/ / Language: Русский / Genre:sf_action

Отвергнутые Мертвецы

Graham Mcneill

В то время как по всей Галактике бушует Ересь Хоруса, один-единственный астропат узнаёт тайну, которая склонит чашу весов войны. Но куда ведут его защитники – в безопасность или к погибели?

Отвергнутые Мертвецы

(истина внутри)

Грэм Макнилл

Ересь Хоруса – XVII

Это легендарное время.

Могучие герои сражаются за право господства над Галактикой. Огромные армии Императора Земли завоевали её в ходе Великого Крестового Похода – бессчётные инопланетные расы сокрушены его элитными воинами и сметены со страниц истории.

Уже маячит рассвет новой эры господства человечества.

Блистающие твердыни из мрамора и золота прославляют многочисленные победы Императора. На миллионах планет проводятся триумфальные торжества в ознаменование эпических деяний его самых могучих и смертоносных воинов.

Первейшие и самые выдающиеся среди них – примархи, существа запредельной мощи, что вели армии космических десантников Императора от победы к победе. Неукротимые и величественные, они – вершина генетических экспериментов Императора. Космические десантники – самые могучие из воинов человечества, которых Галактика когда-либо знала, каждый из них стоит в сражении не менее сотни обычных людей.

Объединённые в огромные армии из десятков тысяч, называемые Легионами, космические десантники и их лидеры-примархи завоёвывают Галактику именем Императора.

Главный среди примархов – Хорус, наречённый Блистательным, Ярчайшая Звезда, любимец Императора, что относится к нему, как к сыну. Он – Воитель, главнокомандующий военными силами Императора, покоритель несметных тысяч миров и завоеватель Галактики. Как воин он не знает себе равных, как дипломат – превосходит всех.

Когда пламя войны охватит Империум, все защитники человеческой расы пройдут доскональную проверку.

Действующие лица[1]

Город Прозрения

Немо Чжи-Мэн, Хормейстер Адептус Астра Телепатика

Аник Сарашина, Наставница Схоластика Психана

Эвандр Григора, Глава Криптэстезиков[2]

Кай Зулэйн, Астропат при Доме Навигаторов Кастана

Афина Дийос, Астропат при Городе Прозрения

Абир Ибн Хальдун, Астропат при Городе Прозрения

Отвергнутые Мертвецы

Атхарва, Адептус Экземптус[3], Тысяча Сынов

Тагор, Сержант, Пятнадцатая Рота, Пожиратели Миров

Субха, Воин, Пятнадцатая Рота, Пожиратели Миров

Асубха, Воин, Пятнадцатая Рота, Пожиратели Миров

"Волк" Севериан, Воин, Двадцать Пятая Рота, Лунные Волки

Аргентус Кирон, Воин, Двадцать Восьмая Рота, Дети Императора

Охотники

Ясу Нагасена, Охотник на Экстрасенсов при Чёрных Кораблях

Картоно, Слуга Ясу Нагасены

Генерал-Майор Максим Головко, Начальник Чёрных Стражей

Сатурналия, Воин Легио Кустодес

Лорды Терры

Рогал Дорн, Примарх Имперских Кулаков

Город Просителей

Палладис Новандио, Жрец при Храме Горя

Роксанна Кастана, Моленница при Храме Горя

Бабу Дхакал, Вождь Клана Дхакал

Гхота Дхакал, Силовик

ПРОЛОГ

"Много есть чудес на свете,

Человек — их всех чудесней.

Он зимою через море

Правит путь под бурным ветром

И плывет, переправляясь

По ревущим вкруг волнам".[4]

– приписывается трагику Софоклу, пре-М1

"Грёзы есть зеркала, в которых отражается истинная суть того, кто их видит. Что будет, если грезящий увидит отражение своего лица в зеркале совокупной грёзы всего человечества?" 

– Аник Сарашина, Онейрокритика[5] Сарашиной, том XXXV

"Ваше ви́дение станет ясным, лишь когда вы заглянете в своё сердце. Тот, кто смотрит вовне, спит. Зрящий внутрь – пробуждается".

– Немо Чжи-Мэн, Хормейстер Адептус Астра Телепатика

***

От кого: Хирургеон Беллан Тортега (БТ), сертифицированный ассистент-нейрофизик

Кому: Патриарх Вердучина XXVII, Дом Кастана, Навис Нобилитэ

Период наблюдения: Циклы 15-18

Тема: Зулэйн, Кай (КЗ)

Итог освидетельствования: НЕДЕЕСПОСОБЕН / ПОТЕНЦИАЛЬНО РЕАБИЛИТИРУЕМ

Выдержка из 4423-4553 (см. подробности в полной медицинской карте).

ВЫДЕРЖКА ИЗ ПРОТОКОЛА: НАЧАЛО

БТ: Можешь рассказать мне, что случилось на "Арго"?

КЗ: Нет.

БТ: Нет?

КЗ: Нет.

БТ: Почему?

КЗ: Не хочу.

БТ: Не сочти за неуважение, но ты не в том положении, чтобы утаивать хоть что-нибудь из того, что знаешь. Происшествие с "Арго" означает серьёзный  финансовый убыток, причинённый Дому Кастана, не говоря уже о существенном падении его престижа в XIII Легионе.

КЗ: Обсуждай это с Немо. Меня всего лишь сдали им напрокат. Меня не заботят их потери.

БТ: А должны бы. Кроме того, ты должен понимать, что результат моего освидетельствования сыграет существенную роль, когда будет решаться, продолжишь ли ты работать на Дом Кастана. И, если уж на то пошло, – продолжишь ли работать вообще.

КЗ: Как я уже сказал, меня это не заботит.

БТ: Ты ХОЧЕШЬ, чтобы тебя отправили в Полую Гору?

КЗ: Конечно, нет. Никто в здравом уме такого не пожелает.

БТ: Тогда я бы на твоём месте сотрудничал.

КЗ: Ты не понимаешь. Дело не в сотрудничестве.

БТ: Так просвети меня, Кай. В ЧЁМ дело?

КЗ: Дело в том, чтобы слушать, как умирают десять тысяч мужчин и женщин. Дело в том, чтобы слушать их последние мысли, все до единой, пока твари рвут их тела на части. Дело в том, чтобы слушать объятых предсмертным ужасом людей всякий раз, когда закрываешь глаза. Дело в том, что я не собираюсь снова проходить через этот кошмар. [Освидетельствуемый не выдерживает. Три минуты рыданий.]

БТ: Ты успокоился?

КЗ: Пока что да.

БТ: Тогда не желаешь ли поговорить о том, что случилось?

КЗ: Терра, нет! Может, когда-нибудь потом, но даже если и так, то не с тобой.

БТ: Почему?

КЗ: Потому что ты находишься здесь не для того, чтобы мне помочь.

БТ: Кай, я здесь ИМЕННО для этого.

КЗ: Нет, это не так, и прекрати звать меня Каем, как будто мы друзья. Единственная цель твоего пребывания здесь – это продемонстрировать XIII Легиону, что Дом Кастана способен управляться со своим хозяйством. Я навлёк позор на твоего дражайшего Патриарха.

БТ: Нет, ты – часть семьи. Всё, чего хочет Патриарх Вердучина, – это помочь тебе.

КЗ: Тогда отстань от меня. "Арго" – не то воспоминание, к которому я желаю возвращаться. Пока что, а может статься, что и никогда. 

БТ: Пока не разберёшься с прошлым, будешь стоять спиной к своему будущему. Ты, конечно же, понимаешь, что нездоро́во зацикливаться на таких жутких воспоминаниях. Прогони их прочь, и ты сможешь вернуться к своим обязанностям.

КЗ: Ты предполагаешь, что я ХОЧУ к ним вернуться.

БТ: Это не так?

КЗ: [минутная пауза] Я не знаю.

ВЫДЕРЖКА ИЗ ПРОТОКОЛА: КОНЕЦ

Дополнение:

Сир, как ясно показывает данная выдержка, Кай Зулэйн демонстрирует классические симптомы отрицания, паранойи и неспособности адекватно воспринимать обрушившееся на него испытание. Я заключаю, что он считает себя ответственным за события, которые привели к потере "Арго", хотя так ли это – решать другим людям, более компетентным в сфере многомерных перекрытий. Тем не менее, я не верю, что какой-либо индивидуум способен пережить столь травмирующий опыт, не получив определённых душевных ран, ни одна из которых не сказалась на эфирной ауре Кая Зулэйна. По этим причинам я рискну высказать мнение, что Кай Зулэйн может быть реабилитирован. В Кая Зулэйна вложены масса времени и усилий (как Дома Кастана, так и Адептус Астра Телепатика). В настоящий момент было бы преждевременным счесть, что "игра не стоит свеч", и отправить его в Полую Гору.

Подводя итог, моя рекомендация состоит в том, чтобы вернуть Кая Зулэйна под опёку Адептус Астра Телепатика для безотлагательной реабилитации. Это ещё раз подтвердит наше серьёзное отношение к своим обязанностям перед XIII Легионом, а на деле позволит Дому Кастана переложить ношу ответственности на других.

Я остаюсь во всём Вашим покорным слугой и если потребуется, могу предоставить дальнейшие пояснения по поводу психической патологии Кая Зулэйна в любое удобное для Вас время.

Беллан Тортега,

ассистент-нейрофизик 343208543.

Антоний, поступи так, как говорит этот слащавый хирургеончик.

Вышвырни Зулэйна обратно в Город Прозрения.

Пусть это станет их проблемой, а не нашей.

В.

***

Охотники приходят за ними в предрассветный час.

Нагасена проверяет свою винтовку, хоть и знает, что она абсолютно исправна. В такой день, как сегодня, он нуждается в умиротворяющем ощущении того, что всё идёт своим чередом. Слишком много подданных их недавно возникшего Империума суетится вокруг, не удосужившись удостовериться в собственной готовности. Девиз Нагасены – правдивость и порядок, ибо они дают ту основу, из которой проистекает всё остальное. Он постиг это благодаря наставлениям мудрого человека, рождённого в этих краях в давным-давно забытую эпоху.

Это учение сохранилось лишь в виде разрозненных текстов, составленных из поучающих афоризмов и притч, и записанных тайными письменами, известными лишь немногим избранным. Каждый из них передавался от наставника к ученику на протяжении тысяч поколений. Нагасена прожил свой век согласно этим наставлениям, и по его мнению, они прекрасно его направляли. Его жизнь была прожита честно, и он сожалеет лишь о немногих вещах.

Одной из них, думает он, будет сегодняшняя охота.

Он встаёт из позы со скрещенными ногами, в которой сидел, и вешает свою винтовку через плечо. Вокруг поднимаются на ноги солдаты, активизированные его неожиданным движением.

– Пора? – спрашивает Картоно, подавая ему меч с длинным клинком, имеющим лишь едва заметный намёк на кривизну. Это исключительное оружие, которое зачехлено в ножны из лакированного дерева, нефрита и перламутра. Мастер по металлу сработал этот клинок в согласии со строгими спецификациями Нагасены, однако он не острее, не легче и не каким-либо другим образом лучше тех миллионов мечей, чьё производство поставлено на поток в оружейнях Терры. Но он сделан с любовью и вниманием к мелочам, чего никогда не сможет воспроизвести ни одна машина.

Нагасена зовёт его "Сёдзики", что означает "Честность".

Он благодарит Картоно вежливым кивком, и в это время подходит Головко. Он похож на быка и приносит с собой запах ружейной смазки, пота и полировального порошка. В стародавние эпохи предки Нагасены считали бы его варваром, но по нынешним временам, он уважаемый человек. Доспехи у Головко объёмистые и громоздкие, они рассчитаны на то, чтобы устрашать. Примерно также выглядит и его лицо.

Он обходится без приветствий, и при виде Картоно его губы кривятся от инстинктивного отвращения.

– Мы должны были ударить посреди ночи, – начинает он, пока Нагасена продевает свой меч через чёрный кушак, который повязан у него на поясе. – Мы бы застали их врасплох.

– В какое бы время мы ни пришли, это не сыграло бы никакой роли, – говорит Нагасена, приглаживая свои чёрные волосы и размещая их длинный хвост у себя на плече. – Такие люди, как те, на кого мы охотимся, никогда не расслабляются по-настоящему, так что выбрать удобный момент для схватки с ними не удастся в принципе. Как только возьмём первого, – а скорее всего ещё до этого, – остальные мгновенно насторожатся и станут невообразимо опасными.

– У нас три тысячи солдат, – указывает Головко, как будто в подобных случаях всё решается одним числом. – Чёрные Стражи, Оттоманские Янычары, Уланы. Даже благородные и могучие кустодии прислали отделение.

– И тем не менее, этого всё ещё может оказаться недостаточно, – отвечает Нагасена.

– Против тридцати? – спрашивает Головко, но Нагасена уже выкинул его из головы.

Он отворачивается от воинственного генерала и движется через собравшихся солдат, в молчании ожидающих его сигнала. Они нервничают, чувствуют себя не в своей тарелке. Больше всего их шокирует то, что они собираются поднять оружие против тех, кто сражается ради них на далёких от Терры мирах.

Нагасена смотрит вверх, на здание, в котором расквартировано Крестовое Воинство. Местные называют его Командорством. Это величественное строение с вставшими на дыбы золотыми львами, рифлёными колоннами и скульптурами воинов, которое увенчано искрящимся куполом из чёрного мрамора. Высоко над портиком, на фронтоне, написана фреска, украшенная эпическими образами, а главная дорога, ведущая ко входу в здание, вымощена чудовищными плитами, которые содержат названия миров, приведённых к согласию Легионами Астартес.

На этих плитах каждый день вырезают новые строки, и Нагасена гадает о том, что чувствуют эти воины, глядя на всё растущий список побед своих братьев, тогда как сами они остаются на Терре, всё дальше и дальше от кровавого острия границы Империума.

– Ваши приказы, Мастер? – спрашивает Картоно.

Его компаньон не вооружён, но он и без этого смертоносен. Его прежние повелители отточили его мастерство убийцы до такой степени, что он – оружие сам по себе. Многие люди не любят Картоно, будучи даже не в состоянии сформулировать причину, но Нагасена уже давно привык к его обществу. Он озирает солдат, уверенный, что они хорошо укрыты в хитросплетении роскошных авеню и колоннад процессиональных дорог, которые обвивают эту часть Дворца Императора, как драгоценности – шею любимой наложницы.

Три тысячи вооружённых людей ждут от него сигнала к штурму, и Нагасена знает, что когда он его отдаст, многие из них умрут. Может статься, что и все они. Мало какие из проведённых охот доставляли ему удовольствие, но эта в особенности ему не нравится. Ему хотелось бы снова очутиться на своей горной вилле, где его единственными заботами были бы смешивание красок и уход за садом, но его желания и нежелания сейчас не играют никакой роли.

Задание дано, и долг обязывает его подчиниться. И хотя ему не нравится этот приказ, он его понимает.

– Идём со мной, Картоно, – говорит Нагасена, выходя на грандиозную триумфальную аллею. Картоно спешит за ним, удивлённый неожиданным поступком своего мастера. Нагасена слышит голос Головко в бусине вокса у себя в ухе и вытягивает её наружу. Протесты становятся писклявыми и далёкими.

– Теперь они точно узнают о том, что мы идём, – высказывается Картоно, и Нагасена кивает.

– Само твоё присутствие предупредило как минимум одного из них, – говорит он. – Ты в самом деле думаешь, что такая масса вооружённых людей сможет приблизиться к подобному месту, и его обитатели не будут об этом знать?

– Полагаю, что нет, – соглашается Картоно, бросая взгляд через плечо. – Генерал-майор не придёт в восторг. Он устроит нам неприятности.

– Отложим эту проблему на другой день, – говорит Нагасена. – Пока что меня вполне устроит, если мы переживём это утро. Очень похоже на то, что мы здесь поляжем.

Картоно качает головой:

– У вас сегодня фаталистичный настрой.

– Возможно, – говорит Нагасена, пока они поднимаются по первым ступеням Командорства. – Мне не нравится вставать раньше солнца. Я считаю это невежливым.

Картоно прекрасно понимает его состояние. Нагасена устал от охот, но это задание дал ему человек, чьи приказы пришли с самого верха. Он не мог отказаться. Нагасена чувствует прохладу этого дня через свои шёлковые одежды, но не позволяет ей себя отвлечь. Зная, что его доспехи послужат слабой защитой от оружия его добычи, он не стал приказывать Картоно, чтобы тот облачил его в лакированную броню из керамита, прослоенного адамантиевой сеткой.

Наверху, в портике, появляется человек, и Нагасена чувствует, что его сердце начинает стучать немного быстрее. Он высок и широкоплеч, как и ожидается от воина, которого подвергли генетическим улучшениям, чтобы возвести его на высшую ступень физического развития. Но в нём присутствует обаяние, и это неожиданно. Его волосы длиннее, чем у них принято, и собраны на затылке в короткий хвостик, а лицо у него широкое, с характерными плоскими чертами, столь обычными для его собратьев. Нагасена с облегчением видит, что на нём нет брони. Возможно, это знак того, что он вышел не для схватки. На нём красные одежды с каймой цвета слоновой кости, а на его груди покоится нефритовый скарабей в оправе из янтаря.

Мужчина наблюдает, как Нагасена и Картоно взбираются на вершину лестницы, сохраняя на лице непроницаемое и невыразительное выражение. Хотя нет, это не совсем так. В нём присутствует печаль, видимая лишь в тончайшем изгибе опущенного уголка его губ и в напряжённости мышц вокруг его глаз.

Нагасена наконец-то достигает вершины лестницы и встаёт перед мужчиной, который возвышается над ним, как легендарный они[6]. Те, как утверждается, тоже жили в горах, но древние мифы рассказывают о безобразных существах с рогатыми черепами и широкими ртами, полными устрашающих клыков.

В этом же воине нет ничего уродливого – он безукоризненный представитель своей породы.

– Они-ни-канабо, – шепчет Картоно.

Нагасена кивает точности этой фразы, но ничего не отвечает.

Воин тоже кивает и спрашивает:

– Они с железной палицей?

– Это означает неуязвимость или непобедимость в битве, – говорит Нагасена, стараясь скрыть своё удивление тем, что воин знает этот старинный язык Древней Земли.

– Я в курсе, – отвечает воин. – Ещё одно значение – "сила на силе", когда данная тебе мощь дополняется умением обращаться с каким-нибудь орудием или внешней энергией. И впрямь, очень подходит.

– Ты – Атхарва? – спрашивает Нагасена, понимая теперь, каким образом тот может знать их тайный язык.

– Я – Адептус Экземптус Атхарва из XV Легиона, – подтверждает воин.

– Ты знаешь, зачем мы здесь?

– Конечно, – отвечает Атхарва, – я ждал вас раньше.

– Я бы удивился, если бы это было не так.

– Скольких солдат ты привёл?

– Чуть больше трёх тысяч.

Атхарва обдумывает количество.

– Мои братья будут оскорблены тем, что ты пришёл с такими малыми силами. Ты должен был привести больше – для надёжности.

– Прочие сочли, что этого будет достаточно.

– Посмотрим, – замечает Атхарва, как будто они обсуждают не более чем умозрительную задачку, а не ужасную, немыслимую растрату жизней граждан Империума.

– Ты станешь с нами сражаться, Атхарва? – спрашивает Нагасена. – Я надеюсь, что нет.

– Ты привёл своего любимца из Клана, уповая на то, что это меня переубедит, – говорит Атхарва в ответ, делая резкий жест в сторону Картоно. – Ты в самом деле считаешь, что он меня остановит, реши я тебя убить?

– Нет, но я надеялся, что его присутствие может заставить тебя призадуматься.

– Я не стану сражаться с тобой, Ясу Нагасена, – говорит Атхарва, и печаль в его глазах теперь видна с безумной отчётливостью. – Но Тагор и его братья не позволят себя взять, не проторив Алую Тропу.

Нагасена кивает:

– Да будет так.

***

Абир Ибн Хальдун выдохнул холодный воздух и увидел в завитках пара своего дыхания мириады узоров  – слишком многочисленные, чтобы изучить их в полном объёме, но всё-равно занимательные. Перевёрнутая дуга, предрекающая опасность; плотно упакованная генами двойная спираль, означающая воинов из Легионов Астартес; мрачная планета, чью цивилизацию сравняли с чёрным песком разрушительная война и прошедшие с тех пор бессчётные эоны.

В транс-зале было тихо, отдающий металлом воздух был неподвижным и свежим, и всё-таки в нём чувствовалось напряжение.

Будучи вполне объяснимым, оно ещё сильнее затрудняло и без того сложный сеанс связи.

Присутствие хора астропатов в тысячу душ, который окружал Ибн Хальдуна, ощущалось, как шум далёкого океана – ну или так ему представлялось. Ибн Хальдуну не доводилось слышать звуки терранского водоёма, превосходящего размером огромные чаши водохранилищ, которые были вырублены внутри беспросветных глубин Уральских и Альпийских круч. Но он был астропатом, и вся его жизнь была окутана метафорами.

Ментальное присутствие хора пока что было пассивным – огромный запас энергии, которую он использует, чтобы преобразовать пришедшее виде́ние из его сырого состояния беспорядочных образов в связное, лёгкое для понимания послание.

– Ты уже установил контакт? – спросил Хормейстер. Его голос звучал словно бы из невероятного далёка, хоть он и стоял совсем рядом с Ибн Хальдуном.

– Дай ему время, Немо, – сказала Наставница Сарашина успокаивающим голосом с материнскими нотками. – Когда соединение будет установлено, мы это поймём. Астропаты Железных Рук не отличаются деликатностью.

– Я знаю, Аник, – ответил Хормейстер. – Я обучал большинство из них.

– Тогда ты должен понимать, что в этом деле спешка ни к чему.

Я-то достаточно хорошо себе это представляю, но лорду Дорну не терпится получить новости о флоте Ферруса Мануса. А он вооружён.

– Не было ещё такого случая, чтобы оружие помогло ускорить ход вещей, так чтобы это пошло во благо, – сказала Сарашина. 

Ибн Хальдун улыбнулся в глубине души её мягкому наставлению, хотя ссылка на повелителя Имперских Кулаков напомнила ему о том, насколько важным для Империума был этот сеанс связи.

Предательство Хоруса Луперкаля перевернуло естественный порядок вещей, и эмиссары из Дворца проявляли настойчивость, требуя предоставить им достоверную информацию. Экспедиционные флоты Легионов Астартес, миллиардные армии смертных солдат и боевые флотилии, способные на разрушения планетарного масштаба, были рассеяны по Галактике, и никто не мог сказать наверняка, где точно они находятся или на чью сторону встали. До Терры доходили сообщения о том, что планета за планетой объявляют о поддержке Воителя, но оставалось загадкой, были ли эти утверждения истиной или же измышлениями бунтовщиков.

Древний афоризм, гласящий, что первой жертвой любой войны становится правда, никогда не был так точен, как во времена гражданской войны.

– Не опасно ли устанавливать соединение на таких больших расстояниях? – спросил Максим Головко, и Ибн Хальдун ощутил в полыхающем багрянце его ауры свойственную этому человеку враждебность. – Может, стоит ввести в транс-зал Стражей?

Головко был истребителем псайкеров, тюремщиком и палачом в одном лице. Новые ограничения, установленные после великого собора на Никее, предписывали ему присутствовать в Шепчущей Башне, и Ибн Хальдун подавил вспышку негодования, вызванного лицемерностью всего этого. Раздражение лишь затуманит его восприятие, а сейчас, как никогда, требовалась ясность.

– Нет, Максим, – откликнулась Сарашина. – Я уверена, что с нас и одного тебя хватит.

Головко проворчал что-то в подтверждение, не заметив завуалированную колкость, и Ибн Хальдун закрылся от разрушительной психики этого человека.

Он ощущал нарастающую отстранённость от окружающих, будто он плавал в амниотическом геле, как принцепсы боевых машин Механикум. Он понимал всю срочность этого сеанса связи, но внимательно следил за тем, чтобы скрупулёзно проговаривать настраивающие мантры. Форсировать контакт с незнакомым астропатом было бы редкостным безрассудством, особенно если тот находился на расстоянии в пол-Галактики и нёсся через варп.

Направляясь на не укладывающуюся в голове битву между воинами, которые когда-то стояли плечом к плечу, как братья.

Даже самые талантливые предсказатели из Ватиков[7] не увидели, что грядёт такое.

Пульс Ибн Хальдуна подскочил вверх: он ощутил, что в запечатанный зал проник ещё один разум, сияющий таким ярким светом, что на него невозможно было смотреть прямо. Одновременно его почувствовали и остальные, и все лица развернулись к новоприбывшему. Это была личность, чей внутренний огонь пылал ослепительным блеском сверхновой, пойманной в первый миг её взрыва: конечности, насыщенные сверкающими ртутью узорами; кровь, похожая на свет; тело, свитое из непостижимых энергий и заключённое в слои плоти и мышц, кожи и брони. Ибн Хальдун не мог различить ни одной черты лица, так как каждая из составляющих его молекул выглядела миниатюрной галактикой, роящейся пылающими звёздами.

Только одна разновидность существ была скроена с такой совершенной красотой...

– Лорд Дорн? – произнёс Хормейстер. Удивление придало восходящую интонацию его голосу, превратившую слова в вопрос. – Как вы?..

– На Терре, Хормейстер, для меня нет закрытых врат, – сказал Дорн. Его слова походили на яркие выбросы из короны неистовой звезды. Они ещё долго не исчезали, после того как затихал звук, и Ибн Хальдун чувствовал, как наполняющая их энергия струится прочь сквозь охваченный благоговением хор.

– Это закрытый ритуал, – запротестовал Хормейстер. – Вам нельзя здесь находиться.

Дорн решительно направился к центру транс-зала, и Ибн Хальдун почувствовал, как от близости столь неистовой и непреклонной души по его коже забегали мурашки. Сознания большинства смертных бурлили приземлённой суматохой, но разум Рогала Дорна был неприступной твердыней, неподатливой и стойко хранящей свои тайны. Ещё никому не удавалось узнать от Дорна хоть что-то из того, что он не желал раскрыть.

– Мои братья приближаются к Исствану V, – ответил Дорн. – Мне необходимо здесь находиться.

– Связь ещё только предстоит установить, лорд Дорн, – заговорила Сарашина, отчётливо понимая всю бесплодность попытки выставить примарха из транс-зала. – Но если вы намерены остаться, вы можете лишь наблюдать и не более того. Как только соединение будет установлено, не говорите ни слова.

– Я не нуждаюсь в лекции, – сказал Дорн. – Я знаю, как работает астропатическая связь.

– Если бы это было так, вы не нарушили бы охранительную печать на этом помещении, – возразила Сарашина, и Ибн Хальдун почувствовал краткую вспышку раздражения, пришедшего из-за монолитных стен ментальной крепости Рогала Дорна. Его почти сразу же сменило спокойное свечение невольного уважения, хотя Ибн Хальдун воспринял всё это лишь потому, что Дорн позволил ему это сделать.

– Замечание принято, Наставница Сарашина, – сказал Дорн. – Я буду молчать. Даю своё слово.

Ибн Хальдун заставил себя отвлечь свои чувства от примарха. Это был настоящий подвиг с его стороны, ибо Дорн был таким притягательным, что приковывал к себе все мысли находящихся по соседству людей. Вместо этого астропат расширил свой разум вовне, в гулкое пространство огромного зала, в котором он лежал.

Это помещение в форме большого амфитеатра, расположенное в самом сердце Шепчущей Башни, создали древние когносцинты, которые возвели Город Прозрения много тысячелетий тому назад. Они не имели себе равных по части проектирования строений, оптимальных для псионической деятельности, добыв это знание дорогой ценой в незапамятную эпоху разрушительных пси-войн. Но их науки уже давно были забыты, а вместе с ними утерялось и искусство конструирования подобных резонантных структур.

Надменные архитекторы Императора возвели вокруг Шепчущей Башни собственные богато разукрашенные шпили, но какие бы чванливые заявления они ни делали, среди мрачных транс-залов Города Прозрения она дотягивалась в бездны межзвёздных пространств дальше всех.

Ибн Хальдуна окружала тысяча высококвалифицированных астропатов, которые сидели на уходящих ввысь ярусах, словно аудитория некоего гротескного представления в анатомическом театре. Каждый телепат полулежал на удерживающем троне, повторяющем контуры его тела, и представал перед сознанием Ибн Хальдуна в виде мерцающих световых пятен. По краю восприятия царапнуло едва различимое изменение в отголосках хора, и он сконцентрировался ещё сильнее. 

К башне влекло сообщение.

Шепчущие камни, встроенные в обшитые железом стены, засветились невидимым светом, облегчая продвижение приближающегося послания и направляя его к центру транс-зала.

– Он здесь, – сообщил Ибн Хальдун, когда ощущение присутствия астропата-отправителя затопило помещение девятым валом. Отосланное им было неоформленным и расплывчатым, это был далёкий крик, изо всех сил стремящийся быть услышанным, и Ибн Хальдун обхватил его своим разумом.

Их сознания потихоньку соприкоснулись, словно незнакомцы, нащупывающие руки друг друга в тёмной комнате, и Ибн Хальдун судорожно вздохнул, ощутив, как жёсткая структура поверхности чужого ума трётся о границы его собственного. Грубое и резкое, прямое и агрессивное, послание было типичным для астропата, приписанного к Легиону Железных Рук и прослужившего вместе с ними долгие периоды времени. Перед Ибн Хальдуном замелькали коды шифра, представленные в замысловатой последовательности цветов и чисел. Подобные синестетические[8] соощущения служили необходимым подтверждением личностей обоих астропатов перед тем, как мог начаться сеанс связи.

– Есть? – спросил Хормейстер.

Ибн Хальдун не ответил. Чтобы воспринять мысли другого разума с такого далёкого расстояния, требовалась абсолютная сосредоточенность. Он надёжно удерживал соединение, хотя флюктуации варпа, случайные потоки эфирных энергий и бормочущий шелест миллионов накладывающихся друг на друга отзвуков и стремились его нарушить.

Подобно тому, как любовники постепенно приобретают понимание ритмов и нюансов движения своих партнёров, так и двум разумам становилось всё легче поддерживать свой союз, хотя назвать что-либо подобного рода лёгким означало категорически преуменьшить его сложность. Ибн Хальдун чувствовал холодные пустынные просторы Имматериума, которые окружали его со всех сторон, волнуясь, как терзаемый штормом океан. И, как и пучины Древней Земли, они тоже служили домом для тварей всех форм и размеров. Ибн Хальдун ощущал, как они роятся вокруг яркого луча соединения, кружа вокруг возможной добычи, словно опасливые хищники.

– Я установил контакт, –  сказал он. – Но я не смогу долго его удерживать.

Призрачные очертания какого-то очень далёкого места начали смешиваться с картиной транс-зала, создаваемой чувственным восприятием Ибн Хальдуна – так неисправный пиктер транслирует два разных изображения на один и тот же экран. Ибн Хальдун узнал в туманном образе каюту астропата, которая полностью отвечала канонам аскетической эстетики X Легиона. Вокруг него возникли фигуры, как будто за сеансом пришли понаблюдать безликие призраки. Это были туманные контуры исполинов из полированного металла с суровыми аурами и угловатыми очертаниями, и от них веяло холодным ощущением машин.

Да, это определённо был корабль Железных Рук.

Ибн Хальдун проигнорировал их присутствие и позволил, чтобы содержание послания начало вливаться в его разум. Оно пришло в виде наплыва образов, бессмысленных и неразборчивых, но никто и не ждал ничего другого. Психическая песнь хора взлетала в созвучии с усилиями, прилагаемыми им для обработки послания, и он тянул энергию из обеспечиваемого им источника. Астропату могло хватить собственной воли и умственной стойкости, чтобы придать связную форму простым посланиям, переданным с планетарных расстояний, но для сообщения, отправленного из такого далёка, требовалось больше энергии, чем мог предоставить один человек.

Хальдун был особенным, он был астропатом, чьё мастерство метапсихического распознавания могло преобразовать сбивчивую сумятицу невразумительных символов, превратив её в сообщение, которое смог бы расшифровать даже новичок. Грубые, настойчивые мысли экспедиционного астропата вливались в умственное пространство Ибн Хальдуна, и заимствуемая им энергия сглаживала их неровные края и позволяла оформиться содержанию сообщения.

Ибн Хальдун извлекал суть послания, интерпретируя и экстраполируя образы вместе со звуками, сопрягал условные обозначения с общепринятыми аллегорическими отсылками. Это было искусство, великолепный ментальный балет, который строился частью на интуиции, частью – на природном таланте, а частью – на пройденном обучении. И также как ни один летописец из породы творческих людей никогда не сможет по-настоящему объяснить, как он достиг мастерства в своём деле, так и Ибн Хальдун не сумел бы сформулировать, как он извлекает смысл из бессмыслицы, значение из хаоса.

Из него посыпались слова, преобразованные из зашифрованных символов, в виде которых они были посланы:

– Мир чёрного песка. Исстван, – сказал он. – Пятая планета. Легион идёт на хорошей скорости. Возмездие лорда Дорна летит прямо в цель, но сыны Медузы ударят прежде, чем даже Вороны или повелители Ноктюрна. Лорд Манус предъявляет требование на первую кровь и на голову Феникса.

В зал влилась ещё одна порция послания, и Ибн Хальдун ощутил, как на ярусах над ним умерло несколько астропатов, чьи энергетические резервы были израсходованы. Этот сеанс был настолько важным, что потери среди хора были сочтены приемлемыми.

 – Горгон с Медузы будет первым воином Императора, который ступит на Исстван. Он станет остриём копья, которое пронзит сердце Хоруса Луперкаля. Он станет отмстителем.

Послание неожиданно закончилось, и Ибн Хальдун обмяк в удерживающем устройстве, позволяя дыханию вернуться к нормальному ритму. Его разум, опустошённый окончанием сеанса, начал сложную процедуру собственного переупорядочивания, но ему понадобится отдыхать много дней, чтобы полностью оправиться от этого испытания.

Как обычно в таких случаях, ему захотелось сесть и открыть глаза. Но ограничители удерживающего устройства и завеса зашитых век на пустых глазницах не позволили ему ни того, ни другого.

– Сделано, – прошептал он, и его слова раскатились по помещению, словно он выкрикнул их во весь голос. – Больше ничего нет.

Наставница Сарашина взяла его за руку и погладила по блестящему от пота лбу. Его сознание уже меркло после такого интенсивного умственного напряжения. Над ним навис лорд Дорн. Вокруг золотых изгибов его боевых доспехов играл сверкающий ореол света, и близость такой неприкрытой мощи была как разряд дефибриллятора, который удержал Ибн Хальдуна от соскальзывания в восстановительный транс.

– Будь проклята твоя нетерпеливость, Феррус, ты меня в гроб вгонишь, – прошипел Дорн. Его голос выдал всю тяжесть чудовищного бремени, которое он на себе нёс. – План требует, чтобы ты следовал моим приказам вплоть до последней буквы!

Примарх Имперских Кулаков развернулся к Хормейстеру:

– Больше ничего нет? Вы уверены, что это всё послание целиком?

– Если Абир Ибн Хальдун говорит, что больше ничего нет, значит больше ничего нет, – заявил Хормейстер. – Крипэтстезики процедят Последки в поисках любого остаточного смысла или скрытых подтекстов, но Ибн Хальдун – один из наших самых лучших.

Рогал Дорн тут же набросился на него:

Один из ваших лучших? Почему для приёма такого критического сообщения вы не задействовали своего самого лучшего телепата?

Хормейстер и  Сарашина обменялись взглядами, и Ибн Хальдун ощутил их напряжённость, когда в их воображении возник образ астропата, который уже давно как покинул Шепчущую Башню, чтобы вознестись к горделивым высотам должности телепата, приписанного к знатному дому Навис Нобилитэ.

– Наш лучший пока ещё не среди нас, – ответил Хормейстер.

– Я приказал вам использовать всё и вся, чтобы поставлять мне надёжные сведения с рубежей, – сказал Дорн, кладя руку на навершие своего массивного меча, сделанное из оникса и золота. – Кто нибудь из вас вообще понимает, что стоит на кону? Я вынужден вести войну вслепую, мне приходится сражаться с врагом, которого я не могу оценить, и я преуспею в этом, только если буду знать, что происходит по дороге к Исствану, с абсолютной точностью.  Чтобы спасти Империум, мне нужно, чтобы вы задействовали только самых лучших своих операторов. Достоверность – вот единственное, что имеет значение, понимаете?

– Мы очень хорошо это понимаем, лорд Дорн, – сказал Хормейстер после секундной заминки.

– Пока мы здесь разговариваем, наш лучший сотрудник находится на обратной дороге к нам, – добавила Сарашина, – но он будет не в том состоянии, чтобы нам помочь. Пока что.

– Почему нет? – потребовал от неё Рогал Дорн.

Сарашина вздохнула:

– Потому что его разум придётся восстанавливать заново.

ЧАСТЬ 1

ГРЁЗЫ О КРАСНОМ ЗАЛЕ

I

Крыша Мира / Пигалица / Возвращение Домой

1

Путники поднимались окаменелыми лесами Уттаракханда и бесплодными радиоактивными пустырями Уттар-Прадеша. Затем – через долину Брахмапутры, приближаясь к "крыше мира"[9] с каждым проходившим днём. На равнины Тераи-Дуара, ныне занятые корабельщиками Механикум под наземные доки своих ремонтных верфей. Миновав эти железные соборы, озаряемые светом карбидных ламп, они поднялись ещё выше, в разреженную атмосферу Бхабхара, где земли были изрезаны параллельными каналами, которыми талые воды с высочайших пиков когда-то достигали низлежащих равнин.

В своё время здесь произрастали огромные массивы буйных джунглей, но это было ещё до того, как войны древности уничтожили почти всё живое на поверхности планеты. Океаны выкипели, континенты выгорели, и в этих конфликтах было утрачено столь многое из того, что делало эти места такими особенными... Но мир выстоял. В этом конкретном лесу когда-то преобладала шорея[10] – любимое дерево древнего бога давно исчезнувшего царства, которое господствовало  в своё время над окрестными землями.

Один из немногих дошедших до современности мифов этой империи гласил, что её величайшая царица произвела на свет смертное божество в деревне страны Шакьев[11], сжимая в руках ветки шореи. От этого бога пошла новая религия, но к настоящему времени от его учений ничего не осталось, и не сохранилось сказаний, которые могли бы поведать о том, было ли это божество гневливым или же милосердным.

Путники не знали ничего об истории этой религии, поскольку сейчас Бхабхар был унылым захолустьем, чьи ландшафты заполняли палаточные городки для рабочих, раскинувшиеся от горизонта и до горизонта. В мегаполисах из брезента и сборных пластиловых блоков ни на миг не стихала активность. Здесь сосредоточились миллионы искусных мастеровых, чернорабочих и гигантских мигу[12] – примитивные плоть и мышцы, приводящие в движение машину строительных работ, которые в настоящее время охватили самые дальние горные пределы.

И ещё выше, в высокогорный скальный пояс Шивалика, где путники провели всю ночь на Читванской Процессиональной Дороге с выстроившимися вдоль неё статуями, а потом сделали рывок через Моханский перевал к хребту Махабхарат Лекх, где из титанических пиков вырастали первые из великих врат, напоминая мрачный вход в логово спящего гиганта.

То были Врата Примус, и в более мирные времена инкрустированное лазуритом серебро их кессонов[13] сверкало под солнцем, как утренняя роса самого первого дня творения. Но сейчас их скрывали адамантиевые панели, а изысканные геммы, с которых путешествующие начинали открывать для себя Дворец Императора, были заперты где-то в надёжных сейфах. Из зубчатых парапетов вырастали гигантские краны и громоздкие грузоподъёмники, а из-под сварочных резаков с сияющими фосфорическим светом мундштуками сыпались каскады искр.

Перед вратами толпились тысячи просителей и челобитчиков, терпеливо дожидаясь своей очереди, чтобы пройти сквозь их грандиозное великолепие. Не все достигнут величавого сердца Дворца. Для многих восхождение окажется слишком тяжёлым, или путешествие – чересчур долгим, или чудеса – слишком восхитительными, чтобы их смог вынести рассудок. За просителями присматривала фаланга солдат в сверкающих нагрудниках из нефрита и слоновой кости, и воздух был пропитан пугающей, необычной атмосферой. Через толпу двигалась одинокая фигура, целиком заключённая в золотую броню, и багрец плюмажа из конского волоса на её шлеме выделялся, как пятно крови на снегу.

В прежние времена Врата Примус не запирались, и сам факт того, что они были закрыты, был чётким звоночком о том, что ось Галактики дала крен. У человечества появился новый враг – враг с хорошо знакомым лицом, и даже сейчас среди людей могли быть его агенты.

Граждане Терры уже не могли свободно разгуливать в пределах владений своего повелителя.

До сих пор эти нововведённые строгие меры безопасности, которыми был окружён континентальный Дворец Императора, практически не препятствовали продвижению путников вглубь горных пиков. Но сейчас они слишком приблизились к яркому пламени сердца Империума, чтобы проскочить незамеченными. Во Дворец мигрировали миллионы рабочих, и такое огромное количество лиц требовало надзора.

Их заметили, но прохождение Врат Примус не причинило особых неудобств, поскольку при них были документы, скреплённые печатью одного из великих домов Навигаторов, и когда открыли проход, её аметистовый цвет вселил должное почтение в кастелянов. Прохождение под сенью врат потребовало многих часов, и сразу же за ними началось великолепие дальних рубежей Дворца.

О нём рассказывали, как о короне света на вершине мира, как об огромном материковом пространстве, полнящемся непревзойдёнными архитектурными шедеврами, и как о величайшем творении человечества, но подобные описания не могли передать всю его монументальную необъятность, всю безграничность внушаемого им благоговения и всю степень невозможности поверить в сам факт его существования. Многие просители, потратившие нажитое ими за целую жизнь, чтобы увидеть Дворец, проходили его первыми вратами и не поднимались дальше, оробев до предобморочного состояния уже от зрелища его самых непримечательных проспектов, процессиональных дорог и башен. Это был монументальный замысел, воплощённый с размахом не людей, но богов.

За кольцами причалов и посадочными полями плато Брахмарутры вздымались высочайшие пики: Голая Гора[14], Чёрный Великан[15], Бирюзовая Богиня[16] и некогда самый великий из них  – Божественная Мать[17]. Ни один из них не избежал внимания Механикум или военных каменщиков Императора. Их вершины срезали, а в коренной породе пробили глубокие шурфы, нужные для закрепления фундамента огромного Дворца.

– Впечатляет, – высказался Беллан Тортега с заднего сиденья роскошного бронированного скиммера.

Кай Зулэйн вперился в хирургеона враждебным взглядом.

– Я тебя ненавижу, – сообщил он.

2

Салон скиммера был отделан панелями из инопланетной древесины, добытой в широколистных лесах Йолю, его металлические поверхности окаймляла украшенная гравировкой платина, а вделанные в них плоские пикт-планшеты показывали повторяющуюся последовательность безмятежных инопланетных пейзажей. Сиденья обтягивал роскошный вельвет аметистового цвета с вышитым золотом гербом дома Кастана. Нежное освещение смягчало резкие кромки внутренней отделки, а бар-холодильник с превосходным ассортиментом подразумевал, что даже длительное путешествие можно провести с комфортом. Единственным, что портило элегантную роскошь обстановки салона, было присутствие четырёх латников дома Кастана.

В салоне скиммера было тесно от их аугментированных тел, запакованных в кольцевые сегменты блестящих чёрных панцирей, сочленённых с доспехами из прессованной кожи. Дом Кастана занимал лидирующую позицию среди семейств Навис Нобилитэ и легко мог позволить себе оплатить разорительные цены Механикум, чтобы усовершенствовать штат своих охранников. Их лица скрывали визоры лоснящихся чёрных шлемов, и каждый из них, – как и сам скиммер, – был снабжён демпферными пси-кристаллическими устройствами для защиты от псионического вторжения.

Эти солдаты находились здесь якобы в качестве защитного эскорта, но боевые дробовики, которые они крепко сжимали в своих тяжёлых кожаных крагах, не оставляли у Кая сомнений, что он мало чем отличается от пленника. Он откинулся в широком кресле, расслабляя спину, и обнаружил, что не в состоянии наслаждаться комфортом, который когда-то принимал как должное. Он держал в ладонях стакан с красновато-коричневым амасеком, закручивая напиток в гранёном хрустальном сосуде, который стоил больше, чем годовой заработок большинства граждан. Кай лениво подумал, не вышвырнуть ли его в окно, но потом решил, что столь жалкий бунт не даст ничего, кроме злости на самого себя.

Кроме того, алкоголь притуплял тупую боль пси-хвори, которая изводила его с момента возвращения на Терру.

Беллан Тортега, который сидел через проход от Кая, таращился в окно с открытым от восторга ртом. Хирургеон посещал Дворец в первый раз, и это было заметно. С того самого времени, как они прошли под сенью Врат Примус, – а это было примерно двадцать часов назад, – он не переставал оглашать названия достопримечательностей и восхищаться неописуемым количеством людей в разных районах Дворца. Их маршрут вёл их через плато Брахмапутры, и Кай сохранял притворно-скучающее выражение, как будто приклеившееся к его лицу. Он знал, что увидеть колыбель человечества в такой близи было большой честью, но был слишком погружён в свои собственные напасти, чтобы уделять  окрестностям много внимания.

– Я думаю, что крытый амфитеатр, вон тот, который одет в леса, – это Инвестиарий, – сообщил Тортега. – Статуи примархов внутри него скрыты под траурными накидками.

– Почему? – спросил Кай.

– В смысле?

– Я имею ввиду, зачем закрывать статую? Она же ничего не видит.

– Это символическое действо, Кай, – сказал Тортега. – Оно олицетворяет желание Императора оградить своих сынов от предательства их братьев.

– Олицетворяет потерю времени, если ты меня об этом спросишь. Я-то думал, что у Императора есть о чём волноваться, кроме как о бессмысленном символизме.

Тортега вздохнул:

– Кай, ты знаешь, в чём заключается твоя самая большая проблема?

– Я прекрасно осведомлён о своих проблемах, милый хирургеон, – огрызнулся Кай. – Ты без устали напоминаешь мне о них каждый божий день.

– Ты не ценишь того, как тебе повезло, – продолжил Тортега, как будто Кай вообще не раскрывал рта.

Кай проглотил язвительный ответ и налил себе ещё одну порцию.

– Патриарх Вердучина имел полное право настоять на твоём изгнании из Телепатика. И что бы ты тогда делал? Пси-ищейки взяли бы тебя в тот же день.

Во время своего пребывания в мед-учреждениях Дома Кастана на скалистом островке Киприос, Кай обычно пытался умерить пыл этих нотаций, но время и отсутствие реакции заставили его осознать, что если уж Тортега начал, то его невозможно остановить.

– Ты думаешь, что смог бы позволить себе эту глазную аугметику, если бы не Дом Кастана? – продолжал меж тем Тортега. – Опозорь Дом, и они заберут её обратно, помяни моё слово. Тебе, молодой человек, есть много за что быть благодарным, и пора бы тебе это понять, пока ещё не стало слишком поздно.

– Уже слишком поздно, – сказал Кай. – Посмотри, где мы находимся, и куда я направляюсь.

– Кай, мы находимся в самом сердце рода человеческого. И когда после этой нелепой войны Империум объединится вновь, в это место потекут толпы людей, – сказал Тортега, подаваясь вперёд и кладя руку на колено Кая.

Ощущение было болезненным. Кая передёрнуло от неуместной и чрезмерной фамильярности хирургеона.

– Не трогай меня, – сказал он. – Ты разве ничего не знаешь о телепатах? Ты на самом деле хочешь, чтобы я узнал все твои мелкие грязные секреты?

Тортега стремительно отдёрнул руку, и Кай покачал головой:

– Идиот. У меня нет способностей к психометрии, но ты забеспокоился, да? Что ты скрываешь от старика Вердучины? Злоупотребление наркотиками? Недозволенные шашни с пациентами? Извращённые сексуальные отклонения?

Хирургеон побагровел, и Кай расхохотался:

– Тортега, ты просто жалкий смешной человечишка. Думаешь, Вердучина тебя ценит? Симпатизирует тебе? Да ты для него ничто, просто ещё один служащий, расходный материал. Это если он вообще знает, как тебя зовут.

Тортега выпрямился, как будто проглотив аршин, но не поддался на провокацию Кая. Вместо этого он вернулся к разглядыванию чудес, которые проплывали мимо их скиммера.

– Вон там, – лукаво сказал Тортега, – это Костница[18] Хамазан. Я видел пикты, но они не передают всего величия её масштабов.  Воистину, нужно увидеть её собственными глазами, чтобы оценить всю гармоничность её пропорций. А вон та сводчатая галерея с золочёными флеронами и ротондами, как мне кажется, ведёт в башню Астартес. Говорят, что здесь Император в последний раз разговаривал с примархами, прежде чем экспедиционные флотилии разлетелись по дальним уголкам Империума. Знаменитые арии из "Партитуры Богатырей" Кинской повествуют о каждом дне, который Император провёл со своими сынами.

– Могу побиться об заклад, он жалеет, что не уделил этому больше времени, – лениво произнёс Кай, приканчивая амасек и ставя стакан на полированную стойку из красного дерева рядом с собой. Ему хотелось выпить ещё одну дозу, опустошить бутылку целиком – всё, что угодно, лишь бы притупить боль.

– Что ты имеешь ввиду? – спросил Тортега.

– Возможно, если бы Император провёл с Хорусом Луперкалем дольше одного дня, мы не очутились бы в этом дерьме.

– Тише, – сказал Тортега, – ты не можешь говорить такие вещи. Не здесь, не в этом месте.

– Кто ж меня остановит?

Тортега покачал головой:

– Что за удовольствие ты находишь в том, что ведёшь себя так вызывающе?

Кай пожал плечами:

– Я просто указываю на то, что если бы Император уделял больше времени своим примархам, то они, может статься, и не обратились бы против него. Эту мысль вряд ли можно считать изменнической.

– Кто скажет, что в эти дни сочтут изменой? – вздохнул Тортега.

– А ты спроси Крестовое Воинство, – сказал Кай. – Уверен, у них найдётся что тебе порассказать.

3

На то, чтобы достичь конечного пункта маршрута, ушёл ещё один день. Тортега проводил время, перечисляя чудеса Дворца, которые ему, скорее всего, не доведётся увидеть ещё раз: Галерея Зимы, Мавзолей Упанизад, Холл Просителей, Хрустальная Обсерватория, обугленное Командорство, Долгий Зал и Кузня Плоти и Стали, в котором был окончательно скреплён исторический пакт между жречеством Марса и Террой. Её венчал двуглавый орёл из ауслита и порфира. В свете умирающего заката он казался залитым кровью.

Кай ощутил близость Города Прозрения задолго до того, как тот показался на горизонте. Он был пространством зловещей пустоты посреди этого муравейника ментальной активности. Пси-демпферы, которыми был оснащён скиммер, блокировали практически все случайные мысли миллиардов работников, чернорабочих, писцов, техников, ремесленников и солдат, которые находились внутри дворцовых стен, но Кай всё-таки воспринимал фоновый гул, производимый таким огромным населением.

На подступах же к штаб-квартире Адептус Астра Телепатика не ощущалось ничего, ни малейшего намёка на то, что в этой заброшенной части Дворца кто-то жил. Это не обманывало Кая, который провёл в её унылых башнях почти что десятилетие, учась использовать дарованные ему силы во благо Империума. Возвращаясь мыслями к тем дням, он почувствовал мимолётное касание ностальгии, но ожесточённо придушил её, поскольку это возвращение домой не было ему в радость.

Тогда как другие районы Дворца были гимном Объединению, строители Города Прозрения, казалось, приложили все свои старания, чтобы создать нечто, рассчитанное на вселение в душу тягостного чувства. За пределами владений астро-телепатов, архитектура Дворца вздымалась ввысь в прославлении достижений человечества, а скульптуры напоминали благодарному населению о всём том, что было отстроено заново после ужасных войн планетарных масштабов, которые поставили человечество на грань вымирания.

 В Городе Прозрения не обнаруживалось ничего подобного, и когда скиммер прошёл под Обсидиановой Аркой, встроенной в его внешние стены, Кай ощутил лишь щемящее чувство безысходности. Тортега вертел головой, глазея на лес железных башен, неосвещённые мансарды и безмолвные проезды. Улицы, находящиеся по ту сторону глянцево-чёрного свода, полнились волнующейся, деятельной человеческой массой, но здешние дороги населяли лишь одинокие призраки, закутанные в зелёные одежды.

– Полагаю, сейчас у тебя много чего всплывает в памяти, – предположил Тортега.

Кай кивнул и сказал:

Как же я тебя ненавижу.

4

Находиться на улицах в такое позднее время было безрассудством, но у Роксанны не было другого выбора, кроме как отважиться выйти во мрак. Стояла ночь, но в Городе Просителей никогда не темнело по-настоящему. Бочки-факелы отбрасывали колеблющийся свет на стены окружающих зданий, горели фонари, свисающие с крюков самодельных осветительных столбов.

Дым, испускаемый химическими горелками, льнул к покосившимся строениям, сооружённым из типовых панелей, уворованных из мусорных куч Механикум или со строительных площадок под стенами Дворца. С некоторых самых больших жилищ тянулись вверх усики антенн, уходя в дымную хмарь, которая висела над стихийной городской застройкой. Гирлянда с тканевыми флажками, натянутая между углами домов, безуспешно пыталась скрасить убогость пейзажа. Ближайшая к Роксанне стена скрывалась за слоем прокламаций "Лектицио Дивинитатус", напечатанных слепым шрифтом прямо на старых пропагандистских листовках.

Все инстинкты Роксанны советовали ей не покидать Храм, но зрелище плачущих детишек Майи убедило её, что другого выхода нет. Инфекция, снедающая их  крошечные тельца, уже как следует развилась, и без лекарств они умрут к рассвету. Два других отпрыска Майи уже лежали у ног Отсутствующего Ангела, а их мать рыдала и причитала в его лишённое черт лицо.

Палладис рассказал Роксанне, как пройти к Дому Змеи, и она заботилась о том, чтобы в точности следовать его инструкциям. Она ещё никогда не забредала так далеко от Храма, и хоть она и боялась, но вместе с тем испытывала азарт. Для девушки, которая, по сути, росла в плену у собственной семьи, чувство риска было раскрепощающим и пьянящим.

И точно также, как в городе никогда не темнело по-настоящему, в нём никогда не бывало полной тишины.

Металл громко стучал по металлу, плакали дети, кричали матери, безумные проповедники декламировали своё святое писание об Императоре, а пьяные выкрикивали в воздух сквернословия. В своё время Роксанна прочла множество исторических книг из семейной библиотеки, где говорилось о городах Древней Земли и о том, какими они были перенаселёнными трущобами, где миллионы людей жили друг у друга на головах в ужасающей нищете.

Так, – как рассказывали ей домашние учителя, прошедшие самую тщательную проверку на благонадёжность, – было в древние века, в эпоху до пришествия Императора. Недавно прозревшим глазам Роксанны не казалось, что что-то сильно изменилось. Казалось абсурдным, что подобная нищета может существовать под боком Дворца, этого живого символа новой эры прогресса и просвещения. Окружающий Дворец золотой ореол омывал сияющим заревом высочайшие строения зодчих-монументалистов, но на Город Просителей не падало даже отблеска того света и чуда, что несли в Галактику армии Императора.

Роксанна гадала, не отрядила ли её семья кого-нибудь на её поиски, и не рыскают ли прямо сейчас агенты её отца по улицам города, высматривая его своенравную дочь. Возможно, но скорее всего – нет. Пыль от скандала, разыгравшегося вокруг её последнего полёта, ещё не улеглась, и она могла представить, что среди членов их семейной иерархии найдутся и такие, кто будет более чем счастлив узнать, что она затерялась среди безликой толпы.

Она выбросила подобные мысли из головы и сосредоточилась на предстоящем маршруте.

Шататься по улицам Города в такое позднее время было достаточно опасным занятием, даже если не отвлекаться на размышления о мировой несправедливости или о жизни, которую она отвергла. Вот это стало теперь её жизнью, и оно было едва ли не диаметральной противоположностью всего того, что она знала прежде.

Роксанна, скрытая капюшоном и закутанная в одежды из грубой грязно-коричневой ткани, выглядела вполне безобидно для уличной среды, хотя ещё пару месяцев назад ей бы и в голову не пришло, что она будет носить что-то подобное. Те немногие люди, мимо которых она проходила, старательно избегали её взглядов, украдкой пробираясь по улицам по своим тайным делам. Она следила за тем, чтобы её капюшон был как следует натянут на голову, сохраняя её лицо в тени, и съёживалась во время ходьбы, что было обычным делом среди обитателей этого города.

Чем меньше внимания она привлекала, тем лучше.

Дом Змеи находился в глубине территории клана Дхакал, и вот чего она совершенно точно не хотела, так это наткнуться по дороге на кого-нибудь из людей Бабу. В лучшем случае, они по-быстрому её убьют и оберут труп, в худшем – натешатся с ней в своё удовольствие, прежде чем выбросить изуродованное тело в сточную канаву.

Роксанне видела тело девушки, нарвавшейся на Гхоту, самого страшного силовика Бабу, и поняла в тот миг, что у неё не укладывается в голове, как человеческое существо может творить такие ужасные вещи. Отец девушки принёс её труп в Храм и передал им всё, что у него было. Палладис пытался удержать мужчину, прекрасно зная, куда тот пойдёт, но скорбящего отца невозможно было переубедить. Следующей ночью его тело нашли на границе территорий клана Дхакал. Ему отрубили конечности и подвесили на железных мясных крюках.

Да, в Городе Просителей было опасно выходить из дома после заката, но малыши Майи нуждались в противомикробных препаратах, а Антиох был единственным хирургеоном, у которого имелись лекарства, не разбавленные таким количеством примесей, чтобы от них мог быть хоть какой-то толк. Старик заламывал грабительские цены, но это не имело значения для Палладиса, если речь заходила о детях.

В любом случае, во что можно было оценить жизнь, если Храм никогда не нуждался в деньгах?

Скорбящие были щедры на монеты, как будто страшась, что малейший признак скупости каким-то образом помешает их мёртвым обрести покой. Имперская Истина не признавала жизни за пределами телесного мира и гласила, что смерть была окончанием жизненного пути личности, но Роксанна не заблуждалась на этот счёт. Ей доводилось всматриваться в то мрачное царство, что лежало за ужасающе проницаемыми барьерами реальности, и повидать вещи, которые заставили её усомниться во всём том, что ей в своё время рассказывали.

Она выбросила из головы такие опасные мысли, чувствуя, как учащается дыхание, а пульс несётся вскачь. Запретные воспоминания рвались на поверхность. Перед глазами вставали кошмарные картины: лишённые кожи тела, пылающие огнём из самого своего нутра; влажные органы, свисающие из тел; черепа, вылизанные изнутри до блеска. Она отчаянно старалась их прогнать, сосредоточившись на чём-нибудь несущественном.

В памяти воскресали запах крови и вонь озона от отказывающих щитов, и Роксанна сконцентрировала всё своё внимание на граффити, которым была размалёвана ближайшая к ней стена. Картина изображала гигантских воинов из Легионов Астартес, которые попирали только что завоёванные миры. Краски были яркими до вульгарности, и несмотря на отсутствие эстетических достоинств, ей нельзя было отказать в динамизме. Художник явно не имел представления об истинных размерах космодесантников, поскольку закованные в броню фигуры были ненамного больше, чем сопровождающие их смертные солдаты.

Роксанне доводилось видеть Астартес во всей их устрашающей мощи, и она прекрасно знала, до каких противоестественных масштабов они раздавались. Они походили комплекцией на уродливых огров, но при этом были неожиданно гибкими и грациозными.

Над картиной поработали вандалы, и несколько фигур частично скрывались под выплеснутым на них известковым раствором, а также под лозунгами, которые обнадёживающе сообщили ей, что Император защищает. Фиолетовая масть Детей Императора и голубой окрас Пожирателей Миров исчезли почти полностью, тогда как белизна и желтоватая зелень Гвардейца Смерти ещё проглядывали из-под множества гневных мазков кисти. Лунный Волк завывал из-под обширного потёка краски, а у Железного Воина было незаслуженно стёсано лицо, и его фрагменты валялись на плотно утрамбованной земле.

Дыхание Роксанны стало спокойнее. Она протянула руку, чтобы коснуться картины и вернуть себе уравновешенное состояние с помощью ободряющего ощущения твёрдости стены. Она закрыла глаза и прислонила лоб к неровной кирпичной кладке, делая медленные вдохи и воображая просторы пустой бесплодной пустыни. Отдающий металлом смрад потрохов ослабел, и снова вернулись характерные людские ароматы в виде пронзительной вони жарящегося мяса и застоявшегося пота. В смеси всё сильнее ощущался ядовитый запах самокруток с баком[19].

– В пустыне жизни нет и следа, – заговорила она, повторяя словесную формулу, которой её научили домашние учителя в таком далёком прошлом. – В этих песках стою я одна. Ничто не может меня уязвить. Ничто не может меня осквернить.

– Экая жалость, пигалица, что ты вдали от пустыни, – проворчал голос за её спиной.

Роксанна в страхе обернулась, и все мысли о равновесии и пустынях унесло из её головы, как листья по осени. К стене напротив картины расслаблено привалилась троица мужчин в густых мехах и рабочих комбинезонах из грубого брезента. Все они курили, и над их головами туманом висели голубые облачка. Они были смуглыми и с неровной кожей, и выглядели неповоротливыми бугаями, но Роксанна была не настолько глупа, чтобы сбросить их со счетов как обычных пьяниц или бандитов.

– Я не ищу неприятностей, – сказала девушка, поднимая свои руки ладонями вверх и протягивая их в сторону мужчин.

Они загоготали, и вперёд выступил узкоглазый человек с длинными висячими усами.

Он щелчком отбросил свою самокрутку в сторону:

– Экая жалость, пигалица, ведь неприятности тебя уже нашли.

– Пожалуйста, – попросила Роксанна. – Если вы люди Бабу Дхакала, вам следует уйти. Всем будет только лучше, если вы просто оставите меня в покое. Поверьте мне.

– Если ты знаешь, что мы работаем на Бабу, то ты понимаешь, что мы не собираемся тебя отпускать, – сказал мужчина, жестами подзывая к себе своих компаньонов. Роксана увидела, что за кушаки их комбинезонов заткнуты крупнокалиберные пистолеты, а к бёдрам пристёгнуты примитивные, сделанные вручную заточки. Усатый главарь потянул с поясного ремня своё оружие – сверкающий длинный нож с изогнутым вперёд клинком. Он поднял его к своим губам и провёл по лезвию желтоватым языком. По его подбородку потекли капли крови, и он расплылся в улыбке, демонстрируя покрасневшие зубы.

– Ты из церкви смерти, так? – спросил он.

– Да, я из Храма Горя, – подтвердила Роксана, стараясь говорить как можно более безразличным тоном. – Вот почему вы должны оставить меня в покое.

– Уже слишком поздно, пигалица. Догадываюсь, что ты держишь курс к Антиоху, а раз тебе по карману его цены, то у тебя должна быть куча монет. Давай их сюда прямо сейчас, и мы будем к тебе снисходительны. Ну, разве что порежем тебя чуток.

– Я не могу этого сделать, – сказала Роксана.

– Конечно, можешь. Просто сунь руку под эту свою мантию, и давай их сюда. Тебе же самой будет легче, поверь мне. Анил и Мурат не такие добряки, как я, и им уже хочется тебя убить.

– Если вы заберёте мои деньги, вы убьёте двоих детей, – объяснила Роксанна.

Усатый пожал плечами:

– Они не будут первыми. И сомневаюсь, что последними. 

Вожак подал знак бандитам, которые стояли по обе стороны от него, и те бросились к Роксанне. Она развернулась и побежала к концу улицы, крича о помощи, хотя и знала, что на это не откликнется ни один человек. Её одежды схватила было чья-то рука, но Роксанна сумела вывернуться. Но тут ей в плечо ткнулся чей-то кулак, и она споткнулась, хватаясь за стену, чтобы выровняться.

От стены, сложенной из сырцового кирпича, отвалился кусок, и Роксанна вскрикнула, падая на колени. Она обнаружила, что смотрит прямо на обломок кладки со шлемом воина в красно-белой броне. Между её лопатками утвердилась нога и  сильно толкнула Роксанну вперёд. Она врезалась лицом в грунтовую дорогу, и её рот наполнила кровь от прикушенной щеки. Чьи-то грубые руки перевернули её на спину.

Капюшон Роксанны свалился за спину вместе с завязанной узлом банданой, и напавший на неё бандит расплылся в плотоядной щербатой ухмылке.

– Мило, мило! – бросил он. На его заточке блеснул отсвет ближайшего факела.

Вторая пара рук разорвала её одежду, и Роксанна забилась в их хватке.

– Уйдите от меня! – закричала она, но люди Бабу Дхакала не собирались к ней прислушиваться.

– Я ж тебя предупреждал, – поведал ей главарь бандитов едва ли не дружелюбным тоном.

– Нет, – возразила Роксана. – Это я предупреждала тебя!

Головорез, терзавший её пояс, неожиданно забился в конвульсиях, словно его прошило высоковольтным электрическим разрядом. Из-за его зубов повалила кровавая пена, а глаза вскипели в орбитах, превращаясь в липкий пар. Он завопил и скатился с Роксанны, царапая пальцами по своему дымящемуся черепу и дёргаясь так, будто на него набросилась толпа невидимок.

– Что ты сделала? – в ужасе прорычал второй бандит, резво отползая прочь.

Роксанна села и выплюнула сломанный зуб. Её злость и её боль были слишком сильны, чтобы допустить хоть единую мысль о милосердии. Она вперилась взглядом в перепуганного мужчину и снова проделала ту самую вещь, которую, как постоянно твердили ей её домашние учителя, она  не должна была совершать никогда в жизни.

Человек завопил, и из его носа и ушей брызнула яркая красная кровь. Жизнь покинула его в тот же миг, и он сполз по стене, как пьяный. Роксанна, шатаясь, вскарабкалась на ноги, и третий бандит попятился от неё в ужасе.

– Ты бокши[20]! – выкрикнул он. – Демоническая ведьма!

– Я тебе говорила, чтобы вы оставили меня в покое, – сказала Роксана. – Но ты не стал слушать.

– Я тебя убью! – выкрикнул бандит, потянувшись за своим пистолетом.

Оружие ещё не покинуло его комбинезон, а он уже отшатывался назад, и из каждого отверстия его черепа вытекало скворчащее мозговое вещество. Он молча опрокинулся на бок, и когда его голова ударилась о землю, она вмялась, как сдутый воздушный шарик. 

Задыхающаяся Роксанна опёрлась спиной о стену. Учинённое ей насилие повергло её в ужас. Она поспешно разыскала свою бандану и натянула на голову капюшон, чтобы никто не увидел её лица и не понял, кем она была по своей природе.

Кровь и смерть снова следовали за ней по пятам. Она была той, кого древние мореходы когда-то называли Ионой[21], и казалось, что куда бы она ни спрячься, её всегда будут окружать злой рок и погибель. Она не собиралась убивать этих людей, но в дело вступил примитивный инстинкт самосохранения, и не в её силах было предотвратить их смерть.

Она увидела эмблемы клана, вытатуированные на руке человека, которого она убила первым, и на неё нахлынуло леденящее осознание того, что она натворила.

Это были люди Бабу Дхакала!

Он потребует расквитаться за их смерть кровью, а Бабу был не из тех, кто привык сдерживаться, верша свою месть. Когда наступит время возмездия, он возьмёт плату в десятикратном размере.

– Трон, что же я наделала? – прошептала она.

Рокасана растворилась в ночи.

5

Скиммер пробирался через Город Прозрения, голубые и аметистовые цвета машины ярко выделялись среди неестественно длинных теней, которыми полнились эти тоскливые районы. Установленные здесь статуи можно было пересчитать по пальцам. Несмотря на величественный вид и впечатляющие пропорции, которые имели многие из здешних блёклых, украшенных колоннами зданий, это были угрюмые монументальные строения, которые подминали собой поверхность гор в некоем подобии архитектурных чёрных дыр, всасывающих в себя весь свет и всё тепло, какие только мог дать угасающий день.

Кай знал, что его чувства отдают театральностью – черта, которую он презирал в других, – но он не мог противостоять нашедшей на него блажи. Он давным-давно решил, что больше не имеет отношения к этому безрадостному месту, но вот он снова обнаруживает себя здесь, вышвырнутого обратно, как засыпавшегося соискателя.

Сравнение было удачным, осознал он. Разве он был кем-то иным?

Над городом нависала Полая Гора, отбрасывая на Кая свою тень. Хотя он и имитировал безразличный вид, от одной мысли о том, что его туда заберут, у него перехватывало дыхание от страха, волнами прокатывавшегося по его телу. Он прогнал мысли об этом ужасающем месте и сосредоточился на дороге перед собой. Тортега отвернулся от окна, доказывая этим, что бремя угрюмости, пропитавшей Город Прозрения, мог ощутить даже болван. Кай потянулся наружу крохотной толикой своих пси-чувств, чтобы определить, где именно они находятся. Ему потребовалось некоторое время, чтобы перестроить своё восприятие с визуального на псионическое, поскольку до этого у него не было особого повода задействовать своё второе зрение. За это следовало благодарить аугметические глаза, точно подогнанные глазные имплантаты ручной работы, которые были изготовлены и отшлифованы прикреплёнными к Дому Кастана адептами Механикум.

Он закрыл глаза, чувствуя вес соседних зданий и эфирную массу множества высоких псайкерских башен. Ему понадобилось какое-то время, чтобы сориентироваться, но уже через несколько секунд он сформировал картину окружающих построек в виде лент света и мерцающих цветных нитей. Скиммер следовал мимо Галереи Зеркал – огромного, похожего на собор здания, через которое проходили принятые в астропаты новички, держа путь к грандиозным пещерам под городом. Там, глубоко под Дворцом, они преклонят колени перед Императором и подвергнутся мучительной процедуре переформирования невероятно сложных нервных трактов, чтобы лучше противостоять опасностям варпа.

Кай помнил, как был препровождён через галерею группой Чёрных Стражей: свою нервозность, возбуждение и неуверенность в том, что его ждёт. В его предположении, зеркала предназначались для того, чтобы соискатели в последний раз взглянули на свои лица, прежде чем им выжжет глаза невообразимо могучая сила. За все те годы, что минули с того дня, как Кай прошёл этим маршрутом, он так и не смог решить, было ли это милосердием или жестокостью.

Он прогнал это воспоминание, не желая заново переживать такой уникальный момент в присутствии тех, кто мог ошибочно принять болезненное выражение на его лице за страх перед местом, в которое они направлялись. Вместо этого он бросил своё ментальное восприятие вперёд, вдоль гладкой плоскости улицы и к самому высокому минарету города. Шепчущая Башня, стоявшая особняком от всех окружающих её строений, сияла сетчатым сплетением серебристых лучей, хотя они и не были доступны взгляду большинства смертных.

И всё же, несмотря на всю свою яркость, блеск башни совершенно затмевался пылающим копьём света, которое било из Полой Горы. Интенсивность его сияния имела совсем другой порядок величины, и Каю пришлось потрудиться, чтобы исключить его из поля своего восприятия.

– Почему на улицах нет телепатов? – спросил Тортега. – Всё, что я вижу, это сервиторы, шерпы-посыльные и горстка слуг Механикум.

Кай открыл глаза, и городской ландшафт из света и цветов исчез из его разума, сменившись скучной геометрией обыденного камня и бесстрастных углов. Хотя он в своё время и вцепился в шанс восстановить своё зрение, в такие моменты, как этот, он почти что жалел, что это сделал.

– Ученики и адепты Телепатика обычно перемещаются по сети пересекающихся тоннелей, которые пробиты в скале под городом. Лишь считанные единицы выходят на поверхность, если могут этого избежать.

– Почему?

Кай пожал плечами:

– Ощущение солнечного света на коже – просто ещё одно напоминание о том, чего ты лишился.

– Конечно же. Могу себе представить, – кивнул Тортега с таким видом, словно он проник в запутанные глубины человеческой психики, а не понял очевидную вещь.

– Вдобавок, городские стены и скалы под нами наводнены пси-экранирующими кристаллами, из-за чего становится тише, – продолжил Кай. – Путешествуя по поверхности, астропат окружён шумом. Ты непрестанно слышишь неконтролируемые мысли, беспорядочное лопотание и примитивные эмоции. Конечно, тебя обучили, как от них отгораживаться, но всегда остаётся фон. Передвигаться под землёй, где ты его не воспринимаешь, просто-напросто легче.

– А сейчас ты что-нибудь слышишь?

– Только твою нескончаемую трескотню, – сообщил Кай.

Тортега вздохнул:

– Твоя враждебность, Кай, – это просто защитный механизм. Отбрось её.

– О, уволь меня от этого, – сказал астропат, откидывая голову на мягкую ткань подголовника и закрывая глаза. Его второе зрение отыскало мерцающее зарево Шепчущей Башни и разумы, которые ожидали у её входа.

Один был доброжелательным, второй ощетинился неприязнью, которую не мог сдержать даже экранированный шлем.

Скиммер плавно остановился, и крылья дверей скользнули вверх, шипя высококлассной пневматикой. Трое латников вылезли из машины, четвёртый же отрывисто махнул стволом дробовика, подавая Каю и Тортеге знак выгружаться. Хирургеон поспешно вышел наружу, а Кай налил себе ещё одну порцию амасека, не торопясь и оттягивая как можно дольше свою неизбежную судьбу.

– Выходи, – сказал латник.

– Одна последняя порция, – ответил Кай. – Поверь, подобного добра у них там и в помине нет.

Кай осушил стакан одним глотком и закашлялся, когда спиртное обожгло огнём его горло. 

– Ты всё? – спросил пустой визор напротив.

– Да похоже на то, – сказал Кай и полез наружу из комфортного тепла скиммера, на ходу выуживая из бара-холодильника бутылку и засовывая её подмышку.

Ледяная атмосфера гор ошеломила его не хуже оплеухи, и он втянул морозный воздух, который обжёг его глотку ещё основательнее, чем амасек. Он совсем запамятовал, как холодно здесь было – до ломоты в костях. Кай много чего забыл про Город Просителей, но только не доброту женщины, которая шагнула из-под арки входа в башню.

– Здравствуй, Кай, – произнесла Аник Сарашина. – Как славно снова тебя увидеть.

– Наставница Сарашина, – сказал он, отвешивая короткий поклон. – Надеюсь, вы не поймёте меня превратно, но я не могу сказать то же самое.

– Нет, да я и не ожидаю, – улыбнулась та, грустно, но не без иронии. – Ты никогда не скрывал, насколько сильно тебе хотелось очутиться подальше от этого места.

– И всё-таки я здесь, – сказал Кай.

Мужчина, который стоял рядом с Сарашиной, шагнул вперёд. Его повадки громилы более чем соответствовали агрессии, которой пульсировала окутывающая его дымка. Заключённый в чёрные, похожие на жучиный панцирь доспехи, с грубыми, безжалостными чертами лица, скрытыми глянцевым шлемом, он излучал силу, как закованный в броню кулак.

Он принял от главы латников свиток пергамента и сломал восковую печать. Удовлетворённый его содержанием, он кивнул и произнёс:

– Перевод подтверждён. Кай Зулэйн теперь под опёкой Чёрных Стражей.

– Опёкой, капитан Головко? – спросил Кай, когда из башни появилась группа солдат в округлых нагрудниках из полированного обсидиана и конических шлемах наподобие ранней модели брони Астартес. У каждого было по длинной секире с чёрным клинком, чьё древко венчал искрящийся пси-кристаллический наконечник.

– Да, Зулэйн. И сейчас это будет "генерал-майор Головко", – сообщил мужчина.

– А ты пошёл в гору, – сказал Кай. – Что, все вышестоящие члены твоей организации погибли в каком-то ужасном инциденте?

– Кай, никто не начинает процесс исцеления с оскорблений, – включился в разговор Тортега.

– О, заткнись, чёртов имбецил! – воскликнул Кай. – Просто уйди, прошу тебя. Забирай скиммер своего дражайшего Патриарха и проваливай отсюда. Я уже не в силах на тебя смотреть.

– Я просто пытаюсь помочь, – обиженно надулся Тортега.

– Тогда уезжай, – сказал астропат. – Это и будет наилучшей помощью с твоей стороны.

Кай ощутил, как плечо его руки обнимают ласковые пальцы, и его затопила успокаивающая энергия. Она смягчила его колкие мысли и вселила в него умиротворение, которого он не чувствовал вот уже несколько месяцев.

– Всё в порядке, хирургеон Тортега, – сказала Аник Сарашина. – Кай дома, и он один из нас. Вы сделали всё, что могли, но настало время передать заботу о нём в наши руки.

Тортега отрывисто кивнул и стремительно отвернулся. Он помедлил, как будто собирался что-то сказать, затем передумал и забрался обратно в скиммер. За ним последовали латники Дома Кастана, и двери опустились вниз, захлопываясь со звучным лязгом.

Скиммер развернулся вокруг своей оси и рванулся прочь, как будто ему не терпелось отсюда убраться.

– Что за  гнусное дерьмецо, – произнёс Кай, когда машина скрылась из виду.

II

Криптэстезик / Храм Горя / Возвращение Домой

1

В глубинах Шепчущей Башни, в центре сводчатого зала, который отзывался эхом неисчислимых голосов уже давно отзвучавшего хора, стоял одинокий человек, закутанный в расшитую мантию цвета нефрита. Вокруг него кружил водоворот беспорядочных и неразборчивых звуков, похожих на искажённый вокс-сигнал или передачу, летящую через галактические просторы со стародавних эпох.

В верхней точке свода располагалась решётка из пси-кристаллов, которая пульсировала внутренним светом, струящимся с её полигональных граней водопадом мерцающего излучения. Эвандр Григора стоял в центре этой вихрящейся дымки, размахивая руками, как дирижёр невидимого оркестра. Вокруг него формировались туманные образы бесчисленных лиц, предметов и мест. Они возникали из света, словно призраки, затем растворялись в тумане, каждый вызван и развоплощён точным жестом.

Голоса усиливались и затихали, озвучивая обрывки из слов-паразитов и избыточные фразы, которые были бы бессмыслицей для любого, кто не был обучен искусству криптэстезии. Григора просеивал Последки с эффективностью хирурга, отбрасывая всё неважное и откладывая в памяти те моменты, которые вызвали его интерес.

Григора был не из тех, чьего общества искали другие люди. Хотя его внешность и была абсолютно непримечательной, но он насмотрелся на тайное, уродливое лицо человечества, и лицезрение подобных вещей придало ему угрюмый вид. Там, где другие могли рассуждать о любви, правдивости и новом золотом веке, Григора видел похоть, лживость и одни и те же избитые мелодрамы, которые разыгрывались в пси-отходах от каждого официального сообщения, что только проходило через Город Прозрения.

И сейчас больше, чем когда-либо.

С момента измены Воителя и отправки ликвидационного флота Рогала Дорна хорам астро-телепатов приходилось работать за пределами своих возможностей, чтобы соответствовать требованиям, которые накладывала необходимость вести войну на таком далёком расстоянии. Хорус Луперкаль вбросил искру предательства в нестабильную Галактику, и измены следовали волна за волной. Целые системы объявляли о том, что поддерживают войска Воителя.

Мечта Императора о галактическом Объединении, похоже, ускользала всё дальше с каждым днём.

Пространство эфира переполняли телепатические передачи, и в пустоту летели послания, вопиющие о помощи или прямо-таки трубящие о ненависти. Залы-уловители под железными башнями города наполнялись остаточными псионическими энергиями тысяч сообщений, и криптэстезики под началом Григора едва выдерживали заданный им жестокий темп. Перед лицом измены приходилось досконально изучать каждое послание, отправленное на Терру, и неважно, каким обыденным оно могло выглядеть. В Последках тщательно выискивали признаки шифра, которые могли навести на сообщения, предназначенные для внедрённых агентов Воителя.

Из Дворца ежедневно исходило сумасшедшее количество передач, и астропаты Города Прозрения истощались с большей скоростью, чем когда-либо до этого. Чтобы возместить этот расход, капитаны Чёрных Кораблей пытались ещё шире раскидывать свои сети для отлова появляющихся псайкеров, но война отрезала доступ ко многим из многообещающих систем.

Новые астропаты прибывали каждую неделю, но нужды Империума накладывали постоянно растущие требования.

Однако среди этого притока свежих сил, в списке астро-телепатов башни имелось одно пополнение, от которого, по мнению Григора, стоило ждать лишь неприятностей.

Он яростно возражал против того, чтобы позволить Каю Зулэйну вернуться в башню, доказывая, что его нужно отчислить и отправить в Полую Гору, но Хормейстер проигнорировал его протесты. Чувствуя в возвращении Зулэйна руку Сарашиной, Григора подстерёг её под Обсидиановой Аркой, когда она возвращалась с очередной встречи с эмиссарами Сигиллита. Она шла усталой походкой, но Григора было плевать на её изнурённость.

– Так твой ученик к нам возвращается? – спросил он, не потрудившись скрыть яд в своём голосе.

Она развернулась к нему, и он ощутил краткий, быстро подавленный всплеск её раздражения.

– Давай не сейчас, Эвандр, – сказала она. – Могу я, по крайней мере, войти в башню, прежде чем ты начнёшь разнос?

– Это не может ждать.

Она вздохнула:

– Кай Зулэйн. Да, он будет здесь в течение недели.

– Полагаю, ты понимаешь, что Кастана просто вышвырнули его сюда, чтобы сохранить лицо перед XIII Легионом. Если ты не сможешь поставить ему мозги на место, все шишки посыплются на нас, а не на них.

– Мне не нужно "ставить на место" его мозги, потому что они у него не съехали, – ответила Сарашина, стремительно шагая к башне. – Все переживают неудачи и травмы в определённый момент своей службы.

Григора отрицательно потряс головой:

– Не такие, как у Зулэйна. Он и девушка должны были получить по пуле в затылок в тот же миг, как их обнаружили космодесантники. Вердучина это понимает, и Хормейстер тоже, но не ты. Как же так?

– Кай сильнее любого другого телепата из числа обученных мной, – сказала Сарашина. – Он сам не знает, насколько он стойкий.

– Но то, что они видели и слышали...

– Было ещё ужаснее, чем ты или я можем себе вообразить, но они выжили, и я не стану их за это осуждать. Я верю, что существует причина, по которой они всё ещё на этом свете, и я её узнаю.

– Ватики не увидели ничего, что подтвердило бы эту убеждённость, – сказал Григора. – Я бы знал.

– Эвандр, даже ты не в силах пролить свет на все потенциальные варианты.

– Это правда, но я вижу больше, чем ты. Достаточно, чтобы знать, что Кай Зулэйн не должен здесь находиться.

– И что ты знаешь? – спросила Сарашина. – Что такого накопали твои грязные убогие мусорщики, что мне необходимо услышать?

– Ничего конкретного, – признал Григора, – но в отзвуках каждого виде́ния, которое мы вычленяем из Последков, присутствуют тёмные тенденции, указания на скрытые сущности, не имеющие ни тел, ни облика. Я не понимаю, что это такое, поскольку их нет ни в одном томе моей Онейрокритики.

– Ты справлялся в "Альчера Мунди"[22]?

– Конечно. Но я не могу соотнести эти образы ни с чем, даже из сборника Юня. Не считая демонов, богов и прочих подобных вещей из примитивных текстов провидцев, живших до Объединения.

– Ты же не настолько глуп, чтобы доверять грёзам тех, кто исповедовал веру в божественное начало и магию чародеев. Эвандр, ты меня удивляешь.

На этом разговор окончился, и Хормейстер позволил Каю Зулэйну вернуться в Город Прозрения, невзирая на продолжающиеся возражения криптэстезика. Григора обнаружил, что в кои-то веки согласен с Максимом Головко – ситуация, почти что неописуемая в своей нелепости.

Он отбросил в сторону мысли о Кае Зулэйне, когда в зал влились очередные псионические эманации, порождённые сообщениями, которые отправили по следам сеанса связи Абира Ибн Хальдуна с X Легионом. Известие о том, что Феррус Манус обогнал свой основной флот, несясь во весь опор ради осуществления личной мести, спровоцировало шквал посланий от Рогала Дорна. Он настаивал в них на осмотрительности и строгом следовании его плану сражения, но примут ли хоть одно из них во внимание – это был уже совершенно другой вопрос. Григора начал процесс псионического освидетельствования, производя широкие взмахи руками и искусно двигая кончиками пальцев. Он надеялся, что ему попадётся ещё один обрывочный намёк на Систему, которая уже больше столетия была предметом его страстного увлечения.

Григора находился в узловой точке Империума, где сходились и расходились линии связи. Отсюда отправлялись, отзывались и перегруппировывались экспедиционные флотилии. В стенах Дворца решались судьбы десятков тысяч миров, и всё это проходило через Город Прозрения. Задача криптэстезиков состояла в просеивании огромного количества псионических энергий, остававшихся в качестве отходов. Мало кто получал удовольствие от этой работы, но Эвандр Григора нашёл в ней своё призвание.

Уже почти два столетия телепаты всех миров Империума отправляли свои мысленные передачи на Терру, и каждая из них в конечном счёте приходила к Эвандру в этот зал. В них говорилось о войнах, о потерянных ветвях рода человеческого, о героях и тру́сах, о верности и предательстве и между всем этим, – о миллионах обыденных вещей.

Он просеивал отходы псионической деятельности миллионов астро-телепатов более сотни лет, и ему доводилось обнаруживать в остаточных энергиях переданных сообщений все разновидности безнравственности, жадности и смутьянства. Он повидал самое худшее, что только было в людях, все те чёрные, мелочные, нелепые, злобные подтексты, что скрывались в тысячах разнообразных мест во всём том, что они говорили, причём даже и не подозревая об этом.

И среди бесчисленных навеянных грёзами посланий, что приходили в Город Прозрения, Эвандр Григора начал видеть проявляющуюся  Систему. Он десятилетиями изучал любые Последки, которые только содержали дразнящие намёки на эту вырисовывающуюся согласованность, узнавая всё больше о её блистательной сложности с каждым обнаруженным им обрывком. Завуалированное упоминание о ней могло содержаться лишь в одной из каждой сотни передач, затем – в одной из тысячи, из десяти тысяч. Истинная суть послания всякий раз пряталась за таинственностью или безумием, скрывалась в таких тонких подтекстах, что мало кто смог бы опознать в них тайнопись, включая даже самих отправителей подобных сообщений.

Минули десятилетия, и стало ясно, что в Империуме имеется некая тайна, известная лишь разрозненной диаспоре безумцев, которые вообще не знали о существовании друг друга, но тем не менее отправляли в пустоту свои отчаянные послания в безрассудной надежде, что их предупреждение будет услышано.

Лишь здесь, в Шепчущей Башне, эти совершенно непохожие обрывки сходились вместе в одиноком напеве, старающемся пробиться через какофонию голосов.

Григора не расшифровал суть этой песни полностью, но он пришёл к одному неизбежному выводу.

Она становилась всё громче с каждым проходящим днём. 

2

Восход принёс с собой свет, но не передышку от холода. Горы в вышине были ошеломительно белыми от снега, но он практически отсутствовал на крышах Города Просителей. Тысячи людей, сгрудившихся в таких ограниченных пространствах, поднимали температуру окружающей среды, и этого хватало, чтобы не дать лечь снежному покрову, но было недостаточно, чтобы мороз перестал кусаться. Роксанна поплотнее запахнула свою одежду и поёжилась, толкая цельнометаллическую стальную дверь Храма. Та громко заскрипела, раздражая слух, и тяжело хлопнула за спиной. Роксанна ступила в гулкое пространство, посвящённое скорби.

Как и большинство зданий Города Просителей, Храм был сооружён из подвернувшихся под руку материалов, которые умыкнули с мест строительных, ремонтных и переделочных работ, бесконечными циклами которых был в настоящее время охвачен Дворец. Для возведения его стен использовали обрезки мрамора, которые сложил и скрепил раствором бродячий мигу, изгнанный из Цехов Каменщиков за пристрастие к наркотикам.

Эту каменную кладку покрывало многообразие вылепленных и высеченных на ней фигур: мятущиеся ангелы с воздетыми руками, рыдающие херувимы с серебряными трубами и огромные птицы со скорбно опущенными золотыми крыльями. Мозаичные изображения плакальщиков, набранные из гиптской гальки, глядели вниз с кирпичных карнизов, а с расписных фресок, скомпонованных из битого стекла, неотрывно смотрели посмертные маски мертворождённых детей.

Храм заполняло пёстрое собрание скамей, организованных в отдельные огороженные места наподобие церковных[23]. Многие из них были заняты скорбящими семьями, собравшимися вокруг тела дорогого им человека. Некоторые покойники были стариками, но таких было меньшинство. Люди вскинули глаза на звук захлопнувшейся двери, но Роксана держала голову опущенной. Её здесь знали, но не настолько, чтобы людям захотелось с ней поговорить, и это была именно та ситуация, которая её устраивала. Такие, как она, привлекли бы к себе внимание, а это было последним, чего она желала.

На дальнем конце Храма обретался предмет его гордости – высокая статуя тёмного окраса, которая стала известна под названием "Отсутствующий Ангел". Военные каменщики забраковали исходный материал из-за какого-то изъяна в сирийском нефрите и выкинули её на свалку отходов. И, как и большинство вещей, отвергнутых Дворцом, она в конце концов очутилась в Городе Просителей.

Статуя была изваянием коленопреклонённого мужчины, чьё мускулистое тело имело классические пропорции. Она нуждалась в завершении. У неё отсутствовало лицо, которому скульптор-каменщик, по всей видимости, намеревался придать сходство с каким-нибудь имперским героем. Статуя простояла в Храме больше года, но Палладис – по каким-то ведомым лишь ему причинам – решил оставить её безликой, хотя Роксанне никогда не удавалось избавиться от ощущения, что скульптура смотрит на неё глазами, которые просто ждут, когда их изваяют в камне.

В сравнении с покоями, в которых Роксанна провела своё отрочество, убранство Храма было грубым и безыскусным. И всё же, скорбящие статуи обладали очарованием, далеко превосходя в этом всё, в окружении чего она выросла. И, что делало их ещё более потрясающими, они все были сработаны одним человеком.

Палладис Новандио стоял около Майи, которая рыдала на коленях у ног Отсутствующего Ангела. Она баюкала недвижимого младенца, держа его у своей груди, как будто в надежде, что он возьмёт её вновь. Слёзы Майи падали на глаза ребёнка и скатывались с его холодных щёк. Палладис поднял взгляд и приветственно кивнул Роксанне, усаживающейся в боковой части нефа. Она находилась в двух шагах от сердца не признающего религию Империума, и всё-таки она была в храме. Эта мысль заставила её улыбнуться – как мало что другое с тех самых пор, как она, впав в немилость, вернулась на Терру.

Она подпрыгнула, когда её руки коснулся сутулый мужчина. Она не слышала, как он приблизился. Он встал рядом с ней, его лицо было подёрнуто опустошённостью утраты.

– Кого ты потеряла? – спросил он.

– Никого, – ответила она. – По крайней мере, в последнее время. А вы?

– Моего младшего сына, – сказал мужчина. –  Там, у статуи, – это моя жена.

– Вы Эстабен?

Мужчина кивнул.

– Я так соболезную вашей потере, – сказала она.

Мужчина пожал плечами, как будто дело и гроша ломанного не стоило.

– Может, так оно и лучше.

Прежде чем Роксанна успела спросить Эстабена, что он имел ввиду, тот вручил ей сложенную пачку бумажных листов и направился к концу нефа. Он доковылял до Майи и легонько взял её за плечо. Та отрицательно замотала головой, но её муж нагнулся и что-то прошептал ей на ухо. Она опустила вниз своего мёртвого сына, и накал страданий в её причитаниях взлетел на новый уровень.

Эстабен повёл её прочь от статуи, и когда они проходили мимо, Роксанна склонила голову, якобы оставляя их наедине со скорбью, но втайне опасаясь, что их беда и злополучность могут оказаться заразными. Она подняла глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как на скамью перед ней усаживается Палладис, и блёкло ему улыбнулась.

– Ты достала лекарство? – спросил он без предисловий.

Она кивнула:

– Да, хотя пришлось довольно долго расталкивать Антиоха – он был в отключке из-за кваша[24].

– Любитель подегустировать собственные товары, – покачал головой Палладис. – Идиотизм.

– Вот, – сказала Роксана, передавая тряпичный мешочек размером с её кулак. – Этого должно хватить для обоих детей.

Палладис взял лекарство и кивнул. Долгие годы работы с камнем рашпилем и резцом сделали его руки жёсткими и мозолистыми, а под их ногтями навечно залегла чёрная кайма. Это был мужчина средних лет с седеющими волосами, чьё лицо было обветренным, как склон утёса, потому что он провёл на открытом воздухе всю свою жизнь, высекая статуи, колонны и замысловатую отделку сводчатых арок и фронтонов.

– Майя будет тебе благодарна, – сказал Палладис. – Когда она закончит скорбеть.

– Платил ты, я всего лишь за ним сходила.

– Подвергая себя немалому риску, – отметил Палладис. – Проблем не было?

Она опустила голову, понимая, что должна рассказать ему о случившемся, но боясь его разочарования сильнее, чем любого выговора.

– Роксанна? – спросил он, не дождавшись ответа.

– Я нарвалась на людей Бабу Дхакала, – наконец произнесла она.

– Так, – сказал Палладис. – И что произошло?

– Они напали на меня. Я их убила.

– Как? – выдохнул он.

– А как ты думаешь?

Палладис успокаивающе поднял руку:

– Тебя кто-нибудь видел? 

– Я не знаю... наверное, – ответила Роксанна. – Я не собиралась их убивать, не сперва, но они бы натешились со мной и перерезали бы мне горло.

– Я знаю, но ты должна быть осторожнее, – сказал Палладис. – Бабу свойственны страшные припадки ярости. Он выяснит, что случилось с его людьми, и придёт сюда – в этом можно не сомневаться.

– Я так сожалею, – сказала она. – У меня и в мыслях не было принести тебе неприятности. А это, похоже, единственное, что мне вообще удаётся.

Палладис сплёл пальцы своих больших, мозолистых рук с её пальчиками и неспешно улыбнулся.

– Роксанна, проблемы решают по одной за раз, – сказал он. – Оставим будущие заботы завтрашнему дню. Что до сегодня, то мы живы, и у нас есть лекарство, дающее двум детишкам шанс увидеть ещё один рассвет. И если проведённое здесь время чему-нибудь тебя научит, то пусть это будет тот факт, что мы со всех сторон окружены смертью во всех её бессчётных разновидностях, и она только и ждёт, как бы застать тебя врасплох. Употреби все свои силы, чтобы не подпускать её к себе. Почитай смерть во всех её ипостасях. Ублаготвори её, и ты на какое-то время избавишься от её изуверских ухаживаний.

Несмотря на то, что он говорил с пылом фанатика, глаза у него были добрыми. Роксанна мало что знала о его прошлом – только то, что он когда-то был членом Цеха и имел сюзереном военного каменщика Вадока Сингха. То, что Палладис кого-то потерял, было очевидным, но он никогда не распространялся о причинах, которые побудили его возвести Храм из пепла и руин Города Просителей.

Роксанна опустила голову. Она слишком хорошо знала ту лёгкость, с которой смерть может протянуть руку и полностью изменить ход жизни человека, пусть даже она и обойдёт его своим вниманием.

– Что тебе дал Эстабен? – спросил Палладис.

Она посмотрела на пачку с таким видом, словно увидела её в первый раз. Бумага была тонкой и выглядела так, будто напечатанное на ней было отнюдь не первой типографской краской, которую она знала.

– Как обычно, – ответила Роксанна, просматривая использованные по второму кругу листы и выхватывая случайные фразы. Она зачитывала их вслух:

– Император Человечества есть Свет и есть Путь, и все деяния его служат благу сынов и дщерей человеческих, кои суть его народ. Император есть Бог, и Бог есть Император, так речено в "Лектицио Дивинитатус", и прежде всего, Император будет защищать...[25]

– Дай-ка на это посмотреть, – сказал Палладис с резкостью, которой она никогда раньше не слышала в его голосе.

Она протянула буклет, и он выхватил его из её руки.

– Снова эта чушь имени "Лектицио Дивинитатус". Только не это, – сказал он с презрительной усмешкой и порвал буклет напополам. – Компашка отчаявшихся людей, которые повелись на сверкающий огонёк, и которым ещё только предстоит выяснить, что не всё то золото, что блестит.

– Они довольно безобидны, – пожала плечами Роксанна. – Их писание даже подбадривает.

– Вздор! – рявкнул Палладис. – Это опасный самообман, и как я слышал, они даже разнесли эти бредни за пределы планеты. Это самая худшая разновидность лжи, поскольку она утешает людей надеждой на защиту, которой не существует.

– Извини, – сказала Роксанна. – Он просто взял и дал мне это. Я его об этом не просила.

Палладис незамедлительно ощутил угрызения совести:

– Да, конечно, я прошу прощения. Я знаю это, но не хочу, чтобы ты читала что-то подобное. Есть только одна истина, и это – окончательность смерти.  А то, другое, – самая худшая ложь из всех, поскольку позволь мне сказать тебе вот что: Император не защищает, и это абсолютно точно.

3

Кай как-то слышал высказывание мудрого человека, гласившее, что домой возврата нет[26], но не понимал его смысла вплоть до сегодняшнего дня. Уроженец состоятельной семьи, жившей на диких просторах Мерики, Кай много где побывал, путешествуя со своим отцом, который был агентом картеля, посредничавшего при заключении торговых договоров между конгломератами Терры и тем, что уцелело от коммерческих кругов только что приведённых к согласию миров.

Будучи совсем юным, Кай покорил вершины Срединно-Атлантических хребтов, исследовал величественные руины построенных Калаганном городов Урша, купался в отсветах магмы в жерлах пан-пацифийских вулканов и спускался в Марианский каньон, чтобы бросить благоговейный взгляд на гигантские скальные скульптуры, вырубленные ваятелями-геологистами забытой эпохи. Он проводил бо́льшую часть года в странствиях по планете, следуя за своим отцом с переговоров на переговоры.

Жизнь была чередой приключений, но как бы его ни воодушевляла каждая поездка, Кай всегда предвкушал, как увидит семейный особняк, угнездившийся высоко на скалах, которые когда-то были памятником давно умершим царям древности, высеченным в горной породе[27]. Там будет стоять его мать с улыбкой на губах, приветливой, но чуть-чуть грустной от понимания того, что пройдёт немного времени, и её муж и сын снова отправятся в путешествие.

Быть дома означало не просто быть в каком-то физическом месте, это было состояние души, и даже когда он достиг совершеннолетия, и за ним пришли люди с Чёрных Кораблей, ему всегда страстно хотелось вернуться в родное гнездо, чтобы увидеть эту печальную сердечную улыбку.

Потом его домом стал Город Прозрения, но вот в него Каю никогда не хотелось возвращаться.

Внутренние помещения башни имели высокие потолки, в них было темно и холодно, но аугметические имплантаты Кая скомпенсировали недостаток освещения, и окружающие его интерьеры поплыли, приобретая чёткость и мягкое зелёное свечение.

Не то чтобы строители намеревались придать башне негостеприимный вид – скорее, это было следствием возложенных на неё функций и повадок её обитателей. Добавь сюда роскошные гобелены и ослепительные огни, которые освещали все прочие строения Дворца, и, как представлялось Каю, Шепчущая Башня не уступит им в производимом впечатлении.

Её стены конусом сходились к центру, их каменная кладка была сглажена, и каменщики высекли на ней знаки, которые помогали понять только что ослеплённым, где те находятся. То тут, то там поблёскивали в тусклом свете встроенные в неё шепчущие камни, и Кай задумался о том, что за секреты они передают друг другу в такие беспокойные времена. Он шёл через сужающийся холл вслед за Сарашиной, которая направлялась к изогнутой серебристой стене с машинной полировкой, выглядевшей неуместно современной среди древнего камня. В ней находился пси-запечатанный проход, перед которым стояли на посту два Чёрных Стража. Они расступились, когда Головко помахал перед ними информационным жезлом. Кай увидел, как пылающая мешанина цифрового шифра отразилась в их визорах, которые автоматически запомнили двоичные данные до того, как она успела погаснуть.

Дверь скользнула в сторону, открывая проход, и изнутри дохнуло порывом холодного ветра. Кай поёжился, когда воздух, насыщенный псионическими энергиями, прошёлся по его лицу. Внутри серебристой комнаты находился гравилифт, выполненный в форме двойной спирали, которая шла по всей длине башни. Поле тяготения окружал световой ореол, и аугметика Кая различила в нём струящиеся очертания, которые проносились вверх и вниз по мерцающему каскаду.

Запечатанные двери, расположенные по периметру внешних стен этой серебристой комнаты, выводили к обшитым железом транс-залам, где хоры астропатов вычленяли суть сообщений, посланных со всех концов Галактики. Другие проходы вели под своды библиотек, которые полнились секретами, собранными в отдалённых уголках Терры.

– Мы направляемся на уровень новичков, – сообщила Сарашина, шагая в левый изгиб двойной спирали. Гравилифт заключил её в свои нежные объятия и с мягкой плавностью унёс в низ башни. Кай мялся на границе свечения, понимая, что как только он сделает этот шаг, пути назад не будет.

– Поторапливайся, Зулэйн, – произнёс Головко. – У меня есть занятия получше, чем тут с тобой нянчиться.

– Я в этом очень серьёзно сомневаюсь, – сказал Кай, ступая в свечение.

Он был рад шагнуть куда угодно, лишь бы умчаться прочь от Головко.

Свечение окружило Кая и понесло его вглубь башни. Он двигался вниз по спирали, разворачиваясь вокруг оси по ходу спуска в недра своего бывшего пристанища. Он миновал множество выступающих лесенок, где он мог бы сойти с гравилифта, но Сарашина сказала, что они направляются на уровень новичков, а это было аккурат в нижней точке Шепчущей Башни.

Наконец Кай с облегчением ощутил под ногами твёрдую почву и вышел из свечения. Его глаза немедленно подстроились под яркий свет, который заливал окружающее пространство. Не все из тех, кто передвигался по этим проходам, были слепцами, поэтому с кирпичной кладки потолка свисали лишённые плафонов люм-сферы, соединённые друг с другом петлями медных кабелей. Само помещение было вырублено в коренной горной породе и облицовано кафелем бутылочно-зелёного цвета. Оно создавало ощущение мед-пункта, и в нём имелся ряд запертых дверей, которые вели глубже в утробу башни. Некоторые открывали дорогу к библиотекам для новообращённых, где свежее пополнение башни изучало астропатическую стенографию, общеупотребительные символы и базовые мантры Нунцио. Другие вели к кельям новичков, третьи – к местам общего пользования для питания и соблюдения гигиены, некоторые же кончались наглухо запечатанными изоляторами.

Кай воспользовался теми мгновениями, что оставалось до прибытия Головко и его Стражей, чтобы рассмотреть свою бывшую наставницу.

Аник Сарашина постарела с тех пор, как Кай видел её в последний раз, и прямой свет от люмов не скрадывал ни одной детали. Её волосы окончательно лишились своего золотого блеска и теперь безраздельно серебрились сединой. Морщины, чьи лучики разбегались от пластиковых полусфер, вставленных в её глазницы, стали глубже и резче. Она уже была старой, когда Кай был здесь в прошлый раз, но сейчас она выглядела поистине древней.

– Моя внешность настолько изменилась? – спросила Сарашина, и Кай зарделся от того, что она поймала его на откровенной оценке её облика.

– Вы выглядите старше, – наконец сказал он.

– Я и стала старше, – ответила Сарашина. – Я слишком много лет странствовала по варпу, и он оставил на мне свой знак.

Она подняла руку и пробежала своими пальцами по морщинистой коже его лица. Её касание было ласковым и лёгким, как пёрышко.

– И на тебе тоже.

Преждевременное старение было проклятием астропатов, и Каю не нужна была Сарашина, чтобы знать, что линии его высоких скул потеряли свои чёткие очертания, и что он лишился своей красивой шевелюры тёмных с проседью волос. Хотя ему и было под сорок, он выглядел так, словно разменял шестой десяток, если не хуже. Лицо, которое глядело на него из зеркала, – в те дни, когда он был в состоянии смотреть на своё отражение, – было угловатым и осунувшимся, с ввалившимися щеками и запавшими глазами. Разрушительные последствия беспрестанных странствий по варпу могли скрыть лишь очень дорогие омолаживающие процедуры, но ни один астропат, пусть даже из Дома Кастана, не стоил того, чтобы так потакать его самовлюблённости.

Кай подался назад, избегая её прикосновения.

– Я никогда не думал, что снова окажусь здесь, – сказал он, страстно желая сменить тему.

– Возвращаются лишь считанные единицы, – подтвердила Сарашина.

– Должен ли я гордиться честью быть одним из них?

– Это зависит от того, как ты трактуешь своё возвращение.

– Как наказание, – сказал Кай. – Разве это можно истолковать как-то по-другому?

– Я пока что предоставлю тебе поразмыслить над этим вопросом, – ответила Сарашина, видя выходящего из гравилифта Головко.

За ним без промедления последовали его Чёрные Стражи, и когда они все оказались в сборе, Сарашина отперла ближайшую к ней дверь слева. Кай насупился.

– Я не новичок, – сказал он. – Эта дорога ведёт в тренировочные залы, отведённые для тех, кто знакомится с Нунцио.

– Именно так, Кай, – подтвердила Сарашина. – Где же ещё могут начаться твои занятия?

– Начаться? Я прослужил в Телепатика больше десяти лет, я знаю настраивающие ритуалы. Не нужно обращаться со мной, как с ребёнком.

– Мы будем с тобой обращаться так, как нам этого захочется, чёрт тебя раздери, – рявкнул Головко, подталкивая его к открытой двери. – У тебя нет права голоса в этом вопросе, и если бы это зависело от меня, тебе бы никогда не позволили вернуться обратно. Ты опасен, я это чувствую.

– Тебе стоит последить за этими "чувствами", Головко, – ответил Кай, сбрасывая с себя его руку. – А то глядишь, и из-за подобных вещей к тебе начнут принюхиваться пси-ищейки. И я не думаю, что у тебя хватит пороху, чтобы здесь выдержать.

– Прекратите, вы оба, – сказала Сарашина. – Ваша дешёвая бравада смехотворна и ведёт лишь к сотрясениям в эфире.

Кай ничего не ответил, понимая, что она права, и вспоминая слабое раздражение, которое он в своё время испытывал, если кто-нибудь из посторонних позволял своим эмоциям взять верх, находясь при это в близком соседстве с шепчущим камнем. Он без дальнейших протестов последовал за Сарашиной, отправившейся по кирпичному коридору, облицованному охряным кафелем. Свет вестибюля за их спинами постепенно сходил на нет. Вся длина стен коридора периодически прерывалась упрочнёнными дверями, которые были помечены номером и именем. Внутри каждой маркированной кельи отдыхал новичок Схоластика Психана – возможно, спал, а может и нет: двери были пси-экранированы, так что нельзя было узнать это наверняка. Мрак вскоре стал кромешным, но несмотря на это, Кай всё ещё прекрасно мог видеть.

– Ты не пользуешься вторым зрением, – сказала Сарашина, слегка наклонив голову. Каю помстилось, что он уловил в её голосе недовольные нотки.

– Не пользуюсь. Моя аугметика позволяет мне прекрасно видеть в темноте.

– Я знаю это, но зачем она тебе нужна?

– Мне не нравилось быть слепым. По-настоящему слепым, я имею ввиду. Я скучал по чтению.

– Для тех, кто лишён глаз, тоже есть книги.

– Знаю, но предпочитаю, чтобы слова сами приходили ко мне, – сказал Кай. – Письменная речь – нечто большее, чем считывание слов со страницы кончиками своих пальцев. Языковая письменность обладает визуальной красотой, и в этом тактильный шрифт никогда не сможет с ней сравниться.

– Я бы с тобой поспорила, но это разговор для поздней ночи, и так, чтобы между нами лежала хорошая книга, и стоял кофейник с горячим кофеином. А могло случиться так, что ты пожелал обрести глаза вновь, цепляясь за некий аспект своей прошлой жизни – той, которую ты вёл до вступления в Телепатика?

– Я не знаю, – сказал Кай. – Может, и так. Я не понимаю, почему это может быть важным.

– Это может оказаться критическим для понимания того, почему ты больше не владеешь Нунцио и не можешь открывать свой разум грёзам своих собратьев.

– Я знаю Нунцио, – ответил Кай, защищаясь. – Я освоил эту дисциплину за год.

– Тогда почему ты здесь? Почему Дом Кастана отослал своего ведущего астропата обратно в Город Прозрения?

Кай не ответил, и она остановилась возле открытой двери кельи.

– Я здесь, чтобы помочь тебе, Кай, – сказала Сарашина. – Ты был моим лучшим учеником, так что если ты потерпел неудачу, то это и мой провал тоже.

– Нет, – ответил Кай. – Не в этом дело. Это просто... что случилось на "Арго"...

Сарашина подняла руку, чтобы его остановить.

– Не говори об этом здесь, пока другие лежат в своих кроватях, – сказала она, делая жест в сторону верениц келий, которые тянулись вдоль коридора. – Поспи. Помедитируй какое-то время, если это тебе поможет. Приди в себя, и я поговорю с тобой утром.

Кай кивнул. Хоть его мысли и скакали, как сумасшедшие, его тело требовало сна, и несмотря на то, что постель для новичков отнюдь не была удобной, он ждал не дождался в ней очутиться. Он шагнул в келью и переступая порог, уловил  во тьме призрачный шелест далёкого голоса. По каждую сторону от двери замерцало по шепчущему камню, и он спросил себя, в чьи грёзы или память он мимолетно вторгся.

В стенах Города Прозрения, воспоминания были слишком общедоступными, и в большинстве своём, они не относились к разряду тех, которые хотелось бы иметь. Никто не погружался в них слишком надолго, если ему было дорого здоровье собственного рассудка. 

Кай знал это лучше, чем кто-либо.

4

Дверь кельи захлопнулась, дерево громко стукнуло о камень. Щелчка замка, обычного в случае комнаты с новичком, не воспоследовало, но Кай ощущал присутствие двух Чёрных Стражей по ту сторону косяка. Сарашина могла разговаривать с ним, как с блудным сыном, но Головко был совершенно другой статьёй. Кай мог только предполагать, какие кошмары вызывало у настоящих новичков соседство вздорного генерал-майора.

Его дорожный чемодан ещё не добрался до кельи, и Кай подозревал, что Чёрные Стражи сейчас исследуют его личное имущество на предмет любого намёка на что-нибудь угрожающее. Им ничего не найти. Кай не захотел взять ни одной вещи с "Арго", и все его пожитки насчитывали лишь несколько сорочек, несессер с гигиеническими принадлежностями, прекрасно скроенный костюм от швейных домов Нихонского полуострова и, конечно же, многочисленные тома его Онейрокритики в кожаных переплётах.

Для Чёрных Стражей книги не значили ничего, но криптэстезики тщательно исследуют их, чтобы убедиться, что они не содержат скрытых символов, которые послужили бы тревожным звоночком.

Они ничего не найдут, но Кай понимал, что они обязаны проверить.

Обстановка внутри кельи была скудной, и в ней не было ничего, что могло бы сказать, кто в ней до этого жил. Это имело смысл, поскольку любой отголосок предыдущего обитателя повлиял бы на грёзы Кая. Вдоль одной из стен располагалась узкая койка с простеньким рундуком у её подножия. Напротив кровати помещались стул и маленький письменный стол. На блоке промокательной бумаги, рядом с роговой чернильницей и пером, лежала чёрная тетрадь.

Стена над столом была расчерчена пустыми полками, только и ждущими, чтобы их заполнило неуклонно растущее собрание томов астропатической Онейрокритики. Они были короткими, поскольку новичку требуется время, чтобы создать исчерпывающую коллекцию образов и символов и архив с записями грёз.

Кай поставил на стол бутылку амасека, которую он взял в скиммере Дома Кастана, и поднял со стола тетрадь. Он бесцельно пустил веером её плотные страницы, втягивая запах бумаги, хрустящей от своей новизны. Все страницы были чистыми, ждущими, чтобы их заполнили воспринятым в грёзах, и Кай осторожно положил книжицу обратно. Она была пустой, но потенциал того, что могло бы заполнить её страницы, наводил на мысли о заряженном пистолете.

Каю, с учётом уровня его квалификации, хотелось почувствовать себя оскорблённым тем, что его поместили в келью новичка. Но злости не было. Это имело смысл, и он осознал, что подразумеваемое этим отсутствие ответственности вызывает у него душевный подъём. Он улёгся на спину и закрыл глаза, позволяя дыханию замедлиться. Кости ломило от пси-хвори.

Хотя его разум и был взбудоражен, редко кто из астропатов испытывал трудности с засыпанием. Подходящие мантры и техники умственной настройки позволяли достичь любых состояний сознания.

Каю с лёгкостью удалось заснуть, но его сновидения не принесли ему отдохновения.

III

Наилучший Ход / Руб-эль-Хали / Арзашкун

1

– Твоя императрица под ударом, – с усмешкой сообщил Хормейстер Астропатов.

– Я в курсе, – ответила Сарашина, двигая по доске резную фигурку, сделанную из коралла с покрытой океаном планеты Лэйран. – Ты думаешь, я в первый раз играю в регицид?

Немо Чжи-Мэн улыбнулся и покачал головой:

– Конечно нет, но я не хочу выиграть из-за того, что ты "зевнёшь".

– Это в предположении, что ты одержишь победу.

– Обычно так и бывает.

– Не сегодня, – сказала Сарашина. Чжи-Мэн забрал кастеляна своим конником и положил его на покрытый ковром пол. Доска и фигуры были подарком самого Фениксоподобного, и оформление статуэток было чем-то невероятным. Каждая была сработана чуть ли не с маниакальной тщательностью и обладала индивидуальной неповторимостью – как и можно было ожидать от руки примарха, который был олицетворением подобного внимания к деталям. Фигурки оставляли ощущение совершенства, и прикосновение к ним доставляло не меньше удовольствия, чем сама игра.

– Думаю, что ты ошибаешься, – сказал Чжи-Мэн, когда Сарашина бросила через доску своего дивинитарха.

– Так подумай ещё раз, – ответила она, откидываясь на груду роскошных подушек, усеивавших пол апартаментов Хормейстера. – Видишь?

Чжи-Мэн склонился над доской и рассмеялся, осознав, что значила позиция фигур на клетках.

– Неслыханно! – воскликнул он, схлопывая вместе свои изящные, как у скульптора, руки. На левом среднем пальце было кольцо из оникса, на котором были вырезаны переплетающиеся символы. Возможно, это были письмена какого-то языка, но скорее всего, они просто служили украшением. Чжи-Мэн как-то поведал Сарашиной, что кольцо было приобретено у человека, утверждавшего, что он пришёл из Четвёртого Доминиона, но она подозревала, что это было очередное шаловливое бахвальство Хормейстера. Если бы у него сохранились глаза, то во время рассказа этой байки в них прыгали бы чёртики. Но его миндалевидные глаза закрывали зашитые веки, и это говорило знающим людям, что он был ослеплён больше столетия тому назад, когда были в ходу такие методы.

Хормейстер покачал головой и снова изучил доску, как будто проверяя, что он и в самом деле был разбит.

– Я побеждён клинком ассасина, таившемся в бархатном рукаве. И это когда я думал, что просчитал партию на достаточно ходов вперёд, чтобы с лёгкостью её выиграть.

– Хороший игрок в регицид думает на пять ходов вперёд, – сказала Сарашина, – но великий игрок в регицид...

– Думает всего на один ход вперёд, но этот ход – всегда наилучший[28], – закончил Чжи-Мэн, поглаживая длинные клинья своей белоснежной бороды. – Если ты намерена цитировать мне Жиллимана, то хотя бы дай мне сначала выиграть ради приличия.

– Может и дам в следующий раз, – ответила Сарашина. В апартаменты Хормейстера вошёл ослеплённый сервитор. Одетый в белое и не имеющий собственных мыслей, он был призрачным виде́нием, чьё присутствие воспринималось её разумом как пятно тусклого света. Сервитору удалили часть мозга при помощи мыслеусекателей, оставив лишь самые зачаточные когнитивные функции.

– Знаешь, зачем я настаиваю на том, чтобы мы играли в регицид? – спросил Чжи-Мэн.

– Чтобы повыпендриваться?

– Отчасти, – согласился Чжи-Мэн, – но есть и кое-что ещё. Регицид помогает нам развить терпеливость и дисциплинированность при выборе между вариантами ходов, когда нас одолевает соблазн принять импульсивное решение.

– Всегда наставляешь, так?

– Обучение всегда идёт легче, если человек не знает, что его учат.

– Ты сейчас наставляешь меня?

– Нас обоих, я полагаю, – ответил Чжи-Мэн. Сервитор принёс стальной чайник-термос с настоем трав, и до Сарашиной долетел запах тёплого, подслащённого мёдом напитка.

– Ах ты сладкоежка, – сказала она.

– Сознаю́сь, это моё слабое место, – ответил Чжи-Мэн, жестом отпуская сервитора и наливая тёплую жидкость в две чашечки. Одну он передал Сарашиной, и та осторожно отпила из неё, наслаждаясь сладостью вкуса.

– Это меня умиротворяет, – с улыбкой сообщил Чжи-Мэн. – А в подобные времена нужно хвататься за любой способ отвлечься. Разве ты с этим не согласна?

– Я думала, для этого есть кальяны с квашем.

– Отвлечься можно многими способами, – ответил Чжи-Мэн, снимая свой пояс и позволяя одеждам упасть на пол. Его тело было тощим и жилистым, но Сарашина знала о силе, которой обладали его хилые на вид конечности. Каждый сантиметр его бледной, натянутой, как пергамент, кожи был покрыт татуировками. Он набил их собственноручно при помощи иглы, которая, как говорили, была отломлена от позвоночника окаменелого чудовища, найденного в скальной подложке радиоактивных пустырей Мерики. На холсте его плоти было выткано великое множество изображений-оберегов: люди с ястребиными головами; змеи, пожирающие собственные хвосты; апотропические[29] кресты; глаза, защищающие от сглаза, и горгонейон[30].

Хормейстера слабо волновало, что эти символы шли вразрез с Имперской Истиной: он был старейшим из ныне живущих астропатов Города Прозрения и не имел себе равных по части знания охранных оберегов, защищающих  от опасностей Имматериума.

Он прилёг рядом с Сарашиной и очень нежно погладил её по руке. Она улыбнулась и перекатилась на живот, позволяя Чжи-Мэну сделать ей массаж спины и избавить её от напряжения ещё одного тяжёлого дня, заполненного передачами всё более отчаянных сообщений – сначала из транс-залов в Коллектор, а затем дальше, их будущим получателям. Чжи-Мэн обучался у древних мудрецов, которые обитали в этих горах до пришествия Императора с его грандиозным замыслом венчающего планету Дворца, и от его прикосновений по её состарившимся костям разливалось исцеляющее тепло.

– Я позволила бы тебе заниматься этим всю ночь, – промурлыкала она.

– И я бы пошёл тебе навстречу, – ответил он. – Но мы вытянули другой жребий, моя дорогая.

– Какая жалость.

– Расскажи мне о сегодняшних передачах, – попросил он.

– Зачем? Ты уже знаешь, что прошло через башню за этот день.

– Верно, но мне хотелось бы послушать, что ты об этом думаешь, – сказал он, разминая неподатливый комок напряжённых мышц на её пояснице.

– Мы получаем большой поток сообщений с других планет с запросами на армейские флотилии для защиты от сил мятежников.

– Отчего бы не запросить войска из Легионов?

– Думаю, люди боятся, что если уж четыре Легиона смогли пойти на предательство, то и от остальных можно ожидать того же самого.

– Интересно, – произнёс Хормейстер. Его рука разминала комки мышц на её плечах и шее. – Продолжай. Расскажи мне о Легионах. Что за новости приходят на Терру о наших величайших воинах?

– Не более чем фрагментарные, – пришлось признать Сарашиной. – Некоторые Легионы запрашивают оперативные директивы на ежедневной основе, пара-тройка находится вне пределов нашей досягаемости, а остальные, похоже, действуют сами по себе.

– Скажи мне, почему космические десантники, вырабатывающие приказы сами для себя, создают опасный прецедент, – попросил Чжи-Мэн.

– Зачем задавать вопросы, на которые ты уже знаешь ответ?

– Разумеется, чтобы увидеть, знаешь ли его ты.

– Так и быть, пойду тебе навстречу, поскольку благодаря тебе я снова начинаю чувствовать себя по-человечески, – сказала Сарашина. – Если ослабить поводья, то Терре будет сложно снова взнуздать такую мощь, как та, что находится в распоряжении Легионов.

– Почему?

– Считать космодесантников простыми убийцами, выведенными при помощи генетики, означает категорически их недооценивать. Их военачальники обладают великими умениями и огромными амбициями. Если позволить им действовать самостоятельно, то им будет нелегко преклонить колено вновь, независимо от того, кто этого потребует.

– Очень хорошо, – кивнул Хормейстер.

– Но до этого не дойдёт, – сказала Сарашина. – Хоруса Луперкаля сокрушат на Исстване. Даже ему не выстоять против силы семи Легионов.

– Думаю, что ты права, Аник, – согласился Чжи-Мэн. – Семь Легионов – армия невообразимой мощи. Сколько ещё ждать, прежде чем флот лорда Дорна достигнет Исствана V?

– Уже скоро, – сказала Сарашина, зная, что превратности варп-перелётов делают точное предсказание невозможным.

– Тебя что-то беспокоит по поводу предстоящей битвы? Помимо очевидных вещей, я имею ввиду.

– Примарх VIII Легиона, – ответила Сарашина.

– Как я слышал от Гвардии Ворона, он воссоединился со своими воинами.

– Совершенно верно. Но лорд Дорн был непреклонен в том, чтобы мы послали приказ о сборе флотилии для исстванской экспедиции только орденам Повелителей Ночи, базировавшимся в системе Сол, но не Конраду Кёрзу.

– И это вызвало тревогу во Дворце? – задал вопрос Чжи-Мэн, обращаясь больше к себе, чем к Сарашиной. – Что примарх присоединился к своему Легиону?

– Это ещё мягко сказано, – сообщила Сарашина. – Похоже, что никто не знает, где был Кёрз с момента приведения к согласию системы Черот.

– Лорд Дорн в курсе, хотя он не будет про это распространяться, – ответил Чжи-Мэн. – Он приказал мне отправить сообщение лорду Вулкану и лорду Кораксу.

– Что за сообщение?

– Я не знаю, – ответил Чжи-Мэн. – Оно было составлено неизвестным мне способом – на некоей разновидности военного жаргона, известной лишь сынам Императора. Остаётся лишь надеяться, что оно дойдёт до них вовремя. Но довольно о вещах, на которые мы уже не сможем повлиять. Расскажи мне о Просперо. Как ты думаешь, почему у нас не было с ними связи вот уже несколько месяцев?

– Возможно, Магнус всё ещё переживает из-за того, как с ним обошлись на Никее, – предположила Сарашина.

– Такое определённо возможно, – согласился Чжи-Мэн. – Я видел его после того, как Император огласил своё решение, и мне никогда не забыть этого зрелища. Его гнев воистину ужасал, но ещё страшнее была боль от предательства, которую я ощутил в его сердце.

– Я могу направить ещё больше хоров на то, чтобы дотянуться до Просперо, – предложила Сарашина.

Чжи-Мэн покачал головой:

– Нет. Я уверен, что Магнус вскоре восстановит связь. Как бы сильно его ни задело это решение, он слишком любит своего отца, чтобы долго сохранять отчуждённость. Ну вот, с тобой покончено.

Сарашина перевернулась на живот, крутя плечами и шеей. Она заулыбалась, чувствуя, с какой лёгкостью сгибаются и вращаются её суставы и мышцы.

– Чему бы ни обучили тебя святые с гор, это действенная штука, – сказала она.

Чжи-Мэн переплёл свои пальцы и с улыбкой вывернул ладони наружу.

– А я обучил этому тебя, не забыла?

– Помню-помню. Давай, укладывайся, – садясь, сказала она. Он лёг лицом вниз на только что освобождённое ей место.

Сарашина уселась на него верхом и начала разминать его татуированную спину, двигаясь по её длине. Люди с ястребиными головами и скалящиеся змеи растягивались и собирались в складки под кончиками её пальцев.

– Расскажи мне о Кае Зулэйне, – сказал Хормейстер. – Шепчущие камни донесли до меня всю глубину его кошмаров.

– Немногие в башне этого избежали, – заметила Сарашина.

– Его разум искалечен, Аник, причём очень сильно. Ты уверена, что он стоит того, чтобы спасать его от Полой Горы? Великому Маяку всегда требуются новые души. И сейчас – больше, чем когда-либо.

Сарашина прервала массаж:

– Я считаю, что стоит. Он – мой лучший ученик.

– Возможно, когда-то так и было, – сказал Чжи-Мэн. – Сейчас он всего лишь астропат, который не может отправлять сообщения. Который решил не посылать и не принимать.

– Я знаю. Я отрядила на его реабилитацию своего лучшего изыскателя. Думаю, ты одобришь.

– Кого? 

– Афину Дийос, – сказала Сарашина. – Она обладает редким умением восстанавливать искалеченные разумы.

– Афину Дийос, – протянул Чжи-Мэн и удовлетворённо заурчал, когда Сарашина прошлась основаниями своих ладоней по его лопаткам. – Помоги ему Трон.

2

– Наставница Сарашина уверяет, что ты больше не владеешь Нунцио, – сказала Афина. Её насмешливый голос сочился ядом. – Самая фундаментальная из телепатических дисциплин, без которой ни один астропат не может выполнять свои функции. Какой же из тебя астропат?

– Полагаю, что никакой, – ответил Кай, стараясь на неё не пялиться.

– Что-то не так?

– Ну, э, просто ты не совсем то, чего я ожидал.

– И чего же ты ожидал?

– Не... этого, – ответил Кай, понимая, как нелепо это звучит.

Утверждение, что Афина Дийос была не тем, чего ожидал Кай, было грандиозным преуменьшением. После ночи тревожных сновидений, Кай был вызван в одну из безликих учебных келий, расположенных на уровне новичков. Всю её меблировку составляло одно-единственное кресло, и она была по максимуму лишена любых отличительных признаков.

Афина Дийос уже ожидала его, и Кай немедленно понял, что характер у неё не сахар.

Её тело полулежало в парящем кресле, подогнанном под контуры её искривлённого позвоночника и того немногого, что осталось от её конечностей. Ноги Афины были ампутированы по середину бёдер, а её левая рука представляла собой морщинистую массу рубцовой ткани. Правую заменял тонкий аугметический манипулятор, выбивающий нетерпеливую дробь по шлифованной стали кресла. На её голове не было волос, а кожа на ней походила на обветренную поверхность древних руин. Глазницы были впадинами, затянутыми выращенной в автоклавах кожей. Это были единственные части лица, которые избежали повреждений в том происшествии, что приговорило её к этому креслу.

– Щёлкни себе картинку этой твоей дивной глазной аугметикой, – рявкнула Афина. – Сможешь изучить её на досуге, когда мы закончим. А сейчас нам нужно работать, понял?

– Конечно. Да. В смысле, прошу прощения.

– Не извиняйся, – сказала она. – Я не нуждаюсь в твоей жалости.

Её кресло развернулось и поплыло к другой стороне комнаты. Кай воспользовался этой возможностью и задействовал медицинский фильтр своей аугметики, чтобы изучить её единственную уцелевшую руку. Дегенеративные изменения кожи и плотность рубцов сказали ему, что она получила эти повреждения считанные годы тому назад. Признаки того, что в тканях случилась кристаллизация, означали, что по крайней мере часть её травм была вызвана пребыванием в вакууме.

Афина была искалечена на космическом корабле.

Как минимум это у них было общим.

– Садись, – велела Афина, разворачиваясь лицом к единственному посадочному месту в комнате.

Кай уселся, и его тело погрузилось в мягкое кресло. Датчики давления сдвинули внутренние подушечки, чтобы подстроиться под структуру его скелета. Это было самое комфортабельное сиденье из всех, что Кай видел в своей жизни.

– Ты знаешь, кто я такая? – спросила Афина.

– Нет.

– Я – Афина Дийос, и я изыскатель. Это значит, что я собираюсь разыскать те осколки твоего дарования, которые всё ещё действуют, и снова собрать их вместе. Если я преуспею, ты вновь станешь полезным.

– А если у тебя не получится?

– Тогда тебя отошлют в Полую Гору.

– О.

– Это то, чего ты хочешь? – спросила Афина. Её аугметическая рука прекратила выбивать неустанную дробь на подлокотнике кресла.

– В данный момент, мне уже плевать, – сообщил Кай, закидывая ногу на ногу и потирая рукой свои небритые щёки. Свет в комнате был агрессивно-ярким, он изгнал все тени, придав ей ужасно больничный вид. Кресло Афины подлетело прямо к Каю, и он почувствовал запах обеззараживающих средств и обезболивающих притирок, которые были наложены на её искалеченную руку. Он заметил на её среднем пальце золотое кольцо и добавил увеличения, чтобы разглядеть крошечную гравировку в его центре. Это была уже оперившаяся птица, восстающая из треснувшего яйца посреди бушующего пламени.

Она заметила его взгляд, но не подала виду.

– Ты знаешь, что происходит в Полой Горе? – спросила она.

– Конечно, нет, – сказал Кай. – Об этом никто не говорит.

– И как ты думаешь, почему бы это?

– Откуда ж мне знать? Суровый закон молчания?

– Это потому, что из тех, кто входил в Полую Гору, обратно ещё не вышел никто, – сообщила Афина. Она подалась вперёд, и Кай подавил порыв ещё сильнее вжаться в спинку собственного кресла. – Я видела, что случается с невезучими бедолагами, которые туда отправляются. Мне их жаль. Они одарены способностями, просто их недостаточно, чтобы принести пользу каким-нибудь другим способом. Их жертва благородна, но "жертва" – это просто красивый способ сказать, что ты умрёшь.

– Так что с ними происходит?

– Для начала, твоя кожа трескается, как бумага в огне, и пылью осыпается с твоего тела. Затем улетучиваются твои мышцы, и хотя ты чувствуешь, что из тебя вытягивает жизнь, это невозможно остановить. Умирает твой разум, капля за каплей: воспоминания, радость, счастье, боль и страх. Всё идёт в дело. Маяк не оставляет отходов. Он высасывает из твоего тела всё, чем ты был, оставляя лишь иссохшую оболочку, пустую скорлупу из пепельно-серой обезвоженной кожи и размолотых в порошок костей. И это больно, мучительно больно. Тебе стоит это знать, прежде чем с такой лёгкостью отказываться от того последнего шанса на жизнь, что я тебе предлагаю.

Кай чувствовал её дыхание на своей коже: жаркое, пахнущее тошнотворно сладким ароматом лекарств.

– Я этого не хочу, – произнёс он.

– Мне так не показалось, – сказала Афина, отталкиваясь аугметическим манипулятором, чтобы отлететь прочь.

– Так как ты собираешься мне помочь?

– Сколько времени прошло с того момента, как ты впадал в воспринимающий транс? – спросила Афина.

Вопрос застал Кая врасплох:

– Я не уверен.

– Чтобы я могла уберечь тебя от Полой Горы, Кай Зулэйн, тебе необходимо дать мне что-нибудь, с чем я смогу работать. Если ты когда-нибудь соврёшь мне, если ты когда-нибудь скроешь от меня хоть что-то или создашь у меня впечатление, что ты вставляешь мне палки в колёса или подвергаешь опасности хотя бы одну-единственную живую душу в этом городе, то я без всяких колебаний спишу тебя в расход. Я ясно выразилась?

– Более чем, – ответил Кай, понимая в этот миг, что его жизнь была в руках этой обезображенной женщины. – С того момента, как я впадал в воспринимающий транс, прошло несколько месяцев.

– Почему? Это должно быть мучительным, – сказала Афина. – Пси-хворь?

– Немножко, – признался Кай. – Ломит суставы, и всё время слегка болит голова.

– Тогда зачем избегать транса?

– Потому что лучше быть больным, чем чувствовать то, что я испытал на "Арго".

– Стало быть, это никак не связано с потерей способностей. Уже легче. По крайней мере, у меня будет с чем работать.

Кресло Афины снова скользнуло к Каю, и она протянула ему свою руку. Кожа на ней была морщинистой и плотной, изборождённой извивающимися хребтами огрубелой обесцвеченной плоти. Она блестела и казалась влажной на вид, и Кай замялся на кратчайшую долю секунды, прежде чем взять её кисть в свои пальцы.

– Я собираюсь войти в транс Нунцио, – сказала Афина. – Ты будешь следовать моим указаниям, но для начала я хочу, чтобы ты сформировал пространство грёзы. Поступай так, как ты обычно действуешь, чтобы очистить ментальный холст перед приёмом сообщения, и не делай ничего другого. Я буду с тобой, но всё, чем мы занимаемся, – это создаём пространство грёзы. Мы не собираемся посылать или принимать сообщения. Осознай это, и потом мы начнём.

– Я понимаю, – сказал Кай. – Мне это не по вкусу, но я понимаю.

– Вовсе необязательно, чтобы тебе нравилось. Просто сделай это.

Кай кивнул и закрыл глаза, замедляя своё дыхание и проходя через подготовительные мантры, призванные расширить его сознание для создания пространства грёзы. Эта часть была лёгкой. Подобное мог проделать любой, даже не псайкер, хотя в последнем случае единственным результатом будет ощущение релаксации. Трудности возникнут на следующем этапе, и Кай постарался подавить мрачные предчувствия.

– Восходи в пространство грёзы, – сказала Афина. Её голос потерял резкие нотки и стал почти что приятным.

Кай позволил мантрам вознести его сознание над телом, и его разум повело от лёгкого ощущения головокружения. Он услышал намёки на звуки, как будто в далёком-далёком театре пел хор. Астропаты башни активно работали, но в такие беспокойные времена ничего другого и не приходилось ожидать. Башню наводняло множество шелестящих голосов, но шепчущие камни не позволяли им смешиваться. Кай выбросил из головы все мысли о мятеже на краю имперского пространства, представляя себе, как его тело обволакивает защитная оболочка из умиротворяющего света.

Теперь он был готов.

Он мог чувствовать присутствие Афины – её сознание плыло бок о бок с его собственным. В подобном ментальном состоянии не было таких вещей, как верх и низ, но человеческое восприятие не могло не упорядочивать неоформленное пространство. Каждый астропат впадал в воспринимающий транс по-своему. Некоторые окружали себя образами, имеющими отношение к телепату, чьи послания они пытались принять, другие сосредотачивались на ключевых символических элементах, которые были общими для большинства отправителей.

Кай не пользовался ни одним из этих методов, предпочитая создавать свой собственный ментальный холст, на котором фиксировались образы, посылаемые телепатом-отправителем. Слишком велика была вероятность того, что послание будет искажено ментальной архитектурой ума-приёмника, и подобные ошибочные интерпретации были проклятием всех астропатов. Кай ещё ни разу не истолковал принятое неправильно, но – как и все учащиеся Города Прозрения – он в своё время наслушался ужасных историй о телепатах, которые не так поняли отчаянные призывы о помощи или отправили экспедиционные флотилии для уничтожения планет, чьи обитатели были верными слугами Трона.

Он почувствовал зной, и на его коже выступил пот.

Жара была иллюзорной, но ощущалась, как настоящая, в этом месте грёз и чудес.

Кай открыл глаза. На много километров во все стороны простиралась пустыня.

3

Белый песок мерцал в знойном мареве. Из огромного и пустынного несуществующего ландшафта было изгнано всё, что могло нарушить спокойствие. Ничто не тревожило удручающую безжизненность панорамы. Казалось, будто на планете искоренили всё живое и полностью лишили её всех отличительных черт.

Так выглядело пространство грёзы Кая с момента его возвращения на Терру.

Он бодрствовал на борту спасательного катера, поддерживаемый в этом состоянии гипнопомпическими[31] медикаментами, но разум человека не может долго увиливать от необходимости спать. В мед-центре дома Кастана на Киприосе Каю отказали в подобных лишающих сна наркотиках, и его первая ночь на Терре едва не разрушила его хрупкую психику. Но сработали навыки, полученные им во время обучения, и он взял своё сновидение под контроль. Не считая прошлой ночи, он приходил в своих снах в это место и бродил по его дивным в своей пустоте пространствам до самого момента пробуждения.

Такой сон освежал тело, но не позволял разуму получить хоть какую-то психологическую разрядку.

– Это твой холст? – спросил голос за его спиной. Кай обернулся и увидел идущую к нему Афину Дийос. Вокруг её статной фигуры струились одежды до пят, а на плечи спадали длинные каштановые волосы с золотисто-рыжеватым оттенком.

– Ты выглядишь удивлённым, – сказала она.

– Полагаю, что так оно и есть, – ответил Кай, столь же ошеломлённый, как и в тот раз, когда он впервые её увидел.

– А не должен бы. В конце концов, это же царство грёз. Ты можешь выглядеть так, как тебе хочется.

– Но не в твоём случае, – сказал Кай, улавливая прекрасно воссозданные изъяны. – Это настоящая ты.

Афина прошествовала мимо Кая. Химический душок её кожи, вызванный прописанными ей лекарствами, сменили запахи корицы и миндаля. 

– Ты прекрасна, – сказал ей Кай.

Она оглянулась через плечо, на её лице играла улыбка.

– А ты деликатный. Большинство людей сказало бы, что я была прекрасной.

– Ты ещё поймёшь, что я не "большинство людей".

– Уверена в этом, – ответила Афина. – Так это твоё пространство грёзы?

– Да, это Руб-эль-Хали[32], – сказал Кай.

– Я не знаю, что это значит.

– Это означает "Пустая Земля", – пояснил Кай. – Так называлась пустыня Древней Земли, которая всё росла и росла, пока не слилась с ещё одним огромным песчаным пространством, в итоге заместившим средиземноморские водные просторы, создав "пыльный котёл" – засушливую область, где свирепствуют пыльные бури.

– Это порождение воображения грезящего, который не желает грезить, – сказала Афина. – Обитать на уровне восприятия, который препятствует любой разрядке подсознания, – нездоро́вая практика. Никакой символики, отсутствует всё, что напоминало бы грезящему о мире бодрствования, и нет ничего, что открыло бы хотя бы одну-единственную грань его личности.

– Итак, чем мы теперь займёмся? – спросил Кай.

– Мы будем исследовать, – ответила Афина. – Мне нужно прочувствовать твой разум, прежде чем я смогу увидеть трещины.

– В Руб-эль-Хали небогато материала для исследований.

– Посмотрим. Скажи мне, почему ты здесь находишься?

– В этом трансе?

– Нет, в Городе Прозрения. Я читала твоё досье. Ты был прикомандирован к принадлежащему Ультрадесанту фрегату "Арго", укомплектованному обычными людьми из числа приписанных к Легиону. Корабль шёл на верфи Юпитера для модернизации, чтобы потом совершить переход на Калт. Расскажи мне, почему ты находишься здесь, а не на пути в Ультрамар.

– Не думаю, что нам стоит это обсуждать, – сказал Кай. Очертания далёкого горизонта волновались, как будто прямо под поверхностью песка двигалось что-то огромное. Кай попытался проигнорировать этот эффект, но безликая пустыня его грёзы изменилась, вмещая в себя новый чужеродный элемент.

Афина увидела, как с гребня возвышающегося над ними бархана каскадом посыпался белый песок, и проследила за взглядом Кая.

– Что это? – спросила она.

– Ты читала моё досье, – ответил Кай, изо всех сил стараясь, чтобы в его голос не прокрался страх. – Ты должна знать, что это такое.

– Я хочу, чтобы ты мне это сказал.

– Нет, – ответил Кай.

Из-под песка что-то показалось. Оно походило на вырвавшегося из-под глади океана морского змея, чья чешуйчатая шкура блестела железом, кобальтовой синью и золотом. Оно двигалось с грацией охотника и терпеливостью убийцы. Затем оно снова скрылось под землёй.

– Здесь, под открытым небом, мы очень уязвимы, – констатировала Афина.

– Я это знаю, – огрызнулся Кай.

– Не приходит ли тебе в голову, что нам стоит найти какое-нибудь безопасное место?

– И что ты предлагаешь? – рявкнул Кай. – Мы в пустыне.

Его сердце колотилось о рёбра, ладони взмокли от пота. Во рту пересохло, а мочевой пузырь просто-таки жаждал опорожниться. Кай заслонил глаза от пылающего солнца и всмотрелся в горизонт, выискивая любой признак подземного хищника.

– Нет, – сказала Афина. – Мы в твоём разуме, вместе испытываем твой страх. Эта штука там вдали, чем бы она ни была, – это часть тебя, и ты единственный, кто может позволить ей причинить нам вред. Шевелись, Кай, разве ты забыл главные правила псионической защиты?

– Я не могу предотвратить её приход.

– Ещё как можешь, – возразила Афина, беря его за руку. – Создай то, что оберегало тебя раньше.

Кай заметил отблеск металла, вырывающегося из-под песка за плечами Афины, и из его головы вылетели даже самые базовые принципы. Страх поглотил его целиком, и он услышал крики. Казалось, что песок сочится воплями множества перепуганных голосов, как будто под ним похоронена живьём целая армия солдат.

– Ты можешь это сделать, Кай, – сказала Афина, бросая взгляд вниз на песок. – Сосредоточься на моём голосе.

Афина начала проговаривать базовые упражнения Нунцио. Умиротворяющие интонации её голоса навевали покой, как колыбельная песня.

– Грёзу эту творю для себя. Везде безмятежность вокруг меня. Повелитель этих владений – я. Говори это вместе со мной, Кай.

– Повелитель этих владений – я, – произнёс Кай, пытаясь заставить себя поверить в это. Тень твари, прячущейся под песком, растекалась по поверхности земли, сгущалась тьмой, даже не думая исчезать. Она кружила под ними, она поднималась к поверхности,  лениво скользя своим металлическим телом. Она знала, что её добыча беззащитна, и ей незачем спешить с убийством.

– Говори это так, как будто ты в этом убеждён! – прошипела Афина. – Я не сильнее тебя хочу видеть эту штуку.

– Повелитель этих владений – я! – проорал Кай.

– Теперь создай нам какое-нибудь убежище, – сказала Афина.

Кай попытался очистить голову от мыслей. Под ними сдвигался песок. Сейчас голоса кричали ближе к поверхности. Под ногами Кая и Афины двигалась махина, окружая их своей немыслимо огромной, растянутой на километры тушей.

Он прекрасно представлял себе, что это за тварь, но это знание лишь увеличивало решимость Кая избежать встречи с ней.

– Я знаю, где будет безопасно, – сообщил он.

– Покажи мне, – ответила Афина.

Кай представил себе сияющую крепость, возводимую медленно, камень за камнем, чистой силой его воображения. Из окружающего песка вырвались ложные башенки, увенчанные куполами башни, парки развлечений и обсаженные деревьями процессиональные дороги, вырастая всё выше и выше с каждым проходящим моментом. Кубики воображения и памяти складывались в золочёные арки, декорированные балконы и минареты из нефрита, перламутра и электрума.

Это была твердыня древних времён, уже не существующее чудо света.

Афина округлила глаза при виде величественной крепости, чьи стены, сверкающие белым инеем, были отполированы до такой гладкости, словно они были сделаны из расплавленного песка. Земля под их ногами вздыбилась, и высокая стена унесла их в воздух, подняв на сотни метров вверх от волнующегося песка.

– Что это за место? – спросила Афина, когда их головокружительный подъём окончился.

Вокруг них хлестал свирепый ветер, пытаясь сбросить их со стен, и Кай крепко обнял Афину.

– Это крепость города Арзашкун[33] страны Урарту, – ответил Кай. – Она когда-то стояла у верховьев огромной реки, которая, как говорят, брала свои истоки в садах, что породили человечество.

– Она сохранилась до сих пор? – спросила Афина. Из искрящегося песка пространства грёзы формировались новые башни, более высокие стены и ещё больше зарешёченных врат.

– Нет, она была уничтожена, – сказал Кай. – Великий царь сравнял её с землёй много тысячелетий тому назад.

– Но ты знаешь, как она выглядела?

Кай слышал рокот чего-то огромного, приближающегося к поверхности песка, но стойко концентрировал всё своё внимание на вопросе Афины. Если он позволит себе отвлечься на то, что было за стенами крепости, они грохнутся вниз. Вместо этого он воскресил в своей памяти стеклянные стены потрясающей библиотеки, которая угнездилась среди высоченных горных лесов.

– Вскоре после того, как я приступил к своим обязанностям в XIII Легионе, мне посчастливилось получить разрешение на посещение Хрустальной Библиотеки на Прандиуме, – сказал Кай, сосредотачиваясь на прошлом, чтобы избегнуть настоящего. – Афина, ты бы только её видела. Десятки миллионов книг, картин и фонических кристаллов с симфониями, которые размещены по всей длине стен каньона. Хранитель показал мне одну из рукописей примарха Жиллимана. Она просто лежала там, в скале, как будто в ней не было ничего особенного. Но это было что-то невероятное, и в то же время она совершенно не совпадала с тем, чего я ожидал. Никаких красочных миниатюр, никакой изысканной каллиграфии – лишь скрупулёзное внимание к мелочам, с которым никогда не смог бы состязаться ни один смертный писатель.

– И эта крепость была в книге? – спросила Афина.

– Да. На странице, где говорилось о времени, которое лорд Жиллиман провёл на Терре, прежде чем его флотилии выступили в Крестовый Поход по Галактике. Я видел эскиз этой крепости, и он был таким реалистичным, что я просто-таки ощутил твёрдость её камня и прочность её стен. По правде говоря, это было всего-навсего примечание, завуалированная отсылка к тем временам, когда отец примарха путешествовал в тех местах и изучил её архитектуру. Я бывал в тех землях. От Арзашкуна нынче не осталось ничего, даже воспоминаний, но талант лорда Жиллимана воссоздал крепость с такой точностью, как будто её чертежи вручил ему сам Рогал Дорн.

– Если бы только это было так, – сказала Афина, и Кай проследил за её взглядом за пределы стен.

На песке появился красный цветок, похожий на каплю крови в молоке. Кай задышал чаще, он изо всех сил старался сохранять спокойствие. Его скачущий пульс ещё больше ускорился, и он сглотнул, чувствуя, как яростно рвутся наружу воспоминания. В его мысли вторгся жалобный голосок ребёнка, и красное пятно выросло в геометрической пропорции.

Таинственный подземный охотник бросился к разрастающейся багровой массе, неистовый и упорный в своём стремлении. Он вырвался из-под песка за пределами стен мешаниной углов, лопастей и низкочастотного гула. Корабль-призрак, выплывший на поверхность глубочайшего океана, он выскочил, как сидевший в засаде охотник, и с оглушительным грохотом обрушился обратно на землю. На его бортах мешались железо и лазурь, золото и бронза. Это был истребитель планет, монстр, способный на невообразимые разрушения, и сияющая крепость Кая была слишком слаба, чтобы удержать его чудовищную мощь.

Он появился на волне криков десяти тысяч голосов, которые вопили от ужаса и боли. Он знал имя Кая и хотел, чтобы астропат присоединился к мертвецам, чьи кости и кровь заполняли его стонущие коридоры и каюты.

Кричащего от ужаса Кая выбросило из пространства грёзы в тот самый момент, когда крепость пала под леденящим душу шквалом злобных лиц, чёрных клинков и неистовых зубов.

Его глаза распахнулись, и он сел вертикально в своём кресле. Шепчущие камни рдели разъярённо-красным цветом, рассеивая остаточную энергию их совместного сеанса по расположенным под башней залам-уловителям. Кай вжал своё лицо в основания ладоней, ощущая, как холодят кожу керамика и сталь его искусственных глаз. Отвращение, вина, ужас и скорбь разрывали его на части, и из саднящего от криков горла вырвалось придушенное рыдание.

Он не мог проливать слёзы, но боль, которую он испытывал, не становилась от этого слабее.

Пустыня исчезла, и на него обрушились строгие линии и углы кельи, затопляя его чувства обыденной, пресной реальностью.

– Это был "Арго"? – спросила Афина.

Кай кивнул. Он осознал, что всё ещё держит её за руку, и костяшки его пальцев белы от напряжения. В тех местах, где его ногти прорезали тонкий слой её заново наросшей кожи, выступили крошечные кровавые полумесяцы. Мгновенно нахлынуло чувство вины, и он отдёрнул руку прочь.

– Я дико извиняюсь, – сказал он. – Я не хотел...

Афина сжала свою пострадавшую руку в кулак.

– Я это ощутила, – сказала она, снова беря его за руку. – Всё, что ты испытал, пока они умирали. Я это прочувствовала, от начала и до конца.

Кай зарыдал без слёз, скорбя по пропащим душам с "Арго".

Но сильнее всего он оплакивал самого себя.

IV

Гхота / Древние Боги / Лики Смерти

1

От работы с покойниками томила жажда, и Палладис Новандио глотнул солоноватой воды из деревянной бочки, установленной у двери крематория. Загрузкой трупов в топку занимались суровые мужчины, привычные к этим холодным окоченевшим напоминаниям об их собственной смертности. Работая молча, они подтаскивали поддоны с покойниками к встроенной в скалу гигантской печи и, лишив их одежды и последнего достоинства, брали за лодыжки и кисти, раскачивали и забрасывали в огонь.

Город Просителей не испытывал недостатка в трупах – этого добра здесь было избытке, как мало чего другого.

Груды остающейся одежды сортировались и вычищались моленницами Храма, а потом раздавались нуждающимся. Бывали дни, когда казалось, что население города вообще не меняется, и можно было остановить кого-нибудь, решив, что он чудесным образом вернулся к жизни, но на самом деле этот человек просто носил куртку покойного. Палладис находил некоторое утешение в знании, что мёртвые всё ещё могут что-то дать тем людям, которых они покинули.

Во всяком случае, большинству из них.

Он обтёр с лица печную золу смесью воды и собственного пота. Из его рта никогда не уходил привкус пепла и жира, но он даже не задумывался о том, чтобы заняться чем-то другим. В отсутствие любых действенных городских властей, трупы были обычным зрелищем для улиц Города Просителей. Это были тела тех, кто поставил на себе крест или просто оказался в ненужное время не в том месте. Несть числа тем способам, которыми смерть может прибрать человека, и все их не перечесть.

Люди, миллионами прибывающие на Терру, пробирались ко Дворцу через горы, но лишь части из них удавалось просочиться в такую глубь. Остаток составляли тысячи тех, кто шумел при вратах, упрашивая безликих воинов, вышагивающих по зубчатым стенам, чтобы они позволили им пройти. Улицы Города Просителей наполняли те, кто искал смысл жизни или ответы на свои вопросы, или просто явился посмотреть на великолепие владений Императора.

Палладис помнил те времена, когда Город Просителей ещё сохранял облик организованного поселения. Тогда он был достаточно мал, чтобы в нём можно было поддерживать некую форму стабильности и порядка. Но по мере того, как всё больше и больше людей находило дорогу к стенам Дворца, упорядоченная структура посёлка начала рассыпаться. Новые строения, появлявшиеся как по мановению волшебной палочки и отодвигавшие городские границы ещё дальше к горам, неуклонно становились всё более многочисленными, всё более временными и вместе с тем всё более убогими.

Тогда появились банды, осознавшие свои перспективы в среде отчаявшихся просителей, – так стервятники кружат над раненым в пустыне. Непрерывно растущий город притягивал шайки с гор, ватаги с равнин и отряды с полей брани Объединительных Войн, которые чуяли готовую поживу в виде уязвимых людей. Начались убийства – кровавые, замышленные для того, чтобы посеять эпидемию страха.

И самой худшей из всех была банда Бабу Дхакала. Его люди были сильнее, быстрее и безжалостнее остальных, и не знали пределов в измывательствах над людьми и своём моральном падении. Палладису довелось увидеть, как одному из людей Дхакала выкололи глаза и бросили его истекать кровью на ступенях мед-центра. Его палачам отсекли конечности, а обрубки их тел насадили на высокие копья и оставили на съедение птицам-падальщикам. Убийства во имя мести, убийства для поддержания чести, убийства просто так. Во всём этом не было никакой логики, и к моменту, когда самое худшее закончилось, остался лишь Бабу Дхакал.

Никто не знал, откуда взялся этот страшный главарь банды, но слухов ходило множество. Некоторые утверждали, что он состоял в Легио Кустодес и не возвратился с Кровавых Игр. Другие говорили, что это был один из Громовых Воинов Императора, каким-то образом переживший окончание Объединительных Войн. Ещё кто-то уверял, что он был космодесантником, чьё тело отказалось взойти на последнюю ступень превращения в постчеловека, и который бежал раньше, чем его успели прикончить. Скорее же всего, Дхакал просто был безжалостным ублюдком, который оказался безжалостнее и ублюдистее всех остальных.

Но его зловещая репутация не отпугивала тех, кто отчаянно стремился попасть во Дворец, и день за днём, год за годом, Город Просителей разрастался всё сильней. Вооружённые отряды из Дворца периодически прочёсывали его улицы, подбирая всякое отребье и сброд, слишком нерасторопных или тупых для того, чтобы спрятаться, но это не давало ничего, кроме успокоения совести знатных лордов Терры. В общем и целом, Город Просителей жил по своим собственным законам.

Имперские глашатаи, эскортируемые сотнями вооружённых солдат, порой осмеливались добраться до Арки Провозглашений, чтобы зачитать имена тех, к кому удача в конце концов повернулась лицом и кому было дозволено войти во Дворец. Лишь считанные единицы из этих вызванных проходили сводчатым проходом, ведущим к Вратам Просителей. По большей части они или лежали мёртвыми в безымянных проулках, или, оставив всякую надежду когда-нибудь добиться права на вход, просто-напросто вернулись в тот уголок земного шара, который когда-то звали домом.

Палладис был одним из тех счастливчиков, кого призвали во Дворец вместе с семьёй, когда Город Просителей ещё был обителью спокойствия и порядка. Он прибыл из южных земель Румынии, где в поте лица занимался своим ремеслом каменных дел мастера и резчика по мрамору, работая во дворцах бурно развивающихся технократических домов-картелей, которые вырастали из блуждающих песков на границе "пыльного котла". Но мега-строения становились всё выше и выше, владычествующий издревле камень был вытеснен сталью и стеклом, и Палладис обнаружил, что вынужден искать работу где-нибудь в другом месте.

Взяв жену и новорожденных сыновей, он пересёк земли, всё ещё покрытые шрамами глобальной войны, которая бушевала так долго, сколько помнили себя живущие. Только сейчас начинала брезжить возможность того расцвета, о котором говорили глашатаи Императора. В поисках этого благоденствия Палладис перевалил через хребты Сербии и держался Карпатской горной дуги, пока не вступил на родину русов и не прошёл вслед за торговыми караванами по древнему Шёлковому пути через равнины Нахичевани. Здесь они повернули на восток, миновав Ариану[34] и снова ставшие плодородными земли индоев[35], а потом местность пошла вверх и показались горы, отмечающие край света.

Это зрелище вселяло благоговение, и оно навсегда отпечатлелось в его памяти, но последовавшие за этим годы придали его очарованию горький привкус.

Палладис отвлёкся от воспоминаний об убийстве и протиснулся через пластиковые полосы завесы, которая удерживала основную массу пепла в пределах крематория. Воздух был наводнён золой. Остатки покойников начинали забивать топку, так что печь скоро придётся опорожнять. Палладис повесил свой прорезиненный фартук и стянул рукавицы из толстого брезента. Затем он освободился от смоченной ткани, обмотанной вокруг рта и носа, за которой последовали запачканные пеплом защитные очки.

Пригладив руками свои растрёпанные волосы, Палладис прошёл через дверной проём в главную часть Храма. Как обычно, она была запружена скорбящими, и приглушённые рыдания женщин и мужчин возносились к вделанным в карнизы бесстрастным ангелам. Палладис почувствовал, что его глаза влечёт к плавным изгибам Отсутствующего Ангела, и положил свою руку на его холодную мраморную поверхность.

Тёмный нефрит происходил из Сирии, его вручную довели до ума и отполировали до такой гладкости, которая достижима лишь при любовном отношении мастера. И несмотря на это, Вадок Сингх забраковал его и выбросил прочь. Палладис почувствовал, как при мысли о военном каменщике Императора его руки стискиваются в кулаки. Сингх был столь одержим своим ремеслом, что отметал всё, что не соответствовало его жёстким требованиям, будь то сырьё, инструменты, чертежи или люди.

Особенно люди.

Взгляд Палладиса привлекло лишённое черт лицо, и он снова спросил себя, чьим же портретом должна была стать его неоконченная поверхность. Теперь это было неважно. Оно никогда не будет завершено, так что это был пустой вопрос. Палладис услышал, что кто-то зовёт его по имени, и оторвал глаза от отсутствующего лица, чтобы посмотреть на другой конец помещения.

Роксанна сидела вместе с Майей и двумя её выжившими детишками. На обоих прекрасно подействовали противомикробные средства, которые девушка получила от Антиоха. Сбоку сидел муж женщины, Эстабен, и Палладис почувствовал прилив раздражения. Он запретил этому человеку распространять листовки "Лектицио Дивинитатус", понимая, что неблагоразумно привлекать дополнительное внимание к месту, которое люди настойчиво называют храмом.

Роксанна подняла руку, и он ответил ей тем же жестом. Он знал, что она навлечёт на них беду, – это было лишь вопросом времени. Кто-то вроде неё не мог скрываться вечно, даже в таком месте как Город Просителей. Здесь никто об этом не знал, но Роксанна была уникумом, и её семья в конце концов потребует, чтобы она к ним вернулась. Применив силу, если на то возникнет необходимость.

Он направился к ней, сочувственно улыбаясь скорбящим и понимающе кивая тем, кто их сопровождал. Когда он приблизился, Роксанна подняла на него глаза и положила ладонь на головку ребёнка, устроившегося у Майи на руках.

– Похоже, лекарство действует, – сказала она. – Думаю, оба будут в порядке.

– Рад это слышать, – откликнулся Палладис, ероша волосы мальчика, сидящего рядом с Майей.

– Его зовут Арик, – сообщила Майя, протягивая руку, чтобы погладить ребёнка по щеке.

– Хорошее имя, сильное, – сказал Палладис, обращаясь к мальчику. – Ты знаешь, что оно означает?

Тот отрицательно потряс головой, и Палладис поднял сжатую в кулак руку.

– В самую раннюю пору Объединения Арик был одним из тех, кто нёс молнии Императора, – сообщил он. – Говорят, что он был выше Полой Горы, и что он проложил Моханский перевал одними своими кулаками. Потерпи, и думаю, что со временем ты сможешь вырасти таким же здоровенным.

Мальчик улыбнулся и тоже поднял кулак. Майя протянула руку и положила ладонь на плечо сына.

– Да пребудет с тобой любовь Императора, – сказала она. – Ты благословлён детьми?

Палладис тяжело вздохнул, но кивнул:

– Два мальчика.

– Они здесь? – спросила Майя. – Мне бы так хотелось с ними встретиться и рассказать им, какой у них прекрасный отец.

– Были здесь, – ответил Палладис. – Они умерли.

– Ой, я так извиняюсь, – всполошилась Майя. – Я не знала.

– Что с ними случилось? – спросил мальчик.

– Арик, замолчи сейчас же! – воскликнула Майя.

– Да нет, всё в порядке, – возразил Палладис. – Он должен знать о таких вещах и понимать их.

Палладис взял мальчика за плечи и посмотрел ему прямо в глаза, желая, чтобы тот осознал всю серьёзность того, что он сейчас услышит.

– Я когда-то работал на влиятельного человека, который не желал, чтобы я что-нибудь делал для кого-либо другого, – начал он. – Мне не нравились подобные ограничения, и я втайне принял заказ от другого лица, хотя и знал, что если всё вскроется, то я дорого за это заплачу. Влиятельный человек узнал о моей второй работе и послал ко мне в дом людей, чтобы выразить своё неудовольствие. Я трудился в известняковой каменоломне к западу от Дворца, но моя супруга и два сына были дома. Те люди перерезали горло моей жене и прострелили сердца моим мальчикам. Я вернулся из каменоломни и обнаружил всех троих. Они так и лежали там, где упали.

Глаза мальчика округлились, и Палладис понял, что он напуган. Это было хорошо. Страх сохранит его в живых, спасёт его от многочисленных охотничьих уловок выслеживающей его смерти.

– Бедняга... – сказала Майя, оттягивая сына подальше от Палладиса.

Он отвлёкся от её боязливого сочувствия и от горечи, которая поднималась в его душе, переведя взгляд на её мужа, сидящего сбоку с каменным лицом. Оно было подавленным и пустым, как будто из него выкачали все жизненные силы.

Палладис прекрасно знал это выражение. Иногда ему казалось, что этот человек никогда не снимает его со своего лица.

– Эстабен? – произнёс Палладис, но мужчина не поднял глаз.

Он повторил имя, и голова наконец-то вскинулась.

– Что?

– Твои сыновья выздоравливают, Эстабен, – сказал Палладис. – Ты должен чувствовать облегчение.

– Облегчение? – спросил Эстабен, пожимая плечами. – Вали и Чио сейчас с Императором. Если уж на то пошло, то это они счастливчики. Остальные из нас должны жить в этом мире, со всеми его страданиями и болью. Скажи мне, жрец, с чего мне чувствовать облегчение?

Палладис разозлился:

– Я соболезную твоей потере, но у тебя есть два сына, которым ты нужен. И я не жрец.

– Ты жрец, – возразил Эстабен. – Просто ты этого не понимаешь. Это храм, и ты его жрец.

Палладис покачал головой, но прежде чем он успел опровергнуть слова Эстабена, здание наполнил треск ломающейся древесины, за которым последовал тяжёлый хлопок двери, выпавшей из своей коробки. Раздались тревожные крики, и люди начали отодвигаться от входа.

Через разбитую дверь переступили семеро мужчин. Здоровых. Жестоких. Опасных.

Они были закутаны в меха, перетянуты кожаными ремнями и заключены в некое подобие доспехов из кованых стальных пластин. На двоих были увенчанные шипом шлемы; первый был вооружён чугунным перначом зловещего вида, а другой имел при себе массивное оружие с расходящимся стволом, вдоль которого шли отрезки медных трубок, соединяющиеся с искрящимся цилиндром, заполненным крошечными дугами электрических разрядов. Мышцы их мощных рук поигрывали извивающимися татуировками, и над правым глазом каждого из них был выжжен зазубренный символ молнии.

– Люди Бабу Дхакала, – раздался придушенный голос Роксанны, но Палладис заставил её замолчать, замахав на неё рукой.

Он шагнул в центральный проход, выставив перед собой руки.

– Прошу вас, – начал он. – Это обитель покоя и ритуала.

– Уже нет, – сообщил широкоплечий человек, входя в здание вслед за своим авангардом. Он возвышался над семью опасными бандитами, заставляя их казаться малышнёй. На его груди перекрещивались перевязи с ножами, образующие букву "X", а с пояса свисала тройка позвякивающих вразнобой мясных крюков. Рядом с ними располагалась кобура с широким пистолетом, и было очевидно, что его калибр слишком велик, чтобы обычный человек мог выстрелить из него, не лишившись руки из-за отдачи. Его бицепсы обхватывали шипованные браслеты из кручёного железа, из-за которых его вены пульсировали, как извивающиеся под кожей змеи.

Всё тело мужчины было расписано художественными татуировками в виде бесчисленных изображений молний, молотов и крылатых хищников. Те немногие места, на которых кожа ещё сохранила природный цвет, имели нездоровую бледность трупа, а из уголка его рта тонкой полоской сочилась кровь.

Но Палладис узнал личность того, кто пришёл совершить возмездие, по глазам. Их зрачки были такими крошечными, что казались всего лишь чёрными крапинками в море красных точек от лопнувших капилляров. Глаза человека были в самом буквальном смысле налиты кровью.

– Гхота, – выдохнул Палладис.

2

Афина поднималась вдоль центрального ствола Шепчущей Башни, возносимая по двойной спирали из неподвластных гравитации частиц. Это вызывало  отвратительный зуд кожи и болезненную пульсацию в рубцовой ткани, которой кончались обрубки её ампутированных бёдер. Оставалось вечной загадкой, почему создатели Шепчущей Башни сочли пневматический лифт излишеством, и когда бы Афине ни приходилось перемещаться  вдоль вертикали этого строения, она ещё ни разу не упустила случая призвать проклятия на их голову.

Ей было крайне необходимо увидеть Наставницу Сарашину, так что она поднималась сквозь этажи башни к верхнему крылу "Онейрокритики Альчера Мунди", великой библиотеки грёз Города Прозрения. На её бёдрах лежала стопка бумаг и учётных журналов грёз, где содержалась чреватая последствиями запись её последнего путешествия в Имматериум, которая требовала повторного истолкования. Никто не понимал предсказательных техник Ватиков лучше Аник Сарашиной, и если кто и мог внести ясность в последнее виде́ние Афины, то это была её бывшая наставница.

Поток частиц наконец-то рассеялся, и Афина задействовала управление кресла своей рукой-манипулятором. Оно пошатнулось, когда одно репульсорное поле сменилось другим, и она поморщилась от сильного натяжения в рубцовой ткани своих изуродованных конечностей, которая и без того походила на кожу барабана.

Афина миновала сводчатый вход библиотеки, кивнув подразделению Чёрных Стражей, которое несло караул у дверей с мощной бронёй. Она почувствовала, как гудящие духи встроенных в арку машин оббегают её своими бесстрастными глазами, убеждаясь, что она не принесла в библиотеку никаких запрещённых вещей.

Эту секцию "Онейрокритики Альчера Мунди" заполняли огромные скрипучие стеллажи, которые возносились вверх на сотни метров, в то же время расходясь лучами от центрального узла. Здесь были руководства по истолкованию, дневники с записями грёз, учётные журналы виде́ний и множество книг по общепринятой астропатической системе образов. Тут же находился и полный архив сообщений, которые циркулировали между Террой и остальной Галактикой, который содержал все до единой передачи, принятые и отосланные Городом Прозрения.

По книгохранилищу зелёными призраками блуждали многочисленные сутулые астропаты, которые стремились внести ясность в свои виде́ния. Телепаты более высокого ранга занимались добавлением одобренных накануне символов в постоянно растущую коллекцию. Каждое новое вливание санкционировалось Артемейдонсом Юнем, смотрителем этого бесценного хранилища. Афина видела, как дородный старый телепат шаркает между стеллажами с гроздью подпрыгивающих люм-сфер в руке и свитой затюканных помощников за спиной.

Афина двигалась вокруг центрального узла, пока не почувствовала присутствие Сарашиной, обнаружившейся в секции, посвящённой природному символизму. Она полетела к своей бывшей наставнице, и та подняла голову при её приближении. Хотя астропаты и были лишены обычного зрения, их ясновидение позволяло им воспринимать окружающий мир ничуть не хуже зрячих людей.

– Афина, – сказала Сарашина, улыбаясь с неподдельной теплотой. – Ты как?

– Измучена и утомлена, – ответила Афина. – Разве астропат может чувствовать себя по-другому?

Сарашина понимающе кивнула. Афина уловила краткую вспышку сострадания, и подавила злость, вызванную жалостью Наставницы.

– Ты пришла поговорить со мной о Кае Зулэйне? – спросила та, игнорируя резкий тон Афины.

– Нет, хотя его разум искалечен, Трон тому свидетель.

– Непоправимо?

– Трудно сказать наверняка, – ответила Афина. – Зулэйн крайне нерасположен к работе, из-за чего страдает пси-хворью, но я думаю, что смогу привести его в себя.

– Если ты здесь не для того, чтобы обсуждать Кая, тогда что тебя беспокоит?

– Мне было указание насчёт X Легиона, – сказала Афина. – Прямо после того, как я виделась с Зулэйном.

Сарашина указала на конец стеллажа, который был дальше всего от центрального узла. Там находилось множество столов для чтения и информационных машин, которые были распределены вдоль изогнутой внутренней стены башни. Сарашина, уловившая смятение Афины, выбрала пустое место вдали от астропатов, изучающих книги и манускрипты с тактильным шрифтом.

Афина, подлетев вслед за Наставницей, выложила на стол свои учётные журналы грёз.

– Это указание, – сказала Сарашина. – Ты зарегистрировала его в Коллекторе?

– Ещё нет, я хотела сначала поговорить с вами.

– Ладно, но после этого зарегистрируй его немедленно. Ты знаешь цель операции X Легиона?

– Конечно, – сказала Афина. – И это пугает меня до чёртиков, поскольку я не думаю, что это указание в прямом смысле этого слова.

– То есть?

– Я не считаю, что это предвидение будущего. Думаю, это происходит прямо сейчас.

– Расскажи мне о том, что ты видела, – сказала Сарашина, – и не пропускай ничего.

– Я находилась в выжженной солнцем пустыне, когда увидела, что из песка вырастает обсидиановая статуя. Это был мускулистый человек в нагруднике из шлифованного железа, прикованный к скале. Его кулаки покрывало серебро, и на одном из них сидел сокол с янтарными глазами, оперением цвета океанской зелени и кривым клювом.

– Со статуей всё достаточно очевидно, – сказала Сарашина. – Прометей.

Афина кивнула. Этот титан из древнего мифа символизировал веру в человечество, которая стояла выше, чем даже приказ бога. Его образ был общепринятой визуальной метафорой, которую астропаты использовали для представления примархов. Серебро латных перчаток статуи окончательно подтверждало личность.

– Да, Феррус Манус, – сказала Афина. – Примарх Железных Рук.

– Итак, что произошло в этом виде́нии?

– На солнце упала тень, я посмотрела вверх и увидела, как его сияющий лик затмевает мраком, пока он не стал похож на планету, покрытую чёрным зернистым песком. Это новый символ, но я навидалась его в последнее время.

– Исстван V, – сказала Сарашина.

Афина кивнула.

– Как только солнце почернело, статуя Прометея рванулась из цепей, которые удерживали её рядом со скалой. Сокол поднялся в воздух, металлические звенья разлетелись, и в кулаке исполина возникло огненное копьё. Статуя бросилась вперёд и метнула дротик в сердце чёрного солнца. Его наконечник ударил в самый центр, породив каскад ослепительных искр.

– Это хорошее знамение для флота лорда Дорна, – заметила Сарашина.

– Я ещё не закончила, – сказала Афина.

Она сделала глубокий вдох и продолжила:

– Статуя уничтожила солнце броском своего копья, но я видела, что она оставила позади себя существенную часть составляющего её вещества. Глыбы обсидиана так и остались висеть прилипшими к скале, и я поняла, что исполин атаковал преждевременно, не вложив в удар всей своей силы. Затем статуя провалилась в песок, а сокол прилетел обратно. Он поглотил глыбы обсидиана и затем поднялся в воздух с криком триумфа.

– Это всё? – спросила Сарашина.

– Это всё, – подтвердила Афина, постукивая по учётным записям своих грёз. – Я сверилась со своей Онейрокритикой, и меня смущает получившееся истолкование.

Сарашина протянула руки и согласно кивнула, когда её пальцы заплясали над рельефными словами и символами.

– Феррус Манус всегда был импульсивным, – сказала она. – Он несётся к Исствану V, чтобы нанести смертельный удар по мятежникам, обогнав своих братьев и значительную часть своих войск.

– Да, но что меня беспокоит, так это хищник с янтарными глазами, – сказала Афина.

– Сокол имеет первостепенную важность, – согласилась Сарашина. – Его очевидный смысл вселяет тревогу. Части, брошенные Феррусом Манусом, будут уничтожены. Каким другим образом ты интерпретируешь сокола?

– В большинстве культур это символ войны и победы.

– Что само по себе ещё не повод для беспокойства. Так почему же ты встревожена?

– Вот, – сказала Афина, раскрывая рукой-манипулятором самый первый том своей Онейрокритики и разворачивая его кругом. Пальцы Сарашиной непринуждённо заскользили по страницам, и по мере их продвижения по оттиснутым на них словам её безмятежное выражение сменялось хмурым видом.

– Это древнее поверье, – сказала Сарашина.

– Я знаю. Многие божества, почитаемые этими исчезнувшими культурами, изображались хищными птицами, которые символизировали их боевую доблесть, и это только подтверждает более очевидный символизм. Но я помню текст отпечатка-фроттажа, снятого с мраморной скульптуры, которую консерваторы обнаружили всего год назад в обломках улья – того самого, что обрушился в Нордафрике.

– Кайрос, – вздрогнула Сарашина. – Я почувствовала, как он рухнул. Под песком погребло шесть миллионов душ. Это было ужасно.

Когда улей Кайрос провалился под поверхность пустыни, Афина находилась на борту Лемурии, одной из самых больших орбитальных платформ, которые кружили вокруг Терры. Но она ощутила отголосок его гибели в эфире, как девятый вал страха и боли. Аура Сарашиной пульсировала трепетом скорбного сопереживания.

– При обрушении улья к западу от него открылся ряд усыпальных комплексов, и на резьбе в погребальных камерах присутствовали хищные птицы. Обитатели Гипта, как утверждается, считали их идеальным олицетворением победы, хотя они и смотрели на неё с точки зрения борьбы между изначальными силами-противоположностями. Особенно это касалось торжества праведного над порочным, в противопоставление физическому доминированию.

– И как это вписывается в твое указание? – спросила Сарашина.

– Я к этому подхожу, – сказала Афина, подталкивая к ней лист бумаги. – Это текст свитка, который я скопировала несколько лет назад с деградирующей информационной катушки, найденной в руинах Неоалександрии. Это просто список, пантеон древних богов, но в нём выделяется одно конкретное имя. В сочетании с янтарными глазами и расцветкой оперения птицы...

– Хорус, – произнесла Сарашина, когда её пальцы замерли в середине списка.

– Может ли хищник с янтарными глазами символизировать Воителя и его мятежников?

– Передавай это в Коллектор, – велела Сарашина. – Сию же минуту!

3

– Прошу вас, – сказал Палладис. – Не причиняйте вреда этим людям. Они уже и без того хлебнули лиха.

Гхота шагнул в Храм. Его тяжёлые, подбитые гвоздями ботинки давили стекло и камешки со звуками, похожими на ружейные выстрелы. Он обвёл взглядом перепуганную толпу, в конце концов остановил его на Роксанне, и ухмыльнулся. Палладис увидел, что вместо зубов у него были стальные клыки, треугольные, как у акулы.

Гхота ткнул пальцем в Роксанну.

– Плевать на остальных, – заявил он. – Нужна только она.

Его голос был невероятно низким, как будто его выволакивали вопреки его воле из какого-то щебёночного карьера в утробе Гхоты. Безжизненный, он скрежетал, как жёрнова, и, что удивительно, не отзывался эхом в каменных стенах Храма.

– Послушай, я знаю, что пролилась кровь, но твои люди напали на Роксанну, – сказал Палладис. – Она имела полное право защищаться.

Гхота склонил голову набок с таким видом, как будто перед ним никогда ещё не выкладывали этот довод. Он его позабавил, и Гхота расхохотался – по крайней мере, Палладису показалось, что исходящий из его рта грохот горной лавины означает смех.

– Она в тот момент нарушала границу, – пророкотал Гхота. – Ей нужно было заплатить пошлину, но она решила, что к ней это не относится. Мои люди следили за соблюдением законов Бабу. Она их нарушила, теперь она должна заплатить. Всё просто. Или она идёт со мной, или я всех здесь убью.

Палладис боролся с нарастающей внутри него напряжённостью. Если хоть один человек запаникует, то этого хватит, чтобы Храм стал братской могилой. Майя закрывала собой двух своих мальчиков, а Эстабен тем временем сидел с закрытыми глазами и что-то неслышно бормотал, сцепив перед собой руки. Роксанна сидела с опущенной головой, и Палладис, увидев её страх, почувствовал себя так, точно его хлестнули наотмашь.

Так легко забыть, насколько она иная...

Он сделал шаг к Гхоте, но тот поднял руку и покачал головой.

– Стой, где стоишь, – сказал Гхота. – Однако, как я посмотрю, ты медлишь, пытаясь сообразить, сможешь ли ты как-нибудь меня уболтать. Тебе этого не удастся. Ещё ты раздумываешь, сможет ли твоя девчонка-бокши как-нибудь провернуть то, что она сделала с убитыми ей людьми. Возможно, ей удастся прикончить пару человек, но на мне это не сработает. А если она попробует, то я устрою так, что её смерть растянется на недели. Я знаю всю степень хрупкости человеческого тела, знаю точь-в-точь, и я обещаю тебе, что она будет страдать. Мучительно. Ты меня знаешь, и ты в курсе, что я не бросаю слова на ветер.

– Да, Гхота, – ответил Палладис. – Я знаю тебя, и можешь не сомневаться: я верю каждому сказанному тобой слову.

– Тогда отдай её, и мы уйдём.

Палладис вздохнул:

– Я не могу так поступить.

– Ты знаешь, кто она такая?

– Да.

– Глупо, – сказал Гхота, выхватывая свой крупнокалиберный пистолет с такой быстротой, что Палладис не был уверен в том, что он видит, пока помещение не наполнилось оглушительным грохотом. Все вскрикнули, и продолжали кричать, когда увидели, что выстрел сделал с Эстабеном.

Он оставил от него мокрое место. В самом буквальном смысле.

Выстрел превратил в месиво верхнюю половину тела, швырнув её через помещение и размазав по груди Отсутствующего Ангела. На молитвенно сложенных руках статуи повисли сочащиеся кровью ленты искромсанного мяса, а её лишённое черт лицо разукрасили липкие мозги и обломки черепа.

Майя закричала, и Роксана бросилась на пол. Рыдающие участники похорон жались друг к другу внутри отгороженных мест, уверившись в том, что они вот-вот присоединятся к тем, кто был им дорог. Дети вопили от страха, и их матери не пытались заставить их замолчать. Роксанна подняла глаза на Палладиса и потянулась к кромке своего капюшона, но тот отрицательно покачал головой.

Гхота согнул руку в запястье, и Палладис обнаружил, что смотрит в чудовищный ствол оружия, которое может разнести его в пыль. Дуло пистолета курилось завитками дыма, и до Палладиса доносилась химическая вонь высококачественного пороха. Штампованное изображение орла на стволе поблёскивало в тусклом свете Храма.

– Ты следующий, – сообщил Гхота. – Ты умрёшь, и мы в любом случае заберём девчонку.

Палладис внезапно ощутил, что температура его тела упала, словно по соседству только что открылся морозильник, дохнув в помещение порывом арктического воздуха. Волосы на его руках встали дыбом, по спине ни с того, ни с сего забегали мурашки. На лбу выступили бусины пота, и хотя все его чувства говорили ему, что в помещении тепло, его тело дрожало, как в те ночи, которые он когда-то провёл под открытым небом на равнинах Нахичевани.

Звуки, издаваемые испуганными людьми, отступили на задний план, и Палладис услышал пыхтящее, хрипяще-одышливое дыхание чего-то влажного и прогнившего. Мир лишился красок, и даже цветистые татуировки Гхоты казались тусклыми и прозаичными. Помещение затопил холодный воздух. Казалось, что внезапно поднявшийся ледяной сквозняк обвивается вокруг каждого живого существа и ласкает его прикосновениями, омерзительными в своём сходстве с отеческими.

Палладис увидел, как один из головорезов Гхоты оцепенел, схватившись за грудь, как будто внутрь его грудной клетки забрался гигантский кулак и сдавил ему сердце. Его кожа сравнялась цветом со снегом недельной давности, и он, задыхаясь, рухнул внутрь одного из отгороженных мест с лицом, искривлённым в раззявленную маску боли и ужаса.

Другой мужчина упал, как подрубленный, обойдясь без драматизма своего товарища. Гримаса ужаса как будто приросла к его лицу, но на его теле так и не появилось никаких знаков. Гхота сердито взрыкнул и нацелил пистолет на Роксанну, но прежде чем он успел нажать на спуск, ещё один из его людей завизжал, не помня себя от ужаса. Его крик был таким неистовым и первобытным, что застал врасплох даже такое бесчеловечное чудовище как Гхота.

Мир снова наполнился красками. Пистолет Гхоты бухнул с оглушительным грохотом, и Палладис бросился в сторону. Он не видел, куда тот стрелял, но услышал гудящий треск, когда он во что-то попал. В дальнем конце помещения закричали ещё сильнее, звуки были неистовыми, настойчивыми и полными ужаса. Палладис, извиваясь, пополз по полу между огороженными местами, понимая, что происходит что-то ужасное, но совершенно не представляя, что именно.

Перед ним туманился выдыхаемый воздух, он видел, что на спинке деревянной скамьи сбоку от него формируются морозные узоры. Он вздрогнул, когда Гхота выстрелил снова, взревев от злости, накал которой вгонял в ужас. Звуки его ярости промчались прямо сквозь Палладиса, пробрав его до мозга костей и оставив разбитым и парализованным страхом.

Ни один смертный воин не смог бы выплеснуть из себя подобный боевой пыл.

Палладис, пришпиленный к полу ужасом, обхватил руками голову, пытаясь отгородиться от криков перепуганных людей. Он не поднимал лица, вжатого в холодные каменные плиты пола, паническими вдохами втягивая в лёгкие ледяной воздух. Казалось, что крики продолжаются без малейшей передышки. Дикие вопли ужаса и боли, перекрываемые злобными рыками, в которых слышался грозный вызов, сливались в странный боевой речитатив, звучащий яростью древнего бога войны.

Палладис не шевелился, пока не ощутил на шее каплю холодной воды. Он посмотрел вверх и обнаружил, что иней на спинке скамьи тает. Стужа исчезла так же стремительно, как и появилась. Он почувствовал прикосновение к своему плечу и заорал, беспорядочно молотя руками по напавшему на него человеку.

– Палладис, это я, – сказала Роксанна. – Всё кончилось, он ушёл.

Палладис изо всех сил старался усвоить эту информацию, но нашёл её слишком невероятной, чтобы она могла уложиться в его голове.

– Ушёл? – наконец произнёс он. – Как? В смысле, почему?

– Я не знаю, – сказала Роксанна, выглядывая над верхом скамьи.

– Это ты сделала? – спросил Палладис. К нему начала возвращаться часть его самообладания. Он сел и отважился бросить быстрый взгляд над верхом скамьи.

– Нет, – сказала Роксанна. – Клянусь, я этого не делала. Посмотри. Я не смогла бы совершить ничего подобного.

Роксанна не лгала. Гхота исчез, оставив в воздухе липкую вонь страха и чад едкого оружейного дыма.

У входа в Храм раскинулось семь тел – семь крепких, опасных мужчин. Ни один не шевелился; их конечности были вывернуты под неестественными углами, как будто их отловил какой-то простодушный великан и выкручивал их до тех пор, пока не сломал им всё на свете. Палладис навидался изуродованных трупов и знал, что в их телах раздроблены все кости до единой.

– Во имя Терры, что здесь только что произошло? – спросил Палладис, перемещаясь в центр Храма. – Что убило этих людей?

– Будь я проклята, если знаю, – сказала Роксана, – но что бы за штука это ни сделала, не собираюсь утверждать, что не испытываю к ней благодарности.

– Могу себе представить, – согласился Палладис. Над верхушками скамей начали появляться головы людей. Они обнаружили Палладиса стоящим среди останков семерых человек, и их страх перешёл в изумление. Паладис увидел написанное на их лицах благоговение и замотал головой, выставляя руки, чтобы откреститься от любого участия в их гибели.

– Это был не я, – начал он. – Я не знаю, что случи...

Он оглянулся назад вдоль центрального прохода Храма в направлении Отсутствующего Ангела, и слова замерли у него на губах. Со статуи, подобно гротескным фестивальным украшениям, свисали внутренности, которые разбросало из живота Эстабена, и Майя завывала, как баньши, от душераздирающей боли последней из череды её утрат.

Какую-то мимолётную секунду казалось, что вокруг очертаний статуи играет тусклый ореол света. Палладис ощутил задержавшееся присутствие смерти, и не удивился, увидев, что внутри лица статуи, в мраморе, пронизанном тёмными прожилками, плавает злобный череп с алыми глазами. Он исчез так внезапно, что Палладис не был уверен, что он вообще что-то видел.

– Так ты наконец-то за мной пришла, – едва слышно прошептал он.

Мгновение спустя рядом с ним возникла Роксана.

– Что ты сказал?

– Ничего, – ответил Палладис, отворачиваясь от статуи.

– Я хотела бы тебя поблагодарить, – сказала девушка.

– За что?

– За то, что не позволял им меня забрать.

– Ты одна из нас, – ответил он.–  Я точно также не давал бы им забрать любого другого.

Он увидел её разочарованные глаза и незамедлительно пожалел о своих необдуманных словах, но было уже слишком поздно забирать их назад.

– Так что здесь было? – спросила Роксанна.

– Здесь была смерть, – сказал Палладис, подавляя порыв оглянуться через плечо на Отсутствующего Ангела. Он возвысил свой голос, чтобы его мог услышать остаток его паствы:

– К нам пришли дурные люди, и они заплатили должную цену за свою нечестивость. Смерть выискивает любую возможность заключить вас в свои мрачные объятия, и идти путём зла означает попасть к ней на заметку. Теперь посмотрите и узрите цену этой стези.

Когда люди в Храме осознали его слова, они разразились радостными выкриками, крепко обнимая друг друга. Они вышли из-под сени смерти, и свет за её пределами казался ярким как никогда. Мир играл непереносимо сочными красками, и утешение, которое дал им дорогой их сердцу человек, стоящий рядом с ними, ещё никогда не было столь желанным. Они смотрели на него, как на источник своего только что обретённого счастья, а ему хотелось сказать им, что он вовсе не был причиной смерти бойцов Гхоты, и что он не слабее их потрясён тем, что ещё жив.

Но единственный взгляд на восторженные лица этих людей уверил Палладиса в том, что какие бы слова он ни подобрал, ему не переубедить этих непоколебимо верящих в него людей.

Роксанна сделала жест в сторону мёртвых тел:

– Так что мы с ними сделаем?

– То же самое, что и с остальными, – ответил он. – Мы их сожжём.

– Гхота так легко это не проглотит, – заметила Роксанна. – Нам нужно рвать отсюда когти. Он сравняет это место с землёй.

– Нет, – ответил Палладис, подбирая чудну́ю винтовку, которой был вооружён один из людей Гхоты. – Это храм смерти, и когда ублюдок вернётся, ему предстоит выяснить, что именно это значит.

V

Старые Раны / Немыслимое / Встревоженный Художник

1

Кай и Афина спускались вниз на гравилифте, направляясь в расположенную близ основания башни столовую. С момента завершения их последнего сеанса Нунцио не было произнесено ни слова. Оба были изнурены усилиями по поддержанию пространства совместной грёзы. С оценкой успехов Кая можно было подождать до того момента, когда между ними окажется барьер стола и напитки, чтобы рассеяться.

Столовая башни освещалась плохо, её обстановка была аскетичной, а стены были обшиты железом. Она напомнила Каю служебные помещения на борту космического корабля. Он задался вопросом, не было ли это сходство умышленным, учитывая, где именно большинству астропатов суждено провести существенную часть своей жизни. По гулкому залу были рассеяны одинокие, погруженные в размышления люди, блуждающие пальцами по открытым книгам или добавляющие толкования новых символов в свои Онейрокритики. Кай и Афина нашли себе стол и некоторое время сидели молча.

– Итак, я иду на поправку? – спросил Кай.

– Ты уже знаешь ответ на этот вопрос, – ответила Афина. – Тебе удалось отправить послание астропату в Башне Голосов, и это выжало тебя почти досуха.

– И всё-таки это прогресс, да?

– Не набивайся на похвалу – тебе это ничего не даст, – сказала Афина. – Ты её от меня не получишь, пока твои способности восстановятся, причём полностью.

– Ты суровая женщина.

– Я реалистка, – ответила Афина. – Я знаю, что смогу спасти тебя от Полой Горы, но мне нужно, чтобы ты тоже это понимал. От тебя требуется, чтобы ты мог отсылать сообщения за пределы планеты, на космические корабли на другом конце сектора, причём ты должен передавать их без ошибок. Для последнего у тебя будет хор, но ты не хуже меня знаешь, что лучшие из нас работают в одиночку. Ты к этому готов? Я так не думаю. 

Кай смущённо заёрзал на своём стуле, сознавая целиком и полностью, что Афина была права.

– Я чувствую, что мне небезопасно устремляться разумом слишком далеко в варп, – сказал он.

– Я знаю, но пока ты не начнёшь этим заниматься, ты бесполезен для Телепатика.

– Я... Я хочу, но... ты не понимаешь...

Афина подалась вперёд в своём кресле, и у Кая заныли зубы от электромагнитных полей его репульсорных платформ.

– Я не понимаю чего? Что мы идём на риск и отваживаемся смотреть в лицо тем ужасам, которые не смогли бы осмыслить даже самые героические солдаты Армии или Астартес? Что нас в любой момент могут извратить те самые силы, которые делают нас полезными? Что мы служим империи, которая без нас рухнет и при этом боится нас почти так же сильно, как врагов на наших рубежах? О, это, Кай Зулэйн, я очень хорошо себе представляю.

– Я не имел ввиду...

– Мне плевать, что ты имел ввиду, – рявкнула Афина. – Посмотри на меня: я уродская развалина, которой любой медик, заслуживающий так называться, должен был позволить умереть в тот самый момент, как он меня увидел. Но я полезна, и поэтому мне сохранили жизнь.

Афина похлопала покрытой шрамами ладонью по металлу своего кресла:

– Вот это – не жизнь, но каждый из нас должен нести своё бремя. Я – своё, а ты – своё. Я со своим справляюсь, и пора бы тебе заняться твоим.

– Я пытаюсь, – сказал Кай.

– Нет. Ты прикрываешься тем, что с тобой случилось. Я читала отчёт о произошедшем на "Арго". Я знаю, что это было ужасно, но какую пользу ты принесёшь, позволив выкачать из себя жизнь в Полой Горе? Ты способен на большее, Кай, и пришло время это доказать.

Кай откинулся на спинку стула и провёл ладонью по черепу, а затем улыбнулся, раскидывая свои руки на столе.

– Знаешь, это прозвучало чуть ли не как комплимент.

– Не имела ввиду ничего подобного, – сказала Афина, но тоже улыбнулась ему в ответ. Туго натянутая кожа её подбородка не давала двигаться правому уголку губ, и выражение лица скорее напоминало гримасу. Закутанный в одежды сервитор принёс им две кружки сдобренного витаминами кофеина. Кай отхлебнул и вытаращил глаза от заполнившей рот горечи.

– Трон, я и забыл, какой отвратный здесь кофеин. Не такой крепкий, как бодяжат на армейских кораблях, но чертовски близко к этому.

Афина согласно кивнула и отпихнула от себя поставленную перед ней кружку.

– Я больше его не пью, – сообщила она.

– Почему? Ну, если отвлечься от того факта, что на вкус он как трюмная водичка, и им можно замазывать пробоины в корпусе корабля.

– Я пристрастилась к качественному кофеину на борту "Фениксоподобного". Интенданты и коки там были самые наилучшие, а когда попробуешь что-то первосортное, трудно снизить планку.

– "Фениксоподобного"? Звучит как название боевого корабля Детей Императора.

– Он им и был.

– Был?

– Он был уничтожен в сражении с Диаспорексом, – ответила Афина. – Получил удар энергетическим лучом  в центральную часть и разломился надвое.

– Трон! И ты в это время была на борту?

Афина кивнула:

– Двигательную секцию почти сразу же затянуло вглубь звезды Кароллис. Носовая часть продержалась немногим дольше. Вторичный взрыв уничтожил хор, а потёкшие обмотки затопили нижние отсеки плазмой за какие-то секунды. Моя охрана вытащила меня из хорового зала, но ещё до этого... Немногие из нас спаслись...

– Мне так жаль, – произнёс Кай не без сочувствия. – Но я рад, что ты смогла это выдержать.

– Не смогла, – ответила Афина. – По крайней мере, не поначалу. Каждый мой день был наполнен болью, которой хватило бы на целую жизнь, пока Наставница Сарашина и Мастер Чжи-Мэн не обучили меня тантрическим практикам, которые сделали её терпимой.

– Тантрическим?

– Ты же знаешь, как работает Чжи-Мэн, – флегматично заметила Афина.

Кай обдумал это и спросил:

– Может, они и меня смогут обучить?

– Сомневаюсь. Ты не такой калека, как я.

– Нет? – едко спросил Кай. – По мне, так именно такой.

– Твоё тело по-прежнему цело, – указала ему Афина.

– Твой разум по-прежнему цел, – возразил Кай.

Афина издала булькающий смешок:

– Тогда мы вдвоём составляем дееспособного астропата.

Кай кивнул, и молчание, установившееся между ними, не было неловким, словно от того, что они поделились своими увечьями, между ними протянулась ниточка, которой недоставало до этого момента.

– Выходит, что мы оба – выжившие, – сказал Кай.

– И это – выжить? – ответила Афина. – Да поможет нам тогда Трон.

2

Коллектор, центральный узел сети внутригалактической связи, располагался в сердце паутины башен Города Прозрения. Его залы с высокими потолками, вырубленные в горном известняке армией слепых сервиторов, заполняли одетые в чёрное инфоциты. Они были подключены к латунным клавиатурам и были рассажены плечом к плечу друг к другу в сотни рядов. Как только телепатическое сообщение принималось и истолковывалось, – а также просеивалось криптэстезиками, – оно обрабатывалось в Коллекторе и передавалось адресату при помощи более традиционных средств. С теряющихся в тенях потолков спускались пластиковые лозы завивающихся пневматических трубопроводов, которые сипели и грохотали, подгоняя информационные цилиндры-контейнеры к цокающим и щёлкающим клавишами инфоцитам и потом унося их обратно.

Контролёры в серых одеждах и безликих серебристых масках неторопливо перемещались по шеренгам безымянных писцов на парящих гравитационных платформах, будоража листы выкинутой мемобумаги, которые были разбросаны по полу. Воздух был пропитан вонью типографской краски, запахом хирургических дезинфекторов и нудным однообразием, дополненных смрадом горелой проводки.

Те из  Администратума, кому доводилось осматривать Коллектор, находили это зрелище бесконечно скучным и чудовищно угнетающим. Работа администратора была не самой лучшей, поскольку среди занимающихся ей миллионов правом голоса обладали лишь немногие безликие мужчины и женщины, но по крайней мере, даровитый индивидуум имел слабый шанс выдвинуться из ставящей штемпели, регистрирующей и сортирующей массы. С этой же цикличной монотонной каторги нельзя было сбежать даже так, и мало кто из администраторов возвращался в Коллектор во второй раз, предпочитая закрывать глаза на его жестокую необходимость.

Веска Ордин неторопливо плыл через Коллектор на своей репульсорной платформе. По внутренней поверхности его серебристой маски проплывали строки данных, а его взгляд метался от инфоцита к инфоциту. Когда он скользил глазами по очередному рабочему месту, над соответствующим оператором появлялось ноосферное гало с множеством символов, которые указывали на природу пересылаемого сообщения. Некоторые из них были межпланетными передачами, другие содержали судовые журналы или были контрольными выходами на связь согласно регулярному графику, но большинство касалось мятежа Хоруса Луперкаля.

Все тридцать лет своей службы в Коллекторе Веска гордился тем, что не имеет собственного мнения по поводу передаваемых им сообщений. Он был всего лишь незначительным нервным волокном, одним среди тех тысяч, с помощью которых Император правил возникающим Империумом. Рассыльному не пристала эмоциональная вовлечённость. Он был слишком ничтожным на фоне глобального размаха событий, не более чем бесконечно крошечной шестерёнкой немыслимо огромной машины. Ему всегда доставало убеждённости, что в том, что касается Галактики, у Императора и его избранных помощников есть некий план, который и выполняется, как по нотам.

После измены Воителя эта уверенность поколебалась до самого основания.

Веска увидел  пламенеющий красный символ, которым обозначались более неотложные сообщения, и дёрнул своими тактильно-чувствительными перчатками, чтобы вывести копию текста на свой визор. Ещё одно послание с Марса, где после мятежа, практически уничтожившего инфраструктуру Красной Планеты, войска лоялистов сражались за плацдарм в квадранте Фарсида.

Марсианская кампания складывалась нехорошо. Магистры кланов ассасинов взвалили на себя задачу по внедрению многочисленных агентов, пытаясь таким образом обезглавить командование мятежников, но ликвидаторы обнаруживали, что проникновение через барьер дотошных био-фильтров и детекторов благонамеренности, который защищал внутренние круги мятежных Магосов Механикум, было практически нереальной задачей.

Это послание содержало ещё одно уведомление о смерти, адресованное одному из кланов. Каллидус на этот раз.

Веска вздохнул и дёрнул рукой, закрывая сообщение. То, что Империум должен полагаться на таких тайных агентов, казалось отвратительным. Разве угроза, представляемая Воителем, настолько велика, что требуется прибегать к услугам подобных лазутчиков и бесчестным тактическим приёмам? Флотилии семи Легионов, отправленные, чтобы приструнить Хоруса Луперкаля, скорее всего, уже ведут войну на Исстване V, хотя победной реляции ещё только предстоит просочиться через разнообразные астропатические ретрансляторы на пути между Террой и логовом Воителя.

Ежедневные заявления по воксу вещали о сокрушительном могучем ударе, который расшвыряет мятежников в разные стороны, и о неминуемости искоренения посеянной Воителем измены.

Так к чему тогда использовать ассасинов?

К чему весь этот внезапный шквал посланий из Шепчущей Башни, отсылаемых на флотилии, составлявшие вторую волну за спиной Железных Рук, Саламандр и Гвардии Ворона? Подобные вопросы обычно не тревожили Веску, но создавалось впечатление, что распространяемые по Империуму заверения чуть-чуть перебирают с крикливостью и бравадой, чтобы звучать искренне.

Всё больше и больше сообщений, чья суть скрывалась за шифром с высоким уровнем защиты, летело с Терры к экспедиционным флотам, запрашивая их точное местонахождение и оперативные директивы. Веска, ветеран Коллектора, в какой-то момент начал осознавать, что повелители Империума в спешном порядке пытаются выяснить местоположение всех своих войск и определить, кому они верны. Неужели предательство Воителя распространилось шире, чем можно было подозревать?

Веска плыл через комнату к терминалу, когда над рабочим местом одного из инфоцитов возникла мерцающая иконка подтверждения запроса. Несмотря на то, что каждый оператор был подсоединён к терминалу на аппаратном уровне, сотрудники Коллектора не были сервиторами с выжженными лобными долями. Они были способны на самостоятельное мышление, хотя подобные вещи не одобрялись.

Над головой инфоцита возник ноосферный тег.

– Оператор 38932, какова природа твоего запроса?

– Я... э, ну, это просто...

– Ну давай, выкладывай, оператор 38932, – потребовал от него Веска. – Если это важно, то ты должен действовать под лозунгом чёткости и расторопности.

– Да, сэр, это просто... в это настолько трудно поверить.

– Чёткость и расторопность, оператор 38932, – напомнил ему Веска.

Инфоцит поднял на него глаза, и Веска увидел, что тот изо всех сил пытается подобрать слова, которые передали бы суть его запроса. Но язык его подводил, и чем бы ни было то, о чём он хотел осведомиться, оно было не в состоянии покинуть его рот.

Веска вздохнул, пометив себе в уме, что оператора 38932 нужно отправить на месячную переподготовку. Его репульсорный диск плавно пошёл вниз, но прежде чем он успел отчитать оператора 38932 за недостаток дисциплины в общении, над другим терминалом в том же ряду возник ещё один запрос на подтверждение. Вдобавок, в соседнем ряду тоже мигнули два, за ними – ещё три, потом дюжина.

Прошло несколько секунд, и мерцала уже как минимум сотня иконок.

– Какого рожна? – спросил Веска, поднимаясь вверх, чтобы обозреть тысячи подчинённых ему инфоцитов. Белые огоньки множились, расползаясь по помещению с устрашающей быстротой, как наглядная демонстрация распространения вирусной инфекции. Инфоциты смотрели на своих контролёров, но Веска не имел ни малейшего представления о том, что же такое происходит. Он опустился к рабочему месту оператора 38932 и вырвал из его дрожащих пальцев лист мемобумаги.

Веска изучил напечатанные на нём слова. Буквы, крупчатые, оттиснутые чёрной пачкающейся краской, складывались в какой-то бред. Слова и символы неведомым образом перемешались в неправильном порядке, приведя к истолкованию, которое, конечно же, было ошибочным.

– Нет, нет, нет, – сказал Веска, мотая головой и испытывая облегчение от того, что нашёл разгадку. – Это неправильно истолкованное виде́ние, вот и всё. Хоры его не так поняли. Да, это единственное возможное объяснение.

Его собственные руки тряслись, и как бы он ни пытался убедить себя, что это было всего лишь ошибочно истолкованное сообщение, он сознавал, что это не так. Некорректно понятое виде́ние могло спровоцировать два или три запроса на подтверждение, но не тысячи. Веска Ордин ощутил, что у него засосало под ложечкой, как будто из его лёгких откачали весь воздух, осознавая, что его инфоциты не просят подтвердить достоверности сообщения.

Они надеются узнать от него, что это неправда.

Мемобумага выскользнула из его пальцев, но нейроны его мозга навечно запечатлели оттиснутый на ней кошмар, становившийся всё страшнее с каждой новой строчкой.

Имперский контр-удар на Исстване V захлебнулся в крови.

Вулкан и Коракс пропали без вести. Феррус Манус мёртв.

Повелители Ночи, Железные Воины, Альфа Легион и Несущие Слово заодно с Хорусом Луперкалем.

3

На травянистом плато, что находится высоко на западном склоне горы, известной под названием Чо Ойю, стоит изысканная вилла с гармоничными пропорциями. Солнечный свет отражается от её белых стен и поблёскивает на красной глиняной черепице крыши. Из единственного дымохода вьётся тонкая струйка дыма, а на коньке крыши восседают выведенные на заказ голуби. Из северо-восточного угла виллы вырастает стройная четырёхугольная башня, похожая на одинокую сторожевую вышку на огромной стене или на маяк, установленный, чтобы вести мореходов в безопасную гавань.

Внутри этой башни стоит Ясу Нагасена. Перед ним деревянный подрамник с натянутым на нём прямоугольником белого шёлка, который удерживают на месте серебряные булавки. Чо Ойю – старинное название этой горы, слова наречия, уже давно как вошедшего в другой язык, который, в свою очередь, со временем вышел из употребления и был забыт. Мигу утверждают, что  оно означает "Бирюзовая Богиня", и хотя Нагасене и нравится поэтичность этого имени, он предпочитает звучание слов мёртвого языка.

Башня выходит на Дворец Императора, а также с неё открывается эффектный вид на на Полую Гору на востоке. Нагасена не смотрит неё. Она омерзительна, хоть и необходима, и он никогда не рисует её, даже когда пишет восточные пейзажи.

Нагасена окунает кисть в баночку с лазурью и кладёт лёгкие мазки в пределах контуров, которые он нанёс ещё раньше, чтобы не дать краске расплыться на ткани. Работая в стиле "мо-шуй" свободной манеры письма[36], он покрывает шёлк глубинами небес и кивает сам себе, глядя на то, как ложится краска.

Он устал. Он рисует с рассвета, но ему хочется закончить картину сегодня. Он чувствует, что если не сделает этого, то может не дописать её никогда. Он простоял на ногах так долго, что у него ломит кости. Нагасена знает, что пережил слишком много зим, чтобы позволять себе подобное безрассудство, но он до сих пор совершает ежедневный подъём по семидесяти двум ступеням, ведущим к самой верхней комнате башни.

– Ну, ты заходишь или как? – не оборачиваясь, спрашивает Нагасена. – Ты отвлекаешь меня уже тем, что стоишь там.

– Мои извинения, Мастер, – произносит Картоно, смещаясь от двери и вставая за правым плечом своего господина. – Подумать только, некоторые слуги думают, что вы теряете слух.

Нагасена весело фыркает:

– Это чтобы им было о чём поболтать. И ты поразишься, какие откровения можно узнать, когда люди думают, что ты их не слышишь.

Они какое-то время стоят в молчании. Картоно интуитивно понимает, что Нагасена сам решит, когда заговорить. Он не опускает глаза на картину, зная, что Нагасена не переваривает людей, которые заглядывают в незавершённые работы. Одна из его излюбленных присказок: "На незаконченную живопись и смотреть нечего".

Вместо этого Картоно глядит над плечом Нагасены, в широкие проёмы в стенах. Его мастер специально спроектировал помещение наверху башни, чтобы заниматься в нём живописью, так что мир раскидывается перед ним во всю ширь.

Каждая стена оборудована ставнями, которые не позволяют ветру залетать внутрь, и даже если Нагасена не пишет, но нуждается в месте, где царит безмятежность, он частенько преодолевает многочисленные ступеньки, чтобы насладиться видами окрестностей. В настоящий момент распахнуты северные и самые восточные ставни, и за ними во всём своём великолепии раскинулся Дворец Императора.

Позолоченные крыши, зубчатые пинакли и могучие башни теснятся в пространстве, и огромный город-дворец дышит движением, словно живое существо. Просители, обслуга, солдаты и писцы наполняют его обширные районы жизнью и шумом. Над Городом Просителей поднимается дым костров, на которых готовится пища, но воздух чище, чем помнится Нагасене. Он принюхивается к ароматам, которые приносит из Дворца ветер, как путники, пришедшие из дальних стран.

– Что ты видишь? – спрашивает Нагасена, указывая на окно.

– Я вижу Дворец, – отвечает Картоно. – И это прекрасное зрелище. Непоколебимый и процветающий, полный жизни.

– А помимо города?   

– Другие горы, много чего перестроено. Небеса чисты, как струи родника, а облака вокруг пиков Дхаулагири[37] подобны дыханию гигантов.

– Опиши гору, – командует Нагасена.

– Зачем?

– Просто сделай это. Пожалуйста.

Картоно пожимает плечами и переводит взгляд на гору, чьи высокие бугристые склоны сверкают в солнечном свете, как серебро.

– Она сияет, как полированный щит, вырастающий из земли, и как мне представляется, я могу разглядеть за ней высокие пики Гангкхар Пуенсум[38].

– Ты видишь Гангкхар Пуенсум?

– Да, мне так кажется. А что?

– Это плохое предзнаменование, мой друг. Легенда мигу гласит, что когда прародитель их расы Пань-Гу[39] умер, его голова превратилась в Гангкхар Пуенсум, который стал императором всех гор. Древние цари мигу, бывало, всходили на его склоны, чтобы помолиться богам и добиться расположения Неба. Ещё никто не смог достичь вершины, и мигу утверждают, что именно поэтому они остаются в неволе, по сути являясь рабами.

– Цари мигу? У мигу нет ни царей, ни прародителей, – говорит Картоно. – Это раса существ-чернорабочих, сконструированных методами генетики. У них нет прошлого, чтобы иметь в нём царей.

– Может, и так, – отвечает Нагасена. – Ты это знаешь, и я это знаю, но кто скажет за мигу? Сочинили ли они себе фиктивную историю и сказочное прошлое, чтобы объяснить своё место в мире? Облегчает ли их каторжную жизнь вера в то, что они ведут её по воле богов?

– Увидеть гору – плохое предзнаменование? – спрашивает Картоно.

– Так утверждают мигу.

– И с каких это пор вы оглядываетесь на предзнаменования? – задаёт вопрос Картоно. – Подобные вещи – для простаков и мигу.

– Возможно, – говорит Нагасена. – Но в поисках направляющих указаний, я написал пейзаж.

– Написали пейзаж? Это какая-то новая форма прогностики, внедрённая летописцами? – смеётся Картоно. – Должен признаться, я о таком не слышал.

– Не дерзи, Картоно, – рявкает Нагасена. – Я этого не потерплю.

– Мои извинения, Мастер, – мгновенно раскаивается Картоно. – Однако я нахожу, что идея получения предзнаменований посредством рисования... необычна, в эти-то времена.

– Это потому, что ты не пишешь картины, Картоно, – не соглашается Нагасена. – Древние художники считали, что в каждом живописце действует искра божественного. Они верили, что иногда можно разгадать частицу того, что замыслили для человечества на небесах, – просто нужно уметь смотреть. Легенда рассказывает, что Цзинь Нун[40], искусный художник из Чжоу[41], написал величайшую картину в мире. Он посмотрел на то, что создал, узрел волю Неба и сошёл с ума, ибо знать подобные вещи – не для смертных. Он сжёг картину, отрёкся от своей прежней жизни и стал отшельником в горах, где обитал наедине со своими тайнами. Те, кто жаждал быстрого и лёгкого пути к мудрости, пытались разыскать его и умолить передать им свои знания, но Цзинь Нун всегда прогонял таких глупцов. Кончилось тем, что его захватила банда беспринципных негодяев. Они истязали его, пытаясь добыть божественные секреты. Но Цзинь Нун ничего им не рассказал, и в итоге они сбросили его со скалы.

– История не из счастливых, – говорит Картоно. – Надеюсь, вы не планируете пойти по стопам Цзиня Нуна?

– Я одарён, Картоно, но не настолько, – отвечает Нагасена. – В любом случае, предание на этом не кончается.

– Нет? Так что же случилось дальше?

– Когда душа Цзиня Нуна покинула его тело, вмешались боги. Они позволили художнику выбрать, как он проведёт свою следующую жизнь на земле.

– Он реинкарнировал?

– Так гласят легенды, – отвечает Нагасена.

– И кем он выбрал вернуться?

– Некоторые говорят, что он возродился в виде гранатового дерева в садах Лю Шон, другие же утверждают, что он вернулся в виде облака. В любом случае, он добился благосклонности Неба, а это то, чем стоит гордиться.

– Полагаю, что так, – говорит Картоно. – Так вы... видите что-нибудь на вашей картине?

– Это ты мне скажи, – отвечает Нагасена, отступая от подрамника.

Картоно поворачивается к картине, и Нагасена следит за тем, как глаза его слуги блуждают по краскам и линиям. Нагасена знает, что обладает талантом художника, и что вид за ставнями отображён на шёлке с незаурядным мастерством.

Но ему нужна не похвала, а подтверждение того, что беспокоило его весь день.

– Говори, – командует Нагасена, когда Картоно не произносит ни слова. – И будь честен.

Картоно кивает:

– Крыши дворцовых зданий скучились, как заговорщики, а над всем возвышаются горы. Они отбрасывают на землю холодную тень. Я думал, что пики сияют серебром, но вы написали их в белизне траурных одежд. На мрачном небе висят низкие облака, надувшиеся, как недовольные дети. Мне не нравится эта картина.

– Почему? – спрашивает Нагасена.

– Я чувствую, что от неё исходит угроза, как будто в переплетении нитей шёлка притаилось что-то злобное.

Картоно поднимает глаза от картины и хмурится, когда не видит ничего из изображённого на ней за окнами башни. Над горами золотом сияет солнце, а ленивые облачка бредут по восхитительно-прозрачному голубому небу, как странствующие менестрели.

– Вы написали это сегодня? – спрашивает Картоно.

– Да, – подтверждает Нагасена.

– Мастер, я не вижу того, что видите вы.

– Да я этого и не ожидал. Мы все смотрим на мир по-своему, и то, как мы его ощущаем, окрашено тем, что живёт в нашем сердце. Ты глядишь на мир и видишь позитив жизни, далёкой от охот и убийств, но я...

– Что? Что вы видите?

– Ах... Я старик, Картоно, и мои глаза начинают слабеть, – говорит Нагасена, внезапно теряя разговорчивость. – Что я могу знать?

– Расскажите мне, что вы видите, – умоляет Картоно.

Нагасена вздыхает и вглядывается в картину:

– Я вижу, что у нас впереди – эпоха тьмы. Мир знает об этом, и он страшится грядущего кровопролития. Я боюсь, что мы стоим на пороге логова спящего дракона, и войдя в него, мы разбудим самую ужасающую угрозу, что только можно себе вообразить.

Картоно трясёт головой:

– Вы говорите о Хорусе Луперкале. Какое касательство мы имеем к взбунтовавшемуся Воителю? К этому моменту от его армии должен остаться лишь прах. Пока мы тут с вами разговариваем, Феррус Манус и остальные ударные силы лорда Дорна уже празднуют победу.

– Я боюсь, Картоно, что ты заблуждаешься, – говорит Нагасена. – Я считаю, что Воитель – более страшная угроза, чем кто-либо отдаёт себе отчёт. И, по моему мнению, лорд Дорн серьёзно недооценивает, насколько далеко распространилось влияние Хоруса.

Нагасена кладёт свою кисть и направляется прочь из башни. Он спускается по её семидесяти двум ступеням и входит в свой розарий. Ему хотелось бы провести в нём больше времени, но он знает, что это желание невыполнимо. Картоно следует за ним, и они призраками скользят через  изысканно-соразмерные и со вкусом обставленные помещения виллы.

– Что вы затеваете? – спрашивает Картоно, когда Нагасена входит в свои личные апартаменты. Три стены помещения покрашены в белый цвет и украшены длинными шёлковыми гобеленами и древними картами давно исчезнувших стран. Четвёртая скрыта стеллажами, заполненными скрученными свитками и массивными справочниками. В центре комнаты размещается низкий узкий столик из тёмного орехового дерева, на полированной поверхности которого аккуратно разложены принадлежности для письма.

– Я готовлюсь, – загадочно отвечает Нагасена, водя руками по одной из голых стен помещения в последовательности замысловатых узоров.

– Готовитесь к чему?

Стена перед Нагасеной откатывается назад, открывая длинное помещение, заполненное стойками с оружием и доспехами. Реструктуризующие генераторы, метатели обездвиживающих сетей, снайперские винтовки, силовые клинки, вмонтированные в перстни лазеры, плазменные пистолеты, кастетные перчатки, дробовики, огнестрельные пики, фотонные тенёта и стазисные гранаты. Принадлежности для погони и задержания.

– К охоте, – отвечает Нагасена.

– На кого? – спрашивает Картоно. В его голосе начинают проскальзывать раздражённые нотки.

Нагасена растягивает губы в улыбке, но в ней нет тепла, поскольку он понимает, что ответ лишь ещё сильнее обескуражит его друга.

– Пока не знаю, – говорит Нагасена.

VI

Нагнетатели Обстановки И Сеятели Паники / Радушный Приём / Красное Око

1

Подобно всем дурным известиям, новости о резне на Исстване V разлетелись с ликующей быстротой, как будто те, кто их разносил, находили в их пересказе некое непристойное удовольствие. Реакция населения Дворца была мгновенной и противоречивой. В рабочих поселениях Плато Брахмапутры вспыхнули потасовки между возмущёнными самой идеей того, что Воитель мог быть изменником, и хулившими его за вероломное нарушение присяги. В округах Тер-Гуара десять тысяч причитающих женщин преклонили колени перед громадной твердыней Врат Вечности, умоляя Императора опровергнуть эти известия.

На улицах болтались любители нагнетать обстановку и сеятели паники, которые визжали о том, что брат пошёл на брата, завывая и скрежеща зубами с энтузиазмом буйнопомешанных. Смятение неслось по Дворцу ужасающим вирусом "Истребитель Жизни", оставляя за собой испепелённые надежды и разрушенные мечты. Мужчины плакали, не стесняясь своих жён и детей, их вера в непогрешимость Императора пошатнулась до самых основ. То, что Хорус Луперкаль оказался способен предать своего отца, само по себе было ужасным до невообразимости – а уж выяснить, что его мятеж поддержало так много сынов Императора, находилось для многих за пределами того, что они могли выдержать.

Люди Терры начинали осознавать, что очутились в совершенно иной действительности – да такой, что многие обитатели земного шара обнаружили, что они не в состоянии её вынести. Крушение мечты – мечты столь заветной, что жить без неё было невмоготу, – такова была суровая реальность дня, последовавшего за известиями о резне на Исстване V.

Сотни безутешных граждан Терры бросались со скал Дворца или втихомолку подносили лезвия к шеям и запястьям в стенах своих неприветливых домов. Семь тысяч мужчин и женщин, работавших на складах биологического оружия на мериканских равнинах Джонасбурга, заразили себя разрушительным штаммом недавно выведенного вируса цзянши[42], предпочтя смерть в огне автоматических обеззараживающих процедур жизни в мире, где могут предать Императора.

Когда весть о мятеже достигла каторжного острова Димена[43], заключённые объявили себя верными слугами Воителя и вырезали своих надзирателей. В центральные районы Меганезии[44] стягивались полки, отобранные из Мадьярских Оссуритов, но на то, чтобы отбить остров обратно, уйдёт много кровавых недель.

Твёрдая уверенность в несокрушимости Империума трещала по швам по всему земному шару, но худшее было ещё впереди. Когда солнце достигло своего своего зенита над Полой Горой, и тени спрятались, разнеслась весть о том, что в песках Исствана V пал один из сынов Императора. Феррус Манус, возлюбленный генетический прародитель Железных Рук, был мёртв – сражён, как утверждалось, рукой своего самого любимого брата.

В это было невозможно поверить, это было какой-то нелепицей. Сама идея того, что полубог может быть убит, была абсурдом, бредовым измышлением безумного глупца. Однако проходили часы, из Города Прозрения по крупицам просачивалась информация, и становилось всё сложнее отрицать, что Ферус Манус и в самом деле был мёртв. Люди рвали на себе волосы и умерщвляли свою плоть, оказывая кровавые почести павшему сыну Императора. Ходили слухи, что погиб и Вулкан, хотя никто пока не мог сказать с уверенностью, было ли это правдой или измышлениями воспалённых умов. Объективные факты, попав в сознание населения планеты, распространялись на гребне девятого вала диких слухов и безумных приукрашений, которые всё  росли и росли с каждым новым пересказом.

Некоторые слухи утверждали, что флот Воителя прорвал внешний периметр Солнечной Системы, в других его боевые корабли были уже на грани выхода на терранскую орбиту. На всех континентах поднимали головы лже-пророки, насаждая лживые и вводящие в заблуждение идеологии, пока их не утихомиривали имперские арбитры или воины Легио Кустодес в золотых доспехах. Количество гуляющих по планете небылиц всё росло и росло, и в умах лидеров Терры начало формироваться подозрение, что часть из них была вызвана не паникой и не извращающей природой слухов и расстояний, а ложными сведениями, умышленно распространяемыми агентами Воителя.

Криптэстезики, связавшись с Легио Кустодес, сообщали о множестве посланий, в которых прятались скрытые подтексты и тайные шифровки, и которые приходили на Терру по подозрительным маршрутам. Действуя на основе этих сведений, кустодии произвели многочисленные аресты, которые только раздули костёр смятения. Концепция вражеских засланников превращала братьев во врагов, соседей – в потенциальных шпионов, а за любое слово инакомыслия на человека ставили клеймо предателя.

Очутившись в атмосфере всеобщего страха, население Терры хваталось за любую возможность отвлечься. Кто-то находил утешение в компании дорогих ему людей, для других это было забвение, которое сулили алкоголь и наркотики. Иные укрылись за надеждой, что Империум достаточно силён, чтобы вынести эту страшную бурю, доверившись мудрости Императора и мощи оставшихся у него армий.

У некоторых же вера в Императора была совершенно другого свойства, и нелегальные церкви "Лектицио Дивинитатус", раньше бывшие маленькими кучками единомышленников, теперь разрослись до многочисленных сообществ, которые собирались в потайных подвалах, гулких складах и прочих заброшенных местах сходного толка.

В минуты треволнений, ум человека ищет утешения везде, где только может –  и никогда сильнее, чем во времена войны. Ибо всем и каждому на Терре было ясно, что предательство Воителя уже вышло за пределы обычного локального мятежа.

Оно стало ничем иным, как гражданской войной галактического масштаба.

2

В Храме ещё никогда не было так оживлённо – парадоксальный факт, если учесть, что его, скорее всего, в ближайшее время сравняют с землёй. Гхота так и не вернулся, но Роксанна понимала, что это лишь вопрос времени. Она спрашивала себя, можно ли было поступить как-то иначе, могла ли она сделать что-нибудь, что позволило бы избежать этого неотвратимого рока. Но нет, она защищала себя, и если бы не её уникальные дарования, она умерла бы медленной, унизительной и мучительной смертью.

В своё время Роксанна пришла в Храм, считая, что заслуживает подобную судьбу, но время и расстояние позволили ей разобраться в том, что произошло на борту "Арго". Вопреки тому, что твердили ей отец и братья, в случившемся не было её вины. Судно ввели в эксплуатацию на заре Великого Крестового Похода, а требования военного времени не позволяли ему следовать графику плановых ремонтов. С учётом нестабильности, бывшей неотъемлемой чертой технологии создания полей Геллера, катастрофа была лишь вопросом времени.

Она с усилием сглотнула желчь, подступившую к горлу при воспоминании о том, как она сидела взаперти под защитой своего хрустального купола, и ей оставалось лишь гадать, что сталось с экипажем, хотя она прекрасно понимала, какая судьба должна была их постичь.

Роксанна потёрла глаза основаниям ладоней и сделала глубокий вдох.

– Спокоен путь, что видит глаз, – заговорила она, – И шторм расступается передо мной. В гармонии дивной вздымает сейчас Океан мне навстречу волну за волной.

– Разговаривать с собой – признак сумасшествия, – сообщил голос откуда-то с уровня её плеч. – Мой папа всегда так говорил.

Роксанна посмотрела вниз и увидела потерянное личико старшего из выживших сыновей Майи.

– Арик, – произнесла она. – Твой отец был умным человеком. Думаю, он мог быть в чём-то прав.

– Ты сумасшедшая? – спросил мальчик.

Роксанна обдумала этот вопрос со всей серьёзностью. У неё не было уверенности в том, что она знает на него ответ.

– Полагаю, мы все временами бываем слегка не в себе, – ответила Роксанна, присаживаясь рядом с Ариком на деревянную скамью. – Но это не то, о чём стоит волноваться.

– Когда умерли мои братья, я думал, что сойду с ума, – сообщил Арик, глазея на Отсутствующего Ангела в конце здания. – Я всё время видел лица на той статуе, но мама всякий раз говорила мне, что я это выдумываю, и что я веду себя по-дурацки.

Роксанна осмелилась мазнуть глазами по безликой скульптуре, не желая уделять ей больше одного взгляда. Палладис рассказал девушке о том, что, как ему думалось, он увидел в ней после убийства людей Гхоты, и теперь она гадала о природе той таинственной силы, которая могла походя обратить на них свой взор. Роксанна знала из своего многолетнего опыта, что на свете имеется бесчисленное множество существ, которых могут привлечь сильные эмоции, но она никогда не слышала, чтобы они водились на этой планете.

– Не думаю, что тебе стоит так на него смотреть, – сказала она, тихонько отворачивая личико ребёнка кончиками своих пальцев. Парнишка поначалу сопротивлялся, но в конце концов подчинился.

– Говорят, мы все скоро будем покойниками, – сообщил Арик.

– Кто говорит?

Мальчик пожал плечами.

– Кто это говорит? – надавила на него Роксанна. – Кто тебе это рассказывал?

– Я раскрываю уши, и я слышу всякое, – ответил Арик. – Тут толчётся слишком много людей – не хочешь, а услышишь, о чём они говорят.

– И о чём же они говорят?

– Что Хорус идёт, чтобы всех нас убить. Что его флотилии уже на пути к Терре, и он собирается вырезать нас всех. Точно также, как он, говорят, обошёлся с Железными Руками. Он сжигает дотла все планеты там, в космосе, и народ боится, что он собирается сделать с нами то же самое.

Мальчик тихонько заплакал, и Роксанна обняла его рукой. Она притянула его к себе и осмотрелась в поисках Майи, но матери Арика нигде не было видно. Женщина днями и ночами стенала у ног Отсутствующего Ангела, пока Палладис в конце концов не увёл её прочь, когда народ повалил в Храм всевозрастающими толпами.

Весть о том, что здесь случилось, разнеслась по Городу Просителей даже быстрее, чем новости об именах людей, которых вызывали во внутренние пределы Дворца, и в Храм стеклись любопытствующие, отчаявшиеся и нуждающиеся. Поначалу Палладис разворачивал их с порога, но вскоре его усилия стали тщетными, и в Храм набилось больше трёх сотен людей. Многие из них действительно хотели излить свою скорбь, остальные же просто желали почувствовать себя частью чего-то большего.

Роксанна дала мальчику выплакаться, пытаясь за это время придумать, чего бы обнадёживающего ему сказать.

– Воитель отсюда далеко, – произнесла она. – Ему понадобится много времени, чтобы добраться до Терры с Исствана V. Но флотилии Императора остановят его задолго до того, как он здесь окажется.

Арик поднял газа, его лицо было красным и опухшим от шмыганья носом и слёз.

– Обещаешь?

– Обещаю, – ответила Роксана. – Поверь, я разбираюсь в таких вещах. Я раньше работала на космическом корабле, так что я знаю, сколько занимает добраться с одного края Галактики на другой.

Арик заулыбался. Она постаралась скрыть он него истинную суть проблемы. Да, Исстван находится невероятно далеко от Терры, но на попутных волнах и при ровном ходе войска Воителя смогут достичь сердца Империума за какие-то месяцы.

Роксанна уже не в первый раз спросила себя, что она делает здесь, в окружении незнакомых ей людей. Несмотря на все свои недостатки, её семейство всегда тесно сплачивалось вокруг своих членов, включая и тех, кого – заслуженно или по ошибке – считали опозорившим доброе имя Кастана. Даже Роксанну после потери "Арго" переправили в лоно семьи, хотя и возложив на неё сокрушительный груз вины.

Она понимала, что в свете неизбежного возмездия Бабу Дхакала, нависшего над ними, как надвигающийся шторм, ей будет гораздо безопаснее покинуть это место. Она носила серебряный перстень, который мог послать импульс локатору в имении Кастана, и через какие-то минуты к ней вылетел бы ялик. В течение часа она уже вернулась бы в роскошные залы их семейного особняка, что раскинулся в Галиции, к его богатым библиотекам, коридорам с развешанными по стенам портретами и шикарной обстановке. Она бессознательно крутила кольцо вокруг своего правого указательного пальца, её большой палец завис над кнопкой активации, а в уме формировались первые кодовые фразы.

Роксана убрала палец с перстня. Она знала, что как бы ей ни хотелось удрать, она никогда не покинет этих людей. И неважно, что головорезы Бабу Дхакала не оставили ей выбора, но это из-за неё они придут сюда и уничтожат это место и всех в нём. Она не могла бросить этих людей на произвол судьбы – точно также, как не в её власти было обмануть собственное сердце, заставив его остановить свой стук.

Арик утёр рукавом нос и глаза. В его глазёнках всё ещё блестели слёзы, но внутренне он уже успокоился.

– Чем ты занималась на космическом корабле? – спросил он.

Роксанна замялась. Она ещё не была готова открыть окружающим, кто она такая. Как и слепые астро-телепаты Города Прозрения, люди её породы были жизненно необходимы для существования Империума, но их боялись не меньше, чем в них нуждались. И, как и в случае с большинством неправильно понимаемых вещей, страх перед их способностями превратил их в изгоев.

– Я помогала сделать так, что он гарантированно добирался туда, куда ему было положено, – ответила Роксана.

– И поэтому ты носишь бандану под своим капюшоном, – сказал Арик.

– Можно и так сказать, – ответила Роксанна, резко настораживаясь.

– Ты одна из этих навигаторов, да?

Роксанна вскинула голову и осмотрелась, пытаясь понять, не услышал ли кто вопрос мальчика. Если это было и так, никто не подал виду. Она склонила голову к Арику и начала говорить шёпотом.

– Да, – сказала она. – Но ты не должен никому рассказывать. Люди по сути не понимают, кто мы такие, и как мы делаем то, что мы делаем. Из-за этого они начинают бояться, а в таком состоянии люди могут сотворить жуткие вещи с тем, что их страшит.

Арик улыбнулся сквозь слёзы:

– Тебе не нужно об этом беспокоиться.

– В смысле?

– Все знают, кто ты такая, – сообщил он. – С того момента, как ты сюда пришла. Мой папа давно мне о тебе рассказал. Даже ещё до того, как ты ходила добывать для меня лекарство.

Роксанна была ошарашена:

– Люди знают, кто я такая?

– Ага, я уже несколько недель назад слышал, как народ об этом болтает.

Она откинулась на скамье, чувствуя, как с её плеч сваливается груз секретности. Роксанну всю жизнь учили, что обычные люди боятся её и попытаются затравить её при первой же возможности. Слова одного-единственного маленького мальчика и поведение окружающих её людей одним махом опровергли это утверждение, и жизнь внезапно засияла красками, как будто в вены девушки хлынул эликсир чистейшего света.

Она смотрела на простые, скромные, обыкновенные лица окружающих, теперь начиная видеть в них тех чудесных, сильных и решительных личностей, которыми они были. Они приняли её в свою среду просто потому, что она здесь очутилась, а не из-за каких-то там семейных связей, торговых соглашений или служебных контрактов.

– А правда, что у тебя под банданой есть ещё один глаз?

Роксанна кивнула:

– Да.

– Можно мне посмотреть?

– Увы, Арик, нельзя.

– Почему?

– Это может оказаться опасным, – пояснила Роксанна.

– Я слышал, что ты можешь убивать им людей.

Роксанна взъерошила волосы мальчика:

– Арик, ты не должен верить всему тому, что слышишь о навигаторах. Да, если люди поглядят на него, они могут пострадать, и поэтому я держу его прикрытым. Я не хочу никому навредить.

– А, – протянул Арик, но забыл о своём разочаровании, когда ему в голову пришёл следующий вопрос: – Но ведь ты можешь видеть будущее, правильно? Я имею ввиду, своим скрытым глазом?

– К сожалению, нет, – ответила Роксанна. – Мы просто водим космические корабли, вот и всё.

Арик кивнул с таким видом, словно он в полной мере понимал все сложности и все тонкости, проистекающие из принадлежности к касте, членов которой избегали, но вместе с тем и нуждались в них для функционирования Империума. К прослойке, которая была как могущественной, так и богатой, и всё же никоим образом не могла занять своё законное место среди людей, которым служила.

Роксанну внезапно осенило, и она спросила:

– Палладис понимает, что все знают?

– Не-а, он думает, что он один такой, – ответил Арик. – Я думаю, что от потери двоих сыновей у него слегка поехала крыша. Он никому не доверяет.

– Может, ты и прав, – прошептала Роксанна. – Арик, ты знаешь, что ты умный мальчик?

– Моя мама всегда мне так говорит, – самодовольно улыбнулся тот.

Она притянула Арика к себе и поцеловала в лоб.

– Ты даже не представляешь, какой драгоценный подарок ты мне только что сделал, – сказала она.

Он выглядел озадаченным, но кивнул ей с детской серьёзностью.

– Вот, позволь мне дать тебе кое-что в ответ, – сказала Роксанна, стягивая что-то с пальца и кладя это в центр его ладошки. Она сжала его пальцы поверх этой вещицы, прежде чем кто-нибудь успел увидеть, что она ему дала.

– Что это? – спросил Арик.

Роксанна улыбнулась.

– Волшебное кольцо, – ответила она.

3

За крепостными стенами Арзашкуна вздымались и опадали бесчисленными барханами белые пески Руб-эль-Хали. Кай прогуливался по пустынным бастионам и безлюдным башням, наслаждаясь праздностью своей походки. Пески за стенами хранили безмолвие, пылясь под тёплым сирокко[45], который доносил соблазнительные запахи жареного мяса, сдобренного пряностями подогретого вина и экзотических благовоний.

Кай водил пальцами по серебристо-золотым зубцам парапетов, напитываясь покоем от царящих в окрестностях тишины и безлюдья. Ничто не двигалось в песках, никакие призрачные охотники или похороненные воспоминания не грозили вырваться на поверхность, поскольку Кай всего лишь видел сон. Он обладал достаточно развитыми метакогнитивными способностями, чтобы осознать, что спит, и сформировать картину своего окружения с таким качеством, которое было за пределами возможностей большинства сновидцев.

Для Кая, Арзашкун был гораздо бо́льшим, чем просто прибежищем от опасных сущностей Имматериума. Это было место, в котором он мог обрести покой, в полной мере отвлечься от своих бед и найти уединение. Сюда не имел доступа никто, кроме тех, кого Кай специально приглашал разделить с ним пространство грёзы, и сейчас он блаженствовал в тишине, которая наполняла каждую комнату и царила под куполами пышно украшенного строения.

Кай спустился по ступеням во внутренний дворик. Его походка была лёгкой, а мрачноё настроение, бывшее его постоянным спутником со времён бедствия на "Арго", понемногу улучшалось. Страх всё ещё не исчез, он таился на задворках его восприятия, но Кай больше не желал признавать его власть. Вспоминать означало чувствовать, а чувствовать означало переживать. Десять тысяч смертей, что кричали у него в голове, на какое-то время расстроили рассудок Кая, и астропат не был уверен до конца, что разум вернулся к нему в целости и сохранности. И всё-таки те несколько раз, когда ему удавалось сбежать в Арзашкун, были тем временем, когда он мог без свидетелей зализывать свои раны и испытывать все прелести созданного человеческим воображением, не боясь чудовищных воспоминаний и ужаса сопереживания.

Кай толчком распахнул двери в главный зал и втянул запахи ароматических ламп и свежей зелени. В центре помещения искрился круглый бассейн, чья чаша была облицована плиткой с ромбовидным узором золотого и алого цветов. Серебряный фонтан в виде героического воина с трезубцем поблёскивал в солнечном свете, лениво струящемся вниз через витражи купола.

Листья пальм слегка колыхались на ветерке, дующем из открытой двери; сильно пахло цитрусами и кальянным дымом. Воздух благоухал ароматами далёких стран давно ушедших времён, и для Кая связь с прошлым была мощной опорой в этом царстве воображения и грёз. Если бы он пожелал, то смог бы воплотить в явь любую прихоть своего сознания, но здесь уже было всё, в чём он нуждался: покой, одиночество и исчезновение тысяч голосов, шумно требовавших его внимания.

Кай петлял между поддерживающими крышу колоннами из мрамора и нефрита, направляясь к широкой изогнутой лестнице, которая вела наверх в крытую обходную галерею. С изящных арок свисали боевые знамёна, багряные, изумрудные и золотые, – награды, добытые в битвах, которые уже никто не помнил. Казалось удивительным, что такие ужасные и роковые для жизней тысяч людей события смогли забыться с такой лёгкостью. От солдат, что сражались в тех битвах, остался лишь песок Пустой Земли, но когда-то их жизни имели значение. И неважно, что ход истории снизвёл каждую из них до ничтожных песчаных крупиц. В своё время они были важны, в своё время они что-то изменили в мире.

То, что эти изменения теперь существовали лишь в грёзе, не умаляло значения их жизней. Кай помнил о них, пусть даже и памятью, заимствованной из рукописи примарха. В своё время о Кае тоже забудут, но эта мысль не вызвала у него страх, а наоборот, заставила улыбнуться. Во времена, подобные нынешним, забвение должно почитаться за счастье. Быть восхваляемым всеми, быть тем, на кого рассчитывает такое множество людей – вот это было бременем, которое никто и никогда не должен на себя взваливать.

Кай поражался, как люди вроде Малкадора, лорда Дорна или Хормейстера его выдерживают.

Он задержался у подножия широкой лестницы, закрыл глаза и погрузился в журчащие звуки фонтана. По картине, видимой его вторым зрением, пробежала рябь, в лицо пахнуло ветерком, и Кай вдохнул ароматы страны, уже давно отошедшей в область преданий. Запах был одним из самых сильнодейственных ощущений в пространствах грёз, и головокружительное благоухание алиназика[46], хабиша и махлепи[47] перенесло разум Кая на базар под открытым небом, где на переполненных улочках толкались толпы потных тел: говорливые продавцы, торгующиеся покупатели и карманники с сомкнутыми шрамами ртов.

Кай ощущал запах дыма костров для приготовления пищи, вздымающихся клубов гашиша и насыщенных паров папаскары[48], разливаемой из глиняных кувшинов по оловянным кружкам, прибитым к распивочным местам. Воспринимаемое было настолько реальным, что Каю пришлось схватиться за резную балюстраду, чтобы не осесть на корточки от накатившей на него пронзительной тоски.

В уголках глаз защипали слёзы, и Кай спросил себя, откуда он может знать эти звуки и запахи. Они не были фантазией, вызванной из глубин его воображения, нет, это были воспоминания о чувственных впечатлениях, которые принадлежали чужому разуму. Эти ощущения были добыты из глубин памяти столь древней, что Кай был ошеломлён тем, что на свете есть ум, который в состоянии вместить в себя столько истории.

Он задохнулся и открыл глаза. Мир дрогнул, когда Кай на мгновение упустил контроль над его материальностью. Его дыхание было частым, хотя он и понимал, что не дышит по-настоящему в этом пространстве грёзы. Тело Кая лежало на койке, погружённое в сон, однако определённые законы реальной Вселенной продолжали действовать и в царстве грёз – хотя для того, кто существовал в мире, лежащем за пределами разумения большинства смертных, термин "реальная Вселенная" был почти что бессмыслицей.

Его глаз уловил промельк движения, и Кай поднял взгляд на галерею как раз вовремя, чтобы заметить человека, исчезающего из поля зрения. Какое-то мгновение он стоял в полном ошеломлении, не в силах поверить в то, что он только что видел. Кто-то другой в пространстве его сновидения? Каю доводилось слышать сказочные истории о могучих псайкерах, которые могли вторгаться в грёзы сновидцев и изменять структуру их разума, но утверждалось, что последний из этих когносцинтов умер тысячи лет назад.

"Погоди!" – заорал Кай, срываясь с места и перескакивая через две ступеньки за раз. Он совершенно выбился из дыхания, пока добрался до лестничной площадки, и развернувшись на девяносто градусов, вскарабкался по последнему пролёту. Каменный мозаичный пол украшали узоры с квадратно-спиральным мотивом в виде лабиринта с единственным входом и выходом. Кай бросился по галерее к тому месту, где он в последний раз видел таинственную фигуру.

В арках проёмов вздувались шёлковые занавесы, пропуская стук далёкого барабана, который раскатывался пульсом другой эпохи. Кай не видел ни одного музыканта, и знал, что для его грёз эти звуки были такими же невозможными, как и зрелище незваного гостя. Он пробежал вдоль галереи, оставляя перестук за спиной, и прошёл через закрытый пологом дверной проём, очутившись в комнате, полной света и зелёной поросли. Через пол прорастали деревья, словно после тысяч лет людского небрежения эту крепость снова захватила природа. С пилястров свисали золотые гобелены ползучих лоз, а оконные проёмы обвивали гирлянды трепещущих листочков.

В дальнем конце комнаты была дверь, и к ней шагал высокий человек в длинных, белых с золотом одеждах. Он был слишком далеко, чтобы разобрать его черты, но его глаза были озерцами великой печали и досконального понимания цены, которую люди платят за свои мечты.

"Стой! – выкрикнул Кай. – Ты кто? Как ты можешь здесь быть?"

Человек не ответил и исчез из видимости. Кай промчался через комнату, сметая со своего пути опадающую листву и рыскающие лозы, чтобы прорваться к двери, через которую ушла закутанная в одежды фигура. Ароматы специй, юной поросли и древней памяти ощущались здесь сильнее всего, и Кай испустил триумфальный крик, наконец-то достигнув проёма. Из-за двери донёсся запах солёной воды и нагретого камня, и теперь, уже добравшись до двери, он осознал, что испытывает странное нежелание в неё входить.

Кай собрал всё своё небогатое мужество и переступил порог.

Он очутился на балконе высоко на боку центральной башни крепости, о существовании которого даже не подозревал. Обжигающе пылал жгучий красный глаз солнца. Перед Каем раскинулось озеро, настолько громадное, что больше заслуживало зваться океаном. Оно было невероятно голубым, и на него было почти что больно смотреть. Над его водами летали стаи птиц, а недалеко от берега качались маленькие рыбацкие лодки.

Балкон был пуст, что было невозможным, поскольку бежать незваному гостю было некуда. Не считая двери за спиной Кая, единственным путём наружу был обрыв глубиной в сотни метров. Менять же законы, управляющие логикой грёзы, было под силу лишь её создателю, да и то это было опасным делом, так что Кай совершенно не представлял себе, как загадочному незнакомцу удалось ускользнуть.

Кай подошёл к краю балкона и опёрся руками о нагретый солнцем камень. Он втянул одуряюще-чистый воздух, свободный от химической отдушки, которой был пропитан каждый вдох из терранской атмосферы.

– Где находится это место? – заговорил Кай, откуда-то зная, что человек, которого он преследовал, его услышит.

На его плече сомкнулась мощная хватка, и Кая как будто ударило током. У него возникло ощущение, что будь на то воля хозяина этой руки, и он раздробит ему кости вдребезги простым поворотом кисти.

– Это Древняя Земля, – раздался голос рядом с его ухом. Мягкий, напевный, но со стальной сердцевиной.

– Как? – спросил Кай, зачарованный голосом мужчины.

– Человеческий разум невероятно сложен даже для таких, как я, – ответил человек, – но невелика задача поделиться с тобой моими воспоминаниями.

– Вы и в самом деле здесь? – спросил Кай. – Мне это не грезится?

– Ты спрашиваешь, в самом ли деле я здесь? В грёзе, которую ты сотворил? – сказал мужчина с ироничным смешком. – Это к философам, ладно? Да и в любом случае, что есть действительность? Разве для тебя вот это всё менее реально, чем твоя жизнь в Шепчущей Башне? Разве пламя, горящее в твоей грёзе, согревает хуже костра из поленьев и хвороста?

– Я не понимаю, – сказал Кай. – Зачем вы здесь? Со мной, прямо сейчас.

– Я хотел повидаться с тобой, чтобы больше о тебе узнать

– Зачем? Кто вы такой?

– Вечная одержимость именами, – сказал мужчина. – Я сменил много имён за долгие годы, и одно было ничем не хуже другого, пока я не избавлялся от него ради следующего.

– Так как мне вас звать?

– Не зови меня никак, – ответил мужчина, и сила его хватки на плече Кая взлетела по экспоненте. Астропат сморщился, когда компоненты сложной костной структуры его плеча заскребли друг о друга. – Просто слушай.

Кай кивнул, и боль в плече слегка ослабела. Птицы над озером пикировали над рыбацкими лодками, их крики, отражающиеся от воды, доносились словно с огромного расстояния. Кай сощурился. Яркая голубизна озера резала глаз, и его аугметика была не в силах ему помочь в этом сне.

– На просторах Галактики, Кай, обитают могучие и жуткие силы. Те миллиарды миллиардов нитей, что они вплетают в будущее, не под силу охватить разумом даже величайшим из провидцев эльдар. Но я увидел, что одна особенная нить обвивает мою собственную. Можешь угадать, чья?

– Моя? – осмелился высказаться Кай.

Мужчина расхохотался, и его смех был таким заразительным, что Кай улыбнулся, невзирая на растущую боль в плече. Но вместе с тем в нём чувствовалась какая-то неестественность, словно этот человек не смеялся так давно, что забыл, как это должно звучать.

– Ты, Кай Зулэйн? Нет, судьба не уготовила тебе остаться в памяти сказителей саг грядущих эпох, – ответил мужчина. У Кая сложилось чёткое ощущение, что он вглядывается в слепящее красное око солнца. – Я говорю о другом – о том, кто способен уничтожить всё, чего я добился, и прервать нить моей жизни, но чьё лицо от меня скрыто.

– Так почему же вы тогда здесь и разговариваете со мной? – спросил Кай. – Если вы тот, кто я думаю, то у вас должен быть миллион дел поважнее меня.

– Совершенно верно, – согласился мужчина. – Но я здесь и разговариваю с тобой, потому что ты будешь свидетелем моего конца. Я чувствую, как тебя волочит на незримой нити, которая ведёт к моей смерти. И если ты сможешь увидеть мою гибель, тогда мне удастся узнать, как она произойдёт.

– И вы сможете её предотвратить? – спросил Кай. Красное солнце начало клониться к горизонту.

– Там будет видно.

4

Регицидная доска простаивала без дела. Сейчас было неподходящее время для игр, и они все это понимали.

Немо Чжи-Мэн  мерил шагами свои апартаменты. Его лицо кривила раздражённая гримаса, лишь добавившая складок к его и без того грубым и морщинистым чертам. Он не спал с тех самых пор, как Коллектор разнёс весть о катастрофе на Исстване V, и на нём начинало сказываться переутомление.

– Присядь, Немо, я начинаю от тебя уставать, – сказала Сарашина.

– И натяни на себя какую-нибудь треклятую одежду, – добавил Эвандр Григора.

– Я не могу, – сообщил Чжи-Мэн. – Мне лучше всего думается на ходу. И нагота тоже этому способствует – так энергии текут через меня неизмеримо лучше.

– Ты же сам понимаешь, что это чушь, – сказала Сарашина.

Чжи-Мэн вскинул голову и взмахнул рукой, отметая её возражения:

– Ты не хуже других знаешь, что если для тебя что-то срабатывает, так это лишь потому, что ты сам себя в этом убедил.

Сарашина полулежала, откинувшись на спинку кресла, повторяющего контуры тела, пытаясь облегчить ужасные спазмы в плечах и шее при помощи его массажного рельефа. Безнадёжная задача. После нескольких дней непрерывной череды сеансов телепатической связи с астропатами по всему Империуму они все едва держались на ногах. Хоры работали далеко за пределами безопасной нагрузки, и сотни астропатов уже истощились, как быстро прогорающие осветительные снаряды, которые запускают над полуночным полем боя.

Более дюжины телептов пострадали от пагубных вселений, которые потребовали вмешательства Чёрных Стражей Головко. К счастью, подобные инциденты удалось купировать, и к настоящему моменту кельи невезучих бедняг были простерилизованы огнём и запечатаны пси-запорами.

– И Ватики не увидели никаких предзнаменований? – задал вопрос Чжи-Мэн. – Мы в этом уверены?

– В Коллекторе не было зарегистрировано ничего, кроме грёзы-виде́ния Афины Дийос, – сказал Григора, пролистывая многочисленные страницы информационных выжимок на экране своего планшета. – Даже ни одного остаточного фрагмента или неправильно истолкованного образа.

– Ты в этом уверен, Эвандр? – требовательно спросил Чжи-Мэн. – Дворец жаждет воодрузить на пики чьи-нибудь головы, и мы следующие в очереди к плахе.

– Я уверен, Хормейстер, – произнёс Григора. В его тоне слышалось раздражение, которое вызвала сама идея того, что его сотрудники могли что-то пропустить. – Если бы было что находить, криптэстезики бы это заметили.

Чжи-Мэн кивнул и возобновил своё расхаживание нагишом.

– Проклятье, но почему Афина не отослала свое виде́ние прямиком в Коллектор? Зачем она потратила время впустую, отправившись к тебе, Аник?

– На этот раз, Немо, я спущу тебе оскорбительность этого вопроса. Но никогда больше не говори со мной в таком тоне.

– Извини. Ты знаешь, что я имел ввиду.

Сарашина разгладила свои одежды:

– Это ничего не изменило бы, и ты это знаешь. К тому моменту, как Афина истолковала своё виде́ние, было слишком поздно что-то предпринимать. Предатели уже ударили. Мы никоим образом не смогли бы предупредить Ферруса Мануса или остальных.

– Я знаю, но это меня бесит, – сказал Чжи-Мэн, останавливаясь, чтобы сделать затяжку из спиральной трубки тихо курящегося кальяна. Воздух наполнился благоуханием, навевающим мысли о пустынных горах.

– Лорд Дорн готов разломать Обсидиановую Арку и вытащить меня наружу за шкирку. Он желает знать, почему мы не провидели, что это произойдёт. И что мне ему сказать?

– Скажи, что течения Имматериума постоянно меняются. И что смешно думать, что ты можешь использовать их для предвидения будущего на уровне, выходящем за рамки догадок. Это как пустить стрелу из лука в ветреный день и пытаться предсказать, в какую песчинку она попадёт.

– Я ему это сказал, – ответил Чжи-Мэн. – Его это не впечатлило. Он думает, что мы прошляпили случившееся, и я склонен с ним согласиться.

– Ты сказал ему, что мы не пророки? – спросил Григора. – И что если бы мы могли предсказывать будущее, нас бы заперли в Склепе вместе с Крестовым Воинством и остальными предателями, которых загребли кустодии?

– Конечно, но лорд Дорн – человек резкий, и он требует ответов, – сказал Чжи-Мэн. – Мы все знаем, что прозреть варианты потенциального будущего, воспринять отзвуки грядущих событий – возможно. И я потрясён тем, что ни один из астропатов в этом городе не увидел даже и отблеска того, что случится. Это неправильно. Этого не учуял ни один из твоих Ватиков, Аник, ни один!

– Кроме Афины Дийос, – сказал Григора.

– Кроме Афины Дийос, – повторил за ним Чжи-Мэн. – Как такое возможно?

– Я не знаю, – сказала Сарашина.

– Выясни, – приказал Чжи-Мэн.

– Возможно, это Система, – произнёс Григора.

– Ты и твоя Система, – возопил Чжи-Мэн, вскидывая руки в воздух и хлопая ими себя по голове. – Системы нет. Ты измышляешь вещи, Эвандр. Я видел то же, что и ты, и я не заметил никакой Системы.

– Со всем возможным почтением, Хормейстер, но вы, в отличие от меня, не живёте в осколках грёз, и вы не видите то, что вижу я. Я изучал Систему столетиями, и вот уже много лет, как она выстраивается во что-то жуткое. Все голоса говорят об огромном красном оке, которое обрушивается на Терру, – о силе устрашающей разрушительной мощи, которая навсегда изменит ход истории.

Чжи-Мэн прекратил свои расхаживания.

– Так твоя драгоценная Система говорит тебе вот это? Мне не нужна Онейрокритика Юня, чтобы объяснить, что это значит. Красный глаз символизирует Хоруса Луперкаля, это тебе скажет даже новичок. Если это всё, что ты узнал за долгие годы поиска систем, которых нет, Эвандр, ты потратил время даром.

– Око не олицетворяет Хоруса, – сказал Григора.

– А кого тогда? – спросила Сарашина.

– Я считаю, что это Магнус Красный, – ответил криптэстезик. – Думаю, Алый Король направляется к Терре.

– Не будь смешным, Эвандр, – прошипел Чжи-Мэн. – Магнус всё ещё на Просперо, пестует свою гордость, уязвлённую на Никее.

– Мы в этом уверены? – спросил Григора.

VII

Когносцинты / Пещера / Врата Прорваны

1

В Шепчущей Башне царили полумрак и тишина, но логово криптэстезиков выглядело мрачным и зловещим даже на этом фоне. Кай и Афина торопливо шли по проплавленным мелтами тоннелям, то и дело останавливаясь, чтобы провести пальцами по стене, сверяясь с вырубленными на ней указателями. Астропатам требовалось немного времени, чтобы научиться ориентироваться в привычных коридорах своих башен, но никто не посещал подземные этажи, где работали криптэстезики, если на то не было очень серьёзных оснований.

– Это плохая идея, – сказал Кай, ощущая псионическую пульсацию шепчущих камней, которые сливали остаточные энергии сотен астропатических виде́ний в залы-уловители.

– Я знаю, но она принадлежала тебе, – напомнила ему Афина. Шум, издаваемый несущим её креслом, отдавался в угловатых коридорах неестественно громким звуком. – Я ясно помню, как говорила тебе, что это плохая идея, и не один раз. Не ищи криптэстезиков – они сами тебя найдут.

Они находились на глубине в сотни метров от поверхности земли, температура была низкой, и перед Каем туманился выдыхаемый им воздух. Впереди тянулись километры тускло освещённых коридоров, лишённые маркировки двери сливались со стенами, и только редкие зарубки указателей давали представление о том, насколько глубоко они забрались.

– Ты в любой момент можешь вернуться, – сказал Кай.

– И пропустить, как Эвандр Григора сожрет тебя с потрохами? Не дождёшься.

– Я думал, Сарашина велела тебе, чтобы ты мне помогала.

– Это так, – подтвердила Афина. – И прямо сейчас я помогаю тебе, служа гарантией того, что когда ты унесёшь ноги с этого этажа, твои мозги всё ещё будут у тебя в черепушке.

– Теперь ты драматизируешь.

– Скажешь мне это, когда Григора подключит тебя к своим машинам. Тогда и увидим, насколько я драматизирую.

Кай знал, что Афина права. Разыскивать криптэстезиков и в самом деле было безрассудством, поскольку по астропатическим башням гуляли полчища самых чёрных слухов об их возможностях. Некоторые утверждали, что они умеют выуживать секреты, таящиеся в самых мрачных закоулках психики, другие – что они могут так промыть мозги любому человеку, что тот сделает всё, что им заблагорассудится. Ещё кто-то рассказывал, что они обладают способностью добывать сведения из разумов покойников.

Подобная трепотня была именно что трепотнёй, но Кай действительно не имел чёткого представления о том, чем занимаются эти чрезвычайно скрытные астро-телепаты. Он подозревал, что они связаны со службой безопасности Города Прозрения, оценивая приходящие в башни сообщения на предмет любого признака наведённой варпом порчи. Если Чёрные Стражи охраняли город на физическом плане, криптэстезики, по мнению Кая, присматривали за его псионической защитой.

Он протянул руку и провёл пальцами по стене, ощущая специфические зарубки, которые сказали ему, что он находится на правильном этаже и в паре метров от пункта своего назначения.

– Это здесь, – сообщил он, когда они остановились перед ничем не примечательной дверью из шлифованной стали.

– Ты не обязан этого делать, – сказала Афина. – Это был просто сон, говорю тебе. Ты знаешь, что в сновидениях может произойти всё, что угодно. Особенно в снах телепата. Они не обязаны что-то значить.

Кай покачал головой:

– Да брось, ты же из Ватиков и знаешь, что это не так.

– Ты прав, я действительно знаю, что это не так. Как и то, что эта дверь из разряда тех, которые опасно открывать и потом непросто захлопнуть. Пригласить криптэстезика для проверки внутренней структуры твоего разума означает изменить его навсегда, обнажить для исследования самые мрачные, самые тайные его части. Как только криптэстезик влезет к тебе в голову, от него не укроется ничего.

– Мне нечего прятать, – заявил Кай.

– У нас у всех есть, что прятать, – ответила Афина. – У всех есть то, что хочется сохранить в тайне от остального мира. Поверь мне в этом. Я видела астропатов, которых исследовали криптэстезики, и все они кончили тем, что их отослали в Полую Гору.

– Ну, она мне и без того уже светит, так что хуже от этого стать не может.

Афина протянула свою скрюченную руку и взяла его за локоть.

– Разумеется, может, – возразила она. – Наставница Сарашина велела мне заняться твоей реабилитацией, но у меня ничего не выйдет, если криптэстезики превратят твой разум в крошево осколков. Кай, подумай, хорошенько подумай над тем, что ты делаешь.

– Уже, – ответил Кай, стуча костяшками по шлифованной стали двери.

Звук разнёсся по коридору издевательским эхом. Кай, затаив дыхание, ждал, когда откроется дверь. Наконец она скользнула, убираясь в стену, и он обнаружил себя лицом к лицу с Эвандром Григора.

Глядя на его землистое, измождённое лицо, Кай понял, почему его общества искало так мало людей. Хотя черты криптэстезика и были абсолютно заурядными вплоть до степени безликих и незапоминающихся, его взгляд был взвешивающим и пронизывающим, заставив Кая чувствовать себя образцом на препараторном столе.

– Из шепчущих камней ваша непрерывная трескотня уже через край бьёт, а я нуждаюсь в отдыхе, – сказал Григора. – Зачем вы меня потревожили?

Кай был пойман врасплох, и на какое-то мгновение потерял дар речи. Комната, которую он увидел за спиной Григора, плохо сочеталась с ординарным лицом её хозяина, но криптэстезик быстро сместился, заслоняя астропату обзор.

– Я занятый человек, Кай Зулэйн, как и все мы в эти времена, – сказал Григора. – Назови мне хотя бы одну причину, по которой я не должен отчитать тебя и выставить за дверь.

– Я хочу узнать о когносцинтах, – ответил Кай, и пренебрежение в глазах криптэстезика сменилось настороженным интересом.

– О когносцинтах? Зачем? Их давно нет.

Кай помедлил и бросил взгляд на Афину, понимая, что пересекает очень опасный рубеж. Он стянул с плеча ткань своих одежд, открывая жёлто-фиолетовый синяк в форме могучей человеческой руки.

– Думаю, я с одним встретился, – сказал он.

2

На первый взгляд, апартаменты криптэстезика напоминали келью новичка: холодный камень и железо стен, неудобная кровать, шепчущие камни, вставленные в медные гнёзда. На этом сходство кончалось. Помещение было гораздо больше по размеру, и его загромождали многочисленные стеллажи. В то время как полки новичка пустовали в ожидании личной астропатической библиотеки, которая накопится на них с течением временем и по мере приобретения опыта, Григора мог похвастаться впечатляющим собранием.

Фолианты в кожаных переплётах, информационные стержни и пергаментные свитки теснились на этажерках, с которых чуть ли не сыпались обрывки бумажных листов, звёздные карты и рукописные каталоги. По полу было разбросано множество томов Онейрокритики, а каждый квадратный сантиметр стен покрывали извилистые узоры нарисованных мелом кривых, углов и каракулей, которые показались Каю ужасающе знакомыми и в то же время бесконечно незнакомыми.

Кай слышал про Эвандра Григора ещё в те времена, когда он не уехал из Города Прозрения, но у него никогда не возникало нужды с ним встречаться.

В настоящий момент Каю хотелось, чтобы так оно и оставалось.

– Если желаешь сесть, подвинь какие-нибудь книги, – сказал Григора, сортируя кипу бумаг, хаотично наваленных на ободранной крышке широкого стола из тёмного дерева. – Это не вам, сударыня Дийос, вам беспокоиться незачем.

Кай удивился бессердечности Григора, но затем решил, что тот просто был реалистом. Он подвинул груду лежавших на кровати пергаментов, расчищая себе место. Увидев, что их покрывают такие же письмена, как на стене, он вытянул шею, чтобы её рассмотреть. На первый взгляд, узоры выглядели как карты для космической навигации или как какая-то разновидность атласов звёздного неба или, возможно, – как наисложнейшее генеалогическое древо, но в подобной интерпретации все символы и пересекающиеся линии выглядели бессмыслицей.

– Не труди себя попытками в это вникнуть, Зулэйн, – сказал Григора, беря со стола книгу и смахивая с её обложки слой пыли. – Я пытаюсь почти два столетия, и разгадал только часть.

– Что это? – скользнув к нему, спросила Афина. Её рука-манипулятор выбивала на посеребрённом подлокотнике кресла нервозную дробь.

– Прошу вас прекратить это, сударыня Дийос, это крайне раздражает, – сказал Григора и без паузы продолжил: – Я зову это Системой, а касаемо того, что это такое...

Григора вытащил из-за стола кресло, уселся перед Каем, положив книгу на колени, и уставился на символы и линии на стене с видом человека, впервые в жизни увидевшего пейзажи Козарского.

– Я считаю, что это разрозненная картина грядущего апокалипсиса. Виде́ние будущего, посетившее человечество в незапамятные эпохи и разлетевшееся на миллиарды не связанных между собой осколков, которые вертятся в людских сознаниях вот уже сотни тысяч лет. Я пытаюсь сложить их вместе.

В его голосе звучала убеждённость фанатика, и Каю стало интересно, какая доля того, что он слышал о криптэстезиках, возникла по вине этого человека.

– И когда же случится этот апокалипсис? – спросил Кай. – Время ещё есть, я надеюсь.

– Он происходит сейчас, – ответил Григора.

Кай едва не рассмеялся, но передумал, увидев серьёзное выражение на лице Григора.

– Вы шутите, да? – спросил Кай.

– Я никогда не шучу, – ответил Григора, и Кай ему поверил.

– Это касается Хоруса? – спросила Афина.

– Возможно. Или одного из его братьев. Но существует масса возможных прочтений, так что я не могу сказать наверняка. Всё ещё остаётся слишком много переменных, да и достоверность существенной части того, что мне удалось собрать... мягко говоря, сомнительна. А теперь повторите-ка мне, почему вы прервали цикл моего отдыха.

– Когносцинты, – сказала Афина. – Что вы можете нам о них рассказать?

Григора откинулся назад в своём кресле и со вздохом покачал головой.

– Последний из когносцинтов был уничтожен тысячелетия тому назад, – сказал он. – Зачем вам знания об ископаемом предмете?

Кай помедлил, прежде чем ответить. Хотя в Григора и не было ничего откровенно зловещего, его бесстрастная отчуждённость сочилась угрозой бюрократического толка. Он принадлежал к той породе людей, которые способны подписать сотню смертных приговоров, параллельно прося принести им кружку свежего кофеина. Его отрешённо-холодные, властные манеры подсказывали Каю, что не стоит терять бдительность и болтать всякие глупости.

– Я вам сказал, что встретил одного из них, – ответил Кай.

Григора рассмеялся сухим кашляющим смешком:

– Нереально.

– Разве вот это выглядит чем-то нереальным? – спросил Кай, стягивая с плеча одежду и ещё раз показывая кровоподтёк в форме человеческой руки. Криптэстезик отложил свою книгу и обследовал гематому. Она резко выделялась цветом на бледной коже.

Григора положил свою руку поверх отметины, и она свободно вписалась в синяк. Он потянулся за рукой Кая и приложил её к его плечу. Она тоже оказалась меньше, чем кровоподтёк.

– Здоровый мужик с крупной рукой, – отметил Григора. – Ты уверен, что не поцапался с одним из Чёрных Стражей Головко, и тебя не затолкали обратно в келью? Говори правду, я выясню, если ты мне соврёшь.

– Клянусь, что когда я ложился спать, отметины не было, – ответил Кай. – Я заметил её на следующее утро, когда одевался. Не могу объяснить, как она там очутилась.

– Кроме как существованием псайкера из той породы, что исчезла тысячи лет тому назад, если не больше, – сказал Григора. – Неслабый такой логический скачок.

– Хорошо, а как вы это объясните? – спросила Афина.

– А я не обязан ничего объяснять, – сообщил Григора, складывая свои тонкие пальцы в замок у себя на коленях. – Это вы ко мне пришли. Я мог бы войти в твой разум, Зулэйн, и поискать любой оставшийся след чужого пси-присутствия, но эта процедура не отличается деликатностью, и она не безболезненна. Ты уверен, что готов к такому неприятному вторжению в свою голову?

– Мне нужно узнать наверняка, просто ли я спал, или это случилось на самом деле.

– Конечно же, ты спал, – сказал Григора, как будто это всё объясняло. – Ты видел сон, Зулэйн, не более того. И как будто нам мало того, что ты вернулся калекой, так ты теперь сообщаешь мне, что потерял способность отличить грёзу от игры воображения.

– Это было что-то большее, чем обычный сон, – продолжал настаивать Кай.

– Любой новичок скажет то же самое.

– Кай не новичок, – вступила в разговор Афина.

– Да ну? – рявкнул Григора. Он развернулся к Афине и напустился на неё: – Тем не менее, он живёт вместе с ними, и, как мне дали понять, он больше не может работать с Нунцио. Как неспособен ни на отправку, ни на приём астро-телепатических сообщений. Он годится только для Полой Горы. Я неправ в каком-то из этих утверждений?

– По сути дела, да, – ответила Афина. – Каю предстоит проделать долгий путь, прежде чем он полностью оправится от произошедшего на "Арго", но его способности возвращаются с каждым днём. Я верну его в транс-залы, причём скоро, – можете быть в этом уверенным.

Когда Афина заговорила в защиту Кая, на него накатила волна признательности. Они были знакомы совсем недолго, и хотя нельзя было сказать, что их первая встреча прошла без сучка и задоринки, им как минимум удалось нащупать общую почву благодаря полученным обоими травмам. Григора ощутил защитный настрой Афины и откинулся назад с лёгкой улыбкой на тонких губах. Криптэстезик едва слышно вздохнул, смахнул пушинку с одежды и открыл книгу у себя на коленях.

– Когносцинт – это могущественный псайкер, что и говорить, причём с очень своеобразными ухватками, – сообщил им Григора. – Такому было бы тяжело задействовать свои способности на Терре, так чтобы об этом не узнал хотя бы один из операторов Города Прозрения.

– То есть вы мне не верите? – спросил Кай.

– Скажем, я сохраняю здоровую долю скептицизма, – ответил Григора. – Но я пока позволю тебе заблуждаться и расскажу вам о когносцинтах.

3

На расстоянии в половину Галактики от Терры, в сверкающей пещере глубоко под поверхностью райской планеты, которую они звали домом, сошлись двое мужчин. Стены этой подземной полости пели недоступными уху созвучиями. То была музыка мира, пропитанного фоновым мурлыканьем латентных псионических энергий, что пузырились в планетарном подсознании.

Первый мужчина был гигантом, чья огромная фигура была облачёна в белые одежды. Он держал в руках тяжёлую книгу в кожаном переплёте, с которого свисали маленькие кадильницы и ленты пергамента. Его звали Азеком Ариманом, и он был полубогом среди смертных, человеком такой устрашающей мощи и интеллекта, что лишь немногие из величайших умов Терры могли состязаться с ним в смекалке и эрудиции. Его лицо было наклонено вниз, и он пристально смотрел на второго мужчину, который восседал, скрестив ноги, на каменном полу точно по центру пещеры.

Хотя Ариман и был исполином, но сидящий превосходил размерами даже его. Он тоже был одет в белое, этот необычный индивидуум, чья кожа напоминала шлифованную бронзу, а копна малиново-красных волос[49] походила на гриву разъярённого льва.

Учитывая планету и эпоху, тот, кто вбирал в себя свет и энергию пещеры, мог быть только одним человеком.

Магнусом Красным. Алым Королём, примархом Тысячи Сынов и повелителем Просперо.

Те, кто знали примарха, никогда не описывали его лицо одинаково, приписывали тот же самый цвет его глазам или высказывали одно и то же мнение о его характере. Магнус был переменчив, как ветер или океанские волны, и ни один из его обликов не повторял другого. Его кожа и отражала, и поглощала свечение кристаллов, которые сверкали в руках сотен трэллов, стоящих по периметру пещеры.

С её потолка свисало необычное устройство, которое соединялось с Магнусом мерцающим потоком тусклого света. По форме оно напоминало гигантский телескоп, его поверхности были покрыты резными символами, неизвестными за пределами этой планеты, а из платинового обода, охватывающего гигантский зелёный кристалл в его центре, выдавались серебряные лопасти. 

Магнус медитировал уже две ночи, и ещё большее их число он просидел в неподвижности под бронзовым устройством, пока его помощник зачитывал отрывки из книги, непрестанно декламируя формулы, заклинания и численные алгоритмы.

Если бы здесь присутствовал кто-то из эрудитов Терры, он прослезился бы от восхитительной сложности и поэтической простоты этих уравнений. Магнус вывел их за десятилетия изысканий и познания, они были единственными в своём роде, и про них было известно лишь воинам Тысячи Сынов. Страницы книги, которую держал Ариман, вмещали огромный запас уникальных знаний, и её неизмеримая ценность даже не укладывалась в голове.

Главный Библиарий Тысячи Сынов ни разу не запнулся по ходу чтения, он выговаривал каждый сложный звук с таким совершенством, что им остался бы доволен и самый требовательный из капитанов Детей Императора. Ариман смотрел на Магнуса с сыновним обожанием, но хотя он и верил в гениальность и мудрость своего примарха, он не мог скрыть, что ему было не по себе от того, чего они пытаются достичь.

Магнус не двигался уже четыре дня, его тонкое тело[50] пересекало затерянные и неизведанные просторы Имматериума, направляясь на судьбоносную встречу.

Магнус всем сердцем стремился донести предупреждение Империуму своего отца, но своими действиями он насаждал семена его погибели.

4

Григора развернул к ним книгу на своих коленях, и Кай увидел цветную гравюру на две страницы, которая изображала сцену битвы. Однако происходящее на картине не было заурядной вооружённой стычкой – здесь схватились воюющие друг с другом солдаты Древней Земли. Они вели бой под бушующим, злобным небом, которое раскалывали молнии, а через тучи на нём протискивались гротескные лица. Зловещее солнце заливало картину адским светом, и лица сражающихся искажала не ненависть, но ужас и страх.

– "Саргон Аккадский[51] у Врат Урука[52]", – произнёс Кай, читая подпись под иллюстрацией. – Не могу сказать, что слышал об этой битве.

– Неудивительно, – откликнулся Григора, – хотя, как я предполагаю, вы слышали о пси-войнах?

Кай кивнул, а вслед за ним и Афина.

– Ну конечно же вы слышали, иначе вы были бы совсем уж невежественными псайкерами. Честно говоря, об этих глобальных войнах известно мало чего достоверного. Сохранились лишь фрагменты, собранные по летописям, которые уцелели в ходе последующих зачисток. Мы полагаем, что, как и все войны, они начались из-за амбиций и жадности, но вскоре стало ясно, что воинственных царей, рвавших друг другу глотки, направляет воля скрывающихся в тени особ, которые одержимы жаждой власти.

– Когносцинтов? – спросил Кай.

Григора кивнул:

– Псайкеры – редкая мутация. Наверное, лишь один ребёнок на миллион рождается с некими скрытыми способностями. Где-то десятая часть этих детей будет обладать силой, которая стоит того, чтобы ей овладевать. Генокод когносцинтов встречается ещё в сто раз реже. И сейчас я хочу, чтобы вы поняли смысл этой фразы, поскольку это вовсе не преувеличение для красного словца. Когносцинты рождаются значительно реже, чем обычные псайкеры любой разновидности, и то, что на Древней Земле единовременно появилось такое их множество, было настолько уникальным событием, что требует выделения в собственную эпоху с соответствующим названием. Тем не менее, в исторических документах не упоминается ничего подобного, ибо про некоторые эры лучше всего забыть.

Каю доводилось слышать отцензуренную версию летописи ранних лет пси-войн, но его знания были, мягко говоря, отрывочными. При обучении в Городе Прозрения этот период истории преподавали поверхностно: никому, и в первую очередь – самим псайкерам, не хотелось вспоминать времена, когда люди с псионическими способностями едва не уничтожили планету.

– Со временем выплыло на свет, что огромные государства были просто пешками в руках могущественных особ, которые стравливали между собой народы ради собственного варварского увеселения. Такое было бы не под силу ни одному обычному телепату, на это были способны лишь те, кто обладал уникальным дарованием когносцинтов.

– Зачем бы кому-то этим заниматься?

Григора пожал плечами, но ответил:

– Зулэйн, ты же знаешь о соблазнах, которые несут с собой псионические способности. Несмотря на опасности, каждый астропат приобретает вкус к использованию дарованных ему сил. С того самого мига, как твой разум соприкасается с Имматериумом, он ничего больше так не жаждет, как снова причаститься к этому источнику безграничных возможностей. Ты помнишь тот первый раз, когда ты задействовал свои способности?

– Да, – сказал Кай. – Это опьяняло.

– Сударыня Дийос?

– Мой ум мог охватить небеса, и я чувствовала себя так, словно была частью самой ткани Вселенной, – ответила Афина.

– Именно. Но сколько бы раз ты ни выходил на связь после того первого случая, это уже совсем не то, – продолжил Григора. – Каждый сеанс сопряжён с риском, но ты по доброй воле устремляешься своим разумом в царство страшной опасности, просто чтобы почувствовать снова ту самую сладость его энергии.

– Но никогда не можешь, – сказал Кай.

– Да, – подтвердил Григора. – А если ты оставляешь свои попытки...

– У тебя начинается пси-хворь, – закончила Афина. – Твой разум жаждет того, что когда-то имел. Так было со мной, когда меня привезли назад с "Фениксоподобного", и я не могла пользоваться своими способностями несколько недель. Я бы никогда не хотела пройти через это ещё раз.

– Когносцинты не утрачивали то первое чувство, – сообщил Григора. – Всякий раз, когда они соприкасались с варпом, для них всё было как впервые. Они распробовали вкус могущества, и при этом, как утверждалось, они были практически неуязвимы для опасностей варпа. Их не могло коснуться ни одно из созданий Имматериума, и не зная пределов своим силам и амбициям, когносцинты стали одержимы идеей господства над простыми людьми. Они считали, что лишь они одни могут управлять судьбами человеческой расы. И им было по силам этого добиться.

– До меня доходили слухи об их возможностях, но всё это казалось чересчур преувеличенным, – примерно как то, что думает по поводу сил, которыми мы якобы владеем, простой народ.

– Что бы ты ни слышал, это скорее всего правда, – ответил Григора. – Когносциту мало что было не по плечу. В конце концов, если ты можешь контролировать умы людей, ты в состоянии сделать всё, что угодно.

– Они могли залезть тебе в голову и... что-то изменить? – спросил Кай.

– Они могли залезть тебе в голову и сделать всё, что угодно, – повторил Григора. – К примеру, мне не удастся вынудить тебя задушить сударыню Дийос – с тем же успехом я могу пытаться заставить тебя перерезать острым клинком твоё собственное горло. Как я подозреваю, у меня также не получится убедить тебя, что в неблагозвучности "Антисимфонии" дадаистов[53] имеется своя красота, – и неважно, насколько сильно я буду стараться. У большинства людей врождённое чувство самосохранения и понимание, что правильно, а что нет, коренятся слишком глубоко, чтобы их можно было преодолеть, однако когносцинт мог превратить тебя в свою марионетку с той же лёгкостью, с какой он дышал. Он мог принудить тебя к совершению невообразимо чудовищных вещей, и ты бы только смеялся по ходу дела. Он мог стереть твои воспоминания, внедрить на их место новые и заставить тебя увидеть то, что ему заблагорассудится, почувствовать то, что ему захочется. Он мог добраться до всех составляющих твоего разума, которые делают тебя тем, что ты есть.

Кай почувствовал, что  при мысли о таком агрессивном использовании пси-способностей у него по коже забегали мурашки.

– Неудивительно, что нашу породу боятся, – сказал он.

– Нашу породу боялись всегда, даже до пси-войн, – ответил Григора. – Так устроены люди. Они страшатся того, чего не понимают, и пытаются это поработить. Последствия пси-войн послужили этому прекрасным извинением. И вот мы уже прикованы к унылому железному городу посреди величайшей крепости, которую когда-либо увидит этот мир.

– Как кончились эти войны? – спросила Афина.

– Легенды рассказывают о появлении великого воина с золотыми глазами – единственного человека, чья воля была достаточно сильной, чтобы сопротивляться воздействию когносцинтов. Он объединил армии немногих оставшихся царств и подготовил их костяк в виде небывалых бойцов, которые были сильнее, быстрее и выносливее, чем солдаты любого великого войска древности. Они штурмовали цитадели когносцинтов одну за другой, сидя на спинах серебристых летательных аппаратов огромных размеров. Даже самые могущественные когносцинты не могли возобладать над златоглазым мужчиной, и всякий раз, когда он сражал одного из этих дьявольских псайкеров, порабощённые тем армии освобождались и охотно присоединялись к силам великого воина. Это заняло ещё тридцать лет, но в итоге его армии повергли последнего когносцинта, и люди планеты снова обрели свободу.

– А что стало с воином? – спросил Кай.

– Никто не знает наверняка. Некоторые легенды утверждают, что он погиб в битве с последним когносцинтом, другие – что он пытался сам захватить власть и был убит своими же солдатами.

Григора помолчал. Морщинка у края его губ сказала Каю, что он улыбается. Ужимка была неприятной, как смертный оскал трупа.

– Некоторые даже утверждают, что этот воин всё ещё живёт среди нас в ожидании дня, когда когносцинты вернут себе власть.

– Но вы в это не верите? – спросила Афина.

– Нет, конечно же нет. Представить, что подобное существо может дожить до нынешнего дня... Это чепуха для детских баек или глупых поэтов-сказителей. Нет, даже если этот воин и существовал на самом деле, как доносят до нас легенды, он давно уже стал прахом и костьми.

– Досадно, – сказал Кай. – Сейчас Империуму пригодился бы кто-нибудь вроде него.

– И впрямь, – согласился Григора. – А теперь, когда ты осознал истинные пределы возможностей когносцинтов, поведай-ка мне ключевые моменты твоей так называемой встречи с одним из них.

И тогда Кай провёл Григора через все стадии своего сновидения: Пустая Земля, безлюдная крепость и удивительные звуки и запахи далёкой страны, возникшие прямо из воздуха. Он говорил о режущей глаз голубизне озера и о слепящем красном оке солнца, чьи лучи били в пески пустыни, словно пылающие молоты. Кай завершил свою повесть рассказом о призрачной фигуре, которая перемещалась по пустым залам Арзашкуна с непринуждённостью хорошо знакомого с ними человека.

Кай описал сидящему напротив него Григора свою встречу с этим мужчиной, его незримое соседство и мощную хватку, в которой он держал его плечо. Он передал всё, что тот сказал, и закончил своё повествование ещё одной демонстрацией отметины на плече.

Криптэстезик облизнул губы, и Каю пришлось постараться, чтобы сдержать гримасу отвращения: движение вызвало ассоциации с ящерицей, предвкушающей свежую пищу. Несмотря на это, в позе Григора читалась напряжённость, которой не было, когда они появились в его апартаментах. Хоть в это и трудно было поверить, но Каю показалось, что криптэстезик обеспокоен.

– Расскажи мне ещё раз о солнце, – потребовал Григора. – Говори, чётко и ясно. Как оно выглядело, какие чувства у тебя возникли? Какие образы ты использовал, чтобы его себе описать? Метафоры и впечатления. Расскажи мне о них и ничего не добавляй и не приукрашивай. Только то, каким ты его увидел.

Кай мысленно вернулся к моменту, предшествовавшему появлению за его спиной закутанного в одежды человека.

– Я помню колышущийся жар пустыни, привкус соли в воздухе и зыбкий горизонт. Солнце было красным, насыщенно-красным, и казалось, что оно смотрит вниз на мир, как гигантский глаз.

– Красное око, – прошептал Григора. – Трон, он уже почти здесь.

– Кто? – спросила Афина. – Кто почти здесь?

– Алый Король, – ответил Григора, глядя мимо Кая на невероятно сложный узор, набросанный на стене за его спиной. – Сарашина, о нет! Это происходит сейчас. Это происходит прямо сейчас!

5

Глубоко под поверхностью родной планеты расы, которая ныне задавала тон в Галактике, метя на роль её повелителя, бурлил активностью вибрирующий зал. Сотни метров в высоту и километры в ширину, он был наполнен гулом аппаратуры и едкой вонью озона. Когда-то он служил Имперской Темницей, но это функция давным-давно уступила место другой задаче.

Всю площадь зала усеивали огромные машины, невероятные по своей мощи и сложности. Здесь были как огромные запасы серийных моделей, так и изделия, произведённые в единичном экземпляре, разобраться в которых не смог бы и одарённейший из адептов Механикум.

Пещера создавала ощущение лаборатории, принадлежащей самому блестящему учёному из всех, что когда-либо видел мир. Её вид навевал мысли о великих свершениях, о потенциале, который ещё только предстоит использовать, и о мечтаниях, которые стоят на грани воплощения в реальность. Один конец зала занимали огромные золотые врата, подобные входу в величественнейшую из крепостей. Их механизированные двери покрывали резные символы огромных размеров: обнявшиеся близнецы, устрашающий кентавр-стрелец, вставший на дыбы лев, весы правосудия и множество других образов.

Через мириады проходов передвигались тысячи техно-адептов, сервиторов и логов-исчислителей, словно кровяные тельца, перемещающиеся по живому организму, неся службу его сердцу, в качестве которого выступал огромный золотой трон, возвышающийся в десяти метрах над полом. Громоздкий и похожий на машину, он соединялся с наглухо запечатанным огромным порталом на противоположном конце помещения джунглями извивающихся кабелей.

О том, что лежит за этими дверями, знало лишь одно существо. То была личность высочайшего интеллекта, чья сила воображения и изобретательность не имели себе равных. Он сидел на исполинском троне, одетый в золотую броню, и направлял всю свою интеллектуальную мощь на координацию очередной стадии своего беспримерного проекта.

Это был тот, кого звали Императором и никак по-другому, хотя многие в этом зале и знали его настолько долго, что это время исчислялось многими сроками человеческой жизни. Никакой другой титул, никакое другое имя не смогли бы воздать должное такой сверхъестественной личности. Окружённый своими самыми элитными гвардейцами и ассистентами из круга своих самых доверенных лиц, Император сидел и выжидал.

Когда началась катастрофа, всё произошло стремительно.

Золотые врата засветились изнутри, словно металл прожигало какое-то невообразимое пекло, бывшее по ту сторону дверей. Огромные орудийные установки, смонтированные по периметру пещеры, развернулись, раскручивая блоки стволов, чтобы открыть огонь. Начали вспыхивать прибор за прибором – это перегружались и взрывались высокочувствительные, уникальные электронные схемы. Адепты бросились прочь от места, где происходил прорыв: они не имели понятия, что находилось снаружи, но им хватило благоразумия, чтобы удариться в бегство.

Из расплавленных врат посыпались потрескивающие энергетические разряды, сдирая плоть с оказавшихся слишком близко людей до самых костей. Замысловатые символы, вырезанные на камне пещеры, исчезли в визге взрывов.  Все источники освещения зафонтанировали искрами и погасли. Плоды немыслимых, невообразимых трудов, на которые ушли столетия, были загублены в мгновение ока.

Как только прозвучал первый сигнал тревоги, гвардейцы Легио Кустодес пришли в боевую готовность, но несмотря на всё своё обучение, они не были подготовлены к тому, что произошло дальше.

Через врата начал продавливаться силуэт: массивный, красный, объятый пламенем своей движущей силы. Он вышел в пещеру, окутанный сверхъестественным огнём, который стёк с него, являя существо, образованное из многогранников света и звёздного вещества. Его сияние ослепляло, и на его многочисленные глаза невозможно было смотреть, не ощущая всей ничтожности своего собственного бренного бытия.

Ещё никто и никогда не видел такой повергающей в ужас диковины. То была душа, истинное сердце существа столь могучего, что оно могло биться лишь в оболочке искусственно сконструированной сверх-плоти.

И лишь Император узнал этого исступлённого ангела, и увидеть его здесь было для него, что нож в сердце.

– Магнус, – произнёс он.

– Отец, – ответил Магнус.

Их разумы соприкоснулись, и в этот застывший миг Галактика изменилась навсегда.

VIII

Лишь Убери Законы Подчиненья[54] / Завеса Прорвана / Грёзы о Красном Зале

1

Для Аник Сарашиной день не задался с самого начала. Она проснулась на рассвете. Обрывки сновидения, которое ей не удалось вспомнить, ещё держались в голове, наполняя её внутренности тошнотворными спазмами боли. Её мутило примерно также, как на борту космического корабля прямо перед совершением перехода, только более настойчиво. Беспокойство вызывал и тот факт, что ей не удалось воскресить в памяти свой сон. Начальница Ватиков должна помнить все свои виде́ния с абсолютной точностью, ибо кто знает, какие намёки на грядущие события в них содержатся?

Остаток утра прошёл в дымке отупения. Её второе зрение лишилось своей остроты, как будто до этого она пила запоем или принимала раскрепощающие разум наркотики напару с Немо. Но она вот уже несколько дней не употребляла ничего крепче кофеина, и поэтому то, что она ощущала себя такой развалиной, казалось ей вдвойне несправедливым. Впервые с тех пор, как Аник Сарашина заняла своё место в рядах Телепатика, она чувствовала, что ей по-настоящему не хватает её глаз.

Мучимая давящим чувством клаустрофобии, она провела утро, усваивая последние срочные сообщения, проходящие через Город Прозрения. Резня в Зоне Высадки – название у многих уже входило в привычку – застала вооружённые силы Империума врасплох, и они всё ещё не могли перехватить инициативу. Экспедиционные флотилии Легионов и армейские группировки пытались реорганизовать свои боевые порядки и разобраться, где друзья, а где враги.

О войсках, которые были преданы на Исстване V, не было известно почти ничего.

От Гвардии Ворона не поступило ни единой весточки, что придавало вес слухам, безответственно распущенным прозревателями Эр, которые утверждали, что примарх Коракс и его Легион были полностью уничтожены. Предполагалось, что с Исствана V удалось спастись нескольким разрозненным подразделениям Саламандр, но об этом было известно из сообщений, которые пришли, в лучшем случае, из третьих рук. Судьба примарха Вулкана оставалась неизвестной, но многие опасались, что он тоже погиб.

От Железных Рук не осталось почти ничего – после смерти примарха их разбитые подразделения разметало по всем ветрам. Несмотря на всю полноту предательства, Сарашиной всё ещё было тяжело смириться с мыслью, что примарх может умереть. Известие об измене Хоруса Луперкаля было шокирующим уже само по себе, но последовавшие за ним события громоздили одну немыслимую вещь на другую, так что сейчас уже можно было поверить во всё, что угодно.

Эмиссары, которых посылал в Шепчущую Башню Рогал Дорн, требовали ответов, но Хормейстер мог дать им мало чего конкретного. Флотилии предателей перекрыли пути побега с пятой планеты, и система Исстван, по сути, молчала также глухо, как необитаемая луна. В неё ничего не входило, и из неё ничего не выходило: никакой информации и уж определённо – никаких воинов-лоялистов.

Хуже того, разгром на Исстване V побудил множество малодушных планет и систем по всему Империуму открыто объявить о поддержке Воителя. Боль от предательства и шок непонимания парализовали реакцию Империума на эту вопиющую измену, в то время как решительные действия были нужны как никогда.

А потом – лучик надежды. Сообщение с самых границ системы Исстван.

Искажённое и обрывочное, но имеющее при себе все коды синестетических соощущений XVIII Легиона.

Саламандр.

Сарашина немедленно поспешила в самый большой транс-зал Шепчущей Башни.

Абир Ибн Хальдун уже был на месте в окружении Хора Примус. Зал освещался лишь мягким свечением притушенных люмов, его кессонированные стены, одетые в железо, равнодушно внимали псионическому белому шуму, который наполнял помещение.

Две тысячи астропатов Хора Примус полулежали в своих удерживающих устройствах, и каждый из них изо всех сил пытался вычленить суть послания, прилетевшего с окраин системы Исстван. В центре зала, Абир Ибн Хальдун сражался со запутанными аллегориями и загадочными символами, которые пересылали ему хористы.

Сарашина ненадолго присоединилась к его разуму, но ей не удалось найти смысл в увиденных там образах. Горный дракон[55], пьющий из золотистого озера; орхидея, появляющаяся из трещины в обсидиановой равнине, которая тянется на тысячи километров во всех направлениях; пылающий меч, неподвижно висящий над миром, который полностью лишён жизни и географических особенностей. Близнецы, объединённые единой душой, но рвущиеся в разных направлениях.

Что означало хоть что-то из этого?

Хор Примус состоял из сильнейших псайкеров второго ранга из числа приписанных к Шепчущей Башне, и как правило, для него не составляло труда интерпретировать сообщение, отосланное с другого края Галактики. Но то, что они передавали Ибн Хальдуну сейчас, не имело смысла.

В её голове раздался голос, интеллигентный и необыкновенно певучий.

~ Должен признаться, Наставница Сарашина, я в полном замешательстве. ~

~ Как и я, Абир, ~ ответила она.

~ Выглядит так, словно астропат совсем сошёл с ума. ~

~ Такое вполне возможно. Кто знает, через что они прошли, чтобы отправить нам это сообщение. ~

Ей в голову пришла ещё одна мысль:

~ А могло случиться так, что поступившее сообщение было перехвачено по дороге к нам? ~

~ Это возможно, но в большинстве случаев такое вмешательство бросается в глаза. В данном сообщении подобного  искажения нет. Что бы ни извращало это послание, думаю, что оно находится здесь, на Терре. Но у меня нет никаких предположений, чем оно может быть. ~

~ Продолжай свои попытки. Лорд Дорн ожидает от нас прогресса. ~

Сарашина разорвала контакт с Ибн Хальдуном. Ему нужна будет абсолютная сосредоточенность, чтобы добраться до сути сообщения. Соощущения подтверждали, что оно исходило от астропата Саламандр, но за исключением его личности, всё остальное содержание послания было бессмыслицей.

Она вздохнула, чувствуя, как в лобных пазухах начинает зарождаться пульсирующая головная боль. Мигрени не были каким-то необычным делом для астропатов, особенно во время трудоёмких сеансов связи, но она уже чувствовала, что этот приступ будет жестоким. Её с самого утра не отпускало слабое болезненное ощущение, словно на заднем плане её сознания назойливо зудело отчаявшееся насекомого, запертое в стеклянной банке.

Она не была единственной, кто это чувствовал. Вся башня была как на иголках, и не только переработавшие астропаты. Даже Чёрные Стражи вели себя дёргано, как будто подспудное воздействие изнурённых псайкеров каким-то образом проникало через пси-экранировку их шлемов и приумножало их агрессию. В воздухе висело ощущение затянувшегося мгновения перед битвой, когда за миг до того, как одиночный выстрел даёт сигнал к смертоубийству, напряжение взлетает до непереносимого уровня.

Несмотря на долгожданные новости о вышедшем на связь Легионе лоялистов, Сарашина не могла избавиться от ощущения, что они были предвестниками чего-то настолько страшного, что её разум будет не в состоянии это постичь. Она понимала, что драматизирует. В конце концов, Ватики предвидели бы любое событие подобного масштаба. Прорицание будущего не было абсолютно точной дисциплиной, но разве что-то настолько плохое, как то, чего она боялась, смогло бы избежать внимания её наблюдателей?

Больше всего её пугало то, что она не знала ответ на этот вопрос.

Сарашина ощутила на своей верхней губе какую-то влагу. Она коснулась кожи, и кончики её пальцев стали липкими. Из её носа ручьём текла кровь, и Сарашина испустила негромкий стон, почувствовав на губах её вкус.

– О, нет, – прошептала она, когда неуклонно усиливающаяся мигрень вспыхнула яркой горячей спицей боли, пронзившей лобные доли её мозга.

Второе зрение Сарашиной засбоило, как идущий помехами пиктер, который поднесли чересчур близко к мощному магниту, и она пошатнулась, когда её чувство равновесия дало сбой. Мир безумным образом накренился, и она рухнула на мозаичный пол. В транс-зал хлынула необъятная волна псионической энергии.

2

Катастрофа, вызванная появлением Алого Короля и нарушением мощной охранной системы подземных золотых врат, раскатилась по горам, как взрывная волна от детонации атомной бомбы. Цунами псионической энергии, с рёвом рванувшееся вверх из недр Дворца, зацепило сознания всех и каждого человека на поверхности земного шара.

Ударная волна поколебала само основание гор, и от её мощи сотряслись позолоченные башни Дворца, а с постаментов посыпались бесценные, уникальные скульптуры. Безумие, страх и паника, и без того висевшие над Дворцом, бурно воспряли к жизни, как новая волна чумной эпидемии.

Оравы безумцев, вооружённых дубинами и обломками кирпичей, осаждали дворцы или схлёстывались с другими такими же сборищами, и ни один человек не мог толком объяснить причин. По мощёным мрамором проспектам и процессиональным дорогам струилась кровь, по освещённым галереям кралось сумасшествие, по всей территории "крыши мира" правило бал помешательство.

Но всё кончилось так же быстро, как и началось. Сбившиеся в толпы люди осознали безумие своих поступков и виновато скрылись с глаз долой, чтобы зализывать свои раны, лелеять новоприобретённые обиды или прятаться от мести. Псионическая ударная волна спустилась с высоких вершин Дворца и за несколько минут распространилась по всему земному шару, как яростно рвущаяся вперёд чума.

Тех, кто находился на тёмной стороне планеты, измучили кошмары, подобных которым не видели с самых жутких ночей Древней Ночи. Генетическая память о тех ужасающих временах безумия хлынула в сознание спящих по всему миру, неся им грёзы об утопающих в крови мегаполисах, уничтожении целых планет и порабощении народов.

Население целых городов Терры просыпалось с криками, и миллионы умерли от собственной руки, поскольку их умы помутились перед лицом такого психического насилия. Другие пробудились с фундаментально изменившимися сознаниями, став совершенно новыми личностями. Отцы, жёны и дети больше не помнили друг друга из-за уничтоженных или переформированных нейронных связей, так что от целых семей не осталось и следа.

В местностях, где барьер между царством реальности и варпом был и без того тонким, рыскали воплощённые в жизнь сны и кошмары. С гор спускались чёрные волки с пылающими огнями вместо глаз. Они опустошали целые поселения, и их не могло поразить никакое оружие. Целые города лишились своего населения, которое целиком поглотили катастрофические протечки энергии варпа, не оставившие после себя ничего, кроме жутких в своей пустоте зданий.

От гордыни Магнуса пострадали люди по всему земному шару, но нигде не почувствовали ударную волну его возвращения так сильно, как в Городе Прозрения. 

3

Когда зал затопило колоссальным количеством неоформленной и необузданной псионической энергии, Сарашина отключила разум от своего сверхъестественного восприятия и торопливо соорудила пси-защиту. Помещение напоминало перегруженный плазменный реактор за мгновение до того, как выйдет из строя его система охлаждения. Сарашина чувствовала, как бушует над горами псионическое цунами, порождённое кошмарным извержением энергии варпа из самого сердца Дворца.

Несмотря на то, что в распоряжении Сарашиной остались лишь самые примитивные из её сверхъестественных способностей, она ощущала, как неистовая волна энергии Имматериума, попавшая в ловушку транс-зала, находит себе пути отвода через астропатов Хора Примус. Пять сотен хористов умерли в одно мгновение: всплеск высококонцентрированной энергии оставил от их мозгов обугленные головешки.

Хор Примус визжал в унисон, каждый из его хористов бился в агонии медленной, жестокой смерти. Астропаты стенали, как раненые животные, в полном осознании того, что их мозги выжигаются из их черепов. Кора, отвечающая за высшие нервные функции, выгорала до тех пор, пока автономная нервная система не обезумела окончательно, и тела не забились в конвульсиях, ломая собственные конечности и позвоночники и дробя черепа. Люди в самом буквальном смысле расшибались в лепёшку.

Ментальная защита Сарашиной была одной из сильнейших в Городе Прозрения, но даже ей приходилось напрягаться, чтобы сдержать натиск этой непонятной атаки. Её многослойные щиты напоминали дамбу, о которую бились гонимые ураганом волны. Сарашина стонала от терзающих её живот спазмов боли.

Когда варп-двигатели космического корабля прорывают барьер между реальностями, каждый псайкер в радиусе десяти световых лет ощущает некоторый дискомфорт.

Сейчас Сарашина чувствовала себя так, словно её приковали цепями в дьявольских недрах варп-двигателя.

Боль была сильной, характерной для варп-перехода, но для неё не было никаких оснований.

Складывалось ощущение, что сама Терра готовится занырнуть в нематериальный хаос варпа. Мысль была нелепой, но она засела в голове, как заноза в нежной коже. В тот миг, когда она оформилась окончательно, Сарашина почувствовала острую тошноту в желудке. Она вскрикнула и схватилась за живот, из её рта волной едкой рвоты выплеснулась горячая желчь и полупереваренные остатки вчерашней пищи, перехваченной второпях поздним вечером.

Вокруг неё бушевал водоворот псионической энергии, чья неистовая, стихийная ярость уничтожала умы и тела Хора Примус. Огоньки их жизней тухли один за другим с такой же лёгкостью, как человек может задувать свечи в зале скорби.

Но смерть хора не была лёгкой, и она не была тихой.

Сарашина пыталась отключиться от воплей окружающих её астропатов, но их предсмертный крик был таким слитным, что эта задача превращалась в невыполнимый подвиг. Умирающие воспоминания, недожитые жизни и ужас осознания, что всё, чем ты был, уничтожается, медленно и мучительно. Жуть от ощущения, что твой мозг разбирают по винтику, и страшное понимание того, что не в твоих силах это остановить. Любая защита, что ты мог этому противопоставить, – безрезультатна; любая мантра из тех, что тебя обучили, чтобы оградиться от таких атак, – бесполезна.

Сарашина прочувствовала происходящее во всей его полноте: каждую эмоцию, каждый всплеск ужаса, чувство потери и отчаяние до самой последней капли. Они текли сквозь неё потоком, пропитывая страданием каждую клетку её тела. И при всём при том умирающие хористы исполняли свой последний долг. Бушующая пси-энергия убийственной концентрации на кратчайший миг вознесла их способности до невообразимых высот, превратив их – на одно последнее блистательное мгновение – в величайших астропатов в истории Галактики.

Уже мёртвые и ещё умирающие, они потянулись к глубинам кладезя беспредельного знания, что содержал в себе варп, как это делают безумцы и пророки. К образам событий, которые уже случились и ещё только произойдут. К той сокровищнице, которую радикально настроенные адепты Марса пытались поставить себе на службу техническими методами, и которую Хор Примус взломал при помощи той самой энергии, которая несла ему смерть.

Это пьянило и ошеломляло, завораживало и убивало.

Сообщение Саламандр было полностью уничтожено. Песнь хора испепелила Абира Ибн Хальдуна громовым ударом пси-разряда. Хор Примус на последнем вздохе вычленил огромное количество непостижимой энергии и спрессовал её в псионическую сингулярность, которая вспыхнула от предсмертного крика Ибн Хальдуна и запылала в центре зала с силой тысячи солнц.

Невозможные цвета, свет, невиданный с самого зарождения Вселенной, и знание обо всём на свете висели посреди помещения застывшей вспышкой излучения нейтронной звезды. Её сияющую красоту увидели бы даже лишённые псионических способностей, исхитрись они каким-то образом пережить исходную взрывную волну энергии Имматериума.

Последние ещё живые хористы завизжали, и из их черепов забили световые гейзеры. Они несли с собой завывающих чудовищ и кошмарных уродов, которые прокладывали себе дорогу в вещественную Вселенную через живые тела-вместилища. Большинство этих бесформенных отродий зачахло во враждебных условиях материального мира, но были и те, кто пожрал мерцающие останки своих умирающих собратьев и стал сильнее. Они сбивались в грязные ошмётки порочного света, в то время как Сарашина поднималась с пола, вытирая с подбородка потёки желчи и рвоты.

По всему Городу Прозрения звучали клаксоны и звон набата. Где-то по соседству раздавались выстрелы. Этот транс-зал явно не был единственным местом Шепчущей Башни, пострадавшим из-за разрывов в ткани реальности.

Порождения варпа спускались с верхних уровней транс-зала, окружая сияющую неправдоподобным светом сферу, которая висела в том месте, где когда-то располагался Абир Ибн Хальдун. Они напоминали усталых путешественников, собирающихся вокруг костра, чтобы приготовить пищу. Ни одно из них не представляло угрозы для Сарашиной. Они были слишком нематериальными и слабыми, чтобы ей навредить, но их присутствие привлечёт Чёрных Стражей. Она уже слышала, как солдаты сбивают запоры запечатанного транс-зала, но проигнорировала эти звуки. Её внимание было прочно приковано к зыбкому, искрящемуся свечению в центре комнаты.

Оно кружилось, словно шар из прозрачных сияющих самоцветов, белых и голубых, зелёных и красных и всех остальных возможных оттенков. Переменчивое и нематериальное, оно казалось плотным, как чёрная дыра, и в то же время  недолговечным, как туман. Сарашина слушала обольстительную песнь его грандиозной мощи и чувствовала, как её тянет к нему, как птиц-падальщиков – к порченому мясу. Эти образы встревожили её, поскольку они были созданы не её воображением, а пришли из недр этой спрессованной энергии.

Сарашина была счастливицей, никогда не испытавшей на себе вызванной пси-хворью боли, но перед лицом такой мощи её ум загорелся желанием новичка, лишившегося своих способностей. Она жаждала её всей своей сущностью, и с каждым новым шагом понимала всё отчётливее, что не сможет устоять перед её невероятным потенциалом.

Свечение плавало в воздухе перед Сарашиной, порождения варпа расступались перед ней, как кулисы на постановке в "Театрика Империалис". Она ощущала животный голод тварей, их слепое желание выкачать из неё саму её сущность. Одно усилие мысли, и они отпрянули от неё, как побитые собаки. За спиной Сарашиной раздался грохот взрыва, но она не замечала ничего, кроме удивительного света перед собой.

Они обещали столь многое, эти врата в царство безграничных возможностей.

Истину, знания, могущество.

Провидческий аспект дарований Сарашиной видел возможность узнать ход грядущих событий с абсолютной ясностью. Владея этими сведениями, она будет способна предупреждать армии Императора и содействовать подавлению мятежа Хоруса Луперкаля. Она может в два счёта узнать будущее всего на свете.

Одно-единственное прикосновение – вот и всё, что для этого требуется.

И всё-таки она медлила, зная на каком-то главном, сознательном уровне, что ничто из варпа не заслуживает доверия. Пси-хворь, терзающая живот, усиливалась. Омерзительные ошмётки варп-жизни обвивались вокруг неё лентами призрачного света. Неважно, какие предупреждения выкрикивало её сознание, но она должна была прикоснуться к этой мощи, просто чтобы на одно мимолётное мгновение ощутить жар, пылающий в самом сердце мироздания.

Сарашина протянула руку и притронулась трясущимися пальцами к первозданной энергии варпа.

И зашлась в крике, увидев Красный Зал во всём его безграничном ужасе.

IX

Стражи / Куда Ты Не Полезешь / Сатурналия

1

Эвандр Григора тащил за собой Кая, как ребёнка, сквозь царящий в Шепчущей Башне хаос. Образы, звуки и запахи "Арго" возвращались с болезненной отчётливостью, и Кай ковылял через эту кровавую дымку ужаса, почти парализованный душившим его страхом. Они уже давно как оставили Афину позади, спеша вперёд по низким коридорам и узким тоннелям, которые, судя по всему, проектировали с расчётом на дистрофичных лилипутов. Криптэстезик знал башню как свои пять пальцев и избегал общеизвестных маршрутов и исходящих криком транс-залов. По всему городу астропатов резонировала и бушевала псионическая ударная волна.

Кай совершенно не представлял себе, что же такое произошло, но его инстинкт самосохранения изо всех сил умолял его заняться поисками убежища. В воздухе не затихали вопли, и шепчущие камни разносили их по внутренним помещениям башни, словно жуткие тайны. Били в набат, и за злыми выкриками Чёрных Стражей незамедлительно следовало рявканье выстрелов.

– Трон, – завопил Григора. – Шевели ногами, Зулэйн!

– Я не могу, – прорыдал Кай. – Мне не пройти через это снова.

Григора остановился и ударил Кая по лицу тыльной стороной руки. Удар был сильным и стремительным, и пощёчина прозвучала, как треск ломающегося дерева. Кай отшатнулся и упал на пол, как побитый раб, под его носом мешались кровь и сопли.

– Поднимайся, будь ты трижды проклят, – велел Григора.

– Зачем? – просипел Кай. – Мы все здесь умрём. Демоны идут внутрь, и они убьют всех до единого. Мне не выжить во второй раз.

Григора вздёрнул его на ноги. Его лицо, прежде равнодушное и ничем не примечательное, сейчас перекосилось от бешенства.

– Я сказал, встать! Это Система! Поднимайся, или клянусь честью, что я лично передам тебя Максиму Головку и посмеюсь, когда он пустит пулю тебе в голову!

Кай утёр рукавом окровавленный нос, лишь частично понимая, о чём ведёт речь Григора.

– Зачем я вам нужен? – спросил он.

– Я не знаю, – признался Григора. – Хотелось бы, чтобы было наоборот, но это то, что я искал всю свою жизнь. Ты уже имеешь поверхностное знакомство с частью Системы, и ты поможешь мне в ней разобраться. Осознал?

– Нет. Ни капли не понял.

Григора пожал плечами:

– Мне плевать, – сказал он. – Ты в любом случае идёшь со мной.

Он схватил Кая за шиворот, придавая ему импульс вдоль обрамлённого в железо коридора, который, судя по его виду, проходил между одним из транс-залов и секцией "Онейрокритики Альчера Мунди". Шепчущие камни сочились мыслями о насилии и убийствах, пытках и дегенерации. Кай изо всех сил старался не допустить их в голову. Именно такие мысли превратили команду "Арго" в безнравственных извергов, каннибалов и осквернителей трупов.

Кай выжил лишь благодаря тому, что заперся в собственной каюте, которую могли открыть только капитан и его адъютант. Они умерли первыми, когда схлопнулись защитные экраны, и несмотря на то, что дьявольские отродья скреблись в жилище астропата, ни одно из них не смогло до него добраться.

Хотя чудовищам и обезумевшему экипажу и не удалось вытащить Кая из убежища, он не мог отгородить свой разум от тех кошмарных порождений, что пожрали их человеческую суть. Он слышал каждый крик, сопровождавший их жестокие оргии, и познал вкус омерзительных вожделений тварей, вызванных к жизни кровавыми убийствами.

На борту "Арго" у него было, где укрыться. Здесь же он был ужасно уязвимым.

Как он вообще сможет это пережить?

Он слепо следовал за Григора, который тащил его за собой, не имея ни малейшего представления ни о том, куда они направляются, ни о том, что произошло с башней. На них напали? Силы Хоруса Луперкаля уже достигли Терры и начали своё вторжение с того, что вывели из строя Телепатика?

– Во имя Императора, что происходит? – выкрикнул он.

Григора не ответил. Кай увидел, как он нагнулся, чтобы провести пальцами по зарубкам указателей на ближайшей к нему стене.

– Вы хотя бы знаете, где мы?

– Конечно, знаю, – рявкнул Григора. – Мы в сливных каналах под Зотастриконом.

– Где-где?

– В сливных каналах, – повторил Григора, водя рукой по противоположной стене. – Шепчущие камни собирают избыточные энергии сеансов и отводят их вниз, к залам-уловителям под основанием башни. Как же иначе, по-твоему, мы рассеиваем псионическую энергию?

– Я не знал, что нам это нужно, – сказал Кай.

– Тогда ты ещё больший идиот, чем кажешься.

Несмотря на неприязнь к Григора, Кай не собирался отцепляться от своего единственного якоря надежды в его лице среди этого водоворота выпущенных на волю ужасов. До сих пор они не видели ничего, помимо бегущих Стражей, но зыбкие образы разбухших тел, усыпанных мухами трупов и лиц с ободранной кожей, проходившие чередой через задний мозг астропата, свидетельствовали о том, что в Шепчущая Башня превратилось в место, не уступающее "Арго" в своей кошмарности.

По каналу раскатилось эхо выстрелов, за которым последовал взрыв и глухой кашель гранатомётов. До Кая долетели крики, усиленные акустикой узкого тоннеля, но он не мог сказать с уверенностью, действительно ли он их слышал, или же они были переданы в его разум шепчущими камнями.

– Что тут происходит? – спросил Кай.

– Магнус здесь, – сказал Григора.

– Примарх Магнус?

– Конечно, примарх Магнус, кто ж ещё сможет выпустить на волю такую псионическую мощь?

– Как он может быть на Терре? Он же через пол-Галактики отсюда.

– Я не знаю как, но Магнус Красный здесь, и у тебя даже не хватит воображения представить, какие силы были высвобождены его появлением.

– Так это нападение?

Григора помедлил, обдумывая вопрос.

– Не намеренное.  Я не верю, что Магнус нас предал, – по крайней мере, умышленно, – но он действовал с такой самонадеянностью, что этому поступку не будет прощения. У Императора не будет другого выбора, кроме как преподать ему урок.

– Что это значит?

– Ты знаешь, что это значит.

– Нет, не знаю, – сказал Кай. – Скажите мне.

– Это значит, что Волков снова спустят с поводка.

Кай поёжился. Он не был уверен, что понял, о чём толкует Григора, но на каком-то глубинном уровне знал, что продолжать расспросы неблагоразумно.

– Когда мы были в ваших апартаментах, вы назвали имя Наставницы Сарашиной, – сказал он. – Она в опасности?

– Самого наихудшего рода, – подтвердил Григора, наконец-то обнаруживая указатель, который он разыскивал на стенах. – В настоящий момент варп даёт ей именно то, чего она хочет. Проклятье, я должен был это понять. Дева и Великое Око. Правда и будущее, всё соединилось вместе. Седая лисица, глашатаи окончательной истины. Теперь всё это обретает смысл.

Речь Григора перешла в несвязное бормотание. Беспорядочные фразы, навеянные его безумными изысканиями, слетали с его губ, напоминая поток сознания сумасшедшего. Ни одна не имела никакого смысла, но его не было и у всего происходящего. А кому, как не безумцу, лучше всего осмысливать безумие?

– Я не понимаю, о чём вы говорите, но если Наставница Сарашина в опасности, то мы должны ей помочь.

Григора кивнул:

– Если ещё не слишком поздно.

2

Кай и Григора вышли из сливных каналов в одной из основных узловых комнат у основания башни. Вспыхивали жёлтым светом люмы предупредительной сигнализации, у входа в одну из библиотек лежало несколько трупов, сложенных штабелем наподобие дров. Кая замутило от вони крови и острого химического запаха, сопутствующего лазерным выстрелам. Несколько отделений Чёрных Стражей, выстроившись в шеренгу, поливали внутренности библиотеки потоками жёсткого излучения.

Ещё одна группа трудилась над дверью в транс-зал Хора Примус, вставляя взрыватели в мелта-заряды. Позади команды подрывников нетерпеливо расхаживал Максим Головко, похожий на запертого в клетку хищника. Он был единственным из Чёрных Стражей, кто не надел шлем, что было откровенно оскорбительным выпадом в адрес псайкеров Шепчущей Башни.

Я вас не боюсь и не нуждаюсь в защите от вас, как бы говорил он этим поступком.

Несколько Чёрных Стражей, действуя с исключительной чёткостью и скоростью, развернулись лицом к появившимся из канала и навели на них винтовки.

– Стойте! – выкрикнул Григора. – Протокол "криптэстезия"!

Чёрные Стражи опустили оружие, и Головко зашагал к астропатам через их ряды. В библиотеку продолжали лететь выстрелы. Генерал-майор был бледным от бешенства, но Кай ощущал, что он в то же время испытывает огромное удовольствие от выполнения возложенных на него обязанностей ликвидатора.

– Я мог бы и сообразить, что вас принесёт в самое пекло, – сказал Головко.

– Сарашина внутри? – спросил Григора, протискиваясь мимо начальника Чёрных Стражей.

– С Хором Примус, – ответил Головко. – Вы знаете, что случилось?

– У меня есть подозрения, но нам некогда их обсуждать. Мы должны вскрыть эту дверь. Прямо сейчас.

Раздался взрыв, и из библиотеки вырвалось удушливое облако пыли, щепок и бумажной трухи. От стен отразился завывающий крик чего-то чудовищного. Шепчущие камни разлетелись вдребезги, издав хлопки, похожие на звук бьющегося стекла, и Кай ощутил, что его захлёстывает кровожадная ярость. Он ощерил зубы и стиснул кулаки, но всё прошло, как только Григора коснулся его плеча. Кай ощутил, как из него утекает злоба, и проморгался от кровавой пелены, застилавшей глаза.

Григора, не отнимая руки от плеча астропата, прижал вторую к шепчущему камню, пережившему всплеск псионической энергии.

– Соображай! – рявкнул он. – Держи свою защиту.

Кай кивнул, сгорая от стыда за то, что с перепугу позволил так ослабеть своим ментальным контрфорсам.

– Нуль-гранаты туда, – велел Головко. Его тон был грубым, но он говорил в рубленой и деловитой манере. – Не дайте этому повториться.

Каю никогда не нравился Головко, но он  не мог отрицать, что генерал-майор только что выдержал псионическую атаку и даже не вздрогнул. Единственным, что выдавало усилия по её сдерживанию, была вена на виске, которая пульсировала, как напорная гидролиния. Головко заметил его взгляд и с ухмылкой покачал головой:

– Этого бойца так просто не передюжить.

Кай не ответил и сосредоточился на том, чтобы поддерживать собственную защиту от струящейся из библиотеки энергии. За дымом и нашинкованными трупами у входа можно было разглядеть извивающееся месиво из света и плоти. Это было чудовище, слепленное из мешанины всё ещё живых людей-вместилищ и растерзанной плоти, которое обрело форму и подвижность благодаря энергиям Имматериума. Кай отвёл глаза, когда эта сущность почувствовала его внимательный взгляд, и к двери рванулись жгутики света.

– Не смотри на это, – прошипел Григора. – Ты же должен знать, что к чему, как никто другой.

Формирующееся тело библиотечной твари прошил ещё один залп, за которым последовал глухой "бабах" пси-резонантных гранат. В ту же секунду воздух словно бы загустел и стал шероховатым, а бешеный псионический фон, исходящий от варп-отродья, уменьшился до переносимого уровня.

– Ельца, иди внутрь и вышвырни эту штуку из моей башни, – приказал Головко, после чего снова развернулся к транс-залу Хора Примус. – Что там с этим пробивным зарядом?

– Готово, сэр, – ответил техник-подрывник, отступая от двери с установленными на ней зарядами и передавая Головко пульт дистанционного управления взрывателями.

Кай и Григора вжались в стены. Головко встал перед дверью, снимая со спины массивный гранатомёт.

– Не забывай, что там внутри Аник Сарашина, – напомнил Григора.

– Мы не знаем, что там внутри, – ответил Головко. – Но если это враг, то он умрёт.

– Если ты её убьёшь, то ответишь перед Хормейстером.

Головко пожал плечами и вдавил в пульт кнопку активации.

Кай ожидал оглушительного взрыва и заблаговременно закрыл свои уши, но мелта-заряды просто засияли яростным бело-голубым светом, а единственным звуком было шипение металла, за какие-то секунды превратившегося в перегретый расплав. Заряды прожигали запор, и по резному фасаду двери стекали сгустки жидкого металла.

Головко выпустил из руки пульт и подхватил ей ствол гранатомёта.

Он распахнул дверь пинком ноги, и из распечатанного помещения хлынула масса невнятных голосов. Из транс-зала вырвались крики ещё не рождённых детей и вопли хладных трупов, пролежавших в земле тысячелетия. Хор мёртвых и умирающих сливался в один жуткий вопль страха и сожаления. Головко не дрогнул перед лицом этого урагана смерти, оставшись равнодушным и глухим к страданиям и недожитым жизням.

Кай ощутил натиск высвобожденной псионической энергии и содрогнулся, когда он смял его ментальную защиту. Он прочувствовал ужас каждой смерти, случившейся в транс-зале, воспринял последние секунды жизни каждого из астропатов. Это было невозможно, но по его щекам покатились слёзы. Из транс-зала лился тусклый свет, зыбкий и неустойчивый, как свечение маяка, горящего глубоко под поверхностью прозрачного океана. Из-за него Головко отбрасывал тень за своей спиной, и Кай мог бы поклясться, что на долю секунды его лицо превратилось в кровавую маску, как будто из его черепной коробки вырвался наружу какой-то кошмарный паразит.

– Так вы заходите? – спросил Головко, и виде́ние этой ужасающей раны исчезло. – Мне может потребоваться ваша помощь.

Григора отлип от стены, и Кай увидел, что он колеблется.

– Я с тобой, – сказал Кай. – Если Сарашина в беде, я хочу помочь.

Григора кивнул, и они двинулись за Головко. Вместе с ними пошла дюжина Чёрных Стражей, и они погрузились в зыбкий, неустойчивый свет. В транс-зале было холодно, как в промёрзшей тундре, и пол под их ногами хрустел свежим ледком. Деревянные панели нижних ярусов покрылись паутиной морозных узоров, а из вентиляционных отверстий ранцев Чёрных Стражей вырывались клубы пара.

Кай держался рядом с Григора, понимая на каком-то очень глубинном уровне, что криптэстезик помогает ему укрепить ментальную защиту. Силы, действующие внутри башни, были столь могучими, что Кай не думал, что смог бы им противостоять, если бы не содействие Григора.

Было трудно понять, что же именно происходит в транс-зале. Свечение, исходящее из его центра, было таким интенсивным, что затмевало всё остальное. У Кая сложилось очень сильное впечатление, что он видит тёмный силуэт и чёрный треугольник рук, касающихся звезды, которая пылала ослепительно-сапфировым светом.

– Наставница Аник, – выкрикнул он. Слова вылетели изо рта в сопровождении многоцветного дыма. Они радостно захихикали, обретя форму и жизнь, прежде чем раствориться в жизнетворном воздухе. Григора метнул в него взгляд, говорящий "молчи как рыба", и Кай захлопнул рот, прежде чем успел сотворить ещё какую-нибудь глупость.

Чёрные Стражи рассредоточились, подняв винтовки и приготовив гранаты. Самым первым вышагивал Головко, выставив перед собой громоздкий гранатомёт. Он ничего не говорил, но его поведение наводило на мысль, что он уже встречался с чем-то подобным, хотя Кай и не мог вообразить, где. Он слышал про порождённых варпом тварей, которые использовали тела астропатов как сосуды, чтобы проложить себе дорогу в вещественную Вселенную. Но чтобы весь транс-зал?

На самом верху помещения кружились клочки света, похожие на стайку птиц. Кай заставил себя отвести взгляд. Когда его зрение начало адаптироваться к яркому свету, он заслонил рукой глаза и посмотрел вверх, на ярусы, окружавшие центр зала.

Астропаты Хора Примус лежали окостенелыми трупами, их глаза светились потусторонним огнём, который изливался из ненужных им глазниц, как фосфоресцирующий туман. Их рты были растянуты в оскалы скелетов, а меж обуглившихся губ пылало всё то же мертвенное свечение, как будто они кричали светом.

Чёрные Стражи окружили светящуюся сферу. Кай увидел, что её поверхность кишит извилистыми узорами, яркими, как солнце, полосами и закручивающимися спиралью желобками пустоты. Она сияла, как миниатюрное светило, но была полной противоположностью звезды Терры. Это было тлетворное солнце, которое высасывало жизнь из окружающих его тел.

Аник Сарашина стояла перед этой звездой, протянув руки, которые купались в огне её противоестественных энергий. Предплечья и плечи Наставницы обвивали спирали коронных разрядов первозданной энергии варпа, а плоть стала полупрозрачной. Вены, кости и мышцы были видны, как на ладони, а глаза полыхали тем же светом, что лился из глазниц Хора Примус.

Горе Кая было таким глубоким, что он жалел, что не может закричать. Даже дураку было ясно, что Наставница Сарашина умирает, и с этим ничего нельзя сделать. Каю хотелось прийти к ней на выручку, как она в своё время спасла его, не дав загубить свою жизнь, но ему оставалось лишь смотреть, как свет варпа выжигает её изнутри.

Её тело обволакивала эктоплазматическая[56] дымка, образованная энергетическими призраками. Это были создания, чьи оттиски в веществе Вселенной были такими слабыми, что их едва было видно. Не более чем искры сознания, едва способные поддерживать своё присутствие в этом мире, они тем не менее обвились вокруг Сарашиной, защищая её, как добычу, от которой они не желали отказаться.

– Григора, – заговорил Головко, – насколько опасны эти штуки?

– Пустяки, – ответил криптэстезик. – Воплощения низменных желаний. Они не смогут нам навредить.

– Неужели? Неслабое вторжение для чего-то настолько бессильного. По мне, так они не кажутся пустяками.

– Это предприимчивые твари-паразиты. Они пересекли барьер, когда рухнули заслоны.

– А что насчёт того шара из света? Мне нужно беспокоиться по его поводу?

– Когда имеешь дело с варпом, нужно беспокоиться по любому поводу.

– Так как его уничтожить?

– Тебе – никак, – сказал Григора. – Это сделаю я.

Криптэстезик шагнул к светящейся сфере с протянутыми руками, и Кай ощутил аккумуляцию могучего потенциала псионической энергии. Григора сам по себе был могущественным псайкером, владеющим силами, которые Кай никогда не смог бы понять или ими управлять, а после появления на Терре Алого Короля мощи у него прибавилось стократ.

– Моего ума не коснётся ничто, Его палаты стоят взаперти, – заговорил криптэстезик. – В них не войти без ведома моего, И власть надо мной вам не обрести.

Сотканные из света твари отпрянули от него, распознав сущность более могучую, чем они могли бы надеяться превозмочь. Пылающее солнце забурлило в безмолвной ярости, его блеск ослабел, но всё ещё был ужасающе силён.

– Эти сферы вам не подмять, – продолжил Григора, наполняя каждый звук властными и повелительными интонациями, – Этот мир вам незнаком. Довольно вам его осквернять. Вы, чужаки, убирайтесь вон!

Твари беззвучно зашипели, но отступили ещё дальше. В их распоряжении был неиссякаемый источник энергии, так что их не удалось запугать до конца. Энергетическая сфера завертелась ещё поспешнее, как будто она ещё не выполнила свою задачу, и транс-зал наполнил пронзительный визг. Кай заткнул руками уши, и даже Головко поморщился от душераздирающей громкости крика.

Облечённый в чёрную броню начальник Стражей приник к прицелу над несоразмерно большим стволом своего гранатомёта.

– Нет! – завопил Кай. – Умоляю!

Сарашина развернулась на звук его голоса, и Кая захлёстнуло её болью. Она знала, что умирает, но ей нужно было продержаться лишь ещё одно это мгновение. Кай осел на колени, осознав груз вины и горя, которые она в себе несла. Он видел, как она страдает из-за того, что ей пришлось встать на этот путь, но помимо этого он ощущал и её решимость не провалить дело, как будто от того, что она должна была сейчас совершить, зависела судьба Галактики.

– Не двигайся, – предупредил Головко, делая шаг вперёд.

Сарашина его даже не заметила. Она приблизилась к Каю ещё на один шаг.

Кай представил, что за тёмная мощь могла кипеть внутри Наставницы, и его бросило в пот, несмотря на царящий вокруг холод. Григора крикнул ему, веля отойти назад, но горящий взгляд Сарашиной пригвоздил его к месту. Она смотрела прямо ему в глаза, и Кай был уже не властен над своим телом.

Григора затянул нараспев наговор изгнания. Подобным вещам обучали лишь самых высокопоставленных членов Телепатика, ибо пользоваться ими означало разбираться в силах, которыми владеют создания варпа, а подобное знание не даётся лёгкой ценой.

Григора направлял свою волю на то, чтобы помешать Сарашиной, и Кай чувствовал, что она всё слабее цепляется за жизнь. Головко схватил Кая за плечо, чтобы отшвырнуть прочь, но его неожиданно отбросило назад мощным энергетическим разрядом. С места, которого коснулся Головко, поднимался дым, но вспышка не причинила Каю никакого вреда. Он смутно припомнил, что именно туда клал свою руку закутанный в одежды незнакомец-когносцинт из его сна.

– Прочь от него! – заорал Григора, вкладывая в наговор изгнания все свои силы.

– В мои намерения не входит причинить ему вред, Эвандр, – сказала Сарашина. Слова звучали так, словно произносившую их женщину уносило всё дальше и дальше с каждой проходящей секундой.

– И что же входит в твои намерения?

– Передать ему предупреждение.

– Насчёт чего?

– Это предупреждение, которое он должен будет передать другому.

Григора настороженно приблизился к Сарашиной, словно он не был уверен, как поступить: то ли продолжать произносить наговор изгнания, то ли бросить это дело в надежде узнать у Сарашиной что-нибудь сто́ящее.

– Это Система? Скажи мне, Аник, это Система?

– Да, Эвандр, это она, – ответила Сарашина, – но она гораздо, гораздо значительнее, чем тебе когда-либо представлялось. Или представится. Даже Император не знает её во всём объёме.

– Ты можешь мне рассказать. Пожалуйста, – взмолился Григора. – Что она такое? Что ты видела?

– Ничего такого, что ты когда-нибудь захотел бы узнать, – сказала Сарашина, снова переводя глаза на Кая. – Ничего такого, что хоть кому-то стоит знать, и за это я от всего сердца прошу прощения.

– Прощения? – переспросил Кай. – Прощения за что?

Сарашина метнулась вперёд со стремительностью ртути и обхватила голову Кая обеими руками. Свет, которым пылали её глаза, вспыхнул ещё ярче, и Кай зашёлся в крике, когда его разум переполнился хлынувшими в него образами – чёткими, полными огня, насилия и крови. Кай вопил, его мозг пытался обработать этот необъятный поток информации, в его сознании мелькали миллиарды миллиардов сцен, событий, воспоминаний и чувственных впечатлений. Перед ним проходили сенсорные ощущения сущности, чья жизнь длилась многие тысячи лет. Такую огромную кладовую знаний не смог бы вместить в себя ни один смертный мозг. Лишь разум, существующий вне материального мира, разум, не сдерживаемый физическими ограничениями плоти и крови, мог заключать в себе такое богатство переживаний.

Посреди хаоса, царящего в его переполненной голове, раздался голос Сарашиной. Он пробился сквозь нарастающий шквал чужих мыслей, как алмазный клинок:

"Это предупреждение предназначено одному человеку, и только ему одному. Ты поймёшь кому, когда его увидишь. Прочие будут стремиться добраться до переданного мной, но ты никогда не должен рассказывать им даже слова из того, что узнал. Они вывернут тебя наизнанку, чтобы дознаться, о чём я тебе говорила, но ничего не найдут. Я спрячу предупреждение в то единственное место, куда ты не полезешь".

Аугметические глаза Кая закатились, из его глаз заструились кровавые слёзы. Мир схлопнулся в белую точку света.

Он услышал грохот выстрела из крупнокалиберного оружия, и ему в лицо плеснуло тёплой влагой.

Мир лишился света, и хлещущий в Кая поток жизненных впечатлений резко иссяк, как будто из логического устройства Механикум вырвали кабель для передачи данных. Из шквала картин, сменявшихся тысячами за каждое мгновение, вырос один-единственный образ, видимый с кристальной чёткостью.

Лицо, древнее и мудрое, безжалостное и целеустремлённое.

Человек, который был стократ больше, чем просто человеком: воином, поэтом, дипломатом, ассасином, советником, убийцей, мистиком, миротворцем, отцом и зачинателем войн.

Всеми ними, и ещё тысячами других.

Но вниманием Кая сразу же завладели его глаза.

У них был невероятно притягательный цвет жидкого мёда.

Как у монет из чистейшего золота.

3

Кай открыл глаза и обнаружил, что смотрит на голый железный свод транс-зала. Водянистое свечение тлетворного солнца исчезло, и пространство заливал резкий свет дуговых ламп, освещая помещение с безжалостной отчётливостью.

Он хотел сесть, но он не мог оторвать конечности от боков. Страшно трещала голова. Его мозг методично пронзала простреливающая боль, и он застонал, когда всю переднюю часть головы заломило так, словно его терзала сама прародительница всех мигреней.

Перед глазами вспыхивали разноцветные пятна, вызывая тошноту и головокружение. Внутренности бунтовали, и он изо всех сил пытался сдержаться, чтобы его не вырвало фонтаном желчи. Это была не пси-хворь, а перенагрузка. Как слишком редкое применение астропатических способностей вызывало болезненные ощущения, так и чересчур активное их использование могло привести к похожему упадку сил.

– Что за?.. – было всем, что ему удалось выдавить. Потом над ним возникло лицо, расположенное вверх тормашками.

– Ты очнулся, – сказал Григора.

– Полагаю, что да, – отозвался Кай. – Что произошло?

– Что ты помнишь? – спросил Григора, обойдя его по кругу, так что теперь он располагался правильно.

– Немногое, – ответил Кай. – Я чувствую себя ужасно. Почему я не могу шевельнуться?

Григора мотнул головой вниз и опустил глаза на туловище Кая. Тот проследил за его взглядом и увидел, что его запястья и лодыжки удерживают сверкающие серебряные оковы. На металле имелся замысловатый орнамент, вытравленный кислотой, и Кай добавил увеличения, чтобы его разглядеть.

– Охранительные символы? – спросил он. – Почему я в цепях, покрытых охранительными символами?

Григора вздохнул:

– Ты в самом деле не помнишь, что случилось, когда Сарашина до тебя дотронулась?

Кай замотал головой, и Григора бросил взгляд вверх, посмотрев на что-то за пределами поля зрения Кая.

– Первым делом Головко выстрелил Сарашиной в голову, – сообщил криптэстезик. – Не то чтобы она мне когда-нибудь сильно нравилась, но она этого не заслужила. Её пристрелили, как какого-то заурядного преступника.

– Она мертва?

– Ты разве не слышал, о чём я толковал? Ей выстрелил в голову Чёрный Страж. Такого, Зулэйн, не пережить никому.

– Вы всё ещё не ответили на мой вопрос, – сказал Кай. Тошнотворная головная боль истощила его и без того небогатое терпение. – Почему я в цепях?

– Для безопасности. Твоей и моей.

– Я не понимаю.

– Конечно, нет, – сказал Григора. – Подозреваю, что и не поймёшь никогда.

– И что это должно означать? – требовательно спросил Кай.

– Это означает, что я был прав, считая, что от тебя будут одни неприятности.

Из-за спины Кая появились крупные руки и рывком поставили его на ноги. Его конечности казались ватными, как будто он лишился всех сил. Его мотало, ноги подгибались под весом собственного тела, и он не упал лишь благодаря чужой руке, которая без труда удерживала его в вертикальном положении. Тело ныло, а по поверхности кожи как будто бегал слабый электрический заряд.

Тень, которую отбросил перед собой Кай, выглядела удлинённым ломтём мрака. Она появилась в компании двух других, но последние были безоговорочно шире и безусловно длиннее. Это были тени гигантов. Кай обернулся, чтобы посмотреть, что за громилы стоят у него за спиной. Когда он разглядел тех двоих, что подняли его с пола, как пушинку, у него перехватило дыхание.

Золото их доспехов не имело ни единого изъяна, их тяжёлые пластины и кольчужное полотно, сплетённое из плоских колец, дополнялось  килтом из кожаных лент и полос шлифованной стали. Плащи насыщенно-багряного цвета удерживались на их плечах резными застёжками в форме молний. На обоих были конические шлемы, только один был украшен кроваво-красным султаном из конского волоса, а у второго поверх нащёчных пластин крепились серебряные крылья.

Они были вооружены длинными алебардами с древками цвета слоновой кости, каждое из которых завершалось клинком размером с руку Кая и несло на себе стрелковое оружие чудовищных размеров, навешенное под лезвием. Пластины их брони не были гладкими, они несли на себе замысловато выгравированные слова, которые обвивали поножи и шли по краям нагрудников, под наплечниками и вокруг горжетов.

– Легио Кустодес... – выдохнул Кай.

Ему доводилось слышать, что кустодии заслуживают имена по ходу своих удлинённых жизней, и если это было правдой, то воины за его спиной явно были уже хорошо пожившими экземплярами своей породы. Они стояли неподвижно, как золотые статуи, которые, по слухам, охраняли гигантские подземные пирамиды в скрывающихся под поверхностью пустынях Зюдафрики, однако Кай догадывался, что они могут прийти в движение быстрее, чем он мог подумать.

– Кай Зулэйн, – произнёс один из золотых гигантов – тот, у которого на шлеме были серебряные крылья.

– Да, – ответил Кай, проявляя удивительное спокойствие перед лицом такого смертоносного воина.

– Меня зовут Сатурналия Принцепс Карфагина Инвиктус Кронус Ишайю Холам, и по закону Империума ты обязан перейти под мой надзор. Если ты попытаешься бежать или задействовать свои астропатические способности хоть в каком-то их аспекте, ты будешь уничтожен на месте, без права апелляции в любые вышестоящие инстанции. В сказанном мной есть что-нибудь неясное?

– Прошу прощения, что?

Гигант нагнулся вперёд, и Каю показалось, что красные глазные линзы его шлема сузились. Голова Сатурналии склонилась вбок, и Кай попытался представить, что за мысли бродят сейчас у кустодия в голове. Сатурналия посмотрел на Григора.

– Из него сделали имбецила? – спросил кустодий.

– Нет, – ответил Григора. – Думаю, он просто сбит с толку. 

Кустодий был озадачен:

– Я вполне ясно всё изложил.

– Тем не менее, – сказал Григора. – Не позволите ли мне?..

Сатурналия кивнул и снова выпрямился.

– Я не понимаю, что происходит, – сказал Кай. – Куда они меня забирают? Я ничего такого не сделал.

– К тебе прикасалась Сарашина – сильный телепат, которая, если и не стала одержимой высокоинтеллектуальными сущностями варпа, то как минимум выступала для них проводником, используя свои таланты Ватика. Что бы через неё ни передалось, сейчас это в тебе, и мы собираемся выяснить, что именно.

– Мы? Кто это мы?

На этот вопрос ответил Сатурналия.

– Нейролокуторы Легио Кустодес, – сообщил кустодий. – Тебя заберут в темницы Дворца Императора, и что бы там ни было у тебя в голове, люди, искусные в добывании информации любой ценой, это из тебя вынут.

– Погодите! – выкрикнул Кай, разворачиваясь к Григора. – Вы не можете позволить им меня забрать! Я ничего такого не сделал.

Криптэстезик остался глух к его мольбам, ограничившись наблюдением за тем, как кустодии застёгивают на висках Кая медный обруч.

– Нет! Что это? – выкрикнул Кай.

Он получил ответ на свой вопрос секунду спустя, когда услышал лёгкое гудение. Функции его нервной системы нарушились, и он безвольно обмяк в хватке кустодиев.

– Нет, – зарыдал Кай, – пожалуйста, умоляю вас. Я ничего не знаю. Она ничего мне не передавала, клянусь. Вы зря тратите ваше время, прошу вас! Вы совершаете ошибку!

– Легио Кустодес не совершает ошибок, – ответил Сатурналия.

– Григора! – завопил Кай, – Помогите мне, прошу вас! Умоляю!

Криптэстезик не ответил, и кричащего астропата поволокли из транс-зала навстречу стальной каталке и дознавателям со скальпелями, свёрлами для трепанации черепа и инвазивными нейро-психическими зондами.

ЧАСТЬ 2

СОКРЫТЫЙ ГОРОД

***

Можете вообразить себе, что значит быть слепым?

Истинную слепоту не просто отнятое зрение или преходящий мрак ночи, но полную утрату восприятия. Именно это, как им думается, они со мной сотворили, нарушив мою связь с Великим Океаном. Но подобные представления говорят о приземлённости мышления, которая выдаёт их непонимание истинной природы варпа.

Он везде вокруг меня, во что бы там ни верили мои тюремщики, но я с удовольствием позволяю им считать, что они уязвили меня своими демпферными ошейниками и стенами, напичканными псионически-стойкими кристаллами. Я почувствовал катастрофическое появление моего генетического отца в недрах Дворца, и я всё ещё ощущаю порождённый им хаос, чьё эхо раскатывается по всему земному шару. Я коснулся разума Алого Короля, и увидел достаточно, чтобы понять, что толкнуло его на такой отчаянный поступок.

Хоть я и Атенеец, но кое-что понимаю и в вещих прозрениях Корвидов, и в том, чем кичатся Павониды. Как подвластны мне и потрошительские искусства Рапторов и Пирридов, хотя меня раздражает орудовать силами такого вульгарного свойства. Адептус Экземптус Тысячи Сынов – знаток многих вещей, и он более страшный противник, чем осознаёт кто бы то ни было в этом месте.

Но самое правильное – держать врагов в неведении относительно своей истинной силы.

Война – это путь обмана[57], и победителем становится тот, кому лучше удаётся скрыть свои удары.

Я могу слышать мысли моих запертых за решёткой братьев, удерживаемый в узде гнев Асубхи и припадки горячечной ярости его близнеца. Угрюмая меланхолия Гифьюа даже забавна в малых дозах, как и дерзкие обличительные речи, которые сочиняет Аргентус Кирон. Ни один из тех, кто хоть что-то решает, их не услышит, но желание Кирона отточить свои оскорбления не знает границ.

Все они в ярости от того, как несправедливо с нами обошлись, и ни один не понимает, что по-иному не могло быть. Тагор всё никак не успокоится по поводу оскорбительно маленькой численности войска, которое прислали для нашего ареста, но он распыляется в своём гневе на всё подряд: на наших пленителей, поскольку они первым делом отправились за нами; на солдат, которые убили его товарищей-воинов; на свой Легион – за то, что они его бросили.

Но больше всего на меня, потому что я их не предупредил.

Как мне подступиться к объяснению своих мотивов Тагору, если я сам их не понимаю?

Я самоустранился, и вовсе не из-за уговоров охотника за псайкерами. Его слова несли не больше смысла, чем хаотичный ментальный шум, которые порождают клочки варп-энергий. Скорее, меня удержало виде́ние, я был смущён своей грёзой о ледяном, озарённом голубым светом могильнике.

В ней я иду его замёрзшими катакомбами и вижу, что земля усеяна осколками стеклянистых костей. Миллионы их сыплются из разрушенных склепов бесконечным потоком, устилая собой каменные плиты. Я вижу отдельные кусочки, все до последнего, каждый блестит отражённым светом и хранит в себе воспоминание, запечатлённое на его остекленевшей поверхности.

В обломках костей отражается огромное красное око.

Я знаю, что это за глаз, я прекрасно его знаю, и он рассказывает мне об ужасном злодеянии, хотя я пока ещё не понимаю, что он хочет этим сказать.

 Он унылое место, этот могильник, по которому я брожу в гнетущем свете факелов. Они застыли в безвременье, их пламя безжизненно и неподвижно. Везде вокруг меня мертвецы, я ощущаю на себе их взгляды. Если привлечь негативный лексикон древних, то можно сказать, что бремя их обвинений подобно проклятью.

Хотя в этом городе и царствует смерть, он пугающе прекрасен. Величественные проспекты мёртвых украшены вздымающимися статуями скелетов с косами и изваяниями злобных ангелов, чьи лица застыли в самых неистовых выражениях.

Что-то мелькает на краю моего поля зрения, оно проносится мимо, его окрас выделяется ярким пятном среди этого тлетворного пейзажа. Оно мчится стрелой между огромными монументальными скульптурами, это животное-падальщик, которого ни в коем случае не может здесь быть. Я узнаю его заострённую морду и рыжеватый мех, чёрные кончики его ушей и лап.

Канис Люпус, Волк Обыкновенный, вид, вымерший тысячелетия назад, – а вот поди ж ты.

Я не биологис, но каким-то образом знаю, что здесь этой твари не грозит смерть. Волк следует по моим следам сквозь костяную пургу, он всё ближе с каждым мгновением, хотя я размахиваю руками и выкрикиваю ему кровожадные угрозы. Осознав, что волка не свернуть с его пути, я перестаю обращать на него внимание и сосредотачиваюсь на том, куда несут меня мои ноги.

К чудовищной статуе, которой не было ещё мгновение назад, но которая вырастает из земли, как гигантская ракета, появляющаяся из пусковой шахты. Это крылатое изваяние безликого ангела, сделанное из необычного сумеречно-тёмного камня. С его широких плеч сыплется костяная пыль, а мимо несутся лавины такого размера, что они могли бы погрести под собой какой-нибудь терранский улей. Как и любой посвящённый с планеты Магнуса, я разбираюсь в символизме могучих стихийных сил и очень хорошо понимаю, какие времена смуты они предрекают.

Я ощущаю, что внутри этой статуи что-то есть. Что-то злобное наблюдает сквозь её гладкое, лишённое черт лицо.

Как я осознаю его присутствие, так и оно осознаёт моё.

Небеса над этой статуей поблёскивают тусклым металлом и золотыми шпилями. Над городом-мавзолеем неподвижно висит космический корабль. Его краска, изначально имевшая голубой цвет, сожжена дотла, и лишь перламутровые пеньки, оставшиеся от эмблемы его хозяев, служат указанием на то, что когда-то это судно принадлежало XIII Легиону. Имя корабля впечатано в его корпус буквами высотой в сотни метров, их витой шрифт выбит на адамантиевой обшивке на верфях Калта.

"Арго".

Я знаю, что это за судно. Это корабль-призрак, который распотрошён изнутри кошмарными созданиями, внушающими ужас самой высшей пробы. Их шкуры покрыты красной чешуёй, у них лоснящиеся чёрные языки, а в глазах отражаются все те постыдные мысли, что когда-либо приходили тебе на ум. Все, кто есть на этом судне, мертвы, и их смерти лежат тяжким грузом на совести того, кто всё ближе и ближе.

Он думает, что это его вина. Я знаю это с уверенностью, чья непоколебимость не уступает её нелепости. Что же он мог совершить, чтобы обречь это потрясающее судно на такую жестокую смерть?

Но в месте, подобном этому, абсурдно рассуждать об уверенности, здесь правда и ложь могут в один миг перемахнуть через огромные бездны пространства. Я  работаю с неосязаемым, аллегорическим и нереальным, и всё же я выражаю уверенность. Это парадоксально, и я вполне отдаю себе в этом отчёт.

И лишь в этот момент я осознаю, что не один, что рядом со мной есть другие.

Я узнаю их, и понимаю, что все они мертвы. Они – призраки, которыми им ещё предстоит стать. Они оплакивают свой уход и пытаются поведать мне, каким образом приняли смерть, но их слова звучат бессмыслицей, и я не могу их понять. Каждый из них отвергнут и мёртв, и это его собственный выбор. Каждый был убит, и причины известны лишь ему одному, будь то честь, гордость, тщеславие или жажда знаний.

Благородные причины, все до единой.

Я слушаю их полные безысходности речи, которые они твердят, как мантры, и страстно перепеваю их сияющему маяку, чей свет достигает самых дальних пределов Галактики.

