду Исэ. Морда собаки ткнулась в край миски, будто и на пороге смерти желала утолить голод.

Миска опрокинулась, еда разлетелась.

– Ай, доблестный самурай!

Ковыляя, старуха подбежала к отрубленной голове. Тело не интересовало ведьму. Бормоча какие-то слова, она стала оглаживать добычу, дергать за уши, совать пальцы в оскаленную пасть. От ее прикосновений голова съеживалась, усыхала...

Складывалось впечатление, что череп пса, подчиняясь заклинанию, делался мягким, рассасывался – и в конце концов исчез. Взамен костей голову кто-то набил песком и камнями, сохранив былую форму. И подвесил трофей над очагом, чтобы дым завершил превращение.

Шкура ссыхалась. Голова стремительно уменьшалась в размерах. Вот она уже величиной с недозрелый кокос...

– Давай!

Минута прошла. Нога опять перестала слушаться Исэ. Шипя от боли, он добрался до костыля, захромал к сумке, которую привез с собой, – и достал шкатулку. Мастер-краснодеревщик, когда Исэ заказал этот ларец, в точности передав сведенья, полученные от ведьмы, сперва наотрез отказался от работы.

Но Исэ знал: деньги решают все.

Уложив собачью голову в шкатулку, старуха плотно закрыла крышку. По лицу карги текли струи пота, размывая очертания. Исэ даже примерещилось, что за морщинами и складками прячется иной лик – прекрасный, нечеловеческий, наводящий ужас.

Он моргнул, и наваждение исчезло.

– Готово! Держи, добрый самурай. Смотри, награди бедную нищенку...

Когда японец, расплатившись, ушел в сторону берега, где его ждала лодка, старуха села – нет, упала на землю, рядом с безголовым трупом пса. Силы оставили ее. Собирая мясо, разбросанное вокруг, она совала кусочки в рот, жевала беззубыми деснами, пуская слюни, и думала о том, как плоха старость. Впрочем, есть вещи, перед которыми старость – невинное дитя.

Так, с мясной кашицей во рту, она и заснула.

Сцена четвертая

Пес выходит на охоту

1

Вечер падал на остров, как хищная птица – на добычу.

Краешек солнца еще выглядывал из-за горизонта, захлебываясь кровью океана. Но день-фрегат налетел на рифы, обломки носило ветром по волнам – и капитан без вариантов шел ко дну. Тени-матросы, уцелев после кораблекрушения, стайкой бродили по берегу. Шурша галькой, они с опаской косились на местные тени – в роще, в мангровых зарослях, под пальмами.

У теней – сложные отношения.

– Я приготовила тянпуру, – сказала шаманка. – Будешь?

Пин-эр кивнула.

Минуту назад ей понадобилось отойти по малой нужде. Всякий раз, сталкиваясь с бытовыми трудностями, такими, например, как эта, Пин-эр вспоминала жизнь в столице Поднебесной. Купаясь в роскоши, не ценишь мелочей. На Утине приходилось довольствоваться жалкими крохами уюта. Кусты и тихое журчание – вместо «дворца уединения». Лист папоротника, влажный от росы, – вместо лохани с теплой водой. Цветок орхидеи – вместо благовоний.

Дома, в Пекине, были слуги. Дома ее кожа не спорила цветом с бронзой, потемнев от густого загара. Ах, дома...

Здесь жили проще. Дядя не желал стеснять семью. С разрешения общины он выделил племяннице, свалившейся, как тайфун на голову, заброшенную лачугу – на окраине Куми-мурэ, ближе к морю. Помог с посудой, подарил ларь для одежды и два одеяла. Кормил на первых порах, не требуя платы. Пытался вызнать: с чего бы «деточке» бежать из Северной столицы на край света?

Опозорила семью? Братец Вэй впал в немилость?

Уяснив, что племянница не расположена к откровенным беседам, дядя отстал. Когда же, узнав, чья дочь посетила остров, к Пин-эр зачастили визитеры, он и вовсе обрадовался. «Откроем школу! – приговаривал дядюшка, хлопая в ладоши. – Но сперва, девочка моя, надо создать имя...»

Он полагал, что Пин-эр, вняв совету, создает имя. Схватка за схваткой... Впрочем, скоро понял: у девушки иные, скрытые даже от гостеприимных родичей намерения. Человек мудрый, а главное, практичный, дядя не стал вникать в подоплеку. Меньше знаешь – крепче спишь.

