/ / Language: Русский / Genre:thriller / Series: Кондор

Операция «Маскарад»

Гейл Линдз

Молодая привлекательная девушка Лиз, проснувшись однажды утром, замирает от ужаса: она не узнает ни дом, где находится, ни человека, упорно называющего себя ее мужем; она не помнит своего имени и — самое страшное — своего прошлого. Проходит немало времени, прежде чем Лиз начинает понимать, что мир, в котором она жила раньше, — это политические интриги, операции секретных агентов спецслужб и международный терроризм…

Гейл Линдз

Операция «Маскарад»

Часть первая

Лиз Сансборо

Глава 1

Прошлое ускользало от нее. Однажды утром она проснулась и обнаружила в комнате какую-то странную мебель. Некий мужчина сказал ей:

— Это все ваше. Разве вы не помните?

— Нет. — Где-то в глубине ее глаз безжалостно пульсировала боль.

— Вы вспомните, — произнес мужчина. — Скоро вспомните, я обещаю. Отдыхайте, моя милая красавица.

Ее физические страдания отхлынули, но с ними пропали и силы. Руки тряслись, дрожали губы. Она никому не открывала дверь, не отвечала на телефонные звонки, совершенно утратив интерес к окружающему миру. Если не считать голоса мужчины, она жила в тишине, стараясь понять, кто же она такая.

Незнакомец давал ей лекарства, кормил, словно ребенка, раздевал и купал под душем. Она была беспомощной. От целого мира остались только находившийся рядом мужчина да еще ощущение разрывающей душу потери.

Она не вставала с постели, желая лишь одного — забыться сном. Время словно остановилось.

Мужчина регулярно давал ей разные таблетки. Когда она почувствовала себя лучше, он сказал, что его зовут Гордон.

— Разве ты меня еще не вспомнила, Лиз, дорогая?

— Мне жаль… — Она замолчала, потеряв мелькнувшую мысль, забыв нужные слова.

Солнечный свет струился через окно. Свежий соленый ветер слегка колыхал полы ее ночного халата. Хватаясь за мебель, она с трудом прошлась по комнате.

— Вы Гордон?

— Да, дорогая.

— Вы говорили, что меня зовут Лиз.

— Лиз Сансборо. — Он довольно усмехнулся. — Теперь вы уже скоро станете сама собой.

Лиз Сансборо. Это имя снова и снова звучало в ее сознании. Ей казалось, что она слышит его постоянно, словно биение сердца.

Наконец наступил день, когда Лиз смогла самостоятельно одеться.

— Гордон, что со мной случилось? — спросила она.

— Это произошло восемь-девять недель тому назад, — ответил он. — Вы поскользнулись, сорвались со скалы и упали на камни прямо у линии прибоя. Это было ужасно, дорогая. Вы ничего не сломали, но ушибли голову.

Она поморщилась.

— У вас было сотрясение, а потом что-то вроде воспаления мозга. Доктор говорит, что так бывает. Я имею в виду воспаление мозговых тканей после травмы головы. Воспаление вызвало амнезию.

— Амнезию, — тупо повторила она. — Ну конечно же, у меня амнезия.

Проснувшись в поту, охваченная ужасом, она увидела в утреннем полумраке какого-то мужчину.

— Вы помните меня, Лиз? — Высокий, мертвенно-бледный человек подошел к ней, держа в руке нечто похожее на небольшой чемодан.

— Да… кажется. Кто…

— Я ваш врач. Меня зовут Аллан Левайн.

Голос звучал дружелюбно. Человек поставил чемодан и улыбнулся.

— Я не заходил к вам несколько дней. — Он измерил ей пульс и кровяное давление. — То, что вы проснулись, почувствовав в комнате чье-то присутствие, показывает, насколько живее вы стали реагировать на окружающее. Кажется, дело идет на поправку.

Затем гость начал слушать сердце. Он не переставал улыбаться, но при этом производил осмотр так, будто разглядывал в микроскоп мошку. Ей это не очень понравилось.

— Когда я смогу вспомнить свое прошлое?

— Трудно вот так сразу ответить. Постарайтесь не волноваться по этому поводу. — Он отложил стетоскоп. — У меня для вас есть кое-какие приятные новости. Во-первых, вы поправились настолько, что с сегодняшнего дня я буду приходить всего раз в неделю. И во-вторых, я сокращаю вам медикаментозный курс до одной таблетки в день.

— Что это за таблетка? — Обилие принимаемых лекарств вызывало у нее отвращение.

— Ваш антидепрессант. Некоторое время вам еще придется его пить.

— Но я не чувствую себя подавленной.

— Разумеется. Но если вы прекратите его прием, химические процессы в вашем мозгу выйдут из-под контроля и превратятся в диких зверей, как и раньше. Вам будет грозить рецидив, и в этом случае я не могу гарантировать положительного исхода. Так что подумайте, прежде чем принимать решение.

К ней вернулось воспоминание о безжалостной боли и наводящем ужас хаосе, терзавших сознание.

— Нет, нет, я не хочу чувствовать это снова, — подавленно выдавила она из себя.

Они гуляли с Гордоном, и постепенно к ней возвращались силы.

Во сне и наяву ее терзали воспоминания о минувшем. Какие-то обрывки событий, люди, очень много людей. Но в этих видениях она не видела себя.

Она обвела взглядом темную спальню. Этой комнаты она не помнила.

Она встала и вышла в гостиную.

— Где мы находимся?

Гордон привстал с дивана, спросонья протирая глаза.

— Лиз? Что-нибудь случилось? — Он включил лампу и посмотрел на часы. — Сейчас всего пять!

— Где мы находимся? — повторила она свой вопрос.

Он внимательно посмотрел на нее:

— В Санта-Барбаре. Это в Калифорнии.

Она повернулась, разглядывая легкую удобную мебель, книжные завалы, венецианские занавеси, не пускающие в комнату рассвет. Это была гостиная. Ей были известны еще три комнаты — кухня, ванная и спальня, в которой она спала. Гордон спал в гостиной на диване.

Она взмахнула руками, обвела взглядом все вокруг:

— Я знаю, вы говорили мне об этом. Но что это за место?

— Ваш дом. Мы прожили здесь два года. Вы и я. — Он сделал паузу, затем мягко добавил: — Ты помнишь, дорогая?

Она тяжело опустилась в кресло-качалку:

— Мы были любовниками?

— Ты что-нибудь имеешь против? — спросил он с улыбкой.

Она окинула взглядом его высокую фигуру и внимательно посмотрела на помятое после сна лицо. Он был рослый, мускулистый, с волнистой каштановой шевелюрой. Нижняя часть лица была четко очерчена. Симпатичный и крепкий, этакий ковбой из старых добрых вестернов. Все это ей нравилось, но сейчас гораздо важнее было другое. Необходимо, просто жизненно необходимо, чтобы он был постоянно здесь. У нее не было прошлого, и этот человек являлся связующим звеном между ней и неизвестным миром, исчезнувшим из ее памяти.

— Разумеется, я ничего не имею против, — сказала она, улыбаясь ему в ответ. Неожиданно она почувствовала себя лучше. — Но все для меня так ново — ты, я, этот дом. Все. Я проснулась оттого, что поняла одну смешную вещь. Я не помню, где жила, но помню, как завязывать шнурки, готовить и даже как программировать видеомагнитофон. Как я могу знать это и ничего не знать о своей прошлой жизни?

— Хороший вопрос. Давай-ка пойдем прогуляемся.

— В такую рань?

— Я тебе все объясню.

Воздух был напоен летними ароматами. На улицах Санта-Барбары в это раннее утро царила тишина. Высокие пальмы четко выделялись на бледном небе. Гордон и Лиз пошли по извилистой тропе через Элис-Кек-парк.

— Итак?.. — нетерпеливо начала она.

— А, я вижу, ты не забыла.

— Вряд ли я могу забыть то, что сейчас имеет первостепенное значение.

— Конечно. Но мне известно не так уж много… только то, что сказал доктор Левайн.

— И что же это?

— Существует два вида памяти — функциональная и событийная. Что такое функциональная память, ясно из ее названия. Она охватывает выполнение каких-то конкретных задач, определенных действий на основе механических навыков. Речь идет о таких вещах, как приготовление пищи, вождение машины, завязывание шнурков, программирование видеомагнитофона. Событийная память хранит сведения о том, что тебя окружает и что с тобой происходит. В ней содержатся ответы на вопросы типа — кто, что, где, когда и почему. Твое отношение к предмету, вещи, событию, пространству. В ней — твоя личность. То, что случилось с тобой, типично для людей, страдающих амнезией. Потеря всей событийной и отчасти функциональной памяти. Возможно, в течение какого-то времени мы не сможем узнать точно, что именно ты утратила.

— Значит, именно поэтому я умею читать, но не могу вспомнить ни одной книги, которую прочитала до этого, не могу припомнить даже, почему захотела ее прочесть. Знаешь, мне не удается припомнить ничего о несчастном случае.

Лиз подставила лицо дующему с моря ветру и ускорила шаги. Она чувствовала, как некая странная, неведомая сила, таящаяся глубоко внутри нее, заставляет ее мчаться вперед, словно одним лишь физическим усилием она могла излечить свое сознание и вернуть свою душу.

Гордон не отставал. Резкий ветер пронесся над крытыми красной черепицей домами Санта-Барбары, шурша в листьях гибискуса и пальм, в воздухе был привкус лета и соли. Гордон сказал ей, что сейчас июль.

Вопросы возникали один за другим.

Кто она на самом деле? Не только по имени, а как личность. Откуда она? Как долго она прожила в Санта-Барбаре? Замужем ли она? Есть ли у нее дети? Кто ее родители? Где она работала? Каким человеком она была?

Кто? Где?

Она спросила обо всем этом Гордона, и он вытащил откуда-то альбом с выцветшими фотографиями. Они уселись рядом в столовой.

— Как ты знаешь, тебя зовут Элизабет Сансборо, — сказал он, и она энергично кивнула. — Лиз, не так ли? Ты родилась в Лондоне и выросла на Шофилд-стрит в Челси. Это звучит знакомо?

— Англия? — Она резко качнула головой. — Нет, черт возьми!

— Не волнуйся, дорогая.

Что-то было не так.

— Почему у меня нет английского акцента?

— Единственное, что я знаю, это то, что ты подражала отцу, а у него, как ты увидишь через минуту, был американский акцент, ты мне сама рассказывала.

Он раскрыл альбом и указал на моментальный снимок на первой странице. Снимок изображал ряд живописных домов, образующих узкую улицу. Уютные четырехэтажные особняки с колпаками дымовых труб на крышах были обнесены черными заборами из кованого железа. У одного из домов стояла маленькая девочка в строгом шерстяном костюме и туфлях с перепонкой на низком каблуке. Она держала за руку улыбающегося мужчину в элегантном пальто.

— Это твой отец, Хэролд Сансборо, — сказал Гордон. — А это дом, в котором ты выросла. Отец работал в Англии на американские компании, но, женившись на Мелани Чайлдз, окончательно поселился в Лондоне. Вот смотри, на следующей фотографии твоя мать. Не правда ли, она настоящая красавица?

Мелани Чайлдз Сансборо в возрасте двадцати с небольшим лет внимательно смотрела в будущее с большого портрета. Лиз была совершенно на нее не похожа. У Мелани были тонкие черты лица, изящный нос и влажные голубые глаза. Жемчужина на тонкой цепочке украшала шею.

Лиз с облегчением улыбнулась. Она жадно смотрела на своих родителей. Это были реальные люди, реальное, осязаемое прошлое, обещающее выздоровление.

— А чем занималась моя мать?

— Она была просто домохозяйкой. — Гордон перевернул несколько страниц и указал на детские фотографии Лиз: вот она в Гайд-парке, верхом на пони на озере в Бэттерси-парке, она катается в лодке вместе с родителями. На других снимках семья была заснята на отдыхе во Франции и во время летних посещений Нью-Йорка, куда отец Лиз ездил на ежегодные деловые совещания.

На последней фотографии Лиз, внезапно превратившаяся в длинноногую девушку, была запечатлена стоящей между своими счастливыми родителями. Она была похожа на отца.

Лиз отвела взгляд от альбома и глубоко вздохнула. Затем снова посмотрела на старую фотографию, изображавшую ее в возрасте, когда ей было около двадцати. Да, это была она, но в то же время и кто-то совершенно незнакомый.

Она унесла альбом в спальню и долго всматривалась в зеркало, потом стала разглядывать молодую женщину на фото, рослую, длинноногую, с высоким лбом и крупным носом. Лиз приблизила снимок к глазам: да, так и есть. Мизинец левой руки девушки на фотографии был искривлен.

Она вытянула левую руку и бросила взгляд на свой мизинец. Он выглядел точно так же.

— Ты сломала его в детстве, — сказал Гордон, стоящий в дверном проеме, — во время катания на коньках. Он так и не сросся правильно.

— О да. Он до сих пор иногда побаливает.

Лиз обратила внимание на густые золотисто-каштановые волосы изображенной на снимке молодой женщины и черную родинку над правым уголком ее рта. Она посмотрела в зеркало и потрогала такую же приметную родинку на собственном лице.

Лиз и молодая женщина на фото ничем не отличались друг от друга. Они были одним и тем же человеком — ею.

Внешность не была утонченной, но яркой, бросающейся в глаза. Со странным ощущением отстраненности Лиз поняла, что красива и что по какой-то причине это важно.

— Тогда тебе было восемнадцать и ты отправилась в Кембридж, — сказал Гордон.

— В университет? Я там училась?

— На сегодня хватит.

— Но мне нужно знать…

— Скоро ты все узнаешь. Очень скоро.

Ее это не устраивало.

— Но что я за человек? Кто я такая? Чем я занимаюсь — учу детей в школе, граблю банки? Кем я стала?

Гордон покачал головой:

— Мы должны все делать правильно, дорогая. Доктор предупредил меня. Я буду ждать до тех пор, пока ты не попросишь дать тебе определенную информацию, ты будешь узнавать все понемногу, чтобы не вызвать перегрузку. Не забывай: ты едва не умерла от воспаления мозга. Твое сознание восстанавливается, но мы не можем его подгонять. Прошлое должно разворачиваться перед тобой постепенно и последовательно. Со временем все образуется.

Он ободряюще поднял кверху большой палец и направился в кухню.

Лиз листала страницы, изучала фотографии. Внезапно у нее возник еще один вопрос. Если Гордон должен ждать момента, когда она захочет получить информацию, почему он отказался продолжить свой рассказ, когда она его об этом попросила? Чем объяснить, что он боялся ее «перегрузить»… Значит, есть что-то такое, что беспокоит его, нечто, что должно беспокоить и ее?

— Лиз! Что ты делаешь?

Гордон пересек гостиную, где царил беспорядок, и подошел к столу, за которым она сидела. К ее столу — во всяком случае, он заставил ее в это поверить.

— Кто такая Сара Уокер? — спросила она, взмахнув перед ним пачкой бумаг.

Его суровое лицо выражало смесь гнева и озабоченности.

— Доктор сказал…

— Мне наплевать, что сказал доктор. Это моя жизнь. Я имею право знать, кто я и что я собой представляю!

Гордон наклонился над столом, его нижняя челюсть выдвинулась вперед.

— Черт возьми, Лиз! Еще слишком рано!

— Для чего рано, Гордон? Для чего?

Он склонился вперед еще на дюйм. Лицо внезапно налилось кровью, глаза засверкали. Она привыкла видеть его приветливым, но этот гнев и тревога словно преодолели какую-то преграду внутри нее. Все равно ей необходимо было знать. Она швырнула бумаги на стол:

— Прости, что я расстроила тебя, Гордон, но Сара Уокер… Кто она? Мне надо это знать. Понимаешь, я нашла эти журнальные статьи в ящике стола. — Статьи полетели на стол вслед за всем остальным. — Кажется, они озаглавлены «Пелена слез». Эти статьи были опубликованы в журнале под названием «Ток» и подписаны Сарой Уокер. Я просмотрела файлы в памяти компьютера, и мне кажется, что и этот компьютер, и этот стол принадлежат ей. Ни в ящиках стола, ни в файлах нет ничего, связанного с моим именем. Ничего!

Гордон втянул в себя воздух, пытаясь успокоиться, и отступил назад.

— Меня предупреждали, что это будет непросто, — сказал он. — Но, черт возьми, неужели ты не можешь немного подождать?

— Нет. Так или иначе, но мне надо все выяснить.

— Сначала я должен позвонить доктору Левайну, и, если он разрешит, у меня будут развязаны руки. Ведь он спас тебе жизнь, Лиз, и заботится о тебе.

— Даже если он не разрешит, я не остановлюсь. Я не могу. Мне нужно заполнить пустоту, которая когда-то была моей жизнью. Что еще я могу найти такого, что ты не захочешь мне объяснять? Письма, сувениры, другие фотографии…

Прежде чем она успела закончить, Гордон был у телефона и набирал номер. Потом он долго разговаривал с доктором, наконец кивнул и повесил трубку.

— Доктор говорит, — сказал Гордон, — если ты настроена так решительно, то скорее всего сможешь справиться.

— Конечно, смогу.

Она прошла за ним в коридор к стенному шкафу, чувствуя облегчение оттого, что перестала на него сердиться. Ведь она считала, что обязана Гордону гораздо в большей степени, чем доктору.

— Да, но он все же хочет, чтобы я помог тебе пройти через это, — сказал он, вытаскивая с верхней полки шкафа целую кипу толстых папок, еще один альбом с фотографиями и две видеокассеты.

— Спасибо. — Лиз, волнуясь, взяла материалы и направилась к дивану. Гордон сел рядом, и она открыла альбом на первой странице. Там было фото, на котором она и ее родители стояли у величественной старинной церкви со шпилями и контрфорсами.

— Узнаешь? — спросил он. — Это церковь Королевского колледжа в Кембридже.

Ответить Лиз не успела. Комната наполнилась оглушительно громкими, беспорядочными звуками. Одновременно на ковер посыпались куски разбитого вдребезги окна. Стол рядом с Лиз словно взорвался, лампа перевернулась и лопнула. Это были автоматные очереди.

— Лиз! На пол! — крикнул Гордон.

Она бросилась на ковер. Вторая очередь прошила комнату, круша дерево, стекло, штукатурку. Неожиданно Гордон оказался рядом с Лиз. Он выхватил пистолет, затем достал другой из-под дивана. Один из них он сунул ей в руку. Пистолет был огромный. «Автоматический», — подумала она.

Откуда ей знать, что он автоматический?

— Возьми! — приказал он.

— Я не знаю, как…

— Знаешь. Бери!

Она сжала рукоятку. Ощущение было… знакомым.

Кто она такая?

Глава 2

Неожиданно наступила тишина. На полу в беспорядке лежали куски обвалившейся штукатурки, и разбитого стекла. Известковая пыль, густой пеленой застилавшая все свободное пространство комнаты, затрудняла дыхание.

Еще одна очередь хлестнула через окно.

— Они стреляют с противоположной стороны улицы, стараются прижать нас к полу. — В голосе Гордона чувствовалась напряженность.

— Почему, Гордон? Кто они такие? И кто мы?

Дом содрогнулся от взрыва.

— Лиз! Осторожно…

Входная дверь, сорванная с петель, пролетела через комнату, сшибая в стороны стол и стулья. Трое ворвались в комнату через зияющий дверной проем. Гордон открыл огонь из положения лежа. Одного из нападавших отбросило пулями за порог. Двое других залегли по обе стороны входа. Короткая очередь вспорола диван.

— Лиз! — снова крикнул Гордон.

Она видела, как нападавший, находившийся справа, быстро исчезает из ее поля зрения. Он полз на локтях, черный короткоствольный автомат с торчащим сбоку магазином лежал на сгибе руки. Лиз машинально повернулась в тот момент, когда голова показалась по другую сторону дивана. Он не отрываясь смотрел Лиз прямо в глаза своим ничего не выражающим взглядом.

Незнакомец привстал на колени, ствол его оружия был направлен на Лиз. Еще мгновение, и ее не станет…

Она первой нажала на спусковой крючок.

Пистолет в ее руке дернулся вверх, в то же мгновение ее висок прорезала острая боль, и Лиз решила, что убита, но вдруг увидела, как на груди стоящего на коленях человека расползается красное пятно, красные струйки текут изо рта по подбородку, а сам он валится тряпичной куклой назад, к стене.

В комнате неожиданно появился еще кто-то и мощным ударом отправил на пол третьего нападавшего.

— Присмотрите за Гордоном! — послышался чей-то крик.

Лиз обернулась. Гордон, весь в крови, беспомощно распластался на полу. Внезапно чьи-то руки подняли ее на ноги и потащили к выходу.

— Гордон! — вскрикнула она.

— Мы позаботимся о нем, — сказал кто-то. — Быстрей, быстрей! Давай!

Лиз тащили через коридор к черному ходу. Она отчаянно упиралась.

— Господи, да мы же свои, Сансборо!

— Некогда сейчас объяснять. Давайте ее сюда!

Трое сволокли ее с лестницы и втолкнули в поджидавший рядом автомобиль. Хлопнула дверца, и машина с визгом сорвалась с места, оставляя в воздухе запах горелых покрышек. Свернув на Мичелторена-стрит и направившись в сторону центра, они вынуждены были объехать стоящий поперек проезжей части искореженный автомобиль.

Послышалось завывание сирен. Несколько полицейских машин летело по Гарден-стрит к ее покинутому дому.

Нырнув в лабиринт узких улочек Ривьеры и одолев крутой подъем, машина ринулась вниз, в долину. Лиз понятия не имела, где находятся она и ее спутники. Они с Гордоном никогда здесь не были.

Наконец автомобиль затормозил у дома, укрывшегося в пустынном каньоне. Незнакомцы проводили Лиз в тесную, с зарешеченными окнами комнату, вся обстановка которой состояла из стола и кровати. Здесь ее оставили одну. Дверь закрылась, и она услышала, как в замке повернулся ключ.

Комнату заполнили длинные, чернильной густоты тени. Лиз казалось, что она находится здесь уже несколько часов. Ее мутило, не давали покоя мысли о Гордоне. Что с ним, жив ли он? А что с тем человеком, в которого она стреляла? Неужели она убила его? Наконец, кто были те люди, которые сказали, что они «свои»? Если они свои, то почему заперли ее одну в этой комнате, ничего не объяснив?

Да, эти люди спасли ее от других, тех, кто напал на ее дом, и они знали Гордона или по крайней мере его имя. И все же…

Она услышала звук отпираемого замка, и в комнату вошел немолодой худощавый человек с седеющими волосами и добрым лицом. В руках у него был поднос с бутербродами и молоком.

— Почему меня здесь заперли? — спросила она.

— Мне очень жаль, Лиз, но у нас просто не было времени для объяснений. Да и потом, вы бы пока еще ничего не поняли. Мы боялись, что вы попытаетесь сбежать. А здесь безопасно. Вам надо поесть, и мы послали за…

— Где Гордон? Что с ним? Он тяжело ранен?

— Он в больнице. Я не знаю, насколько серьезно его ранение, но выясню это, как только смогу.

— А что с тем, в которого я стреляла?

— Мертв. Чистая работа.

Она прикрыла глаза, чувствуя приступ тошноты.

— Вы вынуждены были застрелить его, Лиз, иначе он убил бы вас.

Справившись с тошнотой, она с трудом приподняла веки:

— Вы из полиции?

— В каком-то смысле да. Мы послали за вашим врачом, он скоро будет здесь. А теперь поешьте, хорошо?

Лиз думала о Гордоне и об убитом ею человеке, аппетита не было. Но она все же взяла бутерброд и впилась в него зубами.

— Лиз, вы в порядке? — В комнату быстро вошел доктор Левайн, на его худом лице лежала тень беспокойства. Он включил верхний свет, вынул из чемодана стетоскоп и осмотрел ее. — Мне сказали, дело было серьезное.

— Что это были за люди? Почему они хотели нас убить?

— Боюсь, что они охотились только на вас, Гордон им вряд ли был нужен. Конечно, вам необходимо выяснить суть происшедшего. Но предупреждаю: если вы сразу узнаете о себе всё, это может вас травмировать. Так что, давайте подождем до завтра.

Доктор вышел и тут же вернулся с теми материалами, которые она начала изучать еще в доме. Лиз с благодарностью взяла их. В комнату опять вошел худощавый седеющий человек, тот, что принес ей поесть; он вкатил в комнату телевизор и видеомагнитофон на специальном столике.

— Известно ли что-нибудь о Гордоне? — еще раз поинтересовалась она.

— Извините, Лиз, — окликнул ее Аллан Левайн, стоявший у входа. — Я объяснил все, что касается вашего лечения, охранникам. Они принесут одежду и все необходимое для того, чтобы вы могли привести себя в порядок. Вы можете доверять им. Должны ли они по-прежнему запирать вас?

Она посмотрела на фотоальбом, видеокассеты и папки, лежащие у нее на коленях, и отрицательно покачала головой. Доктор вышел. На этот раз звука запирающегося замка не последовало.

За окном комнаты на черном небе ярко мерцали звезды. Лиз подошла к столу и зажгла лампу, затем взяла первую папку и погрузилась в чтение.

Как выяснилось, она изучала проблемы внешней политики и международных отношений в Кембридже, и у нее был возлюбленный. В альбоме Лиз нашла десятки фотографий, на которых была заснята вместе со смуглым молодым человеком. У юноши были серьезное лицо, угольно-черные глаза и волосы. Его звали Хусейн Шахид Нун, и он принадлежал к одной из наиболее известных пакистанских семей. Во время поездки домой, целью которой было сообщить о серьезных намерениях в отношении Лиз, Хусейн отправился на своем спортивном самолете в короткое путешествие, которое очень развлекало его. На этот раз случилось несчастье: самолет разбился, и Хусейн погиб.

Сидя в комнате в полной тишине, Лиз честно старалась вспомнить хоть что-нибудь о своей юности, но не могла. Вероятно, она любила Хусейна, и потеря этого человека была для нее трагедией. Но что такое любовь? Теперь она любила Гордона, однако… Волей обстоятельств Лиз была лишена романтических воспоминаний об этом чувстве из ее прошлой жизни, и теперь бесплодные попытки воссоздать былое приносили лишь отчаяние.

Когда она училась в Кембридже, были убиты ее родители. Как обычно, отец приехал в Нью-Йорк на ежегодное совещание и взял с собой мать. Там, в Нью-Йорке, они стали жертвами уличного грабежа и погибли. При мысли о родителях, которых она не помнила, Лиз почувствовала приступ боли. Боже мой, сколько же понадобится времени, чтобы восстановить прошлое и снова ощутить потерю этих людей как трагедию?

Еще какое-то время она сидела, думая о родителях, которых не помнила. Затем глубоко вздохнула и опять принялась читать. Новый повод для эмоциональной встряски не заставил себя ждать.

Через год после смерти родителей Лиз вышла замуж за американца, веснушчатого, мускулистого блондина, внешность которого с первого взгляда внушала доверие.

Гэррик Ричмонд обучался в Кембридже как фулбрайтский стипендиат. В альбоме было очень много их совместных фото. На всех Гэррик улыбался, излучая радостное и энергичное обаяние. Когда Лиз с ним познакомилась, ей исполнился двадцать один год. Она приняла американское гражданство, а затем они с мужем переехали в Виргинию, где он работал на Центральное разведывательное управление. Это была опасная работа, и Гэррик Ричмонд… погиб, выполняя задание в Ливане.

Она закрыла альбом и папку. Темная удушающая волна накрыла ее: погиб еще один человек, к которому она испытывала теплые чувства. Неужели это случалось со всеми, кого она любила? Быть может, над ней висело какое-то проклятие? Потеряв память, она могла лишь размышлять об этом и испытывать страх. Теперь ей казалось, что близкие ей когда-то люди никогда не жили да и сама она никогда не жила.

Она подошла к кровати. Человек, потерявший память, не может быть самим собой, потому что не знает, кто он, подумала Лиз. У него нет лица, нет прошлого, сформировавшего его, на основе которого можно было бы делать какие-то выводы. Нет опыта прошлых эмоций, с которыми можно было бы сравнить новые. Чувствовать гнев и горе и думать, думать. Все замкнулось, и, казалось, нет выхода из этого порочного круга.

Ее звали Лиз Сансборо, и она была тридцатидвухлетней вдовой. Если не считать Гордона, все, кого она любила, мертвы. Она лежала на кровати в незнакомой комнате и оплакивала свое одиночество и всех тех, кого она потеряла и кого не помнила.

После гибели Гэррика Лиз тоже стала агентом ЦРУ. Ее досье как сотрудника агентства было в следующей папке. Подготовка проходила в штате Виргиния, в лагере Кэмп-Пиэри, который называли «фермой». В досье подробно перечислялась аппаратура, на которой ее проверяли, описывались ее навыки в работе с шифрами и мастерство в дзюдо, результаты экзаменов по стрельбе. Она хороший стрелок… или была им. Неудивительно, что Гордон настоял на том, чтобы она взяла в руки оружие.

Лиз вставила кассету в видеомагнитофон. Судя по наклейке, запись была сделана одним ее другом лет пять назад в ее лондонской квартире. Квартира была маленькая, с такой же мебелью, какой теперь был обставлен ее дом в Санта-Барбаре. Когда камера взяла ее крупным планом с книгой в руках, Лиз увидела искривленный мизинец на своей левой руке.

Эта кассета не помогла ей. Она ничего не вспомнила.

Вторая кассета была выполнена ЦРУ. Лиз заснята во время выполнения задания по наружному наблюдению в Потсдаме, поднимающей контейнер с закладкой в Зальцбурге, выслеживающей кого-то в какой-то темной аллее в Вене. В конце пленки она смотрела в объектив камеры снизу вверх из венских сумерек, рисующий свет фонаря обрамлял лицо. Это было ее лицо, вплоть до такой заметной родинки над верхней губой.

Если верить досье, она работала главным образом в Лондоне, поскольку очень хорошо знала этот город, но в то же время ей приходилось выполнять задания во многих странах Западной Европы. Три года тому назад ее направили в Лиссабон встречать курьера. Свидание не состоялось: курьер был убит за несколько секунд до того, как должен был встретиться с Лиз. Застреливший его киллер по кличке «Хищник» выстрелил и в нее, а затем скрылся, решив, что она тоже мертва.

Просто чудом медики из ЦРУ спасли ее жизнь. Затем отправили в отставку и поселили в Санта-Барбаре как журналистку по имени Сара Уокер.

Сара Уокер!

Итак, стол в том доме все-таки принадлежал ей. Она представила себя Сарой Уокер, журналисткой, работавшей на какой-то журнал. Имя казалось ей знакомым, но эмоция не подтверждалась воспоминанием.

Она с горечью подумала о том, что ее приняли за мертвую. В каком-то смысле она действительно умерла. Мертва память, значит, большая часть ее личности не существует.

Неужели все эти события происходили именно с ней?

На последней странице папки была фотография, где ее засняли вместе с Гордоном. Они стояли на пляже в купальных костюмах, крепко обнявшись, а позади них была видна линия прибоя, бившегося о золотой песок. Лиз внимательно рассмотрела снимок, затем перевернула его. На обороте было написано, что фотография сделана год назад на Хендриз-Бич.

Оба выглядели счастливыми.

Лиз все еще изучала фото, когда услышала, как открывается дверь. Она резко обернулась и увидела Гордона. Он был бледен, плечо плотно забинтовано, рука на перевязи.

Лиз подбежала к нему и обняла.

Они сидели рядом на кровати в крохотной комнатке.

— Я работала на ЦРУ. Ты знал об этом?

— Да, Лиз.

— Значит, ты тоже из ЦРУ.

— Поэтому мы с тобой и познакомились. Мы называем ЦРУ «фирмой» или «агентством», но чаще просто «Лэнгли».

— Ты знаешь людей, которые нас спасли? Кому принадлежит этот дом?

— Они тоже из ЦРУ, — улыбнулся Гордон. — А этот дом — одна из наших явок.

— Но почему мы жили вместе в Санта-Барбаре? Ведь у тебя была своя работа, свои задания?

— Даже у агентов есть личная жизнь, дорогая. Я то уезжал, то приезжал, но Санта-Барбара стала для меня домом. Ты стала для меня домом. Понимаешь?

Он поднял левую кисть. На безымянном пальце было широкое золотое кольцо.

Лиз вспомнила, что уже видела его, но как-то не придала этому значения.

— Мы женаты?

— Официально нет. Это не в нашем стиле.

Из кармана рубашки он вынул кольцо поменьше, осторожно осмотрел его, потом с улыбкой взглянул ей прямо в глаза:

— А это твое.

Она посмотрела на свою левую руку, на безымянном пальце которой не было даже следа от кольца.

— Ты уже вручал мне его… раньше?

— Да. Мы обменялись кольцами, когда я поселился у тебя. Но в больнице мне его отдали. Там опасаются краж, особенно если речь идет о пациенте, который без сознания. Потом, когда выяснилось, что у тебя амнезия, я подумал, что не имею права надеть его тебе на палец. Возьми его, дорогая.

Золотой кружочек увесисто лег на ее ладонь.

— Когда ты упала и получила сотрясение мозга, — мягко продолжал Гордон, — я не мог тебя покинуть. Моим заданием стало помочь тебе выкарабкаться.

Лиз чувствовала, как сильно он желает, чтобы она надела кольцо, но у нее не было сил. В инстинктивном нежелании сделать это был какой-то скрытый смысл, который она не могла толком уловить.

Лиз опустила кольцо в карман и переменила тему разговора.

— «Хищник» — очень неприятная кличка, звучит зловеще. Кто он такой, Гордон?

В его глазах мелькнуло недовольство, он понял ее решимость идти до конца.

— Он наемный убийца, работает по всему миру, причем кличка вполне соответствует репутации. Никто не знает, кто он на самом деле, нет ни одной его фотографии. Предполагают, что он убивает любого, кто может его узнать. Именно поэтому с тобой случилась эта история в Лиссабоне. Он решил, что ты его видела, и поэтому счел необходимым тебя убрать.

— Расскажи мне о Хищнике все, что знаешь, — попросила Лиз, заглядывая в его бледное лицо.

Гордон встал и подошел к зарешеченному окну. Он поглядел в темное стекло так, словно мог видеть не только прошлое, но и будущее.

— Поверь, вот уже тридцать лет Лэнгли делает все возможное, чтобы нейтрализовать его. — Гордон отвернулся от окна, лицо его помрачнело. — И не только Лэнгли. Все разведслужбы по обе стороны «Железного занавеса» стараются добиться этого, причем сейчас больше, чем когда бы то ни было. Он — некая постоянная зловещая сила в нашем быстро меняющемся мире. Хищник безжалостен, он профессионал самого высокого класса и совершенно независим. Его интересуют только деньги. По слухам, настоящее имя этой бестии — Алекс Боса, но мы не смогли получить подтверждения этой версии. Мы не знаем ни места его рождения, ни национальности его родителей, неизвестно также, учился ли он где-нибудь и сколько ему лет. В довершение мы не имеем представления, как он выглядит, поскольку, как я уже тебе объяснил, он убивает любого, кто может его опознать.

— Если я его видела, почему я не описала его внешность?

— Судя по всему, ты видела только его силуэт, но ему показалось, что ты разглядела гораздо больше. Поэтому он и выстрелил. Когда его пуля угодила в тебя, ты сразу же потеряла сознание, а крови натекло столько, что ты действительно выглядела как труп.

Сердце ее сжалось.

— Мне повезло. — Она вздрогнула.

— Еще как! Как раз в тот момент, когда он направлялся к тебе проверить, действительно ли тебя прикончил, на той самой аллее его чуть не накрыл полицейский патруль. Если бы не это, он успел бы определить, что ты еще жива. Мы сразу же поняли, что это был Хищник, и на следующий день получили подтверждение этой версии из наших источников.

Лиз вздрогнула. Гордон мрачно смотрел на нее. Она оглядела его бледное лицо, забинтованное плечо и руку на перевязи, вспомнила неожиданное дерзкое нападение на ее дом и мгновенные ответные действия ЦРУ по ее спасению. Из отдельных кусочков в ее мозгу начала складываться жуткая картина.

— ЦРУ явно наблюдало за мной, — сказала она. — Но кто же эти люди, которые на нас напали?

— Мы точно не знаем. Тот, кого мы захватили, ничего не сказал и скорее всего не скажет. Но нам известно, что́ им было нужно.

С отчаянно бьющимся сердцем она ждала продолжения.

— У нас произошла утечка информации, — с трудом проговорил он. — Хищнику стало известно, что ты жива, и он не верит, что ты тогда не разглядела его лица. Он объявил, что щедро заплатит тому, кто тебя убьет. Он не хочет рисковать и поэтому сам наблюдает за тобой. Так или иначе, но на этот раз он хочет удостовериться, что… что ты действительно будешь мертва.

Глава 3

В одном из рабочих районов Парижа человек в потертых джинсах и тесной футболке, протиснувшись сквозь толпу бастующих водителей автобусов, вошел в сомнительного вида бар. Ему был нужен припаркованный рядом с заведением ремонтный фургон, который он собирался угнать, заодно прихватив и водителя.

Этот человек прибыл в Париж только вчера, он был моложав, в свои шестьдесят выглядел лет на десять моложе. Легкая походка и совсем коротко остриженные волосы делали его своим и во Франции, и в Англии, из-за этой стрижки немногочисленные знакомые в этих странах называли его «Ощипанным».

В Цюрихе при помощи пластической операции ему убрали морщины, сделали более плоским нос и уменьшили подбородок. В Риме дантист поставил ему коронки и уничтожил все регистрационные записи, исключив возможность установления личности пациента по зубам. В Берлине специальной кислотой ему сожгли капиллярные линии, сняв проблему отпечатков пальцев. Теперь он снова принимал анаболические стероиды и ежедневно тренировался, чтобы увеличить мышечную массу. Ум его был ясен, а сам он спокоен и безжалостен, как всегда.

Ощипанный направился прямо к стойке, поймал взгляд бармена и мотнул головой. Тот, хмурясь, приблизился, протирая стакан. Ощипанный обвел внимательным взглядом завсегдатаев, сгрудившихся у стойки, словно скотина на водопое. Он решил, что лучше приступить к делу здесь, чем на улице, где царили шум и неразбериха.

— Что-нибудь выпьете? — спросил стоявший перед ним бармен.

— Кружку пива. «Миллер», — ответил Ощипанный, выкладывая на стойку несколько монет.

Пока бармен сгребал мелочь в карман белого передника и ходил к бочке с краном, сухощавый седой человек, хищно прищурясь, вычислил человека, которого искал, — водителя. Это было нетрудно: на спине его рыже-коричневого комбинезона красовалось название ремонтной компании, такое же было выведено и на фургоне.

Ощипанный взял свою кружку и направился к пившему пиво водителю. Солнце было почти в зените, и у трудяги француза, наверное, пересохло в горле.

Далеко к югу от Парижа, на покрытых зеленью берегах Роны, жители старинного города Авиньона к четырем часам пополудни покидали конторы, магазины и дома и выходили на улицы, щедро залитые золотым солнечным светом. По старинным улицам сегодня пройдет парадным шествием цирк, красочные плакаты были всюду: на стенах двенадцатого века, на фонарных столбах двадцатого. Для маленького городка приезд цирка — большое событие, вдалеке зазывно звучала веселая музыка.

В глубине территории заправочной станции стройная молодая женщина в элегантном велосипедном костюме заперлась в кабинке примитивного туалета. Унитаз в нем отсутствовал, была лишь дыра внизу и два истертых углубления в каменном полу по обе стороны от отверстия — для ног.

Однако женщина заняла кабинку вовсе не для того, чтобы пользоваться ею по назначению. Она сняла с себя кепку, солнцезащитные очки, рюкзак и велосипедный костюм. Из рюкзака молодая женщина извлекла дешевое бесформенное платье, а на его место водворила свое велосипедное обмундирование. Без излишней торопливости за счет точности она потратила на все несколько секунд. А затем с помощью темного тонального крема изменила свое лицо.

Вокруг рта и через лоб она провела линии, имитирующие морщины, потом растушевала их. Надела легкое кашне, очки с толстыми стеклами и решила, что все это, как и ее якобы иссушенное солнцем лицо, не привлечет внимания на оживленных улицах Авиньона.

Женщина с удовольствием ощутила приток адреналина, словно вошла в ледяную воду. Три года она не работала и за это время соскучилась по настоящему делу, но все же ей хотелось, чтобы операция, в которой она участвовала сейчас, закончилась как можно скорее.

Освоившись со своей новой внешностью, она вышла из кабинки. Зазывная музыка приближалась, а это означало, что ей следовало поторопиться. Она села на велосипед и подъехала к овощной лавке, где наполнила висящую на руле плетеную корзину свежей морковью, редиской, связками лука, не забыла она и низку чеснока.

Затем женщина поехала на одну из улиц к тому месту, мимо которого должно было проходить цирковое шествие. Она остановилась на углу и принялась расхваливать только что купленный ею товар, как типичная французская крестьянка.

— Крупный лук! Морковь! Чеснок! — кричала она, держа веревку с нанизанными на нее головками чеснока в правой руке и пучки красной редиски — в левой. — Отличный чеснок! Свежая редиска!

Когда шествие показалось в конце улицы, какая-то домохозяйка купила у нее чеснока и луку. Затем подошел конторский служащий, взял пучок редиски, обтер одну и откусил кусок в тот самый момент, когда мимо них прогарцевали движущиеся в первых рядах цирковые пони. За ними шли клоуны — они кувыркались, играли в догонялки и время от времени останавливались, чтобы демонстративно пожать руку кому-нибудь из зрителей. Клоуны всегда были лучшей рекламой для цирка, и собравшаяся толпа, наблюдавшая за их ужимками, забурлила от радостного возбуждения.

Крестьянка тоже развеселилась и придвинула свой велосипед к проезжей части так, что он теперь стоял на самом бордюре. Один из клоунов, пухлый коротышка, одетый в костюм матроса наполеоновских времен, остановился рядом с ней и принялся жонглировать цветными мячами.

Крестьянка рассмеялась и по-детски захлопала в ладоши, но в этот момент ее велосипед соскользнул с бордюрного камня и, поддавшись вперед, врезался в густо размалеванного человечка. В толпе охнули. Клоун же, успев поймать мячи, упал. Женщина подняла велосипед и отвела его в сторону.

— Простите! — громко вскричала она. — Что я наделала! С вами все в порядке? — И тут же шепотом спросила коротышку по-английски: — Как дела?

— Все идет по плану, — быстро ответил тот. — А у тебя?

— Мы хорошо начинаем, — сказала она, улыбаясь.

На большее не было времени. Сделав кувырок назад, клоун встал и, быстро перебирая ногами, обутыми в карикатурно огромные башмаки, подскочил к женщине. Зрители зааплодировали. Низко поклонившись, он протянул крестьянке мяч голубого цвета, та с громким «мерси» приняла его, а человек в огромных башмаках помчался догонять веселую процессию.

Женщина, хотя ей не терпелось заняться другими делами, оставаясь в образе, простояла у обочины до тех пор, пока мимо не прошел весь цирк, и лишь после этого покатила прочь. На другой заправочной станции она убрала с лица косметику и снова переоделась в велосипедный костюм. Затем вскрыла резиновый мяч, вынула из него скатанный в трубочку листок бумаги и, свернув его, вложила внутрь шариковой ручки. Ненужный мяч, мелко изрезанный, был спущен в унитаз. Выйдя на улицу, она внимательно осмотрелась и покатила сквозь солнечный день в сторону Марселя — там ей следовало еще раз изменить внешность и сесть в автобус, следующий в Париж.

В прокуренном парижском баре Ощипанный угощал пивом француза-ремонтника до тех пор, пока тот, пошатываясь, не направился к выходу. Сухощавый седой человек в потертых джинсах выждал некоторое время и двинулся к двери.

Водитель забрался в кабину своего ремонтного фургона и стал неверной рукой шарить по карманам, отыскивая ключи. В то же время Ощипанный осмотрел улицу — демонстрация закончилась, вокруг все опустело. Тогда он вынул из кармана небольшой футляр, достал оттуда наполненный шприц и резко распахнул дверцу. Человек в кабине повернулся в его сторону, в мутных глазах внезапно мелькнуло беспокойство. Он увидел шприц и, собравшись с силами, резко опустил свой внушительный кулак на голову своего недавнего собутыльника. Тот ушел нырком вниз и всадил ему в бедро шприц. Водитель попытался сделать еще один выпад, но силы внезапно оставили его. Ощипанный затолкал ослабевшее тело в глубь кабины. Завтра утром у француза будет тяжелое похмелье, и он не сможет вспомнить, где он вместе с фургоном провел остаток вчерашнего дня.

Ощипанный уселся за руль и запустил двигатель. О четырех конспиративных квартирах в Париже никому не было известно, никто о них не узнает и впредь. В одной из них он провел прошлую ночь. Теперь, пока французский ремонтник был без сознания, можно, надев его форменный комбинезон и кепку, спокойно объехать три другие, проверить работу всех систем: электро- и водоснабжения, безопасности, еще раз уточнить пути возможного бегства. В каждой квартире были сделаны запасы лекарств, продуктов и всего необходимого для изменения внешности.

Ощипанный мог бы нанять для этого людей, но он давным-давно твердо усвоил, что даже самый надежный «друг» может предать, если ему предложат подходящую цену. Поэтому он предпочитал работать в одиночку.

К четырем часам он вернулся на левый берег Сены и припарковал фургон на бульваре неподалеку от внушительного небоскреба из стекла и стали — лакомого куска парижской недвижимости под названием Тур-Лангедок.

Ощипанный скрестил руки на мускулистой груди и склонил голову, притворяясь дремлющим. Теперь он немного нервничал, но это было легкое волнение — сказывался многолетний опыт, и ощущалось оно как нетерпеливое ожидание.

Наконец Ощипанный заметил ее, идущую по улице в солнечном свете. Он наблюдал за ней сквозь по-прежнему смеженные ресницы. Ему нравились ее длинные ноги, походка, рост, густые золотисто-каштановые волосы, нравилось, как она выглядела в черном плотно облегающем платье. Всего минуту Ощипанный позволил себе наслаждаться этим зрелищем. Затем взглядом профессионала окинул бульвар и сразу же обратил внимание на явный «хвост»: метрах в ста сзади шла женщина в деловом костюме, держащая под мышкой толстый портфель — такие обычно носят художники. Одна ее рука была свободна, так что в любой момент она могла выхватить пистолет, а Ощипанный был уверен, что в портфеле есть оружие.

У дальней стороны небоскреба он увидел еще двоих. Один сидел в машине, другой поливал цветы. Ощипанный осторожно осмотрелся. Оказалось, что был и четвертый! Все говорило о том, что операция готовилась весьма тщательно.

Наконец длинноногая красавица подошла к Тур-Лангедок, миновала двойные стеклянные двери и направилась к самому дальнему лифту. За ней последовала только «художница», остановившаяся у ближнего.

Ощипанный удовлетворенно кивнул — все шло по плану.

Он решил, что продолжит свои приготовления только после того, как женщина выйдет и он убедится, что она успешно оторвалась от «хвостов» и исчезла невредимой.

Ощипанный с трудом проглотил царапавший горло комок, слишком много значила для него эта женщина.

Глава 4

Ночь выдалась светлая, высоко в небе сиял молодой месяц. Элизабет Сансборо стояла у окна кухни конспиративного дома. Неожиданно из зарослей чапарралля появились двое вооруженных до зубов мужчин. Сердце ее отчаянно заколотилось.

— Гордон, — тихо позвала она.

— Это часовые, — успокоил он ее, встав рядом.

Оба охранника держали на изготовку автоматы, гранаты оттягивали книзу их пояса. Словно тени, они растаяли в лунном свете, внимательно озираясь по сторонам в надежде разглядеть наемников Хищника или его самого.

Вдруг по спине Лиз пробежал холодок.

— А как Хищник меня нашел?

— Мы точно не знаем. — Гордон налил кофе в две чашки. — Нам было известно, что он попытается это сделать. Именно поэтому ЦРУ и держало агентов поблизости от твоего дома.

Глаза Лиз сузились.

— Я не хочу больше сюрпризов, Гордон, пора рассказать мне, что происходит на самом деле.

Он сел за стол, поглядел на свою чашечку с кофе, но не притронулся к ней.

— Понимаешь, в Лэнгли задумали взять Хищника, причем взять живым. — Он ободряюще улыбнулся. — Наши хотят вытащить из него все, что он знает. Все политические тайны, все грязные дела.

— Великолепно. Тогда мне не придется больше волноваться из-за него. — По молчанию Лиз и по ее глазам было видно, что она начинает что-то понимать. — Но каким-то образом в этой операции задействована я. Причем нужно, чтобы я была жива и здорова, так? В чем тут дело? — с расстановкой продолжила она.

— Ты необходима ЦРУ для проведения операции.

— Брось шутить!

— Никаких шуток. В Лэнгли думают, что ты можешь очень здорово помочь. Тем более что ты в этом лично заинтересована.

Лиз пересекла комнату:

— Но ведь я разучилась работать! Даты и места проведения операций, в которых я участвовала, да еще их краткое описание — вот и все, что я знаю. Да и то потому только, что ты дал мне об этом прочитать. Если я начну действовать, то, вероятнее всего, погибну сама и погублю все дело.

— Руководство считает, что при специальной подготовке риск будет сведен к минимуму. — Голос Гордона звучал спокойно и убедительно. — В этом есть смысл, Лиз. Ты нужна Хищнику, а Хищник нужен Лэнгли. Скоро к тебе вернутся сила и выносливость, ты восстановишь необходимые знания… ну там, о текущих событиях, выдающихся личностях, политиках и все такое. Руководству важно, чтобы ты могла встречаться и беседовать с людьми, не привлекая к себе внимания. А самое главное — тебе придется восстановить навыки разведчика в элитном тренировочном лагере.

Лиз уселась за стол, но пить кофе тоже не стала. Из того, что она читала о секретных тренировочных лагерях ЦРУ, она усвоила, что людей там обучают серьезно и всесторонне и делают из них высококвалифицированных агентов.

