/ / Language: Русский / Genre:thriller / Series: Лэнг Рейлли

Секрет Пегаса

Грег Лумис

Бывший сотрудник спецслужб, а ныне преуспевающий юрист Лэнг Рейлли переживает смерть сестры, погибшей в Париже в результате взрыва. Выясняя обстоятельства ее гибели, он узнает, что за день до трагедии сестра купила копию картины художника Пуссена со странной латинской надписью, и даже успела переслать ее в Штаты. Рейлли забирает картину к себе домой… и ее тут же похищают из его квартиры. Лэнг понимает: гибель сестры тесно связана с этой картиной. Более того: полотно хранит какую-то страшную тайну. Догадки Лэнга крепнут по мере того, как начинают гибнуть люди, знающие что-либо о картине. Рейлли не привык отступать — и намерен любой ценой докопаться до разгадки. Но ему еще предстоит узнать, что цена за обладание древними тайнами может быть слишком высока…

Грег Лумис

«Секрет Пегаса»

Благодарности

Я благодарен Мэри Джек Уолд, моему агенту, за неоценимую помощь и советы, не говоря уже о тех усилиях, которые она приложила для того, чтобы эта книга увидела свет. Также благодарю за помощь редактора Дона д’Ориа. Очень полезными для работы оказались видеофильм Генри Линкольна о Ренн-ле-Шато, трактовка Ричардом Эдрюсом загадочной латинской фразы с картины Пуссена и книга Пола Шелленберга «Гробница Бога».

Пролог

Ренн-ле-Шато, юго-запад Франции, 1872 год

Отец Соньер сделал неожиданное открытие.

Свиток тонкого пергамента был настолько старым, что ленточка, связывавшая листы, рассыпалась в пыль, как только священник извлек находку из тайника в алтаре. Никогда еще он не видел такого почерка. Выцветшие строки больше походили на следы, оставленные червяком, нежели на сделанную пером запись.

Он возился в церкви — ремонтировал кое-что. Прихожане никак не могли наскрести денег, чтобы нанять рабочих на это дело. Крыша протекала, часть скамей необходимо было хотя бы сбить гвоздями, чтобы они не рухнули, а алтарь… Что и говорить, тот был намного старше самой церкви.

Священник вновь поглядел на алтарь и нахмурился. Каменный брус, на протяжении многих веков служивший для проведения Святой евхаристии, покосился так сильно, что мог в любую минуту свалиться с поддерживавших его двух коротеньких плиттате. Священник был крепким мужчиной — шести футов росту, более двухсот фунтов веса, — но поднять камень в одиночку ему нечего было и надеяться. Тогда-то он и обнаружил в одной из опор алтаря полость, где лежал этот самый пергамент.

Ни у кого не было ни малейшего понятия о происхождении алтаря. Поблизости имелось множество разрушенных или полуразрушенных замков, и Соньер подозревал, что алтарную плиту когда-то принесли из каких-то руин. Искусная резьба, украшавшая камень, была слишком роскошна для бедной тесной церквушки, где на службу редко собиралось больше десятка прихожан.

А вот история местности была очень древней и насыщенной событиями. Римляне. Тамплиеры. Вероятно, даже мавры — когда эти места входили в состав Каталонии. Алтарь вполне мог прежде находиться в каком-то из их храмов. Или же у гностиков, а то и у катаров[1].

От мысли о том, что на алтаре могли когда-то проводить свои обряды еретики или язычники, Соньер досадливо поморщился. Одному Господу известно, какие языческие изуверства могли твориться на этом камне. Он оглянулся, словно ожидал, что кто-то сейчас сурово выговорит ему за такие мысли.

Священник напомнил себе, что предметы сами по себе не могут нести зла. Все же оттого, что он держал в руках эти древние листы, скрученные в тугую трубку, ему стало не по себе. Возможно, было бы лучше, если бы они вовсе исчезли. Нет, даже если и так, то не ему принимать такое решение. Вот приедет епископ во время очередного объезда епархии, тогда и нужно будет показать ему находку. Пусть решают власти.

Да и вообще, какой вред может исходить от этих неодушевленных бумажек?

Ответ на этот вопрос он получил, когда служил вечернюю мессу: к двери кто-то приколол клочок бумаги, навсегда перевернувший церковную жизнь.

Часть первая

Глава 1

1

Париж. 02:34

Взрыв сотряс не только площадь Вогезов, но и чуть ли не весь район Маре. Будь тридцать шесть особняков, по девять с каждой стороны площади, построены из менее прочного материала, чем кирпичи, слепленные вручную четыре века назад, разрушения оказались бы куда большими. Но все же везде, даже в самом внушительном из этих зданий, бывшем особняке Роганов, где когда-то жил на втором этаже Виктор Гюго, не осталось ни единого целого стекла.

Впрочем, серьезно пострадал лишь дом 26, где и случился взрыв. Когда двенадцать минут спустя примчались pompiers[2], бригада Одиннадцатого arrondissement[3], здание представляло собой четырехэтажный огненный ад. Спасти дом или кого-то из его обитателей было невозможно.

Тут же подъехали и жандармы. Некоторые из них оцепили пожар, чтобы не подпускать на опасное расстояние зевак, другие опрашивали местных жителей, высыпавших на улицу в домашних одеяниях. Какой-то мужчина, по-видимому, страдавший бессонницей, подробно рассказывал полицейским, что он сидел себе, смотрел повтор матча прошлогоднего чемпионата мира, и тут как зазвенит разбитое стекло, как полыхнет что-то, да так ярко!.. Он такой вспышки никогда в жизни не видел, бегом рванул к окну и чуть не ослеп — так там пылало.

— А не могло ли разбиться стекло просто оттого, что что-то кинули в окно? — спросил полицейский.

Мужчина зевнул во весь рот, прикрывшись кулаком. Самая любопытная часть неожиданного представления кончилась, и его интерес к случившемуся убывал с каждой минутой.

— А как, по-вашему, я мог бы различить на слух, разбилось стекло от чего-то брошенного внутрь или выкинутого наружу? — Он выразительно, как это умеют одни только французы, пожал плечами, желая показать, что происходящее его на самом деле вовсе не интересует, а вот дурацкие вопросы изрядно раздражают. — Je ne sais pas[4].

Данный субъект повернулся, чуть не наткнулся на мужчину средних лет, одетого в строгий костюм, и побрел домой, подумав мимоходом, что в такое время обычный человек так не разоденется. Не просто в костюме, а в только что выглаженном, с совершенно свежей накрахмаленной сорочкой. Он снова пожал плечами и решительно направился к себе, думая уже о том, не повредило ли пожаром телевизионную сеть в районе.

Жандарм с полупоклоном прикоснулся рукой к козырьку фуражки — получилось это совершенно невольно, — почтительно приветствуя вновь прибывшего.

— Bon soir [5]

Даже со стороны легко было заметить, что жандарм сразу подтянулся и разговаривал уже не так, как со свидетелями. Не каждый пожар привлекает внимание ГУВБ — Генерального управления внешней безопасности.

Человек из ГУВБ чуть заметно кивнул в ответ, отвернулся от жандарма и пристально уставился на то, что сейчас представляло собой лишь обугленный, дымящийся остов дома. Перекрученные от жара трубы торчали в пустоту, словно воздетые в мольбе руки. Соседние дома, покрывшиеся уродливой черной патиной копоти, смотрели на площадь оставшимися без стекол окнами. Пожарные заливали уголья, светившиеся янтарным светом, вода шипела, над пепелищем поднимались клубы пара. На том месте, где недавно стоял старинный дом, будто распахнулось окно прямо в ад.

— Есть какие-нибудь соображения? — спросил человек из ГУВБ.

Пожарный, к которому он обратился, не сомневался, что национальная служба внешней разведки вряд ли стала бы интересоваться утечкой газа или спичкой, случайно упавшей в банку с керосином.

— Нет, мсье, никаких. Кстати, вон идет старший инспектор, — указал он пальцем на кого-то.

Представитель внешней разведки постоял секунду-другую, словно упорядочивал в уме полученную информацию, и двинулся навстречу приземистому человеку, казавшемуся еще меньше ростом из-за объемистой огнестойкой одежды и сапог почти до колена. Больше всего он походил на мальчишку, обрядившегося в отцовскую одежду.

— Лувер, ГУВБ. — Разведчик предъявил удостоверение. — Есть какие-нибудь соображения по поводу случившегося?

Пожарный, слишком уставший для того, чтобы реагировать на появление, ладно, чего уж там, еще одного бюрократа, только покачал головой:

— Не знаю, что там загорелось, но огню помогли. Если в итоге окажется, что это случайность, то я буду очень удивлен.

Лувер кивнул, по-видимому, он думал так же, а потом поинтересовался:

— Может быть, эфир или что-нибудь в этом роде?

Пожарный хмыкнул, не скрывая скептического отношения к подобной гипотезе. Эфир применялся для изготовления из кокаинового порошка «камней», как в среде наркоманов называли сильнодействующий крэк. Мало кто из торговцев наркотиками знал — а если и знал, то ему до нее дела не было — технику безопасности обращения с высоколетучим анестетическим средством. Процесс проходил при повышенной температуре, ошибки при нагревании не только могли, но и частенько приводили к весьма впечатляющим, даже трагическим, результатам.

— В этом районе? — Он повел рукой, указывая на поистине бесценные дома.

В 1615 году здесь проводился растянувшийся на три дня рыцарский турнир, посвященный женитьбе Людовика XII. На этой площади жили кардинал Ришелье и другие высшие аристократы. Посреди площади дворяне сражались на дуэлях, за которыми наблюдали зрители, укрывшись под аркадами, протянувшимися вдоль домов. В 1962 году президент де Голль объявил площадь памятником национальной истории. Цены на жилье — в тех редких случаях, когда оно освобождается, — здесь такие, что подпольные фабриканты крэка их наверняка не потянут.

Лувер прищурился и проследил за жестом пожарного, указывавшего на идеально симметричные строения, выложенные из розового кирпича.

— Пожалуй, вы правы.

— Кроме того, ГУВБ вряд ли полезет в дела распространителей дури, пусть даже с тяжкими последствиями, — произнес пожарный. — Так что же вас интересует на самом деле?

— Можно сказать, что интерес личный. У меня есть друг, очень давний знакомый из Штатов. Он попросил меня встретить его сестру и показать ей Париж. Она остановилась у школьной подруги в этом самом доме номер двадцать шесть. Мне позвонил один человек, с которым я познакомил ее, и сказал, что здесь стряслась беда. Вот я и приехал.

— Если она там находилась… — Пожарный потер лоб ладонью, перепачканной в копоти. — Чтобы точно опознать то, что осталось, нашим экспертам понадобится несколько дней. Возможно, придется делать анализ ДНК.

— Не думал я, что все так обернется, когда говорил по телефону. — Человек из разведки вздохнул и ссутулился.

Пожарный кивнул, теперь уже с искренним сочувствием, и предложил:

— Оставьте мне вашу карточку. Я лично прослежу, чтобы вам отправили экземпляр отчета.

— Благодарю вас.

Лувер еще раз взглянул на черный провал, зиявший там, где всего несколько часов назад находился один из самых фешенебельных домов Парижа. Сильно ссутулившись, словно на его плечи внезапно легла вся тяжесть мира, он прошел мимо желтых пожарных машин, в которых шумно чавкали насосы, отчего они походили на громадных дышащих животных. Еще несколько шагов по узкой улочке — и вот у тротуара стоит поджидающий его «Пежо».

2

Париж. Через три дня

Водителю пришлось перегнуться через спинку сиденья и встряхнуть уснувшего пассажира за плечо. Американцы, которых таксист отвозил из аэропорта Шарль де Голль, в большинстве своем имели усталый вид после трансатлантического перелета, но этот небритый мужчина в помятом костюме и несвежей сорочке казался совершенно измотанным. Когда же он проснулся, стало ясно, что это впечатление не случайное. Глаза с воспаленными от скорби и бессонницы веками словно глядели куда-то вдаль, за тысячи миль, лишь через несколько секунд пассажир сосредоточился и принялся отсчитывать евро.

Таксист, засовывавший деньги в карман, проводил взглядом человека, вышедшего из машины, до входной двери ничем не примечательного дома на площади Оперы.

Войдя в подъезд, американец миновал старомодный лифт и поднялся по истертым ступеням на второй этаж, а там свернул направо и остановился перед обшарпанной застекленной дверью без какой-либо таблички. Впрочем, он знал, что в дверь вставлено пуленепробиваемое стекло наивысшего качества. Мужчина медленно поднял голову и посмотрел на потолок, где, как он догадывался, должна была находиться скрытая в тени телекамера. Дверь бесшумно открылась, и он вошел в тесную комнатенку с еще одной дверью, на сей раз железной.

— Oui? [6]— прозвучал из невидимого динамика женский голос.

— Лэнгфорд Рейлли к Патрику Луверу, — сказал мужчина по-английски. — Он ожидает меня.

Вторая дверь отворилась так же бесшумно, как и первая, и Лэнг Рейлли оказался в одном из многочисленных отделений французской разведки. Перед дверью стоял, встречая его, мужчина в темном костюме итальянского покроя. Сорочка поражала белизной, а в туфлях отражался свет висевших на потолке ламп. Когда-то Лэнг и Дон, его покойная жена, шутили, что Патрик Лувер, наверное, меняет костюмы по несколько раз на дню, иначе он не мог бы всегда выглядеть столь элегантно.

Лувер с секунду разглядывал Лэнга из-под тяжелых, словно набрякших, век. Тот всегда находил, что глаза у него точь-в-точь как у бассета. Потом француз воскликнул: «Лэнгфорд!» — и обнял гостя.

— Сколько же прошло? Лет десять? Нет, пятнадцать. — По-английски он говорил почти без акцента. — Нельзя друзьям столько времени не видеться. — Патрик отступил на полшага, не снимая рук с плеч Лэнга. — Почему ты не позвонил? Мы прислали бы машину.

— Спасибо. Я решил, что на такси будет быстрее, — ответил Лэнг и кивнул.

Француз опустил руки и произнес:

— Не могу даже выразить, насколько я сочувствую…

— Патрик, я благодарен тебе, но думаю, что лучше будет сразу перейти к делу.

Большинству соотечественников Лувера такая фраза показалась бы крайне бестактной, но он нисколько не обиделся. К тому же всем известно, что американцы славятся прямотой.

— Конечно! — Он отвернулся и сказал кому-то невидимому: — Полетт, будьте любезны, кофе. Лэнг, пожалуйста, сюда.

Рейлли последовал за ним в коридор. С тех пор как он в последний раз побывал здесь, прошло без малого двадцать лет, но в помещении почти ничего не изменилось, разве что ковровая дорожка лежала другая — впрочем, такого же дешевого и казенного вида, как и прежняя.

К счастью, за минувшие годы не изменились и его отношения с Патриком Лувером. Несмотря на бесчисленные разногласия между уважаемыми правительствами их стран, пик которых пришелся на период войны в Ираке, американец и француз остались добрыми друзьями. Когда сестра Лэнга решила приехать в Париж в гости к своей школьной подруге, Патрик с радостью вызвался позаботиться о ней. Джанет взяла с собой Джеффа, своего приемного сына. Француз уговорил ее ежедневно приводить мальчика к нему домой, где он мог играть с его детьми, пока Джанет с подругой гуляли по магазинам улицы Фобур-Сент-Оноре. Именно Патрик сделал тот телефонный звонок, который вторично сокрушил мир Лэнга.

Сотрудник ГУВБ проводил Рейлли в кабинет, который тот помнил, и сел за стол, совершенно пустой, не считая тонкой папки. Почти сразу же появилась немолодая женщина с подносом и поставила на стол кофейные чашки. Лэнг совершенно не хотел ни есть, ни пить, чувствовал себя так, будто совсем недавно умял столько всякой пищи, что хватило бы нагрузить океанский танкер, но сил отказываться у него не было.

— Так, значит, ты стал адвокатом? — спросил Патрик. Было ясно, что он не намерен вести серьезный разговор, пока они с другом не останутся наедине. — Обуваешь финансовых гигантов на миллионы долларов, да?

— Нет, — покачал головой Лэнг, — вообще-то, я защищаю преступников в белых воротничках, когда они попадаются.

— В белых воротничках? Преступников? — поджав губы, переспросил француз. Вид у него был такой недовольный, будто его заставили произнести словосочетание «австралийское вино». — Защищаешь, говоришь, преступников? В белых воротничках?

— Да. Преступления в сфере бизнеса. Никакого насилия: растраты, мошенничества и тому подобное.

— Тех, у кого хватает денег на твой гонорар?

— Конечно.

Женщина вышла из комнаты, закрыла за собой дверь, и Патрик сразу же подвинул гостю папку, лежавшую на идеально отполированном столе.

— Так и неизвестно, кто и зачем? — спросил Лэнг, не прикасаясь к ней.

— Ничего не известно, — с досадой мотнул головой Патрик. — Нашли явные следы алюминия, оксида железа и азотистого воспламенителя.

— Термит? Ведь его используют только военные — против танков. Иисусе, неужели какой-нибудь псих смастерил там в подвале зажигательную бомбу?

— Зато понятно, почему пожар был настолько сильным.

Патрик старательно увиливал от того, что больше всего интересовало Лэнга. Это значило, что новости должны быть плохими.

Лэнг с трудом сглотнул слюну.

— Жильцы… Что вы?.. — начал он.

— Трое, как я и сказал тебе по телефону. Все подтвердилось. Твоя сестра, ее приемный сын и хозяйка, Летти Баркмэн.

Лэнг знал, что все будет именно так, но в иррациональной части его сознания все же сохранялся проблеск надежды на то, что все как-то обойдется, что Джанет и Джефф во время пожара были где-то совсем в другом месте. Получилось так, будто он услышал смертный приговор в конце судебного процесса, вердикт которого был предрешен с самого начала. Случившееся было совершенно невозможно, во всяком случае, если в мире еще не все перевернулось вверх дном. Сейчас он видел перед собой не Патрика, сидевшего за столом, а Джанет, глаза которой сверкали от восхищения тем миром, который она ни за что не желала принимать всерьез. Еще Джеффа, мальчика, которого его сестра после развода отыскала в одной из вечно охваченных лихорадкой стран, лежащих к югу от Мексики, темнокожего, темноглазого, с профилем, точь-в-точь похожим на вырезанные в камне портреты майя. Джеффа в повернутой козырьком назад бейсболке, мешковатых шортах и высоких кроссовках. Десятилетнего Джеффа, чудесного товарища Лэнга, который относился к нему, пожалуй, как к родному сыну.

По щекам Лэнга текли слезы. Он не вытирал их.

— Кому могло понадобиться?..

Патрик извлек откуда-то носовой платок и ответил:

— Не знаю. Баркмэн была богатой американкой, разведена, давно жила в Париже и, насколько нам известно, не имела никаких контактов с политическими экстремистами. Все ее знакомые уверяют, что она вообще не интересовалась политикой. Твоя сестра была врачом…

— Детским ортопедом, — уточнил Лэнг. — Она ежегодно уезжала на месяц работать в страны третьего мира, туда, где нет нормальной медицины. Джефф осиротел во время землетрясения. Она забрала его с собой.

— Джанет ведь тоже была разведена, да?

Лэнг наклонился и принялся помешивать кофе, чтобы хоть чем-то занять руки, а то он все это время держал их неподвижно на коленях.

— Да. Сестра была замужем за неким Холтом. Никто ничего не слышал о нем с тех самых пор, как они разбежались семь… нет, восемь лет назад. Джанет оставила его фамилию, потому что она записана в ее медицинском дипломе.

— Судя по всему, это не могло быть ограбление. Зачем преступникам уничтожать весь дом?

— Если только они не желали, чтобы стало известно, что именно украдено.

— Возможно и такое, — согласился Патрик. — Но в доме мадам Баркмэн была установлена потрясающая система сигнализации, а все окна закрыты решетками. Наверное, ваша нью-йоркская привычка. Дом был укреплен, словно… М-м-м… Как это место называется, где хранится американский золотой запас?

— Форт-Нокс, — подсказал Лэнг.

— Именно, Форт-Нокс. Я предположил бы, что цель состояла в том, чтобы уничтожить, а не похитить.

— Что уничтожить?

— Если мы сможем это узнать, то и преступников найти никакого труда не составит.

Некоторое время мужчины смотрели друг на друга через стол и не знали, что сказать. В конце концов Патрик подался вперед.

— Конечно, это не утешение для тебя, но пламя было очень сильным. Они должны были почти мгновенно умереть от удушья — ведь огонь сразу сожрал весь кислород, — если только их не убило взрывом еще раньше.

Лэнг заметил, что фраза прозвучала слишком уж гладко, и понял, что его друг лжет. Пусть с благими намерениями, но лжет.

— Таким делом, как ты сам понимаешь, должна заниматься полиция, — продолжал Патрик. — Не знаю, долго ли еще мне удастся держать его у нас под тем предлогом, что это мог быть теракт.

Лэнгу хотелось, чтобы дело расследовалось под контролем ГУВБ, по двум причинам. Во-первых, благодаря его дружбе с Патриком можно было не сомневаться в том, что все необходимые процедуры будут соблюдены. Кроме того, французская разведка заслуженно считалась одной из лучших в мире. Во-вторых, парижская полиция по уши увязла в болоте политических интриг. В ней имелось много вполне реальных прообразов никчемного инспектора Клузо из «Розовой пантеры», блестяще сыгранного Питером Селлерсом.

Француз ошибочно принял его раздумья за неуверенность и продолжал:

— Конечно, все силы и средства…

— Я хотел бы побывать там, — перебил его Лэнг.

— Конечно. — Патрик успокаивающе вскинул руки ладонями вперед. — Мой автомобиль и водитель в твоем распоряжении. Сколько тебе нужно, столько и пользуйся.

— Ты не знаешь, чем они занимались днем, перед тем как?..

— Такие вещи положено выяснять прежде всего. — Патрик прикоснулся пальцами к папке.

Лэнг придвинул ее к себе, открыл и начал читать красными от слез и бессонницы глазами.

3

Париж. В тот же день

Из кабинета своего друга Лэнг направился прямо на площадь Вогезов. Когда он попал туда, где Джанет и Джефф провели последние минуты своей жизни, ему показалось, что он стал ближе к ним. Склонив голову, Рейлли долго стоял на обгоревшей бурой стерне газона перед черной воронкой, зиявшей на том месте, где находился дом 26. С каждой минутой росла его решимость сделать так, чтобы убийцы понесли наказание. Он стоял, не слыша скрежета собственных стиснутых зубов и не догадываясь о том, что его лицо искажено страшной гримасой. Местные жители, курьеры и прогуливавшиеся зеваки прибавляли шагу, проходя мимо него, как будто чувствовали в нем затаенную угрозу.

— Я сам до них доберусь, чего бы это ни стоило, — пробормотал он. — Сволочи, подонки проклятые!

Няня в форменной одежде быстрой рысью покатила коляску с ребенком подальше от него.

Следующим пунктом оказалось похоронное бюро, которое порекомендовал ему Патрик. Здесь обстановка была профессиональной, корректной и не отдавала приторным фальшивым сочувствием, характерным для американских похоронных агентств. Он оплатил два простых металлических гроба, один полноразмерный, второй половинной длины, и оставил распоряжения по транспортировке тел в Штаты.

Лэнг изо всех сил старался не думать о том, насколько же мало останков Джанет и Джеффа окажется в этих непривычного вида европейских гробах.

Никакой разумной причины для похода по тем местам, где его сестра побывала в последние часы своей жизни, у него не было, одно лишь любопытство, с которым он не желал бороться. Кроме того, самолет улетал лишь поздно вечером, и Лэнг не хотел злоупотреблять гостеприимством друга. Патрик определил все адреса, где Джанет в тот день расплачивалась кредитной картой, и точно расписал, в каком месте и когда она была. Она посетила бутики «Гермес» и «Шанель», где сделала весьма скромные покупки: шарфик и блузку. Вероятно, ей нужны были не образцы высокой моды, а просто сувениры, решил Лэнг. Он лишь смотрел в витрины на манекены, слишком тощие для того, чтобы походить на людей, но облаченные в тряпки, стоимостью в годовую зарплату среднего американца. Несколько стоявших у тротуара «Феррари» и «Ламборджини» не оставляли никаких сомнений в том, что цены на товары, предлагаемые в магазине, были несколько экстравагантны.

Последний раз кредитная карточка использовалась на острове Святого Людовика. Укрывшийся — в буквальном и экономическом смысле — в тени великолепного острова Сите и колоссального собора Парижской Богоматери, остров Святого Людовика представлял собой тихий район, отделенный рукавами Сены от остального Парижа. Лэнг помнил восемь кварталов, где привольно расположились небольшие ухоженные особняки, множество маленьких — человек на двадцать — бистро и такие же крохотные магазинчики, набитые всякими диковинами.

Водителю автомобиля, который предоставил ему Патрик, удалось приткнуться на одной из стоянок, редких на узких улочках. Выбравшись из «Пежо», Лэнг оказался перед pâtisserie[7], откуда распространялся аппетитный аромат свежего хлеба и сластей. Оттуда он направился по улице Святого Людовика на юго-восток и вскоре дошел до перекрестка с совсем уже узкой улицей Де-Пуэн. Он искал адрес, напечатанный на листке, но дома здесь или вовсе не имели табличек с номерами, или цифры на них было почти невозможно разобрать. К счастью, на этой улице оказался лишь один магазин с вывеской «Magasin d’antiquités», антикварный магазин.

Звон приделанного к двери колокольчика известил о прибытии нового посетителя в помещение, забитое разнообразными атрибутами цивилизации за, самое меньшее, сто лет. Керосиновые и электрические настольные лампы шатко располагались на столиках для рукоделья и футлярах громоздких швейных машинок, рядом лежали кипы журналов, стопками и грудами громоздилась посуда. Бронзовые и мраморные статуэтки и бюсты богинь и императоров выстроились в проходах, на полуразвернутых паласах и толстых восточных коврах. Лэнгу померещились узоры паутины в углах, ему даже пришлось сделать усилие, чтобы отогнать наваждение.

В единственном помещении магазина пахло брошенными вещами, пылью и даже немного плесенью. Очень осторожно, чтобы не повалить громоздкий проигрыватель и стопку пластинок — Лэнг решил, что все это не моложе 1950-х годов, — он обернулся, высматривая продавца.

— Салют! — Из-за какого-то амурчика показалась голова. — Чем могу быть полезен?

Хозяин магазина сразу заговорил по-английски. Как и большинство парижан, он каким-то необъяснимым способом сразу распознавал американцев.

— Я хочу кое-что узнать. — Лэнг протянул распечатку.

В относительно свободную часть магазина, прихрамывая, выбралось существо неопределенного пола. Морщинистая лапка схватила листок и поднесла поближе к лампе, покрытой толстым слоем пыли. В кармане нашлись очки.

— Что же вы хотите узнать?

Лэнг собирался изложить заранее заготовленную правдоподобную историю, а потом решил, что если откроет хотя бы часть правды, то это никому не повредит.

— Джанет Холт была моей сестрой. Она проводила здесь отпуск и несколько дней назад погибла при взрыве в районе Маре. Я лишь пытаюсь выяснить, что она купила за то время, пока находилась в Париже.

— Глубоко сочувствую вам. — Торговец указал на стену, вернее, на просвет между двумя потемневшими картинами, изображавшими людей, одетых по моде XIX века. — Она купила картину.

— Портрет? Чей же? — Рейлли решил, что эта покупка была весьма странной для Джанет.

Антиквар покачал седой головой и пояснил:

— Нет, это был пейзаж с пастухами на поле. Вероятно, какой-то религиозный сюжет.

Да, вот это больше соответствовало вкусам Джанет.

Лэнг приготовился задать следующий вопрос, но вдруг решил не делать этого. Картина и картина, к чему подробности? Судя по облику лавчонки, полотно не должно было представлять особой художественной и чисто материальной ценности.

— Эта картина пробыла у меня совсем недолго, — продолжал человечек, одетый в черное. — Знаете, почти сразу же после того, как ушла ваша сестра, ко мне пришел другой покупатель и очень расстроился, узнав, что картина продана.

Долгие годы, посвященные поиску необычного, распознаванию аномалий, не прошли даром, и антенны, давно не использовавшиеся, тут же пришли в движение.

— Этот покупатель… Вы его не запомнили?

— Восточный человек, возможно, араб. Одет хорошо, хотя и недорого. Очень прилично говорил по-французски.

Завуалированную насмешку Лэнг пропустил мимо ушей и поинтересовался:

— Он не сказал, почему ему захотелось купить именно эту картину?

— Нет. Но вы же видите, что у меня здесь много прекрасных вещей.

Лэнг на мгновение задумался и продолжил:

— Вы сказали, что картина пробыла у вас недолго. Не припомните, откуда она к вам попала?

Снова зашуршали бумаги.

— Из Лондона, от Майка Дженсона. Он работает в компании «Антиквариат, диковины и т. п.», Олд-Бонд-стрит, 12, Лондон, W1Y 9AF. Мы часто покупаем друг у друга всякую всячину.

«Не продается в одном месте, попробуй сбыть в другом», — подумал Лэнг и спросил:

— Вы не дадите мне ручку и клочок бумаги?

Он записал имя и адрес, хотя не смог бы объяснить, зачем ему это понадобилось. Возможно, это просто была первая подробность последнего дня Джанет, мало-мальски выбивавшаяся из ряда неприметных обыденных вещей.

— Спасибо. Вы очень помогли мне.

Выйдя на улицу, Лэнг не спеша направился обратно. Итак, кому-то еще приглянулась та самая картина, которую купила Джанет. Могло ли это стать причиной ее гибели? Чушь какая-то. К тому же Патрик сказал, что дом на площади Вогезов был оснащен охранными системами не хуже Форт-Нокса. Рейлли уже начал представлять себе, будто кто-то так разозлился на Джанет, обставившую его и купившую картину раньше, что решил из мести уничтожить и обидчицу, и ее приобретение.

И все же…

В голове у Лэнга что-то зажужжало. Звук становился все громче и громче. Вдруг Рейлли с изумлением сообразил, что слышит его наяву. Обернувшись, он увидел, как какой-то скутер, которые в Париже поминутно попадались на глаза, резко набрал скорость и въехал на тротуар. На голове у водителя был мотоциклетный шлем со щитком, практически полностью закрывавшим лицо.

«Пьяный, наверное, или с головой что-то случилось», — подумал Лэнг.

Скутер, продолжая ускоряться, несся прямо на Лэнга. В тот самый миг, когда Рейлли собрался сойти с тротуара на мостовую, мотоциклист на ходу наклонился к нему. В руке, обтянутой перчаткой, что-то сверкнуло. Лэнг дернулся в сторону, почувствовал, как что-то царапнуло его по плечу, и свалился наземь.

Взбешенный дерзостью хулигана — как он тогда решил, — Лэнг мгновенно вскочил, намереваясь сорвать водителя с сиденья. Но из этого ничего не получилось. Скутер молниеносно свернул за угол и скрылся из виду.

— Мсье! — воскликнул выбежавший на улицу антиквар. — Вы ранены!

— Нет, со мною все в порядке, — возразил Лэнг.

Впрочем, скосив глаза туда, куда смотрел торговец, он увидел на рубашке длинный разрез, из-под которого сочилась кровь. Блеск ножа, намеренный выезд на тротуар… Ему только что чуть не перерезали горло.

— У нас, как и в любом другом городе, существует преступность, — ближе к вечеру сказал ему Патрик.

Лэнг, плечо которого покрывала слишком объемная, по его мнению, повязка, хмыкнул и заявил:

— Конечно, только это не была обычная попытка вырвать что-нибудь и смыться. Мерзавец всерьез хотел убить меня.

— Но кому такое могло понадобиться? — Патрик медленно покачал головой.

«В этом-то и весь вопрос», — подумал Лэнг.

Глава 2

1

«Дельта», рейс 1074 Париж — Атланта.

22:35 по восточному поясному времени

Лэнг совершенно изнемог, но заснуть ему никак не удавалось. Ничего не видя, он глядел на экран, висевший под потолком салона «Боинг-777», где показывали какую-то комедию. Кресла в первом классе были широкими, места для ног вполне хватало, однако он все время ерзал на сиденье, снедаемый горем, невольным любопытством и страхом перед полетом.

Хоть с открытыми, хоть с закрытыми глазами — он мало что видел, кроме образов Джеффа и Джанет. А еще ездока скутера с ножом в руке.

Совпадение? Прежний опыт научил его не доверять кажущемуся отсутствию связи между событиями, случающимися одновременно. Но кто мог захотеть убить женщину, которая посвятила жизнь своему приемному сыну и другим ребятишкам беспокойного земного шара? Рассуждая в том же направлении, кто мог захотеть убить его самого?

Какие-то старые обиды? Он не мог вспомнить ничего такого, что могло бы породить ненависть, не остывшую за пятнадцать лет.

— Желаете чего-нибудь? — с милой улыбкой на недавно накрашенных губах осведомилась стюардесса.

Лэнг покачал головой и ответил:

— Нет, благодарю вас. Все хорошо. — Хотя на самом деле все было плохо.

Он гнал мысли о Джанет и Джеффе из головы, как отец мог бы выставлять расшалившихся непослушных детей играть во двор. Мысли о двух металлических ящиках, находившихся в багажном отделении самолета, никак не могли помочь заснуть. Думай о чем-нибудь приятном, успокаивающем…

Неужели это происходило всего две ночи назад, за считаные часы до звонка Патрика?

Тот вечер он провел в обществе преподобного отца Френсиса Нарумбы. Они обедали в «Таверне Мануэля», довольно непрезентабельном баре, посещаемом студентами, политиками и людьми, гордо называвшими себя местной интеллигенцией. Единственными достоинствами этого бара были уютные, хотя и обшарпанные, кабинки и истертые табуретки. Обслуживали здесь неприветливо, кормили неважно, однако это было одним из немногочисленных мест, где чернокожий священник и белый юрист могли беседовать на латыни, не привлекая ничьего внимания.

Лэнг и Френсис вели свою собственную кампанию за сохранение языка Вергилия и Ливия. Оба оказались жертвами классического образования: Лэнг по причине упрямства, позволившего ему отбиться от факультета бизнеса, а священник — потому что латынь преподавали в семинарии.

Они были равно нужны друг другу. Слишком мало имелось вокруг людей, интересовавшихся историей, уходившей дальше прошлого номера бульварного еженедельника «Пипл». Не мешало дружбе даже то, что Лэнг относил к современности все, что случилось позже первого завоевания Рима, а Френсис потрясающе много знал о Средневековье. Насчет роли католической церкви в том мире можно было спорить до бесконечности.

Священник терпеливо слушал, пока Лэнг, выпуская пар, ругал за некомпетентность прокурора округа Фултон и всех его подчиненных. Основанием для его недовольства была не только альтруистическая забота о благополучии добрых сограждан.

Если клиент уже целый год находится под выдвинутым против него обвинением, это очень нехорошо для дел, особенно для тех, которыми занят он сам. Наличие такого обвинения создает большие трудности, тем более что публика всегда исходит из презумпции виновности, пока не будет убедительно доказано обратное.

— Если окружной прокурор настолько некомпетентен, то как, по-вашему, он смог достичь своего положения? — спросил Френсис, разглядывая устрашающе пережаренный кусок филе семги.

Потом он пожал плечами. Только так и можно было относиться к редкостно неумелым поварам этого заведения.

— Fabas indulcet fames.

«Бобы услаждают голод». Они постоянно соревновались, щеголяя друг перед другом афоризмами древних римлян.

Лэнг заказал себе гамбургер. Чтобы испортить это блюдо, нужно приложить слишком уж большие усилия.

— Нет уж, бобы вкуснее не делаются, насколько бы ты ни был голоден, а уж для того, чтобы есть их с удовольствием, нужно очень сильно проголодаться. Ну а на ваш вопрос отвечу кратко: своего положения он достиг благодаря друзьям, а не способностям. Ne Aesopum quidem trivit.

— Вы серьезно? Он не читал Эзопа?

Лэнг отхлебнул теплого пива из кружки и заявил:

— Из-за веры в святых вы все воспринимаете слишком буквально. Проще выражаясь, он не знает ровным счетом ничего.

Священник отпил из чашки, содержимое которой, скорее всего, не отличалось температурой от пива Лэнга, и проговорил:

— Damnant quod non intelligunt.

«Чего не понимают, то осуждают».

После обеда они кинули монетку, кому платить, и Лэнг проиграл в третий раз подряд. Ему иногда приходило в голову, что Френсису в этом деле помогают сверхъестественные силы.

— Как дела у Джанет и Джеффа? — спросил тот, когда они уже направлялись к автомобилю.

Вопрос был задан не из одной только вежливости. Как ни странно, после развода Джанет сделалась ревностной католичкой и принимала активное участие в жизни прихода, которым руководил Френсис. Как подозревал Лэнг, она, вероятно, рассчитывала на то, что бескомпромиссное отношение церкви к разводам удержит ее от новой ошибки. Иностранца Джеффа к Френсису, уроженцу одной из очень малопривлекательных африканских стран, притягивало именно чужеземное происхождение священника.

— Чудесно. — Лэнг сунул руку в карман за ключами от «Порше». — На той неделе они ходили на бейсбол. «Брейвс» открывали сезон.

— Мне кажется, вы могли бы позволить себе купить нормальную машину вместо этой игрушки, — проворчал Френсис, втискиваясь на пассажирское сиденье.

— Наслаждайтесь ездой или пользуйтесь общественным транспортом! — с бодрой интонацией диктора, читающего рекламные объявления, провозгласил Лэнг. — Кстати, на той неделе Джанет завела для Джеффа собаку, самого уродливого щенка, какого мне только доводилось видеть на ежегодных ярмарках в день благословения животных.

— Красота обманчива, как говорится.

— Это верно, красота обманчива, зато уродство всегда с тобой. — Лэнг повернул ключ зажигания. — Мне кажется, Джанет подобрала эту собачонку, потому что не хотела брать щенка из приюта.

Не дойдя в воспоминаниях до момента возвращения домой, Лэнг, как в бездну, провалился в сон без сновидений. Он вернулся к действительности лишь после того, как та же самая стюардесса с той же самой улыбкой деликатно тронула его за плечо и напомнила, что перед посадкой нужно привести спинку кресла в вертикальное положение.

2

Атланта. Через два дня

Лэнг считал, что большей скорби, чем та, которую он испытал после смерти Дон, быть не может. Он думал, что длительная неизлечимая болезнь горячо любимой женщины, мучения, которые ему пришлось вытерпеть, наблюдая за тем, как она медленно уходила, должны были предохранить его душу от боли новых потерь. Оказалось, что он ошибался.

Глядя, как два гроба, один из которых был вдвое меньше другого, опускали в красную землю Джорджии, он утратил внешнюю бесстрастность, которую требуют от мужчин южные нравы. Лэнг плакал. Сначала слезы подступили к глазам, а потом потекли по щекам. Он не пытался их сдержать. Если кто-нибудь из-за этого перестанет его уважать — ну и черт с ним. Он ведь оплакивал не только Джеффа и Джанет, но и самого себя. У него больше не было семьи. От этой мысли Рейлли преисполнился таким одиночеством, какого никогда прежде не мог себе представить.

Ему уже не раз приходилось терять друзей и знакомых. Ни один взрослый человек не избавлен от такой участи. Погибли несколько его бывших сослуживцев, серьезная опасность была неотъемлемой принадлежностью прежней профессии Лэнга. Он потерял Дон, однако тогда у него было несколько месяцев для того, чтобы подготовиться к неизбежному. Но младшей сестры и племянника он лишился внезапно, да и погибли они совершенно непостижимым образом.

Похороны казались ему чем-то нереальным, наподобие театральной постановки, что ли, устроенной для него одного. Он следил за заупокойной службой, словно со стороны, словно наблюдал за утратой, постигшей какого-то другого человека, или смотрел кино. Так же отрешенно Рейлли следил за тяжкой скорбью, которая рвалась из его души, как зверь, прогрызавший себе путь из клетки.

Ямы, в которых предстояло лежать Джеффу и Джанет, находились рядом с мраморным памятником, еще не потемневшим от непогоды, где имя Дон было вырезано настолько же глубоко, насколько глубокой была боль потери, которую он ощущал каждое воскресенье, возлагая букет цветов на этот бугорок, носивший ее имя. Теперь, когда Джефф и Джанет тоже ушли в вечность, где уже находилась Дон, ему предстояло навещать еще две могилы.

Не слушая того, что читал по молитвеннику Френсис, он вспоминал все видеоигры, в которые играл с Джеффом, снова видел перед собой домашние задания, об отличном выполнении которых говорили звездочки, наклеенные учителями. Ему остро не хватало их обоих, но смерть ребенка служила еще одним доказательством того, что Бог отрекся от нашего мира и занимается чем угодно, но только не его судьбой.

К тому времени, когда прощающиеся — соседи, коллеги Джанет, кое-кто из родителей друзей Джеффа — закончили свои искренние, но совершенно бесполезные высказывания, скорбь Рейлли переродилась в ярость. Тот, кто это сделал, должен заплатить по наивысшему счету. Неважно, сколько на это уйдет времени и сил, как далеко придется отправиться. Он отыщет его. Или их.

Они не подумали, с кем связываются. Положим, у него нет настоящей правоохранительной практики, зато имеется уникальный круг знакомых, владеющих информацией, недоступной для полиции. Если понадобится обзвонить их всех до одного, чтобы найти виновных, он это сделает.

Гнев, как ни странно, принес с собою некоторое облегчение, вернул подобие порядка миру, утратившему было всякий смысл своего существования. Лэнг стоял, не обращая внимания на могильщиков, которые уже почти не скрывали своего нетерпения, и отчетливо, почти как наяву, ощущал вкус мщения неизвестным негодяям. Маленький экскаватор, отъехавший на время церемонии в сторону, не мог вернуться и засыпать могилы землей, которую потом предстояло укрыть от глаз впечатлительных людей аккуратно нарезанными квадратиками зеленого дерна.

Чья-то рука деликатно прикоснулась к его плечу. Это оказался Френсис. Мысли Лэнга вернулись к происходящему. Френсис присутствовал на похоронах как священник, друг не только Джанет, но и его собственный.

— Лэнг, нужно думать не о мести, а о Джанет и Джеффе.

Рейлли тяжело вздохнул и осведомился:

— А что, это так заметно?

— Любой, кто увидит ваше лицо, сразу прочтет и мысли.

— Френсис, я не в состоянии просто повернуться и уйти отсюда, забыв о том, что случилось. Кто-то ведь сделал это, убил двоих ни в чем не повинных людей. Только не говорите мне, что такова воля Божья.

Священник покачал головой, глядя на две свежие могилы, и сказал:

— Я думал, что вы решили пригласить меня провести службу, потому что рассчитываете обратиться к силам более высоким, чем ваша собственная. Я…

— Хватит чушь пороть! — взорвался Лэнг. — Что-то ваших высших сил никогда не оказывается на месте, если нужно их вмешательство.

Не успев договорить, он уже пожалел о своих словах, порожденных скорбью, гневом и несколькими почти бессонными ночами. Лэнг не придерживался какого-то определенного вероисповедания, был скорее неверующим, но унижать чью бы то ни было веру совсем не требовалось.

— Простите меня, Френсис, — сказал он. — Я сейчас немного не в себе.

— Это вполне понятно. — Возможно, священник и обиделся, но виду не подал. — Мне кажется, я понимаю, о чем вы думаете. Не лучше ли будет предоставить французской полиции расследовать это несчастье?

— Легко сказать!.. — саркастически хмыкнул Лэнг. — Для них это всего лишь очередное преступление. Я хочу, чтобы преступников постигло возмездие, причем как можно скорее.

Френсис секунду-другую смотрел ему в лицо. Казалось, что большие карие глаза читают мысли Лэнга.

— То, что вам удалось, занимаясь опасным делом, остаться живым и невредимым, вовсе не значит, что вы способны отыскать тех, кто это устроил.

Лэнг никогда не рассказывал Френсису о своей прежней работе. Но священнику, конечно же, хватало ума, чтобы понять, что в прошлом у юриста, получившего высшее образование, когда ему было уже за тридцать, и имеющего почти десятилетний пробел в биографии, был период, который ему не хотелось обсуждать. Френсис догадывался об истине или, по крайней мере, был недалек от нее.

— Способен или нет, но я попробую, — сказал Лэнг.

Френсис молча кивнул, окинул взглядом пологий склон и произнес сакраментальную прощальную фразу:

— Я буду молиться за вас.

Рейлли удалось скривить губы в гримасе, немного похожей на улыбку.

— Это никогда не повредит, — тоже как обычно, ответил он.

Лишь провожая взглядом священника, неторопливо спускавшегося с холма, Лэнг понял, что принял на себя обязательство. Не обещание, брошенное в гневе, не пожелание, высказанное для того, чтобы оказаться забытым, а обязательство.

О том, как его выполнять, он не имел ни малейшего представления.

3

Атланта. Часом позже

С похорон Лэнг отправился в жилище Джанет. Конечно, дом надо было бы выставить на продажу, но он решил не делать этого. Джанет из сил выбивалась, чтобы заработать денег и дать своему сыну кров, который он мог бы считать своим. Этот дом был неотъемлем от них обоих, и Лэнг страшился даже мысли о том, что придется расстаться с ним.

Трава уже отросла. Рейлли с горечью подумал, что Джанет никогда не оставила бы ее нестриженой. Войдя во двор, он чуть не заплакал снова, увидев горку и качели, которые они вдвоем с Джанет установили два года назад. На это занятие была потрачена почти половина теплого летнего дня и море ледяного пива из холодильника. Лишь месяц назад Джефф признался своему дяде, что он уже большой и ему теперь нельзя играть на горке, как это делают малыши.

Лэнг открыл запертую дверь и сразу почувствовал, что дом успел приобрести ту атмосферу, которая всегда бывает заметна в обезлюдевших помещениях. Сказав себе, что ему необходимо внимательно осмотреть все, он поднялся наверх, опять спустился. Оказавшись в гостиной Джанет, Рейлли мрачно улыбнулся. Комната казалась намного опрятнее, чем он привык ее видеть. На стенах висели картины: угрюмые святые, суровые мученики и распятия, изобилующие струящейся кровью. Джанет коллекционировала живопись на религиозные сюжеты, и подтолкнул ее к этому занятию именно он, Лэнг.

Много лет назад беглец из одной балканской страны привез с собой часть своей художественной коллекции, картины, которые он, вне всякого сомнения, награбил в церквях, закрытых коммунистами, и принялся распродавать ее с таким азартом, который можно увидеть только у людей, впервые приобщившихся к капитализму. На одной картине, насколько помнил Лэнг, была изображена только что отрубленная голова Иоанна Крестителя в луже крови, на другой — истыканное стрелами тело полуголого мужчины, кажется, святого Себастьяна. Потрясающие краски, ранневизантийский стиль, да и цена на лондонском аукционе тоже весьма достойная. Джанет незадолго до того стала католичкой, и Лэнг решил, что подарить ей такую картину будет очень даже кстати. Если нет, то возникнет повод посмеяться.

Подарок пришелся куда более к месту, чем ожидал Лэнг. Он положил начало интересу, сопровождавшему всю последнюю часть жизни Джанет. Даже присоединившись к католической церкви, она не сделалась фанатичкой. А вот портреты изможденных святых и изображения их житийных страданий ей нравились. Его сестра объясняла свою привязанность тем, что это единственный жанр искусства, произведения которого она может приобрести. Картины импрессионистов и их современных последователей настолько дороги, что о них нечего было и мечтать. Зато церковной живописи на рынке так много, что цены на нее держатся на приемлемом уровне, и Джанет могла иной раз покупать даже древние произведения.

Еще ее развлекали не всегда удачные попытки Лэнга переводить латинские надписи, которые частенько попадались на картинах.

Он разделял интерес сестры к коллекционированию. В своих многочисленных путешествиях Рейлли собрал кое-какие вещицы, относившиеся к Античности, столь привлекавшей его: римскую монету с профилем Юлия Цезаря, этрусскую храмовую чашу, рукоять македонского меча, который вполне мог принадлежать кому-нибудь из солдат Александра.

Он уже запирал дверь, когда возле тротуара затормозила машина. Лэнг видел, как почтальон сунул что-то в ящик для писем и укатил.

Сара, секретарь Рейлли, последние несколько дней старательно собирала всю почту, состоявшую по большей части из рекламных объявлений. Это словно напоминало о том, что потребители существуют как ни в чем не бывало. От злой иронии, с которой крохи жизни Джанет оказались законсервированы в списках рассылки каких-то торговцев, делалось еще горше. Как душеприказчик сестры Лэнг собирался оплатить несколько счетов, а затем навсегда распрощаться от ее имени и с картами «Visa», и со службой «AmEx».

В ящике оказались открытка, извещающая о распродаже в универмагах «Нейман-Маркус», местная районная газетка и конверт с крупно отпечатанной надписью «Галерея Ансли». Лэнг почему-то заинтересовался, открыл конверт и извлек оттуда листок. Текст, отпечатанный на принтере, сообщал «дорогому покупателю», что галерея не смогла связаться с ним по телефону, но все же сообщает, что заказ выполнен.

Магазин, гордо именовавший себя «Галереей Ансли», представлял собой небольшую лавку на Шестой или Седьмой улице, всего в нескольких минутах от того места, где сейчас находился Лэнг.