Он просто «забыл» про открытие школы. Отложил на неопределенное будущее. И, как догадывалась Пин-эр, принимал ставки на победителя.

Дядин улов служил предметом зависти односельчан. Гости являлись со свитой зрителей. Каждый ротозей с удовольствием бился об заклад и раскошеливался в случае неудачи. Лишь двое пришли в одиночку – без приятелей и подхалимов, на закате. Первым был старичок со смешным прозвищем Сямо – Боевой Петух. В прошлом старичок не раз ездил в Пекин и лично знал отца Пин-эр.

– Дитя мое! Глядя на вас, я вижу моего доброго друга Вэя...

Вне сомнений, старик говорил правду. Но Пин-эр его не помнила. Наверное, Боевой Петух жил в Пекине, когда она еще под стол пешком ходила.

Вторым явился чиновник с длинной бородой. Холодно-вежливый, он часто цитировал Ли Бо и Ду Фу, демонстрируя чудесное образование. Дядя раболепствовал перед Боевым Петухом и чиновником, которого звал «господином Канга».

«Знатные люди! – предупредил Вэй Чжи. – Вельможи! Очень, очень знатные...»

Обоим Пин-эр проиграла. Не потому, что знатные, – по-настоящему. К счастью, обошлось без членовредительства. С этой минуты она запомнила: самые опасные приходят без свиты. Позже выяснилось: проклятый Мацумура в юности учился у «вельмож». Она кусала локти – такой случай!.. Ах, если бы...

Именно эти двое никому не рассказали о своей победе над китаянкой.

Узнав об их молчании, Пин-эр впервые подумала, что неутоленная жажда мести выжигает ее душу изнутри. Что она превратилась в бойцового пса. Ест, спит, дерется. Дядя подсчитывает барыши. Пес зевает, ожидая завтрашнего соперника. Приходят не те, чья глотка снится по ночам. И снова – еда, сон, ожидание. Вернуть отцу утраченную честь...

Разве это равно слову «отомстить»?

– Держи миску...

Окажись рядом Андерс Эрстед – нашел бы сходство между утинским тянпуру и ирландским рагу. И то, и другое означало: «мешанина». Шаманка редко ела мясо. Ее тянпуру состоял из соевого творога, мелко порубленных овощей, зелени и приправ. Еще юта обожала горькую дыню, вкусом похожую на огурец. Дыня шла в любую стряпню.

– Спасибо.

– Заверни в лепешку...

Пин-эр не знала, как зовут шаманку. Юта, и все. По какой-то недоступной простому человеку причине юта покровительствовала девушке. Являлась вечером, редко – днем; готовила еду, оставалась ночевать... Во время боев не приходила никогда. Врачевала избитую «подружку» – победы доставались нелегкой ценой.

Рассказывала о себе.

– Если боги избрали женщину, они насылают на нее ками-даари – священное проклятие. Это болезнь. Тяжелая болезнь, которую не вылечить лучшему знахарю. Кружится голова, тело мучают судороги, разум – видения... Кожа покрывается сыпью. От ками-даари нет лекарств. Юта должна найти собственный путь выздоровления. Даже если она узнает, какой дорогой шла старшая юта, это не поможет. Лишь вылечив себя от неизлечимого, юта сумеет исцелять души других...

Слушая, усталая Пин-эр гнала от себя страшное подозрение. Неужели шаманка увидела в ней избранницу? Язва мести – ками-даари? Нет, нет, боги Утины не властны над чужачкой! Ее хранят Будда и семь даосов-праведников!

– Ешь, глупая. Тебе надо много есть. Как грузчику...

В лесу раздался пронзительный вой. Ослабленный расстоянием, он казался жалобой. Пин-эр не испугалась. Зато юта перестала жевать и вздрогнула. Шаманка вздрагивала по любому поводу. Так у нее проявлялись задумчивость, восторг, горе, раздражение... Юта гримасничала, как детеныш макаки, и вдруг перестала.

– Нет, – хмурясь, подвела она итог. – Почудилось.

Вой прозвучал снова, на сей раз – ближе. Должно быть, одичалая собака, предположила Пин-эр. Бродит в зарослях, страдая от голода. Дичь попряталась, в брюхе урчит... Или волк. Местные волки-коротконожки казались ей смешными. Она видела этих хищников – убитых и пойманных живьем, для забавы.