— Я буду с тобой и буду помогать тебе на протяжении всего курса обучения, — добавил Гордон.

— Ты сказал, я нужна ЦРУ потому, что уже пересекалась с Хищником. — Она смотрела прямо в его карие глаза, пытаясь разглядеть в них правду. — Значит, агентство планирует взять Хищника, используя меня как приманку?

Гордон отвел глаза:

— Прости, Лиз, но я действительно не знаю. Честно говоря, я даже не знаю, каково мое собственное задание. Возможно, никто из нас и не будет этого знать до определенного момента. В данном случае секретность прежде всего. Эта операция в этом смысле похлеще тех, что идут под грифом «совершенно секретно». Каждый знает только малую часть информации для своей роли, и не более. И дело тут не только в самом Хищнике. Наше руководство беспокоится, как бы нас не опередили разведслужбы кое-каких других стран. Нужно, чтобы Хищник и все, что он знает, попало только к нам.

Он снова взглянул на нее, с его лица не сходило мрачное выражение.

— Это просто работа, если ты и будешь приманкой, тебя подготовят соответствующим образом. И можешь быть уверена, что в Лэнгли предпримут все возможное для твоей безопасности. Они знают, что делают.

Гордон наконец отхлебнул кофе.

— Но ты не обязана во всем этом участвовать. Можешь забыть все, что я только что сказал. ЦРУ не будет использовать тебя против твоего желания. Если не хочешь влезать в это дело, можешь устроиться где-нибудь в другом городе с новой легендой.

Он говорил одно, но выражение его лица свидетельствовало совсем о другом. Все было решено: она нужна ему… и ЦРУ.

— Расскажи мне, какой у агентства план, — попросила Лиз.

После того как Гордон изложил то, что знал, Элизабет наклонилась вперед, упершись локтями в колени и охватив ладонями голову. Хотя недавно она перенесла тяжелую травму, сейчас ее сознание работало четко. С каждым днем она становилась физически крепче. Судя по досье, в прошлом она была агентом высшей квалификации. Руководство агентства готово взять на себя любые проблемы и расходы, включив Лиз в операцию по поимке опаснейшего убийцы, на которого охотятся спецслужбы многих стран мира.

Она знала, что выхода нет: Хищник решил уничтожить ее. Кроме того, обучение могло вернуть ей память.

Лиз глубоко вздохнула и взяла свою чашку с кофе.

— Я согласна, — коротко сказала она.

На следующий день Лиз и Гордон сели в самолет, он пересек серо-коричневые пустыни Калифорнии и Юты, перенеся их в лесистые горы северной части штата Колорадо. Там, вдали от людских глаз, в глухой чаще на территории площадью в двадцать тысяч акров располагался лагерь имени Уильяма Донована. Названный в честь прославленного руководителя Управления стратегического планирования Дикого Билла Донована,[1] он был настолько засекречен, что о нем не упоминалось даже во внутреннем телефонном справочнике агентства. Для отвода глаз у въезда в лагерь и вдоль всего периметра окружающей его стены были расставлены знаки с надписью: «Вход и въезд запрещены. Ранчо Фор-Рокс. Собственность службы охраны лесов». По этой причине те, кто жил или обучался в лагере, называли его просто «Ранчо».

Сердце Ранчо находилось в глубине территории, примерно в трех милях от въезда. В центре располагалась вымощенная плитняком площадь, вокруг которой группировались сборные домики из гофрированного железа. Там, в этих домиках, помещались лаборатории, кабинеты преподавателей, комнаты для занятий и самое разнообразное оборудование. Сверкающий металл, прямые линии, свежая краска — все говорило о том, что в лагере царят образцовая дисциплина и порядок. Ежедневно, без всяких выходных, в лагере с раннего утра до поздней ночи проводились занятия. Атмосфера была напряженная, график занятий сверхплотный — курсанты должны были учиться многому и, главное, умению использовать свои знания и навыки в экстремальных условиях. Это было основной частью учебного процесса.

Большинство обучающихся и кое-кто из преподавательского состава скрывались под вымышленными именами. Эти мужчины и женщины готовились к выполнению конкретного задания. Одним из правил Ранчо было не знакомиться и не заводить друзей. Непроизвольная реакция на знакомого человека вне лагеря могла как минимум раскрыть агента и привести его к провалу. В худшем случае это могло закончиться смертью.

Кроме Лиз, в лагере была еще пара курсантов, которые имели личных сопровождающих, но ни о ком не пеклись так, как Гордон о ней. Он приносил ей газеты и журналы, подкрепляющие коктейли, провожал в библиотеку, ходил с ней на занятия по стрельбе, наружному наблюдению, рукопашному бою, по установке подслушивающих устройств и их обезвреживанию. Даже тогда, когда приходилось заниматься ночами, Гордон терпеливо сидел рядом, делая пометки в блокноте своей любимой серебряной ручкой фирмы «Кросс». Он искренне был заинтересован в успехах своей подопечной. Лиз читала это во внимательном взгляде его карих глаз, в старании угадать ее малейшие желания, в ободряющих словах. Кроме того, никому вокруг не было до нее никакого дела.

Как жаль, что она не могла восстановить в душе те чувства, которые когда-то их связывали!

— Я добился того, что мы понимаем друг друга, — сказал он как-то. — Сначала главное состояло в том, чтобы ты выздоровела. Сейчас, конечно, это операция по поимке Хищника. Я буду ждать, пока ты обо всем не вспомнишь или пока не полюбишь меня снова. Ты того стоишь, дорогая.

Лиз чувствовала себя виноватой и смущенной. Он был для нее отцом, братом, другом, наставником. Ей снились сны, в которых так или иначе присутствовал секс, и она понимала, что секс был частью ее функциональной памяти, которая осталась при ней. Она прекрасно помнила, чем люди занимаются в постели, но не могла припомнить никого из тех, кого любила или с кем была физически близка. И самое главное, она не могла вспомнить Гордона как любовника.

Иногда Лиз украдкой наблюдала за ним, за движениями его мускулистого тела, в которых проскальзывала какая-то львиная грация. Она старалась как можно четче запечатлеть в мозгу звуки его голоса, мягкость жестов. В какой-то момент она даже испугалась, что может его потерять. Ведь он мог уйти и покинуть ее, мог умереть. Было ли это любовью? Этого Лиз не знала.

Как-то она попросила его рассказать о себе.

— Меня завербовали в агентство еще в начале 70-х, когда я был студентом Мичиганского университета, — заговорил он. — Как-то раз преподаватель истории пригласил меня к себе в кабинет, а там уже сидел вербовщик. Его предложение мне понравилось, и я даже не стал заканчивать учебу.

— И ты вот так сразу принял решение?

— Ведь тогда была «холодная война». А я всегда хотел сражаться за свою страну. Так что эта работа по мне.

— И не жалеешь?

— Нет.

Лицо его стало жестким — странный вопрос.

И все же Лиз сомневалась, что Гордон до конца откровенен. Был какой-то едва различимый нюанс в его голосе, что-то похожее на раздражение. Правда, все это было настолько тонко, что она не могла быть уверена в правильности своего наблюдения. Но даже если она и была права, приходилось признать, что подобные трещины в его профессионально бесстрастной маске, обращенной к ней и ко всему окружающему миру, появлялись чрезвычайно редко.

Гордон почувствовал, что в его мысли пытаются проникнуть. Он широко улыбнулся:

— Не пойми меня превратно, Лиз. Бывали дни, когда мне было непросто, но в таких случаях я не сижу сложа руки и не изучаю собственный пупок. А иначе в нашем деле не выжить, запомни это.

В какой бы части Ранчо они ни находились, Лиз внимательно всматривалась в лица. Как выглядит Хищник и где он сейчас находится? Как действовать, чтобы не погибнуть, когда она встретится с ним? Эти вопросы в первое время она задавала себе постоянно.

Потом, чтобы не терять душевного равновесия, она сконцентрировалась только на одном — на подготовке к операции. Судя по всему, так же был настроен и Гордон. Лиз вскоре оказалась среди лучших по всем показателям, и он не скрывал своей гордости по этому поводу. Несмотря на изнурительные занятия, она становилась сильнее, крепло здоровье. Исчезло чувство подавленности, ощущение собственной некомпетентности. По мере того как росла уверенность в себе, ежедневный прием антидепрессанта раздражал ее.

— Почему я должна по-прежнему пить это? — спросила она однажды утром за завтраком, глядя на таблетку, которую ей дал Гордон. — Я прекрасно себя чувствую. Только вчера я проделала десятимильный марш-бросок с полной выкладкой.

— Это сделало твое тело, но не твой мозг, — мягко возразил он.

— Но доктор Левайн говорит, что у меня проблемы с химическими процессами в мозгу, а по-моему, химические процессы в мозгу — это и есть тело. Как-никак в физиологии все взаимосвязано.

Гордон опустил ложку в тарелку с кашей и пристально посмотрел на нее:

— Доктор Левайн — специалист по проблемам мозга. Ты бы умерла, если бы не он. Мы не можем допустить, чтобы ты опять заболела и потеряла рассудок, — у нас нет на это времени. Мы должны выполнить задание!

— Я серьезно сомневаюсь, что если в качестве эксперимента один разок не принять таблетку… — начала было она.

В его глазах промелькнуло бешенство, сменившееся страхом.

— Лиз, у тебя есть приказ. Мы уже близки к цели, и я не позволю тебе все сорвать! Выпей таблетку! — сорвавшись, выкрикнул Гордон.

Она прищурилась, медленно положила таблетку в рот, запила водой и проглотила. То, как Гордон отреагировал на ее небольшой бунт, обнаружило его слабость: он бездумно полагался на чужой авторитет и слепо выполнял приказы. Элизабет вспомнила тот единственный случай, когда она видела Гордона рассерженным. Это было тогда, когда она настаивала, чтобы он рассказал ей все о ее жизни. В тот раз Гордон тоже был склонен следовать указаниям доктора Левайна. Ясно, что он был не прав тогда, значит, вполне мог ошибаться и сейчас. Весь остаток дня она обдумывала сложившееся положение.

На следующее утро Лиз приняла решение провести свой собственный эксперимент. За завтраком она сделала вид, что проглотила таблетку, а сама вместо этого выплюнула ее в бумажную салфетку, которую незаметно сунула в карман и часом позже спустила в унитаз в туалете. В течение всего дня у нее не было никаких симптомов депрессии, и на следующее утро она повторила свой трюк. Проделав это несколько раз, к концу недели она была уверена в том, что правильно оценила ситуацию. Химические процессы в ее мозгу нормализовались сами собой. Больше она не принимала таблеток. Ставить в известность Гордона сочла излишним.

На следующей неделе ей начали преподавать курс шифровального дела. На первом занятии инструктор объявил слушателям, что собирается продемонстрировать им, как пользоваться старейшим методом шифровки — так называемой системой «Плэйфэр».

— Столько приходилось читать об электронном шпионаже, что я не совсем понимаю, зачем тратить время на такую старомодную вещь, как шифры, — подала голос Лиз со своего места.

Инструктор, лысеющий человек в очках с металлической оправой, поднял брови, удивленный подобным невежеством.

— Телефонные сообщения, как и передачу сведений по радиосвязи, можно записать, — пояснил он. — Электронные сигналы можно отследить. Агентство национальной безопасности ежегодно тратит на это миллиарды долларов. Так что эти методы хороши, но зачастую слишком рискованны. А потому нам нередко приходится возвращаться, так сказать, к основам. Если вам нужно передать кому-нибудь сообщение, а вы опасаетесь прослушивания или же не хотите, чтобы вас видели вместе, что вы делаете? В каком-нибудь определенном месте, не вызывающем подозрений, вы оставляете контейнер с информацией, который ваш человек должен забрать. А чтобы сообщение не мог прочитать кто-нибудь другой, вы используете шифр.

— Понятно.

— Прошу вас, назовите любое слово.

— Гамильтон, — произнесла Лиз, не задумавшись ни на мгновение. И тут же спросила саму себя, почему выбрала именно это слово.

Инструктор попросил Элизабет написать ключевое слово на доске и пустился в подробные объяснения, которые все, включая Лиз, внимательно слушали. К тому моменту, когда он закончил, выбранный Лиз текст сообщения — «Ключ у меня. Встретимся в пять» — превратился в бессмысленный набор букв. «Сработало», — не без удивления подумала Лиз.

Слушатели вокруг нее продолжали постигать премудрости шифровального дела, но она никак не могла сосредоточиться из-за странного ощущения, которое, как ей казалось, гнездится где-то под ложечкой. Наконец она все же заставила себя включиться в работу, но взгляд ее снова и снова возвращался на доску, где ее рукой было выведено слово «Гамильтон».

Да, очень странно, думала она. Ассоциируется с американским государственным деятелем Александром Гамильтоном или с супругой лорда Нельсона леди Эммой Гамильтон. Чудно все же устроено человеческое сознание. Об этих знаменитых личностях она недавно читала в книгах по истории, взятых в библиотеке Ранчо. И все же Лиз казалось, что слово на доске скорее относится к кому-то или чему-то другому. Оно сидело у нее в мозгу, напоминая о себе, словно полузабытая мелодия. Лиз снова взглянула на доску, и сердце ее сжалось от счастья и чувства опасности, когда боишься потерять самое ценное в жизни.

Глава 5

Белая августовская луна вовсю сияла над Вашингтоном. За полночь на пустынной улице рядом с большим зданием в неоклассическом стиле появились один за другим четыре седана, за рулем каждого — шофер. Процедура была одинаковой: машина останавливалась, водитель выходил и осматривался, делал знак пассажиру, который торопливо входил в здание.

Всем приехавшим было чуть за шестьдесят, несмотря на жару, они были в деловых костюмах. Войдя в лифт, каждый спускался на шесть этажей вниз, в глубокий подвал. В подвале находилось бронированное бомбоубежище, оснащенное современнейшей аппаратурой. Там был оборудован зал заседаний, он был тщательно проверен на предмет жучков и защищен от электронного проникновения. Установка искусственного климата поддерживала постоянную температуру и влажность.

Стоящий в коридоре охранник нажал на кнопку, но еще до того, как, повинуясь сигналу, звуконепроницаемая входная дверь закрылась, в зале появился пятый человек и уселся во главе стола. Вся его внешность, казалось, говорила о незаурядности натуры. На аристократическом лице выделялся далеко выступающий вперед тонкий нос, впалые щеки свидетельствовали о сильном темпераменте и выдержке, бесстрашие и величие манер завершали портрет председательствующего — Хьюза Бремнера.

— Джентльмены, — начал он, — операция «Маскарад» вскоре вступит в свою завершающую стадию.

Лица остальных участников совещания не выразили никаких эмоций, но напряжение в зале было очевидным. Для каждого из них успех операции был очень важен, тогда как провал означал бы в лучшем случае конец карьеры.

— Удалось ли снизить степень риска операции? — спросил один из них, на вид казавшийся старше других.

— Возможно ли убрать его сейчас? — подал голос другой. Его вопрос был вызван — и это было очевидно для всех — необходимостью сделать так, чтобы Хищник — а речь шла именно о нем — не объявился и не заговорил ни в одной другой стране.

— Конечно, — прозвучал бесстрастный голос Бремнера. — Но он залег на дно, и наша агентура не может его найти. Очень мало шансов нейтрализовать его, пока он находится не здесь. Поэтому нам так нужна сейчас операция «Маскарад».

Лукас Мэйнард, крупный, изрядно располневший мужчина с красноватым лицом, сидел по правую руку от Бремнера. Он вкратце обрисовал собравшимся ситуацию.

Три месяца назад Хищник известил руководство четырех государств о том, что устал и желает выйти из игры, в которой с окончанием «холодной войны» появилось слишком много новых лиц и правил. В обмен на «отпущение грехов» и защиту после своего «выхода в отставку» он пообещал раскрыть детали всех убийств и подрывных операций, о которых что-либо знал. Таким образом, он как бы выставлял на аукцион бесценные сверхсекретные сведения. Приглашение принять участие в торгах получили Великобритания, Франция, Германия и Соединенные Штаты.

Хьюз Бремнер добился права представлять интересы США, хотя ему пришлось столкнуться с серьезной проблемой: президент страны возражал против участия Белого дома в этом деле. Его предшественники были замешаны в крупных скандалах, а он только начинал свою деятельность и поэтому не собирался предоставлять убежище убийце и террористу, на руках которого столько крови.

Вместе с директором ЦРУ Бремнер все же убедил президента в том, что Хищник представляет собой большую ценность, и в конце концов глава Белого дома, хотя и весьма неохотно, санкционировал участие Вашингтона при условии, что местонахождение Хищника будет строжайшим образом засекречено.

— Это хорошо, что мы выиграли торги, — констатировал Лукас Мэйнард.

Хьюз Бремнер улыбнулся одними глазами. Немного было людей, которые могли бы тягаться с ним в подобных играх.

— Да, — промолвил он. — Уступки, сделанные Великобританией и Францией, ослабили их способность к конкуренции, а у немцев столько проблем с неонацистами в своих восточных областях, что на все остальное у них не хватает энергии. Мы пообещали Хищнику все, что он просил.

Он сделал небольшую паузу, отметив облегчение, отразившееся на лицах участников совещания.

— Обычные документы, с помощью которых будут проверены искренность его намерений и готовность к сотрудничеству, составлены и запущены в дело, а операция «Маскарад» идет полным ходом. — Он обвел присутствующих холодным и властным взглядом. — Я хочу обсудить последние шаги с тем, чтобы все мы знали, что делаем и кто за что отвечает.

Почти час Бремнер излагал детали подготовительных мероприятий, обозначал рискованные моменты предстоящей операции, перечислял предпринятые меры предосторожности. Они вместе обсудили временной график. Затем Хьюз Бремнер показал записанное на видеопленку интервью с одним из лучших в мире специалистов по проблемам человеческого мозга. Он закончил, и остальные какое-то время молчали, обдумывая услышанное. Бремнер внимательно наблюдал за ними.

— Выкладывайте все свои сомнения, — поощрил он партнеров. — На карту поставлены наши жизни.

Совещание продолжалось еще часа два, но никаких существенных изменений никто не предложил. Операции, подготовленные Бремнером, вообще редко требовали каких-либо серьезных поправок.

Было четыре часа утра, когда они покинули секретную комнату. Лукас Мэйнард поднимался в лифте один. Он нажал кнопку прослушивания записи на крохотном магнитофоне, спрятанном под строгим галстуком, услышал в динамике голоса своих коллег и улыбнулся.

На следующий день в Вашингтоне по-прежнему было жарко. Лукас Мэйнард прибыл в фешенебельный «Хэй-Адамс-отель», чтобы встретиться со своим старым приятелем Кларенсом Эдвардом (знакомые звали его Клэр), ныне занимающим пост заместителя государственного секретаря. Мэйнард специально приехал пораньше и нервничал больше, чем можно было бы ожидать от человека с его опытом работы в разведке. Но он давно уже не занимался оперативной работой, и ему уже много лет не приходилось работать на нелегальном положении.

Мэйнард остановил свой выбор на «Хэй-Адамс-отеле» потому, что столики в его ресторане стояли достаточно далеко друг от друга и позволяли вести конфиденциальную беседу. Он договорился об этой встрече, так как сегодня по прошествии тридцати с лишним лет был намерен стребовать с заместителя госсекретаря старый должок. Тот, разумеется, об этом еще не знал, и Мэйнард счел бы ситуацию забавной, если бы она не была такой опасной.

Помня о своем диабете, Мэйнард заказал овсянку, молоко и фрукты. Он оглядел зал, проверяя, нет ли в ресторане кого-нибудь из Лэнгли, но не увидел ни одного из коллег. Не заметил он и признаков наличия подслушивающих устройств. У ЦРУ не было причин в чем-либо его подозревать. То, что он задумал, сложилось в его душе, и он был уверен в абсолютной тайне.

Мэйнарду принесли заказ, и тут же появился Кларенс Эдвард. Он сел за столик, и приятели обменялись обычными в таких случаях любезностями. Как только официант отошел, Клэр решил приступить к делу. Было только восемь утра, но он уже выглядел усталым и взмыленным.

— Что случилось, Лукас?

— Опять всю ночь не ложился? — улыбнулся Мэйнард.

Заместитель госсекретаря Кларенс Эдвард обожал женщин, особенно тех, которые работали под его началом. Он уже давно понял, что не так уж трудно добиться перенесения их трепета перед ним как перед начальником из офиса в постель. Такие победы не слишком льстили его самолюбию, но выбор был богатый. Тех, кто оставался неприступным, в зависимости от обстоятельств он переводил в другой отдел с небольшой премией или даже с повышением — во избежание неприятностей.

— Ты ведь знаешь, как это бывает. — Заместитель госсекретаря ухмыльнулся и поправил репсовый галстук.

Полный идиот, подумал Мэйнард, зато сколько самомнения! Он попробовал овсянку — та была слишком горячей.

— Как дела в госдепе?

— Ничего нового.

У Эдварда были серебрящиеся сединой волосы, живые голубые глаза и такой загар, словно он только что вернулся с курорта. Было ему под шестьдесят, выглядел он на сорок с небольшим, а ел и бегал за юбками, как озабоченный тинэйджер. Себе он заказал кекс, черносливовый сок и черный кофе.

Мэйнард снова кончиком ложки подцепил немного исходящей паром каши и небрежно поинтересовался:

— Есть что-нибудь новое насчет студентки, которая пропала в Гватемале?

Эдвард подозрительно взглянул на него:

— Ты имеешь в виду эту искательницу приключений, дочку сенатора от штата Виргиния? Да нет, она просто как сквозь землю провалилась. Нынешний гватемальский диктатор — наш друг, разумеется, в политическом смысле — заявляет, что ему ничего об этом не известно. А что?

Овсянка все еще была чертовски горячей. Мэйнард решил ограничиться фруктами. На такой диете через месяц он сбросит еще фунтов десять. Некогда худощавый и жилистый, с годами он отяжелел, а избыточный вес был неважным дополнением к его диабету.

— Мне вспоминается пропавшая дочь другого сенатора, — произнес Лукас Мэйнард и не без удовольствия заметил, как заместитель госсекретаря поморщился.

В 1961 году, сразу после появления Берлинской стены, Мэйнард и Клэр были направлены в Западный Берлин. В то время Клэр тоже был агентом ЦРУ. Действуя в своем репертуаре, он все лето волочился за молоденькой дочерью одного сенатора, изо всех сил стараясь произвести на нее впечатление, взял ее с собой фотографировать военный завод в Восточном Берлине. Их арестовали, но агентурная сеть Мэйнарда, который был послан в качестве резидента, обладала развитыми связями, и молодые люди всего лишь провели ночь в камерах.

Лукас вышел на самый верх. Он позвонил отцу девицы и в Белый дом. В итоге президент Кеннеди по красной линии напрямую связался с Хрущевым, и на следующий день парочку обменяли на двух агентов КГБ.

— Да-да, Восточный Берлин. — Клэр недобро глянул на Мэйнарда. — Это было давно, Лукас, но я об этом не забыл. Я твой должник. Чего ты хочешь?

Официант принес завтрак Эдварда. Пока он расставлял тарелки, Мэйнард еще раз оглядел роскошный зал, проверяя, не сел ли ему на хвост кто-нибудь из агентства. Похоже, все было спокойно. Он заговорил тихо, с видом человека, который тщательно обдумывает каждое слово, прежде чем его произнести:

— Я полагаю, ты помнишь и об удивительном взлете компании «ОМНИ-Америкэн сэйвингз энд лоун» несколько лет тому назад?

— Удивительном — это еще мягко сказано, — заметил Клэр, кроша свой кекс.

Клэр знал, что упомянутая Мэйнардом гигантская корпорация, пользуясь относительно либеральным законодательством Техаса и Аризоны, проводила весьма рискованную кредитную политику, раздавая ссуды без обычного в таких случаях обеспечения, финансируя сомнительные строительные проекты и выкупая просроченные векселя. Кроме того, она скупала акции инвестиционных компаний, находившихся в трудном положении, таких, например, как «Саусмарк корпорейшн оф Даллас».

В 1990 году «ОМНИ-Америкэн» готова была вот-вот рухнуть под бременем безнадежно просроченных долговых обязательств и множества рискованных займов под залог недвижимости. Затем нежданно-негаданно мощная инъекция наличных денег стала причиной ее выхода из кризиса и нового стремительного развития.

— Так вот, — сказал Мэйнард еще тише, бросая свою бомбу, — этот взлет был профинансирован из денег, которые имели отношение к делу «Иран-контрас». Штука незаконная и, как сказали бы некоторые, чертовски аморальная.

Заместитель госсекретаря положил в рот кусочек кекса, вытер губы льняной салфеткой, поправил галстук и уставился в пространство с таким видом, будто глазам его только что открылась Шамбала. Он улыбнулся, и Мэйнард понял, что Клэр оценивает силу этой информации, если ее правильно разыграть, а это он всегда умел сделать правильно, поэтому Кларенс Эдвард и дорос до своей нынешней должности.

— У тебя есть подтверждающие документы, Лукас? — спросил он спокойно.

— Разумеется.

Оглядев льняной костюм Мэйнарда, белую хлопчатобумажную рубашку, простой голубой галстук, пальцы без всяких колец, часы фирмы «Таймекс», Эдвард пришел к выводу, что его собеседник отнюдь не выглядит богатым человеком. Однако то, что внешность бывает обманчивой, Клэр прекрасно знал, особенно среди высших чинов ЦРУ, да еще после разоблачения Олдрича («Рика») Эймса,[2] который, как выяснилось, работал на КГБ.

— Ты сам это раскопал? — осторожно осведомился Эдвард.

— В принципе да.

— Мне надо дать что-то конкретное госсекретарю и президенту. Иначе они просто рассмеются мне в лицо, — заявил Клэр, наклонившись вперед.

— Я знаю. Вот тебе начало: «Бэнк оф кредит энд коммерс интернэшнл».

Даже под курортным загаром было видно, как Эдвард побледнел. Это был самый крупный и наиболее надежный среди банков, занимавшихся перекачкой сомнительных денег. Он всего лишь шел по стопам своих предшественников, среди которых наиболее заметными были «Шредер траст» и «Ньюган хэнд бэнк». Но даже среди представителей самых прагматичных кругов упоминание о «Бэнк оф кредит энд коммерс интернэшнл» вызывало смущение — как из-за допускаемых банком эксцессов, так и из-за того, что кое-кто из их коллег вольно или невольно в этих эксцессах участвовал.

— Ты, конечно, в курсе, что ЦРУ разместило в этом банке десятки миллионов долларов на счетах никарагуанской оппозиции, — сказал Мэйнард.

— Это было противозаконно. Больше того — преступно.

— Чтобы убедиться, что мы оба понимаем, о чем говорим, напомню тебе, что банк мешками принимал от ЦРУ наличные и без лишних разговоров переводил деньги туда, куда мы просили, — вполголоса продолжал Мэйнард.

— И таким образом отмывал их.

— При этом нас не беспокоило ни налоговое управление, ни служба контроля за вывозом национальной валюты. Я думаю, ты не удивишься, если узнаешь, что в этих условиях некоторые из наших людей, распихивавших десятки миллионов долларов по всему миру, отделили миллион-другой для себя и потом открыли собственные номерные счета?

Клэр с шумом выдохнул воздух и откинулся на спинку стула. Мэйнард позволил себе улыбнуться.

— Кроме того, у меня есть информация из первых рук относительно внезапного бума другой американской корпорации — «Нонпарей интернэшнл иншурэнс».

Клэр осмотрелся кругом, затем снова перевел взгляд на собеседника:

— Ты хочешь сказать, что и тут замешаны деньги, связанные с делом «Иран-контрас»?

— Да.

На лице заместителя госсекретаря появилось алчное выражение. Он был жаден до денег и власти.

— Что ты за это хочешь, Лукас?

— Всего лишь освобождения от ответственности для себя лично. То, о чем я тебе сказал, — только верхушка айсберга. У меня достаточно доказательств, чтобы разразился самый грязный скандал за всю историю Соединенных Штатов. По сравнению с ним Ирангейт, Иракгейт и Уотергейт — просто детские игрушки.

Мэйнард развалился на стуле, а Эдвард пил кофе и прокручивал в уме последовавшее предложение, стараясь нащупать подводные камни. Ему нужно было взвесить возможный риск и потенциальные дивиденды.

В итоге баланс, судя по всему, свелся в пользу Лукаса Мэйнарда, но заместитель госсекретаря не стал ему это демонстрировать, предпочитая, чтобы у того на этот счет оставались сомнения.

— Ты должен дать мне больше, — потребовал Клэр. — Что-нибудь такое, с чем я мог бы доказать госсекретарю и президенту, что у тебя есть товар. Только в этом случае ты получишь отпущение грехов.

— Тогда проверь счет, открытый в банке на имя Сэмюэля Трупера. Данные найдешь в файлах вашего отдела разведки. Пройдись как следует по цепочке в одну сторону, и ты увидишь, что первоначальный взнос был сделан из денег, полученных от продажи ракет Ирану. Пройдись в другую — и обнаружишь, что счет вырос примерно до пятидесяти миллионов, а в ноябре 1990 года деньги с него были сняты. Но сразу предупреждаю, это будет нелегко.

— А дальше?

— Деньги выпали из поля зрения. Как ты думаешь, что можно купить за пятьдесят миллионов долларов при условии, что тебе никто не задает вопросов?

— Что?

— Здоровье для больной корпорации, такой, как «Сэйвингз энд лоун». И у меня есть бумаги, которые это доказывают.

Эдвард оглянулся, потом наклонил голову и долго смотрел Мэйнарду в лицо. Тот выдержал его взгляд.

— Скажи, Лукас, — осведомился Клэр, — а зачем тебе понадобилось освобождение от ответственности? Не прикарманил ли ты несколько миллионов для себя, а, старина?

Лицо Мэйнарда было непроницаемым.

— Сделал я что-нибудь или не сделал — тебе это ни к чему. Если хочешь получить товар, тебе придется сыграть в мою игру. Попробуешь меня обставить — я пойду к кому-нибудь другому. Документы есть только у меня, у меня одного. Для тебя это сделка что надо, и ты это знаешь. Если ты раскрутишь то, что у меня есть, ты станешь героем.

— А ты, мой предусмотрительный друг, после отставки отправишься коротать время на какой-нибудь тропический остров со своими деньгами, и никто не будет дышать тебе в затылок. Черт побери, наверное, тебе даже будут выплачивать твою пенсию.

— Так ты сыграешь в эту игру, Клэр?

— Кто же откажется от такой возможности?

— Тогда проверь информацию по счету Сэмюэля Трупера и прикинь, что еще тебе может потребоваться.

— Как мне с тобой связаться?

— Никак. Я сам с тобой свяжусь.

В глубине зала сидела молодая женщина в строгом сером костюме. Завтракая, она просматривала «Уолл-стрит джорнэл». Со стороны казалось, что она не обратила ни малейшего внимания на то, что двое пожилых мужчин, которые незадолго до этого так увлеченно разговаривали, покинули ресторанный зал. Через пять минут после их ухода молодая дама подозвала официанта. Тот принес ей счет на серебряном подносике. Перевернув счет, она незаметно взяла крохотное записывающее устройство, лежавшее под ним, расплатилась наличными и ушла.

Глава 6

В восьми милях к северо-западу от «Хэй-Адамс-отеля», где завтракали Лукас Мэйнард и Клэр Эдвард, Хьюз Бремнер возбужденно говорил с кем-то по телефону, оснащенному аппаратурой антипрослушивания.

— Ты слишком быстро скупаешь франки, и любой дурак от Токио до Лондона может что-то заподозрить. Придерживайся плана, или ты испортишь все дело.

Выслушав ответ, он снова заговорил, на этот раз его голос был холоден и спокоен:

— Ты получишь свои пять миллионов долларов, Кроусер. Но сейчас ты должен действовать не спеша, постепенно. Мы нанесем им удар в понедельник. Помни о своих пяти миллионах. Это успокоит твои нервы.

Бремнер повесил трубку и посмотрел на бумаги, лежащие на столе. Интерьер его офиса был выдержан в строгом стиле, он располагался на предназначенном для избранных седьмом этаже огромного, комплекса ЦРУ в Лэнгли, штат Виргиния. Работы у него хватало, но вместо того чтобы заняться делом, он, рассеянный и раздраженный, ходил взад и вперед по кабинету. Время от времени, пытаясь отвлечься, он смотрел в окно, из которого открывался вид на холмистую, покрытую густыми лесами местность. Созерцание природы обычно успокаивало его.

Хьюз Бремнер, второе лицо в ЦРУ, обладал большой властью. Фактически все элитные оперативные силы сверхсекретного подразделения «Мустанг» были полностью в подчинении Бремнера. В годы, предшествовавшие его руководству, основной задачей «Мустанга» было сдерживание и уничтожение коммунистических сил. Теперь, когда в мире все изменилось, деятельность подразделения развивалась в двух основных направлениях: наблюдение за процессами, происходящими в мире после окончания «холодной войны», и препятствование появлению сверхдержавы, способной конкурировать с США.

Пост руководителя «Мустанга» был серьезным достижением в карьере, и Хьюз Бремнер, занимавший его уже в течение почти пятнадцати лет, был далек от того, чтобы это недооценивать. Однако в свое время у него были более грандиозные планы. Тогда его целью было добиться назначения на пост заместителя директора ЦРУ по оперативной работе. Это дало бы власть над всей разведывательной сетью агентства, всеми зарубежными резидентурами, контроль над всей информацией, добытой как внутри страны, так и за ее пределами, позволило бы держать в руках мощный рычаг влияния в эпоху, когда на карте мира возникали, рушились и опять возникали новые объединения государств и даже новые страны.

В 50-е годы, на заре карьеры Бремнера в агентстве, его назначение заместителем директора по оперативной работе и в конечном счете директором ЦРУ казалось неизбежным не только благодаря его отличному послужному списку и выдающимся организаторским способностям, к тому же он был выходцем из вполне соответствующих подобному назначению социальных слоев. Не последнюю очередь играли вес и связи семьи его жены — Барбары (Банни) Хартфорд Бремнер.

Если судить по портрету, висевшему у него дома в кабинете, Бремнер был очень похож на своего прапрапрадеда, заложившего основу финансового благополучия семьи. У обоих были седые клочковатые волосы и лица английских аристократов. У них было много общего и во взгляде — холодном и непроницаемом.

Хьюз Бремнер гордился своими предками, но об источнике состояния, сколоченного прапрапрадедом, предпочитал не распространяться: тот сделал деньги на торговле чернокожими рабами, которых он ввозил в Новый Свет из Африки. Предки Банни Бремнер тоже были небезгрешны: они обогатились на махинациях с золотом и в начале девятнадцатого века грабили рядовых американцев не хуже, чем налетчики и финансовые воротилы в конце двадцатого.

Размышления Бремнера были прерваны стуком в дверь. Он неторопливо обернулся. В его сдержанных манерах не было даже намека на нетерпение.

— Войдите, — произнес он.

Да, это была та самая молодая женщина, которую он посылал в «Хэй-Адамс-отель». Она недавно начала работать в агентстве и изо всех сил старалась зарекомендовать себя с самой лучшей стороны.

— Я заплатила официанту пятьдесят долларов, чтобы он прикрепил записывающее устройство к тарелке с овсянкой, которую заказал мистер Мэйнард, — сказала женщина, протягивая Бремнеру миниатюрный магнитофон. Она выглядела хладнокровной, спокойной, производила впечатление безукоризненно подготовленной. — Представилась частным детективом, показала ему лицензию, которая у меня была для прикрытия. Он не задавал никаких вопросов.

— Хорошо. Вы прослушали запись?

— Конечно, нет, сэр. — Она выпрямилась во весь рост, демонстрируя возмущение.

Бремнер любезно улыбнулся и похвалил ее. Когда женщина вышла, он поднес устройство к уху и нажал кнопку прослушивания.

Усевшись в обтянутое темно-красной кожей кресло, Клэр Эдвард набрал номер отдела разведки госдепартамента.

— Проведите обычную проверку по «ОМНИ-Америкэн сэйвингз энд лоун», «Нонпарей интернэшнл иншурэнс» и по уже закрытому счету на имя Сэмюэля Трупера в «Бэнк оф кредит энд коммерс интернэшнл», — сказал он в трубку.

— Нужно выяснить что-нибудь конкретное, сэр? — спросили на другом конце провода.

— Данные по открытию и закрытию счета Трупера и по всем случаям его пересечения, если таковые были, с «Сэйвингз энд лоун» и «Нонпарей иншурэнс».

Клэр положил трубку, вызвал свою рыжеволосую секретаршу и попросил, чтобы та сразу же дала ему знать, когда принесут пакет из отдела разведки. Затем он принялся работать над целой кипой запросов с Капитолийского холма. Это была обременительная, но нужная работа. Иногда оттуда можно было выудить кое-что полезное, дающее возможность оказать услугу кому-нибудь из сенаторов или конгрессменов, — разумеется, в обмен на ответную услугу.

В 11.45 Клэр, как обычно, отправился на ленч в свой клуб, где до еды полежал под кварцевой лампой, чтобы не терять естественный золотистый загар, которым обзавелся на отдыхе. В 1.15 вернулся в офис, где у него было назначено подряд несколько встреч. День шел своим чередом, но он то и дело прислушивался и ждал, когда же наконец в динамике интеркома послышится голос секретарши.

В четыре часа закончилась последняя из намеченных встреч. Он надеялся, что к этому времени уже уедет, однако волей-неволей приходилось ждать. Эдвард позвонил в отдел открытой информации, связался со своей новой пассией — восемнадцатилетней сотрудницей отдела — и сказал, чтобы она ехала к нему домой в Джорджтаун[3] без него. Ожидание продолжалось, и он, чтобы убить время, стал представлять себе ее — то, как она сидит у него дома, в особняке, выдержанном в классическом стиле, и нервничает, такая хорошенькая, нежная, полная желания.

Только в 5.45, когда в здании уже стало тихо, он услышал, как в приемную вошел посыльный. Эдвард сам расписался в получении большого опечатанного сургучом конверта.

Стараясь справиться с охватившим его волнением, Клэр вернулся в кабинет, запер дверь и принялся изучать содержавшиеся в конверте доклады и ксерокопии документов. Информация по «ОМНИ-Америкэн сэйвингз энд лоун» и «Нонпарей интернэшнл иншурэнс» была стандартной — даты создания, состав советов директоров, президенты, другие руководящие работники, клиенты, адреса филиалов. Обе фирмы принадлежали одной и той же транснациональной корпорации — «Стерлинг О‘Киф энтерпрайсиз». Короче, ничего подозрительного. Ни концов по счету Сэмюэля Трупера, ни денег от аферы «Иран-контрас».

Заместитель госсекретаря выругался про себя от досады. Если верить принесенным докладам и справкам, «ОМНИ-Америкэн» спаслась за счет хирургически точно рассчитанной распродажи крупных строительных проектов и одновременно умелого привлечения новых клиентов, владеющих значительными средствами. Что же касается «Нонпарей интернэшнл», то ее рывок к успеху стал возможным в результате скупки мелких, терпящих убытки страховых компаний и их удачной «раскрутки», опять-таки обильного притока новых клиентов и благодаря в целом хорошо продуманной стратегии. Что же касается счета Сэмюэля Трупера, то он был открыт в 1984 году в Лондоне неким австрийским бизнесменом и закрыт в октябре 1990 года, а не в ноябре, как утверждал Мэйнард.

Короче говоря, ничего, кроме дежурной жвачки, липы, прикрывающей чью-то холеную задницу.

Клэр закурил и набрал номер руководителя отдела, подготовившего документы, но сукин сын уже уехал домой. Тогда Эдвард наговорил для него указание тщательно отследить исходный источник средств на счете Самюэля Трупера. Если деньги, изначально поступившие на счет, имели отношение к делу «Иран-контрас», то это была ниточка, по которой можно было выйти на совершенное людьми ЦРУ должностное преступление, и Кларенс Эдвард хотел заполучить эту ниточку.

Часы показывали шесть вечера. Хьюз Бремнер мерил шагами свой кабинет. Что-то случилось с записывающим устройством, и он отправил его вниз, к гениям из научно-технического отдела. Прошел целый день, но до сих пор никому так и не удалось получить содержание записи. Это означало, что у Бремнера могли быть подозрения по поводу утренней встречи Лукаса Мэйнарда и Кларенса Эдварда, но подтвердить обоснованность этих подозрений он не мог.

Наконец кто-то постучал в дверь кабинета. Вошел техник. Его худое лицо выглядело озабоченным и виноватым.

— Простите, сэр. — Он хотел вручить устройство Бремнеру, но передумал и положил его на стол. Бремнер ограничился кивком. Сдержанность была возведена в агентстве в ранг искусства. Техник попятился к двери, чувствуя, что внутри у Бремнера все кипит от бешенства.

— Расскажите мне, что случилось. — Голос Бремнера прозвучал успокаивающе.

— В этом устройстве используется очень тонкая пленка, сэр, — волнуясь начал техник.

— Так. Продолжайте, — ободрил босс.

— Из-за того, что пленка очень тонкая, ее легко заклинивает. Должно быть, кто-то оставил устройство на солнце или прикрепил его к чему-то горячему…

— Например, к тарелке с горячей овсянкой, — перебил его Бремнер.

— Если она была достаточно горячей, то это вполне могло стать причиной поломки. В общем, пленка покоробилась и ее заело. Никакой беседы на пленке нет — мы на всякий случай проверили ее всю.

— Вообще ничего не записалось?

— Мне очень жаль, сэр.

Бремнер отвернулся. Как только за техником закрылась дверь, он сжал кулаки, наклонился над столом и смачно выругался. Ему надо было знать содержание беседы, чтобы выяснить, какого черта нужно Лукасу Мэйнарду.

Бремнер позвонил Сиду Уильямсу, сотруднику, которому было поручено организовать наблюдение за Мэйнардом, а также прослушивание его служебного и домашнего телефонов.

— Ничего нового, сэр, — заверил Уильямс. — Сейчас Мэйнард на улице. Его ведет Мэтт.

— Недельные доклады меня больше не устраивают. Мне нужны ежедневные подробные отчеты о том, с кем он говорит, с кем встречается, куда ходит, обо всех его разговорах по телефону. Они должны появляться у меня на столе ровно в семь утра, а если будет что-нибудь такое, что покажется важным, пусть мне докладывают немедленно. Что еще?

Сид Уильямс чуть помедлил, прежде чем ответить, и Бремнер это почувствовал.

— Ну, в чем дело?

— Видите ли, время от времени Мэйнард от нас уходит и куда-то исчезает. Мы думаем, что пока он не обнаружил, что за ним наблюдают. Все выглядит так, будто он тренируется в сбрасывании «хвоста». Через три-четыре часа после исчезновения мы находим его дома или в Лэнгли.

— Только этого не хватало! Я хочу знать, чем занимается этот ублюдок все двадцать четыре часа в сутки! Привлеките еще людей.

— Есть, сэр.

— Возьмитесь и за помощника госсекретаря Эдварда. Организуйте наружное наблюдение и прослушивание телефонов, на службе и дома, все, как у Мэйнарда. Держите их обоих, ясно?

— Да, сэр. Никаких проблем.

— Вам же лучше, если их не будет!

Глава 7

На следующий день Кларенс Эдвард с мрачным видом изучал свежую пачку документов, которые только что доставили из отдела разведки. В них была дополнительная информация о счете Сэмюэля Трупера в «Бэнк оф кредит энд коммерс интернэшнл», но и она не содержала ничего полезного.

Когда позвонил Мэйнард, Клэр сказал, что ничем не сможет ему помочь, так как не в состоянии найти то, что Клэру необходимо.

— Я предупредил тебя, что это будет нелегко, — ответил Мэйнард устало.

— Наши люди утверждают, что там и искать нечего.

— Господи, да они у вас не умеют даже толком обращаться со своими чертовыми компьютерами!

— Они говорят, что в базе данных нет ничего, относящегося к твоему… э-э… предложению. Они искали тщательно. Это тупик. Ты должен представить что-нибудь еще.

— Я подумаю, — буркнул Лукас.

В трубке раздались короткие гудки. Явное раздражение Мэйнарда говорило о том, что в деле действительно таится бомба и он выходит из себя только потому, что не может добиться своего сразу. Заместитель госсекретаря с улыбкой вернул трубку на место. Его приятель из ЦРУ был на крючке. Мэйнарду необходимо освобождение от ответственности, а потому так или иначе ему придется сделать все, что нужно, каким бы обиженным он ни прикидывался.

Эдвард чуть наклонился вперед, поставил локти на свой антикварный ореховый стол, сложил пальцы домиком и оперся на них подбородком. Будущее виделось ему в самом радужном свете.

До него дошли слухи о том, что госсекретарь подумывает об отставке. Если сейчас проявить себя с наилучшей стороны — а Клэр рассчитывал, что это ему удастся, — вполне можно рассчитывать на замещение освобождающегося поста. Если, конечно, Лукас Мэйнард не передумает…

Да нет, Эдвард был уверен, что Мэйнард не рискнул бы говорить о таких серьезных вещах, не имея на руках доказательств. Видно, с Лукасом Мэйнардом случилось что-то такое, что разом обесценило то положение, которое он имеет.

На уединенном Ранчо, затерянном в Скалистых горах, лишенная общения, видя одни и те же лица вокруг, Лиз Сансборо обнаружила, что у нее начинают восстанавливаться какие-то обрывки воспоминаний, касающиеся в основном звуков и запахов. Лиз про себя называла это тенями прошлого. Чем чаще они мелькали у нее в мозгу, тем тревожнее было у нее на душе.

Однажды утром Лиз получила задание по шифровке и дешифровке. Она открыла свой шифрблокнот на первой странице и увидела записанное там ключевое слово «Гамильтон». Словно молния осветила ее сознание, и в памяти неожиданно всплыло имя — Гамильтон Уокер.

Лиз порывисто вздохнула. Откуда оно взялось? Она попробовала найти объяснение и вспомнила странное ощущение счастья, которое она испытала в первый день занятий по шифровальному делу, когда смотрела на имя Гамильтон, написанное на доске ее рукой. Может быть, она когда-то была знакома с человеком по имени Гамильтон Уокер?

Ей нужно было больше информации, чтобы стимулировать память, во всем этом ей приходилось полагаться только на себя. Говорить с Гордоном было бесполезно, все его существо сконцентрировалось на операции по поимке Хищника. Он получил приказ и выполнял его беспрекословно и фанатично. К тому же Лиз сознавала: как ни парадоксально, но необходимые для выздоровления попытки выяснить свое прошлое могли быть истолкованы как симптом «болезни», о которой Гордон ее предупреждал. И все-таки кто же такой Гамильтон Уокер?

Уокер! Она улыбнулась. Ну конечно же. Ведь она жила в Санта-Барбаре под именем Сары Уокер, так что тут должна быть какая-то связь. Воодушевившись, Лиз быстро закончила порученное ей задание. Остаток времени и приобретенные в лагере навыки она использовала для разработки плана проникновения в компьютерную базу данных по личному составу.

Сначала она сказала Гордону, что хочет пойти в тир, чтобы дополнительно поупражняться в стрельбе из пистолета. Он заполнил заявку на получение боеприпасов и пошел ее подписывать, а она тем временем надела одну из его камуфляжных рубашек поверх своей. На складе, пока сержант-кладовщик ходил за патронами, Лиз умудрилась стащить инфракрасные фонарик, очки и новейшую лазерную отмычку, спрятав все это под одеждой.

После обеда она вместе с Гордоном отправилась на пропагандистскую лекцию, целью которой было воспитание у обучающихся боевого духа и чувства ответственности. Лиз слушала ее вполуха, прокручивая в голове детали своего плана. Голос лектора доносился до нее как сквозь вату: «…Настоящий офицер ЦРУ должен быть не только квалифицированным агентом, но и психологом, умеющим любого вызвать на откровенность… В современном мире, где царит политический хаос, ЦРУ является единственной стабильной силой, отстаивающей идеалы свободы… Хотя вы прощаетесь с прежней жизнью, у вас впереди новая и лучшая жизнь. Вы можете оказать реальную помощь своей стране…»

Внезапно Лиз кольнуло ощущение вины, но она тут же отбросила его: то, что она задумала, никак не касалось операции Лэнгли по поимке Хищника.

Лиз и Гордон жили в домике под соснами, расположенном с южной стороны вымощенной плитняком площади. У них была одна комната на двоих с двумя одинаковыми металлическими кроватями, двумя небольшими шкафчиками, парой сосновых столов и встроенными бюро. В ванной комнате не было ванны — только душ. Все, что необходимо, но ничего лишнего. Глубокой ночью, когда Гордон уже храпел на своей койке, Лиз бесшумно оделась в камуфляжную форму и рассовала по карманам фонарик, очки и отмычку.

Она кошкой выскользнула в темноту, окинула взглядом спящий лагерь, потом быстро направилась к северу по мокрой траве, передвигаясь перебежками от здания к зданию, вплотную прижимаясь к стенам, как ее учили. Обогнув площадь, на какое-то время притаилась у офицерского клуба. В некоторых окнах жилых помещений еще горел свет. Было около трех часов ночи.

Выждав, она одним броском пересекла лужайку и оказалась у нужного ей домика. Ей надо было отключить сигнализацию на входной двери. Лиз понимала, что в противном случае сигнал тревоги заревет так, что разбудит и мертвого. Это она знала точно, поскольку сигнализацию испытывали при ней.

Подойдя к двери, Лиз прижала отмычку к скважине, нажала кнопку, и внутрь врезного замка устремился лазерный луч. Она затаила дыхание. Раздались легкие щелчки — устройство сработало. Теперь все решала скорость. У Лиз было пятнадцать секунд на то, чтобы войти и ввести цифровой пароль. В день прибытия на Ранчо и Лиз, и Гордон получили личные коды, и теперь она собиралась воспользоваться своим. Если ее код не подойдет или она замешкается хотя бы на секунду, сигнализация сработает.

