/ Language: Русский / Genre:sf, / Series: Параллельный мир

Великий Краббен

Геннадий Прашкевич


sf Геннадий Мартович Прашкевич Великий Краббен ru ru Roland roland@aldebaran.ru FB Tools 2006-05-20 OCR ХАС F8BDE898-ABAC-43F1-A3AF-6F6526125686 1.0 Великий Краббен Вече Москва 2002 5-94538-028-8

Генадий Мартович Прашкевич

Великий Краббен

Это море — великое и просторное: там

пресмыкающиеся, которым нет числа,

животные малые с большими. Там плавают

корабли, там этот левиафан, которого Ты

создал играть в нем.

Псалом 103 (25, 26)

Тетрадь первая. ДОБРОЕ НАЧАЛО

Лоция Охотского моря. Бывший интеллигент в третьем колене. От Бубенчиково по Симоносеки. Опасности, не учтенные лоцией. Болезнь по-иностранному и метолы ее лечения. Сирота Агафон Мальцев. Вечерние беседы на островах, «Привет, организмы! Рыба!»

Залив Доброе Начало вдается в северо-западный берег острова Итуруп между мысом Кабара и мысом Большой Нос, расположенным в 10.4 мили к NNO от мыса Кабара. Берега залива высокие, за исключением низкой и песчаной северной части восточного берега.

Речка Тихая впадает в восточную часть залива в 9, 3 мили к NNO от мыса Кабара. Речка Тихая — мелководная и извилистая; долина ее поросла луговыми травами и кустарниками. Вода в речке имеет болотный привкус. В полную воду устье речки доступно для малых судов.

Серп Иванович Сказкин, бывший алкоголик, бывший бытовой пьяница, бывший боцман балкера «Азов», бывший матрос портового буксира типа «жук», бывший кладовщик магазина № 13 (того, что в селе Бубенчиково), бывший плотник «Горремстроя» (Южно-Сахалинск), бывший конюх леспромхоза «Анива», бывший ночной вахтер крупного комплексного научно-исследовательского института (Новоалександровск), наконец, бывший интеллигент («в третьем колене!» — добавлял он сам не без гордости), а ныне единственный рабочий полевого отряда, проходящего в отчетах как Пятый Курильский, каждое утро встречал меня одними и теми же словами:

— Почты нет!

А почте и неоткуда было взяться.

В принципе.

Случайное судно могло, конечно, явиться из тумана в виду мыса Кабара, но для того, чтобы на борту этого судна оказалось письмо для Серпа Ивановича Сказкина, или для меня, Тимофея Ивановича Лужина, младшего научного сотрудника СахКНИИ, действительно должно было случиться слишком многое: во-первых, кто-то на материке или на Сахалине заранее должен был знать, что именно это судно и именно в это время выйдет к берегам острова Итуруп, во-вторых, кто-то заранее должен был знать, что именно в это время Серп Иванович Сказкин, крабом приложив ладонь к невысокому морщинистому лбу, выйдет на плоский тихоокеанский берег залива Доброе Начало, и, наконец, в-третьих, такое письмо попросту должен был кто-нибудь написать!

«Не умножайте сущностей», — говорил Оккам.

И в самом деле.

Кто мог написать Сказкину?

Его пятнадцатилетний племяш Никисор?

Вряд ли!

Хитрый Никисор проводил лето в пионерлагере «Восток» под Тымовским.

Елена Ивановна бывшая Сказкина, а ныне Глушкова?

Вряд ли!

Скажи Елене Ивановне бывшей Сказкиной вслух: черкните, мол, Лена, своему бывшему мужу, нынешняя Глушкова без стеснения бы ответила: «Пусть этому гаду гидра морская пишет!»

На этих именах круг близких людей Серпа Ивановича замыкался, ну, а что касается меня, то на весь полевой сезон я всегда обрываю любую переписку.

Однако Серп Иванович Сказкин с реалиями обращался свободно. Каждое утро, независимо от погоды и настроения, он встречал меня одними и теми же словами:

— Почты нет!

Произносил он эти слова отрывисто и четко, как морскую команду, и я, еще ничего спросонья не сообразив, привычно лез рукой под раскладушку — искал сапог, припрятанный там заранее.

Но сегодня мой жест не испугал Сказкина.

Сегодня Сказкин не хихикнул довольно, не выскочил, хлопнув дверью, на потное от теплой росы крылечко. Более того, сегодня Сказкин не испугался сапога, он, Сказкин, даже не двинулся с места, и после секундного, но значительного молчания несколько растерянно повторил:

— Почты нет!

И добавил:

— Вставай, начальник! Я что хошь сделаю!

Сказкин, и — сделаю!

Серп Иванович Сказкин с его любимой поговоркой «Ты, работа, нас не бойся, мы тебя не тронем!» и — сделаю!

Богодул с техническим именем и это невероятное — сделаю!

Открывая глаз, прислушиваясь к тому, как жирно и подло орет за окном ворона, укравшая у нас позавчера полтора килограмма казенного сливочного масла, я упорно решал заданную Серпом загадку.

Что могло означать это — сделаю?

Прошедшая ночь, я не отрицал, действительно выдалась бессонная. Свирепая, мертвая духота упала на берега бухты Доброе Начало. Речка Тихая совсем отощала, от ее узких ленивых струй, как никогда, несло гнильем и болотом. Бамбуки пожелтели, курились едкой пыльцой, огромные лопухи сморщились, как бока приспущенных дирижаблей. Стены домика покрылись влажными тяжелыми пятнами, выцветшие обои поднялись пузырями, потом пузыри лопнули, и так же тяжко, как лопнувшие обои, обвисло небо на каменных мрачных плечах вулканов.

Вторую неделю над Итурупом стояло душное пекло.

Вторую неделю не падало на берега Итурупа ни капли дождя.

Вторую неделю я проводил бессонные ночи у окна, уставившегося на океан пустой рамой, стекла я выдавил — для свежести.

Душная, горячая тишина была наложена на остров, как горячий компресс, и волны шли к берегу ленивые, длинные.

Звезды.

Лето.

— Вставай! — повторил Серп Иванович. — Я что хошь сделаю!

Я, наконец, разлепил веки.

Серп Иванович Сказкин, первая кепка острова, обладатель самой крупной на острове головы, стоял передо мной в трусах на босу ногу и навытяжку, как рядовой над раненым маршалом. Еще на Сказкине был никогда не снимаемый им полосатый тельник. Обнаженные кривые ноги Сказкина казались еще круглее от того, что обвиты были наколотыми на них сизыми змеями.

«Мы устали!» — гласили надписи на змеях, но, несмотря на усталость, змеи эти хищно стремились вверх, прямо под скудные одежды Серпа Ивановича.

Голова у Сказкина, правда, была крупная. Сам император Дионисий, жадный до свирепых пиров, думаю, не отказался бы сделать глоток из такой крупной чаши, как чаша, сработанная из черепа Серпа Ивановича. Прищуренными хитрыми глазками, украшенными пучками белесых ресниц, Серп Иванович смотрел куда-то мимо меня, в сырой душный угол домика, на печально обвисающие лохмотья обоев. Руки Серп Иванович держал за спиной. Он явно что-то от меня прятал.

— Ну, — сказал я. — Показывай.

— Что показывать?

— Не то, что ты сейчас подумал, — предупредил я. — Не серди меня, Серп Иванович. Показывай, что притащил.

— А что я притащил?

— Вот я и говорю, показывай.

Только тогда Сказкин глупо хмыкнул:

— Говядина!

«Это бессонница…» — окончательно решил я.

И я, и Серп Иванович, мы оба очень хорошо знали, что на ближайшие тридцать миль, а в сторону американского континента намного больше, не было на Итурупе ни одной коровы, а единственную белую, принадлежавшую Агафону Мальцеву, даже такой богодул, как Сказкин, вряд бы посмел называть говядиной.

— А ну! — приказал я. — Показывай!

И ужаснулся.

В огромных дланях Серпа Ивановича лежал кусок свежего, чуть ли не парного мяса.

Противоестественный кусок…

На нем сохранился даже обрывок шкуры, будто шкуру с бедного животного сорвали одним махом!

— Кто? — только и спросил я.

Сказкин виновато пожал плечами, покатыми, как у гуся:

— Не знаю, начальник.

— Но ведь это корова Агафона!

— Других тут не бывает, — подтвердил мою правоту Сказкин.

— Так кто? Кто сделал такое?

Серп Иванович не выдержал.

Серп Иванович нервно хихикнул.

Застиранный полосатый тельник делал Сказкина похожим на большую мутную бутыль, по горло полную здравого смысла. Хихикал Сказкин, конечно, надо мной, ибо только младший научный сотрудник Тимофей Лужин (Сказкин был крепко уверен в этом) мог возлежать на раскладушке в тот час, когда всякий порядочный человек тут же соскочил бы, чтобы начать суетиться вокруг такой роскошной находки, как этот кусок говядины. Сказкина переполняло чувство превосходства. Сказкин презрительно и высокомерно пожимал покатыми плечами, Сказкин даже снисходил: дескать, ладно, лежи, начальник! У тебя, дескать, есть я, начальник! А раз у тебя есть я, Сказкин, значит, не пропадем!

Не выдержав его высокомерия, не выдержав духоты и испуга, я, наконец, поднялся и побрел в угол к умывальнику.

— Это еще что, — довольно гудел за моей спиной Сказкин. — Я однажды в Пиреях двух греков встретил. Один нес ящик виски, другой на тебя походил.

Я прислонился к пустой раме.

«Ох, Серп! Ох, Иванович!..»

Слоистая полоса влажного и теплого утреннего тумана зависла над темным заливом, резко разделяя мир на земной, с его тяжкими пемзовыми песками, оконтуренными бесконечной желтой щеткой бамбуков, и на небесный, с его пронзительно душным небом, линялым и выцветшим, как любимый, никогда не снимаемый тельник Сказкина.

— Ну? — переспросил я.

Сказкин доверительно подмигнул:

— Нашел — спрячь. Отнимут!

Подобная мудрость венчала всю философию Сказкина, но мне сейчас было не до рассуждений.

— Агафон знает?

По праву удачливого добытчика Сказкин неторопливо вытянул сигарету из моей пачки и укоризненно покачал большой головой:

— Да ты что, начальник! Это если бы лишней была корова, а то единственная на острове!

— Кто забил?

— Погоди, начальник, — рассудительно протянул Сказкин. — Зачем спешить? Хочешь правды — подумай. Люди, начальник, они везде одинаковые. Что в Бубенчиково, что в Симоносеки. Сойди на берег, поставь бутылочку, к тебе любой обратится неторопливо. Хай, дескать. Хай живешь, дескать? И ты так же отвечай — хай! Если скажешь неторопливо, тебя поймут. Меня вот, начальник, боцманы за что любили? А за неспешность! За то, что я и палубу вовремя выскребу, и к подвигу всегда готов!

— Сказкин, — сказал я, брезгливо разглядывая неаккуратный кусок говядины. — Вернемся к фактам. На столе лежит мясо. Вид у него странный. А принес мясо ты. Так что не тяни, объясни, что случилось с коровой Мальцева?

— Акт оф готт! Действие Бога!

Расшифровывалась ссылка на Бога так.

Поздно ночью, выпив у горбатого Агафона чаю (Агафон любил индийский, но непременно добавлял в него китайских дешевых сортов — для экономии), Серп Иванович решил прогуляться.

Душно невмоготу, какой тут сон!

Так и шел по низким пескам, даже меня в освещенном окне видел. Еще подумал: «Чего это начальник живет не по уставу? Протрубили отбой — гаси свечу, сливай воду!» Топает, значит, так по бережку, по пескам, и обо всем свое понимает — и о начальнике, не умеющем беречь казенные свечи, и о ярких звездах, какие они дикие, будто спутников никогда не видали, и вообще о любом шорохе в ночи. Одного только не понимает — почему по — дурному взмыкивает вдали корова горбатого Агафона. Ей, корове, как никому спать следует. Она, дура, молоко обязана Агафону копить, так нет, ночь уже, а она, дура, взмыкивает по — дурному под ночными вулканами.

«И чего взмыкивает? — подумал Сказкин. — Вот вмажу ей меж рогов, чтоб людям спать не мешала!»

Подобрал бамбучину и ходу!

Забрел аж за речку Тихую, на низкие луга.

До этого, правда, отдохнул на деревянном мостике, поиграл бамбучиной со снулой, мотающейся по реке горбушей. Так хорошо стало Сказкину на мостике — и комаров нет, и ночь тихая, и от Елены Ивановны бывшей Сказкиной, ныне Глушковой далеко!

Так Сказкин шел неторопливо по берегу, а берег перед ним плавно изгибался, как логарифмическая кривая, и на очередном его плавном изгибе, когда Сказкин уже решил поворачивать к дому (корова Агафона к тому времени примолкла, притомилась, наверное), он вдруг увидел такое, что ноги у него сами собой приросли к пескам.

Отгоняя даже сейчас нахлынувший на него ужас, Сказкин минут пять занудливо бубнил про какой-то вертлюжный гак.

Гак этот, железный, пуда на два весом, совсем не тронутый ржавчиной, блестящий, как рыбья чешуя, валялся прямо на берегу. Помня, что хозяйственный Агафон за любую отбитую у океана вещь дает чашку немытых сухофруктов, Серп Иванович сразу решил: гак — Агафону!

И опомнился.

При чем тут, в сущности, гак? При чем тут сухофрукты, пусть и немытые?

Ведь в тихой прозрачной воде, ласкаемая ленивым накатом, лежала, полузатонув, рогатая голова несчастной коровы со знакомой темной звездочкой в широком светлом лбу.

«Ну, не повезло медведю!» — вслух подумал Серп Иванович, хотя если по справедливости, то не повезло скорее уж корове, чем медведю.

«Этого медведя, — решил Серп Иванович, — надо предупредить, а то Агафон задавит его собственными руками!»

А потом проникла в голову Серпа Ивановича еще одна, совсем уже странная мысль: ни один медведь-муравьятник, а только такие и обитают на Курильских островах, никогда не решится напасть на корову Агафона. Рога у коровы Агафона, что морские кортики, а нрав — в хозяина.

Страх сковал Сказкина.

Слева — Тихий океан, он же Великий. Темная бездна, тьма, бездонный провал, а в бездонном провале копошится что-то огромное, свирепое. Справа — глухие рыжие бамбуки. В них темная бездна, рыжий ужас, а в рыжем ужасе тоже пыхтит что-то огромное, свирепое.

Страх!

Бросил Сказкин бамбучину и дал деру от страшного места. Кусок мяса, правда, ухватил. Сказкин, он свое откусает.

— Что ж, она, дура, — хмыкнул я, жалея корову, — на мине, что ли, подорвалась?

— Начальник! — негодуюше выкрикнул Сказкин. — Да тут у нас тральщики вычесали каждую банку! Ты в лоцию чаше заглядывай! Если тут есть опасности, то только такие, что учтены лоцией.

— Акулы?

— Да где ж это слыхано, — возмутился Сказкин, — чтобы акулы рвали коров чуть ли не на берегу!

— Не медведь, не мина, не акула, — подвел я итог. — Ты, значит?

Сказкин замер:

— Начальник!

— А если не ты, — смерил я его взглядом, — тогда валяй к Агафону. Попробуй ему объяснить, что такое случилось с его коровой.

И ткнул пальцем в окно:

— Да тебе и идти уже никуда не надо. Вон Агафон к нам топает!

Агафон Мальцев, единственный постоянный житель и полномочный хозяин берегового поселка, используемого рыбаками под бункеровку водой, действительно был горбат.

Но горб не унижал Агафона.

Конечно, горб пригнул Агафона к земле, но зато утончил, облагородил кисти рук — они стали у Агафона хрупкие и веснушчатые. Тот же горб сгладил характер Агафона. А лицо — широкое, морское, обветренное, не знающее морщин. А глаза белесые, чуть навыкате и постоянно схвачены влажным блеском, будто он, Агафон Мальцев, всегда помнил нечто такое, о чем другим вспоминать вовсе не след.