Тот, о ком говорило Око, – здесь.

X

Преторианцы / Пси-раскопки / Кровь Защищает Свою Собственность

1

Кустодии держали свою тюрьму под пиком, известным под названием Ракапоши[58]. В ней, в изоляции от мира наверху, содержались личности, считающиеся врагами Императора. Тюрьма была зарыта глубоко в каменную толщу горы, а её известняковые стены, обшитые листами адамантия, были непроницаемы практически для всех разновидностей оружия и глухи к крикам о невиновности, которые доносились из её камер.

На древнем, давно уже вышедшем из употребления языке её именовали "Кхангба Марву", слишком буквальным словосочетанием[59], которое давало некоторую подсказку о возрасте этого заведения. Но лишь самые старейшие из кустодиев утруждали себя использованием этого первоначального названия, для тех же, кто был обречён сидеть в её камерах без всякой надежды снова увидеть дневной свет, она имела гораздо более прозаичное прозвище.

Для них она была просто Склепом.

Кхангба Марву всегда была частью горы, ну или, по крайней мере, так казалось тем, кто вообще знал о её существовании. И всю свою жизнь она служила темницей, тем тайным местом, куда бросали самых бесчеловечных, опасных и заслуживающих жесточайшего порицания злодеев, каких только видела эта планета. Ни один из живущих не мог сказать, кто начал вырубать её камеры и коридоры в скальной породе горы. Корни её происхождения терялись где-то в глубоком прошлом, которое осталось далеко за чертой людской памяти и хронологическими границами сохранившихся документов.

Предания о гнусных преступниках, заточённых в её беспросветных глубинах, уводили вглубь веков на тысячи лет, и в настоящее время их имена никому ничего не говорили, а злодеяния давно позабылись. Но среди тех, кто осквернял её стерильные коридоры и умер с помрачённым рассудком в её безразличных стенах, насчитывалось и множество негодяев, которые ещё не стёрлись из людской памяти.

В своё время сюда доставили подручных тирана Пан-Пацифийской Империи, также как и этнарха Кавказских Пустырей, так называемого "Первого Императора" и существо, известное лишь под прозвищем "Жнец", – чудовище, которое, как утверждают легенды, было ангелом, посланным для очищения этой планеты от человеческой расы. Сюда же привозили для казни Уильяма Кровавого, деспотического принца-кровопийцу с Альбиона, после его поражения в Битве Голубой Зари. Погрязшие в пороке приверженцы Уильяма завоевали четверть земного шара, но в конце концов были остановлены армией могучих воинов, собранной нордафриканским полководцем по имени Кибука, который, как утверждалось, призвал молнию из туч и одарил своих солдат сверхъестественной силой. Со временем и сам Кибука был закован в цепи и брошен в Кхангба Марву, однако до нынешних дней не дошло ни одного предания, которое поведало бы о том, кто сверг его власть.

Ходили упорные слухи, что Император собственноручно спроектировал персональную камеру для Нартана Дюме, но она осталась невостребованной, поскольку тиран погиб во время битвы, завершившей войну по свержению его бесчеловечного режима. Злые языки утверждали, что Дюме был казнён на обломках своей империи по настоянию Константина Вальдора: психопата, в котором в равных долях смешались безумие и гениальность, сочли слишком опасным, чтобы оставить его в живых.

В эту специализированную тюрьму был распределён и кардинал Танг, но как и в случае с Дюме, ему не довелось увидеть своей камеры. Ещё до того, как успели организовать его перевод из Нуса-

За всю долгую историю Кхангба Марву, из неё удалось бежать только одному человеку, Заморе[61], который родился карликом. Как утверждалось, он в своё время дослужился до звания майора в организации, бывшей прообразом Легио Кустодес, и это обстоятельство лишь придавало ещё больше нелепости байкам о его побеге.

С того момента, как начался Великий Крестовый Поход, Кхангба Марву не испытывала недостатка в заключённых. Здесь оказывались одураченные глупцы и сеятели паники, которые бесновались и разорялись по поводу безрассудности Императора, а также жадные приспособленцы, которые пытались извлечь собственную выгоду из нового золотого века. Ни один из этих заключённых не мог похвастаться принадлежностью к той бесславной породе, к которой относились Танг, Дюме или Уильям, но ситуация должна была кардинально измениться после подавления нынешнего мятежа.

Самый неприступный казематный блок Кхангба Марву уже сейчас готовили для содержания самого опасного лица в Галактике.

Но есть ли надежда, что хоть одно из терранских заведений подобного рода удержит в плену Хоруса Луперкаля?

2

В блоке Примус / Альфа-Один-Ноль никогда не становилось темно. Смена дня и ночи на поверхности планеты никак не соотносилась с внутренним распорядком Склепа или потребностями заключённых в нём людей. Мрак способствовал побегу, и, соответственно, был изгнан.

Уттам Луна Хеш Удар остановился перед последним блокпостом, который предварял камеры, чтобы биометрические анализаторы, встроенные в стены, пол и потолок, подтвердили его личность. Воздушные пробоотборники продегустировали его дыхание,  весоизмерительные датчики зарегистрировали массу его тела, а детекторы радиации замерили скорость распада изотопов в крови и костной ткани. Более сотни подобных измерений и ДНК-маркёров сравнивались с журналами постоянно обновляемых параметров, гарантируя, что ни один нарушитель не просочится сквозь охранную сеть Кхангба Марву незамеченным.

Уттам был облачён в золотую броню кустодия, нащёчные пластины его закрытого шлема были втянуты внутрь его многослойной структуры. Его лицо было неподвижным и невыразительным, став таким в результате воздействия бактериологического патогена зеленокожих, из-за которого мышцы верхней правой четверти его лица перестали реагировать на стимулы. Его организм с усовершенствованным обменом веществ без труда очистился от токсина, но из-за травмы скорость его рефлекторной реакции упала в разы и не дотягивала до того минимума, который требовался для службы на передовых позициях.

Уттам был гордым человеком и тяжело воспринял своё отчисление из боевого состава Легио Кустодес. Но он принял эту ситуацию и взялся за свою новую роль тюремщика в Склепе со свойственными ему решимостью и внимательностью к деталям, благодаря которым его попытка полной инфильтрации в рамках Кровавых Игр считалась наиболее удачной из всех, пока Амон Тавромахиан Лэнг не совершил свой самый недавний заход[62].

Уттам изучил маршрут, которым молодой кустодий проник во Дворец, и не нашёл изъяна ни в одном из принятых им решений вплоть до самого последнего момента, когда тот вздумал полезть на рожон и броситься в атаку, как обычный ассасин. Что до Уттама, то он бы запутывал добычу в свою сеть, как паук – трепыхающееся насекомое.

Куда как лучше позволить своей жертве самой проделать всю работу и исподтишка отсечь её от охранников.

Уттам уставился в пустой чёрный экран над бронированной дверью, предоставляя сканерам сетчатки исследовать его глаза. Эта часть всегда занимала нетипично много времени, поскольку один глаз был повреждён, и аппаратуре приходилось потрудиться, чтобы установить личность. С учётом нахождения в таких глубинах Склепа, подобные меры безопасности, в сущности, были излишними, но правила есть правила, и Уттам никогда не пренебрегал ими по доброй воле.

При этой мысли Уттам обернулся, чтобы взглянуть на процессию следующих за ним солдат-ветеранов. Они были отобраны из тех базирующихся на Терре полков, что имели самый высокий уровень профессиональной подготовки. Их боевой арсенал представлял из себя коллекцию необычного оружия в диапазоне от метателей обездвиживающих сетей, плазменных тенёт, изо-накопителей и масс-крашеров до более привычных мелт и хеллганов.

Даже самый высокий из бойцов не дотягивал Уттаму до плеча, и преторианец едва сдерживал своё презрение, глядя, как они гуськом проходят мимо сканеров. Ему не нравилось, что они не были кустодиями, поскольку в Блоке Примус / Альфа-Один-Ноль содержались настолько опасные заключённые, что эти солдаты не имели против них ни единого шанса, чем бы они ни были вооружены. Существенная часть боевого состава Легио была отправлена на боевое задание на Просперо вместе с Космическими Волками. О его целях не сообщалось, но отослать такое множество преторианцев Императора от их повелителя в подобное время могли лишь по одной причине.

Два солдата в малиновых доспехах и золотистых зеркальных визорах направляли движение металлического ящика, напоминающего формой гроб чрезмерно больших размеров, который парил на репульсорных полях. Это был типовой раздатчик питания, модифицированный штатом приписанных к Склепу Механикум, чтобы обеспечивать заключённых блока специфической пищей. То, что им сохранили жизнь, не укладывалось у Уттама в голове. Они были самыми опасными людьми на Терре, и то, что они продолжали существовать, не могло привести ни к чему хорошему.

Сканеры подтвердили личность последнего солдата, и бронированная дверь скользнула вверх, шипя пневматикой. Пахнуло холодным воздухом, свидетельствующим о том, что впереди лежит огромное открытое пространство. За этой дверью обшитые железом стены тюремного комплекса уступали место грубо обтёсанной скальной породе горного основания. Изнутри повеяло холодной землёй и камнем, который когда-то покоился под толщей глубочайшего океана. Резкий свет ослепительно-ярких люм-сфер не оставлял ни одной тени.

Пара управляемых сервиторами турельных установок, которые располагались в тридцати метрах от входа,  развернулась и дёрнулась к ним, щёлкая и жужжа в процессе захвата целей. Уттам шагнул в простреливаемую зону, и крупнокалиберные автопушки взвыли своими блоками стволов, раскрученными до бешеной скорости.

"Уттам Луна Хеш Удар", – произнёс он, чётко проговаривая каждый звук и точно соблюдая интонации голоса.

Аугметические глаза сервиторов поменяли цвет с красного на зелёный, и Уттам начал пропускать через дверь солдат. К нему приблизился воин, шедший замыкающим.

Сумант Гири Пхальгуни Тиртха был кустодием из числа ветеранов, чьё имя, как говорили, содержало как минимум семьдесят шесть наградных титулов. Вдобавок к этим заслуженным им наградам, на его полированной броне были выгравированы слова признания заслуг. Уттам не знал, как Тиртха очутился в Кхангба Марву. Он не имел на себе никаких явных признаков телесных повреждений и находился на пике физической формы. Ходили слухи, что он однажды оспорил приказ Константина Вальдора.

Повелитель Легио Кустодес был суровым, бескомпромиссным мужчиной, но хотя Уттам никогда не имел чести с ним встречаться, он сомневался, что Вальдор был настолько мелочным, чтобы отослать от себя человека за столь незначительный проступок. В Легио ценились думающие воины, непоколебимые в своём упорстве люди, которые будут задавать вопрос за вопросом, пока им не станет ясен ответ.

– Какие-то проблемы, Уттам? – спросил Тиртха. – Почему ты встал?

– Просто так, – ответил Уттам, стыдясь, что отвлёкся на размышления.

– Тогда давай двигаться, – сказал Тиртха. – Не люблю здесь бывать, воздух провонял ими.

Уттам кивнул. Воздух действительно пах по-другому. Заключённые, вследствие своей уникальной физиологии, отличались от смертных и даже от кустодиев по многим параметрам, как очевидным, так и не очень. Какие бы преступления ни совершил обычный человек, в нём, как и прежде, легко узнавался хомо сапиенс, он безусловно продолжал оставаться частью человеческой расы. Эти же заключённые пахли чуть-чуть по-другому... едва ли не чужеродно, и это бесило почти так же сильно, как и их измена.

Почти.

– Биометрические данные подтверждены, – произнёс Уттам. Защитная дверь за спиной Тиртхи закрылась. Когда запоры метровой толщины скользнули на предназначенные им места, он продолжил: – Блок Примус / Альфа-Один-Ноль запечатан и под защитой.

– Подтверждаю, – сказал Тиртха, размашисто шагая к началу колонны. Уттам теперь занимал позицию замыкающего и перемещался короткими шажками, а Тиртха вёл их по широкому коридору. Несмотря на то, что солдаты были отобраны из тех ещё базирующихся на Терре полков, чьи бойцы были самыми храбрыми и профессиональными, они неприкрыто нервничали, проходя между турелями. Хотя по команде Уттама начали соблюдаться строгие меры предосторожности, орудия могли открыть огонь в мгновение ока, а зелёные глазные линзы сервиторов не обещали пощады никому из застигнутых в простреливаемой зоне.

Уттам проследовал за Тиртхой и солдатами к широкому сводчатому проходу, внутреннюю поверхность которого усеивал ряд излучателей лазерной сетки. Оттуда доносился басовитый напев колоссальных генераторов и химический душок мощных энергетических полей. Уттам прошёл под аркой и вступил в гигантскую пещеру с лоснящимися стенами и головокружительно высоким потолком. Она имела километровый размах в самой узкой своей части, и у неё не было пола – лишь адская бездна, которая простиралась во всю её ширь. Уттам понимал, что называя пропасть этими двумя словами, он допускает преувеличение самого дурного свойства, но вообще говоря, они удачно описывали ситуацию[63].

Он расположился на широкой приступке, пристроенной к краю пещеры, в двух шагах от узкого решётчатого мостика из стали, который вздымался вверх, как башня чудовищного подъёмного крана. Уттам наблюдал за тем, как Тиртха, вставший за пульт управления, подводит мост к каменному острову, который парил в центре помещения, подвешенный на смутно различимой подушке энергетического поля.

По окружности стен пещеры были прикручены гигантские машины, напоминающие огромные двигатели, и Уттам чувствовал, что в насыщенной электричеством атмосфере волосы на его загривке стоят торчком. Если потребуется, эти генераторы можно будет тотчас же отключить, и тогда остров рухнет в недра планеты. Имея таких опасных пленников, стоило подстраховаться.

Мостик состыковался с островом, и множество автоматических орудийных установок, встроенных в стенки пещеры, развернуло свои длинные стволы, нацеливая их на парящий кусок скалы. На нём располагались изолированные камеры в количестве тридцати штук, но лишь двенадцать из них содержали в себе заключённых.

Когда мост встал на место, Уттам решительно направился к нему, за ним последовали солдаты и Тиртха. Под бронированными ботинками Уттама звенела сталь, он смотрел строго вперёд. Он снял со спины свою алебарду, достав её из чехла, чьё устройство позволяло немедленное высвобождение оружия, и покатал мышцами плеч в подготовительной разминке.

– Ожидаешь неприятностей? – спросил Тритха через встроенный в шлем вокс.

– Нет, – ответил Уттам, – но мне всегда спокойнее, когда я встречаюсь с этими ублюдками с оружием в руках.

– Я знаю, что ты имеешь ввиду, – сказал Тиртха. – Я едва ли не надеюсь, что кто-то из них попытается что-нибудь отмочить.

– Даже не шути так, – предостерёг его Уттам, как раз достигая конца моста.

Первая камера представляла собой прямоугольный блок, сделанный из тройного слоя пермакрита с добавкой керамита, чей вид не давал никаких подсказок о природе находящегося внутри заключённого. Она не имела никаких отличительных черт, не считая трафаретного буквенно-цифрового обозначения на её боковой стенке, да прозрачной двери из бронированного стекла, которое обычно встречается в иллюминаторах космических кораблей. Это была будка, в которую никто не входил и из которой никто не выходил, если на то не было разрешения Легио Кустодес.

Уттам приблизился к двери, чувствуя знакомый комок напряжения в животе, вызванный выбросом эндорфинов и боевых стимуляторов, который предшествовал схватке. Ощущение было приятным, хотя он и не рассчитывал, что ему придётся здесь сражаться.

В камере находился всего один человек, который сидел по-турецки в её центре. Тюремный комбинезон ярко-жёлтого цвета едва не лопался на его мускулистом теле. Длинные волосы, чёрные как смоль, рассыпались по обе стороны от широкого лица, чьи черты были растянуты вширь вследствие генетических манипуляций. Им надлежало бы быть безобразными, но они каким-то образом скомбинировались в симпатичное целое.

Хотя этот узник и был неописуемо смертоносным, он обезоруживал своим мягким обаянием. Уттам, однако, был не настолько глуп, чтобы недооценивать Атхарву просто потому, что тот происходит из Легиона учёных. Если остальные при виде своих тюремщиков впадали в ярость или желчно сплёвывали в их сторону, этот, казалось, смирился со своим заключением и не таил злобы.

Ахтарва открыл глаза. Один походил на сверкающий сапфир, второй – на тусклый янтарь.

– Уттам Луна Хеш Удар, – произнёс воин. – Ты прерываешь моё восхождение по Исчислениям.

– Тебе пора поесть, – сказал Уттам, пока раздатчик питания вставляли в предназначенное для него место в прозрачном стекле двери. В камеру вывалился паёк в целлюлозной упаковке. Атхарва смотрел на его падение со смесью отвращения и смирения.

– Что ни день, то банкет, – высказался воин из Легиона Тысячи Сынов.

– Тебе повезло, что мы тебя вообще кормим, – сказал Уттам. – Я бы оставил тебя умирать от голода.

– Тогда бы ты стал главным злодеем в этом спектакле, – ответил Атхарва. – А такое никогда не должно случаться с преторианцами Императора, не так ли?

– Не упоминай его имени, предатель. Ты недостоин его произносить.

– Скажи мне, Уттам, кого я предал, когда меня сюда привезли? – спросил Атхарва, расплетая ноги и поднимаясь на них одним плавным движением. – Когда Ясу Нагасена ввёл в Командорство три тысячи своих бойцов, кого именно я предал? Ни единой души, но тем не менее, вот он я – сижу в камере, взаперти, как и воины из тех Легионов, которые справедливо именуют нарушителями присяги.

– Когда в группе есть разносчик чумы, ты удалишь из неё только тех, кто болен, или отправишь в карантин всех? – спросил Уттам.

– Позволь привести тебе встречный пример, – ответил Атхарва. – Если у человека развилась опухоль, ты избирательно уничтожишь её в ходе лечения, или просто-напросто убьёшь человека?

– Опухоль погибнет в любом случае.

– Тогда, преторианец Уттам Луна Хеш Удар, остаётся только радоваться, что ты не медик, – сказал Атхарва.

3

Они снова пришли к нему во тьме: каждое лицо, каждый крик и каждый панический предсмертный вздох. Кай устроился на жёстком каменном выступе, который выполнял функции ложа, и, свернувшись в клубок, раскачивался взад и вперёд в попытках выкинуть из головы мучительные воспоминания, которые ему приходилось переживать заново по их вине.

Летательный аппарат унёс его из Шепчущей Башни высоко в горы сквозь залитые светом звёзд гряды облаков и головокружительные пики в лунной расцветке. То был его взлёт. Затем настал черёд падению в беспросветные недра горы, которая отчего-то казалась более мрачной и угрожающей, чем ей полагалось бы быть, словно она несла на себе бремя страданий всех тех, кого забрали в её глубины.

Его влекли по коридорам и через гулкие переходы, в громыхающие лифты и пневмокары, которые несли его всё ниже и ниже в неизведанные недра зловещей горы, пока в конце концов он не был помещён в пустую камеру, вырубленную прямо в скале и оборудованную лишь самыми примитивными удобствами для удовлетворения человеческих надобностей. Ржавая труба в углу помещения сочилась отвратительной водой, а круглая дыра на противоположном конце комнаты служила, по всей очевидности, для оправления естественных нужд.

Стены камеры покрывала износостойкая глянцевая краска блёклого голубовато-серого цвета. Предыдущие обитатели этого места обозначили своё присутствие, расцарапав её сломанными ногтями или чем-то другим, что могло оставить на ней след. Каю так и не удалось понять, что означают многие из этих примитивных, каких-то первобытных картинок, по большей части представлявших из себя хаотичные скопления молний и людей, которые держали оружие с длинными древками. Эти изображения были всего лишь отчаянными мольбами не забывать о нацарапавших их людях, о которых уже никто не помнил, и которые, по-видимому, уже давно как были мертвы.

Кай хотел добавить собственную отметину, но у него не было ничего, что могло бы оставить след на крашеных стенах.

Тюремщики оставили его обливаться холодным потом на неопределённое время, чтобы картины тех воображаемых ужасов, которые на него якобы обрушатся, сделали за них всю работу. Кай не был храбрецом, и он кричал, что расскажет всё, что им будет угодно, если только будет знать, что именно.

Хотя мысли Кая и метались в дюжине разных направлений, он заставил себя заснуть, понимая, что если он отдохнёт, то ему будет легче выдержать то, что ему предстояло, чем бы оно ни было. К нему пришли сны, но не о Руб-эль-Хали и не о величественной крепости Арзашкуна, а о холодной пустоте, населённой голосами умерших. Он видел светловолосую девушку в голубой бандане, которую знал по "Арго". Ему было известно её имя, они в некоторой степени были друзьями, но его воспоминания были смутными, их погребла под собой непрерывная болтовня мертвецов

Во сне, они роились вокруг него, моля разъяснить им, почему их жизни забрали, а его пощадили, почему за ними пришли чудовища бездны с медными мечами и хитиновыми когтями, которые срывали мясо с костей и оставляли зияющие раны, которым никогда не зажить.

Каю было нечего им сказать, но они всё равно требовали ответов.

Почему из всего корабля ни в чём не повинных людей выжили только два человека, и он был одним из этих двоих?

Что давало ему право жить, в то время как они были приговорены к вечной муке?

Кай плакал во сне, снова и снова переживая кошмар их смертей.

И лишь один голос не предъявлял обвинений. Успокаивающий, интеллигентный, он говорил без слов, однако избавил Кая от болезненных воспоминаний, заменив их картинами райского мира с высокими горами, зелёными равнинами и прекрасными городами сверкающих пирамид, сделанных из прозрачного стекла.

Когда он проснулся, то обнаружил в камере двух человек. Это были мужчина и женщина, бесстрастно-привлекательные на вид и одетые в хрустящие белые мундиры, которые выглядели как гибриды лабораторных халатов и защитных комплектов для работы в условиях повышенной опасности. Красота мужчины была того рода, чьи корни росли из стильной косметической пластики, тогда как женщина сконцентрировалась исключительно на своих глазах, светло-изумрудных очах, пленительнее которых Кай ещё не встречал за всю свою жизнь.

– Ты проснулся, – произнёс мужчина. А то неясно, подумал Кай.

– Пришла пора выяснить, что ты знаешь, – добавила женщина.

Кай потёр лицо, чувствуя вислую кожу щёк и однодневную щетину.

– Я вам уже говорил, что ничего не знаю, – ответил он. – Иначе я бы вам рассказал, клянусь. Я не помню практически ничего из случившегося в транс-зале.

– Мы, конечно же, не ожидаем, что у тебя будут хоть какие-то осознанные воспоминания об информации, внедрённой в твой мозг Аник Сарашиной, – сказала женщина. На её лице застыло неискреннее выражение. – Но она в тебе, в этом можно не сомневаться.

– Наше задание – изъять эту информацию, – сообщил мужчина. 

– Прекрасно, – ответил Кай. – Подключите меня к пси-просвечивателю, и покончим с этим.

– Боюсь, это будет совсем не так просто, – сказал мужчина.

– Или так безболезненно, – добавила женщина.

– Кто вы такие? – спросил Кай. – Вы не из Города Прозрения, так на кого вы работаете?

– Меня зовут адепт Хирико, – сообщила женщина, – а это – адепт Шарфф. Мы нейролокуторы, или, если тебе будет угодно, – пси-зонды. И это не безобидные медицинские зонды,  а те, которыми бурят [64].

– Как сверлом, – добавил Шарфф. – Моя роль состоит в том, чтобы помочь адепту Хирико пробуриться в твой душевный мир и выкорчевать ту информацию, которую укрыли в твоём разуме.

– Вы это серьёзно?

– Совершенно серьёзно, – ответил Шарфф таким тоном, словно он был озадачен тем, что Кай имел ввиду своим вопросом. – Мы находимся здесь по воле Легио Кустодес. Мы получили приказы с самого верха, и они дают нам карт-бланш на достижение наших целей любыми необходимыми средствами.

– Я боюсь, что ты, вероятнее всего, не переживёшь эту процедуру, – сказала Хирико. – А если даже случится обратное, то практически гарантировано, что ты навечно останешься в вегетативном состоянии.

– Это безумие! – выкрикнул Кай, отшатываясь от этих выродков.

– Подумай над этим трезво и ты поймёшь, что у нас действительно нет другого выхода, – сказал Шарфф.

– Мы так и знали, что ты не захочешь нам помогать, – добавила Хирико. – Как прискорбно.

4

Кай не мог говорить. Назубная капа, оберегающая его от откусывания собственного языка, наполняла рот привкусом резины и антисептика. В его гортань уходила трубка для подачи воздуха, а голову покрывал кожаный шлем наподобие тех, что носят пилоты, который усеивали иглы и электроды. Многочисленные капельницы подавали растворы в его вены и кровеносные сосуды внутри черепной коробки. Его глаза удерживались в открытом положении фиксаторами век, а к нижней части каждого глазного яблока были подключены узкие выходные разъёмы бронзовых проводов, которые тянулись к окулярно-оптической записывающей аппаратуре.

Допросная комната имела ужасно прозаический вид. Это была простая, обшитая металлом клетушка без окон, зеркал или каких-либо отличительных черт. Кай полулежал на каталке со стальным каркасом в окружении портативных блоков контрольной аппаратуры, каждый из которых вёл свою повесть о его внутренних биоритмах.

Позади него располагалось гудящее устройство, прикрученное к металлическому полу, которое изгибалось над его головой, как сверкающий скорпионий хвост. На нём покачивались гирлянды инструментов, похоже, предназначенных для устрашения не в меньшей мере, чем для работы. Хирико и Шарфф занимались тем, что следили за поступлением медикаментов в кровь Кая, а одетый в золотые доспехи Сатурналия стоял на дальнем конце комнаты, непринуждённо держа в одной из рук своё оружие гвардейца.

– Вы готовы приступить? – спросил кустодий.

– Почти, – ответила Хирико. – Это щекотливая процедура, и спешка нежелательна.

– Сведения, которые вы ищете, кустодий, припрятаны со знанием дела, – добавил Шарфф. – Нам придётся погрузиться в недра его психики, а такое путешествие требует безукоризненной подготовки.

– Если мы не проявим должной осторожности и внимания, мы рискуем повредить его рассудок.

Кустодий шагнул к пси-зондам, крепко стискивая оружие в своих пальцах.

– Наставница Телепатика упомянула Императора, – произнёс он, – а всё, что касается Императора, входит в сферу моей ответственности. Не выбрасывайте время на ветер, рассказывая мне о подготовке и попусту жонглируя словами. Разыщите то, что она вложила в его голову, и немедленно. Если за это придётся заплатить повреждением его рассудка, меня это ни капли не волнует.

Каю хотелось излить на них своё бешенство, но он не мог выговорить ни слова. Ему хотелось крикнуть им, что он – человеческое существо, астропат, представляющий ценность для Империума. Но он понимал, что даже если ему удастся заставить их себя услышать, то им будет всё равно. Для Сатурналии долг перед Императором перевешивал всё остальное, а Хирико и Шарфф просто делали свою работу.

Астропат попытался задёргаться, но он был полностью обездвижен удерживающими устройствами и медикаментами.

Хирико уселась подле него на табурет на колёсиках и сверилась с информационным планшетом, который свисал с боковой стороны каталки.

– Превосходно, – заявила она. – Кай, ты демонстрируешь замечательный прогресс. Ещё секунда, и мы будем готовы.

Адепт Шарфф уселся напротив Хирико и вкрутил разъём в заднюю часть своей шеи, где, как Каю удалось разглядеть краем глаза, поблёскивала имплантированная когнитивная аугметика. Шарфф подобрал второй конец кабеля и подключил его к безликому чёрному ящику, который был прилажен к боковой стороне каталки. Он размотал выходящий из него тонкий кабель и, одарив Кая улыбкой, с щелчком пристёгнул его к соединительному разъёму на кожаном шлеме астропата. Его глаза на мгновение расфокусировались, и Кай почувствовал всплеск давящего ощущения в лобных долях своего мозга.

– Ты в умбре[65]? – спросила Хирико.

– Да, – ответил Шарфф отсутствующим голосом. – Готов к твоему внедрению.

– Замечательно, – произнесла Хирико и аналогичным образом подключилась к безликому чёрному ящику. Она тоже присоединила конец своего кабеля к устройству, покрывающему голову Кая, и он вновь почувствовал давящее ощущение, вызванное вторжением в его разум.

– Ну а теперь, – сказала Хирико, – приступим.

5

Она нажала оранжевую кнопку на боку ящика, и разум Кая залило светом.

Его яркость росла, пока не стала непереносимой, как у поверхности звезды, рассматриваемой с такого близкого расстояния, что это выжгло бы ему глаза. Кай закричал, и свет начал тускнеть, пока не стал терпимым. Астропат обнаружил, что стоит посреди пустыни, и вокруг него на сотни километров во всех направлениях нет ничего и никого. Горячий ветер ерошил верхушки окрестных барханов, а бьющие вниз лучи палящего солнца вносили долгожданное разнообразие в стерильную обстановку, которой он был окружён под горой.

Это было его укрытие, Пустая Земля.

Что бы они с ним ни сделали, эта уловка не сработала.

Кай понимал, что всё это иллюзорно, что это искусственно сотворённое пространство грёзы, и осознав это, он сообразил, что не должен был тут появляться. Именно на это они и рассчитывали. Они хотели, чтобы он оказался здесь, в месте, где его самые потаённые мысли были, как на ладони, и откуда можно было добраться до его самых сокровенных секретов.

Хотя Кай и заявлял раньше о своём желании рассказать Хирико и Шарффу всё, что им захотелось бы узнать, его вдруг охватила убеждённость, что ему не стоит идти по этому пути наименьшего сопротивления. От того, сохранит ли он в тайне переданное ему, зависела его жизнь. Об том, что он знал, можно было рассказать только человеку с золотыми глазами, а это станет возможным лишь при условии, что Кай убережёт этот секрет от Хирико и Шарффа.

Вместе с их именами пришло и ощущение их присутствия в его разуме. Он не мог их видеть, но знал, что они здесь, притаились и выжидают, когда он выведет их к тому, до чего им хотелось докопаться.

На песке рядом с ним возник человек. Это была женщина в свободных одеждах до пят с длинными, серебристо-серыми волосами. Её взгляд был тёплым и добрым. Он знал её, хотя и не в таком обличье, не с глазами из плоти и крови. Они были изумрудно-зелёными, искрящимися и полными жизни. То, что такие прекрасные очи добровольно отдали всего лишь ради того, чтобы обезопаситься от обитающих в варпе тварей, выглядело противоестественным.

– Аник, – сказал он. – Вы же умерли.

– Не будь таким глупышкой, Кай, – ответила Сарашина. – Никто не умирает по-настоящему, пока о нём кто-нибудь помнит. Как сказал великий поэт,  "– Коль не захочешь, ввеки не умрёт – То, что в твоём воображении живёт".

– Так говорила мне Сарашина, но ты не она.

– Нет. А кого бы ты тогда хотел во мне видеть? – спросила женщина, и её черты мгновенно преобразились в лицо его матери. Глаза остались изумрудно-зелёными, но там, где раньше была сердечность, теперь осталась лишь тоскливая печаль.

Астропат отвернулся от них, вспоминая грустные взгляды, бросаемые матерью всякий раз, когда они с отцом уезжали навстречу очередным приключениям по всему земному шару. Кай изо всех сил старался сохранять невозмутимость, но это сложно сделать, когда стоишь перед женщиной, которая вырастила тебя и помогла вылепить из тебя того мужчину, которым ты стал.

Только вот это была не она.

Его мать умерла, точно также как и Сарашина.

– Ты адепт Хирико, так?

– Естественно, – сказала его мать.

– Тогда выгляди так, как должна, – рявкнул Кай. – Не прячься за масками.

– Я и не пряталась, – ответила Хирико, принимая более знакомый Каю облик. – Я просто пытаюсь помочь тебе расслабиться. Процедура пойдёт гораздо глаже, если ты не будешь нам сопротивляться. Я понимаю, что ты не имеешь представления о рассказанном тебе Сарашиной, но мне нужно до этого добраться.

– Я не знаю, где оно.

– Думаю, это не так.

– Нет, так.

Хирико вздохнула и взяла его под руку, увлекая к пологому склону бархана.

– Знаешь, сколько пси-допросов я провела? Нет, конечно же не знаешь, но их было много. И именно те, кто нам сопротивляется, всегда кончают тем, что становятся "растениями". Ты этого хочешь?

– Что за глупый вопрос?

Она пожала плечами и продолжила так, словно он ничего не говорил:

– Человеческий разум – головокружительно сложная машина, это хранилище миллиардов воспоминаний, воспринимаемых ощущений, ответных реакций и автономных функций. В него тяжело вломиться, не нанеся непоправимый ущерб.

– Так не вламывайтесь, – предложил Кай.

– Хотела бы я иметь такую возможность. Честное слово, – улыбнулась Хирико. – Ты мне нравишься, но если потребуется, я порву  в клочья саму суть твоего разума одними голыми руками. В конечном счёте все выдают свои секреты. Всегда. Вопрос лишь в масштабе увечий, с которыми они готовы жить по окончании процедуры.

Они достигли верхушки бархана, и Кай обнаружил, что смотрит вниз на искрящуюся крепость Арзашкуна. Самые высокие башни колыхались в жарком воздухе, и Кай прикрыл рукой глаза, защищаясь от отсверков солнца на его золотых минаретах.

– Впечатляет, – произнесла Хирико. – Но ей не удержать меня снаружи. Даже и на минуту не заблуждайся по этому поводу.

Кай остановился и развернулся кругом, высматривая в песках любой признак того, что они здесь не одни. Ему показалось, что на периферии его зрения мелькнула тень, двигающаяся под песком очень далёкого бархана.

– А где Шарфф? – спросил он. – Он к тебе не присоединится?

– Он здесь, но этим зондажем руковожу я.

Тут Кая озарило, и его лицо пошло морщинками, медленно расплываясь в улыбке.

– Его задача – выдернуть тебя отсюда, если станет слишком опасно, да?

Раздражение, вспыхнувшее в её изумрудных глазах, подтвердило его догадку.

– Ты не знаешь, сможешь ли это сделать, так? – спросил он.

Хирико сильнее стиснула его руку.

– Смогу, поверь мне. Единственный вопрос – в жёсткости процедуры, и тут всё будет так, как ты пожелаешь. Моргнуть не успеешь, как я разрушу эту крепость, разберу её по выдуманным камушкам и воображаемым кирпичикам. Я буду растирать её в пыль и порошок до тех пор, пока ты не перестанешь отличать её остатки от песка пустыни.

Она простёрла свою руку, и самая высокая башня крепости начала разрушаться. То, что казалось твёрдым ещё секунды назад, теперь таяло, становясь дымом и паром. Она щёлкнула пальцами, и ещё одна башня развалилась на части. То, на что Кай потратил годы, чтобы довести его до совершенства, сейчас уничтожалось Хирико в мгновение ока. Проделывая всё это, она искала его взгляд, но глаза астропата были прикованы к чему-то очень далёкому, к тому, что было вылеплено из чёрных воспоминаний и ужаса. Оно прорывалось к ним сквозь песок, как хищник, учуявший запах крови.

Кай почувствовал резкий всплеск давящего ощущения в глубине глаз. Хирико обернулась. Она успела как раз вовремя, чтобы увидеть тёмный силуэт, несущийся к песчаной поверхности. Он появился на свет на волне крови, подобной подземной реке, неистово рвущейся из-под песка пустыни. Она ревела, эта река. Она ревела, она вопила, она наполняла весь мир предсмертными криками и мукой последних мгновений тысяч людей. Она растеклась по пустыне разливом багряного масла, создавая озерца зловонной трупной жидкости во впадинах между барханами и облизывая их склоны, как бурный прилив.

– Твоя работа? – требовательно спросила Хирико.

– Нет, – ответил Кай.

– Прекрати это, – приказала Хирико. – Немедленно.

– Я не могу.

– Естественно, можешь, это же твой разум. Он подвластен твоей воле.

Кай пожал плечами. Разрастающееся озеро маслянистой крови поднималось всё выше, его поверхность шла рябью от движений тысяч рук и лиц, рвущихся снизу вверх. Прежде, Кай всегда боялся этого скрытого чудовища, тех страстей и чувства вины, которые оно в себе несло, но увидев его сейчас, он испытал блаженное облегчение. Вязкая волна катилась в гору вопреки всем законам гидродинамики, и студенистые тела наконец вырвались на поверхность её смердящей субстанции. Рослые и тощие,  пышущие вулканическим жаром, с длинными и тонкими конечностями в красной чешуе, они облекались в плоть и кровь, издавая высокие пронзительные вопли. Их вспученные черепа становились глянцевитым, на них формировались рога и распахивались рты, щерящиеся зазубренными клыками.

Да, эти твари были порождениями его памяти, но это не делало их менее опасными в этом царстве грёз.

– Ты что творишь? – требовательно спросила Хирико.

– Я уже сказал тебе, что это не я, – ответил Кай. – Это "Арго".

К ним катилась бурлящая волна чудовищ с чёрными как ночь шкурами. Хирико подняла глаза к небу.

– Вытаскивай меня отсюда, – велела она. – Немедленно.

Адепт исчезла. Волна мрака, которая вздувалась и бурлила, как живой полог вечной тьмы, перехлестнула через вершину бархана, поглощая Кая и затягивая его в пучину, из которой не было спасения.

6

– Что произошло? – властно спросил Сатурналия.

Хирико лежала на полу допросной комнаты с закатившимися глазами, из её носа хлестала кровь. Шарфф приподнял её голову и сделал ей инъекцию прозрачной жидкости через катетер, вставленный в её предплечье.

– Я задал тебе вопрос, – сказал Сатурналия.

– Тихо! – ответил Шарфф. – Я только что извлёк её из враждебного пространства грёзы без соблюдения каких-либо предписанных адаптационных процедур. Её мозг впал в шоковое состояние, и если я не приведу её в себя, мы вообще можем её лишиться.

Сатурналия взвился, оттого что с ним говорили, как с кем-то низшим, но сдержал свой гнев. С тем, что должно воспоследовать за общение с воином Легио Кустодес в неподобающем тоне, можно было и подождать.

– Что я могу сделать? – спросил он.

– Ничего, – ответил Шарфф. – Теперь всё зависит от неё.

Шарфф снова начал что-то говорить Хирико негромким голосом с успокаивающими интонациями, гладя её по щеке и держа за руку. Наконец её ресницы затрепетали, и она открыла глаза. Вопреки тем сомнениям, которые питал Сатурналия, её взгляд снова стал осмысленным.

– Это будет тяжелее, чем я думала, – сказала она.

XI

Разрушение Личности / Распахнутая Дверь / Элиана

1

Кай потерял счёт времени. В пространствах его грёз дни сменялись неделями, а недели – месяцами, но эти временные промежутки не имели никакого отношения к миру бодрствования. Ему вспоминались облицованные кафелем комнаты, каменные переходы и льдисто-голубые стены его камеры, но он был неспособен рассудить, какие из этих переживаний были реальными. Он распрощался с пси-хворью, изгнанной каждодневными упражнениями по вхождению в состояние восприятия Нунцио.

Его кормили и мыли, поскольку, будучи оторванным от привычного жизненного распорядка, он перестал контролировать отправление естественных нужд. Кай столько времени провёл в умозрительных пространствах, лежащих за пределами сфер, в которых обретаются смертные, благословлённые отсутствием псионических способностей, что он всё сильнее отрывался от реальности, путая её с миром воображения.

Ему представлялось, что он видел свою мать, которая стояла у двери его камеры с задумчиво-печальным выражением на лице. Он тонул в её зелёных глазах, но как только он открыл рот, чтобы с ней заговорить, выросший за её спиной чёрный силуэт полоснул клинком по её горлу. Из изуродованной шеи хлынуло море крови, и во тьме закричали тысячи голосов.

Однажды, когда Кай бродил по пустынной пепельно-серой равнине, ему привиделся сияющий человек, одетый в красно-белые доспехи. Он взывал к Каю на языке, которого астропат не знал, но который становился то отчётливее, то неразборчивее синхронно с усилением и затиханием призрачного ветерка. Чувствуя, что воин олицетворяет некую возможность спастись, Кай хотел броситься к нему бегом, но каждый раз, когда астропат поворачивался к нему лицом, тот отступал, как будто пока ещё не был готов к встрече.

Нейролокуторы снова и снова внедрялись в разум Кая. Иногда это был Шарфф, иногда – Хирико, но маслянисто-чёрная тварь и завывающие призраки "Арго" неизменно изгоняли их наружу. В те редкие моменты, когда рассудок Кая прояснялся, он изливал на покойную Аник Сарашину свою ненависть и своё восхищение. Спрятать послание в его воспоминаниях о том обречённом судне было блестящим ходом с её стороны. Она знала, что несмотря на все свои успехи, Кай ещё не был готов посмотреть в лицо ужасами, обрушившимся на корабль-призрак.

Он чувствовал растущее недовольство его тюремщиков и наслаждался им.

Они быстро отказались от прямых атак на его психику и сменили тактику, переключившись на более искусные и менее агрессивные подходы. Шарфф пытался действовать методом убеждения, Хирико – увлечь Кая соблазнами. Перед глазами астропата проходила череда грёз: наслаждения, могущество, тысячи удовлетворённых желаний, и всё это в бесчисленном количестве вариаций. Некоторые иллюзии маскировались под реальность, другие выдавались за игру воображения, но ни одна не помогла добраться до тайн, похороненных внутри чёрного ужаса "Арго".

– Мы не в состоянии извлечь эту информацию, – сообщила Хирико после особенно изнурительного сеанса. Лицо Кая лоснилось от пота. Его тело превратилось в мощи. Сейчас оно выглядело тощим собранием костей, истощённых мышц и ввалившейся плоти, обёрнутых в пергаментную кожу.

Над Каем навис исполин, его аугметические глаза зажужжали, меняя фокусировку. Широкие скулы и острый подбородок Сатурналии смотрели на астропата с презрением, которое сквозило в каждой чёрточке лица кустодия.

– Почему нет?

– Она спрятана в глубине воспоминания, которого он не станет касаться, – сообщил Шарфф.

– "Арго"?

– Именно, – подтвердила Хирико. – Сарашина, или то, что через неё действовало, знало, что делает. И это крайне прискорбно.

– Итак, если вы не способны её извлечь, то кто сможет? – требовательно спросил Сатурналия. Кай просто-таки чувствовал желание кустодия убить его, не мудрствуя лукаво, и тем закрыть вопрос.

– Ключ, отпирающий дверь к нужной вам информации, есть лишь у одного лица, – сказала Хирико.

– У кого?

Хирико положила руку на плечо астропата:

– У самого Кая.

Кай зашёлся смехом, но капа во рту превратила его в булькающее рыдание.

2

Топорность их методов – вот что злило его сильнее всего прочего. Они врубались в хрупкие эфирные структуры мыслительных процессов наобум и без надежды на успех, как хирургеоны, пытающиеся оперировать мозг при помощи пилы дровосека и зубила каменщика. Атхарва ощущал каждую ожесточённую атаку пси-зондов, их неуклюжие попытки выкорчевать разыскиваемую ими информацию и детские в своей наивности уговоры, которыми они надеялись выманить эти сведения в сознательную часть ума их пленника. Отголоски их варварских методов, похожие на пронзительный визг когтистой перчатки, скребущей по схольной доске, терзали Атхарву на всех уровнях его восприятия.

Его, как любого истинного мастера, раздражала работа дилетантов, и хотя он отнюдь не был уверен, что смог бы извлечь то, что, по всей очевидности, было запрятано глубоко в уме пленника, у него было бы больше шансов, чем у парочки мясников, которых привлекли к этой работе.

Он сидел по-турецки в центре своей одиночки и блуждал разумом по лабиринту проходов Кхангба Марву, с непринуждённой лёгкостью проверяя поставленные ему пределы. Атхарва забавлялся над своими тюремщиками, позволяя им считать, что он ограничен своей камерой, что он медленно сходит с ума от одиночества, как и его братья. С того дня, как за ними пришёл Ясу Нагасена, прошли месяцы, и за это время пленённые бойцы Крестового Воинства не видели ни единой души, не считая двух кустодиев и их компании в лице прискорбно не соответствующих своей задаче смертных солдат.

Атхарва уже прощупал разумы всех и каждого, кто только был в этой подземной тюрьме. Одних он едва коснулся, с другими был менее осторожен. Ум походил на искусный замок – требовалось надавить на штифты души с точно рассчитанным усилием, и тогда она выдавала свои секреты. Весь фокус состоял в том, чтобы обнаружить правильные точки приложения этого нажима, чтобы выяснить, от каких именно воспоминаний, желаний или посулов разум раскроется, как расцветающий бутон.

Для адепта Атенейского культа чтение сознательных мыслей было невеликим трудом. Гораздо бо́льший вызов состоял в обретении умения спускаться вниз по уровням сознания смертного, в том, чтобы нырнуть под суматоху поверхностных мыслей, миновать примитивные желания и побуждения, пройти тайные пороки и мелкие грешки, спрятанные в выгребных ямах мозга каждого индивидуума, и достичь самой сути личности. Именно здесь, в этой тёмной берлоге, где таилась беззащитная тварь человеческой сущности, а каждая мысль была видна, как на ладони,  можно было доискаться до истины.

Мало кто был способен добраться сюда незамеченным, но Атхарва отточил это умение за долгие годы работы одним из правдодознатчиков. С тех самых пор, как Алый Король спас их Легион от уничтожения, правдодознатчики были первыми людьми в его рядах, занимаясь выискиванием любых признаков скрытых изъянов в разумах спящих воинов, избавленных от ужасов Перерождения Плоти.

Атхарва знал своих тюремщиков из числа смертных лучше, чем они сами. Ему были открыты их страхи, их желания, их тайные грешки и их амбиции. Он знал о них всё, и его забавляло, как просто были устроены их рассудки. Как может живое существо, претендующее на обладание самосознанием, функционировать с такими зачаточными когнитивными способностями?

А вот кустодии...

Их разумы были прекрасными творениями, искусно сработанными на стыке пси-инженерии и генетических усовершенствований. Они походили на сложнейшие из машин, что только способно представить воображение, и напоминали стальные капканы, готовые защёлкнуться на неосторожном нарушителе. Подобно когитатору, который ограждён от взлома умелым инфоцитом, их разумы были всецело способны защититься от вторжения, и Атхарва лишь скользнул вдоль внешних рубежей их блистательных сознаний, даже не попытавшись достичь чего-то большего.

Но хотя Атхарва и был безмерно очарован кустодиями, его мысли всё время притягивал разум, который атаковали пси-зонды. На первый взгляд, эта личность ничем не выделялась среди сотен других заключённых этой тюрьмы, если не считать малую толику псионических способностей, да стеклянистые рубцы, оставшиеся от процедуры Прикрепления Души.

Атхарва осознавал себялюбие этого человека, его правомерную заносчивость, вскормленную годами, проведёнными с Легионом Жиллимана. Её можно было понять, но не она была его истинной сутью. Этот человек был лучше, чем сам о себе думал, но ему удастся содрать с себя эту шелуху лишь очень мучительной ценой. Этот процесс уже начался, но скорее всего, так и останется незавершённым до его смерти.

Этого человека звали Каем Зулэйном, и это о нём толковало Око, но его имя ничего не говорило Атхарве. Даже когда перед ним обнажилась вся память этого человека, ничто не указывало на то, какой интерес он мог для кого-либо представлять. И всё-таки внутри него было что-то скрыто – то, чего не мог увидеть даже Атхарва. Оно было закутано в чёрное покрывало кошмара из неукротимой ярости эфира и чувства вины, которое нельзя было снять без надлежащих инструментов.

Сила здесь бесполезна, этот ужас не перебороть никакой угрозой физической расправы, как не уломать его извне ни уговорами, ни обещаниями удовольствий. Эту пытку можно прекратить лишь изнутри. Но что за сокровища могут таиться внутри настолько тщательно охраняемой тюрьмы?

Атхарва терпеть не мог загадок, и этот секрет требовалось раскрыть. Его мозг учёного должен был разгадать эту тайну. Хоть Алый Король и сделал опрометчивый шаг, появившись на Терре, благодаря его визиту Атхарва понял, что надлежит делать. Кай Зулэйн был жизненно важен для будущего, хоть никто и не понимал, каким образом, но если кто и насладится выпавшей ему возможностью взломать разум этого человека, то это будет мистик из Легиона Тысячи Сынов.

Мимо стеклянной двери его камеры шла группа охранников, и Атхарва открыл глаза. Все они исхитрились не посмотреть в его сторону – все, кроме одного, и Атхарва засадил шип своего сознания в разум этого человека.

Его звали Натрадж, и Атхарва улыбнулся соответствию этого имени[66]. Натрадж был бойцом элитного десантного полка Уральских Властителей Бури, служившего Империуму с ранних лет Объединительных Войн бок о бок с геносептами[67] южных призывов. Его жена растила их пятерых сыновей в общине при гидро-ферме на склонах горы Аркад, а все е