Лиз набрала в легкие побольше воздуха, открыла дверь и набрала комбинацию цифр на панели системы защиты. Стояла полная тишина. Прошла целая минута, прежде чем она осмелилась мысленно поздравить себя с успехом. У нее все получилось!

Лиз проскользнула в темное помещение, закрыла дверь, надела инфракрасные очки, включила фонарик и обвела комнату зеленым лучом, различимым только для приборов ночного видения. Затем обошла барьер, ограничивавший доступную для курсантов зону, и мимо стоящих в ряд столов направилась в святая святых — компьютерную комнату.

Лиз набрала на клавиатуре свой код и, получив допуск, открыла файл с данными по Элизабет Элис Сансборо. Освещенная безжизненным светом монитора, она быстро пробежала глазами уже известные ей сведения и вдруг остановилась. По данным файла, в Санта-Барбаре, штат Калифорния, жила ее двоюродная сестра — Сара Уокер. Непонятно. Если Лиз отправили в отставку и поселили в Санта-Барбаре, то почему для легенды было выбрано имя ее двоюродной сестры? Она продолжала читать, и в глаза ей бросилось уже знакомое имя — Гамильтон Уокер. Если опять-таки верить сведениям, содержащимся в файле, существовала целая семья Уокеров — отец Сары, ее мать и брат. Отца звали Гамильтон Уокер, и это не могло быть простым совпадением, особенно если вспомнить ее предыдущую странную реакцию на это имя. Лиз задумалась, надеясь восстановить в памяти что-нибудь еще, но ей это не удалось. Разочарованная, она снова погрузилась в чтение. Итак, судя по всему, мать Сары Уокер должна была приходиться Лиз теткой, а ее отцу, Хэролду Сансборо, сестрой. Но ведь в тех материалах, которые она читала до этого, ясно говорилось, что у нее не осталось родственников. Все это было чертовски странно.

Больше никаких расхождений с информацией досье, которое Лиз изучала в принадлежащем ЦРУ конспиративном доме в Санта-Барбаре, она не нашла. Все совпадало — от даты ее рождения, сломанного мизинца и родинки над правым уголком рта до обучения в Кембриджском университете и работы на ЦРУ. Сведений за последние три года не было. Именно на эти три года пришлись ее встреча с Хищником, едва не приведшая к ее гибели, уход в отставку и жизнь под именем Сары Уокер.

Лиз еще раз просмотрела материалы об Уокерах. Отец — Гамильтон Уокер. Мать — Джейн Сансборо Уокер. Брат — Майкл Уокер. Она выключила компьютер и какое-то время просто сидела в темноте. Имена, связи между этими именами — все это так и роилось у нее в голове. Лиз напрягала память, старалась найти в том, что узнала, хоть какую-то логику, но все было тщетно. Расстроенная и озадаченная, она вышла из компьютерной комнаты. У входной двери снова набрала свой код, включив тем самым сигнализацию, повернула ручку, приоткрыла дверь на несколько дюймов и замерла.

Снаружи кто-то был.

Сердце Лиз отчаянно забилось, пальцы быстро отключили сигнализацию. Она различила в темноте человека. Он был ниже Гордона ростом и более худощав. Человек шел ленивой походкой, сунув руки в карманы куртки, время от времени задирая голову, чтобы взглянуть на ночное небо.

Он просто прогуливается, с облегчением решила Лиз. Странно только, что он делает это в такой поздний час. Лиз смутно почувствовала, что между ними есть что-то общее, но что — она не могла понять.

Внезапно человек остановился и повернул голову в ее сторону. Как раз в этот момент луна пробилась сквозь тучи и осветила его лицо. Оно было угловатое, с густыми бровями и толстыми губами. Лиз узнала его — это новый начальник по делам личного состава, он прибыл в лагерь через несколько дней после них с Гордоном. Ему было около тридцати, и в лагере поговаривали, что он слыл отчаянным парнем.

Угольно-черные тучи снова сомкнулись, и лицо человека скрылось в темноте. Лиз показалось, что он продолжает смотреть на дверь, за которой она пряталась. Прошло еще какое-то время, и он направился прямо к ней.

От страха у Лиз перехватило дыхание. Она снова включила сигнализацию, бесшумно пробежала мимо барьера для посетителей и забилась в самый дальний угол. И тут вспомнила, что, прикрыв входную дверь, не заперла ее. Какая оплошность! Теперь уже слишком поздно — она увидела, как ручка двери повернулась.

У Лиз не было выбора — она забралась под стол, лихорадочно нащупывая в карманах отмычку и фонарик, чтобы убедиться, что не оставила их где-нибудь на видном месте. Очки висели у нее на шее. Лиз осторожно подтянула к столу стул. К счастью, его колесики оказались хорошо смазанными и не издали ни звука. Она ждала, обливаясь потом от напряжения.

Дверь открылась, и Лиз услышала, как вошедший выругался. Она чуть приободрилась — по-видимому, начальник по делам личного состава решил, что просто забыл запереть дверь, когда уходил, нарушив тем самым правила безопасности.

Бормоча что-то, он резкими ударами пальцев ввел свой код, вошел, закрыл дверь и включил небольшую настольную лампу. Видя только его ноги, Лиз наблюдала, как он переходит от стола к столу, затем останавливается у того из них, под которым она притаилась. Она задержала дыхание, ожидание казалось бесконечным. Он развернулся, осматривая комнату, вероятно, проверяя, нет ли в ней чего-либо постороннего. По лбу Лиз стекал пот, она на всякий случай еще раз потрогала отмычку, потом фонарик, сделала неловкое движение рукой и выронила его. Сейчас он упадет на пол, и… Раньше, чем она успела что-либо сообразить, рука ее метнулась вперед, поймала фонарик и, крепко сжав его, замерла.

Наконец непрошеный визитер направился в компьютерную комнату, остановился в дверях и зажег свет, собираясь все проверить и там. Лиз, осторожно откатив стул, наблюдала за ним. Он сделал какое-то движение, ей показалось, что он оборачивается, и она снова затаилась под столом, прислушиваясь.

Теперь он уже явно удалялся от нее, и Лиз рискнула выглянуть еще раз. Да, он шел к самому дальнему компьютеру, не глядя больше ни назад, ни по сторонам. Она снова пригнулась и, двигаясь быстро и бесшумно, стала пробираться к выходу. Почти лежа на полу, она обернулась — его нигде не было, наверное, он сидел за одной из ЭВМ. Выбравшись наружу, Лиз вдохнула чистый горный воздух, беззвучно закрыла дверь и заставила себя успокоиться. Она была зла на себя, поскольку допустила две ошибки: оставила незапертой дверь и едва не уронила фонарик. Делать такие ошибки и надеяться только на удачу могли лишь зеленые новички и неумехи.

Возвращаясь тем же путем в домик, она неожиданно вспомнила имя — Гамильтон Уокер. Видимо, в ее памяти произошел какой-то странный сдвиг. Иначе как она могла вспомнить имя несуществующего человека? Как могло случиться, что этот несуществующий человек был настолько важен для нее, что она помнила о нем, хотя не помнила ни о ком и ни о чем другом?

Разумеется, при условии, что Гамильтон Уокер не был реальной фигурой, подумала Лиз.

Глава 8

В нескольких милях от охватывающей Вашингтон кольцевой дороги, на станции метро «Кристал-сити» в Арлингтоне[4] Лукас Мэйнард петлял по подземным магазинчикам, восстанавливая навыки ухода от наблюдения. Под одеждой у него был спрятан пистолет — легкий и компактный «вальтер».

Целый час, резко меняя направление, он то и дело «проверялся», глядя в зеркальные витрины магазинов, останавливался, якобы любуясь платанами и маргаритками. Наконец, сделав последний круг, Лукас убедился, что за ним никто не следит. На улице свирепствовал августовский зной. Мэйнард снял пиджак, свернул в переулок, быстро прошагал три квартала. Он вспотел, и это раздражало его — Лукас терпеть не мог приходить в таком виде. Открыв подъезд своим ключом, Мэйнард поднялся по лестнице на второй этаж и, воспользовавшись другим ключом, вошел в одну из квартир.

— Чем это так хорошо пахнет? — громко спросил он. В квартире, оборудованной кондиционером, стоял аппетитный запах тушеного мяса и подливки. Он вдруг снова стал мальчишкой, мысленно перенесясь в Индиану, где прошло его детство. Лесли как-то всегда удавалось сделать так, что он ощущал себя семнадцатилетним парнем, у которого все еще впереди, — это он-то, мужчина, которому перевалило за шестьдесят, с диабетом и лишним весом, давным-давно разведенный, имеющий троих взрослых детей, не испытывающих к нему ничего, кроме отчужденности.

Когда он закрыл за собой дверь, из кухни появилась Лесли Пушо, невысокая, крепенькая блондинка, она смотрела на него сияющими от радости голубыми глазами.

— Дорогой, ты сегодня пораньше!

Он обнял ее маленькое упругое тело, и сердце его дрогнуло. Расцеловав Лесли в разгоревшиеся щеки, Мэйнард в которой раз мысленно поблагодарил Бога за то, что встретил ее. Она обхватила ладонями его лицо и стала целовать в губы голодными, дразнящими поцелуями. Мэйнард хотел поднять ее и унести в спальню, но Лесли оттолкнула его.

— Посмотри, что я купила, — сказала она, шагнула назад и одним движением распахнула халатик. Под ним было черно-розовое кружевное белье, не скрывавшее почти ничего. Крохотные сатиновые вставочки не столько прикрывали, сколько подчеркивали соски и темный треугольник в паху. Выглядело это великолепие весьма вызывающе. Она начала кружиться в каком-то томном ритме, и ее коротковатые ножки, обтянутые чулочками, обутые в туфли на высоченных каблуках, выглядели длинными и изящными. Лесли весело рассмеялась — все это было так не похоже на нее.

— Господи, Лес… — Голос Мэйнарда звучал хрипло. Ему уже было наплевать на все. Он потянулся к Лесли, а она увернулась и побежала в спальню. Лукас бросился за ней.

…Потом они лежали, овеваемые струями кондиционированной прохлады. Он наслаждался видом ее упругого, молодого тела. Ей было тридцать два, ему — шестьдесят два, и он весь состоял из мешочков, морщин и складок, особенно сейчас, когда худел. Тем не менее Лесли считала его красивым.

— Наверное, у тебя из-за меня сгорел обед? — спросил он.

— Мясо в соусе из бургундского вина должно тушиться подольше. Не очень-то подходящая еда для такой жары, но мне почему-то захотелось. Как ты насчет тушеного мяса?

— Я всегда хочу того же, что и ты, — ответил он с улыбкой.

— Жаль, что я раньше не знала, что ты такой сговорчивый, — хихикнула она.

Лесли работала одним из редакторов «Вашингтон индепендент», оппозиционной газеты, которая умудрилась просуществовать вот уже двадцать пять лет, несмотря на бесконечную нехватку денег, нападки консервативных сил, полицейские запросы и вызванную низкой платой невероятную текучесть кадров.

Эта женщина изменила жизнь Мэйнарда, научив его думать не столько об ошибках прошлого, сколько о возможностях будущего.

Да, Мэйнард вынужден был признать: то, что делали в прошлом он и его коллеги, было преступной ошибкой. Афера «Иран-контрас», затеянная во времена Билла Кейси, директора ЦРУ в 80-е годы, также была ошибкой. Вдвойне ошибались Рейган и Буш. Сейчас ему становилось невыносимо тяжело при мысли о том, что и он сам фальсифицировал информацию, присваивал деньги и содействовал убийцам.

Лукас устало закрыл глаза и стал думать о Лесли. Ему казалось, что в тишине комнаты он слышит ее голос, хотя чувствовал, что она засыпает в его объятиях. Именно маленькая максималистка Лесли Пушо с ее острым аналитическим умом заставила его по-новому взглянуть на многие вещи. Ему очень хотелось рассказать ей все, поэтому он решил пойти ва-банк, чтобы добиться гарантированного освобождения от ответственности. Когда это произойдет, он все ей откроет и сделает предложение.

— Господи, — пробормотала она, — как же наше мясо?

— Отдыхай, я все сделаю.

Мэйнард встал и ухватился за спинку кровати, почувствовав головокружение. Черт бы побрал этот диабет, подумал он. Почему она не встретилась ему раньше, когда он еще не был так утомлен жизнью, а болезней для него не существовало совсем?

— С тобой все в порядке? — спросила Лесли, садясь в кровати. Лукас снова удивился ее ладному, миниатюрному тельцу. Белье и чулки Лесли лежали на полу вперемешку с одеждой Лукаса. Он никак не мог вспомнить, где оставил туфли.

— Все нормально, — откликнулся Мэйнард, надевая халат. — А что нам делать с мясом?

— Видимо, нам придется его съесть, оно как раз готово. — Женщина выгнулась, потягиваясь.

Они ужинали, как обычно, за кухонным столом, накрытым клеенкой в красную клетку.

— Я сейчас работаю над статьей про твою контору, — сообщила Лесли. — Может, скажешь что-нибудь интересненькое?

— Скорее всего нет. Впрочем, давай попробуем.

Сначала они поспорили по поводу полномочий разведки, ее места в демократическом государстве и о том, не противоречит ли демократическим принципам само ее существование. Потом поговорили о перегибах во времена Рейгана и Буша и закончили обсуждением роли ЦРУ после окончания «холодной войны».

— Один новый сенатор от штата Юта внес законопроект, который, если его примут, позволит агентству официально заниматься экономическим шпионажем, — сообщила Лесли.

— А что, тебя это удивляет?

— На этот раз законопроект может пройти.

— Да, я слышал об этом.

Мэйнард жевал и наблюдал за выражением ее лица. Она начинала злиться, потому что он ей фактически ничего не ответил.

— Послушай, я все прекрасно понимаю, — заговорил он. — Мы, американцы, боимся. Мы угодили в дерьмо из-за нашей собственной жадности. Америка стала крупнейшей в мире промышленной и финансовой державой, а теперь ей нужны гарантии, что так будет всегда. Но, похоже, все работает против нас. Иностранные разведки устанавливают «жучки» в наших компаниях. Они фотографируют секретную техническую документацию и крадут высокотехнологичные образцы у наших бизнесменов, когда те выезжают за границу. Французы рассовали свои подслушивающие устройства даже в салонах бизнес-класса самолетов авиакомпании «Эр-Франс». Ты только посмотри на всех этих наших консультантов, которые трутся в Вашингтоне, а зарплату получают у японцев, англичан, русских, немцев, китайцев. Ничего удивительного, что наши бизнесмены хотят, чтобы мы вербовали агентуру в министерствах финансов других стран. Почему бы и нет, если мы боимся отстать?

— Ну хорошо, предположим, мы украли какой-нибудь важный секрет. Как мы будем выбирать, кому его отдать? «Ай-Би-Эм»? «Эппл»? «Делко»? Или, может быть, «Дженерал электрик»?

— Ну, мы можем опубликовать его в «Уолл-стрит джорнэл», чтобы всем предоставить возможность им попользоваться.

— Если законопроект пройдет, кончится тем, что мы начнем шпионить за своими союзниками. Пойми, что наши корпорации при любой возможности будут стараться подкупить наших же агентов, потому что каждый хочет получать информацию первым. Наши корпорации будут конкурировать не только с иностранными компаниями, но и с нашими же, американскими. Существуют также транснациональные корпорации. Как вообще мы будем определять, какая компания американская, а какая нет?

— Пойми, сегодня торговые переговоры важнее для национальной безопасности, чем переговоры по разоружению.

— Но, черт возьми, мы же демократическая страна! — Лесли рассерженно покачала головой. — Демократия предполагает отделение частных корпораций от правительства точно так же, как отделение церкви от государства. Если мы начнем передавать нашим корпорациям сведения, добытые ЦРУ путем экономического шпионажа, нам придется серьезно менять нашу культуру и наши законы. Ты только подумай, что будет, если федеральные чиновники начнут влезать в дела частных предпринимателей. Если довести эту идею до логического конца, то в конце концов правительство сольется с промышленностью, и получится тоталитарное коммунистическое государство. Представляешь, какой удар для наших правых?

Мэйнард задумчиво пережевывал мясо.

— Нам всегда было трудно увязывать демократию с секретностью, которая необходима для сбора разведывательной информации. Вообще-то я в этом вопросе на стороне Джорджа Вашингтона. Он считал разведку жизненно важным делом, но только для тех случаев, когда необходимо положить конец насилию. Но, как ни крути, зарабатывание денег не связано с насилием. Оно может вызывать насилие, когда один алчный сукин сын сталкивается с другим алчным сукиным сыном или когда какой-нибудь подонок пытается нажиться, заставляя других голодать. Но сама по себе конкуренция в финансово-экономической сфере не связана с насилием. Так что, пожалуй, Лэнгли действительно ни к чему заниматься экономическим шпионажем.

Лесли отложила вилку:

— Ты серьезно? Я все-таки продолбила твою упрямую башку?

— Почти насквозь. Да, ты права. Наша политическая система — демократия — запачкана нашей экономической системой — капитализмом. Фактически мы так управляем страной, как будто капитализм является нашей политической системой. Мы готовы на все ради прибыли. Единственным реальным мерилом успеха стали деньги.

Лесли кивнула:

— Ну да, когда люди тебя спрашивают, чем ты занимаешься, на самом деле их интересует, сколько ты зарабатываешь.

— ЦРУ создавалось не для того, чтобы построить такую систему, — сказал Лукас. — Его функция состояла в том, чтобы просто вовремя предоставлять разведывательную информацию государственным деятелям, определяющим основные направления политики, тем, кто принимает решения. Только в этом. Но это очень важное дело. Наш новый директор именно в этом видит наши задачи. Она много сделала для того, чтобы провести нужные реформы и приостановить нашу деятельность на других направлениях. Но это трудно сделать. В течение пятидесяти лет ЦРУ занималось не тем, чем должно было заниматься. Если сейчас, поддавшись давлению, мы начнем шпионить за иностранными фирмами, демократия станет пустым звуком, а это значит, что мы еще больше ослабим этические устои нации.

Ее лицо расцвело сияющей улыбкой.

— Я могу тебя процитировать в своей статье?

— Да, как правительственный источник, пожелавший остаться неизвестным. — Он нахмурился. — Но скоро, очень скоро, Лес, я перестану скрывать от общественности свое имя.

Глава 9

— Гордон, а у меня, случайно, нет родственников в Санта-Барбаре, реальных или по легенде? — спросила Лиз. — Я имею в виду семью Уокеров — тетушку Джейн, дядю Гамильтона, двоюродного брата Майкла.

Они были одни за длинным столом в пустой комнате для занятий. Гордон сидел напротив Лиз, рядом с ним лежал его закрытый блокнот. Лиз, низко склонившись над столом, чистила свой пистолет системы «беретта».

— Фамилию Уокер мы дали тебе как прикрытие, — сказал Гордон.

— Ну да, Сара Уокер. Но вы ведь не создавали для моего прикрытия в Санта-Барбаре целую семью?

— Откуда у тебя такие сведения?

Лиз закончила смазывать «беретту».

— Может быть, есть еще что-то такое, что мне надо было бы знать о себе и о моем прикрытии?

— Откуда ты взяла всю эту чушь о семье Уокеров?

— Из досье.

— В досье ничего подобного нет.

— Я имею в виду компьютерное досье. Базу данных по личному составу здесь, на Ранчо. Я туда залезла.

— Когда?

Она посмотрела на него. Лицо Гордона мгновенно изменилось, стало жестким и побагровело.

— Какая разница?

Быстрым и точным, как у хищника, движением он схватил ее за запястье и вывернул руку назад. Такой резкий переход к физическому насилию поразил ее.

— Послушай меня, Лиз Сансборо. — Он говорил отрывисто, глядя на нее сузившимися глазами. — Я показал тебе все, что тебе надо знать. Содержание компьютерной базы данных по личному составу тебя не касается. Это совершенно секретные материалы.

Тело Лиз бурно протестовало, но сознание оставалось холодным и работало четко. Гордон угрожающе приблизился к ней:

— Ты работаешь в агентстве и выполняешь приказы. В твои обязанности входит не лезть в секретные файлы, пока не получишь к ним допуск. Ясно?

— Да, — с трудом выговорила она.

У Лиз мелькнула в памяти серия приемов, способных отключить Гордона в считанные секунды. Ее «беретта» не была заряжена, но она могла ударить его рукояткой пистолета по голове… Но почему ей в голову лезут такие мысли? Ведь так ее учили действовать против врага.

Гордон отпустил ее руку и глубоко вздохнул.

— Я не хотел сделать тебе больно, дорогая, — заговорил он другим тоном, мягко и сдержанно, снова превратившись в человека, которым Лиз восхищалась. — Работа в агентстве не игрушки, правила здесь серьезные, речь идет о жизни или смерти. Почему тебе вообще взбрело в голову заглянуть в компьютерное досье?

Он не отводил от нее внимательного взгляда, словно хотел убедиться, в своем ли она уме.

— Я не хочу, чтобы во время операции тебя ранили или, не дай Бог, убили.

— Само собой.

Горячая волна гнева захлестнула горло Лиз. Кто же были Джейн, Гамильтон, Сара и Майкл Уокеры? Если они были реальными, живыми людьми, была ли она с ними знакома? Или же Уокеры были лишь серыми тенями, затерявшимися в сумерках прошлого? И почему одно только упоминание о них вывело Гордона из себя? Что еще он не хочет позволить ей видеть… или знать?

На ужин в тот вечер подали спагетти. Кафетерий наполнили запахи орегано, тимьяна и чеснока. Лиз вдруг показалось, что она помнит, как когда-то давно она ела это блюдо очень часто вместе с пожилой седовласой женщиной, от которой пахло свежеиспеченным хлебом. Она помнила итальянскую речь, огромный буфет, весь в резных завитушках, в нем Лиз обожала прятаться, когда была маленькой. Кем была эта женщина? Соседкой? А может быть, ее бабушкой?

Ночью Элизабет занялась изучением особенностей сна Гордона, стараясь определить по его поведению степень погружения в сон. Наконец, дождавшись очередной фазы глубокого сна, она снова пробралась через лагерь и проникла в отдел личного состава. Лиз ввела в компьютер свой код, но на этот раз на экране монитора зажглись слова:

ПАРОЛЬ УКАЗАН НЕВЕРНО. ПОВТОРИТЕ НАБОР ИЛИ ВЫЙДИТЕ ИЗ ПРОГРАММЫ.

Это означало, что Гордон заблокировал допуск по ее коду.

На следующее утро небо над Скалистыми горами было идеально голубым и безоблачным. Лежа на кровати, Лиз думала о том фото, где они с Гордоном были засняты на пляже в Санта-Барбаре. В изображении было что-то странное…

— Хорошо, что ты уже проснулась. Надень-ка тренировочный костюм, и давай прокатимся.

Гордон стоял рядом, гладя на нее сверху вниз и приветливо улыбаясь.

— Зачем?

— Тебе надо пройти тест на выносливость. Я отвезу тебя к старту, ровно за двадцать миль отсюда, а вернешься ты бегом.

Одеваясь, Лиз смотрела на него с подозрением. Гордон, однако, вел себя как ни в чем не бывало, как будто не было накануне вспышки ярости, как будто он не выворачивал ей руку и не перекрывал доступ к компьютеру. Он добродушно болтал с ней о занятиях, а когда Лиз собралась, повез ее в зеленом джипе по одной из грунтовых дорог, проходивших через территорию Ранчо.

Отъехав на положенное расстояние, Гордон притормозил, и они вышли из машины. У обочины росли густые кусты дикой розы, трепетавшие под дуновением легкого ветерка. Узкая пыльная лента дороги петляла между лесистыми склонами. Солнце приятно пригревало, но Лиз знала, что через полчаса после старта оно будет жечь так, будто она сдает тест где-нибудь в пустыне Мохаве.

— А зачем понадобился этот тест на выносливость? — спросила Элизабет, разминая и растягивая мышцы перед предстоящим испытанием.

— Чтобы проверить твою физическую форму. Я буду ждать тебя на финише.

— А что потом?

— Угощу тебя пивом в офицерском клубе.

— Черт возьми, Гордон, что все это значит?

— Поговорим, когда сдашь тест, — ответил он, садясь в машину.

Лиз отметила про себя слово «когда» в его последней реплике. Это было серьезным признаком его уверенности в ней. Сама же она отнюдь не была уверена, что сможет пробежать двадцать миль, тем более в горах. До сих пор ей не приходилось преодолевать больше восьми миль в один прием.

Лиз бежала собранно, экономя силы. Гордон обогнал ее на машине, помахав рукой, и вскоре скрылся за поворотом, а она все бежала и бежала ровной трусцой. Миля за милей оставались позади, силы постепенно таяли. Временами она из-за плохо различимых в пыли камней оступалась, и от толчков у нее лязгали зубы. Наступил момент, когда Лиз поняла, что силы ее на исходе. Усталость становилась невыносимой, и она готова была остановиться. Однако гордость не позволяла ей сойти с дистанции — она знала: надо во что бы то ни стало добежать до финиша.

Одежда Лиз насквозь пропиталась потом и липла к телу, каждое движение болью отдавалось в суставах. И вдруг боль отступила — открылось второе дыхание. Легкие снова заработали исправно, мышцы наполнились силой и энергией. Она продолжала бежать, испытывая мощный прилив радости, и наконец увидела Гордона, который, как и обещал, ждал ее в машине. Лиз ощутила огромное облегчение — конец двадцатимильной дистанции был уже рядом.

Ее мышцы и воля начали расслабляться, предчувствуя близкий отдых. Однако Гордон, высунувшись из окна джипа, махнул рукой куда-то вдаль.

— Не останавливайся! — донесся до нее его крик. — Осталась еще миля!

Лиз нахмурилась — должно быть, он не доехал до финиша. Болели каждая мышца, каждое сухожилие, дрожали ноги. Хватит ли у нее сил пробежать еще милю?

Она с трудом продвигалась вперед, отчаянно ругаясь про себя. Гордон снова обогнал ее и поехал дальше, даже не оглянувшись. Лиз шатало, она изо всех сил старалась заставить себя сконцентрировать внимание на пыльной дороге, хотя ей страшно хотелось бросить все и рухнуть в прохладную тень под соснами.

Она опять увидела Гордона — он сидел в машине у края мощеной площади. Все расплывалось у нее перед глазами.

В это время по лагерю разнеслись громкие характерные звуки бейсбольного матча. Это была радиотрансляция игры между «Доджерз» и «Брэйвз». Звуки исходили из кабины мусоровоза, неуклюже объезжавшего площадь. За рулем, включив на полную мощность приемник, сидел новый начальник по личному составу — тот, что едва не застукал Лиз во время ее первой ночной вылазки.

Добежав до Гордона, Лиз подавила в себе желание упасть на землю. Вместо этого она, пошатываясь, стала ходить по кругу, пытаясь восстановить дыхание и расслабить натруженные мышцы.

— Парень окончательно свихнулся, — прокомментировал Гордон, кивнув в сторону мусоровоза.

— Что случилось? — с трудом выговорила Лиз. — Ты что, неправильно отмерил дистанцию?

— Нет. Я просто хотел, чтобы ты пробежала ровно двадцать одну милю.

— Ну ты и фрукт. Сразу сказать не мог?

— Зачем? Чтобы ты заранее рассчитала силы, задала себе нужный темп? Ну уж нет. Вся соль в том, что в нашем деле никогда нельзя думать, что ты уже достиг цели, потому что в этом случае ты физически и психологически расслабляешься.

Эта простая логика произвела на Лиз впечатление.

— Как раз за милю до финиша мне хотелось остановиться, — заметила она.

— Теперь ты понимаешь, что такое настоящий тест? — спросил Гордон, изучающе глядя на нее.

— Да, — кивнула Лиз. — Проверить мою физическую готовность было важно, но еще важнее было выяснить, сумею ли я заставить себя выложиться через «не могу».

— Именно. Надо было оценить твою решимость, упорство, мужество — называй это как хочешь. Все мы подчас оказываемся в ситуациях, когда необходимо выполнить сверхзадачу. А когда наши тело и воля не готовы к этому и начинают сопротивляться, увеличивается вероятность того, что сверхзадача окажется не по силам.

— Или вероятность того, что мы сделаем ошибку, — подхватила Лиз.

Гордон улыбнулся, и Элизабет поняла, насколько он гордится ею.

— Так вот, дорогая, у тебя хватило выносливости и характера, чтобы пробежать эту лишнюю милю, и ты достаточно умна, чтобы понять, что это означает. Можно было бы проверить тебя еще по истории, культуре и текущим событиям, но все это глупости. Ты так впитываешь информацию, что наверняка сможешь вести беседу с кем угодно.

У Лиз перехватило дыхание.

— Что ты такое говоришь, Гордон? Неужели я уже закончила подготовку?

— Я поговорю с Хьюзом Бремнером и скажу ему, что, по моему мнению, он может назначать дату начала операции. Думаю, ему приятно будет это услышать.

Со слов Гордона Лиз знала, что Бремнер — очень важный чин в Лэнгли, который возлагает на нее особые надежды. Именно ему Гордон ежедневно отправлял по факсу свои доклады.

— Теперь начнется последний этап обучения — подготовка к самой операции. Поздравляю, дорогая. Ты готова к работе.

Гордон пошел звонить Хьюзу Бремнеру, а Лиз вернулась в комнату. Она чувствовала себя виноватой — может быть, она была несправедлива к нему?

Лиз стащила с себя спортивный костюм и, принимая душ, размышляла о событиях последних дней. Потом ее мысли вернулись к их с Гордоном фото. Сомнения оставались — что-то в этом фото было не так.

Лиз нашла снимок в ящике бюро. Он лежал там вместе с золотым кольцом, которое она не чувствовала себя вправе носить. Она еще раз внимательно рассмотрела их сияющие, улыбающиеся лица. Кисти ее рук не видны, но левую кисть Гордона вполне можно разглядеть. На его безымянном пальце… не было золотого кольца! Лиз замерла: вот оно! Вот что не давало ей покоя. Она перевернула снимок. Надпись, которую она хорошо запомнила, была на месте: Хендриз-Бич и дата.

Судя по надписи, фото было сделано меньше года назад. Но ведь Гордон говорил ей, что не снимал кольцо целых два года. Ошибка исключалась, Лиз была в этом уверена. Слишком уж он заострял внимание на том, как много значит для него это кольцо. Значит, он лгал. Но зачем?

Гордон вышел из себя, прямо-таки взвился от злости, узнав, что Лиз заглянула в свое электронное досье. Он заблокировал ей доступ к компьютеру. Теперь Лиз знала, он точно так же разозлится, если ему станет известно, что она решила прекратить прием таблеток.

Лиз больше не могла игнорировать свои сомнения, несмотря на сегодняшние слова Гордона о серьезности стоящей перед ними задачи и на его поздравления по поводу дополнительной мили. Концы с концами все же не сходились. Интересно, в чем еще он ей солгал? И почему?

Вечером Лиз пошла вместе с Гордоном в вечно охваченное суетой административное здание. Ему надо было отправить свое ежедневное сообщение Хьюзу Бремнеру в Лэнгли. Как обычно, он склонился над пачкой бланков, сделанной в виде отрывного блокнота. Свободной рукой он прикрывал написанное, так что Лиз не могла разглядеть его личный код. Заполнив бланк, Гордон оторвал его, прикрепил скрепкой к докладу и вручил листки секретарше, которая пообещала отправить все немедленно. Когда он развернулся и пошел к двери, Лиз огляделась — убедившись, что все вокруг заняты своими делами, взяла блокнот и, сунув его под одежду, последовала за Гордоном.

Ночью, запершись в ванной, Лиз мягким грифелем осторожно стала тереть верхний бланк. Он был чистым, но Гордон писал с таким усердием, так тщательно выводил каждую букву, что она надеялась различить отпечатки, по которым можно было бы восстановить текст. Она работала медленно и терпеливо, до тех пор пока не стали видны отдельные буквы, потом слова, а затем и цифры. У Лиз чуть не вырвался крик восторга. Она получила личный код Гордона!

Выйдя из ванной, Лиз долго выжидала, наблюдая за спящим Гордоном, а в три часа ночи еще раз пробралась в то помещение, где хранились электронные досье. Сев за компьютер, Лиз ввела код и, не будучи уверена, что он сработает, стала напряженно ждать. Только когда на дисплее появился перечень директорий, она вздохнула с облегчением.

Первым делом Лиз вызвала на экран досье Сары Уокер. Через несколько секунд машина выдала портрет женщины, носящей это имя. Это была не Лиз!

С монитора на нее смотрело очень симпатичное лицо. Подбородок у женщины был маленький, нос с горбинкой.

Лиз вглядывалась в портрет так, словно хотела заставить его говорить. Было ли ей знакомо это лицо? Она не могла решить и стала читать досье.

Сара Джейн Уокер родилась в том же году, что и Лиз. Она была журналисткой, сотрудничала с несколькими журналами, в которых публиковала свои статьи и биографические очерки знаменитых людей. Разница в росте между Лиз и Сарой составляла четверть дюйма, разница в весе — порядка трех фунтов. В вводной части досье говорилось, что у матери Сары был брат Хэролд (Хэл) Сансборо. Он жил в Англии, женился на Мелани Чайлдз, у них была дочь по имени Лиз. Далее сообщалось, что Хэл и Мелани Сансборо были убиты в Нью-Йорке.

Если Лиз Сансборо и Сара Уокер — одна и та же женщина, рассуждала Элизабет, откуда взялась разница в физических характеристиках? Может быть, ошибся оператор, вводивший информацию? Правда, при ее росте — а это как-никак пять футов девять дюймов — расхождение в четверть дюйма могло возникнуть из-за едва заметного изменения позы или осанки в момент измерения. С другой стороны, три фунта — нормальное естественное колебание веса. Так что описанные физические параметры вполне могли быть и ее собственными. Но если она была одновременно и Лиз Сансборо, и Сарой Уокер, почему данные Сары нельзя было просто скопировать с данных Лиз? А самое главное, откуда это совершенно другое лицо?

Потом она обратила внимание на сведения о женщине по имени Фирензе, которая оказалась прабабкой и Лиз, и Сары. Это означало, что она приходилась бабкой Джейн Сансборо Уокер и Хэлу Сансборо. Лиз пробежала глазами скупые строки досье, и в ее памяти неожиданно возник образ энергичной седой женщины, пахнущей острым соусом и свежеиспеченным хлебом, сдобренным розмарином. Каким же образом у Лиз могли сохраниться какие-то воспоминания о прабабке Фирензе, если она, судя по досье, всю жизнь прожила в Санта-Барбаре, а семья Сансборо, по-видимому, там никогда не была? Правда, вполне возможно, что Фирензе могла навещать их в Англии.

От возбуждения забилось сердце. Лиз закрыла глаза, стараясь как можно дольше удержать в мозгу видение, но это было все равно что пытаться удержать в руке струю воды — оно исчезло так же быстро, как и появилось. Что это было? По всей видимости, еще один клочок воспоминаний о реальном человеке. Да, решила Лиз, должно быть, она действительно существовала, прабабушка Фирензе!

Лиз выяснила, что Сара училась в Калифорнийском университете в Санта-Барбаре, редактировала университетскую газету «Дейли нексас», а окончив курс, какое-то время работала в «Санта-Барбара индепендент». Основным источником ее доходов в то время были деньги, которые она унаследовала от прабабки Фирензе. В конце концов Сара стала независимым репортером, работающим на различные журналы.

Так что же, значит, где-то жила реальная Сара Уокер? Или по крайней мере та женщина, портрет которой обнаружился в файле? Но если так, то что же с ней случилось? При мысли об этом по спине у Лиз поползли мурашки.

Она запомнила номера телефонов Сары, Гамильтона, Джейн и Майкла Уокеров в Санта-Барбаре, потом выключила компьютер и пошла к двери. На этот раз никто не подстерегал ее снаружи. Тут она невольно расслабилась, со смехом вспоминая спектакль, устроенный начальником по личному составу на дурацком мусоровозе.

Направляясь к своему домику, Лиз заметила на юго-западе скопление крохотных огоньков. Там, в стороне от дороги, по которой они с Гордоном приехали на Ранчо, располагался небольшой городок. Огоньки были в нескольких милях от нее, но для Лиз они находились все равно что в другой Вселенной.

На следующее утро, идя на первое занятие, Лиз задержалась у женского туалета. Гордон завернул за угол — там располагался мужской. Как только он исчез из виду, Элизабет бегом побежала к административному зданию, рядом с которым был установлен телефон-автомат. Сунув в прорезь монеты, она набрала номер Сары Уокер в Санта-Барбаре. После четырех гудков автоответчик сообщил ей, что номер отключен. Тогда Лиз попыталась связаться с родителями Сары. Трубку взяла женщина.

— Миссис Уокер?

— Нет. Какой номер вы набираете?

Номер совпал, но женщина объяснила, что она получила его всего три месяца назад.

Разочарованная, Лиз, не отрывая взгляда от стены, из-за которой с минуты на минуту мог появиться Гордон, решилась набрать номер Майкла — брата Сары Уокер. К телефону никто не подходил. Она повесила трубку, но не торопилась уходить. Что-то ее насторожило. Еще несколько секунд — и до нее дошло, что именно. Перед тем как трубка легла на рычаг, она уловила два еле слышных щелчка.

Лиз побежала назад, чтобы успеть перехватить Гордона, чувствуя, как изнутри ее окатило ледяной волной. Единственный в лагере телефон-автомат был поставлен на прослушивание. Теперь кому-то станет известно, что она все еще интересуется Сарой Уокер.

Глава 10

Несмотря на раннее утро, на улицах Вашингтона, залитых ярким солнцем, было душно. Под тенью вишневых деревьев на скамейке сидел Кларенс Эдвард и с нетерпением ожидал спешащего к нему Мэйнарда. Под мышкой Лукас Мэйнард нес плотный конверт из манильской бумаги, в котором лежали сделанные им ночью ксерокопии некоторых документов из сейфа, спрятанного под кроватью Лесли Пушо.

Лесли даже не проснулась, когда он вышел из квартиры. Сейф принадлежал Мэйнарду, и она понятия не имела, что в нем. Он все равно показал бы ей его содержимое, поэтому Лесли не торопила Мэйнарда, она бесконечно доверяла ему. На крайний случай у нее были телефоны заместителя госсекретаря, и она знала, что все надо будет передать Клэру Эдварду. Разговор о том, что с ним может что-нибудь случиться, ей не понравился.

Мэйнард догадывался, что в конце концов Лесли надоест иметь любовником пожилого, внезапно прозревшего агента ЦРУ, обремененного какими-то тайнами, ей захочется более глубоких отношений, в которых нет места секретам. А он не хотел терять эту женщину, доставшуюся ему после стольких лет одиночества.

Документы, которые Мэйнард принес Эдварду, раскрывали пути движения примерно десяти миллионов долларов, имевших отношение к афере «Иран-контрас». Они прилипли к рукам самого Мэйнарда и кое-кого из его коллег, организовавших поставки наркотиков в США. Впоследствии были положены ими на счета в «Бэнк оф кредит энд коммерс интернэшнл», где не стали интересоваться их происхождением. Проследить путь денег, попавших в банк, было практически невозможным делом, но на руках у Мэйнарда имелись документы, подтверждавшие, что именно эти десять миллионов были затем в виде наличности вложены в «ОМНИ-Америкэн» и «Нонпарей иншурэнс».

Ни Мэйнард, ни Эдвард не произнесли ни слова. Оба внимательно посмотрели по сторонам, потом Лукас небрежно положил конверт на скамью, встал и пошел прочь, вскоре затерявшись среди деревьев.

Входя в госдепартамент, Клэр держал конверт под мышкой и так торопился проскочить в свой кабинет, что едва взглянул на малоподвижное лицо и бегающие глаза человека, говорившего с его рыжеволосой секретаршей. Секретарша подождала, пока босс скрылся за дверью, потом приветливо улыбнулась молодому человеку, который в последнее время частенько заходил в приемную. Он казался ей забавным, рыжеволосая красавица чувствовала себя в его обществе скорее приятельницей, нежели объектом пошлых ухаживаний, и находила своеобразное удовольствие в этом общении.

Молодой человек протянул ей букет роз.

— О, благодарю вас, — расцвела она, — они просто великолепны.

— Уже поздновато, но, может быть, позавтракаем вместе? — предложил он.

— Извините, не могу. Шеф уже пришел, и у меня целая куча дел.

Заместитель госсекретаря Кларенс Эдвард сидел в кабинете за антикварным ореховым столом и довольно ухмылялся. Он читал документы, которые передал ему Лукас Мэйнард, и буквально не находил себе места от радостного возбуждения. В конверте было все то, на что он рассчитывал, и даже больше. Правда, ни одно из имен, указанных в списке, ему не было знакомо. Скорее всего они были вымышленными, но можно было бы выйти на истинных вкладчиков. Номера банковских счетов, схемы операций по продаже оружия и поставкам наркотиков были гораздо более серьезными материалами, чем те, которыми располагали обвинители по делу об афере «Иран-контрас».

Эдвард позвонил в офис государственного секретаря и, связавшись с его первым помощником, сообщил, что хочет срочно встретиться с боссом. Его записали на 10.10 следующего утра.

Весь остаток дня Клэру трудно было сосредоточиться. Когда после полудня ему позвонил Мэйнард, Эдвард олицетворял саму любезность.

— Вот это настоящий материал, Лукас, — рокотал он своим хорошо поставленным голосом. — Завтра утром я встречаюсь с Уорреном, так что готовь остальную информацию. Если она такая же жареная, как эта, мы неплохо позабавимся.

— Ты не получишь ничего, пока мы не заключим сделку. Мне нужно полное освобождение от ответственности, — жестко ответил Мэйнард.

— Отлично, — произнес в телефонную трубку Хьюз Бремнер. (Это звонил Гордон, прямо в кабинет шефа в Лэнгли и докладывал о результатах теста.) — Ты хорошо поработал. Как она отреагировала на то, что ей пришлось пробежать на милю больше?

— Взбесилась из-за того, что ее не предупредили, но очень гордится, что не сломалась.

Бремнер едко усмехнулся. Гордость — вот ее слабое место. Гордость и тщеславие погубят ее, а ему принесут такой успех, который никому и не снился.

— Как она в целом себя ведет?

— Стала поспокойнее, сэр. Все, что она раскопала, ведет в тупик, а база данных ей уже не доступна.

— Дамочка не такой уж крепкий орешек, каким хочет казаться.

Бремнер довольно хмыкнул.

— Так точно, сэр. Когда начинать следующий этап ее подготовки?

Бремнер задумался:

— Завтра я буду в Париже. Вернусь послезавтра. Вот тогда и приступайте. Я хочу держать все это на контроле. И помните: мы не можем себе позволить делать ошибки. Особенно сейчас, когда мы так близки к цели.

В полдень в кабинет Бремнера доставили расшифровку телефонного разговора между Мэйнардом и заместителем госсекретаря. Прочитав ее, Бремнер встревожился еще больше. Лукас Мэйнард требовал для себя освобождения от ответственности, а Эдвард собирался нести его информацию к госсекретарю.

Бремнера даже слегка зазнобило. Что же такое собирался продать Мэйнард? Есть ли у него документы, касающиеся операции «Величие»? Даже ближайшие соратники Бремнера ничего не знали о ней. Он планировал ее как крупнейшую акцию всей своей карьеры, свой последний триумф. Она должна была потрясти Европу до самых ее основ, пораженных самодовольством. Даже Штаты достаточно сильно пошатнутся. Но Лукас Мэйнард знал слишком много. Одни только детали, касающиеся Стерлинга О‘Кифа, если о них станет известно, покончили бы и с операцией, и с теми, кто за ней стоял.

Бремнер еще раз внимательно просмотрел расшифровку беседы и прикрепленный к ней короткий доклад одного из своих агентов. Этому агенту, в сферу деятельности которого, в частности, входил и госдепартамент, было поручено наблюдать за заместителем госсекретаря Эдвардом. Теперь он сообщал о том, что Эдвард прибыл в офис с манильским конвертом и при этом очень торопился. Содержание телефонного разговора подтверждало, что в конверте лежало нечто очень важное.

При этом ни наружное наблюдение, ни агент Бремнера в госдепартаменте не могли выяснить, куда временами исчезал Мэйнард и что он делал в течение тех нескольких часов, когда был свободен от слежки. Бремнер не мог больше ждать, он собирался заняться всем этим сам.

Еще несколько лет тому назад он стал приглашать коллег в полуденный час в свой офис выпить кофе. Сотрудники рангом пониже, словно свора собак за кость, только что не дрались за право получить такое приглашение. Бремнер был близок к верхам и за чашкой кофе раздавал информацию и предложения, касающиеся продвижения по службе, с точностью лас-вегасского банкомета. Все хорошо знали, что чашка кофе на седьмом этаже у Бремнера окупается сторицей.

Шеф «Мустанга» снял трубку и попросил Мэйнарда зайти.

— Больше никого не будет, Лукас, только ты и я, — мягко сказал он.

Мэйнард появился через десять минут.

— Мы уже давно не беседовали, — заметил Бремнер, поприветствовав гостя и делая изящный приглашающий жест в сторону кофейного столика, дивана и стульев, стоящих в глубине кабинета.

— Ты занятой человек, Хьюз, да и я тоже, — ответил Мэйнард и сел на стул спиной к окну.

— А ты похудел, — отметил Бремнер, разливая кофе в фарфоровые чашки.

— Уже фунтов на двадцать. У меня же диабет.

— Ах да. — Бремнер поставил чашки на столик и положил рядом с каждой льняную салфетку, между ними расположил фарфоровые сливочник и сахарницу, серебряный поднос с сандвичами. Он накрывал на стол сам, зная, что такое внимание с его стороны давало приглашенным ощущение собственной значимости и делало их более разговорчивыми.

— Я тут думал о Стерлинге О’Кифе и операции «Маскарад», — заговорил Бремнер, усевшись напротив Мэйнарда лицом к окну. — У тебя нет никаких опасений?

В сознании Мэйнарда сработал сигнал тревоги. В Лэнгли никогда не говорили о Стерлинге О’Кифе. Значит, случилось что-то, что серьезно беспокоит Бремнера. А может быть, ему стало известно о затее Мэйнарда и заместителя госсекретаря?

Волнение Лукаса никак не отразилось внешне — ветеран ЦРУ невозмутимо отхлебнул кофе и сказал:

— Странно слышать такой вопрос от тебя. Стерлинг О’Киф — твое детище. Ты сделал нас богатыми, как царь Мидас. С какой стати у меня должны быть опасения?

— Вот ты мне и скажи, — улыбнулся Бремнер.

Мэйнард отставил чашку с кофе и скрестил руки на широкой груди.

— Нет, Хьюз, у меня нет никаких опасений. Разве что насчет самого себя. Я становлюсь старым. Может быть, пришло мое время поставить точку.

— Ты имеешь в виду отставку?

— Что делать, все мы не вечны.

— Кроме звезд у входа.

Хьюз Бремнер всегда помнил о простых пятиконечных звездах, врезанных в мрамор стены в холле на первом этаже здания. Их было около шестидесяти — ровно столько, сколько оперативных работников агентства погибло при исполнении особо важных служебных поручений. Правда, в книгу почестей, выставленную там же, была занесена только половина. Имена остальных оставались за завесой секретности, как и операции, ставшие для них последними. Над звездами были слова: «В память об американцах, которые отдали жизнь ради блага своей страны».

Благо страны — именно по этой причине Бремнер, как и многие другие, пришел в Лэнгли в 50-е годы. Как и все, он был тогда немного идеалистом, который все отдал бы за то, чтобы оставить свой след на стене со звездами. На заре «холодной войны» он прямо-таки мечтал об этом — не о смерти, конечно, а о том, чтобы стать героем, о славе. В те времена Соединенные Штаты знали своих врагов и боролись с ними решительно и бескомпромиссно.

В 80-е годы все было иначе. Когда Бремнер наладил продажу оружия Ирану и поставки наркотиков в Соединенные Штаты — и все это ради финансовой поддержки вооруженной никарагуанской оппозиции, — по американским законам он стал преступником. Именно тогда он окончательно пришел к выводу, что его некогда великая страна за три десятилетия необратимо деградировала, ослабленная и разрушенная радикалами, всевозможными доброхотами и либерально настроенными законодателями.

Бремнеру было нелегко: он осознал, что и его уход в отставку ничего не изменит. Соединенные Штаты не были больше его страной, пришло время позаботиться о самом себе. В тот момент, когда это решение окончательно и бесповоротно сложилось у него в голове, он подумал: в том, что он стал отступником, вероятно, сказалась наследственность, проявилась кровь его предков, не слишком щепетильных в отношении способов обогащения. Тогда же новые убеждения сделали Бремнера совершенно другим человеком, определили его дальнейшую судьбу: он решил пройти избранный путь до конца и добиться такого богатства и такой власти, что никто не сможет до него добраться.

Будучи начальником «Мустанга», Хьюз Бремнер являлся руководителем высокого ранга и мог чувствовать себя феодалом в своем поместье. Высшее руководство ЦРУ — директор и три его заместителя — слишком многое должно было держать на контроле и потому полностью доверяло таким людям, как Бремнер, и предоставляло им право действовать независимо, без оглядки на кого бы то ни было.

При желании это можно было расценивать как карт-бланш для извлечения личных выгод, и Бремнер с четырьмя своими заместителями прекрасно разобрались в ситуации. Печально известный случай с Олдричем Эймсом, сотрудничавшим с КГБ, лишь заставил их быть более осторожными. Для них не существовало неразрешимых проблем, в каждом правиле они могли найти лазейку.

— Нам не грозит смерть за письменным столом, — сказал Мэйнард.

— Надеюсь, что так, черт возьми.

Бремнер бросил взгляд в окно и решил, что пришло время ставить ловушку.

— Мы уже давно работаем вместе, Лукас. Скажи, ты не скучаешь по «холодной войне»?

Казалось, этот вопрос задел какие-то струны в душе Мэйнарда.