Переступив порог, Агафон молча кивнул и поставил у ног транзисторный приемник «Селга», с которым не расставался ни при каких обстоятельствах.

«И мир всегда на виду, — так он объяснял свою привязанность к приемнику, — и мне помощь. Вот буду где-то один, в расщелине, в распадке, в бамбуках, на тропе, и станет мне, не дай Бог, нехорошо — так по шуму меня и найдут, по веселой песенке Пугачевой!»

«Ерунда! — не верил Мальцеву Серп Иванович. — Упадешь в распадке, не дай Бог, так уже через сутки все батарейки сядут!»

«А я их часто меняю», — строго ответствовал Агафон.

— Коровы нет, — пожаловался, помолчав, Мальцев. — Как с ночи ушла, так и нет. Бегай за ней, будто не я хозяин!

— Да чему мы в этой жизни хозяева? — лицемерно вздохнул Сказкин. — Тьфу, и нет нас!

— Ты, Серп, вроде как с океана шел. Не встретил корову?

— Встретил… — все так же лицемерно вздохнул Сказкин.

А я обернулся и, чтобы не тянуть, чтобы не мучить горбатого Агафона, ткнул кулаком в сторону стола:

— Твоя?

«…на этом, — негромко сообщила „Селга“, стоявшая у ног Агафона, — мы заканчиваем наш концерт. До скорой встречи в эфире!»

И смолкла.

Однако не насовсем.

Где-то через секунду из таинственных недр «Селги» донеслось четкое, явственно различимое икание.

«Прямо как маяк-бипер», — определил позже Сказкин.

Агафон, не веря своим влажным, слегка выпуклым глазам, приблизился к столу и все теми же влажными, растопыренными, как у краба, глазами уставился на кусок мяса, добытого Серпом.

— Кажется, моя…

— Ну вот, а ты все ходишь! — лицемерно обрадовался Сказкин. — А чего ходишь? Вот она корова. Вся тут!

— Да кто ж ее так? — выдохнул Агафон.

— А я не знаю, — вызывающе ответил Сказкин. — Такую встретил!

Агафон ошеломленно молчал.

— Да ты ж переживай, — утешил, сердечного друга Сказкин. — Но не сильно. Тебе на транспорте другую доставят. Не такую, как эта, — лучше! Добрей, спокойней, молочнее! Будет травку щипать, тебя ожидать с прогулок. Сам говоришь, эта тебя вконец загоняла!

— Осиротили! — взвыл Агафон. — Осиротили! Сперва собак отняли, теперь корову! Что ж мне, в одиночестве прозябать?

— Почему в одиночестве? — возразил Сказкин. — Знаешь, сколько живности в океане? Ты пойди, сядь на бережку, обязательно кто-то вынырнет!

— Мне чужого не надо, — плакался Агафон. — Мне без молока трудней, чем тебе без бормотухи!

И потребовал решительно:

— Веди! Я эту историю враз распутаю!

Пока мы брели по плотно убитым пескам отлива, Агафон, припадая на левую ногу, в горб, в гроб и в мать клял жизнь на островах, шалых собак и дурную корову. Вот были у него две дворняги, без кличек, как и корова, глупые собаки, но с ними жизнь у Агафона совсем по-другому шла. Он даже в бамбук ходил без «Селги» — с собаками не страшно. Но однажды, перед самым нашим приходом в поселок, ушли собаки гулять и с той норы ни слуху о них, ни духу.

— И ничего тебе не оставили? — не поверил Сказкин. — Ни хвоста, ни когтей? Так не бывает, это ты, Агафон, брось! Я зверье, считай, знаю, сам конюхом был. Просто ты запустил свой участок, просто ты опустился, Агафон, и чертом стало у тебя на берегу попахивать.

Но пахло не чертом.

Пахло водорослями. Пахло йодом и душной сыростью. Длинные, как бы перфорированные ленты морской капусты путались под ногами, туманно отсвечивали влажные луны медуз, полопавшимися сардельками валялись в песке голотурии.

— Вот! — шепотом сказал Серп.

Песчаная отмель, на которую мы вышли, выглядела так, будто кто-то зло, не по-человечески резвясь, устроил тут самое настоящее побоище. Валялись обломки раздробленных белых костей, полоскались в накате обесцвеченные водой куски мяса и шкуры. Печально торчал острый рог. Вокруг коровьей головы суматошно возились крабы. Уже нажравшиеся сидели в стороне и огорченно помахивали клешнями: вот, дескать, не лезет больше! Не лезет, и все! Такие дела!

Плоскую полосу берега, такого низкого, что поднимись вода буквально на сантиметр, и берег бы целиком затопило, тяжело, мерно подпирал океан — белесый вблизи и темный на горизонте, где его воды смыкались со столь же сумрачным небом.

И ни души.

Лишь позади, над домиком Агафона, курился легкий дымок.

Небо, тишь, ленивый накат, душное равнодушие бамбуков.

И океан…

Вечный океан до самого горизонта…

— Осиротили! — вскричал Агафон и, как кузнечик, отпрыгнул к самой кромке воды — кружевной, шипящей, мягко всасывающейся в пески.

Мы замерли.

Нам показалось: вот сейчас вскинется над берегом лиловое липкое щупальце, вот сейчас рванется оно к небу, зависнет в воздухе и одним движением вырвет из душного грешного мира сироту Агафона Мальцева.

К счастью, ничего такого не случилось.

Суетливо ругаясь, Агафон шуганул крабов и выловил из воды тяжелую голову коровы. Видимо, тут впрямь совершилось то таинственное и грозное, что бывалые моряки всех стран определяют бесповоротными словами: Акт оф готт! Действие Бога!

Глядя на сердечного друга, Сказкин печально кивнул.

Сказкин понимал Мальцева.

Кто-кто, а он, Серп Иванович Сказкин, отлично знал: далеко не все в жизни соответствует нашим возможностям и желаниям. Например, он, Сказкин, даже в мой Пятый Курильский попал благодаря действию Бога. Не дал мне шеф лаборанта (все заняты), а полевые, полагающиеся на рабочего, позволил тратить только на островах (экономия), вот я и оказался на островах один, как перст.

Где найти рабочего?

На островах путина, все здоровые мужики ушли в океан.

Пришлось мне осесть на пару недель на острове Кунашир в поселке Менделееве. Там я пил чай, вытирал полотенцем потное лицо и терпеливо присматривался к очереди, штурмующей кассу местного аэропорта. Если мне могло повезти на рабочего, то только здесь.

Погода не баловала — с океана несло туман. Когда с Сахалина прорывался случайный борт, он не мог забрать и десятой доли желающих, вот почему в пустых обычно бараках кипела живая жизнь — пахло чаем, шашлыками из кеты, икрой морского ежа.

Но центром этой бивачной жизни все равно оставалась очередь.

Здесь, в очереди, завязывались короткие романы, здесь, в очереди, рушились вечные дружбы, здесь, в очереди, меняли книгу на икру, икру на плоские батарейки, плоские батарейки опять на книгу. Здесь, в очереди, все жили одной надеждой — попасть на Сахалин или на материк, потому что очередь состояла исключительно из отпускников. Ни один человек в очереди не хотел понять моих слезных просьб — отправиться со мною на Итуруп хотя бы на месяц.

«Подработать? — не понимали меня. — Да я сам оплачу тебе месяц работы, только помоги улететь первым бортом!»

Я не обижался.

Я понимал курильских отпускников.

А Серп Иванович Сказкин возник в аэропорту на восьмой день моего там пребывания. Просто подошел к извилистой очереди коротенький человек в пыльном пиджачке, наброшенном на покатые плечи, в гигантской кепке, сбитой на затылок, и в штанах, украшенных алыми лампасами. Левый карман на пиджачке был спорот или оторван — на его месте светлел запыленный, но все еще заметный квадрат, куда Серп Иванович время от времени по привычке тыкался рукой. Не вступая ни с кем в контакты, не рассказав анекдота, ни с кем не поздоровавшись, коротенький человек в пыльном пиджачке целеустремленно пробился к крошечному окошечку кассы.

Но именно там, у окошечка, Серпа Ивановича взяли под локотки двое крепких небритых ребят, отставших от своего МРС — малого рыболовного сейнера.

— Ты, организм, куда? — поинтересовался старший небритый.

— На материк! — отрывисто бросил Сказкин.

Демонстративно отвернув небритые лица от Сказкина (ох, мол, и пьянь!), небритые, отставшие от МРС, деловито хмыкнули. Им нравилось вот так, на глазах всей очереди, отстаивать общую справедливость — ведь если Сказкина к заветному окошечку впрямь привела бормотуха, это обещало полноценное зрелище. С подобными преступниками в очереди боролись просто — под одобрительными взглядами отпускников с ладошки преступников влажной губкой стирался порядковый номер, а сам преступник отправлялся в самый конец очереди: пасись, козел!

— Да тут все на материк! — миролюбиво заметил младший небритый. И потребовал: — Покажь ладошку!

Сказкин оглянулся и стал прятать руку в несуществующий карман:

— Болен я. На лечение еду.

Очередь зашумела.

Народ на островах справедливый, но жалостливый и отходчивый. В сложном климате люди стараются не ожесточаться.

— Прижало, видимо, мужика…

— И не говори! Даже глаза ввалились…

— И трясет мужика… Я тоже бывал больным…

— Слаб, организм слаб…

Кто-то даже поинтересовался:

— А доживет он до борта?

Почувствовав сочувствие очереди, Серп Иванович осмелел. Одним движением освободившись от небритых, он из правого, существующего кармана вынул паспорт и деньги и сунул все это в окошечко кассы, как в банк.

Окошечко кассы действительно было такое крошечное и глубокое, что ходил слух — все это неспроста. Кассирша, говорили, из бывших отчаянных одиночек-охотниц на медведя. Было, говорили, недовольная медведица порвала охотнице щеку, вот и работает теперь эта кассирша только за такими крошечными и глубокими окошками.

— Справку! — донесся из глубины окошечка свирепый низкий голос охотницы.

Серп Иванович снова полез рукой в правый, существующий карман, а самые сердобольные уже передавали шепотом по цепочке:

— Если он в Ригу, могу адресок дать… Живет в Риге одна вдова…

— Если он не попадет сегодня на борт, пусть топает в пятый барак… Подлечим…

Но доброжелательные шепотки были оборваны свирепым рывком невидимой охотницы-кассирши:

— Ты что мне даешь? Ты что даешь мне?!

— Не мучай человека, выписывай, паскуда, билет! — возмутилась очередь. Особенно сильно шумели те, кто все равно уже давно не надеялся улететь первым бортом. — Выписывай! Развела, понимаешь, контору! Сразу видно, организм не из крепких, надо ж ему помочь!

Старший небритый даже перегнулся через плечо Сказкина.

— Тут по-иностранному, — сообщил он.

— По-иностранному? — загудела очередь. — Раз по-иностранному, значит, серьезная болезнь! Такая серьезная, что не говорят человеку, скрывают, значит! Будь чепуха, так и написали бы — тиф там какой-нибудь или ОРЗ. У нас попусту не пугают.

— Чего, чего? — прислушалась опытная, много чего видавшая очередь к старшему небритому. — «Мозжечковый»? Это у него, наверное, что-то с головой… «Тремор»?.. Это у него, наверное, что-то с руками…

Но старший небритый уже все понял и рванул на груди тельняшку:

— Братишки! Да это же богодул!

— А-а-а, богодул! — мгновенно разочаровалась очередь. — Лечиться решил? Тоже нам — инвалид-герой! Второй по величине, третий по значению!

В одно мгновение Сказкин, как кукла, был переброшен в самый хвост очереди.

Два дня подряд южные острова были открыты для всех рейсов.

Пассажиров как ветром сдуло, даже кассирша-охотница уехала в Южно-Курильск, вот почему меня, одинокого и неприкаянного, как Вселенная, чрезвычайно заинтересовал грай ворон, клубившихся над дренажной канавой, прихотливо тянущейся от бараков к кассе.

Я подошел.

По дну канавы, выкидывая перед собой то правую, то левую руку, терпеливо по-пластунски полз Серп Иванович Сказкин. Пыльного пиджачка на нем не было, но лампасы на штанах еще не стерлись.

— На материк? — спросил я сверху.

Сказкин, не поднимая головы, кивнул.

— Лечиться? Сказкин снова кивнул. Полз он, конечно, к кассе.

Вконец запуганный, вконец замученный бормотухой, он хотел миновать уже несуществующую очередь.

Целеустремленность Серпа Ивановича мне понравилась.

Стараясь не осыпать на него землю, я неторопливо шел по краю канавы.

— Хочешь, вылечу прямо здесь, на острове?

— Хочу!

— Два месяца тяжелой физической работы, — пообещал я. — Два месяца вне общества. Два месяца ни грамма бормотухи. А оплата по возвращении.

Сказкин кивнул.

Сказкин хотел лечиться.

Утешая осиротевшего Агафона, Серп Иванович три дня подряд варил отменный компот.

«Тоже из моря?» — намекал я на злополучную говядину.

Серп Иванович степенно кивал: «Не так, чтобы совсем, но через Агафона…»

«Смотри у меня, Серп! — грозил я. — Не вздумай выменивать компот на казенные веши!»

«Ты что, начальник! — хитрил Серп Иванович. — Я гак нашел на отливе. Большой, железный. Через него мы и кушаем сухофрукты!»

Душный, томительный цвел над островом август.

С вечера всходила над вулканом Атсонупури Венера. Семь тонких лучиков, как мягкие плавники, нежно раскачивались в ленивых волнах залива.

Глотая горячий чай, пропитанный дымом, я откидывался спиной на столб навеса, под которым стоял кухонный стол.

Я отдыхал.

Практически полевой сезон я уже закончил.

Прекрасное чувство хорошо исполненного долга.

«Собаки, говорю, ушли! — бухтел рядом Агафон Мальцев. — Ушли, говорю, собаки. Уши собаки, как без вести!»

«Да оно так и есть, без вести, — лукаво соглашался Сказкин. — У нас вот было, с балкера „Азов“ медведь ушел. Мы его танцевать научили, он с нами за одним столом в чистом переднике сиживал. Чего уж, кажется, надо: плавай по океанам, смотри на мир! Не каждому так везет. Так нет, на траверзе острова Ионы хватились медведя, а его нет. Нет организма! Ушел организм!»

«Вот и я говорю, — недовольно бухтел Мальцев. — Собаки ушли, и ни духу от них, ни слуху!»

«Может, плохо кормил?»

«Ты что? — удивился Агафон. — Я что, дурак, чтобы кормить собак? Собаки должны сами кормиться!»

«Медузами?»

«Зачем медузами? Вон все поляны кишат мышами. Пусть собаки мышкуют. Не маленькие!»

Так они неторопливо вели нескончаемые беседы, жалели исчезнувших собак, гадали о их судьбе, жалостливо поминали белую корову, а я лениво следил за лучиками звезды, купающейся в заливе.

«Хорошо бы увидеть судно, — мечтал я. — Любое судно. И пусть бы шло оно к Сахалину».

Судно нам было необходимо. Ведь кроме снаряжения мы должны были доставить на Сахалин пять ящиков с образцами — сваренные пемзовые туфы, вулканический песок, зазубренные, как ножи, осколки обсидиана, тяжкие, как мертвая простокваша, обломки базальтов.

Я гордился собранными образцами.

Я гордился: время прошло не зря.

Я гордился: мне есть что показать шефу.

Ведь это шеф в свое время утверждал, что пемзовые толщи южного Итурупа не имеют никакого отношения к кальдере Львиная Пасть, зубчатый гребень которой впивался в выжженное небо совсем недалеко от нашей стоянки. Теперь я гордился: «У меня есть чем утереть нос шефу. Пемзы южного Итурупа выплюнула когда-то на берега именно Львиная Пасть, а не лежащий в стороне полуразрушенный Берутарубе».

Гордясь, я мысленно видел тяжелый огнедышащий конус, прожигавший алым пламенем доисторическое низкое небо, густо пропитанное электричеством. Гордясь, я мысленно видел летящие в субстратосферу раскаленные глыбы, смертную пелену пепловых туч, грохот базальтовых масс, проваливающихся в освобожденные магмой полости.

А потом мертвый кратер…

Ободранные взрывом мощные стены…

И доисторические серебристые облака…

У ног Агафона Мальцева привычно, как маяк-бипер, икал транзисторный приемник «Селга».

Горящий, прокаленный, тлеющий изнутри август.

Вдруг начинало дуть с гор, приносило запах каменной молотой крошки. За гребнем кальдеры Львиная Пасть грохотали невидимые камнепады. Хотелось домой, в город, туда, где всегда найдется настоящее кресло, шкаф с книгами, друзья; где, наконец, темная шапочка пены всегда стоит не над воронками несущегося ручья, а над нормальной кофейной чашкой.

Полный тоски и томления, полный духоты, царящей вокруг, я уходил к подножию вулкана Атсонупури и подолгу бродил по диким улочкам давным-давно брошенного поселка.

Как костлявые иероглифы торчали сломанные балки, в одичавших, заглохших садах яростно рос крыжовник, ягоды которого напоминали выродившиеся полосатые арбузы. За садами темно, душно пах можжевельник, синели ели Глена, пузырились, шурша, кусты диких аралий.

Оттуда, с перешейка, поднявшись на самый его верх, я видел весь залив Доброе Начало, а слева — далекий, призрачный горб горы Голубка.

Но Голубкой гора только называлась.

На самом деле гора ничуть не напоминала голубку.

Гора Голубка напоминала тушу дохлого динозавра.

С мрачных скалистых массивов горы Голубки, как пряди седых волос, шумно ниспадали многометровые водопады, рассеивавшиеся по ветру.

И весь этот мир был мой!

Радуясь, я повторял: это мой мир!

Радуясь, я повторял: ничего в этом мире не может случиться такого, что не было бы мною предугадано заранее!

Но, как вскоре выяснилось, я ошибался.

Несчастные собаки Агафона Мальцева, ему же принадлежавшая корова — все это было только первым звонком, ибо в тот же вечер, после трагедии, разыгравшейся на берегу, ввалился под наш душный навес не в меру суетливый Серп Иванович Сказкин. Он ввалился, ткнув одной рукой в столб, подпирающий крышу навеса, а другой — в деревянные ящики с образцами, и шумно, и страшно выдохнул:

— Привет, организмы! Рыба!

Тетрадь вторая. ЛЬВИНАЯ ПАСТЬ

Лоция Охотского моря. Игра игр — карты. Желание точности. Русалка — как перст судьбы. Болезни и осложнения. Дорога, по которой никто не холит. Большая пруха. «К пяти вернемся». Плывущее одиноко бревно. Капроновый фал из гречки. Левиафан.

Залив Львиная Пасть вдается в северо-западный берег острова Итуруп между полуостровами Клык и Челюсть. Входные мысы залива и его берега высокие, скалистые, обрывистые, окаймленные надводными и подводными скалами. На 3 кбт от мыса Кабара простирается частично осыхающий риф.

В залив ведут два входа: северо-восточный и юго-западный, разделенные островком Камень-Лев. В юго-западном входе, пролегающем между мысом Клык и островком Камень-Лев, опасностей не обнаружено. Глубины в его средней части колеблются от 46.5 до 100 м. Северо-восточный вход, пролегающий между островком Камень-Лев и мысом Кабара, загроможден скалами, и пользоваться им не рекомендуется.

Август пылал как стог сена.

Сияло небо от звезд. Головней тлела над вулканом Атсонупури Луна.

Когда мне надоедал чай, когда мне надоедали прогулки и беседы с Агафоном и Сказкиным, когда ни работа, ни отдых не шли на ум, когда само время, казалось, останавливалось, я садился за карты.

Нет, нет!

Увлекал меня не пасьянс, не покер, не «дурак», как бы его там ни называли — японский, подкидной, астраханский, малайский; просто я аккуратно расстилал на столике истершиеся на сгибах старые топографические карты, придавливал их кусками базальта и подолгу сравнивал условные линии берегов с тем, что я запомнил во время своих отнюдь не кратких маршрутов.

Мыс Рока…

На карте это крошечный язычок, показанный островом Охотскому морю, а для меня — белые пемзовые обрывы и бесконечный ливень, державший нас однажды в палатке почти неделю. Ливень не прекращался ни на секунду, он шел днем и шел ночью. Плавник пропитался влагой, плавник тонул в воде, плавник не хотел возгораться. Раз в сутки Серп Иванович не выдерживал и бежал на берег искать куски выброшенного штормом рубероида; на вонючих обрывках этого материала мы кипятили чай. Кашляя, хрипя, не желая смиряться со взбесившейся природой, Серп Иванович неуклонно переводил все беседы на выпивку, но делал он это совсем без надрыва, и я гордился Серпом Ивановичем!

Мыс Рикорда…

На карте это штрихи, обозначающие отрог разрушенного, источенного временем вулкана Берутарубе, а для меня — древняя гора, двугорбым верблюдом вставшая над океаном, а еще разбитый штормом деревянный кавасаки, на палубе которого однажды мы провели смертельно душную ночь. Палуба была наклонена к океану, спальные мешки тихонько сползали к невысокому бортику, но на палубе было хорошо, ведь дерево никогда не бывает мертвым.

Я всматривался в карты, прослеживал взглядом цепочку Курил, и передо мной в голубоватой дымке вставал безупречный пик Алаида, проплывали заостренные вершины Онекотана, а дальше — Харимкотан, похожий на разрушенный город, Чиринкотан, высокая перевернутая воронка, перерезанная слоем тумана, наконец, базальтовые столбы крошечного архипелага Ширинки…

Когтистые скалы, кудрявые ивины наката, призрачные лавовые мысы — человек в океане всегда один, но человек в океане никогда не бывает одинок. Плавник касатки, мертвенный дрейф медуз, пыльца бамбуковых рощ, принесенная с далеких островов, — все это часть твоей жизни. Ты дышишь в унисон океану, ты знаешь — это и твое дыхание гонит высокую волну от южных Курил до ледяных берегов Крысьего архипелага.

Нигде так не тянет к точности, к детали, как в океане.

Сама безмерность океана заставляет тебя найти, выделить из массы волн одну, пусть не самую мощную, зато конкретную, из великого множества всплывающих за кормой огней выделить один, пусть не самый яркий, зато конкретный.

Когда ты на островах, возникает желание точности.

Тоска по точности на островах так же закономерна, как закономерна на островах вселенская скука давно погасших вулканов.

Вглядываясь в карты, следя за извилистыми берегами островов, я лишь краем уха прислушивался к спорам Агафона и Сказкина.

Все то же.

Слова, слова.

Вот Сказкин, видите ли, разглядел в океане большую рыбу!

А кто, собственно, не видел в океане каких-то больших рыб? Тем более глазами Сказкина! При богатом воображении и склонности к вранью Серп Иванович вполне мог узреть в океане даже тех пресловутых китов, на которых покоится наша твердь.

— Выключи! — взрывался Сказкин, пиная ногой икающую «Селгу». — Видел я рыбу!

— Ты не рыбу видел. Ты правды боишься, — терпеливо и любяще возражал Агафон. — Не мог ты видеть такую большую рыбу!

Запретив себе отвлекаться, я вновь и вновь всматривался во встающие передо мной скалы, отсвечивающие пустынным загаром; я вновь и вновь видел перед собой прекрасные розы разломов, темную дождевую тень над белыми песками, ледниковые мельницы, предгорные шельфы, столовые горы, плоские, как перевернутые ведра; я вновь и вновь видел вересковые пустоши и гигантские бесформенные ирисы на плече вулкана Чирип.

Кто упрекал язык науки в сухости?

— Пить надо меньше! — звучал над вересковыми пустошами ревнивый голос Агафона Мальцева.

— Пить? — взрывался Иванович. — Как это пить? Ты слышишь, начальник? Где бы я мог выпить?

— Начальнику тебя слушать не надо, — ревниво бухтел Агафон. И добивал Сказкина: — Начальник — это начальник!

Усилием воли я изгонял из сознания мешающие мне голоса, но голос Сказкина ревел над берегами, как бензиновая пила. Голос Серпа Ивановича срывал меня с плоскогорий.

«Я не козел! — ревел Серп Иванович. — Я на привязи никогда не сидел! Я на балкере „Азов“ сто стран посетил с дружескими и деловыми визитами! Я с греками пил. Я с австралийцами пил. Только не с тобой, Агафон. И уж океан, мой Агафон, я знаю с таких вот!»

Сказкин, как всегда, малость привирал, но с океаном, точнее с первым (правда, не с самым точным) о нем представлением, а еще точнее, с первыми (правда, далеко не с самыми типичными) его представителями Серп Иванович действительно столкнулся рано — сразу после окончания средней школы, когда из родного села Бубенчиково его, чистого юношу Сказкина, вместе с другими корешами-призывниками доставили грузовой машиной прямо в районный центр.

Гигантский полотняный купол, парусом запрудивший площадь, поразил юного Сказкина прямо в сердце. И уж совсем доконал юного Сказкина транспарант с алыми буквами:

ЦИРК. РУСАЛКИ.

Это было как перст судьбы.

С младенческих лет подогреваемый романтическими рассказами деда Евсея, который в свое время, чуть ли не после Цусимы, после почти двух недель службы на минном тральщике начисто был списан с флота за профнепригодность, юный Сказкин грезил о море.

Море, считал юный Сказкин, наслушавшись деда Евсея, окружено серыми дикими камышами, как Нюшкины болота, что начинаются сразу за их резко континентальным Бубенчиковым. В море, считал юный Сказкин, живут не кряквы, а несказанные в своей жестокости существа, как то: русалки, морские змеи, драконы, киты и спруты!

Вот почему юный Сказкин, не колеблясь, извел все остатки личных денег на билет.

На арене, увидел он, стоял гигантский стеклянный аквариум.

В стеклянном аквариуме, хорошо отовсюду различимые, призывно изгибаясь, резвились в веселом танце русалки, совсем с виду как бубенчиковские девки, только с хвостами вместо ног и с яркими ленточками на груди вместо лифчиков.

Последнее юного Сказкина смутило, он даже поднял взгляд горе.

Там, наверху, тоже было небезынтересно.

Там, наверху, под самый купол цирка уезжал в железной клетке, прутья которой были обмотаны паклей, обильно вымоченной в бензине, веселый клоун в дурацких, как у юного Сказкина, штанах. И конечно этот клоун-умник там решил закурить — вытащил из кармана расшитый кисет, настоящий большой кремень и настоящее, большое, как кепка юного Сказкина, огниво.

Как ни был юн Сказкин, но к тому времени он не раз бывал в соседней МТС, в той, что обслуживала его родное село Бубенчиково, и хорошо знал свойства горючих веществ. Поэтому он робко оглянулся на соседа, на дородного седого мужчину в светлом коверкотовом костюме.

Опытный сосед добродушно улыбнулся, угостил юного Сказкина конфетой и даже дружески полуобнял за плечи: не тушуйся, дескать, сморчок! Клоун дурак дураком, но свое дело знает!

И в этот момент клетка вспыхнула.

Умник-клоун с отчаянным криком бросился к дверце, а опытный дородный сосед юного Сказкина, давясь от смеха, объяснил: «Слышишь, как кричит? Это он к русалкам хочет!»

Юный Сказкин тоже засмеялся, но нерешительно.

Ему было страшно.

Он отчетливо видел, что дверцу горящей клетки заело, и клоун хочет не столько к русалкам, сколько просто из клетки. Но все в зале смеялись, и юный Сказкин тоже стал смеяться. Он не хотел прослыть этаким, знаете ли, простачком из села Бубенчиково.

Утверждая себя, юный Сказкин продолжал смеяться и тогда, когда все в зале замолчали.

Заело не только дверцу, заело и трос, на котором поднимали клетку.

Теперь смех юного Сказкина звучал несколько неуместно, и опытный его сосед, закатав рукав коверкотового костюма, не поворачиваясь, заткнул юному Сказкину рот. В то же время счастливо оказавшийся на сиене пожарник с маху ударил топором по тросу. Объятая огнем металлическая клетка с клоуном рухнула в аквариум. Всех русалок выплеснуло в зал. Одна упала совсем рядом с опытным дородным соседом юного Сказкина, и юный Сказкин успел разглядеть, что хвост у русалки пристегнут.

Убедившись, что утонувшего, зато не сгоревшего умника-клоуна все-таки откачали, зал разразился восторженными аплодисментами.

Но юный Сказкин не смеялся.

Он вдруг понял, глядя на русалок, пусть и с пристяжными хвостами, что все это — перст судьбы.

Судьба указывала ему на море!

Пусть горят корабли, понял он, пусть взрываются толстые, как колбасы, танкеры, пусть защекочивают матросов ужасные русалки, он, Серп Иванович Сказкин, всю оставшуюся ему жизнь отдаст морю!

И действительно, так и случилось.

Серп Иванович Сказкин действительно совершил несколько кругосветок.

— Рыба! Большая рыба! — орал Сказкин. — У меня, мой Агафон, глаза как перископы! Я в любом бассейне отыщу корчму! Я эту рыбу вот как тебя видел! В гробу и в полукабельтове! Три горба, и шея как гармошка.

— А фонтанчики? — хитро щурился Агафон.

— Какие фонтанчики?

— Ну, фонтанчики над горбом.

— Никаких фонтанчиков! Это тебе не цирк. А горбы… Вот горбы были!

— Не было горбов, — обиделся в свою очередь Агафон. — Это, Серп, тебя болезнь гложет!

— Вышла моя болезнь! — ревел Сказкин, как бензиновая пила. — Вышла с моим трудовым потом!

— Ну, если не болезнь, значит, осложнения, — догадывался Агафон. — Болезнь, видишь, вышла, а осложнения налицо!

— Осложнения? — снова взрывался Сказкин. — А корову, мой Агафон, корову тоже осложнения слопали?

Не желая участвовать в бессмысленных спорах, я уходил на берег залива.

Над темной громадой вулкана Атсонупури зависал серебряный хвост совсем небольшой Медведицы. В молчании, в легкой дымке, в курчавящихся волнах мнилось что-то немирное. Вдали, где туман почти касался воды, что-то тяжело плескалось.

Касатка?

Дельфин?..

На секунду я видел острые очертания плавников.

Один… Два…

При желании увиденные мною плавники вполне можно было принять за горбы большой рыбы.

Подумаешь, рыба!

«Вообще, — решил я, — надо мужиков развести на время. Не ровен час, подерутся!»

И посмотрел на зазубренный гребень кальдеры.

Почему бы не прогуляться туда? Почему бы не завершить маршруты прогулкой в Львиную Пасть?

В лагере я так и объявил:

— Завтра, Серп Иванович, заглянем с тобой в Львиную Пасть!

— Ты что, начальник? — удивился Сказкин. — Ты где, начальник, найдешь тут льва?

Я ткнул пальцем в зазубренный гребень кальдеры:

— Видишь? Туда и полезем завтра.

— Это же в гору! — обиделся Серп Иванович.

— Дело есть дело! — отрезал я.

А завистливый Агафон вздохнул:

— Пруха пошла тебе, Серп. Я, считай, полжизни провел под этой горой, а умру и не узнаю, что за нею лежит.

— Тоже мне пруха! — презрительно хмыкнул Сказкин, и я ему посочувствовал.

В самом деле, будь у Серпа Ивановича другой характер, он, возможно, до сих пор плавал бы по всем морям мира, а не сидел со мной на пустом острове.

Но случилось однажды так.

После почти двухлетнего отсутствия явился Серп Иванович в родное Бубенчиково. «Вот, причаливаю! — заявил он жене. — Все решил бросить, буду счастливо дома жить. Навсегда, значит, к тебе причаливаю». Но Елена Ивановна Глушкова, уже бывшая Сказкина, о чем он тогда еще не знал, так ответствовала: «Да нет уж, Серп. Ты давай плыви дальше, ищи свой причал. А я уже давно причалила. К нашему участковому».

Милиционера, носившего фамилию Глушков, Серп Иванович трогать не стал, но пуховики и перины, вывезенные им из Канады, самолично распылил мощным бельгийским пылесосом, а сам пылесос посек миниатюрным, но вовсе не декоративным малайским топориком.

Хорошего мало.

По ходатайству участкового визу Серпа Ивановича напрочь закрыли.

Тогда Серп Иванович и покинул Бубенчиково, стремясь на знакомый восток, к океану.

Свободу узникам Гименея!

Душная ночь.

Душное утро.

Гигантские, в рост человека, душные лопухи. Над лопухами белое душное небо, ссохшееся, как рыбий пузырь.

На шлаковых откосах кальдеры мы еще могли утирать лбы, но в стланике лишились и этого некрупного преимущества — стланик, как капкан, захватывал то одну ногу, то другую.

— Ничего, — подбадривал я Сказкина. — Скоро выйдем на каменный склон, пойдем вдоль берега. Там ходить легче. Пару часов туда, пару обратно, к пяти, точно, вернемся.

— Да ну, к пяти! — не верил Сказкин. — Мы еще на гребень не поднялись.

— Тушенку взял? — отвлекал я Сказкина от мрачных мыслей.

— Зачем, начальник? Сам говоришь, к пяти вернемся.

— А фал капроновый?

— Зачем, начальник?.. — начал Сказкин, но осекся на полуслове.

Прямо перед нами, вверх по растрескавшимся, грозящим в любой момент обрушиться каменным глыбам, в диком испуге промчался, косолапя и даже подвывая, довольно крупный медведь-муравьятник. Перед Тем как исчезнуть в зарослях бамбуков, он на мгновение приостановился и перепуганно подмигнул нам сразу обоими глазками.

— Что это с ним?

— А ты посмотри! Ты посмотри, начальник!

Я обернулся к воде.

На сырой гальке, грязной от пены набегающего наката, на растревоженной, взрытой недавней борьбой сырой гальке, здесь и там валялись останки порванного на куски сивуча. Судя по белесым шрамам, украшавшим когда-то шкуру зверя, это был не какой-то там сосунок, а нормальный, видавший виды взрослый секач, с которым, как с коровой Агафона, не стал бы связываться никакой медведь-муравьятник.

— Начальник… — почему-то шепотом позвал Сказкин.

Не слушая его, я бросил рюкзак на камни и сделал несколько шагов к месту побоища.

— Не ходи, не ходи к воде!

— Почему, черт побери?

— Ты же видишь!

Плюнув в сторону Сказкина, я забрался на каменистый мысок и наклонился над взбаламученной водой.

Правда… ничего особенного я не увидел.

Какие-то мутноватые пленки, отблески, смутные водоросли, посеребренные пузырьками воздуха… Что-то вроде шевельнулось там в глубине… Что-то неясное… Смысла нет определять такое словами…

Я отпрянул.

Наверное, обломки судна, подумал я.

— Начальник, — издали умолял Сказкин. — Вернись. Не надо ходить к воде, начальник, не надо. Я точно, клянусь, видел рыбу. Большую. Точно видел, не вру!

Глаза у Сказкина отдавали легким безумием.

От его шепота, от смутных кружащих голову бездн, от странных отблесков в водной бездне спину мне тронул дикий холодок.

— Идем, начальник!

Пусто.

Тревожно.

Вверх не вниз, сердце не выскочит.

Отдышались мы уже на плече кальдеры. Ловили запаленными ртами воздух, старались не глядеть друг на друга. Если Серп и правда видел несколько дней назад большую рыбу, на гребень кальдеры за нами она все равно не полезла бы. Чего, правда, испугались?

И все же…

Сивуч!

Не какая-то там дворняга, а опытный секач! Кто его так?

Осмотревшись, Сказкин пришел в себя.

— Смотри, начальник, — сказал он мне, — вот я весь нервный стал, а все равно красиво.

Он имел в виду пейзаж, представший перед нами.

Гигантские вертикальные каменные клешни мысов почти смыкались на островке Камень-Лев, одиноко торчащем в узком проливе. Островок действительно походил на гривастого льва. Это сходство так потрясло Сказки на, что он окончательно пришел в себя:

— К пяти вернемся, скажу Агафону — козел! Жизнь прожил, козел, а красивых видов не видел!

Осуждающе покачивая головой, Сказкин сел в сухую траву и перемотал портянки. Покатые плечи Серпа Ивановича быстро двигались, — как слабые чешущиеся задатки будущих крыльев. К Львиной Пасти, налюбовавшись ею, Сказкин теперь сидел спиной. К пейзажу, каким бы он ни был впечатляющим, Серп Иванович уже привык. Кальдера Львиная Пасть его больше не интересовала. Из-под приставленной к низкому лбу ладони Серп Иванович высматривал вдали домик Агафона Мальцева.

— Сидит сейчас, гад, чаи гоняет, а на участке, ему вверенном, крупное зверье давят, как клопов. Непорядок!

Он сплюнул и придирчиво глянул на меня:

— У нас, в Бубенчиково, кот жил: шерсть стопроцентная, драчлив, как три пьяных грека, кормить его — собаку бы перерос. Так и он все больше по мышкам, по птичкам, ну там курочку задерет. Но не сивуча, начальник! Никогда бы он не стал кидаться на сивуча!

— Да ну, — сказал я. — Ты хвастался, что зрение у тебя телескопическое. Вон там… Взгляни… Видишь?.. На той стороне кальдеры… Там что-то лежит?..

— Рыба! — завопил Сказкин, вскакивая.

— Какая, к черту, рыба? Чего это она на берегу? Да и не бывает на свете таких рыб.

Я не верил собственным глазам. В это невозможно было поверить!

— Да рыба это! — надрывался Серп Иванович.

— А чего же лежит на берегу?

— А я знаю?

Он опять приложил ладонь ко лбу:

— А может, змей?..

И восхитился:

— Хорош!

Восхищался он не столько таинственными змеем или рыбой, сколько тем, что змей этот или рыба лежали на другом берегу кальдеры, отделенные от нас не менее чем тремя километрами прозрачной голубоватой воды.

— Ну, хорош! Нажрался, сопит! Небось, ему чебуреки снятся?

Почему именно чебуреки, Сказкин не пояснил.

Зато прояснились события, ставившие нас в тупик, — пропажа собак, гибель коровы Агафона Мальцева, наконец, сивуч, зверски задавленный на подошве кальдеры.

Вглядываясь в простор кальдеры, Сказкин восхищенно бухтел:

— Ты только посмотри, начальник! В нем метров двадцать будет! Сколько можно нарезать галстуков!

— Каких галстуков?

— Из шкуры, — пояснил Сказкин. — А печень, начальник? Представляешь, какая у него печень?

— При чем тут печень?

— Ну, как! — быстро сориентировался Сказкин. — Витамины. Он, наверное, разнообразную пишу жрет!

Он смело сплюнул в траву и неожиданно предложил:

— Давай застрелим!

— Зачем?

— Не видишь, что ли, он мучается? Видишь, какой здоровый, а лежит на голых камнях.

— Почему ты говоришь — он?

— А как надо? — удивился Серп. — Это же змей морской! Гад, если иначе. Морской, а все равно гад! У нас на балкере «Азов» старпом служил, он такого гада встречал в Атлантике. Чуть заикой не стал, при его-то весе!

— А сколько гад весил?

— Не гад, а старпом! — обиделся Сказкин. — Тебе бы с таким встретиться!

— А я уже встретился, Серп Иванович. Вон он, твой гад. Притомился, значит, теперь валяется на бережку.

— И хорошо, что валяется, и хорошо, что на том бережку, а не на этом, — сплюнул Сказкин, — а то, начальник, ты, небось, заглянул бы ему в пасть.

— А мы в любом случае это сделаем.

— Это как? — не понял Сказкин. — Заманим гада на обрыв?

— Зачем? Сами спустимся.

— Вниз? Туда? — Сказкин отступил от обрыва. — Я вниз не полезу. Я не сивуч. Меня нельзя есть.

— И все же, Серп Иванович, придется спуститься.

— Ты что, начальник! Он твой, что ли, этот гад?

— Он наш, Серп Иванович!

— Наш? — удивился Сказкин. — Это значит, и мой тоже?

Я кивнул.

— Ну, тогда пусть гуляет!

Серп Иванович вдруг заподозрил:

— А может, он заявился из нейтралки, а? Или вообще из враждебных вод?

Я не ответил.

Я пристально всматривался.

Далекое змееподобное существо неподвижно лежало на каменистой полоске внутреннего пляжа кальдеры.

Я подполз к самому краю обрыва, но сиреневая дымка мешала смотреть — размывала очертания, не давала возможности увидеть детали.

Вроде бы шея длинная…

Ласты…

Или не ласты?..

Да нет, похоже, ласты…

А вот горбов, о которых говорил Сказкин, я не увидел, хотя средняя часть чудовища казалась непомерно вздутой…

Впрочем, сивуча сожрал, тут вздуешься!.. Хотя бы шевельнулся… Хотя бы шевельнулся чуть-чуть!.. В движении жизнь понятней…

— Сдох! — твердо объявил Сказкин. — Нельзя питаться то говядиной, то сивучом!

— Это почему? — спросил я, оценивая высоту каменных стен, почти вертикально падаюших в кальдеру.

— Это потому, что земное — земным! — вздорным голосом ответил Сказкин.

— Ты же лопаешь морское. И ничего.

— Ну, я, — презрительно и высокомерно хмыкнул Сказкин. — Ты с кем это сравниваешь меня, начальник? Я — человек!

— Сейчас проверим.

— То, что я человек? — возмутился Сказкин. — Ты этого так не видишь?

— Да нет, я о змее. Сейчас пойдем по гребню вон туда, до мыса Кабара. Там обрыв метров пятнадцать, не больше. Где фал?

Услышав про фал, Серп Иванович вздохнул и отошел в сторону.

— Я не пожарник, — на вопрос он явно не хотел отвечать. — Я не давал подписку лазать по обрывам на веревке.

— Ладно, — сдался я. — Заставлять не буду. Полезу один.

— А обратно?

Я молча вскинул рюкзак на плечи.

— Да дохлый он, этот змей! — канючил, шагая за мною, Сказкин. — Ну и спустишься, толку? Чего ты с дохлого поимеешь? За такого даже Агафон полчашки сухофруктов не даст, а ты еще дурную болезнь схлопочешь!

Утихомирился Сказкин только на мысе Кабара.

Мыс обрывался в кальдеру почти отвесно, но высота его, действительно, не превышала здесь пятнадцати метров. Прямо перед нами, за нешироким темным проливом торчал Камень-Лев. Длинная скала, вблизи совершенно потерявшая сходство с царем зверей, сильно мешала видимости.

— Отойди вон туда, — попросил я Сказкина. — Оттуда видно. Взгляни, что там делает этот твой гад.

— Да ну его! — уперся Серп. — Что ему делать? Спит!

Фал, захлестнутый за сухой, но мощный, как якорь, корень давно умершей пинии, полетел вниз. Я удивился: обрыв не превышал пятнадцати метров, в отделе снабжения я получил двадцатиметровый коней фала, но здесь почему-то фал завис в метре от берега.

— Не может быть, — удивился я.

— Всякое бывает, — подбодрил меня Сказкин.

Его вдруг сильно увлекли вопящие над кальдерой чайки. Он даже отошел от меня в сторону.

— Он что, усох, этот фал?

— Жара, начальник.

— Отрезал кусок? — я ухватил Серпа Ивановича за покатое плечо. — Агафону отдал? За сухофрукты?

— Какие сухофрукты, начальник? Гречку кто ел?

— Гречку, черт тебя возьми! — шипел я, как змей. — Я тебе покажу гречку!

— Не для себя, начальник! Аля нас с тобой!

— Ладно, организм, — отпустил я, наконец, Сказкина. — В лагере разберемся.

И, проверив фал на прочность, погрозил Сказкину кулаком:

— Не вздумай смыться, как тот медведь! Если бросишь меня в кальдере, разыщу и на том свете!

Не будь узлов, предусмотрительно навязанных мною на каждом метре фала, я сжег бы себе ладони. Но фал пружинил и держал. Перед глазами маячила, закрывая весь мир, мрачная базальтовая стена, вдруг ослепительно вспыхивали вкрапленные в коренную породу кристаллики плагиоклазов, а далеко вверху, над каменным козырьком обрыва, укоризненно покачивалась голова Сказкина в кепке, закрывающей полнеба.

— А говорил, к пяти вернемся! — крикнул Сказкин, когда я завис над берегом.

— И есть хочется! — укорил он меня, когда я уже нащупал под ногой какой-то валун-опору.

— Полундра! — отчаянно завопил он, когда я уже коснулся тверди.

Оступившись, я выпустил из рук фал, и меня шумно поволокло, понесло вниз по осыпи, лицом к водам кальдеры.

И я увидел!

Из пронзительных вод, стоявших низко, как в неполном стакане, из их призрачных студенистых пластов, искривленных преломлением, прямо на меня восходило нечто чудовищное, грозное, одновременно бледное, как студень, и жирно отсвечивающее, как нефть или антрацит.

Ухватиться за фал я просто не успевал.

Да и успей я за него ухватиться, это было бы бесполезно — чудовищно зубастая пасть, посаженная на гибкую змеиную шею, запросто бы сняла меня даже с трехметровой высоты!

Я вскрикнул и бросился бежать по берегу, огибая кальдеру, при этом замечая почему-то, что и камни, и вода одинаково золотисты, одинаково светлы от невысокого уже солнца.

Тетрадь третья. Я НАЗВАЛ ЕГО КРАББЕН

Лоция Охотского моря. Успех не показывают. Островок Уиисанли. Загалки океана. Счастливчик Гарвей. Мужчины, русалки, краббены. Профессор из Ленинграда. Ночная клятва. К вопросу о большом риске. Гимн Великому Змею. «Где ты нахватался седых волос?»

Островок Камень-Лев высотой 162, 4 м находится в 1 миле к северу от мыса Кабара. Издали он напоминает фигуру лежащего льва. Берега островка очень крутые. На южной оконечности островка имеется остроконечная скала. В проходе между островком Камень-Лев и мысом Кабара лежит группа скал, простирающаяся от островка к мысу на 6 кбт. Самая высокая из скал приметна белой вершиной. В проходе между этой скалой и мысом Кабара глубина достигает 2, 7 м.

Успех не доказывают.

Успех — он всегда успех.

Походил ли я на человека, которому здорово повезло, на прушника, как сказал бы Сказкин, не знаю, но мысль, что мы с Серпом Ивановичем воочию увидели легендарного Морского Змея, обдавала мое сердце торжественным холодком.

Великий Морской Змей, воспетый моряками, авантюристами, поэтами, путешественниками!

Его называли Краббеном.

Его называли Горвеном.

В некоторых морях он был известен как Анкетроль.

Его наделяли, и весьма щедро, пилообразным спинным гребнем — чтобы легче дробить шпангоуты кораблей, мощным хвостом — чтобы такой хвост мог одним ударом перешибить самую толстую мачту, огромной пастью — чтобы в такую пасть мог запросто войти самый тучный кок любого линейного корабля, наконец, злобным гипнотическим взглядом — чтобы такой взгляд низводил к ничтожеству волю самого мужественного экипажа!