Для жестокой забавы, скажем прямо.

Откинув голову назад, юта завыла в ответ. Ее голос, низкий, как у мужчины, сейчас звучал резко, словно духовой инструмент. В лесу наступило затишье. Впрочем, ненадолго – вой раздался на опушке рощи, которую юта полагала «своей». Вглядываясь в сумерки, шаманка перестала содрогаться. Длинные волосы упали на лицо.

– Не узнаю, – буркнула юта. – Нет, не узнаю. Зверь? Паанту-ками?

– Кто?

– Дух-оборотень. Не бойся, они доброжелательны. Грязью измажет и уйдет...

Пин-эр встала, желая укрыться в лачуге от грязнули-оборотня, – и остолбенела, глядя на сосну, растущую выше по склону. Из-за дерева, как кисель из треснутого кувшина, вытекал туман. Он клубился, сплетался кольцами, формируя силуэт крупной собаки.

Извиваясь по-гадючьи, незваный гость приближался.

Вознося молитвы Будде, превратясь в каменного истукана, Пин-эр смотрела, как собака преодолевает расстояние от сосны до жилища. Юта тоже не шевелилась. Стало слышно, как у нее бурчит в животе, – съеденный тянпуру просился наружу.

Две женщины, две статуи – и один пес, сотканный из бледных прядей.

Припав к земле возле фикуса – от дерева во все стороны змеились воздушные корни, делая фикус похожим на морское чудовище, – собака прыгнула. Целью зверя была шаманка. Упав на юту, опрокинув навзничь, пес обхватил добычу всеми четырьмя лапами – точь-в-точь насильник, охваченный страстью. Но вместо того чтобы вцепиться в глотку, призрак боднул юту головой в грудь.

– А-а-а!

Пин-эр закричала. Видеть это было невыносимо – голова зверя целиком ушла в тело юты. Пес исчезал, всасываясь, погружаясь в добычу. Шаманка молчала, не сопротивляясь. Она лишь тихо стонала: от боли? от удовольствия? Оставалось загадкой: кто кого ест? Возможно, для «трясучек» Утины этот кошмар – обычное дело?

Язычки тумана бродили по телу; миг – и ничего не осталось...

– Юта! Ты жива?

Вместо ответа шаманка бросилась на Пин-эр. Без оружия, без предупреждения, вытянув вперед руки со скрюченными пальцами. Сбив китаянку с ног, придавила всем весом и принялась душить жертву. Силы юты удесятерились. В обычном состоянии ей никогда бы такое не удалось. Задушить человека непросто, если ты не обучен брать шею в замок...

А если твои пальцы превратилась в клещи?

Хрипя, Пин-эр ладонями ударила шаманку по ушам. Не помогло. Тогда она подбила снизу локти юты, причиняя боль суставам и стараясь не сломать их. Юта не виновата, она просто сошла с ума...

Хватка ослабла. Сбросив шаманку с себя, Пин-эр вскочила, отбежала на пять шагов – и снова упала. Диким броском юта кинулась ей вслед, в ноги. Ухватила за лодыжки, дернула... Здесь не крылось тайного мастерства. Шаманка действовала неумело, можно сказать, бестолково. Но отсутствие боевых навыков с лихвой восполнялось силой, скоростью – и злобой.

Наставник Вэй учил: «В бешенстве ребенок убивает могучего воина». Где ты сейчас, наставник Вэй? Кого учишь? чему?!

Помоги дочери!..

Они катались по земле, сжимая друг друга в объятьях. Чудом не угодили в земляную печь, где еще дымились угли. Опрокинули жаровню – шаманка не чувствовала боли от ожогов, а Пин-эр, к счастью, не пострадала. Девушка забыла о благих намерениях. Била, как придется, лишь бы вырваться, извивалась угрем – все тщетно...

Юта буйствовала.

Наверное, рано или поздно Пин-эр убила бы шаманку. Или искалечила до той степени, когда самая жгучая ярость не поднимет тело в бой. Юта расходовала себя нерасчетливо. Вот уже она дышит, как утопающий, в последний раз подняв голову над водой. Вот сердце ускоряет ритм, летя с обрыва в пропасть, переходя самоубийственную межу...