— Господи, ну конечно. Тогда мы знали, где свои, где чужие. Весь этот нынешний шум насчет того, что, мол, разведка не всегда вовремя докладывает о своих делах наверх, меня просто смешит. Они думают, что изобрели что-то новое. Вспомни 1958 и 1959 годы, операцию по свержению Сукарно. Мы докладывали только о том, о чем считали нужным доложить, вовсю врали послам, которые пытались нас остановить, а если они не прекращали совать свой нос не в свои дела, добивались их перевода в другое место. Это было в порядке вещей. Да что Индонезия, сколько всего было! Ты спрашиваешь, скучаю ли я по «холодной войне»? Конечно, скучаю, черт побери! Тогда все было гораздо проще. По-моему, тогда было просто здорово. Мы действительно кое-что могли. Мы боролись за свободу, за демократию.

— «Холодная война» ставила перед Соединенными Штатами цель, придавала смысл самому их существованию. — Бремнер запрокинул голову, на лице его мелькнула улыбка. — Мы и наши противники были антиподами. Вспомни, что сказал Эйзенхауэр, когда ему потребовалась поддержка проекта строительства системы федеральных автомагистралей, чтобы улучшить сообщение между штатами? Он сказал: это нужно для возможной эвакуации населения в случае ядерной войны. А когда Кеннеди решил подтянуть науку и обновить оборудование физических лабораторий в учебных заведениях, он заявил: это для того, чтобы обогнать Советы. А теперь мы так мало дел доводим до конца.

Взгляд Лукаса Мэйнарда слегка затуманился, и Бремнер с удовлетворением отметил про себя, что ему удалось создать подходящую доверительную атмосферу. Похоже, Мэйнард угодил в расставленные сети. Теперь Бремнер решил ждать. В этом и состоял его трюк: заставить собеседника расслабиться, проявить к нему сочувствие, продемонстрировать, что он, Бремнер, разделяет его взгляды, а затем молчать и ждать. Возникала пауза, которую надо было как-то заполнить, и чаще всего приглашенный начинал говорить, выкладывая, что его беспокоит или… Или в чем он чувствует себя виноватым.

— Ты когда-нибудь задумывался, Хьюз, — заговорил наконец Мэйнард, — что в течение пятидесяти лет Лэнгли, подчиняясь приказам сверху, сотрудничало с отбросами человечества? С мафией, с наркобаронами от Майами до Гонконга, с генералами, которые творили расправу в своих странах из-за жажды денег и власти? Да, бывает так, что, когда нужно, заключаешь с подонками союз. Но ведь никто не заставлял нас, фигурально говоря, ложиться с ними в постель, а мы именно этим и занимались.

— Это был другой мир, Лукас. Он был далек от совершенства.

На лице Мэйнарда застыло напряжение. Что же его так волновало? Бремнера так и подмывало напрямик вызвать его на откровенный разговор, но он знал, что это не сработает. Слишком на многих допросах Мэйнард присутствовал, слишком много провел их сам, так что его это только насторожило бы.

Дыхание Бремнера было тихим и ровным. Он гадал, будет ли продолжение.

Мэйнард поставил на стол свою чашку так, словно освободился от непосильного груза. Он посмотрел Бремнеру прямо в глаза, и тот на какой-то миг почуял, что старина Лукас вот-вот выложит свои самые сокровенные тайны. Вместо этого Мэйнард посмотрел на часы.

— У тебя что, встреча? — спросил Бремнер, ощущая редкое для себя чувство удивления.

— Да, Хьюз, извини. Когда ты позвонил, у меня уже не оставалось времени ее отменить.

— Вероятно, это что-то важное. — Голос Бремнера звучал мягко, хотя сам он испытывал сильнейшее желание заехать в толстое лицо Лукаса кулаком.

— Я встречаюсь с одним типом, который был моим осведомителем в бывшей ШТАЗИ. Можешь себе представить, как он сейчас напуган. Если я его оттолкну, мы можем потерять один из самых надежных источников информации в германском правительстве.

— Да, конечно, — согласился Бремнер с чуть заметным холодком в голосе. — Это очень важно.

— Ты хотел мне еще что-нибудь сказать, Хьюз? — спросил Мэйнард, вставая. — Я не совсем понял, зачем ты меня приглашал.

Бремнер тоже встал. Вот ублюдок, пытается сделать из меня дурака, подумал он.

— Просто люблю повидаться с друзьями, ты ведь знаешь, Лукас.

— Да, это правда. Что ж, все было, как в добрые старые времена. Сегодня немногие из нас о них помнят.

— Да. К сожалению.

Бремнер чуть задержался, стоя в дверях и наблюдая, как Лукас Мэйнард, который долгое время был его союзником, твердой походкой идет к лифту, расправив плечи.

Впервые за многие годы Хьюз Бремнер нервничал.

Глава 11

Бремнер выждал тридцать минут. Этого времени Мэйнарду вполне должно было хватить, чтобы добраться до своего офиса, отметиться и уйти на встречу. Если, конечно, он не придумал все в последний момент, почувствовал неладное и старался спасти этой ложью свою продажную шкуру.

На звонок Бремнера ответила секретарша. Он попросил к телефону Мэйнарда.

— Мне очень жаль, сэр, но он уже ушел.

— Ах да. А куда, если не секрет? Он что-то говорил мне, но я не могу припомнить…

— У него встреча с информатором из Германии, сэр…

Итак, Мэйнард все же сказал правду. Однако легче от этого Бремнеру не стало. Чувствуя отвратительную горечь во рту, он уже готов был произнести набор вежливых ритуальных фраз и повесить трубку, но тут ему пришел в голову еще один вопрос:

— Простите, он сообщил вам об этой встрече до того, как отправился ко мне, или после возвращения?

— До, сэр. Он просил меня позвонить ему, если ваша встреча затянется.

Проклятие! Бремнер готов был поклясться, что история с немцем была придумана Мэйнардом, чтобы под благовидным предлогом смыться. Он решил задать последний вопрос:

— Когда немецкий информатор попросил о встрече?

— Мне кажется, это сделал мистер Мэйнард. Судя по всему, встреча незапланированная.

— Незапланированная?

— М-м… да. Когда мистер Мэйнард ушел, до меня дошло, что он пропустит назначенную встречу с врачом, а он никогда этого не делает. Вы знаете, у него ведь диабет. Я думаю, он договорился с немцем буквально за несколько минут до встречи с вами.

Бремнер улыбнулся. Мэйнард все еще умел работать, но в данном случае он не смог предусмотреть все.

— Сэр… что-нибудь не в порядке? — раздался в трубке нерешительный голос секретарши. — Я имею в виду все эти вопросы по поводу расписания мистера Мэйнарда?

— Да, Милдред, кое-что действительно не в порядке. — В голосе Бремнера слышалась неподдельная озабоченность. — Я беспокоюсь по поводу его диабета. Не кажется ли вам, что Лукас слишком много работает?

— О, мистер Бремнер, вы совершенно правы…

Он слушал охи и ахи по поводу здоровья Мэйнарда с отсутствующим лицом, думая совершенно о другом. Теперь картина прояснилась окончательно. Все сложилось один к одному: завтрак Мэйнарда с заместителем госсекретаря, его требование об освобождении от ответственности, наконец, манильский конверт, содержимое которого привело в такое возбуждение Кларенса Эдварда. Это могло означать лишь одно — Лукас Мэйнард располагает документами, касающимися каких-то серьезных дел. Мозг Бремнера напряженно работал, просчитывая возможные варианты действий.

Нет ничего презреннее предательства, а Лукас Мэйнард был предателем. В другой ситуации Бремнер мог бы позволить себе роскошь продолжить наблюдение за ним, попытаться выяснить причину, толкнувшую его на подобный шаг, — ведь всегда на все есть своя причина, и, если знать ее, можно переиграть противника. Но сейчас было не до этого. Необходимо исключить неоправданный риск и даже саму возможность ошибки. Нельзя было и помыслить о том, чтобы подвергать какой-либо угрозе операции «Маскарад» и «Величие».

Вежливо отделавшись от секретарши Мэйнарда, Бремнер немедленно снял трубку своего спецтелефона и позвонил Сиду Уильямсу.

— Мэйнард выкрал совершенно секретные правительственные документы огромной важности, — сообщил он своему подчиненному. — Мы имеем дело с серьезной угрозой национальной безопасности и успеху операции «Маскарад». Необходимо вернуть документы и заткнуть Мэйнарду глотку. Сделай все, что нужно, и не забудь позаботиться о заместителе госсекретаря. Начинай прямо сейчас.

В четыре часа лимузин, закрепленный за Эдвардом, подобрал его у госдепартамента. Он приказал водителю отвезти его домой, в Джорджтаун. Манильский конверт с документацией был надежно заперт у Клэра в чемоданчике. Он какое-то время колебался, раздумывая, не надежнее ли оставить конверт на службе в своем сейфе, но решил, что около его сейфа вертится слишком много народа. Строго говоря, чересчур много народа крутится и у него в офисе. Только что, когда Клэр, собираясь домой, упаковывал драгоценный конверт в свой чемоданчик, в дверях торчал новый охранник и болтал с секретаршей. Клэр приказал ему выйти. Правда, охранник так искренне извинялся, но все же… Словом, Эдвард решил, что ни за что не оставит взрывоопасные документы на службе — он будет спать, положив эти бумаги под подушку.

Лимузин остановился перед его домом, сложенным из коричневого камня. Клэр решил позвонить одной новой сотруднице, чтобы пригласить ее к себе вечером. Эта была свеженькая штучка — только что окончила среднюю школу, такая молоденькая, такая миниатюрная. Клэр любил миниатюрных женщин. Они не создавали проблем.

Лимузин отъехал, и Клэр зашагал по тротуару. Одна только мысль о восхитительной девочке придавала его походке упругость.

Вдруг какой-то звук привлек внимание Эдварда, и он обернулся. Прямо на него с огромной скоростью летел молодой светловолосый парень на роликовых коньках. В какой-то короткий миг мелькнуло серебристое лезвие ножа. Страх резко сдавил грудь Клэра. Растопыренной пятерней он попытался перехватить руку с ножом, но не смог, было слишком поздно. Клинок, скользнув по ладони, вошел в его тело там, где кончается грудная клетка. Эдвард рухнул на тротуар, нападающий упал на него сверху. Болевой шок лишил Клэра возможности двигаться. Блондин быстро обшарил его карманы и взял бумажник, часы фирмы «Ролекс» и два кольца с бриллиантами. Затем надавил на торчавший из тела жертвы нож так, что лезвие вошло еще глубже, вытащил его и вскочил на ноги.

Кларенс Эдвард с трудом поднял слабеющую руку. Он хотел закричать, но не смог. Боль сменилась сильнейшей тошнотой, он потерял много крови и почувствовал, что умирает. На мгновение сознание его прояснилось, и он подумал, что, может быть, это к лучшему, ведь жизнь потеряла для него всякий смысл. Подумать только, пределом его мечтаний было переспать с полуграмотной сопливой девицей. Свет начал меркнуть в его глазах. Последнее, что он увидел, была фигура убегающего грабителя, который прижимал к груди его коричневый кожаный чемоданчик.

В это же самое время Лукас Мэйнард осторожно вошел в квартиру Лесли Пушо в Арлингтоне. Он ругал себя последними словами за то, что явно недооценил Хьюза Бремнера. Он почувствовал это еще у него в кабинете, а вскоре, когда приехал к себе домой, получил тому наглядное подтверждение: его уже ждали Сид Уильямс и Мэтт Листер, проникшие в его жилище с помощью лазерной отмычки. Если бы не выработанная годами и вошедшая в привычку осторожность и не «вальтер», ему ни за что не удалось бы уйти.

Еще по пути от гаража к входной двери он уловил легкое движение занавесок на окне. Не укрылось от его внимания и то, что перед дверью сидел обитавший на задворках старый бродячий кот, а он, по наблюдениям Лукаса, делал это только тогда, когда в доме кто-то был. Лукас мгновенно развернулся и бегом бросился назад. Услышав, что кто-то удирает, Сид и Мэтт выскочили на улицу и побежали за ним. Мэйнарду удалось пинком свалить Уильямса, Листеру же пришлось броситься в сторону и залечь при виде направленного на него пистолета. Воспользовавшись их замешательством, Мэйнард скрылся.

Сейчас Лукас мрачно улыбался. Он не держал у себя дома ничего из документов по Стерлингу О’Кифу и операции «Маскарад». Все было здесь, в сейфе, под кроватью у Лесли. Заместителю госсекретаря придется позаботиться о надежном с точки зрения безопасности жилье и охране для него, Мэйнарда, и его подруги. Слава Богу, что можно к нему обратиться. Как бы Лукас и Лесли выпутались из всей этой истории без помощи Кларенса Эдварда?

Мэйнард снял телефонную трубку и набрал номер.

В 4.45 на оживленном перекрестке в Джорджтауне в своем черном лимузине сидел Бремнер и ждал, поглядывая в боковое зеркало. Мощный двигатель работал на холостых оборотах. Автомобиль был бронированный, с днищем, способным выдержать взрыв мины, и с темными пуленепробиваемыми стеклами.

Ровно в 4.50 Бремнер увидел в зеркале, как на улице появился молодой блондин на роликовых коньках и быстро покатил к лимузину. Бремнер опустил стекло, в салон влетел дорогой чемоданчик коричневой кожи. Блондин рассчитал так точно, что чемоданчик шлепнулся шефу «Мустанга» прямо на колени. Парень на роликах скрылся за углом, лимузин тут же влился в поток транспорта, следующий в аэропорт, — у Хьюза на ночной рейс до Парижа был зарезервирован билет.

Он вынул из чемоданчика конверт, открыл его, быстро пробежал глазами документы и сразу же все понял.

Лукас Мэйнард раздобыл документы, раскрывающие используемые Бремнером методы отмывания денег, достаточно серьезные бумаги, чтобы отправить всех, кто в этом участвовал, за решетку, разрушить все, что они создали, а заодно пустить ко дну всю французскую операцию. А ведь то, что Мэйнард пообещал вытащить на свет все, что он знал, и подтвердить документами, означало одно — крах.

И все же в этих бумагах не было ни малейшего намека на операцию «Величие». Бремнер улыбнулся, почувствовав, как с плеч словно гора свалилась — хоть с этим пока все в порядке.

Он расслабился и стал думать о самом важном для него — большой охоте. Через несколько часов его лучшие специалисты по наружному наблюдению еще раз попробуют сесть на хвост посреднице Хищника в расчете на то, что она приведет их туда, где скрывается неуловимый убийца.

Глава 12

По расписанию, действовавшему на Ранчо, было время завтрака. Сидя с Гордоном в кафетерии, Лиз делала вид, будто поглощена едой. Внезапно она вздрогнула, выпрямилась на стуле и уставилась на него.

— Я забыла у себя в ящике записи для следующего занятия, — сказала Лиз, вставая. — Сейчас вернусь.

Гордон хотел пойти с ней, но она, слегка повысив голос, напомнила ему, что одним из приобретенных ею в лагере навыков было умение действовать самостоятельно. Сидящие рядом трое курсантов и инструктор посмотрели в их сторону, и Гордон понял, что они все слышали. Он улыбнулся Лиз, кивнул и сел на свое место. Идя к выходу из кафе, она спиной чувствовала его подозрительный взгляд.

Лиз взглянула на часы: было 12.06. Она перешла на бег — дорога́ была каждая минута. Поворачивая за угол офицерского клуба, она внезапно столкнулась с начальником по личному составу.

— Извините, — выдохнула она.

— «Доджерз» ведут со счетом три-два, — сказал он, не обращая внимания на ее смущение и ухмыляясь.

К его поясу был прикреплен портативный приемник, на голове красовались наушники. Одетый в футболку, шорты и кроссовки, он в самый разгар занятий слушал репортаж о бейсбольном матче. Пожалуй, этот офицер все же не в себе. Но Лиз не могла терять времени. Промямлив свои извинения, она побежала дальше, направляясь в свою комнату.

Итак, если она была права в своих опасениях, телефон-автомат перед административным зданием, которым Лиз пыталась воспользоваться сегодня утром, прослушивался. В помещениях, где жили обучающиеся, телефонов не было. Они были установлены только в домиках преподавателей.

Поскольку по существующим инструкциям контакты курсантов с кем-либо вне лагеря вообще не поощрялись, вряд ли единственный телефон-автомат был поставлен на прослушивание только из-за нее. «Жучок» скорее всего внедрили на случай, если бы спецслужба какой-нибудь страны, как дружественной, так и недружественной, попробовала проникнуть в сверхсекретный питомник для разведения американских разведчиков, что было бы вполне естественно. Но так или иначе устройство зафиксировало ее попытки связаться с семьей Уокеров в Санта-Барбаре.

Войдя в комнату, Лиз взяла заранее аккуратно собранные вещи и побежала через лужайку к отделу личного состава. Дверь была заперта — все ушли на завтрак или на занятия. Именно это ей и было нужно.

Осторожно оглядевшись, Лиз вскрыла замок лазерной отмычкой и проникла внутрь, воспользовавшись кодом Гордона. Закрыв за собой дверь и заперев ее, она поспешила в комнату, где стояли компьютеры. Там она сняла лицевую панель с выключателя и установила внутри него украденное ею со склада электронных средств небольшое устройство. Оно позволяло включать и выключать свет с помощью радиосигнала и в то же время не мешало пользоваться выключателем вручную. Под столешницей одного из столов, в самой дальней ее части, Лиз прикрепила магнитофон размером со спичечную коробку, которым тоже можно было управлять на расстоянии. Она стянула его во время занятий и успела испытать в библиотеке. Получилась получасовая запись обычных для помещений такого рода шумов — звуков шагов, открываемых и закрываемых ящиков, передвигаемых стульев, пощелкивания клавиатур компьютеров, приглушенных голосов. Кассету с этой пленкой, аккуратно перемотанной на самое начало, она вставила в магнитофон.

Закончив, Лиз снова посмотрела на часы. Она отсутствовала всего восемь минут. Схватив все принесенное с собой и не забыв свои записи, она проделала уже привычные манипуляции с входной дверью и побежала назад.

В ту же ночь, дождавшись, когда у Гордона началась фаза глубокого сна, Лиз бесшумно прокралась на улицу и спряталась в тени пихтового дерева с пышной кроной напротив домика, где хранилась база данных. После дождя в воздухе остро пахло хвоей и влажной землей.

Время тянулось медленно. Она еще раз обдумала свои действия, и ей показалось, что она учла все. Впрочем, возможно, Элизабет ошибалась в своих подозрениях, и не было никакой необходимости расставлять эту ловушку.

Внезапно она уловила какое-то движение среди деревьев. Лиз вгляделась в темноту, напрягая и зрение, и слух, и в конце концов увидела, как кто-то вышел из-за угла офицерского клуба. Она пригнулась еще ниже под пихтовыми ветками. Неизвестный открыл дверь отдела личного состава, и тогда она, держа в руке пульт дистанционного управления, включила установленную ею накануне аппаратуру.

Когда человек вошел внутрь, она приблизилась, надела инфракрасные очки, включила инфракрасный фонарик и через окно направила зеленый луч в комнату. Лиз увидела, как человек приник к ведущей в компьютерную комнату двери, из-под которой просачивалась желтая полоска света. Он прислушивался к доносившимся из комнаты звукам, которые ясно говорили о том, что там кто-то работает. Но пока она не могла разглядеть его лица. Вдруг он повернулся, и ее подозрения подтвердились. Это был Гордон!

Охваченная яростью и отвращением, она наблюдала, как он направляется к одному из компьютеров в зоне для посетителей и включает его. Лиз знала, что он собирается ввести особый код контроля, который позволял ему определить, какие именно операции производились на компьютере в соседней комнате. Ей надо было поторопиться, пока он не обнаружил, что комната пуста.

Лиз побежала назад по спящему лагерю, вглядываясь в темноту и чувствуя в глубине души боль от того, что ее предали. Вначале лагерь был для нее источником надежды, но теперь эта надежда исчезла. Кто бы ни прослушивал телефон-автомат, Гордону сообщили о ее звонках в Санта-Барбару.

Что же Гордон хочет от нее скрыть, почему он не желает быть откровенным с ней? Она доверяла ему, но он не отвечал ей взаимностью. В Санта-Барбаре он так трогательно заботился о ней, что Лиз успела привыкнуть к нему. Но теперь пришлось серьезно усомниться в том, что в прошлом между ними что-то было. Золотые кольца явились прекрасной идеей — это было так трогательно, так романтично. А самое главное, они укрепили ее доверие к нему.

Потом Лиз подумала о Хищнике. Пройдя курс обучения на Ранчо, она знала, что ЦРУ способно на самый изощренный обман. Гордон вполне мог сам спланировать и разыграть нападение на ее дом, сфабриковать досье, внушить ей, что за ней охотится Хищник. Человек с бесстрастным лицом, которого она якобы убила, мог все сымитировать, даже кровь, проступившая у него на рубашке и стекающая изо рта, могла оказаться бутафорией. Не исключено, что Гордону специально прострелили руку, чтобы все выглядело более правдоподобно. Кроме факта нападения на ее дом и досье, которые ей подсунули, у нее не было реальных свидетельств того, что Хищник вообще существует. Она, во всяком случае, не помнит, чтобы до нападения в Санта-Барбаре кто-нибудь угрожал ей или пытался убить!

Нет, она просто обязана выяснить, кто она такая. Как и любой другой человек, наделенный этим правом от рождения. Сейчас это было необходимо, так как по поведению Гордона было ясно, что ее утраченная память хранит ключи к его намерениям, а возможно, и к истинным планам Лэнгли.

В темноте Лиз действовала быстро, но без суеты. Она пристегнула к поясу нож и флягу, взяла свой рюкзак и уложила туда инфракрасный фонарик, компас, кусачки, два небольших мотка проволоки, пистолет «беретта» калибра 9 миллиметров и бумажник Гордона с деньгами и кредитными карточками. Инфракрасные очки все еще висели у нее на шее.

Элизабет выглянула в окно, но никого не увидела. Стояла полная тишина. Она открыла дверь… и едва успела закрыть ее, прикрывшись от направленного на нее кулака. Гордон зарычал и новым ударом распахнул дверь.

— А ну стой! — заорал он. — Ты останешься здесь!

Он толкнул Лиз в комнату, и она, отлетев назад, споткнулась и чуть не упала. Лицо Гордона было искажено злобой, слова звучали резко и безжалостно. Она опять нарушила правила и, что еще хуже, обвела его вокруг пальца — его, великого разведчика.

В груди у нее поднималась волна отвращения. Она двинулась к выходу. Если память — основа знания, то у нее есть память, потому что кое-что она знала твердо: ей надо покинуть Ранчо.

— Я ухожу, Гордон.

— Черта с два! — выкрикнул он, хватая ее за руку и разворачивая. — Ты будешь делать то, что тебе говорят!

— Ты сам все испортил. Я тебе больше не верю и не хочу участвовать в твоих делах, чем бы ты здесь ни занимался!

— Ах ты сука! Ты понимаешь, дура, что говоришь, ты, самонадеянная тварь!

Гордон ухватился за наплечные ремни рюкзака и потянул вниз, стараясь снять его. Она мгновенно захватила его за рукава рубашки, зацепила правой стопой его правую ногу и, используя инерцию, вывела из равновесия. Он упал на спину:

— Лиз!

— Пошел в задницу, Гордон!

Не дожидаясь, пока он встанет, Лиз бросилась к двери и выбежала на улицу.

— Лиз, дорогая! — донесся до нее его голос, снова такой ласковый, такой встревоженный. — Вернись, тебе надо принять лекарство!

— Подавись им! — огрызнулась напоследок Лиз.

Она бежала сквозь ночь, направляясь туда, где поблескивали огни городка.

Глава 13

Новый начальник по личному составу Ашер Флорес спал в своей комнате. Ему снилось, как однажды он удрал с воскресной утренней мессы. Длинное платье, в которые одевали мальчиков-хористов, хлопало его по пяткам, когда он бежал. Снились ему то бейсбольные матчи с победами «Доджерз», то смешные истории, которые, бывало, рассказывал дядюшка, когда вся семья собиралась вместе.

Вдруг кто-то встряхнул его за плечо. Он попробовал вновь нырнуть в прекрасный мир сновидений, но толчки стали сильнее, и он открыл глаза. Рядом с кроватью, освещенный светом лампы, стоял Гордон Тэйт.

— Отвяжись, — пробормотал Ашер, переворачиваясь на другой бок.

— Вставай, Флорес. — Тэйт тряхнул его еще раз.

— Я вложил в свои зубы две тысячи долларов. Если мы сейчас подеремся, ты заплатишь мне за новые мосты?

— Встать! Это приказ!

Ашер снова открыл глаза:

— Мы не в армии, Тэйт, дай отдохнуть.

Все же в конце концов он поднялся, кряхтя и ругаясь. Гордон Тэйт в иерархии Лэнгли все же стоял на ступеньку выше. В другое время Ашер не преминул бы послать Тэйта куда подальше, но не сейчас. Его тошнило от Ранчо. Сказать, что ему было здесь скучно, все равно что не сказать ничего. Даже «Доджерз» проигрывали, когда он находился здесь. Если уж Бремнер решил наказать его, то мог бы по крайней мере перевести его отсюда куда-нибудь в другое место, чтобы «Доджерз» победили в этом сезоне.

Ашер влез в рубашку, застегнул брюки и затянул ремень. У него было сухое мускулистое тело, но камуфляж на Флоресе висел мешком — внешний вид для него ничего не значил.

— Ну ладно, в чем дело? — Он старался говорить самым любезным тоном, на какой был способен. Потом увидел, как на лоб Тэйта стекает кровь из рассеченной раны на голове.

— Что случилось? Разбудил кого-нибудь менее покладистого, чем я?

— Расскажу, когда придем в отдел безопасности, — ответил Тэйт, у которого напрочь отсутствовало чувство юмора.

— Что надевать — ботинки или кроссовки?

— Ботинки.

— Здорово, — проворчал Ашер. — Именно об этом я и мечтал. Полуночная прогулка.

Он надел ботинки и зашнуровал их.

— Тебе пора заняться хоть каким-нибудь делом, Флорес. О тебе уже пошли разговоры.

При этих словах Ашер осклабился. Гордон имел в виду его пренебрежительное отношение к своим обязанностям начальника лагеря по личному составу в целом и в частности о катании на мусоровозе с включенным на всю мощь радио. Он совершал и другие тщательно продуманные проступки, надеясь, что о них станет известно Бремнеру и тот начнет беспокоиться, как бы Ашер не наломал на Ранчо дров.

— Говоришь, разговоры пошли? — спросил Флорес, идя впереди Гордона. — И что же обо мне говорят?

— Что ты чокнулся.

Ашер ухмыльнулся еще шире. Он знал, что Гордон Тэйт терпеть его не может. Впрочем, и он никогда не любил Тэйта, которого считал показушником. Такие, как Тэйт, считал он, все время пыжатся, но в трудный момент подводят. Таким хорькам, как Тэйт, никогда нельзя доверять, думал Флорес.

— Надеюсь, ты доложил о моем поведении Бремнеру, — сказал он.

— Само собой.

Ашер сдержал смешок. Может быть, для него еще не все потеряно.

— А где же твоя протеже, та длинноногая красавица? Она меня сегодня чуть с ног не сшибла. Если уж мне предстоит бессонная ночь, мне было бы приятнее общаться с ней, чем с тобой.

— Она сбежала. — Голос Гордона Тэйта дрогнул. — Мне нужна твоя помощь, чтобы ее вернуть.

Ашер Флорес частенько своевольничал во время проведения серьезных операций, и в качестве наказания Хьюз Бремнер направил его в этот скучный тренировочный лагерь, затерявшийся в каком-то медвежьем углу. Ашеру нелегко давалась дисциплина. По сути дела, он мог ее выносить только благодаря тому, что ему удавалось выжимать все из немногих регламентированных удовольствий и отлынивать от нудной работы. Он надеялся, что в конце концов возникнет какая-то чрезвычайная ситуация и Бремнеру придется вернуть его на оперативную работу. А может быть, прикинул он, это уже случилось.

— Ну, расскажи мне о Лиз… Сансборо, так, кажется?

Ашер открыл дверь в отдел безопасности, где стояло в ряд множество экранов, на которых можно было видеть различные части территории лагеря в инфракрасном освещении.

— Видишь? — Гордон Тэйт указал на небольшое пятнышко на экране радара, двигающееся в юго-западном направлении. — Это она. Когда-то она была хорошим оперативником, но потом у нее развилось психическое заболевание. Она нужна нам для важной операции. Наш врач думал, что с ней все будет в порядке, а если и не будет, то это выяснится во время обучения. Вот и выяснилось, черт побери. Врача я вызвал, он уже вылетел сюда.

— Так, значит, у нее крыша поехала?

Гордон кивнул:

— Во всяком случае, сегодня уж точно. Она просто не выдержала. Жаль, конечно. Мы должны вернуть ее, чтобы возобновить лечение.

Ашер наблюдал за светящимся пятнышком.

— Похоже, она направляется в Тен-Скалпс, — сказал он. — Это небольшой городишко к юго-западу отсюда.

Пока Гордон смотрел на экран радара, Ашер придвинул к себе стул, сел и положил ноги на стол. Ему прекрасно все будет видно и отсюда, решил он. Флорес выдержал гневный взгляд Тэйта, а когда тот раскрыл рот, чтобы что-то сказать, опередил его:

— Нет смысла искать ее в темноте. Мы возьмем ее прямо в городишке. Кофе здесь есть? Так, сегодня из наркотиков выбираем кофеин.

На бегу Лиз думала о Гордоне. Он наверняка поднял на ноги охрану. Но если так, почему не было сигнала тревоги? Этого она не понимала. Разве что тут дело было в его уязвленном самолюбии… или же он знал, как поймать ее другим способом.

Обеспокоенная, Лиз перешла с бега на быструю ходьбу, напряженно размышляя. Она тяжело дышала — не столько от усталости, сколько от переживаний по поводу предательства Гордона. Но ей еще предстоял долгий, утомительный марш-бросок, и она приказала себе экономить силы.

Элизабет бежала, озираясь в поисках видеокамер и другой аппаратуры слежения. Она спускалась по склонам холмов, пересекала луга, перепрыгивала через неширокие ручьи, которые питал водой снег, тающий где-то в горах. Время от времени она слышала шум убегающих животных. Один раз ей на глаза попалось целое стадо оленей, хорошо различимое в лунном свете. Продвигаясь все дальше, Лиз почти не останавливалась. Она часто прикладывалась к фляге с водой, но даже это делала на ходу.

В какой-то момент впереди замаячил один из объектов Ранчо — парашютная вышка, и Лиз сделала большой крюк, огибая ее. При этом она не заметила никаких устройств, благодаря которым ее можно было бы увидеть или проследить за ее передвижениями. Может быть, мелькнула у нее мысль, они располагались только по периметру лагеря.

Наконец она увидела стену, высокую, сложенную из бетонных блоков, белевшую в темноте и кажущуюся непреодолимой. Над ее верхней кромкой были натянуты шесть рядов проволоки. Лиз надела очки и повела включенным фонариком, ища у стены и между деревьями сенсоры, камеры или часовых.

Две камеры ей удалось обнаружить. Обе были размещены на верхушках пихтовых деревьев и перекрывали два соседних сектора ограждения. Лиз присела на ковер из хвои в поисках выхода и вскоре нашла его. Она разгребла иголки и добралась до влажной земли. Недавно шли дожди, и почва под хвойным покровом еще представляла из себя жидкую грязь. Элизабет набрала целую пригоршню, влезла на одно из деревьев и залепила коричневой массой объектив. Точно так же она поступила и со второй камерой. Теперь, если ей повезет, в отделе безопасности решат, что линзы загрязнились сами собой. Если же кто-то примчится сюда не только для того, чтобы протереть объективы, но и затем, чтобы ее выследить и поймать, у нее все же будет кое-какой запас времени, чтобы убраться отсюда подальше.

Покончив с этим, Лиз забралась на стену и замерла, осторожно балансируя и стараясь не дотрагиваться до проволоки. Потом направила вдоль стены луч фонарика и сразу увидела небольшие металлические коробочки, укрепленные на штоках проволочного заграждения. Это были детекторы вибрации. Стоило задеть за проволоку — и тут же сработает сигнализация.

Лиз глубоко вздохнула и, достав кусачки, перерезала один проволочный ряд у самого штока. Затем, глядя на часы, выждала ровно шестьдесят секунд и еще раз щелкнула кусачками в нескольких футах правее, перерезая проволоку в том же ряду вплотную к соседнему штоку. Она специально сделала такую длинную паузу: теперь, если ей опять-таки повезет, в отделе безопасности могут подумать, что едва заметная вибрация была вызвана естественными причинами. Ведь это мог быть ветер, птица или какая-нибудь шустрая белка.

Лиз действовала спокойно, руки ее не дрожали. Она положила кусачки в рюкзак, осторожно пролезла в образовавшуюся брешь, затем с помощью предусмотрительно захваченной проволоки она замаскировала ее, а потом спрыгнула на землю по другую сторону стены. Конечно, в конце концов кто-нибудь обнаружит, что проволочное заграждение перерезано, но к тому моменту она надеялась быть уже далеко от этого места.

Бегом преодолев перевал, Лиз стала спускаться в долину, туда, где находился небольшой городок. Когда восход окрасил горизонт в розовый и золотой цвета, она была уже на его окраине.

Лиз была вся в поту и страшно устала, но ощущение свободы действовало чудесным образом — дыхание выровнялось, силы возвращались. Она получала огромное удовольствие, думая о том, что хорошо усвоила уроки Ранчо и самого Тэйта. Теперь у нее было две цели: первая — выяснить, что означали всплывающие в ее мозгу воспоминания, вторая — узнать, что сделал с ней Гордон и, самое главное, зачем. Она должна помешать этому подонку добиться своего.

Часть вторая

Ашер Флорес

Глава 14

Быстро миновав городок, Лиз выбежала на узкую двухрядную дорогу с асфальтовым покрытием и замедлила шаг. Пройдя еще четверть мили, она услышала шум приближающейся машины и, сойдя с обочины, укрылась за деревьями.

Скорчившись так, чтобы занимать как можно меньше места, она ждала, и по ее разгоряченному лицу ручьями стекал пот. Наконец показался автомобиль — это был джип, и, вероятнее всего, с Ранчо. Поэтому Лиз, пригнувшись, стала быстро удаляться от обочины, скользя между деревьями.

Скрипнули тормоза — джип остановился. Лиз плашмя бросилась на землю и по-пластунски поползла в кусты, не обращая внимания на то, что ветки рвали ее одежду, впиваясь в кожу. Позади послышались мужские голоса, громкий топот, но преследователи — если это были они — и не старались передвигаться бесшумно.

Вся одежда Лиз насквозь промокла от пота, при каждом вдохе воздух обжигал легкие, страх стискивал железными оковами сердце. Она отползла уже футов на сто от дороги, когда внезапно услышала шум — вначале впереди, а затем справа и слева от себя.

Быстро развернувшись, она поползла обратно. Если бы ей удалось добраться до дороги, она могла бы попробовать завладеть джипом, напрямую соединить провода и…

Неожиданно наступила тишина. В молчании леса чувствовалась враждебность охотника, подстерегающего добычу. Не слышно было даже пения птиц и зудения москитов. Лиз замерла. Где-то недалеко от нее хрустнула ветка, она быстро поползла прочь от того места, откуда донесся звук.

В этот момент справа из кустов появился Гордон и, прыгнув вперед, навалился на нее сверху так, что у нее пресеклось дыхание. Слева почти одновременно выскочил второй преследователь — это был начальник по личному составу.

Эти двое действовали умело и скоординированно. Они перевернули ее на спину, затем начальник по личному составу уселся ей на ноги, а Гордон всей тяжестью навалился на грудь. Лиз, задыхаясь, отчаянно сопротивлялась, но ничего не могла сделать.

— Гордон! Дай мне встать, черт побери! — крикнула она, стараясь освободить руки.

— Спокойно, Лиз, — раздался голос вынырнувшего из леса доктора Левайна.

— А вы как здесь оказались?

— Вы не в себе, Лиз, — сказал Левайн, ставя на землю свой черный портфель и доставая оттуда шприц.

— Господи, что вы собираетесь делать?!

— Тебе надо отдохнуть, прийти в себя, дорогая, — с улыбкой отозвался Гордон успокаивающим тоном.

— Отпустите меня!

Лиз снова попыталась освободиться, но Гордон и Флорес держали ее словно в тисках.

— Держите крепче, иначе я не смогу сделать инъекцию! — крикнул доктор, описывая круги около клубка тяжело дышащих тел.

— Спокойнее, леди, нас здесь трое, так что никуда вы не денетесь, — пропыхтел Ашер Флорес.

— Ты, сукин сын! — заорала Лиз. — Они, наверное, давали мне наркотики…

Гордон зажал ей рот ладонью.

— Давайте быстрее, доктор! — крикнул он.

Левайн воткнул иглу в бедро Лиз прямо через камуфляжные брюки.

Препарат был настолько сильным, что Элизабет почувствовала его действие уже через несколько секунд. Она попыталась сосредоточиться, сопротивляясь влиянию наркотика, но сон навалился на нее теплой волной. Она услышала голос доктора, повернула голову, чтобы посмотреть на него и вспомнить… что-то важное… но веки ее, точно налитые свинцом, закрылись помимо ее желания.

— А что это у нее с пальцем? Почему он такой кривой? — спросил кто-то, и Лиз узнала голос Ашера Флореса. — Что случилось?

— Она сломала его несколько недель назад, — ответил Гордон, тяжело дыша, раздраженный, все еще разгоряченный борьбой. — Доктор, она уже отключилась? Ну ладно, солнце встает, нам пора убираться отсюда.

Лиз почувствовала, как кто-то измеряет ей пульс. Сквозь туман, окутавший ее сознание, пробился торжествующий голос доктора Левайна:

— Расслабьтесь, ребята. Она уже далеко отсюда.

Ашер Флорес завтракал в кафетерии на Ранчо, размышляя, чем бы ему заняться. Глобальные вопросы за него решали другие, так что ему оставалось всякая мелочь — например, как убить сегодняшний день. Но именно подобные мелочи просто сводили его с ума.

Ему было двадцать девять лет. Мать его была еврейкой, эмигрировавшей в Америку из Польши, отец — осевшим в США мексиканцем, католиком, как и большинство выходцев из латиноамериканских стран. До восьми лет Ашер посещал и синагогу, и католическую церковь. У них в доме ели как мацу, так и тортильи. Когда он понял, что рано или поздно ему придется делать выбор, религия перестала существовать для него.

Это было еще в те времена, когда их семья жила в южной части Лос-Анджелеса. Здесь, где то и дело слышались перестрелки, преступления, жестокие и зачастую совершенно бессмысленные убийства случались так часто, что к ним привыкли. Когда же в начальной школе он стал водить компанию с задиристыми вьетнамцами, его родители сочли за благо переехать. Семья осела в расположенном в графстве Орандж городке Мишн-Вьехо, где царили консервативные взгляды, а среди населения преобладали люди зрелого и пожилого возраста. Там Ашер подружился с тремя мальчиками из французских семей, ежедневно вывешивавших на своих домах трехцветный национальный флаг Франции, исключение делалось четвертого июля, когда на флагштоках в честь их новой родины поднималось ввысь звездно-полосатое полотнище. Ашеру это ужасно нравилось. Он помог ребятам создать в школе футбольную команду, а они подарили ему футболку с вышитой блестками Эйфелевой башней на груди. В средней школе его близким другом был парнишка из Западной Германии.

Позже, в колледже Калифорнийского университета в Сан-Диего, его заинтересовали другие страны, народы и их культуры. Он специализировался на тех науках и предметах, которые имели отношение к международным отношениям и внешней политике. Тогда-то его и приметили вербовщики из Лэнгли. Ашеру импонировало то, как сформулировали основную задачу его возможной работы: предлагалось принять участие в деятельности, направленной на обеспечение демократии во всем мире.

Во время шумных процессов 80-х годов Ашер работал в Европе, и потому многие детали скандала «Иран-контрас» выпали из поля его зрения. Кроме того, к моменту, когда он приступил к работе в агентстве, шум, вызванный этим делом, уже затихал. Как и многие другие, он следил за слушаниями в конгрессе и судебными разбирательствами по газетам, знал кое-какие пикантные подробности из разговоров коллег, но докапываться до сути ему было недосуг.

Ашер гордился своей репутацией одного из лучших оперативников Хьюза Бремнера. То, что новым директором ЦРУ стала женщина, ему очень нравилось, так как ее курс реформ отвечал на некоторые вопросы, возникшие у него.

Флорес мыслил простыми категориями: ставил перед собой ясную цель, которая опиралась на святую веру в правоту дела, которому он служил, цель тайных операций ЦРУ, по его мнению, состояла в том, чтобы поддерживать демократические режимы в тех странах, где они не были достаточно прочными.

Эта вера была отнюдь не теоретической абстракцией. Она была составляющей фундамента его личности и характера. Тогда в Лос-Анджелесе для невысокого мальчика, в жилах которого смешалась еврейская и мексиканская кровь, дорога в школу и обратно превращалась в ежедневное испытание крепости его духа и кулаков. Люди в его квартале, просыпаясь утром, никогда не знали, что принесет им новый день, а союзники в драках становились братьями на всю жизнь. Это закрепило в Ашере способность жить и действовать самостоятельно и нестандартно. Лучшими оперативниками Лэнгли были те, кто не только умел работать головой, но и обладал ярким характером. Ашер был наделен и тем и другим весьма щедро, по мнению Бремнера, даже слишком щедро. Именно поэтому он был вынужден теперь просиживать штаны за клавиатурой компьютера на Богом забытом Ранчо.

Ашер не выспался из-за ночных приключений, в которые его втянул Гордон Тэйт. В компании сотни нетерпеливых, так и рвущихся в дело курсантов он лениво жевал свой завтрак и размышлял о том, не совершить ли ему пробежку, после чего он мог бы опробовать новую технику, доставленную вчера в лагерь для расчистки местности под еще один тренажерный зал. Наконец он мог бы заглянуть туда, где хранились данные по личному составу. В конце концов это входило в его обязанности.

Ашер вышел из кафетерия и побрел вокруг площади. У «Доджерз» в этот день была игра, но до нее оставалось еще слишком много времени. Проходя мимо небольшого лазарета, он вдруг вспомнил о Лиз Сансборо. До чего симпатичная девчонка, подумал он. Жаль, что у нее не все дома.

Когда Ашер обходил площадь во второй раз, он вдруг почему-то подумал о Гордоне. Ему действительно был по-настоящему противен Тэйт. Но от того, как он, нависая над лежащей без движения Сансборо, разглядывал ее, кого угодно вывернуло бы наизнанку. Наверное, он и сейчас сидел в палате, пуская слюни, хотя доктор сказал, что девчонка полностью отключилась часа на два. Может, Гордон Тэйт некрофил, подумал Ашер и пришел к выводу, что вполне мог бы в это поверить.

Ашер обошел площадь в третий раз, и у него появилось ощущение, что Гордон Тэйт что-то задумал. Он наконец принял решение и направился в свой отдел. Будучи мастером в проведении операций, осуществляемых агентом в одиночку, Ашер обладал удивительным чутьем на такие вещи. Он сел за свой компьютер и задумался. Пожалуй, решил он, следует начать с самого начала. По-видимому, все должно быть как-то связано с этой женщиной — с Лиз. Если старина Тэйт обстряпывает какие-то темные делишки, то Ашер не без удовольствия создаст ему кое-какие проблемы.

Ашер вызвал на экран досье Элизабет Сансборо. После стандартной вводной части в файле шел трогательный рассказ о детстве Лиз. Он прочитал его и уже решил, что здесь нет ничего интересного, когда вдруг наткнулся на драгоценную находку: по данным медицинского освидетельствования, мизинец на левой руке Лиз был сломан и неправильно сросся еще в детстве, а не несколько недель тому назад, как сказал Тэйт.

Ашер растянул в улыбке толстые губы. Тут явно что-то наклевывалось, и, если ему повезет, можно будет как следует прищемить хвост Гордону Тэйту.

Глава 15

В штате отдела личного состава, помимо начальника, числилось трое сотрудников. Сейчас все они сидели рядом с Ашером Флоресом и занимались своей обычной работой — обновляли файлы, отмечали даты отпусков и периоды отсутствия по болезни, вводили в компьютеры данные о последних перемещениях в руководстве корпуса морской пехоты, изучали послужные списки претендентов на вакансию преподавателя фарси.

За время, которое Ашер пробыл в лагере, они научились его не замечать. Он явно пренебрегал своими обязанностями, но по крайней мере не мешал им заниматься своим делом — и на том спасибо. Было совершенно очевидно, что он не имел ни малейшего представления, чем должен заниматься начальник отдела, и не хотел этого знать. Если в Лэнгли решили таким странным образом пошутить, то в этой шутке не было ничего смешного. Короче говоря, сотрудники с нетерпением ждали настоящего руководителя.

Тем не менее они не могли не признать, что Ашер Флорес умел обращаться с компьютером. Правда, к их великому разочарованию, он использовал это умение в основном для того, чтобы играть в компьютерные игры — «Хаммурапи», «Гарпун» и особенно в свою любимую — «Воздушный бой». Какое неуважение к окружающим!

Поэтому, когда в это утро один из сотрудников оказался за спиной Флореса и увидел, что тот читает чье-то личное дело, он тут же дал знать об этом остальным, и все вздохнули с некоторым облегчением: появилась надежда на то, что начальник наконец возьмется за ум.

Ашер заметил некоторое оживление среди персонала, обычно молчаливого и замкнутого, но ему было не до этого: все его внимание было поглощено изучением личного досье Сансборо. Помимо неувязки со сломанным мизинцем, ему не удалось найти ничего необычного. Но Флорес понимал, что, поскольку он не работал с Сансборо, зацепку он может найти только в ее личном деле — других возможностей у него скорее всего не будет.

Впрочем, еще одну странность он все же заметил: в файле полностью отсутствовали какие-либо сведения за последние три года. Может быть, именно три года назад у Лиз начались проблемы с психикой?

Чтобы выяснить все до конца, Ашер решил прибегнуть к помощи установленного в Лэнгли сверхмощного компьютера «Коннекшн мэшин-5», за который контора выложила многие миллионы долларов. Эта ЭВМ по своим характеристикам значительно превосходила большинство существующих суперкомпьютеров. Во время своего последнего визита в Лэнгли Ашер видел это чудо техники — большой черный куб, усеянный множеством мигающих красных лампочек. Теперь ему пришлось препираться с этим монстром, добиваясь возможности заглянуть в хранящееся в его памяти досье Сансборо. В конце концов Флорес понял, что для этого ему придется использовать новый, сверхсекретный код, присвоенный ему как начальнику Ранчо по делам личного состава.

Получив новый код, СМ-5 выплюнул на дисплей искомый файл. Он был идентичен тому, который хранился в памяти компьютера на Ранчо, за исключением двух абзацев в самом конце.

Читая первый из них, Ашер буквально впился глазами в экран. Он думал, что его уже ничем не удивишь, но то, что он узнал, поразило его: примерно три года назад агент ЦРУ Элизабет Сансборо полюбила опаснейшего наемного убийцу по кличке «Хищник» и стала работать на него.

Флорес сделал небольшую передышку, затем прочитал абзац еще дважды, откинулся на стуле и принялся фальшиво насвистывать себе под нос. Значит, эта красотка — предательница. Надо же влюбиться в самого высокооплачиваемого в мире убийцу и отречься от всего, во что веришь, ради того, чтобы быть с ним. Флорес потер подбородок. Он был не брит, и кожа его на ощупь была похожа на крупнозернистый наждак.

Так что же тогда Лиз Сансборо делает здесь, на Ранчо? Гордон Тэйт сказал, что у нее проблемы с психикой. Что ж, при таком любовнике, как Хищник, это неудивительно. По всей видимости, она все же порвала с ним и вновь перешла к своим. Вероятно, она хочет помочь ЦРУ. Но, если она однажды так подвела, ей больше не могут доверять.

Флорес прочел второй абзац, в котором говорилось о следующем: месяц назад Лиз Сансборо объявила, что они с Хищником обратились к четырем государствам — США, Германии, Франции и Великобритании — с просьбой о предоставлении им убежища. В обмен на их спокойную и обеспеченную жизнь под новыми именами Хищник пообещал рассказать все, что знает.

После этого следовала фраза: «Хищник принимает предложение США». Потом шло несколько дат. Последней среди них было сегодняшнее число. В указанные дни Сансборо, выступавшая в качестве посредника, передавала ЦРУ в Париже доказательства серьезности и искренности намерений террориста. Но в этом случае, подумал Ашер, Лиз Сансборо никак не могла находиться на Ранчо. Или могла?

В лагерном лазарете остро пахло лекарствами и антисептиком. Это строение из гофрированного металла располагалось рядом с отделом личного состава. В нем находились палата на шесть коек, изолятор, комната для осмотров и лаборатория.

Ашер скромно сидел в крохотной комнате ожидания, скрывая нетерпение. Когда откуда-то из глубины помещения появился доктор Левайн, он попросил у него разрешения проведать Лиз Сансборо.

— Боюсь, это невозможно, — сказал Левайн. — Лиз без сознания, и мы хотим, чтобы она какое-то время побыла в этом состоянии.

— Это еще зачем?

Доктор Левайн — мужчина в возрасте около пятидесяти пяти лет, с худым лицом, впалой грудью и грубоватыми манерами — на секунду оторвался от блокнота, в котором что-то писал, и сделал в сторону Флореса раздраженный жест не по росту маленькой кистью:

— Молодой человек, я врач и сам решаю, что ей нужно и кому можно ее навещать.

— Но мне надо у нее кое-что спросить. Это займет всего одну минуту, но это очень важно.

— Ее здоровье гораздо важнее.

Левайн повернулся на каблуках и направился к двери.

— Приятно было побеседовать, — проворчал Флорес, глядя, как одетая в белый халат фигура доктора удаляется по коридору.