С океана на океан, обгоняя международную морзянку возбужденных маркони, несутся слухи о Краббене. «Круг зубов его — ужас, — написано о нем в „Книге Иова“. — Крепкие чешуи его — великолепие. Они скреплены как бы твердой печатью, одна к другой прилегают так плотно, что и воздух не проходит меж ними». Сегодня он в пене и брызгах восстает, как Левиафан, из пучин Тихого, завтра его горбы распугивают акул в Атлантике. Однако далеко не каждому человеку удается увидеть Краббена, далеко не каждому является он на глаза. Фавориты Краббена — это, как правило, священники, рыбаки, морские офицеры всех рангов, ну, иногда случайные пассажиры. Задавать им вопрос, верят ли они в существование такого необычного существа, — это все равно что спрашивать, верят ли они в существование трески или угря. Только никогда почему-то Морской Змей не всплывает под взглядами атеистов или океанографов.

Он страшен, он мстителен — Морской Змей!

Вспомним Лаокоона.

Этот жрец Аполлона оказался единственным троянцем, который ни на минуту не поверил в уход греков. «В деревянном коне, — подозревал Лаокоон, — прячутся чужие воины!» «И чудо свершилось! — писал Вергилий. — В море показались два чудовищных змея. Быстро двигались они к берегу, и тела их вздымали перед собой высокую волну. Высоко были подняты их хищные головы, украшенные кровавыми гребнями, в огромных глазах светилось злобное пламя…» Эти гиганты, выбравшись на сушу, и заставили навсегда замолчать Лаокоона, а вместе с ним его ни в чем не повинных сыновей.

Легенда?!

Быть может…

Но сотни людей утверждают: он существует — Морской Змей!

В июле 1887 года моряки со шхуны «Авеланж» столкнулись в заливе Алонг с двумя лихими морскими красавцами, каждый из которых был длиной почти в два десятка метров. Правда, морякам потом на суше в глаза заявили — блеф! Морякам в глаза смеялись — массовая галлюцинация! Однако в следующем году в том же самом заливе моряки «Авеланжа» лишь выстрелами из своего единственного орудия смогли отогнать от шхуны расшалившихся представителей своего блефа, своей «массовой галлюцинации». Наученный горьким опытом, капитан «Авеланжа» разумно решил, что лучшим доказательством существования Морского Змея может стать только сам Змей, но морские чудовища оказались, как ни странно, умнее, чем думал капитан «Авеланжа»: они сбежали из залива после первого пушечного выстрела.

В 1905 году с борта яхты «Валгалла», ходившей у берегов Бразилии, увидели, наконец, горбатую спину Краббена профессиональные зоологи Э.Мийд-Уолдо и Майкл Никколс. Некоторое время Морской Змей плыл рядом с судном, милостиво позволив зарисовать себя. Описание и рисунок появились в следующем году в Трудах Лондонского зоологического общества. «Когда мистер Никколс обратил мое внимание на странный предмет, плывший в ста ярдах от яхты, — писал в отчете Э.Мийд-Уолдо, — я направил на него свой бинокль и ясно увидел огромную голову, похожую на черепашью, и шею, толстую, как человеческое бедро, а за ними плавник, за которым в воде смутно угадывались очертания гигантского тела». Но понятно, рисунок (даже выполненный членом Лондонского зоологического общества) это еще не документ, и, что бы там ни утверждали такие большие ученые, как, например, датский гидробиолог Антон Бруун или доктор Д.Смит, первооткрыватель считавшейся давно вымершей кистеперой рыбы латимерии, все же жизнь Морского Змея до сих пор активнее протекает в области морского фольклора, нежели в области точных знаний.

Не меняют дела и относительно недавние встречи.

В 1965 году Робер ле Серек, француз, владелец шхуны «Сент-Ив-д’Армор» потерпел крушение у Большого Барьерного рифа. С женой, детьми и с тремя матросами он добрался до крошечного необитаемого островка Уиисанди, расположенного у берегов северо-восточной Австралии, на котором они провели несколько дней. Там, в полукабельтове от берега, на небольшой глубине они обнаружили поразившее их животное. «Оно не двигалось, — писал позже Робер ле Серек, — и мы начали потихоньку приближаться к нему на резиновой лодке. Убедившись, что животное не замечает нас, и разглядев на боку у него широкую рану, мы решили действовать. Высадив детей и взяв фотоаппараты, мы подплыли совсем близко к животному и снимали его в течение почти получаса. Хотя нам казалось, что оно мертво, мы боялись притронуться к животному веслом. Но мы решили сделать подводные снимки. Глубина там была метра три, но вода мутноватая. Пришлось приблизиться к чудовищу на шесть метров, но тут оно угрожающе приоткрыло пасть, а затем начало поворачиваться, делая неуклюжие движения, подобные таким же движениям угря или змеи. Медленно оно исчезло на глубине… В течение нескольких дней мы тщетно искали чудовище, — рассказал далее Робер ле Серек. — Мы решили, что оно появилось на мелководье из-за раны, случайно нанесенной винтом или форштевнем неизвестного корабля. Общая длина этого чудовища составляла не менее двадцати метров. Оно было черного цвета, с коричневыми полосами, расположенными через каждые полтора метра. Само туловище составляло не менее восьми метров, оно заканчивалось необыкновенно длинным хвостом. Голова походила на змеиную и была более метра в длину и столь же широкой. Глаза бледно-зеленые, с черными вертикальными зрачками. Полость рта беловатая, большие зубы… К сожалению, — заметил Робер ле Серек, — наши взоры были прикованы к раскрытой пасти чудовища, и мы не все смогли хорошо разглядеть».

Снимки Робера ле Серека вызвали сенсацию в научном мире.

Но кто он на самом деле, этот таинственный Морской Змей, ужасный Гарвен, загадочный Анкетроль, великий Краббен?

Далеко не каждый свидетель, даже удачливый, получает возможность рассказать о своей встрече с Краббеном. Например, так получилось со счастливчиком Гарвеем со шхуны «Зенит» — «Зенит» буквально столкнулся с Морским Змеем. Друзья Гарвея хорошо видели, как отчаянного моряка выбросило за борт, прямо на чудовищную спину дремлющего в волнах Краббена. Его длину моряки определили потом не менее чем в двадцать пять метров, и некоторое время счастливчик Гарвей сидел прямо на спине чудовища, торжествующе восклицая: «Я поймал его!»

К сожалению, Краббен проснулся.

Первое описание Краббена дал в свое время (в прошлом столетии) известный шведский архиепископ Олаф Магнус. Звучало оно весьма торжественно: «Змей этот долог, толст, стремителен, как молния, и весь снизу доверху покрыт блистающей чешуей».

После столь торжественного, но, заметьте, достаточно скромного описания свидетели и знатоки, как спохватившись, начали наделять Краббена всяческими фантастическими клыками, шипами, когтями, гребнями, хвостами. Когда как-то за чаем я взялся пересказывать все это Агафону и Сказкину, Сказкин меня поддержал: «Точно как в букваре!» — «Природа, Сказкин, — ответил я, подражая моему знаменитому шефу, — природа, она, в общем-то, всегда справедлива. Изобретенные ею орудия она равномерно распределяет по разным видам. Одному достаются когти, другому клыки, третьему — рога».

Третьим за столом сидел Сказкин.

Он смертельно обиделся.

Но это было позже.

Гораздо позже.

А в тот день, точнее, в ту ночь (ибо пришел я в себя по-настоящему только ночью), я сидел в узкой глубокой пещере и дрожал от возбуждения и свежего ветерка, налетающего на пещеру с залива.

Умножая знания, умножаешь печали.

К сожалению, мы слишком поздно осознаем правоту великих и простых истин.

Я замерз.

Меня трясло.

Мне хотелось наверх, на гребень кальдеры, в поселок, к Агафону, к свече и к кружке горячего чая!

Еще мне хотелось…

Точнее, не хотелось…

Мне чертовски не хотелось повторить триумф счастливчика Гарвея!

В тот момент, когда Краббен, туго оплетенный пенными струями холодной воды, восстал из глубин, я мчался по узкой полоске каменистого пляжа в глубь кальдеры. Рушились под ногами камни, летел из-под ног серый песок, я ни на секунду не останавливался, потому что слышал за собой Краббена!

А Краббен не торопился.

Краббен оказался неглуп и расчетлив.

Краббен (позже мне об этом рассказал Серп Иванович) очень точно определил то место, в котором я должен был оказаться минут через пять, и двигался, собственно, не за мной, а именно к этому, вычисленному им месту. Вот почему пещера, столь счастливо выручившая меня, столь бурно разочаровала Краббена.

А я выглянул из пещеры только через час.

Смеркалось.

Краббен и Сказкин исчезли.

Смутно вспыхивали в потревоженной глубине фосфоресцирующие медузы. Вода была так прозрачна, что медузы казались звездами, медленно дрейфующими в пространстве. Там же, в прозрачной смутной неопределенности, раскачивалось бледное отражение Луны.

Как костер…

Впрочем, костер, причем настоящий, должен был, собственно, пылать на гребне кальдеры; но Сказкин исчез.

Сказкин сбежал.

Сказкин не поддержал попавшего в беду человека!

Один…

Львиная Пасть простиралась так широко, что лунного света на все ее пространство не хватало. Я видел лишь часть заваленного камнями берега и теряющиеся в полумраке черные базальтовые стены. Краббен (я чувствовал это) таился где-то неподалеку.

«Сказкин, Сказкин!..» — с горечью повторил я.

Окажись фал длиннее, не позарься Сказкин на гречневую крупу Агафона, я сидел бы сейчас за столом и писал подробный отчет об увиденном.

Морской Змей! — это ли не открытие?!

Но фал оказался коротким, выход из пещеры заблокировал притаившийся в водах Краббен, а Серп Иванович позорно бежал с поля боя!

«Сказкин, Сказкин!» — с горечью повторял я.

Сказкину я мог простить все — его постоянные преувеличения, его мелкие хищения, его вранье, его откровенное неверие в прогресс и науку, его великодержавность и гегемонизм по отношению к Агафону Мальцеву. Я мог простить Сказкину даже его испуг. Но прыгать по гребню кальдеры, глядя, как его начальника гонит по галечнику морское чудовище, прыгать по гребню и с наслаждением вопить, как на стадионе: «Поддай, начальник! Поддай!» — этого я Сказкину простить не мог.

А ведь Сказкин и вопил, и свистел! А ведь Сказкин бросил меня! Он даже не удосужился развести на гребне костер!

Не для тепла, конечно. Что мне тепло? Просто для утешения!

Ушел, сбежал, скрылся Серп Иванович.

Остались Луна, ночь, жуткое соседство Краббена.

Из призрачных глубин, мерцающих, как экран дисплея, поднялась и зависла в воде непристойно бледная, как скисшее снятое молоко, медуза. Хлопнула хвостом крупная рыба. Прошла по воде зябкая рябь.

Краббен умел ждать.

«Не трогай в темноте того, что незнакомо…» — вспомнил я известные стихи.

Не трогай!

Я забыл эту заповедь, я коснулся мне незнакомого, и вот результат — мой мир сужен до размеров пещерки, зияющей на пятиметровой высоте источенной ветрами базальтовой стены.

Ни травки, ни кустика, ни муравья.

Один…

Печальный амфитеатр кальдеры поражал соразмерностью всех своих выступов и трещин. Вот, казалось мне, притаилась гидра, вот прячется черный монах в низко опушенном на лицо капюшоне, а вот лежит в темноте русалка.

«Сюда бы Ефима Щукина», — невольно подумал я.

Ефим Щукин был единственным скульптором, оставившим на Курильских островах неизгладимый след своего пребывания.

Все островитяне знают гипсовых волейболисток и лыжниц Щукина, все островитяне с первого взгляда узнают его дерзкий неповторимый стиль — плоские груди, руки-лопаты, поджарые, вовсе не женские бедра.

Но что было делать Ефиму?

Ведь своих лыжниц и волейболисток Ефим Щукин лепил с мужчин.

Разве позволит боцман Ершов, чтобы его молодая жена позировала скульптору-мужчине в одной только спортивной маечке? Разве позволит милиционер Попов, чтобы его юная дочь застывала перед малознакомым мужчиной в позе слишком, пожалуй, раскованной? И разве мастер рыбцеха Шибанов зря побил свою грудастую Виолетту, когда та, задумчиво рассматривая творения Щукина, неожиданно призналась, как бы про себя, но вслух: «Я бы вот у него получилась лучше»?

Ефим Щукин не знал натурщиц.

Ефим Щукин лепил своих волейболисток с мужчин, и мужики его профессиональные старания понимали — кто приносил пузырек, кто просто утешал: «Мотай на материк, Ефим! На материке баб навалом!»

Ночь длилась медленно — в лунной тишине, в лунной сырости и тревоге.

Иногда я задремывал, но сны и шорохи тотчас меня будили.

Я низко свешивался с карниза пещеры, тревожно всматривался: не явился ли из тьмы Краббен? Не блеснула ли в лунном свете его антрацитовая спина?

Нет…

Пусто…

Так пусто и тихо было вокруг, что я начинал сомневаться: да полно, был ли Краббен?

А то вдруг вторгался в сон Сказкин.

«Начальник! — нагло шумел он. — Ты послушай, как нас, больных, морочат! Я, начальник, больной в стельку прихожу к наркологу, а секретарша передо мной ручку шлагбаумом! Вам, говорит, придется подождать, вы не совсем удачно пришли. К нам, дескать, приехал гость, профессор из Ленинграда. Он собирается везти нашего шефа в Ленинград! А я, начальник, человек простой. Как человек простой, я люблю точность. А что, спрашиваю секретаршу, наш доктор сильно болен? А она: с чего ты это взял, богодул? Наш доктор всегда здоров! Вот видишь, говорю, доктор здоров, а я болен в стельку. И для убедительности щипаю секретаршу за высокий бок. Она, конечно, в крик. Псих! Псих! — кричит. Да еще издевается: сколько, мол, будет два и два, а, богодул? А на шум, начальник, выглядывает из кабинета наш доктор, наш нарколог островной, он здорово с нами замучился. Вот смотрите! — кричит секретарша и тычет в меня серебряным пальчиком. — Вот смотрите, доктор, кто тут у нас! А доктор у нас давно заморочен, он уже думает только о том, что его заберут с островов в Ленинград. Он и рубит секретарше: дескать, как кто? Профессор из Ленинграда! И так получается, начальник, что он говорит как бы обо мне. Ну, я, конечно, свое всегда откусаю. Хоть и тыкала в меня секретарша серебряным пальчиком, а я ее еще раз ущипнул за высокий бок».

Сказкин, он свое откусает.

Просыпаясь, избавляясь от непрошеных видений и снов, одну назойливую паршивую мыслишку я никак не мог отбросить.

Вот какая это была мыслишка.

Серп Иванович держался уже два месяца. Несомненно, организм его очистился от бормотухи капитально. Но ведь хорошо известно, как долго может прятаться в потемках нашего подсознания некая пагубная привычка, притворяющаяся убогой и хилой, но при первом же благоприятном случае разрастающаяся до размеров ядерного облака! Увидев, что начальник прыгнул в пещеру, а, значит, Краббен в ближайшее время его не съест, Серп Иванович вполне мог толкнуть Агафону все наше полевое снаряжение за, скажем так, скромный дорожный набор дрожжей и сахара.

Я знал.

Куражиться Серп умеет.

Перед самым отходом с Кунашира на Итуруп, когда мы уже загрузили снаряжение на борт попутного сейнера, Серп Иванович внезапно исчез. Вот только что был рядом, сопел, бухтел, ругался, жаловался на спину, и вдруг — нет его!

Разыскивая Сказкина, с таким трудом выловленного мною в поселке Менделеево, я тщательно обошел все немногочисленные кафе и столовые Южно-Курильска. Да, говорили мне. Был Серп. Но вот, говорили мне, нет Серпа.

Понимая, что в Южно-Курильске прием Сказкину, как старожилу, обеспечен чуть ли не в каждом доме, я, выругавшись, избрал самое простое: вернулся в гостиницу и пристроился у телефонного аппарата. Где ему еще искать меня? Ведь на борт сейнера его без меня все равно не пустят.

И оказался прав.

Поздно ночью раздался длинней телефонный звонок.

— Начальник! — нетвердо, откуда-то издалека сказал голос Сказкина. — Поздравь, начальник! Обмыл я отход! За двоих обмыл! Пруха нам будет!

— Ты еще на ногах? — спросил я.

— На ногах, — нетвердо сообщил Сказкин и уточнил: — Но опираюсь на посох.

— А где именно ты опираешься на посох? Где тебя можно найти и лично поздравить с обмывкой?

— Не знаю, начальник. Потому и звоню, что не знаю.

— Но где-то же ты стоишь! — повысил я голос.

— Это так, — согласился Сказкин. — Кажется, я стою в будке.

— В собачьей? В сторожевой? Или все-таки в телефонной? Какая она, эта будка? Определи.

— Она… — задумался Сказкин. Но определил: — Вертикальная!

— Они все вертикальные! Не торопись, Серп Иванович. Сам знаешь: смотреть мало, надо видеть! — это я льстил Сказкину. — Главное в таких ситуациях это точно определиться. Что там вокруг тебя?

— Стекло и металл! — с гордостью сообщил Сказкин. — Стекло и металл! Правда, стекло битое.

— Ты мне скажи, Серп Иванович, что там находится рядом с твоей будкой, тогда я смогу тебя разыскать. Дай примету, пусть одну, но точную.

— Есть примета! — радостно заорал Сказкин. — Есть!

— Тогда говори!

— Воробей! Воробей на ветке сидит!

— Ну, ну! — поощрил я Сказкина. — Это куст или дерево? Если дерево, то какое?

— Да махусенький воробей! — растроганно кричал Серп Иванович. — Друг природы! Совсем махусенький, его и понять трудно! Но сидит, это точно. И клюв у него как шильце!

— Ты мне еще укажи длину его коготков! — взорвался я.

И правда, услышал:

— Да совсем махусенькие!

«Как ни бесчисленны существа, заселяющие Вселенную, — вспомнил я слова древней книги, — все равно следует учиться их понимать. Как ни бесчисленны наши желания, все равно следует учиться управлять ими. Как ни необъятна работа, связанная с самоусовершенствованием, все равно надо учиться не отступать ни в чем. И какой бы странной ни казалась нам абсолютная истина, все равно следует не пугаться ее!»

Я лежал в пещере, выточенной временем и водой в шлаковой прослойке между двумя древними лавовыми языками, и мне снилось: Серп Иванович варит рисовую кашу. Рис он выменял у Агафона на мои казенные сапоги и спальник. Развариваясь, рис медлительно течет в океан. Край рисового потока злобно надкусывает Краббен и приглядывается к Сказкину. Тогда, пугаясь, Сказкин начинает удирать от Краббена по вязкому краю рисового потока, и я мстительно ору: «Поддай, Сказкин! Шайбу!»

Кто сказал, что Серп не молод?

«Молод, молод…» — шептал я, просыпаясь.

И глядел вниз.

Может, стоит рискнуть? Может, Краббен спит? Может, он давно ушел в нейтральные, а то и в чужие воды? Я бы мог спрыгнуть на пляж, добраться до фала и в одно мгновение вознестись на недосягаемый для Краббена гребень кальдеры.

А если он не спит, если он затаился? Если вон та глыба в тени — вовсе не глыба? Если Краббен терпеливо ждет именно такого моего решения, устроившись среди подводных камней?

Малоприятные, пугающие мысли теснились в моей голове, но вот странно — даже пугаясь, я мысленно видел кое-что приятное.

Например музей.

Огромный музей современной природы.

Огромный просторный зал, целиком отведенный всего для одного, зато исключительного экспоната.

Табличка над экспонатом.

«Краббен тихоокеанский.

Единственный известный в наше время вид.

Открыт и отловлен в водах кальдеры Львиная Пасть начальником Пятого Курильского отряда младшим научным сотрудником геологом Т.И.Лужиным и полевым рабочим С.И.Сказкиным».

«Ну да, Сказкиным! — возмутился я. — Трус проклятый!»

И, подумав, перед именем Лужина поставил достаточно высокую научную степень, а имя Сказкина вообще стер.

«Казенный фал и левая гречка, я объясню тебе разницу!»

Очень хотелось есть.

«Конец двадцатого века, — не без удивления подумал я, — а человек, Венец творения, 1Ларь природы, заблокирован в сырой пещере черт знает откуда взявшейся гнусной тварью!»

«Ладно, скоро утро, — утешал я себя. — Рискну. Не может быть, чтобы я не обогнал этого громилу Краббена! Мне же бежать по берегу. А там ухвачусь за фал».

Но даже понятие риска было теперь связано в моем сознании с именем Сказкина.

«Ух, риск! — явственно слышал я довольное уханье Серпа Ивановича. — Люблю риск! Я рисковый!»

Причудливо смешались в моей памяти детали одного из бесконечных рассказов Сказкина о его веселой и рисковой натуре. Израсходованные на бормотуху деньги, оборванные линии электропередачи, заснеженный, завьюженный сахалинский городок Чехов, где в темной баньке сейсмолог Гена Веселое и его помощник Серп Иванович Сказкин поставили осциллограф.

«Буря смешала землю с небом…»

Вьюга крутила уже неделю.

Два раза в день на осциллографе надо было менять ленту, все остальное время уходило на раздумья — где поесть? Столовые в городе давно не работали (из-за вьюги), да Сказкин с Веселовым и не могли явиться в столовую: они давно и везде крупно задолжали, потому что командировочных, все из-за той же вьюги, не получали уже пятнадцать дней.

Пурга…

Кочегар дядя Гоша, хозяин квартиры и баньки, снятой Веселовым и Сказкиным, как правило, возвращался поздно и навеселе. Будучи холостяком, дядя Гоша все свое свободное время проводил среди таких же простых, как он сам, ребят, по его собственному выражению — за ломберным столиком.

Возвращаясь, дядя Гоша приносил банку консервированной сайры.

Он долго возился над банкой, но все же вскрывал ее и ставил перед псом, жившим у него под кличкой Индус. Сказкину и Веселову дядя Гоша говорил так: «Псам, как шпионам, фосфор необходим. И заметьте, я хоть и беру консервы на рыбокомбинате, но именно беру, а не похищаю! Другой бы попер с комбината красную рыбу, а я сайру беру, всего одну баночку, для Индуса. Сайру бланшированную, но нестандартную. Она все равно в брак идет».

И Сказкин, и Веселое, оба они жаждали нестандартной сайры, даже той, что все равно идет в брак, но дядя Гоша, будучи навеселе, их терзаний не замечал. Скажи ему, он не поверил бы — голодать в наше время!

Дядя Гоша терпеливо ждал, когда пес оближет банку, и после этого сразу гасил свечу.

«Зачем потолок коптить! Потолок не рыба!»

Все ложились.

Сказкин пару раз проверял: не осталось ли чего в баночке у Индуса?

Нет, пес справлялся.

А на робкие намеки, что псу фосфора не хватает, что надо бы для Индуса прихватывать с рыбокомбината не одну, а две баночки, дядя Гоша гордо пояснял: «Одна баночка — это одна, а две баночки — это уже много! Разницу надо знать!»

Он думал и добавлял: «Совесть у человека должна быть светлая и чистая. Как мой дом».

Дом у дяди Гоши действительно всегда был светел и чист.

Сказкин и Веселое, существа, как известно, белковые, слабели на глазах. Индус стал относиться к ним без уважения. У Веселова он отнял и унес в пургу рукавицы. Сказкин из опасений, что не сможет отбиться от пса, свои рукавицы пришил намертво к рукавам. В холода без рукавиц не поработаешь.

В горисполком Веселое и Сказкин не заглядывали: они уже выбрали под расписку все, что им могли дать, знакомых у них в городе не было, а пурга не стихала.

Назревала катастрофа!

Но в тот день, когда Сказкин твердо решил побороть свою гордость и попросить у дяди Гоши взаймы, в сенках дома раздался слабый вскрик.

Держась руками за стену, Сказкин бросился на помощь товарищу.

В сенках, на дощатой, плохо проконопаченной стене, под старой, обдутой ветром мужской рубашкой висел на гвозде самый настоящий свиной окорок весом на полпуда. С одной стороны он был срезной, плоский, а с другой стороны — розовый, выпуклый, и походил на большую мандолину.

Окорок вкусно пах.

Позвав Индуса, как свидетеля, Сказкин и Веселое долго смотрели на окорок.

Потом был принесен нож, каждый получил по большому куску окорока.

Индус тоже.

«Хватит тебе фосфор жрать, — заметил Сказкин, чем сразу покорил собачье сердце. — Ты вовсе не шпион, а хорошая собака и наш друг!»

А заробевшему интеллигенту Веселову Сказкин бросил: «Получим полевые, Гошке сразу заплатим наличными за все! За окорок тоже!»

А пурга набирала силу.

Город занесло под третий этаж.

Очень скоро Сказкин, Веселое и Индус привыкли к окороку. А поскольку дядя Гоша, тоже набирая силу, появлялся дома все позже и позже, Сказкин рискнул перейти на бульоны.

«Горячее, — деловито пояснял он, двигая белесыми бровками, — горячее, оно, понимаешь, полезно!»

И Сказкин, и Веселое — оба повеселели, вернули вес. Пес Индус с ними подружился.

Однако всему приходит коней.

Как ни привыкли Сказкин и смирившийся с содеянным Веселое к окороку, толщина его (это наблюдалось визуально) неуклонно уменьшалась. Теперь окорок впрямь напоминал мандолину — был пуст и звучен!

И был день.

И пурга кончилась.

Выкатилось из-за сопки ледяное ржавое солнце, празднично осветило оцепеневший мир. Дядя Гоша явился домой не ночью, как всегда, а засветло. Он улыбался: «У меня, ребята, окорок есть. Я вас сегодня угощу окороком!»

Слова дяди Гоши повергли праздничный мир в смятение.

Даже Индус привстал и отвел в сторону виноватый взгляд.

Первым в сенки двинулся хозяин, но на пороге, чуть не сбив его с ног, дядю Гошу обошли Индус и Сказкин.

Зная инфернальный характер пса, Серп Иванович, первым ворвавшийся в сенки, как бы не выдержав тяжести, обронил на пол пустой зазвеневший окорок, а Индус (все они были крепко повязаны) подхватил этот окорок и бросился с ним в бесконечные заснеженные огороды, залитые праздничным Солнцем.

Взбешенный дядя Гоша выскочил на крылечко с ружьем в руках.

«Убью! — кричал он Индусу. — Отдам корейцам!»

Дядя Гоша и впрямь передернул затвор, но ружье из его рук вырвал Сказкин.

«Молодец! — отметил про себя Веселов. — И пса сейчас пуганет, и честь наша не будет попрана!»

Но к величайшему изумлению Веселова, Сказкин на самом деле стал целиться в Индуса, уносящего окорок.

— Не стреляй! — завопил интеллигент Веселов, толкая друга под локоть. — Что ты делаешь? Не стреляй!

Тогда голосом, полным раскаяния и испуга, Сказкин шепнул: «А вдруг пес расколется?»

К утру Луна исчезла.

Она не спряталась за гребень кальдеры, ее не закрыли облака или туман; просто вот была, и вот нет ее! Растворилась, как в кислоте. Зато над вершинами острых скал, над таинственными пропастями сразу угрюмо и тускло засветились курильские огни. Как елочные шарики поблескивали они в наэлектризованном воздухе, гасли и вновь вспыхивали.

«Прощелыга! — тосковал я по Сказкину. — Фал на гречку сменял, а я загорай в пещере!»

Чем-то недоступным и сказочным казался мне теперь крошечный бедный домик сироты Агафона Мальцева. На печке, сооруженной из разрубленной железной бочки, пекутся лепешки, пахнет свежим чаем, на столике, как маяк-бипер, икает «Селга». А тут?

Шорох текучих шлаков.

Шорох осыпающихся песков.

Шорох грунтовых вод, сочащихся по ожелезненным обнажениям.

Слова старинной морской песни прекрасно вписались в эти таинственные нескончаемые шорохи.

«Эту курву мы поймаем, — отчетливо прозвучало у меня в ушах, — ей желудок прокачаем, пасть зубастую на нас раскрыть не смей!..»

Песня, как это ни странно, приближалась.

«Ничего мы знать не знаем, но прекрасно понимаем: ты над морем — будто знамя…»

Ну, и понятно:

«Змей!»

Это не было галлюцинацией.

С «тозовкой» в руке, с рюкзачишком за плечами, в вечном своем выцветшем тельнике, не разбирая дороги и голося во всю глотку старинную морскую песню, по камням пылил Серп Иванович Сказкин — бывший боцман, бывший матрос, бывший кладовщик, бывший бытовой пьяница, и так далее, и так далее. Он был трезв, но явно перевозбужден приступом храбрости. Тельник пузырился от ветра, белесые глаза хищно обшаривали обрывы.

— Начальник! — время от времени выкрикивал он. — Почты нет! Совсем нет! Тебя тут не съели?

— Тише, организм! — негромко окликнул я Сказкина.

Серп Иванович поднял голову и дерзко усмехнулся:

— Не боись! У меня «тозовка»!

Серп Иванович Сказкин презирал страх.

Серп Иванович Сказкин шагал по своей земле, по своей суше, по своему собственному берегу; он, Венец эволюции, снисходительно глядел на медуз, парашютами повисшими в бездне, он снисходительно оценивал тишину, мертво павшую на кальдеру после исполненного им гимна.

Серп Иванович был прекрасен.

И я устыдился своих недавних дурных мыслей о нем.

Но в смутной глубине пораженной бухты, в ее утопленных одна в другой плоскостях уже зарождалось какое-то другое, тревожное, едва угадываемое глазом движение. И зная, что это может быть, я рявкнул из пещеры:

— Полундра!

В следующий миг пуля с треском раскрошила базальт над моей головой.

Без какого-либо интервала, рядом, на выступе, мгновенно миновав рыхлую осыпь, с разряженной «тозовкой» в руках и с рюкзаком за плечами, возник Серп Иванович.

— Чего орешь? — спросил он.

И тут же добавил:

— Ладно, не отвечай. Сам вижу.

И испуганно подобрал свисающие вниз ноги.

— Он нас не достанет?

— Это не он, — уважительно объяснил я. — Теперь у него есть имя. Я назвал его Краббен!

— Краббен? О, какой большой! Он хотел меня укусить?

— Нет, — сказал я. — Он хотел тебя съесть.

Я жадно рылся в рюкзаке:

— Где хлеб, Сказкин?

— Он что, ест и хлеб?

— Глупости! — отрезал я. — Краббен питается активными формами жизни.

И спросил:

— Ты с Агафоном пришел?

— Вот насмешил, начальник! Чтоб Агафон, да в гору полез?!

— А когда его ждать?

— Зачем его ждать? — удивился Сказкин.

— Подожди… — До меня дошло. — Ты зачем бегал к Агафону?

— «Тозовку» взять.

Я поперхнулся, откашлялся и схватил Серпа за покатое плечо:

— Ты ничего не сказал Агафону о Краббене?

— Что я — трепач? — ухмыльнулся Сказкин. — Забрал «тозовку» — и обратно. Сами управимся! Зачем нам Агафон? Учти, начальник, я и конюхом был!

Он поднял на меня взгляд и ахнул:

— Начальник! Ты где нахватался седых волос?

— Покрасился… — буркнул я.

И отвернулся.

Действительно, о чем тут говорить?

Вон на песке валяется метровая сельдяная акула.

Час назад ее не было, а сейчас валяется. Сельдяную акулу не берет даже армейский штык, а сейчас она вспорота, как консервная банка.

Это даже Сказкин оценил. До него, наконец, дошло — влипли! Но вслух он просто сказал:

— Начальник! Я о тебе думал!

Тетрадь четвертая. ТЕРЯТЬ НЕОБЕЩАННОЕ

Лоция Охотского моря. Второе пришествие. Все для науки. Человек-альбом. Серп Иванович не сдается. Кстати, о проездном. Плач в ночи над океаном. Сируш, трехпалый, мокеле-мбембе. Как стать миллионером. «Берегись, воздух!» Удар судьбы.

Ветры, дующие с прибрежных гор, бывают настолько сильными, что на всей водной поверхности залива образуется толчея, воздух насыщается влагой, а видимость ухудшается. Поэтому входить в залив Львиная Пасть при свежих ветрах с берега не рекомендуется. Летом такие ветры наблюдаются здесь после того, как густой туман, покрывавший ранее вершины гор, опустится к их подножью. Если вершины гор, окаймляющих залив, не покрыты туманом, можно предполагать, что будет тихая погода.

Загнав Сказкина в пещеру, Краббен не ушел — за высоким горбатым кекуром слышалась мрачная возня, шумные всплески.

Нервно зевнув, Серп Иванович перевернулся на живот.

Выцветший тельник на его спине задрался, и на задубевшей коже Сказкина проявилось таинственное лиловое имя — Лиля.

Вязь сложного, не совсем понятного рисунка терялась под тельником.

Какие-то хвосты, ласты. Похоже, тело Сказкина душили и обнимали неизвестные гады.

— Туман будет…

Гребень кальдеры заметно курился.

Дымка, белесоватая, нежная, на глазах уплотнялась, темнела, собиралась над водой в плотные плоские диски.

— Скорей бы.

— Почему?

— А ты погляди вниз!

Серп Иванович поглядел и ужаснулся:

— Какой большой!

— Уж такой! — кивнул я не без гордости.

То уходя в глубину, то вырываясь на дневную поверхность, Краббен, гоня перед собой бурун, шел к Камню-Льву. Солнце било в глаза, и я видел лишь общие очертания Краббена — некое огромное тело, с силой буравящее воду. На ходу голова Краббена раскачивалась, как тюльпан. Он как бы нам обнадеживающе кивал: я ненадолго, я вернусь!

На всякий случай я так и сказал Сказкину:

— Он вернется.

— Еще чего! — обиделся Сказкин. — Пускай плывет!

— Молчи! — приказал я. — И глаз с него не спускай. Замечай каждую мелочь: как он голову держит, как работает ластами, какая у него фигура…

— Да они все там одинаковые… — туманно заметил Сказкин.

Я промолчал.

Краббен входил в крутой разворот.

— А нам за него заплатят? — спросил Сказкин.

— А ты его уже поймал?

— Упаси господи! — ужаснулся Сказкин и тут же возликовал: — Уходит!

— Как уходит?

— А так! Своим ходом! Что он, козел, чтобы сидеть на веревке!

Теперь и я увидел — Краббен уходит.

Подняв над водой гибкую шею, он находился уже на траверзе Камня-Льва.

Ищи его потом в океане.

Я был в отчаянии.

Обрушивая камни, осыпая песок, я с рюкзаком, Сказкин с «тозовкой», мы скатились по осыпи на берег. Никогда этот замкнутый, залитый светом цирк не казался мне таким пустым и безжизненным.

Камни, вода, изуродованная чудовищными клыками мертвая сельдяная акула.

— Да брось, начальник! — удивился моему отчаянию Сказкин. — Ты же видел Краббена. Что еще надо?

— Видел, — Серп Иванович не мог меня успокоить. — Видел — не доказательство. Чем я докажу это — видел?

— Акт составь! — еще больше удивился Сказкин. — Я сам твой акт подпишу, и Агафоша подпишет. Он, если оставить ему старые сапоги, все подпишет!

Я отвернулся.

На борту корвета «Дедалус», когда он встретился в Атлантике с Морским Змеем, было почти сто человек. Ни одному из них не поверили. Кто же поверит акту, подписанному бывшим конюхом Сказкиным и горбатым островным сиротой Агафоном?

— Да что он, последний, что ли? — утешал меня Серп Иванович. — Один ушел, другой явится. Это как в любви, начальник. Плодятся же они где-то! — Сказкин весело покрутил головой. — Я как-то в Бомбее встретил индуску…

— Оставь!

— Да ладно. Я ведь к тому, что на этом твоем Краббене свет клином не сошелся. В мире и без него много загадок, начальник. Видишь, раковина лежит. Кто знает, может до нас ее никто не видел, а?

Раковина, которую Сказкин поднял и держал в руке, ничем не отличалась от других — тривиальная гастропода, но Серп Иванович уже уверовал в свое открытие. Он настаивал:

— Ты погляди, погляди, начальник. Вдруг она совсем неизвестная?

— А главное, — сказал он, — она меня не укусит.

Серп Иванович широко, счастливо зевнул.

И волны к ногам Сказкина катились ровные, сонные, ленивые, протяжные, как его зевки, — океан только-только проснулся.

— Нам еще на обрыв лезть…

Сказкин нагнулся, подбирая очередную раковину, и тельник на его спине вновь задрался, обнажив широкую полосу незагорелой кожи. И там, на этой незагорелой коже я увидел не только то, лиловое имя — Лиля, но и нечто другое.

— Снимай! — заорал я.

— Ты что, начальник! — опешил Серп Иванович. — Под тельником я голый.

— Снимай!

И было в моем голосе что-то такое, что Сказкин послушался.

Не спина у него оказалась, а лист из художественного альбома!

Человек-альбом!

Хорошо, если Никисор, Сказкин-младший, племянник Серпа Ивановича, ходил с дядей Серпом в баню лишь в малолетстве, незачем было маленькому мальчику видеть таких распутных гидр, дерущихся из-за утопающего красавца, незачем было маленькому мальчику видеть таких непристойных русалок, сцепившихся из-за утонувшего!

Но и не это было главным.

Среди сердец, пораженных морскими кортиками, среди развратных сирен, кружащих, как лебеди на картинах Эшера, среди веерных пальм, под сакраментальным и святым «Не забуду…» (в этой знаменитой фразе неизвестный творец почему-то добавил лишнюю букву: «…в мать родную!»), по голой спине Серпа Ивановича, выгнув интегралом лебединую шею и широко разбросав длинные ласты, шел сквозь океанские буруны… наш Краббен!

— Краббен! — завопил я.

Эхо слов еще не отразилось от стен кальдеры, а Сказкин уже мчался к убежищу. Его кривых ног я не видел — они растворились в движении!

— Стой, организм! — крикнул я, боясь, что и это чудище сейчас покинет Львиную Пасть.

Сказкин остановился.

Его левая щека дергалась.

Он крепко сжимал «тозовку» обеими руками.

— Не бойся, — сказал я, задыхаясь. — Я не про настоящего Краббена. Я про того, который изображен на твоей спине. Кто тебе его наколол? Когда? Где? Быстро! Колись, Серп!

— Да один кореец в Находке, — нехотя пояснил Сказкин. И добавил на всякий случай: — Он не мне одному колол.

— Краббена?

— «Краббена! Краббена!» — возмутился Сказкин. — Этот кореец в Находке, он что хошь тебе наколет, только поставь ему пузырек!

— Но ведь чтобы наколоть Краббена, его надо увидеть!

— Начальник! — укоризненно протянул Сказкин. — Да я тебе все уши прожужжал, одно и то же тебе твержу: нет ничего особенного в твоем Краббене! Я же говорил, что наш старпом такого видел с «Азова», и ребята с «Вагая» видели. А я однажды в Симоносеки, начальник, видел японку…

Договаривать Сказкин не стал.

Его левая щека страшно дернулась, и одним прыжком Сказкин достиг входа в пещеру.

— Куда ты?

Но Серп Иванович, не отвечая, свесив ноги с каменного козырька, уже бил прицельно в мою сторону. Пули с визгом проносились над моей головой и шлепались в воду.

Прослеживая прицел, я обернулся.

Без всплеска, без единого звука, явившись как кекур из распустившихся вод, на меня шел Краббен.

Краббен был велик.

Краббен был огромен.

Он походил на змею, продернутую сквозь пухлое тело непомерно большой черепахи. Мощные ласты распахнулись, как крылья, с трехметровой шеи клонилась на бок плоская голова, уставившаяся на меня не моргающим круглым глазом, подернутым тусклой пленкой.

Черный, мертво отсвечивающий, Краббен был чужд всему окружающему. Он был из другого мира, он был совсем другой, совсем не такой, как мы или деревья, кудрявящиеся на гребне кальдеры; он был порождением совсем другого, неизвестного нам мира; даже от воды, взбитой его ластами, несло мертвой тоской, несло безнадежностью.

Я мигом оказался на каменном гребне.

Лежа на полу пещеры, зная, что Краббен до нас не доберется, я попытался его зарисовать. Я нервничал. Пальцы давили на карандаш, грифель крошился.

— Он голову держит криво! — удовлетворенно сообщил Серп Иванович.

— Так ему, наверное, хочется.

— Не скажи, начальник. Это я пулей его зацепил. Теперь он у нас контуженный!

— Из «тозовки»? — не поверил я.

— И правым ластом, заметь, не в полную силу работает, — убеждал Сказкин. — Ты так и запиши. Так и запиши, это, дескать, Сказкин поранил Краббена. Не баловства ради, запиши. А то еще оштрафуют!

Опираясь на широкие ласты, Краббен тяжело выполз на берег.

Он был огромен, он был тяжел. Мелкие камни забивались в складки его дряблой массивной шкуры. Он вдруг встряхивался, как собака. Фонтан холодных брызг долетел до пещеры. Сказкин отпрянул и вновь схватился за «тозовку».

— Отставить!

Примерно метра не хватило Краббену, чтобы дотянуться мордой до нашей пещеры.

Это взбесило Краббена.

Рушились камни, шипели струи песка, несло запахом взбаламученного ила, падалью, смрадом. Несколько раз, осмелившись, я заглядывал Краббену чуть ли не в пасть, но тут же отступал перед мощью и мерзостью его ощеренных ржавых клыков.

— Чего это он? — спросил Сказкин, отползая в глубину пещеры.

— Ты его спроси!

Впрочем, поведение Краббена мне тоже не нравилось.

Устав, он, наконец, расслабился, расползся на камнях, как гигантская уродливая медуза. Странные судороги короткими молниями вновь и вновь потрясали его горбатую спину. Плоская голова дергалась, как у паралитика, из пасти обильно сочилась слюна. Низкий, протяжный стон огласил берега Львиной Пасти.

— Тоже мне гнусли! — сплюнул Серп Иванович, опасливо выглядывая из нашего убежища.

Тоскливые стенания Краббена, пронзительные, жуткие, рвущие нервы, долго неслись над мертвой, недвижной, как в Аиде, водой.

— Чего это он? — опять обеспокоился Серп. — Чего ему нужно?

— Это он нас оплакивает…

— А сам долгожитель, что ли?

— Все мы смертны, Серп Иванович, — заметил я, сразу ошутив свое здоровье. — Только одни более, а другие менее.

— Вот бы записать на пленку, — вздохнул Сказкин. — Записать, а потом утречком врубить запись Агафоше на побудку!

С грандиозных стен кальдеры медлительно поплыл белесоватый серый туман. На уровне входа в пещеру туман сгущался в плотные, темнеющие на глазах лохмотья, и низкий, полный доисторической тоски стон ломался в тысяче отражений.

Забившись в дальний угол пещеры, Серп Иванович негромко поносил Краббена. Тельник Сказкин плотно заправил в штаны с лампасами, и теперь я не видел ни наколотого, ни настоящего Краббена. Тем не менее оба они оставались рядом.

Куда им деться?

Не слушая сдержанных поношений Сказкина, направленных в адрес Краббена, я вспоминал о смутных придонных тектонических трещинах, обогреваемых струями теплых ювенильных источников. Лес водорослей, неясные тени… Таинственный, недоступный для нас мир… Почему, собственно, ему не быть миром Краббена?..

И действительно.

Кто воочию видел гигантских кальмаров?

А ведь на кашалотах, поднимающихся из океанских бездн, не раз и не два находили кровоточащие следы неестественно огромных присосок.

Кто видел трехпалого — пресловутого обитателя тропических болот Флориды и прибрежной полосы острова Нантакет?

А ведь с его следов сняты гипсовые слепки.

Кто видел огромного червя с лапками, так называемого татцельвурма?

А ведь этот червь хорошо известен многим жителям Альп. За последние годы собраны сотни свидетельств, в которых слово в слово повторяется одно и то же: да, татцельвурм похож именно на червя! да, у татцельвурма большая голова с выпуклыми глазами! да, лапы у татцельвурма малы, но они есть!

А мокеле-мбембе — загадочная колоссальная тварь, внешне напоминающая давно вымерших динозавров? Разве не утверждают охотники-африканцы, что они и сейчас встречают этих гигантов в бесконечных, мало исследованных болотах Внутренней Африки?

Кстати, на воротах храма, посвященного древневавилонской богине Иштар, среди множества поразительных по своей реалистичности изображений, было в свое время найдено одно, ничего общего не имеющее ни с одним из известных на Земле животным. Зато изображенный на воротах храма зверь, названный учеными сирушом, был как две капли воды схож с африканским мокеле-мбембе. Более того, конголезский ученый Марселей Аньянья, исследуя заболоченные джунгли самой северной области Конго — Ликвала, сам наткнулся на мокеле-мбембе. «Видимая часть этого животного, — позже рассказал он, — вполне соответствует нашему представлению о бронтозавре…»

А кто видел третретретре — животное ростом с теленка, с круглой головой и почти человеческими ушами?

Тем не менее аборигены одного из самых больших островов мира — Мадагаскара — утверждают, что такое животное водится в их краях, а конечности у третретретре устроены как у обезьян, а уши, действительно, похожи на человеческие.

Наконец, кто видел своими глазами дипротодонтов, заселявших когда-то равнины Австралии?

А ведь местные золотоискатели рассказывали и рассказывают о каких-то гигантских кроликах, обитающих в пустынных центральных районах самого южного материка.

А разве не выловил из океанских глубин доктор А. Смит диковинную рыбу латимерию, считавшуюся вымершей уже многие миллионы лет назад?..

Просто мы привыкли к асфальту городов, к тесным улицам, к лабиринту мертвого бетона, привыкли к закоулкам загаженных зоопарков, а мир…

О, мир все еще обширен!

И в этом обширном мире, огромном, действительно огромном, есть кроме гор, пустынь, тропических лесов, знойных влажных болот еще и океаны.

Кто прячется в их пучинах?

— А сколько он может стоить? — не унимался Серп Иванович.

Я молчал.

Тоскливо неслись над водой долгие стоны Краббена.

— Наверное, много, — сам себе ответил Сказкин. — У меня все равно столько нет. У меня, начальник, столько никогда не было. У меня, начальник, никогда не будет столько.

Я молчал.

Я слушал плач Краббена.

Я видел путь Краббена в ночном океане.

Безмолвие звезд, мертвые вспышки люминофор…

Кто он?.. Откуда?.. Куда плывет?..

— Никогда! — плакался Серп Иванович. — Никогда, начальник, не буду я миллионером! У меня ведь дома, сам знаешь, все удобства во дворе. Я как приду в тот домик с сердечком на дверце, так сразу вижу — валяется на полу пятак. Уже пылью покрылся, паутина его оплела. А настоящий миллионер, начальник, давно бы воспользовался тем пятаком.

Туман…

— А говорил, к пяти вернемся!

Туман…

— Дождь будет, однако, — длинно зевнул Сказкин. — Мы тут или с голоду помрем, или Краббен нас победит.

Я хмыкнул.

«Дождь будет…»

Честно говоря, я ждал этих слов.

От Шикотана до Шумшу каждому курильчанину известно: «Серп сказал — погода изменится!»

С точностью до наоборот.

И правда.

Как в гигантскую трубу вынесло в небо согретый солнцем туман. Призрачно высветились кошмарные обрывы, весело отразились солнечные лучи от плоских вод. И откуда-то издалека, как стрекот швейной машинки, пришел, растянулся, поплыл в воздухе томительный, ни на что не похожий звук.

— Начальник! — забеспокоился Сказкин. — А это что? Еще один Краббен, только летающий? Сколько живу, страхов таких не видел!

Я прислушался.

— Вертолет…

И не мы одни это поняли.

Встревоженный непонятным звуком (может, когда-то доисторические враги когтили Краббена с воздуха?), Краббен неуклюже сполз с камней в воду, оттолкнулся от берега и медленно, без единого всплеска, ушел в глубину — черная туманность, пронизывающая светлую бездну.

— Уходит! — заорал, вскакивая, Серп Иванович.

Но я и сам это видел.

Как видел и вертолет, разматывающий винты над кальдерой.

— Гад! — выругался я. — Не мог зайти со стороны пролива?

— Он не мог зайти со стороны пролива, — удовлетворенно пояснил Сказкин. — Это же МИ-1. Он как велосипед, его любым ветром сдувает.

Свесив с каменного козырька босые ноги, Сказкин с наслаждением шевелил пальцами.

Он уже не боялся Краббена.

Он уже ничего не боялся.

Техника шла на помощь, техника подтверждала: он, Сказкин, человек! Он, Сказкин, Венец творения! Его, Сказкина, в беде не оставят!

— Это за нами!

Я был в отчаянии.

Странно выгибая черную спину, отчего он и впрямь казался горбатым, Краббен легко уходил к Камню-Льву.

Вот он прошел мимо высокой скалы, добела изгаженной птицами, вот он поднял грудью мощный вал, вот он вскинул над водой плоскую голову, и теперь уже навсегда, навсегда, навсегда, навсегда, навсегда растворился в голубоватой дымке, стелющейся над открытым океаном.

Ревя, раскачиваясь в воздухе, подняв под собой столб пыли, над берегом завис вертолет.

Серебряный круг винта, рыжий пилот…

Я ничего не слышал.

Я был в отчаянии.

— Да брось, начальник! — утешал меня Сказкин. — Я тебя с корейцем сведу в Находке. За бутылек он тебе на спине выколет двух таких.

Тетрадь пятая. ЗАПОЗДАЛЫЕ СОЖАЛЕНИЯ

Лоция Охотского моря. «Почему это так, начальник?» Ученый совет СахКНИИ. Яблоко Евы и яблоко Ньютона «Как там с базисфеноидом?» Глубинная бомба для сироты Агафона Романтики с «Цуйо-мару». Гинзбург против Шикамы. О почте — в последний раз. Приписка.

Мыс Большой Нос является северным входным мысом залива Доброе Начало и западной оконечностью вулкана Атсонупури. Мыс представляет собой скалистый обрывистый утес черного цвета и является хорошим радиолокационным ориентиром. На мысе гнездится множество птиц. Мыс приглубый. К югу от мыса в 1 кбт от берега лежат надводные и подводные скалы.

Глупо стоять перед мчащимся на тебя табуном. Надо или уходить в сторону, или вставать во главе табуна.

К сожалению, встать перед Краббеном я не мог. К еще большему сожалению, мы вообще не смогли обнаружить Краббена, хотя я и заставил матерящегося рыжего пилота («Скоро световой день кончится!») дать большой круг над океаном на пространстве от Камня-Льва до вулкана Атсонупури.

Пилот злился. Его оторвали отдел, его загнали в какую-то дыру ради двух идиотов. «Если бы не Агафон, — злился он, — вы бы у меня тут посидели!»

Даже Сказкин возмутился:

— Вывел бы я тебя на пару слов!

К счастью, под нами был океан — из вертолета человека не выведешь. Да и знал я, чем кончаются угрозы Сказкина. На моих глазах он как-то вывел из южно-курильского кафе худенького старпома с «Дианы». Сказал, что на пару слов, а сам не являлся в кафе неделю.

«Потеряли! — с отчаянием думал я. — Не успели найти, и уже потеряли! Чем я докажу, что мы в самом деле видели пресловутого Морского Змея? Бреднями о пропавших собаках, о несчастной корове Мальцева, о каком-то корейце из Находки?..»

Ухмыльнувшись, Сказкин ткнул меня локтем.

— Слышь, начальник! Вот почему так? Придешь, скажем, к Агафону, а он рыбу чистит. И лежит среди пучеглазых окуней такая тварюшка — хвост как щипцы, голова плоская, и вся в тройной колючке. Вот не бывает таких рыб, все знают, что не бывает, а она лежит! Спросишь: где поймал? Да сама, говорит, поймалась. Здесь же, у бережка! Прикрикнешь на Агафона, не гони, дескать, тюльку! — а он ведет свое: вот точно, у бережка. Никогда, мол, про рыб не врал! И чувствую я, начальник, правду говорит Агафон, а все равно не верю. Такое — и вдруг у бережка!

— Рыбка-то была?

— Да неважно, начальник. Другое важно. Вот забежишь в кафе вечерком, поддашь немножко, и не хочешь, а брякнешь: «Эй, организмы, рыбу вчера поймал! На хвосте уши, на глазах козырьки, а под животом парус!» Все повернутся, и кто-нибудь обязательно фыркнет: «Тоже мне! Мы такую под островом Мальтуса кошельком брали!» Почему так, начальник?

Я вздохнул.

И вдруг увидел: Сказкин устал.

Под его хитрыми глазами лежали тени.

«А ведь вернулся в кальдеру, — с неожиданной нежностью подумал я. — Боялся, а вернулся. Меня не бросил…»

Горизонт, белесый, выцветший, отсвечивал, как дюралевая плоскость. Прозрачная под вертолетом вода вдали мутнела, сгущалась. Тут не то что Краббена не заметишь, тут Атлантиду не увидишь со всеми ее храмами!

Пилот подтвердил:

— Вам привиделось, наверное.

И кивнул:

— Хватит переживать. Вам Агафон передал сверток.

Ах, Агафон… Ах, сирота…

«Ладно, — сказал я себе, разжевывая тугого, присланного Агафоном жареного кальмара. — Теперь ничего не поделаешь, напугал вертолет Краббена. Но прецедент создан. Рано или поздно Краббен снова объявится. Не может не объявиться, если даже корейцы в Находке колют на спинах клиентов изображения Краббена. Непременно объявится! Вот тогда и можно будет истолковать факты…»

«И истолкуют! — заверил я себя. — Еще как истолкуют!..»

Очень живо я представил себе Ученый совет нашего института.

Я, младший научный сотрудник Тимофей Лужин, делаю сообшение.

Пропавшие собаки, несчастная корова сироты Агафона Мальцева, разорванный сивуч, наколка на спине Серпа Ивановича…

В общем, есть о чем поговорить.

Итак, сообщение сделано.

Слова произнесены.

Эффект, разумеется, ошеломляющий.

Кто первый решится прервать молчание?

Кто, кто!

Понятно, кто!

Мой старый приятель Олег Бичевский!

«Понятно… — скажет Бичевский и подозрительно поведет носом. — Что-то такое я уже слышал. Даже в журналах популярных читал…»

И переведет взгляд на нашего общего шефа доктора Хлудова:

«Павел Владимирович! Может, все же поговорим о снаряжении? Я давал заявку на новые сапоги, а мне подсовывают б/у, будто я только на обноски и наработал!»

«Правда, Тимка, — вмешается хам Гусев. — На мне несписанные палатки висят, я с отчетом запурхался, а ты тут со своим Краббеном!»

Но хуже всех выступит Рита Пяткина.

Рита — палеонтолог. Все древнее — это по ее части. И человек Рита воспитанный. Она не усмехнется, как Гусев, и не прищурится, как Бичевский. Это Олегу Бичевскому все равно, о чем говорить — о яблоке Евы или о яблоке Ньютона. А у Риты свои понятия.

«Тимофей Иванович, — вежливо заметит Рита. — Вот вы говорите — записи. А кроме собственноручных записей у вас еще что-нибудь есть? Ну, рисунки там, фотографии?»

«Рисунки есть, но плохонькие, а камеру я с собой не брал. Мы ведь думали: к пяти вернемся».

«Ну, хорошо. А свидетели происшествия? Кто-то еще был с вами в кальдере?»

«Конечно. Полевой рабочий Сказкин».

«А-а-а! — нагло хохотнет Гусев. — Сказкин! Богодул с техническим именем! Он, Тимка, все еще пьет?»

«Тимофей Николаевич, — вежливо оборвет Гусева Рита. — Вы мне вот что скажите. Вы ведь этого Краббена видели в упор, чуть ли не в метре от себя. Вы даже, говорите, заглянули ему в пасть. Вот скажите мне, как палеонтологу… — Тут уж, конечно, все, от Гусева до Хлудова, затаят дыхание. — Вот скажите мне, эта пасть Краббена, в которую вам удалось заглянуть… Как бы вы ее охарактеризовали?.. Сильно у Краббена видоизменено нёбо?.. Заметили вы птеригоиды над базисфеноидом?.. Достаточно ли хорошо развиты у вашего Краббена склеротические пластинки?..»

Первым, конечно, не выдержит хам Гусев.

«Какие, к черту, птеригоиды! Я с отчетом запурхался. Давайте обсудим текущие дела! Сколько можно?»

Над домиком Агафона как всегда курился дымок. Еще с воздуха мы увидели и самого Мальцева — островной сирота недовольно ковылял к посадочной площадке.

— Слышь, начальник! — обрадовался вдруг Сказкин. — Если честно, Краббену повезло больше всех.

— Может быть.

— Да нет, правда! Ведь Агафоша теперь будет ждать Краббена. Он у матросов с торпедника выменяет на сухофрукты глубинную бомбу. Он, вот увидишь, доберется до Краббена, никогда не простит ему корову. Он его, если повезет, глушанет даже в Марианской впадине.

— И правильно, — сам себе кивнул Сказкин. — Не трогай чужих коров.

Р.S.

У каждого в шкафу свои скелеты.

Я не сделал сообщения на Ученом совете.

Я никому не рассказал о Краббене.

Я и сейчас не стал бы восстанавливать случившееся в 1971 году на острове Итуруп, если б не поразительное сообщение, обошедшее недавно чуть ли не все газеты мира.

Вот это сообщение.

Слово в слово.

«Промышляя скумбрию в районе Новой Зеландии, экипаж японского траулера „Ууйо-мару“ поднял с трехсотметровой глубины полуразложившийся труп неизвестного животного. Плоская змеиная голова на длинной шее, четыре огромных плавника, мощный хвост — никто из опытных моряков „Цуйо-мару“ никогда не видел ничего подобного.

Догадываясь, что необычная находка может иметь большое значение для мировой науки, представитель рыболовной компании господин М.Яно набросал карандашом схематический очерк животного, а затем сделал ряд цветных фотографий. К сожалению, разогретая жаркими солнечными лучами туша очень скоро начала испускать зловонный жир. Запах оказался настолько вездесущим и неприятным, что грозил испортить весь улов «Цуйо-мару», к тому же судовой врач заявил, что в этих условиях он снимает с себя ответственность за здоровье вверенного ему экипажа. В результате загадочную находку выбросили за борт, отметив, правда, основные параметры таинственного животного: длина — около семнадцати метров, вес — около трех тонн.

Находка рыбаков «Цуйо-мару» вызвала горячие споры.

Иосинори Имаидзуми, генеральный директор программы зоологических исследований при японском Национальном музее, со всей ответственностью заявил, что в сети рыбаков «Цуйо-мару» попал труп недавно погибшего плезиозавра. Эти гигантские доисторические ящеры, напомнил он, обитали в земных морях примерно около ста миллионов лет тому назад и считались до сих пор вымершими.

К мнению профессора Иосинори Имаидзуми присоединился известный палеонтолог Т.Шикама (Иокогамский университет). Правда, японским ученым сразу возразил парижский палеонтолог Леонар Гинзбург.

«Рыбаки „Цуйо-мару“, — возразил Леонар Гинзбург, — выловили, конечно, не плезиозавра, а скорее всего останки гигантского тюленя, тоже вымершего, но существовавшего на земле, по сравнению с плезиозаврами, совсем недавно — каких-то двадцать миллионов лет назад!»

В спор, естественно, вступили и скептики.

И рептилии, и тюлени, возражают они, размножаются только на суше. К тому же у тех и у других отсутствуют жабры, что означает, что все они хотя бы периодически должны появляться на дневной поверхности океана. Почему же представитель столь необычных существ так неожиданно и впервые попадает на глаза людям?

«Древние плезиозавры, — говорит профессор Иосинори Имаидзуми, — действительно откладывали яйца на берегу и могли долго обходиться без атмосферного воздуха. Но если эволюция их доживших до наших дней потомков продолжалась, ничего странного, они вполне могли приобрести некие черты, особо благоприятствующие их нынешнему образу жизни. Известно, например, что ихтиозавры, современники плезиозавров, еще в меловом периоде перешли к живорождению, а современная американская крас-ноухая черепаха может оставаться под водой чуть ли не неделями».

Конечно, как и следовало ожидать, большая часть ученых, настроенных, как всегда, консервативно, отнеслась к загадочной находке японских рыбаков весьма настороженно.

«Они пошли на поводу у морского фольклора, — заявил в кратком интервью профессор Карл Хаббс, сотрудник Океанографического института имени Скриппса. — Кто из рыбаков не слышал легенд о Великом Морском Змее? Кто из рыбаков не внес посильную лепту в распространение этих нелепых легенд?»

Как бы то ни было, рыболовная компания, которой принадлежит «Цуйо-мару», приказала всем своим экипажам в случае повторной находки лучше сразу выбросить за борт траулера весь свой улов, как бы велик он ни был, и доставить на берег загадочное животное.

Несколько траулеров компании теперь постоянно курсируют в водах, омывающих берега Новой Зеландии».

Р.Р.S.

Итак, сейчас апрель.

Месяц назад я отправил на Восток несколько писем.

Одно адресовано профессору Иосинори Имаидзуми, второе — Агафону Родионовичу Мальцеву, третье — С.И.Сказкину. Я-то знаю, с кем столкнулись японские рыбаки. Я-то знаю, что мой рассказ, пусть и с запозданием, но следует приложить к растущему делу о явившемся плезиозавре.

От Агафона вестей нет.

Но это неудивительно. Когда еще доберется до берегов бухты Доброе Начало шхуна «Геолог», на борту которой вместе с моим письмом плывут па Итуруп две отличные дворняги!

Сказкин ответил сразу.

Он здоров, не пьет, радуется переменным школьным успехам своего племянника Никисора, а за рассказы о Краббене его, Серпа Ивановича Сказкина, били на островах пока всего только три раза. Правда, один раз легкостью, есть у моряков такой полотняный мешочек, для тяжести наполненный песком. «В последнее время, — оптимистично пишет Серп Иванович, — отечественное производство освоило выпуск легкостей из литой резины, но до нашего острова эти легкости еще не дошли.»

Что касается профессора Иосинори Имаидзуми, то профессор пока молчит.

Но и тут я настроен оптимистически: почта будет!

Кому-кому, а уж профессору Иосинори Имаидзуми вовсе не должна оказаться безразличной судьба великого Краббена. Лучше испытать стыд ошибки, чем остаться равнодушным к такой тайне. Вот почему я не теряю надежд, вот почему я с бесконечным терпением ожидаю конверт, на марках которого машут крыльями легкие, как цветы, длинноногие японские журавлики.

Лишь бы в эти дела не вмешалась политика.