– Во-о-он! Вон из меня! Убирайся!

Пин-эр не сразу поняла, что свободна. Лежа на спине, она с испугом глядела на юту, вскочившую на ноги. Вид шаманки был страшен. Ее трясло так, что, казалось, она хочет разлететься прахом, раствориться в близкой ночи. Волосы встали дыбом. Зубы стучали, рот дергался, будто в припадке; с губ летели клочья пены.

Крик несся не изо рта – из живота.

– Убирайся во-о-он!

Туман окутал юту, выползая изо всех пор тела. Заключена в кокон бурлящего кипятка, шаманка вопила, как резаная. «Почему жители Куми-мурэ не спешат на помощь? – удивилась Пин-эр. – Должно быть, слышно в замке Сюри...» И подумала, что, услыхав в темноте жуткий вопль, заперлась бы дома, укрылась одеялом – и до утра молилась бы о спасении собственной жизни.

Крестьянин ты, стражник, чиновник – заткни уши и жди рассвета!

– Прочь!

Пес-призрак кинулся наутек. Поджав хвост, он бежал, не оглядываясь, прыгал через живую изгородь кустарника... Но туман продолжал сочиться из юты. Там, где иной истек бы кровью, она истекала белесой слизью. У грязных ступней, булькая, скопилась целая лужа. Жидкость вспучивалась пузырями, нестерпимо воняла, клокотала, извергалась вверх...

Минута, и рядом с шаманкой встало ужасное существо – похожее на человека, но гораздо выше. В растрепанной накидке из соломы, с маской вместо лица, бодая воздух кривыми рогами, существо плясало на месте. Так пляшет мальчишка, которого не отпускают справить нужду.

– Кто не слушается папу? – взревел великан, размахивая кухонным ножом, похожим на серп месяца. – Кто не слушается маму?!

Пин-эр решила, что сходит с ума. Язык островитян она понимала с пятого на десятое. Но и этих знаний хватило, чтобы вникнуть в смысл вопроса. Кто у нас тянпуру кушать не хочет, а? Кого мы резать будем? Хихикая, пуская слюни, она следила за существом, ринувшимся вдогонку за собакой. Визг, рычание, рев демона, утративший членораздельность...

Какофония удалилась, скрывшись за рощей, и наконец затихла в лесу.

– Он его убьет? – спросила китаянка.

– Нет, – задыхаясь, ответила юта. – Не догонит.

– Кто это был?

– Мой тидзи. Дух-предок.

– Собака? Твой предок?

– Я не о собаке...

Духов-предков Пин-эр представляла иначе. Благообразный лик, седая борода; глаза преисполнены мудрости. А тут – рога, нож, маска... От такого постояльца и впрямь станешь трястись с утра до вечера.

– А собака? Кто она? Тоже предок?

– Нет, – вздохнула юта.

Выглядела она смертельно больной. Даже вздрагивать перестала. Тени сбежались, обступили, измазали грязью – скрыть ушибы, синяки, ссадины... Вместо лица – маска. Дух-оборотень, паанту-ками.

– Будь она предком, – юта закряхтела, сдерживая стон, – я бы договорилась... Собака – чужая. Верней, твоя. Я слышала о таких псах. Жители островов Ямато называют их – ину-гами.

– Что это значит?

– Пес-бог.

Пин-эр и богов представляла себе иначе. Сегодня был день открытий.

– Моя собака? Что ты хочешь сказать?

– Ты хотела отомстить. Теперь хотят отомстить тебе. Каждый вечер ину-гами будет выходить на охоту. Прячься, сбивай со следа – он найдет тебя. Единственный способ спастись – одиночество. Если рядом с тобой не окажется человека или зверя – ты в безопасности. Ину-гами нуждается в теле. Для нападения ему нужно отыскать подходящее логово...

Китаянка вспомнила первую встречу с ютой.

– Выходит, ты все-таки пророчила.

– Да, – согласилась шаманка. – Выходит, так.

Сгущалась темнота. Глаза юты светились желтыми огоньками. Где-то закричала ночная птица. Ей откликнулся хор сородичей. Начался дождь – легкий, «сливовый», как говорили на острове. Капли приятно остужали разгоряченные схваткой тела. Хорошо бы растянуть ночь, подумала Пин-эр. Пусть длится вечно.

Никакого рассвета. Никакого дня. Никакого вечера.

Никакого ину-гами.

– Он точно его не убьет? – с робкой надеждой переспросила девушка.

– Точно. Тидзи не станет долго преследовать одну и ту же цель. Ему быстро надоест. Он заскучает, забудет про пса и займется чем-то другим. Не надейся, дитя.

– Кто-нибудь способен убить проклятую собаку?

– Вряд ли. Святой? У меня нет знакомых святых. Кикое-огими? Нет, Верховная жрица откажется. Негоже сестре короля спасать чужую заброду. Китаянка – жертва мести японцев? Кикое-огими наверняка откажется от участия. Умолять богов? Напрасный труд. Боги любят смотреть на охоту. Ты им – никто, и ину-гами – никто. Вы оба – забава...

– Море остановит ину-гами?

Шаманка задумалась. Ей не требовалось объяснений. «Пришла собакой, сбежишь от пса... Это справедливо». Покинь девушка остров, вернись в Пекин – сможет ли ину-гами взять след над водой?

Покроет ли за одну ночь огромное расстояние?

– Нельзя уйти от справедливости, дитя. Но попытаться – можно. Насколько я знаю, ину-гами хранят в особом ларце. Вряд ли ему дозволено рыскать вдали от конуры. Беги и не оглядывайся. Удачи...

Приблизившись к девушке, шаманка поцеловала ее в лоб. И ушла во мрак – не оглядываясь, как советовала. Выше по берегу, где стоял замок Сюри, опять послышался вой – это торжествовал ину-гами, добравшись до спасительной конуры.

Пин-эр хотела бы заплакать, да слезы высохли.

Выручил дождь, стекая по щекам.

2

...она бежала.

Дядя не сказал ни слова. Явился на рассвете, будто почуял. Смотрел, как Пин-эр увязывает вещи в дорожный узелок. Протянул руку с мешочком, где брякал металл. Деньги. Не слишком много. Для прижимистого дядюшки это был величественный поступок.

Позже он прислал сыновей: забрать ларь для одежды, посуду – и что там еще осталось. Сыновья глядели в землю, хмурились, ждали, пока двоюродная сестра уйдет. Кивали, прощаясь. Им было стыдно. Они предпочли бы явиться, когда дом опустеет. Но родитель велел: поторопитесь!

Знаю я односельчан, сказал он. Еще украдут что-нибудь...

К полудню Пин-эр добралась до Наха. Она бы успела раньше, но вчерашняя драка не прошла даром. Тело болело. Шаманка ее крепко помяла. Шею девушка замотала платком, чтобы никто не видел следов, оставленных пальцами юты. Только разбирательства нам не хватало.

Ища судно, где бы согласились взять на борт пассажирку, Пин-эр выяснила, что попала в историю. Бумаги, оформленные отцом, не годились для отплытия с Утины. Требовался выездной документ, оформленный по всем правилам в портовой канцелярии.

Писец долго молчал, разглядывая просительницу. Моргал черепашьими веками. Велел прийти завтра. Девушка пала на колени, умоляла – впустую. Завтра, и все. Сегодня много важной работы. А легкомысленные девицы могут обождать. Не облезут.

– Как вы разговариваете с госпожой? – спросили писца.

– С госпожой? – ухмыльнулся тот.

И подавился следующей репликой. Кланялся, молил о снисхождении. Стоя у дверей, чиновник с длинной бородой наблюдал за унижением писца. Даже привел к месту цитату из Ли Бо:

Гость заморский ловит с неба ветер,
И корабль отходит от причала.
Птица в облаках – одна на свете!
Улетит – и плачу я в печали...

«У вас – чудесный удар с левой, – сказала ему Пин-эр. – Я помню. Я все время опаздывала». Чиновник улыбнулся. По-прежнему безукоризненно вежливый, он утратил былую холодность. Спасибо на добром слове, госпожа. Жаль, что вы уезжаете.

Он строго поглядел на писца:

– Оформить без промедления. Ты понял?

– Да, господин Канга, – лебезил писец. – Как скажете...

– Ты задержал госпожу Вэй. Ее отец – наставник императорских телохранителей в Пекине. Сын Неба расположен к нему. Ты был груб с госпожой. Ты знаешь, как она «ловит карпа»? Лучше тебе не знать этого...

– Я достоин кары! – страдал писец.