Если Сансборо без сознания, подумал Ашер, она должна лежать в изоляторе. Он посмотрел вокруг, приник к двери изолятора, прислушиваясь, и открыл ее. У окна сидел Гордон Тэйт и что-то писал в своем блокноте. Увидев Ашера, он нахмурился:

— Какого черта…

— Хорошо, что ты здесь, — с ходу сымпровизировал Флорес. — Я тебя как раз ищу. Что за дела здесь творятся вокруг этой Лиз Сансборо?

— Ты о чем? — еще больше нахмурился Гордон.

— Мне сказали, что она хочет со мной поговорить. Где она?

Тэйт заморгал от удивления:

— Что ты плетешь, она тебя даже не знает. Ты что, хочешь запрыгнуть к ней в постель? Катись отсюда к чертовой матери, Флорес!

Ашер улыбнулся. Он выяснил то, что хотел. Раз Сансборо не было в изоляторе, значит, она могла находиться только в палате. Теперь он решил сделать попытку поговорить с Тэйтом напрямик.

— Слушай, старина, а все-таки что происходит? Эта Сансборо совсем не похожа на сумасшедшую. По-моему, с обучением дела у нее шли отлично. Я тут только что прочитал ее досье, и…

Гордон вскочил на ноги и подошел к нему с таким видом, что Флорес невольно попятился. Было видно, что Тэйт просто взбешен, а в таком состоянии, когда он плохо контролировал себя, был и в самом деле опасен.

— Она задействована в сверхсекретной операции, в которой каждый знает только свою задачу. Ты понял? Не суй нос не в свое дело. А теперь пошел вон отсюда, пока я не доложил о твоем поведении в Лэнгли!

Тэйт тяжело дышал — он действительно завелся.

— Мне бы это пошло только на пользу, — огрызнулся Ашер и отправился к себе. Усевшись за свой стол, он дождался полудня, когда все покинули помещение, и позвонил Бремнеру в Лэнгли, но того не оказалось на месте. Он уехал в Париж с какой-то сверхсекретной миссией и должен был вернуться значительно позже.

Чертыхнувшись, Ашер поскреб подбородок, из которого лезла щетина, жесткая, как проволока, и такая же черная, как его кудрявая шевелюра. Итак, Бремнер был в Париже, а в досье Сансборо говорилось о том, что именно оттуда приходили сообщения от Хищника. Как раз сегодня должно было поступить еще одно. Не надо было быть Эйнштейном, чтобы понять, что Бремнер скорее всего улетел в Париж повидаться с какой-то куколкой, выдающей себя за Лиз Сансборо, и забрать у нее свежую информацию от ее любовника-террориста.

Сидя в кафетерии за ленчем, Ашер надел наушники и стал слушать репортаж об игре с участием «Доджерз». Его любимцы проигрывали Хьюстону со счетом 1:3. Он съел два сандвича с тунцом, пакетик картофельных чипсов и киви, выпил две порции лимонного чая со льдом. К тому моменту, когда он расправился со всем этим, счет не изменился. Матч уже заканчивался, и он решил дослушать репортаж. Флорес добавил к своему меню три шоколадных пирожных и, прикончив их, узнал итоговый результат: «Доджерз» проиграл — 1:4. Что за дерьмовый день!

Он опять пошел в лазарет в надежде, что на этот раз ему удастся повидать Сансборо. Когда он огибал площадь, из административного здания показался Гордон Тэйт.

— Флорес, у меня для тебя кое-что есть. Только что пришло.

Тэйт протянул ему листок бумаги. Это был факс из Лэнгли, в котором Ашеру приказывали немедленно отбыть на Шпицберген, архипелаг в Северном Ледовитом океане. Среди разведчиков он имел репутацию скучнейшего места, где лето пролетало с быстротой молнии, а чудовищно холодные зимы тянулись убийственно долго. В представлении большинства сотрудников Лэнгли Шпицберген был чем-то вроде модернизированного ГУЛАГа.

— Твое новое назначение. Счастливого пути, Флорес, — сказал Гордон и скрестил руки на груди.

Тэйт не преминул использовать свое чуть более высокое по меркам агентства положение, чтобы оставить за собой последнее слово. Язвительная улыбка на его лице была поистине отвратительной.

— Спасибо, Гордон. Можно, я тебя поцелую? — парировал Ашер.

Снова вернувшись к себе, Флорес умудрился вытащить из КМ-5 досье на Хищника и быстро просмотрел его. Там не было ничего интересного — в основном стандартные измышления по поводу его таинственной личности, которую никак не удавалось установить, и перечень «мокрых дел», в совершении которых его подозревали.

Лишь одна деталь привлекла внимание Ашера: в течение последних трех лет Хищник не совершил ни одного заказного убийства, ни одной террористической акции. Предполагалось, что именно три года назад Лиз Сансборо стала действовать с ним заодно. Это не могло быть простым совпадением.

Распечатывая досье на Хищника, Ашер все время поглядывал на дверь. В любой момент мог появиться Гордон Тэйт с нарядом морских пехотинцев, швырнуть его в грузовик и отправить из лагеря ко всем чертям. Надо было спешить. Выведя на бумагу материалы по Сансборо, Флорес решил проделать эту же операцию с досье на тех людей, которые упоминались в файле Лиз и были занесены в память суперкомпьютера.

Его подчиненные с удивлением и беспокойством переводили взгляд с принтера на Ашера и обратно.

— Небольшое поручение из Лэнгли, — на всякий случай пояснил он.

Сотрудники разошлись, улыбаясь. Они как ни в чем не бывало вернулись к своей обычной работе, разговоры о том, что Ашер попал в черный список агентства, до них еще не дошли.

Стрекотание принтера смолкло, и Ашер стал читать свежую распечатку по «операции высшей категории секретности», для осуществления которой ЦРУ была нужна Лиз Сансборо. Ясно, что в Париже уже работает женщина, выдающая себя за Сансборо. Она так или иначе задействована в контактах с Хищником. Но какая связь между Сансборо, которая сейчас в Париже, и той, что находится здесь?

Ашер пришел к выводу, что парижская Сансборо — скорее всего доверенное лицо Хищника, раз уж он выбрал ее в качестве посредника. Террорист, судя по всему, не сомневается в том, что она и есть настоящая Сансборо. Вероятно, в Лэнгли тоже так считают, раз об этом прямо говорится в ее досье.

А что, если та женщина, которая лежит сейчас в лазарете лагеря в штате Колорадо, и есть настоящая Элизабет Сансборо? Тогда получается, что парижская дублерша в течение последних трех лет, когда у подлинной Сансборо были проблемы с психикой, играла ее роль. Да, это было вполне возможно. Но уж Хищник-то должен хорошо знать свою любовницу!

Ашер покачал головой. Цельная картина из разрозненных элементов пока не складывалась — слишком уж много было этих элементов. Слишком много красоток по имени Элизабет Сансборо.

Закончив работать с принтером, Ашер оторвал поля полученных материалов, соединил каждый из них скрепкой и сунул их в папку.

У него все не выходил из головы этот тупоголовый молодчик Гордон Тэйт. Он был убежден, что там, где Тэйт, добра ждать не приходится. Не могло ли получиться так, что этот тип пытается помешать реализации планов ЦРУ, связанных с Лиз Сансборо? Если все так и Ашер в состоянии доказать подобное, это может избавить его от Шпицбергена. Тогда, вероятно, ему самому поручат заниматься Хищником. Решить подобную задачу было бы делом чести для любого оперативника.

Глава 16

В это утро Лукас Мэйнард, сидя в квартире Лесли, потел, как стакан виски со льдом в летнюю жару. Он убеждал себя, что это не от страха, а от пережитого шока и проклятого диабета, но в глубине души понимал, что главной причиной все же был страх.

Он налил себе на кухне чашечку черного кофе, сел за стол и развернул «Вашингтон пост». Тут же в груди у него что-то оборвалось, болезненный спазм сдавил желудок. На первой полосе, в ее верхней части, красовались недавно сделанный портретный снимок заместителя госсекретаря Кларенса Эдварда и набранный крупным шрифтом заголовок:

ВЫСОКОПОСТАВЛЕННЫЙ ПРАВИТЕЛЬСТВЕННЫЙ ЧИНОВНИК УБИТ И ОГРАБЛЕН.

Вчера вечером Мэйнард в течение четырех часов безуспешно названивал Клэру домой в Джорджтаун. Теперь он понимал, почему в трубке все время слышалась лишь стандартная запись автоответчика. Со смертью Эдварда растаяла их с Лесли наилучшая, если не единственная возможность выпутаться из передряги, в которую они попали.

Он вытер лицо кухонным полотенцем и прочитал материал. Если верить газетной информации, в тот момент, когда произошло несчастье, поблизости никого не было, однако несколько свидетелей из проезжавших мимо машин утверждали, что видели, как молодой блондин на роликовых коньках столкнулся с идущим по тротуару хорошо одетым мужчиной зрелого возраста и сбил его с ног. Представители полиции заявляли, что преступник нанес жертве смертельное ранение ножом и забрал у Эдварда имеющиеся при нем ценности.

На второй полосе были продолжение статьи и снимок скрюченного тела убитого Клэра. Где же его модный чемоданчик, подумал Мэйнард, снова покрываясь липкой испариной. В конце концов он остановился на утешительной мысли о том, что, конечно же, Клэр должен был запереть манильский конверт в сейфе у себя в кабинете. Но дальнейшие размышления вновь расстроили Лукаса.

Видимо, Эдвард решил, что в офисе бумаги могут кому-нибудь попасться на глаза и этот кто-то потребует, чтобы его взяли в долю. Вот это предположение уж точно в духе Клэра. Если же его мысли были заняты какой-нибудь бабенкой, у него тем более могло хватить ума сложить бумаги в кейс и потащить их домой. Да, он был достаточно беспечен, чтобы сделать такую глупость, рассудил Мэйнард.

На какой-то момент в душе у Мэйнарда вспыхнула надежда на то, что Клэра прикончил оскорбленный поклонник какой-нибудь из его дам. Это было бы весьма романтичным проявлением высшей справедливости и означало бы, что Хьюз Бремнер не имеет никакого отношения к убийству заместителя госсекретаря. Но Лукас Мэйнард был не так наивен, чтобы тешить себя такими предположениями. Наверняка именно по приказу Бремнера убрали Эдварда, а конверт с документами по Стерлингу О’Кифу скорее всего уже у него. Это означало, что теперь Бремнер будет охотиться за Лукасом. Надо действовать быстро.

Лесли еще спала. Войдя в спальню, Мэйнард посмотрел на ее растрепанные светлые волосы и лицо в форме сердечка. Он понимал, что на карту поставлена не только его, но и ее жизнь.

Она вернулась из редакции в час ночи, вымотанная до предела, с синяками под глазами. Там она закончила свое расследование, ею был подготовлен большой материал, обещавший стать серией статей. Поэтому на сегодня Лесли взяла выходной и будет полдня отсыпаться. Когда она проснется, его в квартире уже не будет. Лукас понимал, что теперь его присутствие представляет угрозу для ее жизни.

Он еще раз посмотрел ей в лицо, и у него перехватило горло. Теперь, когда он так счастлив, очень страшно потерять эту женщину.

Сейчас он должен немедленно бежать. Забыть о Стерлинге О’Кифе и операции «Маскарад». Забыть об освобождении от ответственности. Забыть обо всем, все бросить и бежать. И как можно скорее.

Лесли заранее спланировала взять выходной, чтобы сделать все те дела, на которые у нее не хватало времени, пока она готовила к печати свою статью. Мэйнард еще вчера сказал ей, что тоже решил денек отдохнуть и потому останется у нее. Почуяв неладное, она не поверила ему, но он знал, что Лесли будет ждать, пока он сам не расскажет ей, что происходит…

Пока Лесли спала, Мэйнард четыре раза выходил на улицу к телефону-автомату, связываясь с «друзьями» в Лихтенштейне и подготавливая тайный и безопасный отъезд из Вашингтона утром следующего дня. Поблизости от дома Лесли не было никаких признаков слежки. Это означало, что пока они находятся в относительной безопасности и нет смысла держаться подальше от Лесли, чтобы не навлечь на нее беду. Они могут некоторое время побыть вместе и уедут тоже вместе, решил Мэйнард.

Используя значительные связи, возникшие благодаря многочисленным и весьма ценным услугам, оказанным им за последние сорок лет различным людям, истратив уйму денег, Мэйнард добился того, что они с Лесли могли вылететь из Вашингтона рейсом «Суиссэйр» в Цюрих, в качестве официальных курьеров этой швейцарской авиакомпании. Затем на машине они доберутся до Лихтенштейна, крохотного государства, расположенного в горах на берегу Рейна, конечного пункта их путешествия.

Вечер прошел восхитительно, все удавалось — и беседа, и любовь. Страхи отошли и утихли. Но он по-прежнему боялся посвятить ее в свои планы, а времени оставалось все меньше и меньше.

Обычно собранная и быстрая, как ртуть, Лесли стала мягкой и податливой, кожа ее порозовела. Она лежала, свернувшись комочком, в его объятиях, как котенок. В тусклом свете ночника предметы в комнате отбрасывали длинные тени. Характер и внешность Лесли наложили неуловимый отпечаток на ее комнату. Она была небольшая, красиво и со вкусом обставлена, необыкновенно уютна.

— Скажи, Лесли, тебе нравится Европа? — спросил он наконец.

— Я ее обожаю, милый. А почему ты спрашиваешь?

— Как ты насчет того, чтобы слетать туда завтра утром?

Маленький кулачок, лежащий на его обнаженной груди, разжался. Пальцы у Лесли были крохотные, как у ребенка, но соображала эта малышка, как гроссмейстер. Это сочетание всегда восхищало Мэйнарда, но сейчас, когда она посмотрела ему в глаза, ему стало не по себе.

— Что случилось, Лукас?

— Слушай меня внимательно, — сказал он, прижимая ее к себе. — Я выхожу из игры. Мне придется покинуть Соединенные Штаты, я очень надеюсь, что ты поедешь со мной. Так или иначе, сегодня сделаны все необходимые приготовления. В Лихтенштейне у меня есть кое-какие деньги, нам их хватит. Мы там нормально устроимся.

Она долго лежала молча, прежде чем заговорить.

— Лихтенштейн знаменит только двумя вещами — пейзажами и своей недоступностью для налоговых служб. У тебя что, столько денег, что понадобилось создать там одну из этих компаний, которые открываются, чтобы спрятаться от национального налогового управления? В таких компаниях банковскими счетами распоряжается адвокат, который на самом деле всего лишь подставное лицо?

Он решил не обращать внимания на жесткие интонации в ее голосе и очертя голову бросился вперед:

— Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж, Лесли. Ничто не сделает меня таким счастливым, как твое согласие. Я люблю тебя. Ну ответь мне, ты согласна?

Она села в кровати и стала внимательно смотреть на него.

— Ты достаточно меня любишь для того, чтобы сказать мне правду?

Последовала долгая пауза.

Итак, время пришло. Еще до начала разговора он отдавал себе отчет в том, что боялся не мести Бремнера, а возможного разрыва с Лесли. Он просто не мог себе представить своей жизни без нее. И поэтому надо было все ей рассказать — деваться было некуда.

И он выложил ей все — всю длинную историю о надеждах послужить своей стране в молодости, о болезненном разочаровании в зрелые годы, о терзавшем многих офицеров ощущении, что их предали, — ощущении, которое одних заставило опустить руки, а других — уйти в отставку. И наконец, о Стерлинге О’Кифе и операции «Маскарад». Голос его звучал тихо:

— Руководитель нашего подразделения Хьюз Бремнер решил идти до конца, заставить агентство заплатить за все те годы своей жизни, которые он принес в жертву. Он привлек к своим делам четырех заместителей в «Мустанге» — меня, Адама Рисли, Тада Гормана и Эрни Пинкертона. Все мы прошли через «холодную войну», доподлинно, из первых рук знали о разложении, поразившем Вашингтон, и чувствовали, что нас обманули.

Операции наши и без санкции высшего руководства Лэнгли проходили легко и просто. Мы присвоили миллионы долларов из денег, вырученных от продажи оружия Ирану и от ввоза наркотиков в США. Мы потребовали расплаты за оказанные в свое время услуги от «Бэнк оф кредит энд коммерс интернэшнл», от мафии, торговцев оружием, членов конгресса, нескольких руководителей «Сэйвингз энд лоун», а заодно и от тех бизнесменов, которые занимались прибыльными, но не совсем законными делами и которых мы держали на крючке.

Мы с самого начала вышли на нужных людей. Когда наладилось наше сотрудничество с банком, мы основали свою корпорацию — «Стерлинг О’Киф энтерпрайсиз». Стерлинг — для придания названию солидности и респектабельности, О’Киф — в честь нашего старого наставника из Лэнгли, которого звали Рэд Джек О’Киф. Он ушел в отставку уже лет десять назад. Рэд любил говорить: «Темп команде задает лидер».

Мэйнард позволил себе мрачно улыбнуться и посмотрел на Лесли. Она молчала, лицо стало бесстрастным и застыло как маска.

— Все держалось в строжайшем секрете, — продолжал Лукас. — Мы прибирали к рукам и совершенно легальный бизнес. В конце концов наша корпорация завладела «ОМНИ-Америкэн сэйвингз энд лоун», казино и отелями «Президентс палас» в Лас-Вегасе и Атлантик-сити. Мы заполучили контрольный пакет самой крупной в стране кредитно-чековой компании «Голд стар кредит рисорсиз» и одной из крупнейших фирм по прокату автомобилей — «Голд стар рент-э-кар». «Нонпарей интернэшнл иншурэнс» тоже принадлежит нам. Многие наши корпорации владеют другими компаниями. Я даже не знаю полного перечня всего, что нам принадлежит, да мне это, наверное, было и не к чему. «Стерлинг О’Киф» — одна из наиболее динамично развивающихся компаний во всем мире.

Мэйнард снова сделал паузу. Он чувствовал себя не в своей тарелке, но Лесли, сидя на кровати в тусклом свете ночника, продолжала молчать, и он решил продолжать:

— Формально компанию возглавляет один из двоюродных братьев Бремнера, Леланд Бремнер Бивер, он аристократ или вроде этого. На самом же деле ею владеет и руководит наш тайный совет директоров. Председатель совета — Хьюз, его доля в прибылях — пятьдесят один процент. Оставшиеся сорок девять процентов делим мы — Тад, Адам, Эрни и я.

— Как здорово, — вставила Лесли. — Лакомая сделка для всех.

— Была. Сейчас возникли проблемы, из-за которых «Стерлинг О’Киф» и операция «Маскарад» могут всплыть на поверхность.

Он рассказал Лесли о работавшем по всему миру наемном убийце по кличке «Хищник», который мог разрушить всю построенную ими систему. Мэйнард не стал посвящать ее в детали, так как даже сейчас не мог заставить себя пойти так далеко. В качестве индульгенции был заготовлен разумный аргумент: для Лесли будет слишком опасно знать так много.

— Но я уже решил, что выхожу из игры, и причина этому — ты, Лесли. Любовь к тебе совершенно изменила мою жизнь.

Она взяла сигарету и продолжала сидеть неподвижно, прислонясь к спинке кровати.

— Так, значит, я открыла тебе глаза на твои заблуждения, — заговорила она наконец. — Занятно. Но я что-то не замечаю так называемых изменений, которыми ты так гордишься. Я вижу только преступное… и трусливое… бегство ради спасения собственной шкуры.

Он вздрогнул как от пощечины, но она продолжала все громче и яростнее:

— Если ты сейчас сбежишь, корпорация «Стерлинг О’Киф» будет продолжать проворачивать грязные дела, а ты исчезнешь со своим состоянием и своей подружкой — если, конечно, тебе удастся ее уговорить. И ты говоришь мне, что изменился? Просто слушать противно.

Она потянула к себе простыню, прикрывая грудь.

— Я пытался…

— Из-за тебя убили Кларенса Эдварда!

— Может быть, это было просто ограбление.

— А тебе ужасно хочется, чтобы так и было, не правда ли? — Ее губы сморщились в гримасе отвращения. — А что ты держишь в этом сейфе у меня под кроватью?

— Документы и свои записи о «Стерлинге О’Кифе» и операции «Маскарад».

— Значит, там у тебя бумаги, с которых ты снял копии для заместителя госсекретаря?

Мэйнард кивнул.

— И именно там ты прятал доказательства, которые могли бы покончить со «Стерлингом О’Кифом» и «Маскарадом»?

Он снова кивнул. Она неожиданно дала ему пощечину.

В тишине комнаты звук получился оглушительным, как выстрел. Мэйнард не поднес руку к лицу, хотя ему очень хотелось это сделать. Боль от удара была не такой уж сильной, но боль от ее справедливого негодования вошла в него, как раскаленный клинок.

— Да меня могли убить! Если Бремнер отправил на тот свет заместителя госсекретаря из-за номеров нескольких банковских счетов, представь себе, что бы сделали со мной, если у меня под кроватью такое… — Теперь уже Мэйнард рассердился. — Я принял меры, чтобы тебя защитить! Никто не знает о наших отношениях. Я ни разу не привел сюда «хвост». Если ты никому ничего не рассказала, мы в безопасности. Я тебе это гарантирую!

Он был рад, что в состоянии говорить твердым тоном. В конце концов он не мальчишка и еще кое-что умеет.

— Да ты же просто ничего не понимаешь, Лукас. Собирай свои вещи и выметайся отсюда ко всем чертям. Я с тобой даром теряла время.

Она включила свой ночник, в комнате стало светлее. Лесли встала и, обнаженная, пошла к стенному шкафу. Ночь была такой жаркой, что даже включенный на полную мощность кондиционер не мог дать желанной прохлады. Но она, вынув из шкафа белый махровый халат, закуталась в него так, словно сильно замерзла.

— Чего я не понимаю? — спросил Лукас едва слышно.

Ее светлые волосы казались облачком в свете лампы. В белом халате, с румяным личиком в форме сердечка, она походила на ангела с елки, которую мать Лукаса ставила под Рождество в их доме в Индиане.

Она закурила новую сигарету и остановилась в дверном проеме:

— Понимаешь, тебя для меня просто нет, ты не существуешь. Ты создал некий образ. Он был таким, каким я хотела тебя видеть. Ты притворялся, что похож на того, каким я тебя придумала, но это был фантом, пустота… Ну да, как же, ведь умение очаровывать и создавать видимость — это все часть твоей профессии, верно? Как самонадеянно было с моей стороны думать, что я могу отличить тебя настоящего от образа, который ты создавал! — Лесли горько засмеялась. — И ты говоришь, что ты переменился? Брось шутить! Ты даже не смог пустить в ход свои документы, не заключив сначала сделку, не обеспечив себя золотым парашютом в виде освобождения от ответственности. А беднягу заместителя госсекретаря — твоего друга! — убили из-за всего этого. Ладно, не смеши, Лукас. Собирай все свое дерьмо и проваливай.

Она пошла через холл на кухню. Лукас последовал за ней. Без нее ему просто незачем было жить.

— А что мне оставалось? — сделал Мэйнард слабую попытку оправдаться. — Что я один мог сделать против Бремнера и целой армии, которой он располагает? А ведь я знаю достаточно для их уничтожения. Вчера его головорезы караулили меня в моем доме. Он уже приказал меня убрать!

Лесли насыпала зерен сальвадорского кофе в кофемолку и нажала на кнопку. Раздался громкий, дребезжащий звук. Молотый кофе она засыпала в кофеварку, и вскоре кухня наполнилась уютным ароматом свежесваренного напитка.

Потушив сигарету, Лесли повернулась к Мэйнарду лицом. Скрестив руки на груди, она молча смотрела на голого, беззащитного Лукаса. Он видел, что в этих светло-голубых глазах нет места для любви — одна только боль.

— Ты хочешь, чтобы я пустил ко дну всю корпорацию «Стерлинг О’Киф» и «Маскарад», открыто и публично?

Это звучало не как вопрос, а как смертный приговор.

Двумя пальцами Лесли вынула еще одну сигарету из пачки, засунутой в карман халата. Она курила «Пэл Мэл» без фильтра, объясняя это Лукасу тем, что ей нравился вкус и аромат настоящего крепкого табака.

— Твои сигареты сведут тебя в могилу, Лес.

Он уже говорил ей это тысячу раз. Лесли закурила, глубоко затянулась, выдохнула струю дыма:

— На сигаретах по крайней мере есть предупреждающая надпись.

Они долго стояли молча, глядя друг на друга, — Лукас, беспомощный в своей наготе, и она, закутанная в свой белый халат. Наконец он сел, продолжая смотреть на нее:

— Я не могу пойти в госдеп и отдать документы государственному секретарю. В этом случае мы не сможем улететь в Европу прямо сейчас. Возможно, мне самому будут предъявлены обвинения. Не исключено, что я попаду в тюрьму, может быть, на многие годы.

— Да, — сказала она.

— Ты именно этого хочешь?

— Я хочу правды и справедливости для всех нас.

Она улыбнулась, и ему показалось, что жесткий свет кухонных светильников смягчился, словно говоря ему, что он прощен.

— Я подожду, — просто сказала Лесли. — Я люблю тебя.

Он тоже улыбнулся, не отводя взгляда от ее лица. Ему дали надежду на будущее. Он встал, обошел вокруг стола и обнял Лесли, наслаждаясь ароматом ее тела. Нагота перестала мучить его.

— Я пойду к госсекретарю завтра, — прошептал он.

Глава 17

В мозгу Лиз Сансборо проносились странные видения. Ей казалось, что она попала в яму, где стоит кромешная тьма. Она карабкалась по отвесным стенам, покрытым слоем льда, наверх, из ее израненных пальцев сочилась кровь. Почувствовав рядом какое-то движение, Лиз нанесла удар. Чей-то голос приказывал ей спуститься вниз, но она продолжала свои попытки забраться еще выше. Вдруг раздался сильный шум, а по глазам полоснул резкий, ослепительный свет, но она почему-то знала, что свет очень нужен ей: он был связан в ее сознании с безопасностью.

Элизабет открыла глаза и увидела белые стены и два ряда выкрашенных белой краской кроватей с проходом посередине. В помещении стоял запах антисептика и хозяйственного мыла. Она сразу сообразила, что находится в лазарете Ранчо. Ее койка стояла у окна, за которым к колорадскому солнцу тянулась сосна.

Она привстала, но вошедший в палату санитар попытался уложить ее обратно:

— Перестаньте сопротивляться, леди. Сейчас вам опять будет хорошо.

С этими словами он поднял глаза кверху и стал возиться с прикрепленной над койкой бутылью капельницы, заменяя опустевший сосуд новым, полным лекарства. Должно быть, он делал это с некоторым опозданием, поскольку действие наркотика, которым ее накачивали, ослабло настолько, что Лиз смогла проснуться. У санитара было красивое лицо, но его портило выражение животной тупости. Без сомнения, он выполнит любой, даже самый бесчеловечный приказ.

Пользуясь тем, что санитар отвлекся, Лиз, собрав все силы, быстро, хотя и несколько неуклюже, встала на колени. В этот момент он взглянул на нее:

— Эй! Что вы…

Договорить он не успел. Собрав все силы, она кулаком ударила его в челюсть. Санитар, пошатнувшись, отступил назад. Зажав в кулаке резиновые трубки от капельницы, прикрепленные к ее левому запястью, Лиз нанесла еще один удар. Санитар боком рухнул на пустую койку. С одной из кроватей в конце ряда раздался чей-то стон.

Элизабет замерла и прислушалась, осторожно поглаживая левой рукой ушибленную правую. Стояла тишина. Она тряхнула головой, разгоняя все еще окутывавший сознание туман, и освободила запястье от капельницы. Ее одежда лежала в углу. За несколько секунд Лиз переоделась. По всей видимости, нокаутированный ею санитар был единственным дежурным по лазарету, иначе, услышав, как он упал, кто-нибудь заглянул бы в палату посмотреть, что случилось. Рано или поздно сюда все равно кто-нибудь придет, подумала Лиз, врач, сиделка или другой санитар, но к этому времени ее здесь уже не будет.

Она связала санитара и запихнула ему в рот кляп. Свои вещи она нашла в тумбочке рядом с койкой, однако «беретта» и бумажник Гордона исчезли. Лиз ругнулась про себя: придется пробираться в их с Гордоном комнату, чтобы завладеть его «береттой».

Она открыла окно, посмотрела вокруг и спрыгнула на траву.

Ашер Флорес вышел из отдела личного состава с толстой пачкой распечатанных досье под мышкой. Он размышлял, попросить ли, чтобы его подвезли на вертолете, или просто воспользоваться своей машиной. Сейчас, когда он несколько остыл, благоразумие подсказывало ему, что, пожалуй, он едва не зашел слишком далеко. Конечно, дело, связанное с Хищником, — серьезное дело, а Гордон Тэйт — ублюдок, каких мало, но все же Хьюз Бремнер был его, Ашера, боссом, и Ашер знал, что босс всегда все рассчитывает очень точно.

Может быть, у Бремнера и Тэйта разработан надежный план, цель которого — взять Хищника с помощью Сансборо из штата Колорадо. Если Ашер его сорвет, то и далекие острова в Арктике покажутся ему раем. Некоторые нарушения инструкций для пользы дела и срыв секретной операции — вещи далеко не однозначные. Ашер напомнил самому себе, что ему надо еще раз попробовать дозвониться до Бремнера. Может быть, ему удастся уговорить шефа подключить его к операции.

Продолжая думать о возможном разговоре с Бремнером, он заметил мусоровоз, кружащий по территории лагеря. Ашеру очень нравился этот грузовик, и даже его громоздкость была ему по душе.

Вдруг он уловил какое-то движение справа от себя. Не поворачивая головы, Ашер боковым зрением увидел чью-то фигуру. Он замедлил шаги, чтобы рассмотреть ее получше.

Это была Сансборо!

В камуфляже, с рюкзаком за спиной, она прямиком направлялась к автостоянке. Ашеру потребовалось всего десять секунд, чтобы обдумать такой неожиданный поворот событий. Похоже, он будет просто вынужден участвовать в проводимой Тэйтом секретной операции из-за чьего-то недосмотра.

Сансборо явно сбежала, так что Гордон опростоволосился. Ашер усмехнулся: возможно, это поможет ему вырваться из опалы, в которую он попал, и одновременно рассчитаться с Тэйтом.

Флорес рысцой подбежал к мусоровозу.

— Привет, Ашер, — окликнул его водитель, с которым он был в приятельских отношениях.

— Привет, Берни. Ну как, хочешь немного отдохнуть? Как насчет того, чтобы я съездил на нем в город?

— Не знаю. — Берни вытер рукой лоб. — Мы сегодня набиты доверху. При полной загрузке ты должен быть очень осторожен на крутых подъемах.

— Ты же сам меня учил.

— Ты прав, — просиял Берни. — О’кей, поезжай. А я с удовольствием передохну.

Берни похлопал по массивному крылу мусоровоза. Сделка состоялась. Ашер вскочил за руль, отпустил ручной тормоз и укатил.

У офицерского клуба он опрокинул в грузовик последний контейнер с мусором и поехал к своему домику. Там быстро уложил в спортивную сумку пистолет, патроны к нему, одежду, кредитные карточки и несколько оформленных на разные имена документов, удостоверяющих личность. Он решил ничего не оставлять Гордону Тэйту, предчувствуя, что игра только начинается.

Лиз Сансборо склонилась над открытым капотом зеленого «иксплорера», пытаясь напрямую включить зажигание. Увидев Ашера, она захлопнула капот и прыгнула за руль. Ашер остановил мусоровоз позади «иксплорера», перекрыв ему дорогу.

— Эй, Сансборо, хочешь подвезу? — спросил он мягко.

Она вцепилась в руль «форда» с такой силой, что костяшки ее пальцев побелели.

— Тебе ни за что не выбраться отсюда без моей помощи, — сказал Ашер.

Глаза Лиз с расширенными зрачками пристально смотрели на него. «Черт, да у нее в самом деле с головой не в порядке», — подумал Флорес.

— Прошу извинить за утреннее недоразумение. Я выполнял приказ. А теперь я сам попал в немилость у Лэнгли.

Она выскользнула из джипа, пригнувшись, осмотрела автостоянку и убедилась, что вокруг никого нет. Затем подбежала к грузовику и влезла в кабину на пассажирское место. Ашер, улыбаясь, повернул к ней голову, но улыбка тут же замерла у него на губах. Прямо на него уставился ствол «беретты» 9-миллиметрового калибра.

— Как ты меня нашел?

— Я тебя просто увидел. Не думаю, что тебя видел кто-нибудь еще. Ты настоящий талант по части скрытного передвижения.

— Я имею в виду, как меня нашли утром в лесу.

Ашер озадаченно наморщил лоб:

— А, ну да. По твоему поясу. Понимаешь, эта пряжка выглядит совершенно обычно, но на самом деле в ней находится радиомаяк. Ремни с такими пряжками выдаются всем слушателям. Обычно отдел безопасности активирует маяк только в случае необходимости, например, если кто-то заблудился.

— Заблудился, говоришь? Ну да, понятно, — едко заметила Лиз, снимая ремень и швыряя его в окно машины. Он улетел под задний бампер «иксплорера».

— Хороший бросок, — прокомментировал Ашер.

— Почему ты мне помогаешь?

— Ляг лучше на пол, чтобы тебя не было видно.

— Нет. — Ствол пистолета был по-прежнему направлен на Ашера, рука ее не дрожала, направляя оружие твердо и уверенно. — Так почему?

Глаза Лиз тем временем внимательно обшаривали площадку автостоянки, готовые уловить малейшее движение. В то же время она умудрялась не терять из виду Флореса.

— Я хочу сыграть в эту игру, хотя пока и не знаю ее правил, — ответил он.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Лиз.

— То, что я сказал. Я попал в немилость и хочу исправить дело.

— Если хочешь выслужиться, можешь сдать меня, и все будет в порядке.

— Пожалуй, я мог бы это сделать, — сказал Ашер.

На самом деле ему вовсе не хотелось этого. Она нравилась ему — у нее был характер. И потом, она скрывалась от Гордона, а Гордон Тэйт был едва ли не самой гнусной личностью во всем ЦРУ.

— Видишь ли, — продолжил Ашер, — я не люблю Тэйта и чувствую, что происходит что-то странное. Но я хочу знать больше, чем знаю сейчас, прежде чем начну что-либо предпринимать.

Лиз контролировала ситуацию и по-прежнему держала Ашера под прицелом.

— Тогда помоги мне отсюда выбраться, — проговорила она наконец.

Ашер включил передачу, и мусоровоз тронулся.

Теперь в глазах Лиз, кроме гнева и ненависти, появилась еще и искорка любопытства.

— Может быть, у нас в самом деле есть что-то общее, — сказала она. — Но если ты попытаешься меня сдать, я тебя пристрелю. Понятно?

Ашер кивнул. Она сползла на пол. «Беретта» теперь была направлена Флоресу в грудь. Лиз подогнула под себя длинные ноги и сжалась в комок. Он поразился ее удивительной способностью группироваться так, что даже при своем росте она почти не занимала места.

— Я всегда считал Гордона болваном, — объявил он.

— А я нет, — отозвалась Лиз. — Я считала, что он спас мне жизнь. Но я никому больше не позволю пичкать меня наркотиком. Где мы находимся?

— За пределами центральной части лагеря, подъезжаем к воротам.

— Почему ты считаешь, что мы сможем проехать через ворота? Ведь отдел безопасности всюду понатыкал свои камеры.

— Верно. Но даже с их помощью нельзя видеть сквозь стальные двери. Кроме того, камеры стоят под таким углом, что в них нельзя разглядеть что-либо на полу кабины мусоровоза. На полу в салоне легковой машины или джипа — можно, но наш грузовик для этого слишком высок. Так что не беспокойся. А потом, сегодня как раз тот день, когда по графику положено вывозить мусор.

— Похоже, этот мусоровоз нам послала сама судьба. Ты когда-нибудь ездил на нем в город?

— Ага. Меня сам Берни обучал. Никто из отдела безопасности и глазом не моргнет, увидев меня за рулем.

— Когда подъедем к воротам, предупреди меня.

Огромный грузовик несся мимо гигантских сосен, их покрытые хвоей вершины терялись где-то высоко в лазурном небе. Наконец мусоровоз остановился.

— Приехали, — процедил Ашер, почти не разжимая губ, чтобы наблюдатели, следящие за происходящим через объективы телекамер, не заметили, что он с кем-то разговаривает. Он держался напряженно, ожидая, что вот-вот раздастся сигнал тревоги, означающий, что Лиз Сансборо хватились. Его беспокоило также и то, что до отдела безопасности мог дойти слух о его переводе на Шпицберген — в таком случае его ни за что не выпустили бы в город.

Ашер выскочил из кабины. Когда его пальцы уже набирали код на пульте замка, хриплый механический рев сирены разорвал в клочья тишину, разлитую в горном воздухе. Могучее завывание, казалось, слышалось со всех сторон одновременно. Господи, как же Ашеру хотелось, чтобы ворота все же открылись.

Он протянул руку, чтобы еще раз ввести код, и тут увидел, как створка чуть-чуть — на какой-то дюйм — сдвинулась в сторону. Она открывалась! Ашер глубоко вздохнул и одним прыжком вскочил в кабину. Створка ползла все быстрее. Сирена продолжала завывать.

— Они знают, — сказала Лиз. Из-за сигнала тревоги голос ее звучал как едва слышный шепот.

— Ага, — пробормотал Ашер, выводя мусоровоз за ворота. Они знают о ней, подумал он, но не о нем. Пока.

Ясно было одно: пути назад у него не было. Он принял решение в тот момент, когда пришел на помощь Сансборо. Теперь ему нужно было завоевать ее доверие.

Чем дальше уезжали они от лагеря, тем тише был звук сирены. Ашер рассказал Лиз о том, что случилось, когда он прочитал ее досье и стал расспрашивать о ней Гордона.

— Ты хочешь, чтобы я поверила, будто тебя отправили на арктический архипелаг только за то, что ты начал что-то разнюхивать обо мне? Может быть, я потеряла память, но я не круглая дура.

— Ты потеряла память? Когда? — насторожился Ашер. Этого в ее досье не было.

— Месяца два назад.

— И совсем не помнишь, что с тобой было до этого? Как же ты можешь взять Хищника?

— А он действительно существует?

— Само собой, — нахмурился Ашер. — А что?

Лиз помолчала какое-то время, потом кивнула головой:

— Ладно. По крайней мере хоть в этом Гордон не соврал. В общем, Хищник дважды пытался меня убить, а теперь я должна помочь ЦРУ его взять.

Ашер усмехнулся про себя. Значит, именно Хищник был целью суперсекретной операции Гордона Тэйта. Но если Хищник сам хотел сдаться и выйти из игры, зачем проводить операцию по его поимке? И почему Хищник хотел убить Сансборо?

— Давай-ка наведем ясность, — заговорил Ашер. — Твой любовник Хищник…

— Подожди секунду! — Было видно, что Лиз просто ошарашена тем, что услышала. — Мой любовник? Что ты такое говоришь?

Ствол «беретты» уткнулся Ашеру в грудь, лежащий на спусковом крючке палец Лиз побелел от напряжения. Он готов был восхищаться женщиной, обуреваемой противоречивыми эмоциями, которая продолжала твердой рукой держать пистолет, но не тогда, когда ствол этого пистолета был направлен на него.

— А ты разве не помнишь?

— Господи, я надеюсь, что тут и помнить-то нечего!

— А хочешь, я с тобой поделюсь тем, что выдал самый мощный и самый защищенный от проникновения компьютер ЦРУ? — спросил Ашер.

— Я тебя слушаю, — напряженно проговорила Лиз, но пистолет в ее руке даже сейчас не дрогнул.

— В досье, которое хранится на Ранчо, о последних трех годах твоей жизни нет ровным счетом ничего.

— Я видела это досье. Там говорится, что все это время я прожила в Санта-Барбаре под именем Сары Уокер, журналистки.

— Так вот, в машине, установленной в Лэнгли, об этих трех годах есть другая информация. И эта информация объясняет, какая существует связь между тобой и Хищником.

— А там говорится что-нибудь о том, как меня направили в Лиссабон, чтобы получить важное сообщение от курьера? Я немного опоздала на эту встречу, а Хищник убил курьера и пытался застрелить меня, я если и осталась жива, то только потому, что он принял меня за мертвую и не успел добить. Это совсем не похоже на отношения двух любовников. Сейчас ему известно, что я жива, и он считает, что тогда, в Лиссабоне, я видела его лицо. Если нападение на мой дом было настоящим, значит, он разыскивает меня, чтобы прикончить.

Элизабет подробно рассказала Ашеру о перестрелке в Санта-Барбаре.

— Чушь, — отрезал Ашер после недолгого молчания. — Чушь, потому что он заключил сделку с Лэнгли, решил сдаться и выйти из игры. С какой стати ему беспокоиться о том, что ты его видела?

— Сдаться? — Лиз изумленно воззрилась на Ашера. — Но Гордон говорил мне…

— О да, благородный Гордон. Ублюдок, каких свет не видывал.

И тут неожиданная догадка мелькнула в сознании Флореса: а не пытается ли Гордон Тэйт помешать осуществлению заключенной сделки по поводу добровольной сдачи Хищника?

— Лиз, пойми одну вещь, — продолжал Флорес. — У Гордона не может быть никаких гуманных соображений. Если он спас тебе жизнь, у него на это были свои причины. Ты помнишь Клэра Джорджа? Когда-то он был заместителем директора ЦРУ по оперативной работе, потом ему пришлось уйти в отставку из-за дела «Иран-контрас». Для людей со стороны он был настоящим разведчиком, мастером своего дела. Но один из наших послов его раскусил. Он как-то сказал, что Джордж обладал комбинацией качеств, идеально подходящих для работы в Лэнгли — он буквально лучился дружелюбием и надежностью, располагал к доверию, на самом же деле был чертовски двуличным человеком. Тебе это никого не напоминает?

— Очень похоже на Гордона, — кивнула Лиз.

— Когда все утрясется, ты сможешь ознакомиться со своим досье, хранящимся в Лэнгли. Если верить этому досье, три года назад ты влюбилась в Хищника и стала ему помогать.

— О’кей, я совершенно согласна с тобой относительно Гордона. Он лжец, ничтожество и Бог знает кто еще. Но чтобы я… — лицо Лиз исказила гримаса, — …три года в качестве любимой подружки одного из самых опасных в мире убийц? О Господи!

— Это еще не все. Согласно тому же досье, ты являешься посредником, доверенным лицом Хищника в его переговорах с Лэнгли. В эту самую минуту ты находишься где-то в Париже или в его окрестностях. Ты переправляешь предоставляемые им сведения в наш местный центр. Именно таким способом Хищник обустраивает вашу с ним будущую жизнь.

— Неплохой фокус, прямо волшебство. Особенно если учесть, что я сижу здесь. Должно быть, в Париже находится кто-то другой, использующий мое имя.

— Возможно. А теперь давай поговорим о твоем сломанном мизинце на левой руке. Когда ты его сломала?

— Еще в детстве, когда каталась на коньках. В моем досье это есть.

— А Гордон сказал мне, что это случилось пару месяцев назад.

Пока она раздумывала над его словами, Ашер внимательно рассматривал ее лицо и в конце концов пришел к выводу, что ему особенно нравится родинка на губе, над правым уголком рта. Ему вдруг захотелось ее потрогать.

— Сразу после того, как меня схватили, доктор Левайн сделал мне укол, — медленно заговорила Лиз, припоминая. — Я слышала, как кто-то — по-моему, это был ты — спросил Гордона о моем сломанном пальце. Да, так оно и было. И Гордон сказал…

По лицу Лиз было видно, что она вспомнила.

— Да, все правильно, — продолжил за нее Ашер. — Так что кто-то лжет — или досье в Лэнгли, или наш дорогой друг Гордон.

В сознании Лиз одни сомнения боролись с другими. Вдруг она услышала далекое жужжание и стала вглядываться в небо над верхушками сосен.

— Вертолет! — воскликнула Лиз.

— Целых два, — отозвался Флорес. — Возможно, они с Ранчо и разыскивают тебя.

Она не спрашивала его, что делать. Быстро проверив оружие, Лиз сползла еще ниже на пол кабины. Ашер смотрел в бледно-голубое небо.

Глава 18

Один из вертолетов, АГ-64 «Апач», был так обвешан ракетами, что при желании мог разнести мусоровоз на кусочки до самой Аризоны. Из громкоговорителя, установленного на «Апаче», металлический голос проорал:

— Водитель мусоровоза, остановитесь! Ашер Флорес, приказываю немедленно остановиться!

Ашер посмотрел вниз на Лиз. Она тоже смотрела на него, подняв кверху подбородок. У нее был очень симпатичный подбородок.

— От двух вертолетов на мусоровозе не уедешь, — сказал он.

Придется постараться уйти от них как-нибудь по-другому, подумал Ашер и, подчиняясь команде, затормозил.

«Апач» завис над деревьями чуть позади грузовика. Второй вертолет, слегка модернизированная и подновленная рабочая лошадка производства «Хьюз эйркрафт» времен вьетнамской войны, опустился на дорогу прямо перед мусоровозом. Из него выскочили двое знакомых Ашеру солдат в форме морской пехоты с автоматическими винтовками М-16. Флорес вылез из кабины и пошел им навстречу.

— Какого черта ты делаешь?! — спросил один из морских пехотинцев, стараясь перекричать шум винтов.

— Вообще-то я собирался отвезти весь этот мусор на помойку! А в чем дело, случилось что-нибудь?

— У нас приказ тебя обыскать! — проревел второй.

— Чего ради? Может, из лаборатории пропало что-нибудь радиоактивное?

Все трое вернулись к мусоровозу, где было потише и можно было говорить, не надрывая голосовые связки. Один из морских пехотинцев закурил. Ашер никогда не курил, но тоже попросил у него сигарету. С его стороны это был небольшой отвлекающий маневр, создающий некое подобие дружественной атмосферы. Сейчас было очень важно все рассчитать с точки зрения психологии.

Первый из преследователей протянул Ашеру пачку «Мальборо» и, когда тот, вытащив сигарету, сунул ее в рот, поднес к ней дешевую зажигалку.

— Одна курсантка, Элизабет Сансборо, тронулась и сбежала. Ты ее знаешь?

— Видел ее в лагере пару раз.

Ашер затянулся и едва не раскашлялся от горечи, заполнившей, как ему показалось, не только рот, но и горло до самого пищевода.

— Мы должны ее найти, чтобы док мог снова посадить ее на лекарства. Короче, нам придется обыскать грузовик.

— Я понимаю. Ну что же, в кабине ее нет — это я могу гарантировать. А вот насчет контейнера не знаю. Пошли посмотрим.

Оба морских пехотинца несколько удивленно приподняли брови, а Ашер повел их к задней части грузовика. Он потянул за рычаг, и утроба мусоровоза с рычанием раскрылась. Волна зловония сразу же накрыла всех троих.

— Ничего себе, — с трудом выговорил один из солдат.

— Хорошо еще, что мы в горах, — жизнерадостно сказал Ашер. — На такой высоте не так уж много мух.

— Ага. Ну что, надо бы все это дело проверить.

— Если хотите, ребята, я могу сделать это сам.

Флорес рассчитывал на чувство благодарности, которое должны были испытать к нему морские пехотинцы после его предложения. Может быть, это чувство окажется достаточно сильным, чтобы они поверили Ашеру и не стали заглядывать в кабину. Впрочем, подумал он, если вонь не заставила их сразу обратиться в бегство, про кабину они скорее всего уже забыли.

Первый из солдат улыбнулся:

— Ладно, Ашер, если ты настаиваешь.

— Само собой.

С этими словами Флорес погасил сигарету, бросил окурок в недра мусоровоза и последовал за ним. Он ходил по черным пластиковым мешкам, по самые бедра утопая в помоях, роясь в залежах пивных бутылок, кухонных отбросов, смятой бумаги, старых теннисных туфель, жирной одноразовой посуды для микроволновых печей, рваного нижнего белья, каких-то тряпок и прочей всевозможной дряни.

— Ну что, нашел что-нибудь? — спросил второй солдат.

— Живого ничего. Может, поглубже забраться?

— По-моему, хватит.

Морские пехотинцы посовещались между собой и решили, что этого достаточно. Ашер выполз наружу, смердя ничуть не лучше мусора, в котором рылся. Солдаты, слегка попятившись, поблагодарили его.

— А теперь тебе придется вернуться в лагерь, Ашер, — сказал первый морской пехотинец. В голосе его слышалось сочувствие — всем было известно, как любил Ашер выезжать за территорию лагеря на громоздком, неуклюжем грузовике.

— Почему?

— Таков приказ. Ты же знаешь, тебя переводят. Они хотят, чтобы ты вылетел прямо сейчас.

Ашер кивнул. Теперь пора, подумал он и шагнул вперед, давая им возможность получше ощутить исходящий от него смрад.

— Мне потребуется всего час, чтобы доехать до места и разгрузиться. По-моему, лучше уж я это сделаю, чем заставлять беднягу Берни еще раз тащиться сюда. Подумайте, всего час. И потом, чем дольше машина остается груженой, тем хуже воняет то, что у нее внутри. Никому не понравится, если грузовик вернется в лагерь полным. Представляю, какой поднимется хай.

Ашер демонстративно оглядел себя и поморщился, давая приятелям понять, что он оказал им услугу и теперь ждет от них того же в ответ.

— Никаких проблем, — сказал наконец первый морской пехотинец, по-видимому, старший. — Когда мы вернемся, я там все объясню. Черт побери, они могут отправить тебя сегодня вечером в любое время.

Каждому человеку иногда везет. Солдаты полезли в свой вертолет, а Ашер стоял у крыла мусоровоза и упивался собственным успехом. Он энергично помахал рукой, наблюдая, как оба вертолета удаляются в сторону Ранчо.

Запах от Флореса был отвратителен, но Лиз знала, что он ее спас. Вопрос был только в том, почему он это сделал. Она опустила пистолет, однако по-прежнему держала его в руках.

