/ Language: Русский / Genre:det_irony / Series: Иронический детектив

Если вы не влюблены

Галина Куликова

Отправляясь в летнее турне по городам России, артисты московского театра надеялись встретить теплый прием зрителей и получить незабываемые впечатления от поездки. Да и сама пьеса – легкая, веселая, жизнерадостная – гарантировала успех. Однако от легкости и веселья вскоре не осталось и следа, а вот впечатления действительно вряд ли забудутся при всем желании. В каждом городе, где выступают московские артисты, после спектакля происходят убийства. Вся труппа под подозрением, и каждому есть что скрывать. Неужели кто-то вознамерился сорвать гастроли, вовлекая актеров в криминальные дела? Однако опасное турне продолжается, и теперь под прицелом оказываются сами артисты. Поняв, что дело нечисто, режиссер зовет на помощь знакомого следователя Валерия Дворецкого. Только Дворецкий может связать все преступления воедино и распутать клубок загадок. Потому что он мыслит непредвзято, а в маленькой труппе, хотя и собрались единомышленники, но после серии убийств все подозревают всех…

Если вы не влюблены АСТ, Астрель, Харвест Москва 2008 978-5-17-055492-8, 978-5-271-21871-2, 978-985-16-5966-7

Галина Куликова

Если вы не влюблены

Сабине, самой замечательной сестре на свете

Поздно вечером пенсионерка Клавдия Петровна обнаружила на лестничной площадке своего дома труп неизвестного мужчины. Закаленная суровой криминальной обстановкой последних лет, старушка не испугалась и даже почти не удивилась, словно давно уже ждала, когда же разгулявшаяся преступность нагадит непосредственно у дверей ее квартиры.

Многие часы, проведенные в обществе телевизионных ментов и бандитов, не прошли для Клавдии Петровны даром. Почти автоматически она посмотрела на часы, чтобы запомнить точное время, и пошла к телефону – звонить в милицию.

Продиктовав дежурному адрес, свою фамилию, имя и отчество, Клавдия Петровна не забыла предупредить, что ехать надо в объезд по Усачевской, потому что на их улице уже месяц, как все перекопано. Положив трубку, она приоткрыла дверь на лестницу, чтобы охранять место преступления до приезда опергруппы. Потом не удержалась и сама вышла на площадку, чтобы еще раз взглянуть на убитого.

В пятиэтажке по Рабочей улице Клавдия Петровна Моисеева жила уже много лет, знала по имени-отчеству почти всех жильцов своего дома, да еще добрую половину двух соседних. Клавдия Петровна считалась активной пенсионеркой. Раз в неделю она, приодевшись и надушившись французскими духами, подаренными внучкой три года назад, шла в районную библиотеку, где собирались такие же, как и она, пенсионерки, которым не сиделось дома. Они гоняли чаи, угощали друг друга домашним печеньем, обсуждали политические события, просмотренные телесериалы и в меру сплетничали.

И вот теперь, внимательно рассматривая неизвестного мертвого мужчину, Клавдия Петровна предвкушала, как поведает изумленным подружкам подробности этой жуткой и волнующей истории.

Покойник полулежал, привалившись к перилам, уронив голову на грудь. Лица не было видно, зато по светлой рубашке растекалось что-то темное. «Кровь», – поежилаcь Клавдия Петровна, и впервые по-настоящему испугалась. На неизвестном был легкий льняной костюм светло-коричневого цвета и хорошие кожаные ботинки. Ни сумки, ни дипломата при нем не оказалось.

Минут через двадцать наконец-то хлопнула дверь подъезда и внизу послышались решительные грубоватые голоса:

– Без лифта, естественно. Какой там этаж? Третий? Ну и на том спасибо.

Через минуту перед Клавдией Петровной предстали два молодца. Нет, молодцом был только один – высокий, плечистый и симпатичный. Второй так себе – небольшого роста, ноги такие кривые, как будто он служил в конной милиции. Правда, голос приятный – низкий, с хрипотцой.

– Капитан Широков, – представился кривоногий обладатель приятного голоса. – Вы милицию вызывали? Ну, что тут у вас стряслось?

Обращался он к ней, но смотрел на лежащее на ступеньках тело. Клавдия Петровна объяснила, что у нее-то как раз ничего не стряслось. А стряслось вот у этого гражданина, фамилии которого она не знает, впервые в жизни видит, хотя, конечно, сочувствует его теперешнему положению.

Капитан недолго, но внимательно рассматривал мертвого мужчину, потом тяжело вздохнул и повернулся к своему помощнику:

– Ну, что тут будешь делать. Действуем, согласно прейскуранту. Похоже, дяде полоснули чем-то острым по горлу.

Потом он посмотрел на Клавдию Петровну:

– Так когда, гражданка, вы обнаружили тело?

Рассказав милиционерам, как она нашла убитого, и ответив на все их вопросы, Клавдия Петровна вернулась к себе и, уютно устроившись возле окна, с интересом стала наблюдать за тем, что происходит во дворе. У подъезда, несмотря на позднее время, уже успела собраться небольшая толпа любопытных, состоявшая по большей части из вездесущих пенсионерок.

– Граждане, пропустите, не толпитесь, не мешайте, – периодически покрикивал молодой напарник Широкова, которого капитан называл Колей. Коля Сидоренков уже вторую неделю проходил стажировку в УВД города. За это время у них с капитаном сложились вроде бы нормальные отношения, однако сейчас Коля немного нервничал, не очень представляя, чего ждет от него начальник в конкретной «боевой» обстановке. Поэтому он решил пока что на амбразуру без спроса не лезть и ждать указаний шефа. Когда приехали эксперты и криминалист, Широков велел Коле пройтись по квартирам, опросить жильцов, не видел ли, не слышал ли кто чего.

– Не грусти, лейтенант, а лучше привыкай. В этом и состоит суть нашей работы – перелопатив груды пустой породы, выловить в итоге песчинку информации. А народ у нас сам знаешь какой – либо наплетут невесть что, либо наоборот, стараются не замечать того, что у них под носом творится. Так что давай, отправляйся на розыски дополнительных свидетелей.

Вдруг кого зацепишь. И не стесняйся спрашивать и по второму, и по третьему, и по четвертому разу. Кстати, зайди-ка еще разок и к нашей главной свидетельнице – она бабка толковая, может, припомнит какие мелочи.

Коля позвонил в квартиру Клавдии Петровны, и она открыла ему довольно быстро, вытирая руки ярким кухонным полотенцем.

– Аль забыли чего, молодой человек? – спросила она стоящего на пороге Колю.

– Извините, Клавдия Петровна, я просто уточнить зашел. Вспомните еще разок: когда вы домой возвращались, не встретился ли вам кто-нибудь по дороге – все равно, знакомый или незнакомый? Может, странным вам кто-то показался…

– Да нет, ничего такого я не видела. Разве вот, когда на дежурстве была.

– Где это – на дежурстве?

– В доме напротив я служу. Консьержкой. – Она сказала это с удовлетворением, потому что дом был элитным, там жили всякие важные персоны, и это обстоятельство отчего-то возвышало Клавдию Петровну в собственных глазах. – К Романчиковым приходили – раз, а поздно вечером девица незнакомая из подъезда выходила. Блондинка в красных штанах.

– Ну, кто из другого дома выходил, следствию не интересно, – разочарованно вздохнул Коля.

– Вы спросили про незнакомых, я и сказала. А здесь-то нет, никого не встретила. Вошла в подъезд, а он и лежит.

Хотя блондинка в красных штанах к делу вроде бы не относилась, Коля решил на всякий случай расспросить о ней поподробнее. Конечно, трудно представить, что девушка могла бы таким способом расправиться со здоровым мужчиной – тут нужны и сила, и сноровка. Однако чем черт не шутит, вдруг потом эта информация как-то пригодится в расследовании, и тогда он, Коля, окажется со всех сторон молодцом.

– Ну, а что там с этой блондинкой, как она выглядела? – спросил он старушку.

– Лет ей, наверное, тридцать или около того. Высокая, волосы длинные, белые – так раньше перекисью водорода красились. А одета она была в широкие красные брюки и светлый пиджак.

* * *

Клавдия Петровна уже укладывалась спать, когда в прихожей снова раздался звонок. Накинув халат и подойдя к двери, она посмотрела в «глазок», но на площадке никого не увидела. «Наверное, мальчишки балуются», – решила она и уже хотела вернуться в комнату, но почему-то вдруг передумала и, повернув ключ в замке, приоткрыла дверь. В ту же секунду что-то легкое и мягкое закрыло ей лицо. «Шелковый платок», – догадалась Клавдия Петровна. Она ничего не почувствовала – ни боли, ни страха. Ей показалось, что ноги ее оторвались от земли, и вся она как будто воспарила… Правда, не слишком высоко. Клавдия Петровна даже увидела себя со стороны: как будто она стоит и разговаривает с неизвестным ей молодым человеком. Только вдруг этот молодой человек превратился в белокурую девицу в красных штанах, ту самую, о которой она недавно рассказала милиционеру Коле. Клавдия Петровна удивилась, хотела что-то сказать, но не успела.

Незадолго до гастролей

Летняя ночь опустилась на город, придавив небо к самым крышам. Воздух был густым и теплым, как нежный суп, в котором плавали желтые кружки фонарей. Шеф-повар вышел на заднее крыльцо ресторана, чтобы смахнуть со лба пот и выкурить сигарету. Маленькое здание ресторана, снятого под гуляния, напряглось, словно готовая жахнуть пушка. Там, внутри, справляли юбилей молодого столичного театра «Тема».

Юбиляры зажигали так, что на кухне подпрыгивали ножи и кастрюли. Шеф-повар несколько раз с опаской выглядывал в зал, чтобы своими глазами увидеть феерическое представление. Актеры куролесили вовсю, а главный режиссер, косматый и пьяный, носился по залу, как Посейдон по волнам, раздавая дикие приказания, на которые никто, естественно, не обращал внимания. Пили так много, что у официантов, открывавших бутылки, к концу вечеринки отваливались руки.

Для молодой актрисы Тани Прияткиной этот вечер оказался не самым удачным. Начать с того, что собираясь на юбилей и наряжаясь в свое новое вечернее плате, она никак не ожидала превращения торжественного мероприятия в банальную попойку. Ко всему прочему, в самый разгар веселья какой-то раздухарившийся толстяк вихрем пронесся мимо танцующей девушки и наступил на длинный подол ее очаровательного платья. Материя треснула, и Тане срочно пришлось ретироваться, чтобы хоть как-то привести свой наряд в надлежащий вид. Пока она возилась с иголкой и ниткой, выданной ей сердобольной гардеробщицей, буря улеглась, выбросив на берег полуживой обслуживающий персонал и одно бесчувственное тело, которое принадлежало актеру первого состава Тихону Рысакову. Вернувшись в зал, Таня увидела, что музыканты уже собрали инструменты, а официанты с мутными от усталости глазами занялись уборкой. Почти все гости разошлись или же расползлись по домам, и только возле разоренных столов, на полу, в груде скомканных салфеток, словно ангел в перьях, лежал Тихон Рысаков. У него был кроткий вид и растерзанная рубашка, которую, судя по следам помады, кто-то исступленно грыз.

– Это ваш? – строго спросил Таню бармен, возвышавшийся над стойкой. Бабочка под его подбородком агрессивно расправила крылья. У бармена был лысый череп и руки размером со свиные рульки. С полотенцем на плече он походил на боксера, который вместо ринга по ошибке забрел на кухню.

– Наш, – вынуждена была признать девушка, тяжело вздохнув.

Она невольно чувствовала ответственность за всеми забытого Рысакова, хотя какое же удовольствие возиться с пьяным? По правде говоря, Тане уже не раз доводилось видеть подвыпившего Тихона: в гримерке у него неизменно находилась бутылка коньяка и, опрокинув после очередного спектакля пару рюмок, он нередко засыпал прямо на стуле в какой-нибудь причудливой позе.

Подойдя к Тихону, Таня наклонилась и наотмашь ударила его сначала по одной щеке, потом по другой. Раздавать такие поистине королевские пощечины она научилась, играя главную роль в «Драме о любви и ненависти». Впрочем, на сцене ее партнер не лежал на полу кверху пузом, как околевший хомяк.

Тело не откликнулось на агрессию и не подавало признаков жизни. Если бы не сопение, вырывавшееся из мясистых ноздрей, можно было бы подумать, что Рысаков уже отошел в мир иной.

Таня попыталась приподнять Тихона за плечи, но сразу же поняла, что одной ей с этим делом не справиться – хотя коллега был маленьким и щуплым, но весил, казалось, целую тонну. По крайней мере менеджер ресторана, который в конце концов вытащил его на улицу и пытался засунуть в такси, отдувался, пыхтел от натуги и ругался на чем свет стоит. Рысаков странно раскорячился, и засунуть его в салон автомобиля оказалось делом непростым. Желтое лакированное такси нетерпеливо пофыркивало, мечтая поскорее рвануть с места и унестись прочь, однако мертвецки пьяное тело никак не хотело складываться и цеплялось руками и ногами за что ни попадя.

– Руку, руку ему загни! – командовал таксист менеджеру, с интересом наблюдая за возней, происходившей за его спиной, но даже не пытаясь помочь. – А теперь ногу заноси, он каблуком зацепился!

В конце концов Рысакова удалось запихнуть на заднее сиденье, и он развалился там, довольно похрюкивая. Тане ничего не оставалось делать, как продолжать играть роль ангела-хранителя.

– Ну что ж, поехали, – обреченно сказала девушка, усаживаясь рядом с водителем, и назвала свой адрес.

Рысаков на заднем сиденье всхрапнул и с чувством почмокал губами.

– Надо же, как назюзюкался, – весело сказал шофер, выезжая со стоянки и быстро набирая скорость. – Ох, башка у него завтра будет, как чугунная чушка. Придется вам его лечить…

– Вот еще! – возмутилась Таня. – Хватит и того, что я его из-под стола вытащила.

Водитель рассмеялся и искоса взглянул на свою пассажирку. Хорошенькая, сил нет! Лет двадцать пять, не больше, огромные глазищи, короткие темные волосы с перепутанными прядками, острый носик… Она не могла не понравиться, хотя заигрывать с ней он бы не рискнул. По выражению глаз, по манере держаться, по уверенному тону – по всему чувствовалось, что у этой дамочки стальной характер. Она как та подлая конфета, об которую он недавно зуб сломал – грильяж называется. Снаружи выглядела шоколадной, а внутри оказалась твердой, как кусок бетона.

За окнами проплывала старая улица с округлыми поворотами. Неожиданно поднялся ветер и понесся навстречу автомобилю, припечатав к лобовому стеклу смятый конфетный фантик. Липы, прикованные решетками к земле, грозно затрясли гривами. По крыше забарабанил дождь, и Таня зябко передернула плечами. Рысаков на заднем сиденье громко икнул.

– Он на одного артиста здорово похож, – поделился шофер своим наблюдением. – На этого… из сериала «Совы – ночные птицы». Самого прикольного, маленького. Карлика-вампира! Ну, как его фамилия-то? А, Рысаков! Тихон Рысаков, вот.

– Это и есть Тихон Рысаков, – мрачно заметила Таня.

Не то чтобы она хотела унизить любимца публики перед ценителем его таланта. Просто вскоре они окажутся на месте, и любимца придется каким-то образом транспортировать на третий этаж. Без помощи крепкого мужчины тут вряд ли обойдешься.

– Нет, правда? – шофер ей сразу же поверил и так взбудоражился, что едва не въехал в пустую автобусную остановку.

– Правда, правда, – подтвердила Таня, волнуясь. – Только вы на дорогу смотрите, а то угробите достояние страны.

– А можно у него будет автограф попросить? – с воодушевлением спросил шофер, поглядев в зеркальце заднего вида. Вероятно, надеялся получше разглядеть своего кумира.

– Попросить-то можно, – ответила пассажирка. – Только вряд ли он даст. По-моему, он сейчас не в состоянии даже крестик нарисовать.

Тем временем дорога привела их к Таниному дому. Заведя машину во двор, таксист лихо подрулил к указанному подъезду, выключил мотор и сам вызвался дотащить Рысакова до квартиры.

– А вы его жена? – спросил он, сверкнув на Таню восторженными глазами.

– Коллега. Я с вечеринки уходила последняя, а он лежал на полу, – объяснила она. – Не могла же я его бросить.

На улице было холодно и противно. Фонарь, торчавший напротив подъезда, казался лейкой, из которой вовсю поливали двор. Ветер неистовствовал где-то наверху, и по небу тащились тучи, похожие на огромные китобойные корабли. Между ними, то появляясь, то исчезая, билась загарпуненная луна.

Таня сразу стала мокрой, как будто только что выкупалась прямо в одежде. Платье противно липло к телу, а прическа погибла безвозвратно. Извлеченный из салона и поставленный на нетвердые ноги Рысаков разлепил веки и посмотрел по сторонам изумленным младенческим взором. Потом, раскрыв рот и высунув язык лопаткой, попытался поймать летящие сверху капли, помотал головой и с пафосом заявил:

– Жизнь дается человеку для того, чтобы он утолял жажду! – И сразу навострился упасть лицом вниз.

Однако шофер был начеку. Он присел, подхватил Рысакова и ловко повесил его себе на плечо. Голова пьяного оказалась у него за спиной, а зад обратился к небесам.

По мостовой несся пузырящийся поток воды и, яростно ворча, уходил в забранный решеткой водосток. Таня поскакала к подъезду открывать дверь, шофер, тяжело ступая, двинулся за ней.

– А вы смотрели мое кино? – громко и нагло спросил талант у своего поклонника и требовательно стукнул того кулаком по почкам.

– Смотрел, смотрел, – ответила за шофера Таня, мечтавшая как можно скорее оказаться дома.

– Я играл вампира! – продолжал разглагольствовать Рысаков. – Стра-а-ашного вампира! У которого были огро-о-омные зубы…

Он попытался укусить шофера за пиджак, пропитанный тяжелым табачным духом, но не преуспел и только больно проехался носом по сукну.

Открыв дверь квартиры, Таня включила свет, скинула босоножки и прошлепала в комнату, показывая, куда свалить тело. У шофера оказались растоптанные ботинки с узкими носами, после них на паркете остались грязные следы, похожие на сигары. Плату за дополнительный подъем груза на третий этаж он брать категорически отказался. И еще некоторое время топтался возле дивана, разглядывая Рысакова с умилением матери, только что убаюкавшей любимое чадо.

– Надо же, – приговаривал он, призывая Таню в свидетели. – Живой артист! Собственной персоной! Мне он больше всех в сериале понравился. Я просто живот надорвал, когда он на мосту пытался старушку закусать, а она его по голове сумкой била! И он свалился в воду, а потом на катер влез и одного туриста себе приглядел, а тот оказался иностранцем и все повторял «ду ю спик инглиш»? Помните?

– Помню, – сказала Таня, у которой от холода зуб на зуб не попадал, а потом коварно добавила: – Знаете, я беспокоюсь. У вас там машина двор перегородила…

Таксист мигом испарился, и Таня, чертыхаясь, тут же бросилась сдирать с себя мокрое платье. Потом она сделала попытку раздеть Рысакова, волнуясь, впрочем, не только за его здоровье, но и за свой промокший диван. Тихон, однако, раздеваться категорически не хотел. Сначала он просто вяло сопротивлялся и что-то сонно бормотал, однако оставшись без штанов, принялся неожиданно резво лягаться, вероятно, защищая свою честь. Получив пяткой в живот, Таня плюнула на него и отправилась в душ. Когда она вернулась, ее незваный гость крепко спал, трогательно свернувшись калачиком. Она накрыла его толстым одеялом и погасила в комнате свет.

Было уже позднее утро, а Таня все никак не могла проснуться. Разбудил ее настойчивый звонок в дверь, и сколько девушка не накрывала подушкой голову, отделаться от назойливых переливов ей так и не удалось. Охнув, она села на постели и потерла лицо ладонями, чтобы поскорее прийти в себя. Потом накинула халат и полетела открывать. Попутно она заметила, что Рысакова на диване нет, зато из ванной комнаты доносился шум льющейся воды. В воздухе витал легкий похмельный запах.

– Кто там? – машинально спросила Таня, не заглядывая в «глазок».

– Это я, – ответил знакомый голос, и с Тани мгновенно слетели остатки сна. За дверью стоял Таранов! Тот самый тип, который ровно год назад разбил ее сердце.

Впрочем, как выяснилось, сердец у нее было штук сорок, не меньше. Потому что всякий раз, стоило ей вспомнить о подлой измене Таранова, очередное сердце подпрыгивало в груди, а потом шарахалось оземь и разлеталось на крошечные осколки.

«Господи, сегодня же пятое число, – подумала Таня. – Пятое… Год назад именно пятого числа это и случилось. Юбилей, так сказать».

– Тань, открой, пожалуйста, – попросил из-за двери невидимый Таранов. – Это ужасно важно.

Она глубоко вздохнула, решительно распахнула дверь… и увидела огромный букет роз, скрывавший нежданного гостя.

– Привет, – сказал гость, выныривая из цветочных зарослей. Букет оказался колючим, свежим и источал сладостный аромат, который всегда сводил Таню с ума. Равно как и его даритель.

Хотя в это утро Алексей Таранов выглядел не самым лучшим образом. Было очевидно, что накануне он провел бессонную ночь: под глазами у него залегли лиловые тени, светлые волосы были взъерошены, короткая щетина пробивалась неровными клочьями. Впрочем, такому лицу практически всё было нипочем – слишком обаятельная улыбка, слишком волевой подбородок, слишком много вдохновения в глазах.

Вероятно, талант вписали в метрику Таранова вместе с именем и фамилией. В театральный его приняли сразу на второй курс, на работу взяли в знаменитый московский академический театр. Правда, старая гвардия держала его на вторых ролях, отчего-то полагая, что настоящий артист может состояться только годам к сорока—пятидесяти. Но Таранов мог сыграть всякие там «кушать подано» и третьих стражников так здорово, что зрители сразу же верили – именно здесь скрыт гениальный режиссерский замысел, именно эта роль одна из ключевых в спектакле. Таня всегда открыто и искренне восхищалась его талантом. В те редкие дни, когда Лешка все же впадал в уныние, она стараясь всеми силами поддерживать его оптимизм и уверенность в себе. Сама она ни на секунду не сомневалась, что не за горами тот день, когда Таранов хлопнет дверью и уйдет к нормальному, современному режиссеру в популярный продвинутый театр. «Вот тогда, – мстительно размышляла Таня, – эти замшелые „академики“ поймут, какое сокровище потеряли, станут локти кусать, да поздно будет».

Впрочем, все это было давно, очень давно. До Ледникового периода. До коварной измены.

– В квартиру-то пустишь? – спросил Таранов небрежным тоном и задрал одну бровь.

– Заходи, – разрешила Таня после секундного колебания и пропустила его в коридор.

Он вошел и сразу же увидел мужские ботинки – ботинки Рысакова. Несмотря на маленький рост, лапа у этого типа была сорок последнего размера. Кроме того, он обладал довольно мощным баритоном, и именно сейчас ему пришло в голову попеть. Шум льющейся воды и мужские рулады, доносящиеся из ванной комнаты, разрушили все планы Таранова. Настроение у него явно испортилось. Он испепелил рысаковские башмаки взглядом, потом криво усмехнулся и сказал:

– Вообще-то я пришел мириться, но теперь раздумал. Так что прими цветочки в знак нашей былой привязанности, позволь поцеловать ручку, и я отчаливаю!

– Ты всерьез надеялся, что я стану с тобой мириться? – гневно воскликнула Таня, пристроив тем не менее розы на тумбочку. – После того, что ты сделал?!

– Ничего такого я не делал, – сварливо заявил Таранов и яростно потер щетину на подбородке. – Ты даже ни разу не удосужилась меня выслушать! Я сразу мог бы всё тебе объяснить.

– Сразу – это когда я застукала тебя в постели с голой мымрой? – саркастически воскликнула Таня. – Именно после этого я должна была тебя слушать?!

– Ты ничегошеньки не поняла, – нагло заявил Таранов и посмотрел на нее бестрепетным взором. – Вернее, ты поняла все неправильно.

– Да что там было понимать-то?! – едва не задохнулась от возмущения Таня. Она так разозлилась, что на минуту даже забыла, сколько слез пролила за этот год, оплакивая свою подло обманутую любовь. – Утром ты делаешь мне предложение, а вечером я нахожу тебя в чужой постели! К тому же не в чьей-нибудь, а в постели этой тощей дуры Регины!

– Еще немного, и ты лопнешь от злости, – спокойно заметил Таранов. – У меня была надежда, что мы поговорим по-человечески, но, судя по всему, ты еще недостаточно остыла, чтобы разговаривать цивилизованно.

– Я не кастрюля, чтобы остывать со временем!

– И вообще, можно подумать, что если бы ты нашла меня в постели какой-нибудь другой женщины, ты расстроилась бы меньше.

– Иди ты к чертовой бабушке со своими рассуждениями!

– Значит, ты снова отказываешься меня выслушать? Ну пойми ты – это ведь была чистая случайность.

– Расскажи это своей старой шляпе! Случайно можно провалиться в канализационный люк или сесть не в тот автобус. А не в ту постель случайно не попадают.

Тем временем Рысаков выключил душ и полез из ванны, теребя пластиковую занавеску, ойкая и чертыхаясь. Потом он несколько раз кашлянул, прочищая горло, и заунывно затянул:

– Кони мои, конюшки, во зеленом полюшке…

Таранов поморщился и, поцокав языком, сказал:

– Паршиво поет. – Таня вдохнула полной грудью, собираясь прокомментировать его замечание, но он быстро добавил: – Ладно, ладно, у него наверняка полно других достоинств. В общем, ты не желаешь выслушать версию потерпевшей стороны?

– Это ты – потерпевшая сторона?!

– Конечно. Я лишился любимой женщины. Разве это не повод для расстройства?

Щеки Тани запылали, но она постаралась поскорее взять себя в руки.

– Спасибо за цветы. И до свидания, – звонким голосом сказала она.

В глазах Таранова появилась досада.

– Надеюсь, ты не забыла про антрепризу? – спросил он. – В ближайшее время нам с тобой предстоит довольно часто встречаться. На сцене.

Услышав слово «сцена», Таня почему-то сразу же вспомнила о своем внешнем виде. Боже, на кого она, должно быть, похожа! Этот халат, волосы торчком… Однако злость на Таранова тут же вытеснила из ее головы все глупые мысли, и она снова ринулась в бой.

– Ах, вот почему ты явился мириться! Боишься, что наша ссора помешает твоей работе… Не волнуйся, если по ходу пьесы тебя должны будут застрелить, я не подменю пистолет на настоящий.

– Я пришел совсем не из-за работы, и ты это прекрасно знаешь.

Таранов пристально посмотрел ей в глаза, и Таня немного смутилась. Его открытый и твердый взгляд всегда выводил ее из состояния душевного равновесия. Возможно, еще немного, и она бы пошла на попятный… Но тут из ванной комнаты донеслось звяканье флаконов, и уверенный голос завел: «Конюшки, коняши, у моей Марьяши серые глаза-а-а…»

– Перестань петь, ради Бога! – в сердцах прикрикнула Таня на запертую дверь.

В ванной повисла настороженная тишина. Потом там пустили тонкой струйкой воду и зашуршали пакетами.

– В последний раз спрашиваю, – процедил Таранов. – Ты выслушаешь мою версию?

Но момент уже был упущен, и Таня снова закусила удила.

– Я не суд, чтобы выслушивать различные версии, – упрямо ответила девушка, твердо встретив его взгляд. – Я живая и очень эмоциональная. И я тебя предупреждала, что единственное, чего я не смогу простить – это измены.

– Но я тебе не изменял!

– Вероятно, это был твой брат-близнец.

– Меня напоили водкой, я был не в себе.

– Да-а? А мне ты не показался пьяным. По крайней мере, ты выглядел вполне вменяемым и мог отвечать на вопросы. Когда я вошла в номер, ты довольно бойко со мной пообщался.

– Это еще ничего не значит!

– Уходи.

Она открыла дверь и встала так, чтобы Таранов понял – его выставляют.

– Жаль, – сказал тот и пожал плечами. – Можно было бы спасти замечательные отношения. Однако раз ты не хочешь…

– Не хочу, – подтвердила Таня.

– Ну, ладно… Раз так… – Было видно, что теперь Таранов не на шутку разозлился. – Только не приходи потом с извинениями. И запомни: сегодня ты сама захлопнула дверь перед своим счастьем.

Когда он злился, у него белели крылья носа. Так, с побелевшим носом, он выскочил за дверь и помчался по лестнице, чуть не сбив с ног ошарашенную его импульсивностью соседку.

Таня закрыла за ним дверь и осталась стоять в коридоре. Она смотрела на яркие головки цветов, и их нежный запах казался ей ядовитым. Слезы отчаяния подступили было к глазам, но тут снова раздался голос Рысакова.

– Ой, то не вечер, то не вечер, – осторожно пропел он. – Мне малым-мало спалось…

– Спалось тебе отлично, дружок! – крикнула Таня, подходя к запертой двери. – Хватит полоскаться, выходи.

– Иду, – быстро ответил Рысаков и через паузу неуверенно добавил: – Милая.

Таня хмыкнула. Вероятно, проснувшись, Тихон увидел на спинке кресла брошенные предметы дамского туалета и теперь пытался прояснить для себя, какие подвиги совершал ночью.

Предаваться отчаянию в присутствии Рысакова Таня не собиралась, поэтому, тряхнув головой и упрямо вздернув подбородок, она решительно направилась в кухню, достала большую стеклянную вазу и небрежно засунула в нее тарановский букет.

Наконец дверь ванной комнаты распахнулась и на пороге появился ее незваный гость. Физиономию его украшал такой фингал, как будто ему засветил в глаз чемпион мира по боксу.

– Боже мой! – воскликнула потрясенная Таня, уверенная в том, что вчера фингала не было.

– Боже мой! – в унисон ей воскликнул Рысаков, решив, что провел ночь с красавицей Прияткиной, но ничего об этом не помнит.

Последовало бурное объяснение, в результате которого в голове Тихона все наконец-то встало на свои места.

– Значит, я напился, – констатировал он.

– Напился, – подтвердила Таня.

– В дым?

– Еще хуже. До потери сознания.

– И меня оставили лежать на полу?

– Вот именно.

– Гнусные типы.

С некоторых пор Тихон стал подозревать, что коллеги его недолюбливают, и подозрения его были не беспочвенны. В свое время Рысаков сделал выбор в пользу многосерийного детектива про вампиров и почти на два года исчез из театра. Вернувшись в труппу, посматривал на всех свысока, как бы напоминая о своем звездном статусе. Теперь про него писали глянцевые журналы, он стал героем светских хроник, фотографы исправно снимали его на всевозможных презентациях. Правда, пока что в кино Тихона больше не приглашали, но он все время ждал, что вот-вот пригласят.

От этого ожидания, а еще от страха, что оно может не оправдаться, характер у Рысакова испортился. Когда Таня недавно сказала ему об этом, он с жаром возразил: «Да брось ты! Я и раньше был не подарок».

– Интересно, а как ты втащила меня на третий этаж? – с любопытством спросил Тихон, выглядывая из окна во двор. После попойки ему всегда хотелось знать, что творится в мире.

Мир был по-летнему чудесен. По двору бегали горластые дети, за ними – хвост баранкой – носился одуревший от счастья пес. Зелень после ночного дождя казалась изумрудной. Скупое солнце стояло в небе, отмеряя дневную дозу тепла.

– Тебя втащила народная любовь, Тиша, – ответила Таня и предложила: – Хочешь, яичницу поджарю? С грудинкой и помидорами?

Рысаков жутко обрадовался перспективе вкусно позавтракать. Пока Таня хлопотала у плиты, он постоянно втягивал носом воздух и облизывался.

– Водка стерилизует кишки, – заявил он, принимаясь за угощение. – Прочищает их, как ершик водопроводные трубы. Поэтому наутро есть хочется зверски.

Таня, зачерпнув ложкой йогурт из баночки, возразила:

– Не стоит идеализировать свои пороки. Никакой пользы от твоей водки нет. Один вред.

– Это ты из-за Таранова так говоришь, – хмыкнул Тихон. – Всем мужикам водка на пользу, а ему – во вред. Но он просто исключение из правил, потому что у него от водки свое особое помешательство. Такое бывает у одного из миллиона! А может, и из миллиарда.

Таня проглотила йогурт и небрежно бросила ложку на стол:

– Какое особенное помешательство? – сердито спросила она. – У пьяных мужиков помешательство всегда одно и то же!

– Ты что, правда не в курсе? – пробормотал Тихон, смачно чавкая и подбирая корочкой черного хлеба оставшуюся в тарелке вкусную жижу.

– В курсе чего?

– В курсе того, что у Таранова огромные проблемы с водкой.

Поскольку Таня тяжело молчала, глядя на него в упор, он быстро продолжил:

– Не с алкоголем, девушка, успокойтесь! Вино он может пить литрами. И от ликера с ним ничего особенного не случается. И коньяк этот парень очень даже уважает, и ром… Нет, ну в меру, конечно… Да кому, блин, я все это рассказываю! Ты небось лучше всех знаешь – у тебя же с ним роман был! Долгий и упорный. Ты что, мне не веришь? Тогда вспомни ту заварушку на гастролях. Ну, первая наша антреприза с Будкевичем в прошлом году, ты что, забыла? Тогда Регина Лешке в крюшон как раз водки подлила…

Увидев окаменевшее лицо девушки, Тихон перестал жевать и в глазах его отразилась тяжелая работа мысли.

– Погоди-погоди, – пробормотал он и помотал головой, чтобы окончательно очистить затуманенное похмельем и сытной едой сознание. – Вы же как раз после того случая и разбежались … Ты что, подумала, будто он тебе изменяет?!

Таня смотрела на него во все глаза. Еще не до конца разобравшись в ситуации, она уже чувствовала, что случилось нечто ужасное.

– Не верю! – патетически воскликнул эмоциональный Тихон и вскочил с места, едва не опрокинув табуретку. – Не верю, что ты ничего не знала!

Потом он подался вперед, опершись руками о стол, и приблизил к Тане раскрасневшуюся физиономию. – Ты бросила бедолагу Таранова только потому, что он оказался в постели у Регины?! И тебе никто ничего не объяснил?!

Ей никто ничего не объяснил. Ей никто ничего не смог объяснить, потому что она не позволила. Ни Будкевичу, ни своей подруге Белинде… И уж тем более – самому Таранову. Она была раздавлена случившимся. Она была в гневе, который затмил ее разум. А уж если Татьяна упрется… Перед ее упрямством пасовали все – она просто не желала никого слушать. Любое объяснение казалось ей жалким и оскорбительным. Да-да, вот именно – оскорбительным.

Таня сделала глубокий вдох и произнесла с детским вызовом:

– Я все видела своими глазами!

– Боженьки, да что ты видела?! – продолжал фонтанировать Тихон. Он снова уселся на табуретку, но вид у него по-прежнему был воинственным.

– Я видела Таранова под мышкой у Регины. Они оба лежали в ее постели.

– Это был не Таранов, – решительно заявил Тихон. – Выпив глоток водки, Таранов превращается в зомби, безропотно повинующегося приказам своего хозяина. И тогда с ним можно делать все, что угодно – хоть в повозку запрягать, хоть в багаж сдавать. Вообще-то это страшная тайна, но уж ты-то должна была ее знать. Сам я узнал случайно. Наверное, эта сволочь Регина тоже как-то пронюхала. Слушай, а помнишь, вы с ней однажды на репетиции вдрызг разругалась? Может, она решила тебе так отомстить…

– И это ей удалось, – прошептала Таня, глядя сквозь Тихона невидящим взором.

– А ты знаешь, что наутро Лешка абсолютно ничего не помнил? – азартно продолжал атаковать «личный адвокат» Таранова, но потом притормозил и задумчиво почесал макушку: – Хотя, честно говоря, я тоже сегодня утром ничего не помнил… Ну да ладно, не обо мне речь, – снова встрепенулся он. – В общем, когда наутро Лешке рассказали, что ты ворвалась в номер и устроила сцену, – он из Регины чуть душу не вытряс. А эта стерва только смеялась.

– Наверное, ей действительно было смешно.

– Тань, вот скажи мне, почему бабы такие выдры? Ну, не поделили вы роль, зачем мужика-то унижать? Лешку так переколбасило! Но я все же не думал, что вы именно из-за этого разбежались. Думал, просто характерами не сошлись. Так обычно в делах о разводе пишут. У меня в отношении разводов опыт просто гигантский – я до сегодняшнего дня три раза женат был, прикинь? И все три жены были выдрами. Красивыми и зубастыми. Эти хищницы меня практически разорили. Последняя вообще все вещи до одной из дому вынесла. Даже яблоки из холодильника выгребла, представляешь?!

Тихон на минуту замолчал, а потом с жаром воскликнул:

– Слушай, я вот что сейчас подумал: хорошо, что я вчера напился, как свинья, и что ты меня с собой забрала, и что я тебе глаза открыл на тот случай. Это был перст судьбы! – И наивно добавил: – Может, вы теперь с Лешкой помиритесь и будете жить долго и счастливо.

– Это вряд ли, – пробормотала Таня, перед глазами которой стояло обозленное лицо Таранова. Весь их сегодняшний разговор вихрем пронесся у нее в голове, и она окончательно пала духом.

Когда Рысаков насытился окончательно, Таня прогнала его домой. Ей страстно хотелось остаться одной и обо всем как следует поразмыслить. Запирая за Тихоном дверь, она уже дрожала как в лихорадке. Походив по комнате, Таня поддалась порыву – достала мобильный телефон и набрала знакомый номер.

Таранов сразу ответил на звонок, но даже слушать ее на стал.

– Все, разговор закончен, – твердо заявил он. – Я сегодня унижался в последний раз. Снова хотел дать тебе шанс помириться, но твое упрямство, конечно, превыше всего. А я не какой-нибудь Петрушка, чтобы меня за веревочки дергать. Пожалуйста, не звони мне больше. С этого момента у нас только рабочие отношения. Как к коллеге обещаю относиться к тебе уважительно, но как женщина ты для меня больше не существуешь. Если бы ты действительно меня любила, ты бы меня выслушала. И поверила…

Он отключился, а у Тани задрожал подбородок. Бедолага упала на диван, зарылась лицом в подушки и разревелась от всей души. Именно в этот момент кто-то бодро принялся звонить в дверь.

– Господи, когда меня наконец-то оставят в покое? – воскликнула девушка, решив, что сейчас увидит перед собой соседку или почтальона. – Кто там? – крикнула она, вытирая нос рукавом и потуже затягивая пояс халата.

– Открывай без разговоров! – донесся до нее голос подруги Белинды. – Еда пришла.

Таня потянулась к замку, и через секунду на пороге возникло чудное видение: рост – метр с кепкой, красно-рыжая копна волос, юбочка, скорее напоминающая набедренную повязку, и босоножки на высоченной платформе. В руках видение держало бумажный пакет и прижимало его к животу.

Удивительно, но при всем минимализме облика внушительное имя Белинда прилепилось к Белле Ярцевой накрепко. Они с Таней почти одновременно пришли работать в театр «Тема», сразу же познакомились и подружились, хотя и принадлежали к разным цехам. Таня – к актерскому, а Белинда – к гримерному.

– У-у! – протянула гостья, оттолкнув хозяйку квартиры плечом и ввалившись внутрь. – Так я и знала. Отмечаем день скорби? А у тебя сегодня пробы, между прочим.

– Я знаю, знаю, – с отчаяньем в голосе бросила Таня, пытаясь пригладить волосы обеими руками.

Волосы торчали в разные стороны, как у малолетнего хулигана, хотя глазастой Тане короткая стрижка очень шла.

– Немедленно причешись, – приказала Белинда. – Ты похожа на ежа в предынфарктном состоянии. И умой фейс. Я тебе сырники принесла, сейчас будем кофе пить.

– Где ты взяла сырники? – поинтересовалась Таня, по-детски шмыгая носом.

– Изготовила их собственноручно, из творожной массы. Получилось безумно сладко, а внутри – изюм. И вообще – какая тебе разница? По наблюдениям психологов, страдающие женщины едят все подряд – вкуса они все равно не замечают. Так что ты, судя по всему, тоже ничего не заметишь. Слушай, да ты собираешься приводить себя в порядок или нет? Ходить днем в халате имеют право только будущие матери и бывшие жены. А ты пока что ни то, ни другое.

Белинда обладала командным голосом и повелительным взглядом. «Такой шмакодявке, как я, без этого в жизни не обойтись. Нужен характер», – объясняла она, когда ее в очередной раз пытались смягчить или утихомирить.

– Иду, иду, – проворчала Таня и отправилась в ванную.

Посмотрев в зеркало, она увидела свою угрюмую физиономию, которая ей категорически не понравилась. Страдать в одиночестве, ощущая себя обманутой, покинутой и несчастной было, признаться, даже упоительно. Однако с появлением подруги настроение как-то сразу изменилось, и упоение ушло безвозвратно. Криво улыбнувшись своему отражению, Таня решила прекратить все эти вологодские страдания и снова «вернуться в семью, в коллектив, в работу». Она быстро умылась ледяной водой, почистила зубы и пригладила волосы щеткой. Вновь обретя после этих несложных процедур душевное равновесие, Таня предстала пред светлы очи подруги.

Белинда сидела за кухонным столом и пила кофе. На тарелке перед ней высилась масляная горка сырников. Сверху повариха щедро и неаккуратно полила их сметаной. Красиво сервированный стол она считала «буржуйством», искренне презирая вазочки, соусницы и менажницы.

– Пять минут под горячим душем и хороший крем для лица творят чудеса, – констатировала Белинда и с сожалением добавила: – Сегодня чуда не произошло. Ты выглядишь отвратительно.

– Что, правда?

– Кривда. И ты еще говорила, что покончила с прошлым.

– Покончила, – заверила ее Таня, засунув сырник в рот. – М-м, вкусно!

– Я помню, какой сегодня день. Год назад вы с Тарановым разругались окончательно и бесповоротно. Интересно, он сегодня в таком же состоянии?

– Мне все равно.

– Разумеется! Тебе настолько все равно, что ты даже не беспокоишься об орудии производства. – Таня посмотрела на нее вопросительно, и Белинда пояснила: – О физиономии своей, я имею в виду. Вот как ты сейчас поедешь?

– Не знаю, – промямлила Таня. – Что-нибудь придумаю.

– Тебе ведь предлагают не роль Марфушеньки-душеньки, которая только к финалу превращается в принцессу. Ты с самого начала должна быть конфеткой, чтобы соблазнить… кого ты там должна соблазнить?

– Мужа главной героини. Миллионера и красавчика.

– Вот видишь. А сейчас на тебя не клюнет даже слабовидящий сторож консервного завода.

– Не ругай меня. На самом деле я решила не участвовать в пробах.

– С какой это стати? – спросила Белинда, облизывая пальцы.

Ногти у нее были длинными и крепкими. Ярко-красный лак символизировал женское господство над миром вещей, с которым Белинда находилась в состоянии непрекращающейся войны. Благодаря оптимизму, упорству и дерзости каждое дело эта энергичная женщина доводила до конца, однако в ходе боевых действий часто несла невосполнимые потери. Она азартно мыла посуду, но при этом обязательно разбивала чашку. О сумку старушки-соседки, поднятую к лифту, рвала новые чулки. В ее руках разваливались кофемолки и мобильные телефоны. Из зонтов вылетали спицы, а в застежки-«молнии» попадали шарфы и воротники. Однако Белинда не верила в неудачи и вела себя, как полководец – отдавая распоряжения, исправляя, починяя и зашивая. Зато в профессии ей не было равных. В гримерке у нее царил идеальный порядок. Все вещи здесь были приручены и благоговели перед своей хозяйкой.

– Я сегодня хотела помириться с Тарановым, – вместо ответа сказала Таня.

Белинда от неожиданности поперхнулась последним куском сырника.

– Чего? – просипела она, откашливаясь. – Чего ты сейчас сказала?

– Лешка приходил сюда утром. Вон, цветочки принес, – Таня мотнула головой, указывая подбородком на вазу с крепкими розами. – Я его выгнала. Потом опомнилась, стала звонить, а он…

– А он? – переспросила Белинда, расширив глаза.

– А он сказал, что поезд ушел. И что теперь он будет общаться со мной только как с коллегой. И отключил связь.

– Ха! – воскликнула Белинда торжествующе. – Это значит, что еще не все потеряно. Когда мужчина хочет тихо слинять, он не делает громких заявлений. А если он говорит «баста!», это означает, что все только начинается. Держи хвост дудкой! Нам предстоят большие гастроли.

* * *

Им действительно предстояли большие гастроли. Им – это маленькой антрепризной труппе, состоящей из семи артистов, администратора, осветителя и гримера. Ради экономии средств Белинда исполняла еще и обязанности костюмера.

Гастроли организовал Алексей Владимирович Будкевич, для своих – Алик. В прошлом – заслуженный артист, он неожиданно для многих обнаружил еще и талант администратора, превратившись в оборотистого, цепкого и успешного продюсера. Так или иначе, но именно Будкевич собрал этот небольшой коллектив из актеров, которых знал лично, и предложил им рвануть в провинцию на заработки. Таню Прияткину он пригласил на главную роль. Ему была очень симпатична эта девочка. Главное, она умела ладить с людьми, потому что не была ни заносчивой, ни злопамятной. Она боготворила свою профессию, прекрасно знала цену тяжелому актерскому ремеслу и адекватно относилась ко всему происходящему в театральном мире, включая стремительные взлеты и такие же скоростные падения. Хотя главных ролей у нее было пока что не слишком много, Таня относилась к данному факту вполне философски, не слишком переживая и не принимая участия в закулисных склоках. Эффектная брюнетка с прекрасной фигурой, она никогда не пускала в ход это грозное оружие, чтобы добиться новой роли или зарубежных гастролей. В общем, Будкевич был рад, что Таня согласилась участвовать в его предприятии, хотя нетрудно было догадаться, чего ей это будет стоить – о ее скандальном разрыве с Тарановым было известно каждому.

Накануне гастролей

– Дети мои, – заявил Будкевич на собрании, посвященном выезду новоиспеченной труппы на гастроли. – Если у большинства населения начались каникулы, то у нас с вами – страдная пора. Не мне вам рассказывать, что жалованье за вашу безупречную службу в театрах не имеет права называться таковым в силу своей мизерности. Что остается творческому человеку, дабы не умереть голодной мучительной смертью и не бегать голым по улицам столицы? Телевизионные сериалы, озвучивание и, естественно, антреприза. Я бы даже сказал – в первую очередь антреприза. К тому же я не разделяю известную теорию о том, что актер должен быть голодным. В создании сценического образа должна участвовать душа, а не желудок.

«Дети», двое из которых были значительно старше Алика, внимали идейному вдохновителю и организатору проекта молча и не очень внимательно. Таня, всегда опаздывавшая на официальные мероприятия, сидела позади всех и украдкой рассматривала присутствующих. Все ей здесь были знакомы, потому что в прошлом году они уже выезжали с антрепризой практически в том же составе. Гастроли удались, поэтому Будкевич, который думал исключительно о деле и об успехе своей затеи, снова пригласил всю прошлогоднюю труппу участвовать в нынешнем турне. На личных чувствах своих актеров Алик постарался не зацикливаться, а посему сегодня помимо Тани тут были и Таранов, и Регина. Регина сидела в первом ряду, закинув ногу на ногу и томно положив руку на спинку пустого соседнего кресла. Время от времени она поворачивала голову, бросая на Таню ленивые и откровенно насмешливые взоры. Еще бы! Она до сих пор оставалась победительницей и надеялась, что так будет всегда. Где ей было знать, что Таня уже приняла решение во что бы то ни стало помириться с Тарановым. Конечно, учитывая последние события, ей придется сильно постараться, пофантазировать… Тем не менее в успехе Татьяна не сомневалась – они с Тарановым обязательно будут вместе!

Алексей издали кивнул ей – коротко и довольно холодно. Выполнял свое обещание относиться к ней как к коллеге. Ну что же, другого она и не ждала, а потому не стала понапрасну огорчаться.

Вчера состоялся генеральный прогон спектакля, последний перед предстоящей поездкой. И вот теперь Будкевич перед небольшим коллективом актеров, приглашенных в антрепризу из разных театров, наносил на почти готовую картину грядущих гастролей последние мазки.

«Почему гастроли для актеров – праздник непослушания какой-то? – размышляла Таня, глядя на расслабленные, довольные лица коллег. – Взрослые люди, а как будто не на работу, а на курорт едут – так все невероятно оживлены. Как будто им дома мешают куролесить – выпивать, флиртовать и заводить романы. Видимо, смена обстановки и в самом деле помогает раскрепоститься. Впрочем, не все находятся в состоянии эйфории», – тут же подумала она, взглянув на супружескую чету, сидящую от неё наискосок.

Чего стоила одна Мария Кирилловна Яблонская, народная, между прочим, артистка. В прошлом – опереточная дива, которая с возрастом легко перешла на амплуа благородных старух. В театре ее за глаза называли Маркизой, и это ей очень шло – горделивая посадка головы, сложные прически, эффектная седина. Говорила Маркиза громко, голос у нее был поставлен очень хорошо, а интонации завораживали. Характером она обладала довольно агрессивным, любила во все вмешиваться, а в мелочах была дотошна до занудства. В настоящий момент Маркиза засыпала руководство животрепещущими вопросами.

– Алик, надеюсь, нас поселят в приличном месте? Или мы будем жить в клоповниках, где можно спать только стоя? И насколько широка реклама? Надеюсь, население нас ждет?

– Население, Маня, сосредоточилось в Европе, – тотчас возразил ей муж, Андриан Серафимович Курочкин. – А у нас не население, а народ. И он конечно же уже предвкушает.

– Что предвкушает? – грозно спросила Маркиза, поглядев на него взором быка, выпущенного на арену.

– Твой приезд! – бесхитростно ответил матадор, рассчитывая обезоружить противника своей невинностью.