«Вовсе незачем гонять туда Сару, — решил он. — Заеду сам».

За прилавком стояла совсем юная девушка с торчавшими в разные стороны бордово-красными волосами, очень густо подкрашенными губами, с татуировкой в виде бабочки на шее и серьгой-колечком, продетым через левую бровь. При взгляде на нее бездетным взрослым должно было становиться не по себе. Девушка посмотрела на него, на письмо. Ее мерно жующая челюсть приостановилась ровно настолько, чтобы выронить одно коротенькое слово:

— Вы?..

— Лэнгфорд Рейлли, брат доктора Холт.

Девушка вновь посмотрела на письмо, которое он держал в руке, опять взглянула ему в лицо.

— Иисус! Я же читала в газете!.. Ой, я вам так сочувствую! Доктор Холт… Она была такая славная. Вот лажа-то!

За свою жизнь он слышал множество соболезнований, да и сегодня их прозвучало более чем вдоволь. Но все равно слова девчушки прозвучали очень искренне.

— Благодарю вас. Я занимаюсь ее имуществом. Поэтому… — Он снова показал девушке письмо, которое продолжал держать в руке.

— Ой! Извините. Я сейчас принесу…

Она скрылась за стеллажами, но Лэнг без труда мог следить за ее передвижением по звуку лопающихся пузырей жвачки.

Когда девушка вернулась, в руках у нее был сверток из коричневой оберточной бумаги.

— Доктор Холт прислала это из Парижа и попросила нас изготовить рамку и оценить картину для страховки. — Девушка оторвала от свертка конверт, приклеенный скотчем. — Здесь полароидный снимок и акт оценки. Храните их где-нибудь в надежном месте, а у нас останется копия. — Она положила конверт и сверток на прилавок и сверилась с чеком. — С вас двести шестьдесят семь пятьдесят пять, с учетом налога.

Лэнг протянул ей пластиковую карту и, пока она не спеша вкладывала ее в терминал, сунул конверт во внутренний карман пиджака. Что же делать с очередной картиной на религиозную тему? О том, чтобы продать ее, не могло быть и речи. Джанет купила эту вещь в последние часы своей жизни. Он найдет для нее подходящее место.

Рейлли подписал чек, свидетельствующий о снятии денег с кредитной карты, убрал ее в карман и взял сверток под мышку. В дверях он остановился, чтобы переход из полутемного помещения магазина к яркому весеннему солнечному свету улицы был не так резок для глаз.

Ему показалось, что там что-то неладно.

Давным-давно выработанное умение, позволявшее Лэнгу совершенно бессознательно замечать все, что происходит вокруг, подобное инстинкту, благодаря которому олень издалека угадывает присутствие хищника, сделалось его неотъемлемой частью и сохранялось все те годы, когда он в нем не нуждался. Подсознание Рейлли отмечало даже сущие мелочи. Например, если швейцар дома, в котором он жил, стоял не слева, а справа от двери, или в богатом квартале, где подобало ездить «БМВ» и «Мерседесам», появлялась ржавая развалюха.

Ему понадобилось не более секунды, чтобы осознать, что он остановился, и еще одна, чтобы понять причину этого. Мужчина на другой стороне улицы!.. На первый взгляд могло бы показаться, что этот бродяга выветривал из головы демонов — следствие плохого вина, выпитого в каком-нибудь заваленном обрывками газет и битым стеклом подъезде дома, пустующего в ближнем квартале. Мужчина сидел лицом к Лэнгу с вроде бы закрытыми глазами. Грязная камуфляжная куртка, дырявые джинсы, протертые кроссовки без шнурков — все, казалось бы, соответствовало образу. Один из тысяч бездомных изгоев, шатающихся по городу. Но много ли среди них чисто выбритых и коротко — так, что волосы не свисают из-под вязаной шапочки, — стриженных? Даже если допустить, что он только что побывал в полицейском санпропускнике, вряд ли этот тип стал бы торчать здесь, где нет совершенно ничего интересного для него, в то время как в церкви, находящейся совсем неподалеку, на этой же улице, раздают суп и сэндвичи. К тому же слишком уж быстро он задремал. Лэнг мог поручиться, что, когда он входил в магазин, парня тут не было. Спустя две-три минуты он откуда-то взялся, успел удобно устроиться и уснуть. Даже разъедающая кишки отрава, купленная на долларовую подачку какого-нибудь яппи, у которого проснулась совесть, не может так быстро сбить человека с ног.

«Конечно, я могу и ошибаться, — сказал себе Лэнг. — В этом районе множество бродяг, и одного все-таки можно было не заметить. Но такое маловероятно».

Подняв руку, словно закрывая глаза от солнца и оставив щелку между пальцами, Рейлли направился к своему «Порше», поглядывая на спящего бродягу. Вязаная шапочка медленно повернулась. Значит, за Лэнгом велась слежка.

Он сел в машину, объехал квартал и вернулся на то же место. «Спящий» бродяга исчез.

Лэнг кое-что напомнил себе. Даже если ты решишь, будто у тебя мания преследования, это вовсе не обязательно будет означать, что слежки нет.

Глава 3

1

Атланта. Вторая половина того же дня

Рейлли знал, что Сара непременно сообщит ему обо всем важном, что произойдет в его отсутствие. Лэнгу нужно было много о чем подумать в своем офисе, находившемся на одном из верхних этажей высокого здания, стоявшего в центре Атланты.

Утром, во время похорон, она непрерывно плакала, и Лэнг ожидал, что Сара вновь ударится в слезы. Ведь она хорошо знала и Джанет, и Джеффа.

Как ни странно, секретарша встретила его очень по-деловому и доложила:

— Звонил Кеннел. Джанет на всякий случай оставила ему этот номер. Пес Грампс у него уже две недели. Мы будем его забирать? Кстати, что за имя такое — Грампс? Вот со Спотом или Фидо никогда ничего не случается.

— Думаю, имя выбирал Джефф.

Лэнг понятия не имел, что делать с громадной уродливой псиной. Но Грампс был другом Джеффа, и тот, конечно же, не захотел бы, чтобы собака попала в приют для бездомных животных.

— Не беспокойтесь. Я заберу его по дороге домой.

Он сел за стол, на котором лежали папки с разноцветными наклейками.

Когда Рейлли вышел в отставку после своей прежней работы, они с Дон решили, что право как нельзя лучше подходит ему для продолжения карьеры. Его небольшой пенсии и ее заработка хватит на институт. Работать на кого-то он не желал ни в коем случае. Закончив обучение, Лэнг прикрепил на дверь табличку и принялся обзванивать знакомых в поисках клиентуры.

Вскоре он приобрел известность, его практика стала приносить доход, и Дон смогла уйти с работы и открыть собственный бутик, о котором всегда мечтала. Теперь он полностью распоряжался самим собой — в отличие от прежней работы, где ничего нельзя было предсказать заранее, — и почти всегда ночевал дома. Если и нет, то жена обязательно знала, где находится муж и когда ожидать его обратно.

У них было почти все то, о чем пел в своей песне Джимми Баффет[8]: большой дом, достаточно денег, для того чтобы делать то, что хочется, и взаимная любовь, пылавшая, словно костер, в который плеснули бензину. Даже после пяти лет супружеской жизни частенько случалось так, что Дон встречала его в дверях в каком-нибудь очень легком и соблазнительном одеянии, а то и вовсе без ничего, и они любили друг друга прямо в гостиной, поскольку у них не хватало терпения добраться до кровати.

Однажды вечером Лэнг без предупреждения привел домой клиента. Очень забавно получилось.

Лишь одно облачко омрачало этот сияющий горизонт: Дон никак не могла забеременеть. Она прошла множество обследований, и они совсем было решились усыновить младенца, но тут Дон потеряла аппетит и начала худеть. Женские органы, упорно отказывавшиеся выполнять свою главную функцию — продолжение человеческого рода, — сделались открыто враждебными своей хозяйке.

Менее чем за год ее полные груди превратились в пустые ссохшиеся мешочки, а ребра под бледно-серой кожей выглядели так, будто могут сломаться при любом вдохе. Тогда Лэнг впервые понял, что та же самая вселенная, которая подарила ему любящую жену, замечательную помощницу в жизни, могла бесстрастно взирать на то, как она на больничной кровати превращалась из здоровой женщины в безволосый скелет, дыхание которого пахнет смертью, а единственной радостью являются наркотики, на некоторое время приглушающие боль.

Рак прогрессировал, а они с Дон говорили о том, какую жизнь будут вести, когда она поправится, куда поедут. Каждый надеялся, что ему верят. А втихомолку Лэнг — он подозревал, что и Дон тоже, — молился о том, чтобы неминуемый исход наступил поскорее.

Рейлли мучился из-за того, что точно знал о ее неизбежной смерти, считал себя виноватым в том, что не способен облегчить страдания жены, хотя сам понимал: это ему не по силам. У него было много времени, чтобы морально подготовиться к ее уходу, — вряд ли кому-нибудь захотелось бы иметь столько.

Вспоминая об этом, он думал, что же хуже: мучительное ожидание неотвратимой смерти или внезапная гибель его сестры и племянника.

Во втором случае Лэнг хотя бы мог думать о мщении, искать способ расквитаться с виновниками их смерти. А вот за уход Дон мстить было некому.

За годы, прошедшие с его отставки, ему очень редко доводилось общаться со своими бывшими коллегами. Много ли народу осталось из их прежней когорты? Он думал об этом, выдвигая ящик стола. Его пальцы нащупали фальшивую стенку, сдвинули ее. За ней оказалась маленькая книжечка, которую Лэнг извлек, положил на стол и открыл. Кто из них остался? Хотя важнее, кто из оставшихся согласится ему помочь.

Он набрал номер региона с кодом 202, выслушал два гудка и повесил трубку. Где-то вдали на компьютерном экране высветился номер телефона Лэнга. Секунды не пройдет, как там убедятся, что это звонил он со своего телефона. В том случае, если тот номер все еще принадлежит человеку, имя которого записано в книжке.

Через минуту Сара сообщила из приемной:

— Звонит мистер Беркли, говорит, что по вашей просьбе.

Лэнг снял трубку:

— Майлс? Как дела, старина?

Ответа пришлось ждать на долю секунды дольше, чем при обычном звонке. Связь осуществлялась по какому-то из множества маршрутов, проложенных через несколько релейных станций, разбросанных по всему миру, и практически не поддавалась отслеживанию.

— Отлично, Лэнг. А ты как, чертяка? — Майлс Беркли, как и в молодости, говорил с сильнейшим южным акцентом и коверкал слова на тамошний манер. Такая манера речи была для него чем-то вроде награды.

— Плоховато, Майлс. Мне нужна помощь.

Лэнг знал, что компьютер сравнивает его голос с графиком старой эталонной записи или проверяет с помощью какой-нибудь другой технологии, принятой на вооружение за время, прошедшее с тех пор, как он уволился.

Пауза.

— Лэнг, чем смогу…

— В Париже три дня назад случился пожар. Его устроили, судя по всему, с помощью термита.

— Я слышал.

Как и прежде, Майлс читал газеты, выходящие в самых разных местах. Все, не укладывающееся в обычные рамки, могущее сойти за признак активности объектов, интересующих его, скрупулезно выявлялось, изучалось и регистрировалось. Судя по всему, Майлс и теперь занимался прежним делом.

Обрадовавшись, что ему хотя бы в этом повезло, Лэнг спросил:

— Известно ли чего-нибудь о пропажах с военных складов или о том, откуда эта дрянь могла взяться, кто мог ее использовать?

— А тебе-то зачем? — поинтересовался Майлс. — Думаешь, это устроил кто-то из твоих клиентов?

— Это был дом подруги моей сестры. Сестра там погибла. Вместе с племянником.

Наступившая пауза была слишком продолжительной для того, чтобы списать ее только на аппаратуру.

— Черт возьми… Лэнг, я тебе глубоко сочувствую, но даже не знаю, что сказать. Понятно, почему ты спрашиваешь, но так глубоко мы не заглядывали. Насколько нам известно, у вояк ничего серьезного не пропадало, на склады никто не вламывался. Хотя из России, к примеру, можно вывезти половину арсенала, и эти парни ничего не заметят. А что, твоя сестра вляпалась во что-то такое, что лучше обходить стороной?

— Ничего у нее не было, не считая мальчика, медицинской практики и церкви. Точно говорю, никаких дел с преступниками.

— В таком случае о мотиве можно гадать до бесконечности. Послушай, а не задумал ли ты вернуться на службу? Надеюсь, что нет. Кем бы ни были эти подонки, они профи — зуб даю. Если даже ты и докопаешься до них, то в одиночку взять за задницу все равно не сможешь.

— Что ты, об этом я даже не думаю, — уверенно солгал Лэнг. — Но ты же понимаешь, что не попытаться вычислить их я не могу. Лучше скажи, есть у меня надежда, что ты свистнешь мне, если что-нибудь выплывет?

— Сам ведь знаешь, что этого я сделать не смогу, по крайней мере официально. Только по-дружески, как старому корешу. Я посмотрю, вдруг чего и получится.

Лэнг положил трубку и несколько минут сидел неподвижно, глядя в окно. Он сделал только первый шаг — и сразу уткнулся в тупик.

2

Атланта. Тот же день, позже

Парк-плейс — не слишком оригинальное название. Застройщик, возводивший дом, в котором жил Лэнг, позаимствовал его из знаменитой игры «Монополия». Правда, в отличие от игры, никакой набережной поблизости не было. Сама же многоэтажка, похожая на стопку шашек, кое-как нагроможденных одна на другую, не производила впечатления открытия в области архитектуры. Зато швейцар, облаченный в ливрею, наводящую на мысль о комической опере, появился тут впервые в Атланте. Для любого места, расположенного южнее нью-йоркского Верхнего Ист-Сайда, это казалось излишней роскошью.

Когда Лэнг явился домой, Ричард, швейцар, не только не приветствовал его, как обычно, но и преградил было дорогу. Он глядел на Грампса с таким выражением, с каким, наверное, взирал бы на кучу мусора, насыпанную в мраморном вестибюле дома. Ни дружелюбно виляющий хвост, ни умильный взгляд карих глаз не действовали на сурового привратника.

Грампс не слишком походил на изнеженного домашнего любимца, неохотно признал Лэнг, естественно, про себя. В этой собаке со щетинистой черной шерстью и белой мордой можно было найти признаки чуть ли не всех пород. Одно ухо стояло, а другое висело, как увядший цветок. Натянув струной новенький поводок, Грампс обнюхивал пузатый комод в стиле буль, который, как подозревал Лэнг, вполне мог оказаться подлинным. Если бы пес только что не полил бук, росший недалеко от входа, у Лэнга были бы все основания опасаться за ковры, привезенные из Абхазии или еще какой-то страны, расположенной в тех же местах.

Полсотни, возможно, помогут переломить ситуацию, предположил он и оказался прав.

— Он принадлежал моему племяннику, — извиняющимся тоном объяснил Лэнг, протягивая бумажку. — Я еще не решил, что с ним делать.

Ричард спрятал деньги быстрым и ловким движением, определенно говорившим о том, что он привык получать подношения жильцов не только через рождественский подарочный фонд. Ему наверняка было известно о гибели Джанет и Джеффа. Как и все прочие представители обслуживающего персонала дома, он должен был знать очень многое о жизни тех, на кого работал.

Сейчас швейцар заговорщицки подмигнул.

— Думаю, больше десяти фунтов он не потянет.

Правила запрещали держать в квартирах этого дома животных более десяти фунтов весом. Грампс превосходил установленную норму раз в пять, если не в шесть.

— Главное, чтобы ваша способность к безошибочной оценке не ослабла, — подмигнул в ответ Лэнг.

— Можете не сомневаться. Помочь вам с вещами? — Ричард ткнул пальцем в завернутую картину, которую Рейлли держал под мышкой левой руки, а в правой был поводок.

Лэнг поблагодарил, отказался от помощи и поспешил к лифтам, опасаясь, что может появиться кто-нибудь из его соседей с иными понятиями о размерах собак.

После того как пес обследовал квартиру и, убедившись в том, что, кроме них с Лэнгом, тут нет никого живого, он улегся в углу и уставился в пространство с тем характерным собачьим выражением, которое допускает бесчисленное множество интерпретаций. Лэнгу хотелось думать, что он скучал о Джеффе.

Поест хорошенько и приободрится. Кстати, а чем его кормить? Надо было по дороге заехать в зоомагазин и купить собачьей еды. Он ведь знал, какой сорт предпочитал Грампс. Лэнг виновато вытащил из холодильника фунт гамбургеров и засунул их в микроволновую печь. Чуть позже Грампс лишь вежливо понюхал угощение. Определенно, щенок скучал по своему юному хозяину.

— Не хочешь есть? Ну, как угодно, — сказал Лэнг и вдруг почувствовал себя дураком: надо же, с собакой пытается разговаривать!

Грампс лишь повел своими томными карими глазами в сторону Лэнга. Тот сел на диван и задумался, что же делать с собакой, которая не хочет есть, и с картиной, которая ему совершенно не нужна.

Потом Грампс уснул и начал похрапывать. Отлично! Ничего себе — четвероногий друг.

Лэнг обвел взглядом знакомое помещение. Дверь из холла на этаже открывалась прямо в гостиную. Напротив двери располагалось окно во всю стену, из которого открывался отличный вид на центр Атланты. Справа находилась столовая, объединенная с кухней. Дверь слева вела в единственную спальню. Почти все стены занимали встроенные шкафы, загроможденные бессистемно подобранными книгами, для которых требовалось куда больше места, чем было в маленькой квартире. Ему уже давно приходилось покупать книги в мягких обложках, потому что выбрасывать хорошие, солидно переплетенные тома рука не поднималась. В результате новые книги ставить было некуда.

Небольшое оставшееся пространство занимали довольно большие по размеру пейзажи малоизвестных импрессионистов, которые он покупал вместе с Дон. Его любимая картина, принадлежавшая кисти Херцога[9], висела в спальне. Ее желто-зеленый колорит делал светлее любое утро.

Кроме картин, мало что переехало сюда из дома, который они с Дон так хотели видеть полным детей. Нравившаяся ей антикварная мебель по большей части была слишком громоздкой для квартиры, излишне женственной, на его вкус, а воспоминания, связанные с ней, оказались чересчур болезненными. Он тогда обманывался, убеждая себя в том, что страдание станет не таким сильным, если избавиться от привычных вещей.

Расставание с обстановкой привело его к чему-то вроде прозрения. Рейлли тогда понял, что мебель, одежда, всякие домашние мелочи — всего лишь барахло, предметы, которые берутся на время, в самом крайнем случае — на всю жизнь. Смерть Дон привела его к осознанию тщеты обладания материальными ценностями. Ведь в конце концов от всего этого приходится отказываться. Не сказать, чтобы он был аскетом, отрекшимся от мирских удовольствий. Лэнг мог позволить себе питаться в лучших ресторанах, жить там, где ему хотелось, ездить на той машине, которая ему нравилась, но все остальное было ненужным, обременительным излишеством.

Антиквариат он заменил современными изделиями из хрома, стекла и кожи, оставив лишь две вещи, приобретенные еще до встречи с женой: комод золотистого дуба, на котором помещались телевизор и музыкальная система, и маленький секретер. Его основание было украшено резными перекошенными восьмерками, сообщавшими о том, что это изделие Томаса Эльфа, знаменитого мебельщика из Чарльстона, жившего в XVIII веке. За неровным, выдутым вручную стеклом размещалась его небольшая коллекция старинных вещей и несколько редких книг.

Потом Лэнг заметил возле двери прислоненную к стене и забытую было картину, завернутую в коричневую бумагу, и на секунду даже перестал слышать храп Грампса. Пора бы и взглянуть.

Сняв обертку, он увидел именно то, что ожидал: полотно размером примерно три на четыре фута, на котором были изображены трое бородатых мужчин в хламидах и сандалиях, разглядывавших какое-то прямоугольное каменное сооружение. Двое стояли по сторонам, держали в руках не то посохи, не то просто длинные палки, а третий, средний, преклонив колено, указывал на надпись, вырезанную в камне: «ETINARCADIAEGOSUM». Латынь. «Я нахожусь в Аркадии», с ходу перевел Лэнг, но как тогда быть с «sum»? Зачем тут понадобилось лишнее слово? Первым делом он подумал, будто ошибся при переводе, но так и не смог решить, что может означать это слово в таком контексте.

Четвертый персонаж картины, женщина в богатых одеждах, стояла справа от группы, положив руку на плечо коленопреклоненного мужчины. На заднем плане — в отличие от большинства картин на религиозную тематику, где фон составляла лиственная растительность, — виднелись горы. Перспектива вроде бы сходилась к единственной точке, разрыву горной цепи, суровой долине, угадывавшейся в туманной дали.

Что-то такое было в этом разрыве… Лэнг перевернул картину вверх ногами. Пространство между горами вдруг обрело знакомый вид, грубое сходство с профилем Вашингтона на двадцатипятицентовой монете. Небольшой пик заменял нос, пологий холм — подбородок. Конечно, изображение было шаржированным, но сходство имелось.

В картине так вот сразу трудно было углядеть библейские или какие-то исторические мотивы. Лэнг прошел по комнате к пиджаку, брошенному на кресло, извлек из кармана конверт и положил на секретер фотографию и заключение «Галереи Ансли». На листке было напечатано: «“Les Bergers d’Arcadie”, копия с оригинала Николя Пуссена (1593–1665)».

Что это означало? Кто-то сделал копию с картины Пуссена или же он сам написал авторское повторение своей работы? Копия была сделана между 1593 и 1665 годами или художник прожил семьдесят два года? Как бы там ни было, эксперт «Галереи Ансли» оценил картину в десять-двенадцать тысяч долларов. Лэнг решил, что в эту сумму входили и те двести с чем-то долларов, которые он заплатил за раму. Была ли это истинная стоимость картины или же всего лишь оптимистическая прикидка оценщика, оставалось только гадать.

Впрочем, важно другое — то, что она плохо вписывается в интерьер его квартиры. Он отступил, чтобы еще раз посмотреть на картину, прежде чем убрать ее от двери. Куда бы деть это произведение искусства, чтобы оно не болталось под ногами в этом тесном помещении? Честно говоря, некуда.

Он поставил картину на откидной столик секретера, вновь отступил и еще раз всмотрелся. Bergers… «Пастухи» по-французски, так, что ли? Это объясняет посохи, но не женщину, одетую слишком богато для того, чтобы пасти скотину. Arcadie? Аркадия? Кажется, в XVIII веке такое название французские поселенцы дали части нынешней Канады… Лэнг был почти уверен, что память его не подводит. А когда англичане выгнали их оттуда, они переселились на ближайшую французскую территорию, в Луизиану. Там их стали называть аркадцами и еще каджунами. «Евангелина» Лонгфелло[10] и все такое… Но к 1665 году британцы еще не завоевали Канаду, верно? Да и вообще, с какой стати на старинной картине могут появиться канадские пастухи?

Не на шутку заинтересовавшись, он полез на книжные полки и откопал историческую энциклопедию. Канадской провинции когда-то присвоили название местности, расположенной в Греции. Отлично! Пастухи уже не канадские, а греческие. Нисколько от этого не легче.

Оставив картину вместе с ее загадкой на секретере, Рейлли отнес заключение и фотографию в спальню, пристроил в ящик тумбочки и сказал себе, что нужно будет положить эти документы в личный банковский сейф. Сменив костюм на джинсы, он вернулся в гостиную, застегивая на ходу легкую рубашку.

3

Атланта. На следующий день

Назавтра, вернувшись домой с работы, Лэнг заметил царапины на бронзовой панели замка входной двери, совсем мелкие, которые нетренированный глаз, скорее всего, пропустил бы. Нагнувшись к замку, он убедился в том, что это были вовсе не случайные огрехи работы неумелых уборщиков. Все свежие черточки были направлены к скважине. Кто-то пытался открыть замок отмычкой.

Лэнг застыл перед дверью. Ему почти удалось убедить себя в том, что происшествие на острове Святого Людовика было всего лишь неудачной попыткой ограбления. Но не до конца. Могло ли это иметь отношение к давней части его жизни? Очень уж маловероятным казалось, что кто-то будет так долго ждать, чтобы поквитаться по каким-то счетам, возникшим между ними в далеком прошлом. Кроме того, он находился в Америке, а не в Европе. Хотя это было не так уж важно.

Куда более серьезными являлись вопросы: удалось ли «им» проникнуть в квартиру и сколько «их» было?

Лэнг заставил себя перевести дух и сглотнуть слюну, чтобы пригасить приступ гнева, который полыхнул, когда он понял, что на его жилище покушались. Ворваться туда, где может находиться вооруженный грабитель, а может, и несколько, значило бы устроить сцену в духе кинофильма с Брюсом Уиллисом, но такой поступок не мог бы гарантировать ему ни долгой жизни, ни здоровья.

Позвонить в полицию? Он потянулся было к сотовому телефону, прицепленному к поясу, но остановился. Полиция Атланты? Они будут ехать целую вечность, а если в квартире никого не окажется, Рейлли станет выглядеть совсем по-дурацки.

Он повернулся и направился к лифту.

В вестибюле Лэнг дождался, пока консьерж, прыщавый парнишка в ливрее не по размеру, договорит по телефону и обратит на него внимание.

— Я забыл ключи и захлопнул дверь, — извиняющимся тоном сообщил Лэнг, пожав плечами.

— Какая квартира? — спросил парень и привычно повернулся к ящику, где у него лежали универсальные ключи.

Среди обитателей дома было немало стариков, так что такое случалось нередко.

Когда они вошли в лифт, Лэнг почувствовал, как в нем встрепенулась совесть. Ведь могло быть так, что вооруженные воры не покинули квартиры. Не лучше ли все же обратиться к служителям закона? Подвергать этого парня опасности, которой может сопровождаться встреча с грабителями, не слишком-то красиво. С другой стороны, ловить воров с поличным в одиночку — и вовсе глупо. Герои умирают молодыми.

Консьерж, привыкший к странностям богатых жильцов дома, не стал спрашивать Лэнга, каким образом он умудрился без ключа закрыть замок, незащелкивающийся снаружи.

Он уверенно распахнул дверь, сделал широкий жест и произнес:

— Прошу вас, мистер Рейлли.

Держа в руке сложенную банкноту, Лэнг настороженно оглядел тот небольшой клочок открытого пространства, который мог видеть из-за двери.

— Благодарю вас.

— Это я вас благодарю, сэр. — Судя по тону, юноша не рассчитывал на столь щедрые чаевые.

Перемены в своем жилище Лэнг заметил только после того, как вошел внутрь и взглянул на стену. Картина исчезла. Он поспешно огляделся. Вдруг она, как ни странно, стоит в другом месте? Хотя надеяться на это было глупо. Разве можно не заметить такую большую картину в такой маленькой квартире? Никак нельзя.

Он сделал два шага и остановился возле стойки, отделявшей гостиную от кухни. Грампс, с явным удовольствием растянувшийся на прохладном кафельном полу с ярким узором в мексиканском стиле, поднял голову и посмотрел на него.

— Ну и сторож из тебя, — пробормотал Лэнг, повернулся к спальне и замер на месте.

На полу возле Грампса красовалось пятно от чего-то жирного. Воры ублажили собаку чем-то вкусненьким. Как бы в подтверждение этой догадки Грампс громко и сыто рыгнул.

— Взяточник, ты изобличен! Остается надеяться, что этот кусок мяса не напичкали крысиным ядом.

Ничуть не пристыженный Грампс повернулся на бок и еще раз рыгнул.

На первый взгляд спальня казалась нетронутой. Потом Лэнг заметил, что серебряная расческа, которую он всегда клал на одно и то же место, лежит на другой стороне комода. Фотография Дон оказалась чуть-чуть, самую малость, повернута. Тот, кто побывал тут, действовал осторожно, хотя и недостаточно.

Обойдя вокруг кровати, Лэнг выдвинул единственный ящик тумбочки. Девятимиллиметровый «браунинг», принадлежавший ему уже много лет, лежал на том самом месте, где и всегда. Больше там не было ничего, только пистолет и коробка с патронами.

Лэнг хорошо помнил, что положил туда фотографию картины и заключение эксперта. Снимок-то кому мог понадобиться?

Ответ дало воспоминание о руинах, дымящихся на площади Вогезов. Вору не хотелось, чтобы об этой картине кому-то было известно.

Лэнг потряс головой. Украсть картину и ее фотографию…

Он быстро осмотрел квартиру. Кое-что оказалось не на своих местах, сдвинуто на дюйм-другой, но ничего больше не пропало. Исчезновение трех предметов производило впечатление чего-то иррационального. Вор не торопился, но не взял ни изделия из серебра высокой пробы, ни золотые запонки, ни пистолет. В квартиру забрались только для того, чтобы забрать картину Пуссена и все, связанное с нею.

Но почему?

Лэнг не имел об этом никакого представления, но очень хотел во всем разобраться.

Глава 4

1

Атланта. На следующий день

Утром Лэнг вошел в «Галерею Ансли», как только она открылась. За прилавком с тем же скучающим видом сидела та же девушка с бордовыми волосами.

— Еще один экземпляр заключения? — переспросила она. — Вот видите, как хорошо, что мы оставляем копии. Вы не поверите, как много народу хранит их дома и теряет… А случись пожар или еще какое-нибудь несчастье, люди остаются и без произведения, и без акта экспертизы.

— Снимок тоже, — попросил Лэнг. — Вы ведь говорили, что храните и фотографию, верно?

Она кивнула, на губах у нее вздулся небольшой пузырек жвачки.

— Хорошо, сделаю и фотографию.

Лэнг криво улыбнулся и пожал плечами, делая вид, что смущен собственной безалаберностью.

— Такая ерунда… Куда-то сунул конверт и никак не могу найти. Я вам с удовольствием заплачу сколько надо.

Пузырек жвачки звонко лопнул, потом девица заявила:

— Нет проблем.

Вернулась она не более чем через минуту. Черно-белая копия фотографии оказалась идеально четкой. Лэнг протянул девушке двадцатку.

Та мотнула головой:

— Рада была помочь. Если потеряете и это, приходите, шлепнем новую копию.

Лэнг вышел за дверь, остановился и принялся рыться в карманах, словно не мог найти ключи от машины, незаметно разглядывая улицу. Если наблюдатели и были, то не на виду.

2

Атланта. Часом позже

— Музей искусств Хай? — словно не веря своим ушам, переспросила Сара. — Вы и правда хотите, чтобы я нашла вам телефон этого музея?

Лэнг сидел за своим рабочим столом и разговаривал с секретаршей через открытую дверь:

— А что тут удивительного? Я ведь бываю и в музеях, и в театрах, и на балетах. Обычный набор культурных развлечений. Не помните, как я доставал для вас билеты на открытие выставки Матисса?

Сара покачала седеющей головой с аккуратнейшей прической, из которой не выбивалось ни единого волоска.

— Лэнг, с тех пор прошло несколько лет. К тому же билеты достал один из ваших клиентов.

— Вы только выясните, кто там директор, ладно?

Через два часа Лэнг припарковал машину на стоянке с надписью «Художественный музей» посреди белых зданий, больше всего походивших на слегка помятые кирпичики, разбросанные капризным ребенком-великаном. Современные строения были едва ли не самыми уродливыми во всем городе, и без того не отличавшемся выдающимися архитектурными сооружениями. У Лэнга на сей счет имелась своя теория. Он утверждал, что разрушения, которые учинил в Атланте генерал Шерман полтора века назад, во время Гражданской войны, привили городу полную невосприимчивость к любым проявлениям эстетики в строительстве. Музей искусств Хай был назван в честь меценатов, семейства Хай, а вовсе не за выдающееся положение в мире высокого искусства[11]. Откровенно говоря, коллекция, хранившаяся в нескольких зданиях из стекла и бетона, изумляла разве что своей скромностью по сравнению с собраниями музеев других больших городов.

По пологому спиральному пандусу Лэнг попал в главный зал, оттуда на лифте поднялся на верхний этаж. По пути он миновал эскизы современных фресок, написанные на больших холстах, которые в любом другом месте уборщики сочли бы за ветошь, использованную художником для того, чтобы вытирать кисти, и побыстрее оттащили бы в мусорные баки. В конце зала он отыскал дверь с табличкой «Служебные помещения».

В первый миг Лэнгу показалось, что он прошел сквозь зеркало Алисы. Волосы самых неожиданных цветов, серьги разной формы на всех открытых взглядам клочках кожи, майки с картинками из «Звездных войн». Служащая из «Галереи Ансли» показалась бы здесь скромной и консервативной.

Молодая женщина, у которой одна половина головы была выбрита до блеска, а на второй красовались зеленые, как газонная трава, волосы, подняла взгляд от монитора компьютера.

— Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Лэнгфорд Рейлли. Мистер Зейц должен ждать меня.

Женщина вскинула руку и указала пальцем с выкрашенным черным лаком ногтем, не уступавшим длиной хорошему кинжалу.

— Вам сюда. — Потом она взяла телефонную трубку и доложила боссу: — К вам мистер Рейлли.

Почти сразу же из двери вышел мужчина. Лэнг не представлял толком, кого он увидит, но точно не рассчитывал, что мистер Зейц окажется таким нормальным. Хорошо сидящий темный костюм, строгий красный галстук, сияющие черные легкие ботинки. Худощавый, около шести футов ростом. Сорока с небольшим лет, судя по легкой проседи на висках. Загар выдавал любителя посещать пляж или солярий.

Зейц протянул ухоженную руку с ногтями, явно обработанными маникюршей. Золотые часы «Ролекс» удачно гармонировали с запонками, украшенными сверкающими драгоценными камушками.

— Мистер Рейлли? Джейсон Зейц.

— Спасибо, что согласились принять меня, не откладывая надолго, — сказал Лэнг. — Какой, однако, у вас тут колоритный народ!

— Начинающие художники, — ответил Зейц. — Мы стараемся набирать служащих из художественных училищ, — сообщил он так, будто это целиком и полностью объясняло экстравагантность внешности присутствующих. — Не хотите пройти сюда?

Они вошли в кабинет, оказавшийся настолько же обыкновенным, насколько нетрадиционно, точнее, дико выглядели служащие музея, оставшиеся за дверью. Зейц указал на кожаное «крылатое» кресло, поставленное так, чтобы человеку, сидящему в нем, бросались в глаза многочисленные фотографии на стене, на которых директор музея обменивался рукопожатием или обнимался с видными местными бизнесменами, политиками и иными знаменитостями. Хозяин кабинета скользнул за письменный стол, вполне подходящий для званого обеда в просторной столовой. Несмотря на размер, стол был почти сплошь завален фотографиями картин, скульптур и еще каких-то предметов, сущность которых Лэнгу не удалось распознать с первого взгляда.

Зейц откинулся на спинку своего кресла, сложил руки так, будто собирался вознести молитву, и произнес:

— Я редко имею удовольствие встречаться с незнакомыми людьми, но мисс…

— Митфорд, Сара Митфорд, мой секретарь.

Зейц кивнул и продолжил:

— Мисс Митфорд была очень настойчива и сказала, что у вас срочное дело. К счастью, одно из моих мероприятий было отменено…

В его взгляде читалась мягкая настойчивость человека, умеющего выбивать деньги. Нельзя было не заметить, что он старательно подчеркивал, что оказывает Лэнгу услугу.

— Поверьте, я очень признателен вам за то, что вы смогли выделить для меня несколько минут. Не сомневаюсь, что управление музеем должно поглощать все ваше время.

Директор улыбнулся. Лэнг несказанно удивился бы, не окажись его зубы совершенно безупречными.

— Вообще-то, здесь руководит совет директоров. Я лишь скромный служащий.

— Да… — Лэнг, не зная, как лучше ответить на эту самоуничижительную реплику, просто открыл портфель и через стол красного дерева протянул хозяину кабинета копию фотографии. — Мне хотелось бы знать, что вы думаете вот об этом.

Зейц, слегка нахмурившись, вгляделся в картинку.

— Не совсем понимаю, что вы хотите.

— «Les Bergers d’Arcadie» Николя Пуссена. Или, по крайней мере, копия картины.

— Франция, середина семнадцатого века, насколько я помню, — кивнул Зейц. — Оригинал находится в Лувре. Но что именно вас интересует?

Правдоподобное объяснение своего интереса к картине у Лэнга, конечно, имелось.

— Видите ли, я не совсем уверен… Дело в том, что я юрист, и эта картина связана с одним делом…

— Увы, мистер Рейлли! — Директор вскинул руки, выставив вперед ладони. — Музей не имеет возможности проводить экспертизу произведения для частных лиц. Не сомневаюсь, что вы, юрист, должны понимать все проблемы, связанные с идентификацией.

Лэнг покачал головой. Он распознал тяжелый случай боязни ответственности. Этот приступ необходимо было срочно купировать.

— Прошу меня извинить. Я, очевидно, неясно выразился. Мне всего лишь нужно ознакомиться с историей картины, узнать, что на ней может быть изображено.

Его слова не до конца успокоили Зейца.

— Боюсь, что не смогу быть вам очень полезным. — Он крутанулся вместе с креслом, взял с антикварного столика, стоявшего у него за спиной, большой том и принялся листать его, продолжая говорить: — Насколько я могу судить по снимку, который вы мне показали, это копия, причем неаутентичная. A-а, вот оно. Взгляните сами, отличия хорошо видны, согласны?

Он показал на иллюстрацию — фотографию очень похожей картины. Сначала Лэнг вообще не заметил разницы и вгляделся повнимательнее. Фон здесь был ровнее, и не имелось ничего, похожего на перевернутый профиль Вашингтона.

— Знаете ли, я не большой специалист в области религиозного искусства позднего Возрождения. — Зейц громко захлопнул книгу и поднес к глазам листок Лэнга. — Надпись на камне, похоже, латинская.

Рейлли привстал, заглянул через плечо собеседника и согласился:

— Мне тоже так кажется.

— Судя по всему, она что-то означает. Кстати, вся картина может представлять собой символ или набор таковых. В то время художники часто зашифровывали в своих работах какие-то сообщения.

— Нечто вроде кода?

— Можно сказать и так, хотя у них обычно все было проще. Представьте себе какой-нибудь натюрморт — цветы или, допустим, овощи. На них сидят один-два жучка, а один цветок пожух.

Лэнг неопределенно пожал плечами. Этот жанр был ему плохо знаком.

— В то время, когда работал Пуссен, такие вещи были очень популярны. Изображался определенный цветок или растение. Розмарин, например, символизировал память. Жучок мог служить напоминанием о египетском скарабее, символом смерти, загробной жизни или чего-нибудь еще.

Лэнг вернулся к креслу, снова сел и спросил:

— Так вы говорите, что в картине содержится какое-то сообщение?

Теперь уже директор пожал плечами:

— Я говорю, что такое возможно.

— А кто может сказать что-нибудь более определенное?

Зейц медленно повернулся в кресле и несколько секунд смотрел в окно.

— Даже и не знаю… — Он сверкнул «Ролексом» и запонкой. — К сожалению, у меня больше нет времени.

— Не могли бы вы порекомендовать мне кого-нибудь? — Лэнг даже не пошевелился. — Человека, хорошо знакомого с творчеством Пуссена, желательно такого, который мог бы расшифровать символы, скрытые в картине. Поверьте, это важно. Я спрашиваю вовсе не из праздного любопытства.

Зейц вновь повернулся и уставился на него. Судя по тому, как сжались его губы, он не привык встречаться с таким вот сопротивлением.

Затем директор музея повернулся к тому же аккуратному ряду книг, взял другой том, быстро пролистал его и сказал:

— Мне кажется, что ведущим специалистом по Пуссену и религиозному искусству позднего Возрождения вообще является Гвидо Марченни. Во всяком случае, о вашем Пуссене он написал очень много.

Лэнг извлек из кармана блокнот и поинтересовался:

— Где я могу найти мистера Марченни?

Хмурое выражение на лице директора музея сменилось откровенно иронической усмешкой.

— Не мистера, а брата. Брат Марченни — монах и искусствовед из Ватиканского музея. Того самого Ватикана, что в Риме. — Он поднялся. — А теперь, мистер Рейлли, я все же должен попросить у вас прощения. Кто-нибудь из наших молодых леди покажет вам выход.

Он исчез, прежде чем Рейлли успел поблагодарить его. Хотя по большому счету говорить «спасибо» было не за что. После этой беседы Лэнг понимал еще меньше, чем до нее.

3

Атланта. Тот же день, вечером

Лэнг был настолько поглощен своими мыслями, что не сразу заметил, как лифт остановился на его этаже. В той же задумчивости он сделал несколько шагов к своей двери, остановился, чтобы взять газету «Атланта джорнал конститьюшн», и застыл с ключом в руке.

«Пожар уничтожил район вблизи центра города», — сообщала броская шапка, помещенная посреди первой полосы. На фотографии, сделанной с воздуха, были видны густые клубы дыма, поднимавшиеся над кварталом, состоявшим из одноэтажных домов с плоскими крышами. В центре находилась — раньше находилась! — «Галерея Ансли».

Лэнг заставил себя войти в квартиру и рухнул в ближайшее кресло, совершенно не замечая Грампса, готового немедленно отправиться на прогулку.

«Пожар, вспыхнувший сегодня в начале второй половины дня, уничтожил целый квартал на Седьмой улице. По словам капитана Джеваля Аббара, старшего дознавателя пожарной службы Атланты, причиной пожара послужила неисправная газовая плита.

Три магазина — “Галерея Ансли”, “Дуайт интерьеры” и “Вечерние деликатесы” — уничтожены полностью. Другие предприятия в этом популярном торговом районе сильно пострадали.

Аббар сообщил также, что из присутствовавших в магазинах никто серьезно не пострадал, однако несколько человек, отравившихся продуктами горения, доставили в больницу “Грейди мемориал”. Он также сказал, сославшись на Мориса Визера, управляющего вегетарианским рестораном, что причиной пожара послужила газовая плита, взорвавшаяся при включении».

Лэнг не дочитал статью. Он выпустил газету из рук и уставился в стену. Рейлли не исключал возможности того, что взрыв плиты явился звеном цепочки невероятных случайных совпадений. Вполне возможно, что кто-то устроил диверсию в Париже, чуть не перерезал ему горло и обворовал его квартиру в фешенебельном небоскребе только для того, чтобы украсть картину и ее копию. А теперь уничтожена и галерея, где имелась фотография этого полотна.

Если все это совпадения, то рядом с картиной Пуссена алмаз Хоупа с его проклятием[12] — все равно что четырехлистный клевер, символ удачи.

Но Лэнг видел здесь вовсе не совпадение, а четкую систему, страшную своей однозначностью: любому владельцу картины грозит серьезная опасность. В том числе и ему самому.

Но почему? Оригинал картины Пуссена, тот, что в Лувре, видят миллионы людей. В таком случае получается, что причиной всего, что творится вокруг картины, является то самое небольшое различие в деталях заднего плана холста Джанет и оригинала. Если картина так нужна им, что они ради нее убивают людей и поджигают дома…

Лэнг твердо знал четыре вещи. Кто-то стремится уничтожить все следы существования этой картины. Злоумышленников не останавливает то, что от их действий страдают и гибнут люди. У них имеется всемирная разведывательная система, не уступающая по своим возможностям полиции или даже превосходящая ее. Они хорошо подготовлены для того, чтобы добиваться своей цели.

Два заключительных пункта казались особенно устрашающими. Осведомленность и подготовленность этих людей говорили о том, что они профессионалы, значит, входят в состав организации. Какая структура станет убивать и поджигать лишь для того, чтобы уничтожить копию картины Пуссена? Только та, которая очень сильно заинтересована в сохранении какой-то тайны, скрытой в картине.

Его размышления прервал Грампс, возбужденно расхаживавший по комнате.

— Хорошо-хорошо, — сказал Лэнг. — Еще минуточку.

Он прошел в спальню, выдвинул ящик тумбочки, вынул оттуда «браунинг», отвел затвор, дослал патрон в патронник, щелкнул предохранителем и сунул пистолет за пояс. Рейлли сказал себе, что с этой минуты не будет расставаться с пистолетом, прямо как с кредитной карточкой. Ни шагу из дома без него.

Завтра он получит разрешение на оружие. Сегодня пусть лучше его поймают с пистолетом, чем с голыми руками.

Выходя с Грампсом на поводке из квартиры, Лэнг вновь задержался, чтобы оставить на двери две полезные штучки. Первая представляла собою тонкую полоску прозрачной клейкой ленты на двери и косяке. Профессионал должен был предвидеть что-нибудь подобное и обнаружить закладку без труда. Потом он послюнявил палец, мазнул им по бронзовой дверной ручке и приклеил там волосок. Эту хитрость заметить было практически невозможно. Волос отвалится от малейшего прикосновения.

Если Рейлли не ошибался в своих предположениях, скоро следовало ожидать гостей.

4

Атланта. Через несколько минут

Вернувшись домой с Грампсом, Лэнг первым делом сунул в микроволновку замороженные энчилады[13], а Грампсу положил собачьей еды, которую сегодня купил-таки в магазине. Слушая жадное чавканье пса, он решил, что не ошибся в выборе сорта.

Еда, которую Лэнг приготовил для себя, оказалась так густо наперченной, что ее, пожалуй, следовало рассматривать как военную провокацию со стороны Мексиканских Соединенных Штатов против Соединенных Штатов Америки. Остатки он вывалил в миску Грампса. Пес смерил его неодобрительным взглядом и вернулся в свой угол, не прикоснувшись к подношению. Похоже, что Лэнг лучше разбирался в собачьих консервах, чем в кухне других народов.

Рейлли выбрал не слишком удобное кресло из гнутых металлических трубок и поставил его около входа в квартиру. Оно будет скрыто за дверью, когда кто-то войдет. Потом он пристроил по другую сторону от входа торшер на гибком штативе, расположив его как можно ниже, чтобы фигура вошедшего вырисовывалась силуэтом на освещенном фоне, но свет при этом не проникал за пределы квартиры, в холл. «Браунинг» Лэнг положил на колени, хотя не намеревался пускать его в дело без крайней необходимости. Ему нужны были ответы на вопросы, а не трупы.

Он принялся ждать.

Света для чтения не хватало. Поэтому Рейлли просто сидел, разглядывая Атланту, раскинувшуюся за окном. Далеко на юге он видел осыпанные множеством огней авиалайнеры, взлетавшие и приземлявшиеся в международном аэропорту Хартсфилд-Джексон. Где-то между Лэнгом и лежавшим вдали аэропортом по небу бесцельно разгуливали лучи мощных прожекторов. Он подавил желание взглянуть на светящийся циферблат часов: когда следишь за временем, оно тянется гораздо медленнее.

Возможно, Рейлли ошибался, и опасность ему не грозила. Да, возможно, но маловероятно. Люди, которые уничтожили дом в Париже и подожгли квартал в Атланте, вряд ли оставят его в покое. Вопрос лишь в том, как скоро они этим займутся.

Когда, по приблизительной оценке Лэнга, уже перевалило за полночь — именно в это время он обычно выключал свет и отправлялся спать, — он услышал за дверью какие-то звуки, даже не столько шум, может быть, даже кажущийся, сколько нечто, нарушившее звенящую тишину. Грампс зарычал, сначала тихо, потом громче, но затих после того, как хозяин успокаивающе положил руку на мохнатую голову. Похоже, пес принял к сердцу выговор, который Лэнг сделал ему после ограбления.

Рейлли поднялся, бесшумно отодвинул кресло в сторону и вновь убрал «браунинг» за пояс. По спине, по мускулам, напрягшимся в ожидании, пробежали ледяные мурашки. Уже много лет он не испытывал этого ощущения и даже, как выяснилось, соскучился по нему.

В двери послышалось несколько чуть слышных быстрых щелчков. Лэнг был рад, что не поспешил сменить замок. Это обязательно насторожило бы того, кто сейчас ковырялся в нем с другой стороны двери, навело бы его на мысль о том, что хозяин квартиры ждет возвращения непрошеного гостя, заставило бы держаться еще осторожнее, чем при обычном ограблении.

Лэнг напрягся и несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, пытаясь расслабить мышцы и успокоить мысли. Давным-давно, еще во время обучения, он усвоил, что излишнее напряжение влечет за собой ошибки, которые могут означать смерть. Впрочем, и о напряжении, и об обучении он забыл, как только дверь медленно отворилась внутрь — темный прямоугольник на фоне бледного участка стены, который освещала опущенная к полу лампа.

Лэнг хотел было кинуться всем весом на дверь и притиснуть пришельца к косяку, но сдержал этот порыв. Слишком легко было бы незваному гостю сбежать в холл или выстрелить сквозь дверь. Так что Рейлли выждал до тех пор, пока на освещенном фоне не вырисовался целиком силуэт мужчины. Темная фигура протянула руку и бесшумно прикрыла дверь. В ладони что-то сверкнуло.

Лэнг нисколько не сомневался в том, что это оружие. Он чувствовал, как в нем, больно обжигая, вскипает гнев из-за участи Джанет и Джеффа, но заставил себя ждать.

До тех пор пока пришелец не повернулся от закрытой двери. Тогда Лэнг шагнул вперед и оказался перед ним. Не успев даже мысленно отметить ошеломленное выражение его лица, Рейлли, словно топором, рубанул левой рукой по правому запястью незнакомца. Таким ударом вполне можно сломать мелкие кости или хотя бы выбить оружие. Одновременно Лэнг ударил ребром раскрытой правой ладони по горлу противника. Если все сделать правильно, то любой боец выйдет из строя. Он будет способен думать лишь о том, как набрать в грудь воздуха через разбитую гортань, и ему станет не до сопротивления.

Своей цели Лэнгу удалось достичь лишь отчасти. Что-то брякнулось на пол, а человек — все тот же черный силуэт — громко охнул и попятился. Во время атаки Рейлли не удалось полностью сохранить нужное положение. Он подался следом за противником, в движении перенес вес на одну ногу и попытался, вложив всю свою силу, ударить кулаком туда, где сходятся нижние ребра, в солнечное сплетение, чтобы человек сложился вдвое, прямо как перочинный ножик. Увы, Лэнг угодил по ребрам.

Противника швырнуло в сторону, он споткнулся о кресло, парное тому, в котором сидел, дожидаясь его, Лэнг, и растянулся на полу. Рейлли включил верхний свет.

Вошедший, поспешно вскочивший на ноги, был одет в черные джинсы, рубашку того же цвета, а на руках у него были кожаные перчатки. Комплекция примерно такая же, как у Лэнга, неопределенного возраста. Он попятился и сунул руку в карман, измеряя взглядом расстояние до двери.

Лэнг выхватил из-за пояса «браунинг», сдвинул предохранитель и сжал оружие обеими руками.

— Лучше не шевелись, засранец!

Вместо ответа щелкнуло и сверкнуло на свету открывшееся лезвие выкидного ножа. Незнакомец нетвердо держался на ногах после полученных ударов, но метнулся вперед.

Как матадор, уворачивающийся от быка, Лэнг отступил на полшага и со всей яростью, накопленной им за время, прошедшее после гибели Джанет и Джеффа, тяжелым пистолетом ударил нападавшего по затылку. В глубине души он больше хотел раскроить ему череп, нежели получить ответы на свои вопросы.

Удар отдался так, что у Рейлли затряслись руки. Незнакомец рухнул на пол, словно марионетка, у которой перерезали ниточки.

Лэнг ткнул каблуком по руке, державшей нож. Пальцы разжались. Рейлли пинком отправил нож в противоположный угол комнаты, в следующее мгновение поставил колено на спину своего непрошеного гостя, прижал ствол «браунинга» к его затылку, а левой рукой принялся обшаривать карманы.

Ничего. Ни бумажника, ни денег, ни какого бы то ни было удостоверения личности. Все это само по себе служило чем-то вроде документа. Профессиональный убийца не должен носить с собой ничего, дающего хоть какую-то информацию о нем самом и о его заказчиках.

Даже на воротничке его футболки, внутри, не было ярлычка. Зато на шее у грабителя оказалась серебряная цепочка, скорее шнурок плоского плетения, на котором женщина могла бы носить кулон или медальончик. Лэнг взялся за него, чтобы снять.

Тут парень рванулся с такой силой, что Рейлли отлетел в сторону, прямо как неосторожный наездник на родео со спины мустанга.

Он перекатился, поднялся на колени и снова вскинул пистолет обеими руками.

— Извинись, поганец!

Пришелец неуверенно поднялся на ноги и вновь смерил взглядом расстояние до двери, находившейся у Лэнга за спиной. Тот подумал, что он сейчас ринется вперед и попытается вырваться в холл. Но незваный гость резко повернулся и бросился к стеклянной двери, выходившей на узкий балкон.

Лэнг поспешно вскочил и заорал:

— Стой, ты же не…

Но оказалось, что «да». Парень пробил стекло и перевалился через перила. Сверкая в свете лампы, на пол посыпались осколки, острые и длинные, как кинжалы. С хрустом давя стекло ногами, Лэнг отодвигал засов на двери, ставший вдруг непослушным. Впрочем, он быстро сообразил, что открывать дверь вовсе не обязательно, и попросту влез в дыру, пробитую самоубийцей. На балконе двадцать четвертого этажа Рейлли слышал звуки уличного движения и слабый звон осколков, продолжавших вываливаться из рамы.

Внизу, вокруг тела, лежавшего с неестественно вывернутой ногой, уже собралось человек шесть или семь. Лэнг распознал униформу ночного швейцара, когда тот вскинул голову, указывая пальцем наверх. Его раскрытый рот походил на черную букву «О».

Лэнг вернулся в комнату, набрал по телефону 911 и узнал, что полиция и «Скорая помощь» уже выехали. Тогда он положил «браунинг» на место, в ящик тумбочки, и поспешно осмотрел гостиную. Два кресла перевернуты, коврик, лежавший перед дверью, отброшен в сторону и скомкан. Нож с выкидным лезвием зловеще сверкает из-под столика. Возле кушетки валяется еще один, с широким изогнутым лезвием и узкой вычурной рукоятью. Джамбия, поясной кинжал арабов-кочевников, распространен у них ничуть не меньше, чем галстук у жителей Запада.

Раздался продолжительный и требовательный звонок в дверь, и в этот миг Лэнг заметил что-то блестящее под складкой скомканного ковра.

— Иду! — крикнул он, нагнулся и поднял находку.

Серебряная цепочка. Наверное, когда он скинул с себя Лэнга, она и сорвалась с его шеи. На цепочке оказалась подвеска — незамкнутый круг размером с двадцатипятицентовую монету, разделенный на четыре треугольника, сходящихся в центре. Такого предмета или рисунка Лэнг никогда не видел, но все же находка вызывала у него какие-то смутные ассоциации, что-то напоминала.

Но что?

Он сунул цепочку в карман рубашки, чтобы еще посмотреть и подумать на досуге, и открыл дверь.

В холле он увидел троих. Двое были в форме, а третий, худощавый чернокожий мужчина, продемонстрировал ему бумажник с полицейским значком.

— Франклин Морс, полиция Атланты. Вы Лэнгфорд Рейлли?

— Да. Прошу вас. — Лэнг распахнул дверь шире.

Морс окинул быстрым взглядом разгромленную комнату.

— Не желаете рассказать, что тут произошло?

Лэнг заметил, что двое полицейских в форме расположились так, чтобы он не смог накинуться на обоих сразу, если ему вдруг придет в голову такая мысль. Стандартная процедура, особенно когда неизвестно, с кем — потерпевшим или преступником — ведет разговор детектив.

— Конечно. Присаживайтесь. — Лэнг закрыл дверь.

— Нет, спасибо. — Морс покачал головой. — Через несколько минут подъедут криминалисты. Итак, мистер Рейлли, я вас слушаю.

Лэнг рассказал, что произошло, не упоминая, впрочем, о цепочке. Он совершенно не желал расставаться с единственной уликой, могущей вести к организации, которую, как он подозревал, местные копы не смогут не только одолеть, но и даже представить себе. Объяснять, что он ждал вторжения и был готов к нему, тоже не следовало. Ему вовсе не хотелось подталкивать полицию к проведению глубокого расследования, к тому же Рейлли был уверен в том, что все сказанное им будет истолковано как бред или выдумка поклонника теории заговоров.

Едва он успел закончить, как в дверь постучали. Морс открыл сам и впустил лысоватого мужчину с фотоаппаратурой, которая самым лучшим образом сгодилась бы для научно-фантастического фильма, и молоденькую чернокожую женщину с чемоданчиком. Лэнг не мог не восхититься тем, что они сразу почувствовали себя как дома.

Морс кивнул им, как будто соглашался с чем-то таким, чего Лэнг не слышал, потом уточнил:

— Говорите, он ворвался сюда с двумя ножами, а потом решил выйти самым коротким путем, лишь бы не оставаться с вами в одной комнате? Так, что ли, мистер Рейлли?

— Именно так.

— Как-то плохо верится, чтобы домушнику так не хотелось в тюрягу, что он предпочел расшибить себе башку. С нашими судами он огреб бы не слишком много. Вы точно помните, что не уговорили его выкинуться через стекло? Как-нибудь убедительно… джиу-джитсу или еще чего в этом роде? Чего уж там? Основания у вас были, если, конечно, дело происходило так, как вы говорите.

Лэнг покачал головой и заявил:

— Именно так все и было. Я выбил у него нож, он достал второй. Я добавил ему по затылку, он его выронил, а потом выскочил через стеклянную дверь.

Морс потер ладонью подбородок и констатировал очевидное:

— Если так, то вы круче, чем кажетесь. Где вы такого нахватались? На Пэрис-Айленде?[14] Чтобы запросто раздолбать парня с нехилым ножиком…

— В «морских котиках»[15], — ответил Лэнг.

Это объяснение было столь же правдоподобным, сколь и ложным.

— «Котики», говорите? — Морс взглянул на него уже с большим интересом. — Эти парни вроде бы кадровые. А вам, ежели по виду судить, в отставку рановато.

— Во время «Бури в пустыне», в девяностом году, словил пулю во время зачистки Кувейтского залива.

Криминалисты Морса тем временем рыскали по квартире, передвигали карандашиками предметы, стоявшие на секретере, заглядывали под мебель. Лэнг даже представить не мог, что они рассчитывали найти.

— Давайте-ка проясним. — Морс заглянул в блокнот, где делал записи. — Собака зарычала, и вы услышали, как кто-то шарится в замке. Звонить девять-один-один вам почему-то было западло, вы решили подождать, пока он до вас доберется. Можно подумать, сами захотели ему навалять, чтобы мало не показалось, точно?

Лэнг расправил коврик носком ботинка и ответил:

— Я же вам сказал: времени не было. Если бы, вместо того чтобы приготовиться встретить его, я кинулся к телефону, то труп, скорее всего, сейчас лежал бы здесь, а не на улице.

Морс вновь обвел взглядом комнату и заметил:

— У вас есть телефон и в спальне. Могли бы закрыться там и спокойно звонить в полицию.

Лэнг хохотнул, хотя не видел здесь ничего смешного.

— Значит, вы на моем месте доверили бы свою жизнь здешним операторам девять-один-один, тем самым, из-за которых месяц назад человек умер от сердечного приступа, пока они спорили, кому переадресовать вызов, да? С тем же успехом можно было бы звонить в Сан-Франциско.

— Ладно, — согласился Морс и даже поднял руку в знак того, что сдается. — Может, машинка и впрямь еще не притерлась.

— Еще? — с иронией спросил Лэнг. — Систему экстренной связи установили в девяносто шестом году. А вот кто притерся, так это друзья мэра, которые продали ее городу.

— Оружие у вас есть? — вдруг спросил детектив и чуть не застал Лэнга врасплох.

Впрочем, именно этого он и добивался. Здешние копы имели обыкновение под любым возможным предлогом конфисковать или хотя бы надолго забирать любой ствол, какой им попадется. Лэнг вовсе не хотел сейчас оставаться безоружным.

— А ордер у вас есть? — ответил он вопросом на вопрос.

— Да вы не только крутой драчун, но еще и умник. — Морс вздохнул. — Хотите ордер? Ладно, я достану.

Судя по всему, он намеревался блефовать до конца.

— Где же вы его достанете? У волшебника страны Оз? Сомневаюсь, что вы так уж готовы ко всему, что может случиться на выезде.

Морс искоса взглянул на Лэнга и сдался:

— Ладно, оставляйте свою артиллерию у себя. Зуб даю, так мы ни к чему не придем. Вы этого чувака раньше когда-нибудь видели?

Лэнг поднял валявшееся на полу кресло, уселся и жестом указал Морсу на другое.

— Никогда.

Полицейский покачал головой, сел и полюбопытствовал:

— Точно? Что-то не верится, что парень влез во всю эту мутоту, пробрался в дом только для того, чтобы кокнуть совершенно неизвестного ему человека. Вы и вправду рассказали все так, как оно было?

— Все как было, — подтвердил Лэнг. — Я стараюсь помочь правоохранительным органам всем, что в моих силах.

— Все-таки умничаете… — Морс хмыкнул и тут же вновь сделался серьезным. — Вы, наверное, меня за дурака держите, хотите, чтобы я купился на то, что чувак приперся убивать кого-то незнакомого, а когда дельце не выгорело, дернул не через дверь, а через балкон. Что-то вы темните. Должны же знать, что лгать полиции — это преступление.

Лэнг прикоснулся к карману, в котором лежала цепочка с кулоном, и спросил:

— Вы считаете, что я недостаточно откровенен?

Морс подался вперед.

— Что-то вы знаете, а сказать не хотите.

Лысый фотограф и женщина с чемоданчиком закончили работу и стояли у выхода.

Лэнг подошел к двери, открыл ее и сказал:

— Детектив, я отношусь к полиции со всем уважением, какого она заслуживает. — Он протянул руку. — Приятно было познакомиться с вами. Жаль только, что обстоятельства не слишком хороши.

Рукопожатие Морса оказалось крепким, как раз таким, какого Лэнг ожидал от человека с фигурой профессионального бегуна. Было нетрудно представить себе, как детектив догоняет удирающего преступника.

— Возможно, нам придется еще встретиться.

— Всегда к вашим услугам.

5

Атланта. Той же ночью, позже

Возбуждение никак не давало Лэнгу уснуть. Его мысли вращались по замкнутому кругу.

Кулон — улика или все же просто украшение? Лэнг даже не заметил, как отрицательно покачал головой в ответ на это предположение. Человек, отправляющийся на дело даже без бумажника, вряд ли возьмет с собой нечто такое, что могло бы послужить его индивидуальной приметой.

Маловероятно, что Лэнг имел дело с одиночкой. Без чьей-то помощи очень трудно вести круглосуточное наблюдение за объектом, а организовать кражу военного зажигательного заряда вообще практически невозможно.

Но с какой стати вокруг копии картины малоизвестного художника[16] разгорелись такие страсти, что кто-то с легкостью пошел на убийство ее владельцев? Кем бы ни были эти убийцы, они наделены истинным фанатизмом вплоть до готовности умереть за что-то, о чем Лэнг не имел никакого понятия.

Пока не имел.

Слишком уж все это было странно. Возможно, это группа безумцев, чокнутых, у которых были какие-то серьезные, пусть даже иррациональные, причины для ненависти к этой картине и ко всем, кто, к несчастью, с ней соприкоснулся.

Лэнг уже давно пообещал себе разобраться с этим.

Допустим, это организация, и в смерти Джанет и Джеффа виноваты другие люди, а не тот или не только тот тип, который валялся на асфальте возле дома. Это необходимо выяснить, иначе ему всю жизнь придется оглядываться. Если учитывать, с какой легкостью они убивают, то его жизнь вряд ли будет продолжительной. Кроме того, если к делу причастны другие, с ними необходимо поквитаться за Джанет и Джеффа.

Лэнг не знал, с чего начать, но был глубоко убежден, что ответы следует искать не в Атланте. Тем более что он еще до несчастья намеревался взять небольшой отпуск.

Днем, в офисе, он уже поручил Саре оформить перерывы во всех делах, которые вел. Нужно было определиться со временем. Он дал себе месяц, но пока не решил, куда отправится. У него не было уверенности.

Рейлли плохо представлял себе, что и кого следует искать. Какое отношение ко всему этому имела картина? Может ли цепочка служить уликой?

Лишь в одном он был твердо уверен: вендетта началась.

Тамплиеры: гибель ордена

Записки Пьетро Сицилийского.

Перевод со средневековой латыни д-ра философии Найджела Вольффе.

I

КРЕСТ И МЕЧ

Алый крест на его сюрко[17] был вытянутым наподобие большого меча, коим возможно орудовать лишь двумя руками. Еще два святых символа, малого, однако, размера, были начертаны на обоих предплечьях, и один заключен в серебряный круг, свисавший на цепи с его шеи. Сей был равноконечный и делил круг на четыре равных треугольника.

Но я сбился в повествовании своем, чересчур поспешно запечатлев последние строки. Посему примусь снова, на сей раз по порядку и сначала.

Я, Пьетро Сицилийский, веду запись о сих событиях в году 1310[18] от Рождества Господа нашего, через три года после того, как был взят под стражу и подвергнут ложному обвинению вместе с братьями моими по ордену нищенствующих рыцарей Храма Соломона. Тогда и была оглашена папская булла «Pastoralis praeminentia», в коей всем христианским монархам повелевалось земли наши, имения и все, чем мы владели, отнять у нас во имя Его Святейшества Климента V.

Возьмись я в былые годы писать о себе, это значило бы поддаться гордыне, греху в глазах Божьих. Ныне утратил я убежденность в том, что сие есть грех. Да простят Небеса мое кощунство, но не знаю, есть ли вообще Бог над нами. События, о коих я рассказываю, или те, кои подвигли меня к богоотступничеству, будут мною здесь описаны не затем, чтобы имя мое, ничтожного слуги Господня, оставить в веках. Я ведь зрел, что историю пишут могущие, а те, кои явились причиной падения братства нашего, обладают великой властью.

Пусть сие неважно, как и я сам, но рожден я был сервом малого владетеля на Сицилии в четвертый год царствования Иакова II Арагонского, короля Сицилии[19]. Шестеро детей нас было, и я остался самым младшим, ибо мать моя скончалась, производя меня на свет. Содержать всех нас отец не мог, посему и свел меня в близлежащую обитель братьев-бенедиктинцев, дабы те меня вскормили, воспитали в вере и научили тому ремеслу, каковое они, с Божьего соизволения, для меня выберут.

Мне надлежало блюсти заветы преславного основателя нашего ордена, суть коих заключена в том, чтобы стремиться к добродетели, «искать уединения, поститься, бдеть на денных и нощных службах, изнурять плоть трудом, овладевать искусством чтения и прочими»[20].

Монастырь подвизался в возделывании даров земли и находился столь близко к городу, что видны были три башни нового замка, возведенного на руинах языческих. Как все подобные обители, он был создан во славу святых покровителей, ради молитвы за души благодетелей и попечения о бедных.

Я был обучен всему тому, чего по низкому своему рождению знать не должен, умел разбирать и складывать буквы, понимать и говорить на латинском и франкском языках, знал математику. Сие последнее искусство послужило для моего преуспеяния. К двенадцатому лету я вел записи для келаря[21]: подсчитывал урожай винограда и маслин, испеченные хлеба, жалкие пожертвования, сделанные ради наших молитв, и даже количество мисок, обожженных в печи.

Тем летом закончилось мое послушание[22], и осенью меня ждал монашеский постриг. Не будь я одержим грехом тщеславия, и ныне обретался бы в той обители и не чаял бы участи, теперь мне предстоящей.

В месяце августе узрел я его, Гийома де Пуатье, рыцаря на величавом белом коне, самого прекрасного из людей, когда-либо мною виденных. Я пребывал за стенами монастыря, подсчитывая, сколько овечьего помета надобно для удобрения огорода, и поднял голову, лишь когда он оказался подле меня.

Презрев зной того дня, он ехал в полном вооружении, даже в хауберке[23] под развевающимся белым сюрко, спереди и сзади украшенным алыми, как кровь, крестами с расширенными концами, глядя на кои любой сразу видел, что он побывал в Святой земле и возвращается оттуда. По одеянию его нельзя было не признать одного из ордена нищенствующих рыцарей Храма Соломона, самых грозных и боговдохновенных воинов Церкви.

На левом бедре у него висел длинный кинжал, чужеземный по виду, с кривым клинком шире рукояти (позднее я узнал, что сие есть оружие нечестивых сарацин), а на правом — совсем короткий нож.

Его оруженосец, сидевший на осле, вел в поводу еще двух коней, могучих животных, куда крупнее тех лошадей, коих я видел дотоле. К их спинам были приторочены копье, длинный обоюдоострый меч и турецкая палица, равно как и большой треугольный щит, тоже отмеченный алым крестом с почти равными треугольными концами.

Я последовал за ним, когда он въехал в отверстые врата обители, спешился и преклонил колено перед нашим скромным аббатом, как будто воздавал почести самому папе. Рыцарь испросил укрытия на ночлег и пропитания для его спутника и лошадей. О себе упомянул он лишь напоследок, сперва сказав о лошадях и оруженосце, как сие подобает Божьим слугам, коими были мы и он.

Пока он стоял, преклонив колени в мольбе, я разглядел, что власы его длинны и нестрижены, доспехи тронуты ржавчиной, а одеяние и плащ покрыты пылью странствий. Странствовал он много, как довелось мне узнать несколько позже. В год, последовавший за тем, в который я родился, рыцарь уцелел во время падения Акры, последней христианской твердыни на Святой земле. С бывшими обитателями Яффы, Тира, Сидона и Аскалона он и его уцелевшие собратья спаслись на венецианских судах под водительством Великого магистра Теобальда Годена, который вез с собою реликвии и сокровища, коими владел орден.

Прибывши на Кипр, Гийом ждал там соизволения Папы Бонифация VIII, надеясь, что он, во славу Господню, вновь пошлет рыцарей освободить от неверных Святой град Иерусалим[24].

Понеже стало известно, что вскорости такого соизволения не последует, и получил он повеление вернуться в свой монастырь, что в Бургундии. Когда я его увидел, он держал путь туда.

Поддавшись греху зависти, я в тот же день на вечерней службе в часовне преклонил колени подле него, дабы лучше рассмотреть описанные уже мною его одеяние и оружие. От моего взгляда не могли ускользнуть ни обожженная солнцем кожа на его лице, ни звездообразный шрам на шее. Рану эту, как рассказал мне его оруженосец, причинила ему стрела язычников, и лишь Божьей милостью он выжил и оправился.

Тогда и рассмотрел я разделенный на части серебряный кружок, на первый взгляд казавшийся состоящим из четырех треугольников. Уже позднее он объяснил мне, что треугольники суть равные концы тамплиерского креста, символизирующего святой знак Господа нашего и равенство всех нищенствующих братьев Храма Соломонова. Этот круг был единственным украшением, дозволенным в ордене.

Заприметил он и взгляды, которые я кидал на его шрам.

Как завершилась последняя молитва, наш гость прикоснулся к белому пятну на своей загорелой коже и произнес:

— Лишь низкорожденные убивают издали, юный брат. Рыцари же смотрят в души своих врагов.

— В души? — переспросил я, не сдержав удивления. — Неужели у язычников, проклятых истинным Господом, есть души?

Он рассмеялся, чем привлек внимание брата Лоренцо, праведного человека и приора нашего аббатства.

— Язычник — тоже человек, юный брат. Не забывай, что те цифры, коими пользуешься ты в своих расчетах вместо римских знаков, пришли к нам от неверных, как и те способы, какими ты вычисляешь времена года. Они достойные враги и ныне взяли в свои руки все Заморье[25], вытеснив оттуда лучших бойцов, коих мог выставить христианский мир.

Брат Лоренцо отнюдь не пытался скрыть, что прислушивается к нашему разговору. Не единожды мне довелось вызывать его гнев, ибо устав предписывал после вечерни безмолвие и молитву.

Не единожды был я бит по рукам за святотатственные слова и потому решился ответить так:

— Но ведь Церковь Христова вскоре превозможет их.

Гийом снова рассмеялся, к великому неудовольствию приора. Смех редко звучал в этих стенах, ибо от такой роскоши все мы клятвенно отреклись.

— Беда не в Церкви Христовой, а в христианских королях и принцах. Они враждуют между собою вместо того, чтобы объединиться против неверных. Их больше тревожит сила других суверенов, нежели то, что дом Христов находится в руках неверных. — При этих словах он воздел руку и размашисто осенил себя Христовым знамением. — Многие из этих королей страшатся нас, неимущих рыцарей Храма.

Мне стоило бы прислушаться тогда к этим словам! Ежели я воспринял бы их и все, за ними стоящее, не ожидал бы сейчас неминуемой участи — столба, окруженного хворостом, который подожжет пылающий факел.

Вновь сознаюсь в грехе гордыни, каковую испытал, когда сей храбрый рыцарь, столь беззаветно служивший Христу, предпочел со мною, а не с аббатом прошествовать в трапезную, дабы вкусить вечернюю пищу. Преклоняя колени пред распятием, стоявшим позади стола аббата, дабы вознести хвалу Господу, я ощущал на себе взгляды всей братии.

Заняв отведенное ему место, наш гость с неудовольствием взглянул на миску с овсяной кашей.

— Как, без мяса? — спросил он, прервав чтение Священного Писания с аналоя[26].

В трапезной воцарилась тишина — столь сильно мы изумились тому, что кто-то, не будучи дворянином, мог возжелать здесь мяса, тем более в будни.

Аббат был весьма преклонных лет, и голос его из беззубого рта походил скорее на негромкий хрип. Он откашлялся, желая придать своим словам хоть некоторую звучность, чтобы его было слышно вне возвышения, на котором он сидел купно со старейшими братьями и своими помощниками по управлению обителью.

— Добрый брат, — молвил он. — На последней своей трапезе Христос вкушал лишь хлеб и вино. Сколь же благотворно сие питание! Возблагодари же Господа, ибо очень многие лишены даже сего скромного яства.

Гийом вновь рассмеялся, подняв глиняную чашу с вином, разбавленным водой.

— Ты прав, добрый аббат. Я благодарен за эту трапезу и за милосердие, кое проявили вы к бедному рыцарю, возвращающемуся из похода во славу Христову.

Удовлетворившись ответом, престарелый аббат вновь зачавкал крупяной кашицей, коей мы утоляли голод куда чаще, нежели чем-нибудь иным.

Не поднимая взгляда от своей миски и продолжая орудовать ложкой, Гийом вдруг прошептал мне:

— Я, конечно, не рассчитывал, что для меня заколют упитанного тельца, но даже ленивейший из людей способен изловить силками зайца. В здешних лесах я по дороге видел множество косуль.

Изумленный этими словами, за которые, ежели бы сказал их я, ждать бы мне страшной трепки если не за кощунство, то за дерзость, я осмелился спросить:

— Вы, рыцари Храма, по будням едите за вечерней трапезой зайца или косулю?

— За дневной тоже. Говядину или свинину. Кашки вроде этой не могут поддержать телесную крепость мужчины.

— Зато поддерживают крепость душевную, — тоже шепотом возразил брат, сидевший по другую сторону от него.

Гийом отодвинул свою миску, оставив кашу почти нетронутой. Лишь богачи или глупцы отвергают пищу.

— Против сарацин сражаются не души, а тела, — произнес он.

После трапезы орденский устав предписывал братии вернуться в часовню для исповеди, а затем разойтись по своим кельям и молиться в одиночестве перед повечерием[27]. На меня же было наложено послушание работать в маленькой счетной келье при ризнице. Близилась пора сбора урожая маслин, и мне надлежало рассчитать, сколько boissel[28] масла останется после выжимки для продажи. Я уже совершил расчет на грифельной доске и намеревался перенести его на вечный пергамент из овечьей кожи, как увидел пред собою Гийома.

Он улыбнулся мне во весь рот, полный прекрасных зубов, зашел за спину и заглянул через плечо.

— Эти значки неверных. Ты их понимаешь?

Я кивнул и спросил:

— А вы разве не понимаете?

Он вновь посмотрел на цифры, потом еще раз, склонил голову, нахмурился и ответил:

— Рыцарю нет нужды разбираться в буквах или цифрах. Это дело священников и монахов.

— Но ведь вы же входите в монашеский орден.

— Верно, только орден у нас особый. — Он снова рассмеялся. — Ты же заметил, что я не ношу власяницы и рясы, которые гнусно смердят и полны вшей. Я искупался, дабы смыть дорожную пыль. Рыцари Храма живут совсем не так, как прочие монахи.

— Вы, как я слышал, не соблюдаете завета Господа нашего насчет того, чтобы подставлять вторую щеку, — сказал я с неведомой мне дотоле смелостью.

— Я не верую еще и в то, что кроткие наследуют землю, как и в то, что Господь наш когда-нибудь говорил такое. Это лицемерие, ложная догма, выдуманная для того, чтобы держать сервов и вассалов в покорности.

От такого разговора я не на шутку встревожился, поскольку слова эти уже граничили с ересью. Но ведь произносил их рыцарь, на шее которого красовалось зримое доказательство того, что он ревностно служит Церкви и папе.

— Смирение — один из основных обетов нашего ордена, — сказал я.

— Без него начнется хаос, — ответствовал он. — Если армия будет выполнять сразу два приказа, быть ей разгромленной. Но я-то отрицаю кротость, а не смирение.

После этого уточнения мне стало чуть поспокойнее.

— Ты только цифры знаешь или записанные слова тоже можешь разобрать?

— Могу, если написано на латыни или по-франкски и большими буквами, — скромно признался я.

Он, похоже, задумался ненадолго, а потом вновь заговорил:

— Ты уже принял здесь постриг?

Я и представить себе не мог, зачем ему понадобилось это знать, но честно ответил:

— Еще нет.

— Такие люди, как ты, нужны моему ордену.

Я совсем растерялся:

— Но я не из благородного сословия, посему оружием вовсе не владею.

— Ты не понимаешь. Каждому рыцарю требуется эконом. В любом храме должны быть люди, способные считать деньги и имущество, умеющие что угодно записать и прочитать. На это место ты сгодишься, я уверен. Поехали со мною в Бургундию!

Столь же невероятным показалось бы мне предложение отправиться с ним на Луну. Мне в жизни не доводилось удаляться более чем на день пешего пути от того места, где проходила наша беседа.

— Не могу, — ответил я. — Ведь я нужен здесь моим братьям, чтобы они могли трудиться во имя Господне.

Не скажу, что улыбка, искривившая его губы, была такой уж благочестивой.

— Меня учили, что Бог, как правило, получает все, что Ему угодно, и не слишком нуждается в людской помощи. Я предлагаю тебе пищу три раза в день, причем дважды — мясо. Ты никогда больше не почувствуешь голода. Спать будешь в чистой постели, носить выстиранные одежды, а не это пристанище для полчищ блох, вшей и клопов. Станешь считать такие числа, о коих ныне и помыслить не способен. Но, если хочешь, можешь остаться здесь, сделаться тупым, грязным и голодным, уподобиться бессловесной скотине. Что так, что этак, ты все равно будешь служить Богу, уж будь спокоен.

Господь на некоторое время лишил меня дара речи. Я не мог ничего ответить. Догадайся я помолиться, попросить Всевышнего наставить меня и указать мне путь, то понял бы Его подсказку: откажись, останься. Но мне, как и почти любому отроку, мысль о роскошной жизни вскружила голову.

— Я уеду сразу после Prime[29], — сказал Гийом де Пуатье. — Даже лица умывать не стану, отправлюсь до свету, во славу Господа. Можешь поехать на осле моего оруженосца или остаться здесь, служить Господу незаметно, ничтожными делами.

На следующее утро я покинул тот единственный дом, который помнил в своей жизни, келью столь тесную, что туда только-только помещался соломенный тюфяк, и столь низкую, что я не мог разогнуться там во весь рост[30]. Поелику бедность входила в число обетов, приносимых бенедиктинцами, я не взял с собою ничего, кроме грубой рясы, в коей ходил, и мириадов насекомых, в ней обитавших. Ох, что бы мне выбрать и дальше терпеть ту ничтожную жизнь, к коей я успел привыкнуть!

Часть вторая

Глава 1

Даллас, Техас. На следующий день

Лэнг терпеть не мог авиаперелетов. Будучи пристегнутым ремнями к креслу в самолете, он чувствовал себя совершенно беспомощным и лишенным возможности хоть как-то на что-то повлиять.

Он мрачно сидел в зале ожидания возле двадцать второго выхода в терминале «Америкэн эрлайнс» далласского аэропорта Форт-Уэрт и наблюдал за мужчиной с маленьким мальчиком.

Мужчина, хорошо за сорок, с волосами мышиного цвета, лысеющий со лба, с небольшим брюшком, относился к тому типу людей, которых в помещении, забитом народом, видишь в последнюю очередь. Именно таких типов Лэнг был обучен замечать прежде всего. Белокурый мальчик лет четырех-пяти мало походил на мужчину, с которым летел, так что вряд ли они были родственниками. Зато лучшее прикрытие, чем поездка с ребенком, трудно выдумать. У кого-то там были неплохие мозги.

Лэнг почти не обратил на них внимания, когда в Атланте этот человек протиснулся к стойке «Дельта» и купил билеты, во всеуслышание объяснив, что ему приходится лететь по семейным, видите ли, обстоятельствам. Так где же у него эти самые обстоятельства?

Лэнг по кредитной карте купил билет до Далласа, отошел к стойке «Америкэн», там воспользовался фальшивым, к тому же просроченным паспортом, оставшимся от прошлой жизни, и за наличные приобрел билет от Далласа до Форт-Лодердейла. Оттуда он намеревался доехать на такси до Майами и вылететь в Рим через нью-йоркский аэропорт Кеннеди. Этот окольный путь Рейлли выбрал потому, что в толпах туристов было нетрудно затеряться и «стряхнуть» слежку.

В Атланте у него не было причины думать, что эта пара может оказаться не тем, что представляет из себя. Подозрения появились, когда в Далласе они вместе с ним отправились из терминала «Дельты» в терминал «Америкэн». Они не успели получить единственный чемодан, который сдали в багаж в Атланте, лишь у мальчика на спине был тот самый ярко-желтый рюкзачок, с которым он садился в самолет. Их появление возле дверей, через которые проходила посадка в самолет до Лодердейла, привлекло внимание Лэнга.

Даже учитывая постоянные тарифные войны, которые вели между собой компании, маршрут Атланта — Лодердейл через Даллас был, мягко говоря, необычным.

Лэнг заметил, как этот тип подошел к телефонам-автоматам. Он, несомненно, хотел предупредить кого-то во Флориде, чтобы там были наготове. То, что мужчина звонил по автомату, а не по сотовому телефону, говорило о том, что он из той крайне малочисленной части американцев, у которых нет мобильников, либо о том, что он беспокоится по поводу секретности разговора. У Лэнга вдруг прорезался интерес к происходящему на взлетном поле, совершенно обычный для пассажиров, ожидающих вылета. Он подошел к стеклу и встал совсем рядом с телефонами-автоматами, откуда слышал бы каждое слово. Говоривший сердито взглянул на него и повесил трубку, не попрощавшись.

Вскоре после этого мужчина повел мальчика в туалетную комнату. Лэнг подошел к газетному киоску, купил «Ю-Эс-Эй тудей», покопался в конфетах и выбрал три «пепперминт патти» в шоколаде, упакованные в фольгу. Затем он направился следом за мужчиной и мальчиком в туалет и закрылся в кабинке. Со стороны должно было казаться, что Лэнг делает свои дела, читая при этом газету.

Рейлли должно было очень уж сильно не повезти, чтобы лысый успел еще раз позвонить по телефону до его возвращения.

Вернувшись в зал ожидания, Лэнг осмотрелся по сторонам, как будто искал, куда сесть, и выбрал место рядом с мальчиком, который с упоением нажимал на кнопки игровой приставки «гейм бой». Немного сдвинув его рюкзачок ногой, Лэнг сел так, чтобы ребенок оказался между ним и своим спутником. При этом Рейлли принял такую позу, что желтый рюкзачок оказался почти у него под ногами.

— Во что играем? — спросил он мальчика.

Тот явно не стеснялся посторонних и ответил, не отрывая глаз от игрушки:

— В «Э-ни-гму».

Некоторое время Лэнг смотрел на квадратики, мелькавшие на маленьком экране. Он явственно чувствовал вопрос, занимавший взрослого: знает Рейлли или нет? Но этот тип в любом случае не мог ничего предпринять, не привлекая к себе всеобщего внимания.

— Как же ты играешь? — с почти натуральным любопытством спросил Лэнг.

В ответ он выслушал на удивление подробное и внятное объяснение, а ведь мальчик был таким маленьким!

— Похоже, что в эту игру интереснее играть вдвоем, — заметил Рейлли.

— Мистер, вы очень добры, — вмешался взрослый. — Но нет никакой необходимости…

Лэнг не смог определить акцент, но можно было поклясться, что парень не из Атланты.

— Я просто сам хочу поиграть, — парировал Рейлли. — Это, знаете ли, напоминает о моем сынишке. — Он изобразил на лице скорбь. — Ему было примерно столько же, когда он умер от лейкемии.

Глаза блондина, сидевшего на расстоянии вытянутой руки от Лэнга, коротко сверкнули. Теперь у него не осталось ровно никакой возможности потребовать, чтобы Рейлли отвязался от мальчика. Судя по выражению лица «хвоста», до него это тоже дошло.

— Можно? — Лэнг протянул руку.

Ребенок оглянулся на взрослого — разрешит ли? — и протянул игрушку. Рейлли неловко взял ее и с возгласом «Ой!» уронил.

Нагнувшись под сиденье, чтобы достать коробочку, напичканную электроникой, Лэнг незаметно извлек что-то из своей штанины и взял в руку.

Потом он вдруг резко выпрямился, указал пальцем куда-то вглубь зала ожидания и вскрикнул:

— Эй, смотрите! Это же Мел Гибсон!

Все головы, как по команде, обернулись в ту сторону. Лэнг сунул то, что держал в руке, в рюкзак мальчика и достал наконец игру из-под кресла.

— По-моему, я чего-то не понял, — смиренно произнес он. — Покажи-ка мне еще разок, как нужно действовать.

Когда через несколько минут объявили посадку, Лэнг заметно проигрывал своему маленькому сопернику.

Пользуясь правами пассажира первого класса, Рейлли прошел в голову очереди. Там находилась стойка, где после 11 сентября всегда дежурили сотрудники службы охраны, выборочно проверявшие пассажиров. Протянув билет молодой женщине-контролеру, Лэнг наклонился и что-то прошептал ей на ухо. По ее реакции люди со стороны могли подумать, что ей было сделано непристойное предложение.

Она повернулась и быстрым шагом удалилась, ничего даже не сказав своим помощникам.

Лэнг помахал своему маленькому партнеру по игре и прошел на посадку.

Он уже прихлебывал шотландский виски и неторопливо листал взятую с собой книжку, отыскивая место, где читал, когда по проходу самолета прошла женщина, кинула тощий портфель в сетку над головой и плюхнулась в кресло рядом с Лэнгом. Она была одета по-деловому, в серый жакет и юбку в тон. Из косметики на ней были только губная помада и немного румян. Волосы пепельного цвета собраны в тугой узел, скрепленный черепаховым гребнем. На безымянном пальце сверкал бриллиант, который в любом месте, кроме Техаса, сочли бы вульгарным. Совсем молодая — двадцати с небольшим лет, — она тем не менее пыхтела, как восьмидесятилетняя старуха, преодолевшая без остановки три лестничных марша.

Лэнг улыбнулся ей, поставил стакан на столик и заметил:

— Похоже, вам пришлось бежать до самолета.

Девушка глотнула воздуха широко раскрытым ртом и лишь после этого смогла ответить:

— Я уже решила, что они отменят рейс, а мне позарез, ну просто позарез нужно в Форт-Лодердейл.

Если перстень еще позволял в этом усомниться, то по тягучему выговору можно было безошибочно узнать уроженку штата Одинокой Звезды[31].

— Отменят рейс? — Лэнг очень натурально изобразил крайнее удивление.

Она дернула головой. При этом несколько непокорных волосков, выбившихся из-под гребня, зашевелились, словно длинные ножки какого-нибудь насекомого.

— Представляете, какой-то парень пытался протащить в самолет пистолет.

— Не может быть!

— Может-может. В сумке родного сына. Кто-то предупредил охрану. Они привезли передвижную рентгеновскую установку — и вот оно! Здоровенная пушка в рюкзачке у малыша.

Лэнг аж рот раскрыл от удивления.

— Вы видели этот пистолет?

— Нет, охранники сразу увели этого парня, сказали, что обыщут рюкзак в особом помещении. Я думаю, они побоялись, что он дотянется до оружия и устроит стрельбу прямо в толпе. А малыша мне было так жаль, так жаль…

Лэнг вскинул руки, демонстрируя согласие.

— Втягивать ребенка в такие дела — это просто низость.

Именно тогда он заметил, что под ногтями у него остались черные полоски — следы от шоколада. Тот попал туда, пока Лэнг, сидя на унитазе, грел конфеты в ладонях, чтобы можно было придать им форму буквы «L», наподобие пистолета, а потом обернуть полученную фигурку в фольгу, наилучшим образом отражающую рентгеновские лучи.

Пусть организация, следящая за ним, всемирная и имеет собственную разведку, но обмануть можно, в общем-то, кого угодно.

Лэнг наклонил голову, чтобы не удариться о полку, и сказал:

— Похоже, я еще успею вымыть руки, прежде чем нас заставят пристегнуться.

Глава 2

1

Международный аэропорт Леонардо да Винчи, Рим. На следующее утро

Ощущая себя помятым, с глазами, в которые словно песку насыпали, Лэнг вышел из самолета и вдохнул полной грудью прохладный воздух весеннего утра после спертой, тяжелой, несмотря на непрерывную очистку в кондиционерах, атмосферы «Л-1011». В нос шибануло густым запахом дизельных выхлопов, но все равно снаружи Лэнг почувствовал себя намного лучше. С высоты трапа, приставленного к самолету, он смотрел на автомобили, суетливо, как водяные жуки в пруду, метавшиеся по летному полю аэропорта Леонардо да Винчи. За его территорией сквозь вечный смог виднелись деревья, похожие на серую кайму.

К самолету целым стадом ринулись автобусы, и попутчики Лэнга загрузились в них. По столь же мистическим, как и Пуссен, причинам итальянцы редко пользовались рукавами-трапами, позволявшими перейти из самолета прямо в аэровокзал. Лэнг подозревал, что у владельцев автобусных компаний были хорошие связи.

К вопросу о связях. В былые годы римский аэропорт был объектом постоянных шуток. Его строили и строили. Работы, по мнению Лэнга и его знакомых, постоянно вязли в политическом словоблудии, однако их все же удалось завершить. Белые бетонные балки, плавно скругленные углы, множество окон с затемненными стеклами, казавшихся несоразмерно маленькими, — все это придавало аэропорту сходство с каким-то подводным сооружением. Внутри посетителей тоже ждали сюрпризы. Лестницы, эскалаторы и лифты были новыми, но текущие во всех направлениях потоки пассажиров пересекались и путались так же, как и прежде.

Лэнг показал свой паспорт скучающим взглядам таможенников «зеленого коридора», где проходят те, кому нечего предъявлять на проверку, отошел немного и нырнул в первый попавшийся на пути мужской туалет — и по надобности, и чтобы посмотреть, не последует ли за ним кто-нибудь из попутчиков по рейсу.

Никто не последовал.

Открыв свою единственную сумку, он сменил «Леви Страусс» и сорочку с пуговицами в уголках воротничка на французские джинсы, другую рубашку и пиджак, приталенный по характерной итальянской моде. Вместо бордовых туфель от «Коул Хаан» он надел сандалии от «Биркенсток», которые европейские мужчины предпочитают носить с темными носками. Зеркало, забрызганное лаком для волос и неведомыми субстанциями, до сущности которых лучше было не докапываться, показало мужчину, одетого в европейском стиле, но довольно безвкусно, в плохо сочетающиеся между собой предметы, продающиеся в дешевых магазинах.

Затем он по крайне невыгодному курсу, установленному в аэропорту, обменял доллары на евро. Без этого лишнего расхода можно было бы обойтись, но Лэнг фактически заплатил за возможность лишний раз проверить, не выявится ли слежка, пока автомат обирает доверчивого приезжего.

Воспользовавшись еще несколькими эскалаторами, он оказался на железнодорожной станции. Лишь она одна не изменилась с его предыдущей поездки в Рим. Похожая на шатер крыша над четырьмя путями, небольшая аркада. Лэнг дал денег пожилой женщине, продававшей эспрессо, купил билет в автомате, затем сел и стал ждать, пока кипяток наберет кофеина из порошка и придет поезд до Рима. Как и следовало ожидать, кофе поспел раньше.

Поезд оказался столь же новым, как и аэропорт. Скамьи с грязным разлезающимся винилом исчезли, их сменили удобные сиденья, обтянутые неброской синей тканью. Вместо тесных отсеков с маленькими пыльными окошками появились просторные полукупе с панорамным видом на обе стороны.

Зато виды нисколько не изменились. Лэнг в глубине души желал увидеть среди полей руины храмов и полуразрушенные арки, алебастровые знаки славного прошлого. Ведь это же Рим, Вечный город. Но за вагонными окнами мелькали только развилки железной дороги с растущими между рельсами сорняками, ржавые вагоны и черные от грязи фасады домов, населенных беднотой. Все те же угнетающие признаки того, что на дворе XXI век.

Когда они были здесь вдвоем, Дон восхищалась даже знаками упадка. Несмотря на безликость станций, где останавливался поезд, она буквально излучала предвкушение чуда. Сами названия этих станций приводили ее в восхищение.

Дон.

Она радовалась каждой секунде жизни, восторгалась самыми незначительными мелочами. Он не представлял ее себе в новом вагоне, но хорошо помнил в старом, обшарпанном. Она тогда устроилась на нечистом виниловом сиденье, разглядывала соседей-итальянцев и крутила головой, стараясь не упустить ничего из проплывавших за окном промышленных пригородов Рима. За сорок пять минут поездки ее жадный интерес к заурядным повседневным деталям быта чужой страны нисколько не уменьшился.

Позже она призналась, что восторгалась даже экзотическим запахом, стоявшим в вагоне. Человек, способный восхищаться духом, исходящим от полусотни с лишним немытых тел, смешанным с чесночным смрадом и запахом тоника для волос, должен поистине любить жизнь.

Дон.

Они остановились в крохотной гостинице, занимавшей дом, построенный неподалеку от Пантеона добрых полтысячи лет тому назад. Тогда город восхищал, был исполнен романтики, и за каждым углом их ждали сокровища. Сейчас Лэнг видел лишь мрачную толпу, присущую каждому большому городу. Рим оказался для него лишь скопищем редкостно болезненных воспоминаний.

Скрипнув тормозами, состав начал замедлять ход, приближаясь к Тибуртине, конечной станции линии, и Лэнг нежно, словно хрупкую фарфоровую чашку, отодвинул воспоминания о Дон в сторону. Где лучше остановиться? Было ясно, что место, которое некогда облюбовали они с Дон, слишком популярно среди туристов. Если его продолжают искать, то там найдут запросто, как нечего делать. Большие отели, такие, например, как «Хасслер» или «Эдем», годятся еще меньше — американца станут искать в первую очередь там. Возле развалин северной стены имеется множество мелких гостиниц и пансионатов с умеренными ценами и видами на сады Боргезе через руины древней ограды Рима. Не годится. Там всегда кишат американцы, приезжающие по недорогим туристическим путевкам: студенты, преподаватели, пенсионеры. Что еще хуже, эти пансионаты расположены слишком уж близко к посольству. Местоположение и цены делают их идеальным местом для того, чтобы пользоваться старыми связями. Но Лэнг совершенно не желал случайно встретиться с кем-нибудь из знакомых. Слишком уж много у них возникнет вопросов, на которые придется отвечать.

Рейлли решил исходить из того, что люди, с которыми он имеет дело, скорее всего, не итальянцы, и потому следует искать такое место, где иностранцы бывают редко. Там он смог бы без особого труда их заметить и, если понадобится, легко затеряться в городе. На виа дель Корсо имелись маленькие дорогие гостиницы, где останавливались торговые представители «Армани», приехавшие из Милана, люди, служившие у производителей драгоценного стекла из Венеции, и другие им подобные, работавшие в магазинах этого одного из самых роскошных торговых кварталов Европы.

К тому моменту, когда поезд, негромко брякнув сцепами, остановился, Лэнг успел отбросить и этот вариант. Он решил направиться в Трастевере. Рейлли помнил этот район еще с тех пор, когда не был знаком с Дон. И как часто бывает во многих городах, где имеются крупные районы, отделенные от основной части города рекой, обитатели Трастевере считали себя почти иным народом, куда большими римлянами, чем жители всего остального Рима. Точно так же бруклинцы считают лишь себя истинными ньюйоркцами и смотрят свысока на всех остальных, а обитатели Рив Гош[32] никого больше не назовут истинными парижанами.

Когда-то Рейлли заинтересовала история Трастевере. В XVI веке его населяли, выражаясь по-современному, римские синие воротнички, искусные ремесленники, строившие соборы, писавшие фрески и высекавшие из камня монументы. Здесь работали Микеланджело и Леонардо. В наше время район стал раем для богемы, пристанищем безработных музыкантов и художников, пытающихся продать свои произведения.

Там на пьяцца Масти находилась траттория, где он когда-то ел пиццу с чехом-перебежчиком. Еда была отвратительной, оформление — и того хуже, в основном фотографии в разных видах двух итало-американских звезд — Синатры и Сталлоне. Пианист громко калечил американские мелодии пятидесятых годов. У Лэнга потом и мысли не возникало прийти вместе с Дон в это заведение.

В соседнем доме находился pensione, несколько комнат с минимумом удобств, в районе, малопривлекательном для туристов, тем более американцев.

Идеально.

По-итальянски он почти не говорил, разве что в пределах туристского разговорника: спросить, где туалет, да пожаловаться на дороговизну. Еще пригодное на все случаи жизни «prego», слово-хамелеон, которое может означать все, что угодно, от «побыстрее» до «добро пожаловать». К сожалению, латынь, которой Рейлли владел гораздо лучше, была здесь не в ходу, точно так же, как в современной Америке мало кто понял бы английский язык времен Чосера. Впрочем, сейчас это было неважно. Водитель такси, в которое Лэнг сел на вокзале, владел итальянским еще хуже. Впрочем, несмотря на малые лингвистические способности, он, похоже, отлично освоился в Риме. Тормозами шоферюга, кажется, вовсе не пользовался, зато все время сигналил и размахивал руками, бросая руль. Преодоление нерегулируемых перекрестков могло сойти за тест на содержание тестостерона.

Поскольку по четырем из каждых пяти улиц не могло продвигаться ничего, кроме вездесущих мотороллеров «веспа» и велосипедов, ехать пришлось окольным путем. Вскоре Лэнг понял, что ему будет гораздо спокойнее, если не смотреть на то, что происходит вокруг. Поэтому он закрыл глаза, вцепился в сиденье и вознес молитву Меркурию, римскому богу, покровителю путешественников, оказавшихся в опасности.

Автомобиль резко затормозил, и Лэнг напрягся, ожидая, что сейчас раздастся скрежет сминаемого металла. Вместо этого сзади донеслась продолжительная тирада, явная ругань на итальянском языке. Он открыл глаза. Такси находилось на Палатинском мосту. Внизу беззвучно протекал в своей бетонной тюрьме грязно-зеленый Тибр, окаймленный деревьями.

Лэнг вспомнил одно из замечаний Дон: в отличие от Парижа, Лондона и даже Будапешта, Рим со стороны реки производит далеко не лучшее впечатление. Она объяснила, что Тибр больше похож на городские задворки, на досадную помеху, а потому к нему не обращено фасадом ни одно из сколько-нибудь примечательных зданий, к тому же он протекает на отшибе от центра античного, средневекового и современного Рима. Как это очень часто случалось, Дон сформулировала вслух ту мысль, которую Рейлли никак не мог додумать до конца. Это было еще одной причиной того, что с ее уходом в его жизни образовалась пустота, и, как он подозревал, эта пустота никогда уже не заполнится.

Впереди справа в буром облаке смога плавал купол собора Святого Петра, пятно отстраненной безмятежности, вознесенное над уличным хаосом раннего утра. Поворот направо — и реку сменили дома в три и четыре этажа с щербатой штукатуркой, будто излучавшей розовый свет под лучами восходящего солнца. По церкви в романском стиле он узнал пьяцца Санта-Мария-ди-Трастевере. Маленькая площадь была битком забита бабушками, толкавшими перед собой коляски с детьми, и мужчинами, разгружавшими грузовики. Район, казалось, потягивался и зевал с похмелья, приходя в себя после вчерашнего. Нынче вечером темнота вновь загонит стариков и детей в дома, а их места займут джазисты, мимы и юные свингеры. Ночью пьяцца превращалась в Бурбон-стрит[33], Рив Гош или другое вызывающе веселое место какого-либо иного города.

Такси свернуло в переулок, заняв чуть ли не всю его ширину, и как-то неуверенно остановилось. Маленькую площадь, вымощенную камнями, о которых невозможно было сказать, уложены они вчера или несколько веков назад, тесно окружали обветшавшие дома. Сюда еще не пробивалось ни лучика утреннего солнца, и появлялось жутковатое ощущение, что тени здесь упрямо сопротивляются наступлению нового дня.

Лэнг вышел из машины, расплатился с водителем, дав ему намного больше обещанного, и пересек площадь, раздумывая на ходу, не поискать ли чего-нибудь получше. Памятная траттория была еще закрыта, зато рядом, у входа в pensione висело объявление, извещавшее о наличии свободных мест. Он дважды стукнул в тяжелую дверь массивным молотком. Изнутри послышался звук отпираемого замка, затем второго, третьего, наконец дверь со скрипом распахнулась на железных петлях.

Лэнг совершенно забыл о замках.

То ли город был напуган постоянными ограблениями, то ли его обитатели питали особое пристрастие к замкам. Чтобы попасть в свой отель ночью, как правило, приходилось открывать два, а то и три замка, потом еще пару, чтобы попасть на свой этаж, и еще два или три, чтобы проникнуть в номер. Постояльцу какой-нибудь маленькой гостиницы, где не держали ночного портье, приходилось таскать с собою больше ключей, чем, пожалуй, тюремному надзирателю.

— Si?

Перед Лэнгом стоял старик. Он казался настолько хрупким, что было удивительно, как ему удалось открыть громадную дверь.

— Una camera, — сказал Рейлли.

Да, ему требовался номер.

Старик изучающее посмотрел на Лэнга. Тот хорошо знал этот взгляд. Содержатель гостиницы прикидывал, сколько можно запросить за комнату. Отступив в сторону, он жестом пригласил потенциального постояльца внутрь.

— Una camera. Si.

Лэнг старался по возможности скрыть свой американский акцент.

— Con bagno? — С ванной?

Старикан, судя по всему, решил, что финансовые возможности этого гостя повыше, чем у большинства его обычных клиентов — студентов и путешествующей бедноты. Он помотал головой, дескать, в номере нет ванной, но тут же, опять жестом, предложил Лэнгу пройти с ним.

Рейлли проследовал за стариком по неосвещенной лестнице, потом через холл к открытой двери. Обстановка внутри оказалась как раз такой, какую Лэнг ожидал увидеть в пансионе: двуспальная кровать с подушками и бельем, сложенными в изножье. У стены комод со следами многочисленных сигаретных ожогов на фанеровке, имитирующей дорогое дерево. Над ним зеркало в пластиковой раме. Вычурный платяной шкаф, тоже с зеркалом, сочетался с комодом разве что по возрасту.

Лэнг подошел к единственному окну и был приятно удивлен, увидев, что оно выходит во двор, в один из тех поразительных римских уголков, где можно укрыться от шумных и неприветливых улиц. Как и большинство таких мест, дворик был превращен в скромный по размерам, но плодородный огород — это тоже одна из своеобразных особенностей итальянцев. Хотя стоял только апрель, на высоких пышных кустах висели крупные алые помидоры. Виднелось несколько баклажанов, успевших потемнеть. Лэнг рассмотрел также базилик и орегано, без которых нельзя представить себе ни одного итальянского сада, и еще какую-то не известную ему зелень.

Старик между тем тараторил с такой скоростью, что Лэнгу было бы трудно его понять, даже если бы он свободно владел итальянским. Рейлли решил, что старик расхваливает комнату.

— Non parlo Italiano. — Эти слова Лэнг произнес таким грустным тоном, как будто признавался в одной из самых главных ошибок, совершенных им в жизни. — Sprechen Sie Deutsch?[34]

Выдавая себя за немца, Рейлли сразу получал прекрасную возможность объяснить свое плохое знание итальянского языка. Зато по-немецки Лэнг говорил почти как настоящий немец — не зря же он провел несколько лет в Бонне, Франкфурте и Мюнхене.

У него были и другие причины для того, чтобы выдать себя за немца.

Старик встряхнул головой и снова присмотрелся к гостю. Лэнг подумал, что он вполне мог помнить времена оси Берлин — Рим, Гитлера и Муссолини. Итальянцы вовсе не считали неприличным поминать добрым словом дуче, строившего хорошие дороги, единственного, кто сумел заставить поезда ходить по расписанию, а в бедствиях, постигших страну, обвиняли Гитлера. День свержения фашистского режима сделали ежегодным праздником и назвали Днем освобождения. Общенациональная точка зрения сводилась к тому, что итальянский народ не имел ко Второй мировой войне никакого отношения. Престарелый содержатель гостиницы либо действительно не знал языка бывших угнетателей своей страны, либо не хотел в этом сознаваться.

Ни поистине оруэлловская ревизия истории, ни совместное пребывание в Общем рынке, созданном впоследствии, не смогли подавить в итальянцах того благоговения, с каким они исстари относились к немцам. Поезда у тевтонов ходили с секундной точностью, их автомобили отличались надежностью, экономика и правительство — стабильностью. Немцы — это вам не итальянцы!

Еще важнее было то, что немцы никогда не торговались, а у итальянцев ни одна сделка без этого не обходилась. Содержатель гостиницы, направившийся в коридор, чтобы показать главное достоинство предлагаемого номера — находившуюся рядом с ним общую ванную, — не смог скрыть своего разочарования.

Лэнг жестом показал, что не будет осматривать ванную. Он видел достаточно итальянских bagno и сразу понял, что ему придется там мыться, стоя под душем, поскольку ванну необходимо будет неделю отдраивать, прежде чем сесть в нее.

Лэнг удовлетворенно кивнул. Его устраивал этот номер.

— Quotidano? — Платить нужно каждый день?

— Si.

Хозяин гостиницы назвал сумму и вновь оказался разочарован тем, что Лэнг никак не отреагировал. Значит, можно было запросить и побольше. Потом он протянул руку за паспортом. Как и в большинстве европейских стран, в Италии существовал закон, требующий регистрировать всех постояльцев по их документам. Затем информация вводилась в компьютерную базу данных местной полиции: вдруг гость находится в розыске, подозревается в связях с террористами или, скажем, супруги «живут во грехе» — в браке, не зарегистрированном церковью.

— Но una ragazza, — заявил Лэнг и с чрезмерной игривостью подмигнул.

Сообщив о наличии подружки, он помахал еще несколькими крупными купюрами сверх суммы, названной хозяином.

Лэнгу вовсе не требовалось знать итальянский язык, чтобы понять ход мыслей старика, когда тот взглянул на деньги в своей руке, потом, искоса, с хитрецой, на постояльца, сознавшегося в незаконной связи. Он думал, что раз гость немец, значит, деньги у него водятся. Ему всего-то нужно провести ночь-другую с женщиной, на которой он не женат, так, чтобы об этом не стало известно властям, которые, конечно, навсегда сохранили бы этот факт в своих архивах. Проблема была, конечно, не моральной, а экономической. Большую ли взятку придется дать местной полиции за нарушение этого дурацкого закона, от которого пользы никакой, зато большие помехи личной жизни?

Итальянским бизнесменам частенько приходится сталкиваться с подобными дилеммами.

Лэнг повернулся к лестнице, словно намеревался уйти, и хозяин скрепя сердце поспешил согласиться на условия щедрого постояльца. Он протянул Рейлли связку ключей, выпалил еще одну длинную, совершенно непонятную тираду и удалился, продолжая и на ступеньках лестницы что-то бормотать себе под нос. Отзвук этого монолога и после его ухода, казалось, висел в воздухе, как зловонный дым дешевой сигары.

Лэнг запер изнутри дверь и растянулся на кровати. Шум уличного движения, доносившийся через открытое окно, утратил свою резкость и воспринимался как умиротворяющее жужжание. Рейлли глубоко вдохнул свежесть только что проснувшейся земли, смешанную с ароматом множества разных цветов.

Он подумал о Джанет и Джеффе, а уже через минуту крепко спал.

2

Португалия. 08:27, тот же день

За много сотен миль от Рима, примерно в то самое время, когда самолет Лэнгфорда совершил посадку, за неровными, мутными, почти матовыми оконными стеклами клубился туман, оседал каплями, которые собирались в серебряные струйки и сбегали вдоль свинцовых переплетов, окаймлявших каждый кусок старинного стекла. В тумане, пока что упорно сопротивлявшемся лучам обесцвеченного солнца, серый камень походил на крупнозернистые черно-белые фотографии.

Туман казался неподвижным, в нем лишь приплясывал серый, как ртуть, свет, пробивавшийся из окна. Вдруг он приобрел голубоватый оттенок, это ожил компьютерный экран, который показался бы случайному наблюдателю чудовищным анахронизмом среди камня, украшенного вырезанными вручную орнаментами, зубчатых стен и крепостных башен.

Человек, сидевший перед экраном, тоже будто принадлежал иному времени. Грубую рясу с капюшоном мог бы носить, пожалуй, обитатель какого-нибудь средневекового монастыря. Несмотря на холод, обут он был в ременные сандалии на босу ногу. Он с явным нетерпением дождался, пока загрузится «макинтош», и ввел восьмизначный пароль. На экране появились бессмысленные с виду группы по пять знаков. Убедившись в том, что сообщение принято полностью, оператор пробежался пальцами по клавишам. Случайный набор символов сменился нормальным текстом.

Человек, сидевший за компьютером, дергал подбородком вверх и вниз, вероятно, соглашаясь с тем, что читал. Посредством анонимного, практически не поддающегося обнаружению вторжения во всемирную систему продажи авиабилетов удалось установить, что Лэнгфорд Рейлли вылетел из Майами в Рим. Таким же способом, по записям об использовании кредитных карт, была предпринята попытка выяснить, в какой гостинице он остановился, но здесь результата не было. По всей вероятности, местонахождение Рейлли скоро можно будет узнать из полицейской сети, в которой появится информация из его паспорта. Легче легкого, все равно что виноградину сорвать.

Мужчина за компьютером нахмурился. Он не любил ждать — не для того существовала вся эта электроника.

Ветерок раздвинул туман, словно занавески, будто дух, пытающийся войти в дом, встряхнул стекла, чуть задребезжавшие в свинцовых переплетах, изготовленных руками древних ремесленников.

Однако сидевший в комнате не обратил на это внимания. Он еще раз перечитал сообщение, в задумчивости потеребил серебряную цепочку, висевшую у него на шее. К ней был прикреплен кулон в виде четырех треугольников. Потом он отправил своему корреспонденту инструкцию: «Отыщите Рейлли. Узнайте, кто из его бывших знакомых может находиться сейчас в Риме. Вскоре поисками Рейлли займутся власти. Прежде чем убить его, выясните, что ему известно и с кем он говорил».

Глава 3

1

Рим. 13:00

Проснувшись, Лэнг почувствовал, что полностью пришел в себя после долгого бессонного перелета и смены часовых поясов и хорошо отдохнул. Город за окном был почти неслышен. Взглянув на часы, Лэнг сразу понял, почему. Тринадцать ноль-ноль, в это время все учреждения, музеи и даже церкви закрываются на три часа.

Лэнг спустил ноги с кровати, встал и отпер дверь. Выйдя в коридор, он деликатно постучался в общую ванную комнату, не получил ответа и вошел. Внутри все оказалось именно так плохо, как Рейлли и ожидал. Умывшись над щербатой фаянсовой раковиной, он быстро собрался и вышел из pensione.

Стоя в тени подъезда, Лэнг окинул взглядом площадь: нет ли кого-нибудь подозрительного. Совсем маленькие ребятишки с громкими криками гоняли видавший виды футбольный мяч. Старухи, одетые в черное, ощупывали и обнюхивали овощи, выложенные на небольшом прилавке. На противоположной стороне старики сидели за столами перед таверной и потягивали кофе или граппу, посматривая вокруг слезящимися глазами. Лэнг решил, что люди, вышедшие из детского возраста, но еще не достигшие старости, вероятнее всего, находятся в домах, перекусывают и скоро помчатся обратно на работу.

Пересекая площадь, он с удовольствием отметил, что в траттории возле пансиона, той, где плохая еда и еще худшее оформление, посетителей совсем немного.

Он шел, а вокруг суетились кошки. Животным, символизирующим Рим, на самом деле следует считать не мифическую волчицу, а обычного домашнего котика. По их виду трудно было предположить, что они хозяйские, если, конечно, у кошек вообще могут быть хозяева. Но все зверушки казались здоровыми и упитанными. Возможно, именно благодаря им он не видел ни одной крысы. Фонтанчики — всего лишь цементная чашка с трубами для подачи и стока воды — имелись почти в каждом квартале, поэтому ни кошки, ни изредка попадавшиеся собаки могли не опасаться жажды.

Многочисленнее кошек были лишь цыганки. Темноволосые женщины пытались навязывать прохожим розы, хватали за руки, предлагая погадать, кормили детей грудью или бормотали проклятья вслед тем, кто отказывался. Римляне были уверены, что цыгане на самом деле промышляют воровством. Правда это или нет, Лэнг не знал, но на всякий случай переложил бумажник в нагрудный карман.

Почти на каждой площади имелась своя достопримечательность: церковь, статуя или фонтан. Этим дело не ограничивалось. Любой, даже самый крохотный квартал имел собственный запах. Тут преобладал свежесваренный кофе капучино, а за углом оказывался миниатюрный рынок, распространявший дух спелых овощей.

Аромат свежего хлеба даже заставил его остановиться. Лэнг был голоден. Со вчерашнего дня он съел лишь тот невразумительный набор продуктов, который в авиакомпаниях именуется едой. Рейлли повернул направо, в узкую улочку, больше похожую на проход между домами, увернулся от японского мотоцикла, седок которого не слишком хорошо управлялся со своим средством передвижения, и вошел в ресторан под названием «Остерия ден Берли», расположенный на пьяцца Сан-Аполлониа. Ему хотелось надеяться, что блюда из даров моря там не хуже, чем были когда-то.

Через час Лэнг, ощущая во рту вкус приготовленного с чесноком осьминога, вновь вышел на улицу, залитую солнцем. С первым после продолжительного перерыва итальянским ланчем в желудке он направился к северу и вскоре достиг оживленной широкой виа дела Кончилиационе, ведущей к Ватикану. Даже в апреле, до начала туристского сезона, тротуары были полны народа. В витринах красовались всякие безделушки религиозного содержания, небольшие бюсты папы римского, дешевые распятия. Базилика Святого Петра в пластмассовом «снежном шаре» нисколько не удивила Лэнга.

Перед тем как покинуть Атланту, он еще раз позвонил Майлсу, чтобы спросить, нет ли в Риме кого-нибудь из общих знакомых.

Тот был очень насторожен и полюбопытствовал:

— Значит, решил в отпуск отправиться, встряхнуться в Риме, а заодно вспомнить доброе старое время. Скажешь, нет? Мол, и думать забыл о зажигательных бомбах и о смерти сестры…

— Майлс, ну к чему эта подозрительность?

— Работа у меня такая, ты не забыл? Кроме того, если я скажу тебе, кто из людей управления сейчас торчит в Риме, меня запросто посадят в дерьмо, а то и расстреляют.

— Что ты, так теперь не поступают, — возразил Лэнг. — В худшем случае вышвырнут на улицу без пенсии и льгот.

— Знаешь, я столько прослужил, что пусть уж лучше расстреляют.

— Кроме того, я же спрашивал тебя не о том, кто из сотрудников управления работает в Риме, а о наших общих знакомых, — добавил Лэнг.

— Сразу видно настоящего юриста. Из всего вывернешься. Ты уж признайся, зачем это тебе.

— Мне нужно попасть в Ватикан. Вот я и решил, что в управлении могут знать, с кем можно попробовать связаться.

Майлс даже не попытался притвориться, что поверил объяснению.

— Ватикан — это там, где папа с попами, да? Решил загодя подать прошение о канонизации. Скажешь, нет?

— Майлс, ты же добродушный человек, такой цинизм тебе не идет. Мне просто нужно задать одному из святых отцов пару вопросов об искусстве.

Связь была отличной, и Лэнг отчетливо расслышал, как его собеседник недоверчиво хмыкнул.

— Конечно. Если я окажусь на необитаемом острове с Шэрон Стоун, тоже буду с нею только разговаривать. Причем лишь об искусстве.

Лэнг выразительно вздохнул и продолжил:

— Майлс, я говорю совершенно серьезно. У меня есть клиент, готовый выкинуть целое состояние, чтобы побольше узнать об одном произведении на религиозную тему. Лучший из современных специалистов в этой области находится в Ватикане. Сам подумай, зачем я стал бы тебе лгать?

— Затем, зачем и я соврал бы жене, если бы она углядела на моей ширинке следы губной помады. Ладно-ладно. Сам понимаешь, наших людей в Риме я тебе не назову и, как связаться с ними, не подскажу. Но так уж вышло. Я недавно, чисто случайно, услышал, что там в посольстве, в аппарате торгового атташе, работает Герт Фукс.

Лэнг потом не мог вспомнить, поблагодарил он Майлса, прежде чем повесил трубку, или нет. Ведь когда-то именно Гертруда Фукс заставляла его забывать обо всем на свете.

Управление оказалось первым местом работы Рейлли. В мечтах он представлял себя этаким кабинетным Джеймсом Бондом. Как и большинство будущих разведчиков, Лэнг проходил подготовку в Кэмп-Перри, возле Уильямсбурга, в Виргинии. В этом заведении, которое выпускники фамильярно называли фермой, его научили непростым искусствам шифрования и дешифровки, выживанию в любых условиях и обращению с каким угодно оружием, начиная от автоматов и ножей и кончая удавкой и ядом. Его успеваемость оказалась то ли слишком хорошей, то ли чересчур плохой. Это зависело от того, с какой точки зрения посмотреть. Поэтому в четвертый директорат — оперативные работники — он не попал. Вместо этого его отправили в унылый офис, расположенный через дорогу от франкфуртского железнодорожного вокзала, где он сидел целыми днями как сотрудник третьего директората — стратегической разведки. Вместо плаща и кинжала ему пришлось довольствоваться компьютером, спутниковыми фотографиями, газетами стран Центральной Европы и прочими столь же банальными вещами.

В 1989 году Лэнг понял, что сокращение военных расходов и изменение внешнеполитических приоритетов, последовавшие после широковещательно провозглашенного прекращения гонки вооружений, поставили его будущее под сомне-ние. Теперь ему приходилось учить арабский и фарси и жить в странах, где сорокаградусная жара считалась прохладой, так что он с ностальгической тоской вспоминал и о мрачном помещении с видом на франкфуртский Bahnhof[35]. Чаша терпения переполнилась в ту минуту, когда Дон, его невеста, сказала, что ей придется добавить к приданому самую длинную, до полу, паранджу.

Он подал в отставку, получил при этом все положенные льготы и поступил на юридический факультет.

Герт, беженка из Восточной Германии, одаренный лингвист, аналитик и эксперт по своей родной стране, также была приписана к третьему директорату управления.

Герт с Лэнгом несколько раз выезжали вместе на выходные кататься на лыжах в Гармиш-Партенкирхен. В его памяти Герт навсегда была связана с отелем «Пост», баварской едой и склонами Цугшпитце. Их отношения оказались настолько пылкими, что успели выгореть дотла к тому моменту, когда через несколько месяцев, во время непродолжительной поездки домой, в Штаты, он познакомился с Дон.

К немалому удивлению и даже досаде Лэнга, Герт, казалось, восприняла случившееся с облегчением, а не со злостью, обычно свойственной брошенным женщинам. Они остались друзьями и общались, когда позволяли дела: то выпьют в баре во Франкфурте, то пообедают в лиссабонском ресторане. Когда он вышел в отставку, встречи прекратились. Она к тому времени продвинулась по служебной лестнице. Причиной тому были не столько ее способности, признаваемые всеми, сколько скаредность финансовой политики управления и провозглашенная Конгрессом борьба с дискриминацией по половому признаку. Ее таланты не ограничивались криптографией, они охватывали широчайшую область от компьютеров до снайперского дела.

По зрелом размышлении, было, пожалуй, даже хорошо, что Герт не приняла их разрыв слишком близко к сердцу.

Когда до собора Святого Петра осталось несколько кварталов и купол, выстроенный Микеланджело, заполнил значительную часть горизонта на севере, Лэнг стал смотреть по сторонам в поисках телефонов-автоматов. К счастью, он находился не в одной из тех европейских стран, где общедоступные телефоны хранят, как сокровища короны, и воспользоваться ими можно лишь в почтовых отделениях. В Риме таксофонов было множество, хотя далеко не все они работали. В эту часть города Лэнг отправился специально для того, чтобы позвонить. Если разговор засекут, то следы приведут в одно из наиболее посещаемых туристами мест в мире. Определить, из какого района звонили, возможно, однако точно установить, какой именно аппарат для этого использовался, и схватить говорящего, если разговор продолжается считаные минуты, чрезвычайно трудно. Пусть даже звонок и будет перехвачен.

Он набрал номер посольства и некоторое время слушал потрескивания, поскрипывания и гудение.

Когда же ему ответили по-итальянски, Лэнг попросил соединить его с мисс Фукс из отдела торговли.

Собеседник тут же перешел на английский:

— Могу ли я сказать ей, кто ее спрашивает?

— Скажите, что говорит Лэнг Рейлли. Я в городе, хочу пригласить ее пообедать.

— Лэнг! — услышал он через несколько секунд радостный возглас.

Если эта радость не была искренней, значит, к списку достоинств Герт прибавилось актерское мастерство.

— Что привело ты в Рим?

За эти годы Герт так и не избавилась от ошибок в английском языке.

— Что привело? Захотелось встретиться с тобой.

Она совсем по-девчачьи захихикала.

— Все так же треплешься, Лэнг. — Он явственно представил себе, как Герт вздернула брови. — А жену ты привез, чтобы мы наконец-то смогли познакомиться?

Пускаться сейчас в объяснения было вовсе ни к чему. Разговор следовало закончить как можно скорее.

— Я больше не женат. Ты не занята? Пообедаешь со мною?

— Для тебя я, даже если не свободна, обойдусь недорого.

Она частенько выдавала такие фразы, что хоть вставляй их прямо в водевиль.

Им не приходилось встречаться в Риме. Здесь не было никакого места, которое он мог указать обиняком, перестраховавшись на тот случай, если кто-нибудь вдруг решит сейчас прослушать запись. Управление фиксировало все разговоры своих сотрудников. Лэнг решил, что встретиться нужно или в очень уединенном месте, где можно быть точно уверенным, что ни за кем из них нет слежки, или, наоборот, в очень людном, где следить за ними будет еще труднее. Остановился он на втором варианте.

— Ты знаешь пьяцца Навона?

— Конечно. Это одно из самых…

— Фонтан Четырех рек. Восемнадцать ноль-ноль тебя устроит?

— Тебе не кажется, что это рановато для обеда?

Итальянцы, в большинстве своем, и не думают об обеде раньше девяти часов, двадцати одного ноль-ноль по принятой в Европе двадцатичетырехчасовой системе. Хотя готовиться к нему, принимая аперитивы, они начинают намного раньше.

— Понимаешь, Герт, хочу увидеть тебя пораньше. При свете ты всегда бываешь еще прекраснее.

Он повесил трубку, прежде чем она успела что-нибудь ответить.

Как и большинство юристов, Лэнг был связан со своим офисом по телефону так же неразрывно, как плод в утробе — пуповиной со своей матерью. Если он позвонит туда, это будет столь же естественно, как для не рожденного младенца естественно питаться теми веществами, которые дает ему материнский организм. Он не нашел времени приобрести международную платежную карту, а поэтому ему пришлось набраться терпения для переговоров с оператором, который далеко не свободно владел английским языком.

Сара сняла трубку на втором гудке.

— Офис мистера Рейлли.

Лэнг взглянул на часы и отнял пять часов. В Атланте было девять с небольшим.

— Сара, это я. Нет ли чего-нибудь важного, каких-нибудь проблем?

— Лэнг? — Ее голос срывался от волнения. — Звонил мистер Чен.

Чен? У Лэнга не было такого… Стоп! Был у него такой клиент. Ло Чен. Несколько лет назад. Его обвиняли в связях с вооруженными бандами азиатов, которых в Атланте и округе становилось все больше и больше. Он не верил, что власти окажутся настолько глупы, чтобы не прослушивать телефон адвоката, который представляет человека, обвиняемого в серьезном преступлении, и требовал, чтобы Лэнг звонил ему только из автоматов, причем разных. Капризам клиентов нужно угождать, и Рейлли связывался с ним по нескольким аппаратам, установленным в вестибюле того здания, где помещалась его приемная. На что же намекает Сара?

— Вы ведь помните телефон мистера Чена? — Сара говорила так, будто вот-вот расплачется.

— Не уверен…

Сара произнесла что-то еще, но теперь обращалась явно не к нему, а куда-то мимо трубки.

Потом раздался другой голос, мужской:

— Мистер Рейлли?

— Черт возьми, кто вы такой? — воскликнул Лэнг, не на шутку разозлившись. Кто-то встрял в его разговор с сотрудницей!

Незнакомец невесело хмыкнул:

— Странно, что вы не узнаете меня, мистер Рейлли.

Лэнг почувствовал, что недавно съеденный ланч подскочил у него в желудке. Случилось что-то очень нехорошее.

— Морс?

— Он самый, мистер Рейлли. Так где же вы?

— Какого черта вы делаете в моем офисе?

— Пытаюсь отыскать вас, мистер Рейлли.

— У вас возникли новые вопросы? Я отвечу на них, когда вернусь домой. Или за ваш счет.

— Когда же вы намерены вернуться домой?

В его голосе угадывалась интонация «плыви-сюда-маленькая-миленькая-рыбка-я-тебе-ничего-не-сделаю-только-выпотрошу», от которой паранойя Лэнга сразу же пробудилась, словно включилась охранная сигнализация.

— Судя по вашему тону, вы собираетесь встречать меня с духовым оркестром.

Последовала пауза, один из тех моментов, которые беллетристы именуют многозначительными. Лэнг же назвал бы его зловещим.

Неожиданно в трубке вновь раздался голос Сары:

— Лэнг, они пришли арестовать вас!

— Арестовать? Дайте-ка мне снова Морса.

Детектив отозвался не сразу, и за это время гнев, овладевший было Лэнгом, успел уступить место тревоге.

— Что еще за ерунда? Не станете же вы утверждать, что я препятствую вашему расследованию.

Вообще-то, учитывая то, насколько плохо прокурор округа Фултон умел доказывать обвинение, было трудно поверить, что он сумеет убедить присяжных, даже если бы речь шла о нарушении Ганнибалом Лектером закона о контроле над производством пищевых продуктов и медикаментов[36].

Раздался еще один смешок, похожий на шелест ветра в сухих листьях.

— Мистер Рейлли, если надо чего доказывать, то это не ко мне. Мое дело — арестовывать. Вы же не удивитесь, если я скажу, что у меня в кармане ордер на арест по обвинению в убийстве, и в нем проставлено ваше имя. Где вы были вчера около полудня?

«Летел в Даллас по фальшивому паспорту, — мрачно подумал Лэнг. — Находился в самолете, но записи об этом нигде нет».

— За убийство? — переспросил он. — Кто… э-э… кого же?

Даже потрясение не может служить оправданием безграмотной речи.

— Ричарда Халворсона.

— Кто это?

— Кто это был. Швейцар того самого небоскреба, в котором вы живете.

Лэнг даже не знал фамилии Ричарда.

— Что за чушь?! С какой стати мне убивать швейцара?

— А я-то почем знаю? Может, не сразу к вашей тачке подбежал.

Этого только не хватало. Еще один Ленни Бриско из сериала «Закон и порядок»!

— Я вроде не расслышал. Так где вы были вчера? — добавил Морс.

— Я ведь почти не знал его, — сказал Лэнг.

— Да что там, знали, и неплохо. Пса своего ему оставили. Застрелили его из крупнокалиберной пушки, вроде того «браунинга», который вы держите в тумбочке.

Лэнг почувствовал, что больше всего ему хочется бросить трубку и убежать, но, естественно, сдержал порыв. Чем больше он узнает, тем легче будет отбиваться от этого абсурдного обвинения.

— Думаю, что, раз уж вы рылись в моей тумбочке, у вас был ордер.

— Ага. Самый что ни на есть законный. Получил его, когда на гильзах нашлись ваши пальчики. Пушку уже отстреляли, но баллистическая экспертиза будет готова только завтра. Но я и сейчас могу поспорить, что убили его из вашего пистолета. — Морс говорил все это с нескрываемым удовольствием. — Вам нужно будет много чего объяснить, так что возвращайтесь и займитесь этим. Я сообщу ФБР, и вас объявят в розыск. Вы же не хотите, чтобы оно село вам на хвост, верно?

«Нам с Ричардом Кимблом»[37], — мрачно подумал Лэнг.

Он понимал, что нужно как можно скорее заканчивать разговор, но не мог этого сделать, не задав последнего вопроса:

— Собака, которую я оставил Ричарду?..

Судя по всему, Сара слышала, по крайней мере, завершающую часть разговора.

Ее голос прозвучал очень отчетливо, хотя она говорила не в трубку:

— Я забрала ее. Лэнг, не…

Хорошо, что хоть одна проблема разрешилась благополучно. Рейлли повесил трубку и пошел прочь от телефона, пытаясь оправиться от потрясения. Конечно, это они. Убили Ричарда из его «браунинга» — который он собственноручно зарядил, оставив отпечатки пальцев на гильзах! — и положили оружие туда, где его должны были наверняка найти. Умно. Теперь его будет искать вся полиция мира, по крайней мере там, где есть Интернет. Интерпол, итальянская полиция — все они начнут работать на Морса.

Сколько времени он разговаривал по телефону? Могли ли успеть его засечь? Сейчас ведь все происходит не так, как в старых фильмах, — компьютер осматривает территорию со скоростью света. Но международные разговоры ведутся через спутник, а не по проводам, присоединенным к телефонным аппаратам. Компьютер в лучшем случае может выдать координаты. Плохо то, что эта техника покажет, что Лэнга нет в Штатах. Морс узнает и еще кое-что, но немного позже, когда доберутся до списка пассажиров Майами — Рим, проверяя использование его кредитной карты, — стандартная процедура при поисках скрывающихся преступников. Не имея пригодного к использованию фальшивого паспорта, Лэнг вынужден был на этом участке маршрута лететь под своим именем и пользоваться кредитной картой. В нынешней обстановке всеобщего страха перед террористами человека, расплачивающегося наличными за международный перелет, подвергли бы серьезной проверке, а это ему требовалось меньше всего на свете.

2

Атланта. Через двадцать минут

Детектив Франклин Морс вновь посмотрел на послание, полученное по факсу, хотя уже успел изучить обе страницы вдоль и поперек. Качество было никудышным, но копия авиабилета из Майами в Рим изобразилась четко. Вполне определенно читалось имя пассажира: Лэнгфорд Рейлли. Его фотография, несмотря на нечеткость печати и искажения, присущие факсограмме, узнавалась безошибочно.

Вероятно, Рейлли был сфотографирован с другой стороны стойки, когда проходил в аэропорту какой-то контроль — таможенный или иммиграционный. Все это прекрасно объяснялось, если Рейлли удрал в Рим, откуда и разговаривал с детективом полчаса назад.

Зато появление двух этих листов бумаги объяснить было совершенно невозможно. Они выползли из факсового аппарата, которым пользовались только детективы в дежурном помещении, находившемся в здании мэрии Атланты на Ист-Понс-де-Леон. Не сказать, чтобы это была государственная тайна, но в телефонной книге данного номера не имелось. Проверив сведения об отправителе, напечатанные в строке под верхним обрезом каждого листа, Морс выяснил, что послание было отправлено с общедоступного телефакса, находящегося в Риме.

Ладно, получается, что Лэнг Рейлли пребывает в столице Италии и кому-то нужно, чтобы Морс об этом узнал. Но кому и зачем?

Ордер на задержание по обвинению в преступлении не является внутренним документом полиции, но ведь мало кто из простых граждан копается в судебной хронике. К тому же Морс еще не обнародовал ордер и не собирался этого делать в ближайшее время, чтобы не спугнуть юриста. Но раз уж Рейлли сбежал, то придется это сделать. Из всего этого следовало, что тот, кто отправил факс, узнал о том, что Рейлли объявлен в розыск, не из СМИ, а откуда-то еще.

Это означало, что у отправителя был источник в департаменте полиции. Морс невольно окинул взглядом помещение, разгороженное перегородками, с мебелью, расставленной на ковролине. Все кругом серое. Прямо тебе рекламный стенд международной торговой сети «Сирс, Роубак энд Ко». Народ шмыгает туда-сюда, телефоны звонят, компьютеры пощелкивают. Привычная повседневная сумятица.

Нет, секретность тут не на высоте. Любой имел возможность незаметно для других и со всеми удобствами сообщить кому угодно, что полиция Атланты жаждет побеседовать с Лэнгфордом Рейлли.

Так что известие вполне могло просочиться наружу. Однако опыт научил Морса относиться к анонимным сообщениям с известной осторожностью. Те, кто стучал на кого бы то ни было, прикрываясь гражданским долгом, обычно не имели ничего против того, чтобы их разыскали. Бывало, что плохих парней сдавали, желая свести с ними реальные или воображаемые счеты. Но чаще анонимщиками двигало желание получить вознаграждение чистоганом либо в виде каких-то будущих благ.

Морс готов был поклясться, что в данном случае мотив у анонимщика был какой-то другой. Простой осведомитель не полетит в Рим. Он не станет посылать анонимный донос факсом по очень даже высокому трансатлантическому тарифу. Нет уж, за всем этим кроется что-то другое.

Но что?

Морс уперся руками в казенный металлический стол и отодвинулся. Дареному коню, как говорится, в зубы не смотрят. Так или иначе, но он получил информацию о том, что предполагаемый убийца находится в Риме, то есть покинул страну. В таком случае следовало запустить стандартную процедуру: поставить в известность ФБР, чтобы оттуда отправили запрос в соответствующую страну. Если там не происходит серьезной войны, преступление не имеет политической подоплеки, у местных копов нет слишком уж важной и срочной работы, то они включат имя разыскиваемого в список преступников, нелегальных иммигрантов и прочих злыдней.

Время от времени преступники действительно попадают в руки полиции, жандармов, констеблей или как еще называются местные стражи порядка, а те отправляют их обратно в Соединенные Штаты. Как правило, они засыпаются на каком-то другом преступлении, их замечают в аэропорту или на вокзале.

Так что, направляясь в дальний угол зала, чтобы связаться с ФБР, Морс не испытывал особого оптимизма. Рейлли не походил на серийного убийцу, но, с другой стороны, мог же он убить Халворсона. Допустим, тот знал, что у него были причины выкинуть того парня в окно. Или еще почему-то. Не только психи могут убивать людей по совершенно ничтожным поводам.

Возвращаясь к своему захламленному столу, детектив никак не мог отделаться от прежних мыслей. С какой стати анонимному информатору понадобилось сообщать копам Атланты о том, что Рейлли находится в Риме? Морс видел тут лишь одно объяснение. Кто-то хотел, чтобы Рейлли поймали.

Главным вопросом было: зачем? Найди ответ — и считай, что полдела сделано.

Морс откинулся в кресле и уставился на пятна, оставленные на потолке многочисленными протечками. Но с чего начинать-то? Парень как-никак юрист, наверняка найдется немало желающих увидеть его за решеткой. Можно посмотреть судебные архивы — вдруг выяснится, что Рейлли проиграл одно-два дела, которые должен был выиграть.

Нет, не то. Что-то говорило ему, что стоит ознакомиться с биографией Рейлли. Морс привык доверять таким необъяснимым, иррациональным подсказкам интуиции.

Он сказал «морские котики»… Малочисленное элитное подразделение. Вряд ли их слишком много в наших краях. Ну-ка, посмотрим, не мог ли мистер Лэнгфорд Рейлли, дипломированный адвокат, проштрафиться на службе своей стране. Морс вновь огляделся по сторонам, на сей раз пытаясь сообразить, кто может знать номер телефона военного архива в Сент-Луисе.

3

Рим. 17:50

Лэнг пришел на пьяцца Навона заранее, чтобы успеть разобраться, не приготовлена ли там ловушка. Для него Навона всегда была самой красивой из всех площадей этого города, исполненного красоты и пропитанного историей. Своей формой — сильно вытянутый эллипс — она повторяла контуры цирка Домициана, некогда находившегося на этом месте. Античные строения здесь гармонично сочетались с романской, готической и барочной архитектурой. Площадь украшали три мраморных фонтана работы Бернини. Самым большим из них был находившийся в центре фонтан Четырех рек. Его можно было найти запросто, невзирая на толпы туристов, художников, музыкантов и аборигенов, с отстраненным интересом наблюдавших за происходившим на площади.

Лэнг выбрал столик на тротуаре возле таверны и подобрал оставленную кем-то газету. Прикрываясь ею, он мог наблюдать за мельтешившими на площади туристами, щелкавшими фотоаппаратами, художниками, продававшими картины, артистами и музыкантами, пытавшимися получить мзду от благодарной аудитории. Он надеялся, что похож на одного из многочисленных итальянцев, решивших под вечер передохнуть и выпить чашечку эспрессо.

Герт нельзя было не заметить. В искусстве заставлять головы поворачиваться с нею не сравнилась бы и вся Американская ассоциация хиропрактиков. Почти шести футов ростом, светло-медовые волосы падают на открытые плечи, майка-топик туго обтягивает полный бюст. Она приближалась широким величавым шагом. Когда женщина поворачивала голову, оглядывая площадь, заходящее солнце поблескивало на стеклах черных очков, купленных, несомненно, в магазине какого-нибудь знаменитого дизайнера.

Когда она подошла поближе, Лэнг очень обрадовался, разглядев, что минувшие десять лет не испортили продолговатого лица с острым подбородком и высокими скулами. Ее окутывала некая аура неприступности, не позволявшая мужчинам слишком приближаться к ней. Возможно, источником этой ауры являлось некоторое высокомерие, присущее ее соплеменникам.

Или же стремление покорить Францию.

Как бы там ни было, Лэнг без труда мог представить себе рекламный плакат немецкой туристической фирмы с ее изображением.

Когда-то он в своих фантазиях отводил ей самые что ни есть укромные места.

Она сдвинула очки, совсем ненадолго, ровно настолько, чтобы ее голубые глаза встретились с его взглядом, а потом вновь рассеянно осмотрела площадь. Герт ждала, пока он сделает первый ход, даст ей понять, что находится в безопасности. Тогда они смогут спокойно узнать друг друга.

Лэнг поднялся со стула и подошел к ней, ощущая, как его лицо помимо воли расплылось в дурацкой улыбке. Чтобы поцеловать ее в щеку, ему не пришлось наклоняться.

— Герт, ты выглядишь потрясающе.

Она тоже поцеловала его, хотя и не столь радостно, потом заявила:

— Все так говорят.

Он взял ее за левую руку, сам удивился тому, насколько его обрадовало то, что на ней не оказалось кольца, и повел туда, где его ожидали недопитая чашка кофе и чужая газета, присвоенная им. По дороге Рейлли сделал рывок, какому позавидовал бы атакующий защитник Национальной футбольной лиги, и заработал гневные взгляды четы американцев, которые еще не усвоили, что все решают быстрота и натиск, если дело касается такси и места в таверне. Герт опустилась на стул так, словно это был трон, а она — королева, порылась в довольно внушительной сумке и положила на стол пачку «Мальборо».

— Удивляюсь, что ты так и не бросила курить, — сказал Лэнг.

Она вынула из пачки сигарету, прикурила ее от спички и спросила:

— А как бы я это сделала? Ваши табачные компании, кинувшиеся сюда, потому что в Штатах их рекламу запретили, настолько промыли мне мозги, что я и подумать об этом не могу.

Она несколько лукавила. Многие европейские страны тоже запретили рекламу табака.

— Герт, это же вредно для здоровья.

Она выпустила две толстые струи дыма через ноздри, а Лэнг вновь подумал о золотом веке кинематографа и раке легких.

— К тому же курение не настолько опасно для здоровья, как та работа, которой ты занимался, когда мы встретились в прошлый раз.

— Ты о третьем директорате, стратегической разведке? — осведомился Лэнг. — В то время со мной не могло случиться ничего хуже, чем… чем отравление едой в кафетерии.

— Или бросить девушку, как горячую… капусту?

— Картошку.

— Да, картошку. — Голубые глаза смотрели на него так пристально, что Лэнг отвел взгляд.

— Увы, не могу соврать, что очень жалел об этом. Но слишком уж я влюбился в Дон.

— А в меня?

— К тебе меня влекло почти так же сильно.

Она глубоко затянулась, выдохнула дым, выждала, пока официант примет заказ, и заговорила уже о другом:

— Если бы в посольстве узнали, что я встречалась со своим бывшим… э-э… сотрудником, которому, не сомневаюсь, что-то нужно, меня отправили бы к Толстому.

«Отправиться к Толстому» означало исписать кучу бумаги, в подробностях объясняя нечто такое, что не укладывается в обычные рамки. Как правило, все эти объяснения сводились к выдумкам, рисующим оправдывающегося в самом выгодном свете.

Появился официант с двумя бокалами брунелло. Закатное солнце отражалось от красного вина, отбрасывая алые пятна на стол. Лэнг и Герт рассматривали людей, уставившихся на других. Излюбленное в Риме развлечение. Целый батальон японцев промаршировал за экскурсоводом, женщиной, державшей над головой сложенный красный зонтик, напоминающий свернутое боевое знамя. Вдруг строй распался, и японцы кинулись фотографировать величественное творение Бернини.

Выпив половину вина, Герт нарушила молчание.

Она заговорила настолько безразличным, настолько небрежным тоном, что Лэнгу сразу стало ясно, что ей пришлось сдерживаться, чтобы не задать этот вопрос сразу:

— Ты в разводе?

— Вообще-то нет.

Он рассказал о том, что случилось с Дон, не слишком успешно стараясь говорить спокойно и бесстрастно. Подчас тот факт, что ты мужчина, создает только излишние трудности. Его никак не проходящая боль передалась Герт, глаза которой потемнели. Немцы очень сентиментальны. Эсэсовцы, которые весело шутили, поутру расстреливая женщин и детей, уже вечером могли плакать, слушая оперу Вагнера.

— Мне очень жаль тебя, Лэнг, — сказала она задрожавшим от сочувствия голосом. — Честно, очень жаль.

Она накрыла его ладонь своей, а он не попытался высвободить руку.

— Ты так и не вышла замуж?

— Замуж? — Герт презрительно фыркнула. — За кого? На этой работе трудно встретить приличных людей. Одни шизики.

— Могло бы быть и хуже, — усмехнулся Лэнг. — Что было бы, если бы ты попала на работу в карательную систему?

Она покраснела и спросила:

— А такое бывает?

— Маленькое уточнение: в тюремную систему США.

Герт разочарованно вздохнула:

— Думаю, ты пришел сюда не для того, чтобы выяснять, замужем я или нет. Ты, конечно, чего-то хочешь.

Он рассказал ей о трагической гибели Джанет и Джеффа и о человеке, вломившемся в его квартиру.

— Значит, ты желаешь знать, кто убил твоих сестру и племянника?

— Это я и пытаюсь выяснить.

Подошел официант, чтобы вновь наполнить их бокалы, и они умолкли.

Когда официант удалился, Лэнг вынул из кармана копию полароидного снимка и положил ее на стол.

— Если бы кто-нибудь рассказал мне, в чем особенности этой картины, то я мог бы выйти на след тех, кто это сделал.

Она всмотрелась в картину с таким выражением лица, будто пыталась расшифровать код.

— А полиция в Штатах? Она не может тебе помочь?

— Сомневаюсь. — Он убрал снимок. — К тому же это личное дело.

— Ты столько проработал в управлении, что должен бы знать: личная месть — самый верный путь к собственной гибели.

— Я ни слова не сказал о мести. Просто хочу выяснить, что это за люди. А дальше пусть работают копы.

— Ага, — сказала она, не скрывая, что нисколько не поверила в эти слова. — Как же, по-твоему, я могу тебе помочь?

— Мне нужно, чтобы кто-нибудь представил меня Гвидо Марченни. Думаю, что он монах, так или иначе, работает в Ватиканском музее. Есть сейчас в Ватикане кто-нибудь, с кем управление поддерживало бы отношения?

То, что Ватикан имел собственную разведку, считалось строгой тайной, но Лэнг об этом знал и помнил. Римская курия, правительство Святого престола, проводящее в жизнь указания папы, содержало обширную сеть сборщиков информации, состоявшую в основном из миссионеров, приходских священников и других представителей церкви, профессиональные обязанности которых требовали широкого общения с людьми. Принято было считать, что эта разведывательная служба со Средних веков не прибегает к убийствам и не устраивает диверсий с человеческими жертвами, предпочитая им политические, но само количество католиков по всему миру, их преданность церкви и, что самое главное, обязательность для них таинства исповеди позволяли добывать информацию, недоступную для шпионов многих других государств. Как и все подобные организации, управление частенько обменивалось со Святым престолом какими-то лакомыми кусочками.

Герт достала из пачки следующую сигарету и поинтересовалась:

— А что я скажу начальству? Какие у меня основания для того, чтобы сводить бывшего агента с этим монахом?

Лэнг смотрел, как она зажигала спичку и прикуривала, потом ответил:

— Просто решила помочь старому другу, который по поручению своего клиента выясняет вопрос, связанный с неким произведением искусства.

— Я подумаю об этом.

Они заказали фасолевый суп, соте из баклажанов в оливковом масле и целую бутылку вина.

Когда еда была уничтожена, Лэнг сказал:

— Герт, по-моему, ты хочешь спросить что-то еще.

Она как раз подкрашивала губы и взглянула на него поверх зеркальца.

— О том, что тебя разыскивает американская полиция? Рот закрой, с отвисшей челюстью ты сразу делаешься непривлекательным. Я успела посмотреть сегодняшний бюллетень.

Среди обязанностей, навешанных на сотрудников управления, помимо выявления и нейтрализации настоящих врагов было и взаимодействие с местными властями и Интерполом в деле обнаружения беглых американцев за рубежом. ФБР воспринимало такое положение вещей как вмешательство в свои внутренние дела, протестовало активно, но тщетно.

— Ты хочешь сказать, что в управлении уже знают? — В животе Лэнга заворочался только что съеденный обед.

Она повернула голову так, чтобы огоньки свечей, стоявших на столе, наилучшим образом освещали ее лицо, и проверила в зеркальце результат своих трудов.

— Сомневаюсь. Сообщение попало не в ту папку и проваляется там еще день-другой.

— Но почему…

Она небрежно кинула зеркальце, в сумку.

— Лэнг Рейлли, мы с тобой знакомы уже много лет. Твой звонок, первый за столько времени, насторожил меня. Я подумала, что вряд ли ты стал бы звонить мне, если бы у тебя не было какого-нибудь дела, потом прочитала почту, кое-что поняла и, кажется, прогадала верно.

Герт, по своему обыкновению, перепутала слова, но это не позабавило Лэнга.

— Но ведь тебя могут уволить…

Она встала и потянулась, отработанным — в этом Лэнг не сомневался — движением выпятив красивую грудь.

— Ты один из моих старых друзей. У меня их не так уж много.

Он поглядел на нее снизу вверх, ощущая, что на лицо вернулась улыбка, потом полюбопытствовал:

— Даже несмотря на то, что я объявлен в международный розыск?

— Почему бы и нет? Ты позвонил, сказал, что стал адвокатом, и я захотела тебе помочь.

Каждому, буквально любому человеку хочется пнуть юриста.

Лэнг поднялся, положил на столик несколько купюр и предложил:

— Прогуляемся? А потом я поймаю тебе такси.

Она шагнула к нему, и он ощутил в ее дыхании горьковатый запах табака.

— Неужели я настолько постарела, что больше не интересую тебя?

Умение кокетничать никогда не относилось к сильным сторонам натуры Герт.

— Если ты говоришь о внешности, то знай, что с годами только становишься лучше, прямо как добрый виски. Мои чувства вряд ли можно описать таким нейтральным словом, как интерес.

— Отлично, — сказала она. — В таком случае мы сядем в одно такси и поедем туда, где ты остановился.

Как и подобает южанину, Лэнг испытал некоторую неловкость оттого, что оказался соблазненным, а не соблазнителем. Скарлетт О’Хара была «стальной магнолией», а не «новой женщиной».

— Прошу сюда, Fraulein. — Он взял ее за руку. — Кстати, по поводу убийства. Я никого не убивал.

Она забросила сумку на плечо и ответила:

— Я знала это еще до того, как пришла сюда.

Поздно ночью Лэнг лежал, вытянувшись на смятых простынях. На его груди медленно просыхали капли пота. Рядом с ним, ровно и глубоко дыша, спокойно спала Герт. Они не сдерживали себя, занимаясь любовью. Шумное представление, устроенное ими, наверняка развеяло все подозрения, которые могли появиться у хозяина из-за того, что его постоялец не пожелал передавать сведения о себе в полицейскую систему.

Рейлли думал, что опровергнуть обвинение в убийстве будет совсем не трудно. Достаточно показать Морсу фальшивый паспорт и предложить проверить списки пассажиров авиакомпаний. В управлении, конечно, не обрадуются тому, что их бывший работник пользуется документом, созданным когда-то для него, но пусть контора и беспокоится на этот счет. Лэнга же волновало то, что для доказательства своего алиби ему нужно вернуться в Атланту. Это его не устраивало. Во всяком случае, пока.

4

Рим. 12:30 на следующий день

— Твоего брата Марченни в Ватикане нет.

Лэнг разжевал кусок пиццы, проглотил и только после этого спросил:

— А где же он?

С утра Герт отправилась на работу, а потом они встретились в уличном кафе на виа дель Бабуино, поблизости от Испанской лестницы, от сотен и сотен ярдов белых травертиновых прямых, кривых и углов в весеннем обрамлении из розовых азалий. Как всегда, на ступенях сидела и лежала молодежь — множество учащихся и художников, которые, судя по всему, проводили здесь целые дни: курили, фотографировали друг дружку и просто нежились на солнце.

Герт, судя по всему, не без удовольствия наблюдала за тревогой Лэнга и нарочно тянула с ответом. Она покопалась вилкой в салате и лишь потом сказала:

— В Орвьето. Он руководит там реставрацией каких-то фресок.

Лэнг отхлебнул пива. Городок Орвьето находился в часе или полутора езды от Рима на север, рядом с флорентийской автострадой.

Он поставил стакан на стол и полюбопытствовал:

— Не желаешь на денек съездить в Умбрию, посмотреть достопримечательности?

Покончив с салатом, Герт поднесла спичку к сигарете, уже второй с тех пор, как они встретились этим утром.

— Почему бы и нет? Только я ни капельки не верю в твою болтовню насчет достопримечательностей. Просто ты знаешь, что не сможешь поговорить с этим священником, если он не владеет английским или же я не буду переводить.

Герт снова с обескураживающей точностью разгадала его намерения. Она владела несколькими языками, в том числе и итальянским, который знала в совершенстве. В Ватикане найти переводчика удалось бы без труда. В маленьком горном городке такое могло оказаться невозможным.

— Это значит «да»?

Она кивнула, взглянула на стол в тщетных поисках пепельницы и стряхнула сигарету в свою пустую тарелку. Остатки масла громко зашипели.

— Именно.

— Лучше будет поехать на автомобиле. Запрос на международный розыск, который ты видела, наверняка разослали местным копам, так что мне лучше держаться подальше от всяких опасных мест.

Опасными были такие места, где приходилось двигаться по узким проходам, вроде каких угодно вокзалов или аэропортов.

Герт вздернула подбородок, выпустила в небо струйку дыма и сказала:

— Мне кажется, что мотоцикл был бы лучше. Шлем надежнее всякой маски. Кстати, никто и не подумает, что ты можешь разъезжать на мотоцикле.

— Что верно, то верно. — Лэнг ухмыльнулся. — Я от себя такого точно не ожидал бы. Ты в последние годы не имела дела с этим миром? Байкерские бары, уличные гонки, подножки, сдвинутые назад… Ездить на этих чертовых штуковинах нужно так, словно занимаешься с ними любовью. Кроме того, лететь по автостраде без железной коробки на голове — это же верное самоубийство.

— А ведь когда-то ты увлекался мотоциклами, любил их. У тебя даже был «Триумф Бонневиль». Ты называл его дорожной ракетой.

— С тех пор прошло десять с лишним лет, — напомнил Лэнг. — С возрастом я стал умнее.

Она потушила сигарету о тарелку и заявила:

— Или скучнее.

— Прошлой ночью ты не считала меня скучным.

— Я просто была вежлива.

На стол упала тень, и они подняли головы. Официант с явным интересом прислушивался к разговору.

— Ссора влюбленных, — пояснил Лэнг.

— Я в тебя нисколько не влюблена, — возразила Герт.

— Ты меня обожаешь.

— Тебе это приснилось.

Официант ретировался. Герт и Лэнг одновременно, как по команде, расхохотались.

Рейлли в конце концов успокоился и сказал:

— Жаль, что больше не существует радиокомедий. Ты это серьезно сказала?

— Насчет того, что не влюблена в тебя?

— Насчет мотоцикла.

— Это будет замечательная маскировка. Никому и в голову не придет, что человек в твоем возрасте может гонять на мотоцикле.

Лэнг подумал, что эти слова вполне могут быть оскорблением, и спросил:

— Ты, значит, собираешься трястись у меня за спиной до самого Орвьето?

— Свежий воздух пойдет нам обоим на пользу.

— Уговорила. Только хорошо бы найти машину, на которой можно было бы сидеть нормально, а не скрючившись в три погибели.

Глава 4

1

Рим. На следующее утро

Лэнг не рассчитывал на какой-нибудь из прекрасных итальянских мотоциклов, например «Дукатти» или «Мотто Гуци». Они были слишком дорогими для рядового итальянца и по большей части экспортировались в Штаты. Он думал, что придется ехать на одной из маленьких японских машин, то и дело попадавшихся на узких римских улочках. Оказалось, что Рейлли ошибался.

На следующее утро Герт приехала на старом, но прекрасно ухоженном «БМВ-1000». Эта машина не отличалась особыми скоростными характеристиками, зато славилась надежностью, плавностью хода и бесшумностью. Фирма «БМВ» первой стала применять на мотоциклах карданную передачу вместо цепной, тряской и капризной.

Если бы не белокурые волосы, выбивавшиеся из-под закрывавшего все лицо шлема и лежавшие на спине, обтянутой зеленой с белым кожаной курткой, узнать Герт было бы невозможно.

Лэнг с удовольствием и восхищением наблюдал, как она сходила с машины. Из всех женщин, с которыми он был знаком, лишь у нее одной хватало сил на то, чтобы вздернуть такой большой мотоцикл на подставку. Кстати, он, пожалуй, вообще не знал ни одной другой женщины, которая сама водила бы мотоцикл.

Пока он любовался байком, Герт сняла шлем и спросила:

— Как, нравится?

— Похоже, и впрямь стоит прокатиться. А второй кожанки у тебя, случайно, не найдется?

Европейские байкеры, в отличие от американцев, предпочитавших джинсы, катались в цветастых кожаных костюмах. Одевшись не по моде, Лэнг мог бы вызвать подозрения.

— В краузере, — ткнула она пальцем.

Краузерами назывались мотоциклетные багажники, прикрепляемые к раме. Один поворот ключа — и из них получались чемоданы.

— Есть и запасной шлем.

Точно такой же, как у нее, шлем висел, пристегнутый за ремень к седлу.

— Не знаю, на что тебе пришлось пойти, чтобы уговорить кого-то дать покататься такой мотоцикл, да еще и все это вдобавок. Если честно, и знать не хочу, — сказал Лэнг, извлекая костюм из багажника.

— А почему ты решил, что я его выпросила? Он мой, — рассмеялась Герт.

Натягивая брюки, которые до него, конечно же, надевали невесть сколько парней, Лэнг ощутил укол ревности.

— В таком случае ты, наверное, захочешь сама им управлять.

— Чтобы ты сидел позади женщины? — Такая мысль показалась ей чрезвычайно смешной. — Но ведь ты же не… Как это называется?.. Крестец?

— Кастрат.

— Вот-вот.

Лэнг изумился тому, насколько хорошо подошли ему брюки. Куртка чуть маловата, но застегнется. В витрине магазина он увидел свое отражение: типичный европеец, собирающийся в поездку по стране. Вот только сандалии «Биркенсток»…

— Черт возьми! Про обувь я и не подумал.

— Запасных сапог не нашлось, — улыбнулась Герт.

— В pensione у меня есть туфли. Тоже, конечно, не байкерский прикид, но все же лучше, чем сандалии.

Неторопливая поездка по узким улицам послужила как бы упражнением по восстановлению навыка езды на мотоцикле. К тому времени как они доехали до pensione, Лэнгу уже не терпелось вырваться на трассу, где, разогнавшись, «БМВ» будет гораздо устойчивее и послушнее, чем на этой черепашьей скорости, с какой только и можно было двигаться по забитым улочкам Рима.

Герт оставалась на своем месте и изучала дорожную карту. Рейлли заскочил в дом и вышел оттуда через считаные секунды. Туфли от «Коул Хаан», конечно, не предназначены для переключения передач мотоцикла, но сойдут. Лэнг повернул к востоку, в сторону Тибра, нажал левой рукой на рычаг сцепления, правой повернул ручку газа.

2

Старый содержатель pensione смотрел на них из-за опущенных занавесок. До чего же странный народ эти немцы! Переплатил невесть сколько за комнату в его, что греха таить, довольно убогом заведении только для того, чтобы отодрать свою телку, а теперь катит куда-то на «БМВ», который стоит столько, сколько простой итальянец не заработает и за три месяца. Где, интересно, турист держит свою дорогую машину? Он ведь не на ней приехал, это точно. Сразу видно, что этот парень и его девка привыкли кататься вместе. Иначе откуда бы у них взялись одинаковые костюмы. Жене немца наверняка было бы интересно узнать об этом. Она не пожалела бы денег.

Надо все же выяснить, что это за тип. Может, он оставил документы в комнате?.. Только надо держаться поосторожнее. У этого парня, занимавшего комнату наверху, рядом с ванной, в манерах, в жестком взгляде было что-то такое, что подсказывало: лучше его не сердить.

Стук в дверь, частая дробь, будто кто-то спешит. Пусть подождут. Все три комнаты заняты, так что нет смысла бежать к двери только для того, чтобы отказать кому-нибудь. Но стук становился все настойчивее, и старик зашлепал к двери.

Стоявший на пороге мужчина был одет в комбинезон, обычную одежду рабочих по всей Европе. Может, водопроводчик или водитель-дальнобойщик. Непохоже, чтобы он хотел снять комнату.

— Si?

Рабочий шагнул внутрь, закрыл за собой дверь и вытащил фотографию. Старик узнал своего постояльца-немца.

— Ты знаешь этого человека, американца? — спросил незнакомец.

Акцент был не римский, возможно, даже не итальянский.

— У меня не справочное бюро, — огрызнулся старик.

Как и любой товар, информация имела цену. С какой стати он будет раздавать ее задаром? Может быть, этот тип работает на жену немца?

— Покажи мне полицейское удостоверение или иди задавать свои вопросы кому-нибудь другому.

Незнакомец сунул руку под комбинезон. Когда она вновь оказалась снаружи, в ней был сжат пистолет, направленный в голову старика.

— Вот тебе удостоверение, старый пердун. Теперь, пока я не вышиб тебе мозги, спрашиваю еще раз: ты видел когда-нибудь этого американца?

Старик перепугался. Такие вещи он видел в американских программах по телевизору. Этот тип тоже мог быть американцем. Хуже того, судя по тому, как он коверкал язык, незваный гость вполне мог оказаться сицилийцем. Как бы там ни было, умирать ради своего постояльца содержатель гостиницы не собирался. Если только он выберется из этой передряги живым и невредимым, то прочтет у собора Святого Петра сотню «Аве Мария».

Старик кивнул, ткнул дрожащим пальцем в фотографию и промямлил:

— Я думал, что он немец.

— Мне плевать, что ты думал, — рявкнул дальнобойщик, водопроводчик или кем там был этот тип, размахивавший пистолетом. — Он здесь?

Старик почувствовал, что его мочевой пузырь не выдержал напряжения. Теплая струя потекла по ноге, штанина намокла и сразу же сделалась холодной. Он очень надеялся, что тип с пистолетом этого не заметит. «Доползу до Святого Петра на своих артритных коленях, пусть только он оставит меня в покое».

— Этот господин только что ушел. Как раз перед вашим приходом. С женщиной.

У старика чуть не подогнулись от облегчения ноги, когда пистолет вернулся под нагрудный клапан комбинезона.

— Пара на мотоцикле?

Владелец pensione решительно кивнул и подтвердил:

— Да-да. Это были они. Поехали в направлении Флоренции.

— А это ты откуда знаешь? — с подозрением в голосе спросил незнакомец.

Не будь старик так перепуган, он стукнул бы себя по голове от злости. «Разболтался, дурак, а теперь этот нахал еще задержится. Пусть только уйдет, и я доползу до Святого Петра на брюхе, прямо как червяк».

— Я разглядел край атласа, который рассматривала женщина. Такого цвета только та страница, на которой показана территория к северу от Рима, в сторону Флоренции.

Убийца или работяга прищурился и заявил:

— Для твоего возраста у тебя прекрасное зрение.

«Слишком много я наговорил, — подумал старик. — Меня найдут мертвым в этом pensione, куда я вложил то, что заработал за всю жизнь. Я не только доползу на брюхе до Святого Петра, но возьму все, что заплатил этот проклятый немец или американец, и опущу в кружку для милостыни в благодарность за избавление».

Человек с пистолетом резко повернулся на каблуках тяжелых рабочих ботинок и вышел, оставив старика стоять с разинутым ртом посреди прихожей. Бедняга избавился от мерзавца. Впрочем, оно и к лучшему. Задержись этот поганец здесь еще хотя бы на минуту, хозяин гостиницы, пусть и старик, набросился бы на него, отобрал бы пистолет и пристрелил бы негодяя, как это делают американские полицейские в фильмах, которые показывают по телевизору. Как там они говорят? Ах да: «Ну, давай-давай, щас нарвешься!»

3

Умбрия. Спустя два часа

Съехав с автострады, они миновали скопище мотелей, которые были бы уместны возле любого магистрального шоссе в Америке. Следуя за караваном грузовиков, мотоцикл прополз через современную часть, свернул с главной улицы и начал подниматься все выше.

Из всех горных городов, в которых довелось побывать Лэнгу, лишь Орвьето не имел сильно пересеченного рельефа. Старинный город, обнесенный стеной, взгромоздился на плоскую вершину обрывистой возвышенности. На юго-западе Америки такой геологический феномен называется меса. Транспорта было совсем немного. Туристы еще не разнюхали про это место. Обширная автостоянка подле центральной площади пока пустовала, но красноречиво говорила об амбициях горожан.

По извилистым узким улочкам Лэнг доехал до виа Маурицио и пьяцца Думо, над которой возвышался собор. Изобилующая золотом мозаика, украшавшая фасад пышного здания, построенного в стиле итальянской готики, сверкала в лучах утреннего солнца, еще не успевшего высоко подняться. В отличие от более известных городов северной части Тосканы, автомобилей на площади было совсем немного. Лэнг без труда нашел место, где поставить мотоцикл, и придержал его, чтобы Герт могла слезть.

Они вошли в притвор храма и остановились, давая глазам время привыкнуть к полумраку. В боковых приделах мерцали свечи, отчего фрески будто двигались. Там, где трансепт пересекал центральный неф, выше хоров располагалась платформа, от которой расходились яркие лучи света.

Искусно украшенный алтарь тоже озаряли свечи. В их колеблющемся пламени казалось, будто распятый Христос корчится на кресте. В приделе, расположенном справа от святыни, сиял электрический свет, казавшийся в этих древних стенах странным анахронизмом. Пол там был устлан тряпками. Куда ни глянь — всюду кисти, шпатели, баночки и тюбики с красками. Но даже этот беспорядок не портил впечатления от выписанных яркими красками фигур, рушащихся в бездну. На фреске был изображен любимый сюжет итальянских художников — Страшный суд.

Неважно, кто написал эту фреску — Микеланджело, Бернини или кто-то еще. Лэнга этот сюжет всегда наводил на мысль о холостяцком баре поздней ночью с пятницы на субботу.

Возле стены возвышались леса. На них, примерно посередине изображения страдающих душ, обреченных проклятию — или тех, кому предстояло этой ночью спать поодиночке, — стояли три человека и рассматривали одну из фигур. Двое одеты в комбинезоны. На третьем была сутана, изрядно перемазанная красками.

— Фра Марченни! — позвала Герт.

Мужчина в сутане обернулся. Он мог бы сойти за одного из тех бесчисленных святых, изображения которых украшали собор. Яркий электрический свет отражался от венчика серебристоседых волос, обрамлявших розовую тонзуру, и создавал впечатление, будто его голову окружает нимб. Он был мал, примерно такого же роста, как хозяин pensione, и того же возраста.

— Si?

— Вы говорите по-английски? — спросила Герт, которая задрала голову и, прищурившись от яркого света, рассматривала стоявших на лесах людей.

Нимб качнулся из стороны в сторону: нет. Герт выпалила очередь итальянских слов.

Монах улыбнулся, показал куда-то за спины Лэнга и Герт и что-то сказал.

— Он говорит, что спустится через несколько минут и с удовольствием поговорит с нами, а пока предлагает полюбоваться прекрасным убранством этого великолепного собора.

Лэнг не интересовался религиозным искусством, не вызывало у него восторга и великолепие католических храмов. Так что он не стал опускать монеты в автоматы, включающие свет в приделах, а отправился читать латинские эпитафии, начертанные на надгробьях прелатов и богатых горожан, облагодетельствовавших собор щедрыми даяниями. О том, где были захоронены бедняки, вне всякого сомнения, люди давно уже не знали. Возможно, кроткие когда-нибудь и наследуют мир, но помнить о них уже никто не будет.

Лэнг разглядывал небольшую склянку, вмурованную в алтарь, пытаясь понять, что за реликвия в ней содержится. Гвоздь от Святого креста? Фаланга пальца апостола Павла?

Выяснить это он так и не успел. Герт тронула его за руку.

— Фра Марченни спустился на перерыв. Мы могли бы выпить кофе на площади.

Добрый брат предпочел вино.

Они устроились под открытым небом всего в нескольких ярдах от массивных дверей собора. Герт с монахом перекинулись несколькими фразами. Лэнг решил, что это обычные банальности, без которых редко обходится начало разговора незнакомых людей.

Попросив жестом подать второй бокал вина, пожилой монах сказал что-то Герт и посмотрел на Рейлли.

— Он хочет взглянуть на ту картину, ради которой мы приехали, — перевела Герт.

— Скажи ему, мне нужно узнать, что тут изображено. — Лэнг протянул через стол лист бумаги.

Пока Герт говорила, монах рассматривал снимок, потом коротко что-то ответил. Рейлли нетерпеливо ждал перевода.

— Три пастуха рассматривают гробницу.

Лэнг даже и не думал о подобном истолковании загадочного сюжета.

— А эта женщина? Кто она?

Старик выслушал перевод Герт и перекрестился, прежде чем ответить.

— Возможно, это сама Пресвятая Мария, — перевела Герт. — Она смотрит на пастухов у гробницы, не исключено, той самой, в которой Христос пребывал до вознесения.

Проклятье! Получается, что Лэнг проделал весь этот путь только для того, чтобы выслушать лекцию об очередной картине на религиозную тему. Неважно, что гробницу Христа обычно изображают в виде пещеры с узким входом, который можно закрыть валуном. Вряд ли ради этой разницы стоило лететь в Европу.

Он вспомнил анекдот о двух жертвах кораблекрушения, которых носило в тумане по бурному морю на спасательном плоту. Внезапно туман развеялся, они увидели невдалеке берег и человека, стоявшего на нем.

«Где мы?» — крикнул один из несчастных.

«В море, возле берега», — последовал ответ.

«Подумать только! — воскликнул второй. — Сразу нарвались на юриста».

«На юриста? — переспросил его спутник. — С чего ты взял, что это юрист?»

«Потому что он дал тебе совершенно точный и абсолютно бесполезный ответ».

Точь-в-точь как и этот священник.

Брат Марченни, похоже, уловил разочарование Лэнга. Он извлек откуда-то из складок сутаны внушительную лупу, некоторое время рассматривал картину, а потом вновь что-то сказал.

— Он говорит, что надпись на гробнице сделана на латыни без пробелов между словами. Так писали древние римляне.

Лэнг снова ощутил себя жертвой кораблекрушения и заявил:

— Это я и сам знаю.

Как будто поняв его реплику на английском, брат Марченни медленно, чуть дрожащим голосом, прочел вслух:

— «Et in Arcadia ego sum».

— Бессмыслица какая-то, — сказал Лэнг Герт. — И sum, и ego означают одно и то же. «Sum» переводится «я есть», а «ego» — местоимение первого лица.

Герт взглянула на него с таким выражением, будто у него внезапно отросла вторая голова.

Лэнг пожал плечами так, словно извинялся, и пояснил:

— Латынь для меня что-то вроде хобби.

— Я не знала.

— Как-то к слову не приходилось. Мы же больше разговаривали стонами и вздохами. Спроси у него, нет ли в этом странном повторе — sum и ego — какого-нибудь смысла?

Бросив на Лэнга взгляд, который мог бы, пожалуй, воспламенить картину, если бы она вдруг подвернулась, Герт обменялась с монахом еще несколькими фразами. Старик при этом размахивал руками, как будто жестикуляция могла помочь разрешить загадку.

В конце концов Герт кивнула и принялась растолковывать:

— Он говорит, что повторное употребление первого лица служит тут для смыслового ударения. Фразу можно перевести как «Я также…» или «Я даже попал в Аркадию», но это странно. Возможно, художник выражался алло… алле…

— Аллегорически, — пришел ей на помощь Лэнг.

— Да, аллегорически. Как будто хотел сказать: «Я тоже здесь», имея в виду, что смерть существует даже в Аркадии.

— Получается, что гробница Христа находится в Канаде или в Греции? Спроси его, как такое может быть.

Выслушав вопрос, переведенный Герт, монах сначала попросил официанта принести еще бокал вина, потом рассмеялся и вновь замахал руками.

— Он говорит, что художник, Пуссен, был французом. Они очень увлекались женщинами и вином, но были слабы в географии. Кроме того, название «Аркадия» нарицательное — оно употреблялось в значении мирной пасторальной страны.

«Судя по последним событиям, еще и чего-то другого», — добавил про себя Лэнг.

Поскольку ему нужно было вновь ехать по сложной дороге, Рейлли ограничился кофе. Его чашка успела остыть, и он подозвал официанта, а брат Марченни тем временем извлек откуда-то линейку с метрической шкалой и принялся измерять фотографию картины. Он переворачивал ее то так, то этак, кивал и что-то говорил Герт.

— Он говорит, что это не просто картина, но еще и карта.

— Карта? Какая еще карта? — Лэнг сразу забыл о том, что хотел горячего кофе.

После очередного обмена репликами и жестикуляции экспансивного монаха Герт сказала:

— Старые картины часто представляли собой зашифрованные карты. Пастухи держат свои посохи так, что получается равносторонний треугольник. Если провести еще одну линию, гробница окажется в центре.

Это означало, что картина, то есть карта, указывала зрителю направление к гробнице, находившейся неизвестно где.

— Он уверен?

Последовала еще одна фраза по-итальянски.

Старик решительно кивнул и положил линейку сначала по одной оси картины, потом по другой.

— Уверен. Посохи пастухов, мечи воинов, другие прямые предметы часто использовались как указатели. Не может быть, чтобы художник случайно изобразил стороны треугольника с такой геометрической точностью.

— Значит, гробница расположена между посохами этих пастухов? — Лэнг отнесся к услышанному довольно скептически.

— Нет-нет. — Герт покачала головой. — Обрати внимание на деревья, тянущиеся от гор на заднем плане. Если продолжить линию, образуемую ими, она тоже упрется в гробницу. Еще деревья обрамляют тот прогал в горной цепи, видишь? Брат Марченни говорит, что если бы ты оказался там и нашел место, где рельеф гор совпадает с изображением на картине, то оказался бы у гробницы.

Монах вдруг перебил ее, и Герт перевела:

— Он говорит, что важно и то, что фон тут не совпадает с тем, который изображен на оригинале картины Пуссена. Монах очень хорошо ее помнит, уверен в этом. В то время никто не видел ничего странного в том, что художник мог написать несколько очень похожих картин.

Все это нисколько не убедило Лэнга, поэтому он спросил:

— Он что, хочет убедить нас в том, что на этой картине изображено место погребения Христа в Греции?

Герт снова заговорила по-итальянски. Старик покачал головой, опять перекрестился и указал на картину, в небо, а потом на себя.

— Он говорит: конечно, нет. Гроб Господень находится в Иерусалиме. Он опустел на третий день после распятия, когда Христос воскрес перед вознесением на небо. Гробница, изображенная на картине, может означать все, что угодно. Например, сокровищницу. Или место, где кого-то посетило святое видение. В ту эпоху, когда писали эту картину или оригинал, с которого она скопирована, была очень популярна всякая символика, скрытый смысл, загадки и зашифрованные карты. Если узнать, где находились эти горы — допустим, в Греции, — можно будет отыскать то, что символизирует эта гробница.

Это было уже несколько лучше, чем просто сообщать Лэнгу, что тот плавает в море.

— Получается, что мои сестра и племянник погибли из-за этого ребуса? — сказал он. — Кто-то решил перестраховаться, получить гарантию того, что они не угадают на картине указания на спрятанное сокровище или что там еще могло быть такое, ради чего стоит убивать людей.

— Или гибнуть самому, — добавила Герт. — Как тот парень, который прыгнул с балкона.

Некоторое время они сидели молча. Лэнг пытался представить себе что-то настолько важное, чтобы ради этого человек мог без колебаний прыгнуть с небоскреба. Монах не без сожаления посмотрел на свой пустой бокал, поднялся и поклонился.

— Ему пора возвращаться к работе. Эти бездельники-штукатуры без него и пальцем не шевельнут, — перевела Герт.

Рейлли тоже встал и попросил:

— Скажи, что еретик искренне благодарен ему.

Выслушав перевод Герт, старик широко улыбнулся, потом повернулся и перекрестил площадь.

Лэнг вновь опустился на стул и допил остатки холодного кофе.

— Такое впечатление, что кто-то из кожи вон лезет, лишь бы никто не смог прожить столько, чтобы суметь разгадать эту картину.

— Я посоветовала бы тебе — как это вы, американцы, говорите? — приглядывать за своей задницей. — Герт окинула площадь встревоженным взглядом, поморщилась и добавила: — Интересно, как это можно сделать, не свернув себе шею?

4

Орвьето

Они ехали вниз. Узкая извилистая горная дорога расстилалась перед «БМВ», словно черная лента. Несмотря на то что Герт своим весом давила на заднее колесо, машина то и дело норовила утратить равновесие, когда Лэнг тормозил, переходил на пониженную передачу, а потом вновь переключал скорость и разгонялся. Такое повторялось на каждом повороте. Управление прекрасной, но плохо знакомой машиной занимало внимание Лэнга без остатка. Он даже позабыл о руках Герт, обвивающих его, о груди, прижимавшейся к спине. Ее прикосновение ощущалось даже через две кожаные куртки.

Ограждения вдоль дороги не было. Справа Лэнг видел крыши городка, лежавшего далеко внизу, и кроны немногочисленных деревьев. Ему открывался почти неограниченный обзор на Умбрийскую долину — одеяло из лоскутов разных оттенков зеленого цвета, раскинувшееся до окутанных дымкой холмов на горизонте. Дважды он видел под собой большую птицу с распростертыми неподвижными крыльями, кружившуюся в восходящих воздушных потоках над полями.

«На мотоцикле я почти так же свободен», — думал Рейлли.

Слева удалялся, опускаясь за свои стены, Орвьето. Вскоре городок превратился в подобие насыпи или каменной дамбы.

Лэнг так и не смог сообразить, что же отвлекло его от эйфорического восприятия дня, окружающего пейзажа, приятного общества. Он лишь помнил, что очень удивился, когда на одном из коротких прямых участков увидел в зеркальце заднего вида грузовик. Не один из тех восемнадцатиколесных бегемотов, что носятся по магистральным шоссе Америки, но все равно достаточно солидную машину, занимавшую больше половины ширины дороги. Было видно, что в кузове лежит какой-то высокий груз, прикрытый чехлом, края которого хлопали на ветру так, будто автомобиль вместе со всем содержимым всерьез намерен взлететь.

Откуда он взялся? Или Лэнг давно и надолго полностью отвлекся от дороги, или грузовик мчался со скоростью, совершенно недопустимой на такой извилистой дороге.

Рейлли низко склонился к асфальту, круто вильнул направо и тут же кинул мотоцикл налево. Когда грузовик метнуло по дороге от края к краю так, словно водитель пытался удержаться на дороге, сомнений не осталось: это была погоня за ним. Лэнг видел в зеркальце, как болтался кузов. Машина запросто могла опрокинуться. Он тщетно прислушивался, надеясь уловить скрип тормозов. Может, водитель пьян или тормоза отказали? Ни один нормальный человек, будучи в здравом уме, не станет так рисковать, гоняя по дороге, где обочины, отделяющей асфальт от пропасти, можно сказать, и нету.

Лэнг искал впереди какой-нибудь поворот или хотя бы достаточно широкий просвет между асфальтом и склоном. Ничего. Вертикальная стена справа, отвесный обрыв слева. Никуда не деться.

От мрачных предчувствий по спине Лэнга побежали ледяные мурашки. Грузовик в зеркале увеличивался.

Мотоцикл свернул направо и оказался на прямой длиной в пару сотен ярдов. Грузовик уже не помещался в зеркале целиком. Лэнг отчетливо видел льва, вставшего на задние лапы, — эмблему фирмы «Пежо» — на решетке радиатора. Сквозь свист ветра он услышал, как водитель грузовика включил повышенную передачу.

Этот идиот даже не думал тормозить.

Сняв левую руку с рукоятки руля, Лэнг похлопал Герт по ноге и указал назад. Она что-то воскликнула по-немецки — рев мотора грузовика почти заглушил ее голос — и крепче прильнула к нему.

Мотоцикл швырнуло вперед, стеклопластиковое заднее крыло хрустнуло, однако Лэнг напрягся и кое-как удержал равновесие после удара. Мерзавцу все же удалось догнать их! Рейлли вывернул рукоять газа до упора.

Как они смогли найти его? Как вообще смогли узнать, что он уехал на мотоцикле в Орвьето? Лэнг постарался выкинуть эти вопросы из головы. Сейчас ему было необходимо сосредоточиться на одном: как удержать мотоцикл на дороге.

Если он сумеет не подпустить к себе грузовик до следующего поворота, то водиле все же придется притормозить, иначе центростремительная сила неминуемо сбросит его с обрыва. Плохо, что мотоцикл, на котором они едут, славится не скоростью, а удобством езды.

Чувствуя, что массивный бампер снова навис в нескольких дюймах от заднего колеса, Лэнг резко кинул мотоцикл в вираж, стараясь, насколько возможно, сократить радиус. На скорости их вынесло за осевую линию. Если за крутым поворотом окажется встречный транспорт, поднимающийся в гору, они столкнутся лоб в лоб. Но Рейлли пришлось пойти на этот риск, иначе их раздавили бы.

Они промчались через тень, отбрасываемую горой, с облегчением услышали прозвучавший-таки скрип тормозов и вновь оказались на освещенном участке дороги. На повороте им удалось отыграть около сотни футов.

Лэнг пошевелил ручкой газа, чтобы убедиться, что она повернута, насколько возможно. Резина была мокрой от пота, и ладонь скользила. Он пожалел, что у него нет с собою перчаток.

Зеркало отражало пустоту от силы секунду, потом в нем вновь появилась уродливая морда грузовика, который вывернул из-за поворота, словно хищник, продолжающий погоню. Лэнг пытался восстановить в памяти дорогу вверх и понять, сколько еще им с Герт нужно проехать донизу. Если они смогут добраться до ровной дороги, где «Пежо» не сможет набирать скорость за счет движения под гору, то даже «БМВ» с его умеренными скоростными данными сможет оторваться от грузовика.

Если.

Грузовик, триумфально ревевший мотором, снова начал приближаться. Мотоцикл просто не мог ехать быстрее.

Герт пошевелилась. Она не могла не знать, что любое ее движение может нарушить равновесие мотоцикла. Тогда они слетят в пропасть. Лэнг хотел обернуться и крикнуть ей, чтобы сидела смирно, но не решился даже на секунду оторвать взгляд от дороги. Не та скорость, чтобы можно было позволить себе крутиться.

Он почувствовал, что Герт, обхватывавшая его сзади за грудь, отпустила одну руку и, кажется, наклонилась. Краузеры, конечно. Боже, да ведь сейчас не время рыться в багажниках! Тем более что она вполне могла забыть положить туда то, что ищет!

Лэнг краем глаза видел в зеркале, как его спутница встала на подножках и повернулась к грузовику, держась за Рейлли одной рукой, чтобы не упасть. Сопротивление встречного воздушного потока сразу изменилось, машину затрясло так, будто переднее колесо завихляло. Если бы Лэнгу не нужно было крепко держать руль, он рискнул бы освободить ладонь и дернуть Герт, чтобы она села.

Но главное сейчас было не в этом. Радиатор грузовика походил на хромированную пасть, готовую раскрыться и сожрать их обоих. Лэнг не мог сделать ровным счетом ничего, чтобы воспрепятствовать этому.

Послышался один хлопок и тут же второй. Шлем приглушил их, а встречный ветер унес прочь. Прокол! Лэнг напрягся, предчувствуя полную потерю управления, как это обязательно должно быть, если на такой скорости лопнет шина. Но он услышал лишь еще три странных звука — глухих, похожих на неторопливые рукоплескания. А трясло «БМВ» лишь потому, что Герт все еще стояла, преодолевая воздушный поток, пытавшийся снести ее.

Скосив глаза от дороги на зеркало, Рейлли увидел, что «Пежо» вдруг стал быстро отставать. Его разбитое ветровое стекло рассыпалось на миллион бриллиантов, ярко сверкавших в лучах солнца. Почти не веря своим глазам, Лэнг следил в зеркало, как грузовик под протестующий визг покрышек вильнул, описал дугу, потом в другую сторону, шире, и вдруг вылетел с дороги, словно громадная ракета. Машина, казалось, на мгновение повисла в пустоте, затем нос наклонился вниз, и пространство поглотило ее так же, как грешные души на фреске. Лэнгу показалось, что дорога содрогнулась от ударов, грохнувших где-то далеко внизу.

Герт опустилась на заднее сиденье и снова обхватила его обеими руками за талию. Он успел уловить запах кордита, который тут же снесло ветром, и понял, что произошло.

По мере того как склон становился положе, дорога расширялась, и вскоре Лэнг нашел достаточно широкий участок обочины, на котором можно было остановиться. Он вынул ключ из замка зажигания «БМВ». Ни он, ни Герт некоторое время не шевелились и ничего не говорили. Их ноги сквозь кожаные брюки ощущали жар головок цилиндров, остывавших с негромким потрескиванием.

В конце концов Лэнг снял шлем, повернулся и увидел, что Герт отстегивает ремешок своего.

— Я совсем забыл, что ты была чемпионкой управления по стрельбе. Если не ошибаюсь, восемьдесят семь очков. И пистолет, и винтовка.

Она улыбнулась с таким выражением, будто он хвалил ее новое платье, и заявила:

— Восемьдесят восемь, а потом восемьдесят девять. Больше я в соревнованиях не участвовала.

— А что случилось с пистолетом?

— Он валяется где-то под горой, неподалеку от той Schweinehund[38], что была в грузовике. Как только полиция доберется до обломков, она кинется расспрашивать всех, кто окажется поблизости. А в ветровом стекле, между прочим, дыры от пуль. Мне вовсе не хочется, чтобы при мне нашли оружие.

— Пушка чистая?

Она подалась вперед, чтобы проверить в зеркальце мотоцикла, не смазалась ли ее косметика. Сейчас Герт больше походила на юную дебютантку, чем на человека, только что метко стрелявшего в такой ситуации, в какой спасовал бы и Джеймс Бонд.

— Пистолет проходит по управлению. Я была в перчатках, так что и пороха у меня на руках не обнаружит никакая парафиновая проба. Нужно только выкинуть одну петлю из краузера.

— Вернемся проверить, что с водителем?

Она отвернулась от зеркала и печально взглянула на треснувшее крыло из стекловолокна.

— А заодно объясним властям, зачем мы тут крутимся, да? Не думаю, что они станут внимательно слушать преступника, объявленного в международный розыск.

Лэнг задумался.

— Вдруг там найдется что-нибудь, указывающее, кто он такой.

— Знаешь, если бы ты снял кожанку и убрал ее в багажник, я вернулась бы туда одна. Когда явятся полицейские, они ни за что не подумают, что такую стрельбу могла устроить женщина. Как-никак они итальянцы. Вот и подумают, что это была попытка восхищения.

— Похищения.

— Да, и его тоже. Я узнаю, не было ли у водителя каких-нибудь документов, удостоверюсь, что он не смог ничего рассказать о том, что тут случилось.

Лэнг проводил женщину взглядом и подумал, что у Киплинга, наверное, была какая-то знакомая, похожая на Герт. Иначе вряд ли он написал бы свои строки о том, что самки любой породы живых существ куда опаснее самцов.

5

Умбрия, автострада. Спустя тридцать минут

Лэнг сидел у стойки в баре на одной из площадок для отдыха водителей, во множестве имевшихся на обочинах автострады. Эти островки с заправочными станциями, кафетериями, уборными и душевыми, густо пахнущими дезинфектантами, с таким же успехом могли находиться на главных шоссе близ Нью-Йорка или Парковой магистрали во Флориде, штате, именуемом Солнечным. Почему Америка экспортирует только худшее из того, чем обладает? У Лэнга была своя теория, из которой следовало, что когда-нибудь вся Европа будет походить на Канзас или, того хуже, на Калифорнию. Неудивительно, что при такой перспективе мало кто одобряет глобализацию.

Но думал он не только об этом. Чашка с капучино, стоявшая перед ним на столике, всего лишь заменяла ему билет, давала право занимать высокий табурет в баре. Кофеин почти не действовал на него, терялся в адреналиновом приливе, который лишь сейчас начал постепенно спадать. Как он мог прожить столько лет без встрясок, которые дает опасность? Во время работы в управлении Рейлли никогда не попадал в ситуации, где речь шла бы о жизни или смерти, не участвовал в перестрелках или погонях, но даже обдумывание плана перевозки изменника через охраняемую границу было за-хватывающим занятием. Даже разгадывание следующего хода противника, которым он занимался до той поры, пока красного короля и его пешек не смахнули с карты Европы, всегда щекотало нервы.

Теперь же он мог ожидать лишь словесной дуэли в суде, а в этом действе ритуал соблюдался строже, чем в представлениях японского театра кабуки. Но Лэнг никак не ожидал, что когда-нибудь станет так сильно тосковать по той игре. Он подозревал, что калейдоскопические быстрые и неожиданные смены обстановки и постоянное напряжение слегка стерлись в памяти, обрели романтично-ностальгическую окраску на фоне томительно однообразных учебы и практики. Однако со временем восприятие изменилось. Как же хорошо точно знать, что каждый вечер вовремя будешь дома, а не сорвешь в последний момент давным-давно намеченные планы, не заставишь жену томиться в тревоге и неизвестности после того, как ты сказал ей единственное, на что имел право, — что тебя какое-то время, неизвестно сколько, не будет.

Дон уже не было на свете, а Лэнг оказался втянут в игру, где ставки значительно превышали тот уровень, на котором он хотел бы остановиться. Даже красные, эта наводящая страх на весь мир орда безбожных коммунистов, из-за которых и было создано управление, фанатиками не являлись. Таковых, по крайней мере, не было среди тех красных, которых он знал. Ему никогда не приходилось слышать, чтобы хоть один агент противной стороны стремился умереть ради марксизма, наподобие моджахедов, идущих на смерть ради Аллаха. А «они» — так Лэнг, сам того не заметив, стал называть эту неведомую группу — не уступали в фанатизме арабским террористам-смертникам. Его убийца, не справившийся с заданием, метнулся через комнату, чтобы выпрыгнуть с балкона и принять участь, уготованную для него Творцом, но не попасть в тюрьму. Водитель грузовика вряд ли мог рассчитывать уцелеть после аварии, которая на извилистой дороге была почти неизбежной. Он хотел лишь забрать с собою жизни двоих мотоциклистов, стремясь в то место, ради которого не жаль пожертвовать свой земной жизнью.

Но почему? Лэнг был склонен считать, что такое рвение, вероятнее всего, могла породить религия. Эти люди принадлежали к какой-то религиозной группе, вернее, к секте. В истории было полным-полно таких примеров: у мусульман — ассасины, от названия которых это слово и вошло во многие европейские языки, убивавшие по ночам крестоносцев, индуисты-туги, неуловимые убийцы-душители эпохи всемирной Британской империи, японские камикадзе, умиравшие за своего обожествленного императора.

После разговора с братом Марченни у Лэнга появились соображения насчет возможных причин, по которым «они» могли так стремиться заполучить картину и убивали тех, кто им препятствовал. Работа Пуссена указывала на то место, где были спрятаны какие-то сокровища. Но где же это видано, чтобы люди шли на мученичество ради материальных благ? Они жертвовали жизнью ради идей, дела, мести. Но чтобы ради земных богатств, которыми им не суждено обладать?..

Впрочем, старый монах не говорил, что картина — это план, позволяющий отыскать пиратское золото, зарытый клад или что-то в этом роде, верно? С другой стороны, почему еще полотно, даже не повторяющее в точности оригинал, может обладать такой ценностью, чтобы за него нужно было убивать? Что-то идеологическое, какая-то святыня?

Вроде, например, святого Грааля?

У Лэнга имелось несколько бесспорных фактов. «Им» нужна была эта картина. «Они» стремились устранить всех, у кого был шанс проникнуть в ее тайну, имевшую отношение к физическому местонахождению чего-то такого, что являлось для «них» величайшей ценностью. Лэнга же интересовало, что это из себя представляло. Оно могло вывести его на тех, кто убил Джанет и Джеффа и пытался прикончить его самого. Теперь, когда он узнал, что картина может заключать в себе секрет, нужно было выяснить, кто и почему стережет правду, скрытую за загадкой.

У него сложился план.

На свободный стул рядом с Лэнгом опустилась Герт. Ее появление вызвало в людном помещении некоторое смятение. Вряд ли здесь часто появлялись затянутые в кожу шестифутовые валькирии на мотоциклах. Демонстративно не замечая взглядов, ловящих каждый ее вдох и выдох, она закурила, сделала знак бармену и указала на чашку, стоявшую перед Лэнгом. Герт тоже хотела капучино.

Лэнг решил, что смело можно держать пари: за последние недели здесь никого еще не обслуживали так быстро.

Разговоры в баре постепенно возобновились.

— Ты произвела настоящий фурор, — сказал Рейлли и усмехнулся.

Она глубоко затянулась и ответила, выдыхая дым:

— Ничего, сейчас опомнятся.

Он, еле сдерживая нетерпение, ждал, когда же Герт скажет ему, что ей удалось найти. Она же сначала неторопливо пригубила кофе.

— Ну?

Герт сунула свободную руку в карман и извлекла оттуда серебряную цепочку. На ней висел точно такой же кулон, какой Лэнг видел в Атланте, — четыре треугольника, заключенных в круг и соприкасающихся вершинами в центре.

Она поболтала цепочкой с подвеской и пояснила:

— Ни документов, ни бумажника, вообще ничего. Только это.

— Насколько я понимаю, водитель…

— Как селедка.

— Макрель.

— Что одна рыба, что другая — все равно дохлая. Эта побрякушка тебе о чем-нибудь говорит?

— У парня, который забрался в мою квартиру в Атланте, была точно такая же.

Герт погасила окурок, убрала цепочку в карман кожаной куртки и проговорила:

— По-моему, куда проще было бы воспользоваться ружьем, чем грузовиком. Как ты думаешь, почему он так старался раздавить нас вместо того, чтобы спокойно, хорошо прицелившись, выстрелить из-за какого-нибудь дерева?

Лэнгу совершенно не хотелось сомневаться в разумности решения, позволившего ему и Герт уцелеть. Поэтому он лишь сказал:

— Вероятно, им хотелось, чтобы мы погибли в дорожной аварии.

Герт пожала плечами, как будто желала показать, что в этом-то она нисколько не сомневается.

— Мертвые мертвы. Мы живы. Что дальше?

— Мне нужно выбраться из Италии и отправиться в Лондон.

Лэнг увидел, как на лице собеседницы мелькнула растерянность. В родном языке Герт не было слова, точно соответствующего понятию «отправиться». Немцы летают, ходят, ездят и т. п. Поэтому вместо обобщения они используют точное определение способа передвижения. Например, в Соединенные Штаты нельзя gehen, идти, а можно только flugen, лететь.

— Не так-то это просто, — сказала Герт. — Твою фотографию уже разослали по всем полицейским управлениям Европы.

Она говорила верно, но положение не было совсем уж безвыходным.

— С тех пор как создали Общий рынок, между странами больше нет границ с пограничниками. — Он жестом попросил бармена подать еще две чашки кофе. — Если мне удастся сесть на самолет в аэропорту, откуда нет полетов за пределы Европы, там не будет ни таможни, ни иммиграционного контроля. Остается опасаться только местных копов, но их я смогу одурачить простой маскировкой.

— Чтобы сесть в самолет, тебе придется предъявить паспорт.

— Кажется, я припоминаю одного…

Герт оглянулась, чтобы удостовериться, что их никто не подслушивает.

— Да-да, гравер позади ювелирного магазина на виа Гарибальди. Кстати, если бы мы полетели вдвоем, то маскировка была бы еще надежнее. Полиция не станет искать супружескую пару.

— Спасибо, но я не хочу подвергать тебя лишнему риску.

— Он еще говорит о риске! — Брови женщины приподнялись. — А что, по-твоему, мы только что делали на дороге? Чай пили?

— Если хочешь мне помочь, лучше вспомни, не знаешь ли ты кого-нибудь из «науки и техники». Такого, чтобы помог мне слегка изменить облик.

«Наука и техника» — второй директорат управления, нечто вроде «Л. Л. Бин»[39] в мире разведки и шпионажа. Эта структура занимается оснащением агентов всем необходимым, начиная от радиопередатчиков, вмонтированных в каблуки, до зонтиков, стреляющих отравленными иглами.

Герт угрюмо взглянула на свою чашку с кофе.

— Или я еду с тобой, или не жди от меня никакой помощи. Я не стану помогать тебе искать смерти.

Лэнг задумался. Герт вовсе не была истеричной дамочкой, о которой пришлось постоянно тревожиться. Она только что доказала это. Но все же показывать «им» еще и ее…

— Твой гравер сидит в тюрьме за подделку документов, — добавила Герт, отлично понимая, что Лэнг обдумывает ее слова.

— Ты говоришь на редкость убедительно, — ответил Рейлли. — А с «наукой и техникой» сможешь договориться?

Она допила кофе, поморщилась — осадок был горьким — и ответила:

— «Наука и техника» у нас есть. Конечно, они могли бы так загримировать тебя, что родная мать не узнает. Но кого прятать-то? Я к тому, что они не станут помогать нашему бывшему сотруднику скрываться от полиции. К тому же всякие заявки, согласования…

Управление, как и любое правительственное учреждение, работало на высокооктановой смеси из потока бумаг и бюрократических ухищрений. По условиям сокращения штатов, устроенного в связи с разрядкой международной напряженности, такие сотрудники, как Лэнг, увольнялись без права возвращения на прежнюю службу. Это касалось всех подразделений, кроме первого директората, то есть администрации. Там продолжали в немыслимом количестве плодиться бумаги, и бюрократы все так же кишели, словно тараканы. Как эти гнусные насекомые, они были способны пережить все, что угодно — хоть сокращение бюджета, хоть ядерную войну. Этим людям требовались только бланки, бланки и бланки, благодаря которым они оправдывали свое существование.

— Ладно, нет так нет, — сказал Лэнг. — Я все еще помню кое-что и способен сам сделать так, что ни мать, ни ты меня не узнаете.

— В одежде или без?

Этот вопрос он пропустил мимо ушей.

— Мне потребуются наличные. Немного. Просто я не могу пользоваться банкоматами. Слишком уж легко отследить снятие денег со счета. Нужно купить одежду и еще кое-что — мои вещи остались в pensione. Соваться туда было бы неразумно. Остается паспорт и все прочее — водительские права, кредитные карты и тому подобное. Ты сможешь достать это?

— Как ты понимаешь, только в том случае, если поеду с тобой.

— Ты торгуешься, как на рынке.

— Только ради твоей же безопасности. Ты ведь сам говорил, что не сумеешь присматривать за собственной задницей.

— Ты сможешь так вот взять и сорваться с работы?

— У меня как раз подошло время отпуска.

Лэнг был способен понять, когда сопротивляться далее бесполезно, и знал, насколько важно отступить в организованном порядке.

— Ладно, давай вернемся в Рим и у тебя организуем все, что нужно. Только не забывай… я тебя еще раз предупреждаю, — это не игра.

Она ласково улыбнулась и произнесла с деланым медоточивым южным акцентом, который мог бы показаться таковым разве что людям, никогда не заезжавшим южнее Вашингтона:

— А-ах, мо-ой дора-агой, ни-икогда еще я не получала таа-кого при-иятного пре-едложее-ния.

Лэнг даже не стал пытаться представить себе, что на это мог бы ответить Ретт[40].

Тамплиеры: гибель ордена

Повествование Пьетро Сицилийского.

Перевод со средневековой латыни д-ра философии Найджела Вольффе.

2

Солнце еще не успело подняться в зенит, как жара все же вынудила Гийома де Пуатье снять наголенники и сабатоны[41] и остаться только в кирасе[42] с наплечниками, надетой поверх хауберка. Его боевые доспехи прикрывала белая мантия, развевавшаяся, словно облако.

Ни словом не выдавал он своего недовольства, и мысли наши обращались к тяжким испытаниям, кои пришлось ему претерпеть в сражениях с безбожными турками в необитаемых безводных пустынях. Там его с сотоварищами ждала не манна небесная, коей Господь питал израильтян, а скудные колючки да отсутствие питья и еды. Не раз и не два приходилось им убивать и есть своих боевых коней, бросать в песках осадные лестницы, тараны, баллисты[43] и прочие боевые принадлежности, ибо не могли они везти их дальше.

Его оруженосец, молодой парень, лишь несколькими годами старше меня, был во святом крещении поименован Филиппом. Вырос и воспитывался он среди рыцарей Храма и, как и я, совершенно не помнил той семьи, в которой некогда появился на свет.

В пыли, летевшей из-под копыт боевого жеребца Гийома, мы тащились вдвоем на развьюченном осле. Филипп развлекал меня повествованиями об экзотических странах, о которых я, владеющий лишь жалкими знаниями, даже и не слышал. Подле своего господина он пребывал с тех пор, как тот покинул Кипр, и делил с ним все тяготы странствий. Дважды на них нападали африканские пираты, но пилигримов спасали благосклонность судьбы и ветер, ниспосланный Господом.

Забыв об опасности впасть в грехи чревоугодия и жадности, я снова и снова спрашивал Филиппа о том, какая пища и что за жилье ждут меня впереди. Он подтвердил слова своего господина: мясо подавали дважды в день, спали все братья — рыцари, оруженосцы и прочие — на тюфяках, в которых еженедельно меняли солому. Поблизости протекал ручей, где можно было мыться, пока позволяла погода. За мечтами о предстоящей мне роскошной жизни я напрочь позабыл, что предназначение мое — служить Господу, а не своим вожделениям. Воистину, сие и могло повлечь за собой ту кару, которая ожидает меня.

Путь наш лежал через гору Сан-Джулиано. Это название будто бы предвещало нам только добро, ибо совпадало с именем нашего рыцаря, пусть и на местном диалекте[44]. На вершине лежал обнесенный стенами город Эрике, построенный норманнскими королями[45]. Там мы остановились на ночлег в аббатстве, сильно схожем с тем, которое я покинул. Я настолько был поглощен мечтами о будущем, что оказался не на шутку разочарован тем, что это место ничем не отличалось от того, к чему я привык за свою жизнь.

Эта обитель, предназначенная для благоговейной молитвы, казалась мне весьма жалкой рядом с тем, что предвкушал я в мечтах. Я никак не мог дождаться Prime, по окончании коего наш путь в Бургундию долженствовал стать на один день короче. Как и накануне, мы выехали затемно.

В утренних сумерках мало что можно было разглядеть, да и дорога, ведущая вниз, извивалась столь прихотливо, что дальше следующего поворота и при свете ничего не было бы видно. Я радовался, что еду на осле, двигавшемся куда легче, нежели могучие кони, коих часто приходилось вести в поводу и внимательно направлять, дабы ни один из них не оступился и не сорвался в пропасть.

Отошед всего на несколько дюжин фарлонгов[46] от городских врат, свернули мы за поворот и наткнулись на людей, преграждавших дорогу. К тому времени слегка рассвело, и можно было разглядеть, что в руках они держали дубины[47]. Даже при той затворнической жизни, которую я вел дотоле, мне было известно, что попадающиеся на дороге мужчины, при коих нет скотины или женщин, скорее окажутся злодеями, нежели добрыми путниками.

Я схватился за четки, висевшие у меня на шее, и воззвал к святому Христофору с мольбой о помощи. Взять у меня было нечего, однако я слышал, что люди, подобные этим, зачастую бросают свои жертвы на дороге мертвыми или лишенными сознания. Не есть ли сие предмет для размышления по поводу притчи Господа нашего о добром самаритянине?

Равно как нам полумрак и изгибы дороги помешали узреть сих подлых негодяев, так и они не разглядели вовремя, что среди нас имелся рыцарь в доспехах и при оружии, подобающих его званию.

Когда же они приблизились, Гийом де Пуатье повернул своего белого скакуна и неспешно, дабы не подумал никто, что возжелал он покинуть поле боя[48], назад отъехал. Из вьюка, притороченного к спине одной из заводных лошадей, шедшей между Филиппом и мною, извлек он свой громадный меч и воздел щит. Держа меч в одной руке, а щит в другой, рыцарь повернул лошадь и помчался встречь тем, кои задумали недоброе супротив нас.

— Да свершится воля Божия! — прогремел он, заглушая топот копыт.

Пешие, вооруженные лишь дубинками и короткими ножами, не соперники рыцарю верхом на коне, и тогда мне довелось впервые удостовериться в том своими глазами.

Грабители уразумели, какая участь их ждет, но кинуться врасыпную не смогли, ибо выбрали для засады своей неудачное место. Посему они вольны были только бежать вниз по дороге или прыгать с обрыва на почти верную гибель.

Рыцарь же наш поднялся в стременах, взмахнул могучим своим мечом и отделил одному голову и верх плеч от тела, кое пробежало еще пару шагов, прежде чем рухнуть в лужу собственной крови. Еще одного постигла участь его сотоварища. Двое других не захотели, чтобы их зарезали, как свиней перед опаливанием на огне, и предпочли прыгнуть в пропасть.

Мне доводилось видеть, как люди умирали от лихорадки или просто потому, что такова была воля Господа нашего, но ни разу еще не лицезрел я, чтобы души покидали тела среди таких потоков крови. Пусть даже эти люди злоумышляли против нас, но был я удручен тем, что не нашлось поблизости священника, дабы отпустить им грехи и дать последнее помазание. Посему произнес я краткую молитву за несчастных грабителей, питая надежду, что души их избавятся от вечных мук, ибо ни один христианин не пожелает такой посмертной участи даже для столь дурных людей, как эти. Поелику все мы братья — дети Владыки Небесного.

Если же и Гийома де Пуатье посещали подобные мысли, то высказывать их он не намеревался. Вновь поднявшись в стременах, он взмахнул мечом, приказывая нам двигаться вперед.

— Господин, вы не пострадали? — спросил Филипп, как только мы сблизились на расстояние, позволяющее вести нормальный разговор.

Рыцарь лишь рассмеялся в ответ и, рукоятью вперед, протянул свой окровавленный меч Филиппу.

— Благодарение Богу, все в порядке. Как и подобает мужу, который только что отправил это отребье туда, где ему самое место, — в ад. Сейчас нужно отыскать остальных — их берлога должна быть где-то неподалеку.

Я не ведал, откуда он сие узнал, но не мне, тем более в том моем положении, было сомневаться в суждениях рыцаря Господня. Когда же спуск сделался не столь крут, учуяли мы запах дыма, а затем и увидели полосу его, поднимавшуюся в небо, полностью озарившееся утренним светом. Подъехав к краю дороги, Гийом знаком приказал нам сохранять тишину, и следом за ним мы свернули в лес, столь густой, что нам показалось, будто вновь наступили сумерки.

Вскоре достигли мы просторной поляны. Несколько жалких шалашей окружали костер, на коем жарился олень, по праву принадлежавший местному владетелю. Эти негодяи питались куда лучше, чем служители Всевышнего Бога.

Возле огня увидели мы довольно много женщин да ребятишек. Единственный мужчина, там находившийся, был стар и немощен, что, без сомнения, являлось следствием его неправедной жизни. При виде нашего рыцаря все, кто только мог, кинулись прочь, спеша скрыться из виду, словно вспугнутые куропатки. Прочие попрятались в свои лачуги.

Гийом де Пуатье не стал преследовать беглецов. Он наклонился со спины своего рослого боевого коня, извлек из костра пылавшую головню и поджег хижины одну за другой. Когда мы отъезжали, нам вслед неслись жуткие крики тех, кто оказался пойман в этих слишком крепко сплетенных шалашах.

— Господин, — осмелился заговорить я. — Мне понятно, что вы обратили в бегство злодеев, намеревавшихся ограбить нас, но по-христиански ли было предавать огню тех, кто не сделал нам ничего дурного?

Он склонил голову, провел ладонью по бороде и лишь после этого ответил:

— Негодяи, прятавшиеся в лесу и уничтоженные нами, поддерживали тех, кто напал на нас. Они всего лишь дикие твари, рабы, тайком убежавшие от своего хозяина, чтобы досаждать мирным путникам вроде нас. Убивать таких — все равно что истреблять крыс в хлебном амбаре.

Эти слова плохо сочетались с моим представлением об учении Господа нашего о том, что даже низшие среди нас все равно суть наши братья. Но я был молод, ничего еще не знал и находился подле мужа, сражавшегося и проливавшего кровь за Христа, и потому изменил тему своих расспросов.

— Господин, но ведь вы не глядели в глаза тем, кого только что убили, — произнес я, памятуя то, что сказал он мне, говоря о своей ране. — Они умерли в своих лачугах, поджарились, словно хлебы в печи.

Он кивнул, потом улыбнулся и похвалил меня:

— У тебя хорошая память, братец. Но из любого правила есть исключения. Этих людей в их укрытиях убил огонь, одна из четырех Божьих стихий.

Я знал об этих четырех элементах — огне, воде, воздухе и земле, — а вот то, как они соотносятся с убийством, было мне неведомо. Я потворствовал в себе греху гордыни и был пристыжен, вынужден сознаться в незнании.

Через несколько часов мы вошли в город Трапани, название коего произошло от греческого слова, означающего «серп», ибо берег гавани там выгнут в форме сего инструмента или полумесяца. Как я уже сообщал, доселе мне не приходилось уходить от обиталища моего далее чем на день пешего пути. Я, конечно, слышал о море, но услышать — вовсе не то, что узреть своими глазами. Думая об этих водах, подобных тем, по которым Господь ходил яко посуху, а Его апостолы вылавливали в них рыбу, я никак не мог представить себе ничего подобного тому, что открылось перед нами. Со стыдом признаюсь, что вера моя была столь мала, что я помыслить не мог ни о чем столь синем, беспокойном и обширном. Я привык видеть вокруг себя холмы и горы, деревья и ручьи. А здесь ничто не препятствовало моему взору до самого края света.

Не видал я доселе и кораблей — громадин, плававших по воде, подчиняясь огромным белым парусам, столь великим, что любым из них можно было бы накрыть все аббатство, покинутое мною недавно. Мне казалось, что там тысячи этих судов, кои теснились друг к другу, поднимаясь и опускаясь с каждым вздохом великого океана[49]. Сей громадный флот, как мне сказали, принадлежал тамплиерам. Уплатив венецианцам немыслимые деньги, затребованные теми за помощь, без коей тамплиерам трудно было бы покинуть Святую землю, решили они обзавестись собственными кораблями[50]. Члены ордена, пока не совершившие такого приобретения, собирались здесь, дабы продолжить путешествие в те храмы, из коих отправились в поход.

Не один день пришлось нам ждать здесь ветра, который позволил бы отплыть вдоль побережья на север, туда, где лежала Генуя, а оттуда и к бургундским берегам. Но ни величина кораблей, спорящих с бескрайним морем, ни даже моя вера не помогали мне преодолеть дрожи, овладевшей мною от страха. Я счел ее моей великой слабостью, падением духовным, ибо не желал мириться с тем, что воля Божия всегда свершится.

За время, проведенное в Трапани, я узнал, что не один только Гийом де Пуатье ничуть не похож на тех бедных монахов, которых мне довелось знать доселе. Все братья-тамплиеры вели роскошную жизнь. Человеку не пристало судить о планах и деяниях Господа, но я заметил, что жизнь этих рыцарей отнюдь не посвящена смирению и бедности. Они помногу употребляли не разбавленное водою вино, которое бранили за то, что вкусом оно сильно уступало напиткам из других мест. Расточительность и транжирство были привычны им. В кости они играли не реже, чем молились; истории, героями которых оказывались сами рассказчики, звучали чаще, нежели притчи о праотцах.

Мне предстояло узнать, что к этому ордену неприменимы многие из правил, установленных в Святой земле. Сие вполне могло послужить теми семенами, из коих выросло то, что привело орден к падению с высот его славы. Оно оказалось столь же бедственным, как и низвержение сатаны с Небес, пусть и не так впечатляло очи.

Глава 5

1

Атланта. В тот же день

Морс, раскачиваясь вместе с креслом, изучал очередной факс, пришедший из сент-луисского архива Министерства обороны.

Сроки службы Рейлли соответствовали тому, что он сам рассказывал о себе. Морс хорошо помнил этот разговор. Подтвердилась даже информация о пуле между седьмым и восьмым шейными позвонками. Насколько Морсу удалось понять из медицинского жаргона, врач тогда принял решение по принципу: «ничего не делай, и, возможно, хуже не станет». Ведь попытка вытащить пулю могла повлечь за собой повреждение нерва с длинным названием. Разумно, пожалуй.

Морс вскочил так резко, что металлические ножки кресла звонко стукнули об пол, и даже серый ковер не слишком приглушил этот звук. Детектив, сидевший в соседнем отсеке, оторвался от компьютера и недовольно взглянул на него.

— Седьмой и восьмой? — произнес, ни к кому не обращаясь, Морс, прежде чем набрать хорошо знакомый номер отдела судебно-медицинской экспертизы.

Первый же человек, с которым ему удалось поговорить, подтвердил его подозрения. У человека нет восьмого шейного позвонка. После седьмого начинается уже грудной отдел.

Ошибка?

Возможно.

Он запустил руку во внутренний карман пиджака, наброшенного на спинку кресла, извлек записную книжку и почти сразу же нашел телефон офиса Рейлли. Теперь, если секретарша не упрется…

2

Атланта. Приемная доктора медицины Арнольда Крауса

Морс терпеть не мог посещать врачей. Почти не меняло дела даже то, что сейчас он пришел сюда не лечиться. Неизвестно когда изданные засаленные журналы, дешевая мебель… Все это было почти так же плохо, как «Сейчас доктор вами займется». Это стандартное замечание, сопровождаемое милой улыбкой, редко когда выполнялось. У него была своя теория, согласно которой где-то существовала особая школа. Пациенток, оправившихся после лоботомии, специально готовили там для работы в приемных врачей.

Впрочем, значок помог исправить положение. Только-только Морс успел усесться и взять в руки «Пипл» месячной давности, как его препроводили в кабинет, где темные деревянные панели едва проглядывали из-под дипломов и сертификатов.

— Арнольд Краус, — представился приземистый мужчина в белом халате.

Он вошел в комнату вслед за Морсом, обогнул посетителя, встал за своим столом и лишь тогда протянул руку.

— Насколько я понял, вас интересует медицинская документация мистера Рейлли.

Морс отчетливо улавливал ту нервозность, которую проявляет большинство людей, имеющих дело с полицейскими.

— Совершенно верно, доктор. В Джорджии врачи ведь не пользуются привилегией медицинской тайны…

Краус плюхнулся в кожаное кресло и кинул на стол полированного красного дерева большой конверт из плотной желтовато-коричневой бумаги.

— Это я знаю. Обычно мы не выдаем истории болезни пациентов без официального ордера, но раз уж человек объявлен в розыск…

Морс откинулся на высокую спинку кресла напротив хозяина кабинета и принялся листать бумаги, подшитые в папке.

— Спасибо, что вы не стали настаивать на соблюдении всех формальностей.

— Мы всегда стараемся сотрудничать с правоохранительными органами, — ответил доктор, пристально наблюдая за мельканием бумаг и пытаясь понять, что же именно привлечет внимание Морса.

Тот читал аккуратно отпечатанное заключение о медицинском обследовании, которое Рейлли проходил минувшей весной. Судя по всему, на здоровье он не жаловался. Не в состоянии совладать с нетерпением, детектив вытряхнул из конверта на стол рентгеновские снимки. Один за другим он поднимал их и смотрел на просвет, повернувшись к единственному окну в кабинете, пока не нашел тот, который был ему нужен.

Морс протянул снимок врачу и спросил:

— Это шея, верно?

Повернувшись вместе с креслом, Краус вложил пленку в закрепленное на стене просмотровое устройство. Зажглась люминесцентная лампа подсветки.

— Да, это нижняя часть шейного отдела. Точнее сказать, верхняя часть грудного.

Было понятно, что доктору очень хотелось спросить, зачем Морсу понадобился этот снимок. Но тот сделал вид, что не заметил незаданного вопроса, и продолжил:

— Если не ошибаюсь, в шейном отделе позвоночника мистера Рейлли нет никаких посторонних предметов, верно?

— Посторонних предметов? — Доктор озадаченно нахмурился: — Например?

— Например, пули.

— Пули? — Врач даже побледнел.

Морс наклонился к нему над столом и подтвердил:

— Да, я так и сказал: пули. Если бы она там была, мы увидели бы ее, верно?

— Несомненно, — кивнул Краус. — А в чем?..

— Обследуя мистера Рейлли, вы видели шрам или еще какой-нибудь признак того, что у него было в этой области огнестрельное ранение или же оттуда извлекали пулю?

— Нет, ничего подобного. — Врач покачал головой. — А что?..

Морс поднялся и, не дав доктору договорить, протянул руку.

— Док, вы мне очень помогли.

Краус взял протянутую руку осторожно, словно боялся, что она может сломаться, и спросил:

— Вы считаете, что мистер Рейлли был когда-то ранен в шею?

— Кто-то, определенно, так считает, — ответил Морс, уже повернувшись к двери.

3

Атланта, парковка медицинского центра

Морс протянул в окно несколько смятых мелких купюр, и шлагбаум на выезде с парковки поднялся. Обычно детектив пересчитывал сдачу, но сейчас не стал. Слишком уж сильно занимало его мысли ранение, отмеченное в послужном списке, но отсутствующее в истории болезни.

В том, что человек мог попытаться приписать себе военные заслуги, не было ничего странного. Таких полно. Кто-то утверждает, что героически участвовал в боях, хотя на самом деле во время военных действий не высовывался из офицерского клуба, или прикидывается старым воякой, невзирая на то что в последний раз надевал форму еще в школьные годы, во время бойскаутских учений. Но никогда еще детективу не приходилось видеть поддельного послужного списка, в котором фигурировало бы «Пурпурное сердце»[51].

С какой бы это стати?

Он щелкнул выключателем кондиционера казенного «Форда», не отмеченного полицейской атрибутикой, поморщился, когда на него пахнуло горячим воздухом, вздохнул и опустил стекло в окне.

Получалось, что мистер Рейлли никогда не служил в отряде «котиков» и, по всей вероятности, вообще не имел никакого отношения к военно-морскому флоту. Но кому-то понадобилось, чтобы прошлое мистера Рейлли не подвергалось слишком уж внимательному изучению. Кому? Зачем?

На эти вопросы у Морса имелся только один ответ.

Он снова поморщился, на сей раз от мысли о том, что, похоже, нечаянно вскрыл банку, полную червей. Если какой-то безымянный безликий бюрократ снабдил Рейлли вымышленным прошлым, то подлинное, судя по всему, накрыто громадным зонтиком под названием «государственная безопасность». Говоря другими словами, мистер Рейлли служит в шпионском ведомстве. По крайней мере, служил.

Если мистер Рейлли все еще играет в эти игры, то ему вовсе не нужен предлог, для того чтобы убить Халворсона или выкинуть кого-то с балкона. Допустим, кто-то в Вашингтоне вычислил, что швейцар связан с какой-то террористической группой, и приказал устранить его. Или же стало известно, что этот непонятный грабитель — на самом деле сводный брат бен Ладена.

Морс нажал на педаль и резко затормозил. Он чуть не проскочил на красный свет.

Национальная безопасность или что там еще, но убийства не должны никому сходить с рук, по крайней мере, те, которые расследует он, Морс. Нужно сообщить о своих подозрениях федералам, а те пусть решают, как поступить дальше с международным розыском. Может, им удастся уговорить кого-нибудь из ведомства «плаща и кинжала» выяснить, какие знакомые есть у Рейлли в Риме, где именно он может отсиживаться.

Часть третья

Глава 1

1

Лондон. На следующий день

Крепко спавшего Лэнга разбудил сигнал, предупреждавший о том, что засветилась табличка с надписью «Не курить. Пристегнуть ремни». Он потер заспанные глаза, перегнулся через Герт, сидевшую рядом, и взглянул в иллюминатор. Навстречу «МД-880» стремительно поднималось море грязных облаков. В креслах за узким проходом молодая супружеская пара из Восточной Европы тщетно пыталась успокоить громко ревевшего малыша. Стюардессы рейса «Бритиш эруэйз» поспешно собирали у пассажиров пластиковые стаканчики: вот-вот должна была последовать команда привести спинки кресел в вертикальное положение.

Лэнг поднял спинку кресла и провел пальцами по верхней губе, чтобы удостовериться, что приклеенные усы находятся на месте. Проседь в волосах и очки в широкой оправе должны были, как надеялся Лэнг, сделать его постарше. Кусочки губки, заложенные за щеки, придавали ему полное сходство с фотографией гражданина Германии Генриха Шнеллера — на это имя был выписан паспорт, лежавший у него в кармане.

Снимок Лэнгу сделали в фотоателье, расположенном за квартал от посольства. Едва успел просохнуть клей, как Герт приложила печать к чистому бланку паспорта.

Небритое лицо было для него совершенно непривычным. Он всегда считал, что специально культивировать на верхней губе растительность, которая и так без спросу лезет повсюду, просто глупо.

Контролер в миланском аэропорту Мальпенса окинул паспорта беглым взглядом и с радушной улыбкой произнес дежурное «arrivederci»[52]. Итальянские полицейские в серой форме с блестящими ремнями и еще ярче сверкающими ботинками восхищенно разглядывали Герт и совсем не обращали внимания на Лэнга.

Герт не стала радикально менять свою внешность, ограничившись париком с темными короткими волосами да туфлями без каблуков, чтобы казаться немного меньше ростом. В конце концов, было крайне маловероятно, что «они» успели узнать ее в лицо. Но и в таком виде она оставалась объектом беззастенчивого разглядывания, которым так славятся итальянцы.

Герр Шнеллер и его жена Фрида, выглядевшая гораздо моложе супруга, вылетели из Милана самолетом, направлявшимся в сравнительно новый Сити-аэропорт в Доклендсе, ближнем пригороде Лондона. Если бы кому-то взбрело в голову связаться с компанией, чье название было вытиснено на кредитной карте, которой фрау Шнеллер расплачивалась за билеты, выяснилось бы, что жена сопровождает мужа в поездке, целью которой является приобретение наилучшей шерсти для производства ковров, сначала в Милан, потом в Лондон, а далее они должны отправиться в Манчестер.

Лэнг не знал, существует ли на самом деле адрес, по которому должна размещаться фирма, где трудится герр Шнеллер. Зато ему было известно из личного опыта, что тот, кто решит позвонить по гамбургскому телефону, услышит ответ на отличном Hochdeutsch[53], но собеседник любопытствующего типа, скорее всего, будет находиться в Виргинии. Он также знал, что паспорта и водительские права пройдут какую угодно проверку. Любой, кто возьмет на себя труд проверить карты «Visa» или «American Express», обнаружит действующие счета, на которых лежит немало денег. Впрочем, Лэнгу пришлось пообещать, что эти карты он будет использовать лишь как удостоверение личности, если потребуется. Чтобы добыть все эти документы, Герт пришлось обращаться за помощью к другим людям. Использовать деньги со счетов значило бы грубо нарушить условия, на которых ей были оказаны эти весьма серьезные услуги.

Ощущение того, что армия профессиональных крючкотворов воюет на твоей стороне, придавало Рейлли приятную уверенность.

Когда самолет затрясло, Лэнг напрягся и вжался в кресло — рефлекторная реакция на постоянные уверения представителей всех авиакомпаний в том, что хорошо застегнутый и затянутый привязной ремень спасет от любых опасностей. Умом он отлично понимал, что причина тряски — выпущенные шасси и закрылки, а самолет представляет собой шедевр американской инженерной мысли. Все же уверенность в вы-соком качестве отечественной техники никак не могла перебить мысль о том, насколько далеко разлетятся ее детали, если что-нибудь пойдет не так. Лэнг никогда не любил летать самолетами.

Посадка и последующий переезд к зданию аэровокзала прошли без происшествий. Кровообращение в руках Лэнга, долго просидевшего, стиснув мертвой хваткой подлокотники кресла, постепенно восстановилось.

Как они и предвидели, в аэропорту не оказалось ни иммиграционного, ни таможенного контроля. Уже через несколько минут Лэнг и Герт вручили чемоданы улыбчивому таксисту, который сложил их в багажник своего блестящего черного «Астон Мартина». Лэнг назвал ему адрес. К счастью, лондонские таксисты не только прекрасно говорили по-английски, но и обладали поистине энциклопедическими знаниями в области географии своего города.

В Италии апрель был теплым, а вот из Англии зима никак не желала уходить. Небо цветом напоминало кухонный противень с подгоревшими пятнами — облаками. Поскрипывая «дворниками» по ветровому стеклу, такси ехало в Уэст-Энд.

Дон не любила Лондон. Виноват в этом был Лэнг. Он привез ее сюда на Рождество, предвкушая праздники в диккенсовском стиле — свежий снег, рождественский пудинг, традиционные толстые поленья в камине. А встретил их непроглядный туман, темнота в полчетвертого дня и насморк — результат плохого действия старомодной отопительной системы в отеле.

Даже викторианская роскошь богато меблированного овального номера в «Савойе» с видом на реку не могла исправить угнетающего впечатления от мрака, который откры-вался взглядам каждый раз, когда они утром смотрели в окно. Первый день Лэнг с женой провели в Тауэре, любуясь сменой караула, а потом отправились грызть безумно пережаренный бифштекс к «Симпсону». Такая туристская программа, как считал Рейлли, должна была доставить Дон хоть какое-то удовольствие.

Но погода, словно плотное покрывало, гасила любой порыв энтузиазма, едва лишь он возникал.

Вечерами они обедали с друзьями Лэнга из МИ-6 в их клубах, выпивали, слушали рассказы о военных приключениях, а днем слонялись по «Хэрродс»[54], одуряющему своим великолепием. Однако ничто не могло улучшить настроение Дон. Оно оставалось таким же мрачным, как вид из окна.

Лэнг был совершенно подавлен. Мало какой еще город в мире он любил так, как Лондон. Там они с Дон в первый и единственный раз поссорились. На второй день Рождества они вернулись в отель рано, вопреки утверждению Бена Джонсона[55] о том, что, дескать, тот, кто утомлен Лондоном, вообще устал от жизни. По мнению Дон, доктор Джонсон, конечно же, должен был наслаждаться и мерзкой погодой, и несъедобной пищей.

Покидали они Лондон при такой же плохой погоде, при какой и прибыли.

Лэнгу было особенно больно вспоминать эту поездку, потому что всего через неделю после возвращения у Дон начались менструальные спазмы, заставлявшие ее подолгу корчиться от боли. Еще через неделю врачи вынесли ей смертный приговор.

С тех пор Лэнг ни разу не был в Лондоне.

За это время в городе произошли бросающиеся в глаза изменения. Куда ни глянь, торчали башенные краны. Новые деловые здания, жилища для свежеиспеченных евромиллионеров из Сити. Лэнг недавно прочел где-то, что Лондон далеко обогнал всю остальную Великобританию по объему строительства, уровню жизни и темпам территориального роста.

Он разглядывал Уэст-Энд сквозь запотевшие стекла машины, и вскоре мимо проплыл Букингемский дворец. По другую сторону, возле памятника королеве Виктории, толпы туристов в дождевиках и под зонтиками выбирали место поудобнее, чтобы полюбоваться сменой караула. Машина повернула налево, в Сент-Джеймс, и двинулась по одноименной улице. Оттуда было рукой подать до Пикадиллисеркус, ворот в Сохо, район магазинов, ресторанов и театров. Миновав зубчатые башни Сент-Джеймского дворца Тюдоров, такси свернуло в узкий проезд, потом еще раз налево и остановилось перед ничем не примечательным кирпичным зданием, отличавшимся от соседних лишь бронзовой табличкой с надписью «Отель “Стаффорд”».

В Риме Лэнг остановился в маленькой дешевой гостинице, но это не помогло ему укрыться от «них». Он не сомневался в том, что за ним следили от самого pensione до Орвьето. На сей раз он выбрал отель повыше рангом, подходящий для герра Шнеллера и его жены, из разряда умеренно дорогих и удачно расположенный. Решающим фактором стало то, что заведение помещалось в тупике, где помимо него имелись еще две гостиницы, частный клуб и несколько деловых зданий. Ни магазинов, ни ресторанов. Любой тип, слоняющийся тут без дела, сразу же бросится в глаза.

Швейцар, ливрея которого вполне могла принадлежать в прошлом кому-то из персонажей «Рождественского гимна» Диккенса, взял багаж из такси. Пока Герт раздавала чаевые и заполняла регистрационную книгу, Лэнг наскоро обследовал холл. Все было так же, как он запомнил. За холлом находилась гостиная в стиле викторианской дворянской усадьбы, предназначенная для чаепития. Еще дальше было устроено нечто вроде не то американского спортивного бара, не то закрытого мужского клуба. Над стойкой красовались шлемы всех команд НФЛ, а в зале стояли мягкие стулья, гораздо более удобные, нежели те, что имеются в подобных заведениях Северной Америки. С потолка, как полосатые сталактиты, свисали галстуки с цветами разных колледжей и воинских ча-стей. Стены украшали фотографии британских атлетов, среди которых почему-то оказался снимок «Б-17», приземлявшегося на заснеженную взлетно-посадочную полосу, по всей вероятности, британского аэродрома времен Второй мировой войны. Французские двери открывались в небольшой дворик. За время, прошедшее с последнего приезда Лэнга, отель расширился, захватил и часть здания над гаражом, занимавшим противоположную сторону двора.

Не нравилось Рейлли лишь то, что выйти из отеля можно было только через парадную дверь или этот самый двор. Существует множество методов поддержания безопасности, но главный из них — подготовка максимально большого количества путей отступления.

Когда он окончил осмотр, Герт уже ждала его возле лифта. Доставшийся им номер оказался небольшим, уютным, опрятным и хорошо меблированным. Повесив одежду в шкаф, Герт закурила и направилась в ванную.

— Хочу переодеться перед визитом на Гросвенор-сквер, — пояснила она, не оборачиваясь.

На Гросвенор-сквер находилось посольство США, в котором обретался и резидент агентства. Даже разъезжая по своим личным делам, скажем, находясь в отпуске, как Герт сейчас, работники управления обязаны были докладывать о своем прибытии в страну, в которой у них не было профессиональных обязанностей. Такой порядок был установлен прежде всего для того, чтобы оперативники не могли проводить какие-нибудь собственные акции вроде той, какую затеяла Герт, отправившись в Лондон вместе с Лэнгом.

— Возьми такси, а то вымокнешь, — посоветовал Рейлли сквозь закрытую дверь ванной. — До метро здесь почти так же далеко, как и до посольства.

Дверь, скрипнув, отворилась, из-за нее вырвалось облачко табачного дыма и появилась голова Герт.

— Ты это знаешь или прочитал в путеводителе?

— Где ближайшее метро? Знаю. Когда-то я довольно долго жил здесь.

Она кивнула, обдумывая услышанное.

— Спасибо за совет.

— Пустяки.

— Все равно. Спасибо, что беспокоишься.

Дверь вновь закрылась, и Лэнг опять остался один. Ему пришла в голову неожиданная мысль. По-английски можно было сказать, что человек счастлив. Или стал счастливым. По-немецки — человек делается счастливым. Это языковое различие было как-то связано с национальным характером. Рейлли решил, что когда-нибудь нужно будет разобраться в этом подробнее.

2

Лондон, Сент-Джеймс

Через полчаса Лэнг вышел из универмага «Фортнум и Мейсон», открыл купленный там новый зонтик и поблагодарил швейцара в цилиндре, который придержал для него дверь. Зонтик должен был служить не только для защиты от бесконечного моросящего дождя, но и для того, чтобы Рейлли не выделялся из толпы. Лондонцы точно так же прятались под зонтами, заполняли тротуары и дожидались, когда же остановится поток автомобилей, чтобы перейти через улицу.

Справа просвечивали сквозь дождь, приплясывали, отражаясь на мокром черном асфальте, кроваво-красные огни Пикадилли-серкус. Двухэтажный автобус загородил, потом вновь открыл статую Эрота, древнегреческого бога любви, который вот уже целый век красовался в центре площади.

Автобусы, грузовики и легковушки, то и дело гудящие, наконец-то остановились. Лэнг, не успевший привыкнуть к тому, что, переходя дорогу, здесь нужно смотреть не налево, а направо, сошел на проезжую часть перед ярко-красным «мини-купером». Водитель, подстриженный под «битлов»[56], громко кричал что-то в сотовый телефон, зажав сигарету в уголке рта. Обогнув сзади «Ровер» и два японских мотоцикла, Лэнг достиг противоположной стороны улицы.

Пройдя полквартала налево, он оказался на Олд-Бонд-стрит. На стене дома номер 12 Рейлли увидел вывеску: «Майк Дженсон. Антиквариат, диковины и т. п.». Лэнг толкнул дверь и вошел.

3

Лондон, Уэст-Энд

В нескольких милях от Пикадилли, в Уэст-Энде, какой-то мужчина наблюдал за множеством черно-белых телевизионных экранов, на которых мелькали, непрерывно сменяясь, эпизоды жизни улиц города. Время от времени какая-то картинка застывала, то или иное лицо выделялось светлым ореолом, после чего контролер давал или не давал компьютеру команду проанализировать портрет.

Мало кто из обитателей Лондона знал, что, пока они путешествуют на работу и обратно, бегают по делам из конторы в контору или просто разглядывают витрины магазинов, их лица в среднем раз сорок на дню сравнивают с изображениями, хранящимися в базе данных. Камеры установили для борьбы с террористами ИРА[57]. Тысячи этих штучек, натыканных по всему городу, мало отличались от обычных камер наблюдения, которые устанавливают в универмагах. Они поставляли лондонской полиции бесчисленное количество изображений, которое стражи порядка чисто физически не могли внимательно изучать.

Но в эпоху передовых технологий на помощь пришли компьютерные программы обработки изображений. Лицо, попавшее в поле зрения, можно изучить по целому ряду параметров: по расстоянию между глазами, по длине носа и так далее, и тому подобное. Когда физиономия, замеченная камерой, опознавалась как имеющая сходство с фотографией, хранящейся в базе данных, включалось оповещение, и на особом мониторе появлялось сообщение о том, где находится подозрительный субъект.

Важнейшие элементы строения лица человека — форму скул, нижней челюсти, носа — можно изменить лишь хирурическим путем или в результате серьезной травмы. Поэтому компьютер в большинстве случаев способен отбросить менее значимые изменения внешности, такие как отпущенные или подстриженные волосы, большая или меньшая, по сравнению с исходным фото, полнота и даже возрастные явления, сказывающиеся сильнее всего.

Поскольку никакое правительство ни за что не откажется от единожды обретенных средств контроля за гражданами, лондонская полиция решила, что после достижения зыбких соглашений с террористами камеры убирать не стоит. Лучше позволить той незначительной части общества, которая знает о существовании и предназначении системы видеонаблюдения, спокойно позабыть о ней. Изредка этот вопрос поднимался, и власти тут же указывали на то, что благодаря наличию камер в неблагополучных местах удается задерживать многих нарушителей законов. Снять оборудование для ви-деонаблюдения из фешенебельных районов и оставить его в других означало бы нарушить справедливость, исстари почитаемую британцами, и, что еще вероятнее, спровоцировать политическую бурю в городском совете. Те же немногочисленные граждане, которые пытались публично заявлять о недопустимости вторжения в личную жизнь, получали клеймо анархистов, не желающих заботиться о безопасности сограждан.

Аналогичную технологию с успехом использовала полиция города Тампы, штат Флорида, при проведении «эксперимента» по выявлению девятнадцати, если не меньше, человек с преступным прошлым среди массы болельщиков, приехавших на розыгрыш Суперкубка по футболу[58] в 2001 году.

Лондонская полиция ни за что не призналась бы в том, что системой видеоконтроля могут воспользоваться посторонние, как в данном случае.

Именно такой посторонний, не имеющий никакого отношения к полиции человек наблюдал сейчас за изображениями на экранах.

Входя в магазин, Лэнг Рейлли повернулся, дав возможность камере, скрытно закрепленной на соседней крыше, разглядеть себя и в фас, и в профиль. Наблюдатель остановил изображение на одном из экранов, взглянул, прищурившись, на лицо, выделенное ореолом, и набрал номер на сотовом телефоне.

— Вы были правы, — сказал он. — Он обнаружился у Дженсона. Как прикажете поступить?

Выслушав ответ, тот человек, не говоря больше ни слова, нажал на кнопку разъединения и тут же набрал другой номер.

— Рейлли у Дженсона, — произнес он, не представившись. — Позаботьтесь, чтобы все, включая самого Дженсона, было как следует зачищено. Нет, этот пункт меняется. Рейлли нам нужен живым — необходимо выяснить, что ему известно.

4

Лондон, Олд-Бонд-стрит

Звякнул колокольчик, и Лэнг вошел в магазин — помещение примерно двадцать на двадцать футов. Картины маслом и акварелью, казалось, распихивали друг дружку, сражаясь за каждый дюйм площади простых оштукатуренных стен. Батальоны мебели темного дерева выстроились стройными рядами по росту, разделив комнату на аккуратные каре, как это всегда было свойственно британской пехоте. Пахло лимонным маслом.

Послышались шаги по дощатому полу, и занавеска на стене напротив входной двери сдвинулась в сторону. Появившийся из-за нее низкорослый человечек в темном костюме потирал ладони, будто посетитель оторвал его от мытья рук. Вытянутое бледное лицо обрамляли коротко подстриженные волосы, тронутые сединой. Улыбка открывала кривые зубы, при виде которых у любого ортодонта закапали бы слюнки в предвкушении большой работы.

— Доброе утро, сэр, — произнес он, и его акцент сразу заставил Лэнга вспомнить знаменитого Дживса[59]. — Я могу что-то предложить вам, или вы просто гуляете?

— Мистер Дженсон? — спросил Лэнг.

Глаза владельца магазина странно сверкнули, как будто он думал, не стоит ли удрать через запасной выход. Рейлли был готов поручиться, что мистер Дженсон постоянно держит своих кредиторов в напряжении.

— А вы, простите, кто? — осведомился хозяин, пожалуй, более задиристым тоном, чем того требовал обычный разговор.

Лэнг улыбнулся, стараясь придать лицу самое дружелюбное выражение, на какое был способен.

— Просто человек, нуждающийся в информации.

— Какая же информация вам требуется? — Напряжение в голосе Дженсона прозвучало еще заметнее.

Лэнг окинул восхищенным взглядом высокий комод, провел ладонью по передней стенке ящика, сработанного из красного дерева, инкрустированного другим, атласным. Потом он вынул из кармана сложенный листок с ксерокопией полароидного снимка и аккуратно расправил его на мраморной поверхности комода.

— Не могли бы вы рассказать мне, откуда к вам попало вот это?

Дженсон даже не пытался скрыть облегчения, которое испытал оттого, что Лэнг оказался не судебным приставом или кем-нибудь еще в таком роде.

— Насколько я помню, из какого-нибудь дурацкого поместья или с распродажи имущества. Если вы увлекаетесь религиозной живописью, то можете не рассчитывать раздобыть там что-нибудь еще в таком роде.

— Я адвокат, — объяснил Лэнг, не снимая ладони с прохладной мраморной доски, на которой лежал листок с копией маленькой фотографии. — Одному из моих клиентов очень важно установить происхождение этой картины.

Дженсон рассматривал снимок, и выражение его лица постепенно менялось. Он сделался похож на лису, принюхивающуюся к курятнику.

— Я не веду архива. Места, знаете ли, не хватает. Нужно покопаться в книгах, где зафиксированы проданные вещи. На это требуется время. Надеюсь, вы меня понимаете.

Лэнг отлично все уразумел.

— От имени клиента я, конечно же, заплачу вам за потраченное время.

Дженсон вновь улыбнулся, наградив Лэнга зрелищем своих зубов, похожих на готовый упасть забор.

— Все будет сделано. — Он извлек из кармана часы на цепочке и взглянул на стрелки. — Да, после ланча. Загляните часа через два, ладно?

5

Лондон, Сент-Джеймс. Через полтора часа

Ланч, который Лэнг взял навынос, небрежно завернув еду в газету, состоял из куска рыбы и чипсов. Конечно, нетрудно было бы найти еду и получше, но этого заняло бы гораздо больше времени. Теперь оно освободилось, и его нужно было как-то убить. Он вытер жир с подбородка тонкой бумажной салфеткой и направился к находившемуся поблизости Берлингтон-хаусу, зданию Королевской академии искусств, где, совершенно ничего не понимая, полтора часа рассматривал выставленные там произведения абстрактного искусства.

Насколько Лэнг мог судить, на выставке были представлены два направления. Во-первых, «нашлепочники», которых отличало то, что работали они, швыряя краски куда-то в сторону холста или той поверхности, которая его заменяла. Краски расплескивались и растекались, образуя силуэты, форма и расположение которых определялись исключительно центробежной силой и земным притяжением, но никак не замыслом творца. Второе направление представляли «размазчики», усеивавшие холст случайным набором больших и малых пятен, затем превращавшие их в завитушки, линии и прочие фигуры до тех пор, пока изображение не утрачивало хоть какие-то поддающиеся осмыслению очертания. Еще имелись истинные авангардисты, раскрашивавшие свои холсты каким-то одним беспримесным цветом.

Почти все работы изрядно походили на те произведения, которые Джефф в возрасте трех лет создавал, размазывая руками краски по бумаге.

Джефф и Джанет. Последние дни Лэнг сосредоточился на поисках убийц, а не на размышлениях о той пустоте, которая образовалась в его жизни после их гибели. Кулаки Рейлли стиснулись сами собой. Видит Бог, он должен отыскать этих неведомых «их» и отомстить.

Похожая на учительницу женщина с седыми волосами, аккуратно собранными валиком, испуганно взглянула на него и поспешно удалилась, по пути еще пару раз оглянувшись, чтобы удостовериться в том, что этот странный тип не гонится за нею. Лэнг с запозданием сообразил, что произнес последние слова вслух.

Убедившись, что он не такой уж ценитель искусства и современная живопись недоступна его разумению, Лэнг перешел в скульптурную галерею к рельефам Микеланджело. Как же они были хороши! Особенно после абстракционистов.

Когда Лэнг вышел из музея и направился в сторону Олд-Бонд-стрит, дождь прекратился. Небо немного просветлело, намекая на то, что рано или поздно на нем появится солнце. Прохожие закрыли зонтики и опирались на них, как на трости, или несли под мышкой.

Снова звякнул дверной колокольчик. Лэнг опять остановился, разглядывая мебель, в ожидании, когда же из-за портьеры появится Дженсон. У большинства предметов были заметны следы машинной обработки дерева, предательски выдававшие поздние копии, изготовленные по большей части в минувшем столетии. Похожее на рыбий скелет кресло в стиле Савонарола[60] наводило на мысль о фабрике 1920-х годов, а не о флорентийских мастерах XV века. Да и когтистые лапы столика под ирландский чиппендейл[61] — этот стиль вошел в моду в 1950-х годах — никак не мог сделать даже самый искусный ремесленник XVIII века. Слишком уж тщательно и одинаково все было вырезано.

Впрочем, эта игра быстро надоела Лэнгу. Он посмотрел на часы и убедился в том, что ждет уже десять минут. Дженсон должен был услышать звонок. Но вдруг у него серьезный телефонный разговор?

— Мистер Дженсон? — позвал Лэнг.

Тишина.

Хозяин должен был находиться здесь. Ведь не ушел бы он, оставив магазин незапертым.

Лэнг еще раз позвал, и опять безрезультатно. Необязательность антиквара начала уже раздражать его.

Рейлли прошел через комнату и отодвинул портьеру.

С потолка свисали две слабенькие, как любят англичане, к тому же покрытые густым слоем застарелой пыли, лампочки без абажуров, освещавшие множество столов, стульев и сундуков, в различной степени пригодных для реставрации. На мебель ненадежно опирались роскошно отделанные пустые рамы, годящиеся для портретов в полный рост. Здесь и близко не было того порядка, который царил в главном зале. От угрюмого сумрака у Лэнга по коже вдруг пробежали мурашки.

Справа сквозь щели закрытой двери пробивался свет. Наверняка кабинет хозяина. Вероятнее всего, Дженсон закрылся у себя и не услышал колокольчика на входной двери. Лэнг побрел на свет больше на ощупь, нежели руководствуясь зрением, уклоняясь от болезненных столкновений с деревяшками, недружелюбно встречавшими его.

Добравшись до двери, он постучал и позвал:

— Мистер Дженсон!..

Вновь не дождавшись ответа, Рейлли постучал еще раз, посильнее, и дверь медленно приотворилась.

Лэнгу не раз приходилось ощущать запах крови, за которым прочно закрепился эпитет «медный». Ему казалось, что лучше говорить «стальной». Этот запах ощущаешь, облизывая лезвие ножа. Но, так или иначе, крови было полно.

Дженсон сидел за столом-бюро, заваленным бумагами. Если бы не кровь, можно было бы подумать, что он задремал, откинув голову на спинку кресла. Кровью были залиты его сорочка, пиджак и брюки. Лужица крови растеклась по столу, другая окрасила дощатый пол. Кровь расплескалась по стене, образовав вызывающее подобие того, что Лэнг только что видел на выставке. В горле Дженсона, под самым подбородком, зияла громадная рана. Глаза, еще не успевшие потускнеть, изумленно взирали на полутемный потолок.

Возле стола стоял раскрытый настежь сейф. Документы, хранившиеся в нем, были вывалены на пол и вообще разбросаны повсюду, в том числе и по столу. Часть из них успела покраснеть, как будто целлюлоза впитала в себя вытекшую из тела жизнь Дженсона. Глядя на все это, можно было подумать, что в последний миг жизни хозяин магазина собрал все свои бумаги и подбросил их в воздух.

Лэнг прислонил зонтик к стене и прикоснулся тыльной стороной ладони к отвисшей челюсти Дженсона. Кожа еще не успела остыть. Смерть наступила недавно. Рейлли с запоздалой тревогой окинул взглядом комнату. Ничего не мешало убийце спрятаться в тени за дверью. То и дело бросая взгляды в ту сторону, Лэнг поспешно просмотрел бумаги, лежавшие на столе.

В основном это были счета. Рейлли сдержал приступ тошноты, внезапно подступивший к горлу из-за резкого запаха крови, и попытался дышать ртом. Скорее всего, он лишь попусту теряет время. Разве могли «они» убить Дженсона и оставить ту самую информацию, которую старались скрыть?

Ответ: не могли. Лэнгу, конечно же, не следовало оставаться тут, дожидаясь прихода следующего покупателя.

Он еще раз напоследок обвел помещение взглядом и вдруг заметил под самым креслом Дженсона клочок бумаги, окрашенный кровью. Тот, кто стоял рядом с несчастным антикваром, не мог увидеть этот обрывок. Лэнг осторожно поднял его, стараясь как можно меньше прикасаться пальцами к крови мистера Дженсона. В наши дни кровь может и убить, если в ней затаился какой-нибудь особо сволочной вирус. Бумага пропиталась бурой жижей и на ней было трудно что-либо разобрать. Транспортная накладная экспресспочты DHL. Лэнг совсем было приготовился бросить бумажку и вытереть пальцы, но вдруг разобрал слово «Пуссен», и всю его брезгливость сразу вышибло напрочь. Это оказался список, часть пунктов которого вряд ли удалось бы прочесть, но Рейлли предположил, что картина являлась частью большой партии антиквариата. Можно было разобрать слово «Пегас» — так называлась фирма-отправитель — и неразборчиво написанный адрес.

Возможно, Лэнг держал в руке бумагу, не имевшую никакого отношения к тем людям, которых он искал, но ведь ему могло и повезти. Интересно, что вероятнее: у Дженсона имелась не одна картина Пуссена или убийца не заметил этого листка? Лэнг, конечно, был далек от мира искусства и еще месяц назад слыхом не слыхивал ни о каком Пуссене, но ведь и накладная лежала так, что человек, стоявший рядом с Дженсоном, вполне мог не заметить ее, особенно если она лежала на столе, а хозяин магазина последним конвульсивным движением смахнул бумажку на пол.

Времени на раздумья у Лэнга не было. Дверной колокольчик брякнул, извещая о том, что кто-то пришел. Или ушел. Убийца имел возможность преспокойно покинуть магазин, а Лэнг никак не мог ему помешать.

Или мог? Сунув окровавленную бумагу в карман, он осторожно вышел в склад-мастерскую. Судя по тому, что творилось в кабинете, тот, кто перерезал глотку Дженсону, должен быть весь перепачкан в крови.

Допустим, убийца не догадается угнать автомобиль или его не поджидает машина у тротуара. Преступника легко будет опознать, если Лэнг успеет схватить его, пока тот не переоделся.

Впрочем, нельзя исключить и того, что данный субъект все еще находится в магазине Дженсона. Мысль об этом заставила Лэнга, направлявшегося к выходу, замедлить шаг и прижаться к стене. Вдруг звонок действительно извещал о чьем-то появлении, а не об уходе убийцы?!

Подойдя к портьере, загораживавшей выход в торговый зал, Рейлли увидел что-то на полу. В первый миг в сумрачном свете ему показалось, что там лежит другое тело. Он на-прягся было, но тут же сообразил, что это всего лишь одежда — перепачканный кровью комбинезон.

Лэнг не сомневался, что наверняка увидел бы его, если бы тот валялся здесь, когда он входил. Рейлли поднял комбинезон и быстро обшарил карманы. Было бы крайне удивительно, если бы он нашел хоть что-нибудь полезное. От мысли о том, что убийца находился здесь и видел, как Лэнг вошел в кабинет, рыба и чипсы зашевелились у него в животе.

Почему же «они» не попытались сразу завершить то, что не доделали в Атланте?

Ответ на свой вопрос Лэнг получил почти сразу же. В торговом зале стоял, настороженно глядя по сторонам, констебль в традиционном кителе, застегнутом на четыре пуговицы, и высоком круглом шлеме. В руке он держал пистолет, направленный на Лэнга.

Увидев оружие, Рейлли прежде всего подумал, что это и есть убийца, успевший переодеться в полицейского. Потом он вспомнил, что лондонская полиция несколько лет назад отказалась от старинной традиции и вооружилась.

— Кто-то позвонил, сказал, что здесь… — Тут глаза парня широко раскрылись, и до Лэнга дошло, что он так и держит в руках окровавленную одежду.

— Послушайте, я не… — начал Рейлли, отлично понимая, насколько жалко звучат его слова.

Судя по тому, как дрожал голос констебля, когда тот заговорил в микрофон рации, прикрепленный к воротнику кителя, он напугался куда сильнее, чем Лэнг.

— Подкрепление сюда, живее! — кричал парень с таким сильным истэндским акцентом, что ему позавидовала бы и сама Элиза Дулиттл[62]. — Быстро подкрепление, черт! Я поймал пидора, который устроил тут мочилово! Олд-Бонд-стрит, номер двенадцать.

Лэнг выронил комбинезон, обличавший его, раздвинул портьеры, отделявшие торговый зал от склада, и попятился. Руки он держал перед собой, чтобы полисмену не померещилась какая-нибудь опасность.

— Я просто зашел сюда и нашел его.

Молоденького полицейского аж трясло от волнения. Дуло его пистолета — Лэнгу показалось, что это девятимиллиметровый «глок», — ходило ходуном.

— Как же! Тогда я, значит, принц-консорт, что ли? Стой, где стоишь, янки, и не дергайся!

Лэнг сделал еще шаг назад и уткнулся спиной в какой-то массивный предмет мебели. Коп медленно двинулся за ним. Может быть, он опасался, что промахнется, когда надо будет стрелять, если отпустит Лэнга слишком далеко. Рейлли просунул руку за спину, пытаясь понять, как обойти препятствие. Его пальцы прикоснулись к одной из тех рам, которые он заметил, когда вошел сюда несколькими минутами раньше.

— Руки вперед, чтобы я видел! — потребовал констебль.

Лэнг был готов поручиться, что здешний коп не станет стрелять без крайней необходимости. Это не Атланта, где такая мысль не могла бы прийти ему в голову. Конечно, Рейлли не собирался позволить арестовать себя, но и не хотел причинять юному полисмену серьезного вреда. Когда Лэнгу удастся доказать свою невиновность — если это вообще получится, — все следы давно остынут. Кроме того, он отлично знал, насколько дерьмовая вещь — уголовная юстиция. Лэнг провел ладонью по раме, а полицейский подошел еще на шаг. Свободную руку он тоже запустил за спину. Рейлли решил, что за наручниками.

— Обе руки, я сказал!

Лэнг глубоко вдохнул, незаметно перенес вес тела на выдвинутую вперед ногу и в следующее мгновение выбросил ногу так, что любая балерина из «Рокетте» умерла бы от зависти. «Глок» вылетел из руки полицейского, громыхнул по полу и отскочил в сторону. Когда полисмен обернулся, чтобы поднять его, Лэнг выхватил из-за спины раму и нахлобучил ее на полицейского. Она идеально подошла по размеру. Парень застыл, держа руки по швам. Они оказались туго зажаты оправой из выдержанного дерева, покрытого позолотой. Теперь констебль мог лишь яростно сверкать глазами.

— Поверьте, я не имею к этому никакого отношения, — сказал Лэнг, направляясь к двери. — Мне нужна лишь возможность доказать свою невиновность.

Судя по выражению лица констебля, тот нисколько не поверил ему.

Лэнг уже слышал приближавшийся звук сирен, какими пользуются полицейские по всей Европе. Они напомнили ему фильм «Дневник Анны Франк»[63]. Он находился в таком положении, что современная полиция была для него ничуть не лучше гестапо. Если Рейлли поймают, то в Освенцим, конечно, не отправят, но все равно упрячут куда-нибудь за колючую проволоку, а там уже «они» разделаются с ним без особых хлопот.

Лэнг вышел на улицу и направился прочь, успешно подавив желание кинуться наутек. Лишь пройдя два квартала, он вспомнил, что забыл зонтик.

6

Лондон, Сент-Джеймс. Через десять минут

В «Стаффорде» его ожидала записка:

Пошла по магазинам. Обед в «Pointe de Tour». Чай здесь в 16:00. Герт

Рядом лежала вырезка из журнала, в которой говорилось, что «Pointe de Tour» — это новый ресторан, расположенный к югу от моста Тауэр. Множество звезд, французская кухня. Дорого.

Он решил, что дожидаться Герт было бы неразумно, и принялся упаковывать вещи. Ему было совестно, но в его планах места для нее не находилось. Лэнга ловко подставили: убили Дженсона и позвонили в полицию, обставив все дело так, чтобы он попался буквально in flagrante delicto[64], как говорят юристы. Вернее, те из них, кто не забыл эту фразу после университета.

Теперь все полицейские Европы кинутся искать его с таким же азартом, как и американские стражи порядка. На зонтике остались отпечатки пальцев, которые приведут в «Фортнум и Мейсон». Путешествующая супружеская чета уже не могла служить надежным прикрытием, тем более что полицейский художник должен был с минуты на минуту закончить со слов констебля изготовление портрета Генриха Шнеллера.

Потом отпечатки попадут в Интерпол… В общем, о герре Шнеллере придется забыть навсегда.

Лэнг забрал все деньги, которые Герт оставила в сейфе, написал ей записку, которую, как он отлично знал, она должна была счесть, мягко говоря, неадекватной, и покинул гостиницу.

Вскоре он оказался возле парка Сент-Джеймс, где задержался на несколько минут близ так называемого Утиного острова, как будто рассматривал там птиц. Вроде бы никто не выказывал интереса ни к нему, ни к тому, что происходит на воде. Дальше Лэнг направился по Уайтхолл, вдоль усыпанного гравием плаца Конной гвардии и мимо Рыцарского фасада Банкетного Дома, где проходили королевские пиры. Когда-то на этом самом месте обезглавили царственного гуляку, монарха, склонного забывать о своих обещаниях, — Карла I. Но сегодня история занимала Лэнга несравненно меньше, нежели вопрос о том, следят за ним или нет.

Конечно, то, что он не видел никого из «них», вовсе не означало, что этих субъектов не было поблизости. Лэнг в полной мере ценил «их» хитрость. Убийца Дженсона вполне мог разделаться с Рейлли в полутемном магазине. Но в стране, где убийства происходят не так часто, как, скажем, в городе Монтгомери, штат Алабама, такой случай вызвал бы куда больше вопросов, чем гибель одного небогатого антиквара. «Они» сделали так, чтобы Лэнг оказался в положении главного подозреваемого.

Когда Рейлли упрячут в каталажку, «они» запросто сумеют отыскать его. Преступная организация, представленная в Европе и Америке, обязательно должна иметь доступ к документам полиции, равно как и в любую тюрьму, куда его могут засунуть. В этом нет никаких сомнений. Куда ему деваться? Ведь никто же не поверит, если человек, подозреваемый в двух убийствах, начнет болтать о заговоре международного масштаба и тайнах, зашифрованных в старинной картине.

Что и говорить, умно…

Лэнг поставил ногу на кстати подвернувшееся невысокое крыльцо и сделал вид, будто завязывает шнурок. Так он мог незаметно для окружающих посмотреть назад. Группа японцев, оживленно щебетавших по-птичьи между собой, непрерывно щелкала фотоаппаратами, снимая все, что оказывалось в поле зрения. Под их прикрытием Лэнг повернул направо, рассчитывая затеряться в суматохе автомобилей, бесчисленных голубей и суетливой толпы на Трафальгарской площади.

У Лэнга все же было одно преимущество, хотя и весьма незначительное. «Они» не знали об окровавленном листе бумаги, на котором было указано название компании, откуда, по всей вероятности, Дженсон получил картину. «Они» убили хозяина магазина, чтобы тот не смог рассказать о том, что знал, и все же просчитались.

На большой, изобилующей магазинами площади Чаринг-Кросс станция метро пряталась у подножия делового здания. Лэнг остановился возле телефона-автомата — ничем не примечательной стальной коробки, точно такой же, какие можно встретить в США. Он подумал, что все старые красные телефонные будки теперь, наверное, украшают американские бары. Ни в каких других местах Рейлли их не видел. Зато теле-фонная книга, в отличие от Штатов, оказалась на месте. Лэнг отыскал нужный номер и набрал его, не забывая присматривать за небольшой сумкой с вещами, которые взял из отеля.

Разговор был очень кратким, но за это время анемичное солнце успело пробиться сквозь тучи. Правда, его появление согревало скорее душу, нежели тело.

Повесив трубку, Лэнг пошел дальше по Стрэнду и вскоре оказался возле увенчанного железным геральдическим грифоном мемориала Темпл-Бар, стоящего на том месте, где изначальный город Лондон соприкоснулся с Вестминстером, после чего Лондоном стали называть уже оба эти поселения. Здесь Стрэнд переходит во Флит-стрит, бывшую еще в недавнем прошлом центром лондонской журналистики.

Но Лэнгу были нужны вовсе не газеты. Кстати, их редакции давно переехали в пригороды: туда и ездить проще, и аренда обходится дешевле, и профсоюзы не так наседают по поводу жалованья сотрудникам.

Рейлли еще раз оглянулся, опасаясь слежки, и свернул на узкую улицу, пожалуй, даже переулок Миддл-Темпл-лейн. Еще более тесный проход вел оттуда в небольшой сквер, окруженный со всех сторон зданиями Темпл-Бара, в которых размещались приемные едва ли не всех лондонских барристеров[65].

Повинуясь памяти, Лэнг поднялся по мраморным ступеням, глубоко и неровно вытертым ногами сотен и тысяч клиентов, надеявшихся найти здесь защиту от несправедливости и имеющих возможность облегчить свои кошельки. Золотые буквы на застекленной сверху двери извещали, что за нею находится барристер Джейкоб Аннулевиц.

Барристер Аннулевиц занимался своими делами в обшарпанной приемной. На двух стульях, обтянутых гобеленом, популярным еще в 1940-х годах, но затертым до такой степени, что узоры было почти невозможно разобрать, громоздились папки с бумагами. Они же были навалены и на видавшем виды столе. Зато другой, стоявший в стороне и принадлежавший секретарю, был на удивление опрятен, хотя и обшарпан. На нем громоздился большой компьютерный монитор — единственная вещь в этом кабинете, напоминавшая о том, что дело происходит в XXI веке.

Впрочем, если юрист и держал секретаря, то на время визита Лэнга ему был предоставлен перерыв.

— Рейлли!

Пожилой человек, показавшийся из-за двери, ведущей во внутренние помещения, был одет в черную мантию, из-под которой выглядывала накрахмаленная белая манишка. Уголки твердого белого воротничка почти упирались в подбородок, а традиционный парик с завитыми волосами красовался на лысой голове, прямо как птичье гнездо на скале.

— Джейкоб! — Лэнг положил сумку и крепко обнял хозяина. — Давно ли ты стал играть в операх Гилберта и Салливана?[66]

Джейкоб чуть отступил, чтобы хоть немного перевести дыхание, и поинтересовался:

— Вижу, ты все так же умничаешь, да?

— А ты все так же защищаешь безнадежное? — ответил Лэнг, указав на мантию. — Что за наряд? Я думал, ты надеваешь его только в суд, да еще, вместе с маской, на карнавал в День Гая Фокса[67].

— А откуда, по-твоему, я мог вернуться как раз перед твоим звонком? Из клуба «Мэйфер»?

— Оттуда вряд ли. Разве что они сильно ослабили требования по приему новых членов.

Джейкоб посторонился и пропустил Лэнга в свой кабинет, маленькую комнатушку, где густо стоял застарелый табачный запах. Виноваты в этом были несколько вересковых трубок, пока что лежавших без дела в пепельнице.

— Этого мы не дождемся, — без тени раздражения сказал барристер. — Как и прежде, женщины, евреи и члены парламента от лейбористской партии не допускаются. Еще нужны рекомендации от пяти членов клуба, причем два из которых должны быть покойниками.

Кабинет Джейкоба был так же захламлен, как и приемная. Адвокат приподнял стопку дел, заглянул под нее, положил обратно и взял другую. Под этой обнаружился небольшой деревянный ящичек, куда он положил парик.

— Клубы! Сынам избранного народа среди джентльменов почти так же трудно, как и раньше.

Лэнг снял бумаги с кресла, обтянутого искусственной кожей, и сел.

— Судя по обхвату твоей талии, за последнее время ты пережил не так уж много погромов. Что-то непохоже, чтобы ты так уж рвался в Землю обетованную.

Джейкоб, сын польских евреев, уцелевших во время холокоста, ребенком оказался в Израиле. Став взрослым, он эмигрировал в Англию и принял британское подданство. После этого Аннулевиц не утратил израильского гражданства, но попал в число первых кандидатов в агенты «МОССАДа», работающие под прикрытием во всех странах, враждебных и дружественных Израилю. Если история и научила евреев чему-то, так это ненадежности союзов с гоями. Потому они одинаково старательно шпионили и за врагами, и за друзьями.

Джейкобу надлежало следить за находившимися в Лондоне дипломатами из арабских стран и передавать своему начальству все получаемые им обрывки информации. Впоследствии они с успехом использовались для плетения затейливой паутины мировой политики. Эти сведения могли передаваться или не передаваться представителям разведывательного сообщества Соединенных Штатов, не имевшим доступа в иракское, иранское или, скажем, либерийское посольства, представлявшие для них особый интерес.

Мало кто знал, что Джейкоб — знаток подрывного дела. Он в совершенстве освоил его во время службы в израильской армии до переезда в Англию. Ходил также неподтвержденный, но и не опровергнутый слух о том, что он проник в тайное убежище одного из самых отъявленных главарей террористов «Хамаса» и начинил гексогеном телефонную трубку. При первом же звонке хозяину дома оторвало голову, прочий же ущерб ограничился расколотым зеркалом на стене. Правда это была или же легенда, но Джейкоб имел репутацию повелителя детонаторов, фокусника пластида.

Американцы и британцы подозревали, что он успел пошпионить и за ними. Все потенциально заинтересованные организации — ЦРУ, ФБР, МИ-5, МИ-6 — сходились на том, что теперь он вышел в отставку, хотя и удивлялись как его решению посвятить старость юриспруденции, которой он увлекался смолоду, так и еще более странному предпочтению, которое Аннулевиц отдал вечной лондонской непогоде перед солнцем Средиземноморья.

Джейкоб открыл небольшую дверь, находившуюся позади его рабочего места. Там обнаружились стол, шкафчик для посуды и газовая горелка, на которой стоял чайник.

— Все так же? Без сахара, но с лимоном?

Лэнг не смог сдержать улыбки.

— Возраст не сказался на твоей памяти.

— Слава богу, пока терпимо. — Джейкоб налил чай в фарфоровые чашки. — Еще помню, кто мне нравится, а кто нет. Зато зрение так ослабло, что я толком не вижу кварталов, по которым прохожу. — Он открыл жестяную коробку и сокрушенно покачал головой. — Увы, печенье закончилось. — Аннулевиц отставил чашку и закурил одну из своих трубок, из которой повалил зловонный дым. — Итак, Лэнгфорд, просвети меня насчет событий последних десяти лет. У тебя должны быть очень веские основания для того, чтобы прилепить эти смешные усы, надуть щеки и надеть кошмарный немецкий костюм.

Лэнг окинул взглядом комнату и прикоснулся пальцем к уху.

Джейкоб кивнул и сказал:

— Кстати, на улице замечательная весенняя погода. Почему бы не выйти с нашим чаем во двор? Вдруг нам повезет, и мы услышим жаворонка… Хотя вряд ли — последнюю такую пичужку я видел в Лондоне много лет назад, умершую от смога.

Солнце светило, но нисколько не грело, и Лэнг зябко поежился, выйдя во двор.

— Если ты думаешь, что твой офис прослушивают…

Джейкоб задумчиво покачал головой:

— Кажется, ваш поэт Роберт Фрост сказал, что кое-кто верит, будто хорошие соседи живут только за надежными заборами. В нашей работе… В нашей бывшей работе залогом добрых отношений служит хорошая прослушка. Если твое управление, МИ-5 и все остальные что-то знают — или так думают, — то они этого не боятся. Поэтому я не возражаю против того, чтобы они слушали, что происходит в моем кабинете. Пусть спят спокойно. Мне больше нечего скрывать. Кроме того, если бы твои соотечественники меня не подслушивали…

— Тебя не было бы в живых, — закончил за него Лэнг.

Несколько лет назад контора Рейлли узнала из телефонной прослушки, что Джейкоб должен оказаться возле израильского посольства как раз в то время, когда террористы «Хамаса» намеревались взорвать там автомобиль, набитый соответствующей начинкой. Они не знали, что здание давно уже было перестроено и укреплено так, что ощутимый ущерб ему мог бы нанести разве что ядерный взрыв. От теракта пострадали бы в основном прилегающие жилые дома. Раньше времени арестовать фанатиков, рассчитывавших таким образом попасть в рай, значило сознаться, что в ряды террористов внедрено немало разведчиков. Лэнгу удалось убедить свое начальство в том, что если Джейкоба разнесет на атомы, то никому никакой пользы не будет, и его осторожно предупредили.

— По всей видимости, не было бы, — согласился Аннулевиц. — А это несколько хуже, чем дожить до старости. Теперь просвети меня: чем таким ты занимался последние десять лет, что боишься, как бы тебя не подслушали?

Лэнг рассказал ему все.

— Прими мои соболезнования. — Джейкоб покачал головой. — Твою сестру и племянника я не знал. А вот Дон… Поэтическое имя. Может быть, ты помнишь: когда вы несколько лет назад приезжали в Лондон, у меня хватило ума спросить, что она в тебе нашла. Очаровательная женщина. Так ты, значит, американский адвокат, и тебя ловят по всему миру за два убийства, которых ты не совершал. Чем же я могу тебе помочь?

Они прогуливались взад-вперед между зданием, отведенным под конторы адвокатов, и Темплом, старинным круглым сооружением. Подойдя к нему, Лэнг вдруг открыл тяжелую дверь и жестом предложил Джейкобу войти.

— Холодно, — признался он. — А там никого нет, и вряд ли кто-то напичкал это здание «жучками».

Темпл ничуть не изменился. Потолок центрального зала, построенного в XII веке тамплиерами — рыцарями ордена Храма Соломона, — опирался на изящные колонны. В середине внутреннего круга распростерлись на вытоптанном известняковом полу несколько рельефных человеческих фигур. Каждая прижимала меч к груди, облаченной в броню. Никаких надписей, позволявших догадаться, кто эти люди, не было. Лэнг всегда думал, что это тамплиеры.

Джейкоб и Рейлли двинулись по кругу вдоль стен, и Лэнг вскоре закончил свой рассказ.

— «Пегас», — задумчиво произнес он. — Единственный имеющийся ключ, который я в состоянии понять. Если эта фирма ведет операции в Европе, то «Эшелон» должен о ней знать.

— «Эшелон»? — Джейкоб остановился. — Ваше Агентство национальной безопасности не передает свою информацию ни в одну из тех организаций, в которые я мог бы обратиться.

Агентство национальной безопасности, иногда именуемое «Эшелоном», было окружено глубочайшей тайной. Вместо оперативников там трудились виртуозы-компьютерщики, их оружием были высокие технологии. Эта структура не занималась активным шпионажем в традиционном смысле этого слова, зато имела близ Лондона строжайше охраняемую станцию спутникового наблюдения, способную перехватывать в Европе любой телефонный разговор, телефакс или послание по электронной почте. Своими данными агентство делилось только с Англией, Канадой, Австралией и Новой Зеландией.

— Конечно, ты же пенсионер, — усмехнулся Лэнг. — К тому же «МОССАД» никогда не встревал в работу «Эшелона» и без веских оснований не станет этим заниматься. А я не буду злоупотреблять нашей дружбой и просить…

— Не мог бы ты получить эту информацию у твоего прежнего начальства или у друзей из МИ-6?

Лэнг покачал головой:

— Мое бывшее начальство не пойдет мне навстречу, тем более этого не сделают парни из лондонской станции. Это отстойник, набитый выпускниками Гарварда и Йеля, которые мечтают только о том, как бы встретиться с кем-нибудь из своих однокашников. — Он наморщил нос, пытаясь сымитировать великосветский британский акцент. — Что касается МИ-6, старина, это ведь того же поля ягоды. Простонародья никто и замечать не хочет, каждый говорит свысока в свой кембридж-оксфордский аристократический нос! А уж иметь дело с презренными янки вообще ниже их достоинства. Нет смысла. Ты же, старина, сам все понимаешь.

Джейкоб хохотнул, вскинул руки, будто сдаваясь.

— Ладно, убедил. Но почему ты считаешь, что этот «Пегас» удастся разыскать через «Эшелон»?

— Потому что они не пропускают ни одной электронной передачи. Благодаря чему, по-твоему, «Боинг» взял верх над «Аэробусом», когда они спорили за несколько ближневосточных стран?

— Лэнгфорд, ты же отлично знаешь, что американским разведслужбам такие вещи строго-настрого запрещены. Они постоянно говорят, что все свои технологические ресурсы используют только для того, чтобы следить за террористами, бен Ладеном, Северной Кореей и за теми, кто поставляет ракеты некоторым арабским странам.

Лэнг картинно закатил глаза.

— Им, конечно же, даже в голову не придет чуть-чуть отступить от этой политики ради того, чтобы вернуть несколько миллиардов долларов американским компаниям.

Джейкоб осмотрелся по сторонам, желая удостовериться, что за время их разговора в церковь никто не вошел.

— Допустим, ты прав. Но как можно выделить из потока единственное имя? Там ведь ежедневно проходят миллионы сообщений.

— Без особого труда. Достаточно указать компьютеру ключевые слова.

— Например, «взрыв»?

— Вот именно. Кстати, это несколько лет назад было. Один ирландский комик гастролировал в Сохо. Он очень волновался и перед первым выступлением позвонил своей подружке в Белфаст и сказал, что, наверное, сорвется. Но это слово, видимо, прозвучало невнятно. Тем, кто слушал, показалось: «взорвется». Не успел он добраться до театра, как тот оцепили, а заодно и еще два квартала. Саперы, собаки, экстренные службы. МИ-5 потом, как всегда, клялась, что это был анонимный звонок.

Джейкоб потер подбородок ладонью. Лэнг отчетливо слышал, как зашуршала густая щетина, отросшая за день.

— Значит, если бы кто-то смог присосаться к «Эшелону», то нужно было бы собирать информацию по ключевому слову «пегас»? Я бы сказал, что ты много хочешь от такой маленькой и нищей организации, как «МОССАД».

— Что маленькая, это верно. Да и нищая, пожалуй. — Лэнг усмехнулся. — Но при этом самая лучшая в мире.

Джейкоб уставился куда-то мимо Рейлли и спросил:

— Получается, что об этой банде, перебившей столько народу, тебе известно лишь то, что она имеет какое-то отношение к «Пегасу»?

— Мне это неизвестно, я лишь подозреваю. — Лэнг сунул руку в карман и показал Джейкобу медальон, снятый с погибшего водителя грузовика. — Доподлинно я знаю только одно. Оба человека, пытавшиеся убить меня, носили одинаковые кулоны — четыре треугольника, соединенных верхушками в центре круга. В такое совпадение я не поверю.

Джейкоб, прищурившись, некоторое время разглядывал медальон, а потом сказал:

— Нет, это не совпадение. Но здесь и не треугольники вовсе.

— Что? — Лэнг аж дернулся.

— Попробуй вписать в круг мальтийский крест.

— Как ты до этого додумался?

— Да вот же они, повсюду, — ткнул рукой Джейкоб.

Лэнг обернулся, подсознательно ожидая, что за спиной окажется очередной убийца, но увидел лишь геометрическую фигуру, вырезанную в камне. За минувшие века контуры рельефа изрядно стерлись, поэтому он не сразу заметил его.

— Мне такое в голову не пришло. — Рейлли почувствовал, что у него отвисла челюсть.

Джейкоб шагнул к стене, провел пальцем по одному из нескольких крестов, заключенных в кольца, и сказал:

— Это же была церковь тамплиеров. В мире их осталось всего две или три. Все прочие были разрушены, преданы запустению, чтобы развалились сами, или перестроены до неузнаваемости. Вполне резонно, что в интерьере использовалась их символика.

— Быть того не может, — пробормотал Лэнг. — Тамплиеры же были воинствующими монахами, их орден должен был защищать паломников в Святой земле от мусульман. А в четырнадцатом веке папа распустил орден.

— Может или нет, но вот перед тобой их символ. — Джейкоб поджал губы. — Точно такой же, как и тот, что ты держишь в руке.

Можно было подумать, что Лэнг сделался путешественником во времени из какой-нибудь плохой научно-фантастической повести. Сейчас окажется, что враг, преследующий его, не кто иной, как Ричард Львиное Сердце.

— Но с какой стати монашескому ордену, существовавшему семьсот, если не восемьсот лет назад, вдруг понадобилась какая-то картина? Даже если тамплиеры существуют, они же должны Богу молиться, а не людей убивать… Что-то я тут смысла не вижу.

— Друг мой, я ведь еврей и мало интересовался историей христианства, — покачал головой Джейкоб. — Знаю только, что многие воинствующие монахи служили своей религии, убивая моих единоверцев. Но у меня есть друг в Оксфорде, в колледже Крайст-Черч, — преподаватель истории Средних веков. На поезде туда можно добраться за час.

— Чудесно. Если не считать того, что мне нужно держаться подальше от вокзалов. Полиция наверняка наблюдает за ними.

— Позвоню ему вечером, предупрежу о твоем приезде. — Джейкоб снова потер подбородок. — Останешься у меня, завтра поедешь на моем «Моррисе». А я попытаюсь к твоему возвращению разузнать что-нибудь у «Эшелона».

Когда они возвращались в контору Джейкоба, Лэнг заметил на скамейке мужчину, читавшего одну из многочисленных лондонских газет. «Убийство в Уэст-Энде» — извещала броская шапка. Трудно было с такого расстояния угадать наверняка, но Лэнгу показалось, что он узнал свою настоящую фотографию — из тех, что хранились в его послужном списке в управлении.

7

Вестминстер. 16:50

Солнце ненадолго окрасило свинцово-серую воду Темзы в оранжевый цвет, по крайней мере, тот участок русла, который инспектор Дилан Фицвильям видел из окна своего кабинета, находившегося на шестом этаже здания Скотленд-Ярда, которое вознеслось над лондонским Бродвеем. Инспектор немного постоял у окна и лишь после этого вернулся к бумагам, лежавшим на столе.

Фицвильям уже четыре года прослужил в отделе розыска полиции Большого Лондона и отлично понимал, насколько маловероятно, что он сможет чем-то помочь тому парню из Америки — как же его зовут? — Морсу, да, точно Морсу из Атланты. Лондонской полиции хватало своих преступников и, в общем-то, было не до того, чтобы искать какого-то типа, которого янки, как он понимал, упустили сквозь пальцы.

А потом это жуткое убийство антиквара Дженсона в Уэст-Энде. Констебль чуть не застал убийцу на месте преступления, любитель каламбуров сказал бы: с окровавленными руками. Удивительно, как этот тип заодно и констебля не зарезал. Описание, которое перепуганный парнишка дал художнику, точь-в-точь подходило к фотографии из находившегося в компьютере запроса на международный розыск, если, конечно, откинуть такие мелочи, как усы и пухлые щеки.

Все-таки компьютер — это неоценимая вещь. Нужно признаться, что Фицвильям ни за что не узнал бы этого парня — он изменился, сделался гораздо старше, массивнее. Профессионально загримировался, между прочим. Но оказалось, что удивляться тут нечему. Из Штатов сообщили, что данный субъект когда-то служил в ЦРУ — то же самое, что МИ-6. Неизвестно, чему нужно сильнее удивляться: тому, что беглый преступник воспитан ведомством «плаща и кинжала», или тому, что ЦРУ в этом призналось. Наверное, кому-то там должно быть очень не по себе из-за того, что один из старых приятелей слетел с катушек и убил двоих ни за что ни про что. С другой стороны, чего тут стыдиться — ведь этот Рейлли давно уже у них не числится.

Компьютеры… Правда, Рейлли опознали бы и без них, обычными полицейскими методами. Без всех этих новомодных штучек сняли с зонта отпечатки пальцев, а Вашингтон подтвердил: они принадлежат Рейлли. Да, с зонтом им повезло, тут ничего не скажешь. Выяснилось, что он куплен сегодня, в «Фортнуме и Мейсоне», расплатились за него кредитной карточкой на имя Генриха Шнеллера, а в «Visa» о таком человеке никто никогда не слышал. Эту деталь Фицвильям решил, как говорят янки, прикопать и втихомолку установить слежение за банкоматами, чтобы узнать, когда и где эта карта выплывет вновь. Еще необходимо позаботиться, чтобы во всех международных аэропортах у каждого копа были портреты герра Шнеллера — и с этими проклятыми усами, и без них.

Фицвильям вздохнул и сел за стол, все еще рассматривая лицо, глядевшее на него с письменного стола. Все-таки в наше время качество печати стало изумительным. Снимок выглядел так, словно мистера Рейлли щелкнули не позднее чем на прошлой неделе, на каком-нибудь семейном празднике. Инспектор отодвинул фотографию и принялся перечитывать материалы, прилагавшиеся к ней.

Этот самый Рейлли уже бывал в Лондоне, и у него здесь имелось немало знакомых. Агент «МОССАДа», по всей вероятности, вышедший в отставку, еще одна немка, с которой он трахался, — шикарная штучка. На фотографии бюст у нее так и рвался из пиджака на свободу. Еще имелся список пабов, куда он заходил выпить пинту пива с той же регулярностью, как и любой нормальный работяга. Фицвильям досадливо наморщил лоб. Сколько же хлопот предстоит! Придется отрывать людей от текущих дел и отправлять их опрашивать всю эту толпу народу.

Он потянулся к телефону. Лучше взяться за дело, не откладывая. Заокеанские братцы ждут, а ведь они терпением не отличаются. Хуже того, там верят собственным фильмам, в которых доблестный Скотленд-Ярд лихо исполняет все, о чем его просят. Инспектор громко хмыкнул и принялся набирать номер. Янки давно уже следовало бы объявить его контору отделом их чертова ФБР.

Тамплиеры: гибель ордена

Повествование Пьетро Сицилийского.

Перевод со средневековой латыни д-pa философии Найджела Вольффе.

3

Когда понадобилось делать припасы для корабля, оказалось, что учение, кое прошел я у келаря, нисколько здесь не помогает. Каждый корабль был десяти родов[68] длиной, а высотой что в носу, что в корме — вполовину меньше. Одна мачта несла один парус[69], а все остальное место занимали никак не меньше сотни человек. На каждого требовалось два барреля воды, соломенный тюфяк, одеяло, кухонная утварь, мясо и пряности, помогающие придать ему свежий вкус, прежде всего имбирь, гвоздика и мускатный орех. Гийом де Пуатье сказал мне, что купцы в Трапани получат за весь этот припас из расчета сорока дукатов на каждого рыцаря.

Еще он сказал мне, что негоже платить за дурное, как за доброе. Сие касалось тюфяков и одеял. За эти вещи купцы требовали по пять дукатов, но они перепродавали нам все то, что покупали вдвое дешевле у людей, приезжавших сюда, посему зачастую постели были грязными, ветхими и полными паразитов.

На верхнем ярусе судна, именуемом палубой, было не в пример лучше, чем на нижнем, где стояли обжигающая жара и духота. Но именно там обретались низкорожденные странники, такие как я и Филипп. Страдал я преизрядно, ибо на нижней палубе везли также лошадей, коров, свиней и другую скотину[70], и смрад от их испражнений был непреодолим.

Дни, проведенные в плавании, были словно нарочно предназначены для испытания моей веры. Корабль качался и переваливался, словно сам диавол тряс его, дабы сронить меня в море, когда дерзал я отойти от моего ложа к борту. Большую часть времени страдал я от болезни, коей, как довелось мне узнать, подвержены едва ли не все, кто впервые оказывается во власти моря. Морские испарения порождают в желудке спазмы, которые не дозволяют принять пищу, предназначенную для трапезы, и заставляют извергнуть то, что человек вкусил прежде.

Столь сильны были мои страдания, что капитан судна, бессердечный низкий человек, наслаждавшийся зрелищем чужих мучений, взял в привычку развлекаться, спускаясь на нижнюю палубу и обращаясь к тем из нас, кому особенно плохо было:

— Не прикажешь ли мясца подать? — Потом он громко хохотал и кричал так, чтобы все слышали: — Им купленное мясо все равно не пойдет впрок. Лучше уж нам самим его съесть, чем дать ему протухнуть.

Однако милостью Господней через некоторое время тело мое обрело невосприимчивость к испарениям моря, порождавшим сию тяжкую болезнь. Слава Небесам и их всемогущему Владыке, кои проявили свое милосердие и избавили меня от страданий, каких я не испытывал дотоле и, как теперь ясно, не узнаю и впредь! Муки, предстоящие мне, имеют иную природу.

Божьим соизволением достигли мы Генуи, там пополнили припасы и двинулись далее во Францию.

Милость Господня избавила меня от болезни и позволила наблюдать за тем, что происходило вокруг. Никогда не было у меня возможности увидеть, как надлежит управлять кораблем. Всего более заинтересовали меня карты, коими руководствовался кормчий. Они были расчерчены линиями, делящими часть земного круга на квадраты[71]. На них же, ночами наблюдая за звездами, кормчий указывал место в море, где мы пребывали в тот миг по отношению к суше. Карты сии привели меня в замешательство, ибо не знал я, Божьим ли дозволением их создавали[72].

Мне еще предстояло усвоить, что рыцари Храма делали для себя исключения даже из числа Господних повелений.

Сошли мы на сушу в Нарбонне, что лежит в части Бургундии, именуемой Лангедоком. Удаляясь от моря, въехали мы в долину, где почва была столь же белой, как сюрко наших рыцарей. По левую руку от нас река Сал несла воды свои в океан, с коим мы недавно расстались.

Чем дальше мы двигались, тем виднее становился большой замок[73], воздвигнутый на вершине горы по ту сторону реки. Узнал я, что твердыня сия, именуемая Бланшфор, принадлежит тамплиерам с тех пор, как род, носящий это имя, передал ее в руки Гуго де Пейна, Великого магистра ордена нищенствующих рыцарей Храма Соломона, в тот год, когда возвратился он из Святой земли[74].

— Бланшфоры были поистине преданными слугами Господа, — сказал я Гийому де Пуатье, когда он рысью проехал в арьергард нашего каравана, дабы убедиться, что мы с Филиппом не отстаем. — Такой дар ордену, как это прекрасное поместье, Небеса, конечно же, не оставят без должной награды.

Рыцарь склонился с седла, дабы проверить завязки груза одной из вьючных лошадей, и промолвил:

— Еще аббатство в Але и братский корпус в Пейроле. Магистр де Пейн и впрямь был настоящим богачом.

— Вы хотите сказать, что орден владел многими богатствами?

Он молча посмотрел на меня и ответил не сразу:

— Нет, юный брат, этих слов я не говорил. Эти земли были подарены магистру де Пейну лично, и орден мог пользоваться ими лишь с его разрешения.

— А как же обет бедности?

Рыцарь покачал головой:

— Лучше вспомни об обете смирения, который запрещает задавать неподобающие вопросы.

Он удалился, оставив меня размышлять о том, как же член священного ордена может владеть богатствами наподобие тех, о которых я только что узнал. Так я снова убедился в том, что монашеские обеты не являются для членов этого ордена главными и непререкаемыми.

На ночь мы остановились лагерем близ деревни, носившей имя Серр. Назавтра, при свете дня, мы переправились через реку и двинулись в обратном направлении. Нельзя было не заметить, что солнце светит слева, тогда как накануне оно было справа.

— Неужто мы возвращаемся туда же, откуда шли другим путем? — спросил я у одного из старших оруженосцев.

— Точно. Сейчас мы идем на юг, а вчера продвигались на север, — подтвердил он. — Ближе, чем возле Серра, брода не найти. А теперь мы отправимся в замок Бланшфор.

Вскоре наш путь пошел в гору. Там, где земля не была прикрыта травой, виднелась почва того же белого цвета, как и повсюду в этой местности, начиная от самого моря. На ощупь она походила на глину, и я гадал тогда, что же может произрастать на этих землях, столь непохожих на суглинистый черный гумус Сицилии.

Достигнувши верха, мы остановились перед высокой белокаменной стеной. Рыцари, коих мы сопровождали, стали о чем-то переговариваться со стражами, стоявшими на крепостном валу. Их слов я понять не мог. Пока шел разговор, я разглядел, что стены сложены не из кое-как подобранных по размеру валунов, как в том аббатстве, где я недавно обитал, а из аккуратно отесанных, почти одинаковых по размеру камней, причем каждый надежно опирался на лежавшие снизу. Позднее я узнал, что умение так строить мы позаимствовали у сарацин[75].

Над величественными воротами возвышался портал из чистого травертина шириной в добрый род[76], на коем было высечено изображение вставшего на дыбы крылатого коня. Детали оного были столь тщательно выполнены, что я не удивился бы, если бы сей конь оторвался от камня, в коем был заключен. Мне доводилось видеть фигуры, вырезанные в камне на древних зданиях, воздвигнутых язычниками в незапамятные времена, ибо не везде и не все еще Святая церковь заменила христианскими реалиями, но я никак не ожидал, что такое может осенять вход в место, освященное присутствием воинствующих монахов.

— Это Пегас, мифический конь греков, — объяснил Гийом де Пуатье. — Символ нашего ордена.

Мое смирение снова отступило перед любопытством.

— А разве иметь в таком месте языческий символ — это не кощунство?

Рыцарь не возмутился моей наглости, а, напротив, улыбнулся и пояснил:

— Господь наш запрещал поклоняться таким созданиям, а не любоваться ими. Кроме того, Пегас напоминает нам о нашем ничтожном начале.

Мне трудно было понять, каким образом у ордена, владеющего такими вот замками, начало может быть иное, кроме как царственное.

— Как же это так, господин?

Он откинулся в седле, не сводя глаз с каменного изображения коня, и промолвил:

— Когда наш орден только зародился, мы не могли приобрести достаточно лошадей. Если двоим братьям требовалось отправиться в одну сторону, они ехали на одном коне. В песках Святой земли белые сюрко развевались на ветру. Если смотреть издали, казалось, будто скачет крылатый конь. С тех пор эмблема напоминает нам о смирении и бедности, кои есть главные добродетели нашего ордена.

Я успел обратить внимание на то, что если орден и придерживается каких-то добродетелей, то не этих, но на сей раз предпочел прикусить язык.

Но тут с грохотом поднялась решетка ворот, и мы въехали за стены, во двор, напоминавший не о скромной обители вроде той, из которой я недавно отбыл, а о покоях знати, куда мне доводилось изредка попадать, когда я вымаливал милостыню для аббатства или же сопровождал братьев, выполнявших возложенные на них обязанности. Не было там ни одной непривязанной лошади, осла или еще какой животины и отнюдь не пахло скотным двором. Напротив, нас приветствовал аромат апельсиновых деревьев, равно как и розмарина, тимьяна и лаванды, произраставших на любовно возделанных клумбах, расположенных с южной стороны обители, дабы цветы получали сколько возможно солнечного тепла.

Дорожки, образовывавшие крест, делили двор на четверти, а там, где они встречались, возвышался с изумительным искусством вырезанный из камня фонтан со звонко поющими струями. Окружала двор аркада, под колоннами которой властвовали тень и прохлада.

Окна отнюдь не были защищены ставнями от стихии, но забраны стеклами. Такую роскошь я видел лишь в кафедральном соборе города Салеми, неподалеку от которого родился.

Внутри все было богато украшено венецианскими шелками и фламандскими гобеленами и освящено присутствием поразительных реликвий: кусочком иссохшей плоти святого Лаврентия, пусть даже обратившимся в прах за время, прошедшее с его мученической кончины, рукой святого Георгия, ухом святого Павла и одной из тех чаш, в коих содержалась вода, превращенная Господом нашим в вино.

Блюдя обычай прежнего моего ордена, по завершении странствия направился я в церковь, дабы возблагодарить Всевышнего за благополучное прибытие. Каково же было мое удивление, когда узрел я, что храм совершенно круглый, а не такой, какими я привык видеть церкви. Впоследствии узнал я, что сию форму имеют все соборы тамплиеров, ибо таким был Храм Соломона в Иерусалиме. Потолок поддерживали колонны из серпентина и красного мрамора. Алтарь находился посередине — блок чистейшего, без единой прожилки, белого мрамора, покрытый изумительно искусной резьбой, изображавшей всяческие виды Святого города. Крест, возлежавший на алтаре, ярко отражал огни доброй сотни свечей. Да оно и неудивительно, ибо крест был сработан из чистого золота. Одно это церковное помещение стоило куда больше, чем все аббатство, в котором я вырос.

Но чудеса на этом не закончились. По случаю возвращения своих братьев обитатели сего изумительнейшего места устроили пир, куда были допущены даже скромнейшие из оруженосцев, такие как Филипп и даже я. Впервые в жизни довелось мне вкусить миног, куропаток и баранину, а запивалось все это вином столь крепким, что у меня голова закружилась.

Все было так, как обещал Гийом де Пуатье, а то и лучше. О яствах я уже писал. Отведенная мне келья оказалась вдвое больше, чем та, в коей жил я в прежнем своем аббатстве, а ложем моим служил мягкий тюфяк, набитый свежей соломой и покрытый шерстяным одеялом.

О, если бы я столь же тревожился о своей душе, сколь о плоти! Возможно, тогда не оказался бы я в том скорбном месте, где обретаюсь ныне.

Глава 2

1

Лондон, Сент-Джеймс. 16:00 того же дня

Герт еще раз прочла записку, потом скомкала ее и кинула в корзину для мусора.

Подонок! Женщина с силой швырнула сумочку через всю комнату и с удовольствием услышала, как та шмякнулась о стену. В Италии она не только спасла его драгоценную задницу, но и пустила в ход свои связи; кстати, собственные деньги тратила, чтобы он смог попасть в Лондон.

Как же Рейлли отблагодарил ее? Бросил, как дешевую шлюху!

Она чуть не пожалела, что так и не научилась плакать, настолько больно и обидно ей стало. Сев на край кровати, Герт закурила и уставилась на струйку дыма, поднимавшуюся к потолку.

Впрочем, уже через несколько минут рациональная часть ее натуры, естественно, взяла верх над эмоциональной. Лэнг ведь ничего ей не обещал, более того, изо всех сил старался отговорить ее от поездки. Типично мужское поведение. Он галантно заботится о том, как бы не подвергнуть даму опасности, но совершенно не думает о том, что кто-то должен был бы прикрывать его со спины. Старомодный мужской шовинизм. Пусть очень даже милый, но ведь самый верный путь угробить себя.

У него это вполне может получиться.

Она и сейчас, давно не практикуясь, стреляет гораздо лучше, чем Лэнг в свои молодые годы, к тому же прекрасно осведомлена о современном состоянии своей профессии. Но важнее всего то, что противники, кем бы они ни были, по всей вероятности, не в курсе насчет ее участия в игре. Теперь, когда фотографии Рейлли появились на первых полосах газет, прикрытие в виде супруги, сопровождающей его, нужно ему как никогда.

Мужчины вообще, Лэнг в частности, бывают иной раз просто непроходимо глупы. От этой мысли ей стало немного лучше.

Нет, Лэнгфорд Рейлли, без меня ты не обойдешься. Да, Schatz[77]. А то, что ты такой Dummkopf[78], ничего тут не меняет.

Герт потянулась было к телефону, стоявшему на тумбочке по другую сторону кровати, но тут же одернула себя. Она поднялась, погасила сигарету в пепельнице и вышла из номера, пытаясь припомнить, где же поблизости видела телефон-автомат.

2

Оксфорд. 10:00, на следующий день

Следующим утром, довольно поздно, Лэнг, сидевший за рулем старенького «Моррис Минора», съехал с шоссе М40. Шестьдесят миль, отделяющих Оксфорд от Лондона, он преодолел благополучно, насколько это возможно в машине размером с коробку из-под ботинок. Совсем маленькую. Единственной неприятностью, если не считать судорог в тех мышцах, о существовании которых он прежде не имел никакого представления, был метеоризм, никак не желавший прекращаться. Причиной его послужили блюда индийской кухни, которые Рейчел, жена Джейкоба, решила приготовить по случаю приезда старого друга. Когда-то среди разведчиков разных стран она считалась едва ли не худшим кулинаром, однако всегда страстно любила готовить. Чтобы отказаться от ее приглашения на обед, некоторые умники порой прибегали к самым разнообразным хитростям, многие из которых стали со временем передаваться как анекдоты.

Накануне вечером она приготовила нечто вроде бомбейского алу — острое блюдо из картофеля. Поданное с пылу с жару, оно успело обжечь вкусовые сосочки на языке Лэнга, что не позволило ему в полной мере ощутить глубину краха последнего кулинарного эксперимента хозяйки. Так что Рейлли удалось отделаться легко — только газами в кишечнике.

Название Магдален-бридж следовало, со свойственной британцам нелюбовью к согласным, произносить как «модин». Впрочем, как ни называй этот мост, с него Лэнгу открылся вид на скопище нежно-медовых шпилей и готических башен, носивших название Оксфорд. Этот пейзаж оставался практически неизменным почти полтысячи лет. Город, конечно, менялся, в частности, здесь находился автомобильный завод «Ровер». Все же в нем сохранялся средневековый дух, который все его обитатели — горожане, профессора и студенты — старались хранить и поддерживать.

В отличие от американских университетских городков, в Оксфорде располагалось множество высших и средних учебных заведений, существующих более или менее независимо. Колледж Крайст-Черч был среди них одним из старейших и крупнейших.

Совсем рядом с Эбингтон-роуд Лэнг отыскал место, где можно было бы приткнуть машину среди велосипедов, самого популярного транспортного средства в Оксфорде, и вошел в Том-Квад, самый просторный из «квадратов» — дворов между учебными корпусами, — названный так в честь большого звучного старинного колокола, до сих пор отбивающего часы. Британцы любят не только проглатывать звуки в словах, но и давать имена башням и колоколам.

Перед выездом Лэнг записал указания Джейкоба и сейчас, перечитав их, направился по одной из дорожек, рассекавших гигантским крестом газон с аккуратно подстриженной травой. На противоположной стороне двое молодых людей перебрасывались тарелкой «фрисби».

Рейлли прошел под аркой и поднялся по ступенькам, глубоко вытоптанным за несколько столетий ногами бесчисленных студентов. Точно такие же были в офисе Джейкоба, но там ходили юристы и их клиенты. Пройдя по полутемному коридору, Лэнг обнаружил потускневшую табличку, извещавшую о том, что он стоит перед кабинетом Хьюберта Стокуэлла с кафедры истории. Едва Рейлли поднял руку, чтобы постучать, как дверь резко распахнулась и ему навстречу вышла молодая женщина, несущая в обеих руках целую кипу книг и бумаг. Она удивленно взглянула на Лэнга и поспешила к лестнице.

Рейлли подумал, что выражение ее лица не могло иметь никакого отношения к проблемам его кишечника.

— Входите-входите, — произнес изнутри громкий, хорошо поставленный голос. — Не стойте в дверях.

Лэнг повиновался.

В первое мгновение ему показалось, что по комнате только что пронесся торнадо. Повсюду, даже на полу, валялись бумаги, книги и журналы. Этим помещение очень походило на кабинет Джейкоба. Имелся здесь и свой специфический запах старой залежавшейся бумаги, знакомый Лэнгу по нечастым визитам в судебный архив. Возвышение, на котором громоздилось особенно много бумаг, Лэнг не без труда опознал как письменный стол. За ним сидел круглолицый бородатый человек в очках с толстой роговой оправой, который мог бы с успехом сыграть роль Криса Крингла[79], не успевшего постареть.

— Вы, как я понимаю, и есть тот самый друг Джейкоба, — сказал он. — Для того чтобы быть моим студентом, вы, пожалуй, староваты.

Лэнг протянул руку, которую хозяин кабинета словно не заметил, и назвался:

— Лэнг Рейлли.

— Хьюберт Стокуэлл, — ответил сидевший за столом мужчина, не вставая. — Очень приятно и т. д. — Он попытался было сказать что-то еще, но осекся, сморщил нос и чихнул. — Чертова старина! Сквозняки, сырость, холодные каменные полы. Просто удивительно, как это мы все еще не перемерли от воспаления легких!

Стокуэлл извлек не самый чистый носовой платок и вытер кончик носа. Свою тряпицу он убрал настолько быстро, что Лэнг не мог бы поручиться, что вообще ее видел. Он сразу понял, что играть в наперстки с этим профессором было бы рискованно.

— Значит, вы и есть тот парень, которого интересуют тамплиеры?

— Насколько я понимаю, вы специалист по ним.

— Чушь, — возразил Стокуэлл, хотя, похоже, принял комплимент не без удовольствия. — Впрочем, они успели наследить как раз в том периоде истории, о котором я действительно кое-что знаю. Вы ведь янки, верно?

Резкая перемена темы разговора заставила Лэнга «переключить передачу» в мозгу и лишь потом ответить:

— Вообще-то, я из Атланты, а там очень многие обиделись бы на такое обращение. Это связано с неким генералом-янки, который неосторожно обращался с огнем.

Стокуэлл качнул головой и стал похож на одну из тех куколок-сувениров, какие раздают первым пяти тысячам зрителей, поднимающихся на трибуны стадиона перед началом бейсбольного матча.

— Как же, как же… Шерман. «Унесенные ветром» и все такое. Простите, не хотел обидеть.

— А я нисколько не обиделся. Так вот, о тамплиерах…

Профессор вскинул руку и прервал посетителя:

— Я тут вовсе ни при чем, старина. У меня был коллега, Вольффе, Найджел Вольффе. Он сходил с ума от этих ребят, переводил какой-то манускрипт, каракули, вроде бы написанные одним из тамплиеров перед казнью. Тот бедолага там просил милости у Бога, признавался в грехах, каялся, в общем, все, что полагалось в средневековой церкви, насколько я понимаю.

— Да и у самых что ни на есть современных католиков, — добавил Лэнг.

У Стокуэлла на мгновение отвисла челюсть, а очки сами собой соскользнули на кончик носа.

— О, я вовсе не хотел…

Лэнг улыбнулся, давая понять хозяину кабинета, что тот может разговаривать с ним совершенно спокойно, как один антипапист с другим.

— Вы сказали, что у вас был коллега…

Стокуэлл тяжело вздохнул и подтвердил:

— Совершенно верно, в прошедшем времени. Бедняги Вольффе с нами больше нет. Потрясающий парень, в вист играл как бог. Настоящая трагедия!

Лэнг почувствовал холодок, порожденный отнюдь не пресловутыми сквозняками, на которые жаловался Стокуэлл.

— Насколько я понимаю, мистер Вольффе…

Стокуэлл чихнул, повторил свой эффектный трюк с платком и поправил:

— Доктор Вольффе.

— …Доктор Вольффе умер не естественной смертью.

Стокуэлл уставился на Лэнга, его брови соприкоснулись, как спаривающиеся гусеницы.

— То есть?

— Я спросил, как умер доктор Вольффе. Вероятно, несчастный случай?

— Да-да. Вы, наверное, читали или видели по телевизору?

— Конечно.

Профессор повернулся и уставился в единственное окно, имевшееся в этой захламленной комнате. На лице у него появилось такое выражение, будто ему страстно захотелось выбраться на улицу и поиграть.

— Сказали, что он, по всей вероятности, вскипятил чай и не закрыл газовую горелку. Взрывом выбило стекла чуть не по всему «квадрату».

— А потом случился пожар.

Стокуэлл не без усилия оторвался от вида за окном.

— Редкостная у вас память, мистер…

— Рейлли.

— Да-да, Рейлли. Удивительно, как вы запомнили то, что несколько месяцев назад промелькнуло в газетах и на телевидении.

Лэнг оперся о стол, заваленный бумагами, подался вперед и спросил:

— Его труды о тамплиерах тоже сгорели?

Санта-клаусовская физиономия Стокуэлла сделалась скорбной. Утрата научного труда явно печалила его куда сильнее, чем гибель коллеги.

— Боюсь, что да. Оригинал рукописи, рабочие материалы — все, кроме первых набросков.

Неужели выяснится, что Лэнг не зря предпринял эту поездку?

— Где же могут быть эти наброски?

— В университетской библиотеке.

— Вы хотите сказать, что я могу запросто прийти туда и прочитать их?

Стокуэлл встал и осмотрелся по сторонам, сделавшись очень похожим на ребенка, который пытается вспомнить, где же оставил свои санки.

— Не совсем так. Получить их должен я. Бедняга Вольффе передал копии мне, просил помочь. Он никогда не умел доводить свои работы до ума. Я как раз этим занимался, когда… Теперь-то ему с публикацией спешить некуда, верно? Я оставил распечатки в своем шкафу, решил, что со временем закончу работу и посвящу ее его памяти. Так что, пойдем?

Лэнг изрядно удивился бы, если бы достопочтенный профессор носил не твидовый пиджак с кожаными вставками на локтях, а что-нибудь другое. С вешалки, прибитой возле двери, он снял твидовую же кепку. Стандартное академическое обмундирование.

Уворачиваясь от велосипедистов, они свернули на Кэтт-стрит и оказались перед массивным зданием Бодлеанской библиотеки, выстроенным в XIV веке. Здесь хранились оригинал Великой хартии вольностей, бесчисленное множество иллюстрированных манускриптов и, самое меньшее, по одному экземпляру всех книг, когда-либо напечатанных в Великобритании.

Стокуэлл указал на соседнее круглое здание, увенчанное высоким куполом, в пышном стиле классического итальянского барокко, с пилястрами, обрамляющими высокие окна.

— Библиотека Радклиффа, — пояснил он. — Читальный зал. Подождите меня там, а я пока подберу материалы Вольффе.

Лэнг распахнул тяжелую дубовую дверь. Как ни странно, она оказалась высотой не более пяти с половиной футов, и ему пришлось пригнуться, чтобы войти.

«Любому, кто не верит в эволюцию, достаточно два-три раза разбить голову в средневековом дверном проеме, и все сомнения сразу из головы вышибет», — мрачно подумал Рейлли.

В главном читальном зале вдоль стен стояли дубовые столы, сделанные под старину, хотя и вполне современные. Посреди зала в накрытых покрывалами стеклянных шкафчиках хранилось кое-что из главных ценностей библиотеки. Свет ламп, висевших под потолком, казался совсем тусклым и смешивался с дневным, пробивавшимся сквозь помутневшие стекла окон. Тишина ощущалась прямо-таки физически. Лишь изредка безмолвие, пропахшее вековой пылью, нарушал шелест переворачиваемой страницы или попискивание ноутбука. Резкая колика в желудке напомнила Лэнгу о том, что хорошо бы поискать мужскую комнату, удобства, как выражаются некоторые. Здесь никак нельзя было рассчитывать на то, что ему удастся выпустить газы и ускользнуть незамеченным. В зале было, пожалуй, тише, чем на кладбище.

Дожидаясь Стокуэлла, Лэнг рассматривал содержимое застекленных витрин, заботливо укрытое от света. Попадавшиеся изредка латинские фразы он воспринимал как привет от старых друзей, но большая часть текстов была написана на саксонском, нормандско-французском или еще на каких-то вовсе не известных ему языках.

Рейлли разглядывал богато иллюстрированную миниатюрами, украшенную затейливыми буквицами Библию на гэльском, как он предположил, языке, и тут рядом с ним совешенно неожиданно, будто свалившись из каминной трубы, появился профессор. В руке он держал пачку бумаг. Сразу протянув ее Лэнгу, сказал:

— Вот. Когда закончите, закиньте все это добро ко мне в кабинет, лады?

— Спасибо. — Рейлли взял бумаги и пробежал взглядом первую страницу.

— Пустяки. — Стокуэлл уже направлялся к двери. — Друзья Джейкоба — мои друзья, и все такое.

Лэнг сел за ближайший стол и углубился в чтение. У него вновь больно кольнуло в животе. Но теперь уже стряпня Рейчел была тут ни при чем.

Тамплиеры: гибель ордена

Повествование Пьетро Сицилийского.

Перевод со средневековой латыни д-ра философии Найджела Вольффе.

4

Вскоре по прибытии в Бланшфор я утратил свой статус послушника и, принеся обет, сделался братом ордена нищенствующих рыцарей Храма Соломона. Как мне теперь стало понятно, я утратил также свою невинность и веру.

В полном соответствии с данными мне заверениями я дважды в день ел мясо и столько же раз в неделю мылся, вплоть до наступления Дня Всех Святых. Потом воздух сделался столь холоден, что мытье стало опасным, и я вновь предоставил свое тело паразитам, исконно обитавшим на нем. Но даже сие малое лишение оказалось незначительным, ибо мне дозволено было еженедельно переменять одежды[80] на чистые, что избавляло меня от изрядной части мелких мучителей.

Не только чрево мое по причине еды, куда более обильной, нежели у прочих, посвятивших себя служению Господу, сделалось больше, но и познания мои приросли весьма заметно. Теперь-то я знаю, что мне следовало помнить о том, каков был первородный грех Евы, возжелавшей запретного знания, но, как и у нее, мой разум был охвачен неодолимым вожделением. Чрезмерная тяга к знаниям, причем не только запретным, может быть столь же смертоносной, как и плотское вожделение, но, увы, сие открылось мне слишком поздно.

В замке имелась библиотека, равной которой я никак не мог себе представить. Такая могла быть разве что у нашего святого отца в Риме. Дотоле я видел лишь несколько манускриптов, где словесами и картинами излагалось Священное Писание. В собрании же братьев имелось множество разноцветно изукрашенных томов, в которых текст походил на множество червяков. Сие, как сказали мне, была мудрость древних, сохраненная безбожными сарацинами.

Когда же я спросил, как же труды язычников и еретиков попали в обитель, осененную святым крестом, мне было сказано, что здесь дозволено хранить многие писания, запретные для большинства христиан. Да и впредь мне очень часто приходилось слышать, что законы, по которым живет весь христианский мир, не столь строги к рыцарям Храма.

Исполняя обязанности писца и счетовода, я сделал и другое открытие. Братья создали систему, позволяющую христианину, отправляющемуся в паломничество, сохранить свои деньги и воспользоваться ими, буде возникнет нужда. Паломнику над-лежало сдать некую сумму золотом и серебром в любую обитель тамплиеров и получить взамен кусок пергамента, на коем записаны были его имя, величина вклада и тайный знак, ведомый только братьям. Ежели паломник с таким пергаментом явится в любую другую обитель, хоть в Британии, хоть в Иберии, хоть в германских княжествах, ему там выдадут все то, что он поручил тамплиерам, отправляясь в путь. Тем самым пилигрим избегал повсеместной опасности быть ограбленным разбойниками на трактах или пиратами на морях[81].

Ради сего тамплиеры изготавливали специальный пергамент, и паломник, желающий воспользоваться столь заманчивою услугою, должен был заплатить за него определенные деньги. Сие показалось мне похожим на грех ростовщичества, запретный для христиан, но разрешенный рыцарям. Но еще хуже было то, что тамплиеры и впрямь ссужали деньги в рост, как и язычники-израильтяне[82].

Но еще больше удивляли меня деньги, регулярно поступавшие из Рима. В сокровищнице обители тамплиеров хранились несметные богатства. Они тратились не на попечительство над бедными, а на покупку земель, оружия и удовлетворение всяческих прихотей, какие приходили в головы братьям. Даже и при этом изрядная часть щедрых даяний Святого престола не растрачивалась, но сохранялась для целей, кои лишь сейчас начали открываться моему пониманию.

Поначалу я страшился за свою душу, понимая, что грех чревоугодия может принимать разные формы, сочетаться с тягой к безудержному мотовству. Решившись спросить об этом Гийома де Пуатье, я отвлек его от игры в кости, коей он развлекался в обществе других рыцарей. Нельзя не признаться, что на азартные игры, еду и питие вина рыцари тратили куда больше времени, чем на упражнение с мечами, пиками или длинными копьями.

Он упомянул сразу нескольких святых и пожелал провалиться в ад деревянным кубикам с размеченными гранями, которые рыцарь и его товарищи постоянно катали, ставя деньги на кон.

— Ах, Пьетро, юный брат мой, — сказал он, выдыхая пары, насыщенные запахом порождения виноградных лоз. — Я вижу тревогу на твоем лице. Не дерзнули ли цифры выйти из-под твоей власти?

Эти слова вызвали у его компаньонов бурю веселого смеха.

— Нет, — важно ответил я. — Но меня одолевает такое любопытство, что дольше молчать я не в силах. Святой отец шлет нам, как и прочим обителям Храма, великие богатства. Мне говорили, что все, принадлежащие к Святой церкви, должны сами отправлять в Рим посильную лепту, дабы помочь тем самым нашему понтифику. Теперь я вижу, что это не так.

— Когда наш орден только зародился, мы существовали лишь благодаря заботливой поддержке из Рима, позволявшей нам приобретать снаряжение и противостоять неверным, — ответил рыцарь.

— Но ведь Святая земля, по непостижимой воле Господа нашего, утрачена, — возразил я. — Орден больше не может ни защищать паломников, направляющихся в Иерусалим, ни воевать отсюда с сарацинами.

Он кивнул, указал на ближайшее окно.

— Видишь Серр? А с другой стороны находится Ренн. Святой отец пожелал, чтобы мы защищали эти города. За это он изволит награждать нас.

— От чего защищать? — спросил я. — Поблизости нет никаких вражеских армий, а времена варваров давно прошли[83].

— Думать ты можешь так, как хочешь, — сказал он. — Но негоже нам оспаривать приказы Рима. Если это не гордыня, то что тогда?

Я понял его намек, и щеки мои вспыхнули от стыда. Он же положил руку мне на плечо и продолжил:

— Кроме того, враги не всегда воюют армиями. Здесь некогда обитали злостные еретики — гностики и катары[84], которые представляли для Святого престола даже большую опасность, нежели любая вооруженная толпа, и низвергли бы его, если бы смогли.

— Мы должны охранять Карду от их последователей, — вмешался в разговор Тартус, немецкий рыцарь.

— Но ведь это же пустая и дикая гора! — удивился я.

Гийом де Пуатье взглянул на своего собрата-рыцаря с явным неудовольствием.

— Совершенно верно. Боюсь, что брат Тартус чрезмерно почитает вино, дарованное нам Господом. Мы охраняем города, а не безлюдные горы.

Тартус, как показалось мне, намеревался что-то еще сказать, но передумал. Я же понял, что за всем этим кроется какая-то тайна, которую мне знать не следовало. Чтобы вызнать ее, мне требовалось отыскать отправную точку. Если бы я остановился на этом или обратился бы к помощи Господа, вместо того чтобы полагаться на самого себя!..

При первой же возможности я направился в библиотеку, дабы выяснить, кто такие были катары и гностики.

Узнал я, что ереси сии ведут свое начало со времени Вселенского собора, проходившего в Никее[85], на коем истинная Церковь канонизировала четыре книги Святого Евангелия, а прочие отринула. Среди отвергнутых была книга Фомы, в коей говорилось, что Иисус повелел ученикам после смерти Его принять главой своим Иакова[86].

Фома, как, несомненно, явствует, был тем самым усомнившимся, что дерзнул прикоснуться к ранам Господа нашего. Из его неверия и родилась презренная ересь катаров и гностиков, которые, хотя и с иными совсем целями, отринули Священные Писания, многие из коих были начертаны кровью мучеников[87].

Поначалу никак не мог я выяснить, каким же образом еретики обрели здесь, в Лангедоке, столь сильную поддержку, что для борьбы с ними потребно стало держать в этой земле рыцарей, обходящихся столь дорого.

Через несколько дней нашел я ответ в манускрипте, отнятом, судя по всему, у одного из еретиков-гностиков прямо перед тем, как тело его отправилось на костер, а душа — в ад. Не скрепленный в тетрадь, а начертанный на едином свернутом куске веленевого пергамента[88], манускрипт сей по словесности своей был прискорбно плох, почерк выдавал неумелого писца, а чернила преизрядно выцвели. Если бы не попустил я любопытству своему взять верх над моим молитвенным рвением, то уразумел бы, что диавольские сии письмена сам нечистый вложил в мои руки точно так же, как соблазнил он многих опрометчивых обещанием многих знаний, ибо писания сии жестоко оскорбляли весь христианский мир.

Гностик, составивший злокозненные писания, скрыл свое имя, однако же поведал о том, что начертано было до него, и кратко переложил суть тех писаний с древнееврейского и арамейского. Сообщал же он о следующем.

После распятия Господа нашего Иосиф Аримафейский[89], бывший братом Иисуса, и Мария Магдалина, бывшая женою Иисуса[90], страшась жестоких гонений, удалились на дальнюю окраину Римской империи, которая звалась тогда Галлией. В местности той обреталось и некоторое количество иудеев, среди которых был и сосланный Ирод Антипа[91]. Из скарба у них было с собою лишь то, что могли они унести в руках. В имуществе их имелся большой короб, назначение коего они держали в секрете и сокрыли его в холмах близ реки Сенс и горы, именуемой Карду. О ней и упомянул Тартус, говоря о том, что охраняли братья.

Далее шло перетолкование писаний столь еретических, что я не осмелюсь даже назвать их, дабы не обречь мою душу на вечные муки таким кощунством. Однако же я вновь отыскал Гийома де Пуатье и пересказал ему кое-что из прочитанного мною, хотя и не то, за что оказался бы навеки проклят, ежели бы произнес это. Он не выказал никакого неудовольствия и сказал лишь, что бредни безумцев никак не связаны с нами и нашим долгом любить и защищать единственного истинного Бога.

Но, к горести моей, привелось мне узнать, что связь тут имелась.

Глава 3

1

Оксфорд

Лэнг сразу понял, что держит в руках смертный приговор, который Вольффе собственноручно выписал себе, — то, из-за чего «они» убили его. Подумав об этом, он невольно оглянулся по сторонам, прежде чем углубиться в чтение. Сначала Рейлли забыл о болях в кишечнике, а потом — где находится. Единственной помехой оказалась необходимость отвлекаться на академичные, пространные и очень раздражавшие его комментарии.

К тому времени, когда Лэнг закончил чтение, у него сложилось сразу несколько теорий по поводу загадки картины. Вопрос состоял лишь в том, удастся ли ему прожить достаточно долго, чтобы опробовать их и выбрать единственно правильную.

2

Лондон, Южный берег. 16:30

Под грязным облачным ковром, угрожавшим дождем, Лэнг втиснулся на «Моррисе» в дневной поток уличного движения на Стрэнде и по мосту Ватерлоо попал в Саут-Бэнк.

Район, расположенный в излучине Темзы и традиционно именовавшийся Саут-Бэнк, находился скорее на востоке, а не на юге Лондона. Вплоть до периода активного обновления, осуществленного с помощью люфтваффе, многократно бомбившей этот район во время Второй мировой войны, здесь располагались в основном склады и фабрики. На протяжении последующих пятидесяти лет этот район застраивался не так уж активно. Но за последние годы здесь выросли высоченные деловые здания, концертные залы, галереи и, конечно, жилье для любителей современной городской среды. Пейзаж очень походил на тот, что можно увидеть почти в любом крупном американском городе.

По Ватерлоо-роуд Лэнг доехал до Сент-Джордж-серкус, одной из тех площадей с круговым движением, которым британцы упорно отдают предпочтение перед перекрестками со светофорами. Дважды проехав по кругу, он выбрался в крайний ряд и свернул на Ламбет-роуд, прямо на громадные пушки, охраняющие Имперский военный музей.

Выбравшись с Ламбет-роуд, Рейлли отыскал для «Морриса» место у тротуара, заглушил мотор и некоторое время сидел, глядя в зеркало заднего вида. Как и на большинстве лондонских улиц, движение здесь было односторонним. Он хорошо видел проезжавшие машины и через пять минут пришел к выводу, что никто за ним не следил. Лэнг почти не сомневался в том, что о его поездке в Оксфорд не знал никто, не считая Джейкоба, Рейчел и профессора, однако, учитывая то, что он сегодня узнал, «они» должны были внимательно следить за этим местом.

Потом Рейлли вновь завел мотор и въехал в гараж, находившийся под соседним домом, которому было бы самое место на Риверсайд-драйв или Восточной Семьдесят первой улице, что на Манхэттене. Там он поставил «Моррис» на место, принадлежавшее Джейкобу, и, руководствуясь стрелками, указывавшими путь, прошел к лифту.

Дверь ему открыл Джейкоб. Даже из холла Лэнг уловил какой-то запах, почти напрочь перебивший смрад от трубки. Рейчел что-то творила на кухне.

Джейкоб жестом предложил Рейлли войти, не забыв окинуть взглядом холл. Впрочем, это было не осознанное, а рефлекторное движение, нечто вроде нервного тика.

— Рад, что ты благополучно вернулся. Так что, помог тебе Стокуэлл?

— Еще как, — ответил Лэнг, шагнул через порог и протянул хозяину ключи от «Морриса».

Квартира являла собой полную противоположность офису Джейкоба. Современная — из стекла и хромированного металла — мебель пробуждала в Лэнге тоску по дому. На полках из толстого оргстекла красовались современные скульптуры, которые, перед тем как стать предметами искусства, могли быть частями каких-то механизмов, да несколько книг. На двух других стенах висели картины, весьма схожие с теми пятнами и брызгами, на которые Лэнг насмотрелся накануне. Четвертая стена была стеклянной. За ней находился небольшой балкон и открывалась панорама Темзы, похожая в начинающихся сумерках на картину Моне «Здание парламента».

Джейкоб, похоже, настроился выслушать рассказ, но Лэнг начал с вопроса:

— Удалось узнать что-нибудь насчет «Пегаса»?

Джейкоб устроился на диване, вернее, на полосе кожи, натянутой, словно гамак, на хромированном каркасе, и вынул трубку из кармана старенького свитера.

— Вообще-то, очень немного.

Лэнг тоже сел. Ему пришлось сдержать нетерпение, пока Джейкоб совершал ритуал раскуривания трубки.

— Пегас… — сообщил Джейкоб между клубами дыма. — Пегас — это крылатый конь из мифологии древних греков, пробивший ударом копыта источник Ипокрена на горе Геликон.

Лэнг заерзал в кресле, но промолчал, рассчитывая, что Джейкоб рано или поздно все же перейдет к сути дела.

— Не знаю, какая может быть связь между мифическим животным и коммерческой организацией, — глубокомысленно заметил тот. — Но эта компания оказалась интересной сразу в нескольких отношениях. — Во-первых…

В трубке громко зачавкало, он опять умолк и принялся ковыряться в вересковом чубуке каким-то инструментом, похожим на длинный гвоздь. Лэнгу очень захотелось вырвать у него проклятую трубку и швырнуть ее в окно.

— Я знаю, что это за мифическое животное. Расскажи о компании.

— Корпорация с Нормандских островов, зарегистрирована на Джерси. — Джейкоб выгнул брови, похожие на гусениц, давая понять, что готов выслушать вопрос.

— Ты хочешь сказать, что она находится под защитой закона о банковской и корпоративной тайне? — поинтересовался Лэнг. — Сведения о личностях акционеров и служащих держатся в секрете, а денежные операции не облагаются налогами?

Джейкоб выпустил из трубки очередной сноп дыма и ответил:

— Именно так. Законным образом мы не смогли бы узнать даже о том, что на счета этой компании ежегодно поступает по несколько миллиардов долларов. Довольно необычно, если учесть, что она ничего не производит; во всяком случае, ни о каких ее предприятиях ничего не известно.

— Боже! — Лэнг чуть слышно присвистнул. — Ведь это же больше национального дохода некоторых стран. Откуда же берутся эти деньги?

— Еще любопытнее то, что многие источники прямо принадлежат католической церкви, как, например, инвестиционные фонды папы римского, или тесно с нею связаны. Это различные католические благотворительные агентства.

Лэнг поймал себя на том, что слушает с раскрытым ртом, вернул челюсть в нормальное положение и осведомился:

— Но с какой стати? Ведь не может быть, чтобы они в лотерею столько выигрывали, верно?

Джейкоб пожал плечами:

— К несчастью, сотрудники «МОССАДа» по понятным причинам не могут вплотную познакомиться с жизнью католической церкви, внедриться в Ватикан или папское правительство. Но, чем бы «Пегас» ни занимался, работу он ведет не по телефону, факсу или электронной почте — не по тем коммуникациям, за которыми следит «Эшелон». «МОССАД» уже не первый год знает о его существовании, но никогда им не интересовался.

«”МОССАД” никогда не считал, что отсюда может исходить опасность для еврейского государства», — мысленно поправил Лэнг.

— Есть какие-нибудь соображения насчет того, куда эти деньги идут потом?

— В географическом плане? — Джейкоб снова принялся разжигать трубку, на сей раз деревянной спичкой. — В основном в Европу. Сеть сосисочных в Германии, торговля бензином в Великобритании, лыжные и морские курорты во Франции. Предприятий слишком много для того, чтобы отслеживать все их из одного только любопытства, а связи между ними зашифрованы. Они не нарушают законов, по крайней мере явно, платят налоги, когда этого не удается избежать, и все такое.

Лэнг ненадолго задумался. У всех перечисленных предприятий было одно общее свойство — солидные суммы наличных денег.

— Сдается мне, что это большая прачечная по отмыванию денег. Как насчет контактов с Азией, Южной Америкой — теми регионами, где занимаются наркотиками?

Джейкоб вновь выпустил струйку дыма и лишь отрицательно покачал головой.

— Какие-нибудь имена?

— Я же тебе сказал: «МОССАД» здесь особо не копался. Все это мне пришлось выяснять, пользуясь личными связями.

— Как насчет Джерси? У «Пегаса» там только юридический адрес или в тех местах на самом деле ведутся какие-то операции?

— Не знаю. Зато могу сказать, что на удивление много операций проводится через биржу в Лиссабоне. Там может находиться центр их деятельности или же просто перевалочный пункт.

Лэнг нетерпеливо ждал, пока его друг зажигал очередную спичку, подносил ее к чашке трубки и неторопливо втягивал воздух. В конце концов из трубки вновь потянулся голубоватый дымок.

— А вот что уже совсем странно, — сказал в конце концов Джейкоб. — Маленькая деревушка на юго-западе Франции, в Бургундии. Ренн… да, Ренн-ле-Шато. Судя по телеграфным переводам, там может находиться какая-то фиктивная фирма. Суммы небольшие, но поступают регулярно. Никаких операций, которые мы — то есть «Эшелон» — могли бы обнаружить, там не проводится.

— Ренн-ле-Шато? Никогда не слышал о таком. — Лэнг откинулся в кресле, блестящем каркасе, на котором висела полоса кожи.

— Я нашел в атласе. Где-то возле Пиренеев.

— Провинция Лангедок?

Джейкоб выбивал содержимое трубки в стеклянную пепельницу, на вид слишком хрупкую для того, чтобы с нею можно было безбоязненно проводить подобные действия. Однако настойчивость, прозвучавшая в вопросе Лэнга, заставила его поднять голову.

— Кажется, да.

Американец резко встал и спросил:

— Атлас у тебя есть?

Джейкоб явно не ожидал, что у его гостя вдруг проснется такой интерес к географии.

— Да, но…

Его перебил дверной звонок. Джейкоб аккуратно положил трубку в пепельницу, подошел к двери и выглянул в глазок.

— Ты уверен, что за тобой не следили?

— Следили? Но кто?

— Насколько я могу судить, это полиция, — ответил Джейкоб, не отрывая глаза от окуляра.

3

Лондон, Мэйфер. То же самое время

Отсвет компьютерного экрана окрашивал лицо Герт в голубоватый цвет. Люминесцентные лампы, круглые сутки сиявшие под потолком, придавали подвалу дома номер 24 на Гросвенор-сквер сходство с бункером какого-то военного штаба. Стерильностью особого рода помещение не уступало операционной, от электронных бактерий его чистили лучше, чем больницу — от микроскопических переносчиков инфекции. Ежедневно здесь проводили проверку самыми современными техническими средствами, каждый дюйм пространства находился под непрерывным видеонаблюдением. Помимо этого помещение было разгорожено на части стенками из толстого листового стекла, что дало постоянным посетителям подвала повод назвать его аквариумом. В этой святая святых, самой засекреченной из засекреченных частей американского посольства, занимались своим делом агенты управления.

Уровень доступа, которым обладала Герт, позволял ей получить нужную информацию — закрытый личный файл, но даже высокий допуск не производил впечатления на киберпсов, определявших время, требующееся системе для ответа на запрос. В тщетной надежде поторопить ее она еще раз стукнула по клавише «enter» и пробормотала сквозь зубы ругательство, звучавшее на ее родном языке особенно выразительно. Словно прозвучал магический пароль, и нужный ей файл открылся. Герт стала просматривать его, привычно запоминая все необходимое. Записывать что бы то ни было строго-настрого запрещалось.

Она уже совсем было собралась закрыть файл, когда ее внимание привлек мигающий красный огонек внизу экрана. Она нахмурилась и ввела другой код доступа.

Кто-то ухитрился хакнуть систему и открыть этот самый файл. Невероятно! Да ведь по сравнению со здешней защитой даже сеть Пентагона казалась такой же простой, как детский пазл. Она тщетно потратила на поиски десять минут. С этой задачей могли справиться разве что яйцеголовые умники, гуру кибернетики из управления, те, которые втайне от широкой публики через несколько лет после пандемии добрались-таки до авторов компьютерных вирусов «лав баг» и «мелисса».

Как и в случае с теми вирусами, пришелец заявился через длинную цепочку компьютеров, разбросанных по всему миру, принадлежащих частным лицам и различным компаниям, невольным пособникам электронной преступности. Но, кем бы взломщик ни был, куки-файл в системе управления ясно говорил о том, когда он вошел в систему и вышел из нее. Это случилось вчера.

Очень возможно, что взломщика интересовала та же самая информация, какую только что получила Герт. Она поспешно вышла из системы. Нельзя было терять время. Лэнг сидел на крючке гораздо крепче, чем ему казалось.

4

Лондон, Саут-Док. 16:45

— Полиция? — переспросил Лэнг и указал на кухню. — Там есть выход?

В дверь громко стукнули, явно не голым кулаком. Скорее ружейным прикладом.

— На черную лестницу, — ответил Джейкоб. — Хочешь проверить, не забыли ли они перекрыть ее?

Рейчел вышла было из кухни, чтобы узнать, что происходит, но промолчала. За долгие годы супружеской жизни с Джейкобом она хорошо усвоила, что спрашивать нужно как можно меньше. Но женщина все же прислушивалась к разговору и была заметно обескуражена тем, что за Лэнгом может гоняться полиция.

Рейлли подошел к стеклянной стене и раздвинул ее.

— Там нет лестницы, — предупредил Джейкоб.

Лэнг вышел на узкий балкон, уперся одной рукой в стену и вскарабкался на металлические перила фута в четыре высотой. Нижний балкон оказался точно таким же — очень узким. Бетонные полы разделяло не более двенадцати футов, но опасность промахнуться при прыжке была очень велика.

Из квартиры Джейкоба вновь донесся грохот в дверь, сопровождаемый громким повелительным окриком.

Джейкоб оглянулся на Лэнга и отозвался:

— Иду! Иду!

Соседний балкон находился слишком далеко для того, чтобы на него можно было просто перешагнуть. А вот перепрыгнуть… Впрочем, выбора у Лэнга все равно не было. Он отогнал желание закрыть глаза, пригнулся, напряг ноги и ринулся в пустоту.

Подошва ботинка скользнула по краю бетонной плиты, но Лэнг успел, падая, ухватиться за металлический поручень. От резкого рывка рука чуть не вывернулась из плечевого сустава. Второй рукой он бессильно скреб по цементу, стараясь при этом не думать о пропасти в двенадцать этажей глубиной.

Через открытую балконную дверь он слышал наверху голоса. Джейкоб говорил с негодованием. Лэнг скорее ощущал, нежели слышал шаги. Полиции потребуется немного времени, чтобы убедиться в том, что его нет в квартире Джейкоба, и перенести поиски куда-нибудь в другое место.

Например, наружу.

В конце концов Лэнг смог надежно уцепиться за перила. Он не делал резких движений, так как не был уверен, что хлипкая металлическая конструкция выдержит его сто девяносто фунтов. Но ему все же удалось нащупать левой рукой вторую стойку, и он начал медленно подтягиваться, прямо как на турнике.

Когда его макушка поднялась почти до уровня цементированного пола балкона, он услышал новый звук и повернул голову. На балконе Джейкоба, прямо на уровне его глаз, появилась пара мужских туфель с заметно стоптанными подметками и каблуками. Лэнг вновь выпрямил руки, его голова ушла под балкон. Что же до рук, то оставалось лишь надеяться, что полицейский не заметит их в сумерках. Пусть Рейлли беспомощно висел над пропастью в двенадцать этажей, но маловероятно было, что страж порядка станет заглядывать под соседний балкон, разве что подойдет к самому краю.

Поношенные туфли цвета жженого сахара повернулись, послышался голос:

— Тут его нет. Вы уверены, что это нужная квартира?

Ответа Лэнг не разобрал, но тон был утвердительный, это несомненно.

Он услышал, как задвинулась стеклянная дверь на балконе квартиры Джейкоба, и поглядел вверх, что было рискованно. Останься кто-нибудь на балконе, и белое пятно лица было бы трудно не заметить. Нет, никого. Рейлли снова подтянулся на одной руке, затем на другой, перевалился через перила и обрел под ногами твердую опору.

Окно изнутри закрывали плотно задернутые тяжелые занавески, и Лэнг не мог определить, горит ли внутри свет. Он приложил ухо к холодному стеклу. Никаких голосов, ни человеческих, ни электронных. Или жильцы относились к той незначительной части общества, которая не проявляет интереса к вечерним новостям по Би-би-си, или в квартире никого не было. Рейлли дернул за ручку. Заперто.

«Кому придет в голову запирать дверь балкона на двенадцатом этаже?» — спросил он себя, вынимая из бумажника кредитную карточку.

«Что значит — кому? Любому параноику», — ответил Лэнг сам себе, вставил карту в щель и отжал язычок замка.

Оставалось радоваться тому, что в Англии, в отличие от Америки, огнестрельное оружие держит дома не так уж много народу. Рейлли шагнул в полную темноту.

Ориентируясь по серебристой полоске света, пробивавшегося из-под двери, ведущей, как решил Лэнг, из квартиры в холл на этаже, он, вытянув перед собой руки, пробирался вперед. Низенький кофейный столик проскочил под рукой и так больно ударил Рейлли по голени, что ему пришлось прикусить губу, чтоб не выругаться.

Он уже подошел к двери в холл, когда полоску света под нею пересекла тень. Щелчок замка остановил его на месте. Так застывает олень, внезапно освещенный фарами автомобиля. Пытаясь сообразить, где же скрыться, Лэнг невольно вспомнил единственную такую встречу, случившуюся с ним. Это было на темной дороге в Шварцвальде, и пострадал тогда не неосторожный олень, а «Фольксваген».

Единственное, что смог придумать Лэнг, это шагнуть в сторону, туда, где открывшаяся дверь спрятала бы его. Затем вспыхнул свет, и он на мгновение ослеп. Когда же к нему вернулось зрение, Рейлли увидел женщину, державшую в руке пластмассовую сумку, похожую на плетеную корзину — с такими европейцы любят ходить за продуктами. Она повернлась, чтобы закрыть дверь, и посмотрела на него.

Никогда, если не считать комиксов, Лэнг не видел, чтобы у человека так широко раскрывались глаза. Потом хозяйка квартиры издала звук, больше похожий на писк, чем на крик, причем настолько сдавленный, что его полностью перекрыл хруст стекла — очевидно, банки, разбившейся в сумке, которую женщина уронила на пол.

Лэнг улыбнулся как можно обаятельнее и вышел в холл из-за двери, остававшейся открытой.

— Извините, ошибся квартирой. — Под ногой у него что-то хрустнуло, он чуть не поскользнулся. — Похоже, совсем свежее. Как-нибудь спрошу у вас адрес вашего зеленщика.

Судя по воплю, оглушившему Лэнга, когда он поспешно удалялся по холлу, голос к женщине вернулся быстро и полностью.

Рейлли решил не пользоваться лифтом. Неизвестно, сколько времени займет спуск, к тому же полиция вполне могла прийти на помощь несчастной перепуганной женщине без всякого промедления. Он понесся вниз по лестнице, в холле напустил на себя выражение мрачного достоинства, столь любимое англичанами, открыл дверь подъезда и вышел в по-лумрак раннего вечера.

Черт возьми, как полицейским удалось узнать, что он у Джейкоба? Лэнг спрашивал себя об этом, шагая к ближайшей станции метро. Он был твердо уверен, что по пути до Джейкоба за ним никто не следил. Но даже если и так, то где они сели ему на хвост? Если его опознали в Оксфорде, то почему не арестовали там? Неужели в полиции откуда-то знали, что Рейлли прибудет именно сюда, к Джейкобу?

Лэнга кинуло в дрожь вовсе не от вечерней прохлады, вернее, холода, а именно от этой мысли. Чтобы узнать, что его можно найти у Джейкоба, кто-то должен был просмотреть давным-давно закрытое служебное досье Рейлли, что при патологическом пристрастии управления к секретности было практически невероятно. Лондонская полиция не могла не знать об этом. Даже если предположить, что им как-то стало известно, какой была его прежняя профессия, они не стали бы пытаться вызнать такие подробности. Но Рейлли был почти уверен, что в газете, которую читал мужчина, сидевший на скамье в храме, он видел фотографию из тех самых бумаг, которые хранились в архиве. Как она могла попасть в газету? Ведь это означало, что положение даже хуже, чем казалось ему поначалу. Кто-то раскопал его досье, уже много лет как похороненное в бюрократическом склепе, и снабжал полицию информацией. Это «они». Эти субъекты хотели, чтобы его арестовали и заключили в тюрьму, где «они» смогут рас-правиться с ним, когда и как захотят.

Размышления Лэнга прервал громкий звук шин резко затормозившего автомобиля. Ничем не примечательный седан выехал на тротуар, преградив ему путь. Из машины выскочили двое мужчин с пистолетами в руках.

— Если я не ошибаюсь, мистер Рейлли, — сказал тот из них, что был повыше, предъявив кожаный бумажник, на одной стороне которого красовался значок, а на другой — фотография. — Скотленд-Ярд. Вы арестованы.

— Ого! — воскликнул Лэнг, поднимая руки. — Всю жизнь только и мечтал об этом. Как бы познакомиться с кем-нибудь из вас. Прямо кино.

В желтушном свете галогеновых уличных фонарей было видно, что рослый мужчина когда-то страдал от исключительно сильной угревой сыпи. Костюм сидел на нем так, словно был куплен без примерки и плохо подогнан. Нет, пиджак поспешно перешили, пытаясь скрыть слишком уж заметную наплечную кобуру. Такие портновские фокусы, на взгляд Лэнга, не очень-то соответствовали традициям, которые английские инспекторы всегда соблюдали. Да и оружие было не то — «беретта». Скотленд-Ярд, как и почти вся американская полиция, использовал девятимиллиметровые «глоки», которые были легче, скорострельнее и вмещали больше патронов, чем итальянский пистолет.

Второй мужчина, вышедший вслед за первым, был ниже и массивнее своего напарника. Прямо как Костелло и Эбботт из полицейского сериала. Обут он был в уже знакомые Лэнгу ботинки цвета жженого сахара. Убрав пистолет в кобуру, этот тип зашел Лэнгу за спину и взял его за руки. Рейлли приготовился услышать щелчок наручников. Вместо этого Костелло стиснул его запястья.

Эбботт тоже убрал оружие и вежливо произнес:

— Вы проедете с нами, мистер Рейлли. У нас есть к вам пара вопросов.

— Думаю, бесполезно говорить, что я этого не делал, — сказал Лэнг и слегка дернул рукой, чтобы проверить хватку того, кто его держал.

— Чего же это вы не делали? Того, что в Америке, или с тем беднягой с Бонд-стрит? — Эбботт сунул руку в карман пиджака.

Освещение было довольно слабым, но Лэнг вполне отчетливо увидел, что тот достал шприц, и осведомился:

— С каких это пор Скотленд-Ярд начал усыплять арестованных?

— Не обязательно же колотить дубинками или бить пистолетами по голове, как ваши копы поступают с чернокожими хулиганами. Так куда проще и гуманнее, — ответил Эбботт, внимательно глядя на шприц, из иглы которого брызнула струйка золотистой жидкости. — Будет совсем не больно.

Лэнг почувствовал, как по его шее и загривку побежали мурашки. Точно такое же ощущение он испытывал, когда незадачливый убийца забрался в его квартиру в Атланте. Как и в тот раз, навыки, полученные во время тренировок в управлении, вернулись, будто поэма, заученная наизусть и, казалось, напрочь забытая.

Лэнг внезапно всем телом рванулся вперед. Реакция Костелло была совершенно естественной: пытаясь удержать арестованного, он выставил ногу. В тот же миг Рейлли вновь перенес тяжесть на ступню, оставшуюся сзади, и пяткой врезал по подъему ноги Костелло, вложив в удар все свои сто девяносто фунтов.

Костелло заорал от боли почти одновременно с треском раздробленной кости. Его руки разжались, и Лэнг уже всерьез ринулся вперед. Костелло дернулся было следом, но рухнул на тротуар и громко застонал.

Эбботт выронил шприц и потянулся к кобуре. Лэнг обманным левым джебом заставил его задержать движение ровно настолько, насколько требовалось, чтобы уклониться. Пригнувшись, чтобы удар наверняка попал в цель, Лэнг вложил мощный хук справа под ребра противника.

Эбботт сложился, как перочинный ножик, и упал на колени. Он походил бы на молящегося, если бы не держался обеими руками за печень, которая, как надеялся Лэнг, была разорвана ударом. Потом этот субъект злобно взглянул на Рейлли, ткнулся лицом в тротуар и с громким воющим стоном перевалился на бок. При этом у него из-под рубашки что-то выпало. Лэнг нисколько не удивился, увидев мальтийский крест в круге.

Рейлли грубо толкнул его ногой, перевернул на спину, наклонился, вынул из кобуры «беретту» и шагнул к Костелло, который, ухватившись за фонарный столб, пытался подняться на ноги. Его Лэнг тоже разоружил, бросил оружие в кусты, очень удачно росшие поблизости, и сунул дуло пистолета Эбботта ему в рот.

— Кто ты такой, скотина?

Похоже, страшно стало одному только Лэнгу, когда он не увидел испуга на лице раненого человека. Смерть не пугала его точно так же, как и того, кто покушался на Рейлли в его собственном доме.

— Кто тебя послал? — Лэнг ощущал, как озадаченность перерастает в яростный гнев. — Отвечай. Видит Бог, будешь молчать, размажу твои мозги на этом столбе.

Ответом была гримаса, настолько близкая к ухмылке, насколько мог ее скорчить человек с дулом пистолета во рту.

Лэнга уже трясло от злости на «них». Эта мразь входила в ту самую организацию, которая сожгла заживо спящих Джеффа и Джанет, пыталась убить его самого и повесила на него еще два убийства, которых он не совершал. Если этот подонок так хочет умереть, то Лэнг с превеликой охотой ему поможет. Его палец лежал на спусковом крючке, а страстное желание причинить боль и смерть делалось все сильнее. Еще одна сотая миллиметра — и месть свершится.

Вдруг глаза человека, стоявшего на одной ноге, шевельнулись, его взгляд на долю секунды переместился с лица Лэнга куда-то за его плечо. Этого хватило. Рейлли упал на колено и резко обернулся. Эбботт, сжимавший в руке джамбию, наткнулся на Лэнга и перелетел через него; так человек, вставая со стула, падает, если какой-то шутник умудрится незаметно связать шнурки его ботинок. И падая, он по рукоятку всадил предназначенный для Лэнга кинжал в грудь своего напарника.

Низкорослый крепыш рухнул наземь. Из его груди гейзером ударила артериальная кровь, казавшаяся черной в свете уличного фонаря. Он издал звук, который мог бы сойти за вздох, если не знать, что произвел его воздух, вырвавшийся из дыры, пробитой в грудине крепким лезвием. Глаза безжизненно уставились в небо.

Случившееся, похоже, совершенно не взволновало Эбботта. Он вновь поднялся. Нож с чавканьем, от которого у Лэнга стиснуло спазмом желудок, вырвался из лежащего тела. Залитый кровью своего товарища, Эбботт повернулся к Рейлли и снова замахнулся кинжалом.

Не поднимаясь с колена, Лэнг обеими руками вскинул «беретту».

— Получай!

В это мгновение ему в голову пришли сразу три мысли. Во-первых, Эббот, нападавший на него, не боялся оружия. Во-вторых, Рейлли не знал, имелся ли патрон в патроннике. В-третьих, у него не было времени ни передернуть затвор «береттты», ни проверить, снят ли пистолет с предохранителя.

Лэнг нажал на спуск.

5

Джейкоб уставился на вызывающе красивую женщину, стоявшую в двери его квартиры.

— Какой еще Лэнг?

Герт протиснулась мимо него в квартиру.

— Мистер Аннулевиц, у меня нет времени на пререкания. Лэнгу грозит очень большая опасность. Мне необходимо знать, где он находится.

Джейкоб пожал плечами. Вдобавок к естественной подозрительности он инстинктивно уклонялся от вопросов, задаваемых с немецким акцентом, пусть даже самым незначительным.

— До чего же популярный человек. Сегодня вечером его уже искали у меня. Знаете, мне даже самому захотелось с ним познакомиться.

Герт шагнула к хозяину квартиры, отчего шестидюймовое преимущество в росте сделалось особенно наглядным.

— Вы работали в «МОССАДе», Лэнг — в ЦРУ. Тринадцать лет назад «Хамас» пытался взорвать израильское посольство. Вы должны были находиться поблизости от места взрыва. Рейлли уговорил начальство, и ему позволили предупредить вас. Вы часто подшучивали по этому поводу и спрашивали его, как он поступил бы, если бы ему ответили отказом.

— Так вы на самом деле знакомы с ним! — Глаза Джейкоба сами собой широко раскрылись. — Извините…

Герт одарила его мимолетной улыбкой.

— Извиняться будете потом. А сейчас я должна разыскать Лэнга. Он даже не представляет, в какие неприятности вляпался.

К Джейкобу частично вернулось самообладание, и он принялся возиться с трубкой.

— Сомневаюсь, чтобы Рейлли не знал, что вокруг него идет какая-то серьезная возня. Он ушел как раз перед приходом копов.

— Сомневаюсь, что это были именно копы. Разве что Лэнг был крайне неосмотрителен, а это на него не похоже. Управление передало полиции кое-какие данные о нем, очень куцые, но к его служебному досье обращался кто-то еще, не только копы. Оттуда они и узнали о вас, о вашей дружбе с ним. Не