Лиз поблагодарила Ашера, он коротко кивнул в ответ кудрявой головой и свернул с шоссе на лесную дорогу.

— А теперь расскажи мне, чем ты занималась в последние три года.

Во время повествования Лиз не покидало ощущение, что она говорит о событиях, происшедших с кем-то другим. В известном смысле это так и было, поскольку она основывалась не на своих воспоминаниях, а на том, что она прочла. Она сжимала пистолет до боли в пальцах и ладони, раздраженная и подавленная тем, что не знает точно, насколько ее слова соответствуют реальным событиям ее жизни.

— Потом Хищнику стало известно, что я жива, и он решил устранить меня, — закончила Элизабет.

— Может быть, ты вообще никогда его не видела. Возможно, и Лэнгли тут ни при чем. Не исключено, что все это придумал и организовал Гордон. А потом, он же говорил, что ты ненормальная, верно? Так что может оказаться и так, что ты сама все это выдумала. Возможно, тебя не напрасно пичкали лекарствами.

Лиз мгновенно вскинула пистолет, палец ее плотно охватил спуск.

— Что же ты меня не продал, если так думаешь? Немедленно останови грузовик! — приказала она, и в голосе ее звучал металл.

Флорес сбросил скорость, со скрежетом и пыхтением сработали тормоза, и мусоровоз, похожий на доисторическое чудовище, остановился у обочины изрытой выбоинами узкой дороги. Вокруг стеной высились могучие сосны, упираясь вершинами в безоблачную голубизну. В лесу стояла полная тишина. Лиз и Ашер долго молчали, напряженно глядя друг на друга.

— Что ж, вылезай, если хочешь, — заговорил в конце концов Флорес твердым голосом. — Я не собираюсь тебя останавливать. Но у тебя немного шансов выбраться отсюда пешком, особенно если у тебя нет навыков выживания в лесу. Раз уж ты спросила, я могу тебе сказать, что не сдал тебя по той самой причине, о которой я тебе уже говорил. Я считаю, что Гордон что-то затевает. Может быть, против тебя, а может, против Лэнгли. Может, против всех Соединенных Штатов — трудно сказать.

Он улыбнулся. Лиз молчала. По крайней мере он может помочь в борьбе против Гордона, думала она. Что же касается восстановления ее памяти, тут ей придется рассчитывать только на саму себя, и она сделает все возможное, какие бы препятствия перед ней ни возникали.

— Ты считаешь, что сможешь найти способ выбраться отсюда?

— Я могу попытаться.

— Ладно, тогда поехали.

Флорес включил передачу, грузовик покатился по извилистой дороге, набирая скорость.

— А что за лекарства ты принимала? — спросил он некоторое время спустя.

Лиз ответила не сразу — она все еще не успокоилась после своей недавней вспышки.

— В последнее время это был антидепрессант, одна таблетка в день. Когда мы прибыли на Ранчо, я настолько пришла в себя, что предложила отменить прием. Гордон отреагировал так, как будто это был конец света, поэтому я перестала пить лекарство, а ему ничего об этом не сказала. С тех пор я не приняла ни одной таблетки и при этом чувствовала себя прекрасно.

— Если это был антидепрессант, ты должна была ощущать себя подавленной, когда бросила его пить.

— Да, но этого не случилось. А сегодня утром доктор накачал меня какой-то другой гадостью, это действительно что-то очень сильное. Ощущения жуткие. Я смутно припоминаю, что примерно то же самое было, когда я вынуждена была пить таблетки чуть ли не горстями. Зато теперь прекратились кошмарные головные боли.

— А зачем тебе надо было пить так много таблеток?

— Гордон сказал, что это было нужно из-за мозговой лихорадки или чего-то в этом роде. А потом, когда доктор понял, что у меня амнезия, он назначил мне другой курс лечения, якобы для того, чтобы восстановить мою память.

В это время мусоровоз сделал правый поворот и выехал с ухабистой лесной дороги на широкое и ровное шоссе.

— Пожалуй, сейчас тебе уже можно сесть по-человечески, если ты ничего не имеешь против, — сказал Ашер.

Медленно и осторожно, с трудом распрямляя затекшие конечности, Лиз приподнялась с пола и влезла на сиденье рядом с Ашером, осматриваясь кругом. От Флореса несло, как из выгребной ямы, которую год как не чистили. Она вздохнула, потянулась и стала растирать руки и ноги.

Ашер взглянул на нее и спросил:

— А как ты заработала амнезию?

— Гордон говорил, что я ударилась головой и это привело к мозговой лихорадке. Это довольно таинственная штука, врачи о ней не так уж много знают. Доктор сказал, что мне еще повезло, поскольку у меня не оказался поврежденным мозг. Так что потеря памяти — это еще не самое худшее. Память иногда возвращается сама собой.

— Прямо вот так сразу, ни с того ни с сего?

— Вот именно. Я думаю, что мне действительно здорово повезло. Понимаешь, обычно амнезия наступает в результате уменьшения эластичности стенок артерий, апоплексического удара, паралича. У меня же было всего-навсего небольшое воспаление после несчастного случая. Ясно, что с этим намного легче бороться.

— Должно быть, невесело потерять свое прошлое. Лично я, случись со мной такое, тут же лег бы в сточную канаву и позволил Гортензии меня переехать. Кстати, эту старушку зовут Гортензия. — Ашер похлопал ладонью по приборной доске. — Гортензия, это Сансборо. Сансборо, познакомься с Гортензией. Так скажи мне, Сансборо, кто ты, если у тебя нет прошлого?

— Мне и самой хотелось бы это знать.

На какой-то момент она позволила себе ощутить болезненную пустоту в груди, которую могли заполнить только ее воспоминания. Лиз обнаружила, что начинает чувствовать симпатию к Флоресу. Как бы то ни было, обстоятельства свели их вместе, и сейчас перед ними стояла одна и та же проблема — как скрыться от Гордона.

— Что с тобой сделают, если узнают, что ты мне помог?

Ашер пожал плечами:

— В худшем случае добавят несколько пунктов к списку моих провинностей и расстреляют. А может, спустят в унитаз.

— Тебе нравится эта работа, не так ли?

— Можно сказать и так.

— Не исключено, что из нас двоих чокнутый ты.

Флорес рассмеялся, полез в карман на внутренней стороне своей двери, извлек оттуда толстую папку и вручил ей.

— На-ка почитай.

В папке были распечатанные досье. Два на Лиз Сансборо, одно с Ранчо, другое из Лэнгли. По одному на Сару Уокер, Хусейна Шахид Нуна, Гэррика Ричмонда и Хищника.

— Спасибо, — поблагодарила Лиз. — Может быть, здесь я найду что-то, что объяснит мне все происходящее.

Ей очень хотелось верить, что она человек честный, добрый и даже благородный, но теперь у нее были основания в этом сомневаться.

Мусоровоз трясся и рыскал по дороге то вправо, то влево, кабина нагрелась под лучами горного солнца, дорога монотонно змеилась впереди плавными поворотами, а лекарства доктора Левайна все еще давали себя знать. Лиз попыталась заставить себя читать, но вместо этого задремала, потом вдруг резко, как от толчка, опомнилась — ей приснилось, будто ее снова положили под капельницу. Ей часто мерещились неясные образы того, что могло быть ее прошлым, — лица, дома, события. Все это вертелось у нее в голове, похожее на мешанину кадров на экране испортившегося телевизора. Флорес поглядывал на нее, но ничего не говорил. Лиз была рада его молчанию. Да и что, собственно, он мог сказать? У каждого человека свои проблемы, свои страхи.

Гордон Тэйт нетерпеливо расхаживал по отделу безопасности Ранчо, заложив руки за спину и намертво сцепив в замок пальцы. Он был одет в новенькую форму, предназначенную для маскировки в лесу, на ногах поскрипывали начищенные до зеркального блеска ботинки. Гордон приостановился на секунду, глядя на ремень Лиз, змеей изогнувшийся на столе. Находящиеся в этом же помещении несколько морских пехотинцев наблюдали за мониторами.

— Ее ремень был под вашим джипом, сэр, — объяснил один из них. — Похоже, она пыталась завести вашу машину без ключа.

Нижняя челюсть Гордона выдвинулась вперед.

— Сука. Она же не могла раствориться в воздухе. Где она, черт побери?

— На Ранчо введен особый режим безопасности, — браво шагнул вперед дежурный. — Мы найдем ее!

— Если она еще здесь, — сказал Гордон. — А если ее здесь уже нет?

— Она не могла выбраться за территорию лагеря так, чтобы мы об этом не узнали.

— Ну да. А только вы все равно понятия не имеете, где ее искать, болваны. Расставьте людей на дорогах. Используйте все варианты. Мы должны ее найти немедленно.

Глава 19

Как обычно, в августе все стремились на побережье. По мере того как столбик термометра поднимался все выше, Париж быстро пустел. Аристократы, промышленники и прочие люди с деньгами уезжали в элегантный Канн, в Сен-Тропез.

В то же время люди попроще — пекари, мелкие торговцы, служащие магазинов — вдруг вспоминали о своих родственниках, живущих где-нибудь в Марселе или в Тулоне, в надежде, что смогут какое-то время погостить у них. Куда угодно, только подальше от духоты извилистых улочек, только бы вырваться из лабиринта повседневных забот.

Казалось, всепроникающий зной усиливает общее недовольство, которым была поражена Франция. То и дело страну потрясали демонстрации и забастовки. Первыми начали бастовать водители автобусов, их примеру последовали работники других видов общественного транспорта. Рабочие промышленных предприятий грозили начать забастовку солидарности. Все сходились на том, что во всем виновата экономика, находящаяся в безобразном состоянии. Граждане были неприветливы, выглядели подавленными, нервы у всех были напряжены до предела.

Когда в столице появился передвижной цирк и на одном из пустырей в пригороде Сен-Дени вырос его огромный шатер, это стало неплохим развлечением, на время отвлекающим людей от жары и житейских проблем. Мало кто мог устоять перед веселой, зазывной музыкой, яркими костюмами и возможностью полюбоваться на экзотических животных. Из-под тента то и дело доносились смех и аплодисменты, и даже самые мрачные горожане становились в очередь за билетами.

Среди прочих была француженка средних лет, внешность которой говорила о долгих годах тяжелой работы. У нее были седые волосы, она сутулилась при ходьбе и была одета в толстый свитер, словно мерзла даже в такую жару. В руках она держала обшарпанную хозяйственную сумку. Купив билет, она вошла в шатер и, вместо того чтобы забраться повыше на деревянную трибуну, откуда была хорошо видна арена, осталась внизу, укрывшись в тени, и стала ждать.

На арене в это время кружились белоснежные пудели в великолепных розовых пачках, с большими розовыми бантами на головах. Они низко поклонились и под громовые аплодисменты ушли за кулисы на длинных задних лапах. Сразу же начался следующий номер: из боковых проходов выбежали на арену больше десятка клоунов. Один из них столкнулся с седой француженкой и незаметно сунул ей небольшой конверт. Они успели шепотом обменяться несколькими фразами по-английски.

— Почему все это тянется так долго? — спросил клоун.

— Мы не можем это выяснить. Ощипанный говорит, что на них пора нажать и установить для Лэнгли жесткий срок.

— Нам понадобится время для подготовки. Три дня. — Француженка посмотрела на толпу зрителей на трибуне. — В воскресенье вечером, в восемь часов. Годится?

— Хорошо. Установи контакт с немцами и скажи им, пусть будут готовы. Их предложение почти такое же выгодное, как американское.

Клоун быстро огляделся, сделал сальто назад, точно встав на ноги, обутые в громадные башмаки, и громко сказал по-французски:

— Пардон, мадам! Надеюсь, вы получите удовольствие от представления!

Он бросился на арену, а женщина устало взобралась на трибуну. Она внимательно наблюдала за выступлениями и аплодировала вместе со всеми. Во время перерыва пожилая женщина покинула шатер и зашагала по улицам Сен-Дени, стараясь определить, нет ли за ней слежки. Наконец она вошла в метро. Сев в поезд, женщина направилась в глубь вагона и в одиночестве уселась на скамью. Когда поезд тронулся, старуха склонилась над своей сумкой. Влажной салфеткой она стерла с лица морщины, удалила болезненную желтизну, а когда вагон опустел, стянула седой парик, и на мгновение показалось чудесное лицо, обрамленное золотисто-каштановыми волосами. Но она тут же скрыла глаза темными очками и стала смотреть в окно.

Наконец женщина встала и пошла к выходу. Одним быстрым движением она выскользнула из свитера и бросила его в сумку поверх парика. Ступив на платформу, достала из той же сумки два тома Виктора Гюго и сунула их под мышку так, чтобы видна была лицевая сторона обложки.

В дешевом платье из хлопчатобумажной ткани с неясным цветочным рисунком она выглядела как обычная студентка университета. Войдя в забитое людьми, кипящее суетой здание Северного вокзала на рю де Дюнкерк, она смешалась с огромной толпой туристов, обеспокоенных возможной забастовкой транспортников. Если за женщиной все же увязался «хвост», ей ничего не стоило оторваться от него среди множества людей. Она оставалась в толпе до тех пор, пока не оказалась поблизости от туалета. Она вошла в кабинку и, заперев дверь, постояла немного, переводя дыхание. Сердце у нее колотилось. В последние два месяца ей приходилось тяжело, но дело того стоило. Кроме того, риск, ощущение опасности подхлестывали ее, действуя как допинг.

Женщина сняла грубые башмаки на деревянной подошве, стянула с загорелых ног мокрые от пота нейлоновые чулки, сбросила дешевое платье в цветочек и надела другое — узкое, черное, из льняной ткани, с вырезом на спине. Простой покрой платья лишь подчеркивал стройность ее фигуры и впечатляющую грудь. Последним штрихом стали легкие черные туфли на высоком каблуке. Она всегда появлялась в Тур-Лангедок именно в этом наряде — он был настолько приметен, что, сменив его, можно было легко уйти от наблюдения.

Женщина нанесла на лицо косметику, расчесала волосы, и они мягкими локонами легли на плечи, побросала в сумку все, что с себя сняла. Затем надела огромные солнцезащитные очки и вытащила из сумки небольшую косметичку из черной ткани с бледно-лиловыми полосами. В нее она сложила косметику, деньги, поддельное удостоверение личности, пистолет системы «вальтер» и конверт, полученный от клоуна.

Выйдя из кабинки, женщина бросила пять франков в тарелочку смотрительницы. Потом она заперла хозяйственную сумку в одной из ячеек камеры хранения, завершив тем самым свое перевоплощение.

Через полчаса молодая прекрасная француженка в огромных темных очках оказалась в районе респектабельных небоскребов неподалеку от вокзала Монпарнас на левом берегу Сены. Даже на улице было слышно жужжание мощных кондиционеров, сражавшихся с августовской жарой. Высокая и длинноногая, она шла по испещренной длинными полуденными тенями улице, не обращая внимания на восхищенные взгляды мужчин.

Войдя в Тур-Лангедок, где располагались приемные дорогих врачей, офисы архитекторов, юристов и аудиторских фирм, она прошла мимо полированных стальных дверей нескольких лифтов и остановилась около последнего, у него не было кнопки вызова. Ключом она открыла небольшую дверцу в стене и набрала известный ей код. Несколько видеокамер с дистанционным управлением направили на нее свои объективы, чтобы установить, соответствует ли введенный код личности посетителя.

Наконец двери лифта открылись. Женщина поднялась на самый последний этаж, не обозначенный даже на чертежах плана здания, хранящихся в городских архивах. Зеркальные стекла Тур-Лангедок делали невозможной попытку определить количество этажей снаружи. Очень немногие люди знали о существовании этажа, на который поднялась женщина в черном платье с вырезом на спине. Впрочем, так и должно было быть.

Мало кому было известно и то, что на самом деле зданием владело ЦРУ, а на последнем этаже располагалась парижская штаб-квартира агентства.

Процедура была всегда одинаковой. Сначала девушка отдавала сотрудникам агентства конверт с последней информацией от Хищника. Затем ее приглашали присесть в одно из плетеных кресел, расставленных вокруг современного стеклянного кофейного столика. Сотрудники предложили ей выпить кофе или чего-нибудь еще на ее вкус. Она отказывалась — одному Богу известно, чего они могли подмешать ей в пищу или напиток. Она никогда не выпускала из рук косметичку: «жучок» могли подсунуть куда угодно — в ручку, в губную помаду, даже в кредитную карточку. Она была уверена, что все, что происходит в этой комнате, фиксируется магнитофонами и видеокамерами и по спутниковой связи передается руководству Лэнгли.

Женщине были знакомы кое-какие помещения гигантской, словно склад, территории последнего этажа здания. До того, как она перестала работать на ЦРУ и перешла на сторону Хищника, ей приходилось работать в Париже и бывать на самой верхотуре Тур-Лангедок — в лаборатории, где стоял резкий запах формалина, в центре связи с его мониторами во всю стену и миганием разноцветных лампочек, а также в компьютерном центре, где с помощью ЭВМ трехмерные рисунки из тонких линий превращались в изображения людей, оружия и местности. Помимо этого, на этаже располагались небольшое помещение для совещаний с экранами на стенах и обилием всевозможных карт и комната отдыха, где сотрудники агентства в случае необходимости могли поспать.

Сейчас она находилась в комнате для приема гостей. Двое сотрудников вели с ней вежливую беседу, и она проявляла ответную вежливость, поддерживая ее. Для них она была изменницей, предавшей свою страну и Лэнгли, перейдя на сторону убийцы с самой дурной репутацией. Она понимала это, но их отношение не вызывало у нее ответной враждебности. Их это раздражало, она не чувствовала ни вины, ни смущения.

Женщина перешла к делу.

— Это последнее сообщение, которое вы получаете от Хищника. — Она внимательно оглядела их. — Он доказал собственную ценность. Либо мы приезжаем в США в восемь часов вечера в воскресенье, либо отправляемся куда-нибудь в другое место.

— Но это означает, что остается всего три дня, — возразил один из сотрудников.

— Это слишком короткий срок, — поддержал его второй.

— Данное условие обсуждению не подлежит, — сказала она, пожав плечами.

— Не мы принимаем решение, — сказал первый агент. — Посмотрите, как много времени занимает у Лэнгли эта процедура в других случаях. С Аркадием Шевченко, например, она длилась три года.

— А для вас это всего несколько недель, — напомнил второй.

ЦРУ отличалось особой осторожностью в вопросах предоставления убежища, поскольку те, кто его добивался, нередко не проявляли соответствующей готовности к сотрудничеству или были напичканы дезинформацией. Но в Лэнгли уже убедились в ценности сведений, которыми обладал Хищник, а его намерение выложить их полностью, без всякой утайки было очевидно.

Женщина раздраженно повела плечами, и взгляды обоих сотрудников невольно скользнули по ее груди. Это вызвало у нее раздражение. Она холодно улыбнулась и заявила:

— Скажите Хьюзу Бремнеру, что игра закончена. Все, хватит. У нас есть неплохое предложение от другой страны. Мы связались с ними, и они готовы предоставить нам убежище начиная с воскресенья. Так что это ваш последний шанс. Либо в воскресенье, либо мы отправляемся в другое место.

Был четверг, так что у американцев оставалось достаточно времени, чтобы устранить все бюрократические затруднения, которые могли быть вызваны ускорением графика реализации сделки.

— Мы передадим ваши требования руководству.

— Ответ должен быть готов завтра к полудню. Если он не будет положительным, вы никогда больше ничего не услышите о Хищнике.

Она встала и пошла к лифту. Оба агента тоже вскочили и последовали за ней.

— Где оставить информацию на этот раз? — спросил один из них.

Когда дверь лифта открылась, женщина обернулась и назвала тумбу для объявлений в районе Сен-Жермен-де-Пре, добавив, что зашифрованный текст должен выглядеть как любовная записка, адресованная Мишель. Она каждый раз меняла места обмена информацией и предпочитала старомодный шифр электронным посланиям, источник которых легко можно было отследить.

Агенты кивнули. Женщина еще раз взглянула на них и вошла в кабину.

— Оревуар, месье, — сказала она на прощание.

Лифт понес ее вниз. И ей страшно захотелось как можно скорее затеряться на летних улицах Парижа среди булочников, цветочниц, продавцов фруктов и гуляющих людей.

Хьюз Бремнер наблюдал сквозь картину за сообщницей Хищника. Картина, оживлявшая казенную обстановку, на самом деле была односторонним окном. Он вспомнил, как в результате долгих переговоров удалось убедить Арлин Дебо, директора ЦРУ, что США необходимо заполучить в свою собственность архив грязных тайн киллерской деятельности Хищника.

В конце концов сама Дебо сумела преодолеть щепетильность президента, и Хьюз получил добро на проведение этой операции.

Еще несколько минут назад Бремнер контролировал ситуацию. По утвержденному графику один за другим в Лэнгли поступали соответствующие протоколы, операция «Маскарад» шла своим чередом. Теперь Хищник спутал все карты.

Проклятая перебежчица сообщила о его ультиматуме. Но «Маскарад» еще не вошел в свою заключительную фазу! Операция закончится, когда все важные мероприятия осуществятся.

Бремнеру позарез был нужен Хищник, он должен был любой ценой добраться до него первым.

В замаскированный динамик он приказал сотрудникам принести ему материалы, доставленные связной. В приемной было две двери. Одна вела к лифту. Другая, бронированная, — в коридор, тянущийся по всей длине этажа. Пользуясь своими ключами и персональными кодами, двое агентов открыли ее, вручили шефу конверт и занялись своей обычной работой.

Бремнер отдал последнее сообщение Хищника на расшифровку и поспешил в комнату электронного наблюдения.

За посредницей террориста следили его лучшие люди, и сегодня они должны были во что бы то ни стало выйти на Хищника с ее помощью. Как только Хищник перестанет существовать, завершающая стадия операции «Маскарад» станет неизбежной, а крупнейшая за всю карьеру Бремнера операция «Величие» не будет больше подвергаться угрозе срыва.

До сегодняшнего дня за связной Хищника, как это принято в подобных случаях, следовали три человека, к которым время от времени подключался четвертый, однако женщине всегда удавалось уйти от них. На этот раз Бремнер отрядил двоих мужчин и женщину, которым предстояло вести связную пешком, мужчину и двух женщин — в машинах, и еще добавил к ним двух агентов в фургоне со спецоборудованием, выглядевшем как грузовик, развозящий пирожные по кондитерским.

Бремнера бесило, что, находясь в Тур-Лангедок, женщина никогда ничего не ела и не пила. В ее поведении чувствовалась солидная школа Лэнгли. А в ЦРУ появилась новинка — металлический порошок без вкуса и запаха, его можно было смешать с любой пищей. Если порошок попадал в пищеварительный тракт объекта наблюдения, можно было без всяких проблем следить за передвижениями последнего при условии, что наблюдатель находится не более чем в полумиле от него. Если бы этот фокус удалось проделать с ней, она привела бы агентов ЦРУ к Хищнику.

Когда женщина вышла из здания и люди Бремнера умело взяли и повели ее, сам Бремнер направился к двери.

— Я буду в своем офисе, — сказал он операторам, чьи взгляды ни на секунду не отрывались от мониторов. — Если у вас появится хотя бы малейшее подозрение, что мы приближаемся к цели, позвоните мне немедленно.

Покинув Тур-Лангедок, женщина сразу же обнаружила тех, кто следовал за ней, и была удивлена их численности. Делая вид, что никого не заметила, она спокойно шла по тротуару. Ничем не показала она и того, что увидела Ощипанного. Его присутствие на некотором удалении от нее было рассчитано на тот случай, если произойдет что-либо непредвиденное — как бы хорошо ни был подготовлен агент и как бы осторожно он ни действовал, в жизни всегда есть элемент случайности. Вечером она должна была оставить для Ощипанного в условленном месте информацию о сегодняшних переговорах. Женщина была настроена решительно: так или иначе, в США или в какой-то другой стране, но они получат убежище к вечеру воскресенья.

Связная прошла по многолюдной рю де Вожирар, миновала уличных торговцев и саксофониста на углу, направляясь в Люксембургский сад. Люксембургский дворец был построен в семнадцатом веке и первое время служил резиденцией Марии Медичи. Теперь во дворце заседал французский сенат, а аллеи пышной зелени стали раем для прогуливающейся публики. Войдя на территорию сада, женщина тоже стала медленно фланировать среди искусственных фонтанов и великолепных пышных клумб, затем остановилась у кафе, купила сосиску и банку кока-колы и, устроившись в тени на скамейке, принялась за еду.

Так она провела примерно два часа, и к этому времени те, кто за ней следил, очевидно, либо расслабились, либо занервничали. В любом из этих случаев они не могли работать так квалифицированно, как раньше. Женщина вышла из сада и пошла назад той же дорогой, словно решила вернуться в Тур-Лангедок. Однако вместо этого на бульваре Вожирар она неожиданно нырнула в помещение вокзала Монпарнас. Теперь у нее на хвосте могли удержаться только те, кто преследовал ее пешком. Здесь за ней вряд ли удалось бы угнаться даже Ощипанному.

Она нырнула в проход между огромной колонной и журнальным киоском. Еще пять длинных шагов — и она уже была прикрыта с трех сторон двумя другими киосками и деревянной будкой телефона-автомата. Увидеть ее теперь не было никакой возможности.

Однако ей не хотелось испытывать судьбу. Она мгновенно сняла туфли и оторвала высокие каблуки. Потом припудрила ступни, голени и кисти рук серой пудрой, по виду напоминающей пыль, снова сунула ноги в туфли, расправила спрятанные под платьем черные леггинсы, теперь обтянувшие ее от талии до щиколоток. Затем, расстегнув совершенно незаметную «молнию» на платье, отделила нижнюю его часть.

Дважды она видела, как люди Бремнера проходили неподалеку, в отчаянии пытаясь углядеть ее в многолюдной толпе. Наблюдая за ними, она продолжала действовать с той же быстротой: извлекла из-под газетного киоска ветхую накидку из черного сатина, добыла оттуда же темные очки со стеклами в виде сердца и оправой ядовито-розового цвета. Отстегнутую черную юбку обвязала вокруг головы. Одним движением наложила на губы вызывающе яркую помаду. Потом вывернула наизнанку косметичку, бледно-лиловое нутро которой было в пятнах оружейной смазки, пальцем растерла по зубам немного жидкости коричневого цвета. Преобразившись подобным образом, она вынула откуда-то длинную коричневую сигарету и развязной походкой, покручивая косметичку на руке, снова влилась в вокзальную толпу.

Один из агентов, находившийся неподалеку, уставился на нее. В его взгляде она увидела отвращение и в то же время некоторое любопытство. Это насторожило ее — любопытство профессионала всегда таило в себе опасность. Надо было попытаться убедить его, что отвращение в данном случае более уместно.

Держа во рту незажженную сигарету и покачиваясь, она подошла к нему вплотную и игривым тоном попросила прикурить. При этом приблизилась к нему настолько, что смогла отчетливо различить запах кофе, исходящий у него изо рта, это означало, что и он должен был почувствовать крепкий запах чеснока, распространяемый ею.

Агент продолжал смотреть на нее, но во взгляде его теперь была некоторая растерянность. Не теряя времени, она обнажила потемневшие зубы в отвратительной ухмылке и свободной рукой крепко ухватила его за гениталии сквозь брючную ткань.

Он отскочил назад, отбросив ее руку, она последовала за ним:

— О-ля-ля, такой красивый месье! Позвольте прикурить, и у вас появится шанс получить большое удовольствие! Конечно, не задаром…

Она снова попыталась схватить его за штаны, но он с омерзением отвернулся и отошел, продолжая наблюдать за толпой. Его не интересовало страшилище с небритыми подмышками, наверняка зараженное какой-нибудь дурной болезнью, насквозь пропитанное наркотиками и Бог знает чем еще.

В кабинете Бремнера на последнем этаже Тур-Лангедок наконец зазвонил телефон. Он снял трубку.

— Сэр, она… мы ее потеряли.

— Что?!

— Мы довели ее до вокзала Монпарнас, там было очень много людей, и она исчезла.

Бремнер слушал оправдания агента, охваченный холодным бешенством. Связная Хищника исчезла, а вместе с ней и последняя возможность убрать убийцу до предоставления ему убежища и тем самым устранить угрозу, которую таили в себе его будущие разоблачения.

— Расставьте людей вокруг вокзала и держите их там в течение ближайших двенадцати часов, — приказал Бремнер. — Она может отсиживаться внутри, дожидаясь, пока вы снимете наблюдение.

Едва он закончил отдавать распоряжения, как зазвонил другой телефон, и Бремнер сейчас же подумал о Гордоне. Незадолго до этого он в течение нескольких часов пытался дозвониться до Тэйта, но безуспешно.

— Гордон! Где ты был, черт подери?!

Гордон, отделенный от Бремнера огромным расстоянием, не ответил.

— Проклятие, что там у вас случилось?

— Сэр, у меня плохие новости, — с трудом проговорил Гордон. Опять последовала долгая пауза. — Женщина пропала. Она сбежала. И Ашер Флорес тоже.

Глава 20

Разгрузившись на свалке, Ашер направил машину в сторону города. Здесь у бензоколонки он высадил Лиз, отдав ей одну из кредитных карточек. Она выбрала старый «шевроле-каприс» за три тысячи долларов и подала продавцу пластиковый прямоугольник, в глубине души надеясь, что ЦРУ еще не успело установить контроль за карточкой или аннулировать ее. Вскоре владелец колонки принес карточку назад. Лиз поставила подпись: «миссис Ашер Флорес» и почему-то со стыдом подумала о том, как совсем недавно доверяла Гордону.

Она подумала, а не уехать ли ей без Флореса, но вспомнила, что у нее нет ни цента. Благодаря кредитной карточке Ашера можно добраться до Санта-Барбары, откуда придется начать поиск своего прошлого. Но в итоге по этой карточке Гордон обязательно выйдет на ее след.

Была и другая проблема: надо было решить, откуда начинать распутывать клубок, в котором сплелись Гордон, Лэнгли и Хищник. А Сара Уокер? Если такая женщина действительно существует, возможно, она нуждается в срочной помощи. Один из плюсов Флореса был в том, что он имел опыт, необходимый для разрешения подобных головоломок. А вдруг он каким-то образом связан с Гордоном? Что, если Ашер изменит свое отношение к ней или вообще с самого начала преследует свои цели? Лиз понимала, что, если она решит сделать ставку на Ашера Флореса и ошибется, она может потерять гораздо больше, чем свое прошлое.

Запустив двигатель, Лиз нахмурилась. До сих пор Флорес не сделал ничего такого, что было бы направлено против нее. Он раздобыл для нее досье из суперсекретной базы данных Лэнгли, помог ей бежать и спас ее в безвыходной ситуации с морскими пехотинцами. Кроме того, он не лез ей в душу, не пытался как-то выглядеть, а просто выкладывался до конца. Она сама слышала, как на Ранчо говорили о том, что Ашера переводят на Шпицберген.

Она покатила к выезду на шоссе, в раздумье барабаня пальцами по рулевому колесу. Что ж, это риск, на который ей придется пойти… Во всяком случае, пока. Она решила, что будет начеку, а пистолет будет все время держать под рукой.

Ашер ждал ее недалеко от свалки в чистых джинсах и рубашке.

Флорес прощальным жестом похлопал Гортензию по крылу, бросил свою спортивную сумку в багажник «шевроле» и забрался на пассажирское сиденье рядом с ней.

— Где это ты принял душ и раздобыл одежду? — подозрительно спросила она.

— Парень, который распоряжается тут, на свалке, разрешил мне воспользоваться его душем. А кое-что из одежды я взял с собой. У меня было немножко больше времени и возможностей для сборов, чем у тебя. У тебя есть во что переодеться?

— Ничего у меня нет, кроме того, что на мне, — ответила Лиз, трогая машину с места.

В следующем городке они остановились у магазина. Ашер купил Лиз джинсы, несколько футболок и ковбойские сапоги.

Элизабет осталась довольна покупками. Больше никаких юбок и блузок, думала она. И на некоторое время никакого камуфляжа тоже, хотя он все же лучше юбок и блузок. Лиз посмотрела на отражение в витрине, любуясь собой, — джинсы «Левис» сидели на ней как влитые. Флорес с любопытством посмотрел на нее. Она не могла понять, о чем он в этот момент думал.

Даже внешне Ашер был необычным человеком. Рост примерно такой же, как у Лиз, крепкое жилистое тело, в котором чувствовалось буйство укрощенной стальной волей энергии, шапка непокорных кудрей, кустистые брови и неожиданно прекрасный аристократический нос. Одежда вызывала у него раздражение и всегда выглядела помятой. Разговаривая, он резко жестикулировал, словно вел бой с невидимым противником. Лиз часто думала: за что его сослали на Ранчо?

В следующем по счету городишке они купили солнцезащитные очки. Ашер, кроме того, приобрел две широкополые стетсоновские шляпы. Лиз считала, что ей такая шляпа ни к чему, но он настоял на своем, пояснив, что все детали должны соответствовать общему образу. Потом он вручил ей черный краситель для волос и ножницы.

— Ты хочешь, чтобы я остригла волосы?

— Да, измени, пожалуйста, и цвет. Я, как видишь, отращиваю бороду, — сказал он и поскреб свой длинный заросший подбородок.

На этот раз он расплатился наличными. Выехав за город, они остановились, и Ашер тщательно натер землей их шляпы и обувь. Шляпы он выколотил, а потом показал Лиз, как счистить с обуви остатки земли шершавой веткой. Когда они закончили эту странную процедуру, их одежда стала выглядеть поношенной.

Они уже собирались снова сесть в машину, когда услышали стрекотание вертолета.

— Это Гордон? — спросила Лиз.

— Да, возможно, это его люди, — ответил Ашер, быстро найдя глазами кружащую вдалеке металлическую стрекозу.

Они вернулись под деревья и смотрели, как вертолет движется над дорогой по направлению к ним, зависает на некоторое время над гребнем горы и снова пикирует на шоссе. В течение долгих десяти минут он кружил над ними. Было ясно, что сидящие в вертолете внимательно рассматривают движущиеся внизу автомобили.

— Нам повезло, что мы не в машине, — пробормотала Лиз.

— Ага.

— Хорошо, что тебе пришло в голову купить шляпы.

— Я чувствовал, что в конце концов ты будешь этому рада.

Вертолет завис над пустым «шевроле», припаркованным у обочины, затем снова принялся обследовать шоссе. Лиз с шумом перевела дух.

— Такие вещи бодрят как нельзя лучше, — только и смогла сказать она.

Добравшись до следующего населенного пункта, они сменили «шевви» на старый фордовский пикап. Эта модель была особенно популярна в штате Колорадо. Флорес сел за руль, и они поехали на восток в густом потоке машин по федеральному шоссе 70. Лиз открыла досье на себя и Сару Уокер. В досье Сары она не обнаружила ничего нового для себя, в своем же нашла данные о трех последних годах своей жизни. Все было так, как говорил Ашер: она полюбила Хищника, перешла на его сторону, а в данный момент выступала в качестве посредника в его переговорах с ЦРУ. Лиз поежилась. Кто же лгал — Гордон или Лэнгли? И, ради всего святого, для чего эта ложь? Или, может быть, файл в компьютере Лэнгли был сфабрикован, чтобы убедить ее в том, что она действительно сумасшедшая?

Элизабет посмотрела на горный пейзаж за окном автомобиля. На секунду ей вдруг привиделись серебряные ручьи и пики гор под снежными шапками, пикники и долгие поездки по горным дорогам. Но откуда все это, если она выросла в Англии? Правда, напомнила она самой себе, иногда ее семья отдыхала на континенте.

Элизабет взглянула на Флореса, снова спрашивая себя, насколько она может ему доверять.

— Я не фальсифицировал твое досье, Сансборо. Если в нем и есть дезинформация, то я к этому не имею никакого отношения, меня в таком случае просто используют как инструмент, — сказал Флорес, словно угадав ее мысли.

Глаза его внимательно и безостановочно следили за дорогой и за небом. Он имел мгновенную реакцию и умел быстро соображать. Лиз искренне надеялась, что он был честен по отношению к ней.

Элизабет взяла досье Хусейна Шахид Нуна и стала читать вслух, вспоминая фотографии симпатичного юноши с гладкой смуглой кожей, серьезными глазами и черными волосами, падающими на лоб:

«В 1980 году в Пакистане состоялся референдум, в ходе которого была одобрена исламистская политика президента Зия-уль-Хака, а срок его полномочий продлен еще на шесть лет. Укрепив таким образом свои позиции, президент призвал к проведению парламентских выборов. Отец Хусейна Шахид Нуна, известный государственный деятель, объявил о выдвижении своей кандидатуры. Незадолго до выборов он отправился в Кембридж проведать сына и, будучи в Англии, погиб в автомобильной катастрофе. Он находился в машине один, свидетелей аварии не было. Согласно полицейскому протоколу, отец Хусейна съехал в кювет и, выброшенный из салона, умер в результате перелома шейных позвонков. Следователь заявил, что в момент аварии погибший был в состоянии сильного алкогольного опьянения. У властей не было оснований квалифицировать это происшествие иначе, нежели несчастный случай.

Шахид отказался поверить в официальную версию. Он заявил, что его отец был правоверным мусульманином, а мусульмане не употребляют алкоголь. Находясь в Кембридже, Шахид обвинил президента Пакистана в убийстве своего отца, обосновав это тем, что последний выступал в поддержку запрещенной Пакистанской народной партии.

Проведя собственное расследование, Шахид впоследствии объявил друзьям, что, по его данным, президент Зия-уль-Хак для убийства его отца нанял киллера по кличке „Хищник“. Когда вскоре после этого Шахид вернулся в Пакистан, чтобы проведать семью, пилотируемый им одноместный самолет потерпел аварию и рухнул на землю неподалеку от его дома в западной части Пакистана. В результате катастрофы Хусейн Шахид Нун погиб. Пакистанское правительство провело расследование. По версии следствия вышла из строя система подачи топлива, в результате чего произошла авария. Шахид растерялся и совершил ошибку в управлении, в результате которой самолет врезался в землю».

— Не верю я этой чепухе насчет того, что его отец был пьян, — прокомментировал Флорес. — Настоящие мусульмане действительно не пьют спиртного. Я вполне допускаю, что старик Зия мог организовать устранение их обоих. Это был просто дикарь. Он обожал красоваться в военной форме, обвешавшись медалями, которыми сам же себя и награждал.

— В тех материалах, которые мне давали, ничего не говорилось о какой-либо связи между Шахидом и Хищником, — заметила Лиз. — Такое впечатление, что все, что имеет отношение ко мне, так или иначе связано и с Хищником.

— Может быть, Гордон или кто-то еще не хотел, чтобы ты знала, что Хищник был причастен к гибели Шахида?

— Но почему?

Они продолжали ехать на восток. Тени, падающие на шоссе от придорожных деревьев, становились все длиннее, Теперь Лиз изучала уже данные о Гэррике Ричмонде. Он был типичным американским юношей — пресвитерианин, участник движения скаутов, капитан школьной футбольной команды, староста старшего класса. Гэррик получил стипендию в колледже, играл за него в футбол в амплуа защитника, с блеском закончил его, специализируясь на изучении экономики, затем получил фулбрайтскую стипендию в Кембриджском университете. Он был светловолос, красив и обаятелен — неудивительно, что Лиз полюбила его.

— О Господи, ты только послушай, — обратилась Элизабет к Ашеру.

«Дипломная работа Гэррика Ричмонда была посвящена систематизации информации о наемном убийце с международными связями по кличке „Хищник“. Ричмонд собирал газетные вырезки, контактировал с отделом открытой информации Лэнгли, встречался с представителями Интерпола и разведки США, Великобритании и Западной Германии. Благодаря проявленной инициативе он получил предложение по окончании учебы приступить к работе в Центральном разведывательном управлении. Предложение было принято. Пройдя необходимую подготовку, Гэррик Ричмонд переехал в Кембридж, где, продолжая учиться, начал сотрудничать с агентством. Там же, в Кембридже, он познакомился с Элизабет Сансборо, на которой впоследствии женился».

— Опять Хищник. — Флорес почесал голову. — Ничего не скажешь, он все время напоминает о себе.

— Смотри, как странно. И Шахид, и мой муж так или иначе занимались «расследованием» деятельности Хищника. Это не может быть совпадением. Но ни в моих разговорах с Гордоном, ни в моем досье об этом не было сказано ни слова.

— И среди множества людей именно тебя угораздило встретиться с Хищником, и именно в тебя он стрелял. Еще одно совпадение, не так ли? Бог мой, да может, и Гордон Тэйт был с ним как-то связан!

Лиз надолго задумалась, затем дочитала досье Гэррика. Он погиб именно так, как ей рассказывали, — его схватили, пытали, а затем убили боевики шиитского движения Джихад. Это в любом случае был трагический конец, но с его смертью было особенно трудно смириться — несправедливо, когда из жизни уходят такие молодые и такие талантливые.

Примерно в часе езды от Денвера они остановились у бензоколонки и заправились. Когда пикап снова выехал на шоссе, Лиз открыла материалы, посвященные Саре Уокер. Там был уже знакомый ей фотографический портрет — лицо без особых примет, без родинок, нос с легкой горбинкой. Она стала сравнивать его со своей фотографией.

— Немного похожа на тебя, — заметил Флорес. — Есть что-то общее в строении черепа.

— Она и есть я, болван.

— Она не Лиз Сансборо, а Сара Уокер.

— Может быть, кто-то в Лэнгли взял мое фото, сделал кое-какие косметические изменения, убрал родинку, и пожалуйста — получилось фото Сары Уокер, которое поместили в реальное досье на несуществующего человека.

— Так в Лэнгли не делается, — сказал Флорес и ткнул Лиз пальцем. — Если по легенде ты была Сарой Уокер, ее фотография выглядела бы в точности как твоя.

— Ты хочешь сказать, что такая женщина существует на самом деле?

— Это могло бы служить объяснением наличия двух разных фотографий.

— Я тоже об этом думала. Но если Сара Уокер существует, где она была все то время, пока я играла ее роль?

— Может быть, помогала Хищнику где-нибудь в Париже?

— Это было бы хоть каким-то объяснением. Но почему в Лэнгли решили дать мне ее имя и ее легенду в качестве прикрытия?

Лиз раздосадованно покачала головой и стала думать о Хищнике. Неужели она когда-то сотрудничала с Хищником? Нет, она сделала бы все, чтобы этого избежать. Элизабет уже заглянула в досье террориста, собираясь снова погрузиться в чтение, но вдруг почувствовала неладное.

— Ну, началось, — прошипел Флорес. — Давай-ка на пол, быстро!

Не задавая вопросов и не выражая неудовольствия, она скользнула вниз и сжалась в комок.

— Опять вертолет?

Ашер надвинул поглубже свой «стетсон» так, что поля почти закрыли лицо, и только потом ответил:

— Нет, машина. «Олдсмобайл-катласс». Один такой я видел на Ранчо. Он нас догоняет.

Глава 21

Пикап продолжал мчаться по шоссе. Лиз, скорчившаяся на полу, от напряжения снова начала обливаться потом. Она чувствовала себя беспомощной, и ее бесило то, что она вынуждена полагаться на Флореса.

— Ну что там? — нетерпеливо спросила она.

— Это сам Гордон! — Ашер с чувством выругался.

Сердце Лиз подпрыгнуло и заколотилось где-то у горла.

— Где он?

— Догоняет нас справа. Вертит башкой во все стороны так, как будто у него шея на шарнирах.

Флорес еще сильнее нахлобучил шляпу и поправил темные очки. Теперь поля «стетсона» почти соприкасались с оправой. И вдруг Лиз с испугом увидела, как лицо Ашера раздувается и его черты становятся тяжелыми и грубыми, причем поросль на его подбородке и щеках лишь усиливает неожиданный эффект. Теперь за рулем сидел плотный крепыш с черной бородой, несколько неотесанный на вид и совсем не похожий на сухого и жилистого Ашера Флореса.

— Где Гордон? — снова спросила Лиз.

— Уже почти рядом с нами. Я думаю, если бы он знал, что мы едем в этом пикапе, он бы давно уже попытался нас остановить. По тому, как он себя ведет, ясно, что он просто надеется наткнуться на нас. С ним, наверное, люди из отдела безопасности. Он собирается обогнать нас справа. Сейчас попробую убедить его поискать нас где-нибудь в другом месте.

— Не ввязывайся, езжай как едешь, — нахмурилась Лиз.

— А ну-ка поберегись!

Ашер включил сигнал правого поворота и резко бросил машину в соседний ряд.

— С ума сошел? — возмущенно зашептала девушка. — Перестраиваешься прямо у него перед носом!

— Именно так.

— Слушай, Флорес…

Она замолчала, ожидая услышать звук клаксона или скрежет покрышек, но до нее доносился лишь обычный ровный шум, характерный для оживленного многорядного шоссе.

— Ну что? — не выдержала она наконец.

Флорес внимательно смотрел в зеркало заднего вида.

— Кажется, он разозлился. Это мне как раз и нужно. Ага, вот он. Обгоняет меня слева и резко набирает скорость. Хочет заставить меня глотать поднятую им пыль.

— Ты что, играешь на его больном самолюбии?

Флорес, сузив глаза, смотрел вперед.

— Вот он. Видела бы ты, как он на меня глянул, прямо насквозь прожег. Продолжает ускоряться. Но ты все-таки пока оставайся на полу. Так, на всякий случай. Могут появиться и другие, так что извини.

— Никаких проблем, — сказала она с облегчением. — И потом, у тебя такой вид, что я бы не хотела, чтобы нас видели вместе.

— А какой у меня вид? — спросил он с любопытством.

— Неандертальский, — честно призналась она.

— Спасибо. Мне было нелегко научиться демонстрировать мое истинное лицо.

Он самодовольно ухмыльнулся, и на какой-то момент Лиз ощутила необычное чувство защищенности.

Машина продолжала мчаться по шоссе. Свернувшись на полу, как кошка, Элизабет разложила досье Хищника и стала его изучать. Быстро пробежав распечатанные материалы из Лэнгли, она вернулась к началу, чтобы перечитать вводную часть.

«Наемный убийца, действующий на территории многих стран и называющий себя Хищником, родился предположительно в конце 30-х годов. Вероятно, один из его родителей был американцем, поскольку, согласно докладам информаторов, его английской речи характерен американский выговор. Кроме английского, он говорит практически без акцента по крайней мере еще на четырех языках — немецком, французском, итальянском и испанском.

Предполагается, что его настоящее имя — Алекс Боса. Фамилия Боса может принадлежать венгру, итальянцу, португальцу, испанцу, а также уроженцу любой южноамериканской или центрально-американской страны, такой, например, как Куба. Тем не менее принято считать, что он итальянец».

Лиз пересказала Флоресу то, что прочла.

— И еще:

«По всей видимости, в конце 50-х годов Хищник вступил в продолжительную связь с женщиной».

— Женился?

— Тут не сказано. Интересно, что потом случилось с этой женщиной? А я думаю еще о той женщине в Париже, которая называет себя Лиз Сансборо. Знает ли она, во что впуталась?

— Можно поставить вопрос по-другому: в состоянии ли она из этого выпутаться?

— Тут ты прав, — согласилась Лиз и стала читать вслух:

«Хищник приобрел известность в период заключительного этапа революции на Кубе, в результате которой 1 января 1959 года Фидель Кастро сверг режим Батисты. Уже после переворота до одного из оперативных работников ЦРУ дошли слухи, что некий ранее неизвестный киллер по кличке „Хищник“ устранил одного из представителей высшего военного руководства режима Батисты, таким образом облегчив победу Кастро.

На Хищника также возложена ответственность за инцидент в Вене, где в декабре 1975 года было совершено нападение на участников сессии стран ОПЕК, в результате которого были убиты министры нефтяной промышленности трех государств.

Предполагается, что именно Хищник совершил в конце 70-х годов убийство председателя западногерманской ассоциации предпринимателей Ганса Мартина Шлейера.

В 1978 году в Лондоне он убил известного болгарского писателя-эмигранта Георгия Маркова, которого уколол зонтиком и ввел в бедро микроскопическую капсулу с ядом».

— Этот случай я помню, — мрачно сказал Флорес. — Я изучал это дело, еще когда проходил обучение. Почти идеальное убийство. Все выглядело как сердечный приступ. Но, к счастью, патологоанатом что-то заподозрил.

— А как он мог что-то заподозрить?

— Он был очень внимателен во время вскрытия и обнаружил в бедре странное неспецифическое кровоизлияние. Когда об этом стало известно, кто-то вдруг вспомнил, что видел, как какой-то человек столкнулся с Марковым на улице незадолго до его смерти. Удалось установить примерный состав вещества — это был сильнодействующий растительный яд.

После этого убийства в разведках многих стран начался переполох. Спецслужбы почувствовали свою уязвимость перед обвинениями в том, что это их рук дело. В конечном итоге все свалили на болгар. О том, что это сделал Хищник, в ЦРУ узнали только потому, что он сам сообщил об этом. Это произошло уже после того, как врач понял, что к чему, но до того, как всему миру стало известно, что Марков убит, а не умер от сердечного приступа.

— Этот Хищник просто душка, — усмехнулась Лиз и продолжила чтение:

«В 1981 году Хищник организовал взрыв бомбы в помещении радиостанции „Свободная Европа“ в Мюнхене. В результате взрыва четыре человека получили серьезные ранения.

По некоторым данным, в 80-е годы Хищник поселился в Восточном Берлине. Принято считать, что он несет ответственность за взрыв в здании французского культурного центра в Западном Берлине в 1983 году, в результате которого один человек погиб. Согласно докладам восточно-германской секретной службы ШТАЗИ, правительство ГДР и сама ШТАЗИ обеспечивали охрану Хищника на уровне, предусмотренном для лиц, находящихся в стране с официальным визитом».

— Ну и дела! — присвистнул Флорес. — Значит, в 80-е годы он жил в Восточном Берлине и коммунистическое правительство об этом знало?