Андриан Серафимович являл собой полную противоположность супруге. Комик на сцене, он и в жизни оставался очень забавным. Всегда взъерошенные рыжие волосенки – Таня подозревала, что он подкрашивал их хной, – стоптанные ботинки, мешковатые костюмчики и хитрющие глаза. Глаза эти беспрестанно шныряли по сторонам, и создавалось впечатление, что Андриан Серафимович ищет место, куда бы можно было спрятаться от всевидящего ока громогласной супруги. В сущности, это была игра, забава, которой он предавался весьма охотно.

Супруги были самыми возрастными актерами антрепризы. Андриану Серафимовичу недавно исполнилось пятьдесят восемь лет, а Маркиза грозилась в декабре устроить роскошное празднование своего шестидесятилетия. Впрочем, злые языки в театральных кругах утверждали, что с этим она опоздала лет примерно на пять.

– Алик, я хочу, чтобы за моими костюмами следили как следует. А не так, как это у нас принято, – неожиданно подала голос Регина.

Голос был низким, чувственным, с едва уловимой хрипотцой, на которую реагируют не только отоларингологи.

Когда Таня пришла работать в театр «Тема», Регина Брагина играла там практически все главные роли. Она была высокая и сухощавая, с крупными, но довольно приятными чертами лица и надменным взглядом. Как-то сразу получилось, что она стала Таниной наставницей и даже одно время претендовала на роль подруги, хотя была старше лет на пятнадцать. Регине покровительствовал сам Олег Борисович Богородский – в то время главный режиссер театра. К сожалению, благодетель неожиданно умер от инфаркта, а пришедший в театр новый главреж поснимал с репертуара все старые спектакли. Новым замыслам нового режиссера Регина соответствовала не всегда, зато им часто соответствовала Таня. С тех пор дружба двух актрис постепенно начала разваливаться – Регина ревновала Таню к каждой новой роли. Окончательно они разорвали отношения ровно год назад, когда Таранов оказался в постели так называемой подруги.

– А магазины там до какого часа открыты? – грозно спросила Яблонская, словно режиссер лично должен был позаботиться о правильном графике работы торговых точек на всей территории страны.

– Где это – там? – вмешался Тихон Рысаков. С неаккуратно замазанным синяком под глазом он был удивительно похож на котенка по имени Гав. – Нам еще даже не сообщили, куда повезут, а вы уж о кефире.

– Я без кефира на ночь, да будет вам известно, не засыпаю. Продают там, куда мы поедем, кефир пониженной жирности? Или не продают?!

Будкевич честно признался, что не знает, после чего сказал:

– Если у Марии Кирилловны больше ко мне вопросов нет, я предлагаю перейти к заключительной части, после чего закончить собрание.

Присутствующие встрепенулись и загомонили. Заключительная часть должна была содержать самую волнующую информацию, а именно точный маршрут гастролей, условия проживания и размер денежного вознаграждения. Правильно оценив оживление в партере, Будкевич сначала выдержал такую паузу, что сам Станиславский упал бы в обморок от нетерпения. После чего объявил:

– Мы будем выступать в трех довольно крупных городах – Перегудове, Ордынске и Приозерске. В каждом даем по четыре вечерних спектакля. Плюс бесплатная культурная программа для всей труппы. Есть еще один город, где нас очень ждут, но пока это предмет обсуждения, так сказать, резервный вариант. Теперь об условиях проживания.

Курортная расслабленность окончательно исчезла, уступив место неподдельному интересу к происходящему.

– Алик, Перегудов не так далеко. Мы туда на поезде поедем или в автобусе? – спросила Таня.

– На поезде, – ответил тот, отправив ей подбадривающую улыбку. Прияткина была его любимицей, и это все знали.

Таня познакомилась с Будкевичем еще во времена своего студенчества на скучном торжестве по поводу то ли присвоения звания, то ли ухода на пенсию кого-то из мэтров. Они понравились друг другу сразу, почувствовали некое родство душ. Будкевич был старше и как-то сразу дал понять, что не собирается ухаживать. Таню это устраивало. Потом они встречались еще несколько раз, сожалели, что не работают вместе, но тут же соглашались, что пути Господни неисповедимы, так что – кто знает? И вот в прошлом году, взявшись за антрепризу, Будкевич пригласил Таню на главную роль.

– Лучше бы мы поехали на автобусе, – немедленно подала голос Регина, не переносившая невнимания. – А то попадешь в купе Бог знает с кем.

– Мы бумажки будем тянуть, – тотчас придумал Рысаков. – Из шапки.

– Из какой шапки? – сердито воскликнула Регина, сверкнув на него глазами. – Фантазии, как у пэтэушника.

Именно в этот момент позади Тани раздались осторожные шаги, кто-то слегка тронул ее за плечо и бархатный голос тихо произнес:

– Привет.

Тане даже не нужно было оборачиваться, чтобы сразу идентифицировать обладателя этого голоса. Не иначе ей в очередной раз посчастливилось встретиться с Валерием Дворецким.

Дворецкий был «заскоком» ее семьи, которая состояла из матери, тетки и бабушки. Таня любила их трепетно и нежно, однако как только представилась возможность жить отдельно, не преминула ею воспользоваться. Таня уверяла и доказывала, что она вполне взрослая, самостоятельная и самодостаточная личность. Однако, быстро смирившись с ее проживанием в собственной квартире, все три женщины упорно продолжали считать Таню хрупкой и чувствительной натурой, которой непременно нужна поддержка. И не только поддержка семьи, но в первую очередь крепкое мужское плечо, надежный спутник жизни, на которого все они могли бы положиться.

Дворецкий был находкой тети Поли. Единственный племянник ее школьной подруги, он оказался воплощением тех качеств, которые сама тетушка очень ценила в мужчинах. Особенно ей нравилось то, что Валерий работает в милиции следователем и распутывает всякие ужасные преступления. Прямо как герой ее любимого телесериала про «Знатоков», который недавно снова показывали по телевизору от начала и до конца. Бабушке Антонине Степановне импонировала изысканная вежливость Дворецкого. А мама считала, что он очень красивый, да и ростом вышел на славу.

Таня обернулась и вскинула голову.

– Что ты здесь делаешь? – прошипела она, не зная, радоваться или сердиться. – У нас же сейчас собрание по поводу гастролей…

– Я в курсе, – Дворецкий обошел ряд, скользнул в кресло и устроился рядом с ней. – Но мне обязательно нужно было увидеться с тобой именно сегодня. Дело срочное.

У него были яркие зеленые глаза – лениво-внимательные, как у домашнего кота, который вышел прогуляться по саду, при этом ни на секунду не забывая, что в этом саду водятся мыши.

– Что ж, ладно, – вздохнула Таня, смирившись. Спорить с Дворецким было бессмысленно. Его настырность порой граничила с дурным тоном. Однако тетя Поля считала это проявлением настоящего мужского характера. – В таком случае тебе придется меня подождать.

Дворецкий пожал плечами и ответил:

– Я жду, жду, разве ты еще не поняла, до чего я терпеливый?

Несколько человек повернули головы в их сторону, в том числе и Таранов. Дворецкий появился на горизонте сравнительно недавно, поэтому Алексей не знал, кто он такой. Однако, учитывая его недавнее столкновение с рысаковскими ботинками в Таниной прихожей, легко мог догадаться. Пренебрежительно хмыкнув, Таранов отвернулся, а Таня досадливо покачала головой – все одно к одному!

Тем временем Будкевич продолжал разливаться соловьем, рассказывая о прелестях предстоящей гастрольной поездки.

– Гостиницы – лучшие, – вещал он. – Из тех, что есть в городе, разумеется. Номера одноместные. Двухместный – для нашей единственной супружеской пары. Стандартные, но с телевизорами, холодильниками и минибаром. Последнее, уж извините, за свой счет.

Присутствующие закивали в знак одобрения, оценив широкий жест Будкевича, который знал о тонкостях гастрольного быта артистов не понаслышке.

– Личные контракты я раздам вам сегодня же. О размере гонорара с каждым буду беседовать отдельно. Вопросы?

Вопрос возник мгновенно, причем у всех один и тот же: сколько заработают другие? Хотя вслух задать его никто так и не решился, поле напряженности было создано сразу же. Алик Будкевич мгновенно это почувствовал и, примирительно подняв руку, сказал:

– Каждый получит согласно таланту и занятости в спектаклях. А так как вы все у меня талантливы и предельно загружены, то смею надеяться, недовольных не будет.

Таня не очень-то вслушивалась в слова режиссера. В настоящий момент ее заботил грядущий разговор с Дворецким. Тот сидел рядом и, казалось, не дышал. Он был так напряжен и сосредоточен, что Таня сразу поняла, зачем он явился. Вообще-то женщину невозможно застать врасплох предложением руки и сердца, и звон свадебных колоколов она улавливает издалека. Но Таня уже однажды отказала теткиному кумиру, поэтому была уверена, что второй попытки не будет. Сейчас она поняла, что ошиблась, недооценив упорства своего воздыхателя.

– Таня, – громким шепотом сказал Дворецкий, не в силах больше выносить пытку ожиданием. – Ты должна понимать, что мои намерения действительно серьезны. К вечным ценностям я отношусь с уважением.

Таранов вряд ли мог разобрать слова, однако мгновенно уловил интимные интонации. Резко обернувшись, он посмотрел на Дворецкого в упор.

– Что? – довольно грубо спросил тот.

– А ничего! – не менее грубо ответил Таранов и скорчил презрительную гримасу.

– Лицо дано человеку не для того, чтобы он кривлялся, – вполголоса заметил Дворецкий. – А артисту тем более.

Таранов охотно вступил в перепалку.

– А для чего ж еще? – с вызовом спросил он.

Сидевший поблизости Тихон Рысаков немедленно встрял в дискуссию:

– Для того чтобы он им дышал и ел!

– И еще слушал, господин хороший, – раздался сбоку грозный голос Маркизы. – У вас для этого в ушах две дырки просверлены! Мы тут на собрании, а не на лодочной прогулке. Тут важные вопросы решаются.

– Я знаю, знаю. Про кефир, – пробормотал Тихон, не рискнувший однако вступать в открытую конфронтацию с Яблонской.

– А вы сидите тут и извергаете на всех поток своего красноречия, – не унималась та. – Не зря вам дали в глаз!

– Да я молчу, молчу. Я уже практически потухший вулкан, не орите на меня.

– Я ору только на стадионе, когда болею за любимую команду.

– Мария Кирилловна! – простонал Будкевич, взявшись за голову. – Вы не даете мне цивилизованно завершить выступление. Я хочу, чтобы артисты ушли готовиться к поездке в хорошем настроении.

Артисты начали подниматься со своих мест, потягиваясь и поглядывая по сторонам. Отчетливо ощущалось, что сомнения по поводу справедливого распределения гонораров рассеяны не до конца. Новорожденный коллектив напрягся в преддверии сплетен и интриг. Первой обозначила конфликт все та же Маркиза.

– Прохоровой небось по высшему разряду положит, – обращаясь к мужу, констатировала она, когда актеры уже потянулись к выходу.

Произнесла негромко, но с расчетом, чтобы окружающие ее услышали.

У самой молодой в труппе актрисы Анжелы Прохоровой было два неоспоримых преимущества – красота и богатые родители. В дополнительных заработках как раз она-то и не нуждалась. Роль у нее была крошечная, и в антрепризу ее привело исключительно любопытство, желание расширить профессиональные горизонты.

Андриан Серафимович мгновенно откликнулся на реплику жены:

– Это уж как водится – деньги к деньгам. Но и внешность – не последнее дело.

– Внешность! – насмешливо обронила Яблонская. – Внешность проходит, а вот бесталанность остается.

Анжела проигнорировала выпад в свой адрес и, с независимым видом продефилировав мимо, направилась к припаркованному на стоянке новенькому джипу.

– Да и Татьяну свою не забудет, по старой дружбе. Ее-то он сразу пригласил, а о нас еще раздумывал, – продолжала Маркиза, стреляя глазками по сторонам в надеже увидеть реакцию коллег. Но коллеги, почтительно огибая супругов и кивая им на прощание, быстренько утекали на улицу. Гастроли начинались.

* * *

– А что у тебя с режиссером? – спросил Дворецкий с мрачным видом.

Выйдя из театра, они тут же увидели Белинду, которая с сигаретой в руке прогуливалась вокруг большой клумбы с бархатцами. Цветы, разомлевшие от солнечного тепла, источали пряный медовый аромат, который смешивался с сигаретным дымом и озадачивал пчел.

До сих пор Дворецкий и Белинда еще ни разу не встречались, хотя, естественно, были наслышаны друг о друге. Пожимая протянутую для знакомства руку, Белинда разглядела в глазах Дворецкого досаду, и сразу сообразила, что именно она является ее причиной. Должно быть, этот тип приехал с намерением серьезно поговорить с Татьяной, а она сбила его с мысли.

Борясь с желанием принять непосредственное участие в событиях, она фальшиво улыбнулась и разрешила:

– Вы тут пообщайтесь пока, а я просто покурю в сторонке.

Дворецкий внимательно посмотрел на Таню, как будто хотел убедиться, осознает ли она всю важность того, что он собирается ей изложить. Лицо девушки было серьезным, но спокойным, и так ничего и не поняв, Дворецкий ринулся в бой.

– Ты прости, что я вот так прямо спрашиваю, – начал он, подходя к Тане поближе. – Но я стою на распутье и должен принять решение, основываясь на точной информации.

Белинда, которая болталась поблизости и откровенно подслушивала, завела глаза к небу:

– Боже, где ж это таких производят? На заводе калькуляторов, что ли?

Потом, испугавшись, что ее могли услышать, она с подозрением огляделась по сторонам. Кажется, на ее реплику никто не обратил внимания, и она продолжила свой променад вдоль клумбы.

– Эта женщина с такой вот прической, – Дворецкий понизил голос и, воздев руки над головой, изобразил башню, – она намекнула, что режиссер к тебе неровно дышит.

– По-моему, ты делаешь из мухи слона, – тотчас рассердилась Таня. – Это самая примитивная и пошлая сплетня – про актрису и режиссера, я ненавижу такие разговоры. А с Аликом мы знакомы сто лет, и мы сто лет с ним друзья. И вообще… Я не очень понимаю, с какой стати мы сейчас обсуждаем мою личную жизнь?

Это был открытый вызов, и Дворецкий немедленно его принял.

– Ты мне очень нравишься, Таня, – сказал он проникновенно. – Я постоянно думаю о том, какая из нас получилась бы великолепная семья.

Белинде почему-то сразу пришел на ум ее последний ухажер, который всегда переходил вот на такой же низкий утробный голос, когда перед ним ставили тарелку горячего супа. Она не сдержалась и громко хихикнула.

Дворецкий тотчас ее возненавидел. Развернувшись в ее сторну, он с вызовом заявил:

– Глупо спорить с тем фактом, что семья – это ячейка, вне которой и мужчина, и женщина чувствуют себя одинокими и потерянными.

– Кто это сказал? – мрачно вопросила Белинда. – Уютно чувствовать себя в ячейке может только инкубаторское яйцо.

– Наверняка вы не замужем, – заметил ее оппонент.

Если бы в его тоне прозвучала снисходительность или ирония, Белинда растерзала бы его, как лисица петуха. Однако Дворецкий был омерзительно искренен, так что она лишь вздохнула и посмотрела на небо, словно призывая его стать свидетелем мужской наивности.

– Ты угадал, она не замужем, – подтвердила Таня нетерпеливо. – Ну так в чем все-таки дело?

– Моя тетя хочет, чтобы я поскорее женился.

– И моя тетя тоже хочет, чтобы я поскорее вышла замуж.

– Вот пусть ваши тети и женятся друг на друге, – прогундосила Белинда, прикуривая одну сигарету от другой. Она делала жадные затяжки и выдыхала дым короткими облачками.

– Белинда! – сердито воскликнула Таня. – У нас приватный разговор, между прочим.

– Подумаешь! Да ладно, ушла уже.

Однако исчезать совсем она не собиралась, а лишь удалилась в глубину двора и уселась на одинокую скамейку под дубом. Дуб был старым, могучим и безропотно принял ее под свою сень.

– Так вот, – Дворецкий снова попытался сосредоточиться. – После того как ты мне отказала, я очень долго переживал. А еще я много думал и снова пришел к выводу, что мы стали бы замечательной парой! Не понимаю, почему ты мне отказала, честное слово не понимаю!

– Валерий…

– Нет-нет, подожди, сейчас важно не это. Короче, моя тетка, узнав о твоем отказе, стала подыскивать мне новую невесту… И подыскала…

– Ах, вот оно что, – протянула Таня.

Она сразу почувствовала облегчение, хотя, признаться, в глубине души шевельнулось раздражение по отношению к тетке Дворецкого. Все же в природе не существует такой женщины, которая бы искренне обрадовалась потере поклонника, будь он ей трижды противен. Теряя поклонника, женщина теряет частичку самоуважения.

Пока все эти мысли проносились в голове Татьяны, Дворецкий продолжал:

– Ее зовут Надежда Морошкина, она предприниматель, у нее свое собственное хозяйство под Приозерском. Ферма.

– Зачем мне ее анкетные данные? Ты хочешь, чтобы я стала подружкой невесты? – с подозрением спросила Таня.

Дворецкий посмотрел на нее непонимающе:

– Просто делюсь.

– А… Тогда продолжай.

– И тут я случайно по радио услышал, что ты тоже едешь в Приозерск! Ваш Будкевич интервью давал, вот я и среагировал… Я стал думать о тебе и понял, что Надежда Морошкина, какой бы она ни была, наверняка с тобой не сравнится.

– А вдруг? – спросила Таня. – Валер, если честно, у нас получается какой-то глупый разговор. Тебе пришла пора жениться, тетка подыскала для тебя подходящую фермершу… Я не понимаю, при чем здесь я? Зачем ты пришел?

– Спросить у тебя еще раз, – интимно понизил голос Дворецкий.

Белинда смотрела на него издали, прищурившись. По ее мнению, этот тип выглядел как шпион, замаскированный под школьного учителя. Внешняя аккуратность и даже некоторая изысканность облика не могли скрыть ментовской повадки. У Дворецкого была короткая шея, на которой сидела вполне пропорциональная голова с высоким лбом и сильным подбородком.

– Спросить еще раз? – растерянно проговорила Таня. – Но зачем спрашивать еще раз? Чувства не меняются за две недели!

– Не знаю, женщины такие загадочные существа, – искренне ответил Дворецкий. – Мне так непросто перестать мечтать о тебе и переключаться на Морошкину…

– Знаешь, у тебя странные представления о семье, – заявила Таня. – Мне всегда казалось, что сначала люди обзаводятся чувствами, а потом уж свидетельством о браке. В твоей же интерпретации женитьба выглядит как коммерческое предприятие.

– Но это же союз двух людей.

– А я всегда думала – двух сердец.

– Вот я и пытаюсь найти подходящее сердце! – не сдавался Дворецкий. – И твое сердце меня вполне даже устраивает. Я понял, что не поеду в Приозерск, пока не увижусь с тобой еще раз.

– Мне очень жаль, – начала Таня, отчаянно жалея сейчас, что не курит и ей некуда деть руки.

В конце концов, отказывать мужчине не так уж и приятно. Она не была пожирательницей сердец и не обладала в этом деле достаточной сноровкой.

– Мне тоже очень, очень жаль, – печально откликнулся Дворецкий. – Что ж… Я пойду?

– Надеюсь, мы останемся друзьями, – не слишком уверенно откликнулась Таня.

Уходя, Валерий в последний раз обернулся и увидел Будкевича, который только что вышел из театра. Он остановился возле Тани и о чем-то заговорил, потом взял ее за локоть, а потом и вовсе положил руку ей на плечо. «А может, между ними все же что-то есть? – подумал Дворецкий. – Творческая среда – штука опасная, она кишит романтикой и эмоциями. К тому же дыма без огня не бывает…»

История взлета и падения Будкевича в свое время потрясла театральные круги. Он учился на драматического артиста. К последнему курсу успел стать своего рода звездой: его обожало большинство педагогов, которые прочили молодому дарованию невероятный успех и головокружительную карьеру. У него было много друзей, которым нравилось умение Алика легко относиться к любым проблемам. В него была влюблена почти вся прекрасная половина театрального училища, потому что перед обаянием Будкевича не мог устоять никто. Этот человек словно родился для того, чтобы играть героев-любовников. Он был высоким и широкоплечим, со светлорусой копной волос и яркими синими глазами. Еще он замечательно пел под гитару белогвардейские романсы «Гори, гори моя звезда» и «Белой акации гроздья душистые» и был неподражаем в любовных сценах. Когда в выпускном спектакле «Собака на сене» Будкевич играл Теодоро, стены маленького студенческого театра чуть не рухнули от грома оваций – сам Лоренс Оливье обзавидовался бы такому успеху.

Той весной по театральной Москве ходили настоящие легенды о замечательном курсе, который выпускает профессор Коринец, но в первую очередь конечно же о будущей звезде театрального небосвода Алексее Будкевиче. И уже в июне будущая звезда заскочила в родное училище похвастаться: он весь буквально завален предложениями от театров, кино, телевидения. Будкевич рассуждал о том, как трудно сделать правильный выбор, чтобы и работа, и зарплата, и личная жизнь…

Поначалу все у Алекса действительно шло, как по маслу: и солидный театр, и новая роль в каждом сезоне. Довольно быстро ему дали звание заслуженного артиста, часто приглашали сниматься в кино. Затем Будкевич закрепил успех, женившись на дочке заместителя министра. И вдруг…

Гром грянул среди ясного неба – Алексея Будкевича обвинили в убийстве. История была шумная, но темная. В кулуарах говорили о водке, наркотиках, бриллиантах, валютных проститутках. Попытки адвокатов представить все как несчастный случай потерпели поражение. Не помогло ни заступничество театральной общественности, ни вмешательство влиятельного тестя – Алик получил срок.

В тюрьме он должен был провести лучшие годы своей жизни. Однако год спустя выяснилось, что Будкевич сидит по ложному обвинению. Расследуя разбойное нападение, сыщики арестовали рецидивиста, который сознался в совершении двух убийств, в том числе и того, в котором обвинили Алика.

Итак, «судьба Будкевича хранила», и на свободу он вышел довольно быстро. Оправданный по всем статьям. Но это был уже другой человек. Тюрьма на амплуа не смотрит – герой ты или благородный отец. Поредели знаменитые кудри, синие глаза утратили свою живость, открытая улыбка угасла.

После той истории Таня не видела Будкевича довольно долго, а когда встретила его снова, то сразу же поняла – Алик начал пить. Упустив драгоценные несколько лет, Будкевич был уверен, что уже никогда не вернется в профессию, и вместо того чтобы пытаться восстановить былую форму, от отчаяния стал все чаще прикладываться к бутылке. Он пил, потому что не давали ролей, а не давали их ему, потому что пил. Поддержать его было некому – жена развелась с ним, когда он еще сидел в тюрьме.

Однако характера Будкевичу все же было не занимать. Помыкавшись пару лет без работы, он неожиданно для многих снова лихо ворвался в театральную тусовку. Занялся организацией малобюджетных гастролей, антреприз с участием известных, а порой и знаменитых актеров: минимум затрат и максимально возможная прибыль. Казалось, это был прежний Будкевич, хотя теперь уже совсем в ином качестве.

Дело Алик поставил на широкую ногу. В своем новом амплуа он снова был неподражаем и весьма успешен. Будкевич умело подбирал актеров, смешивая на сцене замечательные коктейли из крепких середнячков-профессионалов и популярных везунчиков, удачно засветившихся на телевидении, получая благодарность зрителей и положительные отклики прессы. И пьесы находил в точности соответствующие требованиям сегодняшнего дня – без утомительной, никому не интересной философии и раздражающих публику нравоучений.

Именно такую пьесу – легкую, веселую, жизнерадостную – он подобрал для нынешнего гастрольного тура. Называлась пьеса «Если вы не влюблены». Это были сцены из жизни скромного лондонского семейства, где, вопреки названию, как раз влюблены все поголовно, включая служанку преклонного возраста. Таня играла роль взрослой дочери, которая под большим секретом сообщает всем и каждому, что она беременна, хотя на самом деле нет.

Из-за этого «секрета Полишинеля» на протяжении всей пьесы происходят смешные недоразумения, однако заканчивается все хорошо, семья воссоединяется, измены прощены, и в английском доме воцаряются мир и покой. Незамысловатый сюжет и многочисленные комичные ситуации заранее гарантировали пьесе успех у зрителей.

Гастроли начинаются

Вечером накануне премьеры труппа прибыла в Перегудов – первый город, которому посчастливилось встречать столичных актеров. Прибытие решено было отметили небольшим застольем, хотя выпивки на столах было немного. Назавтра предстояло практически с колес играть пьесу, которую, что уж греха таить, почти не репетировали. Делом это было непростым и требовало полной отдачи даже от ветеранов театральных подмостков.

За столом царило оживление. Все с удовольствием трепались, давая выход накопившимся эмоциям. Ни дать ни взять – школьники перед летними каникулами. Тихон Рысаков, который не мог за себя поручиться, на всякий случай от алкоголя отказался наотрез. Зато много ел, время от времени проверяя синяк под глазом: осторожно нажимал на него пальцем и страдальчески морщился.

Вадим Веленко, осветитель и по совместительству рабочий сцены, откровенно ухлестывал за Белиндой, которая ни за что не желала принимать его всерьез. Веленко был общительным парнем с ничем не примечательной внешностью. Красивыми на его лице были, пожалуй, только светло-серые глаза, опушенные черными ресницами. Будь его улыбка чуть понахальнее, Белинда, пожалуй, и закрутила бы с ним роман. Ей нравились яркие мужчины, как она говорила – с харизмой. Мужчины, которые вели себя уверенно и были на виду. Веленко же харизмой похвастать не мог, на рожон никогда не лез, хотя и любил находиться в гуще событий.

Вообще-то он волочился за Белиндой еще в Москве. Таня, которая знала о страстном желании подруги «остепениться», однажды не удержалась и напрямую спросила ее об отношении к сероглазому осветителю.

– Я к нему ничего не испытываю, – с сожалением призналась та. – При физическом контакте не ощущаю никакого трепета. А трепет, по-моему, совершенно необходим.

– Когда это у тебя с Веленко был физический контакт? – удивилась Таня.

– «Когда, когда»? Тогда, когда он снимал мне головную боль в гримерке. Я откинулась на спинку кресла, а он водил руками по моему затылку и вискам. И я ничего не чувствовала, понимаешь?

– Вообще ничего?

– Ну… Ничего такого… Разве что мне было щекотно.

Как врачеватель Веленко пользовался в театре «Тема» большой популярностью. Всем было известно, что бабка его была родом из сибирской деревни, разбиралась в травах, умела снимать порчу и диагностировать болезни. Веленко утверждал, что к нему по наследству перешли кое-какие навыки. В частности, он за десять минут мог наложением рук вылечить самую жестокую мигрень. А поскольку для господ артистов мигрень – дело обычное, то у Веленко во время напряженных репетиций и бесконечных прогонов никогда не бывало длинных тоскливых перекуров.

То, что Белинда Вадиму нравилась, было видно невооруженным глазом. Однако раньше он никогда не оказывал ей столько знаков внимания сразу. Как и все остальные, Веленко за столом почти не пил, поэтому его назойливость нельзя было списать на алкоголь. Вероятно, гастрольная атмосфера влияла не только на актеров, но и на осветителей. Таня с улыбкой наблюдала за тем, как вконец обалдевшая от его комплиментов Белинда вместе со стулом осторожно перемещается подальше от своего кавалера.

Один только Курочкин позволил себе лишнего. Его супруга, сославшись на усталость, ушла в самый разгар веселья и неосторожно оставила мужа без присмотра. Неприсмотренным он бывал так редко, что ему немедленно захотелось этим воспользоваться. Кончилось все тем, что Будкевичу пришлось тащить Андриана Серафимовича на улицу, дабы тот глотнул свежего воздуху и немного пришел в себя.

Возле гостиницы было темно и тихо. Ни людей, ни автомобилей. Где-то далеко лаяли собаки. Воздух был упоительно свежим. Курочкин расправил плечи и сделал глубокий вдох, подняв лицо к небу.

– Господи, хорошо-то как! – воскликнул он с каким-то даже удивлением. Как будто положительные эмоции были для него чем-то новым и неизведанным. – И звезды какие, Алик! В Москве таких сроду не бывало.

– Зато в Москве можно увидеть самолет или отдельно парящую ворону, – пробормотал тот, закуривая и выпуская дым в сторону, чтобы не мешать Курочкину проветриваться.

Тот еще немного постоял, обратив лицо к небу и разглядывая крупную зеленоватую звезду. Казалось, звезда нахально подмигивает, как будто на что-то намекает. Потом, понизив голос почти до шепота, Курочкин спросил:

– Скажи, Алик, у тебя нет предчувствия?

Будкевич мельком взглянул на него и буркнул:

– Предчувствия чего, Андриан Серафимович?

– Нехорошего, – ответил тот и посмотрел Алику прямо в глаза. Взгляд у него был каким-то неожиданно пронзительным.

По правде сказать, надо было бы не обращать на Курочкина внимания, но Будкевич против воли разозлился.

– Нехорошие предчувствия появляются только после хорошей выпивки, – с досадой ответил он. – Проспишься, и они исчезнут. Безвозвратно, как юношеские мечты. Пойдем, я отведу тебя к жене.

Перегудов, день первый

Доставив Курочкина в его номер, Алик понял, что настроение у него испортилось капитально. Даже на следующее утро на душе все еще было муторно, и все вокруг казалось ему мрачным и неприветливым. Дождавшись, когда его паства закончит завтрак, Будкевич собрал всех на короткое совещание.

– Значит так, коллеги, – решительно начал режиссер, вглядываясь в знакомые лица. – Прошу всех встряхнуться, вспомнить, что мы тут не на отдыхе, а на работе. Что сегодня премьера, от которой, может быть, зависит вся дальнейшая судьба гастролей. Молва, знаете ли, побежит впереди нас. И если не покажем уровень – зритель в этом городе больше не проголосует за нас своим трудовым рублем, заплаченным за билет в театр. Да и в другом городе тоже. Понимаю – вам сложно, пьеса не обкатана как следует. Но и мы с вами не новички, так что прошу, дамы и господа, приложить максимум усилий и задействовать ваши явные и скрытые таланты на полную катушку. Я очень надеюсь на вас!

Присутствующие молча внимали, не делая попыток начать диалог с руководителем. Только Таранов вдруг поднял вверх руку.

– Да, Леш, говори, – кивнул ему Будкевич.

– Предлагаю прямо сейчас устроить короткую экскурсию по городу. Здесь наверняка есть свои достопримечательности. И развеемся заодно.

– Отличная идея, – одобрил Будкевич. – Народ надо немного растормошить. А то вот Регина заспанная ходит, того и гляди, на сцену, зевая, выползет.

– Что значит «выползет»? – неожиданно взвилась дремавшая в углу Брагина.

– Свиваясь в кольца и зловеще шелестя чешуей, – тут же развил тему несдержанный Рысаков, который просто не умел держать язык за зубами. Обычно он мгновенно выпаливал первое, что приходило ему в голову, и все три жены, как одна, ненавидели его за эту отвратительную манеру.

– Регина не ползает. Она реет, – неожиданно для всех сказал Таранов.

– Лешенька, – ядовито улыбнулась ему Регина. – Шел бы ты… Только не по городу гулять, а роль учить. А то как всегда – забудешь свой текст и начнешь бродить взад и вперед, словно по грибы на сцену вышел. Или нам жалостливые рожи корчить!

Словесную дуэль прервал Будкевич:

– Ребятки, довольно! Регина, я пошутил, так что прошу прощения. Леша, сядь, я хочу вам кое-что сказать. Мне утром позвонили из городской администрации…

– О! – вновь выступил Таранов. – Цензура запретила играть спектакль, подрывающий нравственные устои… Теперь нас сошлют в далекую холодную Москву.

– Леша, вот жаль, что мы не в армии, – грозно сдвинув брови, сказал Будкевич. – Я бы тебя отправил суток на пять в казарме пол драить – за пререкания с начальством и неуставные отношения с сослуживцами.

– Слушаюсь, товарищ генерал-продюсер! – бодро отчеканил Таранов и сел на свой стул.

– Так вот, – продолжил Будкевич. – Сегодня на премьере будет присутствовать практически все руководство города. Во главе с мэром.

– Солидно, – присвистнул Рысаков. – И приятно.

– Что тебе приятно? – недоуменно задрав брови, обернулась к нему Яблонская.

– Что чиновники тянутся к прекрасному. Целыми администрациями. А вам, Мария Кирилловна, это разве не приятно?

– Мне все равно, – решительно заявила Яблонская. – Лишь бы они выключили свои мобильники и во время спектакля сидели тихо. А то развалятся в первом ряду и бухтят в свои трубки, как будто на производственное совещание явились.

– Объясняю, – перебил спорщиков Будкевич. Учитывая темперамент собравшихся, держать ситуацию под контролем было делом непростым. Однако давно уже поднатаревшего в решении конфликтов Алика трудно было сбить с толку. – Местный директор уже показал мне театральный зал. Для высоких гостей существует специальная ложа. Во время недавней реконструкции ее расширили, так что все чиновники сконцентрируются там.

– А столик с выпивкой и закуской для них предусмотрели? – снова возник Таранов. – Чтобы мужички могли приятно расслабиться, пока артисты перед ними на сцене кувыркаются.

– Леша, перестань кривляться. К ним не варьете приехало, а драматические артисты, – перебила его Анжела Прохорова. – И дай боссу договорить, интересно ведь.

Таранов хотел что-то ответить, но встретил бесхитростный взгляд Анжелы и поперхнулся очередной репликой. Таня следила за ними с небрежной улыбкой. Анжела была красавицей и могла заставить ревновать даже гипсовую девушку с веслом. Однако на вкус Тани ее красоте не хватало выразительности. Это была откровенная, но какая-то довольно банальная красота, без изюминки. К сожалению, все без исключения мужчины придерживались абсолютно противоположного мнения, поэтому Таня ревновала. Ревновала Таранова к Анжеле. И тогда, и сейчас тоже. Это чувство ей явно не нравилось, но Таня пока еще не решила, как станет с ним бороться.

Тем временем Будкевич продолжил свой монолог.

– Дальше будет еще интересней, – пообещал он. – После спектакля, который, как я надеюсь, пройдет на самом высоком профессиональном уровне, мэр Перегудова устраивает прием в честь московских артистов. В вашу честь, дорогие мои.

В комнате раздался одобрительный гул, что не могло не порадовать организатора гастролей.

– Вот это мэр, – похвалил Таранов. – С пониманием мужик!

– Не мужик это, дорогие мои. Здесь мэр – женщина, и смею вас заверить, женщина очаровательная. Зовут ее Валентина Васильевна. Уверен, она вам всем понравится.

– Почему мне должен нравиться мэр? Тем более, женщина? – сердито спросила Яблонская. Лицо у нее сделалось вредным, и Будкевич тяжело вздохнул, предчувствуя очередные капризы и брюзжание. – Она плохо исполняет свои обязанности. В городе ни одной нормальной дороги нет. Пока ехали, только и делали, что ухабы считали. Мои внутренности перемешались в настоящий греческий салат.

– С ливером, – пробормотал Тихон Рысаков. – И салатик этот, по-моему, уже подпортился.

– Будь я не так хорошо воспитана, вам бы не поздоровилось, – бросила Яблонская в его сторону. – Вы дурно влияете на мое кровяное давление.

– Верхнее или нижнее?

Андриан Серафимович, который до этого только похихикивал, неожиданно развернулся и так грозно глянул на Рысакова, что тот даже икнул от удивления.

– Все, хватит! – хлопнул ладонью по столу Будкевич. – Как дети, честное слово! Так вот, если с приемом все понятно…

– Не все, – подал голос Таранов.

– Что тебе непонятно? – терпеливо спросил Алик.

– Непонятно, где пьянка состоится. В администрации? Или местном ресторане для избранных?

– В театре, Леша. Так сказать, в привычном для нас формате. Там, кстати, есть очень уютный зальчик, специально для таких мероприятий. Устраивает?

Таранов сказал, что устраивает, и сложил руки на груди. Таня следила за ним с неослабевающим вниманием, но делала это исподтишка, надеясь, что ее пристального интереса никто не замечает. Было ясно, что Лешка паясничает, и Таня принимала это на свой счет.

Вероятно, он выпендривается перед ней. Хочет блистать, чтобы она видела, какого сокровища лишилась. А это значит, Белинда права – не все еще потеряно!

– Итак, – устало продолжил Будкевич, – с техническими вопросами мы разобрались. Теперь вопрос номер два. Сегодня утром у меня появилась одна идея. В принципе – скромная, но я хотел бы с вами ее обсудить. Точнее, не саму идею, тут, извините, я уже принял авторитарное решение. Меня интересует, кто может ее воплотить.

– Я могу, – сразу сказал Рысаков. Все головы повернулись к нему, и Тихон быстро добавил: – А что такое? Воплощать идеи – моя профессия.

В ответ на это заявление раздался одинокий смех Вадима Веленко, который сидел позади всех и наслаждался представлением. Ему страшно нравилось, когда актеры пикировались между собой. А Тихона Рысакова он вообще боготворил еще со времен сериала «Совы – ночные птицы».

– Дело, в принципе, ерундовое, – продолжил Будкевич, проигнорировав предложение Рысакова. – Но может несколько оживить нашу антрепризу. Я вдруг подумал – а почему бы нам не использовать испытанный прием и не вовлечь зрителя в наше действо еще в фойе? Чтобы они там не только программки покупали и водичку пили, а потихоньку настраивались на спектакль.

Ожидавшие худшего артисты облегченно выдохнули и начали весело переглядываться.

– Точно, я уже даже представляю, как все будет выглядеть! – воскликнул Таранов. – Одетые в парики и кружево Андриан Серафимович и Мария Кирилловна у входа проверяют билеты, Рысаков с гитарой толкается возле туалетов, напевая что-нибудь из вагантов, а Регина продает коньяк, соблазняя мужиков мушкой над верхней губой.

– Алик, мысль хоть и не новая, но хорошая. Только вот, боюсь, не для нас, – высказала свое мнение Яблонская.

– Почему?! – искренне возмутился Будкевич. – Никакого балагана не будет. Зачем нам крайности? У нас легкая, веселая пьеса из жизни весьма респектабельного английского семейства. Так вот я и представил – английский дом, английский сад… И разумеется, английский дворецкий. Вот он-то и будет встречать гостей, направлять их…

– В буфет, к Регине с мушкой, – брякнул Рысаков.

– К столикам с программками, – не обращая на него внимания, продолжил Будкевич. – Будет ходить по фойе, улыбаться и все такое… К тому же он может объявить о прибытии мэра города. Громко и торжественно. Знаете, как на всяких больших приемах объявляют о прибытии гостей? Представляете, как будет здорово?

– Конечно, здорово! – снова оживился Таранов. – Так и слышу, как кто-то из нас зычным голосом выкрикивает: министр иностранных дел Бельгии с супругой, посол Франции с супругой, султан острова Трикуку с малым выездным гаремом. Мэр города Перегудова с шофером-телохранителем!

– Ничего святого, – тяжело вздохнул Будкевич. – Хорош хохмить! Сейчас надо решить, кто будет этим самым дворецким. Нет, мне определенно нравится эти идея – камзол, парик, бакенбарды…

– Канделябр, – мечтательно добавил Рысаков.

– Точно, и канделябр! Отлично, – обрадовался Алик. – Ты абсолютно прав! Это здорово оживит образ.

– Так я пошутил!

– А мне нравится. Короче, давайте решать – кто?

Актеры кисло молчали, включая Яблонскую, которая шумно обмахивалась журналом с полуголой женщиной на обложке. Надо думать, она схватила первый попавшийся и еще не ознакомилась с содержанием.

– Алик, – осторожно начала Таня, взяв на себя функцию гласа народа. – Во-первых, ты режиссер и имеешь множество всяких прав. Во-вторых, мы тебя очень любим и готовы идти на всяческие подвиги, но только… Ты пойми, нам потом на сцену, играть. Ну, ты же сам все прекрасно понимаешь. Не Бог весть, какие усилия, конечно, но все же… Будь у нас лишние люди, будь мы в обычных условиях репертуарного театра – вывернулись бы. А так…

Будкевич молча выслушал ее резоны и задумался. Молчала и труппа, терпеливо ожидая его вердикта.

– Я бы на его месте сказала: «К черту дворецкого!», – шепнула Яблонская своему мужу.

– Только не Алик, – тоже шепотом откликнулся Курочкин. – Он от своей идеи не откажется ни за что, сама знаешь.

– Так, – прервал затянувшуюся паузу Будкевич. – Кажется, я нашел выход. Есть у нас человек, которому позже не надо будет выходить на сцену.

– Я не стану бегать с канделябром перед публикой! – отрезала Белинда, которой показалось, что режиссер смотрит прямо на нее.

– Да какой из тебя дворецкий? – беззлобно махнул рукой Будкевич. – Ты такая дохлая, что вас с канделябром друг от друга не отличишь.

– К тому же у тебя бюст как у Памелы Андерсон, – добавила Регина. – На нем ни один камзол не сойдется.

– Это комплимент? – с вызовом спросила Белинда, которая заодно с Таней терпеть не могла Брагину.

Регина засмеялась, и Будкевич постарался побыстрее закончить свою мысль:

– Я решил привлечь к актерскому делу нашего осветителя.

Вадим Веленко обалдело уставился на режиссера.

– Я?! – воскликнул он, не скрывая изумления. – Да вы что, я же все провалю! У меня же никакого опыта. У меня техника на попечении. А публика – это совсем из другой оперы.

Однако довольный своей находкой Будкевич и слушать ничего не хотел:

– Вадим, все решено. Не бойся, ничего особого тебе делать не придется. К тому же я проинструктирую тебя самым подробнейшим образом. Вот сейчас ребята отправятся на экскурсию, а мы с тобой немного порепетируем. Заодно и костюм подберем, и реквизит. Все свободны! – обратился он к остальным. – Можете отправляться осматривать местные достопримечательности. Таранов назначается экскурсоводом. Он же отвечает за своевременное возвращение всего кагала в гостиницу.

– Спасибо, сэнсей! – молитвенно сложил ладони Алексей и отвесил Будкевичу низкий поклон.

– Иди, иди! – досадливо отмахнулся Алик. – А я пока буду тебе смену готовить. Гляди, как бы не пришлось потом роль лакея у меня выпрашивать. Но я еще подумаю!

Актеры потянулись к выходу, а к Будкевичу со своей очередной жалобой пристала Мария Кирилловна. Пока Алик от нее отбивался, Таня подошла к Веленко, который с потерянным видом остался сидеть на месте.

– Отнесись к этому, как к приключению, – посоветовала она. – Ничего ужасного не случится. Походишь молча минут пятнадцать по фойе – и все. Думаю, что второго выхода не будет, Алик и сам поймет, что это лишнее. Ты, главное, не бойся!

– Я постараюсь, – сдавленным голосом ответил Веленко. Было ясно, что он уже боится.

– Вот и посмотришь, что такое актерский хлеб, – Таня похлопала его по плечу. – А Белинда подберет тебе костюмчик по росту.

При мысли о том, что у него будет легальный повод пообщаться с дамой сердца, Веленко приободрился.

– Хорошо еще, что он не додумался включить твою роль в спектакль. Там все гораздо сложнее и ответственнее. Не только на сцену выходишь, но еще текст запоминать надо.

– Какой текст?

– Нешуточный, – очень серьезно ответила Таня. – «Чего изволите?»

* * *

Вскоре выяснилось, что мысль об экскурсии вдохновила не всех. Первым вниз спустился Таранов. Зачинщик мероприятия принялся расхаживать по вестибюлю гостиницы, с интересом поглядывая по сторонам и одаривая улыбками девушку-администратора. К тому времени, когда Таня тоже спустилась вниз, щеки у администратора уже раскраснелись, а глаза задорно блестели.

Белинда, следовавшая за Таней, сосредоточенно глядела под ноги и крепко держалась рукой за перила. Она надела босоножки без пятки на высоченных каблуках и теперь старалась не соскользнуть с этих самых каблуков и не скатиться к подножью лестницы. Каблуки оглушительно цокали, но Белинде было на это наплевать. Она никому не могла позволить взирать на себя свысока – ни в прямом, ни в переносном смысле.

Появившийся вслед за ними Рысаков немедленно завопил с верхней площадки:

– Белинда, тебя что, подковали, что ли? Грохот такой, как будто в город вошла конница Буденного!

Белинда только фыркнула в ответ, не выказав никакого желания вступать в перепалку.

Сам Рысаков вырядился в белые штаны и нацепил на нос солнечные очки размером с маску для подводного плавания.

– Чтобы поклонники не узнавали, – объяснил он. – А то не дадут полюбоваться достопримечательностями – окружат и станут меня руками хватать. Чувствуешь себя, прямо как енот в зоопарке! Не знаю, почему народу так хочется трогать руками артистов!

– Не всех, Тиша, – успокоил его Таранов. – А только тех, которые играют карликов-вампиров.

Вскоре к собравшимся присоединилась Анжела Прохорова, и их маленькая туристическая группа вывалилась на улицу.

– Что ж, полагаю, можно трогаться в путь. Больше, похоже, никто не появится, – сказал Таранов и ловко взял Анжелу под локоток. В ярком сарафане «в облипочку» она выглядела богиней, созданной исключительно для того, чтобы лишать мужчин остатков разума.

– Сногсшибательный прикид, – не удержался от комплимента Таранов. Таня, которая для удобства надела бриджи и простую футболку, досадливо поморщилась.

Бдительная Белинда тут же дернула ее за руку и прошипела:

– Не сходи с ума. Если мужчина хвалит платье, это еще не значит, что ему нравится втиснутая в него девица. Анжела – не его тип.

Гостиница стояла на тихой улице, полого спускавшейся к невидимой отсюда реке. Улица была зеленой, забрызганной солнцем, по ней тянулась бесконечная трамвайная колея. Между рельсами сидела жирная рыжая кошка и нагло умывалась у всех на глазах. Прохожие встречались редко, и все с любопытством и без смущения разглядывали компанию приезжих.

Тихон вырвался вперед, словно вожак стаи. Преодолев первую сотню метров, он радостно воскликнул:

– Эх, как же я люблю бродить по милым провинциальным улочкам! Сколько интересного и любопытного можно здесь встретить!

– Чего это ты так разливаешься? – ехидно спросила Белинда. – Журналисты вроде бы еще не набежали.

– Да я от чистого сердца! – обиделся Рысаков. – Ты только подумай, здесь нет автомобильных пробок, и днем в магазине что угодно можно купить без толчеи.

– А что здесь продают? – заинтересовалась Анжела.

– Сейчас узнаем, – ответил Таранов. – Вон впереди какой-то магазин маячит.

В поле их зрения действительно появилась витрина. В ней, странно растопырив руки, стоял лилового цвета манекен в свадебном платье с фатой на макушке.

– Магазин для новобрачных, – разочарованно протянула Белинда.

– Не повезло, – поежился Тихон. Все три бывшие жены разом встали пред его мысленным взором.

– Интересно, – подала голос Анжела, – почему в витрине нет жениха?

– Потому что ужас не имеет лица, – тут же откликнулся многоопытный Рысаков.

Предупредительно позванивая, их обогнал трамвай и притормозил чуть впереди, у остановки.

– Слушайте! – неожиданно загорелся Таранов. – Давайте устроим трамвайную экскурсию по городу. «Вагончик тронется, перрон останется»!

Продолжая напевать, он подсадил Анжелу на подножку, оставив Таню и Белинду на попечение Рысакова. Тот оказался никудышным джентльменом и влез в вагон первым. Таня понимала, что Лешка нарочно флиртует со всеми подряд, чтобы позлить ее, однако на душе все равно было как-то муторно. «Эх, нужно было платье надеть», – подумала она, пробираясь поближе к окну.

– Трамвай идет до Рабочей улицы, – сообщила женщина-кондуктор, получая с них деньги за проезд. – Вам куда надо?

– Нам как раз туда и надо, – за всех ответил Таранов.

– Главное, нам бы успеть вернуться на репетицию. А то сейчас заедем, – тихонько сказала Таня.

Но трамвай шел быстро, да и расстояния здесь были – с московскими не сравнить. Так что уже через двадцать минут они услышали:

– Конечная, вагон дальше не идет.

Выйдя из трамвая, они оказались перед панельными пятиэтажными домами. Здесь город терял свою милую провинциальность, которую придавали ему маленькие особнячки и одноэтажные домики с палисадниками. Теперь это был просто населенный пункт, лишенный своеобразия и абсолютно неинтересный для туристов.

Размышляя, куда бы им теперь податься, путешественники обогнули первый дом и очутились в прямоугольном дворе, густо засаженном липами. Липы буйно цвели, одурманивая птиц, которые чирикали и посвистывали срывающимися голосами. На лавочке возле пустой детской песочницы сидели местные бабушки. Они оживленно о чем-то спорили, не обращая внимания на пришельцев. У одной, особо воинственной, даже платок сбился на сторону.

– О! – воскликнул Таранов. – Шекспировские страсти! Ставлю сто против одного, что все они смотрят какую-нибудь мыльную оперу и теперь обсуждают, выживет ли в следующей серии собачка главной героини, попавшая под велосипед в серии предыдущей.

Подойдя поближе, путешественники услышали, наконец, о чем идет речь.

– Ты, Клавдия, может, и работала в ресторане, но уж точно не поварихой! Уборщицей небось! Капусту в борщ кладут после всего остального! Если ее вместе с картошкой бухнуть, чего от нее останется-то? Сопли одни!

– Если ты, Алевтина, такая умная, чего у тебя тогда зять в заводской столовке ужинает?!

– Добрый день, – выступил вперед Таранов и празднично улыбнулся. – Простите великодушно за то, что прерываю вашу беседу. Мы, видите ли, туристы. Ищем достопримечательности. Может, подскажете нам, есть тут поблизость что-нибудь интересное?

Старушки перестали спорить и вопросительно уставились на незваных гостей.

– А что вам точно-то надо? – наконец спросила та, которую звали Клавдией.

– Ну, не знаю, что нам точно надо, – задумчиво протянул Таранов. – Краеведческий музей или какой-нибудь старый монастырь с фресками…

– Церковь есть, Успенская, – бодро ответила Клавдия. – Там иконы старые. Только до нее на трамвае надо добираться.

– Ну нет, на трамвае я больше кататься не хочу, – заявила Анжела капризным тоном.

– А пешком вы можете к реке спуститься, – тотчас придумала Клавдия. – Там у нас мост деревянный, резной. Все туристы на нем фотографируются.

Старушки между тем с интересом разглядывали стоявших перед ними незнакомцев. Неожиданно простое любопытство в их глазах сменилось живым интересом, потом изумлением, а потом и восторгом.

Оглядевшись по сторонам, Таня сразу же поняла причину столь разительной перемены в настроении местного населения. Звезда отечественного кинематографа Тихон Рысаков снял свои огромные очки, выступил вперед и предстал перед бабуськами во всей красе. Вид у него был такой напыщенный, как будто он стоял на сцене МХАТа и ему рукоплескал весь зал.

– А вы никак артисты? – снова вступила в разговор бойкая Клавдия.

– Артисты, артисты, – ответила Белинда, с усмешкой глядя на распушившего хвост Тихона. – Из Москвы приехали. В театре выступать будем.

Бабушки дружно заахали, почтительно качая головами и прижимая ладошки к пергаментным щекам.

– А можно автограф попросить, вот у вас? – встрепенулась Клавдия, и, снявшись со скамейки, стая старушек засуетилась вокруг Тихона.

Сомневаться не приходилось – сериал «Совы – ночные птицы» в Перегудове видели, по крайней мере карлика-вампира опознали безошибочно.

Переполненный гордостью от того, что его великая слава докатилась даже до провинции, Рысаков достал из кармана яркую авторучку и с пижонским видом пощелкал кнопкой.

– Глупый самодовольный енот, – пробурчала Белинда, отворачиваясь.

Бабушки суетливо искали в карманах и сумках подходящие для автографа бумажки. Одна из них протянула Тихону расчетную книжку по уплате за электричество.

– Вот здесь, молодой человек! – попросила она. – Прям так и напишите: «Клавдии Петровне на добрую память».

Рысаков поставил правую ногу на скамейку и, пристроив книжку на коленке, старательно вывел на листочке пожелание, увенчав его витиеватой подписью. Буква «Р» в его автографе смахивала на шляпку гигантского гриба-боровика.

Таня, Белинда и Анжела стояли в сторонке, о чем-то перешептываясь и тихонько посмеиваясь. Никто из них не заметил, что Таранов в задумчивости уставился на начищенный до глянца ботинок Тихона, который тот так неосторожно выставил для всеобщего обозрения. Ботинок Таранову, кажется, был знаком. Только он никак не мог вспомнить, где конкретно видел его раньше.

* * *

Следуя гениальной задумке Будкевича, Вадим слонялся по фойе, добросовестно пытаясь изобразить английского дворецкого. Неизвестно, за кого принимали его зрители, но коллегам он больше всего напоминал заблудившегося на минном поле учителя танцев.

Именно к такому мнению пришли Таранов и Маркиза, которые издали наблюдали за этим триумфом режиссерской воли. Сам же Будкевич, казалось, был вполне доволен творческим дебютом осветителя. Возможно, не вспомни Алик про идею с канделябром, его эксперимент в итоге закончился бы мирно и спокойно. К сожалению, он об этой идее вспомнил, метнулся к двери в зрительный зал, проскочил за кулисы и через минуту вновь появился в фойе с громадным подсвечником в руках.

– Только не забыл бы потом вернуть его на место, – заметила Яблонская, с тревогой посматривая на не в меру возбужденного босса.

– На какое место? – рассеяно спросил Таранов, тоже немного нервничая.

– На каминную полку на сцене, естественно! У нас и так с декорациями не густо, а тут еще и подсвечник утащили.

– И что это на Алика нашло? – пожал плечами Таранов.

– Режиссерская дурь! – отрезала Маркиза. – Заразное, скажу я тебе, заболевание.

Не в силах больше сдерживать эмоции, Маркиза направилась прямиком к Будкевичу.

– Алик! – воскликнула она, крепко ухватив режиссера за рукав. – Избавь ни в чем неповинного Вадика от страданий, отпусти его протирать прожекторы.

– Да что вы! – самодовольно усмехнулся Будкевич и по-генеральски сложил руки на груди, чтобы Маркиза сразу поняла – спорить бессмысленно. – Мне кажется, он вполне вжился в образ. Пусть еще немного… поактерствует.

– Тогда хотя бы забери у него канделябр, – проворчала Яблонская. – Он таскает его, как будто это не подсвечник, а веник. Зря ты все это придумал.

– Это была не моя идея, она исходила от Рысакова, – уперся Будкевич. – И мне она кажется хорошей.

– От Рысакова не может исходить ничего хорошего, кроме запаха одеколона, – язвительно ответила Яблонская и ретировалась.

– Ничего не вышло, – сообщила она. – Наш Мейерхольд уперся рогом.

Таранов с пониманием покачал головой.

– Нет, ну ты посмотри на этого бедного парня, – не унималась Маркиза. – В глазах тоска, как у Каштанки, и бледный, что твое привидение – того и гляди, в обморок упадет. Надо его спасать.

Однако пока спасатели размышляли, что бы такое предпринять, Будкевич уже придумал, как заставить Веленко держать подсвечник прямо. Алик заволок беднягу в кабинет администратора и недрогнувшей рукой запалил все пять торчащих из подсвечника свечей. Если бы поблизости оказался пожарник, режиссеру бы точно не сносить головы. Но к сожалению, пожарника на голову Будкевича в тот момент не нашлось.

– Не дрейфь, – напутствовал Алик своего протеже. – Недолго осталось.

Лучше бы он этого не говорил!

В фойе к тому времени собралось уже порядочно народу, и носитель живого огня представлял в такой толпе несомненную опасность. Веленко и сам это понял, поэтому решил переместиться из центра зала к большому черному роялю, стоявшему в углу. Продвигаясь вперед, он держал подсвечник примерно так, как крестьяне, идущие к стогу сена, обычно держат вилы.

К несчастью, пока он добирался до места, к тому же самому роялю устремилось юное прелестное создание с глазами синими, как вода в бухте Радости. Практика показывает, что чем невиннее взгляд девушки, тем большую опасность она представляет для мужчин. Эта встала точно под большой лампой, являвшейся чудом дизайнерского искусства. Чудо крепилось на длинном тросе, который именно в этот момент решил, что слишком долго служил людям, хватит. Неожиданно для всех трос сказал громкое «пум» и лопнул. Лампа, словно в замедленной съемке, стала помпезно обрушиваться вниз.

Почему-то Господь Бог всегда делает так, что хорошеньких девушек приходится спасать с риском для жизни. В ту самую секунду, когда разорвался трос, неподалеку от рояля находились двое – щеголеватый мужчина с белым шарфом на шее и Веленко в роли дворецкого. Подчиняясь мощному природному инстинкту, оба без раздумий бросились вперед. Мужчина в шарфе буквально выхватил красотку из-под падающей лампы.

К слову сказать, лампа не рухнула на пол, сея панику и хаос, а повисла на одной невидимой ниточке недалеко от пола. Зато Веленко успел прочертить в воздухе впечатляющую дугу своим канделябром. Огонь свечей метнулся к взлетевшим концам шелкового шарфа, обмотанного вокруг шеи щеголеватого спасателя. Шарф мгновенно вспыхнул.

Едва устоявшая на ногах красотка завизжала и закрыла руками глаза. Веленко мигом погасил свечи и, отшвырнув канделябр, бросился на помощь пострадавшему. Однако его опередила пышная дама, которая прыгнула прямо на щеголя и принялась изо всех сил колотить по возгоревшемуся шарфу большим цветастым веером. Веер, естественно, тут же заполыхал. Перепуганная толпа вопила, мелькая ногами, руками и сумочками.

Тем временем находчивый Будкевич приволок откуда-то огнетушитель и принялся поливать из него Веленко, хотя он-то как раз и не горел. Облепленный с ног до головы пушистой пеной, осветитель снова был выведен из строя и не мог продолжать борьбу с огнем. Однако в эту борьбу уже включились отважные зрители, заливая мужчину в шарфе и женщину с веером всем, что оказалось под рукой – газировкой, шампанским и водой из аквариума. Очень быстро пожар был потушен, крики умолкли, и публика начала постепенно приходить в себя. Люди стояли группками, возбужденно обсуждая происшествие, некоторые даже смеялись.

Будкевич подошел к пострадавшим, дабы принести им личные извинения и в качестве компенсации за моральный ущерб пообещал усадить их на лучшие места в первом ряду. К огорчению Будкевича, перепуганная красотка была немедленно уведена администратором театра в его личную ложу, поэтому в его распоряжении остались лишь два погорельца.

Маркиза в тушении пожара не участвовала, издали наблюдая за происшествием.

– Допрыгался! – грозно воскликнула она, остановив пробегавшего мимо нее режиссера. – И кто же теперь будет нам свет на сцену давать, может быть, ты? Осветитель выведен из строя!

– Да с ним все в порядке! – возмущенно воскликнул Алик. – Разве вы не видите, он весь такой живой и румяный.

Живой и румяный Веленко тем временем выяснял отношения с подожженным гражданином. К счастью, гражданин не сильно пострадал. Кроме того, он чувствовал себя героем, спасшим беззащитное создание, и поэтому был настроен на редкость дружелюбно.

– Денис Початков, – представлялся он, охотно пожимая руки всем, кто подходил к нему выразить поддержку и сочувствие. – Я совершенно случайно оказался рядом. И когда трос лопнул, и лампа полетела вниз, я сразу понял, что должен что-то предпринять. Я подумал – иначе может погибнуть такая прекрасная девушка! Впрочем, окажись на ее месте кто-то другой, я бы сделал то же самое, – поспешно добавлял он.

Останки его белого шелкового шарфа были похоронены в ближайшей урне, а самого его привела в порядок призванная на помощь Белинда.

– Зачем вы надели шарф в такую жару? – мрачно спрашивала она, обмахивая Дениса Початкова щеткой. – Это же театр, а не ночной клуб, в самом-то деле.

– Вот и я тоже задавался тем же вопросом, – шепотом вторил Белинде Будкевич, наклоняясь к самому уху Яблонской. – Если бы не шарф, все было бы в порядке. И еще эта толстая тетка с веером…

– Она что, обгорела? – заинтересовалась Маркиза.

– Слава Богу, осталась цела и невредима. Просто в обморок чуть не хлопнулась прямо возле сцены. Я повел ее к лучшему месту в первом ряду, а она вдруг закатила глаза и начала валиться на бок. Еле успел подхватить…

– Подхватить? Да ты, батенька, просто силач – в ней же наверняка центнера четыре! – воскликнула Яблонская, которая отличалась завидными габаритами. Чужой лишний вес всегда приводил ее в хорошее расположение духа. – А отчего она в обморок-то упала – переволновалась?

– Да нет! Обнаружила в своем декольте улитку. Мадам же водой из аквариума поливали, вот улитка и залетела за корсаж.

– Твое счастье, что улитки не кусаются, – хмыкнула Маркиза.

– Да уж… В общем, пришлось отпаивать бедняжку шампанским, и теперь она пребывает в очень даже приподнятом настроении.

– Свет у нас на сцене будет? – вернулась к насущным проблемам Яблонская.

– Свет? Думаю, должен быть. – Будкевич задумчиво помял подбородок и тотчас вскинулся: – А почему бы ему не быть?! В конце концов, Веленко – не кисейная барышня. К тому же он профессионал.

– Вот именно, – ехидно поддакнула Яблонская. – Профессионал в своем деле. Не нужно было впутывать его в наши дела, актерские.

– Не нужно было, – как-то сразу сдался режиссер. – Признаю – погорячился, а повинную голову, как известно, меч не сечет. Послушайте, Мария Кирилловна, а вам не пора уже переодеваться?

– Не волнуйся, Алик, переодевание – мой конек. Этому каждая настоящая женщина учится смолоду.

Взяв Таранова под руку, Маркиза отправилась за кулисы. По дороге она не преминула остановиться возле всклокоченного Веленко и громко сказала:

– Вадик, дружок, тебе неплохо было бы поработать не только поджигателем, но еще и осветителем.

И, громко рассмеявшись собственной шутке, она чинно поплыла дальше.

* * *

Несмотря на «зажигательное» начало, спектакль прошел «на ура». Актеры блистали, публика стонала от восторга и плакала от смеха. Если у кого и были сомнения, то сегодня вечером они развеялись окончательно – Будкевич поставил отличную пьесу.

После спектакля Алик поблагодарил актеров за прекрасную работу, пропев при этом дифирамбы каждому исполнителю в отдельности. Однако несмотря на удачную премьеру, Будкевич счел своим долгом напомнить, что головокружению от успехов время еще не пришло, и просил свою труппу не расслабляться – впереди их ждет дальняя дорога и новые выступления. Об инциденте с канделябром Алик предпочел не вспоминать.

В общем, настроение у всех было приподнятое, а маячивший впереди банкет делал его и вовсе праздничным.

Пока актеры переодевались, Веленко притащил Белинде костюм, в котором щеголял по фойе. Он был ужасно подавлен, держался скованно, не без основания полагая, что теперь его замучают всевозможными шуточками и подколами.

– Чего это ты такой замороженный? – грубовато спросила Белинда. – Давай, не кисни. Подумаешь – подпалил театр! С кем не бывает.

Вообще-то ей было жалко глупого Вадика, но демонстрировать свои чувства она не собиралась. Белинда была уверена, что стоит один раз пожалеть мужчину, как возникнет эмоциональная привязанность. Привязывать к себе кого попало ей не хотелось, поэтому даже в критических ситуациях она старалась держаться с представителями противоположного пола сдержанно и даже сурово.

– Я же говорил, что у меня ничего не получится… – пробубнил Веленко, понурив голову. – И чего Будкевич ко мне привязался?..

– Это несомненно было режиссерское насилие, – кивнула Белинда, бережно складывая камзол. – Советую тебе сегодня на банкете тяпнуть водки.

– Я тоже сразу решил напиться, – оживился Вадик. – А потом вспомнил, что мне нужно будет еще бабушке позвонить. Бабушка сразу догадается, что я пьяный, расстроится, а расстраиваться ей никак нельзя. Ей уже столько лет, что в день рождения страшно открытки подписывать.

– Да уж, надо быть настоящей свиньей, чтобы расстраивать такую старую бабушку, – пробормотала Белинда.

Чтобы хоть как-то подбодрить своего незадачливого ухажера, она милостиво разрешила:

– На банкете можем сесть вместе. Я стану пить, а ты будешь следить, чтобы я вела себя прилично и не полезла на стол танцевать пасадобль. На меня иногда находит, знаешь ли.

Услышав это предложение, Веленко как-то сразу ожил и даже заулыбался. «Господи, какой младенец, – с жалостью подумала новоиспеченная нянька. – Ему нужна мамочка, которая бы ему нос вытирала, а он туда же – в женихи метит». Там не менее от своей благородной миссии Белинда не отказалась и на банкет явилась под ручку с проштрафившимся осветителем.

Народу на банкете собралось видимо-невидимо: помимо антрепризы в полном составе принять участие в мероприятии пожелали еще человек тридцать местных. Как шепнул на ухо Будкевичу один из помощников мэра, «вся местная элита, включая криминал». По счастью, последний себя в течение вечера никак не проявил – ни визуально, ни действием, поэтому Алик так и не разобрался, где чиновники, а где не чиновники.

Мэр города, Валентина Васильевна Романчикова, оказалась симпатичной дамой с красивой фигурой и улыбкой политика. Ее слегка раскосые ореховые глаза были спокойны и внимательны. Со скидкой на хлопотную руководящую должность, на вид ей можно было дать лет сорок семь. Одета мэрша была строго, но стильно.

– Посмотри, какая женщина, – шепотом сказал Таранов сидящему рядом с ним Рысакову. – А еще говорят – провинция… Просто какая-то Жаклин Кеннеди из Перегудова.

– Да, есть в ней что-то эдакое, – согласился тот. – И фигуристая такая. Я-то думал, здесь такие бабы должны водиться – во! – И он растопырил руки, словно пытаясь остановить мчащийся на него автобус. – А так, конечно… Выразительная. Глаза и все такое. Повезло городу, спокойно ведь могла быть Хавронья Никифоровна. Предлагаю за это выпить!

И Рысаков потянулся к стоящей перед ним бутылке.

– О чем это шепчутся наши звезды? Поделитесь с гостями! – громко воскликнул директор театра, в стенах которого редко случались пьянки подобного масштаба.

Тощий, лысый и белокожий, он удивительным образом напоминал поганый гриб. Однако ясные глаза скрашивали это впечатление и выдавали в нем человека, который любил мир и добрые отношения, а потому готов был пойти на все, чтобы их поддерживать. Наверняка ему приходилось несладко, ибо в актерской среде мир и добрые отношения считались большой редкостью.

– Леша Таранов хочет выпить за наших дорогих хозяев. Если быть точным – за очаровательную госпожу Романчикову! – громко заявил Рысаков, широко махнув рукой и взъерошив прическу соседа слева.

– Ну, ты, Тишка, и сволочь, – прошипел Таранов.

Хотя на самом деле он прекрасно знал, что в итоге именно ему придется «открывать программу». Все давно уже привыкли к тому, что Таранов в считанные минуты становится душой любого коллектива, особенно – активно выпивающего. В самой разношерстной компании он всегда был своим человеком. Вот и сегодня коллеги ни на секунду не усомнились, что Таранов не ударит в грязь лицом.

Он быстро поднялся с места и повернулся к Валентине Васильевне. Тост, который выдал нагора Таранов, был пошлым и почтительным одновременно. Обомлевшие было при первых словах присутствующие в конце разразились дружным смехом и аплодисментами. Актеры же обменялись выразительными взглядами: тост этот был уже не раз апробирован на женщинах бальзаковского возраста и всегда поражал цель. Романчикова мило улыбнулась, зарумянилась и посмотрела на Таранова чуть более внимательно.

Следующий тост Алексей предложил поднять за добровольную пожарную дружину в лице пришедших на спектакль перегудовских зрителей.

– Эти отважные люди спасли не только премьеру, но и вот этот замечательный стол, за которым мы в итоге и собрались! – справедливо отметил Таранов. И тут же предложил переименовать данный тост в тост «01».

Присутствующие, большинство из которых уже были в курсе сегодняшнего огненного шоу, от души рассмеялись. Зато директор театра почему-то прослезился и долго утирал слезы клетчатым носовым платком, пропитавшимся запахом стирального порошка.

Потом Таранов подавил в зародыше поползновения начальника местного УВД, который было заикнулся относительно тоста «02».

– Если следовать этой логике, то следующим должен быть тост «03», а это тревожно. Очень хочется повеселиться.

И тут же без перехода Таранов стал травить знаменитые актерские байки. Нечего и говорить, что публика внимала ему с восторгом – актером он был превосходным. А после третьего или четвертого тоста, окончательно расшевелив и развеселив собравшихся, он мастерски ушел в тень и, усевшись рядом с Рысаковым, стал потихоньку напиваться.

Таня, которая на протяжении вечера без особых усилий отбивала неуклюжие атаки то одного, то другого перегудовского ловеласа, все больше хмурилась. Внимание, которое привлекал к себе Таранов, почему-то страшно ее раздражало. К тому же она не могла не заметить те заинтересованные взгляды, которые время от времени бросала на Алексея перегудовская мэрша. Все это было неприятно, и в конце концов настроение у девушки окончательно испортилось. Поначалу Таня еще надеялась, что сегодня ей удастся поговорить с Алексеем. Однако пьяный Таранов всегда становился ужасно противным, и если попробовать подсесть к нему сейчас, он в лучшем случае будет лишь шуточки шутить. К тому же Рысаков может вообще все испортить, ляпнув что-нибудь про ночевку в ее квартире.

В общем, Таня решила, что посиделки пора заканчивать. Так как и гости, и хозяева уже изрядно набрались, она надеялась тихонько смыться, но тут на ее пути встала вездесущая Белинда.

– Ну что, ревнуешь? – прищурилась она и залихватски хлопнула подругу по плечу.

Она отправилась покурить на лестницу и потащила за собой Таню, всучив ей банку из-под оливок, которая должна была исполнять роль пепельницы.

– Я не ревную! – возмутилась Таня. Но тут же поняла, что Белинда попала в самую точку. – А может, и ревную…

– К мэрше, – подлила масла в огонь подвыпившая подруга. Никакого вопросительного знака в конце этого заявления не было. – Ну и что, я бы тоже ревновала. Ух, до чего хороша баба! – глубоко затянувшись, продолжала она. – Прямо стальная магнолия.

От этих слов Таня совсем скисла.

– А тебе не кажется, что для Лешки она старовата?

– Для мужиков старая – это которая плохо выглядит! – важно изрекла Белинда. – А эта Васильна выглядит как сливочная помадка. Так что не теряй бдительность.

Когда они вернулись в банкетный зал, часть гостей уже разъехалась. Остальные бродили по залу, сбивались в небольшие группки, разговаривали, смеялись. Несколько наиболее стойких пар оккупировали дансинг и танцевали все танцы подряд, устало привалившись друг к другу.

Романчикова оживленно разговаривала с Будкевичем, время от времени прерываясь, чтобы ответить на телефонный звонок. Несколько раз к ней подходили какие-то люди и, судя по заискивающему выражению лиц, пытались о чем-то просить. Тогда взгляд Романчиковой становился официально холодным, и просители быстро ретировались. Было похоже, что даже в нерабочее время городской начальнице приходится решать массу проблем. Вероятно, она держала при себе Будкевича в надежде, что в его присутствии перегудовцы постесняются быть чересчур назойливыми. Пару раз к мэрше подходили ее помощники, намекая на то, что пора бы уже и честь знать. На утро наверняка были назначены важные мероприятия и начальнице следовало бы соблюдать распорядок. Но Романчикова отчего-то не уезжала.

Подхватив Алика под руку, она стала медленно прогуливаться с ним по залу. Постепенно маршрут их прогулок становился все короче и короче, и вскоре парочка оказалась в непосредственной близости от стола, за которым сидели уже порядком пьяные Таранов и Рысаков. Только что они вдвоем уговорили бутылку коньяка и теперь принялись за вторую.

Пошептавшись о чем-то с Романчиковой, Будкевич прямиком направился к столику коллег. Наклонившись и приобняв их за плечи, Алик стал что-то быстро говорить, как будто пытался убедить прекратить попойку. В результате Рысаков пьяно расхохотался, а мрачный Таранов, стряхнув с плеча руку Алика, поднялся и довольно твердой походкой направился прямиком к Валентине Васильевне. Притаившись за искусственной пальмой, Таня с негодованием наблюдала за тем, как Алексей, приблизившись к мэрше, щелкнул каблуками, склонил голову и протянул руку. Он приглашал ее на танец!

Таня изо всех сил сжала ножку бокала, который в тот момент держала в руках. Все было до пошлости банально – эта старая калоша положила на Таранова глаз. А Будкевич тоже хорош! Сводник проклятый! Интересно, какая корысть заставила его подыграть мэрше? Что он надеется получить в награду за свое сводничество?

Таня швырнула бокал в кадку с пальмой и бросилась вон из зала. Ну все, с нее хватит! Не станет она любоваться, как Таранов флиртует с этой молодящейся градоначальницей. И вообще, сколько можно страдать из-за этого дамского любимца?! Нет-нет, скорее в гостиницу, спать. Говорят, утро вечера мудренее? Вот утром и разберемся.

Перегудов, день второй

Таня была уверена, что ей ни за что не уснуть. Но как только забралась в постель, усталость мигом придавила ее голову к подушке. Спектакль, потом банкет, переживания из-за Лешки… Она лежала и сквозь ресницы смотрела, как ветер перебирает складки гостиничной занавески. В Москве Таня боялась спать с открытым балконом, а здесь нет. Кроме какой-нибудь влюбленной кошки, прогуливающейся по карнизу, кто к ней может забраться? Ее номер на третьем этаже окнами выходил во двор, густо засаженный кустами сирени.

Размышляя о перегудовских кошках, Таня незаметно задремала и проснулась внезапно, словно кто-то толкнул ее в бок. Она села на постели и потерла глаза. Ветер подхватил занавеску, и теперь она летала по воздуху, пытаясь отцепиться от гардины и гремя кольцами. Сначала Таня решила, что именно этот звук разбудил ее. Однако секунду спустя услышала в коридоре тихий нетерпеливый стук. Господи, где это? Кто это?

Она соскочила с кровати, на цыпочках приблизилась к двери и замерла, прислушиваясь. В тот же самый миг послышалось покашливание, бормотание, потом снова раздался стук – короткий, нетерпеливый, и голос Таранова негромко сказал:

– Открой, это я. Да, срочно. Да, именно сейчас.

С Тани мгновенно слетели остатки сна. Так-так. Значит, Таранов разгуливает посреди ночи по коридору. К кому, интересно, он пришел? Напротив – номер Регины. Неужели он до сих пор крутит роман с Брагиной?! В конце концов, он целый год был совершенно свободен и мог связаться с кем угодно. «С кем угодно, но только не с Брагиной!» – с негодованием подумала Таня. Повернув в замке ключ, она решительно вышла в коридор.

Таранова как раз впустили внутрь. Темноту рассекала лишь узкая желтая щель. Затем щель исчезла, прихлопнутая дверью. Дверь была не та! Не Брагинская. Лешка пришел не к Регине, а к Будкевичу! Слава Богу. В ином случае он сильно упал бы в Таниных глазах. Однако почти немедленно она насторожилась снова. Почему Таранов разгуливает по гостинице так поздно? Может быть, у него что-то стряслось?

Снедаемая тревогой и любопытством, Таня выскользнула из номера, пролетела по жесткой ковровой дорожке и прижалась пылающим ухом к соседней двери. Затаила дыхание и замерла, прислушиваясь.

– Алик, что мне теперь делать? – спросил Таранов не вполне трезвым голосом. – Давай, режиссер, режиссируй. Это ведь ты меня подставил.

– Не ной. Иди лучше спать, а завтра утром тебе все покажется не таким мрачным.

– Не покажется мрачным? Да ладно тебе. Еще как покажется! Будет даже хуже.

Таня сразу поняла, что Таранов не на шутку взволнован. А когда он под градусом, его трудно урезонить.

– Леш, уже скоро светать начнет. Хорошо бы немного поспать. У нас ведь спектакль завтра. Давай баиньки? – По голосу было ясно, что Будкевич мечтает поскорее выставить непрошеного гостя.

– Нет, ты послушай! Когда Романчикова мне строить глазки начала, из меня весь хмель улетучился.

– Оно и видно – еле на ногах стоишь, качаешься.

– Качаюсь. Но голова-то у меня ясная, Алик. Вот скажи – на фига мне все это надо? Давай я в Москву завтра уеду…

Таня закусила губу. Неужели все так серьезно?!

– Леш, не кипятись, – успокаивающим тоном произнес Алик. – Что, собственно произошло? Ну, попросил я тебя пригласить ее на танец. Дань вежливости, а даме приятно. Тем боле что дама – мэр. И готова с нами целые культурные программы осваивать. А там бюджеты – знаешь какие? Все будут довольны, и ты в том числе. Ради этого можно и потанцевать.

– Она у меня мобильный попросила, – замогильным голосом сообщил Таранов. – В смысле – номер телефона.

– Ты, надеюсь, дал?

– Дал. На салфетке начирикал. Но это не все. Завтра мы встречаемся за кофе. Часиков в двенадцать-тринадцать. То есть уже сегодня.

Услышав это, подлый Будкевич откровенно возрадовался:

– Да ты что? Вот, здорово! Ты там, за кофейком, даром времени не теряй. Пожалуйся на маленькую зарплату. В общем, спой арию «Тяжела и неказиста жизнь российского артиста».

– Алик, ты не понимаешь. Я всегда старался держаться подальше от представителей власти. Тем более – в юбках.

Таня, которая поначалу боялась, что ее застанут на месте преступления, вся обратилась в слух. Сейчас ничто не могло бы сдвинуть ее с места. Ревность буквально пригвоздила ее к полу.

– Да ладно тебе, – легкомысленно сказал Будкевич. – Нам скоро уезжать. Потяни время, сошлись на спектакли, мол, устаешь. Пригласи в гости – она ведь точно не приедет.

– Эта? Приедет. Я чувствую.

– Что ты чувствуешь?

– Она запала на меня.

– У тебя мания величия, – сердито возразил Алик. – Серьезная женщина, ей не до глупостей.

– А у тебя, видимо, беспамятство. Ты сам все это начал!

– Леш, я ничего не начинал. Ну да, я видел, что Валентина Васильевна на тебя очень хорошо реагирует. Дело-то обычное – пофлиртовали, потанцевали, да и разбежались. А труппе – прямая выгода может быть.

– Пошел ты со своей выгодой! – Было ясно, что Таранов страшно разозлился.

Будкевич тоже это почувствовал и заговорил ласково:

– Ситуацию можно спустить на тормозах. И при этом с пользой для общего дела. Давай так. Пьешь кофе, даешь туманные обещания, напоминаешь, что она должна со мной встретиться – и баста. Леш, ну что тебе стоит?

– Ладно, – вздохнул Таранов. – У тебя как у прирожденного режиссера есть дар убеждения. Нет, Валентина эта очень даже ничего. Но будь она моделью какой-нибудь или секретаршей, я бы с радостью. А тут – власть. Сгоришь, как мотылек!

Одержав победу, Будкевич вновь вспомнил о своем статусе. Голос его сделался властным.

– Давай, мотылек, лети к себе в номер. Набирайся сил перед грядущими битвами.

Таня поняла, что еще секунда – и ее обнаружат. Она отпрыгнула в сторону и в мгновение ока очутилась возле своего номера. Влетела внутрь и одним рывком захлопнула за собой дверь.

Адреналин бушевал в ее крови всю ночь. Таня ходила по комнате, теребила злосчастную занавеску и долго стояла на балконе, делая глубокие вдохи. Луна с кислым видом смотрела на нее, не предлагая утешения. Уничтожив все запасы воды, обнаруженные в холодильнике, Таня принялась пить воду из-под крана в ванной комнате. После этого она забралась под одеяло и тут же начала вертеться, вспоминая Романчикову и ее ореховые глаза, глядевшие на Таранова с прицелом. Представила, как эти двое в полдень будут пить кофе, сидя друг напротив друга. А потом, возможно, договорятся о новом свидании. Сначала они поужинают вдвоем, потом он проводит ее до дома, а там – кто знает?

Завтрак она пропустила и удивилась, почему ее не разбудила Белинда. Подруги в номере не оказалось, и Таня отправилась вниз, в ресторан. Он был практически пуст. Лишь за дальним столиком возле окна сидели Яблонская и Курочкин.

– Почему ты так ужасно выглядишь? – немедленно спросила Маркиза, как только Таня поздоровалась. – Ты же вчера на банкете почти не пила?

– Я напилась в номере, когда вернулась, – коротко ответила та, заказав чашку кофе без молока.

– После первого спектакля грех не напиться, – пробормотал Курочкин, ковыряясь в тарелке. Вид у него тоже был слегка помятый.

Яблонская сидела на стуле прямо и смотрела грозно, пугая официантку, вертевшуюся поблизости.

– Не знаете, где Белинда? – спросила Таня, оглядываясь по сторонам.

Ресторанчик был маленьким и довольно чистым. Поверх скатертей лежали веселые клеенки, прижатые к столам тяжелыми белыми солонкам и перечницами. Облупленный угол маскировала кадка с ветеранской пальмой. Неистребимый запах вареной капусты выползал из кухни и тревожил обоняние.

– Белинда вот только что куда-то отправилась, – деловито сообщил Курочкин.

– А куда? – растерянно спросила Таня.

– Понятия не имею.

– Он с ней не общался, с твоей Белиндой. Он за ней из окна наблюдал, – сердито добавила Маркиза и неожиданно набросилась на мужа: – Старый сатир! Все бы ему на девочек заглядываться! Представляешь, – развернулась она к Татьяне, – увидел вчера вечером какую-то бабу с балкона, так его аж переклинило. Спать мне не давал, то и дело вскакивал, прокрадывался к окну и выглядывал вниз. Все проверял – там она или нет.

– Ну, что ты, Маня! – возмутился сатир, бегая глазами по сторонам. – Я просто хотел подышать воздухом. После таких-то нагрузок на организм разве сразу заснешь? Какая баба? Зачем мне баба?

– Не знаю, зачем тебе баба, – продолжала наступать Яблонская. – Я была уверена, что уже ни за чем. Ан нет! Все туда же.

Таня немедленно вспомнила свои ночные метания и сочувственно сказала:

– А мне сегодня тоже не спалось. Ночью здесь тихо, и цветы так пахнут!

Яблонская посмотрела на нее с неудовольствием и, отправив в рот кусок сыра, спросила:

– Ты тоже ее видела?

– Кого?

– Ту женщину. Она слонялась под окнами гостиницы и все смотрела наверх. Я хотела ее пугнуть, но Андриан так всполошился, что пришлось остаться в постели. Боялась, что если я вмешаюсь, его хватит удар.

– Вы и вправду видели какую-то женщину ночью под окнами гостиницы? – у Тани неприятно засосало под ложечкой.

Ей пришла в голову идиотская мысль о том, что мэрша, влюбленная в Таранова, провела ночь под окнами его гостиничного номера, вздыхая и тоскуя. Какая чушь лезет в голову!

– Я ее видела только одним глазом, – ответила Яблонская. – Волосы у нее такие белые и длинные, ну прямо как у Светличной в «Бриллиантовой руке». И одета она была во что-то розовое.

– Нет, она была в красном, – подсказал Курочкин. – Очень красивый цвет.

– Слишком агрессивный, – отрезала Маркиза. – Ты просто ребенок, Андриан. Соблазняться женщинами, которых видишь из окна гостиничного номера, так же пошло, как выбирать невесту по объявлению.

– Я не собирался на ней жениться! – стал защищаться Курочкин. – Я просто смотрел на ночной город. А она стояла внизу. Я на нее тоже смотрел. Разве нельзя?

– Нельзя, – отрезала Яблонская. – Ты всегда привлекаешь к себе всякую дрянь. У тебя вообще все не как у людей. Вот скажи, куда ты подевал портсигар?

– Какой портсигар? – удивилась Таня и быстро взглянула на Курочкина. Вся труппа знала, что Андриан Серафимович покуривает тайком от жены. Неужели она его все же застукала?

Яблонская сжевала еще один кусок сыра, сделала большой глоток чая и пояснила:

– А тот, которым он пользуется по ходу спектакля.

– Да-да, мой реквизит, – подхватил Курочкин, оживляясь. – Он куда-то делся. Я уже сказал Белинде, чтобы она раздобыла новый.

– Кстати, твоя Белинда, наверное, ушла искать табачный магазин, чтобы купить портсигар для вечернего спектакля, – высказала свое мнение Яблонская. – Она девица хоть и вредная, но ответственная.

«Можно подумать, ты полезная», – хмыкнула про себя Таня. Иногда ей было жаль Курочкина. Его всем было жаль. Один Таранов считал, что тот добровольно прирос к своей супруге, как гриб к березе, и без нее вряд ли сумеет удержаться на плаву.

– Ты Алика сегодня видела? – продолжала допрашивать Маркиза.

– Сегодня нет, а что?

– Хотела убедиться, что перед сегодняшним спектаклем Вадик больше не будет слоняться по фойе. К тому же неплохо было бы услышать от режиссера что-нибудь приятное. Похвалу моему таланту, например.

– Он уже всех похвалил вчера, – напомнил Курочкин.

– Твои «все» меня мало волнуют. Меня волную только я, и это секрет моего хорошего самочувствия. В конце концов, премьера прошла отлично, можно было сказать мне несколько теплых слов, – продолжала ворчать Яблонская.

Таня тоже считала, что премьера прошла отлично. Все-таки спектакль еще не обкатали, да и место новое. Несмотря на недавнюю реконструкцию, о которой вчера упоминал Будкевич, сцена была довольно маленькой и, невзирая на все старания Веленко, какой-то темноватой. Из-за этого артисты, привыкшие к простору столичных подмостков, постоянно норовили свалиться в первые ряды партера на головы местной публики, восторженно на них взиравшей. Но – обошлось. Таня с удовольствием вспомнила бурные аплодисменты не только после каждого акта – едва ли не после каждой сыгранной сцены.

– Я вчера на банкете устроила «разбор полетов», – поделилась с ней Яблонская. – Хотела к чему-нибудь придраться.

– Или к кому-нибудь, – поддакнул Курочкин.

– И не нашла – к чему! Можешь себе представить?

Такое можно было себе представить с большим трудом. Женщины, подобные Маркизе, способны найти изъян даже в таблице умножения.

В спектакле Яблонская и Курочкин играли роль матери и отца главной героини, то есть Тани. Рысаков был ее женихом, а Таранов – братом. Оба лезли из кожи вон, стараясь переиграть друг друга, и просто блистали на сцене. Даже Анжела в скромной роли невесты брата была очень мила и естественна.

– Ну, разве что Брагина на пожилую служанку не тянет, – неожиданно вынесла приговор Яблонская. – А чего удивляться? Все же она девушка видная, такое никаким гримом не скроешь. К тому же она у нас «ягодка опять», и энергия из нее прет – будь здоров. Вот, сегодня под утро вместо того чтобы сладко спать, она по коридорам бегала. Шушукалась с кем-то.

Тане очень хотелось спросить, не знает ли Маркиза, с кем именно Регина шушукалась рано утром в коридоре, однако усилием воли заставила себя промолчать. Другим не нужно знать, что она по-прежнему ревнует Таранова к Брагиной. Ей вспомнилось, как тетушка Поля однажды сказала: «Любовь – это блюдо, которое подают горячим. И кто хоть раз обжегся, всегда будет дуть на воду». Таня представила, что она всю жизнь будет маяться, подглядывать и подслушивать, как сегодняшней ночью, и помрачнела. Посмотрела на часы. Начало двенадцатого. Таранов, судя по всему, скоро отправится на свидание с мэршей.

Ей неожиданно захотелось узнать, что произойдет на этом свидании. Как они будут общаться? Пойдет ли Таранов провожать Романчикову до машины? Вдруг они поцелуются на прощание? Желание знать правду скрутило ее, точно приступ аппендицита. У нее даже физиономия скривилась, потому что Курочкин участливо спросил:

– Танюша, с тобой все в порядке?

– В полном, – выдавила она из себя, увидев через окно Таранова, который как раз выходил из гостиницы. – Только мне срочно нужно на воздух!

Она вскочила и, неловко попрощавшись, выскочила из ресторана.

Таранов уже почти скрылся из виду. Он шел торопливо, и Таня бросилась за ним, не раздумывая, как Алиса за Белым Кроликом. Улица, по которой она бежала, стремительно уходила вверх, и уже через несколько минут преследовательница запыхалась и замедлила шаг. Фигура в светлом костюме становилась все меньше и меньше. Именно в этот момент из узкого проулка между домами прямо на Таню выбежал Тихон Рысаков. Щеки у него раскраснелись, глаза блестели, он шумно дышал, будто играл в казаки-разбойники.

– Ты никого здесь не видела? – быстро спросил он, больно схватив Таню за руку и пытливо глядя ей в лицо.

– Кого – никого? – сердито уточнила она, не желая признаваться, что идет по следу Таранова и может упустить его.

– Ну… Кого-нибудь. Такого… подозрительного?

– Тихон, я спешу, – сказала Таня сердито и вырвала руку. – Старушку видела с пустым ведром. И женщину в солнечных очках. Бандиты с пистолетами не пробегали, честно.

Она обогнула Тихона и рванулась было вперед, но тот не дал ей сделать и шагу. Одним прыжком он преодолел разделявшее их расстояние и снова вцепился в Танину руку.

– А женщина была красивая? Ну, та, в солнечных очках?

– Тихон, ты прыгаешь, как макака! – рассердилась Таня, пытаясь стряхнуть с себя его пальцы. – Я же сказала, что очень спешу! Вечно ты со своими поклонницами. Относись к своему успеху философски.

Ей все же удалось освободиться от Рысакова и продолжить преследование. Нужно было добежать до второго перекрестка и повернуть налево. Болтающуюся на плече сумочку она прижала локтем к бедру и совсем не думала о том, как выглядит со стороны. Вот и перекресток. Таня резко завернула за угол и… нос к носу столкнулась с Курочкиным. Это было так неожиданно, что она растерялась и остановилась, глядя на него с изумлением.

Вот только что она оставила Курочкина с Маркизой за столиком ресторана, а сама бросилась вслед за Тарановым. Чтобы очутиться здесь и сейчас, Андриану Серафимовичу нужно было сорваться с места сразу вслед за ней и бежать еще быстрее, только другой дорогой. Или его подвезли на машине, которая только что протарахтела мимо?

Курочкин молча смотрел на Таню. У него был странный вид. Обычно бегающие глазки сделались задумчивыми, ноздри раздувались. Руки он засунул в карманы брюк и выглядел, как человек, готовый сделать важное признание. Таня на секунду даже испугалась, что он сейчас выпалит что-нибудь вроде: «Я люблю тебя!» Однако в тот миг Андриан Серафимович был так же далек от любовного томления, как суслик от экономического кризиса.

– Танюша, – начал Курочкин, заступив ей дорогу. – Ты сказала, что плохо спала сегодня.

– Да, плохо, – нетерпеливо ответила та. – Я всегда плохо сплю на новом месте. А что?

Она уже успела заметить, что Таранова в поле зрения нет, и куда он делся, совершенно непонятно. Он мог свернуть в любой переулок, которых здесь было множество. Даже странно, что он так хорошо ориентируется в незнакомом городе.

Таня, наконец, посмотрела на Курочкина в упор и поняла, до какой степени тот не в своей тарелке.

– Андриан Серафимович, что-то случилось?

– Пока еще нет, – ответил Курочкин, понизив голос. – Но у меня дурное предчувствие. Как будто что-то носится в воздухе… Я подумал: вдруг ты тоже это ощутила? Когда на тебя нападает бессонница, начинаешь улавливать всякие… эманации.

Таня так удивилась, что на секунду забыла о том, как сильно торопится. Эманации? Какая-то чушь собачья. Как можно улавливать эманации, когда рядом с тобой такой мощный источник энергии, как Маркиза?

– Послушайте, Андриан Серафимович, – начала она, но Курочкин, мгновенно уловив ее раздражение, замахал руками:

– Ладно-ладно, не обращай внимания! Видно, на меня перепады давления действуют. Беги, ты же торопилась куда-то. Потом поговорим.

Пробормотав нечто невразумительное, Таня рванула дальше, но… След Таранова уже остыл. Она сворачивала в один переулок за другим, возвращалась назад, прикидывала возможный маршрут, но отыскать Лешку в незнакомом городе ей так и не удалось. Некоторое время она бродила по оживленным улицам, читая вывески и изумляясь богатству людской фантазии. Ей встретилось агентство недвижимости «Свой угол», ломбард «Дольче вита», обувной магазин «Гвоздик» и салон красоты «Чипполино». Она даже зашла в кафе, показавшееся ей довольно уютным, и выпила чашку чая вприкуску с сахаром, однако Таранова там не оказалось, и Таня поняла, что преследовательница из нее никудышная. Возвратившись в гостиницу, она постучалась к Белинде, но подруги в номере по-прежнему не было. Расстроенная Таня отправилась к себе, достала книгу и устроилась с ней на кровати. Надо было расслабиться и как следует отдохнуть перед очередным спектаклем.

Интересно, зачем Курочкин бросился за ней в погоню? Какие такие «эманации» он имел в виду?

* * *

Клавдия Петровна была женщиной строгой, решительной и к обязанностям своим относилась ответственно. Она не дремала, подобно многим другим консьержам и консьержкам, не смотрела телевизор и не вязала внукам шерстяные носки. Она бдила. Маленькой пенсии не хватало на жизнь, вот она и подрабатывала дежурной по подъезду в престижном доме напротив ее родной пятиэтажной «хрущебы» без лифта. Ее наблюдательный пост – маленькая застекленная каморке у входа – располагался очень удобно. Отсюда хорошо было видно, кто вошел, своим ли ключом человек открывает кодовый замок или набирает номер квартиры, чтобы ему открыли. Любые отклонения Клавдия Петровна тут же наматывала на ус. Должность консьержки она занимала уже не первый год и жильцов, а также их родственников и даже некоторых друзей знала отлично. К незнакомым людям относилась строго, но вежливо.

Было чуть больше десяти часов вечера, когда в подъезд, аккуратно прикрыв за собой входную дверь с мощной пружиной, вошел мужчина. Перед второй дверью с домофоном он остановился, и консьержка отметила, что шляпа у него на голове похожа на ту, в которой всегда ходит актер Михаил Боярский.

– Здравствуйте, Валентина Васильевна, это я, – громко сказал незнакомец. – Прибыл по вашему приглашению!

– Входите, входите. Открываю!

Зазвучал зуммер, дверь распахнулась, и мужчина в шляпе быстро и уверенно прошел мимо Клавдии Петровны к лифтам. В руке у него был большой полиэтиленовый пакет. Лица его она почти не разглядела – шляпа мешала, а со спины – вроде молодой.

«Ишь, даже не представился, – размышляла Клавдия Петровна. – По голосу, что ль, узнали? Важная небось шишка. Валентина Васильевна абы кого в гости не позовет».

Любившая во всем порядок, она вышла из каморки, дошла до лифтов и посмотрела, где остановилась кабина, в которую вошел мужчина в шляпе. Да, восьмой этаж – значит к Валентине. Дело в том, что на восьмом этаже было лишь две большие квартиры. Одна из них полгода стояла пустая – инженер Симаков уехал работать за границу и жену с собой прихватил. Во второй жила сестра мэра города, а теперь, временно, и сама Романчикова.

«Небось опять по делу, – думала Клавдия Петровна, возвращаясь на свой пост. – Вот бедолага – ни семьи, ни дома толком. Все работает! Днем и ночью ее люди осаждают. Когда же ее ремонт закончится, наконец? А то ведь и сестру с детьми из дома выжила».

Жизнь в подъезде постепенно замирала: жильцы все реже приходили, и почти никто не выходил на улицу. Все собачники успели выгулять своих питомцев. Тем удивительнее показалось Клавдии Петровне, когда со стороны лифта мимо нее неспешно прошествовала блондинка в красных брюках и белом пиджачке. На плече у блондинки висел подарочный пакет на веревочках – Клавдия Петровна знала, что в такие пакеты упаковывают купленные вещи в дорогих магазинах. Блондинка здесь не жила – это точно. И никогда не появлялась раньше – на лица у Клавдии Петровны была исключительная память.

«Это еще кто? – изумилась консьержка. – Когда же это она проскочила?»

Не в силах сдержать любопытство, Клавдия Петровна резво выскочила из своей кабинки и засеменила рядом с незнакомкой, которая даже не думала останавливаться.

– Извините, а к кому же это вы приходили-то? Что-то я вас сегодня не видела, – спросила бдительная консьержка ей в спину, хотя прекрасно знала, что многие жильцы решительно возражали против такой дотошности. Блондинка повернулась, быстро, но внимательно посмотрела на старушку и, не проронив ни слава, вышла на улицу.

«Ну вот, теперь нажалуется на меня, будто я лезу не в свое дело, – подумала Клавдия Петровна. – А почему не в свое – очень даже в свое! Работа у меня такая, чтобы за порядком наблюдать. А случись что, с меня же и спросят».

* * *

– Послушай, Кэрол, я тебе в последний раз говорю – иди сюда! Слышишь? Я кому сказал – сюда!

Было уже темно, вокруг – ни души, а мужчина, довольно высокий и плечистый, заводился все больше и больше:

– Иди сюда, сюда! Сейчас же. Я вот сейчас тебя поймаю!

Кэрол, кажется, стала понимать всю серьезность своего положения и, руководствуясь чисто женской интуицией, решила сменить тактику. Она мелкими быстрыми шажками подкатилась к мужчине и, встав на задние лапки, умильно глянула в его лицо. Хвостик вертелся туда-сюда изо всех сил.

– Вот, другое дело, – смягчился мужчина. – Но больше я с тобой гулять не пойду. Хватит мне уже за тобой гоняться, да и не слушаешься ты меня. Да, да! И не подлизывайся, нам домой пора.

Мужчина и непослушная Кэрол уже шли по двору к своей пятиэтажке, когда появилась симпатичная блондинка, двигавшаяся в сторону автобусной остановки. Возбужденная собачка немедленно кинулась к ней и стала метаться прямо у ног незнакомки.

Та в нерешительности остановилась, опасаясь наступить животине на лапу. Тут в дело вмешался мужчина. Он решительно подошел к блондинке со словами:

– Сейчас я уберу эту негодницу! Подруга моя ее разбаловала, просто спасу нет!

Тут мужчина почему-то замолчал, потом часто заморгал, после чего неуверенно улыбнулся:

– Ого, какие люди! А я вас узнал. Это ведь вы, верно?

– Да, вот видите, я, – спокойно согласилась блондинка, ожидая, видимо, продолжения.

Продолжение последовало незамедлительно:

– А вы не боитесь ходить вот так, в одиночку… Темно уже и время позднее. Может быть, вас проводить?

– Да нет, не стоит. Хотя… Ой смотрите, ваша собачка убежала в подъезд!

– Да это же наш подъезд. Сейчас там ее и поймаю. А потом могу проводить вас. А то, может, зайдем ко мне?

– Нет, нет, спасибо. Я вас тут подожду.

Заперев собаку дома, мужчина уже двинулся было вниз по лестнице, когда увидел, что блондинка поднимается ему навстречу.

– Вы все-таки решили зайти? – спросил он у нее.

– Пожалуй.

Из подъезда блондинка вышла довольно скоро. Судя по всему, ее общение с хозяином собачки много времени не заняло.

Перегудов, день третий

Милиция нагрянула незадолго до спектакля. Как Будкевич ни пытался объяснить, что актеров нельзя беспокоить перед выходом на сцену, на представителей правоохранительных органов его вдохновенные тирады никакого впечатления не произвели.

Таня в тот момент сидела в гримерке у Белинды, которая раздобыла-таки подходящий портсигар для Курочкина и теперь вдохновенно соскабливала с него этикетку. Вадим Веленко, повадившийся бегать к ней по поводу и без повода, вел по телефону беседу с любимой бабушкой. Бабушка, выросшая среди лесов и полей, по-своему беспокоилась о его здоровье.

– Да, бабуля, – говорил Веленко. – Конечно, я помню о можжевельнике. Как только готовлю ужин, так сразу под крышку кидаю пару-тройку ягод – и порядок… А как же! Разумеется, я пью козье молоко. У нас его в бутылках продают. Я знаю, что от коз одна сплошная польза.

Таня ухмыльнулась. Бабуля Веленко вряд ли так проста, чтобы верить внуку на все сто, но все же то, что он глушит пиво и питается в забегаловках, вряд ли приходило ей в голову.

– Кончайте базар, – заявил Будкевич, появляясь в дверях и ведя за собой двух типов с сосредоточенными лицами. – Вас тут допрашивать пришли. По поводу ужасного происшествия, которое вчера вечером случилось. И это серьезно! – добавил он, глядя на своих подопечных со значением.

Веленко быстро распрощался с бабушкой и захлопнул крышку мобильного.

– А что стряслось? – первым спросил он, отлепив зад от тумбочки, которую беззастенчиво использовал вместо стула. – Что за ужасное происшествие вчера вечером? У нас вроде бы все в порядке?

Это был вопрос, а не утверждение. И этот вопрос повис в воздухе. Типы с сосредоточенными лицами вышли на середину помещения и представились по всей форме. Фамилии у них оказались подходящими к случаю – Страхов и Бедовчук. Оба были примерно одного роста и смотрели на присутствующих с заведомым подозрением.

– Убийство! – выпалил Будкевич, не в силах сдержать эмоции. – Мэра города убили. Романчикову. Валентину Васильевну.

– Она в день премьеры у вас на банкете присутствовала, – подсказал тот, который назвался Страховым.

Он был приземист, смугл и смотрел из-под густых бровей жгучим цыганским взором.

– Мы пришли со всеми артистами побеседовать. Предварительно, – включился в разговор Бедовчук. Этот выглядел свежим, сытым и бесстыдно носил живот поверх ремня. – Нам важно знать, кто из вас видел ее последним. И что происходило на позавчерашнем банкете. Ну, и так далее.

Это «и так далее» прозвучало особенно устрашающе. Кроме того, в голосе Бедовчука слышались неприятные нотки, наводившие на мысль о казенном доме.

Когда Алик объявил, что Романчикову убили, сердце Тани нырнуло куда-то вниз, оставив ее на несколько секунд без пульса и дыхания. Она испугалась так сильно, что это наверняка бросилось в глаза всем присутствующим. Считается, что актеры должны великолепно владеть собой… Однако здесь не сцена, и они играют не роли, а свою собственную жизнь.

Белинда бросила на подругу обеспокоенный взгляд и, оставив портсигар в покое, спрятала руки за спину. Взгляд ее сделался задумчивым, а прищур свидетельствовал о напряженной работе мысли.

Таня и Веленко набросились на незваных гостей:

– Как убили? Когда? Где? Что случилось?

– Ее убили дома, поздно вечером, – быстро проговорил Будкевич. – Ударили по голове, а потом задушили. Ужас какой-то!

Правоохранительные органы в лице Бедовчука и Страхова в два горла цыкнули на несдержанного режиссера, и тот мгновенно заткнулся. Устроился на высоком табурете в углу и все остальное время сидел на нем с видом орла, которого подселили в клетку к попугаям.

Беседа вышла недолгой и сумбурной. Веленко оказался приставучим и все рвался выяснить подробности убийства. Милицейские же, в свою очередь, наседали на актеров, с профессиональной ловкостью вытягивая из них сведения о Романчиковой и ее поведении на банкете.

– К ней какой-то лысый маленький тип все время приставал, – вспомнил Веленко. – Из ваших, из местных. В глаза заглядывал. А она его отшила.

Таня с замиранием сердца ждала, что осветитель вспомнит о явном интересе, который мэрша проявила к Таранову, однако тот промолчал. Тогда она подумала о назначенном свидании за чашкой кофе и прикусила губу. Рассказал ли Лешка об этом следователям? Или, может быть, Будкевич выложил все, как на духу? Она бросила на режиссера испытующий взгляд. После подслушанного ночью разговора она ожидала от Алика чего угодно. Это было странное и гнусное ощущение, какое испытываешь, когда испачкаешь руки и не знаешь, где их вымыть. Кроме того, Таня после банкета злилась на Романчикову, мысленно призывая на ее голову все громы небесные. Теперь ей было как-то не по себе от того, что она думала о человеке плохо, а его убили.

– Вы не слышали, чтобы Романчиковой кто-нибудь угрожал? – спросил Страхов и в предвкушении положительного ответа подался вперед.

Однако никто ничего такого не слышал, а Белинда с вызовом заметила:

– Приехать на гастроли и ухлопать мэра города – это был бы замысел наполеоновского размаха. Мы скромные драматические артисты, выпили вместе с вашей Валентиной Васильевной в честь премьеры, вот и все. Сами подумайте, насколько мы далеки друг от друга…

– Ладно-ладно, – пробормотал Бедовчук, порозовевший от духоты и напряжения. – Не настолько уж и далеки, как вам всем тут кажется…

И они с напарником ушли, туманно намекнув на возможность своего повторного возвращения.

– Нет, я не понял, у них что-то против нас есть? – с удивлением спросил Веленко. Его серые глаза распахнулись от изумления. – Этого просто не может быть!

– Ты уверен? – мрачно спросил Будкевич. – Уверен в том, что этого не может быть? Вы еще не знаете всей правды…

И тут Таня снова испугалась – точно как в первый раз. Испугалась этих слов, за которыми могло крыться что угодно. Самое ужасное. Вдруг следователи узнали о свидании Таранова с Романчиковой? Вдруг у этого свидания было продолжение? И Лешку уже арестовали по подозрению в убийстве? Она неожиданно почувствовала себя уязвимой, как солдат на поле боя, оставшийся без оружия.

– Какой правды мы не знаем? – с вызовом спросила Белинда, словно суфлер, сообразивший, что без его вмешательства спектакль остановится.

Режиссер сделал глубокий вдох, после чего объявил:

– Рысакова собираются арестовать.

– Рысакова?! – хором воскликнули Белинда и Веленко. Таня промолчала, потому что от неожиданности потеряла дар речи.

– Ага, его, родимого. Только вот найти не могут, потому что он сбежал!

– Какая-то ерунда, – Веленко посмотрел на Белинду, словно ища у нее поддержки.

Белинда раздула ноздри. «Вадик выбрал меня своим кормчим, – недавно заявила она Тане. – А я даже не уверена, хочу ли вообще брать его на корабль».

– Конечно, это ерунда, – тем не менее согласилась она и с тревогой спросила: – Алик, а в чем подозревают Рысакова?

– В убийстве, разумеется, – злобно ответил тот, посмотрев на часы. – Публика уже начала собираться. Что мы будем делать, интересно? У нас не хватает актера.

– Алик, ты сам-то веришь, что Рысаков мог убить Романчикову? – спросила очухавшаяся наконец-то Таня.

– По-моему, у милиции есть какие-то улики, – нервно пояснил Будкевич.

– А почему ты решил, что Тихон сбежал?

– Потому что я сам при этом присутствовал! Когда Рысаков опоздал на репетицию, я поехал за ним на машине, а там уже милиция. Я поднялся к нему в номер и увидел, что этот мерзавец уже успел выпить. Для разогрева мозга, вероятно. Когда я сказал, что тут к нему милиция пожаловала, эта сволочь аж позеленела. «Задержи этих типов, – вопит, – я никак не могу попасть к ним в руки, а то конец мне!»

– Может, он перебрал и не соображал, что делает? – предположил Веленко.

– Он отлично соображал! Перемахнул через перила балкона и сиганул со второго этажа. Я думал, теперь костей не соберет, а он тут же вскочил и умчался по трамвайным рельсам, как вагон, которому дал пинка под зад какой-нибудь Годзилла.

– Но это просто чушь собачья! – сердито заявила Белинда. – Рысаков, конечно, выпивает, кто бы спорил. И после карлика-вампира у него случаются порой затемнения в башке, но задушить мэра города?!

– А ты хотела, чтобы он ее загрыз? – взбеленился Будкевич. – Черт возьми, я знаю, что он никого не убивал. Но ведь подставился! И теперь этот идиот где-то прячется, тогда как спектакль начнется, – он снова посмотрел на часы, – через пятнадцать минут!

Больше всего на свете Тане хотелось убедиться, что с Тарановым все в порядке. Весь вчерашний день она думала о том, что там случилось между ним и Романчиковой. И опять почти не спала. А сегодня в театре Таранов прошел мимо, едва поздоровавшись. Разве удастся вызвать его на откровенный разговор? Конечно нет.

– Слушай, а подозревают только Рысакова? – спросила Белинда, бросив косой взгляд на подругу.

– А ты бы хотела, чтобы подозревали всех скопом? – все с тем же гонором спросил Будкевич. – Как мы будем обходиться на сцене без жениха?

– Да он обязательно вернется! – убежденно сказал Веленко. – Он же настоящий актер! Профессионал! Он вернется во что бы то ни стало.

Когда в зале стали неуверенно хлопать, Будкевич принял решение начинать спектакль. Жених главной героини должен был появиться на сцене не сразу, поэтому режиссер пошел на риск.

– Придется надеяться на чудо! – угрюмо сказал он Маркизе, которая стояла в коридоре при полном параде и, кажется, собиралась, закатить истерику.

И тут Курочкин, традиционно болтавшийся неподалеку от жены, радостно закричал:

– Чудо уже случилось! Глядите, вот оно!

Все дружно обернулись и ахнули. В конце коридора, словно монстр из фильма ужасов, возник Тихон Рысаков. Он был весь ободран, рубашка, застегнутая на одну пуговицу и вытащенная из штанов, болталась, словно рубище, синяк волшебным образом переместился из-под левого глаза под правый, чуб стоял щеточкой.

Таня, которая только что закончила переодеваться и вышла из гримерки, аж подпрыгнула от неожиданности.

– Алик, – спросила Белинда, следовавшая за ней, – а ты уверен, что перед побегом Тихон принял именно пятьдесят граммов коньяка? А не литр пятьдесят? Мне знакомо это выражение в его глазах. По-моему, он пьян в сосиску.

Как бы подтверждая ее умозаключение, Рысаков двинулся прямо на них. Не дошел, свернул в гримуборную и захлопнул за собой дверь. Маркиза рванула было за ним, но Будкевич решительно преградил ей путь.

– Подождите, не трогайте его. По-моему, он на автопилоте. Лучше на него сейчас не влиять… извне.

Спектакль начался и шел как полагается до того самого момента, когда жених главной героини должен был появиться в гостиной. На сцене в это время находились Таранов, Курочкин и Таня. Последняя с ужасом ждала появления Рысакова, совершенно не представляя, чего от него можно ожидать. Через минуту выяснилось, что ничего хорошего.

Рысаков вывалился на сцену, одетый кое-как, все с той же прической «канадский газон» и с огромным синяком, налившимся сливовым соком. В публике робко засмеялись. Таранов, который уже знал об истории с побегом, но до сего момента не видел блудного сына живьем, от изумления даже закашлялся. Чтобы хоть как-то сгладить впечатление от жуткого синяка, он решил это дело как-то обыграть и дать понять зрителям, что все так и было задумано. Высоко подняв брови, он всплеснул руками и громко спросил:

– Боже мой, Эсмонд, что случилось? Что с твоим лицом?

– Об дверь ударился, – мрачно ответил Эсмонд и пристально поглядел в зрительный зал. – В этом городе кошмарные сквозняки.

Будкевич за кулисами громко хрюкнул, а Таня поскорее взяла инициативу в свои руки. К огромному облегчению всей труппы, текст из Рысакова не выветрился. Впрочем, по ходу дела он вставлял в него свои собственные реплики, которые наверняка поставили бы в тупик автора пьесы. Из-за того, что Рысаков был пьяный и дико забавный, публика активно на него реагировала. Почувствовав этот отклик, тот и вовсе распоясался. Всем «своим», впрочем, было ясно, что он не до конца отдает себе отчет в происходящем.

Спектакль забуксовал в тот самый момент, когда Курочкин понял, что портсигар, купленный вместо исчезнувшего и врученный ему Белиндой прямо перед спектаклем, вновь таинственным образом испарился. Стоит заметить, что в пьесе эта вещица играла кое-какую роль, и о ней обязательно нужно было сказать со сцены.

Не обнаружив портсигара в своем кармане, Курочкин по-настоящему растерялся и теперь тупо хлопал себя по бокам, не в силах поверить, что реквизит стырили практически у него из рук.

– Чего, холодно вам, папа? – нагло спросил Эсмонд, который с самого начала не отличался английской вежливостью. – Может, камин затопить? У вас есть камин? А то, глядите, в квартиру без камина не поеду!

И на дочке вашей не женюсь. Я вообще жениться больше не хочу, – добавил он явно от себя лично. – На кой хрен мне в четвертый раз хомут на шею вешать?

Таня не растерялась, легонько стукнула офигевшего жениха по плечу и сказала:

– Кончай дурить, милый! Папа ищет портсигар, который всегда носит с собой. Между прочим, это семейная реликвия.

– Тогда пусть у жены своей спросит, – с нехорошей улыбкой откликнулся Эсмонд.

– Мама сегодня неважно себя чувствует, – поспешно перебила его Таня. – У нее слабое здоровье.

– У нее?! – не поверил Эсмонд, явно имея в виду Яблонскую. – Да это же не женщина, а охотница за крокодилами.

Таранов повернулся к залу спиной, притянул к себе Рысакова и шепотом сказал прямо ему в нос:

– Прекрати нести отсебятину, сволочь! Курочкин поспешил ему на помощь.

– Дорогой Эсмонд, – спросил он елейным голосом, – не хочешь ли ты выпить? Могу предложить тебе…

Он не успел докончить фразу, потому что Рысаков вывернулся из-под руки Таранова и во всеуслышание заявил:

– Хочу кусаться!

Произнесено это было с большим чувством. Находившаяся в страшном напряжении Таня звонко рассмеялась. Судя по всему, карлик-вампир стал для Рысакова эдаким мистером Хайдом, который время от времени являл миру свой звериный оскал.

Стало ясно, что Тихона следует удалить со сцены, и Будкевич приказал дать занавес. За кулисами героя дня уже ждали. Не только взбешенная труппа во главе с Яблонской, нацелившейся задушить негодяя собственными руками, но и те самые оперативники, которые упустили его утром. Они немедленно взяли Рысакова в «коробочку» и сообщили, что после окончания спектакля он поедет с ними. Тот мгновенно сдулся, поник и позволил Белинде немного поколдовать над своим лицом.

Несмотря на опасения режиссера, спектакль Тихон доиграл, но задор в нем погас, и он едва справился с ролью. Остальные актеры старались изо всех сил. Таранов блистал, Анжела была хороша, как никогда. Пропажу портсигара удалось компенсировать, заменив его серебряной пудреницей Маркизы.

Рысакова действительно увезли после спектакля. Поначалу актеры дружно возмущались, заявляя, что это произвол и насилие. До тех пор, пока не услышали, как Рысаков жалобно сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Я не хотел причинять ей вред! Она была красивой женщиной…

Курочкин крякнул от неожиданности. Анжела Прохорова прижала ладони к щекам. Таранов негромко выругался. Перепуганный Будкевич принялся звонить в Москву каким-то влиятельным приятелям и знакомым, которые могли бы помочь в создавшейся ситуации. Труппа была деморализована. Больше всего удручало отсутствие достоверной информации. Каким образом Рысаков мог вчера вечером оказаться дома у Романчиковой? Неужели он действительно напал на нее и задушил? Но за что?!

Добравшись до гостиницы, Таня затащила Белинду в свой номер и срывающимся голосом поведала страшную тайну:

– На банкете Романчикова назначила Лешке свидание. На следующий день они должны были встречаться в каком-то кафе. Лешка согласился, потому что Алик на этом настаивал. Хотел с его помощью заключить какой-то денежный контракт.

– Я знаю, – мрачно ответила Белинда. – Я видела твоего Лешку с мэршей, когда бегала по городу в поисках подходящего портсигара. Они ворковали за столиком, как два голубя. Их кто угодно, кстати, мог видеть.

Потому что они выбрали лучшее кафе на главной улице города…

Таня закусила губу и нахмурилась.

– Естественно, Таранов чувствовал, что понравился мэрше, – заметила Белинда. – И конечно захотел, так сказать, поиграть мускулами. Так что не ревнуй.

– Как я могу ревновать к женщине, которую убили?! – возмущенно воскликнула Таня. – Я не ревную, я беспокоюсь за него. Вдруг милиция ничего не знает о том, что он с мэршей встречался на следующий день после банкета? А потом кто-нибудь на него донесет. И Лешку арестуют, как Рысакова.

– Может, и не арестуют, если Тихон во всем признается. Впрочем, – вздохнула она, – я уверена, что этот идиот никого не убивал. Это бред его пьяного воображения. Ну, сама подумай, зачем было Романчиковой впускать его в квартиру, даже если он приперся? И откуда он мог знать, где она живет? Сердце подсказывает мне, что его завтра выпустят.

Перегудов, день четвертый

Однако наутро Рысаков так и не появился. Как вскоре выяснилось, ночь он провел в следственном изоляторе и к настоящему моменту еще не соизволил проснуться. Его намеревались допросить по поводу новых, недавно выявленных фактов, и до тех пор оставили под замком.

Страхов и Бедовчук, явившиеся в гостиницу с утра пораньше и собравшие всю труппу в зале для банкетов, заявили, что у них есть вопросы и к другим актерам, не только к Рысакову. Что касается вышеозначенного гражданина, то здесь, судя по всему, имело место недоразумение.

– И по какому же это недоразумению известного артиста задержали вчера после спектакля? – неожиданно для всех спросил Веленко с вызовом.

Белинда посмотрела на него с невероятным изумлением. То ли Вадик действительно был возмущен до глубины души подозрениями, которые пали на его кумира, то ли почувствовал, что понравившаяся ему женщина одобряет в мужчинах смелость. Как бы то ни было, он вызывал огонь на себя. Бедовчук пожевал нижнюю губу и сказал длинное «Мэ-э…», после чего доложил, обводя глазами актерскую братию:

– Когда мы вчера вечером допросили гражданина Рысакова, он заявил, что с мэром города Романчиковой не имел никаких отношений и после банкета больше ее не видел. От милиции же бегал потому, что считал себя виновным в совершении другого тяжкого преступления.

У Бедовчука был путаный слог, и он завел долгую историю, из которой выяснилось следующее. Якобы здесь, в Перегудове, за Тихоном Рысаковым охотилась какая-то блондинка, караулила его возле гостиницы, стояла под его окнами, звонила ему в номер и обещала убить. Напугала его до смерти. Совершенно случайно накануне ночью он уронил ей на голову ящик с незабудками, который наивная администрация гостиницы прикрепила к балкону для красоты. Рысаков не смог сказать точно, поразил ли ящик цель, но когда за ним приехала милиция, решил, что – да, поразил. Сидеть в тюрьме за убийство ему не хотелось, поэтому он бежал.

– Но если все уже выяснилось, почему вы до сих пор продолжаете его задерживать? – не унимался Веленко. – Какие у вас к нему еще претензии?

От собственной храбрости он разрумянился и даже стал как будто выше ростом.

Когда Таня сказала по этому поводу что-то одобрительное, Белинда мгновенно ответила:

– Да… Бабушка наверняка гордилась бы им.

– Тебе не нравится, что он заботится о бабушке? – укоризненно спросила Таня. – Ну, ты и мегера.

Тем временем Бедовчук принялся объяснять, по какому поводу милиция намеревается вторично допросить гражданина Рысакова.

– В тот самый вечер, когда погибла Романчикова, в доме напротив было совершено еще два убийства. Следствие считает, что преступник, расправившийся с мэром города, убрал двух свидетелей, которые могли бы его опознать. Одна из жертв – пенсионерка Клавдия Петровна Моисеева, которая работала консьержкой в том самом подъезде, где проживала Романчикова. Вернее, Романчикова там не проживала. В ее квартире идет ремонт, и мэр города временно занимала жилплощадь своей сестры. Но это к делу не относится.

На абонентской книжке по расчетам за электричество, которая лежала у убитой Моисеевой в сумке, следствие обнаружило автограф Тихона Рысакова, а под ним – дату. Он расписался на счетах убитой женщины за день до трагедии! Спрашивается – когда, где и при каких обстоятельствах это произошло?

– Да мы и сами вам объясним! – опередил всех Таранов, который сидел на отшибе с расстроенным видом.

Таня так до сих пор и не знала, рассказал он следователям о своем свидании или нет.

– Приехав в ваш город, мы решили ознакомиться с достопримечательностями и отправились гулять. На трамвае доехали до конечной остановки и шли через двор какой-то пятиэтажки.

Бедовчук смотрел на Таранова немигающим взглядом, как будто ему было совсем неинтересно, что же произошло в тот самый день. Вероятно, следователей специально учат удерживать на физиономии такое выражение, которое приводит в замешательство собеседников, кем бы они ни были.

– На лавочке сидели старушки. Мы спросили, как пройти к краеведческому музею. Старушки все нам рассказали. А потом они узнали в Рысакове знаменитого артиста и попросили у него автограф. Ваша Моисеева наверняка была среди них. Я отлично помню эту самую расчетную книжку, потому что Рысаков поставил ногу на скамейку, а книжку положил на коленку, чтобы роспись получилась красивой.

Другие участники того похода за достопримечательностями одобрительно загудели и принялись сыпать подробностями. Таня тоже внесла свою лепту. Ей казалось, что чем больше они будут говорить про Рысакова, тем меньше вероятность того, что милиция заинтересуется Тарановым.

– Теперь, когда нам удалось рассеять ваши сомнения в отношении гражданина Рысакова, можем ли мы надеяться, что его отпустят из вашего чудесного заведения еще до начала сегодняшнего спектакля? – спросил Будкевич, который защищал Тихона, как родитель непутевое чадо.

Бедовчук посмотрел на него тяжелым взглядом и мрачно кивнул.

– А сейчас я хотел бы показать вам всем фотографию мужчины, которого убили в ту же самую ночь, – снова обратился он к актерам. – То есть сначала убили Романчикову, потом свидетеля, а потом и Клавдию Петровну Моисееву, которая нашла его тело. Фамилия, имя и отчество убитого – Денис Петрович Початков.

– Ох ты, мать твою! – неожиданно громко сказала Яблонская и сжала рукой горло.

Все повернулись и посмотрели на нее с недоумением. Белинда, первой получившая в руки фотографию убитого Початкова, изумленно воскликнула:

– Да этот же тот самый парень, которого подожгли в фойе! Тот, в белом шарфе. Он еще юную красотку из-под падающей люстры вытолкнул. Я отлично его помню! Мне пришлось его костюмчик в порядок приводить после пожара!

Поднялась небольшая кутерьма, фотографию стали передавать из рук в руки, и Будкевич понял, что так просто ему от следователей не отделаться. Он совершенно пал духом – боялся, что всю труппу задержат в Перегудове и гастроли сорвутся.

– Тань, – тихо сказал он, подойдя сзади и наклонившись к самому ее уху. – У тебя в Москве ухажер есть, мент. Он в каком чине?

– А что? – тотчас обернулась Таня, сразу, конечно, поняв – что. И быстро добавила: – Не в том, чтобы вытащить нас из этой истории, если мы действительно влипли.

Мысль о Дворецком до сих пор не приходила ей в голову. Но когда Будкевич вспомнил о нем, в сердце Тани немедленно загорелась надежда. Вот если бы Дворецкий сейчас был здесь! Она бы чувствовала себя совсем иначе, более уверенно.

Она сразу же вспомнила, что Дворецкий сейчас должен находится где-то поблизости. Кажется, в Приозерске, у потенциальной невесты. Надежда Морошкина – вот как ее зовут. Да-да, он говорил, у нее там ферма. И это совсем недалеко от Ордынска, куда они завтра отправляются. Должны отправиться! Таня решила, что если Будкевичу не удастся все уладить миром, она непременно позвонит Валерию и попросит его приехать. Он, в конце концов, гораздо лучше разбирается в таких делах. Может быть подскажет, как правильно себя вести со следователями. И вообще…

Таня отыскала глазами Таранова и неожиданно поняла, что рядом с ним никогда не чувствовала умиротворения. Рядом с ним каждую минуту приходилось быть начеку. Она снова вспомнила слова тети Поли, которая всегда была против Лешки и не скрывала этого: «Мужчина, который искрит, как высоковольтный кабель, опасен для жизни». Таня очень надеялась, что тетка ошибается.

Ордынск, день первый

– Ордынск! Как много в этом звуке непоправимости разлуки! – воскликнул Рысаков, стоя на верхней ступеньке лестницы, ведущей к входу в драматический театр. – Сегодня нас афиши славят, – он выбросил руку вперед, словно чтец-декламатор, – а завтра… М-м…

– Слава нас раздавит, – подсказал Курочкин, медленно взбиравшийся по лестнице вслед за ним.

– Ты себя хорошо чувствуешь? – спросила мужа Яблонская, наморщив лоб. – Мне кажется, у тебя в последнее время одышка. – И обвиняющим тоном добавила: – И ты какой-то бледный.

– Он бледный, у него одышка, – подхватил противный Рысаков. – От славы у него отрыжка!

– Тихон, угомонись. На тебя смотрят местные жители, – предупредил Будкевич со снисходительной улыбкой. – Артист должен держать фасон.

Алик был доволен спектаклем и откровенно расслабился. Администрация театра предлагала устроить банкет, но он наотрез отказался, решив, что труппа не захочет развлекаться. После того что произошло в Перегудове, настроение у актеров было отнюдь не праздничным. Однако сегодняшнее удачное выступление всех приободрило.

После спектакля актеры, все еще в костюмах и гриме, высыпали на улицу и раздавали автографы в сквере, возле большой красочной афиши, на которой было крупно написано: «Если вы не влюблены. Сенсация летнего сезона!» Теперь все они гуртом возвращались в театр, оживленно обмениваясь впечатлениями.

Поздние летние сумерки принесли с собой благословенную прохладу. Таня на минуточку задержалась внизу, под деревьями, жадно вдыхая воздух полной грудью. Днем у нее от жары разболелась голова, и во время спектакля она чувствовала себя неважно. Сейчас ей хотелось побыть одной, прогуляться, наслаждаясь тишиной и свежим воздухом. Но не в костюме же. Она осторожно поставила ногу на первую ступеньку лестницы, когда услышала позади голос Таранова:

– Тебе что, плохо?

Откуда он взялся, Таня так и не поняла. Ей казалось, что Лешка поднялся наверх одним из первых.

– А тебе что за дело? – спросила она, полуобернувшись. – Не знаешь, куда пристроить завалявшуюся в кармане таблетку аспирина?

Оттого, что Таранов являлся источником ее постоянного раздражения и беспокойства, Таня на него злилась. Если женщина влюблена в вас, еще не факт, что она будет с вами добра.

– Что-то не хочется, чтобы ты свалилась больная и сорвала гастроли, – проворчал Таранов, подходя ближе.

От него пахло чистым сценическим потом и очень слабо – туалетной водой с ноткой табака. Запах, который она знала слишком хорошо, чтобы вовсе на него не реагировать.

– Не волнуйся, твоему триумфальному шествию по городам и весям ничего не грозит! С моей стороны уж точно.

– О, как всегда – выпендреж в чистом виде. Сходила бы к Веленко, чего зря мучиться? Могу тебя под ручку к нему доставить, если коленки подгибаются. – Таранов разговаривал таким тоном, словно делал ей огромное одолжение.

Это бесило. Кроме того, Таня не могла простить ему того случая, когда она позвонила, чтобы извиниться и помириться, а он отчитал ее, как девчонку.

– Я сама решу, что мне делать с моей собственной головной болью, – продолжала упорствовать она.

Таранов стоял перед ней в горделивой позе, задрав одну бровь. Это означало, что он в драчливом настроении. Прямо позади него, рядом с анонсом их антрепризы, висел большой плакат, рекламировавший новую книгу известного писателя Аристарха Заречного. На фотографии у Заречного было точно такое же выражение лица, как сейчас у Лешки, и Таня против воли фыркнула.

– Ощущаешь себя великим артистом? – ехидно спросила она.

– Злая ты, – лениво сказал Таранов. – Учти на будущее: злые женщины портятся быстрее, чем осетрина. Не хочешь принять руку помощи – не надо.

– Хочу, – быстро ответила Таня.

Таранов несколько секунд раздумывал, потом подставил ей локоть. Она бодро ухватилась за него, лихорадочно соображая, как сейчас выглядит. Скорее всего, не очень, раз Лешка решил, что ей плохо.

Наверное, было бы лучше подниматься по лестнице молча, без слов приноравливаясь друг к другу. Однако молчать было совершенно невозможно. Таня не смогла выдержать эту гнетущую паузу и небрежно спросила:

– Видел афиши Заречного? Помнится, ты его просто боготворил.

– А что? – тотчас ощетинился Таранов. – Ты по-прежнему считаешь, что увлекаться можно только Львом Толстым?

– Заречный завтра в полдень автографы раздает в книжном магазине, – продолжила Таня как ни в чем не бывало. – Он, оказывается, живет в Ордынске.

– Не в Ордынске, а под Ордынском, – буркнул Таранов. – У него уединенный дом где-то в лесу. – Тут же он воодушевился. – И молодец, что уехал из Москвы. В Москве настоящий сумасшедший дом и смог, как после торфяного пожара.

– Я бы со страху умерла, – призналась Таня, радуясь, что они впервые за последний год так мирно разговаривают. – Творить в глуши…

Они уже добрались до входа, и Лешка, галантно пропустив даму вперед, заявил:

– Иди пока переодевайся, а я приведу Веленко.

Таня рассчитывала, что он действительно приведет Веленко, однако через четверть часа, когда она уже надела брюки и футболку и начала снимать с лица тон, Вадим явился в гримерку один.

– Починяем головы! – воскликнул он с порога. – Кому латать, кому лудить?

Веленко выглядел отоспавшимся, а его оптимистичный настрой свидетельствовал о том, что Белинда до сих пор его не шуганула.

– А где Таранов? – не удержалась от вопроса Таня.

– Отстал от обоза. Его Анжела перехватила. Говорит, что-то дико срочное. Да и фиг с ним. Зачем он нам тут нужен? Он же не может тихо сидеть, все время вещает, как радиостанция, мешать будет.

Вадим усадил Таню в кресло и заставил закрыть глаза. Потом похрустел суставами, долго тер ладонь о ладонь и, наконец, дотронулся до ее висков. Таня сразу почувствовала тепло и тянущую силу, которая сконцентрировалась вокруг ее головы. Веки налились приятной тяжестью… Однако удовольствие продолжалось недолго. Не прошло и пяти минут, как кто-то попытался открыть дверь. Предусмотрительный Веленко запер ее на задвижку, однако настойчивый посетитель не ушел, а принялся громко стучать. Через секунду с той стороны до них донесся требовательный голос Будкевича:

– Откройте мне сейчас же!

– Ну что за народ? – расстроился Вадим, прерывая сеанс и отправляясь открывать. – Опять кто-нибудь чего-нибудь вычудил. Вот увидишь! Алик просто так не впадает в ярость.

Таня хотела сказать, что Будкевич вовсе не в ярости, однако когда режиссер ввалился в гримерку, поняла, что была не права. Раздутые ноздри и глаза, мечущие громы и молнии, ворвались внутрь первыми. Закружившись по комнате, Алик поднял такой вихрь, что из пудреницы вылетела пуховка и, подпрыгнув, приземлилась на стол.

– Вы заперлись на замок! – обвиняющим тоном заявил Будкевич, остановившись, наконец, и уперев руки в боки.

– Вадим мне головную боль снимал, – тотчас оправдалась Таня. – Ничего предосудительного!

– Мне наплевать, чем вы тут занимались, – рявкнул Будкевич. – Я имел в виду, что вы ни черта не знаете и сидите тут, как ни в чем не бывало…

– А что случилось?! – тотчас спросили оба «преступника» хором, причем довольно испуганно. После событий в Перегудове труппа была настороже, все опасались новых неприятностей.

– Таранов разругался с Рысаковым из-за какой-то бабы! Там такой тарарам стоит, и никто их не может утихомирить.

– Из-за какой бабы? – удивился Веленко.

– Да не знаю я! Из-за какой-то… Какая мне разница, из-за какой бабы мои артисты собираются уложить друг дружку ударом в челюсть?!

– Так ты бы разнял их! – воскликнула Таня, вскочив с места и собираясь бежать на место происшествия.

– А что толку? Я их сейчас разниму, а потом они опять сцепятся. Два молодых идиота… Тут разобраться надо. Ты должна пойти и разобраться! – приказал он, наставив на Таню указательный палец. – Рысаков только тебя и слушается.

– Ну вот еще, ерунда какая! – воскликнула Таня, тем не менее собираясь бежать и разнимать. – Он что мне – сын родной, чтобы слушаться?

Друг за другом они выскочили из гримерки. Маленькая процессия понеслась по коридору, возглавляемая Будкевичем, который объяснял на ходу:

– Рысаков хотел стукнуть Таранова по щеке, но получил под дых. И, Боже мой, как они орут! Я боюсь, наша труппа потеряет лицо, если кто-нибудь услышит их безобразную лексику. Московские артисты, называется…

Драма разворачивалась за кулисами. Главные ее персонажи действительно были раскалены, словно два утюга, и, кажется, даже плевались паром. Однако насчет лексики Алик загнул – оба оскорбляли друг друга вполне интеллигентно.

– Ну, ударь меня, ударь! – кричал Рысаков, наскакивая на Таранова. Он выставлял вперед правое плечо и сильно задирал голову. Оттого, что оба они были в костюмах и гриме, сцена выглядела комично.

– Не стану я драться с типом, который дышит мне в диафрагму, – презрительно говорил Таранов, отталкивая Тихона двумя руками и кривя бровь. – С карликом!

– Человека оценивают не по росту, а по мозгам! – кипятился тот, прыгая, как боксер на ринге и делая перед грудью смешные пассы кулаками.

– У тебя нет мозгов, одно только вместилище. Размером с радиоактивную тыкву, – бросил Таранов.

– Чего-о-о?!

– Туше, – громко сказала Яблонская, стоявшая тут же с видом бульдога, натянувшего поводок.

– В природе какое-то возмущение, – громко объяснил вновь прибывшим Курочкин, выглядывая из-за спины собственной супруги. – Сгущаются тучи. У меня предчувствие, а никто не слушает. Даже Маня.

– Да прекрати ты! – шикнул на него Будкевич. – Замучил уж своими предчувствиями. И ходит, и бормочет… Как китайский колдун.

Курочкин с обиженным видом спрятался за Маркизу, которая посмотрела на Алика сумрачным взором, но промолчала. Веленко почему-то засмеялся, и Таня тотчас выдвинулась вперед. По логике вещей, ей следовало бы воззвать к Таранову. Однако тот стоял спокойно, тогда как Рысаков скакал, словно разъяренный пекинес вокруг самосвала, поэтому Таня бросилась к нему:

– Тихон, прекрати сейчас же!

В этот момент Рысаков попытался прыгнуть на своего обидчика, и Тане пришлось сделать захват сзади, чтобы удержать его на месте. К ней присоединился Будкевич, и вдвоем они утащили нарушителя спокойствия в коридор, а оттуда – в гримерку. В самый последний момент Таня заметила, что Анжела, которая все это время стояла неподалеку и хлопала глазами, скользнула к Таранову и взяла его под руку. И еще она заметила, что у Анжелы на локте висит Лешкин сюртук. «Ну что еще за ерунда?! – рассердилась Таня. – С какой стати теперь Анжела к нему прилипла? С мужчинами всегда так – он всем сердцем твой, пока ты держишь его в поле зрения».

Ладно, пора заканчивать со всеми этими сомнениями и метаниями. Надо пойти к Лешке и поговорить с ним по душам. Сегодня вечером она так и сделает. И плевать на дурацкую гордость. Она любит Лешку и хочет его вернуть. И кто, собственно, может ей в этом помешать?

Затолкав Тихона в гримерку, Будкевич ретировался, на пороге состроив Тане страшную рожу. Вероятно, это означало, что она должна дознаться, из-за чего разгорелся сыр-бор, и угомонить буяна. Таня с досадой отмахнулась. Она и сама не прочь была узнать, из-за какой такой «бабы» у Рысакова с Тарановым произошла стычка.

– Ну? – грозно спросила она у Тихона, который сидел в кресле, нахохлившись, как говорящий попугай, объявивший бойкот докучливым хозяевам. – Что это вы тут устроили, голубчики? Мало вам перегудовских проблем? Хотите, чтобы к нам снова милиция наведалась?!

Рысаков сопел, хмуро глядя на себя в зеркало. Синяк под глазом, хоть и побледнел, но все еще просматривался сквозь наложенный на лицо тон. Уши яростно пламенели.

– Говори, давай, не молчи. Я все равно узнаю.

– Это наше личное дело, – сверкнул глазами Тихон. – А если тебе так нужно, пойди и спроси у Таранова.

– Я никуда не пойду, пока все не выясню. – Таня сначала грозно подбоченилась, но потом решила сменить тактику и, подойдя сзади, положила руки Рысакову на плечи. Доверительно так положила, словно уже много лет была его психотерапевтом и имела на это полное право. – Ты же знаешь, – вкрадчиво сказала она, – у Лешки взрывной характер. И он никогда толком ничего не может рассказать. Другое дело – ты. Ты всегда умеешь описать события подробно и красочно.

– Ладно-ладно, – отмахнулся Тихон. – Знаю-знаю. Лесть – это оружие слабых. Моя вторая жена тоже всегда этим пользовалась. Когда аргументы заканчивались, она начинала мне льстить. А поскольку я дико впечатлительный, она мигом добивалась своего.

– Слушай, так чего вы с Лешкой не поделили?

– Понимаешь, – сумрачно сказал Рысаков, обращаясь к Таниному отражению, – случилось страшное.

Он театральным жестом рванул на себе ворот рубашки, как будто ему стало трудно дышать. Крутнулся на стуле и посмотрел на свою собеседницу в упор:

– Мне, может, из-за твоего Таранова опять жениться придется!

Таня некоторое время молчала, глядя на него в задумчивости, потом протянула:

– Да-а, это действительно страшно. Но при чем здесь Таранов? Он что, хочет быть свидетелем на твоей свадьбе?

– Зря смеешься, все гораздо хуже.

– Куда уж хуже. Так что же все-таки случилось?

– Значит, слушай. Помнишь, когда мы были в Перегудове, там женщина появилась? Блондинка.

– Та, на которую ты ящик с цветами уронил?

– Я не специально! – возмутился Тихон. – Я был во власти эмоций.

– А откуда она взялась, эта блондинка?

– Из Москвы за мной приехала.

– Охота ей была тащиться за тобой в такую даль! Что она, в Москве не могла тебя отловить?

– В том-то и дело, что не могла. Я то в театре, то на тусовках – как туда пробраться простому человеку? А здесь, в провинции, мы, актеры, абсолютно беззащитны – бери нас голыми руками. Ну вот, на это она, видно, и рассчитывала.

– И чего она от тебя хочет?

– Хочет, чтоб женился.

– Вот те раз! С какого ж это перепоя? – опешила Таня.

– В корень зришь – именно что с перепоя, – понурился Тихон.

– Да хватит уже воду в ступе толочь, объясняй, в чем дело! – прикрикнула Таня на бестолкового Рысакова.

– Так я и говорю, – откликнулся тот. – Дело в том, что месяца три назад был я на одной вечеринке, большой и шумной. Ну… Там оказалось много выпивки, и как-то так получилось, что я напился.

– Да… Действительно, событие, – с иронией пробормотала Таня.

– Ты не смейся: тут человеческая трагедия намечается. Как ночь провел, я не помню, думал, просто пил и колобродил…

– А оказывается, еще и девушку соблазнил.

– Какая ты догадливая! Ну вот, и теперь она требует, чтобы я на ней женился, потому что она ждет от меня ребенка.

– А Таранов тут при чем?

– Так ведь она всю эту историю Таранову выложила!

– Почему именно Таранову?

– Не знаю почему. Может, он ей просто под руку подвернулся, а может, приглянулся – ты же знаешь, он баб как магнит притягивает.

«Это уж точно!» – с досадой подумала Таня, но решила в данный момент на этой проблеме не зацикливаться.

– Ну, рассказала она о твоих похождениях Лешке, и что дальше? Из-за чего ты в драку-то полез?

– Как это из-за чего? Я тут из сил выбиваюсь, стараюсь от этой тетки спрятаться, по городу бегаю – скрываюсь. А твой сердобольный Лешенька, вместо того чтобы меня отмазать, выслушал историю ее беременности и тут же выложил все открытым текстом – так, мол, и так. Тихон Рысаков проживает в таком-то номере, там вы его и найдете.

– Так что, она уже до тебя добралась?

– Пока нет, только по телефону названивает. Угрожала расправой. Даже убийством!

– Да ты бы ее послал! – рассердилась Таня. – В первый раз, что ли, тебе женщины на шею вешаются? Я сама недавно в газете прочитала, что какая-то ткачиха родила от тебя двойню. Что-то я не помню, чтобы ты так нервничал по этому поводу.

– Так то ж ерунда была! Я ту ткачиху в глаза не видал. Вернее, я ей автограф дал при свидетелях, и все. Тут совсем другое дело! У этой блондинки есть доказательство нашей близости, – хмуро добавил он. – Предмет моего туалета. Интимный…

– Трусы, что ли? – ухмыльнулась Таня. – Тихон, от тебя с ума можно сойти. Ты известный артист, закаленный в схватках с сотнями блондинок, неожиданно даешь такую слабину. Бегаешь от женщины, которая утверждает, что ты ее соблазнил и бросил. Она что, несовершеннолетняя?

– Да ты что! – воскликнул Рысаков, ероша волосы. – Она уже дама в возрасте, ей лет тридцать, не меньше.

– М-да, – пробормотала Таня. – Увы, недолог век цветенья… Она хоть красивая?

– Ну, с некрасивой я бы не связался! – хвастливо заявил Рысаков. – Красивая, конечно. Но чересчур страстная. Если честно, я таких боюсь. Думаешь, что тебя душит кольцо ее объятий, а потом оказывается, что это стальной ошейник. Ну ее к черту.

– Значит, ты на Таранова набросился, когда узнал, что он на тебя блондинку навел?

– И ведь представляешь, гад какой? Идет по коридору и так между прочим, со смешком спрашивает: «Что, Тихон, на свадьбу пригласишь?» Я: «На какую такую свадьбу?!» Ну, тут все и выяснилось. Про его гнусное предательство.

В этот момент раздался стук в дверь, и голос Регины позвал:

– Тишка, ты здесь?

– Какой я тебе Тишка?! – закричал распаленный собственными переживаниями Рысаков. – Тишки по палисадникам бегают! А я Тихон Петрович!

– Тихон Петрович, – зловещим тоном сказала дверь. – Выметайтесь из гримерки. – К вам следователь из Перегудова приехал.

Рысаков помертвел.

– Это из-за нее, – шепотом сказал он, глядя на Таню глазами, полными священного ужаса. – Из-за блондинки…

– Не выдумывай, с ней все в порядке. Ящик с цветами пролетел мимо, Курочкин видел эту женщину уже под утро, она была жива и здорова.

– Ты не понимаешь. Дело в том, что она разговаривала с мэршей Перегудова. Вдруг она ее и кокнула?

Таня против воли насторожилась.

– Кто разговаривал с мэршей?

– Моя блондинка!

– Когда это? – нахмурилась Таня.

– В тот день, когда Романчикову убили! Помнишь, я на тебя на улице наткнулся? Наутро после банкета. Еще спрашивал, не видела ли ты кого-нибудь?..

Таня отлично помнила этот момент. Она следила за Лешкой, который отправился на свидание с мэршей, а потом бездарно его упустила.

– Помню, и что?

– А то, что я бегал, бегал по улицам и неожиданно увидел Таранова. Он в кафе сидел, прямо возле окна, покуривал. Не успел я и глазом моргнуть, вижу, подъезжает автомобиль черный, из него вылезает Романчикова и тоже намыливается в кафе идти. И тут вдруг как из-под земли вырастает эта ведьма.

– Блондинка?

– Она!

– Может, все-таки вспомнишь, как ее зовут?

– Не могу я вспомнить! Говорю тебе – пьяный я был в момент знакомства. А когда я пьяный, у меня в голове – космос, вакуум.

– Ладно, а что дальше было?

– Блондинка подскакивает, значит, к Романчиковой – и ну ей что-то такое парить. Та ее внимательно выслушала, потом рукой махнула и какой-то предмет ей передала. Я не видел – какой. И блондинка, значит – фьюить! – и тут же испарилась. Вот я и думаю, может, следователь из-за этого приехал? Узнал про меня и про нее, про нашу связь, короче, и решил, что дело здесь нечисто. Вдруг эта самая блондинка потом к Романчиковой домой пришла и убила ее?

– Не мели ерунды. Лучше пойди и все выясни.

– Может, Регинка врет? – с надеждой спросил Рысаков, прислушиваясь. – Может, это у нее шутки такие? И никакой следователь не приехал?

Словно в ответ на его слова распахнулась дверь и ввалившийся в комнату Будкевич сообщил:

– Тихон, следователь с тобой поговорить хочет.

– Но почему ночью?! – с отчаянием в голосе закричал тот. – Почему не с утра, когда я свеж и соображаю, как Эйнштейн? Почему сейчас, после спектакля, когда я беззащитен, как дитя?!

Следователь стоял за спиной Будкевича и едва заметно ухмылялся. Это был Страхов. Его цыганские глаза сначала прощупали Таню, потом переключились на Тихона.

– Здрасьте, – трусливо сказал тот, отступая назад. – Проходите, раз уж приехали. Неужели что-то срочное? И прямо вот так, позарез, со мной это нужно обсудить?

– Да нет, – ответил Страхов неожиданно свойским тоном. – Вопросик небольшой. А приехал я вовсе даже не специально к вам, а к теще своей, она у меня в Ордынске живет. Решил заодно и с вами повидаться. А вопросик вот какой. Мы пока еще не нашли убийцу мэра города. Но следствие ведем. И вот в процессе выяснили, что госпожа Романчикова наутро после спектакля приезжала в кафе в центре города. Чтобы встретиться там с вашим артистом по фамилии Таранов. И с этой встречей, поверьте, нам все понятно. Однако персональный шофер госпожи Романчиковой утверждает, что в кафе к его начальнице подходил еще кое– кто. Женщина, которую он накануне видел на вашей вечеринке. Когда Валентину Васильевну туда привозил.

– Женщина? – в один голос переспросили Будкевич и Тихон. У обоих сделался такой изумленный вид, что даже идиот заинтересовался бы. – Какая женщина?

– Это я у вас хотел спросить какая? – Страхов смотрел на Тихона простодушно, и даже его темные глаза будто бы просветлели.

– А я чего? – забеспокоился великий артист. – Я разве должен об этом знать?

Таня отчетливо понимала, о чем Тихон сейчас думает. О настырной блондинке, которая подходила к Романчиковой возле кафе. И которой та вроде как передала какую-то вещь. Однако если сейчас рассказать об этом следователю, впутаешься сам. Ведь блондинка приезжала в Перегудов из-за него. А Тихону впутываться страсть как не хотелось. Однако, озабоченный своими сложными личными отношениями, Рысаков упустил одни момент, о котором сразу же подумала Таня – его блондинки на банкете не было! Шофер не мог ее там видеть. И речь, стало быть, следователь ведет вовсе не о ней.

– Понимаете, – продолжал тем временем упорный Страхов, – вас видели возле кафе примерно в это же время. Вот мы и подумали, что вы проясните для нас ситуацию. Вы там были, вы могли видеть, с какой женщиной из вашей труппы встречалась Валентина Васильевна.

Тихон посмотрел на Будкевича, но у того был не менее растерянный вид, и помощи от него ждать явно не приходилось.

– А нельзя ли у шофера спросить? – неожиданно для всех задала вопрос Таня. – Он же видел ту даму, с которой встречалась Романчикова, значит, сможет ее опознать. Нужно привезти его сюда, продемонстрировать всех наших женщин – и дело в шляпе.

– Ну, это как сказать, – замялся Страхов. – В шляпе или нет. Шофер, к сожалению, сейчас не может дать показаний.

– Ну, вот тебе и раз! – пробормотал Будкевич.

– Он умер.

– ?!

– Человек он был пожилой, и когда узнал об убийстве начальницы, слег с сердечным приступом. Я с ним в больнице разговаривал, он кое-какими сведениями успел со мной поделиться. Думали, пойдет на поправку, там и подробности выясним. А он вон что… Поэтому женщину придется разыскивать с вашей помощью. Так вы видели Романчикову возле кафе?

Таня мгновенно представила себе картину: Тихон неумело прячется за каким-нибудь автомобилем или выглядывает из-за угла, и своим «шпионским» поведением, естественно, обращает на себя внимание. Да… В этом случае всероссийская слава явно пошла карлику-вампиру во вред.

Таня была уверена, что сейчас Тихон переведет стрелки на Таранова. Это было бы вполне в его духе. Особенно учитывая только что произошедшую ссору. Однако тот повел себя непредсказуемо. Весь его испуг куда-то исчез и, выпятив грудь, а заодно и живот, Рысаков неожиданно капризным голосом заявил:

– Никого я не видел! В тот день я переживал личный творческий кризис! Я мотался по городу сам не свой и размышлял о бездне, которая рано или поздно разверзается перед всяким талантом. Перед вами когда-нибудь открывалась бездна? – довольно агрессивно спросил он у Страхова.

Со следователя во время этого монолога слетело добродушие деревенского детектива, разыскивающего украденный велосипед, и он довольно мрачно ответил:

– Нам философствовать некогда. Философией обычно преступники в камерах увлекаются, когда мы их туда сажаем.

– Я не помню никакого кафе, – отрезал Рысаков. – Пожалуй, я с десяток кафе миновал, пока прогуливался.

– Может, он кого и видел, – вмешался Будкевич, привыкший защищать своих питомцев. – Но в сознании у него это не отложилось. Он вообще у нас очень… возвышенный.

– А к Романчиковой домой вы, случайно, не заглядывали? Уже после бездны? Ближе к ночи? – не сдавался следователь.

Рысаков фыркнул презрительно.

– Ближе к ночи – это, выходит, после спектакля! – заявил он. – А после спектакля я обычно медитирую. Потом ужинаю и ложусь спать.

– Ну, не всегда, – подпустил яду Страхов. – Иной раз вы по ночам цветочными ящиками кидаетесь.

Рысаков аж захлебнулся от возмущения и вопросил хорошо поставленным голосом:

– В чем меня обвиняют?!

Тут же выяснилось, что его ни в чем не обвиняют, а всего лишь хотели призвать в свидетели. Но коли он ничего не видел, то и говорить не о чем. Страхов как-то очень быстро ретировался, оставив троицу в гримерке в расстроенных чувствах.

– Ну? – спросил Будкевич, грозно глядя на Тихона, когда за следователем закрылась дверь и шаги его затихли вдали. – Ты ведь наверняка врал как сивый мерин. Ты был возле кафе и видел женщину, с которой встречалась Романчикова.

– Может, видел, да не скажу! – быстро ответил Рысаков. – Мне охота со спектаклями ездить и на сцене выступать, а не в предвариловке сидеть, ожидая, пока менты преступника изловят.

– Я с ума от вас сойду, – сердито сказал Будкевич. – За вами глаз да глаз. Успевай только поворачиваться!

– Но ты же знаешь, что я ни в чем не виноват! И никто не виноват, – успокоил режиссера Тихон. – Романчикову наверняка кто-то из местных пришил.

– Романчикову и еще двух свидетелей, – напомнил Будкевич. Потом обратился к Тане: – А ты своему приятелю не звонила? Парню тому, который на собрание приходил?

– Не звонила, – покачала головой Таня. – Передумала.

Сначала-то она твердо решила звонить, а потом засомневалась. Вроде бы, все как-то утряслось. Рысакова выпустили, больше никому из их труппы обвинений не предъявили…

– Передумала? А почему?

– Ну, что ты, Алик, как маленький, – встрял Тихон. – У того парня на Татьяну виды. А она еще толком не поняла, нравится ей это или нет.

– Да? – удивился Будкевич. – Я думал, вы с ним просто друзья.

– Ты когда-нибудь дружил с женщиной «просто»? – спросил Рысаков. Будквич озадачился, а Тихон продолжал: – То-то и оно. В «просто дружбе» с женщиной есть нечто бесчеловечное, а мужчины по сути своей гуманны.

– Жаль, – заключил Алик. – Я все же думаю, нам нужен какой-то консультант. Может, адвоката нанять? Дорого, конечно, но вся эта история с убийством меня напрягает. У милиции есть такая манера – сначала посадить, а потом уж разбираться. Так с кем все-таки Романчикова встречалась накануне смерти? – спросил он, глядя попеременно то на Таню, то на Рысакова. – Честно говоря, я думал, что с Тарановым. А тут вдруг еще дама какая-то вылезла! Тань, это, случайно, не ты была?

– Ну, вот еще, – обиделась Таня. – Разумеется, не я.

Конечно, в тот день она следила за Тарановым и вполне могла бы тоже оказаться возле пресловутого кафе. А когда тебя уличают в чем-то возможном, но не свершившемся, это почему-то особенно обижает.

В гостиницу Таня отправилась одна. Она заплетала ногу за ногу и дышала размеренно, надеясь утишить головную боль, которая после разговора со следователем вернулась и вгрызлась в ее виски с новой силой. На улице было хорошо и тихо. Летняя ночь медленно наступала на город, опаивая поздних прохожих сладким воздухом, принесенным с цветущих полей. От него голова становилась восхитительно пустой и пьяной, как от вина.

В гостиничном ресторане Таня оказалась последней посетительницей и наскоро поела, размышляя, идти ей к Таранову или не идти. Потом подумала, что раз уж она решила, то непременно пойдет. Не в ее характере откладывать важные дела на потом. А разговор с Лешкой тет-а-тет она считала чрезвычайно важным. Впрочем, несмотря на приступ отваги, в тот миг, когда она постучала в дверь тарановского номера, сердце ее колотилось о ребра, как невинно осужденный пленник о прутья решетки.

Таранов долго не открывал, а когда наконец распахнул дверь, стало ясно, что он уже лег спать – такой он был взлохмаченный и сонный. Кроме наскоро натянутых джинсов на нем ничего не было, и Таня немедленно смутилась. Ее щеки налились быстрым тяжелым румянцем, который она ненавидела. С этим румянцем ничего нельзя было поделать, и Таранов всегда над ней по этому поводу подшучивал.

– Салют, – сказала Таня, напуская на себя независимый вид. – Нам нужно поговорить.

Таранов не стал распространяться про то, что уже безумно поздно, что ему снился девятый сон, что он должен отдохнуть… Или что там еще говорят мужчины, когда хотят набить себе цену. Он просто отступил в сторону и пропустил ее внутрь.

– Опять ботинки как попало валяются, – заметила Таня, споткнувшись о башмак, брошенный возле порога.

– Ты прямо как сварливая жена, – проворчал Таранов, наклоняясь и отбрасывая обувь в сторону. – Случилось что-нибудь? Еще кого-то убили?

У него был тот противный тон, который означал, что Лешка собирается вредничать до последнего. Плохой знак.

– Я хотела поговорить о твоем свидании с Романчиковой, – бухнула Таня, решив, что предисловия в данном случае ни к чему.

– Вот блин, – пробормотал Таранов, потерев шею. – Ты чертовски неоригинальна. Кто уж только не желал со мной поговорить о свидании с Романчиковой! Каждая собака знает о том, с кем, когда и где я назначаю встречи. Уму непостижимо. Одно слово – артисты!

Он прошел в комнату и бухнулся на разобранную кровать. Таня последовала за ним и остановилась напротив.

– Сегодня из Перегудова следователь приезжал. Он уже знает, что Валентина Васильевна тебе свидание назначила. Однако по его сведениями, в кафе она разговаривала и еще кое с кем. С какой-то женщиной. Причем из нашей труппы.

– И что? – спросил Таранов. – Тебя лично что интересует? Что тебя так разобрало до сути докапываться, когда уж ночь на дворе?

– Леш, чего ты на меня набросился? – обиженно спросила Таня. – Я волнуюсь, потому что за нами теперь таскается милиция, и Алик на взводе…

– Алик может сам за себя постоять. Не впервой.

– Леш, а с Романчиковой правда кто-то из наших разговаривал?

Таранов несколько секунд раздумывал, потом вздохнул и ответил:

– Это была Белинда. Мы с Валентиной Васильевной выпили по чашке кофе, и она на минуточку вышла в дамскую комнату. А когда возвращалась, словно из-под земли возникла твоя подруга и подскочила к ней. Они о чем-то поговорили, и Валентина возвратилась к столику вдрызг расстроенная. Сколько я ни спрашивал, что случилось, она так и не сказала.

– Белинда?!

Таня ожидала услышать про кого угодно. Она даже грешным делом подумывала о Маркизе… Но Белинда? Это не укладывалось у нее в голове.

– Что, она тебе не призналась, да? – Таранов все никак не хотел расстаться со своим насмешливым тоном. – Да уж, настоящей подруге можно поведать все, кроме самого сокровенного…

Потрясенная Таня некоторое время переваривала информацию. А потом неожиданно для самой себя попросила:

– Леш, давай помиримся, а?

Таранов вскинул голову и некоторое время молча смотрел на нее. Потом вскочил и нервно прошелся по комнате. Его гостья стояла, не шевелясь, и следила за ним блестящими глазами.

– Нет, – наконец, ответил Таранов, глядя прямо на нее. – Ничего не получится.

– Нет? – растерянно переспросила Таня.

Она думала, что от такого прямого и искреннего предложения он просто не сможет отказаться!

– Если помнишь, поначалу я и сам хотел с тобой помириться. Принес цветы и все такое… Но потом, когда ты меня прогнала…

Таня проглотила комок в горле. Она поступила так, потому что еще не знала всей правды, но разве сейчас это имеет значение?

– Когда ты меня прогнала, я стал размышлять и пришел к выводу, что нам не стоит начинать все сначала. – Таня смотрела на него во все глаза. – Сама подумай: когда наш роман был на самом пике и я собирался сделать тебе предложение, ты заподозрила меня в измене. Это было так… пошло! Раз ты обо мне такого низкого мнения, значит, ты совсем меня не знаешь! И какое будущее нас ждет, если мы не доверяем друг другу?

«Нас ждет прекрасное будущее, – хотела воскликнуть Таня. – Я стала умнее и доверчивее, и я скучаю по тебе». Однако вопреки своим чувствам она молчала. Мать, бабка и тетка твердо вбили в нее правила: мужчина должен прилагать усилия для того, чтобы завоевать сердце женщины. Он и только он должен быть инициатором любовных отношений. А если инициативу проявит женщина, значит, она вертушка и просто вешается ему на шею. А это неприлично.

В глубине души Таня понимала, что сейчас следует наплевать на приличия, однако отказ Таранова больно ее ранил.

– Конечно, ты прав, – процедила она, ощущая, что того жаркого румянца, который смутил ее несколько минут назад, больше нет и в помине. Лицо ее было спокойным и бледным – таким, каким и положено быть лицу уставшей актрисы. – Будущего у нас точно нет. Так что и разговаривать больше не о чем.

Таранов посмотрел на нее недоверчиво. Наверное, он ждал возражений или даже слез. «В таком случае, – подумала Таня, – ты тоже плохо меня знаешь».

Она вышла в коридор, осторожно прикрыв за собой дверь. Однако вместо того чтобы вернуться к себе, решительно направилась к номеру Белинды и постучала – не костяшками пальцев, а кулаком.

– Иду, иду! – донесся до нее ворчливый голос.

Белинда возникла на пороге, в немыслимом халате с птицами по подолу и в шлепанцах на платформе. В руке она держала обгрызенное яблоко.

– Я знала, что это ты! – воскликнула она, сочно хрумкнув.

– Это хорошо, что ты не спишь, – зловещим голосом сказал Таня. – Я бы тебя все равно разбудила.

– А что случилось? – расширила глаза Белинда, почуяв неладное.

– Ты как будто не знаешь? – бросила Таня и, обогнув подругу, прошла в комнату.

– Да что случилось-то?! – снова повторила Белинда, положив огрызок на стол и нервно потирая руки. – Что это ты такая… перекошенная? И почему у тебя глаза горят, как у голодной собаки?

– Потому что ты меня обманула!

– Я?!

– Ты не сказала, что встречалась с мэршей Перегудова после банкета! Ты с ней разговаривала!

– Я не обманула, – осторожно ответила Белинда. – Я утаила кусочек информации. А врать я вообще не умею!

Искренне Белинда врала только представителям противоположного пола, считая, что в этом нет ничего предосудительного. «В любовь верят лишь те мужчины, – однажды заявила она, – которых женщинам удалось обмануть. И я не хочу убивать в них романтику».

– И ты еще считаешься моей лучшей подругой! – продолжала негодовать Таня, обращаясь попеременно то к занавеске, то к зеркалу, то к самой «виновнице торжества». – И я ведь, как дура, обсуждала с тобой все свои проблемы!

Белинда явно не знала, как выкрутиться. Сначала она сказала «Э-э…», а потом закашлялась, закрыв лицо огромным носовым платком, извлеченным из кармана. Глазки ее бегали поверх этого самого платка, от которого, кстати сказать, разило мужским одеколоном.

– Прекрати прятать морду и отвечай мне по существу, – приказала Таня, чувствуя, как от гнева у нее участился пульс.

– Ладно, ладно, – примирительно ответила Белинда, засунув платок обратно в карман и приняв скорбный вид. – Я сознаюсь. Я заходила в кафе, в котором Романчикова встречалась с Тарановым. И я с ней перекинулась парой слов.

– Почему ты мне не сказала?!

– Я не хотела тебя расстраивать, – быстро ответила Белинда, плюхаясь в кресло и с опаской поглядывая на Таню. – Я ведь знала, что ты сразу выйдешь из себя. Ты у нас безумно эмоциональная. Чего нервировать тебя понапрасну? Тебе ж на сцене выступать.

– Какого черта ты делала в том кафе?

– Когда я увидела Таранова с Романчиковой за одним столиком, во мне поднялась такая волна возмущения…

– Да неужто? – ехидно спросила Таня. – Такая волна, что ты подозвала к себе Романчикову и сделала ей выговор. Так, что ли?

– Да нет же, – Белинда все еще чувствовала себя не в своей тарелке. – От возмущения мне захотелось в туалет. Поэтому я и вошла. И наткнулась на нее. Кто я такая, чтобы указывать взрослой женщине, с кем ей встречаться? Я просто поздоровалась, сказала, что рада встретиться – и все.

– И все? – с недоверием переспросила Таня. – Таранов уверяет, что после беседы с тобой Романчикова была сама не своя. Надеюсь, следователь об этом еще не пронюхал.

– Следователь? – встрепенулась Белинда. – Какой такой следователь?

– Страхов. Он сегодня приезжал из Перегудова. Расследование, между прочим, продолжается.

– Хочешь сказать, меня ищут?

Таня поняла, что подруга не на шутку перепугалась.

– Таранов тебя видел, но почему-то не выдал, – проворчала она. – Хотя и надо было. Но раз ты всего лишь поздоровалась… Только почему-то после твоего «здравствуйте» у Романчиковой резко настроение испортилось.

– У нее чулок поехал, – быстро ответила Белинда. – Романчикова спросила, нет ли стрелки на чулке, я сказала, что есть, и она сразу дико расстроилась.

Шестое чувство подсказывало Тане, что подруга беззастенчиво врет. Скорее всего, в кафе произошло что-то еще, о чем она ни за что не хочет рассказывать. Наверняка это «что-то» связано с Тарановым. Что-то неприятное. Иначе зачем вообще Белинде ее обманывать?

Возвратившись к себе, Таня долго не могла успокоиться. Сто раз она проиграла в голове разговор с Тарановым, и каждый раз стискивала зубы. В глубине души она всегда была абсолютно уверена, что если от чистого сердца предложит мировую, Лешка сразу же согласится. И вдруг выяснилось, что не в ее власти изменить ситуацию! Не вышло так, как она задумывала. И что теперь делать? Что она сможет сделать, если он на ее глазах начнет флиртовать с Анжелой, например, или вообще заведет серьезный роман с другой женщиной? Да она же с ума сойдет от ревности!

Таня вспомнила о том, как сильно ревновала его к Романчиковой. И тут же подумала: «Интересно, что на самом деле произошло тогда в кафе?» Она попыталась сложить в уме все, что узнала от разных людей. Итак, в тот злополучный день Лешка вышел из гостиницы и пешком отправился на свидание с Романчиковой. Таня следила за ним, но потеряла из виду. В это же самое время Рысаков бегал по городу, скрываясь от блондинки, которую накануне едва не убил ящиком с незабудками. Неожиданно он увидел Таранова, сидящего в кафе за столиком. В этот момент к входу в кафе подъехала машина. Из нее вышла Валентина Васильевна Романчикова. И тут, откуда ни возьмись, появилась рысаковская блондинка. Она подошла к Романчиковой и заговорила с ней. Разговор был коротким. Мэрша поспешно передала блондинке какой-то небольшой предмет, и та испарилась. Рысаков следить за ней почему-то больше не стал, а отправился обратно в гостиницу.

Тем временем Белинда кружила по городу в поисках подходящего портсигара. Она тоже набрела на кафе, за столиком которого сидели Таранов и мэрша. Увидев их вдвоем, верная подруга так разнервничалась, что немедленно захотела в туалет. Она вошла в кафе и скрылась в уборной. Выходя оттуда, Белинда нос к носу столкнулась с Романчиковой. Поздоровалась. Мэрша узнала актрису и по-свойски попросила взглянуть, не поехала ли петля у нее на чулке. Узнала, что поехала и, расстроенная, возвратилась на свое место.

Вот, собственно, и все. Таня вздохнула. Поведение Белинды вызывало у нее некоторые сомнения. И еще блондинка! Сначала она охотится за Рысаковым и обещает убить его, если тот на ней не женится. А потом исчезает из поля зрения, чтобы совершенно неожиданно появиться вновь и переговорить с Романчиковой, которую убивают тем же вечером. Странно все это.

Таня снова мыслями вернулась к Лешке. Хотела поплакать, но ни одной слезы не выкатилось из ее глаз. Они оставались сухими и горячими. А это означало, что она все еще не собирается сдаваться.

Ордынск, день второй

Крупнейший в Ордынске книжный магазин «Страсть книголюба» был местной достопримечательностью. Городские сплетники авторитетно утверждали, что столь странное для очага культуры название придумал его директор, который был беззаветно влюблен в продавщицу пивного ларька, стоявшего неподалеку от входа. Наиболее осведомленные ордынцы рассказывали, что объект неконтролируемой страсти директора, носившего, кстати, развратную фамилию Раздеваев, звали Любой. Поэтому в народе этот книжный именовался не иначе как «Люба книголюба», что в определенной степени работало на имидж торговой точки.

А некоторое время назад неугомонный господин директор закрутил громкий роман со звездой, танцевавший в местных барах, Вероникой Грешновой. В связи с этим наиболее азартные жители Ордынска стали соревноваться в остроумии, придумывая книжному магазину новые сомнительные названия.

Кроме всего прочего, словно в насмешку, совсем рядом, можно сказать, впритык к книжному, уютно расположился единственный в городе секс-шоп. Это специфическое заведение по указанию целомудренных чиновников особо себя никак не обозначало, а скромную табличку «Интим» можно было разглядеть только при очень большом желании. Из-за этого часто происходила совершенно непозволительная путаница. Случалось, рядом с книжными полками, где сосредоточилась вековая мудрость человечества, возникали странные личности с воспаленными глазами и неприятными лицами. Пришельцы из мира порока могли поинтересоваться у перепуганных продавцов, где именно стоит литература по садомазохизму. Или, что еще хуже, пристать с расспросами, какие средства индивидуальной защиты стоит купить, чтобы не подцепить какой-нибудь гадости.

Не легче приходилось и работникам секс-шопа, несущим трудовую вахту у витрин с фаллоимитаторами. Особенно, когда залетевшие не в ту дверь близорукие интеллигенты с ходу начинали задавать им вопросы о вещах совершенно диких – например, о геодинамике или антропологии.

Тем не менее книжный магазин «Страсть книголюба» уже много лет подряд был лидером книжной торговли в области. Во-первых, он был удобно расположен – в центральной, но тихой части города. Во-вторых, впечатлял своей площадью и уютным интерьером. Здесь нашлось место и для журнальных столиков с креслами, где можно посидеть и полистать нужную книгу, и для специального детского уголка. В-третьих, магазин приятно радовал обилием литературы на любой вкус и возраст – от пособий начинающему кролиководу до классиков мировой литературы. Наконец, магазин обладал штатом вежливых и квалифицированных продавцов-консультантов, готовых в любую минуту прийти на помощь заблудившемуся в море книг посетителю. Чувствовалось – в это дело господин Раздеваев вложил большую часть своей многогранной души.

Помимо всего прочего, книжный магазин успешно практиковал такую популярную в народе форму работы, как организация творческих встреч с известными писателями. Сегодня именно такая встреча, красиво названная ее устроителями автограф-сессия, и должна была здесь состояться. Об этом извещала небольшая яркая афиша, прикрепленная непосредственно на стеклянной входной двери. Большую часть афишной площади занимал фотопортрет знаменитости – Аристарха Заречного, автора нескольких бестселлеров о печальной и безнадежной любви. Правда, любимец читающей публики на этом фото больше смахивал на Цезаря, посылающего в бой свои победоносные легионы, нежели на романтика-идеалиста, верящего в светлые чувства. Но, как известно, подобная брутальность нравится многим, особенно женщинам.

Встреча была назначена на двенадцать часов дня, однако уже за час до ее начала по залам магазина кружили несколько десятков дам различного возраста с мечтательным выражением на лицах и книгами Аристарха Заречного в руках. К полудню в зале, где были установлены стол с микрофоном и кресло для гостя, собралась огромная толпа народа. Многие были не только с книгами, но и с цветами, и даже с наивно-розовыми воздушными шариками.

Именно в это время необъяснимая случайность завела в книжный магазин Тихона Рысакова, который находился в состоянии крайнего душевного волнения. Проснувшись сегодня среди ночи, Тихон на всякий случай подошел к окну, чтобы проверить, не следит ли кто за его окнами. Каково же было его изумление, когда на заднем дворике, среди деревьев, он заметил женскую фигуру с длинными светлыми волосами! Неужто снова та самая блондинка?! Потрясенный Тихон не стал швырять вниз предметы гостиничной обстановки, а помчался прямиком к Будкевичу, разбудил его, заставил надеть штаны и вытолкал на улицу, требуя немедленно избавить его от стресса. Будкевичу предстояло поймать, наконец, проклятую девицу, которая вместо того чтобы войти с Рысаковым в контакт по-человечески, явно предпочитала психическую атаку. Заспанный Алик долго бегал в темноте, треща ветками барбариса, но так никого и не изловил.

Тихон безумно расстроился. Заснуть он уже не смог и до утра строил всевозможные догадки о том, что может вытворить женщина, задумавшая скрутить его в бараний рог и лишить личной свободы. Завтракать в гостиничный ресторан он спустился первым. Через некоторое время туда же пришла невыспавшаяся Таня, и он выложил ей все без утайки, дрожа, как кусок желе, по которому стукнули ложкой. Таня некоторое время пыталась его успокоить, потом с любопытством спросила:

– Тихон, почему ты ни с одной из трех своих жен не завел ребенка?

– Понимаешь, все мои жены хотели жить! Не со мной жить, а просто – ЖИТЬ. Этот восхитительный процесс не должны были осложнять голопузые младенцы.

– Может, тебе надо радоваться тому, что у тебя отпрыск намечается? Не обязательно жениться на его матери. Признаешь ребенка, и все.

– Да ты что?! Чтобы маленький Рысаков рос без отца?! Да мой дед с прадедом в гробу перевернутся. У нас в роду так не принято.

– Поняла-поняла, – поспешила пойти на попятный Таня. – У вас в роду принято чуть что – сразу под венец.

– Ничего смешного в этом нет. Любовь должна быть зафиксирована в бумагах. Если этого не сделать, все получается как будто не по-настоящему.

Таня поглядела на Тихона с подозрением. На секунду ей показалось, что он над ней издевается, однако тот был серьезен, как грешник на исповеди.

– Но почему ты так боишься этой женщины? – не сдавалась она. – В конце концов, она всего лишь хочет заполучить тебя в мужья, а не продырявить твою шкуру из пистолета.

Тихон наклонился к Тане и громким шепотом сказал:

– Потому что она странная.

– А когда ты с ней детей делал, ты этого не заметил?

– Я пьяный был, – сумрачно ответил Тихон. – А когда я пьяный, во мне такая любовь к людям просыпается, аж страх берет. Люблю буквально всех, причем с невероятной силой. Мужчин платонически, а женщин по-всякому.

Таня с юмором отнеслась его переживаниям, хотя и постаралась этого не показать. Позавтракав, Тихон отправился бродить по городу, решив, что если за ним есть «хвост», он рано или поздно его заметит. А потом… Что будет потом, он и сам толком не знал. Возможно, им с блондинкой предстоит встретиться лицом к лицу. Тогда он и спросит у нее, откуда она знает Романчикову и зачем подходила к ней возле кафе. И что Романчикова передала ей из рук в руки?

Размышляя таким образом, Тихон добрел до центра города и попал в людской ручеек, который тек в одном направлении. Отдавшись этому течению, Тихон очутился в книжном магазине и с удивлением узнал, что прямо сейчас здесь будет выступать знаменитый писатель.

Аристарх Заречный появился в сопровождении симпатичной длинноногой девушки, которая, как все присутствующие тут же поняли, намеревалась руководить процессом общения властителя дум с народом. За ними пристроился представитель администрации книжного магазина, никого, впрочем, не интересовавший.

Заречный был одет весьма демократично – джинсы, скромная белая рубашка, замшевый пиджак. Он благожелательно оглядел битком набитый зал и понимающе переглянулся с девушкой-ведущей, увидев две телекамеры и парочку суетящихся фотокорреспондентов.

Пошептавшись о чем-то с писателем, длинноногая ведущая подхватила микрофон, и по залу разнесся ее бодрый голос:

– Здравствуйте! Мы рады приветствовать нашего земляка, замечательного отечественного писателя, автора многих любимых нами книг, ставших мировыми бестселлерами… – тут она сделала эффектную паузу, а затем, видимо посчитав, что внутренний эмоциональный накал у присутствующих достиг апогея, воскликнула:

– …Аристарха Заречного!

Собравшиеся поклонники аплодировали громко и долго, и все никак не желали успокаиваться. Но вот, наконец, ведущая, перекрывая стоны и рев особо впечатлительных читателей, почти прокричала:

– Я предоставляю слово Аристарху Заречному. Затем вы сможете задать вопросы, вам дадут микрофон. Без микрофона просьба не выкрикивать. Ну, а затем у вас будет уникальнейшая возможность получить автограф любимого писателя. У кого нет с собой книг господина Заречного – в соседнем зале находится специальный стенд, где их можно приобрести. Итак – Аристарх Заречный!

И ведущая развернулась всем своим длинноногим телом к писателю, который внимал ее словам, вольготно расположившись в кресле. Однако, приняв из ее рук микрофон, он мгновенно вскочил.

– Не смею сидеть в присутствии такого количества женщин. Вот когда книги подписывать буду – присяду, вы уж извините!

Затем Заречный внимательно оглядел собравшихся и, широко улыбнувшись, объявил:

– Могу вас заверить – такого количества красавиц на один квадратный метр мне не доводилось видеть никогда в жизни!

Дальше Заречный мог говорить все, что угодно, нести любую ахинею или вообще замолчать – ему авансом были отпущены все грехи. Но опытный писатель молчать не стал, а немного порассуждал об особенностях современного литературного процесса, высказал некоторые опасения относительно его дальнейшей судьбы, благожелательно отозвался о коллегах по цеху и даже сделал политико-литературный прогноз.

На все Заречный потратил минут двадцать, после чего был готов общаться с аудиторией. Правда, уже после первых четырех вопросов автограф-сессия стала подозрительным образом напоминать прием страждущих заезжим психотерапевтом.

Читательницы начинали свой монолог с признания в любви к писателю и утверждений, что только благодаря его книгам они еще живы. Потом сразу же переходили к личным проблемам. Им было очень важно понять, как бы поступил такой замечательный человек, как Аристарх Заречный, если бы его бросил муж или предала лучшая подруга. Они жаловались ему на трудную женскую долю, несчастную любовь, неблагодарных детей и спрашивали совета, как быть в той или иной сложной ситуации. Заречный, ничуть не смущаясь, такие советы давал, постоянно цитируя собственные произведения и приводя в качестве иллюстрации судьбы созданных им же персонажей.

Однако постепенно вопросы стали носить все более личный характер – теперь дамы интересовались подробностями жизни любимого писателя. Пытались выяснить, не собственный ли горький опыт является источником вдохновения для автора трагических любовных историй. А также – кто именно послужил прототипом той или иной его героини, традиционно несчастной, но не сломленной обстоятельствами. На такие вопросы писатель отвечал несколько расплывчато, оставляя женщинам простор для каких угодно фантазий. Так, к примеру, отвечая на прямой вопрос о нынешнем его семейном положении, Заречный, выдержав кокетливую паузу, сделал заявление абсолютно в духе голливудских кинозвезд:

– В настоящий момент – холост. Но что важнее – мое сердце сейчас свободно для любви, более того – испытывает в ней острую необходимость.

Подарив безумную надежду всем женщинам города Ордынска, он широко улыбнулся.

– А вы верите в любовь с первого взгляда? – пискнула в микрофон пунцовая от волнения девушка.

– Безусловно, – обнадежил ее Заречный. – Помните? «Любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь», – неожиданно пропел Аристарх приятным тенорком. Зал взорвался такими аплодисментами, как будто поющие писатели ценились на вес золота.

– А бывает ли любовь на всю жизнь? Так, чтобы всегда быть рядом с одним человеком? – поинтересовалась унылая и невыразительная барышня.

Этот вопрос явно не понравился Заречному.

– На всю жизнь? – переспросил он с легким отвращением. – С одним человеком? Не знаю, не знаю… А вы сами пробовали? – находчиво отфутболил он этот проблемный вопрос автору.

Унылая барышня лишь тяжело вздохнула в микрофон, который добросовестно передал всю невысказанную словами гамму ее переживаний. С этим у барышни, похоже, были серьезные проблемы.

– Вот видите, – обрадовался Аристарх. – Но не расстраивайтесь. Я тут прочитал недавно вот какую интересную вещь. Мексиканские ученые после многолетних исследований установили, что любовь, даже самая сильная, не длится более четырех лет. Вот так.

– Прямо президентский срок! – хихикнул кто-то в зале.

– Вот именно, – быстро подхватил Заречный. – И вполне достаточный для реализации многих важных задач. Кстати, эти же ученые признали любовь временным помешательством. Заметьте – временным! Влюбились – мозг начинает вырабатывать особые химические соединения, потом включаются его отделы, отвечающие за эмоции. И пока в голове происходят эти мудреные процессы, человек просто не способен думать ни о чем, кроме своего любимого. Но ученые утверждают – все эти реакции по анатомическим причинам не могут продолжаться более четырех лет. Даже в самых серьезных случаях!

Затем, словно что-то вспомнив, писатель грустно улыбнулся и добавил:

– Но что меня особенно поразило – любовь, если верить исследованиям мексиканцев, приводит к снижению творческой продуктивности. Я задумался – а ведь действительно так. Шедевры рождаются либо до любви, либо после. Но никак не во время. И с этим трудно поспорить. Разбитое сердце – лучший допинг для писателя. Так что, дорогие дамы, разбивайте сердца мужчин почаще, и они будут слагать для вас стихи и сочинять музыку!

После всего сказанного продолжать рассуждения о любви было уже как-то неудобно, и ведущая предложила перейти к раздаче автографов, чего уже давно жаждала большая часть присутствующих.

– Представителей СМИ, – добавила она многообещающе, – я подведу к господину Заречному после окончания нашего мероприятия. Не беспокойтесь, он поговорит с каждым. А вас, дорогие читатели, приглашаю подходить к столу. Только, пожалуйста, аккуратно, в порядке очереди!

И тут же началась давка.

* * *

Все это время Тихон Рысаков слонялся по магазину, краем уха слушая разглагольствования Заречного. Народ концентрировался возле стола с писателем, освободив проходы. Тихон свободно ходил туда и сюда, брал с полок книги, открывал их на середине и читал до тех пор, пока его что-нибудь не отвлекало. Тогда он шел дальше, к другому разделу, и все повторялось снова. Это занятие доставляло ему странное удовольствие. Читать постоянно Тихон давно уже отвык, и неожиданное столкновение с литературой во всем ее многообразии произвело на него сильное впечатление. Он стал думать, когда в последний раз заходил в книжный магазин, но так и не вспомнил. Кажется, в то время он был еще совсем юн и питал иллюзии в отношении того, что книги сделают его умнее.

Задумавшись, Тихон добрел до поклонников Аристарха Заречного, занявших всю середину зала. Он шел, глядя себе под ноги, и тут свершено неожиданно наткнулся взглядом на знакомые туфли. Тихон остановился и поднял голову. Девицу, вдетую в них, он видел впервые в жизни. Так ему показалось. Впрочем, разглядеть ее толком он не мог, потому что стояла она вполоборота и, кроме того, глаза ее скрывали затемненные очки. Но пара обуви казалась до боли знакомой, и Тихону понадобилось несколько минут, чтобы сообразить – почему. В этих туфлях Регина с самого начала гастролей выходила на сцену! Они были ни чем иным, как реквизитом, за который отвечала Белинда.

Рысаков озадачился. Разумеется, существовала возможность, что девица носила точно такие же туфли. Однако было в них нечто неуловимо знакомое, что заставило Тихона взволноваться. Бесцельно покружив вокруг дамочки, которая, как нарочно, все время от него отворачивалась, Рысаков снова отправился путешествовать по проходам, размышляя о превратностях судьбы. Гулять по городу, зайти в местный книжный магазин и нарваться здесь на особу, которая каким-то невероятным образом стырила Регинины туфли… Просто с ума сойти.

Самое удивительное, что особа эта оказалась московской журналисткой. После того как писатель закончил раздавать автографы, она направилась прямиком к нему. И тут Тихон сообразил, как можно наверняка определить – те это туфли или не те. По ходу спектакля ему один раз приходилось стоять на коленях. В комнату как раз входила служанка, и ее крепкие красивые ноги оказывались прямо у него перед носом. На правой туфле возле пряжки была довольно заметная царапина, теперь он точно вспомнил. Чтобы проверить, есть ли царапина на том башмаке, который сейчас топтался возле знаменитого писателя, ему нужно было сократить расстояние до минимального. Придвинувшись к девице, Рысаков присел, делая вид, что завязывает шнурок, однако туфли мгновенно ретировались и спрятались за соседней стойкой. Рысаков последовал за ними, жадно шаря глазами по ногам незнакомки. Чтобы не казаться совсем уж бестактным, он взял с этажерки новый роман Заречного и невзначай уронил его на пол. Раздался такой грохот, как будто выстрелила пушка. Все обернулись и посмотрели на Тихона. Он быстро сел на корточки… Но вот незадача! Туфли снова отошли, оставив его мучиться сомнениями.

Около часа Аристарх Заречный подписывал книги, и к тому моменту, когда людской поток иссяк, выглядел утомленным, хотя бодрился и пытался шутить. Оставалось пообщаться с прессой, и мероприятие можно было считать удачно завершенным. Никаких сюрпризов здесь не ожидалось, поэтому Заречный решил, что вполне может расслабиться.

Журналисты не подвели, в тысячный раз задав одни и те же вопросы и быстро разбежавшись. Немного больше времени заняли небольшие интервью местному телевидению. Но и эти не переусердствовали.

– Все? – устало поинтересовался Заречный у девушки-ведущей. – Больше никто не желает комиссарского тела?

Девушка недоуменно посмотрела на писателя, который поспешил уточнить:

– Это цитата.

Поскольку девица явно ожидала продолжения, Аристарх раздраженно пояснил:

– Из одной знаменитой советской пьесы.

– Какой? – опрометчиво решила поддержать разговор ведущая.

– «Оптимистическая трагедия». Читали?

Девушка отрицательно покачала головой.

– Слышали хотя бы?

Ответ снова был отрицательный.

– Скажите, – вдруг пошел в атаку на бедную ведущую Аристарх. – Кроме современного литературного ширпотреба вы вообще что-то читаете?

– Вас! – неожиданно выпалила жертва, после чего писатель расплылся в довольной улыбке и перестал к ней приставать.

Воспользовавшись этим, барышня тут же сообщила, что с Заречным очень хочет пообщаться какая-то московская журналистка, специально приехавшая сюда, чтобы договориться о некоем телевизионном проекте.

– Что же, она в Москве не могла со мной увидеться? – удивился писатель.

– Не знаю. Беседа с ней не была запланирована, она подошла ко мне уже после встречи, когда вы книги подписывали. Может быть, все же поговорите с ней? Сейчас я ее позову.

Девушка удалилась в соседний зал, и через некоторое время вернулась вместе с молодой, яркой и эффектно одетой брюнеткой. На ней были затемненные очки, которые она, впрочем, тут же сняла. Заречный заинтересованно посмотрел на нее – брюнетки ему всегда нравились. Кроме того, девушка была стройной – под модной одеждой угадывалась спортивная фигура.

– Здравствуйте, господин Заречный! Меня зовут Инна Полозова. Вы, может быть, смотрели программу «Легче легкого»? Или «Воздушная кукуруза»?

– Да, да, да! – оживился Аристарх. – Я точно вас видел, просто не сразу сообразил где.

Лицо телевизионщицы и впрямь показалось ему знакомым, хотя названных передач он на самом деле не помнил. Впрочем, эти люди с телевидения обладают странным свойством казаться знакомыми.

– И что же ваш уважаемый канал хочет от скромного российского писателя?

– Знаете, у нас к вам целый ряд предложений. Чтобы все изложить подробно, мне потребуется минут тридцать—сорок. Я понимаю, вы устали, но мы могли бы, например, выпить кофе и поговорить… Здесь поблизости есть какое-нибудь кафе?

– Да, и вполне приличное, кстати! Однажды я там…

Писатель перебил себя на полуслове, потому что неожиданно заметил, что возле стола, внизу, что-то шевелится.

– Господи, вы кто? – спросил он, сообразив, что видит перед собой мужчину с разрумянившимся лицом и встрепанным чубом.

Этим мужчиной был, разумеется, Тихон Рысаков, который в погоне за знакомыми туфлями дополз почти до писательского стола и был внезапно обнаружен.

– Умоляю, – сказал он неискренне, высунув нос из-под стола. – Подпишите для моей мамочки.

Совершенно неожиданно он брякнул на стол роман Заречного, а потом, не дожидаясь, пока тот поставит на развороте свою подпись, повернулся к присутствующим спиной и ретировался. Выскочив на улицу, Рысаков достал из кармана мобильный телефон и нашел там номер Беллы Ярцевой, который по счастливой случайности сохранился в памяти. Когда она ответила, как водится, недовольным тоном, Тихон с подозрением спросил:

– Белинда, душенька, ты уверена, что твою костюмерную не разворовали?

* * *

Тем временем Заречный продолжал с удовольствием общаться с московской журналисткой. Надо сказать, что энергичные спортивного склада женщины всегда были его слабостью. Тем более брюнетки. Писатель вдруг почувствовал, что глубокий грудной голос новой знакомой вызывает в нем волну приятных эмоций. Несмотря на это он все же спросил:

– А зачем же вы приехали сюда, в такую даль? Мы вполне могли бы встретиться в Москве, в цивилизованном, так сказать, мире. А здесь – что? Это – как принимать гостей на кухне. Ведь в здешней глуши я либо работаю, либо отдыхаю от мирской суеты.

– Вот именно! – с воодушевлением воскликнула Инна. – Меня как раз и послали сюда посмотреть, в какой атмосфере вы творите. И как общаетесь с земляками. Согласитесь – в столице мы другие. А наш проект будет построен по принципу: от корней – к вершине. Мне поручено побеседовать с вами и оценить – получится ли из вас герой большого цикла передач.

– Ну и как, на ваш взгляд? Получится из меня герой? – улыбнулся Заречный.

– После сегодняшней вашей встречи с читателями могу сказать откровенно – я очарована. Ну, так что, поговорим?

Заречный чувствовал, что госпожа Полозова нравится ему все больше и больше.

– Хорошо, – улыбнулся он. – И хотя сегодня я, признаться, чертовски устал, отказать такой приятной даме – выше моих сил.

Журналистка удовлетворенно кивнула головой.

– Вот и замечательно! А то мне завтра уже надо быть в Москве, масса неотложных дел накопилась. Да вы не волнуйтесь, я не отниму у вас слишком много времени. Мне хочется лишь в общих чертах ввести вас в курс дела и получить принципиальное согласие. А договор и все прочее – это уже потом, когда вы в Москву приедете.

– Ну что ж, не возражаю, – оживился писатель. – Но только при одном условии – мы поедем в мою резиденцию. Там и кофе попьем, и поговорим в спокойной обстановке. Согласны?

– Согласна, – неожиданно быстро согласилась госпожа Полозова. Заречный, который уже приготовился уговаривать, даже немного удивился. Ну что же, оно и к лучшему.

«В конце концов, мы взрослые люди, – подумал он. – И мы оба прекрасно понимаем, что делаем».

– Вот и замечательно, – бодро сказал он. – К тому же я намереваюсь непременно показать вам свою коллекцию. Слышали о ней?

– Да, конечно, мне рассказывали. Хотя, честно признаться, я не слишком хорошо разбираюсь в искусстве, но посмотреть будет интересно.

– И не пожалееете, уверяю вас! – продолжал развивать успех Аристарх. – Кроме того, мне хочется похвастаться перед вами своими владениями. И дом, и окружающая природа – все как в сказке!

– Вы умеете уговаривать, – улыбнулась Инна. – Даже если бы и хотела, не смогла бы вам отказать.

– Тогда – вперед! Машина у подъезда.

И, провожаемые ревнивым взглядом девушки-ведущей, Аристарх Заречный и Инна Полозова двинулись к выходу из магазина.

– Долго нам ехать? – поинтересовалась Инна, усаживаясь в машину.

– С такой лошадкой и таким наездником – домчимся быстро, – самодовольно ответил Заречный.

Насчет наездника он немного прихвастнул, так как управлял автомобилем не слишком умело. Но вот насчет лошадки не соврал: его мощный джип поглощал километры без видимых усилий.

– Вот это да! – ахнула телевизионщица, когда они подъехали к резиденции писателя.

Влево и вправо, насколько хватало глаз, простирался забор высотой метра три, не меньше. Дорогу подъезжающим машинам преграждали огромные металлические ворота. Тут же у ворот находилась будка, нечто вроде контрольно-пропускного пункта, в которой сидел огромный мужик-охранник. Еще один охранник обнаружился непосредственно за воротами. Когда машина въехала на строго охраняемую территорию писательских владений, он торопливо поприветствовал своего работодателя.

– Приходится держать оборону, – деловито заявил Заречный. – А то в последнее время развелось слишком много землячков, желающих посетить мое жилище с корыстными целями. Да и не только земляки балуются, – добавил он, вылезая из джипа. – Столичные разбойнички тоже наведывались – их моя коллекция сильно интересует. Хотел, было, систему видеонаблюдения установить, но потом решил – лишние траты. Мои орлы пока и так справляются.

– А зачем же вы здесь коллекцию держите? – спросила Инна, терпеливо ожидая, когда хозяин отыщет, наконец, ключи от входной двери. – Хранили бы свои сокровища в банке или еще где.

– В общем-то так оно и есть. Здесь у меня не все, только часть коллекции. И не самое ценное, а больше так – для души. Писатель ведь должен постоянно находиться в окружении прекрасного. В том числе и прекрасных дам, – добавил он игриво, стрельнув глазами в сторону гостьи. – Тогда душа писателя будет настроена идеально, как концертный рояль виртуоза-исполнителя.

Наконец они вошли внутрь, и Заречный, по-хозяйски приобняв журналистку за плечи, повел ее на экскурсию по своему огромному дому. Потом он быстренько сварил ароматный кофе, и они уселись в гостиной у камина.

– Охрану я уже видела. А где же ваши служанки, горничные, камердинеры и дворецкие? – съязвила Инна, когда Заречный подал ей изящную маленькую чашечку.

– Ну что вы, Инночка. Никаких дворецких у меня нет. Есть женщина, которая убирает, готовит и делает всякую мелкую работу по дому. И если охрана мне действительно нужна, то все остальное ни к чему. Гостей я здесь принимаю редко, так что обхожусь своими силами.

– А как же прекрасные дамы, необходимые душе писателя? – кокетничала журналистка.

– Я имел в виду только вас, Инна! – с жаром заверил Заречный. – К сожалению, красота не часто встречается в жизни. Приходится искать всевозможные способы, чтобы как-то заполнить ее отсутствие.

– И как, получается? – осведомилась журналистка.

– Знаете – да! – с пафосом воскликнул писатель. – Возможно, это вас удивит, но я не без основания считаю себя человеком многосторонним и одаренным во многих областях. Оставим пока в стороне литературу. Вот скажите – вы обратили внимание на форму моих охранников?

– Вообще-то пристально не рассматривала, но вроде бы симпатичные костюмчики.

– Так вот, эту одежду сконструировал я сам. Между прочим, я показывал нашим ведущим кутюрье – они очень хвалили.

– Да что вы? – всплеснула руками Инна.

Ободренный Заречный вдохновенно продолжал:

– Я ведь еще немного музыку пишу. Так, для себя. Однажды сыграл своему приятелю, композитору, так он мне настойчиво советовал продолжать. Будет время – попробую диск записать. Но времени нет ни на что! Недавно вот предложили в кино сняться. Хорошая, сильная роль – писатель, постепенно сходящий с ума под влиянием собственных произведений.

– И вы будете играть? – удивилась Инна. – А как же книги?

– Нет, книги – это дело всей жизни. А сыграть – почему нет? Времени, правда, жаль, но зато – какая реклама!

– Думаете, получится? Все же вы не профессиональный актер …

– Конечно, получится, – уверенно бросил Заречный. – Профессиональный, не профессиональный! Я, если так рассуждать, и писатель не профессиональный – закончил Институт стали и сплавов. Тем не менее талант не скроешь. Талант всегда пробьет дорогу к людям…

– Может быть, теперь поговорим о нашем проекте? – попыталась было сменить тему Полозова, но не была понята.

– Инна, о делах – потом. Сначала я хочу рассказать вам одну невероятно интересную историю…

* * *

– Ну, что там у них? – поинтересовался охранник, сидящий в будке.

– Кость, отстань! Что я, в окно подглядывал? – пробурчал его коллега, который только что завершил обход территории.

– Эх, жаль, он не захотел камеры в доме установить. Посмотрели бы сейчас, что они там вытворяют, – вздохнул Костя. – Уж несколько часов прошло. Наверное, веселье у них в самом разгаре.

– Ты прямо как подросток, ей-богу. Хочешь узнать, что мужик с бабой вытворяют, посмотри порнуху.

– Да ладно, просто любопытно. А как тебе эта телка?

– Не в моем вкусе. Но у хозяина, знаешь, своя страсть – черненьких любит. Меня другое интересует – она на ночь останется, или он ее еще домой повезет?

В этот самый момент послышался рокот мотора и к воротам плавно подкатило такси. Еще через минуту дверь в доме открылась и глубокий женский голос проворковал:

– Не стоит меня провожать, дорогой. Не волнуйся, я сама выйду – машина уже приехала.

– Хорошо, милая, – услышали охранники голос невидимого за дверью Заречного. – Счастливого тебе пути! И непременно позвони мне, когда вернешься в Москву. Буду очень скучать!

– Счастливо, дорогой!

– Целую!

Дверь захлопнулась, и женщина неторопливо пошла в сторону ворот. По дороге она нацепила на нос темные очки. Костя открыл ей калитку и вежливо попрощался – мало ли, как жизнь сложится. Сегодня она – случайная гостья, а завтра, глядишь – уже хозяйка.

Он проследил за тем, как женщина села в такси, и отправился на свое рабочее место – в будку у ворот, где ему предстояло коротать время до утра, пока не придет другая смена.

* * *

– Можешь думать, что хочешь, но днем твоих башмаков на месте не было! – сердито заявила Белинда.

Только у нее и хватало храбрости всерьез спорить с Региной. Та стояла перед ней в позе взлетающей вороны, расставив руки в стороны. В каждой руке было по туфле. Рысаков трусливо жался к двери, готовясь, если вдруг что, выскочить из костюмерной.

– Хочешь сказать, кто-то взял мою обувь, немножко поносил ее, а потом вернул обратно? – спросила Регина насмешливо. – Какая-то чушь.

– Я думала, ты сама и взяла, – возразила Белинда.

Сегодня она убрала свои непокорные волосы наверх, свернув их на макушке впечатляющим кренделем. Из-за этого кренделя она даже казалась выше ростом, и потому чувствовала себя на коне.

– Чтобы я ходила по улице в туфлях, которые приобрели для сцены? – продолжала возмущаться Регина. – Да с какой же это стати?

– Мало ли, – неожиданно подал голос Рысаков. – Может, у тебя свои туфли порвались, и тебе погулять было не в чем.

С Брагиной он связываться не любил, однако совладать с собственным темпераментом оказалось ему не по силам.

– Ты дурак, что ли? – спросила Регина, повернувшись лицом к своей новой жертве. – Не мог ничего поумнее придумать? Это ведь ты шум поднял?

Ее темные глаза, метавшие громы и молнии, могли бы создать помехи работе целой электростанции. Рысаков невольно подумал, что любить такую женщину наверняка очень утомительно и энергозатратно. Когда она смеялась, он всегда думал о том, что она ведьма.

– Ну, да. Я шум поднял.

– Ты утверждаешь, что видел мои туфли на какой-то прохвостке!

– На журналистке, – поправил честный Рысаков. – Она у Аристарха Заречного интервью брала. В книжном магазине.

– Господи, что ж ты делал в книжном магазине? – так искренне удивилась Регина, что Рысаков тотчас глубоко оскорбился.

– Как это – что? – воскликнул он с вызовом. – Я там книжки покупал!

– Он довольно умный, – на всякий случай сказала Белинда, опасаясь, что сейчас разразится скандал, который помешает ей подготовиться к спектаклю.

– Он? – ухмыльнулась Регина. – Не смеши мои подметки. Как можно считать умным типа, который уверен, что катарсис – желудочное заболевание, а эллинг – дом, в котором жили древние греки?

– И все-таки Тихон вряд ли ошибается, – стояла на своем Белинда. – На правой туфле царапина. Вот, погляди. А он говорит, что специально сел на корточки и проверил.

– Я в шахматы хорошо играю, – неожиданно сообщил Тихон, явно задетый за живое низким мнением о своих умственных способностях.

Регина опустила один башмак, а второй повертела перед глазами. Поджала губы, не желая признавать очевидное.

– Очень странные у нас вещи происходят, – продолжала Белинда. – У Курочкина опять портсигар пропал. Или кто-то издевается, или я уж и не знаю…

– А если их понюхать? – предложил Тихон, решив, что не станет обижаться на Регину на всю оставшуюся жизнь. В конце концов, женщины частенько говорят всякие ужасные вещи, но в итоге все равно раскаиваются.

– Что понюхать? – переспросила Регина брезгливо. – Туфли?

– Ну, если они пахнут чужими ногами, значит, я прав!

Белинда ухмыльнулась, а Регина сердито заметила:

– Тихон, тебе нужно выходить на сцену в одиночку. Из тебя выйдет отличный комик. Ты просто говори, что думаешь, и публика будет сразу умирать со смеху.

– Так мы расскажем об этом Будкевичу? – уточнила Белинда.

– Если больше делать нечего, расскажи, – бросила Регина, направляясь к выходу. – Представляю, как ему будет интересно.

– Ну, тебя предупредили, и ладно, – сказала Белинда ей в спину.

– Мы тоже не чебурашки, чтобы с утра до ночи добрыми делами заниматься, – поддакнул Рысаков.

Когда дверь захлопнулась, он прошелся по комнате, засунув руки глубоко в карманы брюк.

– Все равно меня не переубедишь, – сказал он. – Именно эти туфли были на журналистке из Москвы.

– А ты лицо ее разглядел? – спросила Белинда, против воли заинтригованная происходящим. – Или только на ноги пялился?

– Э-э, – протянул Тихон. Он, разумеется, бросал взоры на девицу в Регининых туфлях и даже успел услышать, что она журналистка, но подробно обрисовать ее лицо вряд ли сумел бы. Проклятые туфли всецело приковали к себе его внимание. Да еще эти очки…

– Ясно, – вздохнула Белинда. – Женщина с красивыми ногами может смело экономить на пудре и помаде.

Спровадив Тихона, она протерла туфли влажной губкой и украдкой понюхала их. Туфли пахли обычно – кожей и какой-то отдушкой. Вздохнув, Белинда поставила их на место и принялась за другие дела.

Ордынск, день третий

Известие об убийстве Аристарха Заречного обрушилось на город Ордынск ранним утром. Люди расхватывали газеты и слушали программы новостей, тревожно морща лбы. Особо впечатлительные ахали и прижимали ладони ко рту. Рысаков узнал о трагедии одним из первых. Пробудившись чуть свет, он отправился в ресторан, где в нагрузку к чашке кофе получил исчерпывающий рассказ о происшествии от местной официантки. У официантки был невероятной красоты бюст и кокетливая наколка в волосах, делавшая ее похожей на курочку.

– Заречный вчера в нашем книжном магазине автографы давал, – рассказывала она вполголоса. – Потом какую-то дамочку домой привез, журналистку. Когда журналистка уехала, он был еще жив. А вечером охранники заметили, что света в доме нет. Вошли, а он в кресле откинулся, весь в крови… Недвижный и уже совсем холодный! Его по голове стукнули каминной кочергой. Вот и мечтай после этого о камине!

Рысакова безумно взволновало сообщение об убийстве Аристарха Заречного. Не будь дурак, он тотчас сообразил, что если в театр снова явится милиция, то допрашивать будут конкретно его, Тихона.

– Зачем меня вчера понесло в книжный магазин? – простонал он, ворвавшись к Будкевичу и заметавшись по номеру, как летучая мышь по сараю.

– Что ты там вообще делал? – сердито спросил Алик, во второй уже раз застегивая рубашку. Проклятые пуговицы выскальзывали из пальцев и цеплялись за петли как попало.

– Я там… просвещался. Книжки выбирал.

– Купил что-нибудь? – продолжал допытываться Будкевич, пытаясь представить, как Рысаков будет отвечать на вопросы, если снова появятся представители власти.

– Купил, – с вызовом ответил тот. – Брошюру по бодибилдингу.

– Смеешься, да?

– Ничего подобного! Я в молодости здорово этим делом увлекался, даже в секцию ходил. Наш руководитель говорил, что у меня задатки есть.

– Да… Задатки у тебя точно есть, – зловещим голосом произнес Будкевич. – Соваться, куда не следует. Тебя в том книжном кто-нибудь видел?

– Сам Заречный и видел, – ответил Тихон, лихорадочно размышляя, нужно ли рассказывать режиссеру о журналистке в Регининых туфлях, или лучше пока не стоит.

– Он тебя узнал?

– Нет, – помотал головой Тихон. И уверенно добавил: – Точно нет. Я ему книгу для подписи снизу подавал. Только подписи не дождался, ушел. Мне она, в сущности, без надобности.

Будкевич насторожился.

– Что значит «снизу подавал»? С какого такого низу? Ты что, на колени перед ним бухнулся, что ли?

– Ну вот еще, – обиделся Рысаков. Однако теперь ему уже точно не оставалось ничего другого, как рассказать Алику про злосчастные туфли.

Эта история окончательно подкосила Будкевича, он опустился на стул и принялся стакан за стаканом пить минералку.

– А Таранова ты в том магазине случайно не видел? – снова подал голос режиссер.

– Таранова? Нет, не было его там. Я бы его непременно заметил. А почему ты именно про Таранова спросил?

– Потому что я за всех вас отвечаю, радость моя, – сердито ответил Будкевич. – А вас так и тянет вляпаться в неприятности. То Таранов с Романчиковой, то ты с Заречным. Где вы, там и убийства.

– Заречного убили у него дома, – парировал Рысаков. – И все-таки. При чем тут Таранов?

– Притом, что Аристарх Заречный – его кумир. И я точно знаю, что Лешка намыливался встретиться с ним и получить автограф.

В ответ на это заявление Тихон только пожал плечами. А потом выдвинул предложение разыскать Таранова и допросить его с пристрастием. Алик с этим предложением сразу согласился, и они тут же отправились на поиски. Через несколько минут Таранов обнаружился в гостиничном ресторане, где он одиноко сидел за столиком и вяло помешивал остывший кофе. И сразу же выяснилось, что свою мечту он не исполнил и на встречу со знаменитым писателем не пошел.

– Вернее, я пошел, – сказал он как-то равнодушно. – Хотел попасть к концу автограф-сессии, чтобы с женским полом вместе не толочься. Но по дороге врубился в какую-то акцию протеста. И там меня местные дамы быстренько опознали. Они на вчерашнем спектакле, оказывается, в первом ряду сидели. Цветы мне подарили! Я из их нежных рук пытался вырваться часа три, не меньше. Вот не поверите, какие женщины бывают настырные!

– Я поверю, – с гамлетовским надрывом сказал Рысаков. – У меня было три жены. А ты мне, кстати, еще и четвертую хочешь подсунуть, – он посмотрел на Таранова и раздул ноздри.

– Тихон, не начинай! – прикрикнул на него Будкевич.

В этот момент в дверях ресторана появилась целая процессия. Возглавляла ее Маркиза, следом за которой тянулись Таня, Белинда и Анжела. Курочкин понуро плелся позади них, а замыкала шествие Регина.

История о похождениях Рысакова в книжном магазине, а также загадка Регининых туфель быстро стали известны всем членам труппы. В общем-то ничего удивительного в этом не было – в актерской среде информация традиционно поставлена неплохо и сплетни обычно распространяются со скоростью света. Теперь же вся команда собралась для того, чтобы обсудить создавшееся положение и решить, как ко всему этому относиться.

Маркиза обогнула стол и уселась рядом с Будкевичем, а Андриан Серафимович примостился напротив, возле Таранова.

Когда все расселись, Таня наклонилась к Белинде и спросила:

– А что это наши супруги сегодня такие невеселые? И пришли порознь?

– Да они вчера поссорились, – шепотом ответила Белинда. – Так ругались вечером, стены дрожали. Я даже в коридор вышла, чтобы посмотреть, не нужна ли кому-нибудь из них помощь.

– А из-за чего они ссорились? – насторожилась Таня, чувствуя, что тучи снова сгущаются.

– Я так и не поняла. Хотела подойти поближе, чтобы послушать, да тут снизу явился дежурный. Стал стучать к ним в номер и просил прекратить шум. Ну, они и угомонились.

Андриан Серафимович молча пил чай и казался каким-то растерянным. Яблонская вела себя, как обычно. То есть лезла с расспросами и тут же раздавала ценные указания. Тон у нее был въедливым:

– А много на встречу с писателем народу пришло?

– Да уйма! – отвечал Рысаков, откровенно радуясь, что решать его проблему взялись всем миром. И показал руками «уйму» в виде огромного шара.

– Тогда я не понимаю, зачем волноваться, – отрезала Маркиза. – Народу была уйма, тебя никто не узнал…

– Что само по себе странно, – заметила Белинда.

– Так ведь все внимание было сосредоточено на Заречном, – ответил Тихон. – Я там как мышка ходил – тихохонько. Но по закону подлости какая-нибудь зоркая сволочь рано или поздно обязательно меня вспомнит. И в милицию побежит! Поклонники очень любят вмешиваться в жизнь талантов.

В какой-то момент Таня перестала слушать, о чем говорят за столом. Она смотрела на Таранова и думала о том, что он обращает на нее не больше внимания, чем на всех остальных. А потом она стала думать о Дворецком, который находится сейчас где-то совсем рядом, недалеко от этого города. И что если ему позвонить, он, конечно, немедленно примчится, даже если неведомая Надежда Морошкина будет решительно против.

Надежда Морошкина представлялась Тане мощной женщиной в штанах, заправленных в высокие сапоги, с красивым лицом, продубленным деревенским загаром. У нее полные руки и добрая грудь, на которую мечтает склонить голову всякий нормальный мужчина. Дворецкий ей наверняка понравился своей яркой мужественностью и старомодным отношением к любви и браку.

Подумав о Дворецком, Таня снова захотела его увидеть. Может быть, зря она тогда раздумала ему звонить? А вдруг его присутствие изменило бы весь ход событий, и тогда второго убийства вообще бы не произошло?

От этой мысли Тане стало страшно. Неожиданно ее охватило дурное предчувствие, от которого сделалось кисло во рту. Таня вспомнила, что Андриан Серафимович тоже давно уже мучает всех своими дурными предчувствиями. Она отыскала его глазами. Курочкин сидел, ссутулившись, и невидяще смотрел в стену – лицо его было мрачным, а возле рта залегли горькие складки.

* * *

За полтора часа до начала спектакля на Ордынск обрушилась гроза. Казалось, что на город напало чудовище – некоторое время оно ворчало и ворочалось наверху, примериваясь к добыче, и наконец, ринулось в атаку. Вода с ревом устремилась вниз, смывая с тротуаров все живое. Молнии прицельно били в асфальт. Облепленные одеждой люди что было сил бежали в укрытия, а ветер выгибал и рвал зонты из их рук. К этому моменту все, кроме Таранова и Курочкина, были уже в театре. Если для Таранова опоздание не являлось чем-то из ряда вон выходящим, то за дисциплиной Курочкина обычно следила жена. Однако их семейная ссора оказалась настолько серьезной, что в этот раз Маркиза явилась в театр одна.

Полюбовавшись на бушующую за окном непогоду, заботливый Будкевич решил послать за опоздавшими директорский «пикап». А сам отправился пить кофе, который расторопная Белинда заказала на всех в соседней пиццерии. Они успели переброситься лишь парой фраз, когда позвонил водитель и сообщил, что ни Курочкина, ни Таранова в гостинице нет.

– Как это нет? – возмутился Алик, уронив салфетку. – Я же с Тарановым буквально десять минут назад разговаривал. Он сказал, что сейчас прихватит Андриана Серафимовича, и они вдвоем будут ждать вас внизу, в холле.

Однако водитель стоял на своем. В гостинице ему сказали, что и Курочкин, и Таранов ушли еще до грозы и обратно не возвращались. Водитель спрашивал указаний, но Будкевич так растерялся, что никак не мог собраться с мыслями.

– Стойте возле входа, – наконец велел он, с силой потерев переносицу. – Никуда не уезжайте. Думаю, они подойдут.

Белинда с напряженным вниманием следила за разговором, а когда Алик повернул к ней расстроенное лицо, поспешила высказать свою версию:

– Наверное, когда Таранов с тобой разговаривал, он был где-то на подступах к гостинице. А потом полил дождь и заставил его искать укрытие. А Курочкин скорее всего и вообще не знает, что за ним послали машину. Возможно, он добирается до театра своим ходом и скоро будет тут.

Будкевич кивнул и снова принялся названивать Таранову, однако тот не отвечал. Тогда он стал звонить Курочкину. Но телефон длинно гудел, да и только.

– Черт знает, что такое! – кипятился Алик, глядя на часы с такой ненавистью, словно они были виноваты в том, что в мире вообще существует время. Потом он выскочил из гримерки и побежал допрашивать Маркизу о том, куда мог подеваться ее драгоценный супруг.

Суета Алика не могла не остаться незамеченной и подняла, разумеется, волну народного любопытства. Поэтому вскоре все имевшиеся в наличии участники спектакля тоже топтались поблизости и обменивались мыслями по поводу случившегося.

– Эти типы меня без ножа режут! – вопил Будкевич. – Разве можно быть такими вопиюще безответственными?! Где ваш муж, Мария Кирилловна?

– Алик, ты не представляешь! – трагическим тоном откликнулась Яблонская, которая была уже в костюме и гриме, как, впрочем, и все остальные. – В последнее время этот тип совершенно отбился от рук. С самого начала гастролей он стал просто неуправляемым.

– Я все понимаю, но сейчас «этот тип» куда-то подевался. Вы не знаете куда? – спросил Алик, стараясь не скрипеть зубами на весь театр.

– Не удивлюсь, если он бросился в реку, – в сердцах сказала Маркиза, сердито обмахивая лицо кисточкой. – Здесь есть какая-нибудь река? Если она глубокая, советую поискать его там, где-нибудь под мостом.

– Мария Кирилловна! – укоризненно воскликнула Таня, ненавидевшая жестокость. – Не надо так говорить.

– Надо, – не глядя на нее, отрезала Яблонская. – Этот клоун только с виду кажется таким милым. На самом деле он уже давно превратился в сгусток негативной энергии. Я боюсь спать с ним в одной кровати. Знаете, – она неожиданно повернулась к собеседникам всем корпусом, резко крутанув кресло, – некоторое время назад он перестал храпеть.

– Это действительно зловещий признак, – раздраженно ответил Алик, – но сейчас меня интересует спектакль. Который начнется… О, Господи!..

– Не волнуйся ты, – бросила Регина, на которой было платье служанки и те самые туфли, из-за которых Рысаков так долго торчал вчера в книжном магазине. – Они скоро появятся. У актеров чувство долга превыше всего. Даже пьяный Тихон не смог ему противостоять, помнишь? На автопилоте нашел дорогу к сцене.

Рысаков как раз стоял поодаль и смотрел на ноги Регины с большим неудовольствием. Эти чертовы туфли вызывали у Тихона исключительно отрицательные эмоции. Он подсознательно чувствовал, что с ними связано что-то опасное. Они были на женщине, которая последней видела убитого – это ли не повод для размышления. Теперь Рысаков мучился сомнениями: стоит ли сообщить данный факт милиции или же все-таки оставить эти мысли при себе?

Несмотря на грозу к главному входу то и дело подъезжали автомобили. В фойе стал скапливаться озябший народ, который радостно устремлялся к буфету с горячительными напитками. Когда до начала спектакля оставалось сорок минут, Будкевич решил ехать в гостиницу. Он схватил мокрый зонт, сушившийся в углу гримерки, захлопнул его и выскочил вон.

Таня, которая так и не смогла отделаться от своего дурного предчувствия, подобрала юбки и бросилась вслед за ним. Они неслись по коридору, громко топая и вспугивая местный обслуживающий персонал.

– Куда?! – кричал Алик, не сбавляя темпа. – Тебе скоро на сцену выходить!

– Мне не сразу! – отвечала Таня, не желая отставать. – И до гостиницы ехать пять минут. Я волнуюсь!

В конце коридора их настиг Тихон Рысаков в сценических штанах и полосатом жилете.

– Я с вами! – закричал он возбужденно. – Мне кажется, случилось что-то ужасное!

Будкевич досадливо махнул рукой, показывая, что ему уже все равно. Он рванул дверь черного хода и вывалился на крыльцо, вздрогнув от холода. Непогода до сих пор не утихла, но теперь это был уже просто проливной дождь, не вызывавший первобытного страха и дикого восторга. Им сразу же удалось поймать такси, за рулем которого сидела молодая женщина в летнем берете, сдвинутом на ухо.

– Гоните! – велел Будкевич, назвав адрес, и машина рванула с места так, словно ее подхватило вихрем.

Дворники с усилием отгребали воду с лобового стекла, мелькая вверх и вниз, и Тане казалось, что они работают в унисон с ее колотящимся сердцем. В салоне пахло мокрой обивкой, духами и сигаретами. Таня закрыла глаза, представив себе Курочкина, который прыгает с моста в воду. Потом ей привиделся бегущий под ливнем Таранов и молния, пронзившая его тело. Она вздрогнула, и ерзавший рядом Рысаков тут же сказал:

– Мне сегодня всю ночь кошмары снились. Может, это погода навеяла?

Будкевич беспрестанно звонил по телефону то Таранову, то Курочкину, но никто из них так и не отозвался.

Не зная, как справиться с раздражением, он привязался к Рысакову:

– Какого черта ты за мной увязался, Тихон? Вечно лезешь, куда не просят! Что у тебя за характер?!

– Нормальный характер, – проворчал Рысаков, выбираясь из салона машины прямо под дождь. – Получше, чем у некоторых. Легкий и живой. Эх, жилетка промокнет. Придется ее феном сушить.

Толкаясь под одним зонтом, они побежали к гостинице. Директорский «пикап» все еще ждал, приткнувшись к тротуару. Шофер сидел внутри и курил, выдыхая дым в приоткрытое окно. Троица пронеслась мимо, не желая тратить времени на объяснения. За конторкой их встретила растерянная дежурная. Повинуясь режиссерской власти Будкевича, она без колебаний выдала ему два ключа: один от номера Таранова, другой – от номера Курочкина.

Алик повернулся к Тане и протянул ей тарановский ключ.

– Я пойду в номер супругов, а ты поднимись к Лешке. Вдруг он какую-нибудь записку оставил или еще что. – Он неопределенно помахал рукой в воздухе.

– А я? – подал голос Рысаков, который один создавал больше паники, чем стая диких обезьян.

Будкевич ничего не ответил и бросился к лестнице, Тихон, как привязанный, последовал за ним. Поддавшись общему волнению, дежурная бросила свою конторку и тоже побежала на второй этаж.

Курочкина в номере не оказалось. Быстрый осмотр комнаты не дал никаких результатов. Тогда Рысаков с серьезной миной набрал номер телефона Курочкина, и телефон немедленно откликнулся – позабытый хозяином, он лежал на диване, накрытый журналом.

Тем временем Будкевич рывком распахнул окно и лег животом на подоконник. Под окном, выходившим на задний двор гостиницы, расстилался довольно большой, обнесенный оградой сад. Если судить по груде скамеек и лежавшим навалом плитам, администрация явно собиралась его благоустроить. Однако работы еще не начались, и сад казался запущенным и пустынным. Лишь едва заметные тропинки намекали на то, что здесь все же ступала нога человека.

– Андриан! – неожиданно громко гаркнул Алик, до смерти напугав впечатлительную дежурную.

Это была маленькая женщина в очках с сильными линзами и густо напомаженным ртом. Юбка-рюмочка и строгие туфли должны были придавать ей солидности, однако бледно-голубые глаза за очками демонстрировали покорность судьбе, что бы она там, проклятая, не приготовила.

– Зачем бы Курочкину прятаться в таком жутком месте, да еще во время дождя? – спросил Рысаков, тесня Алика плечом и тоже ложась на подоконник брюхом.

– Ну ты же знаешь, что он тайком от Маркизы покуривает, – ответил тот. – А потом зажевывает запах всякой гадостью.

– Это точно, я сам видел, как он грызет кофейные зерна, – подхватил Тихон. – А еще я видел, как он закупал на вокзале лакричные пастилки. Вот интересно, а Маркиза в самом деле не догадывается о его страстишке?

– Или делает вид, что не догадывается, – проворчал Будкевич.

– Надо бы пробежаться по этому саду, – предложил Тихон, – а то вдруг у Курочкина сердечный приступ. И лежит он где-нибудь там, в жасмине, а мы ничего не знаем!

– Я пойду, – сказал Будкевич. – А ты оставайся здесь, надо костюм поберечь. У нас через полчаса начало спектакля!

Он выбежал в коридор, а Рысаков так и остался висеть на подоконнике. Дежурная уселась на стул, взволнованно дыша и переживая вторжение в номер посторонних. А потом постояльцы будут предъявлять администрации всякие претензии. И будут сто раз правы!

Неожиданно снизу, из сада до них донесся громкий вопль Будкевича:

– На помощь! Сюда! Я нашел его!

В следующую секунду вымокший насквозь Алик вынырнув из кустов и, задрав голову, распорядился:

– Вызовите «скорую»! Лучше с поста дежурной, быстрее приедут!

В это время Таня осматривала комнату Таранова. Лешки здесь, естественно, не было. Таня растерянно огляделась по сторонам – нигде никакой записки, которая подсказала бы, где его искать. На столе стояла пепельница, полная окурков, спортивная куртка валялась в кресле. На бортике ванны висело влажное полотенце, пахло туалетной водой. Повинуясь чисто женскому любопытству, Таня осторожно открыла шкаф и тут же увидела на полке плотно свернутый Лешкин свитер. Обычно, когда он хотел спрятать что-нибудь важное, то почему-то заворачивал это что-то в свитер. Как будто это был самый надежный на свете тайник. Таня осторожно протянула руку и потрогала свою находку. Она сразу же почувствовала, что внутри что-то есть и через мгновение уже держала в руках новый роман Аристарха Заречного «Визажист». Дрогнувшими пальцами Таня раскрыла обложку. На титульном листе чернильной ручкой было написано: «Алексею Таранову, талантливому актеру и приятному человеку». Ниже стояла размашистая подпись Заречного и вчерашнее число.

У Тани задрожали колени, однако она постаралась поскорее взять себя в руки и быстро вернула вещи на место. Книгу закутала в свитер, свитер сунула на полку и захлопнула шкаф. И в этот момент за окнами раздался громкий крик Будкевича.

Таня выбежала из номера и помчалась по коридору. На повороте она догнала Рысакова, следом за которым семенила бледная дежурная.

– Курочкин нашелся, – завопил Тихон. – Он там, в саду. Надо «скорую» вызвать.

Они втроем буквально вылетели в фойе. Навстречу им уже бежал потрясенный Будкевич. Пока дежурная вызывала неотложку, он быстро рассказывал:

– Андриан Серафимович жив, но голова у него разбита. Не знаю, насколько тяжело он ранен. Лежит без сознания, прямо на дорожке. Вы отправляйтесь в театр, а я дождусь врачей и приеду следом. Постарайтесь уговорить Маркизу сыграть спектакль. Это только выглядит жестоким, а на самом деле поможет ей немного справиться с эмоциями.

– Но у нас ведь не хватает одного актера! – воскликнула Таня, ломая пальцы. – Даже двух актеров! Мы до сих пор не знаем, где Таранов.

Будкевич на секунду замер, потом решительно сказал:

– Если Таранов приедет, мы справимся. Роль Курочкина сыграю я. Если нет, тогда спектакль придется отменить.

Отмена спектакля была чрезвычайным происшествием. Алик иногда признавался, что это ночной кошмар, который преследует его с самого начала продюсерской и режиссерской карьеры.

Потом Алик отправился к телефону и принялся звонить в театр, чтобы сообщить новости и отдать распоряжения. Через пару минут он снова подошел к Тане и Рысакову.

– Здесь директорский «пикап», на нем доберетесь до театра. А я вернусь к Андриану, нельзя его одного оставлять. Я его своим пиджаком накрыл, трогать побоялся, а то бы прямо сюда принес. Он не такой уж и тяжелый…

– Я с тобой! – твердо заявил Рысаков. – Если ты Андриана заменять будешь, нам с тобой все равно на сцену вместе выходить. Пойдем хоть зонт, что ли, над ним подержим. Чего он там, брошенный? Как будто у него друзей нет…

У Тани между тем запиликал мобильник.

– Таранов появился! – сразу же крикнула ей в ухо Белинда. – Вид у него, прада, неважнецкий. А когда ему еще и про Андриана рассказали, он вообще сник. Маркиза на кушетке лежит, напилась валерьянки. Порывается ехать в гостиницу, а Регина ее не пускает. Говорит, Серафимыч очнется, увидит тебя после скандала вашего, ему еще хуже станет. Маркиза ее костерит, на чем свет стоит, но слушается. Спектакль на десять минут задержали, но скоро начнем. Вы когда будете-то? Тут все на ушах стоят!

Таня сказала, что они скоро выезжают, и как только отключилась, увидела Рысакова, который опять направился к лестнице. К дверям как раз подъехала машина «скорой помощи». Дежурная снова засуетилась и побежала показывать врачам, куда идти. Тане сразу же стало не по себе. Она ужасно боялась увидеть Курочкина с разбитой головой. Поэтому, недолго думая, припустила вслед за Тихоном.

– Эй, ты куда это собрался? – окликнула она коллегу. Рысаков повертел перед носом Тани ключом от номера Будкевича и сказал:

– Алик Серафимыча до машины сопроводит, все проконтролирует и с врачом поговорит, а мне велел сходить в его номер и найти там какое-то лекарство в синем пузырьке. Говорит, что ему надо давление снизить. А иначе, говорит, я тут с вами коньки отброшу. Хочешь, пойдем вместе?

И он резво побежал к лестнице, а Таня машинально последовала за ним. Наконец-то представилась возможность подумать о находке в номере Таранова, и мысли теснились в ее голове, одна мучительней другой. Выходит, Лешка наврал! Сегодня утром он заявил, что на встречу с Аристархом Заречным вчера так и не попал. Что когда направлялся в книжный, его остановили поклонницы и долго не отпускали. А это значит… Значит, что Лешка встречался с Заречным уже после автограф-сессии. Может быть, он и журналистку видел, которая с писателем из магазина уехала? Может быть, он с ней даже знаком?

– Слушай, – обратилась она к Рысакову, когда они поднимались по лестнице. – Мне только что звонила Белинда. Таранов уже в театре.

– Слава Богу! – искренне обрадовался Тихон, проявляя невероятную резвость и перескакивая через две ступеньки сразу. Брюки и жилет у него были такими мокрыми, что их вряд ли удалось бы высушить с помощью фена. – Знаешь, когда он пропал, я не хотел тебе рассказывать про вчерашнее. Но теперь, наверное, можно.

Таня немедленно всполошилась.

– Про вчерашнее? Вы что, опять подрались?

– Боже упаси! Не хочу я с ним больше связываться, ученый уже.

– Тогда что же? Что ты имеешь в виду?

Рысаков неожиданно остановился и развернулся к ней лицом. Вид у него сделался торжественно-заговорщическим, как будто он собирался рассказывать страшилку про черную-черную комнату.

– Вчера ночью, – сказал он громким трагическим шепотом, – я никак не мог уснуть, потому что Маркиза с Серафимычем ссорились и жутко вопили. Мне было кое-что слышно, и тут все мои женитьбы, как одна, встали перед глазами. Воспоминания нахлынули… В общем, чего-то так мне хреново стало, что я решил пойти поискать, где бы выпить.

Рысаков смущенно заулыбался, а Таня отчего-то безумно испугалась истории, которую он затеял ей рассказывать.

– Давай поскорее пойдем лекарство искать, – предложила она. – А то у нас совсем времени нет.

Рысаков послушно отправился дальше, продолжая между тем свое повествование:

– Я подумал, что ресторан уже закрыт, но вдруг у дежурной что-нибудь найдется. Они, дежурные, как проводницы в поезде. Вряд ли ночному гостю откажут. В общем, натянул я джинсы и вышел в коридор. Сворачиваю к лестнице – там темно. Видно, предполагается, что по ночам постояльцы спят и по лестницам не шастают. Вот, думаю, паразиты, экономят электричество, а о людях не думают.

Тем временем они уже оказались в номере Будкевича, и Рысаков начал беспорядочно бегать кругами, пытаясь отыскать синий пузырек. Таня тоже принялась бродить по комнате, и тут же споткнулась о полупустую дорожную сумку, которая валялась возле кресла. Внутри что-то металлически звякнуло.

«Интересно, неужели Алик возит с собой кастрюльки? – подумала Таня. – Может, это он только с виду такой крутой, а на самом деле обыкновенный язвенник и варит себе по ночам овсянку? Не зря же в сложной ситуации ему лекарство понадобилось». Таня села на корточки и заглянула в сумку. Там лежали какие-то папки и небольшой пакет. Стараясь не греметь, Таня раскрыла его и увидела… портсигары. Не было никаких сомнений, что перед ней лежали все исчезнувшие портсигары Курочкина. Это было настолько невероятно, что Таня чуть на села на пол. Вторая дикая находка за сегодняшний день! Застегнув сумку, Таня выпрямилась и растерянно посмотрела по сторонам. Тихон как раз вышел из ванной, сжимая в кулаке заветный пузырек.

– Вот он, – торжественно возвестил Рысаков. – Пошли!

Когда они отправились в обратный путь, он снова заговорил таинственным голосом, продолжая свою историю.

– Так вот, выхожу я, значит, на лестницу и руку сую в карман, чтобы зажигалку достать. В темноте-то брякнешься, костей не соберешь… И тут слышу быстрые шаги, а потом… в меня кто-то врезается на полном скаку! Я щелкаю зажигалкой и вижу, как мимо, словно привидение, проскальзывает Таранов! И вид у него такой… такой… жуткий! Лицо перекошено, глаза горят, зубы оскалены…

– С клыков капает кровь, – подсказала Таня, пытаясь унять нервную дрожь. – Врешь ты все, Тихон! Таранов может быть каким угодно, но только не жутким.

– Вот именно! – поддакнул Рысаков. – Я потому и перепугался до смерти. Мне даже показалось, что у меня сердце оторвалось и вниз упало. Правда, потом оказалось, что это я в испуге оступился и копчиком о ступеньку ударился. Было дико больно. Но этот страшный Таранов так и стоит у меня перед глазами. Хочешь верь – хочешь не верь!

– А дежурная его почему не видела?

– Не поверишь, но она спала! Головку так на книжку положила и похрапывала. В общем, выпить мне так и не удалось, зато нервы разошлись окончательно.

Таня не хотела принимать рассказ Тихона близко к сердцу, но образ жуткого Таранова, поднимавшегося ночью по темной лестнице, почему-то запал ей в душу. На Алика она теперь тоже не сможет смотреть, не думая о портсигарах, спрятанных в его дорожной сумке. Все это было так странно и необъяснимо, так дико, что хотелось просто махнуть рукой и обо всем забыть. Если бы не Курочкин, можно было бы и забыть.

– Как он? – спросила Таня Будкевича, когда они втроем наконец-то загрузились в директорскую машину.

Шофер выбросил сигаретку и плавно тронул машину с места. Они ехали узкими переулками, постоянно поворачивая то влево, то вправо. Ветер полоскал перед носом автомобиля тюлевую занавеску дождя. Небо успокоилось, отодвинувшись подальше от земли, и медленно покачивалось над головой, словно поверхность воды, на которую смотришь из глубины.

– Пока неясно. Видимо, поскользнулся, упал и разбил себе голову о камень. И зачем его в этот сад понесло – без зонта, без телефона?..

– Ну, к разбитой голове телефон все равно не приставишь, – философски заметил Тихон. – А когда он в этот сад на прогулку отправился, дождя, может, еще и не было.

– Выходит, он там долго пролежал, – заметила Таня. – Надо будет его после спектакля навестить. Тебе сказали, куда его повезут?

– Сказали, конечно, – нервно ответил Алик. – Чего не сказать? А вот что я Яблонской говорить буду, ума не приложу.

– А ты роль Серафимыча знаешь? – на всякий случай поинтересовался Тихон.

– Я все ваши роли знаю. Еще лучше, чем вы. Ты за себя волнуйся, весь костюм измочил.

Этим вечером спектакль был сыгран с таким блеском, что публика вызывала актеров на «бис» аж семь раз. Хотя происшествие с Курочкиным произвело на всех членов труппы тягостное впечатление, но в крови каждого из них бушевал адреналин, который в сочетании с профессиональным мастерством дал поразительный эффект.

– Ну, это уж слишком! – воскликнула Анжела, когда Будкевич в перерыве рассказывал обо всем, что случилось накануне спектакля.

– Он все время говорил, что у него предчувствие, – напомнила Белинда.

Эти слова смутили Таню, она опустила голову и даже покраснела. Она сразу же вспомнила, как гналась за Тарановым и как Курочкин неожиданно очутился прямо перед ней. Наверное, он не зря тогда ее искал. Возможно, хотел о чем-то рассказать, может быть совета попросить, а то и помощи. А она… Она не стала слушать и постаралась поскорее от него отделаться!

Таранов выглядел обычно, хотя, как и все, был сильно расстроен. Таня пристально всматривалась в его лицо, пытаясь найти какие-нибудь «ужасные» признаки, но напрасно.

– Леша, где ты-то был? – с надрывом спросила Яблонская, в пятый раз запудривая лицо.

Вероятно, это было нервное, потому что, узнав о трагедии, случившейся с мужем, она не заплакала, а только громко охнула и побледнела.

– Где я был? Даже говорить стыдно, – в сердцах ответил Таранов, ероша волосы. – Я охотился за Тихоновой блондинкой! Пошел в соседнюю кафешку выпить пива и увидел ее.

– Мою блондинку?! – Тихон сделал стойку и склонил голову набок, как пес, которому любимый хозяин говорит непонятные слова.

– Ты в курсе, что в Перегудове я встречался с Романчиковой уже после банкета, в кафе? – повернулся к нему Таранов.

– Ну, эту историю все знают, – протянула Регина, скривив губы. – Ты же любишь, Лёшенька, чтобы о твоих шашнях знали все на свете.

– Не зря Брагиной дали роль служанки, – шепотом сказала Белинда, наклонившись к Таниному уху. – Ей очень идет метла.

– Ну вот, когда подъехала Романчикова, я уже сидел за столиком, – не обращая внимания на ценное замечание Регины, продолжал Таранов. – Мэрша вышла из машины, и тут к ней подскочила женщина. Это была твоя, Тихон, блондинка. Только тогда я этого еще не знал. Кстати, зовут ее Людмила, если ты запамятовал.

Ну вот, эта Людмила о чем-то поговорила с Романчиковой и исчезла.

– Так ее зовут Люда?! – вскричал Рысаков таким тоном, словно это известие меняло расстановку сил на мировой политической арене. – Откуда ты знаешь?

– Ну, как откуда? – озадачился Таранов. – Она мне сама сказала, когда поведала историю о ваших сложных внебрачных отношениях. Я тогда еще подумал, что где-то встречал ее раньше. Но так увлекся рассказом о твоих похождениях, что не смог сразу вспомнить, где.

– Ясненько! Ну так что, сегодня ты ее в конце концов поймал?

– В том-то и дело, что нет! Она как меня увидела, так сразу припустила бегом. Мне это показалось не просто странным, а чертовски подозрительным. Тогда я решил догнать ее во что бы то ни стало. Надо же было узнать, чего она тут воду мутит.

– Так чего же не догнал? – нервно спросил Будкевич, все это время бросавший обеспокоенные взоры на Маркизу, которая то и дело принималась с остервенением пудрить лицо.

– Вы же сами видели, какая началась гроза! Вот эта Люда и ускользнула в самый последний момент.

– А где ты был, когда я позвонил тебе по телефону? Я сказал, что послал за вами с Андрианом машину, и ты пообещал, что захватишь Курочкина и что через десять минут вы оба будете ждать шофера в холле.

Таранов так растерялся, что даже не сумел этого скрыть. Несколько секунд он молча хлопал глазами, но потом все же справился с оцепенением и довольно небрежно ответил:

– Ты позвонил как раз в тот момент, когда я потерял эту блондинку из виду. Это было где-то не слишком далеко от гостиницы, и я решил, что быстро доберусь до места. Но дождь все не утихал и молнии шарахали жуткие – я просто побоялся выходить на улицу. А потом уже было поздно, и я решил сразу ехать в театр. Понадеялся, что Андриан Серафимович и без меня доберется.

– Лучше бы ты все же вернулся в гостиницу, – заметила Анжела, покачав головой.

– Что значит – лучше? – сердито сверкнул глазами Таранов. – Да мне бы и в голову не пришло искать Серафимыча в заброшенном саду! Там такие джунгли – бр-р! Зачем его только туда понесло, непонятно?

– Вот когда очнется, мы его и спросим, – пробормотал Будкевич, стараясь больше не смотреть на Маркизу.

Однако Андриан Серафимович в тот вечер так в себя и не пришел. После спектакля все вместе решили было отправиться в больницу, но Яблонская неожиданно заартачилась и заявила, что сначала съездит туда сама, а уж потом, когда будет можно, пусть Андриана навещают коллеги. Впрочем, артачилась она напрасно, потому что к мужу ее так и не пустили, велев приезжать завтра с утра. Оставалось лишь гадать, все ли обойдется и чем это закончится.

Веленко предложил Белинде прогуляться до гостиницы пешком.

– После грозы воздух такой прозрачный! И липами пахнет, и травой, – уговаривал он, глядя на предмет своего вожделения с откровенной надеждой. Предмет некоторое время кочевряжился, потом неохотно согласился.

– Вечно ты ломаешься, – попеняла подруге Таня, глядя на Веленко с откровенным интересом. С тех пор, как Белинда откликнулась на его ухаживания, он заметно изменился, стал как будто ярче, симпатичнее.

– Да ну его, – бросила подруга. – Сейчас начнет бабке звонить… У него сеанс связи по часам, как у советского радиста.

– Разве можно осуждать его нежную привязанность к бабушке, – улыбнулась Таня. – Такое поведение достойно исключительного уважения.

– Посмотрела бы я на тебя, – буркнула Белинда. – Что бы ни было – чума или секс – ровно в назначенное время он бросается к телефону. Мне кажется это глупым. Условности делают человека зависимым, а я люблю свободу во всех ее проявлениях.

Таня поймала машину и через десять минут уже входила в гостиницу. За конторкой сидела все та же знакомая ей дежурная. В настоящий момент она яростно протирала очки носовым платком. По холлу нетерпеливо расхаживал незнакомый мужчина – коренастый брюнет в полосатом костюме с перстнем на мизинце. У него были веселые синие глаза и напористая улыбка. Возле обязательного гостиничного фикуса, прямо на полу, стояла большая корзина цветов. Цветы были отменными, лепесток к лепестку, и подобраны с большим вкусом. Таня оценила все это наметанным взглядом.

Каково же было ее изумление, когда незнакомец при виде нее вскрикнул и, схватив корзину за ручки, бросился вперед.

– Татьяна! Дорогая Татьяна! – воскликнул он, сияя лицом. – На сцене вы были великолепны! Вы вообще – великолепны! Разрешите мне вручить вам эти цветы в знак моего восхищения!

Тане было приятно. Все события сегодняшнего дня на секунду отодвинулись куда-то далеко-далеко. Она улыбнулась в ответ и сказала:

– Я очень тронута. Цветы потрясающие, спасибо! Как вас зовут?

– Андрей Щеглов, – представился мужчина, пожирая Таню глазами. – Хотите, я отнесу цветы в ваш номер?

– Не стоит, – ответила та, слегка подморозив улыбку. – Кто-нибудь другой отнесет.

– Господи, да я не в том смысле! – рассмеялся Щеглов, показав ровные зубы. – Просто корзина тяжелая, а мальчиков-коридорных тут нет.

В этот самый миг в холл вальяжной походкой вошел Таранов под руку с Анжелой. Вернее, Анжела висела на Лешкиной руке с совершенно несчастным видом.

Тане это не понравилось. Вероятно, у Анжелы какие-то проблемы, что совсем даже нехорошо. Женщина, которая просит мужчину о помощи, возвышает его в собственных глазах. С такой женщиной ему приятно общаться, он чувствует себя на высоте. И это первый шаг на пути к его покорению.

– Цветы очень красивые, – снова сказала Таня своему нежданному воздыхателю, размораживая не только улыбку, но и глаза, которые мгновенно заискрились чарующим светом. Щеглов замер в восхищении. – Мне так приятно ваше внимание! – Она обернулась к дежурной и спросила: – Можно кого-нибудь попросить поднять корзину на второй этаж?

– Меня можно попросить, – весело откликнулся Таранов, отцепившись от Анжелы и подходя ближе. – Я для таскания корзин очень даже подхожу.

Щеглов неуверенно улыбнулся, узнав артиста, выступавшего на сцене вместе с Таней, и выпустил корзину из рук. Таранов схватил ее и с космической скоростью пронесся по холлу в сторону лестницы, унося нежданную добычу. Растерянная Анжела торопливо последовала за ним.

До сих пор цветы служили определенным барьером между Таней и Щегловым. Когда барьера не стало, новоявленный поклонник пошел в атаку. В конце концов, Таня согласилась поужинать вместе с ним, но только здесь же, в гостиничном ресторане. Хотя Щеглову, судя по его купеческим замашкам, явно хотелось поехать в город и гульнуть с размахом в каком-нибудь шикарном месте. Видимо, в его кругах принято было именно так производить впечатление на дам.

Несмотря на неустанные попытки Щеглова развлечь ее, Таня никак не могла расслабиться. В последнее время случилось слишком много всего непонятного и неприятного. Одна разбитая голова Курочкина чего стоила! Щеглов изо всех сил старался очаровать и обаять свою новую знакомую. Он беспрестанно рассказывал смешные истории из жизни, которые, судя по всему, случались с ним постоянно. Если верить его словам, он занимался всем на свете – строительством гостиниц, организацией таксопарков, изготовлением аквариумов на заказ и продажей пневмопробойников. Таня старалась быть любезной и улыбалась. Однако в душе она точно знала, что согласилась на эту авантюру исключительно назло Таранову.

Когда новый поклонник наконец-то откланялся и умчался в ночь на большом автомобиле, Таня вздохнула с облегчением и не спеша отправилась к себе в номер. Поднимаясь по лестнице, она почувствовала, что голова у нее слегка кружится от выпитого вина, сигаретного дыма и долгих разговоров. Корзина с цветами стояла на полу возле двери. Ей показалось, что цветы пахнут туалетной водой Таранова и смотрят на нее укоризненно. «Интересно, – подумала Таня, доставая ключ из сумочки, – он не желает со мной мириться, хороводится с Анжелой, а я, выходит, должна вести себя, как пай-девочка». Она внесла корзину в номер и уже хотела закрыть за собой дверь, когда раздались быстрые шаги, и перед ней возник вездесущий Рысаков. На нем была застиранная, недостойная известного артиста футболка, широкие шорты и сандалии а ля Пифагор. Ко всему этому прилагался задумчивый взгляд.

– С тобой Белинда никогда про ножницы не разговаривала? – спросил Тихон безо всякого вступления.

– Чего-чего? – Таня так удивилась, что едва не свалилась, наступив на собственные шлепанцы, ожидавшие ее у порога. – Про какие ножницы?

– Если бы мне удалось разрешить эту загадку, я мог бы считаться величайшим умом современности, – сказал Тихон и без спроса протиснулся к Тане в номер.

Увидел корзину цветов, сказал «Ого!», наклонился, оторвал головку маргаритки, растер ее в пальцах и вдумчиво понюхал.

– Тихон, ты варвар, – констатировала Таня, жалея свой букет. – Теперь объясни, чем тебе Белинда не угодила. Какая еще загадка, какие ножницы? О чем ты вообще?

Таня закрыла дверь и включила свет. Потом скинула туфли, прошла к окну и задернула шторы.

– Вот теперь обстановка располагает к серьезному разговору, – заметила она, упав в кресло и вытянув босые ноги. Пошевелила пальцами и блаженно прикрыла глаза.

– А я и правда серьезен, – сказал Рысаков, усаживаясь на стул, стоявший напротив. – Про Белинду я тебе потом расскажу. Мне вообще-то посоветоваться надо. Мне Регинины туфли покоя не дают. Надо было их сразу в милицию сдать. По всему выходит, что они побывали на месте преступления. Я понять не могу: каким образом журналистка потом эти туфли на место вернула?

– Как они вообще к ней попали? – задала встречный вопрос Таня.

– Вот именно! И ответ только один. Кто-то из наших ей эти туфли одолжил. А потом вернул в костюмерную и умыл руки. Если бы не я со своей орлиной наблюдательностью, никто бы ничего и не заметил.

– Но зачем какой-то никому не известной журналистке Регинины туфли? – спросила Таня, сев поудобнее и охотно включаясь в разговор.

– Оно и непонятно! Что же, в городе магазинов обувных нет? Зачем нужно было одалживаться? Фигня какая-то получается. Она взяла туфли напрокат, чтобы сходить на встречу с Аристархом Заречным в ордынский книжный магазин? Ладно бы, были те туфли безумно красивыми! А то ведь обувь для служанки! Чудеса, да и только. У тебя есть какие-нибудь мысли по этому поводу?

– Никаких, – честно призналась Таня. – А что ты там говорил про Белинду, я не очень поняла?

– Я тут на досуге вспомнил, как на правой туфле Регины царапина появилась. Дело было так. Когда у Курочкина очередной портсигар испарился, мы с ним вдвоем стали бегать по гримеркам, все искали пропажу. Думали – вдруг кто подобрал? Так вот, заскакиваем мы в костюмерную и видим: стоит Белинда с туфлей в одной руке и с ножницами в другой. Она потом говорила, что собиралась нитку отрезать, которая из-под пряжки торчала. Ты же знаешь, когда дело касается работы, она становится аккуратной до отвращения. Короче, когда мы с Андрианычем в комнату ворвались, Белинда как подпрыгнет от неожиданности, да ножницами по туфле как царапнет! Расстроилась ужасно. Мы, естественно, по шапке получили и быстренько слиняли. А на туфле царапина так и осталась. Белинда нам ее долго простить не могла. Но если бы не эти ее ножницы! Они у нее какие-то особые – жутко острые. Она их, кстати, в бархатном футляре держала.

– Да знаю я про эти ножницы – это подарок какой-то швейной фирмы. Ну? И что с ними не так? – спросила Таня сердито.

Сердилась она оттого, что ей не нравилось обсуждать с кем бы то ни было свою подругу, а уж тем более в чем-то ее подозревать. Ей хватало и того, что Белинда явно утаивает что-то про встречу с Романчиковой в кафе. Таня до сих пор не могла ей этого простить. Она всегда считала, что лучшие подруги должны рассказывать друг другу все без исключения и вместе находить выход из всяких неприятных ситуаций. Однако Белинда оказалась крепким орешком, и сколько Таня на нее ни наседала, та так и не раскололась.

– Так вот, – продолжал повествовать Тихон. – Пошел я к Белинде и говорю: может, нужно эти туфли проклятые милиционерам отдать, которые убийство Заречного расследуют? А заодно, говорю, и те ножницы, которыми ты на них царапину сделала? Чтобы, значит, доказать, что туфли особенные, меченые? А Белинда вдруг ка-ак на меня накинется! Что я всякую ерунду выдумываю и сею смуту и что Алик меня за это не похвалит. Я хоть и растерялся поначалу, но все-таки быстро смекнул, что напугало ее одно из двух: либо туфли, либо ножницы. И сразу свою теорию решил проверить. Спросил еще раз про туфли, она на меня рыкнула. Потом снова заикнулся про ножницы и вот…

Тихон замолчал, сделав трагическую паузу и глядя на Таню с таким сожалением, как будто ей предстояло услышать весть о смерти любимой собаки.

– И что? – подыграла она, не зная уже, что и думать.

С одной стороны, дело касалось реального убийства, а с другой, эта история про ножницы объективно выглядела какой-то глупой.

– Белинда почему-то так испугалась… Как будто я уличил ее в том, что она этими ножницами пырнула Папу Римского. В общем теперь я все терзаюсь и мучаюсь… Я же все-таки законопослушный гражданин и известный человек. Меня каждая собака, которая телевизор смотрит, в лицо знает! И получается, что я от следствия утаиваю важную информацию.

– Не переживай, Тихон. Получается, что мы все утаиваем, – подбодрила его Таня. – В конце концов, все, что знаешь ты, знает еще куча народу. Да вся наша труппа!

– Слушай, чего я, собственно, пришел, – снова встрепенулся Рысаков. – Я все же думаю, что туфли у Белинды надо реквизировать. Хочешь – не хочешь, а они являются уликой. Хотя Регина, скорее всего, уже все следы затоптала. В том смысле, что она в этих туфлях потом на сцену выходила.

Таня пообещала поговорить и с Аликом, и с Белиндой.

– Да, что-то не удались наши гастроли, – посетовала она, провожая Тихона до двери.

– Переживем. Главное, чтобы Серафимыч оклемался, – невесело откликнулся тот. – Все каркал, каркал – и докаркался…

Ордынск, день четвертый

Андриан Серафимович лежал на больничной койке, похожий на мумию египетского фараона: голова полностью забинтована, повязка сходилась под подбородком. Холодные лучи утреннего солнца щекотали его расцарапанную щеку. Мария Кирилловна пустила слезу, глядя на своего несчастного мужа. Будкевич взял стул, усадил ее рядом с кроватью и сказал:

– Пойду за врачом, надо с ним поговорить.

Дежурный доктор – моложавый подтянутый мужчина лет сорока – производил приятное впечатление.

– Мы, знаете ли, в милицию обратились. Характер ранения спорный. Может быть, ваш коллега ударился, когда упал. А может быть, его ударили. По крайней мере, алкоголем от него не пахло, с сердцем все в порядке. Ботинки не скользкие, а вполне даже устойчивые, с хорошей прорезиненной подошвой. Так что пусть следствие разбирается. Все же это не пьяница какой-нибудь, а артист из Москвы. На нас на всех большая ответственность.

– У него серьезные повреждения? – спросил Будкевич.

Маркиза сидела молча и на доктора смотрела исподлобья. Это был один из ее личных методов воздействия на людей.

– Вы не волнуйтесь, все, что нужно, мы сделали, жизни его сейчас ничто не угрожает.

– Понимаете, доктор, – проникновенно начал Алик, – мы к вам на гастроли приехали. Скажите, когда он сможет выйти на сцену? Приблизительно.

– На сцену? – прищурился доктор. – Откуда же я знаю? Если бы он палец сломал, тогда я бы сказал вам точно. А так… На мой взгляд, ему бы давно пора очнуться. А он, видите, все еще без сознания.

– А почему тогда он не в реанимации? – допытывался Алик.

– Его незачем там держать. Все системы функционируют нормально…

– Вы говорите про моего мужа, как про космический корабль, – вскинулась Маркиза. – Что нам теперь делать?

– Ждать. Надеяться. Ему сейчас полный покой нужен, хороший уход.

– Уход-то мы ему организуем, не вопрос. – Что касалось организации чего-либо, тут Алику не было равных. – Ладно, спасибо вам, доктор. Кстати, приглашаю вас на наш сегодняшний спектакль.

– А как же… – начал было врач, но Будкевич решительно прервал его.

– Мы же профессионалы, так что всегда найдем выход. Приходите, приходите. С семьей или с друзьями. Билеты для вас будут у администратора.

Алик развил бурную деятельность, нашел для Курочкина сиделку и велел ей постоянно быть на связи. Лично довез Маркизу до гостиницы, смотался в театр, а потом явился к Тане.

– Так, – сказал он. – Ты просила реквизировать туфли Брагиной и сдать их в милицию, правильно я понял?

Таня, которая только что встала и еще даже не успела почистить зубы, молча кивнула головой, понимая, что ничего хорошего от Будкевича сейчас не услышит. Зная, что после спектакля актеры обычно ложатся поздно, он никогда не тревожил своих подопечных до полудня – пусть творческая личность спит сколько влезет. И раз сегодня Алик заявился с утра, значит, дело плохо.

– Туфли, знаешь ли, мы не нашли. То есть Регина уверена, что сдала их Белинде. Белинда это подтверждает. Однако пары на месте нет. Получается, что мне надо звонить в милицию, выходить на следователей, то есть самому совать наши головы в петлю. А мне страсть как этого не хочется. Сама можешь догадаться, какое у меня отношение к следователям. После того как я сидел за какого-то дядю… И вот я подумал – может, ты все-таки позвонишь своему другу Дворецкому?

Он шагнул к Тане, взял ее за плечи и легонько встряхнул, пытаясь убедить в своей правоте:

– Понимаешь, нам нужен кто-то свой! Тот, кому нет резона задницу перед начальством рвать. Это ведь как знакомый врач – может, и не больно хороший специалист, зато отнесется внимательно. А нам сейчас страховка нужна как воздух. Тань, а Тань? Ну, будь человеком. Я понимаю, у тебя принципы. А у нас чрезвычайная ситуация. Я тебе по гроб жизни благодарен буду.

Когда за Аликом захлопнулась дверь, Таня подошла к зеркалу и посмотрела на свое взлохмаченное отражение. Конечно, она позвонит Дворецкому. В конце концов, он же не монстр, чтобы требовать любви в обмен на профессиональную услугу. Больше того, по сути своей он рыцарь. А рыцари помогают дамам бескорыстно.

А помощь им, судя по всему, просто необходима. В последнее время все так невероятно запуталось! Создается такое впечатление, что кто-то упорно пытается сорвать их гастроли. И похоже, этот кто-то – участник их труппы. Ведь только человек, имеющий доступ за кулисы, мог бы похитить туфли и портсигары. Но зачем и почему – совершенно непонятно! Однако туфли и портсигары – это все ерунда. Другое дело – покушение на Курочкина и убийства! Тем не менее соотнести убийства с кем-либо из участников антрепризы Таня была не в состоянии. Тогда ей в голову пришла мысль о соучастнике. А что, это уже звучит более правдоподобно. Может быть за всеми этими ужасными событиями стоит какая-то неведомая никому личность? Эта личность, преследуя свои гнусные интересы, строит козни их антрепризе, а помогает ей в этом кто-то из актеров? Конечно, думать так тоже не слишком приятно, но найти какое-то другое объяснение Тане никак не удавалось.

Да, теперь уже совершенно понятно, что без вмешательства Дворецкого им никак не обойтись.

Вздохнув, Таня скорчила себе рожу и пошла за телефоном.

Тем временем Регина отправилась в поход по окрестным обувным магазинам, дабы подыскать замену пропавшему реквизиту. После этого похода она влетела в гостиницу, как фурия. Будкевич, который после разговора с Таней только что спустился в фойе, имел неосторожность попасться Регине под горячую руку и получил от нее по полной программе. После схватки понурый Алик поплелся в ресторан.

– Это не женщина, а огнедышащий дракон, – поделился он своими эмоциями с мужской половиной человечества, представленной в данный момент Веленко и Тарановым. – Она меня едва не проглотила только из-за того, что ни одни приличные башмаки ей не подходят. У нее, видите ли, широкая ступня и высокий подъем.

– И размер небось великанский, – вполголоса заметил Веленко. – Она мне однажды на ногу наступила – у меня глаза на лоб полезли.

– Да ладно тебе, – хмыкнул Будкевич. – Всего лишь тридцать девятый. По нынешним временам она просто Золушка.

– У Анжелы тоже нога не маленькая, – вставил Таранов. – Ну, Маркизе сам Бог велел. На маленьких ножках такое тело не устоит… Одна Прияткина у нас удалась во всех отношениях.

– Кстати, насчет Прияткиной, – сказал Будкевич, двинув бровью. – Не знаю точно, что там между вами происходит, но ты, Леша, по-моему, сильно рискуешь.

– Это в каком же смысле? – с вызовом спросил тот.

– А в таком, что ты напрасно думаешь, будто она вечно в девках сидеть будет. К ней скоро друг приедет, Дворецкий. Да ты его уже видел на собрании перед гастролями. Он парень не промах. Может, не такой талантливый, как ты, но умный и весьма настойчивый. Уведет Татьяну – и не перед кем тебе будет выпендриваться.

– Если девицу так легко увести, то стоит ли о ней печалиться? – с напускной небрежностью заявил Таранов.

– Болван ты, батенька, вот что я тебя скажу! – воскликнул в сердцах Алик. – Думаешь, мы все идиоты и ничего не видим? Вы оба ходите кругами, как два тетерева на току, вместо того что взять и выяснить отношения. Хотя оба прекрасно знаете, что никуда вам друг от друга не деться.

– А вот Белинде Дворецкий ужасно не нравится, – неожиданно встрял Веленко, отодвигая пустую тарелку. – Она говорит, что он приторно правильный и занудный.

– Еще бы, он же кто по профессии? Следователь! А Белинда у нас страдает хроническим стремлением нарушать все писаные и неписаные законы. Естественно, общение с ментом никак не может ее вдохновить. Зато этот Дворецкий наверняка напористый и страстный. А девушки именно об этом и мечтают, Леша, – о напористости. И еще девушки не выносят длительного одиночества.

– Какое одиночество, Алик? – парировал Таранов. – У нее поклонников мильон. Ей цветы корзинами дарят!

Когда речь заходила о Прияткиной, он становился таким тупым, что Будкевичу хотелось его чем-нибудь треснуть. Вот хотя бы увесистой солонкой со стола. Он с жалостью посмотрел на Таранова, потом вздохнул и закончил:

– В общем, я тебя, Леха, предупредил, а там, как знаешь… Ладно, ребятки, мне пора. Поеду в театр, там у меня встреча назначена с одним бизнесменом. Хочет фестиваль искусств в Ордынске организовать. Помощи просит.

– И когда ты успеваешь еще и с бизнесменами знакомиться? – удивился Таранов.

– Здесь я величина, – ухмыльнулся Алик. – Бизнесмены сами со мной встреч ищут. Нынешний, например, вчера после спектакля подошел. Мне он показался серьезным парнем. И фамилия у него боевая – Барабанов. С таким фестиваль замутить – одно удовольствие.

А какие горизонты здесь, в Ордынске! Впрочем, что это я разболтался? Не говорить, а делать – вот мой девиз. Короче, всем привет и до вечера.

Насвистывая, Алик удалился. Регина, которая заскочила в ресторан, чтобы охладить свой гнев стаканчиком лимонада, злобно посмотрела ему вслед. На стуле рядом с ней стояла обувная коробка, распространявшая слабый, но отчетливый запах дешевой кожи. Даже по выражению Регининого лица можно было догадаться, что новые туфли ей категорически не нравятся, поэтому она злится на весь мир.

– А вот и наши с тобой девушки! – воскликнул Веленко, заметив через окно, что на улицу вышли Белинда и Таня.

Таранов повернул голову и проводил подруг саркастическим взглядом. Оживленно беседуя, те быстро удалялись от гостиницы, синхронно покачивая попами.

– Почему это они наши? – ехидно спросил он. – Женщина – не орден, чтобы ее присваивать.

– А мне Белинда очень нравится, – признался Веленко с некоторым смущением. – И я очень надеюсь найти путь к ее сердцу.

– Белинда сама не знает, где у нее сердце.

– Она сказала, что ей нравятся мужчины с харизмой. Правда, я не очень понимаю, что она имела в виду…

– Харизмой обладает великий ум, великий талант и человек с солидным банковским счетом, – важно заявил Таранов и уже другим тоном добавил: – А Белинда твоя – просто дура.

Вместо того чтобы обидеться за даму своего сердца, Веленко ухмыльнулся. Да уж, Таранов прекрасно раскладывает по полочкам чужие чувства, а как дело доходит до его собственных, ведет себя, как полный кретин.

Белинда с Таней тем временем направлялись в салон красоты, решив обновить маникюр и освежить лицо масками. Белинда хоть и делала вид, что ухаживания Вадима ее не особенно трогают, тем не менее с самого начала гастролей следила за собой с утроенной силой. Когда Таня уличила ее в этом, она стала оправдываться:

– Понимаешь, он меня так любовно разглядывает, как будто я картина Айвазовского, выигранная на аукционе. Поневоле начинаешь переживать, что вовремя брови не выщипала.

– Мужчины не обращают внимания на брови, – заверила ее Таня. – Не тешь себя иллюзиями.

Белинда цинично хмыкнула и заявила, что у нее вообще нет иллюзий относительно мужчин.

Салон, который подруги заприметили еще накануне, выглядел роскошно, однако жаждущие стать красивыми в очереди не толпились.

– Вот видишь, а ты говорила, без записи не примут! – обрадовалась Таня. Мы у них, может, первые клиенты за день.

Потянув на себя стеклянные двери, девушки одна за другой впорхнули внутрь. За конторкой администратора сидела рыжая особа в короткой эластичной кофточке, выгодно обрисовывавшей ее фигуру. Она жевала резинку и разговаривала по телефону, то и дело употребляя выражения, которые наверняка возмутили бы Антона Павловича Чехова. Увидев посетительниц, рыжая быстро положила трубку и растянула губы в улыбке. Уже через несколько минут Белинду пригласили в кабинет косметолога, а Таня взяла со стола журнальчик и, закинув ногу на ногу, устроилась на диване ждать, пока ее позовут делать маникюр.

Все, что происходило дальше, напоминало настоящую криминальную историю. Тане подстроили очень простую ловушку, и она попалась в нее, как героиня какого-нибудь третьеразрядного фильма. Таких дамочек зрителям по ходу дела постоянно хочется убить за непроходимую глупость. Конечно, Таня не была глупой. Просто когда ты не ждешь ничего плохого и не ощущаешь опасности, превращаешься в ту самую безмозглую курицу, которая становится легкой добычей всяких проходимцев.

Итак, Таня сидела на диванчике и читала журнал. Через некоторое время в салон вошел молодой человек в кожаных штанах и черной майке. Он был так густо татуирован, что это сразу же наводило на мысль о нечеловеческих пытках. Молодой человек заговорил с рыжей администраторшей и вскоре выманил ее на улицу, угостив сигаретой. Почти в тот же самый миг дверь снова приоткрылась и в нее протиснулась юная девица с сердитым лицом, которая прямиком направилась к Тане. Когда та удивленно вскинула на нее глаза, девица довольно грубо сказала:

– Там, это… За вами режиссер приехал. Какое-то дело срочное. Сказал – он на заднем дворе с машиной. Вроде в больницу нужно.

Таня ничего толком не поняла, но в свете последних событий слово «больница» произвело на нее поистине магическое впечатление. Она вскочила на ноги и растерянно спросила:

– А как же Белинда?

– Про Белинду ничего не говорили, – буркнула девица. – А на задний двор можно попасть через дверь возле туалета, – добавила они и пошла прочь.

Позже Дворецкий говорил, что паршивка наверняка ни при чем, и просто за стольник согласилась произнести заданный текст, вот и все. И даже если ее отыскать, что проблематично, толку все равно не будет. Такие оторвы никогда ничего не помнят, не знают и вообще не задумываются о последствиях своих поступков.

Взволнованная Таня прошла по короткому коридору, вычислила туалет и приоткрыла соседнюю дверь. Едва лишь увидев обшарпанную зеленую машину на фоне мусорных баков, Таня почувствовала подвох. Однако времени на то, чтобы удрать, ей не оставили. Она успела лишь уловить быстрое движение слева, после этого мир поехал куда-то вбок, перевернулся вверх тормашками и стал медленно угасать, постепенно теряя цвет и объем.

Таня тонула в черной полынье, ощущая, что в легких заканчивается воздух. Потом вдруг ей удалось сделать глубокий вдох, и мир неожиданно вернулся, скакнул в лицо, оказавшись дверцей машины, которая беззвучно уехала вперед, открывая выход на волю. Там была зеленая трава, которую причесывал ветер, приминая к земле мелкие головки ромашек. Потом ее кто-то сильно толкнул, и она вывалилась наружу.

Таня лежала на спине, согнув ноги в коленях, и солнце било ей прямо в глаза. Она видела над собой контур человеческого тела – кто-то стоял и молча смотрел на нее сверху. Глаза слезились от солнца, и Таня никак не могла рассмотреть лицо злодея. А потом незнакомец взмахнул рукой, и что-то холодное и вонючее плеснуло Тане в лицо. Она в ужасе закричала и крепко зажмурилась. Почти сразу хлопнула дверца, взревел мотор, и машина, на которой ее везли, ревя, как самолет, понеслась прочь. Рев делался все глуше и глуше и, наконец, затих совсем. Стало слышно, как где-то высоко наверху шумят кроны деревьев и распевают птицы.

Еще некоторое время Таня продолжала лежать на траве. Она так испугалась, что страх вытеснил из нее все другие чувства, а также все до одной мысли. Наконец она начала постепенно приходить в себя, потерла лицо ладонями, разлепила веки и, кряхтя и охая, приняла сидячее положение. Теперь на смену ужасу пришла апатия, и Таня долго еще сидела на земле, тупо глядя в пространство. Ноги и руки казались ватными, голова гудела, слева на лбу налилась солидная шишка. Ко всему прочему вся она пахла какой-то жуткой дрянью. В остальном с ней все было в порядке – ну хоть это слава Богу!

Прошло довольно много времени, прежде чем к Тане вернулась способность соображать. Она с трудом поднялась на ноги и огляделась. Вокруг был лес, густой и темный, а она стояла рядом с колеей, проложенной автомобилями прямо в траве. Возможно, сюда на шашлычок выбирались туристы или же кто-то из местных приезжал по грибы. Таня представления не имела, где она находится и куда ей идти, чтобы выбраться к людям.

Да, веселенькое продолжение опасных гастролей! Тане почему-то всегда казалось, что такие страсти происходят исключительно в боевиках и триллерах. В реальной жизни, конечно, такое тоже встречается – в криминальной хронике, например. То, что весь этот ужас случился именно с ней, с Таней, попросту не укладывалось в сознании. Даже происшествие с Курочкиным не напугало ее настолько, чтобы быть начеку. И вот результат – нападение, похищение, да еще и мерзостью какой-то в физиономию плеснули. Интересно, что это было?

Таня огляделась по сторонам, пошарила в ближайших кустах и вскоре отыскала бутылочку, на которую была наклеена белая этикетка с надписью: «HCl». Таня не могла вспомнить, что это такое, но догадаться было нетрудно – что-то устрашающе-химическое. Почему же тогда эта химия не выжгла ей глаза? Может, протухла? Не зря же она так безбожно воняет. Теперь этот отвратительный запах будет преследовать ее до конца дней.

Господи, какой кошмар с ней случился! Просто бред сумасшедшего! И главное, совершенно непонятно, зачем все это было сделано? Ей ничем не угрожали, ничего не потребовали. Может, припугнуть хотели?

Тут Тане снова стало страшно. Лес и тишина показались ей зловещими, готовыми в любую секунду обрушить на нее новые ужасы. Усилием воли девушка заставила себя успокоиться и сделала несколько дыхательных упражнений, высоко поднимая руки вверх, а потом бросая их вниз на выдохе. Теперь она была готова действовать. Во-первых, она завернула найденную бутылочку в лист лопуха, уверенная, что та может пригодиться для поисков злоумышленника. Потом она подумала о том, что позже сюда, возможно, захочет наведаться милиция, чтобы осмотреть место преступления. Тогда надо это место как-то отметить. Тане быстро удалось найти большую суковатую палку, которую она, поднатужившись, воткнула в землю рядом с колеей. А вот сумочки, с которой она отправилась в салон красоты, нигде не было. Таня с тоской подумала, что там у нее все: и паспорт, и мобильный телефон, и кредитная карточка, и медицинская страховка… Впрочем, не время сейчас горевать о сумочке. Главное, что она сама осталась жива и здорова!

Теперь надо было решить, в какую сторону идти. Однако выбор у нее был небольшой – направо или налево. Доверившись интуиции, Таня пошла направо. Туфельки, которые она выбрала, отправляясь наводить красоту, были абсолютно непригодны для прогулок по лесу, поэтому через десять минут Таня уже начала прихрамывать. Однако снять их она не рискнула. Под ногами что угодно может ползать – улитки, червяки или даже змеи. При мысли о змеях мурашки побежали у Тани по спине, и она невольно прибавила шагу.

Ковыляя по лесу, Таня вспоминала про то, как утром позвонила Дворецкому и сказала, что их труппа находится в сложной ситуации и нуждается в его помощи. Валерий сразу же согласился приехать, не потребовав никаких дополнительных объяснений. Вероятно, теперь он уже в Ордынске. А Белинда давно вышла от косметолога и поставила всех на уши, обнаружив, что подруга исчезла. Она, конечно, расскажет Дворецкому все, что знает. Однако что она знает? Только то, какого цвета лаком Таня собиралась покрыть ногти!

И еще Таня думала о Таранове. Даже оказавшись в смертельной опасности, женщина не преминет представить себе упоительную сцену того, как отвергший ее мужчина убивается на ее могилке. Таня конечно же не была настроена столь мрачно, однако и она, с присущим женщинам и детям кровожадным удовольствием, рисовала себе картину страданий Таранова, который после ее похищения ломает руки, рвет на себе волосы и проклинает себя за свое безобразное к ней отношение.

Таня шагала по заросшей колее уже не меньше часа. Солнце начало тихо клевать носом и сползать со своего облачного дивана. Неожиданно впереди показалась прогалина, а еще через некоторое время Таня увидела насыпь и поняла, что колея вывела ее на асфальтовую дорогу. Она так обрадовалась, что несмотря на каблуки, припустилась бежеть. Очутившись на узком шоссе, она приложила ладонь козырьком ко лбу и огляделась. С одной стороны – ничего, только глянцевая шоссейная лента, убегающая вдаль. С другой стороны – крутой поворот. Таня решила пойти именно туда, и не ошиблась. За поворотом лес отступал в сторону, а дорога спускалась к большому дому, окруженному высоченным забором. Возле ворот стоял мужчина в джинсах и рубашке с закатанными рукавами.

Таня, не раздумывая, направилась прямиком к нему. Шла она так быстро, что у нее даже закололо в боку. Мужчина у ворот тоже увидел ее и теперь настороженно ждал, молча разглядывая нежданную гостью.

– Здравствуйте! – крикнула Таня еще издали и широко улыбнулась, показывая, что она здесь с добрыми намерениями. – Вы мне не поможете? Я заблудилась и не знаю, как добраться до города. Можно я от вас позвоню?

– Здравствуйте, – откликнулся мужчина не слишком приветливо. – Позвонить, вы конечно, можете. Только сначала представьтесь, пожалуйста. Как ваша фамилия?

Он был статный, русоволосый и сероглазый. Рубашка натягивалась, обрисовывая гладкую мускулистую грудь. Вопрос же он задал таким официальным тоном, как будто Таня явилась к нему на допрос.

– Прияткина, – нервно ответила девушка. Улыбка сама собой сбежала с ее лица. – Татьяна Викторовна Прияткина. А… вы?

– А я майор Болотов, – все тем же казенным тоном ответил мужчина.

– Почему майор? – глупо спросила Таня, отступая на шаг и окидывая взглядом окрестности в надежде увидеть кого-нибудь более приветливого. Ей неожиданно стало не по себе. Она даже перестала замечать, как гудят ноги и кружится от усталости голова.

– Потому что я майор и есть. Майор милиции. Так что вы здесь делаете, Татьяна Викторовна? – спросил он с каким-то странным сарказмом. – Вы, случайно, не в гости пришли?

– К кому? – удивилась Таня. – Я даже не знаю, кто здесь живет.

– Сейчас уже никто, – ответил Болотов. – А до недавнего времени жил известный писатель Аристарх Заречный. Слышали о таком?

Таня стояла пунцовая и снова прокляла свой предательский румянец, который всегда выдавал ее волнение с головой.

– Меня… Меня похитили, – беспомощно сказала она, и протянула Болотову лопух, в который была завернута бутылка неизвестно из-под чего. – В лицо плеснули вот этой гадостью. И бросили в лесу умирать.

– Ого! – сказал Болотов, выбросив лопух и поднеся бутылку к глазам. – Соляная кислота? Серьезное дело. В лицо плеснули? – Он посмотрел на нее с подозрением. – Если бы этим в лицо плеснули, вы бы, девушка, по лесу, как олень, не бегали.

Он открыл бутылку и издали понюхал.

– Какая же это кислота? Соляная кислота на воздухе дымится. А это тухлая вода, не иначе.

Он поднес бутылку поближе к носу и понюхал еще раз.

– Точно, тухлая вода. Вы утверждаете, что вас похитили, плеснули тухлой водой в лицо и бросили в лесу? На растерзание, так сказать, медведям? Смешно, ей-богу!

На лице Болотова появилось ироническая ухмылка, которая оскорбила Таню до глубины души. Разозлившись на Болотова, она снова обрела почву под ногами.

– Послушайте, вы, майор Пронин! – пошла она в наступление. – Я актриса московского театра «Тема». На меня напали, оглушили и силой посадили в машину. Я прошу, чтобы вы немедленно позвонили моему режиссеру и продюсеру и сообщили о случившемся. А он уже сам примет решение, обращаться в правоохранительные органы или нет.

Болотов посмотрел на нее с недоверием, однако самодовольное выражение с его лица все-таки сползло. Когда он достал из кармана телефон, Таня вздохнула с облегчением.

За несколько месяцев до гастролей

Борис Леонидович Наумкин лежал на стареньком, продавленном диване и предавался мучительным раздумьям: как теперь жить и что дальше делать? Нужно было собраться с мыслями и выработать план действий, но ничего не получалось. После поездки в Питер он чувствовал себя разбитым, поэтому на работу не пошел – сразу взял больничный. К его глубокой тоске и вправду примешивались и головная боль, и сердечные приступы.

Борис Леонидович повернулся на бок и застонал так надрывно, что мог бы разжалобить даже Статую свободы. В кои-то веки Фортуна повернулась к нему лицом, но оказалось, только лишь для того, чтобы показать ему язык. А он-то уж и губы раскатал, уже представлял себя в белых штанах на Лазурном побережье. Ну а кто бы на его месте не раскатал, имея на руках такое сокровище? Ведь мужики с деньгами сегодня охотно вкладывают свои бабки во всякий антиквариат.

Да, нужно было бы все как следует обмозговать, все до конца выяснить, подготовиться. И сразу надо было ехать в Москву или же в Питер, а он… Борис Леонидович снова застонал и грохнул кулаком по стене – кретин! Спешка нужна при ловле блох, а не в торговле произведениями искусства.

С другой стороны, деньги были нужны позарез. За дом надо было расплатиться, да и вообще… А тут еще эта мэрша со свои юбилеем… Короче, все одно к одному. Правду говорят, пришла беда, отворяй ворота. А еще говорят: беда не ходит в одиночку. А еще… В общем, если бы сейчас где-нибудь во Вселенной проводился конкурсе «Мистер Невезуха», Наумкин без труда стал бы его победителем.

И все же сдаваться Борис Леонидович не хотел. «Нет, не все еще потеряно, – твердил он как заклинание. – Многое, но не все. Надо действовать, срочно действовать. Ведь у меня в руках еще много…»

Неожиданно все поплыло у него перед глазами и Наумкину показалось, что он умирает. У него едва хватило сил набрать номер «скорой», и та приехала на удивление быстро. В реанимацию областной больницы Бориса Леонидовича доставили в тяжелом состоянии с диагнозом «инсульт».

* * *

Как же могло случиться, что затюканный жизнью питерский интеллигент, а впоследствии рядовой служащий провинциального музея, внезапно поймал свою синюю птицу и стал обладателем поистине несметного богатства? Все это произошло совершенно случайно, хотя сам Борис Леонидович Наумкин был уверен – это задолжавшая ему злодейка-судьба расплатилась по счетам.

Судьба Наумкина действительно была незавидной.

Имея хорошее искусствоведческое образование, Борис Леонидович долгое время работал старшим научным сотрудником в одном из ленинградских музеев. Жизнь он вел не слишком бурную, но вполне достойную, пока не случились лихие девяностые годы. Испугавшись хаоса, путчей и безработицы, он сдуру сбежал из Питера в провинцию. Местом своей новой дислокации по неведомым ему самому причинам Наумкин выбрал небольшой районный центр Ордынск. Здесь он надеялся укрыться от злых перемен, но надежды его не оправдались. Хандра навалилась сразу и захлестнула его с головой. Нудная, однообразная работа в областном музее искусств, где он слыл за столичного корифея, тоска по друзьям, по суете большого города. Опять же – одиночество. Наумкин пугал местных женщин своим интеллектом, а также неведомым в здешних местах стремлением читать стихи и приносить кофе в постель. При этом раздражал дам отсутствием элементарных навыков работы по дому. Однажды, после ночи любви, на игривый вопрос: «Что бы ты еще хотела, милая?» – Борис Леонидович услышал: «Почини унитаз, а то протекает». После этого он твердо решил покончить с беспорядочным сексом и с головой уйти в науку.

Но и этого у него не получилось – вялая и тягучая провинциальная атмосфера расслабляла, не давая сосредоточиться. И вскоре Наумкин, не обладавший особой силой воли, увяз в ней по уши. Правда, пару раз его одолевали порывы вернуться в Питер, но увы – деньги за проданную столичную квартиру давно уже рассеялись как дым. И тогда Борис Леонидович неожиданно для себя и окружающих вместо науки с головой ушел в пьянство. Пил он так самозабвенно, что дирекция местного музея даже пригрозила увольнением, хотя вообще-то работником он был толковым. Испугавшись, что так и действительно недолго скатиться на самое дно, Наумкин попытался взять себя в руки: стал по утрам делать зарядку, вечерами бегал в парке, на ночь читал классиков и пил кефир. Однако усилий его хватило ровно на неделю, а потом он снова загрустил и впал в депрессию.

Тогда за дело взялся лично директор музея искусств Иван Никодимович Пыреев. До того как возглавить музей, Иван Никодимович более тридцати лет проработал на железной дороге, поэтому точно знал, что лучшее лекарство от депрессии – долгая изнурительная работа, и чем изнурительнее, тем лучше. Будь его воля, Пыреев с удовольствием отправил бы Наумкина разгружать вагоны с углем или картошкой. Но к интеллигенции, как известно, подход нужен особый. Немного подумав, Иван Никодимович решил задействовать в деле перевоспитания Наумкина неиспользованные резервы подчиненного ему музея, и свалил на того всю работу, до которой у других членов малочисленного музейного коллектива месяцами и годами не доходили руки.

Так и получилось, что Наумкину выпала горькая доля разобрать два огромнейших и бестолковых архива. Один из них принадлежал дворянской семье Батуриных, усадьба которых чудом уцелела в огне революций и войн и долгое время являлась местной достопримечательностью. Однако в начале двадцать первого века ее чуть было не погубила неисправная электропроводка, а огонь и усилия пожарных едва не превратили памятник архитектуры в груду развалин. На реставрацию требовалось года три-четыре, поэтому благополучно уцелевший во время пожара архив передали на это время музею. Здесь архив решили систематизировать, но для этого нужны были дополнительные средства. Началась длительная переписка с вышестоящими инстанциями, но в результате специальных денег для научного исследования государство так и не выделило, сказали – баловство.

Другой архив на двух грузовиках доставила в музей вдова известного в прошлом художника. Художник был из местных и завещал большую часть своих гигантских полотен родному городу. Куда поместить все это богатство, было совершенно непонятно – музей размещался в стареньком двухэтажном купеческом особнячке, и многие картины попросту не пролезали в дверные проемы. Если же их все таки удавалось втащить, то каждая из них занимала целую стену. «У нас тут не Лувр! И не Метрополитен, в смысле американского музея!» – кричал разъяренный Иван Никодимович, поражая сотрудников познаниями явно не из области железнодорожного дела. Однако настырная вдова закатывала такие истерики, что даже Пыреев в конце концов сдался. Тогда находчивый директор придумал очень элегантный выход из положения: большую часть полотен под видом передвижной выставки «Наш край» он отправил на вечное поселение в новое здание областной администрации, а остальные использовал как художественно-декоративные перегородки в залах музея.

Но если с художественным наследием, наконец, кое-как разобрались, то что делать с гигантским личным архивом художника, было совершенно непонятно. В нем находились не только многочисленные эскизы, наброски, дневники, но также необъятная переписка художника с женой. По-хорошему, нужно было бы отправить всю эту макулатуру в утиль, но вдова так вопила, требуя издать «бесценные документы эпохи» многотомным собранием, что ни у кого не хватило духу с ней связываться.

Именно эти два архива директор музея и свалил в итоге на плечи Наумкина, преследуя благородные воспитательные цели. Большого энтузиазма такая работа у Бориса Леонидовича не вызывала, но будучи человеком исполнительным, он покорно взялся за дело. Сам он называл это разгребанием завалов, и разгребать он начал, естественно, с архива из усадьбы.

Тогда и началась вся эта история…

* * *

«Милая моя Лиззи! Прошла еще одна неделя лечения моего здесь, на теплых итальянских курортах. Местные врачи советуют много купаться, и я большую часть времени провожу на пляже. Я много гуляю вдоль берега моря и собираю для тебя, моя милая, красивые камешки и раковины. А еще срываю и засушиваю между книжных страниц всякие красивые цветочки и растения для твоего гербария, который тебе велела собирать мадам Реналь. Только вот их названий я не знаю, приходится расспрашивать местных жителей, которые, правда, дают лишь их итальянские имена. Особенно красивые я пытаюсь рисовать в блокноте, делаю наброски карандашом. Обязательно пришлю тебе несколько – посмотришь или вклеишь в свой альбом на память…»

Наумкин снял очки и стал тереть уставшие глаза. Уже две недели, не разгибая спины, он разбирал семейный архив Батуриных. Род Батуриных издавна гнездился в этих местах, исправно поставляя государю гвардейцев и высокопоставленных чиновников, а высшему свету – завидных невест.

У Бориса Леонидовича уже голова шла кругом от бесконечных бумаг с орлами, прошений, дарственных, закладных, личных дневников, детских рисунков, тетрадок с выполненными более ста лет назад уроками, девичьих альбомов, и, естественно, многочисленных писем. Сейчас он заканчивал чтение уже седьмого письма, извлеченного им из наугад взятой пачки писем. Пачка эта лежала в одной из картонных коробок, была аккуратно перевязана красивой красной лентой и украшена замысловатым бантом. Под ленту был втиснут квадратик желтоватой плотной бумаги, на которой крупным детским почерком было написано – «От папеньки».

Наумкин уже выяснил, что письма эти писал Андрей Иванович Батурин своей младшей дочери, десятилетней Елизавете. Судя по количеству писем и их тону, она была его любимицей. Андрей Иванович проходил курс лечения в Италии, видимо, тяготился своей праздной жизнью и очень скучал по дому и дочери.

«Море ему надоело, пляжи утомили, – грустно размышлял Борис Леонидович, наливая воду в чайник, чтобы приготовить себе шестую за этот день чашку кофе. – Мне бы его возможности, так я бы год в этой Италии ракушки и тычинки с пестиками собирал».

Откровенно говоря, читать эти письма Наумкина было даже интересно. Его чисто по-человечески тронули нежные отцовские чувства Батурина, а судя по тому, как любовно дочка хранила его письма, она отвечала отцу взаимностью.

Борис Леонидович планировал еще сегодня закончить с этой перепиской, так как на завтра у него была приготовлена пачка каких-то банковских счетов, векселей и прочей бухгалтерии. Отодвинув чашку, он вздохнул и вытащил из конверта очередное послание.

«Моя дорогая Лизанька! Очень по тебе соскучился, но мне еще придется здесь пожить, чтобы окончательно выздороветь. Однако надеюсь, что к Рождеству все-таки вернусь домой. Хочу рассказать тебе одну занятную историю, которая произошла со мной несколько дней назад. На окраине городка есть маленькая лавочка, где я иногда покупаю всякие мелочи. Хозяин ее – маленький, морщинистый старичок с большим носом, который всегда ходит в смешной зеленой шляпе с огромными полями. Очень похож на Карлика Носа из сказки твоего любимого Гауффа. Иногда он проходит мимо, когда я рисую, останавливается и смотрит. Однажды он спросил меня, не художник ли я, и почему я рисую только растения, а не людей, животных, или море. Ты ведь знаешь, моя девочка, что итальянский мой не настолько хорош, чтобы изъясняться свободно. Но я постарался объяснить ему, зачем я это делаю. Рассказал про тебя, про то, как ты собираешь разные цветочки для гербария, а я хочу тебе помочь и привезти из Италии такие растения, которых не найти у нас в России. Показал ему несколько собранных в этот день цветков. Сказал, что если не могу засушить для тебя растение, то делаю его рисунок, который также можно поместить в альбом. Он слушал меня внимательно, качал головой, цокал языком, всплескивал руками. Потом спросил, нет ли у меня твоего портрета, и я показал ему карточку, которая у меня всегда с собой. Старичок посмотрел и вдруг заплакал. Я спросил у него, что случилось, и он рассказал мне, что у него была внучка, дочь его сына-рыбака. Однажды она с отцом отправилась в море, но началась гроза, поднялся сильный ветер, лодка перевернулась и девочка утонула. Старик плакал, а я не знал, как утешить его. Потом он быстро попрощался со мной и ушел. Но на следующий день он снова подошел ко мне и, протянув какой-то сверток, сказал – это для вашей дочери, пусть украшает свой альбом и будет счастлива. Когда я развернул его, то увидел, что это несколько небольших, меньше ладони, листков плотной желтоватой бумаги, на каждом из которых был рисунок. Я потом подсчитал, всего рисунков было шесть. Это дивные, удивительной красоты цветы, изображенные чьей-то искусной рукой. Я спросил старика, что это за рисунки, и он сказал, что они хранились в их семье очень давно. Один из предков был то ли в услужении, то ли в подмастерьях у придворного художника. Возможно, именно тот самый художник и нарисовал эти цветы, но кто это был, теперь уже никто не знает.

Я поблагодарил старичка и сказал, что ты очень обрадуешься такому подарку.

Теперь я буду тебе в каждом письме посылать по одному рисунку. В этом письме – первый».

Закончив чтение, Борис Леонидович задумался. Письма по-настоящему его увлекли. «Надо же, – усмехнулся он про себя. – Прямо рассказ целый, что-то в духе Бунина или Куприна. Интересно, что же там за цветочки подарил мадемуазель Батуриной этот старичок-боровичок с итальянского побережья?» Он заглянул в конверт, но никакого рисунка там не оказалось. Потряс конверт над столом – ничего оттуда не выпало. «Да Бог с ними, – подумал Наумкин. – В других письмах, наверное, найдутся». Однако, дочитав все письма до конца, ни одного рисунка он так и не обнаружил. Хотя Батурин-старший действительно пересылал их дочери, по одному каждом в письме. Об этом говорили приписки, которыми он завершал свои послания:

«Шлю тебе, душа моя, еще один чудесный рисунок…» и так далее.

«Наверное, девочка вклеивала их в тот самый альбом», – догадался Наумкин. – Ладно, если попадется потом где-то в архивных залежах, посмотрю».

Однако трогательная итальянская история не выходила у Наумкина из головы. Даже по дороге домой он не переставал думать о ней, вспоминая отдельные фразы из прочитанных писем. Ему почему-то казалось, что самое интересное, нечто важное ускользнуло от него. Но вот что именно, понять не мог.

«Все, – решительно сказал сам себе Наумкин, – хватит! Надо отключиться, отдохнуть, а то завтра вообще не смогу работать». Придя домой, он вытащил из холодильника коньяк, налил себе немного, выпил и, мгновенно почувствовав освобождение от всяких посторонних мыслей, рухнул на диван – спать.

Борис Леонидович внезапно проснулся среди ночи и сразу же понял, что именно в семейной переписке Батуриных не давало ему покоя. Не могло ли так случиться, что рисунки, которые папенька посылал любимой дочери, принадлежали кисти одного из старых итальянских мастеров? А что, это очень даже возможно! И вряд ли это подделка – зачем бы тогда их хранили столько лет? Борис Леонидович встал и нервно забегал по комнате. Он почувствовал себя кладоискателем, лопата которого вдруг уперлась в крышку сундука с сокровищами. Если интуиция его не обманывает, то где-то совсем рядом находятся большие деньги. Очень большие! И знает о них только он один! Такой шанс выпадает раз в жизни, и не воспользоваться им было бы безумием, непростительной глупостью.

Впрочем… Тут Борис Леонидович с тревогой подумал о том, что намного раньше такая же догадка могла осенить какого-нибудь ушлого смотрители усадьбы. Возможно, рисунки давно уже украли. А то и просто выбросили за ненадобностью. Но Наумкину страстно хотелось надеяться на лучшее.

* * *

Еле дождавшись утра, Борис Леонидович помчался в музей. Повесив на дверь дико раздражавшую директора табличку «Не беспокоить», он принялся тщательно исследовать ящики, коробки, стопки книг, связки документов. Однако теперь цель его поисков была совершенно конкретна – детский альбом, гербарий! Ему казалось, что он на правильном пути, что это его ноу-хау. Если где и могли сохраниться старинные рисунки, не привлекая чужого внимания, то лишь в невинном детском альбоме с засушенными травками и цветочками. Вот только жив ли сам альбом? Не факт, что этот дурацкий гербарий вообще сохранился. Вдруг Лизанька в гимназию его отнесла. Или отдала своей гувернантке, или воспитательнице, мадам, как бишь ее… Тем не менее отказываться от своей затеи Борис Леонидович не собирался.

Первый день поисков успеха не принес, но Наумкин не отчаивался – архив был огромен, и работы тут хватило бы на пару недель, не меньше. Уже на следующее утро в одной из небрежно завязанных пачек он обнаружил два альбомных листа с приклеенными к ним высохшими стебельками. На полях уже знакомым Наумкину детским почерком были сделаны подписи – названия растений на русском языке и латыни. Борис Леонидович возликовал – все сходилось. Это несомненно были листы из альбома Лизаньки, а значит, и гербарий должен быть где-то тут.

Охотничий азарт гнал Наумкина вперед, и он с удвоенной энергией продолжил свои поиски. Однако следующие несколько дней принесли сплошные разочарования. Отставляя в сторону очередную исследованную коробку, Борис Леонидович чувствовал себя Остапом Бендером, который раскурочивает последний стул и находит в нем лишь соломенную труху. Надежда таяла на глазах, Борис Леонидович пребывал в миноре. И вот уже в дальнем углу осталась всего пара сиротливых коробок, большой ящик, да несколько стопок книг – остатки батуринской библиотеки.

Нервы Наумкина были натянуты до предала. Он заметил, что когда заваривает чай, у него трясутся руки, чего ни разу не случалось с тех пор, как он бросил пить.

И все же судьба решила еще раз улыбнуться отчаявшемуся Наумкину. Раскрыв последний ящик, он каким-то шестым чувством понял, что альбом именно там. А потом он увидел его в плотно спрессованной куче бумаг.

Старый, красивый альбом, в толстом бархатном переплете. Переплет еще хранил свою величественность, хотя местами был изрядно потерт. Борис Леонидович, руки которого не просто тряслись, а ходили ходуном, осторожно вынул драгоценную находку и перенес на стол.

Минут двадцать он сидел, не шевелясь и сверля альбом взглядом, словно опасался, что тот вдруг исчезнет. «Я боюсь его открывать. Если там ничего не окажется, это будет конец – такого разочарования я не переживу», – подумал Наумкин. Потом достал носовой платок и вытер вспотевшие ладони. Наконец он решился раскрыть альбом.

Аккуратно перелистывая один за другим очень плотные, почти картонной толщины листы, Борис Леонидович едва ли не носом пропахивал каждый их сантиметр. Перед глазами мелькали частью осыпавшиеся, частью – весьма прилично сохранившиеся листочки и цветочки, под которыми фиолетовыми чернилами был сделаны пояснительные надписи. Иногда попадались и рисунки, но явно детские. Левая часть альбома становилась толще и толще, правая же быстро таяла. Вместе с ней таяли надежды Бориса Леонидовича. Страниц справа оставалось совсем мало – четыре-пять, не более. Неужели ничего?.. Не может быть! Но вдруг…

Перевернув очередной лист, он увидел старательно выведенные крупные красные буквы – Италия. И тут у Бориса Леонидовича перехватило дыхание – на развороте красовались четыре небольших, меньше почтовой открытки, вертикальных рисунка, по два на каждом листе. То, что это именно те самые рисунки, Наумкин не сомневался. Не надо было быть искусствоведом, чтобы стразу понять – это маленькие шедевры, созданные большим художником. На следующем развороте было еще две картинки. А дальше и до конца шли только чистые страницы.

Борис Леонидович машинально закрыл альбом, потом медленно и осторожно открыл снова – происшедшее необходимо было осмыслить. Итак, что мы имеем? Обнаружено шесть замечательных рисунков. Предположительно – старого итальянского мастера. Скорее всего, кого-то из художников второго ряда, а то и вовсе неизвестного живописца. Но в любом случае за них можно будет получить хорошие деньги. Главное – с умом продать.

Наумкин прекрасно осознавал, насколько осторожным ему надо быть – один неверный шаг или неправильный разговор может привести к полному краху всех его надежд.

Начать необходимо с разработки плана первоочередных действий.

Немного поразмыслив, Борис Леонидович наметил следующее. Первое – выяснить, числятся ли рисунки в инвентарных ведомостях или другой подотчетной документации основных фондов и запасников музея-усадьбы. Второе – в любом случае унести рисунки домой, так как если они даже и значатся в каких-то официальных бумагах, то всегда можно сказать, что в наличии их почему-то не оказалось. А что, вполне могли где-нибудь потеряться или еще что. И третье – постараться выяснить, кто же все-таки автор рисунков. Сам он решил повнимательнее рассмотреть их уже дома, в спокойной обстановке. Не исключено, что работы подписаны, хотя с первого взгляда он никаких подписей с лицевой стороны не заметил. Впрочем, подпись могла быть и на обороте. К счастью, рисунки были не приклеены полностью, а прикреплены к листам цветными бумажными уголками. «Молодец, девочка, – мысленно одобрил аккуратность Лизаньки Борис Леонидович. – Облегчила мне жизнь».

Пункт третий представлялся Наумкину наиболее проблематичным. Не понесешь же свою находку официально к экспертам. Да и неофициально тоже – стуканут ведь, а то и бандитов наведут. Борис Леонидович отхлебнул остывший чай и задумался. Странно, что никто до сих пор не обнаружил такую красоту! Хотя, с другой стороны, не так уж и странно. Как выяснил Наумкин ранее, Батурин-отец скоропостижно скончался по дороге из Италии домой. Дочь же была еще маленькая, для нее рисунки, присланные папенькой, – лишь красивые картинки, наподобие открыток. Потом девочка выросла и забыла про них. Ну, а кому из взрослых придет в голову копаться в старом альбоме с коллекцией сушеных растений? Так, сохранили на память, ведь к семейным архивам в те времена относились бережно, о потомках заботились. А потомкам в лице малооплачиваемых музейщиков копаться в этих залежах, видимо, просто не захотелось.

Итак, впереди была нелегкая работа по безопасному изъятию и продаже ценных рисунков. Но трудности Наумкина не пугали – он был полон энергии и очень сильно хотел денег.

* * *

Тем не менее осуществить свои грандиозные планы Наумкину удалось не сразу – жизнь внесла в них свои, весьма суровые коррективы. Первые два пункта Борис Леонидович выполнил прямо на следующий день и с легкостью. Как он и предполагал, рисунки нигде не числились, волшебным образом просочившись сквозь довольно строгое учетное сито. Правда, в одной из описей значилось «№ 1053, Гербарий Л. Батуриной, альбом розовый». Но, к радости Наумкина, в соседней графе «Отметки» зеленой шариковой ручкой сделана запись: «Уничтожен по акту 31/12 от 24.06.1963 г. как не представляющий художественной и научной ценности» и стояла чья-то корявая подпись. То есть официально альбом перестал существовать более сорока лет назад. Но списать – списали, а уничтожить поленились либо забыли. Слава советской халатности и разгильдяйству! Ведь вместе с гербарием навсегда пропали бы и рисунки.

Именно поэтому Борис Леонидович с превеликими осторожностями унес домой весь альбом – уничтожен так уничтожен, зачем же следы оставлять. Не дай Бог, неожиданно всплывет какая-нибудь опасная информация – так вот, извольте, официальная запись есть. Не придерешься.

В тот вечер Наумкин просто сидел и любовался своей добычей. Рисунки в самом деле были чудесны – подобного исполнения ему в жизни видеть не приходилось, хотя Борис Леонидович всегда считался ценителем и неплохим знатоком живописи. Неизвестный художник виртуозно владел техникой, позволявшей предметам на бумаге выглядеть практически живыми. Тут выяснилась еще одна интересная подробность, о которой в письмах Батурина не было ни слова. Рисунки были парными, то есть каждый из цветков, которых оказалось три, был нарисован вторично, в зеркальном отражении. Причем настолько точно, как будто это отражение было естественным.

Только вот, к величайшему огорчению Наумкина, ни на лицевой стороне, ни на обороте не было подписи художника или хотя бы его инициалов. Ничего, что могло бы поведать, кто же был автором этих маленьких шедевров.

Итак, выяснить имя художника, если это вообще возможно, было теперь самым главным. После этого можно начинать поиски покупателя.

* * *

А через два дня после обнаружения заветных рисунков случилось нечто невероятное. На город обрушилась жесточайшая гроза. Казалось, Господь не на шутку прогневался за что-то на жителей Ордынска, и теперь метал в них такие громы и молнии, каких в здешних местах не помнили даже старожилы. Ураганный ветер валил деревья и поднимал в воздух парковые скамейки. Когда вечером Наумкин вернулся из музея, он с ужасом обнаружил на месте своего дома груду развалин. Хлипкая хибара не выдержала натиска стихии и рухнула, словно карточный домик, погребя под своими обломками все нехитрые атрибуты холостяцкой жизни Бориса Леонидовича. Этот домик он купил сразу же после бегства из Питера на деньги, вырученные от продажи городской квартиры. Домик стоял на самой окраине Ордынска, в глухом, пустынном, малонаселенном переулке, застроенном такими же деревенскими домами, отстоящими друг от друга на весьма приличное расстояние. Местный стройкомплекс еще не дотянул сюда свои хищные лапы, ограничиваясь пока центральными районами, и Наумкину очень понравилась здешняя тишина, нарушаемая разве что петушиными криками, и почти патриархальная идиллия. До работы при этом, в сущности, было недалеко – минут тридцать—сорок автобусом, полупустом в любое время суток. Последние несколько лет ходили упорные слухи, что на этом месте будут строить новый микрорайон и огромный деловой центр. В ожидании перемен местные жители хотя и продолжали здесь существовать, но как бы по инерции. Во всяком случае, ремонтировать дома и чинить заборы перестали – вдруг завтра переезжать надо будет? Примерно так же рассуждал и Борис Леонидович…

Теперь же, стоя на развалинах своего бывшего жилища, он сто раз перекрестился в душе, благодаря Бога за то, что тот надоумил его носить бесценные рисунки с собой. Пользуясь их малым размером, Наумкин сложил картинки в плотный конверт и засунул во внутренний карман пиджака. Здесь же хранилось и письмо Батурина дочери, в котором тот поведал историю появления рисунков.

Следующие несколько недель Борис Леонидович занимался поисками нового жилья и организацией своего нового быта, так как остался не только без крыши над головой, но и без многих необходимых вещей. Денег у Наумкина не было уже давно, накоплений, которые можно было использовать для покупки нового дома – тем более. Жилище свое он, естественно, никогда не страховал, так что теперь приходилось рассчитывать лишь на гуманность городских властей. Но те не слишком торопились прийти на помощь, объясняя это тем, что пострадавших от урагана много, и средств в городской казне на всех не хватает. Музей выделил своему ценному работнику немного денег на первое время, но это и все. В общем, помыкавшись между койкой в рабочем общежитии и раскладушками в домах сердобольных сослуживцев, Наумкин поначалу совсем отчаялся. Однако вскоре он снова вспомнил про свою драгоценную находку и сразу же сообразил, что выход у него все же есть, и весьма неплохой. Рисунки! Ведь это живые деньги. Надо только с умом распорядиться таким замечательным ресурсом.

Неплохой домик на окраине города вполне можно было купить за десять—пятнадцать тысяч долларов. За такие, а, если повезет, и гораздо большие деньги вполне можно попробовать сбыть хотя бы одну пару рисунков. Хотя он пока и не знал подлинной их стоимости, но старый итальянский мастер – это в любом случае серьезно. Вокруг полно не слишком щепетильных, но состоятельных любителей, которые легко могут заинтересоваться сделкой. В доказательство подлинности он может предоставить письма. Бумага, конверты – такое сложно подделать. В конце концов, подумал Наумкин, приобретение ценностей с рук всегда сопряжено с риском. Зато, в случае удачи, покупатель не останется в накладе. Где, скажите, на каком аукционе, в каком салоне они смогут с ходу и недорого купить старых итальянцев? А захотят экспертизу – Бога ради, только уже без него.

Оставался вопрос – кому предложить? Кто может стать первым покупателем отрытого Наумкиным сокровища? Кроме платежеспособности это должен быть человек, который умеет хранить секреты, который не побежит тут же хвастаться приобретением. И уж тем более – не откроет имени продавца. Немного пораскинув мозгами, Борис Леонидович решил, что такого человека он знает.

Дело в том, за годы, проведенные в Ордынске, Наумкин стал своего рода экспертом местного рынка художественных ценностей, чему немало поспособствовали его питерское «происхождение» и служба в музее.

Иногда его приглашали в оценочные комиссии, иногда – для несложной экспертизы. Не один раз он выступал посредником в небольших сделках, но чаще всего – помогал местной элите в формировании их личных коллекций. Нельзя сказать, что Борис Леонидович был таким уж крупным специалистом, но на безрыбье, как известно, и рак рыба. Так что на захолустном местном фоне Наумкин выглядел изрядной величиной.

По большей части подобная деятельность значительных дивидендов Наумкину не приносила, поскольку деловая жилка отсутствовала у него напрочь. Зато он был человеком эрудированным, начитанным и действительно неплохо знал свое дело. Поэтому так называемая неформальная деятельность по большей части доставляла ему исключительно эстетическое удовольствие, да и просто скрашивала его унылое провинциальное существование.

Иногда ему удавалось отговорить какого-нибудь старичка или старушку безвозмездно сдать в музей семейную реликвию – старинный фарфор, икону, столовое серебро, царские ордена, дуэльные пистолеты. Он направлял наивных к нужным людям, которые, как он знал, очень интересовались подобными вещами и сами просили Наумкина о содействии. Как правило, все оставались довольны – старики тем, что нежданно получили хорошие деньги, клиенты – что приобрели очередной экспонат для своего домашнего собрания ценностей. В музее, по счастью, о таких проделках не догадывались.

Обычно Борис Леонидович за подобные услуги денег не просил, но покупатели, если были довольны сделкой, сами платили ему, сколько считали нужным. В общем, это была его теневая, несколько сомнительная, зато почти альтруистическая деятельность. С точки зрения крупных игроков антикварного рынка это, наверное, выглядело полной глупостью. Но Наумкин по этому поводу сильно не горевал – всю жизнь порядочность боролась в нем с корыстолюбием и чаще побеждала.

Однако в случае с рисунками все оказалось иначе. Искушение было уж слишком велико, да и прозябать в бедности, честно говоря, надоело. Вон, кругом воруют, и ничего. А он взял даже не чужое – вообще бесхозное, и даже, формально, не существующее, уничтоженное.

Короче, Борис Леонидович решил действовать и набрал хорошо знакомый ему номер.

– Аристарх Юрьевич? День добрый, это Наумкин. Есть повод встретиться. Дело срочное, поэтому, если можно – сегодня вечером. Спасибо, буду в восемь. До встречи.

* * *

Легкость, с которой местный писатель Аристарх Заречный заплатил ему двадцать тысяч, поразила Наумкина. Тот мгновенно и без всяких колебаний проглотил сомнительную историю про неизвестную старушку, которая якобы несколько лет назад принесла Борису Леонидовичу эти рисунки. Казалось, Заречному вообще неинтересно было знать их происхождение. По тому, как у него сразу же загорелись глаза, Наумкин понял, что рисунки произвели на писателя неизгладимое впечатление.

Наумкин попытался было объяснить, почему он решился продать такую прелесть, но Заречный слушал его невнимательно.

– Слыхал, слыхал про твое горе, – равнодушно бросил он, жадно разглядывая рисунки. – И ты думаешь, это старые итальянские мастера?

– Почти уверен. Да еще и письмо это.

– Кстати, оставь-ка письмо мне, – живо откликнулся писатель.

– Не могу. Ксерокс – сделаю.

– Кому он нужен, твой ксерокс. А письмо – хоть какое-то подтверждение. Или у тебя еще рисунки есть?

И Заречный с подозрением уставился на Бориса Леонидовича.

«Вот змей догадливый, на ходу подметки рвет», – испугался Наумкин. Продавать ему другие рисунки в планы Бориса Леонидовича никак не входило.

– Нет, никак не могу. Рисунки можно потом аккуратно атрибутировать, если захочешь. Только смотри – что за старушка, откуда у нее эти картинки, я не знаю, так что…

– Не учи, не маленький. Я живопись, графику, иконы уже сто лет коллекционирую – ученый. Ладно, сколько ты хочешь?

«Ну, писатель, дает. Как глаз загорелся, когда я рисунки показал! Видимо, тоже увидел в них нечто такое, особенное», – думал Борис Леонидович, возвращаясь от Заречного. Он был отягощен двумя банковскими пачками новеньких, чудесно пахнущих долларов, и нелегкими мыслями о срочной покупке собственного жилья.

Через неделю Наумкин справлял новоселье – недорогой маленький деревянный домик, только уже на другой окраине города, почти точная копия его прежнего жилища, едва вместил всех гостей, среди который преобладали сотрудники родного музея.

Разошлись далеко за полночь. Но едва Наумкин прилег, как услышал звонок.

Подумав, что вернулся кто-то из гостей, открыл дверь. Однако на пороге стояли два здоровенных молодца в костюмах и белых рубашках без галстуков.

У самой калитки, под фонарем, создавая прибывшим достойный фон, сверкал внушительных размеров джип.

Если бы Наумкин сразу же не узнал одного из незваных гостей, у него наверняка от страха случился бы инфаркт.

– Здравствуйте, Борис Леонидович! – пробасил знакомый молодой человек. – Извините, что поздно, но дело срочное. Да, с новосельем вас!

– Спасибо, – промямлил Наумкин, пока не понимая, по какому срочному делу он мог понадобиться одному из советников мэра города Перегудова.

Перегудов был ближайшим к Ордынску крупным городом. Там располагался известный на всю страну монастырь, четыре старинные церкви и еще несколько исторических памятников, находившихся, по странному капризу чиновников, под юрисдикцией ордынского музея. Поэтому в Перегудове Наумкин бывал довольно часто, решая там не только проблемы чистого искусства, но и вполне конкретные бюрократические вопросы. В частности – кто должен выделить деньги на срочный ремонт и реставрацию разрушающихся памятников, или – где найти подходящее помещение для размещения ежегодной передвижной выставки «Художники нашего края».

По этой причине он был знаком с мэром Перегудова, симпатичной и очень деятельной женщиной Валентиной Васильевной Романчиковой. Оттуда же он знал и ее советника, стоявшего сейчас на пороге.

– Вас ведь, кажется, Сергей зовут? – уточнил Борис Леонидович.

– Ага. Так нам можно войти?

– Проходите, конечно. Вот сюда, присаживайтесь.

Они гуськом вошли в комнату, хранившую следы недавнего веселья, и уселись у неприбранного стола.

– Это Паша, – спохватившись, представил Сергей своего молчаливого спутника. Тот лишь слегка кивнул головой.

– Пить будете? – спросил хозяин. – В смысле чай, или еще что…

– Да нет, ничего не надо, – ответил за двоих советник мэра. – У нас дело очень срочное. И страшно важное. В общем, у Валентины Васильевны послезавтра день рождения. К тому же юбилей. И все это прямо накануне выборов. Вы же знаете – она на следующий срок идет. Вот мы и хотели ей что-то особенное подарить…

Наумкин наконец сообразил, что ночные гости прибыли, скорее всего, с просьбой подсобить с чем-то антикварным. Или – оценить уже купленный подарок. С точки зрения его пригодности для вручения столь статусной даме.

– Да, да, и что? – поторопил Борис Леонидович, которому страшно хотелось спать.

– Деньги у нас есть, – закончил нехитрую мысль Сергей и замолчал.

Поняв, что нужно придавать разговору конструктивный характер, Наумкин решительно поинтересовался:

– От меня что нужно? Найти подарок? Или оценить то, что уже есть?

– Ничего оценивать не надо, – рубанул рукой воздух Сергей. – У нас другое на уме.

– Ну, и что же это такое? – насторожился Борис Леонидович.

– Позавчера Валентина Васильевна приезжала поздравлять нашего знаменитого писателя Аристарха Заречного с вручением ему какой-то там премии, – начал объяснять Сергей, и у Наумкина внутри все противно похолодело. Услышав имя Заречного, он весь подобрался в предчувствии неприятностей и не ошибся.

Все оказалось очень просто. Романчикова приехала с поздравлениями к Аристарху Заречному. После чая писатель повел свою гостью осматривать оранжерею, а потом стал хвастаться своими коллекциями книг и икон. Валентина Васильевна высказалась в том смысле, что у нее тоже есть неплохая коллекция, но только она собирает исключительно рисунки. Карандашом, тушью, всякие акварели. Писатель встрепенулся и тут же притащил откуда-то огромный альбом. В альбоме было много разных картинок, но Заречный сразу же открыл страницу, на которой красовались два невиданной красоты рисунка с изображением цветов. Романчикова была в полном восторге и тут же попросила Заречного продать ей их в коллекцию. За любую цену. Писатель категорически отказался, оправдываясь тем, что купил их совсем недавно и сам еще не успел как следует насладиться своим приобретением. Романчикова невероятно расстроилась, и тогда в дело вступили ее помощники. Они взяли писателя в оборот, и тот, немало перетрусив, намекнул, что стоит обратиться к Наумкину – у того, вполне возможно, есть как раз то, что им надо.

«Вот же сволочь! – разозлился Борис Леонидович. – Наводчик! Да, зря я понадеялся на его порядочность. Такого маху дал! И что же мне теперь делать?»

Наумкин попробовал было отнекиваться, но, поймав тяжелый и неприветливый взгляд молчаливого Паши, сдался. Он сразу же понял, что шуток эти ребята не понимают, а посему лучше с ними и не связываться.

– Вы, пожалуйста, нас поймите, – попытался немного сгладить ситуацию Сергей. – Такой случай удачный. Вы бы нас очень выручили. И деньги мы вам хорошие предлагаем. Это же, как я понял, парный рисунок? То есть всего два рисунка? Значит, за все получите пятьдесят тысяч. И к тому же полную защиту любых ваших интересов в случае возникновения конфликтных ситуаций. Пожизненно. Паша, я все правильно сказал?

Паша утвердительно кивнул головой, встал и направился к двери.

– Куда это он? – насторожился Наумкин.

– В машину пошел, за деньгами. Эти ребята – люди слова. Сказали заплатят – значит все. И деньги при себе.

– А если бы я отказался? – на всякий случай спросил Борис Леонидович.

– Это было бы ошибкой, – коротко бросил Сергей.

Недолгую сделку Паша завершил столь мощным рукопожатием, что едва не раздавил Наумкину пальцы.

– Ты не обижайся, нужное дело сделали. Надеюсь, картинки стоят таких денег.

До утра Борис Леонидович пил успокоительное, проклиная Аристарха Заречного, город Перегудов и всю его администрацию.

* * *

Борис Леонидович страшно переживал потерю второй пары рисунков. Если первая сделка была добровольной, потому что позволила ему решить проблему с жильем, то второй случай был чистой воды вымогательством, и это сводило Бориса Леонидовича с ума. Теперь он беспрестанно задавался одним и тем же вопросом: что же именно он продал Заречному, а после и этим отмороженным советникам и поклонникам мэра? Старые итальянцы… А вдруг это кто-то из знаменитых мастеров? Какой-нибудь неизвестный шедевр?

Проведя несколько дней в метаниях, Наумкин решил, наконец, остановиться и спокойно проанализировать сложившуюся ситуацию. Последние события отняли у него слишком много сил и нервов. Он чувствовал себя разбитым и опустошенным. Теперь надо было восстановиться, а заодно решить, что делать дальше. Все-таки два рисунка у него пока что остались.

Единственной и главной задачей по-прежнему оставалось установление их автора. Интуиция подсказывала – надо искать, причем искать быстро. Пока еще не поздно, пока два маленьких шедевра еще принадлежат ему.

И Наумкин переквалифицировался в сыщика-любителя. Начал он с того, что проштудировал всю доступную ему справочную литературу по живописи. Однако ресурсы библиотек города и местных частных собраний быстро иссякли. Тогда он решил взять внеочередной отпуск и поехать в Питер, а потом, если потребуется, в Москву – искать следы рисунков в специализированных книгохранилищах и архивах. Еще он надеялся по возможности получить консультацию у кого-нибудь из крупных столичных специалистов. Со всеми, разумеется, необходимыми предосторожностями. Для этого Наумкин заранее запасся фотографиями, которые собственноручно сделал с рисунков, запечатлев также крупным планом и отдельные их фрагменты.

Иван Никодимович Пыреев, директор музея, очень не хотел отпускать ценного сотрудника в самый разгар туристического сезона – водить экскурсии и без того особо было некому. Но Наумкин проявил в этом деле непоколебимую твердость, сославшись на то, что со здоровьем в последнее время совсем плохо и что необходимо срочное обследование в одной из столичных клиник. Пыреев сдался, и Борис Леонидович тут же отбыл в северную столицу.

В Питере Наумкин задержался на неделю, к концу которой совершенно обалдел от гигантского объема дополнительных знаний, приобретенных им в бесчисленных городских библиотеках и музеях. К несчастью, вся полученная им информация оказалась совершенно бесполезной и ни на шаг не приблизила его к разгадке тайны рисунков.

Тогда Наумкин двинулся в Москву. Но и здесь поиски вскоре зашли в тупик. Борис Леонидович проштудировал, кажется, почти всю существующую в стране литературу о западноевропейском рисунке 14–18 веков, или, во всяком случае, большую ее часть. Горизонты его искусствоведческих познаний расширились чрезвычайно. Сейчас он мог бы свободно читать студентам лекции об истории рисунка, развитии графических приемов, разнообразии и выразительных возможностях различных техник рисунка, о приверженности отдельных эпох и периодов к определенным технологическим рецептам.

Теперь он мог квалифицированно порассуждать об особенностях развития рисунка в разные периоды итальянского Возрождения, в частности, почему во второй половине кватроченто их заметно меньше, чем в начале чинквеченто. Мог профессионально посетовать на то, что слишком мало работ сохранилось от первой половины кватроченто и треченто и много интересного рассказать о венецианской школе и флорентийском маньеризме, о графическом наследии великих Микеланджело и Рафаэля. О чудесных рисунках менее известных неискушенной публике мастеров, таких как Пизанелло, Андреа дель Сарто, Франческо Граначчи…

Но при всем при этом Наумкин не мог самого главного – назвать фамилию автора рисунков, которые он нашел в старинном архиве, присвоил и собирался продать. А продавать такой товар, не зная имени художника, безумно рискованно. Вдруг это настоящий шедевр, работа кого-нибудь из знаменитых? Прозеваешь такой важный момент, продешевишь и будешь потом всю жизнь волосы на себе рвать.

Ах, если бы он нашел упоминание об этих итальянских цветочках в чьей-нибудь монографии! Если бы наткнулся на репродукцию или хотя бы их описание в каком-нибудь каталоге или альбоме, да где угодно! Но нет, трехнедельный отпуск Бориса Леонидовича подходил к концу, а ни одной, даже самой маленькой зацепки у него по-прежнему не было.

Наверное, экспертиза могла бы решить все вопросы, однако и здесь было множество подводных камней. После случая с Заречным Борис Леонидович старался быть очень осторожным, поэтому боялся обращаться по такому деликатному вопросу к незнакомым людям. А среди его знакомых, к нынешнему моменту, к сожалению, немногочисленных, нужных специалистов не было. Несколько раз Наумкин все же пытался получить консультацию у разных научных работников, однако все его хитро построенные расспросы обязательно заканчивались просьбой показать всю работу или хотя бы ее фрагмент, пусть даже и в виде фотокопии. И хотя снимки у Наумкина были, показать их специалистам он так и не отважился.

Так или иначе, но отпуск заканчивался, а дело не сдвинулось с мертвой точки. До возвращения домой оставалось всего три дня.

* * *

– Борис, ты ли это? – неуверенно окликнул Наумкина какой-то длинный и тощий мужчина в шляпе. Глубокий низкий голос показался Борису Леонидовичу знакомым, да и сам мужик смутно напоминал кого-то, но кого именно, Наумкин никак не мог вспомнить.

Дело происходило на платформе станции метро «Алексеевская», откуда Наумкин начинал свои ежедневные рабочие поездки по музеям и библиотекам. Встретить посреди Москвы знакомого практически невероятно, поэтому Борис Леонидович решил, что мужчина в шляпе попросту обознался. Вежливо улыбнувшись, Наумкин отправился было дальше, но тощий крепко схватил его за рукав.

– Боря! – уже твердо воскликнул он. – Это же я, Виктор Селиванов! Витька!

И тут, наконец, Борис Леонидович сообразил, кто перед ним.

Последний раз они виделись лет двадцать тому назад на встрече однокурсников. Подумать только – пять веселых студенческих лет в Ленинградском университете, а потом еще восемь – в одном научном отделе музея. Они тогда были приятелями – сколько выпито вместе, сколько пережито всяких приключений. Затем жизнь раскидала их, Селиванов женился и переехал в столицу, Наумкин остался в Питере, а потом и вовсе перебрался в провинцию.

И вот – такая нежданная встреча. Мужчины неловко обнялись, стали, как водится, хлопать друг друга по плечам и возбужденно говорить, перебивая друг друга и радостно улыбаясь. Затем, выбравшись из сутолоки метро, уселись в ближайшем кафе и принялись с энтузиазмом заполнять образовавшийся в их отношениях вакуум. Каждому из них хотелось узнать о приятеле как можно больше, рассказать о своем житье-бытье, а заодно предаться сентиментальным воспоминаниям. Так они просидели до позднего вечера, беседуя обо всем на свете, заодно вспоминая общих друзей и былые подвиги.

Расстались они уже за полночь. Ехать в такое позднее время в гости Наумкин отказался, однако приятели обменялись адресами-телефонами и договорились непременно встретиться еще раз до отъезда Бориса Леонидовича домой.

Хотя целый день поисков был вычеркнут из очень плотного рабочего графика, Борис Леонидович возвратился в свой номер в прекрасном настроении. Дело было не только в том, что он встретил давнего друга, и уж тем более не в количестве выпитого ими спиртного. Просто Селиванов, сам того не ведая, подарил Борису Леонидовичу замечательную информацию. Теперь у Наумкина появился шанс – крохотный, призрачный, но шанс получить необходимую консультацию, причем бесплатно и практически безопасно. Это было настоящим чудом, наградой за его долготерпение. Борис Леонидович возбужденно побегал вдоль своего гостиничного ложа, чуть фальшиво напевая «кто весел, то смеется, кто хочет, тот добьется, кто ищет, тот всегда найдет!».

Спать не хотелось абсолютно, поэтому он сел читать взятый в дорогу детектив. Но алкоголь все-таки сказал свое веское слово – через час Наумкин уже мирно похрапывал в кресле, уронив книгу на пол и счастливо улыбаясь во сне.

А уже ранним утром он спешно выехал обратно в Питер, ибо именно там надеялся теперь найти ключ к разгадке всей этой затянувшейся криминально-искусствоведческой головоломки.

* * *

– Борька, милый, я просто глазам не верю! Ведь и не ждала уже… Господи, я же искала тебя, а ребята мне сказали, что ты в какую-то деревню уехал, и адреса не оставил. Да проходи скорее, а то мне все кажется, что ты постоишь-постоишь в дверях, и исчезнешь, как мираж!

Борис Леонидович, ухваченный за руку, переступил, наконец, порог, и вошел в квартиру.

О том, что Оля Бекасова, староста их группы и его давняя большая любовь, по-прежнему живет и работает в Питере, Наумкину рассказал Селиванов.

– Ты Ольгу свою давно видел? – поинтересовался во время их вчерашних посиделок Виктор.

Борис Леонидович стыдливо отвел глаза в сторону.

– Да с тех пор, как мы расстались, не видел. Как отрезало тогда. А после, мне сказали, она в свой Благовещенск уехала. Родила непонятно от кого, стала экскурсоводом в музее. В общем, потерял я ее из вида. И вообще потерял.

Наумкин замолчал, задумчиво уставившись куда-то в окно.

– Ну, ладно, не грусти, – не дал затянуться молчанию Селиванов. – Если хочешь, могу тебе помочь. В смысле – дам ее координаты. Хотя, честно говоря, ты этого явно не заслуживаешь. Кто-то ему сказал… Побольше слушай всякую чушь! Теперь внимай, несостоявшийся муж. Информация полная и объективная – я в прошлом году с семьей был в нашем Петрограде-Ленинграде, с ребятами встречался, кто еще там живет. Ну, и с Олей, само собой. Тебя вот вспоминали, даже хотели в розыск объявить.

Заметив, что при слове «розыск» Наумкин вздрогнул, Селиванов рассмеялся и добавил:

– Шутка. Через Интернет пытались – думали, вдруг откликнешься. Так вот, об Ольге твоей. Ни в какой Благовещенск она не уезжала. То есть уезжала на месяц – у нее мать тогда умерла. Потом вернулась обратно – она ведь в то время уже работала научным сотрудником в Петергофе. Ребенка действительно родила – вышла замуж за Медведева Серегу. Он ведь всегда по ней сох. Помнишь – худенький такой, в круглых очечках? Он, кстати, умер недавно. А Ольга – та сейчас великий деятель антикварного рынка – оценщик, эксперт, и по-моему, то ли совладелица, то ли директор антикварного магазина. Да, собственно, все правильно – сколько лет она отдала питерским музеям и всяким фондам. Асс, специалист экстра-класса!

Селиванов хитро глянул на друга и продолжил мысль:

– Да и как женщина еще очень и очень… Если, конечно, тебя это интересует.

Наумкин неопределенно хмыкнул, думая в этот момент совершенно о другом. Конкретно – о том, что случайная встреча преподнесла ему совершенно неожиданный сюрприз. Ведь его давняя любовь, женщина, которая едва не стала его женой, была именно тем человеком, к которому он может обратиться без всяких опасений. Ничего себе – эксперт антикварного рынка! Кто бы мог подумать, хотя… Оля всегда была девушкой тихой, но упорной при достижении целей. Искусством она интересовалась очень серьезно, поэтому не просто отлично училась, но и на лекции всякие ходила, экскурсоводом подрабатывала. И если жизнь в итоге произвела перспективного Наумкина всего лишь в сержанты, то Оля, судя по Витькиному рассказу, носила как минимум генеральские погоны.

– Эй, ты о чем там задумался? – вдруг донесся до Бориса Леонидовича голос Селиванова. – Воспоминания накатили? Ты телефончик-то запиши, пригодится.

* * *

Больше всего Наумкин боялся, что она вообще не захочет с ним разговаривать. Прошло уже столько лет, что былые сильные чувства вполне могли переродиться в нечто прямо противоположное. Тем более разрыв их произошел исключительно по его инициативе и был скандальным. Это сейчас он понимал, какого дурака свалял, как ничтожна была причина, по которой он разрушил и ее и свою любовь.

Но Ольга встретила его так радостно и искренне, будто все эти годы только и делала, что ждала появления изрядно потрепанного жизнью Наумкина.

Их роман начался на четвертом курсе, продолжался несколько лет после учебы, и дело шло к официальному оформлению отношений. Но тут на Наумкина неожиданно навалились многочисленные проблемы: его первую серьезную статью раскритиковали в профильном журнале, он поссорился со своим научным руководителем, диссертация забуксовала…

Он сделался раздражительным и нервным, злился по пустякам и срывал зло на каждом, кто подворачивался под руку.

Однажды Оля, которая до сих пор неизменно поддерживала его и призывала бороться и не унывать, вдруг сказала:

– Борь, тебе лучше сменить работу. Да и вообще – брось всю эту науку, а то совсем на нет сойдешь. Видишь же – не получается. Диссертация от тебя не уйдет, захочешь потом – защитишься. А пока – давай найдем тебе что-то более тебя достойное.

С Наумкиным случилась истерика. Он орал так, что в дверь стали звонить соседи. Если отбросить мат, а также более приличные эпитеты, которыми Борис Леонидович в тот день наградил любимую женщину, то выходило, что Оля его предала в тяжелую минуту, и нет ей за это прощенья.

Она долго объяснялась в любви к нему, уговаривала не делать глупости, но ничего не помогло. Он ушел, хлопнув дверью, и прервал всяческие контакты.

Когда примерно через полгода он очухался и понял, что наделал, было поздно – у Ольги началась другая жизнь.

Все последующие годы Наумкин старался гнать от себя воспоминания о ней, пытался доказать самому себе, что был прав, но получалось плохо. Правда, со временем воспоминания приходили все реже, а последние годы и вообще исчезли. И вот, на тебе, нежданная встреча!

* * *

Селиванов не соврал – выглядела Ольга для своих лет роскошно. Роскошно выглядели и апартаменты, где она теперь проживала.

– Входи, входи, – теребила его Оля. – Садись сюда, дай на тебя посмотреть-то!

– А, – махнул рукой Наумкин. – Не на что смотреть. Это ты красавица – глаз не оторвать.

– Ага, красавица. Скоро бабушкой стану.

– Не тянешь ты на бабушку, серьезно.

– Слушай, Борь, давай я сейчас быстренько стол соображу. Выпьем чего-нибудь, поговорим. Поесть хочешь?

– Нет, не беспокойся. А вот выпить и впрямь было бы неплохо, а то я волнуюсь – вон, руки трясутся. И кофейку, если можно. Я думал, ты меня и слушать не захочешь.

– Почему это? Я все время хотела тебя увидеть, искала даже. Так что рада – ты даже не представляешь как. А руки у тебя, наверное, от пьянства трясутся. Пьешь? Вон – не ухоженный какой-то. Не женат? Я так и думала. Был у тебя единственный счастливый случай – я. И тот уплыл. Ладно, ладно, не обижайся, это я любя. Пошли на кухню.

И она, по-хозяйски подхватив Наумкина под руку, потащила его по громадному коридору куда-то в глубь квартиры.

Они разговаривали всю ночь. Им было, чем поделиться, что рассказать и обсудить. Ощущение, что былые чувства до сих пор не умерли, не покидало обоих. Жаль только время назад не вернуть.

Наумкин, окончательно расслабившись от сантиментов, стал было подумывать, что не стоит ему лезть к Ольге со своими сомнительными делами. Однако их непринужденный разговор неожиданно сам собой потек в нужном направлении.

– Нет, ну как все же здорово, что ты Витьку встретил! – восхитилась Оля. – Бывает же, нарочно не придумаешь. Но этот гусь столичный понятно, а ты-то как в столице оказался? Командировка, отпуск? Личные дела?

Последний вопрос был задан шутливым тоном, но с изрядной долей заинтересованности в голосе.

– Какие там личные, – вздохнул Наумкин. – Служебные, общественные, называй, как хочешь. Решаю тут одну проблему, вот и разъезжаю – Питер, Москва. Информацию ищу. Я ведь домой должен возвращаться, мне на работу выходить. Ну, а тут Селиванов. Про тебя рассказал, я и решил снова в Питер, хоть на денек.

– А что за проблема? Я могу помочь?

– Наверное. Ведь тут даже не одно совпадение, а целых два. Только я лучше ничего тебе рассказывать не буду. Иначе ты подумаешь, что я только из-за этого к тебе и приехал. Так что ты меня больше про это не спрашивай – я только тебя нашел, и терять больше не хочу.

Легенда, которую Борис Леонидович готовился изложить Ольге, была им придумана заранее. И сейчас он пытался обставить все таким образом, чтобы она без его подсказки вызвалась бы помочь. Вновь войдя в роль охотника за сокровищами, он уже не мог думать ни о чем ином. Конечно, чувства Наумкин при этом испытывал довольно странные и весьма противоречивые. С одной стороны, он серьезно рассчитывал, что встреча с Ольгой может помочь в атрибуции рисунков. С другой стороны, ему вдруг ужасно захотелось сохранить их вновь обретенные отношения.

– Так что за проблема-то? – женщина проигнорировала все возражения и ласково накрыла ладонью его пальцы.

– Нет, оставь это, Оля. Может, я еще и сам справлюсь. Если нет – обращусь к тебе, договорились?

– Дудки! Не договорились. Господи, что за глупости ты несешь? Какие твои дела могут нам помешать? Ну, говори быстро! И имей в виду – чтобы ты там сейчас ни произнес, меня это нисколько не удивит. И любые совпадения мне не покажутся чрезмерными. Слушай, Борь, я буду счастлива помочь тебе. Счастлива!

Наумкин еще раз вздохнул и все же решился – будь что будет.

– Ну, в общем, дело такое, – начал он. – У нас ведь провинция, знающие люди наперечет, так что я иногда для музея, иногда по просьбе частных коллекционеров, особенно богатеньких, тех, которые тупо скупают все более-менее ценное, выступаю консультантом. Так, в первом приближении. И вот, присылают мне…

– Надо же, – засмеялась Ольга. – Консультант! Кто бы мог подумать. А… я кажется поняла, чего ты боялся. Стой, давай я сама. Тебя попросили атрибутировать вещь, и ты не знаешь, как выкрутиться из положения. Ездишь по городам и весям, ищешь источники. И боишься, что я заподозрю в твоем визите ко мне корысть. Ох, дурак же ты, Наумкин! Ой, дурак!

Борис Леонидович грустно улыбнулся – действительно, дурак, как он мог в ней сомневаться?

– Давай, посмотрим, что у тебя там, – ласково глядя на него, предложила Оля. Наумкин достал из кармана пиджака и протянул ей два заранее приготовленных снимка – два фрагмента одного из рисунков.

– А почему не целиком рисунок? – удивилась Ольга, внимательно вглядываясь в замысловатый узор на фотографиях.

– Не знаю. Так мне передали. Боятся наверное чего-то. Но денег предложили много. А я не представляю, как можно определить автора по этим клочкам. К тому же я не специалист по рисункам… Хотя я за последние недели столько всего познал, что теперь, наверное, уже специалист. Но все же этого, естественно, недостаточно, чтобы такие загадки отгадывать.

– Знаешь, ты давай отдохни немного, я тебя в комнате для гостей размещу. А я пока сбегаю кое-куда, там и попробую выяснить, что тебе подсунули.

– Кое-куда?

– В одну очень серьезную реставрационную мастерскую.

– Только ради Бога – поаккуратне! Дело это тонкое…

– Не волнуйся, я тебя не подведу, ты же знаешь.

– Знаю, – радостно засмеялся Борис Леонидович. – Ты умница! Спасибо тебе.

– О чем ты, Боря. Спасибо тебе, что появился.

* * *

– Боря, слушай, а ты знаешь этих своих клиентов? – Ольга как-то странно смотрела на еще заспанного Наумкина.

– Лично – нет. Только по телефону общались. А что такое? – встревоженно глянул он на нее.

– А фотографии?

– Пакет с фотографиями мне курьер передал. Что-то случилось?

– Можно сказать и так. В общем, если рисунок не подделка, то автор этого произведения – Леонардо да Винчи.

На секунду у Наумкина перехватило дыхание и потемнело в глазах. Чтобы прийти в себя, ему пришлось несколько раз глубоко вздохнуть и выдохнуть. Затем он попытался что-то сказать, но язык его не слушался. Несколько минут потребовалось обалдевшему Наумкину для того, чтобы взять себя в руки. Ольга молча наблюдала за ним с очень серьезным выражением лица. Наконец Борису Леонидовичу удалось справиться с эмоциями и сформулировать первый естественный вопрос:

– Ты уверена?

– Почти уверена. Стопроцентный утвердительный или отрицательный ответ может дать только детальное исследование самого рисунка. Я, Борь, сама в шоке. Откуда это у нас, кто владелец? Встретить вот так, по случаю, работу Леонардо – это знаешь ли, можно рассудка лишиться.

– Вот я чуть и не лишился, когда ты сказала. Но почему именно Леонардо? Там что, инициалы нашлись? Но я все там просмотрел – и ничего!

– Понимаешь, он практически не подписывал свои работы. Исследователи до сих пор спорят почему. Нет, иногда он подписывал, но без указания фамилии. Сокращенно – Lo, Leonardo. Но чаще – совсем ничего. Даже на таких шедеврах, как «Дама с горностаем» или «Поклонение волхвов». Не говоря уж о множестве его рисунков и рукописей, которые из-за этого многие годы считались анонимными. Каприз гения, или, может быть, что-то иное, не знаю. Это ведь был человек-загадка. Знаешь, как он экспериментировал с зеркальным отражением? Фрагменты картин, рукописи писал… Обалдеть можно.

Наумкин тут же вспомнил про изображенные на рисунках цветы в зеркальном отражении и непроизвольно вздрогнул. Потом спросил:

– Почему ты решила, что это именно он? Манера? Или узнала саму работу?

– Видишь ли, какая штука. Манера – да, но фрагменты больно маленькие, ничего утверждать нельзя. Тем не менее есть одна вещь… Короче, мастер часто не ставил подпись, но зато, абсолютно в своем стиле, оставлял зрителям некие опознавательные знаки. И если внимательно присмотреться к его работам, то можно обнаружить, например, символическую взлетающую птицу. И таких знаков немало. Вот поэтому серьезные исследователи и полагают, что какие-то неизвестные его работы вполне могут обнаружиться еще и в далеком будущем.

– А здесь ты что нашла? – замирая от волнения, спросил Борис Леонидович.

– Вот смотри, – Оля ткнула ноготком в одну из лежащих на столе фотографий.

Внимательно вглядевшись в рисунок, Наумкин ахнул – действительно, в том месте, куда показывала Ольга, из хитросплетений карандашных линий, так хорошо, казалось, ему знакомых, вдруг как в сказке возник образ расправившей крылья птицы. Некоторое время в комнате висела напряженная тишина. Потом Наумкин спросил:

– Как ты думаешь, я могу им определенно сказать, что это Леонардо?

– Не знаю. Я вот сейчас о другом подумала – не фальсификация ли все это. Но с другой стороны – зачем тогда было тебя привлекать? Ты же не можешь выступить экспертом, дать официальное заключение. Скорее всего, люди действительно не знают, что у них в руках. С ума сойти! Ведь если нашелся неизвестный рисунок Леонардо – это же мировая сенсация.

«Знала бы ты, милая, что в действительности происходит», – с тоской подумал Наумкин. – Тут же целая куча рисунков. Если учесть те, что проданы».

Проданы! Четыре бесценных рисунка проданы за гроши! Идиот, какой идиот! Не мог удержаться, продал шедевры за бесценок!

– Что с тобой? – забеспокоилась Ольга, увидев, что Борис Леонидович вдруг сильно побледнел. – Тебе нехорошо?

– Нет, ничего. Слушай, а сколько это может стоить? Вот такой рисунок, если он и правда написан Леонардо?

– Не знаю точно, но это большие деньги. На моей памяти Леонардо не продавался и не покупался, даже на черном рынке. Впрочем, совсем недавно была история, вероятно, сопоставимая. В архивах Ватикана нашли зарисовку одной из деталей купола базилики собора Святого Петра в Риме, сделанную рукой Микеланджело. Исследователи считают, что это его последний рисунок. Не слышал? Об этом много писали. Так вот, в связи с этим газеты напомнили другую похожую историю. В 2002 или 2003 году, точно не вспомню, в запасниках Национального музея дизайна в Нью-Йорке тоже случайно был найден другой рисунок мастера. Он находился среди полотен неизвестных авторов эпохи Возрождения. Этот рисунок, как выяснилось, был куплен музеем еще в 1942 г. всего за 60 долларов. А теперь он оценивается минимум в 10–12 миллионов.

Тут Борису Леонидовичу сделалось совсем худо, и он даже застонал.

– Борь, да ты что? – испугалась Ольга. – Нельзя же принимать все так близко к сердцу. Ну, даже если он и настоящий – тебе что? Пусть твои клиенты сами решают, как быть дальше. Хотя официальную экспертизу – можно им помочь. Только подскажи им, что появление на рынке таких шедевров потребует от владельцев некоторых объяснений. И абсолютной их благонадежности. Иначе возникнут серьезные проблемы. Разговор о происхождении неизвестного шедевра – вещь деликатная. А лучше, бери-ка ты свой гонорар и живи спокойно.

Но именно с этой минуты жизнь Бориса Леонидовича окончательно и бесповоротно превратилась в кошмар.

Оля проводила Наумкина на вокзал и потребовала, чтобы тот обязательно приехал к ней на Новый год. «Если только не женишься!» – добавила она строго.

Но Борису Леонидовичу было уже не до нее. Он с трудом нашел в себе силы доиграть роль до конца. Улыбался, шутил, обещать звонить, писать электронные послания, приезжать и даже – не жениться. На это, видимо, ушли последние его жизненные силы. Мысль о том, что он попросту выбросил на ветер минимум сорок миллионов, активно завершала разрушение его уже и без того ослабленного организма.

* * *

«У вас инсульт, в тяжелой форме, с осложнениями, – услышал он мягкий женский голос. – Так что лежите спокойно, не волнуйтесь и не напрягайтесь. Мы постараемся сделать все, что возможно».

«Хорошенькое дело, – подумал Наумкин. – Какой еще инсульт? Я в больнице, это ясно. А как же дом? И где рисунки?» Эта мысль ожгла мозг, и он застонал от нахлынувшей боли. Казалось, тело разваливается на куски. Так, они сказали не волноваться. Кто сказал? Наверное врач. Хорошо, волноваться не надо, а то быстро не выпишут. Так где же рисунки? Он стал лихорадочно восстанавливать в памяти картину происшедшего. По всему выходило, что рисунки остались в том самом пиджаке, в котором он их всегда носил и который повесил в шкаф перед тем, как лечь на диван. Надо полагать, пиджак так и висит дома, а он, Наумкин, лежит здесь, в больнице. И рисунки стоимостью минимум в двадцать миллионов долларов никто не охраняет. И если в его отсутствие залезут воры или любопытные соседи… Дикая боль расколола мозг Бориса Леонидовича, и он вновь впал в забытье.

Всю следующую неделю Наумкин пытался сосредоточиться, осмыслить случившееся и проанализировать свои перспективы.

Свалившаяся на него болезнь и то, как она протекала, особого оптимизма не внушали. Борис Леонидович мог шевелить лишь правой рукой, вся левая половина туловища отнялась. Говорил он с трудом, и, похоже, врачи и персонал часто его попросту не понимали. По тому, что сам он раньше слышал об инсультах, и по тому, что говорил ему сейчас лечащий врач, Наумкин понял – это надолго, скорее всего – навсегда.

– Скажите, – спросила его во время последнего осмотра заведующая отделением, – есть ли у вас близкие родственники или знакомые, готовые ухаживать за вами постоянно?

Борис Леонидович лишь отрицательно покачал головой. Из родственников у него остался один лишь племянник, с которым он не общался уже много лет. Обременять же подобными просьбами друзей и знакомых, тем более Олю, он не собирался – гордость не позволяла.

– А нанять сиделку вы сможете? А то давайте мы похлопочем, чтобы вас направили в хороший дом престарелых. У нас в области есть очень достойные, там вам будет хорошо.

Однако сама мысль об этом едва не загнала Наумкина в могилу. Какой еще дом престарелых? С ума они, что ли, сошли? С другой стороны, врачей можно было понять – не могли же они вечно держать его в больнице, а жить дома самостоятельно Борис Леонидович не смог бы никак. Хотя деньги у него теперь были, но надолго ли их хватит?

А ведь реши он проблему с рисунками, можно было бы рассчитывать не только на постоянный уход, но и на поистине королевское лечение. Но не мог же он на самом деле сказать врачам – у меня дома, в кармане, шедевры на несколько десятков миллионов долларов. Так уж не затруднитесь, возьмите их, продайте, а на вырученные деньги отправьте меня на швейцарский курорт подлечиться!

Но, проведя пару дней в тяжелых размышлениях, Наумкин, наконец, придумал, как ему действовать. Вспомнив однажды о племяннике, Борис Леонидович снова и снова возвращался мыслями к этому своему единственному родственнику. Если уж доверяться кому-то в таком серьезном деле, пусть это лучше будет родная кровь. Впрочем, других вариантов у него все равно не было.

* * *

Единственный племянник Наумкина Алексей, сын его покойной сестры, прилетел буквально на следующий день после звонка из больницы. Его домашний телефон, который удалось отыскать в недрах наумкинской старой записной книжки, по счастью, не изменился.

Когда Алексей вошел в палату, то вокруг мгновенно распространились волны силы, здоровья и жизненного успеха. Даже Борис Леонидович в его присутствии неожиданно почувствовал себя лучше. Объяснялись они с трудом – Наумкин видел, что многие из его слов племянник просто не понимает. Но, главное, им все же удалось договориться о том, чтобы перевезти Бориса Леонидовича домой и найти ему хорошую сиделку.

Толковый и энергичный Алексей быстро освоился в незнакомой обстановке, и уже через два дня Наумкин, снабженный многочисленными медицинскими рекомендациями, лежал у себя дома. Дом сиял чистотой, в спальне стояла новая, удобная кровать, у окна – новое, большое кресло и журнальный столик с газетами и книгами. «Когда начнете вставать, это будет вам на первое время рабочее место», – объяснил Алексей.

Пожилая, аккуратная и немногословная помощница по хозяйству, которую нашел для дяди племянник, произвела на Бориса Леонидовича очень хорошее впечатление. Особенно ему понравилось то, что она была необыкновенно терпелива и не раздражалась, общаясь с капризным больным.

Все расходы по обустройству дяди щедрый Алексей взял на себя. Когда Наумкин попытался объяснить, где у него лежат деньги, тот лишь махнул рукой:

– Вам они еще пригодятся, не тратьте пока.

Проведя несколько дней дома, Борис Леонидович заметно приободрился, даже разговаривать стал увереннее. Правда, он все никак не мог добраться до своих рисунков, и это его тревожило. Но просить сиделку достать из пиджака и показать ему заветные конверты он так и не решился.

Между тем Борис Леонидович не прекращал обдумывать предстоящий серьезный разговор с племянником, который произвел на него впечатление человека не только делового, но и вполне порядочного. Правда, Наумкин помнил, что в молодости у Алексея были какие-то проблемы с законом. Но у кого их сейчас нет?

Разговор состоялся перед самым отъездом племянника в Москву. Наумкин решил рассказать Алексею всю историю с рисунками от начала до конца.

История была длинной, Наумкин быстро уставал и часто останавливался, чтобы передохнуть. Наконец его рассказ подошел к концу, и он пытливо уставился на племянника. Он сразу понял, что обычно веселый и уверенный с себе Алексей находился сейчас в полной растерянности, видимо полагая, что у дяди начался бред.

Тогда Борис Леонидович попросил его достать из пиджака рисунки. Они, по счастью, были на месте. Убедившись, что Борис Леонидович в порядке, Алексей стал внимательно разглядывать дядину добычу. Потом спросил:

– И как вы хотите распорядиться этим богатством? Я могу вам чем-то помочь?

– Конечно. Ты же понимаешь, что в основном из-за этого я тебя и вызвал. Денег хватит нам обоим, поделим поровну. Ты должен будешь продать рисунки, но не так бездарно, как пытался делать я. Видишь, сколько денег потерял? А если у тебя все получится удачно, отправь меня за границу на лечение – и тебе хлопот не будет, и я буду уверен, что делается все возможное. Вдруг еще доведется пожить по-человечески…

Борис Леонидович хотел надеяться, что поступил разумно, что Алексей сделает все правильно и не обманет. Так что теперь нужно было расслабиться и вплотную заняться здоровьем. Наумкин верил, что если дело с рисунками выгорит, он непременно встанет на ноги. Бывают же в жизни чудеса! Глядишь – Наумкин еще попрыгает. В Питер к Оле на Новый год съездит. Может быть, они вместе потом махнут на какие-нибудь острова… И, почти счастливый, Наумкин впервые за последнее время крепко и спокойно заснул.

Алексей тем временем уже летел обратно в Москву. Все случившееся могло бы показаться фантастическим сном, если бы не бережно спрятанные в его кейсе рисунки. Раньше он думал, что такое возможно только в кино. Но жизнь, оказывается, тоже преподносит порой сюрпризы, от которых можно сойти с ума.

Однако сюрпризы сюрпризами, а ему теперь предстоит весьма серьезная работа. Серьезная и рискованная. Пока дядюшкины миллионы существуют лишь в теории. А как там еще будет на практике – непонятно. К тому же два рисунка – лишь часть проблемы. У Алексея в голове настойчиво крутились две фамилии – Заречный и Романчикова, хотя пока еще он не до конца понимал почему.

Пройдя через здание аэропорта, он направился к стоянке, где оставил свою машину. Сев за руль, вспомнил, что не включил мобильный, который, ожив в руках хозяина, тут же затрезвонил. Алексей, поморщившись, нажал кнопку:

– Будкевич. Да, уже прилетел, через два часа буду в театре.

Гастроли продолжаются

(После похищения Тани)

В глазах Дворецкого сосредоточилась вся мировая скорбь мужчин по поводу вселенской глупости женщин.

– То есть вы подозревали, что на Курочкина напали. И что журналистка, которая последней видела писателя Заречного живым, украла из вашей гримерки туфли. И когда убили мэра города Перегудова, всю труппу опрашивали следователи, потому что кое-кто из артистов встречался с этой самой мэршей в день ее убийства.

Никаких вопросительных интонаций. Он констатировал факты, бросая их Белинде в лицо. Она стояла перед ним бледная и злая, прижимая к груди Танину сумочку, обнаруженную на заднем дворе салона красоты. Без умопомрачительных каблуков Белинда оказалась значительно ниже и, чтобы не дышать ему в грудь, высоко задирала подбородок.

– Вы должны были понимать, – продолжал Дворецкий, не отступая ни на шаг, – что находитесь в опасности. Судя по всему, кто-то хотел сорвать ваши гастроли. Другое объяснение трудно найти. И когда преступнику не удалось это сделать, бросив на вас подозрение в убийствах, он пошел в атаку. Он вывел из строя Курочкина. Однако спектакль не сняли! Потому что Курочкина заменил Будкевич. На вас могли напасть! Но в ваши симпатичные головы такая мысль даже не пришла!

– Мы не следователи, чтобы разбираться во всех тонкостях! – оборонялась Белинда. Оборонялась довольно вяло, потому что чувствовала себя виноватой: Таню похитили, а она осталась цела и невредима.

Когда Дворецкий приехал, перепуганная насмерть Белинда вывалила на него все, что знала сама. Она рассказала ему, что случилось с их труппой за время гастролей, и Дворецкий схватился за голову. Он обошел всех без исключения актеров и каждого подробно расспросил. Он вынул душу из Веленко. Он ругал Будкевича за то, что тот слишком долго тянул, прежде чем обратиться за помощью.

– Да ведь насчет Курочкина милиция так ничего и не выяснила, – оправдывался тот. – То ли его стукнули, то ли он сам упал и головой о камень ударился… В себя не приходит, правды мы не знаем… Я собирался рассказать милиции про туфли Регины, но они внезапно исчезли! И кто бы стал меня слушать?

– Я бы стал. Вы должны были понять, что столько происшествий сразу – это неспроста! – парировал Дворецкий.

Его зеленые глаза метали молнии. На Таранова он смотрел с какой-то особой ненавистью, как будто лично поручил ему приглядывать за Таней, а тот не справился с заданием. Таранов между тем ни на кого не обращал внимания и беспрестанно курил, неприкаянно расхаживая взад и вперед. Расхаживал он монотонно, словно узник, который не ждет скорого освобождения.

– Надо спектакль отменять, – сдавленным голосом сказал Будкевич. – Придется собственными руками задушить премьеру.

Он с отвращением посмотрел на свои руки и уронил их вниз. В этот момент в его кармане зазвонил телефон. Выхватив его и прижав к уху, Алик так быстро и шумно вскочил на ноги, что все в испуге замерли. Однако испуг был недолгим.

– Она нашлась! – закричал Будкевич, отстраняясь от трубки. – С ней все в порядке! Ее просто отвезли в лес и хотели убить. Но, слава Богу, все обошлось. Слава Богу…

Дворецкий сам поехал за Таней, погоняя шофера, словно нетерпеливый барин кучера, и попутно забрасывая его вопросами.

– А что, дом Заречного находится далеко от города? А дорогу к нему все местные жители знают? И что, это совсем дикий лес? А грибники туда часто наведываются? А охота тут разрешена?

Шофер служил у директора местного театра и был ужасно взволнован тем, что оказался в гуще таких невероятных событий. Он отвечал охотно и обстоятельно, добавляя от себя массу ненужной информации.

Ожидая, когда за ней приедут, Таня бродила по поляне, расстилавшейся перед домом писателя. Увидев вылезающего из машины Дворецкого, она едва не расплакалась от облегчения. У него был такой уверенный вид, такая решительная походка… Такая сила и энергия исходили от него, что хотелось броситься ему на грудь и спрятаться от всех неприятностей. Таня помчалась ему навстречу и через минуту очутилась в крепких объятиях.

После короткого объяснения с майором Болотовым, у которого Дворецкий забрал склянку с предполагаемой соляной кислотой, он попросил Таню снова рассказывать обо всем, что с ней приключилось. Когда девушка упомянула о колее, по которой выбралась из лесу на дорогу, Валерий немедленно сделал стойку. Когда они погрузились в машину, Дворецкий заставил водителя съехать с шоссе и проделать весь путь до того самого места, где Таню выбросили из автомобиля. Машина ехала медленно, подскакивая на ухабах и опасно кренясь то на один бок, то на другой.

– Вон моя палка! – воскликнула Таня, схватив Валерия за руку. – Это я специально место отметила, чтобы потом его легче было отыскать. Я подумала, что потом здесь можно будет поискать следы преступника, и все такое…

Дворецкий ободряюще стиснул ее ладонь и велел водителю остановиться. Однако ничего стоящего на месте преступления сыщик не обнаружил, и довольно скоро машина тронулась в обратный путь. По дороге они продолжали обсуждать происшествие.

– Значит, похитителя ты опознать не сможешь, – констатировал Дворецкий.

– Нет, – покачала головой Таня. – Возможно, их даже было несколько. Я плохо соображала, и солнце било в лицо.

– А мужчина это или женщина, тоже не знаешь?

Таня призналась, что не знает и этого.

– Полагаю, кто-то хочет сорвать ваши гастроли, – вслух рассуждал Дворецкий. – Любой ценой.

– Но зачем? – воскликнула Таня. – И для чего было похища