— Согласно этому досье, он находился там до того момента, когда рухнула Берлинская стена. Здесь говорится, что он без всяких помех занимался своими делами и при этом жил в квартире йеменского дипломата, пользуясь услугами шофера, нанятого для него сирийцами. О его пребывании в Восточном Берлине, судя по всему, было известно только четырем представителям высшего руководства страны.

— Да-а, — протянул Ашер, подумав немного. — Уж если ШТАЗИ не только позволила ему у них осесть, но и обхаживала его как малое дитя, значит, он и в самом деле ценная фигура. Тем труднее его найти, а тем более захватить или уничтожить. Сейчас я хочу понять вот что: во-первых, почему он кинулся именно в Восточный Берлин, а во-вторых, почему он оттуда уехал.

— Интересно, куда он отправился потом?

— Хороший вопрос. Читай дальше.

«Одной из особенностей действий Хищника является то, что приписываемые ему убийства неоднократно происходили почти одновременно в разных, далеко отстоящих друг от друга точках земного шара. В некоторых развивающихся странах это вызвало у людей страх и стало причиной слухов о его сверхъестественных способностях. Более рациональным объяснением этих фактов является возможное использование Хищником хорошо обученных и преданных ему людей».

— Ну да, это действительно непросто — ловить его, когда он в одно и то же время находится в двух разных полушариях, — фыркнул Ашер.

— Ты думаешь, он подготовил себе помощников?

— Вполне возможно. Он ведь стареет. Хотя на его месте я бы не стал жертвовать благоразумием ради репутации и действовал бы в одиночку. В таких делах прежде всего думают о безопасности, а уже потом о деньгах. Как только кому-то становится известно что-нибудь, кроме твоей агентурной клички, ты становишься уязвимым.

— А может, никто ни о чем и не знает. Может, он и в самом деле работает одновременно в двух разных полушариях, как я. Я же ведь нахожусь одновременно и здесь, и в Париже.

— Ты права. Все это очень смешно.

Лиз позволила себе улыбнуться и снова принялась читать:

«Три года назад Хищник познакомился с оперативным работником ЦРУ Элизабет Сансборо, которая в тот момент выполняла задание агентства в Лиссабоне. Между ними возникла любовная связь. Сансборо прекратила свою работу на ЦРУ и стала сотрудничать с Хищником. Вероятно, к этому моменту он приостановил свою деятельность, однако неизвестно, связан ли этот акт с влиянием на него Сансборо. Причиной также могло послужить ранение или нежелание (либо неспособность) Хищника продолжать осуществление террористических акций в атмосфере политических изменений, характерных для периода после окончания „холодной войны“. Нельзя исключать возможность того, что его уже нет в живых».

— Господи, до чего же мне надоели разговоры о том, что я его подружка, — раздраженно вздохнула Лиз.

— Ну что ж, может быть, ты убедила его прекратить убивать людей. Это должно вызывать у тебя чувство глубокого удовлетворения.

Лиз недовольно уставилась на Ашера:

— Знаешь, Флорес, ты просто мастер доставать людей.

Вместо ответа он лишь шевельнул бровями и спросил:

— Есть там еще что-нибудь стоящее?

— Длинный перечень убийств, которые приписываются Хищнику. Но прямых доказательств, подтверждающих его причастность к преступлениям, до сих пор нет.

Лиз зачитала весь список, они поговорили еще какое-то время, обсуждая некоторые из упомянутых в досье случаев. Наконец Лиз отложила материалы. В течение следующих двух часов она дремала, свернувшись на полу. За это время Ашер заметил еще три машины, в которых сидели люди с Ранчо, однако благодаря способности Флореса изменять внешность они, как и Гордон, не обратили на пикап никакого внимания. Это несколько подбодрило его, но он чувствовал, что впереди у них с Лиз гораздо более серьезные проблемы.

Стало смеркаться, и на темном бархате неба проступили алмазные россыпи звезд.

— Как думаешь, я могу перебраться на сиденье? — спросила Лиз.

— Давай. Двигаться можешь?

— Самой интересно.

Все тело Лиз буквально разламывалось от боли. Она с трудом выбралась наверх, потянулась и с наслаждением растерла руки и ноги. Даже во сне она думала о Хищнике и теперь решила поделиться с Ашером своими соображениями:

— Он либо псих, либо совершенно аморальный тип. Какое-то отклонение, социальная патология. В известном смысле его вполне можно назвать плотоядным животным, что вполне соответствует его кличке. Как нормальный человек вроде меня мог начать работать на него? Да еще в него влюбиться? Если в Лэнгли верят в это, для этого должны быть какие-то основания. Но доказательств у них нет. А мне что-то не хочется в это верить.

— Если ЦРУ стремится кого-то ввести в заблуждение, это обязательно должно быть в обоих досье. Так что в этом нет ничего удивительного.

— Да, но кого они пытаются водить за нос? Меня? Я как-то слышала на Ранчо присказку игроков в покер: если ты смотришь на партнеров по игре и не можешь определить, кто из них простак, которого будут потрошить, значит, это ты сам.

Заходящее солнце уже тонуло за горизонтом, окрашивая край небосвода в багрово-красные тона. Затем очень быстро начало смеркаться. Наконец наступила ночь. Взобравшись на перевал, они увидели распростершийся внизу Денвер, административный центр штата Колорадо. С этой точки город казался океаном дрожащих огней. Вид был великолепен, но они настолько изнервничались и устали, что не в состоянии были обращать внимание на эту красоту.

На окраине Денвера Ашер свернул с федерального шоссе и подъехал к дешевому мотелю, приткнувшемуся между скотными дворами и стадионом. Это было заведение того типа, куда приходят с дамами на час или на два, а потому портье за стойкой не задают лишних вопросов и не смотрят постояльцам в глаза. В таком месте Гордону Тэйту будет почти невозможно их найти.

Главными приметами улиц этого подозрительного района были обилие светящихся неоновых вывесок дешевых проституток и навязчивая ковбойская музыка. Влажный воздух, казалось, был буквально пропитан крепким запахом скота, человеческого пота и неудовлетворенных желаний.

Огромный Денвер, главный оазис цивилизации штата Колорадо, жил обычной ночной жизнью.

Ашер расплатился за комнату наличными, и они с Лиз внесли в номер свои вещи: его спортивную сумку, ее рюкзак и толстую папку с досье. Кондиционера в комнате не было. Лиз открыла окна и отправилась в ванную. Там она остригла и покрасила волосы, приняла душ.

Ашер тем временем поехал купить что-нибудь на ужин. Он заехал в китайский ресторанчик, который они заметили у выезда с шоссе. Всего в десяти шагах от него стояла телефонная будка. Флорес притормозил, вынул из кармана мелочь и набрал номер. Через несколько секунд его соединили с Лэнгли. Оператор сообщил, что Хьюз Бремнер уже вернулся из Парижа. В Вашингтоне было за полночь, но Бремнер просил, чтобы Ашера, если он позвонит, переключили на его домашний номер.

Руководитель «Мустанга» снял трубку почти сразу же.

— Где ты находишься, Ашер? — спросил он. — Я беспокоился о тебе.

В голосе шефа слышались теплота и озабоченность, желание подбодрить и успокоить.

Ашер стал рассказывать по порядку.

Глава 22

— Я думаю, что вам не стоит доверять Гордону Тэйту, — начал Флорес свой разговор с Хьюзом Бремнером.

— Да, я предчувствовал нечто подобное, — ответил шеф. В трубке послышался тяжелый вздох. — Сегодня вечером, как только я вернулся, позвонил Эрни Пинкертон. Он сказал, что Гордон хочет отправить тебя на Шпицберген. Я позвонил на Ранчо, но мне сказали, что ты исчез. Объясни мне, в чем дело, Ашер.

— Мне кажется, Тэйт явно перестарался с Лиз Сансборо. Я не знаю, как эта женщина вписывается в сценарий с предоставлением убежища Хищнику, но…

— Ты уже знаешь об этом?

— Да, шеф, — подтвердил Флорес. Он не зря пользовался репутацией человека, умеющего решать проблемы без посторонней помощи. — Я вытащил кое-какие файлы из КМ-5 и обнаружил, что Сансборо перешла к нему три года назад. Не понимаю одного: как она может одновременно находиться во Франции и на Ранчо?

— Может. Речь идет об операции высшей степени секретности.

— Вероятно, имеет смысл ввести меня в курс дела и подключить к операции, шеф? Учтите, если Гордон превратит Сансборо в зомби, она гроша ломаного не будет стоить.

— Она нуждается в лечении.

— Да, но она заявляет, что не будет больше принимать лекарства.

— Следует ли понимать твои слова так, что она находится с тобой?

Ашер инстинктивно решил, что сейчас не следует говорить правду, но рассудок и привычка доверять шефу брали свое. Даже недавний проступок Ашера не повлиял на Бремнера, он ценил своего непослушного агента. И Флорес, и Бремнер знали, что ссылка на Ранчо — временная мера, скоро все вернется на свои места.

— Да, она со мной, — ответил Ашер.

— Верни ее. Привези ее назад. Это имеет огромную важность для национальной безопасности.

Слова о «национальной безопасности» давно уже стали дежурными. С давних времен они служили ширмой для неблаговидных поступков. Ричард Никсон пользовался ими, стремясь оправдаться в Уотергейтской истории. Рональд Рейган, Джордж Буш и бывший директор ЦРУ Билл Кейси прибегали к ним для тех же целей во время Ирангейтского скандала. Дело дошло до курьеза — в 1992 году сотрудники музея живописи Пентагона пытались использовать аргумент о национальной безопасности для оправдания собственной халатности, когда какой-то шустрый юнец умудрился пририсовать усы к написанному маслом портрету начальника штаба военно-воздушных сил.

Однако бывали случаи, когда ссылки на национальную безопасность имели смысл. Поэтому Ашер уже давно решил настороженно относиться к тому, что говорят люди, произносящие это заклинание. Он разбирался до конца в любой ситуации, возникавшей по ходу дела.

— Сумасшедшая имеет огромную важность для национальной безопасности? В это как-то трудно поверить, — заметил Ашер.

— Ты что, влюбился в нее, что ли?

Бремнер всегда говорил спокойно и хладнокровно, но на этот раз Флорес почувствовал в его голосе скрытое напряжение.

— Пока нет. Думаете, имеет смысл?

— Прекрати, Ашер. Ведь совершенно очевидно, что эта женщина не в себе. Поверь мне, что это так. Она может какое-то время вести себя совершенно нормально, а потом вдруг потерять чувство реальности. Если ты не привезешь ее назад, ты с ней нахлебаешься. Она нам нужна. Лечение ей поможет. Пойми, если бы она была здорова, она участвовала бы в операции наравне с другими. Но, поскольку она больна, мы должны помочь ей, чтобы потом она могла помочь нам.

Бремнер умел убеждать. Однако Ашер не мог забыть, как отчаянно сопротивлялась Лиз, когда доктор собирался сделать ей укол, ее решительность, когда она сбежала из лагерного лазарета, ее дикий ужас при виде приближающихся вертолетов. Он видел, как она внимательно изучала досье, своими ушами слышал ее вполне логичные и обоснованные вопросы.

Если она действительно не в себе, почему же все выпавшие на ее долю испытания не смогли заставить ее «утратить чувство реальности», как выразился Бремнер?

— Я подумаю, шеф, — заявил наконец Ашер. — Но если я привезу ее, то сдам вам, а не Гордону Тэйту.

— Разумеется. — Голос Бремнера звучал понимающе. — Это надо сделать быстро, самое позднее завтра. Позвони мне, я тебя встречу.

Они попрощались. Хьюз Бремнер хорошо отозвался о работе Ашера в Лэнгли, о ценности его вклада в общее дело, о его надежности, честности и неутомимости. Кроме того, он пообещал отменить приказ об откомандировании на Шпицберген и отправить Ашера на оперативную работу в тот регион, в который он пожелает.

— Только привези ее ко мне, Ашер, — снова сказал Бремнер перед тем, как повесить трубку.

Флорес не мог припомнить ни одного случая, когда бы его сдержанный шеф был так многословен и щедр на комплименты. Он проехал еще два квартала до китайского ресторанчика, купил еду и вернулся в мотель. К этому времени Лиз уже вышла из ванной и теперь щеголяла в футболке и полотенце, обвязанном вокруг талии. Ее коротко остриженные волосы были перекрашены в черный цвет. Глядя на нее, Ашер все еще колебался. Он был уверен в том, что она так же здорова, как и он, возможно, она была куда более нормальной, чем Гордон Тэйт. С другой стороны, он чувствовал, что она действительно нужна Бремнеру.

— Как гадко.

Лиз состроила гримасу, глядя на свое отражение в висящем на стене пыльном зеркале. Она надела темные очки, зачесала еще влажные волосы назад, открыв уши, и защелкнула на мочках ярко-зеленые пластмассовые клипсы.

— Нашла в ящике стола, — пояснила она. — Как я тебе?

Выглядела она как красотка из дешевого заведения — девушка сомнительного поведения, стремящаяся иметь имидж стильной женщины.

— Тебе не хватает только трехдюймовых ногтей, оранжевой помады и красных штанов в обтяжку, — хохотнул Флорес.

— Тогда порядок, — успокоилась Лиз.

Лиз и так была худощавой, но события последних дней истончили ее еще больше. Она как будто вся состояла из локтей, коленок и тонких лодыжек, обтянутых кожей. Шея ее, казалось, удлинилась и стала совсем хрупкой, исчезла округлость плеч, красивая грудь опала и словно присохла к грудной клетке, пальцы стали костлявыми. Актеры знают, как сильно эмоции влияют на физическое состояние человека и его внешность. Ашер, который гордился своей способностью пользоваться актерскими приемами в оперативной работе, видел перед собой наглядный пример этого влияния.

Он не замедлил поделиться своими мыслями с Лиз:

— Воображение и способность перевоплощаться — для агента очень важная вещь. Их здорово умеют использовать актеры. Ты помнишь, как Пол Ньюмэн в каком-то фильме играл бродягу? Он действительно был так похож на бродягу, что его никто не мог узнать.

Лиз слабо улыбнулась.

— В моем случае изменение внешности было вызвано объективными обстоятельствами. На Ранчо меня этому не учили, — возразила она.

— А зря. Надо бы включить это в программу, — улыбнулся Ашер в ответ.

Они съели пирожки, ловко скрученные из тончайшего теста, суп и двойные порции мяса в устричном соусе. Китайского пива не оказалось, в наличии было только пиво «Коорс». Что поделать, они как-никак находились на территории империи Адольфа Коорса. Лиз выпила две бутылки, Ашер — три. В жару за неимением лучшего и это пиво оказалось вполне сносным.

Затем Лиз не мешкая залезла в постель. Под подушку она сунула «беретту».

Ашер достал из спортивной сумки «гансайт» 9-миллиметрового калибра. Недавно «гансайт» был модифицирован и из тяжелого армейского пистолета превратился в настоящее боевое оружие с крупной мушкой, легко срабатывающим спусковым крючком, гладким, без лишних выступов корпусом, что было очень удобно в момент выхватывания. Налюбовавшись своим личным оружием, он так же, как и Лиз, сунул его под подушку.

— Что будем делать завтра? — спросила Лиз спокойным и бодрым голосом.

Ашеру нравилась ее способность быстро приходить в себя после потрясений.

— Смотря какая у нас цель, — ответил он, повернулся к ней спиной, выключил свет, быстро разделся и забрался в постель.

— Сможем ли мы получить помощь из Лэнгли в обход Гордона? — спросила она.

— Может быть.

— К кому мы можем обратиться?

— Моего шефа зовут Хьюз Бремнер. Он руководит «Мустангом». Вот к нему мы и пойдем.

Лиз попыталась представить себе, чем может обернуться участие Бремнера в этом деле. Конечно, если он вмешается, это избавит их от многих неприятностей и хлопот. И в то же время он был заинтересованным лицом, поскольку имел отношение к операции, связанной с Хищником, и намеревался использовать в этой операции ее.

— Я помню это имя — Хьюз Бремнер, — снова подала голос Лиз. — Гордон говорил, что он наблюдает за моими успехами в обучении и что он во мне очень заинтересован. Насколько я понимаю, Бремнер — важная шишка. Все это время, когда я была в лагере, Гордон ежедневно слал ему по факсу отчеты о том, как у меня идут дела.

Да, подумал про себя Флорес, должно быть, ей отведена важная роль в операции высшей категории секретности. Но опять-таки: если Хищник собрался сдаваться и просит убежища, зачем вся эта суета? Ашер полежал еще какое-то время, стараясь услышать ее дыхание. Затем он заснул, сжимая рукоятку пистолета.

Пятница

Лиз снились незнакомые страны: то жаркие пустыни, то бескрайние просторы, покрытые снегом и льдом. Во сне она была сразу двумя Лиз Сансборо — одна была женой Хищника, другая замужем за Гордоном. Она чувствовала себя беспомощной и такой же злой и порочной, как они. Ей хотелось умереть.

Она проснулась в холодном поту, подхлестнутое страхом сердце отчаянно билось. Красно-желтые отблески неоновой вывески мотеля проникали сквозь оконные проемы и окрашивали комнату в тусклый красный цвет. Одно из окон все еще было открыто. С проходящего неподалеку федерального шоссе доносился шум машин, а в воздухе стоял ощутимый навозный запах и специфический смрад бойни.

Лиз глубоко дышала, стараясь преодолеть свой страх. На нее снова навалился сон, веки отяжелели. Приближался рассвет. Она закрыла глаза и вдруг вспомнила, что несколькими мгновениями раньше что-то привлекло ее внимание, когда она смотрела в распахнутое окно. Ей почудилось, или она действительно заметила какое-то движение?

Глаза ее мгновенно открылись. Не поворачивая головы, она обследовала комнату боковым зрением и наконец увидела то, что искала, — густую, слишком густую тень в углу у шкафа. Ей показалось, что она разглядела руку с пистолетом.

Страх сковал ее, но она тут же вспомнила, чему ее учили на Ранчо. Притворяясь спящей, Лиз вздохнула и, издав тихий стон, перевернулась на бок. Рука ее скользнула под подушку и охватила рукоять «беретты». Резким движением она выхватила пистолет.

Глава 23

Лиз нажала на спусковой крючок, одновременно с выстрелом скатившись с кровати на пол. Ей показалось, что от грохота вздрогнули стены. В ту же секунду пуля, прилетевшая оттуда, где прятался незнакомец, угодила в матрац. Неизвестный выстрелил вторично, на этот раз продырявив матрац Ашера.

— Флорес! — вскрикнула Лиз.

Она напряженно вглядывалась в темноту. Еще одна пуля с визгом пролетела где-то рядом с ней — видимо, целились на звук ее голоса. Лиз поползла под кровать, чувствуя, как рваный линолеум врезается ей в бедра. Оказавшись по другую сторону кровати, она приподнялась.

Раздались еще два выстрела — один справа, другой слева от Лиз. Жив, с радостью подумала она о Флоресе. Скорее всего один из выстрелов был его, но вот какой? В красноватой мгле ничего нельзя было разглядеть.

Лиз заползла под кровать Ашера. Она слышала, как неподалеку от нее кто-то движется, стараясь не шуметь. Еще два выстрела разорвали тишину. Было ясно, что противники переменили позиции. В темноте рядом с дверью Лиз увидела чьи-то ботинки. Это не мог быть Флорес — он должен был остаться босиком. Незнакомец, судя по всему, низко пригнулся, скрываясь в тени, отбрасываемой столом. Лиз направила ствол «беретты» туда, где, по ее расчетам, должны были быть ноги, — ей хотелось взять нападавшего живым, чтобы допросить его.

«Беретта» рявкнула. Выстрел болью отозвался в руке, от отдачи она даже лязгнула зубами. Послышались стон и звук падения тяжелого тела.

— Флорес! Где ты? — снова крикнула Лиз.

— Со мной все в порядке, — раздался его голос.

Лиз услышала, как он пробирается к лампе у двери. Она приподнялась и уселась на корточки, выжидая. Скоро появится полиция. Даже в этом гнусном районе, думала она, где человеческая жизнь стоила не дороже стакана виски или дозы наркотика, в конце концов кто-нибудь вызовет фараонов.

Элизабет положила ствол «беретты» на согнутую обнаженную руку. Почему же лежащий на полу человек не подает никаких признаков жизни? Если он жив, он должен издавать какие-то звуки.

— Сансборо, окно! — крикнул из темноты Ашер.

Резко повернувшись, в красном свете вывески Лиз успела увидеть чье-то лицо и направленный на нее ствол. В тот же миг она выстрелила. Она действовала так, словно находилась в тире, и влепила пулю прямо в лоб человеку за окном. Пуля прошила его голову и снесла верхнюю часть черепа. Человек за окном исчез. Сразу же раздалась короткая очередь, видимо, перед смертью он рефлекторно нажал на спуск.

— Проверь окно! — приказал Флорес. Скорее всего он опасался новой атаки. По его напряженному голосу чувствовалось, что у него возникли какие-то проблемы. На пол снова что-то упало.

Элизабет поползла к окну. Чувствовала она себя ужасно, все ее тело покрыла липкая испарина. Вдруг сзади грянул еще один выстрел. Лиз резко обернулась.

— Все в порядке, — хриплым голосом успокоил ее Флорес. — Этот тихарик на полу оказался более живым, чем я предполагал, черт побери.

— Ты убил его?

— Пришлось.

Ашер был мрачен. Он рылся в карманах убитого, стараясь найти что-нибудь, что могло бы помочь установить, кто он такой и что ему было нужно.

Лиз выглянула над подоконником так, что видны были только ее глаза. Окна их комнаты выходили на заросший сорной травой и заваленный мусором пустырь. Осмотрев его, она не заметила ничего, кроме изуродованного трупа, сжимающего в руке оружие. Это был пистолет-пулемет «ингрэм» М-11 калибра 7,62 миллиметра всего десяти дюймов в длину и весом меньше четырех фунтов. Эта игрушка делала 850 выстрелов в минуту. Очень серьезное оружие. Убитый был профессионалом — это было ясно как день. Продолжая наблюдать за пустырем, Элизабет сообщила Ашеру об «ингрэме».

— А у этого, кроме оружия, нет ничего, разве что сигареты, — сказал Флорес, ухватив первого нападавшего за ноги и подтаскивая его к окну. — В карманах совершенно пусто, даже денег ни цента. Но я его знаю. Его зовут Мэтт Листер.

— Я его тоже знаю! — воскликнула Лиз.

Она всмотрелась в лицо мертвеца, освещаемое красными вспышками. Это был тот самый человек, которого, как ей говорили, она убила в своем доме в Санта-Барбаре. Да, это был он: те же невыразительные черты лица, те же зачесанные назад каштановые волосы. Лиз рассказала Флоресу о нападении на ее жилище:

— Гордон дал мне пистолет, а этот парень выполз из-за дивана и прицелился в меня. Я выстрелила. Все случилось быстро, как во сне. Я была просто в шоке. А он вдруг отлетел назад, на груди у него появилась кровь, и изо рта кровь потекла, то есть это тогда я думала, что это кровь.

— Холостые патроны и бутафорская кровь. Хорошо исполненный старый трюк.

— И он сработал, черт побери! После этого я стала верить всему, что они мне говорили.

— Ясное дело, что ты поверила. Они здорово умеют делать такие вещи, и, окажись в той ситуации на твоем месте, я тоже, наверное, им поверил бы. Главное, что ты не позволила им убедить себя во всем.

Ашер высунулся из окна и посмотрел на убитого:

— Этого я не узнаю́, а ты?

Лиз отрицательно покачала головой. Ашер присел рядом с ней. На нем были только трусы, белой полоской резко выделяющиеся в красноватых сумерках комнаты. У него было приятное тело, крепкое и жилистое, длинные ноги бегуна и прямые, широкие плечи, наверное, он был небезразличен женщинам.

— Снаружи никого больше нет? — спросил он.

— Я никого не вижу, — ответила Лиз.

— Быстро собирайся, — приказал Ашер. — Нам надо сматываться отсюда.

— Что правда, то правда.

Он ободряюще улыбнулся. Одевшись, он кинул вещи со стола в спортивную сумку. Лиз влезла в джинсы. Как ни странно, ее панический страх пропал. И тут Лиз почувствовала прилив гнева:

— Это Гордон их послал?

— В такой ситуации вряд ли он взял бы на себя ответственность отдать приказ о ликвидации. Это указание должно было исходить от Бремнера, нашего с тобой наставника, — мрачно отозвался Флорес. — Так что за всем этим стоит не только Гордон Тэйт, но и сам Бремнер.

— Почему ты в этом так уверен? — напряженно спросила Элизабет.

Но к этому времени они собрались, и Флорес торопился:

— Сейчас нет времени объяснять. Пошли.

Он открыл дверь и выглянул наружу. Движение в городе почти прекратилось. У противоположного тротуара была припаркована «хонда-аккорд», новенькая и чистенькая, как-то совершенно не вяжущаяся с кучами битого и ржавого хлама, загромождавшего улицу.

— Наверное, эти типы приехали на ней, — сказала Лиз.

Она забралась в пикап, и Ашер включил зажигание. Лиз еще раз оглядела «хонду».

— Смотри, это арендованная машина, — заметила она.

На левой стороне заднего бампера «хонды» была видна фирменная наклейка «Голд стар рент-э-кар», крупнейшей в США компании по прокату автомобилей. Это означало, что машина никак не могла послужить зацепкой.

Где-то далеко раздалось завывание сирены. Флорес вывел машину на улицу.

— Жаль, что у нас нет времени обыскать их колымагу, — проговорил он с досадой. — Мне кажется, Мэтт Листер хотел убить меня, а тебя захватить живьем. Он был совсем рядом с моей кроватью и явно пытался определить, кто из нас где. Если бы он хотел разделаться с нами обоими, ему проще было открыть огонь прямо от окна, чтобы у нас не было возможности проснуться и оказать сопротивление.

— Откуда ты знаешь, что к этому причастен Бремнер? — спросила Лиз.

Она возлагала серьезные надежды на помощь начальника «Мустанга».

Звуки сирены смолкли — это означало, что полиция уже подъехала к мотелю. Светало. Зубчатая стена окрасилась в розовые тона. Лиз вспомнила удивление, написанное на лице светловолосого молодого человека, когда ее пуля угодила ему в голову. Ей было нелегко при мысли о том, что она убила человека.

— Расскажи мне все-таки, почему ты думаешь, что за всем этим стоит Бремнер, — тихо попросила она Ашера.

Он сжал челюсти так, что на щеках вспухли желваки.

— Я позвонил ему ночью, когда ездил за едой, — процедил Флорес. — Мне хотелось побеседовать с ним еще тогда, когда я был на Ранчо, но он находился в Париже и с ним невозможно было связаться — так мне сказали. Ночью он вернулся.

— Хорошо, что так получилось. Ты ведь думал обратиться за помощью.

— Я надеялся получить от него кое-какие объяснения, — сказал Флорес и умолк. Вид у него был виноватый.

Тут только она поняла: Ашер сделал ошибку, а он очень не любил ошибаться.

— Значит, Бремнер отследил твой звонок и послал людей, чтобы они нас разыскали. Здесь в округе не так уж много мотелей. Так что твой звонок и навел на нас убийц.

— Похоже, так оно и было, — ответил Флорес и еще сильнее стиснул челюсти.

Хьюз Бремнер вошел в роскошный вестибюль особняка, принадлежавшего жене. Тут он и увидел свою благоверную Банни Хартфорд Бремнер, в прошлом первую красавицу Пятой авеню. Тяжело переваливаясь, она направлялась к нему. Было еще совсем рано, и он отчетливо чувствовал чистоту и свежесть утреннего воздуха. Но вместо того чтобы наслаждаться этим воздухом и чудесным загородным пейзажем, он вынужден был общаться с опустившейся алкоголичкой, старой развалиной, выглядевшей намного старше своих шестидесяти с лишним лет. Супруга была явно недовольна, так как к девяти часам ей надо было явиться на заседание суда в качестве присяжного. У каждого был свой гражданский долг, даже у Банни Бремнер.

— Хьюз, неужели ты всегда будешь выглядеть как грозовая туча?

— Ты говоришь штампами, дорогая, — с ехидной улыбкой заметил ее супруг.

— А ты надутый болван.

Она повернулась к мужу спиной, и Бремнер увидел, что одна из бретелек ее лифчика под красным платьем, не вполне соответствующим ее почтенному возрасту, перекрутилась. Старая карга даже одеться как следует не может, подумал он.

— Помоги мне, — потребовала Банни.

Бремнер резким движением застегнул «молнию». Ему стало приятно от раздавшегося при этом сухого треска. Со злорадством он отметил про себя, что платье из-за перекрученной бретельки морщило на оплывшей спине Банни. С каждым днем ее неспособность справляться с элементарными вещами становилась все более очевидной.

— А ведь когда-то тебе нравилось одевать меня, Хьюз, — снова заговорила она. — И раздевать тоже. В те далекие времена, когда ты был беден, а я была свихнувшейся от любви дурочкой.

— Надеюсь, ты не собираешься снова напоминать мне о том, что твой дорогой папаша был прав, когда говорил, что я ничтожество, у которого нет цели и пусто в голове и в карманах?

Она быстро поднялась в спальню и вышла оттуда раньше, чем он успел одолеть лестничный марш. К ее наряду добавились шляпа и туфли-лодочки. В руке она сжимала небольшую аккуратную сумочку.

— По крайней мере ты был из вполне достойной семьи, — сказала она и первой стала спускаться по ступенькам.

Судя по всему, Банни уже успела опохмелиться. Все поры ее тела буквально источали запах алкоголя, который шлейфом тянулся за ней. Бремнер почувствовал неодолимое желание столкнуть ее вниз с лестницы. Это было совсем нетрудно сделать — его жена была неуклюжей старухой, с трудом сохраняющей равновесие на неимоверно высоких каблуках. Она покатилась бы вверх тормашками и сломала свою жирную шею. Ее состояние так и сгинуло бы в опекунском фонде, недосягаемое для него, но ему больше не нужны были ее деньги. Увы, она об этом не догадывалась.

— Как насчет того, чтобы слегка подтолкнуть меня, Хьюз? — вдруг бросила она через плечо. — Тебе бы очень этого хотелось. Мы оба это знаем.

Тут он расхохотался. Это был оглушительный смех, вырвавшийся откуда-то из глубины и потрясший все его тело так, что он был вынужден ухватиться рукой за перила. Банни остановилась и, обернувшись, молча смотрела на него с каменным выражением лица.

— Нет, дорогая, — с трудом выговорил он наконец, утирая глаза. — Меньше всего на свете мне хотелось бы тебя убить, дело не в твоих деньгах, нет, дорогая Банни. Просто без тебя я лишусь единственного развлечения!

Глаза ее сузились. Банни пыталась понять, нет ли в его словах насмешки. В конце концов она презрительным жестом вскинула голову, давая понять, насколько мало все это ее интересует. При этом движении ее маленькая шляпка опасно съехала набок, но она не заметила этого. Они продолжали спускаться по широкой, роскошной лестнице.

— Пожалуйста, приезжай сегодня к ужину вовремя, Хьюз. У нас будут Коксы и Кэботы, — попросила она, находясь уже в самом низу.

— Я, как обычно, опоздаю. Может быть, вообще не появлюсь, — холодно ответил он.

— Хьюз!

Наконец-то ему удалось заставить жену говорить односложными репликами — это означало, что он опять одержал верх.

У парадной двери, на площадке, которой заканчивалась длинная, с плавным закруглением подъездная аллея, супругов ждали их машины. Отсюда открывалось прекрасное зрелище — горы. Покрытые буйной растительностью, освещенные лучами утреннего солнца, они поражали воображение. Когда-то Бремнеру хотелось внести больше цивилизованности в этот дикий пейзаж. Он мечтал, чтобы на месте пышной зелени появились большой универмаг и мелкие магазинчики, заправочные станции, а вокруг них — огромное количество домов с обширными участками, в которых дикие виргинские леса были бы превращены в аккуратные парки. Эти земли были слишком хороши, чтобы пустовать без дела, и время должно было наложить на них свой отпечаток.

— До свидания, Банни, дорогая, — сказал Бремнер с ернической любезностью. — Надеюсь, у тебя будет ужасный день.

Шофер Бремнера Томми распахнул перед ней дверцу ярко-красного «Мерседеса-450», который она обожала и отказывалась поменять эту экстравагантную спортивную модель на что-нибудь более соответствующее своему возрасту. Банни сердито взглянула на мужа, улыбнулась Томми и забралась на водительское место, при этом в разрезе платья мелькнуло ее бедро. Бремнер уставился на старчески вялую плоть, стараясь как можно лучше запечатлеть в мозгу эту малопривлекательную картину. Если любовь и ненависть — две стороны одной медали, мелькнула у него мысль, то они, должно быть, очень, очень сильно любят друг друга.

Наконец Томми открыл заднюю дверь его длинного черного лимузина. Бремнер сел, и дверь лимузина мягко захлопнулась, отсекая доносившиеся снаружи шумы. Зазвонил телефон, и он снял трубку. Это был Сид Уильямс.

— Мэтт и Бено мертвы, сэр, — произнес он каменным голосом.

Бремнер выругался про себя. Речь шла об агентах, которых он послал в Денвер на розыски Флореса и женщины.

— Что произошло? — отрывисто задал вопрос шеф.

— Флорес застрелил их в мотеле, — виновато ответили ему.

Бремнер откинулся на спинку сиденья:

— Очень жаль. Они были хорошими парнями.

Шеф «Мустанга» говорил искренне — он хорошо относился к тем, кто служил ему верой и правдой.

— А что слышно о беглецах?

— Они скрылись. Полиция ничего не нашла.

Мозг Бремнера работал быстро.

— Свяжитесь с нашим другом из денверской полиции, — приказал он. — Объясните ему ситуацию: два оперативных сотрудника из Лэнгли, изменившие стране, убили двух других агентов, посланных к ним для переговоров. Дайте ему фотографии и словесные портреты. Он поднимет на ноги всех.

— Копы будут разыскивать их повсюду. Им ни за что не уйти, — мрачно усмехнулся Сид Уильямс.

— Да. Позаботьтесь о том, чтобы подключились наши внештатные помощники. Нам надо вернуть женщину назад. Сегодня же.

— А что с Флоресом?

— Он предатель, так что прикончите его. Есть что-нибудь новое насчет Лукаса Мэйнарда?

— Его пока еще не нашли, сэр, но мы установили круглосуточное наблюдение за его домом и за всеми транспортными узлами в федеральном округе Колумбия. Кроме того, мы поставили «жучки» на телефонных линиях офиса госсекретаря.

— Отлично, — похвалил Сида Бремнер.

«Жучки» были его идеей. Он решил, что Мэйнард, который славился своим упорством, но отнюдь не богатым воображением, вполне мог попытаться сделать то, что не удалось ныне покойному помощнику госсекретаря.

— И еще мы сообщили местной полиции, что Мэйнард угнал машину из Лэнгли, — добавил Уильямс и рассмеялся.

— Отлично, — одобрительно отозвался Бремнер.

Если Мэйнарда по какой-либо причине где-то остановят, инспектор обязательно проверит права Лукаса с помощью компьютера, и тогда полиция задержит его до приезда Сида.

— Надо все сделать сегодня, Сид. Найдите Мэйнарда и его бумаги. Потом уберите его. Можете инсценировать ограбление или несчастный случай. Все что угодно. Но как только вы завладеете его бумагами, с ним обязательно следует покончить.

Глава 24

Лесли попросила Лукаса показать ей документы, касающиеся корпорации «Стерлинг О’Киф», которые лежали в сейфе у нее под кроватью. Теперь они оба участвовали в этом деле, и ей хотелось знать, что стало причиной таких бурных событий. Пока она листала бумаги, отксерокопировать которые стоило Мэйнарду огромного риска, он собрался уходить.

— Мне нужно зайти в редакцию, милый, — сказала она. — А ты куда?

— Хочу сделать несколько телефонных звонков. Воспользуюсь автоматом — боюсь, как бы люди Бремнера их не засекли.

Она благодарно улыбнулась, и Мэйнард ушел звонить. Он направился все к той же кабине телефона-автомата в двух кварталах от дома, где жила Лесли. Пришлось долго ждать, прежде чем его соединили с помощником государственного секретаря. Ожидание было для него настоящей пыткой. Наконец ему ответили, и Мэйнард, представившись, сразу перешел к делу:

— Вчера утром государственный секретарь должен был встретиться со своим заместителем Эдвардом.

— И что из этого?

Помощником госсекретаря была женщина. Она имела достаточно большие полномочия, и по ее голосу чувствовалось, что она сейчас очень занята и слова Мэйнарда не производят на нее никакого впечатления.

— На этой встрече разговор должен был идти обо мне. Я располагаю кое-какими…

— Минутку, мистер Мэйнард. Вам придется немного подождать.

Трубка замолчала, и Мэйнард выругался в бессильной ярости. Ему хотелось плюнуть на всю эту сумасбродную затею, улететь в Цюрих, к деньгам, дожидавшимся его в Лихтенштейне, вместе с Лесли. Он стал просчитывать запасные варианты. Можно было попытаться передать бумаги директору ЦРУ в Лэнгли, но Бремнер наверняка расставил там свои ловушки. С другой стороны, госдепартамент и ЦРУ уже долгие годы соперничали друг с другом, и Мэйнард надеялся, что натянутые отношения между двумя ведомствами не позволят шефу «Мустанга» добраться до него.

Наконец в трубке снова послышался голос:

— Продолжайте, пожалуйста.

— Я располагаю информацией огромной важности. Эдвард должен был ознакомить с ней государственного секретаря. Именно из-за этого его и убили.

— Если вам что-либо известно по поводу убийства, следует обратиться в полицию.

Эта баба была полной идиоткой!

— Послушайте, — прорычал Мэйнард, — у меня есть сведения, которые могут вызвать такой скандал, что все в Вашингтоне полетят со своих мест к чертовой матери!

— Странно, что вы не хотите заняться этим через каналы Лэнгли.

Тон был весьма сухой. В душной телефонной кабине, под яркими лучами утреннего солнца Мэйнард обливался потом. Он внимательно оглядывал улицу, стараясь уловить малейшие признаки слежки. Сказанное взбесило его.

— Ну вот что, — рявкнул он в трубку, — даю вам пять секунд. Либо вы назначаете мне время встречи с госсекретарем, либо я обращусь к кому-нибудь другому. Но тогда вам придется объяснять своему боссу, что дело было у него почти в руках, но вы решили послать меня подальше!

Последовала пауза, в которой ясно угадывалась неприязнь. Наконец Мэйнард услышал голос женщины:

— Хорошо, я постараюсь втиснуть вас в график. У нас есть окно в 11.50 сегодня утром. Но учтите, у вас будет всего десять минут — у босса намечена встреча за ленчем с тремя принцами из Саудовской Аравии.

— Хорошо, я буду, — сказал Мэйнард и с раздражением бросил трубку на рычаг. Вот ведь мерзавка, подумал он.

Когда Лукас вернулся в квартиру, Лесли еще не было. Он уселся на кухне с чашкой холодного кофе в руке, глядя на часы над плитой. Нужно было еще немного подождать, всего несколько часов. Он подумал, не позвонить ли ему в «Вашингтон пост». Но в конце концов, решил Мэйнард, пусть лучше документы попадут в более подходящее для этого место. Внезапно он подумал, что в современном обществе информация подобна взрывчатке, а печатный орган — детонатору. Он усмехнулся: надо будет не забыть сказать это Лесли.

Допив кофе, он услышал, как Лесли поворачивает в замке ключ. Она вошла, держа в руках свой раздувшийся и тяжелый портфель. Он рассказал ей о предстоящей встрече с госсекретарем. Она быстро чмокнула его в щеку, выражая свою радость, и тут же предложила меры безопасности.

— Я сяду за руль, — сказала она. — Тебе не надо будет парковаться. Мы сэкономим время и дольше пробудем вместе.

— Это было бы неплохо, — улыбнулся Мэйнард.

Сколько времени может пройти, прежде чем они смогут снова остаться вдвоем, подумал он.

Лесли поцеловала его и пошла в спальню, а Лукас тем временем налил ей кофе. Вернувшись на кухню, она присела на стул и посмотрела на часы.

— У нас еще куча времени, — сказал Мэйнард. — Что ты думаешь обо всех этих бумагах?

Как это ни странно, он испытывал чувство ревности оттого, что она просмотрела документы, несмотря на то, что он сам открыл сейф и показал их ей.

Лесли улыбнулась:

— Я ценю твое доверие. Вообще это просто блеск — отмывание и перекачка грязных денег, создание с их помощью легального бизнеса, все эти прикрытия, которые корпорация О’Кифа использовала, чтобы оставаться в тени все эти годы. Да еще этот доклад об операции «Маскарад». — Лесли покачала головой, глаза ее стали печальными. — Содержание этих бумаг навело меня на грустные мысли о хрупкости и уязвимости человеческой души.

Мэйнард пожал плечами, он чувствовал угрызения совести.

— Мне всегда казалось: все, что мы делали, было действительно необходимо, — заговорил Лукас. — Что бы нам ни приказывали, всегда представлялось, что это на самом деле нужно, что это правильно. Я думаю, что когда человек долгие годы живет во лжи и постоянно занимается придумыванием предлогов для самооправдания, изменяется его характер, разрушается его личность. Наверное, нечто подобное произошло со многими ветеранами, такими, как я. Пятеро из них докатились до корпорации О’Кифа, а затем и до «Маскарада». Конечно, в 50-е годы мы ни за что не пошли бы на подобную акцию.

— Мне очень жаль, Лукас. Да, ты ошибался. Но то, что ты собираешься сделать, — это по-настоящему мужественный поступок. Легко оставаться безгрешным тому, кто не знает, что такое искушение. Ты испытал искушение, поддался ему, но сейчас ты проходишь через очищение. Те, кто прошел через очищение, — гордость и цвет человечества. Я горжусь тобой и рада, что ты меня любишь.

Она встала и поцеловала его. Он охватил руками ее стройные бедра и прижался щекой к животу. Она была его жизнью, его надеждой.

Ровно в одиннадцать они вышли из дома и сели в старенький «фольксваген-рэббит» Лесли. Место водителя заняла она.

«Фольксваген» покатил на юг по Двадцать первой улице. Здание госдепартамента, привилегированного ведомства в правительстве США, должно было оказаться справа от них. Впереди, по другую сторону Конститушн-авеню, раскинулся Уэст-Потомак-парк с мемориалом ветеранам вьетнамской войны из полированного черного гранита. Западнее протекала утопавшая в зелени река Потомак. Мосты, переброшенные через ее русло, были запружены машинами и людьми. Вся пестрая панорама города с ее шумом и сутолокой была одновременно и гимном человеческому разуму, создавшему могучую цивилизацию, и свидетельством пустоты и суетности человеческой природы.

Машин на улицах было меньше обычного, что облегчало задачу выслеживающим Лукаса людям Бремнера. В ногах у Мэйнарда стояла тяжелая хозяйственная сумка с документами. Он выглядел как турист в легком спортивного вида пиджаке. Под ним в кобуре покоился его «вальтер», на голове красовалась большая соломенная шляпа, на шее висели бинокль и фотоаппарат. Присутствие на теле оружия давало чувство покоя и комфорта. Обычный человек, конечно, был бы лишен этого ощущения.

Сидя за рулем, Лесли болтала о всяких пустяках. Он посмотрел на часы — было 11.04. В их распоряжении оставалось еще много времени. Он попросил Лесли объехать огромное, старой застройки здание госдепартамента, а сам тем временем внимательно осматривал машины, двери, окна, стены и тротуар, надеясь заметить людей Бремнера раньше, чем они увидят его.

Лукас спрашивал себя, не преувеличивает ли он опасность. В конце концов откуда Бремнеру знать, что он появится около госдепартамента именно сегодня и сейчас? Однако ему стало известно о документах и замыслах заместителя госсекретаря. Мэйнард понимал, что, как бы он ни старался, в игре против Бремнера не могло быть никаких гарантий безопасности. Шеф «Мустанга» обладал великим множеством способов получать нужную ему информацию о ком угодно, и Мэйнард знал это лучше, чем кто бы то ни было.

Он попросил Лесли объехать здание еще раз, потом еще. Агентов Бремнера нигде не было видно. Он снова взглянул на часы — оставалось несколько минут, и он радовался этому. Это было еще одной мерой предосторожности на тот случай, если произойдет чудо и Бремнер вдруг решит послать сюда своих сотрудников в самый последний момент.

Мэйнард попросил Лесли притормозить у широкой мощеной площадки неподалеку от длинного ряда сверкающих стеклом и медью дверей здания внешнеполитического ведомства Соединенных Штатов.

— Позвони мне, как только сможешь, — сказала Лесли.

Она выглядела взволнованной, и в ее обычно живых и внимательных голубых глазах появилось растерянное выражение. Он поцеловал ее в губы.

— Ужасно вкусно. Ладно, не волнуйся, — ободряюще улыбнулся Лукас и открыл дверь, понимая, насколько нелепо звучат его слова в этой ситуации.

Он уже начал подниматься по лестнице, когда вдруг почувствовал, как похолодело в низу живота. Все произошло в считанные секунды. На верхних ступеньках откуда-то неожиданно появились трое мужчин и быстро направились к нему. Их лица изменяли темные очки, а движения были точными и слаженными. Двоих он успел опознать — это были оперативники Бремнера.

Подхватив сумку под мышку, он выхватил пистолет. Потом круто развернулся и, отбросив в сторону какого-то парня, попавшегося ему под руку, кинулся по лестнице вниз.

Глава 25

К счастью, как Мэйнард и рассчитывал, Лесли еще не уехала — ей хотелось убедиться, что Лукас беспрепятственно вошел внутрь. Двигатель «фольксвагена» работал на холостом ходу. Она смотрела на Мэйнарда, подняв бледное как мел, напряженное лицо.

— Мэйнард! — загремел сзади чей-то голос. — Остановитесь! Налоговая служба министерства финансов!

Он еще быстрее побежал вниз. Министерство финансов! Это было просто смешно. Даже в такой ситуации Бремнер позаботился о том, чтобы прикрыть собственную задницу. Это было нетрудно, поскольку Тад Горман, один из членов тайного совета директоров, занимал теперь в министерстве ответственный пост. Они с Бремнером блестяще покрывали друг друга.

Дорогое личико с каждым шагом становилось все ближе. Сердце его стучало, голова кружилась — диабет давал о себе знать. Мэйнард уже был на тротуаре, и Лесли, наклонившись, распахнула перед ним дверцу.

— Быстрее, Лукас! — крикнула она.

Перед его взором возникли пальчики Лесли на голубой дверце автомобиля, от напряжения они побелели.

— Лукас, они догоняют! — снова выкрикнула Лесли, и в этот момент загремели выстрелы. Несколько пуль врезались в бетон рядом с ним, подняв фонтанчики серой пыли, одна угодила ему в руку. Ощущение было как от удара железным прутом — рука сразу онемела. Мэйнард выронил сумку с документами, но тут же присел и, обернувшись, открыл ответный огонь. Он снова был хладнокровен и действовал привычно, словно хорошо отлаженная машина.

Двое агентов Бремнера, пораженные его пулями, рухнули на землю. Третий выстрелил еще раз. Пуля пробила крыло «фольксвагена» Лесли, звук был резкий, и у них на мгновение заложило уши. Это, однако, не помешало ему тут же выстрелить в ответ. Агент, взмахнув руками, упал на спину.

Были ли все трое мертвы? Мэйнард не знал, да это его и не волновало. Все три тела лежали неподвижно. Проблемы и опасности пока остались позади. Теперь Лукас быстро анализировал положение. Стоит ли ему после случившегося пытаться проникнуть в здание госдепартамента? Нет, это было бы глупо. Где-то вдали раздался звук полицейской сирены. Он понимал, что, если останется на месте, его арестуют. Надо было срочно найти другой способ передачи информации, который позволил бы ему остаться в живых, чтобы успеть дать показания по делу.

— Лукас! — закричала Лесли.

Он не отреагировал на ее крик. От мыслей, роившихся в мозгу, голова у него шла кругом. Ни в коем случае нельзя было впутывать Лесли в это дело. Сзади к ее «фольксвагену» подъехала машина, и он решил захватить ее, чтобы скрыться.

Мэйнард пригнулся и сделал шаг вперед, держа в правой руке пистолет и хозяйственную сумку, левая его рука болталась как плеть. В этот момент он услышал еще два выстрела, и на него обрушился страшный удар. Как ни странно, боли не было. Лукас оглянулся и увидел Сида Уильямса, бегущего к нему через улицу. Он держал обеими руками пистолет и мог в любую секунду послать в Мэйнарда новую пулю. Видимо, он только что появился на месте перестрелки.

Мэйнард упал на колени, уронив голову на грудь, и увидел два рваных отверстия у себя на животе — кровь и красные клочья разорванной плоти. Он с усилием посмотрел вверх на Лесли. Она пыталась втащить его в машину, по щекам женщины струились слезы.

— Уезжай, — с трудом произнес он. — Они запишут номер твоей машины. Я уже мертв!

Мэйнард упал ничком. Глаза его закрылись, и у него уже не было сил их открыть. Кто-то вырвал у него сумку, кто-то схватил его и стал оттаскивать в сторону.

— Выйдите из машины, леди! — донесся до него чей-то голос.

Он услышал рыдания и снова подумал о Лесли. Потом раздался визг покрышек — наверное, это ее машина резко сорвалась с места. Слишком поздно, с отчаянием подумал он. По номеру машины они установят данные ее водительских прав и найдут ее. Каким же он был болваном! В конечном итоге он потерял все.

Хьюза Бремнера вызвали к директору ЦРУ всего через несколько минут после того, как он получил от Сида Уильямса сообщение о том, что Лукас Мэйнард убит, и потому у него не было достаточно времени, чтобы вволю насладиться этой новостью. Он не сомневался, что вызов к высшему руководителю агентства был связан с Мэйнардом. Слухи вообще распространялись в Вашингтоне с фантастической скоростью, а на этот раз случай был особый: не каждый день работники налоговой службы министерства финансов на глазах у прохожих, прямо на ступеньках госдепартамента, убивают высокопоставленных сотрудников ЦРУ, да еще находящихся под действием наркотиков.

Бремнер был уверен, что директор ничего не знала ни о причинах гибели Мэйнарда, ни о связи Лэнгли с корпорацией Стерлинга О’Кифа, ни об операции «Маскарад», ни о близкой к успешному завершению операции «Величие», последнюю точку в которой предполагалось поставить в понедельник. Но осторожность была второй натурой руководителя «Мустанга», и в кабинет Арлин Дебо вошел холодный и величественный аристократ.

Первая женщина-директор за всю историю ЦРУ занимала этот пост в течение года, по общему мнению, характер у нее был покруче, чем у большинства мужчин, находящихся под ее управлением. Их с Бремнером кабинеты находились почти рядом на привилегированном седьмом этаже.

Кабинет директора состоял из двух комнат. Одну из них украшали антикварные безделушки, собранные Дебо за все годы ее карьеры в Агентстве национальной безопасности и в Федеральном бюро расследований. Хозяйка кабинета ждала Бремнера, сидя за обширным столом из красного дерева в дорогом деловом костюме. Дебо была коренастой женщиной с плотным телом и могучей грудью. Чувствовалось, что эта женщина быстро продвигалась по служебной лестнице, она внушала не просто доверие, все ее существо говорило об основательности и надежности.

Она указала Бремнеру на кресло около стола, в которое он немедленно и сел. Полки были заставлены жесткими папками, помеченными цветными ярлыками — каждый цвет обозначал степень конфиденциальности находящихся внутри папок разведывательных сводок.

— Вы что, не в состоянии работать со своими людьми, Хьюз? — спросила Дебо. — Господи помилуй, такой человек, как Лукас Мэйнард, — и употреблял наркотики! И арестовывали его не мы, а постороннее ведомство. Все это чертовски неприятно. Что вы можете сказать по этому поводу?

— Вы совершенно правы, Арлин. — Бремнер сдержанно кивнул. — Несколько дней назад я установил за Лукасом наблюдение. Я чувствовал, что с ним неладно.

Он всегда был далек от того, чтобы ее недооценивать. Она не демонстрировала свой либерализм, а на деле пыталась реформировать отлаженную машину Лэнгли и потому была действительно опасна.

Дебо никак не отреагировала на сообщение Бремнера. Она лишь нахмурилась, а ее пальцы выбивали дробь по поверхности стола.

— Лукас был одинок, и его диабет действовал на него как угнетающий фактор, — продолжал Бремнер. — По возрасту ему уже недолго оставалось до отставки. Что ожидало его впереди? Наши пенсии щедры, но недостаточны для человека, привыкшего к большим деньгам. До нас доходили сведения, что он прибегал к услугам очень дорогих проституток. Потом стал злоупотреблять наркотиками. Дело дошло до того, что им вплотную заинтересовались налоговые органы. Я послал двух наших агентов в дополнение к двоим людям из министерства финансов, чтобы арест прошел гладко, но Лукас выхватил оружие. Черт возьми, одного сотрудника министерства он убил. Видимо, совершенно потерял чувство реальности.

Дебо поджала губы, но по-прежнему сидела молча. Бремнер понимал, что сейчас она решает вопрос о том, не подвергнуть ли его взысканию за слабый контроль за людьми из своего подразделения.

Однако ее мысли были заняты не только этим.

— Скажите, почему вы не связались со мной по вопросу о Хищнике? — спросила она, снова нахмурившись.

— Я связывался с вами. Просто пока в этом деле нет ничего нового. Он и его сообщница потребовали, чтобы убежище было предоставлено им в воскресенье, и я отдал соответствующие распоряжения.

Арлин Дебо через стол подтолкнула к Бремнеру лист компьютерной распечатки. Это была расшифровка последней информации Хищника. Он сообщал, что пять лет назад его наняли, чтобы устранить президента японской корпорации «Бенидомо», являющейся крупнейшим в мире производителем компьютеров. Нанимателем был протеже президента Тару Мукогава, который и возглавил «Бенидомо» после того, как Хищник выполнил заказ. Теперь Мукогава занимал посты президента и председателя правления компании. В Японии, где в бизнесе действовали почти такие же правила, как на войне, Тару Мукогава считали самым выдающимся деловым человеком страны. Кроме того, буквально на этой неделе на съезде своей партии он объявил о намерении участвовать в борьбе за кресло премьер-министра.

Бремнер уже читал дешифровку. Это была серьезная информация, но она не имела непосредственного отношения к нему, «Мустангу», «Маскараду» или «Величию».

— «Бенидомо» играет жестко, — пробурчала Дебо. — В течение многих лет ее руководство не пускало американские компании на японский рынок. При любой возможности они вставляли нам палки в колеса.

При нынешнем неблагоприятном состоянии нашего торгового баланса с Японией об этой информации вы обязаны были бы доложить немедленно. Если в нужный момент мы дадим знать Тару Мукогава о том, что нам известно, то получим мощный рычаг влияния на «Бенидомо».

Действительно, одной из обязанностей Бремнера было обращать внимание Арлин на наиболее важные оперативные разведданные. Он упустил это из виду, занимаясь реализацией операций «Маскарад» и «Величие», а особенно ликвидацией Лукаса Мэйнарда. Благодаря чистой случайности Дебо могла теперь довести ценную информацию до президента.

Если кандидатура Тару Мукогава пройдет и он станет премьер-министром, у Соединенных Штатов будет серьезный козырь — возможность спровоцировать скандал, бьющий по государству-конкуренту.

Дебо наклонилась к нему, черты ее лица застыли.

— Какого черта вы не положили это мне на стол? Вы что, разучились работать? — цедила она ледяным тоном, и Бремнер почувствовал, что запахло жареным. — Я с риском для себя поддержала вас в вопросе о Хищнике. Президент до сих пор беспокоится, как бы предоставление убежища этому убийце не нанесло морального ущерба престижу государства. Для него предпочтительнее было бы отправить террориста в любую из стран, которая его так настойчиво добивается. Вы должны помнить об условиях соглашения…

— Никаких утечек, — мягко подхватил Бремнер. — Я гарантирую это. Ни пресса, ни общественность — никто никогда не узнает, что Хищник укрылся на нашей территории. Все находится под контролем.

— В самом деле? Если вы не в состоянии обратить мое внимание на такие важные вещи, как информация о «Бенидомо», то можно ли говорить о гораздо более серьезных вещах? Не надо меня расстраивать, Хьюз. Можете мне поверить: если возникнет хотя бы малейший сбой, я заберу у вас дело Хищника, и мне плевать на субординацию.

— Я все понял, Арлин, — изо всех сил пытаясь сохранить величественность, мрачно ответил Бремнер.

— Прекрасно. Не забывайте об этом.

Лесли Пушо не могла отделаться от кошмарной сцены, стоявшей у нее перед глазами. Это скорее напоминало кадры фильма ужасов, прокручиваемые бесконечно…

Слезы, застилавшие время от времени глаза, приносили облегчение. Тогда она понимала, что не сможет никогда забыть Лукаса, умиравшего на ее руках. К ней пришло понимание того, что необходимо остановить зло, заставившее Лукаса свернуть с верного пути. Зло, коверкающее жизни и уничтожающее людей.

Лесли произнесла вслух последние слова Мэйнарда: «Уезжай… я уже мертв». Может быть, они помогут ей поверить в случившееся. Прошло всего полчаса, и она остро ощущала боль потери, не в силах примириться с тем, что произошло. Завтра, когда она по-настоящему начнет осознавать, что Лукаса больше нет, боль станет еще острее. Надо что-то предпринять, не то страдание истерзает ее душу.

Но сейчас ей необходимо решить, что делать дальше. Лукас говорил ей, чтобы она поскорее уезжала, пока ее не схватили или не записали номер машины. Проезжая мимо представительства прокатного агентства «Голд стар рент-э-кар», Лесли подумала, что ей надо избавиться от своего «фольксвагена». Глядя на здание «Голд стар» в зеркало, она увидела свое отражение — лицо ее было бледным и измученным, в глазах стоял ужас. Лесли закурила и глубоко задумалась.

Она думала о Лукасе. Этот человек был соткан из противоречий, именно это и привлекало ее в нем. Когда они впервые встретились, Мэйнард напоминал огромный гранитный валун — грузный, обремененный тяжестью оставшихся позади лет. Их отношения складывались нелегко.

Она внушала ему, что все беды страны идут от коррумпированности правящих кругов, думающих лишь о том, как набить свои карманы. Заключаемые ими сделки были выгодны прежде всего их участникам и лишь в последнюю очередь учитывали интересы избирателей. Руководство государства, по ее мнению, бесстыдно лгало доверчивой общественности. Лукас спорил с ней, но постепенно сам начинал задаваться вопросом, правильно ли он прожил свою жизнь. Лесли была прирожденным борцом, и ее старания пали на благодатную почву. Ее быстрый ум и атакующие вопросы отталкивали от нее мужчин. У Лукаса же, напротив, вызывали уважение. Он на самом деле хотел понять ее.

Лесли уже стала привыкать к одиночеству, и это чувство обрушилось на них как водопад. Он забыл о проблемах со здоровьем и о карьере, окружив молодую женщину отеческой заботой и по-юношески пылкой влюбленностью. Она ответила со всей силой, таившейся в ее прямой и честной натуре.

Милый Лукас, думала она, даже умирая, он больше беспокоился о ней, чем о себе. Слезы снова потекли по ее щекам. Лесли вытерла их раздраженным жестом. В ней пробудилась непреклонная решимость.

В Национальном аэропорту имени Джорджа Вашингтона, припарковав свой «фольксваген» на стоянке для машин, оставляемых на длительный срок, она взяла напрокат новый «форд-таурус» в агентстве «Авис» и отправилась домой, в Арлингтон. Если повезет, может пройти несколько дней, прежде чем ЦРУ найдет ее автомобиль, брошенный на битком забитой стоянке у аэропорта.

Проехавшись несколько раз по своей улице, она не заметила ничего подозрительного. Лесли поселилась в своей теперешней квартире всего полгода назад и поэтому надеялась, что выяснение по номеру машины данных ее водительских прав и нового адреса займет у Бремнера больше времени, чем обычно.

Поставив «форд» на стоянку у задней стороны дома, она взбежала вверх по лестнице и, нервно закурив, отперла дверь. В пустой квартире все выглядело точно так же, как и прежде. Лесли достала чемодан и побросала туда кое-что из одежды. Ей хотелось бежать, но она хладнокровно потушила сигарету и закрыла чемодан. Взяв его в одну руку, другой прихватила свой портфель. Подумать только, еще утром Лукас был жив. Несколько часов назад она поцеловала его, надеясь, что скоро, выполнив свой долг, он окажется под защитой государства, в полной безопасности. А потом они будут вместе — уже навсегда. Теперь он мертв, а она вынуждена бежать, чтобы спасти свою жизнь. Бежать вместе со своей тайной.

У Лукаса были тайны, в которые он ее не посвящал. У нее тоже был секрет, о котором он ничего не знал. Ее настолько напугали бумаги, касающиеся корпорации Стерлинга О’Кифа и операции «Маскарад», что рано утром, когда Лукас ушел на улицу звонить, она отвезла документы в редакцию и отксерокопировала их. Теперь копии лежали в ее портфеле, и об этом не было известно ни одному человеку.

Лесли поставила чемодан и портфель в багажник прокатного «форда», внимательно наблюдая за улицей, затем вернулась в квартиру и собрала портативные компьютер и принтер, бумагу, ручки, кое-какие продукты из тех, что не слишком быстро портятся. Загрузив все это в машину, она села за руль и развернула «форд» носом к выезду со стоянки.

В этот момент она увидела его — человека, который убил Лукаса. Он и еще один незнакомый ей мужчина медленно ехали по улице в старенькой «хонде-аккорд». Лесли сползла ниже на сиденье, благодаря Бога, что у нее хватило ума сменить машину. Свернув за угол дома, «хонда» остановилась. Оба типа вылезли из нее. Один стал подниматься к парадному, другой направился к черному ходу.

Лесли сидела за рулем, оцепенев от ужаса. Все же она справилась со своими нервами, наконец включила первую передачу и медленно выехала со стоянки. В Джорджтауне она остановилась у телефона-автомата. Позвонив своему редактору в «Вашингтон индепендент», она договорилась встретиться с ним через двадцать минут в кафе неподалеку от Национальной галереи искусств. Кафе было ей почти незнакомо, а редактор там вообще никогда не бывал. Это ее устраивало — было меньше шансов наткнуться на кого-нибудь из знакомых.

— В чем дело? — благодушно спросил ее редактор.

Еще бы, он сидел в своем кабинете, и его жизни ничто не угрожало.

— У меня есть материал, который мы должны предать гласности. Из-за него меня могут убить, — ответила она.

Голос ее дрогнул, из глаз опять закапали слезы — она подумала о Лукасе.

Глава 26

Бледное зарево рассвета растворяло нависшую над Денвером темноту и заливало улицы города. Сидя за рулем пикапа, Ашер Флорес напряженно думал, кому из руководства Лэнгли можно теперь доверять. Он решил держаться подальше от тех, кто имеет отношение к тайным операциям. Ему хотелось помочь Сансборо внести ясность в историю с Хищником и предупредить ЦРУ о Бремнере, обман и вероломство которого подействовали на него угнетающе.

Расчетливость и холодность босса не могли вызывать теплых чувств, но его профессиональные качества и разумная жестокость выковали у Ашера многие ценные качества. Он привык восхищаться боссом и подчиняться ему. Тем невероятнее оказалось предательство Хьюза Бремнера.

Словно в ответ на эти мысли прозвучал голос Лиз:

— Интересно, кто бы нам поверил, если бы мы обратились в органы юстиции или к самому президенту?

Ему нравилось, как она держится. Убийство человека было для нее тяжким испытанием. Ашер сам терпеть не мог подобных вещей, поэтому избегал грязной работы. Там, в мотеле, у него не было выбора. Черт бы побрал Хьюза Бремнера вместе с Гордоном Тэйтом, подумал он. Что же все-таки у Бремнера на уме?

— Не думаю, что кто-нибудь в Лэнгли, а тем более президент, воспринял бы наши слова всерьез, — сказал он, наблюдая, нет ли за ними «хвоста». — Бремнер уже давно является членом высшего руководства агентства. Он связан родственными узами со многими влиятельными людьми на Восточном побережье Штатов. Один из его двоюродных братьев некоторое время занимал пост министра внутренних дел, а последний вице-президент — двоюродный брат его жены. Как ты сама понимаешь, ему нетрудно будет получить медицинское свидетельство о том, что ты ненормальная. Что касается меня, то мое личное дело у него давно уже на заметке, поскольку я слишком часто импровизировал на оперативной работе.

— А если поконкретнее? Объясни наконец, за что ты попал на Ранчо?

— Ничего особенного. — Он лукаво скосил на нее глаза и снова вернулся к обсуждению волновавшей их темы: — Если бы ты была в правительстве, ты бы нам поверила?

— Как обвинители мы с тобой не больно-то заслуживаем доверия.

— Это уж точно.

— Слушай, Флорес, у меня идея. Может, нам попробовать самим выйти на Хищника и эту Лиз Сансборо? Тогда мы узнаем, что же на самом деде происходит. Что-то в этом деле не так. Ты утверждаешь, что Бремнер отвечает за операцию по предоставлению убежища Хищнику, а Гордон говорил, что Бремнер готовил меня, чтобы с моей помощью Хищника взять.

— Это верно.

— Итак, я нахожусь в Колорадо, а в то же время меня в Колорадо нет. Я в Париже и выступаю в роли посредника. Все это какая-то чушь. Мы должны знать, что замышляет Бремнер, только тогда у нас будет достаточно оснований, чтобы выйти на директора ЦРУ… Или на президента. Как ты смотришь на то, чтобы слетать в Париж?

Ашеру понравился ход ее мыслей.

— У меня здесь, в Денвере, есть знакомая художница. Она обладает талантом изготовления паспортов, водительских прав и других необходимых вещей.

Цена была астрономическая — пять тысяч долларов за каждый комплект документов, но приятельница Ашера гарантировала конфиденциальность и качество. Она хотела получить всю сумму вперед, но Ашер заплатил лишь часть. Он отдал всю имеющуюся наличность и договорился, что остальное вручит ей, когда работа будет сделана. Художница сфотографировала обоих и попросила зайти в три часа.

Когда они уже сидели в пикапе, Лиз задала вопрос Ашеру:

— Судя по выражению лица, у тебя есть план финансирования нашего предприятия.

— Ты совершенно права. Давай-ка поменяемся местами. — Вид у Флореса был таинственный.

Лиз по просьбе Ашера трижды объехала квартал, а он тем временем посетил магазин, торговавший хозяйственными товарами. Из магазина вышел внушающий доверие, серьезный парень в салатовом комбинезоне, с красивой папкой, заполненной бланками. Подойдя к машине, он попросил Лиз пересесть и вновь устроился на водительском месте.

— Ты еще помнишь персональный код Тэйта? — спросил Ашер.

— Что ты собираешься делать? — поинтересовалась Лиз, назвав комбинацию цифр.

— Потом скажу, — заговорщицки улыбнулся он. — А у тебя какие планы?

Теперь была ее очередь загадочно улыбаться.

— Потом скажу, — ехидно ответила она.

Он высадил ее у публичной библиотеки на углу Бродвея и Тринадцатой Западной авеню. Зелень садов и геометрический порядок ухоженных лужаек действовали успокаивающе на Лиз. Комплекс городского общественно-культурного центра состоял из библиотеки, музея искусств и греческого театра. Неоклассическая архитектура зданий и продуманная планировка садов напоминали о величии и красоте человеческого разума. Эта мысль помогала изжить остатки безумия, порожденного ночными кошмарами.

Придя в библиотеку, Лиз сразу же направилась в отдел периодики. Там она взяла подшивку журнала «Ток», того самого, для которого она писала под именем Сары Уокер, и пролистала все номера за предыдущие восемнадцать месяцев. Подпись Сары Уокер мелькала на страницах довольно часто, но в последний раз она появилась целых два месяца назад. Наконец Лиз нашла то, что искала, — небольшое сообщение годичной давности о том, что Сара Уокер принята в штат редакции в качестве специального корреспондента.

Лиз закрыла глаза, потом открыла их и снова впилась взглядом в сообщение: там была напечатана фотография Сары. Это была не Лиз, а уже знакомая ей женщина, имеющая небольшой подбородок, нос с легкой горбинкой, без единой родинки на лице. Значит, Лиз не жила в Санта-Барбаре под именем Сары Уокер, потому что в этом случае опубликовано было бы ее фото.

Ашер, вооруженный документами, удостоверяющими, что он является мастером по ремонту ЭВМ, в комбинезоне и с папкой в руках, объяснял любезной, даже чрезмерно любезной девушке-клерку филиала одного из крупных банков, что ему поручено проверить, нормально ли функционирует в здании компьютерная сеть. Поскольку из-за перегруженности компьютеры в банке часто выходили из строя, слова Ашера особых подозрений не вызывали, они звучали весьма правдоподобно. Девушка, предложившая ему устроиться за одним из столов, отлучилась. Он выбрал стол, на котором, кроме компьютера, находилось устройство, выдающее бланки чеков и заполняющее их.

Пока девушка обслуживала посетителей, Ашер с помощью компьютера открыл фиктивный счет, пользуясь тем, что ему был известен номер счета, на котором «Мустанг» держал в Денвере деньги, предназначенные для подкупа должностных лиц. С помощью персонального кода Гордона он перевел с него на фальшивый счет сорок семь с половиной тысяч долларов. Пока служащая банка была занята разговором с клиентом, он взял пять чистых чековых бланков. Воспользовавшись находящимся под рукой устройством, проставил на каждом сумму — девять тысяч пятьсот долларов — и имя, на которое он открыл липовый счет (разумеется, оно совпадало с именем на одном из имевшихся у него комплектов фальшивых документов). Девушка-клерк по-прежнему занималась оформлением документов. Ашер проскользнул к нужному окошку и оформил как положено все пять бланков, расписавшись на них тем же вымышленным именем и получив на каждый отметку банка.

Теперь вся сумма, которую он снял со счета «Мустанга» в Денвере, была у него на руках в виде пяти готовых к употреблению сертифицированных чеков. Он сунул их в папку под другие бумаги и проставил закорючки на двух верхних листках, делая вид, что закончил работу.

Доложив любезной служащей, что компьютерная сеть работает нормально, Ашер вышел на улицу. Дойдя до конца пустынной аллеи, он снял комбинезон и вместе с папкой, предварительно вынув из нее чеки, запихнул в урну. Теперь в джинсах и стетсоновской шляпе он снова выглядел как решивший развеяться ковбой.

В пяти других банках Ашер получил по каждому из чеков четыре тысячи долларов наличными и трэвел-чеки на оставшуюся сумму, оформленные на имена, которые его приятельница должна была проставить на новых документах. Это было сделано на тот случай, если ЦРУ попытается выйти на след Ашера и Лиз по фамилии человека, снявшего деньги со счета агентства.

Ашер обналичивал чеки, не встречая никаких осложнений: об операциях с суммами менее десяти тысяч не нужно было ставить в известность федеральные органы.

После этого Флорес посетил туристическое агентство и, предъявив новые документы, купил два билета на авиарейс, вылетающий в Париж вечером того же дня.

То же самое он проделал в другом туристическом агентстве — с той лишь разницей, что билеты были до Копенгагена, а самолет вылетал на полчаса позже.

Он чувствовал себя прекрасно. Впрочем, любой ощущал бы себя неплохо с такими деньгами в кармане, в предвкушении путешествия в Париж с самой красивой шпионкой в Лэнгли. Он сунул большие пальцы за ремень, насвистывая, подошел к газетному киоску и вдруг встал как вкопанный перед выставленной под стеклом газетой.

На первой полосе единственной ежедневной городской газеты — «Денвер трибюн» — красовались огромные, разверстанные на три колонки цветные фото Лиз Сансборо и его самого. Снимки были как минимум пятидюймовой высоты. Почти такого же размера были и буквы заголовка:

ПОЛИЦИЯ ОХОТИТСЯ ЗА ДВУМЯ ЛИЦАМИ, ПОДОЗРЕВАЕМЫМИ В УБИЙСТВЕ.

Ашер нервно сглотнул и поглубже надвинул шляпу. Он надеялся, что благодаря неопрятной бороде опознать его по фото в газете будет нелегко. Купив номер «Трибюн», он уже собрался уходить, как вдруг сзади его окликнули:

— Эй, мистер!

Флорес с колотящимся сердцем обернулся.

— Чего? — спросил он как можно более небрежно.

Пожилой мужчина за кассой бросил взгляд на первую страницу газеты, затем перевел его на Ашера:

— Лопни мои глаза, если вы не похожи на этого парня. Он что, ваш брат?

— На какого еще парня?

Ашер, делая вид, что ему ничего не известно о ночной перестрелке, заставил человека рассказать ему всю историю о том, как двое приезжих бизнесменов были убиты на рассвете в пользующемся дурной репутацией мотеле Денвера. Вокруг собрался народ, судача о том, как здорово Флорес напоминает одного из убийц.

Наконец Ашер посмотрел на часы.

— О Господи, я совсем забыл про жену! — воскликнул он. — Вот уж где на самом деле пахнет убийством. Если я через пятнадцать минут не встречу ее там, где мы договорились, она меня прикончит! Извините, ребята, мне пора.

Уходя, он услышал за своей спиной хохот. На этот раз ему удалось выкрутиться, но Бремнер явно не терял времени даром. Видимо, он уже проинформировал местные власти, теперь по их следам шел не только Бремнер, но и местная полиция. Пришло время избавиться от пикапа.

К счастью, у него были нью-йоркские водительские права и карточка прокатного агентства «Голд стар рент-э-кар» на одно и то же имя. И тот, и другой документы были сделаны специалистами, не имевшими отношения к Лэнгли. Этого, решил Флорес, вполне достаточно, чтобы разрешить стоящие перед ним и Лиз в данный момент конкретные проблемы. Если повезет, других документов ему не потребуется.

Флорес поехал в офис «Голд стар». Его одолевали мрачные мысли о том, что аэропорт наверняка под наблюдением и, следовательно, проскользнуть в самолет мимо службы безопасности будет практически невозможно.

Несмотря на темные очки и бороду, помощник менеджера филиала «Голд стар рент-э-кар», молодая энергичная женщина, узнала Ашера Флореса. У нее была превосходная зрительная память, к тому же она ревностно относилась к своим служебным обязанностям, особенно сейчас, когда ее вот-вот должны были назначить менеджером филиала в Литтлтоне, процветающем пригороде Денвера.

У человека, на которого она обратила внимание, документы были на другое имя — о возможности предъявления фиктивных удостоверений ее предупредили, но в списке фамилий, который ей передали, такое имя не значилось. Она подумала: какая редкая удача, что он обратился именно к ней.

Среди служащих компании в США, Европе и Азии распространили фотографии этого человека и объяснили, что он опасен. Поскольку предполагалось, что он находится где-то в районе Денвера, утром агенты ФБР доставили во все городские и пригородные филиалы специальные устройства с электронными маяками, сказав, что, если преступник обратится в агентство, надо прикрепить такое устройство под бампером машины, которую он арендует.

Пока Флорес заполнял бланк контракта об аренде, помощник менеджера извинилась, пошла на стоянку и вручила устройство менеджеру по обслуживанию, изложив ему задачу. Затем она снова вернулась к стойке.

Как только Флорес вышел, она сняла телефонную трубку и набрала 800 — именно такой номер оставил ей представитель ФБР. Подобное сотрудничество между правительственными органами и частной компанией произвело на нее большое впечатление. Она была горда тем, что сегодня сослужила добрую службу своей стране.

Из автомата, стоящего в дальнем углу какого-то полутемного бара, Флорес позвонил в Нью-Йорк, в штаб-квартиру компании «Интернэшнл кейтеринг инкорпорейтед», и попросил к телефону Абнера Белдена.

— Белден слушает, — раздался в трубке голос.

— Пожалуй, в Нью-Йорке грузовики будут побольше, чем в Софии, а, Перикл? — заговорил Флорес.

— Ашер? Господи, ты откуда?

— Из Денвера, Абнер. Мне нужна помощь.

— Никаких проблем.

— Но тебе придется принять мои слова на веру.

Прежде чем ответить, собеседник Ашера сделал небольшую паузу.

— Что, опять импровизируешь?

— В Лэнгли ничего не изменилось. Зануды — они и есть зануды.

Белден мягко рассмеялся:

— Выкладывай, чего ты хочешь.

Ашер начал говорить.

Лиз подождала, пока комната отдыха денверской библиотеки опустеет. Потом она встала, подошла к зеркалу и стала вглядываться в свое лицо, покрытое толстым слоем косметики. Она тщательно изучала свои щеки, лоб, подбородок, внутри у нее все похолодело от предчувствия чего-то неизъяснимого. Флорес как-то заметил, что в компьютерных данных на Сару Уокер было достаточно фотографий, поэтому он обратил внимание на аналогичное строение черепа. Вдруг Лиз увидела в зеркале нечто, от чего сердце оборвалось у нее в груди.

Кожу под подбородком стягивал узкий, всего в дюйм длиной, шрам.

Лиз откинула голову назад, стараясь хорошенько рассмотреть его в зеркале. Шрам был багрового цвета. Если бы он образовался давно, он был бы белым. Багровый же цвет означал, что поврежденные ткани зажили совсем недавно. Лиз опустила голову. Ей казалось, что она вот-вот что-то вспомнит.

Вернувшись к журналам, она нашла номер «Ток», в котором была напечатана последняя статья Сары. Лиз быстро перелистала страницы. Может быть, ей это показалось? Нет, вот он — анонс на четверть страницы: «Новое в косметологии! Оперироваться или не оперироваться? Наш специальный корреспондент Сара Уокер благодаря чудесам современной косметической хирургии приобретает совершенно новое лицо…»

Совершенно новое лицо! Может быть, она пропустила эту статью? Лиз снова просмотрела все журналы — нет, анонсированного материала не было, по крайней мере «Ток» его не публиковал. Она взглянула на первую страницу и запомнила номер телефона редакции.

Лиз пошла к стойке, чтобы вернуть подшивку, и вдруг замерла в ужасе, чувствуя, как покрывается испариной: на первой полосе местной газеты она увидела свою фотографию, а рядом с ней — снимок Флореса. Элизабет огляделась. Библиотекарь говорил по телефону. Какая-то женщина стояла у стойки, читая журнал в ожидании.

Лиз перевернула газету — под ней лежали еще две. В подверстанной к снимкам информации говорилось:

«Элизабет Сансборо, тридцати двух лет, и Ашер Флорес, двадцати девяти лет, оба уроженцы Калифорнии, разыскиваются как основные подозреваемые по делу о зверском убийстве и ограблении двух приезжих бизнесменов. Это преступление было совершено сегодня на рассвете на окраине Денвера.

Полиция предупреждает, что Сансборо и Флорес вооружены и представляют большую опасность. Правоохранительные органы предпринимают широкомасштабные усилия, направленные на поимку упомянутых лиц, чтобы предотвратить новые убийства…»

Элизабет посмотрела на библиотекаря, на женщину у стойки, взяла газеты, повернув их снимками к себе, и вышла. В вестибюле она подошла к телефону-автомату и набрала номер редакции журнала «Ток» в Санта-Барбаре. У снявшей трубку сотрудницы был дружелюбный голос. Она соединила Лиз с редактором.

— Не могли бы вы мне сказать, когда будет опубликована статья Сары Уокер о перенесенной ею пластической операции? — спросила Лиз.

— Мне очень жаль, но публикацию этого материала отложили.

— А что случилось?

— Автор заболела и не смогла выполнить редакционное задание. Весьма печальный случай. — В голосе редактора чувствовалось раздражение.

— Понимаю. Но Саре Уокер все же сделали операцию?

— Конечно.

— Мне бы хотелось с ней связаться.

— Извините, но сейчас она занимается решением семейных проблем. Кроме того, мы никому не даем адреса и телефоны наших сотрудников. Таковы наши правила.

Через справочную службу Санта-Барбары Лиз попыталась узнать новый номер телефона Сары Уокер, но таковой нигде не значился. Она повесила трубку и долго не выпускала ее из пальцев, словно пытаясь до конца впитать всю информацию, которую получила.

Итак, у Сары Уокер новое лицо, причем сама она куда-то пропала.

Еще немного — и страшная правда стала проступать из-под завалов лжи. Лиз Сансборо не находилась одновременно в двух местах. Элизабет Сансборо была в Париже. Она сама — не Сансборо, а Сара Уокер с новым лицом. И это лицо — точная копия лица сообщницы Хищника. Да, теперь все встало на свои места. Она — Сара Уокер.

Вся в холодном поту, Сара-Лиз ухватилась за телефонный аппарат, чтобы не упасть. Засов, запиравший дверь в ее прошлое, был отодвинут, и водопад воспоминаний хлынул на нее рекой. Она вспомнила поездки всей семьей в горы, пляжи Санта-Барбары, велосипедные прогулки с братом Майклом, восхитительные запахи томатного соуса, свежесваренного кофе и поджаривающегося бекона. Вспомнила руки матери, нежно гладящие ее по голове.

Наклонившись к телефону так, чтобы никто не видел ее лица, она зарыдала от сладкой боли, обретенной памяти сердца.

Часть третья

Сара Уокер

Глава 27

Явно чем-то взволнованная высокая женщина с внешностью кинозвезды торопливо спустилась по ступенькам лестницы денверской городской библиотеки. Ашер ждал ее в арендованной «тойоте-камри». Она села на пассажирское сиденье рядом с ним.

— Следующая остановка — студия моей приятельницы, — сказал он. — Не надо жалеть о нашем старом пикапе. Пришло время поменять привычки в отношении транспорта.

Он бросил на нее мимолетный взгляд и тут же сменил тон:

— Господи, что случилось?

— Я — Сара Уокер.

— Что?!

— Что слышал.

Ашер притормозил у обочины и, повернувшись, долго испытующе смотрел на нее. Потом молча кивнул и опять втиснул машину в общий поток.

— Ладно, рассказывай.

— Я не Лиз Сансборо. Она скорее всего в Париже вместе с Хищником. Я не знаю, зачем нужна Гордону и Бремнеру. Но мне ясно, что меня зовут Сара Уокер и что эти подонки проделали со мной какую-то страшную вещь.

— Значит, ты журналистка? И не работаешь на Лэнгли?

— Нет, никогда не работала. В основном я писала о знаменитостях — Джимми Стюарте, Мадонне, Хиллари Клинтон и других.

Она стала рассказывать о себе, о своей работе, как начинала свой путь в журналистике, работая репортером отдела информации бунтарской газеты «Санта-Барбара индепендент». Публикации о мире шоу-бизнеса принесли ей известность в журналах «Лос-Анджелес» и «Калифорния». Поэтому Тина Браун, редактировавшая в то время «Вэнити Фэйр», пригласила ее к себе. К тому времени у Сары, кроме энергичного слога, сложился свой стиль, и в конце концов она получила предложение перейти в «Ток», один из двух наиболее крупных журналов, публикующих в основном интервью с известными людьми. Сара стала лучшим интервьюером, а в прошлом году была назначена на должность специального корреспондента, о которой мечтала.

Она ни разу не была замужем и не имела детей. Время от времени у нее появлялись приятели, но лишь с одним из них она была по-настоящему близка. Ее отношения с мужчинами почему-то всегда оказывались непродолжительными. Мужчины обвиняли в этом ее и, возможно, были в чем-то правы. Герой ее единственного серьезного романа был очень привязан к ней и как-то сказал, что у нее беспокойная, мятежная душа. Так или иначе, Сара всегда ощущала необходимость держать чемоданы собранными — как в прямом, так и в переносном смысле.

Сара Джейн Уокер, второй ребенок в семье. Она, как и ее старший брат Майкл, была окружена заботой и любовью родителей. У брата была своя интересная жизнь, наполненная разнообразными увлечениями. Ее это устраивало.

Отец, Гамильтон Уокер, преподавал английский язык в одном из колледжей Санта-Барбары. Он вовремя успевал занимать импульсивные натуры своих детей интересными делами и увлечениями. Мать, Джейн Сансборо Уокер, была просто матерью и женой, любящей и заботливой.

Проблемы в семье Уокеров были связаны с различием в происхождении родителей. Об этом никогда не говорилось вслух. Но дети чувствовали что-то неладное. Это вызывало у них неуверенность и страхи.

Повзрослев, они узнали, что Гамильтон Уокер с четырех лет был отдан чужим людям, которые не всегда были добры к нему. В двух домах ему приходилось совсем худо: его морили голодом и избивали.

Однако, несмотря ни на что, он встал на ноги и кое-чего добился в жизни. Ко времени рождения Сары он был одним из самых уважаемых преподавателей в колледже. Гамильтон Уокер работал с большим интересом, поэтому был любим студентами и семьей.

Отец Джейн Уокер — Отто Сансборо — терпеть не мог Гамильтона, поскольку тому, как он говорил, «не хватало честолюбия». Для Отто это был едва ли не худший из пороков, поскольку все его собственные усилия были направлены на достижение успеха и власти. Он был одним из наиболее известных юристов Западного побережья и специализировался на имущественных спорах. Сара помнила, что ее деда наградили отнюдь не лестными прозвищами акулы и бандита. К этому времени ни деда, ни бабки в живых уже не было. Но у Сары была семья — родители и брат!

Сара вспомнила один из своих разговоров с Гордоном. Они находились в ее доме в Санта-Барбаре. Был июнь. Они только что познакомились. Где-то за неделю до этого он поселился неподалеку.

Теперь она знала: все то, что Гордон рассказал ей об их отношениях, было ложью. Они не жили вместе два года. Они вообще никогда не жили вместе. Только история, сочиненная им, и особые обстоятельства на какое-то время сблизили их.

Тогда, в июне, она предложила Гордону выпить чаю. Он почему-то настоял на том, чтобы она позволила ему самому заварить напиток. В то время, когда он открывал непочатую банку «Твайнингз», она распечатала конверт с письмом от родителей. На конверте был указан обратный адрес: Сьело-Транкило, Аризона.

Кухня наполнилась терпким запахом свежего чая.

— Знаешь, как повезло моим родителям? — сказала она Гордону. — Они выиграли потрясающий приз пенсионного фонда «ОМНИ-интернэшнл», продали свой дом в Санта-Барбаре, большую часть денег положили в банк, а меньшую потратили на покупку шикарного дома в Аризоне, в фешенебельном районе неподалеку от гольф-клуба, — такого дома, о каком многие всю жизнь только мечтают. Условия приза заключались в том, что они получали право купить дом за сумму, составляющую десять процентов от его реальной стоимости.

— Дом им нравится?

— Они от него в восторге, особенно мама. Знаешь, ее отец был очень влиятельным юристом из Беверли-Хиллз, и она выросла в богатой семье. Потом она вышла замуж за папу, а он был всего-навсего преподавателем в городском колледже, так что ее достаток был весьма и весьма средним, как у большинства людей. И вот теперь, через сорок лет, она снова на коне — живет в фешенебельном доме благодаря пенсионному призу.

— Да, она взяла реванш, — засмеялся Гордон.

— Верно. Причем Сьело-Транкило — единственное известное мне место, где среднегодовая температура и средний возраст жителей примерно одинаковы, — улыбнулась она.

Он снова рассмеялся, а она быстро проглядела остальную почту — счета, какие-то совершенно ненужные бумаги, приглашения на вечеринки для избранных в Санта-Барбаре и Лос-Анджелесе, ставшие уже привычными для нее. Среди всего этого бумажного хлама оказалась открытка от брата.

— Майкл — антрополог, — пояснила она. — На прошлой неделе он уехал на важные раскопки в Гималаях. Ему все это ужасно нравится. Все остальные участники экспедиции — итальянцы, так что ему в течение нескольких месяцев не придется мыться и говорить по-английски.

— Ясно. Я на такое ни за что бы не решился. Люблю принимать душ, а мой итальянский могли понимать только мои учителя итальянского в средней школе.

У Гордона были карие глаза, очень хорошо гармонировавшие по цвету с его густой, буйной шевелюрой, которая явно нуждалась в стрижке. Эта последняя деталь почему-то вызвала у нее прилив нежности.

— Кто еще у тебя есть из родственников? — спросил он.

— Ну, еще где-то в Англии живет моя двоюродная сестра. Я с ней ни разу не встречалась и ничего о ней не знаю.

Она имела в виду настоящую Лиз Сансборо.

В это время закипела вода. Гордон взял заварочный чайник, ошпарил его, насыпал чай, наполнил кипятком, прикрыл крышкой и накинул сверху специальный стеганый чехол.

— Вот теперь ты произвел на меня впечатление, — улыбнулась она. — Ты и в самом деле умеешь заваривать чай.

Гордон с самого начала произвел на нее впечатление. Как сотрудник ЦРУ, он умел вызывать доверие, четко действовал в любой ситуации и выведывал то, что ему было нужно.

— Я не знаю, что произошло потом, — заключила Сара, обращаясь к Флоресу.

Они ехали в студию художницы, зарабатывающей подделкой документов. За окнами машины вовсю сияло солнце.

— То есть я помню, как познакомилась с Гордоном, и это все. По-моему, как-то раз он пригласил меня пообедать, а вот что случилось потом…

Сара пожала плечами, стараясь что-то припомнить.

— Нет, не знаю, — сказала она сердито.

— Ничего, мы узнаем, — ответил Ашер, ободряющим жестом пожимая ее руку. — Узнаем, что произошло и почему и кто в этом виноват. А твоя пластическая операция?

— Это было еще до Гордона, я думаю, недель за шесть…

После операции лицо совершенно изменилось, но выглядела она не так, как ожидалось. Вот она стоит перед зеркалом в спальне, изучая свое отражение, перед ней совершенно незнакомая, очень красивая женщина. Опухоли уже почти совсем исчезли, и по идее она должна была выглядеть приблизительно так, как на эскизах, которые ей показывал хирург и которые она одобрила. Почему же результат оказался иным?

Она наклоняла голову то вправо, то влево. Нос получился не прямым и тонким, как предполагалось, а заметно выдавался вперед. Подбородок и скулы стали более массивными. Рот остался таким же — широким, пожалуй, даже слишком. Но с ним мало что можно было сделать. Вот разве что черная родинка, которую хирург сделал ей на верхней губе справа, — она была очень привлекательной.

Сара ожидала, что лицо ее будет просто приятным, но не таким бросающимся в глаза. Она выглядела как кинозвезда, как женщина, которая дает интервью, а не как журналистка, которая их берет. Уокер предпочитала последнее: казалось, что именно ты владеешь ситуацией. Если в течение тридцати лет женщина считает себя симпатичной, она невольно привыкает к этому. Стать более привлекательной — вполне разумная цель. Но иметь такую яркую внешность было опасно — Бог знает, к чему это могло привести.

Сара отошла от зеркала: зачем волновать себя возникающими вопросами? Ее ждала работа, и Уокер продолжила работу над статьей для журнала о своем лице до и после хирургического вмешательства. Для нее все сложилось удачно: бесплатная пластическая операция плюс гонорар от «Ток» за материал, да еще заплаченный вперед. Вот что значит быть ведущим журналистом престижного издания: самые разные люди, известные и добивающиеся известности, совали ей в карман номера своих телефонов.

Наконец Сара решила выбросить из головы все сомнения и взглянуть на вещи философски. Она не собиралась делать еще одну пластическую операцию. Новое лицо, подумала она, надо рассматривать не как бедствие, а как новые возможности. В самом деле, что плохого в том, что женщина красива?

Часть четвертая

Хищник

Глава 28

Они быстро ехали по шоссе. Сидевший за рулем Ашер Флорес молчал, переваривая обрушившуюся на него информацию.

— Хьюзу Бремнеру стоило черт знает каких хлопот подготовить тебя для того, что он запланировал, — наконец сказал он. — Наверное, это действительно что-то очень серьезное.

— Сволочь. Неужели в его планы входило, чтобы я потеряла память?

— Но ты могла потерять ее и без его помощи, скажем, в результате несчастного случая. У тебя могла быть амнезия по причинам, никак не связанным с Бремнером, а он мог просто воспользоваться сложившейся ситуацией.

— Я упала со скалы — или что там со мной случилось — уже после того, как познакомилась с Гордоном. Может быть, именно поэтому я до сих пор ничего не могу вспомнить об этом периоде своей жизни.

Лиз помолчала, задумавшись, потом заговорила снова:

— А Бремнер мог устроить так, чтобы мне сделали пластическую операцию бесплатно?

— Конечно.

— Очевидно, я была ему нужна как двоюродная сестра Лиз Сансборо. Вероятно, между нами было определенное сходство. Хирурги кое-что изменили в моем лице, и получился ее двойник. Я как-то подготовила для журнала большой материал об одной школе выживания и для этого провела месяц в тренировочном лагере в штате Монтана. Там серьезно учили стрелять, и поэтому, когда Гордон сунул мне пистолет, сработал навык физической памяти. По этой же причине у меня не было особых проблем на Ранчо. Впрочем, я вообще была помешана на тренировках и к тому времени находилась в хорошей физической форме.

— Бремнеру наверняка было обо всем этом известно. Можешь не сомневаться, что он изучил тебя самым тщательным образом.

— Но зачем Бремнеру заниматься превращением меня в двойника любовницы Хищника?

— Хороший вопрос. Что тебе известно о Лиз Сансборо? Не из досье, а на самом деле.

Лиз задумалась:

— Почти ничего. У моей матери был единственный брат Хэролд, или Хэл. Он женился в Англии, там у него родилась дочь, моя ровесница. Ни с ним, ни с ней я никогда не встречалась и ни разу не получала от него писем или хотя бы открыток ко дню рождения. Но, наверное, они с матерью очень редко, но все же или перезванивались, или переписывались.

— Так, продолжай.

— Их мать, то есть моя бабушка по линии Сансборо, была хорошая женщина, но какая-то не от мира сего. Помню, очень давно мама возила меня и брата в Беверли-Хиллз навестить ее и деда. Ее мать Фирензе, моя прабабка, жила в Санта-Барбаре. Виделась я с ней очень часто и по-настоящему любила ее.

— А твой дед, юрист из Беверли-Хиллз?

— Он был очень жестоким и злым человеком. Как-то раз он взял дробовик и, ни слова не говоря, застрелил собаку соседа, лабрадора-ретривера. Выяснилось, что его раздражал лай, но раньше он никому об этом даже не обмолвился. Уже потом я поняла, что он использовал дробовик именно для того, чтобы пес подольше мучился перед смертью. У него в оружейной комнате были отличные ружья, из любого из них можно было покончить с собакой в один момент. Приходили полицейские, соседи подали на деда в суд, но он умел выворачиваться, так что разбирательство закончилось ничем.

— Хороший парень был твой дедушка.

— Да, — сухо сказала она. — У меня такое ощущение, что моя мать до сих пор его любит. Но она дала понять мне и Майклу, что дед не тот человек, которому следует подражать. Может быть, поэтому она почти не общалась со своим братом, — не исключено, что Хэл Сансборо вырос похожим на своего отца.

— Вполне возможно. А что было потом с твоими дедом и бабкой по линии Сансборо?

— Яхта, на которой они путешествовали, попала в кораблекрушение, и они погибли. Своим детям они не оставили ничего. Все состояние отошло университету Южной Калифорнии. Теперь там есть специальная стипендия имени моего деда.

— У него водились деньжата.

— Да, но при этом не было друзей. Он со всеми разругался. Партнеры по юридической конторе обожали его клиентов, точнее, их денежки. К матери дед явно охладел после того, как она вышла замуж. Он считал моего отца человеком не своего круга. Зато мама никогда не считала свое замужество ошибкой. Мои родители теперь в Аризоне, а брат отправился на раскопки в Гималаи и вернется только через несколько месяцев.

— Возможно, и тут не обошлось без Бремнера, — заметил Флорес.

— Что ты имеешь в виду?

— Видимо, был план — удалить от тебя всех близких, тем самым сделать более уязвимой, нуждающейся в ком-то. Может быть, в Гордоне.

— По крайней мере хоть одно хорошо — то, что мои родители счастливы на новом месте, — сказала Сара, поморщившись. — Должно быть, это здорово, когда люди любят друг друга. Не знаю, как им это удается после стольких лет совместной жизни.

— Ты считаешь, что любовь важнее денег?

— А разве нет?

Сару внезапно охватило чувство одиночества.

— Романтики в нашем деле долго не живут, — мягко заметил Флорес.

— К вашему делу я не имею никакого отношения. Запомни это. Я никакой не агент. Я здесь только потому, что меня использовали в чужой игре.

— Ага. Но если ты хочешь выбраться из этой истории, лучше действовать, как квалифицированный и хорошо подготовленный агент.

Сара сжала губы от злости. Ей захотелось направить машину в стену ближайшего дома или изо всех сил ударить кулаком по приборной доске, пристрелить Гордона и Бремнера. Она сама поразилась тому, что сжигавшее ее бешенство скрывалось за спокойным голосом и непринужденной позой.

— А циники живут долго, Флорес? Мне все-таки хочется жить и когда-нибудь стать счастливой. — Она попыталась успокоиться. — Вот все, что я помню о своей семье, хорошее и плохое. Давай попробуем взглянуть на это с другой точки зрения. Зачем Хьюзу Бремнеру нужно, чтобы я выглядела в точности как подружка Хищника?

— Может быть, Лиз Сансборо колеблется или хочет прекратить играть роль посредника. Может быть, она больна и не может продолжать эту игру.

— Может быть, Бремнер или Лэнгли не доверяют ей.

— Как бы то ни было, если Бремнер пытается нас убрать и использует для этого людей Лэнгли, его ставки должны быть чертовски высоки.

— Мы знаем также, что в этом деле участвуют Гордон, Бремнер и те двое, которых мы убили, — сказала Сара, немного подумав. — Значит ли это, что на нас охотится все ЦРУ?

— Похоже на то, — мрачно буркнул Ашер. — Так что, Сансборо…

Он замолчал, глядя на нее.

— О’кей, Флорес. Это будет не так-то просто поначалу, но тебе придется привыкать называть меня моим настоящим именем.

Сара Уокер. Она еще раз проговорила это имя про себя и вдруг ясно вспомнила, как писала его на школьных тетрадках. Ну да, школа! Начальная в Монте-Виста, средняя в Колина-Джуниор и Санта-Барбаре, университетский колледж в Санта-Барбаре. Теперь она могла бы перечислить по именам своих учителей и подруг. Тиль Риверс — так звали ее лучшую подругу. Где она и что с ней? С Тиль было связано что-то такое, что она должна вспомнить, что-то, что произошло совсем недавно…

— О’кей, — сказал Флорес. — Уокер, у нас есть проблема. Бремнер действует очень последовательно. Он наверняка поднял на ноги всех — и ФБР, и полицию.

— Значит, нам надо действовать быстро.

— Ясное дело.

С этими словами Ашер передал Саре пачку — пять тысяч долларов.

— Эй, ты что, ограбил банк?

— Можно сказать и так, — ответил он.

Флорес рассказал Саре о своих проделках с банковским компьютером.

— Так вот почему тебе понадобился персональный код Гордона!

— Извини, я не мог воспользоваться своим.

Он скосил на нее глаза. Взгляд его был одновременно и смущенным, и озорным.

— Несколько месяцев тому назад я таким же способом раздобыл кучу денег. Они были мне нужны для операции, которую я проводил без ведома начальства в Монте-Карло. Денежки были приманкой в казино для двух корейских бизнесменов, которые украли документацию одного из наших технических достижений — антенны размером с песчинку. Проблема была в том, что узкоглазым дьявольски везло. В итоге они выиграли четыре миллиона, и все эти деньги были деньгами ЦРУ. Правда, я собрал достаточно доказательств, чтобы упрятать их в камеру на всю оставшуюся жизнь, но они умудрились удрать в Корею и прихватили проклятый выигрыш с собой.

Сара расхохоталась: