/ Language: Русский / Genre:det_hard,

Гладиаторы Спартака

Георгий Миронов

Новый роман "Гладиаторы «Спартака» известного прозаика Георгия Миронова по жанру можно было бы отнести и к триллеру, и к психологическому детективу. События развиваются в нем так стремительно, что читатель не успевает следить и за атаками «Спартака» на футбольных полях Европы, и за жестоким поединком двух боссов «русской мафии» вокруг турнира «ЕвроТОТО». И все же это — роман, а не криминальный очерк или документальный рассказ. В то же время сочетание удачного описания реалий большого спорта и вымысла создает в романе замечательный эффект правдоподобия. «Спартак» пока еще не выиграл общеевропейского кубка. Но только пока!

Гладиаторы Спартака Вече 2004 5-94538-439-9

Георгий Миронов

Гладиаторы «Спартака»

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

"Гладиаторы «Спартака» — предлагаемый читателю новый роман известного прозаика Георгия Миронова — по жанру можно было бы отнести и к триллеру, и к психологическому детективу. События развиваются так стремительно, что читатель не успевает следить и за атаками «Спартака» на футбольных полях Европы, и за жестоким поединком двух боссов «русской мафии» за рубежом вокруг турнира «ЕвроТОТО».

И тут самое время предупредить читателя: предлагаемое ему произведение — роман, а не криминальный очерк или документальный рассказ о реальных событиях! Хотя чувствуется, что и главные отрицательные герои — Иса Назимов и Яков Борисович Понсе по кличке Барончик, и главные положительные герои романа — генерал Борис Михайлович Кардашов и полковник Егор Федорович Патрикеев из Генеральной прокуратуры России — вполне реальные люди. А учитывая, что автор — сам в прошлом спортсмен, мастер спорта, правда не по футболу, а по фехтованию, то есть хорошо разбирающийся в психологии профессионального спорта, да еще и много лет проработал в Генеральной прокуратуре, легко можно предположить, что и в основе криминальных событий романа также лежат реальные уголовные дела.

В результате в романе, написанном казалось бы на спортивную тему, каждый читатель найдет интересующий его сюжет. Одних увлечет поединок Назимова и Барончика вокруг спортивного тотализатора, организованного европейскими миллионерами. Другим будет интересно проследить за причудливой судьбой детей Назимова и барона де Понсе. Третьим будет особенно занимательно читать страницы, посвященные жизни и — увы, смерти — коллекционеров, ибо крупные коллекции всегда привлекают внимание криминальных структур. А четвертым, возможно, понравится сюжетная линия о связях коррумпированных властных структур с так называемой «русской мафией» за рубежом. И все-таки, мне кажется, "Гладиаторы «Спартака» — это прежде всего спортивный детектив.

Дополнительную динамику сюжету придают эпиграфы к главам из знаменитого романа Джованьоли «Спартак». Тем более что, в связи с предпринятой в романе атакой на футбольный клуб околоспортивной мафией, каждый матч российской команды, победно идущей к выигрышу кубка «ЕвроТОТО», это — поединок, чем-то напоминающий схватку гладиаторов на арене Колизея, только наоборот: выигравший схватку может реально погибнуть, ибо становится угрозой для криминальных авторитетов, поставивших в тотализаторе на другую команду. И тогда в ход идут подкуп судей и комиссаров матча, попытки воздействия на тренеров и игроков вплоть до физической расправы с теми, кто может повлиять на исход игры.

Конечно, этот роман — своего рода сказка, гипербола. В реальной футбольной жизни, слава Богу, до таких крайностей не доходит. Но ведь может и дойти, если «на кон» будут поставлены такие деньги, как в романе. Если к околоспортивной возне вокруг футбольных профессионалов будут подключаться криминальные круги и миллиардеры, отмывающие гигантские суммы.

Вместе с тем роман написан очень деликатно. Грязь вокруг спорта не пристает к тренерам и спортсменам, старающимся выиграть тот или иной матч, чтобы порадовать отечественных болельщиков. Кроме положительных героев из Генпрокуратуры, конечно же, главными действующими лицами являются тренер «Спартака» и его игроки, описанные с любовью и уважением. Возможно, опытный футбольный профессионал и найдет уязвимые места в описании спортивных ристалищ, действий игроков, как преподносит их автор, но чувствуется, что Георгий Миронов проанализировал не один десяток матчей с участием «Спартака», к тому же в роман искусно введены отрывки из интервью Романцева и игроков, психологически достоверно описаны болельщики команды.

Эти недостатки произведения легко прощаются автору, давнему поклоннику «Спартака», прежде всего за достоверность в целом, за описание достойного поведения игроков и тренера в нештатных ситуациях, которые постоянно предлагает жизнь.

Зато в международных связях «русской мафии», в тонкостях ювелирного дела (а это профессия одного из «злых гениев» нашей команды — криминального миллионера Барончика), в технологии «черного пиара» или технике установления устойчивых преступных связей между госчиновниками в России и мафией за рубежом Георгий Миронов — настоящий профессионал. Да, в романе много убийств. Но не ради крови, не для того, чтобы лишний раз пощекотать нервы читателя. Просто автор достоверно описывает реальный жестокий мир околоспортивной мафии. Ритм жизни реального криминала задает и жесткий ритм романа, который читается на одном дыхании.

Наверное, опытные болельщики вряд ли найдут для себя новую информацию о футболе, а вот об экспертизах, проводимых бригадой Генпрокуратуры в ходе расследования преступлений, о тонкостях ювелирного дела, об истории живописи, о технологии «работы» киллера и чистильщика читатель узнает немало нового, интересного и неожиданного.

Но это роман, а не пособие, и потому новая информация плавно привносится в сознание, держа читателя в напряжении прежде всего сюжетом и темой. Сочетание реальности и вымысла создает в романе замечательный эффект правдоподобия. Увы, на самом деле любимый миллионами «Спартак» пока еще не выиграл матч века — кубок «ЕвроТОТО». Но только пока!

Президент Клуба поклонников «Спартака», академик П. Зрелов

Автор благодарит за информационную

поддержку ЗАО Клуб «Спартак».

«Спартак, вождь гладиаторов, обладал всеми качествами, которые должен иметь современный спортсмен, футболист».

«А роман „Спартак“ я прочитал уже после того, как было придумано название нашему спортивному клубу».

(Из интервью Н.П. Старостина)

Москва, 2002 г.

ПРОЛОГ

"...Спартак, еще не раненный, с неповрежденным щитом и шлемом, как раз в этот момент пронзил мечом одного из окруживших его самнитов. При этом взмахе меча раздался гром аплодисментов, и возгласы тысячи зрителей:

— Смелее, Спартак! Браво, Спартак! Да здравствует Спартак!

— Защищайте мне спину, — крикнул Спартак двум фракийцам, сражавшимся рядом. Размахивая с быстротою молнии своим коротким мечом, он вынужден был одновременно отражать удары мечей всех самнитов, дружно нападавших на него. — Защищайте мне спину! Еще минута... И мы победим!.."

...Казалось, еще одно усилие, и московский «Спартак» в товарищеском матче с набиравшим силу в чемпионате Франции прославленным клубом «Сен-Жермен де Пари» вырвет победу.

Центральный защитник москвичей, вместо того чтобы дать аккуратный пас полузащитнику, рванулся с мячом от штрафной площадки своей команды к центру поля, словно увидев незримую брешь в обороне французов. Два его товарища — защитник и полузащитник, — поймав его рывок, бросились вперед, готовые прикрыть образовавшуюся брешь в обороне в случае потери им мяча и поддержать атаку, вдруг получившую столь стремительное продолжение.

Миллионы французов застыли у домашних телевизоров, у стоек баров, кафе, за столиками ресторанов, — голубые экраны в эти минуты горели по всей Франции.

К сожалению, миллионы болельщиков в России были лишены наслаждения видеть этот рывок. Молодой олигарх, которому принадлежали акции большинства телеканалов, болел за другую команду.

Тем временем атака русских развивалась мощно и неожиданно для французов, ожидавших прорыва по флангам. Вместо того чтобы дать пас товарищу по команде, занявшему выгодную позицию на правом фланге и известному своими резкими проходами к воротам противника, защитник «Спартака» вдруг метров с двадцати с ходу пробил по воротам, мимо французов, уже начавших стягиваться к возможным продолжениям атаки с правого и левого края.

На глазах изумленного, забитого под завязку стадиона «Сен-Жермен» мяч словно магнитом притянуло к правому верхнему углу ворот.

Он летел в девятку, и взять его было совершенно нереально.

Однако Анри Жирардон совершил почти невозможное: высоко выпрыгнув, он закрыл ладонями правый верхний угол.

Но мяч, искусно подрезанный защитником «Спартака», или, что скорее всего, чуть «подправленный» неожиданно пронесшимся над стадионом северным ветерком, вдруг в последнее мгновение изменил траекторию полета и вонзился в левую «девятку».

Вратарь был бессилен.

Стадион «Сен-Жермен» тягостно вздохнул тысячами надсаженных криком глоток.

У миллионов телевизионных приемников во всех городах Франции повисла мертвая тишина.

Кажется, прошла вечность, прежде чем Анри Жирардон сумел заставить себя взять в руки сочувственно поданный мальчишками запасной мяч, дал пас защитнику, тот медленно перебросил его полузащитнику, который и стал устанавливать мяч в центре поля.

Каждый из героев этой странной и драматичной истории провел тягостные для французов и радостные для русских минуты по-своему.

Один из боссов «русской мафии» в Европе Иса Назимов, в порядке исключения оставивший монитор огромного телевизора в своем офисе работавшим (хотя и с выключенным звуком), увидев летящий в ворота парижан мяч, чуть раскрыл удивленно рот, прервав свое раздраженное выступление на совещании невольной паузой. Он дождался, когда мяч, посланный правой ногой защитника «Спартака», вопреки всем законам физики, изменил траекторию полета и вонзился в левый верхний угол ворот, раздраженно нажал кнопку пульта, выключив телевизор, и продолжил свое выступление:

— Меня не интересует, как вы это сделаете, господа. Это — техника, или, если угодно, технология нашего ремесла. Хочу лишь обратить ваше внимание на тот очевидный факт, что, во-первых, деньги не пахнут, талибы нам хорошо платят, и заказ на приборы ночного видения должен быть выполнен в срок; второе: мне, как вы знаете, принадлежит блокировочный пакет акций четырех офшорных компаний, так что Механический комбинат в Нижнем Тагиле не имеет законных оснований помешать сделке с фирмой «Токомекс» на Мальте, если я принял решение подписать с этой фирмой контракт. И поспешите, прибыль от сделки слишком велика, чтобы поддаваться сантиментам.

— А если гендиректор комбината Федоров будет упираться?

— Вы меня спрашиваете, что делать? — поднял чуть вверх черную изогнутую бровь Иса.

— Я хотел бы понять, до каких пределов... — неуверенно протянул брыластый оплывший мужчина лет пятидесяти, вытирая взмокший лоб уже давно ставшим мокрым платком.

— Пределов у нас с вами нет, Орест Яковлевич.

Сказав это, Иса глотнул из толстого хрустального бокала холодной минеральной воды «Виши», взял тонкими, но сильными пальцами изящную золотую ручку с бриллиантиком у самого пера, там, где упирается указательный палец, и сделал в специальном блокноте для особо важных заметок с типографски выделенным на сафьяновой крышке словом «Sic!» пометку:

«Спартак». Срочно. Выяснить потенциал команды".

Дело в том, что Иса Назимов был одним из владельцев «ЕвроТОТО». Эта лотерея была закрытой от обычных смертных, ставки там принимались от миллиона долларов. И играли в нее только очень богатые люди. Если удача улыбалась тебе и «твоя» команда побеждала в матче на чемпионате Европы, в Еврокубке или Суперкубке с тем счетом, который ты предсказал, то ты выигрывал сразу несколько миллионов долларов. Если же твои предсказания не сбывались, то ты просто проигрывал «свой» миллион, с тем чтобы в следующем заходе начать все сначала.

Вот-вот должны были начаться игры очередного Суперкубка Европы, и случайностей в нем не должно было быть. Выигрывать должны были только те команды, которые «прогнозировал» Иса, и в конечном счете, в финале Суперкубка должна была победить команда, на которую он поставил, и с тем счетом, который он предсказал. Иначе какой смысл вкладывать большие деньги в дело? Удовольствие от непредсказуемости игры — это для баранов, тех придурков, которые заполняют стадионы. А он бизнесмен. Как говорится, ничего личного. Ему было все равно, выиграет команда русских или французов. В нем самом текла и чеченская, и казахская, и русская, и турецкая кровь. И никаких сантиментов. Свое прошлое, свои детские и юношеские воспоминания о жизни в Казахстане, Чечне, России, Турции он давно выжал из себя по капле. Его цель — успех. А успех — это деньги. Деньги в свою очередь снова ведут к успеху. И так до бесконечности.

Победа русских над классной французской командой накануне начала розыгрыша кубка могла внести коррективы в тщательно спланированный бизнес.

— "Спартак", «Спартак»... — он рассеянно потер седую щеточку усов. Усы были одного цвета с висками — серебристыми и жесткими. Жестким был в эту минуту и взгляд Исы. Сделав запись в блокноте и оглядев рассеянным взглядом собравшихся за длинным столом заседаний руководителей направлений, он нажал кнопку связи с секретарем и тяжело бросил в микрофон:

— После совещания пусть ко мне зайдет полковник.

Полковник Зверев занимался в империи Исы самыми сложными, как говорится, нештатными ситуациями.

Но оставим на минуту Ису с его раздумьями. Среди людей, пораженных в самое сердце фантастическим голом спартаковского защитника в ворота «Сен-Жермен де Пари», был и заместитель Генерального прокурора России Борис Михайлович Кардашов. Дело в том, что он был страстным болельщиком «Спартака» и конечно же желал ему командной победы. Но этот выигрышный гол был «проигрышным» для генерал-полковника юстиции. Пять минут назад в споре с начальником Отдела специальных операций Генпрокуратуры полковником Юрием Федоровичем Патрикеевым он предсказал победу «Спартака» со счетом 2:0. Матч уже заканчивался, и Кардашов наверняка выигрывал бутылку «Арарата», которая, как он точно знал, одиноко стояла в ожидании этого момента в тяжелом коричневом сейфе Юрия Федоровича. Патрикеев же, хохотнув в седую бородку, пять минут назад поспорил с ним, что «Спартак» забьет еще.

— Как минимум, будет еще один гол.

— И счет?

— 3:0.

— Этого не может быть! Они просто не успеют. Даже если судья накинул время — были остановки, — все равно, мяч только вводится в игру на половине «Спартака», защита у парижан мощная — не пропустят.

— А вот увидишь.

— Спорим?

— Спорим.

Успели ударить по рукам. А тут — гол...

— Ну что ж, Борис Михалыч, доставай свой «Мартель». А мой «Арарат» еще поскучает в одиночестве до следующего спартаковского матча.

Поиграв мощными плечами, Кардашов встал, широко улыбнулся и направился к сейфу. Он умел проигрывать и хорошо держал удар как в деле, так и в быту.

— Возьми в холодильнике пару лимончиков, они уже мыты, только нарежь. И воды минеральной.

— Ого, ты «Виши» пьешь? Красиво жить не запретишь. Взятка? — усмехнулся Патрикеев.

— Ты будешь смеяться, но взятка. Дал юридическую консультацию поклоннику дочери, который поступает на юрфак в МГУ. Он в какой-то фирме российско-французской работает после французской спецшколы, клерком мелким конечно. Но парнишка серьезный, хочет специализироваться на международном арбитраже. А я, как ты знаешь, последнее время как раз этот участок курирую. Вошел уже, понимаешь, в материал. Ну и дал несколько советов, как строить ответ на поставленный экзаменатором вопрос. Естественно, от предложенного гонорара в виде коньяка отказался, — этот сам привез из командировки в Андорру с симпозиума по таможенным проблемам. И взял чисто символическую плату — две бутылки «Виши». Между прочим, ничего особенного. Слава только.

— Не скажи, водичка приятная, — возразил Патрикеев, прихлебнув из тонкого стеклянного бокала глоток воды.

Кардашов налил в крохотные хрустальные рюмочки с золочеными ручками, как у стаканчиков, по глотку коньяка, задумался.

— Знаешь, сейчас в международном футболе такое творится! «Спартак» в этом сезоне разыгрался — пятый подряд международный товарищеский матч выигрывает.

— Ну и что? Нам с тобой только радоваться — мы ж спартаковские болельщики.

— Я и радуюсь... Но если «Спартак» так же энергично начнет взламывать оборону «ЕвроТОТО», как он это делал в последних матчах в Европе...

— Товарищеских...

— А... Аппетит приходит во время игры...

— Так чего ты боишься?

— У меня нет пока обобщенных данных, есть лишь скупые информационные «сливы». Но «ЕвроТОТО» — это очень и очень криминализированная структура. Знаешь, я, еще когда курировал следственное направление, обратил внимание на то, что большинство боссов так называемой «русской мафии» за рубежом являются членами Клуба «ЕвроТОТО». Там такие деньги в «банке» крутятся, что впору сравнивать с оружейным бизнесом, наркобизнесом и торговлей «живым товаром».

— А с моего любимого «участка» — с «алмазного рынка» там тоже есть люди?

— Да. Ты наверняка знаешь Барончика.

— Один из главных моих «клиентов». В разработке с 1992 года.

— По моим данным, он вице-президент Клуба «ЕвроТОТО».

— А кто президент?

— Некий Иса Назимов. Оружейный бизнес, наркоторговля, «живой товар».

— В «ТОТО» решения принимает он?

— Там каждый за себя, и все против одного. Пауки в банке.

— Есть на них серьезный компромат?

— Нет, конечно.

— Почему «конечно»?

— Потому что осторожные это волки. Все промежуточные звенья законспирированы, все «шестерки» убираются сразу после акции. Настоящие профи...

— Их бы столкнуть друг с другом...

— Думаешь, я об этом не мыслил? Так не дураки же...

— Так и мы с тобой тоже...

— Не «пскопские», а «вологодские»...

— Ладно... Давай подумаем над этой задачкой. В рамках своей компетенции.

— В последний раз Барончик меня обошел — увел из России большую партию сырых алмазов так, что следов ее в Европе и Южной Америке мне найти не удалось. Талантливый человек. Значит, тоже футболом увлекается... Интересно. Сколько у нас ним общего — футбол, алмазы, антиквариат...

Тем временем команды «Спартак» и «Сен-Жермен де Пари» выстроились в центре поля. Отзвучали гимны двух стран. Игроки обменялись рукопожатиями и значками. Обычный товарищеский матч.

Необычным его делало то, что он проходил накануне начала розыгрыша Суперкубка Европы, в котором, возможно, этим двум командам будет суждено встретиться вновь. И кто знает, не будет ли висеть разгромный счет 3:0 в пользу «Спартака» над будущей игрой как дамоклов меч над хорошо сбалансированной, техничной и быстрой командой «Сен-Жермен де Пари»...

Об этом и думал в эту минуту Яков Борисович Понсе, барон де Понсе, известный в криминальных кругах как Барончик.

Часть матча он смотрел в машине. Огромный сизый «кадиллак» провез его от ворот Дофина через авеню Фош, Елисейские поля и улицу Риволи — в Шатле. Все это время Барончик внимательно следил за событиями, драматично развивавшимися на стадионе «Сен-Жермен». Машина обогнула два ипподрома — Отей и Лоншан, где у Барончика тоже были свои финансовые интересы, ибо человек азартный азартен почти во всем. Забегая вперед, заметим, что единственной сферой, где он не был азартен, были взаимоотношения с противоположным полом. А забегая еще дальше вперед, предупредим, что нетрадиционные сексуальные отношения Барончика также не волновали. Как-то так сложилось, что, время от времени занимаясь сексом «для здоровья», он не придавал ему того значения, которое придают большинство мужчин. Он сублимировал, как бы сказали психиатры, в бизнес.

Он продолжал следить за матчем по большому плоскому телевизору, экран которого был не меньше, чем у телевизора в его кабинете, а тот был просто огромен. Барончик любил, чтобы все было самое лучшее. Он мог себе это позволить — дела развивались хорошо. Барончик равнодушно скользнул взглядом по вывескам знаменитых ресторанов «Арменонвиль», «Пре Кателан», «Павильон Дофин».

По помпезной и торжественной улице Фош лимузин мягко прошуршал до площади Звезды с Триумфальной аркой. Проспект Гранд Арме плавно перешел за площадью в проспект Елисейских полей и стремительно рванулся в сторону Нейи, Курбевуа и Сен-Жермена.

Увидев указатель «Сен-Жермен», Барончик вновь задумчиво взглянул на понурые головы членов французской команды, плетущихся со стадиона в раздевалку.

Барон да Понсе думал...

Когда же он вышел из состояния глубокой задумчивости, машина уже шуршала шинами по улице Риволи, а на экране (он машинально выключил звук сразу после того, как раздался финальный свисток судьи) появилась реклама ювелирного дома «Барон де Понсе».

На Рю де ла Пэ машина мягко притормозила у фешенебельного особняка, в котором размещался знаменитый аукцион изделий из благородных металлов, драгоценных камней и уникальных предметов антиквариата — «Отель де Мариньи».

Барончик легко выпорхнул из прохладного чрева лимузина. За мгновение до его выхода с переднего сиденья, рядом с шофером, выскочил его секретарь и распахнул над выходящим из салона машины хозяином огромный зонт. Одно движение пальца секретаря, и из крохотных отверстий в раскрывшемся зонте устремились на сухое и холеное лицо Барончика холодные струи воздуха. Это был зонт-кондиционер.

Так и не ощутив жарких, липких, потных объятий июньского солнца и прикосновений духоты центра Парижа, Барончик поднялся по крытым ковром ступеням отеля и вошел в его дохнувшее прохладой и дорогим дезодорантом нутро, благо швейцар приветливо и подобострастно распахнул перед ним дверь...

Мысли Барончика были уже там, на втором этаже «Мариньи», где в кубе кругового обзора, под надежной электронной защитой, окруженный вооруженными до зубов охранниками, сверкал и переливался под лучами многих искусственных «солнц» бриллиант «Тортуга» на 1037 карат!

Барончик, прочитав еще раз данные сокровища на специальной табличке у основания куба, хотя и знал их на память, еще раз мысленно произвел подсчет. По предложенной в последние годы минералогами, ювелирами и торговцами формуле выходило, что «Тортуга», который во времена существования в Санкт-Петербурге ювелирного магазина «Барон де Понсе» в 1896 году оценивался бы более чем в 90 миллионов долларов, сегодня стоил 47 миллионов. Но прадед Барончика вряд ли мог бы себе позволить отвалить за бриллиант девяносто «лимонов», а вот он, правнук, может отстегнуть с барского плеча 47 миллионов баксов!

Барончик тут же подсчитал в уме, что бриллиант весом в 207 граммов стоит столько же, сколько по нынешнему курсу — 60 тонн чистого золота.

Вопрос для придурков: что выгоднее приобретать и хранить в нашем стремительно меняющемся и потому крайне ненадежном мире?..

Он еще минуту-другую любовался «своим» бриллиантом.

Уж что-что, а разведка (как, впрочем, и контрразведка) у него была на высоте. Он знал, что конкурентов при покупке бриллианта у него не будет.

Но нужно было соблюсти все правила этого фешенебельного и престижного аукционного дома.

Не первый раз он здесь и не последний.

Один его охранник услужливо пододвинул обитое золотым бархатом кресло (похоже — времен самого кардинала Мариньи, подумал с усмешкой Барончик), второй прикрыл спину хозяина на всякий случай и профессионально оглядел зал аукциона. Посетители, не собиравшиеся участвовать в торгах, держались на почтительном расстоянии от будущего владельца бриллианта. Слухи по Парижу распространяются быстро. Все, кому это надо было знать, знали, что будет выставлен лот с бриллиантом «Тортуга». Все знали, что единственный человек, готовый расстаться в одночасье с целым состоянием, это некоронованный король «русской мафии» в Париже по кличке Барончик. Париж, в сущности, большая деревня. Все всё знали заранее и собрались, собственно, лишь поглазеть на «сделку века»: наркокартель из Колумбии «Лос Коррихос» официально продавал в лучшем парижском аукционном доме за 50 миллионов долларов бриллиант «Тортуга» главарю «русской мафии» Якову Борисовичу Понсе.

Однако устроители аукциона вынуждены были разочаровать зевак.

Сделки свыше десяти миллионов совершались традиционно по особому ритуалу.

Сам вице-президент аукционного дома Филипп дю Серсо с поклоном пригласил барона де Понсе спуститься в «королевский зал», где и должна быть по всем правилам оформлена эта «сделка века».

Сопровождаемый охраной и секретарями, Барончик спустился по узкой лестнице в подвал аукционного дома.

Когда Яков Борисович занял свое место в золоченом кресле а-ля Людовик ХIV, по сигналу аукциониста, сверху в тетраэдр из бронированных стекол плавно спустился куб кругового обзора из зала наверху, и собравшимся в Королевском зале вновь предстал во всей красе бриллиант «Тортуга».

На столе, покрытом красным бархатом, были зажжены пять свечей. Аукционист объявил:

— Господа! Прошу внимания: начинаем аукцион в «Отеле де Мариньи». Вашему вниманию предлагается...

Далее он перечислил уже знакомые читателю данные камня, после чего напомнил уже знакомое присутствующим правило Королевского зала:

— Длина шага — время горения свечи. Стартовая цена — 30 миллионов долларов. Одна свеча — пять миллионов долларов. Ваши предложения, господа.

Человек Барончика, сидевший в зале метрах в трех от босса, вальяжно предложил:

— Одна свеча.

Пока догорала крохотная свеча, гости пили коньяк, кофе, прохладительные напитки, тихо переговаривались. Едва была слышна спокойная музыка.

— Тридцать пять миллионов справа, господин с белой розой в петлице. Кто больше?

— Еще свеча, — предложил второй человек Барончика.

Ритуал повторился.

— Сорок миллионов слева от меня господин с красной розеткой. Кто больше?

— Еще одна свеча, — предложил уже сам Барончик.

Аукцион закончился его победой. Причем вместо запланированных 47 миллионов он затратил 45. Ну, если быть точным, — 46. Миллион пошел «Отелю де Мариньи». Теперь можно было подумать и о «Спартаке»...

ЧАСТЬ I

ОДНАЖДЫ В ПАРИЖЕ

ГЛАВА 1

ГАДАНИЕ НА КОФЕЙНОЙ ГУЩЕ

"Все огромное пространство, окружавшее чашу, в которой происходило ристалище, гудело от рукоплесканий и громких возгласов. Взоры зрителей, прикованные к сражающимся, ловили малейшее изменение в соотношении сил. Луций Сергий Катилина, вскочив, стоял рядом с Суллой; он едва дышал, не видел ничего, кроме этой кровавой бойни, и, не отрываясь, смотрел на меч Спартака, так как держал пари на фракийцев. Казалось, нить его собственной жизни была связана с этим мечом. Выиграет Спартак, и он заработает целое состояние. Проиграет... Нет, Катилина не станет нищим... Но он так не любил проигрывать вообще, и деньги в частности.

Луций Сергий Катилина до боли сжал пальцы руки. Казалось, еще мгновение, и из-под ногтей брызнет кровь. Спартак должен был выиграть во что бы то ни стало.

Катилина знаком подозвал одного из своих клиентов..."

Иса Назимов с трудом разжал пальцы. Приподнял голову над подушками.

В спальне было темно и тихо. Две его юные рабыни — белокурая, нежнокожая эстонка и страстная, ревнивая косовская албанка, ублажив хозяина, давно покинули огромную спальню магната. Спать он привык один. Безжалостное июньское солнце лишь намекало о своем присутствии за окном, в раскаленном уже несколько дней от жары Париже. За ночь город не успевал остыть. И утро было таким же жарким, как вчерашний вечер. Но в спальне Исы жара, плавившая асфальт в центре города, была неощутима. Беззвучно работали мощные кондиционеры и освежители воздуха. Под потолком слегка вибрировала привезенная из России каким-то подхалимом из Администрации Президента «люстра Чижевского». Тихо, прохладно, приятно.

Иса заботился о своем здоровье и поддерживал образ жизни, который позволил бы ему жить долго и в полную силу. Действительно, смешно умирать молодым, если у тебя миллиарды, огромная, жестко управляемая империя, власть и то великое множество удовольствий, которые дают Деньги и Власть.

Он откинул легкое полотняное покрывало, сладко потянулся всем своим большим, сильным, звериным телом. Оглядел длинные стройные ноги, покрытые густым черным волосом, плоский живот, мощную, с выпирающими мышцами грудь и остался доволен собой.

Собой, но не своими делами. Какая-то мысль преследовала его вот уже вторые сутки.

Точнее — две мысли.

Ситуация в алюминиевом бизнесе в России складывалась интересно. Мощная транснациональная группировка братьев Черных, кажется, была готова уступить плацдарм почти даром. Почему — это второй вопрос. Главное, что Иса мог, не вступая в затяжную и кровавую войну с европейско-израильской группировкой, получить весь алюминиевый бизнес в России под свое крыло.

«Потребуются большие вложения, — подумал он, отхлебывая из синего хрустального бокала травяной настой. — И наверняка придется многих убрать». Эта мысль также не вызвала на его лице никаких эмоций. «Ну и, наконец, взятки чиновникам, — тут он мысленно развел руками. — Без этого никак нельзя».

Иса легко поднялся с постели. Потянулся, пересек огромную спальню и открыл дверь в ванную комнату.

Помещение сияло красно-белым кафелем. Одного взгляда на это сочетание цветов было достаточно, чтобы вспомнить: «Спартак». Интересно, это действительно сегодня такая сильная, волевая команда? Или просто вчера у нее был удачный матч? Такой может быть один в сезон. А если команда незаметно вышла из лучших в России в лучшие в Европе? Тот, кто поймет этот рывок первым, может заработать большие деньги в «ЕвроТОТО».

...В списке, который для него подготовил секретарь, было пять гадалок, пифий, предсказательниц с надежной в деловых кругах страны репутацией. Он выбрал графиню Жорж Дюамель.

Не последнюю скрипку в принятии решения сыграло то, что графиня жила в Сен-Жермен де Пре. После позорного проигрыша «Сен-Жермен» «Спартаку» это словосочетание, должно быть, крепко сидело у него в подсознании.

Группа личной охраны выехала на место за полчаса до рандеву и прочесала все чердаки, крыши, кафе и кабаре на пути следования босса.

Впрочем, знаменитые сен-жерменские «Кафе де Флор», «Дё Маго», кафе в отеле де ла Луизиан, как и популярное у парижского света эпатажное ночное кафе «Роз руж», были в эти утренние часы пусты. Что же касается немногочисленных жителей доходных домов, то те, кто служил, уже уехали на службу, домохозяйки и прислуга отправились на рынок, а остальные спали и во сне не видели, что на тихих улочках Сен-Жермен де Пре появился такой мрачноватый торжественный эскорт.

Кабачок «Табу», популярный у иностранцев и открывавшийся довольно рано, просто закрыли в связи с визитом в этот район самого Исы Назимова. Не помогли и ссылки владельца на то, что здесь когда-то любили бывать Сартр и Симона де Бовуар.

Иса вышел из черного бронированного «мерседеса». Впереди шли четверо бойцов из «лички», настороженно озираясь на верхние окна вплотную примыкавших к спуску домов. Иса медленно шел по древней, узкой извилистой улице де ла Монтань Сент-Женевьев и остановился у старинного, трехэтажного жилого дома.

Графиня жила на втором, в бельэтаже.

Охранники заняли свои позиции на третьем и первом этажах.

Иса позвонил в дверь.

От «разведки» он получил описание графини. Это была высокая, стройная, несмотря на преклонный возраст, дама с безукоризненными манерами. Когда дверь отворилась, глаза Исы невольно были устремлены вперед, ожидая, что они встретятся с глазами графини. Однако перед ним была пустота.

На мгновение в груди родилось болезненное беспокойство.

— Квартиру должны были с утра проверить, — подумал он. — Здесь просто никого, кроме ее постоянных обитателей, не может быть.

Сдерживая непривычное для себя состояние паники, не дрогнув лицом, одними глазами Иса обшарил тесную прихожую.

И наконец понял, кто ему открыл дверь.

На уровне пупка перед ним светилось дежурной улыбкой широкое и круглое как блин лицо карлицы.

— Месье говорит по-французски? — прошелестела карлица, сделав замысловатый книксен на коротких и кривых ножках.

— Месье предпочитает русский, если угодно, — раздраженно проронил Иса.

— У нас говорят на всех европейских языках, — важно заметила карлица, приглашая гостя пройти в гостиную.

«Как же, — мысленно выругался Иса, — особенно ты, жаба. Тоже мне, полиглотка, метр с кепкой».

Впрочем, кепку такого размера еще не пошили даже в мастерских московской мэрии.

«Надо же иметь такую огромную голову при такой низкой заднице. Как будто здоровую бабу разрезали, а потом серединку вынули, и снова собрали», — подумал Иса. Шутка вернула ему уверенность в том, что он по-прежнему владеет ситуацией.

На контрасте с карлицей-прислугой, графиня поражала гармоничностью своего облика. Ей было никак не меньше 80. Но вполне еще гладкое лицо, обрамленное серебристыми локонами, уложенными в замысловатую прическу, ярко-синие глаза, смотревшие открыто, с некоей скрытой во взгляде лукавинкой, самую чуточку подкрашенные губы и нежный, изысканный макияж, в сочетании с легким, трудноуловимым ароматом дорогих духов, создавали образ хозяйки весьма привлекательный и вызывающий доверие посетителя. Что тут было от естества, а что от профессии, не смог бы разобраться и самый высоколобый профессор из расположенной неподалеку знаменитой «Эколь политекник».

Иса, родившийся в горном ауле Чечни, детство проведший в сухом, продуваемом всеми семью ветрами казахском кишлаке, юность — в детских колониях, а первые университеты — в колониях взрослых в России, сумел правильно использовать кровью и потом заработанные деньги. Он умел вести себя в обществе. Чуть наклонив голову, как учил его старый полковник генерального штаба русской армии Павел Васильевич Ведерников, доживший до 94 лет и недавно похороненный на русском кладбище в Сен-Женевьев дю Буа, он галантно поцеловал сухонькую ручку графини.

— Мне сообщили, голубчик, что у вас есть ко мне вопросы, — дипломатично, с лаской в голосе и во взгляде прошептала графиня.

— Есть, — почему-то так же шепотом ответил Иса.

— Прошу, — графиня указала сухоньким перстом на глубокое вольтеровское кресло, покрытое то ли новой, то ли хорошо отреставрированной серебристой парчой с вышитыми лилиями.

От кофе Иса поначалу твердо отказался. Но когда, погадав на старой кофейной гуще, на картах, на разбитых в серебряную чашу двух голубиных яйцах, на свечах и корундовых гроздьях, графиня однозначно пришла к выводу, что нужно брать столько акций алюминиевого комплекса в России, сколько удастся, он расслабился и дал согласие выпить чашку кофе со сливками и даже съесть свежий бриош.

— Марта берет их свежайшими внизу, в кабачке «Табу». Там, знаете ли, у знатных иностранцев стало модно пить по утрам кофе со сливками и бриошами, — пояснила графиня.

Марта, поставившая на круглый, красного дерева, покрытый тремя белоснежными кружевными салфеточками, столик, поднос с круассанами и бриошами, довольно, но скромно потупилась. Было видно, что она знает себе цену.

— Итак, у вас все, мой друг? — пытливо вглядываясь в сильное, хищное и непроницаемое лицо Исы, спросила графиня.

— Есть еще одна проблема, даже не проблема, — вопрос. Насколько я понял, ваши ответы, графиня, покоятся не на профессиональном знании предмета. Полагаю, вы мало что понимаете в глиноземе, акциях, офшорных зонах, авизо, металлургии и прочем. Но надежность совета по акциям алюминиевого комплекса вы гарантируете.

— Моими устами говорит судьба. Если угодно — Бог. Но мне кажется, вы — атеист.

— С Аллахом у меня сложные отношения.

— Пусть будет судьба. В судьбу-то вы верите?

— Разумеется. Я — человек Судьбы. Мне оставалось лишь чуть-чуть подгребать по течению, чтобы не прибило к берегу раньше времени.

Они помолчали, прихлебывая кофе, макая свежайший круассан в чашки и пытливо поглядывая друг на друга.

— В первом случае мой совет совпал с вашими предположениями?

— Да, — твердо ответил Иса.

— Так будет и со вторым вашим вопросом. Спрашивайте.

— Простите, графиня, вы что-нибудь понимаете в футболе?

— Ровным счетом ничего. Но мой муж Борис, он был тоже русским эмигрантом, но французом по происхождению, что несколько облегчило нашу натурализацию в Париже, в юности, играл. А потом, в тридцатые годы, был страстным болельщиком.

— Когда он умер?

— Его расстреляли в феврале сорок четвертого года немцы. Он был в «маки». В движении Сопротивления, если это что-то вам говорит.

— О, простите.

— Ничего, — рана кровоточит. Но это было так давно.

— А слово «Спартак» вам что-либо говорит?

— Был такой боец в Древнем Риме.

— Вот именно — боец... А сегодня так называется команда русских футболистов.

— Русских? Как интересно. Удивительно, насколько история идет по кругу. Даже моя нынешняя профессия постоянно возвращает меня в Россию.

— Только мысленно?

— Да. Я никогда не смогу забыть, как в двадцать первом году в Петрограде расстреляли практически всех моих родных. Но вернемся к Спартаку. Так называется русская футбольная команда, вы сказали? И что же?

— Мне крайне важно знать, насколько надежны предположения некоторых узких футбольных специалистов, утверждающих, что эта команда может стать фаворитом в борьбе за Суперкубок Европы.

— Это важно? Ну, алюминий, — это я понимаю. Но футбол? Просто мужское увлечение...

— Это увлечение тем, кто относится к нему профессионально, приносит огромные прибыли. Или — убытки. Все зависит от...

— От хорошей гадалки?

— Если бы так... Нет, это зависит от очень многих компонентов, графиня.

— От каких же, любопытно будет узнать?

— Ах, мадам, у каждой профессии свои тайны. Я же не прошу вас объяснить мне, почему легший вправо зародыш в разбитом голубином яйце означает для меня безусловный успех в борьбе с красноярским губернатором и местной криминальной группировкой за алюминиевый бизнес. Вы сказали, что будет так, а не иначе. Я вам поверил. Если прогноз будет точным, вы получите приличную премию. Кроме сегодняшнего гонорара, разумеется.

— А если я ошибусь?

— Не будем о плохом, давайте о хорошем. Если ваш совет по футбольному сюжету будет так же точен, как и по алюминиевому, гонорар будет столь велик, что надобность в использовании данной профессии для зарабатывания на кусок хлеба просто отпадет. Вы станете безусловно богаты.

— Да я и так не бедна, голубчик. Потому что я всегда даю надежные советы. И мне за них хорошо платят.

— Я всегда и везде плачу больше.

— Ах, мой друг, не в деньгах счастье. Или точнее — не только в них. Итак, — «Спартак»?

— "Спартак".

Графиня позвонила в крохотный серебряный колокольчик.

В гостиную на коротких толстых ногах, словно гимнастка, балансирующая на бревне, вкатилась Марта. В руках она держала низкую серебряную ваза в стиле эпохи Ренессанса. Карлица поставила ее на столик, чуть отодвинув в сторону чашку Исы и тарелку с круассанами. Тут же развернувшись и обдав чувствительные ноздри Исы терпким запахом смеси старушечьего сладкого пота и дорогого дезодоранта «для брюнеток зрелого возраста», она вышла из гостиной, чтобы через мгновение появиться снова, с трудом удерживая в каждой руке по живому голубю. Сунув одного из них в черную потную подмышку, она ухватила белого голубя одной рукой, а второй резко схватила со стола острый короткий нож и, стремительно взмахнув им так, что Иса непроизвольно отшатнулся, полоснула белого голубя по шее. Удерживая обеими руками трепыхающееся тельце птицы, карлица дала крови стечь в серебряную вазу.

Сунув переставшее дергаться тело голубя в висевшую на боку сумку из клеенки, она повторила процедуру с черным голубем, до того мгновения терпеливо сопевшему под мышкой карлицы и лишь закатывающему глаза в предчувствии скорой кончины.

Как ни странно, кровь белого и кровь черного голубя не хотели соединяться в единое кровавое целое и существовали в серебряной вазе каждая сама по себе так, что легко было проследить, где кровь одного, а где — другого.

Графиня осторожно взяла в сухонькие ладони серебряную вазу.

Марта выдернула из своего серебристого парика клок волос и круговым движением бросила его в воздух так, чтобы, планируя, локон опустился в серебряную чашу.

— Только судьба, — прошептала графиня.

Ее руки крепко стискивали серебряную чашу, не подставляя ту или иную ее часть так, чтобы волос упал в нужное место. В комнате с закрытыми ставнями не было ни дуновения. Марта стояла в стороне. Графиня, казалось, вообще не дышала. Затаил дыхание и Иса.

Короткий серебристый локон из парика карлицы сделал несколько кругов над чашей и опустился на ту часть, где багряно переливалась кровь белого голубя.

Графиня тихо кашлянула, и Назимов наконец выдохнул заполнивший легкие воздух. Карлица скрипнула клеенчатой сумкой. Неожиданно на стене часы громко пробили три удара. Иса невольно взглянул на свои «Картье». На них было десять часов утра. Он вопросительно посмотрел на графиню. Она приложила сухонький пальчик к губам. Было слышно, как сопит Марта. Дыхания же графини и Назимова не услышали бы и профессиональные «слухачи» с подводной лодки.

В старинных настенных часах что-то проскрежетало, они словно набрали воздуха, чтобы откашляться, и пробили вновь.

На этот раз — дважды.

Иса опустил глаза на серебряную чашу. В ней все так же автономно сосуществовали кровь белого и черного голубя.

Графиня не сделала ни малейшего движения. Но после двух ударов старинных часов в серебряной чаше началось какое-то движение, — вначале закружилась кровь белого голубя, потом — черного, потом они соединились в одно целое, утянув кругами пучок парика Марты на дно чаши.

Графиня устало вздохнула, жадно отпила остатки кофе из своей чашки. Иса невольно повторил ее движение. Вкуса кофе он от волнения не почувствовал.

— Вы все поняли? — тихо спросила графиня.

— Кажется да.

— Я не знаю, что это будет за матч, но это будет решающий матч. И выиграет в нем ваш «Спартак».

— Белый голубь?

— Белое на красном... Красное на белом... — загадочно прошелестела старая дама.

— А часы?

— Вы и сами догадались. Цифры говорят о многом...

— Счет в этом матче будет 3:2 в пользу «Спартака»?

— Это вы сами сказали.

— Решающий матч, — задумчиво процедил Иса... Это может быть только Суперкубок Европы, — не выиграв все остальные матчи, не пройдешь в финал. А в финале выиграет «Спартак». Со счетом 3:2. Если это знать за год до финала наверняка, то... То ваш гонорар, мадам, будет значительно выше, чем вы могли бы мечтать.

— Наивный юноша, — улыбнулась гадалка. — Я никогда не мечтаю о деньгах.

— О чем же вы мечтаете? — машинально, без интереса спросил Назимов.

— О встрече с моим дорогим Борисом, — так же машинально, слушая какую то музыку в себе, таинственно ответила графиня. — Знаете, мой друг, я всегда училась у него невозмутимости. Его невозможно было согнуть. Только сломать. И они его сломали, за неделю до расстрела он переслал мне стихотворение, в котором описал свою гибель.

Невозмутимый, как всегда,

С отвагой никому не нужной,

Так послужу мишенью я

Для дюжины немецких ружей.

Графиня приложила платочек к глазам, тяжело вздохнула.

— Он тоже умел предсказывать будущее. Но он мог предсказать будущее на час, день, неделю. Я же — только далекое будущее. Ваш «Спартак» победит в будущем году. Точнее — через год. В июне. И будет такая же жаркая погода. И матч состоится в Париже. Не знаю, почему в Париже. И не знаю, кто будет его соперником. Но точно знаю, что красно-белая команда победит. И счет будет 3:2.

Она закрыла глаза и словно медитировала. Назимов спокойно обвел цепкими глазами стены комнаты. На одной стене висели уже знакомые ему старинные часы с головой Минервы на фронтоне, часы, умевшие предсказывать счет в матчах. Одни эти часы, если они не врут, уже принесут ему, Исе, миллионы долларов.

На другой стене висела старинная картина, изображавшая пастуха и пастушку. Назимов не был знатоком живописи. Но если бы на его месте в эту минуту был Барончик, он без труда признал бы кисть великого Фрагонара. Впрочем, если бы в эту минуту в гостиной графини оказался Барончик, у него были бы другие темы для размышлений.

Потому что Барончик уже вложил три миллиона долларов в «ЕвроТОТО», поставив на победу «Барселоны» со счетом 3:2 над неизвестным ему пока соперником. В «Барсу» им уже вложено было столько, что отступать он был не намерен. Победить должна «Барселона». И точка.

Так что выдвижение на первые позиции европейского футбола московского «Спартака» никак не входило в стратегические планы Барончика.

Тем временем, словно сменив режим и вспомнив о своих прямых обязанностях, старинные часы на стене пробили один раз. Коротко. Иса взглянул на свои часы. Прошло всего полчаса с начала сеанса. На его «Картье» было 10:30.

— Мне пора, графиня. Как говорится, приятно было познакомиться.

— Хм. И мне было любопытно, — иронично хмыкнула хозяйка. — Надо же... «Спартак»... Даже не знала, что есть команда с таким названием.

— Так вы говорите, что ближайшее будущее предсказывать не умеете? — думая о своем, не акцентируя вопрос, словно бы прощаясь, мимоходом, спросил Назимов.

— Это, как говорится, другая специальность, — рассмеялась графиня.

Смех у нее был мелодичный, молодой. Должно быть, так она смеялась, когда за нею ухаживал в 30-е годы ее будущий муж.

«Это хорошо. Это очень хорошо», — подумал Иса. Вслух же он сказал другое:

— Жаль. А то я бы спросил у вас, что я буду есть на обед сегодня, — рассмеялся он.

— Если останетесь обедать, попробуете жаркое по-бургундски, которое мастерски готовит Марта.

Назимов на минуту представил себе еду, которую, стоя на подставке перед плитой, готовит дурно пахнущая Марта, и его чуть не стошнило.

— Счел бы за честь, графиня. Но дела. Боюсь, меня ждет самый обычный обед в офисе. Совершенно, знаете ли, нет времени.

Он изящно положил на стол конверт с гонораром и, слегка поклонившись хозяйке и не заметив корявого книксена Марты, вышел из квартиры.

Увы, нет в жизни полной гармонии. И хорошо, что гениально предсказавшая события будущего года графиня не могла предугадать то, что произойдет сегодня вечером.

А он мог. Потому что сегодня вечером графиня умрет...

ГЛАВА 2

НАЕДИНЕ С СУДЬБОЙ

"Третий самнит, пораженный Спартаком в сонную артерию, последовал за своими товарищами, лежавшими на арене. В это же мгновение и фракиец, — последняя и единственная надежда и поддержка Спартака, — пронзенный тремя мечами, упал мертвым, даже не вскрикнув.

По цирку пронесся гул огромной толпы, похожий на рев зверя, затем наступила такая тишина, что можно было ясно расслышать тяжелое, прерывистое дыхание гладиаторов. Нервное напряжение зрителей было так велико, что вряд ли оно могло быть сильнее, если бы даже от исхода этой схватки зависела судьба Рима..."

Барончик медленно опустил на теплую поверхность столешницы руку с сильной лупой. Удовлетворенно вздохнул. В сапфирах он разбирался вполне прилично. В его огромном ювелирном бизнесе, охватывающем практически весь мир, вращались, принося ему гигантские барыши, сапфиры из Австралии, Бирмы, Таиланда, Китая. Синие и зеленовато-черные австралийские ценились невысоко. Из Шри-Ланки — голубые, с фиолетовым оттенком — гораздо выше. Особенно дорогими были камни, имевшие желтые и оранжевые оттенки, получившие торговое название «подпаранджа». Впрочем, самые дорогие шриланкийские сапфиры — это голубые, звездчатые, с чудным оптическим эффектом.

Но настоящим чудом — естественно, после огранки на фабриках барона де Понсе в Амстердаме, — считались кашмирские сапфиры из Индии. Их месторождение было расположено на высокогорье, в Гималаях, и эксплуатировалось с переменным успехом с 1880 года.

Сколько денег он угрохал, — на взятки местным чиновникам, на убийство держателей акций, живших в разных странах мира, на высокогорные экспедиции, направленные на поиск новых месторождений, на доставку туда новейшего горного оборудования. Да, рабочие там были дешевы. Но на технике и технологии он, барон де Понсе, никогда не экономил.

И вот результат.

Он держал в руках полученный из Амстердама большой волшебно-синий камень и не мог на него налюбоваться. Интенсивно васильковый цвет с — как говорят ювелиры — шелковистым оттенком.

После огранки камень тянул на 260,37 карата. В платиновой оправе в окружении более мелких сапфиров и бриллиантов он станет центром броши.

Учитывая те барыши, которые сулила разработка архангельского месторождения алмазов, если удастся получить поддержку и Администрации Президента России, и самого Президента, стоимость броши терялась в ворохе больших цифр.

Барончик уже знал, кому он подарит брошь с этим сапфиром.

Удовлетворенно откинувшись на спинку кресла, он почти автоматически включил пульт управления огромным, в полстены телемонитором.

И невольно вздрогнул.

Прямо на него, из глубины футбольного поля, с полуоткрытым от напряжения ртом бежал молодой красивый парень с короткой стрижкой.

Камера телеоператора скользнула вниз, и стало ясно, что к ногам парня в красно-белой форме словно прилип футбольный мяч. Это было как наваждение: парень несся на большой скорости, а мяч при этом устремлялся вперед с такой же скоростью, словно был связан с ногой футболиста невидимым магнитом.

Казалось, он так, с мячом, и ворвется в штрафную площадку противника. Огромный стадион замер. Барончик почувствовал, как это напряжение тысяч болельщиков передалось и ему.

И паренек с короткой стрижкой пробил. Но не по воротам. Длинным пасом он бросил в прорыв на левом фланге либеро. Вратарь невольно рванулся влево, закрывая ворота от возможного прострельного удара.

Но оставленный без внимания парень, с румяным лицом и короткой стрижкой, рванулся справа на передачу, которую ждал. Либеро с левого фланга вернул ему мяч, буквально положив его на бутсу. И нападающий красно-белых пробил точно. Безукоризненно точно. В оставленный без попечения вратаря верхний угол ворот.

Московский «Спартак» выигрывал у римского клуба второго дивизиона товарищеский матч со счетом 3:2.

До конца игры оставалось две минуты. И, судя по настрою красно-белых, уступать этот, пусть и «товарищеский» матч римлянам они не собирались.

Барончик нервно дернул головой слева-вверх, вправо. Задумался.

В конце концов, это всего лишь товарищеские матчи. Но в мире футбола, как ни странно, так мало случайностей. В мире большого футбола. Где играют не только футболисты. Где играют очень богатые люди.

Не доверяя телефону и секретарю, он подошел к сейфу, открыл его после нескольких непростых манипуляций, вынул новейшее детище парижской фирмы «Романталь» — миникомпьютер прямой спутниковой связи с абонентом, абсолютно защищенный от подключения хакеров и снятия информации с дисплея, — так, во всяком случае, утверждали владельцы фирмы. За те деньги, что заплатил Барончик, — вполне возможная вещь.

Пройдя тернистый путь нескольких кодов, барон де Понсе нашел нужный сайт, вышел на связь с абонентом и передал приказ, набрав его вначале на экране своего дисплея на русском, а потом, подключив декодер, зашифровав его шифром, известным лишь ему и абоненту.

«Полю. Срочно проследить все футбольные контакты Назимова. Выявить все „странности“. Полная инициатива. Кодовое слово „Спартак“. Доложить».

ГЛАВА 3

ТАЙНУ СМЕРТИ СПРОСИ У САЙТА

Графиня Жорж Дюамель носила эту старинную фамилию благодаря своему второму, тоже покойному мужу. О первом, расстрелянном в Париже фашистами, остались лишь воспоминания и письма.

После ухода клиента Марта побрызгала дамским дезодорантом в гостиной и прихожей, чтобы выветрить чужой, терпкий, звериный мужской дух. После смерти фабриканта мебели Жоржа Дюамеля, второго мужа графини, мужской «дух» воспринимался здесь как что-то инородное.

Графиня прошла в свой будуар. Тяжело, в два приема, опустилась в глубокое, обитое серебристой парчой кресло, протянула руку направо и, почти не глядя, нащупала шкатулку с письмами Бориса. Может быть, она идеализировала его. Может быть, просто тогда была моложе. Но не проходило дня, чтобы старая графиня не доставала из красной сафьяновой коробки хотя бы одно письмо Бориса и не перечитывала до сих пор волнующие ее строки.

Она всмотрелась в поблекшие страницы письма, которое держала в сухонькой руке.

«Странно, — в очередной раз подумала она. — Мы с ним всегда были на „вы“. Даже после свадьбы, даже перед его смертью».

"Простите, что я обманул вас, когда спустился, чтобы еще раз поцеловать вас, я знал уже, что это будет сегодня. Что наше свидание — последнее перед моей казнью. Сказать правду, я горжусь своей ложью. Вы могли убедиться, что я не дрожал, а улыбался, как всегда. Да, я с улыбкой встречаю смерть, как некое новое приключение, с известным сожалением, но без раскаяния и страха. Я так уже утвердился на этом пути смерти, что возвращение к жизни мне представляется очень трудным, пожалуй, даже невозможным.

Моя дорогая, думайте обо мне как о живом, а не как о мертвом. Я не боюсь за вас. Наступит день, когда вы более не будете нуждаться во мне: ни в моих письмах, ни в воспоминаниях обо мне. В этот день вы соединитесь со мной в вечности, в подлинной любви.

Моя дорогая, я уношу с собой воспоминания о вашей улыбке. Постарайтесь улыбаться, когда вы получите это письмо, как улыбаюсь я в то время, как пишу его.

Я покидаю вас, чтобы встретить вас снова в вечности. Я благословляю жизнь за дары, которыми она меня осыпала...

За мной идут. Я слышу шаги бошей в тюремном коридоре.

По правде говоря, в моем мужестве нет заслуги. Потому что после меня останетесь жить вы. Потом вам придется какое-то время жить без меня. Простите, если это будут трудные для вас годы. Но я жду вас. Мы воссоединимся и снова будем счастливы. Я люблю вас. Прощайте.

22 февраля. Парижская тюрьма Фрон. 1942 год".

Она выронила письмо. По щеке скользнула слеза и затерялась в глубоких морщинах. Графиня прикрыла тяжелыми веками глаза. На устах ее появилась улыбка.

...За час до этого момента улыбка блуждала на губах молодого человека среднего роста, спортивного телосложения, с невыразительным лицом, пившего «кофе-эспрессо», сидя за одним из традиционно выставляемых четырех столиков на тротуаре возле кафе «Дё Маго». Места было достаточно, чтобы поставить вдвое больше. Но владелец кафе считал свое заведение элитарным и потому не стремился к расширению круга постоянных посетителей.

Этот парень, пивший уже третью чашку «эспрессо» с одним рогаликом и слишком много куривший для современного человека, владельцу «Дё Маго» Жюлю Лепелетье сразу не понравился. Однако каких-либо оснований попросить посетителя покинуть столик у Жюля не было.

Наконец в кармане посетителя мяукнул мобильный телефон. Он быстро выхватил его и приставил к уху. Разговор был короткий.

Парень небрежно бросил на столик синюю с золотой полоской бумажку в 50 франков, легко поднялся из-за столика и, не оборачиваясь, направился вниз по улице Де ла Монтань Сент-Женевьев.

У старого трехэтажного жилого дома он остановился. Оглянулся. Улица была пуста. И только на самом верху улочки у столика кафе «Дё Маго» стоял подбоченясь Жюль Лепелетье и смотрел в его сторону.

Парень с невыразительным лицом помахал ему рукой, развернулся и спустился еще метров на десять вниз по ступеням улицы.

Когда он обернулся во второй раз, у столика кафе «Дё Маго» уже никого не было. И вообще улочка в эту минуту была абсолютно пуста. Он внимательно оглядел окна нескольких жилых домов, выходивших на Де ла Монтань Сент-Женевьев. Жалюзи надежно закрывали внутренности квартир от июньской духоты и пыли. Никого.

Он вернулся чуть выше, остановился перед трехэтажным жилым домом постройки конца ХVIII века, еще раз огляделся, отмычкой открыл парадную дверь, стараясь не побеспокоить консьержку. Поднялся на второй — элитный — бельэтаж, и на мгновение остановился перед нужной дверью, чутко прислушиваясь к тому, что происходит за ней.

За дверью было тихо. Из квартиры напротив слышалось неразборчивое бормотание французского спортивного комментатора. Шел матч между «Барселоной» и «Реалом». Побеждала «Барселона». Комментатор так радовался этому обстоятельству, словно побеждали французы, а не выигрывали одни испанцы у других. Парень не был большим знатоком истории и географии и не знал, что испанцы и баски — это две большие разницы.

Он был специалистом по другой части. Он был киллером.

Поковыряв в замке сложной отмычкой и с удивлением убедившись, что у него ничего не получается, он, вновь затаив дыхание, прислушался.

Товарищеский матч накануне Суперкубка Европы между мадридским «Реалом» и «Барселоной» из Каталонии закончился победой басков со счетом 3:2.

Воспользовавшись шумом барселонского стадиона, разносимым телевизионными приемниками парижских футбольных болельщиков, парень приставил к замочной скважине небольшую металлическую коробочку, тут же издавшую тонкий писк. Писк, впрочем, этот никто не услышал, поскольку рев болельщиков «Барсы» в далекой Каталонии перекрыл все другие бытовые звуки в большей части Европы.

По результатам товарищеских матчей опытные болельщики, участники футбольных тотализаторов, составляли свои, оберегаемые от посторонних глаз и ушей, прогнозы развития событий в Суперкубке Европы.

Точно предсказав победителя финала, а тем более счет, можно было выиграть целое состояние.

Выигрыш зависел от того, в какой «Тото» вы играете: были «Тото» для бедняков, для среднего класса, для богачей и для магнатов.

Ставки там очень отличались друг от друга.

И парень об этом слышал. Но он не был футбольным болельщиком. Его профессия поглощала все силы и время, не оставляя места для хобби. Впрочем, его профессия для него давно стала хобби, приносящим хорошие деньги.

Задача, поставленная перед ним по телефону голосом незнакомого ему человека, измененным к тому же декодером, была проста: убрать жильцов этой квартиры. Бесшумно. И без следов. Это он делать умел. Пистолет с глушителем не производил ровно никакого шума. Что же касается следов, то и тут многолетний опыт позволит не оставлять зацепок полиции.

Писк в приборчике сошел на нет. Разблокировав электронную охрану, приборчик выполнил свою функцию и исчез во внутреннем кармане куртки паренька с незаметным лицом. Конечно, куртка в такую жару, даже светлая, полотняная, — помеха, зато глубокие карманы — большое удобство. Во втором ее внутреннем кармане находилась «беретта» с глушителем, которую парень и вынул, войдя в пахнущую пачулями и старушечьими румянами прихожую.

В коридорчике было так же тихо и пусто, как и в квадратной прихожей. Вдоль стен шли от пола до потолка книжные стеллажи. Он заглянул налево, судя по буфету и большому круглому столу, — в столовую. Со стен на него смотрели усталые и печальные лица людей прошлого века. Парень не был специалистом в этой области, но жизненный опыт подсказывал ему, что картины и портреты в столовой — дорогие. Так же осторожно он заглянул в комнату справа, дверь в которую была приоткрыта. Это была гостиная. Ее стены также были увешаны картинами, — правда, портретов здесь не было, — пейзажи и натюрморты. И опять парень подумал, что картины-то денег стоят. В другой ситуации, кабы не был на задании, мог бы взять. Но при выполнении задания своего основного работодателя, платившего всегда исправно и обещанные суммы, он никогда не шалил. Это было оговорено устным, но очень жестким контрактом, когда незнакомый голос, явно измененный декодером, давал ему первое задание — убрать какого-то русского предпринимателя, приехавшего на кинофестиваль в Каннах.

Прислушавшись и не уловив в квартире ни единого шороха (по наводке, хозяйка должна была быть дома), парень снял пистолет с предохранителя и медленно повернул круглую латунную ручку третьей двери. Бесшумно открывшись, дверь с тихим щелчком приникла к магнитному ограничителю. В глубине комнаты, служившей хозяйке спальней и дамским будуаром, в глубоком кресле, обитом серебристой парчой, прикрыв глаза и чему-то своему улыбаясь, дремала старуха.

Если бы парень был эстетом, или большим женоведом, он бы сказал: «Со следами былой красоты...»

Но парень эстетом не был, и тихая бытовая картинка его нисколько не растрогала.

Он медленно приблизился к старухе, поднес плотную колбаску глушителя к ее виску и уже собрался спустить курок, как старуха вдруг раскрыла глаза и, как ему показалось, приветливо и пристально посмотрела ему прямо в лицо.

Однако, должно быть, мысленно она была все еще в своих воспоминаниях, потому что, глядя в лицо своему убийце, тихо прошелестела:

— Вы за мной? Я готова.

И вновь закрыла глаза.

Парень несколько удивился произнесенной фразе, но, поскольку он был крепким профессионалом, не стал отвлекаться на бессмысленные соображения по поводу странного поведения хозяйки квартиры, а просто, не откладывая, нажал курок.

Конечно, такая форма устранения клиентов малоэстетична. Но, как уже отмечалось, парень не был эстетом. И разворошенное выстрелом старушечье лицо, и капли крови, забрызгавшие серебристую парчовую поверхность вольтеровского кресла, — все это его мало волновало. Куда больше беспокоила мысль, не попали ли брызги крови на его светлую куртку. Но он был мастером своего дела и стрелял так, чтобы на нем следов не оставалось. У каждой профессии, как говорится, свои маленькие хитрости.

Контрольный выстрел ему никогда не был нужен. У него всегда первый и был контрольным.

Внимательно глядя под ноги, чтобы не зацепиться за какой-нибудь старинный комод или не споткнуться о причудливый пуфик, он вышел из будуара графини, тихо прикрыв за собой дверь.

Оставалась четвертая комната, — судя по наводке, там могла быть прислуга графини. Даже не могла, а должна быть. Поэтому его дальнейшие действия были еще более осторожны: медленно, сантиметр за сантиметром он приоткрыл дверь комнаты прислуги. При этом его немного насторожил странный писк, треск и далекая электронная музыка. Но когда он открыл дверь пошире, все стало ясно.

Комната была пуста. Слева у стены — низкая широкая тахта с низкой, непривычно низкой тумбой. На тумбе букетик незабудок в крохотной хрустальной вазочке, белая чашка из толстого фарфора с водой, какие-то маникюрные принадлежности.

В центре комнаты, у большого окна — длинный фирменный стол под компьютер с витиеватым, известным на всю Европу логотипом «Константин».

Знакомым по рекламным журналам и буклетам, бесплатно рассылаемым клиентам по всему континенту, было и кресло. Он знал такие кресла, принимавшие форму тела владельца и легко перемещающиеся вдоль стола, позволяя подолгу работать, не уставая, а при необходимости — превращавшиеся в кресло-качалку с перемещающимся вдоль спины под музыку леса валиком, массирующим позвоночник. На нем тоже была золотая корона и длинная надпись на спинке — «Константин».

Кресло мягко покачивалось, словно его хозяйка вышла буквально минуту назад. Парень напряженно прислушался.

В квартире стояла мертвая тишина.

Он нервно взглянул на монитор.

На нем радовал глаз красками карточный пасьянс.

— Старушечьи радости, — хмыкнул парень.

Впрочем, ему было все равно, кто работал на компьютере, — старая графиня или ее прислуга. Задание было достаточно точным: ликвидировать людей, стереть информацию.

Понимай как хочешь. Но в начале XXI века профессиональный киллер понимает такое задание однозначно.

Парень сел в кресло и, пробежавшись пальцами по клавиатуре, поиграв «мышью», забредя в потаенные уголки компьютерной памяти, стер все файлы с ключевым словом «Спартак».

Когда он выходил из комнаты, на экране дисплея по-прежнему радовал глаз карточный пасьянс. На картах были изображены красивые обнаженные женщины. Как понял киллер, убравший за последние три месяца уже двух крупных коллекционеров по заданию все того же таинственного заказчика, — это были репродукции с картин больших художников.

«Как живые», — удовлетворенно заметил про себя киллер, любуясь прекрасной полной белокожей женщиной на «даме-треф», ласкаемой неугомонным сатиром.

Впрочем, его ждала куда более прозаичная картина: надо было найти и бесшумно убрать прислугу.

Он уже отметил про себя некоторые странности, с которыми столкнулся в этой квартире, — и старая графиня, словно бы ждавшая его и даже обрадовавшаяся ему, и эта комната прислуги — с компьютером и низкой мебелью, и эта напряженная тишина.

Он вышел в столовую. Огляделся. С улицы не доносилось ни звука, — предусмотрительная старая графиня поставила на окна стеклопакеты. В квартире царила мертвая тишина. Лишь из-за белой двери, ведущей из столовой неизвестно куда (он знал, что в квартире четыре комнаты, а наводчики еще ни разу его в обрисовке планов квартир клиентов не подвели), был слышен какой-то шорох, словно там некто разворачивал бумагу огромного пакета, чтобы вытащить подарок и порадовать именинника.

В сложившейся ситуации подарок мог предназначаться лишь ему.

Киллер медленно приоткрыл створки двери.

Перед ним была так называемая темная комната — неглубокая, но достаточно вместительная кладовая. Прямо перед ним, слева и справа от него шли стеллажи, битком набитые банками с консервами, банками с вареньем, пакетами муки, вермишели, круп. С потолка свисали пряно и душисто пахнущие связки каких-то трав.

Глушитель «беретты» медленно двигался по кладовой слева направо.

Когда же глаза киллера и, соответственно, ствол пистолета опустились чуть ниже, парень понял, что оставшиеся у него минуты жизни провел не так, как следовало бы.

Ему бы догадаться по мебели комнаты для прислуги, что прислуга эта — либо карлица, либо лилипутка.

А поняв это, сразу бы направить «беретту» вниз.

Но, увы, нужное время было безвозвратно упущено.

Словно завороженный, он, как в фильме с ускоренной съемкой и замедленным воспроизведением, видел: вот толстомордая карлица двумя руками растянула ручки огромных ножниц, предназначенных для разделки птицы; вот она, отведя назад толстые локти, резко направила свои короткие ручонки вперед, вонзив острые концы ножниц ему одновременно в печень и селезенку...

Боль была неимоверной и бесконечной.

Он еще нашел в себе силы, чтобы, направив черный толстый глушитель в плоское как блин, потное, с выпученными от ужаса и напряжения глазами лицо карлицы, нажать на курок и выпустить в нее столько пуль, сколько времени сумела удержать под пальцем курок его правая рука.

Но карлица, уже умирая, каким-то сверхчеловеческим усилием сумела свести ручки ножниц вместе, разрезав его поджелудочную железу, желудок, и, продолжая давить на огромные пластмассовые ручки, достала острыми концами страшного оружия и его сердце.

Умерли они почти одновременно.

Он тяжело и медленно осел, привалившись спиной к стеллажу с банками консервированной спаржи. Она упала размозженной головой ему на колени, запачкав кровью некогда белоснежную куртку. Впрочем, он и сам был виноват — тут и его крови было достаточно. Но какое это теперь имело значение? Наследников у него не было.

Внутри компьютера за стеной вдруг что-то екнуло и, если бы кто-нибудь в это время заглянул в комнату прислуги, он с удивлением увидел бы, что из принтера выскочила бумажка, лист с каким-то коротким текстом. Тем временем дверцы шкафа после падения киллера сами захлопнулись благодаря пружине. От образовавшегося в результате небольшого дуновения лист из принтера выскользнул со стола и упал на пол текстом вниз...

ГЛАВА 4

БУКЕТ С АМЕТИСТОМ

"Борьба длилась уже более часа. Спартак благодаря своей непостижимой ловкости и удивительному искусству фехтования получил только три легких раны, вернее — царапины, но теперь он оказался один против четырех сильных противников. Хотя все четверо были ранены более или менее тяжело и истекали кровью, все же они еще оставались грозными врагами, так как их было четверо.

Как ни был силен и отважен Спартак, однако после гибели своего последнего товарища он понял, что настал его смертный час...".

Начальник Отдела специальных операций Генпрокуратуры России Юрий Федорович Патрикеев встал в то воскресное утро рано.

Казалось, накопленная за неделю усталость не позволит проснуться раньше восьми-девяти. Но на часах, когда он открыл глаза, было всего шесть. И сна — ни в одном глазу. Стараясь не разбудить жену, Патрикеев тихо поднялся, прошел в ванную комнату, принял контрастный душ и побрился. На кухне сварил себе чашку крепкого кофе по-турецки с маленьким тостом. Устраивать серьезный завтрак в такую рань не было смысла по двум причинам: во-первых, есть еще не хотелось, а во-вторых, через пару часов поднимется теща и будет жарить на всю семью свои фирменные сырники из рыночного творога. А пока и кофе хватит. Там же на кухне полковник уютно устроился на коротком диванчике, раскрыл свежие каталоги крупнейших европейских аукционов и принялся их просматривать, обращая особое внимание, во-первых, на картины с обнаженной женской натурой, так называемые ню, и ювелирные изделия с крупными драгоценными камнями.

Такой целенаправленный поиск объяснялся не искусствоведческими пристрастиями профессора Патрикеева, а профессиональными сегодняшними интересами полковника Патрикеева.

Дело в том, что в последние год-полтора в России стали «пропадать» именно такие произведения живописного и ювелирного искусства.

Пока были украдены брошь и перстень в Калининграде и Санкт-Петербурге, пока в результате дерзких ограблений провинциальных музеев были похищены в Костроме, Саратове и Астрахани картины Франсуа Буше «Пастух и пастушка», Фрагонара «Юная пейзанка» и Кустодиева "Этюд к картине «Русская Венера», — эти кражи, ограбления и даже убийства, как это произошло в Питере, привлекали внимание работников местных органов прокуратуры. Но как только эти разрозненные сведения были аккумулированы в Аналитическом управлении Генпрокуратуры и в виде распечатки-справки о прецедентных преступлениях оказались в ОСО у Патрикеева, можно было не говорить о случайных совпадениях.

Патрикеев, пришедший в Генпрокуратуру уже имея степень доктора искусствоведения и ученое звание профессора и за прошедшие десять лет если и не ставший юристом, то научившийся анализировать ситуации как криминалист, в случайности такого рода не верил.

Разрозненные банды или преступники-одиночки действовали явно по наводке, работали, бесспорно, на конкретного заказчика. И заказчик этот был за рубежом, скорее всего. Потому что столь известные вещи продать у нас невозможно. Правда, и в России, и за ее пределами есть с десяток коллекционеров, собиравших свои коллекции в том числе и с применением криминальных методов и наслаждавшихся редкостями в одиночку, не засвечивая похищенные раритеты на выставках и в каталогах.

Но российские собиратели были в разработке ОСО. И, как правило, знали об этом. После создания Отдела специальных операций в Генпрокуратуре преступления, связанные с хищением чрезвычайно редких и очень дорогих и известных в мире произведений искусства резко пошли на убыль. Достаточно было арестовать двух-трех собирателей, подержать их с десяток дней в Бутырках или Крестах и без предъявления обвинения выпустить, взяв подписку о невыезде, как волна такого рода преступлений пошла вниз. В рамках закона все, хотя, конечно, и не очень демократично. Зато эффективно.

Полковник был уверен, что заказ на украденные за последние пару месяцев вещи шел из-за бугра.

Почерк у преступников, похищавших заказанное, заметно различался. Были возбуждены уголовные дела, сыскари УГРО и следователи органов прокуратуры на местах шли по следу, копали старательно, но результатов пока не было видно.

— Кто из видных коллекционеров одновременно интересуется «ню» и драгоценностями с крупными камнями? — вновь и вновь задавал себе вопрос Патрикеев. Почему-то он был уверен, что это один человек.

Рассматривая каталоги в слабой надежде увидеть что-то из похищенного в России, он мысленно перебирал известных ему собирателей драгоценностей и живописи. Но ответа, который искал, не находилось.

«А что, если подойти с другой стороны? — задумался Патрикеев. — И задаться вопросом: кто из европейских — именно европейских! — предпринимателей с туманной репутацией и криминальными связями в последнее время резко и крупно разбогател?»

Тоже ведь есть своя логика. Человек, назовем его «господин X», и ранее увлекался драгоценностями с крупными камнями и изображением обнаженных женщин. Но не имел, скажем так, возможности вкладывать крупные суммы ни в покупку раритетов, ни в заказ на их похищение. Убить коллекционера, похитить картину или драгоценность из хорошо охраняемого музея, — это все тоже денег стоит. К этому надо добавить затраты на транспортировку через границу, взятки таможенникам и тому подобное. Если составить список таких предпринимателей, потом сократить его, оставив (тут тоже подсказывала интуиция) лишь выходцев из Советского Союза, то можно будет по крайней мере дать задание сотрудникам ОСО, внедренным в зарубежные криминальные структуры, искать то, что ему нужно. Для составления надежного технического задания ему пока что не хватало многих позиций.

Можно подойти и с третьего угла: кто из европейских коллекционеров за последние полтора-два года делал наиболее серьезные покупки на крупнейших аукционах, прежде всего «Кристи», «Сотбис» и «Дом Друо» в Париже? Такого рода сведения, естественно, в каталогах не приводились. Но сотрудники ОСО посещали все аукционы, имели своих информаторов, свои каналы связи и вертикальный информационный поток к Патрикееву в Отдел не иссякал.

Вставать с уютного диванчика не хотелось. Но он встал, прошел к стоящему в коридоре сейфу, набрал нужную комбинацию цифр, вставил в замочную скважину ключ, открыл сейф, достал с верхней полки тонкую папку и, не закрывая сейф, просмотрел несколько вложенных в нее ксерокопий донесений агентов.

Вот то, что он искал. За последние полтора года было куплено на международных аукционах три ювелирных букета с крупными драгоценными камнями.

Цепочка от покупателя до заказчика была тщательно прослежена.

На «конечной остановке» Патрикеева ждал некий господин, уже много лет постоянно проживающий в Париже, фамилия которого была полковнику знакома.

"Уже хорошо. А что нам говорят источники о покупках «ню»?

Из пяти «ню», приобретенных на международных аукционах в последние полтора года, три были куплены по заданию того же господина.

И никакого криминала тут не было. Вещицы и картины были приобретены аукционами у так называемых добросовестных покупателей, то есть у тех, кто сам в свое время купил эти вещи без нарушения закона.

"О чем все это говорит? — задал себе вопрос Патрикеев, тщательно закрывая сейф и пряча ключ от него в тайник. — Только о вкусах и пристрастиях нашего бывшего соотечественника, не более того. Вещицы приобретены совершенно законно. Тут комар носа не подточит. Его сотрудники в Европе проследили весь путь картин и «ювелирки».

И то, что одновременно с активностью этого господина в закупке коллекционируемых им вещей в Европе случайно совпала серия краж и ограблений в России, — не более чем совпадение.

Но в такие совпадения Юрий Федорович не верил.

За работой и размышлениями утро пролетело незаметно. И когда ему позвонил старый друг, заместитель Генпрокурора Борис Михайлович Кардашов, Патрикеев уже успел умять целую тарелку вкуснейших тещиных сырников со сметаной.

— Ты за кого болеешь, полковник?

— Смешной вопрос, — конечно за «Спартак», — усмехнулся Юрий Федорович.

— Знаешь, что сегодня они играют матч на первенство России в «Лужниках»?

— Знаю.

— Собирался, признайся, смотреть по телевизору? — продолжал зачем-то допытываться Кардашов.

— И не стыжусь. Не люблю массовые сборища, — умиротворенность полковника быстро улетучивалась.

— А если бы тебе предложили посмотреть матч в правительственной ложе?

— Я не сноб и знакомствами с членами правительства не интересуюсь, — выдержав паузу, сказал Патрикеев.

— Я, как ты знаешь, тоже, — тут же поддакнул Кардашов. — Но Юрий Михайлович пригласил в свою ложу. Есть возражения?

— Даже не знаю, — продолжал сомневаться полковник.

— Ну как же тебя из дома выманить! — крякнул с досады Кардашов. — А если я тебя с Романцевым познакомлю?

— Я отношусь к нему с уважением, но с трудом представляю наше знакомство и разговор, — спокойно ответил Юрий Федорович. — Он, судя по матчам, транслируемым по телевидению, настолько погружен в игру, настолько переживает ее перипетии, что никто ему не нужен ни после игры, ни, тем более, во время матча.

— Давай так, — миролюбиво предложил Кардашов: — я пришлю за тобой машину, мы посмотрим матч из лужковской ложи, после матча я знакомлю тебя с президентом Фонда «Спартак» академиком Петром Зреловым, он знакомит нас с Романцевым, и все. Едем в «Истру» париться. Вдвоем, — там нас генерал Ольгин будет ждать. А с Романцевым мы как-нибудь встретимся на спартаковской базе, выберем время, поговорим. Он, конечно, мужик малообщительный, но интересный. Если удастся его разговорить, многое тебе в феномене «Спартака» станет понятнее.

— Считай, убедил.

...Конечно, из ложи смотреть матч приятнее и комфортнее. Хотя и нельзя сказать, что намного лучше видно.

Люди в ложе собрались известные, судя по всему, интересные. До начала матча оставалось всего несколько минут, но и то из обрывков разговоров Патрикеев понял, что достаточно скромно, во всяком случае, неброско одетые и сдержанно держащиеся мужички были обеспокоены не суетными проблемами улучшения быта, карьерными подвижками и нюансами отношения к ним вышестоящих чиновников, а действительно государственными делами. Поняв, что говорят о близком ему деле, Патрикеев перестал прислушиваться и принялся наблюдать за поведением болельщиков, между которыми уже до начала матча стали складываться некие взаимосвязи, какие-то неформальные и даже формальные отношения. Они кучковались, переговаривались с сосредоточенными лицами о чем-то.

«Надо полагать, о единстве действий и тактике психологического воздействия трибун на игру», — подумал Патрикеев. Его давно интересовал вопрос, насколько поддержка или, напротив, противодействие, враждебность трибун могут воздействовать на игру, на игроков.

Похоже, что спартаковские фаны были очень хорошо организованы. Они явно готовились к празднику, — ибо игра «Спартака» действительно приносит ценителям игры наслаждение неожиданностью ходов и угадываемостью точных пасов и финтов. И одновременно, — вот такое ощущение, — они готовились к работе. Это была не праздная публика. А соучастники предстоящего спортивного подвига или спортивного спектакля, который приготовил стадиону «Спартак».

«Спартак» начал матч сразу с атаки. Стремительной, гармоничной, строго выверенной по рисунку и одновременно — абсолютно непредсказуемой.

Стадион вначале возбужденно зашумел, — фаны поддерживали атаку своих любимцев, болельщики противника старались криками поддержать защиту своих избранников. Но защита безнадежно проваливалась.

Титов, получив точнейший пас Тихонова, прочитал этот навесной пас еще в момент удара тихоновского бутса о мяч и сделал резкий рывок, опередив опешивших защитников. Вратарь достаточно опрометчиво пошел на перехват, и спартаковец несильно пробил мимо него.

Огромный стадион замер. Ни вратарь, ни защитники не успевали за мячом. И он катился по зеленому покрытию, хорошо видный всем, такой доступный и недоступный одновременно, в направлении ворот. На глазах возбужденно притихшего стадиона мяч прокатился метров двадцать и лениво вкатился в левый угол ворот.

Ничуть не смущенные гости, поддерживаемые ревом своих болельщиков, ответили парой острых атак. Какое-то время шла темповая игра на встречных курсах.

Но на 20-й минуте спартаковцы ловко поймали противника на контрходе. Баранов отдал точный пас рванувшемуся из защитных редутов Парфенову, а тот, обработав мяч, тут же переадресовал его прямо на голову неожиданно открывшемуся для противника, но не для Парфенова Ширко. Внезапно появившийся перед вратарем Тихонов увлек его на ближнюю штангу, и Ширко беспрепятственно в падении через себя, дав сам себе пас головой, пробил в верхний угол ворот.

После перерыва, явно стремясь усилить атаку, тренер противника поменял сразу двух игроков атакующей линии. Но показать себя молодые и честолюбивые нападающие в первые минуты второго тайма так и не успели. На пятой минуте на поле возникла ситуация, которые так любят истинные ценители футбола и за умение создавать которые так ценят «Спартак» его болельщики.

Парфенов, сместившись резко влево, прорвался к лицевой линии, и его сбили.

Тихонов классно подал. Из гущи игроков мяч выскочил на дальней штанге к Робсону. Тот нанес короткий сильный удар почти без подготовки. И, неожиданно для вратаря и защиты противника оказавшемуся в самом углу ворот Ширко оставалось просто подставить ногу. Конечно, Ширко — самолюбивый и честолюбивый нападающий, обладающий к тому же хорошими физическими данными и отменной техникой, но тут забил бы даже он, Юрий Федорович Патрикеев, вдруг обнаруживший себя стоящим в гостевой трибуне московского мэра и вопящим, широко раскрыв рот, какие-то слова восторга, поощрения, радости.

— А-а-а-а-а-а-а-а... — ревела вместе с большей частью зрителей гостевая трибуна, в полном восторге от простоты и отточенности только что разыгранной перед ними изящной комбинации.

— Конечно, можно сказать, что штрафной подарил Парфенов... — заметил один из соседей Патрикеева.

— Можно, можно, — проворчал другой поклонник «Спартака». — Все дело в том, как подал Тихонов. Ему в этом нет равных. Был когда-то Гаврилов. И вот теперь — Тихонов. И все.

— Но и удар Робсона был хорош, — робко вмешался третий. Робко то ли потому, что занимал в чиновничьей табели о рангах более низкое место, то ли потому, что как знаток футбола чувствовал себя среди истинных футбольных академиков несколько неуверенно.

— А, все это ерунда, — авторитетно поправил один из замов Лужкова с пышными седыми волосами и цепким внимательным взглядом черных глаз. Главное в любой игре оказаться в нужное время в нужном месте, что и доказал Ширко.

После матча Кардашов выполнил свое обещание и представил Патрикеева сосредоточенному и вроде бы даже недовольному счетом 3:0 Романцеву. Но услышав представление:

— Доктор искусствоведения, профессор, автор трудов по истории русской живописи, один из крупнейших в России и даже в Европе специалистов по драгоценным камням и ювелирному искусству, — Патрикеев Егор, или Юрий Федорович, прошу любить и жаловать.

И суровое, усталое лицо Романцева расслабилось в доброй обаятельной улыбке.

— Интересная у вас работа, — заметил он, закуривая новую сигарету.

— Вам тоже грех жаловаться. Прекрасный матч, — не удержался Патрикеев от комплимента.

— Какое там... защита просто проваливалась.

— Но ведь ни одного опасного момента у ваших ворот так и не возникло, — возразил подошедший к ним президент Фонда «Спартак» академик Петр Зрелов.

— И не успокаивай, Петр Семенович. — Потому и не возникло, что атакующие линии разбивались в центре поля. Полузащитники хорошо сработали, нападающие оттягивались назад. А защита чуть было не пропустила две атаки.

— Но ведь не пропустила...

— Разберемся.

— А нападением довольны?

— Тоже есть шероховатости. Но будем работать. А в целом, — тут Романцев опять улыбнулся своей обаятельной, но чуть вымученной, усталой улыбкой, — в целом игрой я доволен. Хорошая получилась игра, живая, с множеством ударов, — если бы еще все были точными.

Отказавшись от предложения поехать в сауну лечебно-оздоровительного центра Генпрокуратуры на Истре, Романцев попрощался и быстрой походкой, чуть склонившись набок и вперед, двинулся в раздевалку.

Предстоял «разбор полетов».

...Телефонный звонок по мобильному достал Патрикеева, когда машина Кардашова уже въезжала на территорию ЛОЦа и перекатывалась через «лежащего полицейского» — впаянную в асфальт трубу, заставлявшую водителей гасить скорость при въезде на территорию лечебно-оздоровительного центра Генпрокуратуры.

— Слушаю, Патрикеев.

— Юрий Федорович, извини, что беспокою в выходной. Но проблема возникла, надо посоветоваться.

Патрикеев узнал глухой, прокуренный голос старшего следователя по особо важным делам Мосгорпрокуратуры Михаила Васильевича Аверьянова, одного из опытнейших в омоложенном следовательском корпусе прокуратуры «важняков».

И тот факт, что при возникновении нештатной ситуации Аверьянов звонил не своему начальству, а ему, как бы через голову, Патрикеева не удивило. Еще когда создавался Отдел специальных операций, специальным распоряжением тогдашнего Генерального прокурора была оговорена технология взаимоотношений: если речь шла о преступлениях, связанных с достоянием республики, как говорится, то есть с выдающимися произведениями культуры и искусства, рядовые сотрудники прокуратуры не только имели право действовать через голову своего непосредственного начальства (естественно, ставя его о том в известность), но и были обязаны докладывать начальнику ОСО обо всех выходящих за рамки обычного преступлениях.

Конечно, это создавало Патрикееву дополнительную головную боль, зато он всегда был хорошо информирован в рамках своей компетенции.

Прокуратура — система хорошо отлаженная и жестко детерминированная. Здесь так просто из вертикальной системы взаимоотношений не выскочишь. Нужны Закон, Указ, Постановление или, как в данном случае, Распоряжение.

— Что случилось? Я слушаю тебя, Михал Василич, очень внимательно.

— Нештатная ситуация. И, похоже, по профилю ОСО. Пропал один из крупнейших коллекционеров русского ювелирного искусства Шаповалов...

ГЛАВА 5

БУКЕТ С АМЕТИСТОМ. ПРОДОЛЖЕНИЕ

"Вдруг глаза Спартака загорелись. Ему пришла в голову спасительная мысль: он решил воспользоваться старинной тактикой Горациев против Куриациев — он бросился бежать. Самниты устремились вслед за ним.

Толпа загудела, словно пчелиный рой.

Не пробежав и пятидесяти шагов, Спартак вдруг сделал неожиданный поворот, обрушился на ближайшего преследователя и вонзил ему в грудь кривой меч.

Самнит закачался, взмахнул руками, как будто ища опоры, и упал, а в это время Спартак, набросившись на второго врага и отражая щитом удары его меча, уложил его на месте под восторженные крики зрителей, ибо теперь уже почти все были на стороне фракийца".

Старший следователь по особо важным делам Московской городской прокуратуры Михаил Васильевич Аверьянов в то воскресное утро вовсе не собирался забивать себе голову профессиональными проблемами. Хотя в подсознании прокурорские заботы конечно же сидели.

Новый Генеральный сделал ставку на резкое омоложение прокурорского корпуса. Достигших 60 лет следователей и прокуроров, вне зависимости от опыта, таланта, послужного списка, прямо в день рождения «радовали» приказом о выведении их за штат. И хотя, еще будучи исполняющим обязанности Генпрокурора, новый руководитель декларировал индивидуальный подход, гребли, как водится, всех под одну гребенку.

Аверьянов, много лет проработавший в органах военной прокуратуры, всю свою сознательную жизнь вел здоровый образ жизни — зарядка, контрастный душ, лыжи, велосипед, не курил, пил в меру, но с удовольствием. И в свои шестьдесят был как огурец.

Самые противные для него дни были выходные. Он не был заядлым рыбаком. У него не было хобби. Заниматься домашними делами он с лейтенантских лет не любил — всякие там слесарно-столярные поделки. Жена, Любовь Тимофеевна, послушно все эти 35 лет чинила пробки, вкручивала лампочки, врезала петли, вставляла стекла, забивала гвозди и так далее, естественно, не передоверяя никому и свои чисто женские дела.

В выходные с утра Аверьянов закрывался в своей комнате и первую половину дня просматривал на «видаке» записи всех матчей любимой команды. И хотя записи эти он знал наизусть, ему время от времени казалось, что «Спартак» с каждой игрой прибавляет.

У Аверьянова было две любви. Одна — в юности, сдержанная и неторопливая, без всплесков и драм, — к жене Любочке.

Вторая — полная взлетов и падений, чудовищных эмоциональных всплесков, стрессов, которые менее здоровое сердце просто не выдержало бы, бессонных ночей после неудач, — это любовь к «Спартаку».

С кухни доносился едва уловимый запах варившегося там украинского борща, серьезным почитателем которого был старый следователь. Шторы задернуты, и кокетливое июньское солнце не проникало в комнату.

Аверьянов сегодня из своей обширной коллекции записей выбрал матч двухнедельной давности с командой «Крылья Советов». Команда не выдающаяся, хотя и перспективная, с точки зрения Аверьянова. Самарцев недавно возглавил импонировавший ему Александр Тарханов. Конечно, Аверьянов знал результаты этого давнишнего матча. Но его как истинного ценителя футбола и страстного поклонника «Спартака» интересовал не результат. Он получал наслаждение от самой игры.

«Спартак» предстал на матче в полном составе. Что ранее на протяжении нескольких туров мешали ему сделать травмы и дисквалификации.

В команде самарцев на поле вышел давно отмеченный Аверьяновым как перспективный полузащитник Кайнов.

Но с первых минут мяч, к удовольствию старого следователя и к явному неудовольствию напрягшегося Тарханова, двигался только в одном направлении — в сторону ворот гостей из Самары.

В два-три касания, технично, на хорошей скорости он доставлялся в штрафную площадку самарской команды. Удары по воротам «Крылышек» следовали один за другим. Особенно изящно спартаковцы работали на флангах. И Парфенов, и Тихонов, и Ширко просто истерзали оборону гостей бесконечными прорывами и финтами.

Ширко мог бы отличиться уже на третьей минуте. Его точный, но не очень сильный удар в левый нижний угол ворот в акробатическом прыжке парировал вратарь самарцев.

«Спартак» наращивал мощь своих атак, и на 16-й минуте логическим завершением его преимущества стал гол-красавец. Стремительно проведенная комбинация завершилась диагональным пасом к линии вратарской площадки и точным ударом Тихонова. Причем шансов у вратаря самарцев, неплохо игравшего Стрекалова, практически не было.

На исходе первого часа гости пришли в себя, применили активный прессинг и провели в целом, по мнению Аверьянова, неплохую пятиминутку. Но потом вплоть до свистка судьи на перерыв инициативой владел «Спартак». Пару раз Стрекалов спасал свою команду от неминуемых голов.

Сразу после перерыва стремительный рейд Парфенова из глубины обороны был грубо остановлен в метре от штрафной, и Тихонов мастерски провел крученый мяч в верхний левый угол ворот самарцев.

А на двадцатой минуте тот же неугомонный Тихонов поймал гостей на контрходе и буквально выложил мяч прямо на голову Титову, как всегда оказавшемуся в нужное время в нужном месте, и тот в падении провел неотразимый мяч.

По окончании матча видеозапись позволила Аверьянову еще раз всмотреться в усталое лицо Романцева; преодолевая сухость и горечь во рту от массы выкуренных за матч сигарет, Олег Иванович сдержанно похвалил своих футболистов.

— После того как футболисты разъехались по разным сборным, трудно было рассчитывать на очень хороший результат. Я надеялся, что они, тем не менее, сыграют хорошо. Но не ожидал, что так хорошо, — улыбнулся тренер. — Меня порадовал и результат, и самоотдача ребят: самарская команда не простая, хорошо сбалансированная. Выиграть у нее всухую было совсем не просто.

— Олег Иванович, что было главным в победе — техничность ваших ребят, тактика, домашние заготовки или воля к победе?

— Они хотели выиграть и выиграли. Они боролись на каждом квадратном метре поля. Наверное, на нашей стороне сегодня была и удача. Но удача, уверен, приходит к тому, кто сражается.

Ответив на этот вопрос, Романцев бросил недокуренную сигарету в урну и стремительно направился, чуть с наклоном вперед, в раздевалку.

После каждого видеопросмотра Аверьянов «назначал» лучшего игрока матча. На этот раз лучшим он опять, как и в субботу, когда просматривал матч «Спартака» с «Черноморцем», назначил Тихонова.

В этот момент ему и позвонила заместитель директора Музея русской культуры ХVIII века Вера Степановна Петряева, замечательный знаток ювелирного искусства этой эпохи. С ее мужем, полковником Петряевым, Аверьянов служил в военной прокуратуре вплоть до ухода этого грамотного юриста, занимавшегося вопросами реабилитации жертв политических репрессий, на пенсию год назад.

— Михаил Васильевич, извините, что отрываю дома в воскресный день. Но возникла проблема, я бы сказала, на стыке искусствоведения и криминологии: таинственно пропал крупнейший коллекционер ювелирного искусства России ХVIII века профессор геологии, пенсионер Иван Иванович Шаповалов. Его коллекция оценивается в миллионы долларов. А он — пропал.

ГЛАВА 6

БУКЕТ С АМЕТИСТОМ. ПРОДОЛЖЕНИЕ

"Как только самнит упал, подоспел его товарищ — третий, весь покрытый шрамами самнит. Спартак ударил его щитом по голове, не считая нужным пустить в ход меч и, видимо, не желая убивать его. Оглушенный ударом, самнит перевернулся и рухнул на арену. В это время на помощь ему поспешил последний из его товарищей, совсем уже выбившийся из сил. Спартак напал на него и, стараясь не наносить ран, несколькими ударами обезоружил противника, выбив из его рук меч, потом охватил его мощными руками... и повалил на землю.

— Такова жизнь, — сказал Катилина, обращаясь к Сулле. — Более слабый погибает.

— В жизни первым погибает тот, чья смерть кому-то нужна, — ответил Сулла, смахивая со лба крупные капли пота..."

Так уж получилось, что старший следователь по особо важным делам Михаил Васильевич Аверьянов, после тридцатилетней беспорочной службы в органах прокуратуры города Москвы, наконец-то за год до своего юбилея получил вполне приличную двухкомнатную квартиру на троих в одном из престижных районов Москвы — в пяти минутах ходьбы от метро «Баррикадная». Хотя, конечно, и раньше ему было «положено». Как-никак в однокомнатной квартире жить с женой и сыном, инвалидом детства по зрению, было тесновато. Но не видать бы старому «важняку» и этой квартиры, как своих больших, покрытых седыми волосами ушей, если бы в последние годы не наметилась тенденция на улучшение жилищных условий руководящим работникам Генеральной прокуратуры. Заместители Генпрокурора, начальники управлений, советники и помощники Генерального получали большие по площади, улучшенной планировки в центре Москвы. А в освободившиеся за выездом, если не было обоснованных претензий на свободные квартиры у ближайших родственников «выезжантов», вселялись на улучшение ветераны. Однако и тут не видать бы квартиры Аверьянову. Но вышел какой-то взаимовыгодный размен: сыну выехавшего из квартиры на «Баррикадной» начальника главка Генпрокуратуры дал, по договоренности, большую квартиру в Строгино, на берегу Москвы-реки, мэр города. За это квартиру на «Баррикадной» выделили Мосгорпрокуратуре.

Все эти подробности не имели бы ровно никакого значения, если бы дом в пяти минутах ходьбы от метро «Баррикадная» не считался элитным.

Здесь жили чиновники мэрии, солидные предприниматели и даже таинственные, невесть чем занимавшиеся днем господа, но все знали, что по утрам от дома и вечером домой их сопровождают бритоголовые «братки» с не искалеченными интеллектом лицами.

Ha окнах у всех стояли стеклопакеты, двери подъездов имели не только металлическую основу и сложные замки с шифрами, но и консьержек. Причем роли консьержек исполняли по очереди бывшие сотрудники силовых ведомств, хорошо вооруженные и, естественно, с соответствующими лицензиями на охранную деятельность.

Как ни странно, Михаил Васильевич, его жена Люба и сын Сергей, ходивший в черных очках и с палочкой, в быт этого элитного дома вписались. Никто из соседей по подъезду не воротил от них с презрением нос, машины соседей, лихо тормозя у подъезда, никогда не обдавали их грязью, если Аверьяновы неосторожно оказывались в тот момент рядом. Охрана в подъезде приветливо открывала дверь перед Любой, выгуливавшей одновременно слепого Сережу и старую таксу Венеру. Словом, все относились, как к своим. Хотя, конечно, знали, «ху есть кто». И даже время от времени советовались с Аверьяновым по юридическим вопросам. Вопросы, как правило, сводились к одному: сколько дадут за то или иное криминальное деяние. Аверьянов же в советах никогда не отказывал.

Вот и в то воскресное утро, когда к нему зашла одна из старожилок дома, вдова бывшего секретаря горкома КПСС, проживавшая одна в двухкомнатной квартире на третьем этаже, Мария Федотовна и попросила у него совета как у юриста, он не отказал. Впустил старую даму в квартиру, уговорил присесть в глубокое кресло и рассказать все как на духу.

— Вы только не волнуйтесь. Расскажите все подробно, что вас волнует. И сразу станет легче.

— Ну, вы знаете, — жеманно потупилась вдова партийца, — что у нас с Шаповаловым Б.А. из пятнадцатой квартиры — роман. Это все в подъезде знают.

— А я нет, — простодушно удивился Аверьянов.

— Считайте это чистосердечным признанием, — пошутила вдова. — В конце концов, тут нет ничего порочащего нас в глазах соседей. Он вдовец, я вдова. У меня дети взрослые, у него вообще нет родных. Словом, возникли теплые отношения на почве быта. Знаете ли, рубашки он сам стирал в стиральной машине «Бош». А гладить не умел. Ну и я, знаете ли, хотя мой муж занимал высокое положение в свое время, ну, вы понимаете... Но я всегда сама готовила. И очень, знаете ли, прилично. Ну вот, как-то разговорились в очереди в гастрономе в соседней высотке, познакомились. Оказалось, что моя квартира буквально над его. Раз я зашла за спичками. Другой раз он за солью. Потом я попросила ввинтить лампочку, а он — погладить рубашку, — он шел на презентацию в музей личных коллекций... Да, кстати, вы знаете, что он был известным коллекционером? Что он еще собирал, не знаю, он был человек старой закалки, — сдержанный, даже скрытный. Очень, очень милый и обаятельный. Но картины точно собирал.

— И были ценные? — профессионально заинтересовался Аверянов.

— Только вы, ради Бога, не подумайте, что мой интерес к соседу имел какие-то меркантильные нюансы, — засмущалась вдова партийца. — Я вообще вам, как прокурору, признаюсь, — женщина не бедная. Но все по закону. Мой муж всегда зарабатывал хорошо, а жили мы скромно. И деньги откладывали на сберкнижку, мало ли что, — она кокетливо хихикнула, — в старости, знаете ли, на лекарства. Он вот старости так и не дождался, умер в 70 лет. — Вдова приложила к сухим глазам душистый носовой платок. — А я еще, как бы это сказать, в бальзаковском возрасте, — если честно, только вам, как прокурору, — мне 65.

— Никогда не дал бы больше 60, — честно глядя в глаза даме признался Аверьянов.

— Спасибо. Но я чувствую себя внутренне еще моложе. Словом, картины были хорошие. Я в этом понимаю толк. Мы с мужем один раз были даже в «Третьяковке». Он присутствовал при каком-то открытии и взял меня с собой. И потом, — у нас дома тоже есть картины. Пейзаж Москвы, по случаю очень недорого приобрели, еще когда муж был жив, в Измайлово на вернисаже... И еще натюрморт неизвестного художника — подарок мужу к выходу на пенсию.

Аверьянов устало покачал головой. Когда вдова прорвалась к нему «на консультацию», он самозабвенно смотрел записанный на магнитофон год назад матч «Спартака» и «Локомотива». «Локомотив» Михаил Васильевич тоже любил и ставил в мировой табели о рангах сразу после «Спартака». Матч тот был просто классным: играли обе команды отлично, и победил в равной борьбе «Спартак». Ничего лучше, чтобы создать хорошее настроение на весь день, и придумать нельзя было.

Вдовица ворвалась в середине второго тайма, когда нападающий «Спартака» стремительно влетел в штрафную площадь «Локомотива» и вдруг, вместо того чтобы пробить по воротам, где уже занял правильную позицию вратарь, вместо того чтобы дать пас своему полузащитнику, просто прелестно открывшемуся справа, отбросил мяч пяткой чуть назад и влево — на ход своему защитнику, неожиданно для железнодорожников материализовавшемуся из глубин обороны прямо напротив ворот «Локо». И тот неотразимо пробил в левый верхний угол ворот противника. И вратарь «Локо» был конечно же бессилен.

Слишком все быстро произошло.

Вдовица ворвалась в ту минуту, когда мяч на глазах затаившего дыхание стадиона вдруг пошел не вперед, не направо, а чуть назад и влево...

Услышав звонок, Аверьянов остановил видак. И хотя он конечно же знал, чем закончился этот эпизод и весь матч, но нежных чувств к вдовице, прервавшей сей сладостный для истинного болельщика миг, он не испытывал.

Однако ж профессиональный интерес и обязательность взяли верх над страстным увлечением.

— Так в чем проблема? — резюмировал он стыдливую исповедь разговорчивой соседки.

— Он пропал! — развела она в стороны морщинистые ручонки.

— Натюрморт? — удивился Аверьянов, легко предположивший, что купленный в Измайловском парке пейзаж вряд ли мог представлять особый интерес для грабителей, тем более что подъезд их хорошо охраняется и дверь у старушки стальная, с набором сложных замков.

— Нет, конечно! Шаповалов!

Борис Андреевич Шаповалов, 1925 года рождения, пенсионер, коллекционер, имевший со всеми жильцами подъезда ровные приветливые отношения, как выяснилось из дальнейшего рассказа, пропал вот уже неделю.

— Понимаете, — такого никогда раньше не было. Мы перезванивались ежедневно. Вместе часто ходили в гастроном, один раз — гуляли в зоопарке. Он рядом. И там был день открытых дверей. Или зверей. Словом, детей и пенсионеров пускали бесплатно. Мы конечно же не бедные люди. Но приятно, когда кто-то заботится о нас, стариках, — кокетливо потупила глаза вдовица.

— Он мог уехать куда-нибудь, не предупредив вас?

— Куда?! Ему некуда было ехать! У него совершенно не осталось родственников.

— На курорт, в санаторий, в дом отдыха?

— Исключено. Он бы никогда не оставил квартиру, коллекцию...

— Квартира была на охране? — Аверьянов привычно отрабатывал допустимые версии.

— Да.

— Значит, можно было спокойно уезжать. Опять же, наш подъезд...

— О, вы не знаете коллекционеров! — отмахнулась от такого предположения вдовица.

— Возможно. А лечь в больницу он не мог?

— У него, как ни странно, было отменное здоровье.

— Сердце, гипертония?

— Давление 130 на 80, как у космонавта. Я ему через день мерила. Это, знаете ли, был у нас такой ритуал. Игра как бы, — соседка хихикнула. — Ну, у стариков свои радости. Чай пили, я ему давление мерила, а он мне рассказывал про свою молодость, как он ходил в геологические экспедиции, собирал минералы. Коллекцию камней показывал.

— А что еще он коллекционировал?

— Главным образом конечно же европейскую живопись. Минералы — это так, пустячок, шалость. А вот картины и рисунки европейских мастеров — ну, я-то не большой знаток, но он говорил, — были, как это он выражался, «из первого ряда».

— Дорогие?

— Не знаю. Он как-то шутливо сказал, когда я перед одной картинкой чуть дольше задержалась, — большие тыщи ему Пушкинский музей предлагал. Чуть ли, как бы не ошибиться, подлинник Рембрандта. Но не живопись, а автолитография, так кажется. Небольшая, знаете ли, картинка, черно-белая, даже не цветная, а большие тыщи. А сколько же большие картины, что на стенах висели, стоили? Страшно подумать. Но он мне нравился, Шаповалов этот, деньги меня не интересовали. Я бы замуж за него пошла, даже если бы на стенах одни репродукции висели, как у меня дома, а не настоящие картины маслом. Он душевный был.

— Итак, — вновь был вынужден прервать словоизвержения соседки «важняк». — Уже неделю вы не видели Шаповалова. Пробовали ему звонить?

— Конечно. Тишина.

— У него не было родственников. Но какие-то друзья, приятели, бывшие сослуживцы были?

— Нет. Он работал геологом в Якутии, в Хабаровском крае. Скопил денег, — им, знаете ли, за находки месторождений премии давали, а он везучий был. И потом, он ведь и золотые месторождения открывал, и алмазное в Архангельской области... Вы как-никак прокурор, так что воздержусь от предположений. Но он был не беден. Словом, купил квартиру, приобрел все, знаете ли, законно, на аукционах, в антикварных магазинах, у коллекционеров, — свою коллекцию. И так вышло, что в Москве у него никого не было. Кроме меня, — она вновь коснулась сухих глаз белоснежным платочком с инициалами, вышитыми шелком в уголке.

— Кто мог знать о его коллекции?

— Только в Музее изобразительных искусств имени Пушкина, два-три коллекционера, имена которых наверняка есть вместе с телефонами в его большой записной книжке, она лежала в прихожей у телефона. И, наверное, работники двух-трех московских антикварных аукционов.

— Значит, многие. Информация, когда она кого-то интересует, имеет свойство распространяться как круги по воде от брошенного камушка — быстро и неотвратимо. Но что мы о нем как о совсем пропавшем. Может, найдется еще?

Аверьянову страстно хотелось поскорее прекратить этот разговор и вернуться к просмотру матча «Спартак» — «Локомотив».

— Я вам не сказала еще очень важного, — таинственно закатила глаза вдовица.

— Слушаю вас, — терпеливо кивнул головой Аверьянов.

— У него, как я уже говорила, надежная стальная дверь. И квартира поставлена на охрану в ближайшем отделении милиции. Через пять минут, если что, они уже тут. Аренду он платил исправно.

— Абонентную плату?

— Вот именно.

— И что же?

— Но у его надежной двери был один странный дефект.

— Какой же? — профессионально насторожился Аверьянов.

— Она пропускала запахи.

— Не понял?

— Когда он варил себе что-нибудь вкусненькое, он часто использовал всякие пищевые добавки — «хмели-сунели», «ткемали», травки всякие.

— И?

— И эти запахи легко проникали из квартиры на лестничную площадку. Мы даже с ним играли в такую шутливую игру — при встрече я называла ему первое и второе, которое он себе сегодня готовил. Почти всегда угадывала, например, харчо и мясо с макаронами, или плов и крестьянский суп, или суп щавелевый и жареная курица с рисом.

У Аверьянова от массы избыточной информации уже голова шла кругом.

— Короче говоря, — в той же тональности, с которой она перечисляла гурманские пристрастия своего поклонника, старуха произнесла следующую фразу, — он убит.

— Что?! Как? Почему?!

— Почему, за что — это вам решать, сыщикам. А то, что убит, — точно. Сами посудите — ничем не болел, сердце здоровое, а вот уже несколько дней не отвечает на звонки по телефону и в дверь, а из-за его стальной двери тянет приторным запахом разлагающегося трупа!

Аверьянов оценивающе взглянул на таинственное лицо вдовицы, прикидывая, удастся ли ее выпроводить без проблем, или придется вызывать скорую психиатрическую помощь. Но секунду поразмышляв, решил, что при всей фантасмагоричности ситуации он как профессионал, хотя бы и в выходной день, обязан что-то сделать.

И Аверьянов начал действовать.

Позвонил дежурному прокурору в Мосгорпрокуратуру, в местное отделение милиции, нашел участкового по его домашнему телефону, вызвал сотрудника ЖЭУ, проживавшего на первом этаже в их подъезде и также случайно оказавшегося дома, нашли ключи от всех замков двери Шаповалова (для надежности часть хранилась в отделении милиции, часть в ЖЭУ, а один, контрольный, без которого нельзя было все равно открыть дверь, но и им одним тоже — нельзя, оказался, как выяснилось, у вдовы московского партийца).

Пригласили понятых — академика-ботаника с третьего этажа и домохозяйку с четвертого, муж у нее был одним из таинственных соседей, приезжавших домой только ночевать и сопровождаемых при этом бритоголовыми братками. Домохозяйка, как ни странно, оказалась тихой приятной женщиной, без вульгарности «новых русских» и их фанаберии.

Квартиру сняли с охраны, вскрыли в присутствии всех заинтересованных лиц дверь и вошли.

Ноздри опытного «важняка», не раз в своей долгой следовательской практике выезжавшего «на трупы», сразу уловили приторно-сладкий запах разложения.

По согласованию с заместителем прокурора города, с которым оперативно связался дежурный прокурор, следственную бригаду возглавил на месте Аверьянов. Он тут же дал указания эксперту-криминалисту:

— "Пальчики" со всего. Прошу присутствующих без согласования со мной ничего в квартире не трогать. «Пальчики» с двери снаружи и изнутри. С телефонной трубки.

Они вошли группой в первую — большую — комнату квартиры.

Она была пуста.

Все стены, от пола до потолка, были увешаны картинами. Рамы были разные — от дорогих багетных, резных, старинных, до простых, покрытых черным лаком. И картины были разные — и очень старые, и, судя по всему, конца XIX-XX вв. Было очевидно, что какой-то принцип у коллекционера конечно же был, но сразу было не понять, почему натюрморты в классической манере соседствовали с пейзажами, выполненными явно в современном стиле. Аверьянов себя знатоком не считал и задумываться над этими вопросами, возможно, имевшими отношение к тайне гибели коллекционера, но не подвластные его уму, не стал.

Обратив внимание молодого криминалиста на те предметы, «пальчики» с которых надо снять в первую очередь, он, опережая группу, усадив на диван и приказав не двигаться понятых и участкового, направился к двери второй, меньшей комнаты.

Туда он вошел лишь в сопровождении медэксперта.

Здесь тоже стены были от пола до потолка увешаны картинами.

Но глаза вошедших тут же уперлись в тело старика, лежавшего на узком диване. Ноги были положены одна на другую, правая рука бессильно свешивалась вниз, до полу, левая лежала на сердце.

— На первый взгляд, — естественная смерть от сердечного приступа. Скорее всего — обширный инфаркт. Смерть наступила не позднее 9-10 дней назад. Точнее смогу сказать после вскрытия и проведения медико-биологических экспертиз, — заметила после осмотра симпатичная дама, судмедэксперт.

Аверьянов попросил молодого эксперта-криминалиста снять «пальчики» и в этой комнате со всех предметов вокруг умершего. Подумав, попросил снять «пальчики» с рам всех картин, висевших в обеих комнатах и в коротком коридорчике.

Эксперт посмотрел на него без особой симпатии, — работы тут было не на час, но ослушаться не решился.

К тому времени приехала и бригада, которая, осторожно погрузив труп на носилки, уехала в сопровождении судмедэксперта.

— Опросите соседей не только в нашем подъезде, а также «секьюрити» — не заметили ли что-нибудь подозрительное в подъезде, во дворе предположительно десять дней назад, — попросил Аверьянов участкового.

Тот тоже ушел.

В квартире стало свободнее.

Из всех присутствующих какое-то представление о коллекции было лишь у вдовицы. Ее Аверьянов, несмотря на то что она уже давно успела ему надоесть, оставил.

— Осмотрите, пожалуйста, картины на стенах. Все ли на месте.

Старуха долго бродила, прикладывая платок к глазам, по квартире, рассматривала издали и вблизи плотно развешанные картины и наконец решилась вынести вердикт.

— Вроде бы все на месте.

— У него был каталог коллекции?

— Да, рукописный. Я знаю, где он его хранил. Сейчас-сейчас.

Она подошла к книжному стеллажу, взяла из деревянного стаканчика для карандашей деревянную же тонкую линейку, сунула ее в узкую прорезь между верхней частью стеллажа и его нижней частью, чуть-чуть покопавшись в зазоре между двумя составляющими стеллажа, она извлекла тонкий блокнот и протянула его Аверьянову.

Блокнотик был дешевый, со старой ценой в 40 копеек. Но цены ему сейчас не было.

Аверьянов внимательно перечитал его. В списке значилось 48 картин и рисунков.

Он еще раз прошел вокруг большой комнаты. Все работы, в рамах, за стеклами или без, были по-музейному оформлены — на рамках были надписи, извещавшие об имени художника и названии картин. Похоже, все вещи побывали на выставках. Аверьянов обратил внимание, что имена художников были иностранные. Какие-то ему были знакомы, — например, Дюрер, Рубенс, какие-то показались незнакомыми.

Кажется, все работы были на месте.

Но глаз опытного следователя вскоре обнаружил одну странность. Везде подписи под картинами на рамах и изображенное на холсте, картоне или дереве совпадали.

Кроме одного. На тонкой позолоченной рамке было написано: «Уильям Хогарт. 1697-1764». «Обнаженная натурщица. Рисунок».

Однако картинка, прятавшаяся за потемневшим стеклом, изображала пожилого джентльмена в седом парике, сидящего за письменным столом. Справа от него был большой глобус, и можно было без труда предположить, что изображенный имел отношение к путешествиям и науке.

Собственно, предположить можно было все. Кроме одного.

Изображенный никак не мог быть назван даже фамильярно «Обнаженной натурщицей». Он был мужчиной, и он был одет в старинный камзол и панталоны.

Смутило Аверьянова и вот что: он не был, конечно, знатоком изобразительного искусства, но рисунок от живописи все же отличал.

Старый джентльмен был, возможно, написан тем же Уильямом Хогартом, две картины с такой подписью небольшого размера висели рядом. Но это был не рисунок, а живопись.

После того как экспертом были сняты «пальчики» с рамы и стекла, Аверьянов снял картину со стены, отогнул мелкие гвоздики и вынул ее из рамы.

— Бумага, — удовлетворенно заметил он молодому эксперту.

— Не понял, товарищ полковник?

— Бумага, репродукция. Хорошая, но репродукция.

Молодой криминалист с уважением посмотрел на старого «важняка». Аверьянов еще раз перелистал каталог коллекции, составленный хозяином от руки. Возможно, из опасения, как бы копия не попала кому-либо.

Под номером 34 была действительно работа Уильяма Хогарта под названием «Обнаженная натурщица. Рисунок». Работы, которая была бы хоть чем-то похожа на сидящего в кресле рядом с глобусом старого джентльмена, в каталоге не было.

«Уже интересно», — подумал Аверьянов.

Криминалист прошептал на ухо:

— В квартире чужих «пальчиков» нет. Есть только хозяина — в комнате и этой дамы, — он кивнул на вдовицу, любезно давшую разрешение на дактилоскопию, — на кухне, на чайнике и холодильнике.

ГЛАВА 7

БУКЕТ С АМЕТИСТОМ. ПРОДОЛЖЕНИЕ

"Нападение армии под предводительством фракийца Спартака на римский лагерь было неожиданным. В лагере царили паника, смятение, смерть. Это была даже не кровопролитная битва, а истребление, уничтожение врагов. За полчаса с небольшим погибло свыше четырехсот легионеров. Лишь сорок человек во главе с Валерием Мессалой, наскоро вооруженных мечами, пиками и дротиками, но без лат и щитков, собрались у преторских ворот.

Доблестно сражаясь, Мессала ободрял римлян, призывая Спартака померяться с ним силами.

Несмотря на крики, стоны, звон оружия и страшный шум, стоявший в лагере, фракиец услышал слова римлянина. Могучими руками он проложил дорогу среди своих воинов, мечом пробил просеку в толпе окружавших Мессалу легионеров и оказался перед ним. В свете недогоревшего костра в глаза Спартаку брызнули ярко-красные отсветы рубинов, нежные переливы бериллов, зеленая таинственность изумрудов и холодный свет огромного сапфира — все эти камни украшали брошь-замок, скреплявшую плащ на плече знатного и богатого римлянина.

— Изнеженный сын Рима, даже в свой последний бой ты выходишь, как гетера, украшенный драгоценностями, — рассмеялся Спартак.

— Что не помешает мне осквернить честный меч Валерия Мессалы кровью разбойника, — ответил тот..."

Наличие «пальчиков» вдовицы на предметах кухонного характера не смутило Михаила Васильевича.

Куда более его удивляло отсутствие чьих бы то ни было «пальчиков» на раме и стекле рисунка Уильяма Хогарта.

— С другой стороны, — мысленно скорректировал «важняк» свои размышления, — заменить «картинку» мог и сам владелец. И как человек аккуратный протер после этой манипуляции и раму и стекло. Ведь эксперт проверял все картины — «пальчиков» хозяина или кого-то другого нигде нет.

Он еще раз, не сходя с места, оглядел стены и мебель комнаты, в которой хранилась основная часть коллекции.

«А смысл? — спросил он сам себя. — Смысл заменять одну работу другой, подлинник репродукцией, пусть и японской, хорошего качества? Допустим, он отдал „Обнаженную натурщицу“ для экспонирования на какой-то выставке. Тогда почему отдал без рамы? Могло такое быть?»

Аверьянов много лет дружил с Юрием Федоровичем Патрикеевым, в прошлом главным экспертом Генпрокуратуры, ныне — начальником ОСО. Доктор искусствоведения Патрикеев не раз затрагивал в беседах с другом, — к слову, к разговору, — какие-то темы, связанные с историей искусства, музейным и выставочным делом, спецификой работы антикварных аукционов и салонов. Часто консультировал Аверьянова, если в его криминалистской практике возникали «искусствоведческие сюжеты». И тут Михаил Васильевич вспомнил, как пришел однажды в гости к Патрикееву, как его жена, тоже искусствовед, работавшая тогда в музее, показывала ему их домашнюю коллекцию и рассказывала о принципах «развески» картин.

— И конечно же, — заметила тогда она, — лучше, если на выставке или в частном собрании картины и рисунки, гравюры одного типа, или одного художника, или одного жанра — в одинаковых рамках.

— Мог он отдать рисунок для экспонирования без рамы? — вдруг сказал Аверьянов вслух.

— Так что точно, — ответил от двери только что вошедший в комнату юрист первого класса, следователь из его бригады Миша Колычев, пермяк, прикомандированный в его бригаду на полгода стажировки.

Выглядывающий из-за его могучей спины стажер Костя Вилков, помощник следователя, согласно кивнул рыжей головой.

— Задача вам такая, ребята. Представьте себе, что вам нужно в этой комнате произвести обыск и найти тщательно спрятанный клад.

— А ордер есть? — туповато спросил Колычев.

— Ты еще не проснулся? Напоминаю условия задачки: я вызвал вас в воскресный день из дома с санкции начальства для проведения первоначальных оперативно-следственных действий. Милиция уже подключилась к той части, которая называется «оперативная». А ваша задача — подключиться к тому, что называется «следственная» часть. Представьте себе...

Представьте себе, что в этой квартире не убийство произошло, не умер человек от инфаркта, а здесь производится арест преступника, спрятавшего в квартире ценный клад.

— Ничего не понимаю, — честно признался Колычев.

— Я тоже, — кивнул рыжей головой Вилков.

Аверьянов беспомощно почесал затылок.

— Ладно. Начну с другой стороны. Хотел, честно, чтоб было для вас попроще. Ну да ладно, может, так поймете скорее.

— Как объясните, так и поймем, — рассудительно подытожил Колычев.

— В этой квартире неделю пролежал умерший человек. По предварительному мнению судмедэксперта, смерть произошла в результате обширного инфаркта. Человек умерший был крупным коллекционером. В квартире, по первому предположению, ничего не пропало.

— Тогда не наш вопрос, товарищ полковник, — трезво заметил Колычев.

— Формально — да. Представьте себе, что через день-другой экспертиза сообщит, что умер коллекционер от руки убийцы и грабителя.

— Тогда и начнем.

— Время будет упущено. Тут и так времени потеряно, если что, вагон и маленькая тележка. Нет, надо ситуацию нам с вами так смоделировать, чтобы исключить все случайности.

— Например?

— Например. Если человека убили, значит, убийца — опытный профессионал. Его не заметила охрана в подъезде, его не зафиксировала телекамера... Проверили видеозапись? — еще раз переспросил он участкового, который до прихода людей из его бригады вольно или невольно выполнял все указания полковника из Мосгорпрокуратуры.

— Так точно. Всех входивших-выходивших сообща опознали. Все свои.

— Составьте их списочек с указанием номеров квартир.

— Будет исполнено.

— Итак. Все свои. А человек, возможно, убит.

— Да почему убит-то? — не сдавался Колычев. — Может, и впрямь помер от инфаркта?

— Может. Но был он, по свидетельству знавших его людей, практически здоровым, завтра буду иметь его медицинскую карту из поликлиники, смогу в этом сам убедиться, пока верю свидетелям. И второе — был он очень богатым человеком, владельцем крупной коллекции раритетов. В случайную смерть при таком раскладе я не верю.

— Я бы дождался результатов от медиков, — лениво проронил Колычев.

— Да, — сокрушенно покачал седой головой Аверьянов. — И на кого прокуратуру оставим? Вот выгонят нас, стариков, на пенсию, возглавите все следственные бригады вы, молодые, и пойдет у нас раскрываемость вперед со страшной силой. Так покуда я тут командую, будем делать, как я решил. Ваша задача — тщательнейшим образом осмотреть все помещения. Искать «клад». Причем прежде, чем коснетесь того предмета, мебели, фрагмента пола или плинтуса, где интуиция вам подсказывает, что надобно искать, — зовете эксперта-криминалиста, и он проверяет — нет ли «пальчиков», не было ли следов касания этого места инструментами, то есть не искал ли какой-то, вроде вас, умник в этом месте такой же клад. Я понятно выражаюсь?

Через час тщательных поисков картина выстроилась совсем уж интересная.

Колычев и Вилков, при всей их стратегической неопытности, тактически были грамотными ребятами. И в сопровождении двух понятых и эксперта-криминалиста обшарили всю квартиру с пола до потолка, ванную комнату и туалет, двери всех комнат простучали, «обнюхали» плинтуса, где, по их мнению, могли быть спрятаны «сокровища», перебрали все книги на полках. Еще раз тщательно осмотрели все картины на стенах.

Так вот. В шести местах, где, по их мнению, могли быть спрятаны сокровища, до них уже копошился кто-то другой, — по мнению эксперта, искали очень осторожно, не далее как дней десять назад, и пользовались очень хорошим инструментом.

— Задачка, а? — обратился Аверьянов к Колычеву. — А ты говоришь... Есть тут клад. И сдается мне, что он все еще в квартире. Тут точно был кто-то посторонний. Допускаю, что он не убивал старика, но, проникнув в квартиру, воспользовался его, так сказать, физическим отсутствием, чтобы произвести поиск находящегося здесь, по его данным, или по его предположению, клада.

— Возможная вещь, — согласился Колычев. — Только я так думаю, что он, этот злоумышленник, и старика убил.

— Почему?

— Так криминалист говорит, с его аппаратурой любое касательство постороннего предмета к дереву или железу он определяет. Вон, в ножке буфета, — глазами ничего не разглядишь, а он определил: искали.

— И что же?

— А то и значит. В квартиру вор и убийца проник вполне легально. Старик его знал. Сам ключами и открыл.

— А закрыл кто? Замки-то разные, есть и такие, что только ключами закроешь. А ключи на месте.

— А старик за ним и закрыл.

— Хорошенькое дело! — тряхнул головой Аверьянов. — Значит, помер хозяин, вор произвел тщательный обыск, потом старик ожил, проводил вора, закрыл за ним дверь и снова преставился?

— Нет, — с воодушевлением строил свою версию Колычев, — не так. Старик выпил чего-то, что его усыпило. Ему вор и дал. Потом вор и будущий убийца произвел обыск. Старик тем временем оклемался. Еще выпили, да на этот раз старичку подмешали в питье смертельного яду. Не знаю уж, нашел вор, что искал, или нет, но ушел. Старик за ним закрыл дверь. Ему поплохело, он лег и помер. И никаких следов. Мы даже не знаем, нашел тот гость что или нет.

— Не нашел, — заметил эксперт-криминалист, колдовавший со своей переносной лабораторией.

— Почему так считаешь?

— Экспресс-анализ показывает, во всех местах, где искал вор и где мы тоже произвели, так сказать, вскрытия скрытых полостей, — ничего не было. Никаких следов посторонних вложений. Скрытые полости, в которых могли бы быть размещены тайники, есть. Но ничего там не было. Во всяком случае, десять дней назад. Год назад, может, что и было. Но доказать это наука бессильна. А десять дней назад — ничего.

— Значит, вор убрался, не выполнив свою задачу, — резюмировал Аверьянов и повернулся ко второму помощнику. — Слушай, Вилков, позвони-ка Пал Палычу, патологоанатому, он обещал срочно выехать и произвести хотя бы более тщательный, чем здесь, на месте, осмотр тела. Что там у него новенького? А ты, — снова обратился он к пермяку, — мне скажи, Колычев, если вор и убийца такой умный, то где бокалы? И как он мог их убрать при старике, не вызывая его подозрений?

— Каждый преступник, товарищ полковник, хоть в чем-то да ошибется, — наставительно проронил Колычев.

— Да что ты говоришь? — ехидно прищурился Аверьянов. — И кто же тебя этому учил?

— Да вы и учили, — простодушно ответил Колычев.

— Слава Богу, приехали! Так где, говоришь, эти рюмочки-бокальчики?

— Я так думаю, что он, словно бы машинально, — не мыть же при старике, да и уходить пора, яд вот-вот подействует, — он их, как выпили и старик по пустяку какому отвернулся (к примеру, вор обратил его внимание на какую-нибудь картину, вопрос задал), и поставил обратно в буфет.

— Мудр, — рассмеялся Аверьянов, — если твое предположение подтвердится, — беру обратно мои сожаления о том, на кого мы, ветераны, оставляем прокуратуру.

Эксперт-криминалист тщательно обработал все рюмки и бокалы. На одной рюмочке были следы тщательного протирания, еще на одной — следы пальцев хозяина. Эту последнюю эксперт исследовал минут пятнадцать.

— Следы хорошего коньяка, даже могу предположить — «Арарат» ереванского разлива, пять звезд. Но в коньяке — ничего. Хотя, конечно, в лаборатории еще поколдую.

— Что слышно от патологоанатома? — напомнил свой вопрос полковник.

— Говорит, есть следы присутствия в крови редкого элемента, входящего в состав аптечки французского спецназа, — доложил Вилков.

— Чего-чего?

— Наш патологоанатом служил по молодости в армии, был врачом в ряде стран Африки — с нашими контингентами и с контингентом ООН. Случайность, говорит, что он знает этот элемент. Французы выдавали каждому своему бойцу миротворческих сил в Африке шприц с составом, который при серьезных ранениях, болевом шоке вводится куда угодно, даже в мышцу, необязательно в вену, и резко стимулирует работу сердца.

— Здорового сердца...

— Ясное дело...

— А на не очень здоровое сердце состав мог оказать смертельное воздействие? — уточнил догадку Аверьянов. — Так? Ты спросил о таком варианте развития событий?

— Конечно. Он так и сказал: вполне возможное дело.

— Так и сказал, — рассмеялся полковник, довольный, что его предположения о совсем не штатной ситуации, сложившейся в квартире коллекционера, подтверждаются. — А что Пал Палыч говорит, следов инъекции на теле нет?

— Говорит, что есть. Едва заметный след от укола на ладони.

— Что и следовало доказать, — совсем успокоился Аверьянов.

На минуту он задумался, прошелся по комнате. Следователи и понятые провожали его настороженными взглядами. Сыскари и участковый работали по своей программе в подъезде, эксперт-криминалист колдовал над микроскопом и пробирками с реактивами. Тихо тикали старинные часы на стене.

— Часы проверяли? — вдруг спросил «важняк».

— Так точно.

Аверьянов сделал еще два круга по комнате.

— А подоконники?

— Да.

— Есть что?

— Был тайник в подоконнике большого окна, — ответил Колычев, — эксперт говорит, если что там и было, то месяца два назад. Десять дней назад в него проникали. Но там уже ничего не было.

— Ясно. А тайник в подоконнике большой?

— 25 на 30 сантиметров.

— Высота?

— В толщину подоконника.

— Четыре сантиметра...

— В часах?

— Наверху, за головой Горгоны, деревянный ящичек. Там обычно хранится ключ для завода часов. Размером 5 на 5. Та же история.

— Шерлока Холмса помните?

— Это кино такое? — переспросил Вилков.

— До «кина» еще книга была. И не одна. Фокус в том, чтобы спрятать самое дорогое на видном месте, где никто искать не будет.

— Да мы уж все места проверили — и видные и невидные, — обиделся молодой Вилков.

Аверьянов обвел глазами комнату. Прошел в меньшую, где стены тоже были увешаны картинами с пола до потолка, стояла кровать со старомодной горкой подушек, и шкаф платяной с одеждой. Одежды, к слову, было совсем немного. В один шкаф влезли и пальто, и два костюма, летний серый и зимний, темно-синий, обувь, а на полках тонкой стопкой — нательное белье и носки.

Возле кровати стояла тумбочка. На тумбочке — стакан то ли для питьевой воды, то ли для вставных челюстей. В данном случае не так и важно. Лежали очки и бордовый толстый том с выбитыми золотом на титуле буквами «История Государства Российского. Век ХVII. Книга вторая».

Аверьянов машинально взял ее в руки, пролистал. Прочитал «Оглавление». Раскрыл книгу на странице 327, где начиналась глава «Ювелирное искусство». Вчитался.

«...Женские драгоценности сохранялись в ларцах, ящиках и шкатулках...»

— Каких-нибудь шкатулок, ящиков, ларцов не находили? — спросил он Колычева.

— Нет... Сказали бы...

— А это что? — спросил Аверьянов, открывая дверцу прикроватной тумбочки и доставая коробку из-под обуви.

— Так там написано «Письма от Веры». Интимное. Не стали глядеть, — признался Вилков.

— А мы все ж поглядим. Покойный нас простит.

Аверьянов достал из кармана небольшой перочинный нож, перерезал веревку, которой была перевязана коробка. Внутри оказалась довольно большая жестяная коробка из-под чая, также тщательно перевязанная бечевкой.

— Неудобно все же, — посовестился Вилков.

— Неудобно знаешь что? Начальников перебивать. А это, — полковник кивнул на находку, — просто работа.

Он перерезал и эту бечевку. Раскрыл коробку, доверху наполненную конвертами с выцветшими адресами.

Вытряхнул содержимое на кровать и достал со дна небольшой сверток, упакованный в мягкую бумагу, которой прокладывают шоколадные конфеты, развернул его, и темноватая комната квартиры старого коллекционера вдруг осветилась, словно на концерте поп-звезды, одновременно красными, синими, зелеными, желтыми лучами.

На ладони Аверьянова лежала изумительной красоты брошь.

Вздох удивления и восхищения прошелестел по тесной комнате.

— Середина ХVIII века — очень редкая и ценная вещь. Автор неизвестен, — раздался из-за спины Вилкова сипловатый голос полковника Патрикеева.

— О, Юрий Федорович! — обрадовался Аверьянов. — Это как раз по твоей части. Вовремя приехал.

— Такой у меня талант: оказываться в нужное время в нужном месте.

— Из-за нее и убили старика? — спросил Патрикеева Вилков.

— Убили не убили, это вам выяснять. Мое дело другое. Первое: кто мог заказать похищение броши-"букета"? А то, что в квартире искали именно «букет», по наводке, сомнений нет. На стенах остались очень ценные картины и рисунки. Например Леонардо да Винчи «Голова лошади» и автолитография Рубенса стоят не меньше, полагаю, чем брошь.

— А сколько стоит брошь?

Патрикеев на минуту задумался, осторожно взял «букет» двумя пальцами правой руки, положил на открытую ладонь левой, всмотрелся в переливающиеся в скупом свете, проникающем сквозь зашторенное окно, камни.

— Хризолиты, бриллианты, агаты, аквамарин, кораллы, топазы, гранаты, альмандины, гиацинты. Большинство камней не очень дорогие, хотя, конечно, все чистой воды и отличной огранки. Работа же — выше всех похвал. Очень редкая вещица, — наконец подытожил он. — Если, скажем, вор решил бы, чтобы легче сбыть украденное, разобрать брошь — золотую основу сдать валом, а камни продать поодиночке, — он не заработал бы и ста тысяч.

— Рублей? — уточнил педантичный Аверьянов.

— Нет, конечно, долларов.

— А если по наводке на наколку? — покрасовался знанием фени Вилков.

— Если заказ, то цена аукционная, — пожал плечами Патрикеев. — Думаю, реальная ее стоимость около пятисот тысяч «зеленых». Если продавать умеючи, в «Отеле Друо», например, в Париже, который специализируется на таких вещицах, то при хорошем соревновании можно было бы дотянуть и до миллиона.

— Что же, реальной стоимости у вещи нет? — удивился простоватый Колычев.

— Да, когда речь идет об уникальных антикварных вещах, цена превращается из понятия объективного в субъективное. Думаю, вещь была заказана, — подтвердил Патрикеев. — Конечно же, включенная в каталоги, она привлечет внимание и вызовет ненужный интерес к продавцу. Так что если бы ее украли, она оказалась бы в личной коллекции некоего богатого собирателя, и любовался бы этой вещицей он один.

— А сколько он мог заплатить вору? — продолжал допытываться пермяк.

— В том случае, если бы он, не наследив, доставил ее к нему, в Мюнхен, Рим, Стокгольм или Париж, то до 250 долларов. Половину ее рыночной первоначальной стоимости. Дальше идут «навороты».

Патрикеев, отвечая, рассеянно перебирал между тем конверты. На всех были одни и те же слова: адрес получателя, адрес отправителя. Но один запечатанный конверт имел всего несколько слов, написанных карандашом корявым почерком: «Слайды».

Патрикеев переглянулся с Аверьяновым и вскрыл конверт.

В нем действительно были два слайда.

— Отдерните штору, пожалуйста, — попросил Аверьянов.

Вилков быстро отдернул в сторону тяжелую зеленую портьеру.

Патрикеев просмотрел слайды на свет.

— Один сделан с этого «букета». А второй, — он сделал паузу, внимательно рассматривая изображение, — а второй еще интереснее. Крупный аметист, очень крупный и очень красивый, грушевидный, венчающий «букет». Аметист очень чистой воды — сиреневато-розовый, крайне редкий по цвету и форме. Ну, и еще — сапфиры, бриллианты, алмазы, изумруды, сердолики, бериллы, тигровый глаз, агат. Как и первый «букет», — работа неизвестного автора середины ХVIII века.

— Может, он вам неизвестный, а так-то известный? — ревниво спросил Вилков.

— Молодец, уел старика, — рассмеялся Патрикеев. — Я профессионально занимаюсь историей русского ювелирного искусства уже не одно десятилетие. Мастер неизвестен. Но работы его известны. Оба «букета»-броши вышли из его мастерской.

— А где же вторая брошь-"букет"? — спросил Аверьянов.

— Вот этой загадкой, думаю, нам всем и придется заняться. Полагаю, что, судя по слайдам, оба «букета» были в коллекции хозяина квартиры. Хранил он их, руководствуясь философией мудрых людей «не держать все яйца в одной корзине», в разных местах, если не найдем в квартире второй «букет», будем считать, что он все же похищен. Какие следки есть? — обратился Патрикеев к Аверьянову.

Тот рассказал про свои сомнения, связанные с «загадкой Хогарта», — был ли украден рисунок, изображавший обнаженную девушку, или хозяин сам заменил один подлинник другой репродукцией?

— Это интересно, — оживился Патрикеев. — Ты даже не представляешь, насколько это облегчает поиск заказчика. Я знаю в Европе только одного крупного коллекционера, который одновременно собирает редкие драгоценности и «ню».

— Не понял, чего собирает? — переспросил полковник.

— Произведения изобразительного искусства, главная тема которых — обнаженная женская натура.

— А-а, понятно.

— Нет, дружище, тут еще очень-очень много непонятного, — развел руками Юрий Федорович, — но разберемся.

Уходя, Патрикеев обратил внимание Аверьянова на кассету возле видеомагнитофона: «Спартак». Мифы и легенды футбола".

— А старичок-то был из «наших» — спартаковский болельщик.

— Тем больше оснований найти его убийцу и заказчика... — мрачно отозвался полковник.

ГЛАВА 8

ТАЙНУ СМЕРТИ СПРОСИ У САЙТА. ПРОДОЛЖЕНИЕ

"Оскорбительные выкрики центуриона вызвали гнев Спартака; он отбил бешеную атаку римлянина и, сам перейдя в нападение, одним ударом разбил щит Мессалы в щепки, другим, пробив его кольчугу, серьезно ранил в бок, а затем, как раз тогда, когда Мессала произносил последние из своих оскорблений, Спартак с такой неистовой силой нанес ему удар по гребню шлема, что несчастный центурион был совершенно оглушен, зашатался и рухнул наземь.

Мессала не был бахвалом, способным только на вызов, он был действительно силен и храбр; но как ни велики были его силы, умение владеть оружием и львиное мужество, он не мог устоять против Спартака, бесспорно заслуживавшего наименования самой сильной руки и самого мощного меча тех времен..."

Анна Петровна Зазулина по кличке Зазу Париж знала как свои пять пальцев. На каждый палец по году изучения. Пять лет прошло с того дня, как она приехала в Париж с высшим образованием, свободным знанием французского, двадцатью двумя прожитыми годами и без франка в кармане. Да и зачем ей, приехавшей из России, франки, если она за тем и ехала во французскую столицу, чтобы этих франков заработать видимо-невидимо. Надо было бы быть полной дурой, чтобы после окончания факультета иностранных языков (французское отделение) гуманитарного педагогического университета в Петрозаводске отказаться от такого классного предложения: поехать в Париж преподавать русский язык во французском колледже. Причем квартиру ей предоставляли бесплатно, зато за работу платить обещали столько, что был серьезный шанс, если она вообще не захочет после окончания контракта остаться в Париже навсегда, по возвращении в столицу Карелии купить себе квартиру и открыть частную школу французского языка, что-то вроде пансиона для детей новых русских. Очень дорогого. Если учесть, что ей по окончании срока контракта обещали специальный международный диплом преподавателя языков, а у нас, как известно, под зарубежные гарантии заплатят сколько хочешь, то и выходило, что радужные мечты Анны Петровны вполне были, как говорится, гарантированы.

На деле же вышло несколько иначе, даже совсем не так, как мечталось. Ее действительно встретили в аэропорту имени Шарля де Голля два воспитанных и обаятельных француза (один потом оказался ингушем, второй осетином, причем при всех исторических противоречиях между их народами эта парочка была очень дружна), отвезли Аннушку в предназначенную ей квартиру, где заклеили рот скотчем, отобрали все деньги и документы и долго насиловали, делая короткие перерывы, чтобы выпить стаканчик холодного белого вина: жара и в прошлом году в июне стояла в Париже неимоверная.

Так что с девичьей честью Аннушке, под многолетние насмешки подруг и друзей сохраняемой ею упрямо и настойчиво для будущего мужа, пришлось расстаться в совсем неромантичной ситуации.

После этого Анна Петровна была поставлена, как говорится, перед фактом.

Она становится проституткой. Нет, не дешевой шлюхой в борделе или на панели. С ее внешностью и свободным французским ей в крупном концерне по торговле живым товаром, который среди тысячи других осуществил и акцию по вывозу Аннушки в Париж, ей была уготована другая роль. Очень дорогой девушки по вызову.

Месяц ее учили. Это было на редкость противно, больно и унизительно. Потом стали вывозить на «рандеву». Каждый раз в сопровождении охраны, так что сбежать (к тому же без документов и денег) просто не было возможности.

В ней словно бы все окаменело. Одна мечта была: каким-то образом вырваться из этой бесконечной кошмарной череды свиданий, вернуться в Петрозаводск, устроиться в самую занюханную школу, где-нибудь в поселке Соломенное, в селе Пряжа — они были ближе всех к Петрозаводску, но уже не город, и места в школах там бывали, — и снова зажить нормальной человеческой жизнью. О будущем муже она уже не думала. Остаток жизни (она так про себя в 23 и говорила — «остаток жизни») она доживет вдвоем с мамой в их тесной однокомнатной квартирке на Нойбранденбургской улице, откуда в набитом битком автобусе до института надо было ехать больше часа...

Однако на все мольбы к охранникам (других сотрудников обманувшей ее фирмы она так и не встретила за прошедший год) отпустить ее на родину она слышала лишь глумливый смех и шутливую испанскую отговорку — «маньяна пор ла маньяна», что можно перевести как «После дождичка в четверг».

Конца кошмару не было видно. Заработанные деньги у нее отбирались целиком. После выполнения «работы» ее привозили в ту же квартирку, в которой начался этот кошмар, и оставляли в закрытой квартире с железными решетками на окнах, без телефона, но с набитым продуктами холодильником.

Когда она уже окончательно решила уйти в мир иной (сделала бы это раньше, но сдерживала мысль о матери), жизнь вдруг обернулась «ликом надежды».

Один из ее мучителей-охранников передал ей предложение босса. Сменить профессию.

Предыстория у этого решения была такова: все проститутки, работавшие на концерн, еженедельно проходили медицинский осмотр. И, хотя все применяли презервативы, время от времени осмотры выявляли венерические заболевания. Иногда это был результат добровольной сделки — клиент платил «напрямую» приличную сумму, лишь бы обойтись без опротивевшей «резинки», чаще — результат изнасилования на «субботнике», когда собирались отморозки из «русской мафии» и заказывали «своих» девочек. Однажды менеджеру доложили, что у медиков есть неожиданный анализ. У одной из «ночных бабочек» в течение года развилась аневризма сердца. Смерть может наступить в любую минуту. И привычная профессия была исключена. Однако концерн, отличавшийся холодной жестокостью по отношению к используемой ими «рабочей силе», вовсе не собирался отпускать на родину отработанный материал. Было решено использовать ее как «шестерку-чистильщика».

Она должна была «зачистить» акцию, после чего приставленный к ней «валет» должен будет убрать уже ее. Только и всего.

Предложение стать «чистильщиком» концерна вызвало вначале у Анны удивление, противодействие, желание отказаться, перешедшее вскоре в желание использовать этот дарованный Господом момент.

Даже если не удастся получить документы, деньги и легально уехать, с оружием ей будет легче сбежать.

Дело в том, что Анна достаточно прилично владела пистолетом и неплохо стреляла как в школьные, так и в институтские годы в тире возле Парка культуры и отдыха, который потом, уже незадолго до ее отъезда из Петрозаводска, превратили в ресторан.

Было, правда, одно «но». Ей предстояло убить как минимум двух человек: «объекта» и «валета», который будет следить за тем, как она выполняет задание.

Анна сжала зубы, как и в тот день, когда ее впервые «приучали» к будущей профессии, и решила пойти ва-банк.

Она дала согласие, понимая, что ввязывается в весьма крутую и непредсказуемую ситуацию. Интуиция подсказывала, что вернуться домой ей не дадут. Но это был шанс.

Ей дали адрес, пистолет с глушителем, тонкий стилет-"бабочку", перстень, который при рукопожатии «вкалывал» в кисть объекта крохотную порцию смертельного яда, и назвали срок задания.

В то утро она вышла из дома почти свободно. Обычно Анну вели к машине двое ее насильников, прижавшись к ней вплотную с двух сторон.

На этот раз они держались вдалеке, и, когда Анна садилась в такси, они тоже сели в свои машины, ничем не демонстрируя свой интерес к ней.

Выйдя из такси за квартал от нужного ей места, Анна спустилась от костела по многоступенчатой пешеходной улочке Де ла Монтань Сент-Женевьев, мимо кафе «Дё Маго», и далее, провожаемая пристальным взглядом владельца кафе Жюля Лепелетье, вниз. И, поскольку опыта у нее в конспиративной работе не было никакого, тот заметил, как она вошла в подъезд трехэтажного дома. Жюль удивился, что она не позвонила, словно дверь была открыта. Это удивление выразилось на его лице. Что не осталось незамеченным старым худощавым мужчиной, судя по внешности, арабом, который пил за столиком под зонтом свой кофе по-турецки.

Тем временем Анна поднялась на второй этаж, открыла дверь с помощью такой же «коробочки», снимающей электронную защиту, которой воспользовался киллер, и вошла в квартиру.

Ее задача была проста — убить киллера, закончившего здесь работу.

Но того нигде не было.

В спальне Анна обнаружила хозяйку дома, тихо дремлющую в старинном кресле, обитом парчой.

Однако когда она тронула ее за плечо, седая голова старухи безвольно свалилась вбок, открыв взору Анны круглую окровавленную дырку от пули среди серебристых локонов виска.

— Извините, — машинально сказала Анна.

В столовой тоже было тихо. Но трупов как будто бы не было видно.

Чувствуя, как от волнения сердце начинает вибрировать, то ускоряясь, вырываясь из груди, то вроде бы даже останавливаясь, Анна заглянула в комнату служанки. Ее здесь не было, компьютер был выключен, что она, согласно приказу, и готова была удостоверить.

«Задачка», — мысленно прошептала Анна, возвращаясь в столовую и обводя глазами ее стены и кусок коридора, который был виден отсюда. Ее внимание привлекло красное пятно, образовавшееся на белоснежном ковровом покрытии. Анна медленно, держа перед собой пистолет двумя руками, двинулась к нему, словно загипнотизированная алой набухшей поверхностью ковролина возле двери, ведущей то ли в кладовую, то ли во встроенный шкаф. Она медленно левой рукой потянула на себя дверцу, правой направив ствол в образовавшееся отверстие.

И тут же отскочила в сторону с легким вскриком, которым обычно женщины реагируют на появление мыши.

Открывшееся, однако, было пострашнее мыши. Прямо на Аннушку вывалилось короткое тело карлицы с совершенно размозженной в кровавое месиво плоской лобастой головой. Когда тело карлицы скатилось на белый ковролин коридора, на том месте, где она только что лежала, проявилось уже мужское тело. В правой руке трупа была зажата массивная «беретта», а левой он, должно быть, пытался перед смертью вытащить у себя из живота глубоко всаженные в его внутренности мощные ножницы для разрезания жареной птицы. Судя по всему, это ему так и не удалось. Ножницы глубоко сидели в районе поджелудочной железы.

Крови было вокруг очень много.

— Как говорится, и тут Господь помог, — устало улыбнулась Анна, все еще не отойдя от страха перед предстоявшим ей убийством.

«Чистить» тут было больше нечего.

Она еще раз обошла квартиру, проверила, не осталось ли ее следов.

Объект был убит. Прислуга тоже. Компьютер выключен, что предполагало, что киллер стер нужную информацию. Следов Анна не оставила. У киллера не было в карманах документов, кроме водительской карточки, которую Аннушка предусмотрительно забрала. После чего, инсценируя ограбление, разбросала мебель, вытащила из ящиков комода и платяного шкафа одежду, какие-то коробочки, шкатулочки, которыми так обрастает человек в старости.

Шкатулки при этом раскрывались, стыдливо демонстрируя свое содержимое — перевязанные цветными тесемками письма, какие-то театральные программки, никому уже не нужные старые фотографии, дешевые стеклярусные бусы, тонкие серебряные и дутые золотые колечки.

Среди всего этого дешевого содержимого ящиков старухи как-то странно и одиноко лежала пачка американских долларов, перевязанная аптечной резинкой.

«Должно быть, последний старухин гонорар», — подумала Анна. По «наводке», составлявшей минимум нужной ей информации, она знала, что хозяйка дома подрабатывает к пенсии гаданием.

«Наверное, неплохо зарабатывала, — подумала Анна. — „Валет“ говорил, у нее счет в банке, которому можно позавидовать». Впрочем, во всей этой кровавой драме, кажется, завидовать было некому.

Она нагнулась, взяла пачку купюр.

«Хватит и на паспорт, и на билет до Москвы», — с надеждой подумала Анна.

Кажется, возможность побега из рабства становилась вполне реальной.

Она проверила свой пистолет, выданный одним из «валетов».

В нем был всего один патрон.

Пистолет киллера был той же системы. Она аккуратно, стараясь не оставлять следов даже от резиновых перчаток, ссыпала в ладонь патроны из обоймы «беретты».

— Тебе они уже не понадобятся. Ты свое дело сделал.

Теперь у нее была почти полная обойма.

В эту минуту она не завидовала своим насильникам, как она предполагала, ждущим ее на выходе или где-то недалеко.

Закрыв дверь и снова поставив ее на сигнализацию, — таков был приказ, и на первых шагах побега она не собиралась нарушать инструкции, — Анна вышла из квартиры, и, уже спускаясь по лестнице, услышала громкий крик мужа консьержки:

— Ура! «Барса» победила. А я выиграл тысячу франков!

В инструкцию, правда, входило еще одно убийство. Устранив киллера, Анна должна была подняться в кафе «Дё Маго», выпить быстро бокал воды и крепко пожать руку хозяину, предварительно развернув перстень с «колющим» камнем внутрь ладони. После чего уходить по улице Гранье влево, на авеню Ретир, где ее уже будут ждать сопровождающие.

Однако Анна вместо этого стала быстро спускаться вниз по Де ла Монтань Сент-Женевьев.

Старый «араб», допивший свой кофе и знаком подозвавший владельца, встал, чтобы расплатиться (хотя мог бы просто оставить свои десять франков плюс 20 сантимов чаевых на столе). Когда Жюль Лепелетье подошел, недовольно глядя на суетливого клиента, тот стал с жаром трясти его руку, благодаря за отличный кофе.

— Настоящий турецкий, — заверил старый «араб».

После чего посетитель вприпрыжку, словно кофе действительно сделал его на десять лет моложе, прыгая через несколько ступеней, начал спускаться по крутой Де ла Монтань Сент-Женевьев вниз.

Жюль с недоумением смотрел ему вслед. Однако его недоумение длилось недолго. Он вдруг почувствовал себя плохо. В глазах потемнело, в ногах образовалась странная дрожь, они ослабели, и Жюлю пришлось сесть на еще сохранявший тепло ягодиц убежавшего старого «араба» стул.

Его рука потянулась к бокалу с водой, но не смогла удержать, бокал упал, покатился по гладкой столешнице и со звоном разбился о мраморный пол.

Однако ни звона бокала, ни криков испуганной Жанны, его помощницы, Жюль уже не слышал.

Он был мертв.

Яд из перстня «араба» так быстро проник в кровь, что поделиться своими странными соображениями относительно сегодняшних посетителей хозяин кафе с ней уже не успел.

На авеню Ретир Аннушку терпеливо ждали, как было приказано менеджером, два «валета».

За нею вприпрыжку бежал старый «араб», на ходу раскручивая в сухой темной руке нож-"бабочку".

Анна сделала еще несколько шагов, резко обернулась, увидела, что на круто спускавшейся вниз Де ла Монтань Сент-Женевьев их всего двое — она и старый «араб», собирающийся с холодной готовностью в глазах пустить в ход уже знакомый ей по собственной экипировке нож-"бабочку".

Тогда Анна достала из сумочки «беретту» с таким же как у киллера глушителем и сделала два выстрела — оба точно пришлись в левую часть груди, и уж какая пуля попала в сердце, не имело теперь никакого значения.

«Араб» удивленно посмотрел на нее, выронил нож, двумя руками схватился за грудь и стал оседать, словно прося у хладнокровно расстрелявшей его дамочки помощи.

Но на это у Анны не было времени. Она знала расторопность своих «сторожей».

Выбежав на улицу Ритийон, пряча на бегу в сумочку пистолет с уже скрученным глушителем, она махнула таксисту, не дожидаясь, когда водитель остановит машину, на ходу рванула дверцу, плюхнулась на заднее сиденье и резко приказала хрипловатым голосом:

— На Пляс д'Этуаль.

Она не собиралась сразу же называть адрес человека, который делает поддельные документы. Его адрес Анна один раз услышала от русского бандита, которого пришлось обслуживать по вызову. Она тогда выдала себя за француженку (таков был заказ клиента), что-то щебетала весь вечер по-французски и внимательно слушала, словно знала, что эта информация ей когда-нибудь пригодится. Она знала имя этого человека (поначалу Анна решила, что его имя Чернушкин, но потом оказалось, что «чернушкин» — это профессия человека, который делает «ксивы»), его адрес и сумму, которую должна была выложить за новый паспорт. Сумма у нее теперь была.

Анна со слезами на глазах смотрела в окно машины, но видела перед собой не прекрасные улицы, площади, музеи, дворцы, памятники Парижа, в котором когда-то так мечтала оказаться хоть на день, пожить хотя бы неделю...

Она видела короткую улочку-проспект имени Ленина — от вокзала до губы Онежского озера. Проспект, а можно за двадцать-тридцать минут пешком пройти...

Она видела то ровную, то покрытую барашками волн воду Онежской губы и дурацкий памятник финскому коммунисту Куусинену, который повернулся медным задом к своему карельскому народу и внимательно всматривается в Онежское озеро (его так и прозвали — «Рыбнадзор»).

Она мысленно видела здание, в недавнем прошлом — просто пединститута, а ныне Педагогического университета. Название сменилось, а старое здание осталось. На нем табличка, сообщавшая, что на каком-то смотре архитектурных достижений чуть ли не сталинских лет этот уродец занял первое место. Страшненькое, а такое в эти минуты родное здание...

Она мысленно спускалась от вокзала к озеру, — направо Куусинен высматривает рыбаков на озере, налево — здание пединститута, а между ними когда-то стоял двухэтажный особнячок, в котором родилась и она, Анна Петровна, по блядской кликухе Зазу.

Ну все, кончилась ее биография девочки по вызову, кончилась и короткая карьера киллера-чистильщика. Хватит с нее Парижу.

«А я в Россию, домой хочу, я так давно не видел маму...».

Закончить фразу Анна не успела. Не смогла. В сердце образовалась вдруг такая боль, что терпеть ее не было никакой возможности.

И она умерла.

На Пляс д'Этуаль из машины такси два «валета», поджидавшие ее, вынули уже мертвое тело Аннушки по кличке Зазу.

...А в это время из костела на самой вершине крутой улочки Де ла Монтань Сент-Женевьев вышел юноша лет двадцати пяти в сине-желтой форме ремонтника парижской телефонной сети, нахлобучил на кудрявую рыжую голову кепи-бейсболку с аббревиатурой фирмы, повернулся лицом к костелу, перекрестился, коснувшись по католическому образцу сложенным указательным пальцем губ, и стал спускаться по широким ступеням вниз, ведя рядом велосипед, как ишак нагруженный сумками с инструментами, катушками телефонного кабеля, аппаратурой для определения места разрыва линии.

Он прошел мимо кафе «Дё Маго», словно бы и не удивившись суматохе, возникшей на террасе кафе вокруг сползшего на мраморный пол тела владельца, продолжавшего судорожно раздирать белую рубаху на груди, но уже мертвого...

С авеню Ретир слышались завывания полицейской сирены и машины «скорой помощи», — там уже собралась толпа вокруг тела убитого Аннушкой «араба». Но сюда и завывания машин, и возбужденные возгласы случайных свидетелей почти не доносились.

На Де ла Монтань Сент-Женевьев просто умер от сердечного приступа старый Жюль Лепелетье, владелец маленького, но очень известного в Париже кафе «Дё Маго». Это еще не основание, чтобы устраивать сбор всех частей.

Так что юноша, не вызывая любопытства у случайно выглянувших из окон старых домов обывателей, дошел до нужного строения, открыл дверь, как показалось бы случайному зеваке, своим ключом и вошел в подъезд. Консьержка и ее муж, старый футбольный болельщик, этого не заметили. Она была поглощена своими кухонными делами, громко работали одновременно посудомоечная машина, стиральная машина и кофемолка (посудомоечную машину ей подарила старая графиня, за что ей, как считала консьержка, на небе воздастся; если бы она знала, что графиня уже на небе...). Что же касается ее мужа, то по другому каналу уже начинался матч по регби между командами Марселя и Лиона. Он не был большим поклонником регби, не сравнишь ведь с футболом, но все лучше, чем ругаться с женой или смотреть с ней вместе по единственному «ящику» дурацкий криминальный сериал, в котором смазливая бабенка (он сразу узнал в ней известную актрису Мишель Ревизи) делает вид, что расследует серьезные преступления. Разве в криминальных делах бабы что-нибудь соображают? Хех-хе, в молодости он тоже был крутым «апашем»... Но всему свое время... Да... А криминальными делами должны заниматься мужики. И совершать преступления, и расследовать их.

Юноша в форме телефонного мастера поднялся на второй этаж, легко вскрыл дверь, вошел в квартиру. По закрытому от подслушивания сотовому телефону связался со своим «абонентом», шепотом доложил обстановку.

— В квартире уже побывал киллер, старуха, хозяйка квартиры и ее прислуга убиты. Киллер тоже убит.

— Был чистильщик?

— Похоже, был. Но киллера убила карлица...

— Какая к чертям собачьим карлица?

— Да прислуга у графини — карлица. Она убила киллера, он успел ее пристрелить. Для чистильщика хороший расклад.

— Почему считаешь, что чистильщик был?

— Явное инсценирование ограбления.

— Так, может, в самом деле ограбление?

— Слишком много ценных вещей осталось — картины, антиквариат, столовое серебро...

Парень наклонился над ворохом разбросанных писем, раскрывшихся коробочек с давно засохшими цветами, какими-то реликвиями детства... Среди них были даже два стоптанных башмачка на ребенка до года с дырками на месте больших пальцев и проржавевшими кончиками черных шнурков. Между желтоватыми страницами старых писем что-то блеснуло.

— Ты где там потерялся? — послышался недовольный голос в трубке сотового, судя по интонациям, человек привык командовать. Причем среди его подчиненных наверняка большинство были военные.

— Момент, полковник, — бросил в трубку юноша, подтвердив наши предположения о прежней профессии его «абонента». — Тут нештатная ситуация.

— Что еще? — полковник явно нервничал.

— Не мое, конечно, дело. Я исполнитель. Ничего более. Но я случайно узнал об одном из увлечений Хозяина. Это когда он давал вам поручение об изъятии броши с большим сапфиром у некоего коллекционера в Москве. Моя задача была конкретная — снять электронную защиту с квартиры и, если брошь занесена в российский музейный реестр, стереть из памяти компьютера Министерства культуры России эту информацию.

— Ну и?

— С той задачей мы справились с вами, полковник.

— Я знаю. Но если ты не поторопишься, с этой задачей успех не повторится.

— Я спешу как никогда. Но я ведь не простой исполнитель. Я художник. И значит — не могу без излишней инициативы. Уж простите меня.

— О Господи, Жорж! Поторопись!

— Здесь, среди разбросанных в художественном беспорядке вещей я вижу роскошную золотую табакерку, усыпанную драгоценными камнями. Похоже, объективно — это самое ценное, что есть в квартире графини. И было бы странно, если, поддерживая версию ограбления, я бы оставил вещицу в разбабаханной киллером и чистильщиком конкурентов квартирке старой гадалки...

— Что еще за табакерка?

— Я не специалист. Но полагаю, работа старинная. Век ХVIII или на худой конец первая половина XIX. По золотому фону синие сапфиры и хорошей огранки бриллианты, есть довольно крупные. Но главное — в центре — очень, ну просто очень крупный бриллиант и еще более крупный сапфир грушевидной формы.

— Твое решение?

— Убить двух зайцев — забрав табакерку, подтвердить версию убийства с целью ограбления и увести следствие в сторону, и — доставить радость Хозяину.

— Убивать никого не надо. Это не твоя работа.

— Так зайцев же...

— Даже зайцев. Табакерку бери, решение одобряю. И поскорее — к главному твоему заданию.

Сунув золотую табакерку с огромным грушевидным синим сапфиром в сумку, набитую обрывками телефонного кабеля, пассатижами, кусачками, маленькими коробочками, в которых затаились новейшие электронные достижения мировой мысли, юноша снял с головы кепку-бейсболку вместе с ярко рыжим париком, вытер вспотевший лоб, сунул их — пока без надобности — в ту же сумку и прошел, оглядывая по дороге внимательно стены, пол, потолок, все укромные уголки квартиры, в комнату прислуги.

Здесь он почувствовал себя на рабочем месте как дома — сел в низкое кресло, внутренне матюгнув недостаток нужных витаминов в организме Марты, не позволивший ей вырасти до нужного размера, включил компьютер и после нескольких минут манипуляций был вынужден сдаться: все директории были чисты. А те файлы, что сохранились, содержали никому не интересную информацию с вариантами «лионского» и «марсельского» пасьянсов.

— Ну что у тебя там?

— Вся информация стерта.

— Раз стерта, значит — была. И ценная. Умри, но найди что-нибудь!

— Трудно найти черную кошку в темной комнате, особенно если ее там нет.

— А, черт!.. Но ты же везучий... У нас с тобой никогда не было проколов.

— На это и надеюсь, — проворчал юноша, машинально вороша ногой разбросанные по полу бумаги. В основном это были чистые листы, выпавшие из коробки бумаги для ксерокса и из блока компьютерного принтера.

Но одна бумажка оказалась с текстом. Когда парень ворошил кажущуюся хаотичной стопку лежащих на полу бумаг, некоторые листки перевернулись. Большинство — такими же белыми животиками, какими белыми были их спинки. Но один повернулся текстом. И в тексте этом, — юноша был дальнозорким, — внятно читалось заданное ему кодовое слово «Спартак».

— Вы говорили, что я везучий, полковник?

— Говорил. И что?

— Вы оказались правы. Цитирую дословно текст, который был выдан человеку «конкурента»: «Спартак» выиграет матч на Суперкубок Европы в будущем году у «Барселоны» со счетом «3:2»".

— Как удалось? — сдерживая радость, сухо спросил полковник.

— Случайность. Информация была стерта из памяти компьютера. Но здесь перебывало, похоже, немало народу. Кто-то за что-то задел. Что-то в компьютере слетело с катушек. Пояснение, знаю, ненаучное. Но такое бывает раз в сто лет. До того как потерять память, компьютер дал команду снять копию с прогноза. Заработал принтер. Остановить его уже было нельзя. И в ту секунду, когда все электронные кишочки перестали функционировать, лист из принтера автоматически выскочил и затерялся в ворохе бумаг, не привлекая внимания ни киллера, ни чистильщика.

— Ну что ж. Значит, нам с тобой опять повезло, мы — везуны, ха-ха! Но поверь старику, отдавшему профессии сорок лет, — поскорее сматывайся оттуда, ибо везение никогда не бывает бесконечным.

— Что с текстом? Взять с собой?

— Зачем? Лишний риск. Хватит того, что с собой у тебя будет табакерка. Информацию ты сдал. В канале связи я уверен. Сожги листок. И уходи.

Юноша так и сделал. Он сжег в широкой хрустальной пепельнице листок бумаги, высыпал пепел в унитаз и спустил воду, тщательно вымыл и протер пепельницу. Еще раз прошелся по квартире, проверяя, не наследил ли. Он сам по себе был чистильщиком. И потому был почти уверен, что за ним киллер и чистильщик никогда не придут. Он всегда выполнял задания и никогда не оставлял следов.

«Хотя, — подумал он, — если за этим листком о вероятной победе какого-то „Спартака“ стоят большие деньги, Хозяин может сдать и меня...»

ГЛАВА 9

НАЕДИНЕ С СОБОЙ

"... — Железная дисциплина — это непроницаемая и непобедимая броня римских легионеров, — они не сильнее и не храбрее всех солдат на свете, — существуют народы, не уступающие им ни в отваге, ни в силе, но среди всех армий нет более дисциплинированной, чем римская, и вот почему римляне побеждают всех своих врагов. — Спартак вытер пот со лба и продолжил: — Не помогут вам ни необычайная сила ваших мускулов. Ни ваше беспримерное мужество, если вы не изучите и не примените на деле их дисциплину. Как переняли вы от римлян их боевой порядок, так должны вы перенять и их дисциплину.

Легион гладиаторов, выстроившийся на площади в полном боевом порядке в три ряда, молча внимал Спартаку, говорившему со ступенек храма Цереры:

— Если вы хотите, чтобы я был вашим вождем, то я требую от вас умения повиноваться, быть сдержанными и умеренными, потому что сила войска — в порядке, в повиновении, в сдержанности. Каждый должен поклясться своими богами, и все вы должны поклясться мне своей честью, что с этого часа никогда не совершите самого незначительного поступка, никогда не дадите мне основания упрекнуть вас в распущенности и неподчинении..."

Он нервно глотнул воды из хрустального бокала, снова вытер липкий пот со лба тыльной стороной ладони. Бессильно опустил на теплую поверхность столешницы руку с мощной лупой.

— Брошь просто великолепна, — прошептал он, сдерживая волну радости, наполнявшую, казалось, все сосуды, идущие к его сердцу и заставлявшие это сердце биться тревожно и радостно.

От драгоценностей с крупными камнями он получал чисто физическое наслаждение, несравнимое с наслаждением, которое дарит женщина.

По его телу пробежала сладкая дрожь, лоб покрылся крупными каплями пота, во рту снова стало сухо.

Он ласкал глазами крупный сапфир в центре броши. Переводил взор на такой же крупный сапфир грушевидной формы в центре только что доставленной ему золотой табакерки работы Иеремии Позье, ХVIII век, — вещица русской ювелирной школы, крайне редкая во Франции, уж он-то знал толк в этом деле.

Это все были изделия старинные, раритетные. А вот такие, — он коснулся тонким длинным белым пальцем с крохотными рыжими волосиками на фалангах огромного изумруда квадратной формы на броши, лежавшей на его крытом зеленым сукном столе рядом с раритетами, — такие броши с крупными камнями начали делать на его ювелирных фабриках в Руане, Брюсселе и Амстердаме. — Шесть букетов из бриллиантов и шесть крупных бриллиантов в серебряной оправе вокруг, и гигантский в 240 карат изумруд из Колумбии по центру...

«Ах, какая красота!.. Но — новые вещицы холодны. А в старинных — есть душа», — подумал он.

Потому он и убрал их в разные сейфы: брошь и табакерку с грушевидными сапфирами — в свой личный сейф, имевший тройную систему защиты, а брошь с изумрудом — в сейф, где хранились лучшие изделия его гранильных и ювелирных фабрик, порой сделанные по его эскизам или, что бывало чаще в силу его занятости, — на основе поданной им словесно идеи.

— Это — для души, — приговаривал он, пряча брошь и табакерку с сапфирами, а это — мой бизнес, — прошептал он, закрывая сейф за брошью с колумбийским изумрудом.

— И это — мой бизнес, — хмуро проворчал он, включая компьютер.

Мини-компьютер прямой спутниковой связи с абонентом, абсолютно, как заверяли разработчики, защищенный от хакерского взлома и снятия информации с дисплея минуя команду владельца, — так во всяком случае заверяли сотрудники фирмы «Романталь», мгновенно откликнулся на его призыв, и на дисплее появились слова, дважды прошедшие декодер:

— Я здесь, Хозяин.

— Поль. Отложи все остальные задания, бери всех нужных специалистов, которых сочтешь необходимым задействовать: задание наибольшей важности!

— Сделаю, Хозяин. Жду конкретных указаний.

— Завтра в Риме матч римского «Лацио» и московского «Спартака». Ты сегодня же вылетишь в Рим. Трать любые деньги, плати футболистам любые премии: «Лацио» — за победу, спартаковцам — за поражение. Попробуй воздействовать и на тренеров. Подкупи тиффози. Они и так будут давить на матч. Но пусть у них будет кроме патриотизма еще и финансовый интерес. «Спартак» должен проиграть! Это первый матч за Суперкубок Европы. И москвичи должны быть остановлены на первом замахе. Потом каждый матч будет стоить мне все дороже, — опыт подсказывает: решай проблему при ее возникновении.

— Крайние меры?

— Думаю, пока обойдемся деньгами....

— И без крови?

— Нет. Просто кровь привлечет ненужное внимание правоохранительных органов. А за нами и так пристально следят и из Лиона — из штаб-квартиры Интерпола, и из Москвы.

— В Москве сработали чисто.

— Это ты так считаешь. В Генпрокуратуре служит некто Патрикеев. Это серьезный противник. Не будем спешить. И не будем «следить». Пока используй деньги. Но не исключаю, что пойдем и на крайние меры, если деньги не сработают.

— Брошью довольны?

— Да. Очень. Но впредь из рамок данного задания прошу не выходить. Ты и твоя группа получите повышенные премии за информацию и брошь... Но она не сравнится с премией, которая ждет вас, если «Спартак» в Риме проиграет.

— Я все понял, Хозяин. Он проиграет.

— Я настроен не так оптимистично. Ну да, успеха...

Отключив систему и стерев из ее памяти только что полученную и переданную информацию, Барончик нажал кнопку вызова секретаря.

Одновременно он нажал потайную кнопку в столешнице. Мгновенно открылась скрытая дверца в тумбе стола, Барончик сунул в тайник руку и извлек брошь: в платиновой оправе, в окружении более мелких сапфиров и бриллиантов, волновал душу и радовал глаз сапфир удивительного василькового, как говорят ювелиры, шелковистого оттенка массой в 260,37 карата.

— Передайте это, — приказал Барончик вошедшей секретарше (брошь уже была упакована в красную коробочку, закрытую на замок), — Жюлю Месьеру. Он должен вылететь сегодня в Ниццу, оттуда доберется до Монте-Карло. Там в известном ему месте и в назначенное время он передаст лично эту коробочку некоему русскому, который отдыхает в Ницце. Ключ от коробочки отдадите Маргарите Бетанкур, которая вылетит следующим рейсом и передаст ключ этому русскому уже в Ницце.

— Они все знают?

— Да.

— Что-то должны передать на словах?

— Нет. Русский знает, кому передать эту вещь и что я хочу от «клиента».

— Я все поняла.

— Свободна, — махнул рукой Барончик. — Если будет информация по телефону от Поля из Рима, передавай мне вне иерархии срочности, где бы я ни находился, хоть в сортире.

— В туалет вы берете с собой сотовый, — уточнила секретарша.

— Я не беру телефон в постель! — отрезал шеф.

— Значит, я имею право врываться в вашу спальню со срочными сообщениями, даже если вы...

— Ах, Мадлен, вы же знаете, насколько мало я уделяю времени этому занятию, — скривился Барончик.

— Возможно потому, — кокетливо бросила сквозь прищуренные ресницы призывный взгляд еще молодая и вполне привлекательная Мадлен, — что не всегда удачливы в подборе кадров...

— Но ведь с тобой-то мне повезло, — рассмеялся Барончик.

— Это я и имела в виду, — вильнула крутым бедром секретарша.

— Нет-нет, Мадлен, никогда не путай дело с бездельем, ты превосходный секретарь, очень профессиональный и, я надеюсь, учитывая, что и высокооплачиваемый, — абсолютно преданный мне.

— Смею думать...

— А амурные дела никогда не уживаются с делами коммерческими, — продолжал философствовать шеф. — Я так думаю. Не будем и пытаться их спутать. Как секретарь ты мне не надоела на протяжении трех лет. Как любовница, — ax, не спорь, я верю в твою широкую профессиональную квалификацию, — но поверь, ты надоела бы мне через неделю и я тебя выставил бы за дверь. Так что бы ты выбрала? Постель или приемную?

— Я выбираю приемную, — делая вид, что крайне огорчена, ответила Мадлен и, кокетливо покачивая бедрами, вышла из кабинета.

«О Господи, я, кажется, умерла бы с ним в постели от холода. Ну и рыба! — подумала она, направляясь к своему столу в приемной. — Но надо время от времени давать ему понять, что я к нему неравнодушна и готова ради него в своей преданности пойти на все. Мужики такие придурки и так легко на это покупаются», — рассмеялась она про себя, набирая телефоны сотрудников, которые должны к ней явиться за получением заданий и инструкций.

Барончик отхлебнул минеральной воды «Виши» из хрустального бокала. Еще раз как заклинание повторил про себя:

— "Спартак" в Риме должен во что бы то ни стало проиграть!..

ГЛАВА 10

НАЕДИНЕ С СОБОЙ. ПРОДОЛЖЕНИЕ

"...Одним из наиболее выдающихся качеств Спартака как полководца, столь прославивших его во время баталий, была быстрота, с которой он умел оценивать, анализировать обстановку, предвидеть, вырабатывать план действия и тут же приводить его в исполнение. Военный талант Наполеона во многом был схож с талантом Спартака. Спартак сообразовывал свои действия — передвижение войска, маневры, переходы — с местностью, с обстоятельствами, с позицией неприятеля, он усовершенствовал и применял на практике самую простую, но вместе с тем самую логичную и выгодную тактику — тактику стремительной быстроты.

Все большие сражения, выигранные Спартаком и справедливо поставившие его в ряды самых блестящих полководцев того времени, были выиграны не только благодаря мужеству и отваге его солдат, грудью защищавших свободу, но и благодаря стремительной быстроте передвижения его войск..."

— Операция «Графиня» закончена, — услышал Иса Назимов в трубке защищенного от прослушивания телефона хриплый голос Феликса Анатольевича Зверева, бывшего полковника ГРУ, ныне руководителя силовой структуры Исы.

Полковнику Иса доверял. Во-первых, потому что очень хорошо ему платил. Во-вторых, потому что располагал достаточным на него компроматом. И в-третьих, потому что от Исы зависела жизнь любимой дочери Зверева. Пару лет назад у дочери отставного полковника врачи обнаружили рак крови. Шанс был. Но только один.

Эту болезнь с 70% гарантией излечивали в клинике профессора Жана Рибле-Шредера под Парижем, в пяти километрах от Фонтенбло.

Полный курс лечения на основе ноу-хау профессора стоил в переводе с франков на доллары около 100 тысяч. Таких денег у Зверева не было. Как уже, увы, и не было достаточных связей, чтобы получить требуемую сумму у «спонсора». Инвестировать же финансы в отставного полковника ГРУ желающих не находилось. Последние годы службы Зверев, свободно владевший французским, был на нелегальной работе во Франции. Но секреты «фирмы», даже если бы полковник ради дочери захотел ими поделиться, никого уже не волновали.

Положение было безвыходным. Жена Зверева слегла с тяжелой гипертонией. Сам он был на грани нервного срыва, глядя, как постепенно угасает его обожаемая Машенька и как все более тускнеют голубые глаза его Любаши, «прослужившей» с ним все эти годы и в северокавказском центре радиоперехвата, и в среднеазиатских республиках, и в штабе в Москве, и в парижском особнячке, где полковник служил официально торговым представителем холдинга «Евро».

В те времена, когда Феликс и Любочка еще «служили» в Париже, в обширном «досье» полковника оказался и его бывший соотечественник Иса Назимов. Иса интересовался крупными партиями оружия из России. Как легальными, через «Росвооружение», так и нелегальными, сбрасывавшимися на мировой черный рынок коррумпированными генералами с помощью уже откровенно криминальных структур. Зверев информировал Москву о двух ипостасях предпринимателя Исы Назимова, но почему-то рекомендации для более тщательной его разработки так и не получил.

То ли штабные тугодумы не обратили внимания на масштабы деятельности долларового миллиардера Назимова и тот вред, который он мог принести и уже приносил России своими нелегальными сделками, то ли... О масштабах коррупции в родном правительстве и генштабе Зверев старался не задумываться. Ему было достаточно, что его совесть была чиста.

— Ну и что это мне дало? — спросил себя полковник, получая очередную свою военную пенсию и прикидывая, как ее распределить на продукты и самые необходимые хозяйственные траты. На лекарства для себя и жены денег катастрофически не хватало. Самой же главной бедой было то, что о лекарствах для дочери вообще вопрос не стоял. Там порядок цифр был вообще недостижимым.

«Ну мужик я или не мужик, если своих девочек спасти не могу?» — подумал Феликс Анатольевич, привычно называя «девочкой» и свою 55-летнюю жену. На свое заявление на имя министра он получил ответ через месяц. Там были дежурные слова сочувствия и сообщение о выделении ему безвозвратной ссуды в три тысячи рублей.

Звереву же нужны были не рубли, а доллары. И нужно их было гораздо больше.

Он обращался в различные холдинги и «группы», которые так или иначе были ему знакомы по прежней службе.

На лекарства себе и жене денег собрал. Но не более.

Чуть больше дала структура, нелегально занимавшаяся торговлей оружием. Пообещали единовременно выплатить бывшему полковнику еще 25 тысяч баксов, если он согласится стать посредником между ними и «Росвооружением».

Тысячу долларов дало само «Росвооружение».

Но решения вопроса не было. Время шло. Дочь угасала. Жена все реже поднималась с постели, даже тогда, когда приборчик, которым он ежедневно измерял ей давление, показывал норму — 130 на 80.

И Зверев написал Исе, предложил встретиться. Никаких подробностей.

Через неделю его навестил Орест Яковлевич Нечаев, в недавнем прошлом высокопоставленный чиновник из Администрации Президента. Они были немного знакомы, так как в Администрации Нечаев занимался как раз тем же кругом вопросов, что и Зверев. Орест Яковлевич уже год был на пенсии, причем половину этого срока он провел в Париже у дочери, учившейся в Сорбонне.

Нечаев без обиняков рассказал Звереву, чем занимается в структуре Исы, и предложил ему работать там, в Париже.

Условия были жесткие. Иса Назимов брал решение вопроса о лечении дочери, о снятии проблем с выездом и загранпаспортом (все-таки у Зверева был допуск к госсекретам и ждать бы ему разрешения на выезд, пока бы дочь не умерла), а также с обеспечением семьи полковника всем необходимым на всю оставшуюся жизнь, если с ним что-нибудь случится.

Зверев же становился сотрудником структуры Исы Назимова со всеми вытекающими отсюда последствиями. То есть он должен был выполнять все задания босса.

Все, значит все.

Выбора у Зверева не было.

Так он стал правой рукой босса. Левой был Орест Яковлевич Нечаев. Вдвоем они обеспечивали прикрытие основных интересов Исы в России...

— Все ли прошло гладко? — спросил низким голосом Иса.

Сколько раз он давал себе слово не пить слишком холодную воду в жаркие дни. Голос садится.

— Да, если не считать, что чистильщик умерла, — ответил Зверев.

— Сама? — удивился босс.

— Сама. Впрочем, это было запланировано и входило в сценарий, неожиданность лишь в том, что это произошло чуть ранее намеченного срока, — уточнил бывший полковник.

— Есть ли хоть какая-то вероятность того, что о прогнозе узнает кто-либо?

— Нет.

— Вы знаете, что меня прежде всего интересует Барончик?

— Знаю. Но все следы гадания уничтожены.

— Хорошо, — кивнул босс. — Второй вопрос. Вам и Нечаеву было поручено перепроверить прогноз у математиков. Какова в принципе вероятность выигрыша интересующей меня команды, тем более с конкретным счетом?

— Да, мы вышли на профессора Сорбонны, некоего венгра Имре Маттиаша, — продолжил доклад Зверев. — Он специалист в такого рода расчетах. Его ответ — вероятность очень велика.

— Как себя чувствует профессор после прогноза?

— Как может себя чувствовать 80-летний человек, день назад скончавшийся от гипертонического криза?

— А что сказала судмедэкспертиза? — нахмурился босс.

— Подтвердила диагноз, — усмехнулся помощник.

— Ну что ж... Проделанная работа меня удовлетворяет. Конец связи.

Иса, не снимая теплого халата, прошелся по кабинету. Естественно, в огромных апартаментах Назимова были установлены кондиционеры и освежители воздуха, которые не только летом, но и зимой поддерживали постоянный комфортный климат. Температура была подобрана специалистами, но Исе, при всей его хорошей физической форме, она казалась заниженной. С медиками он никогда не спорил, но дома не вылезал из белого махрового халата. Особенно если был один. А один дома Назимов был чаще всего. Женщины приходили и уходили. Прислуга вообще была абсолютно незаметна. Деловые же партнеры ждали его в офисе, как и сотрудники. Лишь срочные дела Иса позволял себе решать из дома по телефону.

Из срочных дел на сегодня оставалось еще два.

На рабочем столе лежала «Ле Монд» с отчеркнутой секретарем заметкой. В обведенном красным фломастером тексте значилось: "Пятеро российских предпринимателей, выдворенных четыре дня назад из Болгарии, инвестировали в эту страну огромное количество «подозрительных денег» с целью их отмывания.

Об этом заявил руководитель болгарской Национальной службы безопасности генерал Атанас Атанасов. По его утверждению, российские граждане, лишенные права въезда в Болгарию в течение десяти лет, занимались торговлей оружием, которое они продавали в африканские страны в обмен на бриллианты. Как утверждает высокопоставленный чиновник из Национальной службы безопасности, близкий к генералу Атанасову, есть основание предполагать, что за этими российскими предпринимателями стоит некий французский бизнесмен российского происхождения. Имя его не называется в интересах проводимого расследования..."

Иса поежился. Убытки были ощутимые. Не драматические, но ощутимые. Он всегда строил свой бизнес как подводную лодку: если затопит один отсек, лодка не потеряет плавучесть.

Но денег было жаль. Сколько там заблокировано теперь на болгарских счетах? Миллионов 200 долларов...

Но это волновало Ису во вторую очередь, — деньги как наживаются, так и уходят. И в своих стратегических планах он всегда делал скидку на непредвиденные расходы. Инцидент в Болгарии был из этой серии.

Волновало его другое.

Во-первых, кто «сдал» его «пятерку» в Софии? Там же были куплены все, кто был нужен. Кроме Атанасова. Но у генерала должны быть неопровержимые улики против людей Назимова. Так просто такие деньги не «замораживаются». Пятерых «российских предпринимателей», на деле же грамотных посредников, не более того, теперь следовало убрать как отработанный материал. Это однозначно. Сомнение вызывало не это...

Как сообщил Назимову его российский «резидент», бывший полковник ФСБ Ю.Н. Травников, незадолго до истории в Софии был арестован Московской областной прокуратурой президент фирмы РАО ЭСМО, человек Исы. Но через неделю он был выпущен под подписку о невыезде. Если бы прокуратура располагала сведениями о масштабе перекачки российской нефти РАО ЭСМО через Литву в Нидерланды, если бы знало, сколько в результате денег через офшоры оседает на счетах Исы, президента так скоро бы не выпустили. Скорее всего, взяли старика «на понт». И он мог «сдать» им что-то, напрямую не отражающееся на его пенитенциарном будущем. Например, людей, представляющих интерес для следователей, но связанных с президентом не напрямую, так, чтобы ему в этом случае следствие ничего бы инкриминировать не могло.

РАО ЭСМО постоянно занималось нефтью. Но всегда продавало нефть, и лишь дважды был отмечен случай бартера. Нефть пошла в Чехию в обмен на партию стрелкового оружия, которое чехи направили в Африку.

Похоже, с президентом нужно срочно распроститься.

И еще одна рокировка в этой истории смущала Ису. В заметке было сказано, что «российские предприниматели» в течение десяти лет занимались торговлей оружием с Африкой в обмен на бриллианты.

На самом деле лишь одна партия оружия ушла в ЮАР — в основном военная электроника, в обмен на сырые алмазы (журналист, автор заметки, мог и не отличать сырые алмазы от обработанных — бриллиантов).

И тут Иса забрел во владения Барончика. При всей женственности и внешнем безволии, Барончик был весьма жестоким конкурентом. Назимов это хорошо знал. Они встречались, хотя и нечасто. Иса являлся президентом Клуба «ЕвроТОТО». Барончик — вице-президентом. Не встречаться, хотя бы изредка, было невозможно. Но, мягко говоря, взаимной симпатии между ними так и не возникло.

А один раз возник и конфликт. Как раз тогда, когда партия электронной аппаратуры пошла из России через Болгарию в ЮАР в обмен на сырые алмазы. Которые потом, весьма конфиденциально, были с хорошей прибылью перепроданы в Нидерланды, амстердамскому ювелирному магнату Гуго Рейсдалю.

Уже погрузившись в теплые воды джакузи, Назимов принял решение: президента РАО ЭСМО убрать, даже если он не виновен в сливе информации, то засвечен прокуратурой и потому опасен как носитель информации.

А Барончику нужно дать понять, что с Исой шутить опасно...

Барончик должен в ближайшее время потерять столько же, сколько он сам, Иса, потерял в Болгарии, — 200 «лимонов зелени», и — не меньше!

ГЛАВА 11

ОТВЕТНЫЙ УДАР

"...Спартак уже успел расположить свои войска для атаки и вскоре началось сражение.

Жестокий и кровопролитный бой длился до самого вечера. Римляне сражались храбро, мужественно и делали все, что могли, но на закате солнца они потерпели полное поражение и отступили в беспорядке. Первой бросилась их преследовать пехота гладиаторов, которая, врубаясь в ряды бегущих римлян, уничтожала их. Пехота гналась за отступающими, пока римляне, у которых от страха как будто выросли крылья, не оставили своих преследователей далеко позади. Тогда Спартак приказал трубить отбой, и едва пехота гладиаторов покинула поле битвы, как их кавалерия кинулась во весь опор за толпами беглецов и принялась крошить их..."

— За десять тысяч баксов я пронесу ваш груз в самолет. Это не фокус. В Якутске нас шмонают, даже членов экипажа, а вот в Хабаровске — нет. У вас в этой посылке не алмазы сырые, случайно? — хохотнул худощавый юркий человечек, бортрадист самолета, следующего по маршуруту Хабаровск-Москва.

— Нет, нет, — заверили его два интеллигентного вида молодых человека, похожих на «итээровцев». — Это панты марала. Но если нашу посылку вдруг обнаружат... Сами знаете, частная торговля пантами запрещена.

— Да вряд ли. Сейчас в Аэрофлоте такой бардак... Если только по наводке. На вас кто-нибудь из ваших же друзей настучать может?

— Из наших — исключено.

— Ну, да не мое это дело. Раз просите и хорошо платите, я вам помогу, что бы вы ни переправляли в Москву, даже если и сырые алмазы, — хитро усмехнулся бортрадист. — Значится, главное — в Москве.

— Да, главное в Москве.

— Тогда поступим так. Вы даете мне еще столько же...

— Но... — попытался возразить один из «инженеров».

— Не перебивайте, слушайте дальше. Вы, повторяю, даете мне еще десять тысяч баксов. А я гарантирую вам без проблем получение вашего груза в Москве, минуя аэропорт.

— А что, это правда, что в аэропортах Якутска и Москвы стоят специальные «детекторы», позволяющие обнаружить сырые алмазы, золотой песок, самородки, бриллианты, даже хорошо упакованные? — спросил один «инженер».

— Да, неужели наука и это «превзошла»? — заинтересовался второй.

— Вам-то чего волноваться? — дробно рассмеялся бортрадист. — На панты маралов никакая аппаратура не сработает.

— Конечно, конечно, на панты — не сработает, — вытер пот со лба первый «инженер».

— Так согласны?

— Нам бы посоветоваться, — робко заметил второй.

— Панты ваши, с кем советоваться? — удивился летчик.

— Действительно, — нервно рассмеялся первый «инженер». — Чего тут советоваться. Мы согласны.

— Поступим так. В аэропорту Хабаровска вы даете мне свой груз, а я...

— Это слишком большой риск, — неуверенно протянул первый «инженер». — Нельзя ли как-то иначе...

— А чего вам бояться? Вы же летите моим рейсом.

— И все-таки...

— Хорошо, раскрываю вам свою «кухню». Я или, раз вам хочется сделать это самим, вы заходите в туалет и сбрасываете груз в отверстие.

— Я думал, то, что сбрасывается в туалет, потом распыляется в воздухе.

— Ну ты наивняк. Чтоб потом брызги дерьма сыпались на головы гражданам.

— Так высота же какая... Все в туман превратится.

— "Сиреневый туман..." — дурашливо пропел радист. — «Над нами проплывает...» Нет, ребята. Все проще и прозаичнее. Ваши «кало» поступают в накопитель. Который затем в аэропорту приписки опорожняется в специальном месте. И я это место знаю.

— Но как его найти? Вернее, как в этом месте найти наш контейнер? Нам что же, потом неделю разгребать все это дерьмо?

— Ну почему неделю? В свежем сливе накопителя разобраться нетрудно. Вы зря так думаете, что пассажиры рейса Хабаровск — Москва такие уж «результативные». Вполне можно найти. Честно говоря, я этим делом ведь не первый год занимаюсь. Кладем ваш груз в металлический контейнер. Если пассажир понесет — зафонит, могут проверить. А нас, экипаж, не проверяют. И потом...

— А, понял, — обрадовался второй «инженер», — миноискателем...

— Точно. Ну как, договорились?

Они договорились. Выхода у «инженеров» не было. Неожиданно «курьер», майор милиции, обычно вывозивший груз сырых алмазов из Якутска, привезенных военным транспортом в Хабаровск и переправляемых после этого в Москву, слег с острым аппендицитом. А время не ждало. У Барончика была суровая репутация — он жестоко наказывал тех, кто не выполнял его задания. Две «шестерки»-"инженеры" и должны были доставить груз стоимостью около 200 миллионов долларов в Москву. Далее путь груза пролегал через подмосковный аэропорт «Стрельники» на военную базу ВО в Грузии. А уже оттуда — Аджария, Турция и — Париж. Где груз, правда, тоже не задерживался, а шел в Амстердам на огранку, в умелые руки ювелиров торгового дома Гуго Рейсдаля.

Через час старший «инженер» уже докладывал контрагенту в Москве, что «вопрос транспортировки рыбы» решен, груз отправляется по железной дороге в холодильных камерах, за сохранность партии рыбы можно не беспокоиться. Встречать не надо. Он вылетает рейсом Хабаровск — Москва через три часа и сам встретит груз. Доставку на «склады» он гарантирует.

В это время оставленный без присмотра старшего «инженера» младший в этой связке тоже говорил по телефону. И тоже с контрагентом в Москве. Но о чем он говорил и с кем, ни «старший инженер», ни кто бы то ни было другой не знали. Потому что говорил младшенький с сотового телефона из закрытого на ремонт дамского туалета железнодорожного вокзала.

Но, видимо, оба дозвонились. И когда встретились, на лицах обоих «инженеров» светилось удовлетворение от хорошо проделанной работы.

В аэропорту все прошло гладко. При посадке металлическая коробка зафонила. Но старший «инженер», призвав на помощь все свое самообладание, спокойно вытащил коробку из кожаной сумки и продемонстрировал верхнюю часть содержимого офицеру службы безопасности: сверху в коробке лежали невинные образцы камней, собранных в крае «геологом» из Москвы. Офицер службы безопасности остался удовлетворен осмотром. Его задача была — не пропустить на борт оружие.

Когда погасли огни «пристегнуть ремни», старший «инженер» вытер холодный пот и как сомнамбула двинулся в сторону туалета. Забыв, что дверь открывается внутрь, он поначалу страстно стал рвать дверь туалета с надписью «свободно» на себя. Почувствовав на плече чью-то руку, испуганно обернулся. Это была стюардесса, посоветовавшая:

— От себя, пожалуйста.

— Чего? — не понял тот.

— Дверь открывается от себя, вот так, она как бы складывается.

Старший «инженер» вошел в туалет, справил малую нужду. И, перекрестившись хотя и был неверующим, осторожно опустил контейнер в круглое отверстие. Затем спустил воду. В животе стало холодно и пусто. Если его «кинули», то 200 миллионов баксов ему никто не простит. Тем более — босс. «Инженер» все еще не верил, что контейнер опустился на железное дно накопителя. Ему казалось, что сейчас якутские сырые алмазы из раскрывшегося в воздухе на высоте десяти тысяч метров контейнера рассыпались по всему небу, превратившись в звезды. Потом он решил, что образ слишком поэтический, — сырые алмазы вовсе не так красивы и блестящи, как обработанные бриллианты. Но страшно было до того, что «инженер» почувствовал резь в животе и неудержимое желание облегчиться.

Однако когда курьер представил себе, что контейнер не провалился в никуда, в бездонное небо, а лежит в еще пустом «накопителе», а сверху он... На груз алмазов ценой в 200 миллионов долларов... Он призвал всю свою волю и удержал порыв.

— Все в порядке? — спросил его младший «инженер».

— Конечно. А как еще могло быть? — спокойно ответил старший.

Чемоданов у них не было. Так что не было и нужды ждать багаж. Вскоре после недолгого, но нервного ожидания к ним подошел бортрадист.

— Не спешите. На снятие и опорожнение накопителя нужно время. А светиться там до того, как это произойдет, опасно.

— Да-да, конечно, — согласились оба.

Час они нервно курили, стараясь дребезжанием коленных суставов не привлекать внимание пассажиров, а главное, работников аэропорта.

Наконец из толпы снова появился бортрадист.

— Пошли, — дал он команду и, не оглядываясь, направился к двери, ведущей в служебные помещения. Следуя за ним, «инженеры» вскоре вышли из здания аэропорта, сели в грузовой кар для перевозки багажа, вернее, встали на его железную покарябанную тысячами чемоданов стальную спину и отправились к накопителю.

В огороженном пространстве выделялась куча свежего дерьма с мелькавшими там и сям белыми пятнами кусков сжатой туалетной бумаги.

Бортрадист натянул предусмотрительно захваченные резиновые сапоги, взял в руки миноискатель на длинной ручке и, с трудом удерживая его в руках, стал шарить по поверхности.

Писк не заставил себя ждать.

Запомнив место, давшее сигнал, радист взял в руки шест с закрепленным на нем магнитом и стал тыкать им в нужное место. Почувствовав, что шест явно отяжелел, он медленно поднял его вверх.

— Есть контакт, — весело крикнул он «инженерам», заметившим, как и он, что к магниту присосался вожделенный контейнер.

Обтерев находку заранее прихваченной ветошью, бортрадист торжественно передал ее «инженерам».

— Прошу. Теперь можно и остаток суммы, — ухмыльнулся он.

— С остатком можно и повременить, — заметил один из трех крутоплечих парней, вдруг материализовавшихся из опустившихся на аэродром сумерек.

— Чего-чего? Не понял... — пробормотал бортрадист, мгновенно осознавший, тем не менее, в ту же секунду, как увидел этих троих, что его годами налаженный бизнес дал заметную трещину. Он всегда этого боялся. Не столько даже, что его заметут менты, — и в тюрьме люди живут, — сколько того, что когда-нибудь нарвется на крутую бригаду, которая не любит оставлять следы. Так и вышло, блин!

— Я говорю, с остатком можно повременить, — повторил бугай.

— Это еще почему? — пытался удержать ситуацию радист. — Мы же договорились.

— На каждый договор бывает приговор, — хмуро пошутил бугай. — У вас все в порядке? — спросил он старшего «инженера».

— Да, — пролепетал тот, страстно прижимая к груди контейнер с алмазами.

— Ну, тогда будем заканчивать, — бугай повернулся к радисту.

— Нет, я все-таки не понимаю, — дрожащим голосом заверещал тот.

— Сейчас поймешь. Давайте, пацаны, заканчивайте.

Два бугая подошли к радисту с двух сторон, взяли его под руки и чуть приподняли так, что ноги незадачливого контрабандиста засучили в воздухе. Потом они сделали резкое движение вниз, и голова бортрадиста исчезла в зловонном месиве накопителя. Ноги еще сучили в воздухе какие-то короткие мгновения. Но недолго.

— Мы вас подвезем, — предложил бугай.

— Не надо, мы сами, — испуганно, по сути дела, автоматически отказался старший «инженер», понимая, что не он решает.

— Мы вас отвезем, — веско повторил бугай, и, не оглядываясь, уверенный, что его «шестерки» проследят за процессом, двинулся в темноту.

...Полковник Зайцев ждал курьеров на снятой квартире в Марьиной Роще.

Бугаи доставили груз и курьеров прямо в квартиру.

Зайцев хмуро оглядел парочку. Они ему не понравились, но его симпатии или антипатии к делу отношения не имели. Курьеры выполнили свою работу.

— Привезли? — для формы спросил он, принимая в руки контейнер с грузом.

— Так точно, — почему-то по-военному и в унисон ответили «инженеры».

— Молодцы, — вяло похвалил Зайцев, открывая контейнер.

— Это что, — не меняя спокойно-хмурой интонации, спросил он, вываливая содержимое контейнера на расстеленную на лакированной поверхности письменного стола газетку.

На газетку сперва выпали кусочки камней — кварцы, граниты, куски серой и бурой породы, а затем посыпался самый обычный мелкий морской песок. А может и не морской. Но точно — песок.

— Песок? — спросил холодно полковник Зайцев.

— Песок, — холодея согласился старший «инженер».

Младший вдруг резко рванулся к двери. Но был без особых усилий остановлен бугаями полковника.

— Как объясните?

Старший инженер стал что-то путано объяснять про то, как сам лично проверил груз, как сам лично спустил его в самолетном гальюне, как сам лично взял его из рук радиста у накопителя.

Зайцев смотрел как бы на него, но как бы и сквозь него.

Оба курьера были уже вычеркнуты им из списков живых.

— Прокол, — печально ответил полковник сам себе. — Не надо, — остановил он старшего бугая, вывернувшего руки младшему «инженеру». — Они ничего не знают. Это не они. Так аккуратно эти фраера не смогли бы сработать. Будем думать.

— А с ними что? — спросил старший бугай.

— В расход.

Когда горе-курьеров топили в ванной, они даже не сопротивлялись. Трупы бросили в Москва-реку. Вряд ли кто будет сравнивать состав воды, попавшей в легкие и вызвавшей смерть, с составом воды в той части Москва-реки, в которой их выловят. Конечно, вода из водопровода отличается от воды в реке, но стояло жаркое лето, тела «инженеров» нашли в трусах, в крови — большое количество алкоголя, — кому будет охота заниматься трупами двух пьяных парней без документов?

Через час после приведенного выше разговора Барончик уже знал о потере 200 миллионов долларов.

И знал, кого ему подозревать.

Иса же в это время думал, кому лучше отдать приобретенный таким причудливым образом груз сырых алмазов, — то ли переправить его в ЮАР, то ли сдать конкуренту Гуго Рейсдаля в Амстердаме — Харменсу ван Бидену. И еще он думал над тем, как странно погиб директор РАО ЭСМО Юрий Писунов. Перед Назимовым лежала свежая газета из России: «Нефть дурно пахнет».

«В Клинском районе Подмосковья убит президент нефтеторговой фирмы Юрий Иванович Писунов. Трупы 50-летнего бизнесмена и его 48-летней жены со множественными ножевыми ранениями были обнаружены на даче в поселке „Некрасовка“. Ранее при попытке кражи из московской квартиры Ю. Писунова вневедомственной охраной ГУВД столицы были задержаны два жителя Молдавии. По предварительной версии следствия задержанные, которые занимались ремонтом дач, убили Ю. Писунова и его жену и похитили ключи, чтобы ограбить квартиру».

— Грамотно Зверев сработал, — подумал Иса.

ГЛАВА 12

РИМСКИЕ КАНИКУЛЫ

"Две блестящие победы, одержанные Спартаком за три дня, прославили его войско, и его имя сделалось еще более грозным и прогремело по всей южной Италии.

Весть о победах Спартака, приукрашенная молвой, уже дошла до Капуи и повергла ее жителей в страх. Появление грозного врага у ворот города вселило ужас в души жителей, требования и угрозы Спартака довершили дело — всех охватила паника..."

Седой элегантный господин в сером костюме, бордовом галстуке, эффектно дополненном таким же платочком в кармане пиджака, сидел у окна и равнодушно смотрел на проносящийся за окном пейзаж.

Конечно, быстрее было бы самолетом. Но, как ни парадоксально, летая по воздуху, неизбежно оставляешь следы. А в поезде проводник в лучшем случае запомнит общие внешние черты — серый изящный костюм, седые волосы, бордовый галстук, приветливые манеры.

На самом деле бывший солдат Иностранного легиона Поль Верду, во-первых, не отличался в жизни элегантными манерами и приветливым взглядом (хотя и мог какое-то время изображать такого господина), не терпел костюмы, галстуки, белые рубашки, предпочитая небрежно-спортивную форму одежды.

Поезд набирал скорость на ровной местности. За окнами горы сменялись горами, спускались по склонам виноградники. Поезд пересекал зону Кьянти, славящуюся своим легким вином.

Позади остался Кастильоне — маленький городок, расположенный на обрывистом холме. Его башни и кампани?ли четко вырисовывались на фоне неба.

Тоскана осталась позади. Пейзаж Умбрии был более плавен. Поезд долго шел по берегу Тразименского озера. Потом показался Орвьето, расположенный на высокой горе, где стены домов обрывались прямо в пропасть.

— Красиво, не правда ли? — повернулась к нему дотоле демонстрировавшая лишь изящный профиль соседка.

— Необычайно, — любезно согласился Поль.

На самом деле ему были глубоко безразличны и эта красивая дама (никогда не путать дело с бездельем — был один из его девизов), и маленькая бурная речка, куда-то торопящаяся метрах в ста от железнодорожного полотна.

— Это Тибр, — пояснила соседка. — Удивительно, здесь он такой маленький.

— Да, удивительно, — любезно согласился Поль, сморщив в улыбке обожженное африканским солнцем лицо.

Ситуация складывалась простая и одновременно сложная. Волей случая, в результате жеребьевки, сегодня в Риме встречались московский «Спартак» — команда с хорошей репутацией в Европе, но не из фаворитов «ЕвроТОТО» — и никому неизвестная римская команда второго дивизиона «РимСпорто», которая если и была чем-то отмечена, так только тем, что ее владелец местный фабрикант Тино Пинетти недавно купил для своей команды очень приличного нападающего, аргентинца с далекими итальянскими корнями по прозвищу «Тутти».

Но у «Спартака», и так имевшего хорошо сбалансированный состав, совсем недавно, кроме уже проявившего себя Робсона, появился новый бразилец, талантливый и честолюбивый Маркус.

Тысячи римских тиффози волновал вопрос: кто окажется результативнее, Маркус или «Тутти».

Верду же волновало другое: что лучше: убрать Маркуса или не дать выступить в матче Робсону? Ранее в его плане фигурировал еще и Тихонов, но он облегчил задачу наемнику, незадолго до матча неожиданно покинув команду. В России об этом говорили много, но Поля сие уже не волновало. Этот стремительный паренек с короткой стрижкой ему даже нравился. Ничего личного. Он убрал бы его, если бы этого потребовали интересы дела. Ему порученного дела. А так — нет его, и слава Богу.

За окнами вагона появился Лациум. Горы отступили вдаль. По мере приближения к Риму пейзаж становился все более свободным и спокойным, без резких линий и рваных ритмов.

— Проще всего было бы добавить в пищу спартаковцев слабительного, — усмехнулся себе под нос Верду.

— Я с вами согласна, — прощебетала соседка. — Действительно забавная роспись.

Поль, вежливо кивнув, продолжал улыбаться. Это было бы смешно. Но сия акция легко раскрывается. Результаты матча будут аннулированы. Да и подобраться к системе питания футболистов будет непросто, — их тренер крайне осторожен.

«Тутти» в последних играх второго дивизиона Италии не уходил с матча без двух-трех мячей. Спартаковцы — Титов, Робсон, Маркус редко забивают больше одного мяча за игру. Но у итальянцев один классный забивала, а у спартаковцев забить может любой. Тот же Парфенов.

И все же командировка в Рим казалась Верду легкой — своего рода «римские каникулы».

Подстроить автокатастрофу тоже можно, но сложно. Команда ездит компактно, по одному перед матчем не бродят. А всю команду угробишь — теряется интрига. Попробовать купить? Кого? Тренера — бесполезно. Игроков — маловероятно. Кого-то из сотрудников стадиона? Чтобы подложили кнопку в бутсу Ширко? Детский лепет.

Конечно, убить человека — для Верду не проблема. Но убивать этих симпатичных парней не хотелось, и слава Богу, что этого от него пока хозяин и не требовал. Его задача — помешать победе «Спартака».

Только и всего.

Причем в расходах Поля не ограничивали.

А это значит, что объектом его командировки становился прежде всего судья.

Скольких судей, судивших матчи «ЕвроТОТО», он уже купил? Не пересчитать. А скольких запугал? Тоже порядочно. Тех же, кто не оценивал адекватно сделанное им предложение, приходилось убивать. И жаль Полю этих придурков не было. У человека всегда есть выбор. И делает его он сам.

Стремительно пронесясь мимо руин храма Минервы Медики, поезд устремился к вокзалу Термини.

Выйдя из вагона, приветливо кивнув назойливой попутчице, Верду покинул ультрасовременный, построенный из бетона и стекла вокзал, не обратив никакого внимания на соседствующие с ним развалины терм Диоклетиана.

Пройдя метров двадцать, он остановился, чтобы прикурить от золотого «Ронсона» черную длинную крепкую сигарету — новый «Голуаз».

Рядом остановился пожилой потный господин с тяжелым портфелем. Он поставил портфель на асфальт и по-итальянски обратился к Полю:

— Позвольте прикурить.

Не знавший итальянского, Поль понял по его суетливым движениям, что нужно толстяку, и щелкнул «Ронсоном».

— Команда остановилась на загородной вилле Тино Пинетти. Тино гарантировал безопасность команды миллионом долларов, положенных в банк «Рома ди Рома», — плавно перейдя на французский выдохнул толстяк.

— Хорошая охрана?

— Более чем. Тино...

— Я знаю Тино. Транспорт?

— Автобус «мерседес», бронированный, в сопровождении...

— Судья?

— Швед Грин Ларсен.

— Репутация?

— Неподкупен.

— Неподкупных судей не бывает. Боковые?

— Грек Микос Леонидис и венгр Ласло Мадьячи.

— Что есть на них?

— Леонидис недавно женился на известной афинской модели, нуждается в деньгах.

— Венгр?

— Деньгами не очень интересуется...

— Весь вопрос в сумме. Большими деньгами интересуются все.

— Есть зацепка. У него отец погиб в Будапеште в 1956 году. Он был в «Клубе Шандора Петефи». Предполагается, что погиб от рук русских.

— Столько лет прошло, — кисло поморщился Поль. — Семейное положение, недвижимость?

— Да, кстати, есть загородный домик, что-то типа шале, в Карпатах. Но за него все выплачено. И есть дом на Балатоне. Тут предстоят большие выплаты.

— Сколько?

— Осталось тысяч 20, в пересчете на доллары. Но он часто судит международные матчи. Выплатит года за три-четыре.

— А ждать никто не любит. Это уже другое дело. А то — «Клуб Петефи»... Кого сегодня в Европе волнуют старые распри? Деньги правят миром, мой друг, деньги. Кстати, откуда вы научились так хорошо говорить по-французски...

— По-французски нужно было сказать: «Где вы научились...» Да, язык вашей родины мне знаком в совершенстве. Я десять лет просидел во французской тюрьме, пока меня не выкупил наш хозяин.

— За что сидели? — равнодушно поинтересовался Верду.

— Мошенничество, — скорбно потупился старый римлянин. — Продавал стразы под видом брильянтов.

— Получалось?

— Как видите, не всегда.

— Старую специальность не забыли?

— Хозяин редко дает мне поручения по старой специальности, — обиженно прошамкал старик. — Все чаще мелочевка, вроде этой.

— Ничего себе, мелочевка... На кон поставлены миллиарды. Значит, всем участникам операции что-то отколется. И поболе, смею думать, чем при торговле подделками. Да и безопаснее...

— Кто знает, кто знает, — пугливо поежился старик, подозрительно присматриваясь к курсировавшему неподалеку карабинеру.

— Адреса боковых судей?

— Вот здесь, в газете, — сказал старик, протягивая свернутую трубочкой «Карьере делла сера».

— Телефон шведа?

— Там есть все, — ответил толстяк, кивнув на только что переданную газету.

— Неплохо поработал, а? — усмехнулся Верду.

— А кто это ценит? — устало отмахнулся старый жулик.

Разговор с Ларсеном не получился.

Поль хорошо подготовился к нему. Чисто технически. На всякий случай исключил любую возможность засечь его местопребывания. Спустившись с Капитолия и от площади Венеции повернув налево, он вышел к Иль Джезу — церкви иезуитов. Вошел в прохладное чрево храма. Сидевший у входа нищий подозрительно покосился на него. «Похоже, чужие здесь не ходят», — подумал Поль. В глубине ниши за мраморной «Пьетой» он нащупал холодное тельце мобильного телефона и незаметно сунул его в карман пиджака.

Вернувшись опять на Корсо Витторио Эмануэле II, Верду сел на берегу Тибра на скамейку, убедился, что в радиусе ста метров вокруг нет ни одной живой души (утро выдалось прохладным, а на берегу неширокого, но стремительного Тибра было ветрено) и набрал нужный номер.

Разговор не получился.

Ни угрозы, ни посулы не подействовали на упрямого шведа.

Не первый год выступая главным судьей матчей в розыгрыше «ЕвроТОТО», Ларсен привык и к тому и к другому. Знал, что немало игроков этого тотализатора обладают достаточными деньгами, связями и силами, чтобы попытаться в своих интересах воздействовать на итоговый счет. Но он упрямо отказывался идти на компромисс и судил по справедливости. Так ему казалось, во всяком случае.

Ларсен был одинок. Вот что было плохо.

Его нельзя было испугать покушением на жену, детей, родителей.

И он был достаточно обеспечен, чтобы не искать легких денег.

Говорят, человек богат не тогда, когда у него много денег, а когда ему хватает тех, что у него есть.

Ларсену хватало.

На том и расстались.

Но Поль перестраховался и, стерев отпечатки пальцев, выбросил аппарат. После чего быстрой спортивной походкой направился к мосту, ведущему к замку Святого Ангела.

«Шанс не велик, но могли засечь», — подумал он.

Однако Ларсену и в голову не пришло обращаться в итальянские силовые структуры с рассказом о посулах и угрозах. Без них ведь не обходился ни один матч. Причем сколько среди звонивших было блефующих тиффози, сколько сумасшедших, а сколько реально способных и заплатить сотню тысяч долларов, и убить близких — сказать всегда было непросто. Судья считал такие звонки издержками производства, некими неудобствами, которые приносила ему непростая, но любимая работа.

На правом берегу Тибра, вблизи замка, начиналась виа делла Кончилиацоне, подводящая к площади и собору Святого Петра.

На необозримом пространстве пьяцца Сан-Пьетро, среди множества фасадов нарядных домов, затерялся узкий фасад четырехэтажного здания, в котором располагался сравнительно некрупный банк «Банк ди Сан-Пьетро».

В банке знали этого седого господина (именно в таком виде обычно представал перед служителями банка Поль): приветливо поздоровавшись с ним (Поль считался солидным клиентом), клерк принял для перевода на счет банка «Пьомбо» сумму в 200 тысяч американских долларов, в качестве обеспечения получив чек.

Через несколько минут на счете сеньора Дино де Фьорентиса в банке «Пьомбо» были оприходованы 200 тысяч американских долларов от неизвестного клиента, воспользовавшегося для этого услугами «Банка ди Сан-Пьетро».

Еще через несколько минут, выполняя полученное ранее поручение, клерк банка «Пьомбо» перевел на счет господина Микоса Леонидиса в Афинах сто тысяч долларов, и на счет господина Ласло Мадьячи в Вене еще сто тысяч долларов.

Разговор по телефону с венгром и греком далее развивался по одному сценарию.

Поль просил принять в дар некую сумму денег. «Клиент», заинтригованный разговором, звонил своему банкиру, убеждался в пополнении своего банковского счета и выходил на следующий контакт уже подготовленным.

Грек сразу пообещал:

— Сделаю все, что смогу. Но Ларсен упрям.

— Это хорошие деньги, — напомнил Поль. — Очень хорошие.

— Согласен. Но Ларсен...

— Если у вас не получится... Если «Спартак» все же выиграет...

— Но я не Бог, — зарокотал густым басом плотный грек.

— Если «Спартак» выиграет, — повторил Поль, — то у вас будут большие неприятности.

— Какие тут могут быть неприятности?

— Мы представим в Международную судейскую коллегию «ЕвроТОТО» неопровержимые улики, что эти деньги вы получили от «Спартака». Результаты матча будут аннулированы. Вы лишитесь денег и репутации. Кстати, по суду на вас может быть наложен штраф. И тогда вы лишитесь всех своих денег. У вас, кажется, накоплено уже около 400 тысяч долларов, — продемонстрировал свою информированность в личных доходах грека Верду.

— А... — заскрежетал зубами грек. — Умру, но «Спартак» проиграет!

— Возможно, — усмехнулся Поль. — Возможно и умрете, если «Спартак» выиграет. Ставки слишком высоки.

Проехав на автобусе из центра города до северных ворот, до так называемой пьяцца дель Пополо, Верду вышел из жаркого чрева автобуса в теплое, хотя и пыльное пространство площади. Здесь он также поговорил с клиентом по телефону-автомату, благо запасся автокартой для телефонных разговоров. Вставив карточку в прорезь автомата, он набрал номер венгра.

Это был уже второй звонок. Первый Верду сделал, перестраховавшись, на площади Святого Петра.

Ко времени второго звонка венгр уже знал, что его счет в одном из банков Вены заметно увеличился.

Разговор о папаше, активисте «Клуба Шандора Петефи» 1956 года, не понадобился.

Венгр принял известие стоически. Похоже, это был не первый неожиданный перевод на его счет крупной суммы денег от страстных футбольных болельщиков.

— Сумма вас устраивает?

— Да, вполне, — ответил венгр.

Поль знал, что обычная такса не превышает 10 тысяч. И то только в элитном «ЕвроТОТО».

— Гарантируете результат?

— У боковых судей не так уж много возможностей.

— Я понимаю, — все эти ауты, офсайды — это мелочевка. Расчет на то, что удастся в случае необходимости не увидеть пенальти у ворот итальянцев и увидеть пенальти у ворот москвичей. Возможно, при равной борьбе это и решит нашу с вами проблему.

— Постараюсь, — усмехнулся венгр.

— Уж постарайтесь. Если не получится... — Верду сделал паузу, — боюсь, неприятности будут не только у вас, но и у вашей дочери от первого брака Илонки, которую, кажется, вы очень любите и которая сейчас беззаботно учится на папины деньги в Кембридже. Кажется, номер ее комнаты в колледже 12?

— Я все понял, — сухо ответил Ласло.

— Вот и хорошо. Извините, что по-английски говорю не очень складно.

— Если бы это был ваш единственный недостаток, — из последних сил пошутил встревоженный венгр.

— У меня их масса. И не дай вам Бог узнать другие. Итак, счет не имеет значения. Главное — «Спартак» не должен выиграть.

Билет на поезд Рим — Париж у Поля был заказан заранее. И он успел еще погулять по Риму, наслаждаясь хорошей погодой.

Верду не особенно любил всякие там архитектурные памятники, скульптуры... Значительно больше ему нравилось крепкое светлое пиво.

Он был настолько уверен в успехе, что заказал билет на поезд, отходящий от римского вокзала через полчаса после окончания матча. Но по правилам его профессии, Верду должен был убедиться в успехе. Счет матча не в пользу «Спартака» являлся для него тем же самым, что и контрольный выстрел при исполнении заказного убийства. Убедиться, что выстроенная им стройная и сбалансированная конструкция выдержала, и — он успевал выпить еще кружку пива перед отъездом из Рима.

У Верду до сих пор не было проколов. Ему приходилось выполнять разные по сложности задания. Если то было заказное убийство — у «объекта» не оставалось никаких шансов остаться в живых. Если это было задание, связанное с уничтожением в интересах шефа «казино», принадлежавшего конкуренту по ювелирному бизнесу, ограбление квартиры коллекционера в Руане или провинциального музея в России, — он укладывался в то время, которое ему было отведено.

Так что на матч Верду шел без какой-либо тревоги или неуверенности в успехе. Матч был для него своего рода продолжением этих приятных «римских каникул», которые ему, по сути дела, просто подарил босс.

И начало матча не предвещало никаких опасений, не внушало никакой тревоги.

Спартаковцы начали игру вяло, словно надеясь, что этот заданный ими ритм так и удастся сохранить до финального свистка. Было видно, что семеро спартаковцев, привлеченных Романцевым к выступлению за сборную России, после победных, но изматывающих матчей в Кишиневе и Братиславе выглядели особенно измученными. И нагрузка там выдалась приличная, и перелеты... К этому нужно добавить, что Парфенов, хотя и вышел на поле, бежал значительно медленнее, чем обычно, — сказывалась травма голени, полученная в матче с «Сатурном» во внутреннем чемпионате России. Ширко тоже выглядел вялым, — Поль уже знал из донесений своих агентов, что он вышел на поле с ангиной, наглотавшись лекарств. Два бразильца казались на первый взгляд заряженными на удар по воротам. Но постепенно и их увлек медленный, тягучий ритм, заданный остальными. Если к этому добавить, что первые атаки, на острие которых были два молодых честолюбивых бразильца, наткнулись на хорошо эшелонированную оборону римлян, а оба удара (единственные за первую половину встречи по воротам хозяев поля) были блестяще парированы вратарем, за пару месяцев до этого принципиального матча, от которого во многом зависели и репутация молодой и пока малоизвестной римской команды, и большие деньги купленного у камерунского клуба «Тхабали», то нетрудно догадаться — настроение у Поля было отличным.

— Весь фокус в том, чтобы римляне забили хотя бы один мяч, — думал он.

Основания надеяться на это были не только у него, но и у десяти тысяч болельщиков, пришедших на стадион «Пополо» и невероятным шумом поддерживавших свою команду.

Впрочем, усталость спартаковцев, так заметно сказывавшаяся на атаке в первом тайме, слава Богу ля его болельщиков, не коснулась защиты команды. Робкие атаки римлян легко «прочитывались» защитой «Спартака» и разрушались еще на дальних подступах к воротам москвичей.

Поль сквозь мощный бинокль злорадно наблюдал за Романцевым. Лицо того было непроницаемо, но по количеству выкуренных сигарет легко можно было догадаться, что главный тренер русских просто взбешен.

Один раз, в конце первого тайма, над стадионом все же повисло мертвое молчание: на самом краю штрафной площадки спартаковцев кто-то из защитников принял нападающего римлян «на бедро», в пределах правил, как сказал бы каждый мало-мальски разбирающийся в этом виде спорта человек. Раздался свисток судьи. Римлянин картинно упал в штрафную, его стенания, наверное, были слышны от Калабрии до Милана. Судья матча в момент нарушения взглянул на часы. Это было мгновение, но кульминации «конфликта» он не видел — видел, как упал римлянин, как спартаковский защитник поднял руки, словно бы взывая к чести и совести судьи: если и было нарушение, то никак не заслуживающее пенальти. Ларсен подозвал двух боковых судей, в этот момент находившихся на линии инцидента.

Судя по тому, как вскинули вверх руки с радостным криком находившиеся рядом игроки римской команды, оба боковых судьи посчитали, что нарушение заслуживает пенальти.

Суровый швед на мгновение задумался, потом, видимо, принял решение и, призвав спартаковского защитника играть корректнее, показал:

— Штрафной.

Московский голкипер легко парировал прямолинейно и вяло пробитый пенальти.

На том все острые моменты первой половины игры и закончились.

Романцев, должно быть, понимал, что ему нужно аккуратнее играть в защите (человек умный, умеющий разгадывать и не такие шарады, он давно понял, что как минимум оба боковых судьи ангажированы и болеют явно не за его команду) и нужно усиливать игру в атаке.

— Нужно усилить игру в атаке, — услышал Поль голос Романцева в крохотном наушнике, мягко вмонтированном в его левом ухе. Голос был едва слышен. Так как в наушник правого уха одновременно шел синхронный перевод, который подавал его агент, находившийся в поставленной возле стадиона машине.

Задолго до начала второй половины игры Верду знал, что на второй тайм вместо Булатова на поле выйдет Безродный, а Титов оттянется чуть вглубь, что, по мысли Романцева, усилит мощь атак.

Обоим бразильцам было сделано достаточно жесткое внушение: если есть силы, нужно увеличить натиск, не обращая внимание на отстававших в атаке спартаковцев, еще не выдавивших из себя усталость от матчей за сборную.

— Вы-то чего тащитесь, как беременные тетки на базар? Вы-то не мотались в Кишинев и Братиславу, а спокойно наигрывали «домашние заготовки» на базе. Вперед, только вперед! Остальные к вам подтянутся. А вы — вперед, в конце концов, мы с вами наигрывали и комбинации в атаке, в которых участвуете только вы в результате быстрого паса от полузащиты или самостоятельного прорыва из глубины.

В этой ситуации давить на боковых судей было бесполезно. Это были достаточно опытные люди, и они понимали, чем им грозит невыполнение установки «заказчика».

Ничьей в этом матче быть не могло по условиям турнира — олимпийским, когда проигравший выбывает из турнира.

Должно быть, какие-то слова, способные подхлестнуть его подопечных, сказал и тренер римлян.

И, судя по первым же минутам, обе команды вышли на второй тайм с сумасшедшим желанием победить. Обе заиграли в быстрый, атакующий футбол. Однако счет не удавалось открыть ни одной из команд. И на 66-й минуте Романцев пошел ва-банк: вместо неудачно игравшего Щеголева на поле появился атакующий Калиниченко. «Спартак» перешел на игру в три защитника. Однако по-настоящему голевой момент после этого возник не сразу.

Получив изящный пас от Мора, активный Титов ворвался в штрафную площадь хозяев поля и точно и сильно пробил в левый верхний угол ворот...

И вновь замер стадион. Над его чашей повисла такая мертвая тишина что, казалось, было слышно, как взмахнули своими флажками боковые судьи.

И когда оба они, не сговариваясь, показали, что Титов был в положении «вне игры» (видимо, посчитав в офсайде за мгновение до этого совершившего клинчевый прорыв в штрафную Парфенова, однако неангажированному зрителю было бы очевидно, — до офсайда Парфенову не хватало минимум пяти-шести метров, но ведь с судьями не спорят), весь стадион взорвался криками, свистом, гулом и треском дудок, барабанов, трещеток римских тиффози.

Верду направил бинокль на скамейку «Спартака».

Романцев закрыл лицо руками.

Титов и Парфенов бросились к судье, доказывая, что никакого офсайда не было.

Швед развел руками. Дескать, и ему показалось, что не было положения вне игры, но боковые судьи...

Он недоброжелательно, как показалось Полю, видевшему суровое лицо Ларсена в окулярах бинокля совсем близко, посмотрел на своих коллег.

Но решение принял свое: 1:0.

Матч продолжался.

После этого мяч, казалось, двигался только в направлении ворот римлян.

Хозяева совершили лишь один вялый прорыв. Минетти получил мяч, находясь в двух метрах от голкипера москвичей. То, что он был в положении «вне игры», было понятно даже младенцу. Но оба боковых судьи не заметили нарушения: Минетти легко вкатил мяч в незащищенный вратарем угол ворот. А суровый швед, явно нехотя, фиксировал взятие ворот. Еще хорошо (для спартаковцев), что не показал красной карточки Парфенову, который что-то яростно доказывал Ларсену. Может, судья не понял, может, не прочитал ситуацию на поле, было похоже, что он явно смущен. Ему очень не хотелось демонстрировать столь явно расхождения в оценке ситуации между ним и боковыми судьями.

Счет стал 1:1.

После этого римляне, казалось, навсегда ушли в оборону. То ли делали это инстинктивно, побаиваясь яростных спартаковцев, то ли просто не понимали, что ничьих в матчах «ЕвроТОТО» не бывает. А может быть, надеялись, что, будучи более молодой по возрасту игроков командой, да еще имевшей возможность хорошо отдохнуть несколько дней перед матчем, они просто переиграют уставших москвичей в дополнительное время.

Трудно сказать, о чем думали римляне, но вот о чем думали в эти минуты москвичи, было понятно без слов.

Атака следовала за атакой.

И на 88-й минуте матча произошло то, что и должно было, по логике игры и по мнению Романцева, произойти, но что никак не могло случиться по логике Поля Верду.

Парфенов, совершивший дальний рейд из своих защитных построений, отвлек на себя внимание защитников римлян. Оказавшийся в нескольких метрах от штрафной Робсон (хорошо запомнивший наказ Романцева избегать даже близких к офсайду ситуаций) словно вкопанный замер на месте, принял пас Маркеса, не продвигаясь вперед, сделал замах, словно намеревался отсюда пробить по воротам, а сам отдал мягкий пас рванувшемуся в штрафную площадку напарнику, и тот в падении красиво пробил. Мяч витиевато ударился о землю, изменил траекторию и влетел в ворота римлян.

Вратарь хозяев поля был просто бессилен.

— Такие мячи не берутся, — печально пробормотал в наушнике переводчик, болевший за земляков.

Оставшиеся две минуты ничего изменить не могли.

Как до этого не смогли изменить решение Ларсена яростно выброшенные вверх флажки боковых судей, вновь увидевших офсайд.

Ларсен хмуро посмотрел на коллег и упрямо признал взятие ворот.

Римляне начали с центра поля.

А сидевший на трибуне Верду начал новую комбинацию.

Он быстро понял, что эту игру он проиграл. «Спартак» выходил на следующий круг в Кубке «ЕвроТОТО», а римляне возвращались в свой скромный итальянский дивизион.

О том, как испортить всю оставшуюся жизнь боковым судьям этого матча, Верду подумает завтра. Сегодня же, прежде чем позвонить шефу, он должен был завершить операцию в Риме.

«Спартак» прилетел в Рим побеждать, но победитель не должен был улететь из Рима.

Вынув наушники из ушей, Верду, грубо расталкивая итальянских тиффози и не реагируя на их брань, направился к выходу со стадиона.

Сев в ждавшую его машину, он по сотовому переиграл свой отъезд, заказав билеты на вечер следующего дня, и с минуту сидел, закрыв глаза, перебирая известные ему способы устранения объектов.

— Они не должны улететь из Рима, — повторил он вслух мысль, только что засевшую в его мозгу, как гвоздь в пятке.

Потом набрал на сотовом номер, сказал по-французски:

— Марчелло? Это я, Поль.

— О... — начал было восторженную фразу его собеседник.

— Ты мне нужен. Плачу наличными и очень, очень много: дело срочное. Не перебивай меня, а тут же оторви свою задницу от кресла, садись в машину и приезжай на площадь Венеции. Молчи. Я знаю твой номер машины. Я сам найду тебя. Ты по-прежнему работаешь в аэропорту?

— Да, а в чем дело, дружище? И к чему такая спешка? Я сделаю все, что ты попросишь, тем более за хорошую плату. Но зачем торопиться? Приезжай ко мне, Мария приготовила чудесную пиццу, есть спагетти с мясным соусом, молодое вино. А, понял! Я по-прежнему работаю в аэропорту и через двадцать минут буду на пьяцца Венето.

ГЛАВА 13

КРОВЬ НА ТАБАКЕРКЕ

"...Когда Спартак в обычных своих доспехах верхом на коне под скромным чепраком, с простой уздечкой и поводьями, показался на равнине, где три корпуса были построены в три линии, из груди пятидесяти трех тысяч гладиаторов вырвалось единодушное приветствие, подобное раскатам грома:

— Слава Спартаку!

Возглас этот гремел многократно с неистовой силой; когда же стихли приветственные крики и отзвучал исполненный на фанфарах гимн свободы, который стал боевым гимном гладиаторов, появился Эномай на высоком гнедом коне.

— Императорские знаки Спартаку! — воскликнул он.

— Приветствуем тебя, Спартак-император! — в один голос воскликнуло его воинство..."

Матч из Рима конечно же не транслировался телевидением всех стран Европы, — обе команды-участницы не были среди фаворитов «ЕвроТОТО», а в тот же день играли такие команды, как «Атлетико», «Реал», «Манчестер юнайтед», «Андерлехт» и другие.

О результате встречи Барончик узнал от чистильщика, наблюдавшего за тем, как Поль проводит операцию. Еще не прозвучал финальный свисток, а Барончик уже знал счет. Естественно, Верду на связь не выходил.

Насколько Барончик знал своего исполнителя, тот и не выйдет на связь с боссом, пока не доведет операцию до конца. Поль выступал и как киллер, и как чистильщик, не чураясь никакой работы. Но, как правило, он сам был организатором акции и сам определял, что делать ему, а что его людям.

Первая реакция барона де Понсе была спонтанной:

— Убить всех. И первым — Верду!

Поль знал, что так уж повелось в организации: ему дается день, максимум — сутки для полной зачистки и доведения операции до финала.

И Барончик знал, что жить Полю осталось сутки, если он не найдет решение.

Или если это решение не найдет сам босс.

Внешне он успокоился. В черном эргономическом кресле всемирно известной фирмы «Константин», принимавшей формы изнеженного тела владельца, сидел вялый, с розовым лицом, светлыми кудряшками вокруг головы, напоминавшими золотой нимб ангела, полноватенький господин. Его пухлые губки еще произносили что-то яростное и угрожающее, его карие глазки еще метали молнии, но он уже успокоился. Глаза перестали ерзать по письменному столу в поисках орудия убийства, — был бы Верду рядом, ему бы не сдобровать. Впрочем, если бы в этом роскошном кабинете оказался кто-нибудь из спартаковцев, внесших столь неприятный и угрожающий все большими финансовыми потерями диссонанс в один из его «бизнесов», де Понсе, кажется, убил бы и его.

Руки Барончика автоматически шарили по столу. Нащупав острые ножницы, которыми он иногда, когда получал особо конфиденциальную информацию, сам вскрывал конверты, пальцы сжали это изящное, усыпанное мелкими рубинчиками золотое изделие, и с силой вонзили в центр столешницы, украшенной изумительной по красоте инкрустацией золотом и слоновой костью.

От души отлегло. Но ярость еще клокотала в груди магната. Глаза переместили взгляд на стены.

Почти напротив рабочего стола Барончика висел портрет кисти великого Жака Луи Давида. На большом полотне почти в полный рост был изображен молодой генерал наполеоновской армии. Сражение закончилось. Вокруг — тела поверженных врагов и соратников. Устало опустил голову белый конь, выписанный автором с присущей ему внутренней драматургией, — кажется, ноздри боевого коня еще трепещут, глаза налились злобой, конь фырчит, отводя морду от дымящейся крови, залившей тела убитых. А лицо генерала спокойно и даже немного печально. Битва выиграна, но радости победа не принесла. Слишком много пало в сражении друзей.

Барончик любил эту картину. Полотно Давида было подлинным и стоило ему кучу денег. Гораздо больше, чем висевший рядом — между ними были лишь скрещенные шпаги времен Директории и первой Империи, — портрет «Бонапарт при переходе через Сен-Бернар». Парными их назвать было нельзя — хотя и одного формата, портреты были принципиально различными по композиции. Если генерал на первом портрете был изображен стоящим рядом с конем, то Бонапарт — на вздыбленном коне, указывая своим солдатам путь: туда, в битву, к победе.

Но у портретов была общая черта: и молодой генерал, и молодой Бонапарт были изображены сосредоточенными и печальными. Чувства как бы мало органичные для полководцев, не знавших поражений. (Во втором случае это была копия с картины великого мастера, сделанная, как и подлинник, в 1800 году, не «реплика» кисти автора, а копия, выполненная, вероятно, кем-то из учеников; очень хорошая, но копия.)

Что же совершил молодой генерал, если ему была оказана великая честь — соседствовать с императором?

А генерал носил славную фамилию барона де Понсе.

Это был далекий предок Барончика.

— Как причудливы человеческие судьбы, — успокаиваясь, подумал потомок великого полководца.

О том, что он далекий потомок наполеоновского генерала, Лев Борисович узнал в довольно зрелом возрасте. Ему было около тридцати, когда отец, умирая, рассказал ему историю их рода. Матери к тому времени уже не было в живых. Она умерла, когда Леве было 2 или 3 года. Он ее почти не помнил. Когда отца, Бориса Борисовича, арестовали по «делу врачей» в 1953 году, мать слегла — ишемическая болезнь сердца. А когда выпустили вскоре после смерти Сталина и он, вернувшись домой, стал рассказывать, какими изощренными пытками из него выбивали признательные показания, сердце матери не выдержало. Она умерла на руках мужа.

В детстве Лева играл красивыми вещицами, оставшимися после матери: золотыми часами с изумительной по красоте миниатюрой, изображавшей золотистую пчелу, застывшую над полем цветов, массивным явно мужским перстнем с гравированными инициалами латинскими буквами — «J. d'P.», как много лет спустя он узнал, означавшими «Жером де Понсе». А маленькая закорючка между инициалами, которой он не придавал в детстве значения, означала на самом деле очень многое — знатность рода. Это была частичка «де». Де Понсе.

Предок матери барон Жермон де Понсе перешел Березину вместе с обожаемым им императором Наполеоном и был с ним и на Бородинском поле, и в Москве, и в страшном отступлении из России на запад.

Он был бы с ним и дальше, если бы во время отступления, атакованный отрядом Фигнера, не получил серьезное сабельное ранение головы: клинок рассек лоб, переносицу и щеку; хотя рана заросла, даже кости черепа срослись. И все благодаря дочери местного помещика, в имение которого сердобольные мужики привезли тело умирающего французского генерала.

Свободное знание барышней французского, долгие недели, месяцы ухаживания за раненым, широта натуры представителя старинного русского дворянского рода — ее папеньки, пылкое сердце молодого генерала, которого в далекой Франции не ждали ни семья, ни возлюбленная, — все это сыграло свою роль. Русская дворянка и наполеоновский генерал полюбили друг друга. Когда Бонапарт вернулся во Францию и победоносно шел к Парижу, барон де Понсе еще попытался вырваться из сладкого плена своей любви и поспешитъ на помощь императору. Но не успел.

Так и остался в России, обрусел. Хозяйствовал в имении, был принят государем Александром I, знавшим честность и храбрость генерала, на русскую службу и в отставку вышел уже русским генералом от инфантерии.

Такое бывает: у образованных родителей сын лоботряс и неуч, у самых простых людей — сын выдающийся ученый, у людей честных и порядочных — дети негодяи и наоборот — в семье пьяниц и подонков рождается упрямый мальчишка и становится выдающимся человеком. Не вследствие биографии, а вопреки ей.

Далекие предки барона де Понсе были замечательные по своим человеческим качествам люди. И все пращуры со стороны матери заслуживали лишь восхищения и уважения.

Биографии же предков со стороны отца были попроще, но все это тоже были честные и порядочные люди, трудом и талантом зарабатывавшие свой хлеб.

Лев Борисович Арнольдов вырос в хорошей семье.

Но получился из него мерзавец.

Господь не доглядел.

В 16 лет юный гаденыш в ворохе старых бумаг нашел своего рода завещание — не переданное и не отосланное никогда письмо матери к нему, сыну Левушке, в котором она просила его когда-нибудь осуществить ее мечту — вернуться на родину далеких предков. Во Францию.

Завещание запало в душу честолюбивого юнца.

Левушка рос хитрым, изнеженным, ловким пройдохой. Учителя его обожали, хотя учился он средне. Товарищи никогда не били его, хотя было за что. Он был ябедой, но таким изощренным, что его стукачество никогда не выходило наружу.

С детских лет Лева умел зарабатывать деньги, не прикладывая к этому никаких усилий.

Он каким-то образом доставал экзаменационные билеты и, тщательно переписав их (впрочем, нужно уточнить, что переписывали две влюбленные в рыжего Левушку одноклассницы — Нюра и Паша), продавал. Потом торговал книгами из семейной библиотеки, заменяя их взятыми в библиотеке школьной. И так далее....

Барончик нажал кнопку, включавшую механизм замка тайника, устроенного в письменном столе. Массивная, величиной с кулак ребенка бронзовая львиная голова на тумбе стола повернулась вокруг своей оси, и с мелодичным звоном открылся тайник размером с небольшую шкатулку.

Лев Борисович был мерзавцем. Но сентиментальным мерзавцем. Он мог без раздумий отдать приказ убить ни в чем не повинного человека. Но после этого (или перед этим, зависело от ситуации) мог пролить две-три хрустальные слезинки над бережно сохраняемым уже много лет письмом матери. Или над этой вещицей — золотые мужские часы, на крышке которых прелестная миниатюра, изображающая пчелу, собирающую взяток с цветов.

Барончик переложил часы с ладони на ладонь, и на тыльной части, на крышке, на ровном золотом фоне с удовольствием прошелся глазами по латинским инициалам «J. de P.».

Длинный выдался путь между Левой Арнольдовым и бароном де Понсе.

Он оплатил молодой парочке из дворянского собрания геральдические розыски и еще до отъезда из СССР собрал документы, подтверждавшие его дворянское, и не просто дворянское — французское, баронское происхождение.

— Впрочем, — тут же поправил он свою память, — Дворянского собрания тогда в России не было, как не было и Союза потомков русских дворян. Было какое-то геральдическое общество, вполне невинное, при Краеведческом обществе города Львова. За скромное вознаграждение молодые краеведы рылись в львовских, киевских, московских и ленинградских архивах и выстраивали желающим их родословную. Деньги брали. Но родословные были настоящие. Даже за большие деньги не делали фальшаков, как это стало повсеместно распространяться позднее.

Лев Борисович перебирал тонкими изящными пальчиками вещицы в тайнике. Свое прошлое. Крошечная фотография из паспорта. Некрасивая еврейская девочка лет восемнадцати. Его первая жена.

Доказать еврейское происхождение семьи Арнольдовых он, как ни странно, не сумел. А попасть в Париж тогда можно было только через Израиль. Пусть вначале были Вена, Рим... Но место приписки — все равно Израиль.

Ему не стоило труда влюбить в себя дочь старого врача Абрама Розенфельда, собиравшегося на историческую родину. Известный во Львове врач-окулист знал семью Арнольдовых: вместе с отцом Левы он проходил по делу «еврейских врачей», или как это, кажется, официально называлось, «врачей-отравителей». В Москве и Питере дело было покрупнее, но и во Львове среди служителей Фемиды нашлось немало космополитов, изменников и шпионов. Конечно же их вскоре выпустили и реабилитировали. Тех, кто остался в живых. Абрам Розенфельд остался. Но был так напуган, что когда появилась возможность без опасности для жизни выехать на «землю обетованную», стал торопить родных и близких. Евочка уезжать не хотела. Пришлось поженить ее с Левой Арнольдовым. И всей большой семьей Розенфельды выехали в Хайфу.

Принял их уже натурализовавшийся там брат Абрама, преуспевающий ювелир. Используя связи в СССР, он наладил поступление в Израиль по нелегальным каналам драгоценных камней и неплохо зарабатывал. Многие еврейские семьи пытались тогда, до своего выезда, переправить в Израиль драгоценности. И когда они туда приезжали, у них было немного припасов на хлеб с маслом.

И все же одна небольшая нравственная проблема перед Левой стояла. Паша и Нюра, поступившие вместе с ним в Институт стали и сплавов и пять лет делавшие все его курсовые, лабораторные, готовившие его к зачетам и экзаменам, чертившие его чертежи, варившие ему в общежитии супы и каши, почти одновременно родили от него двух прелестных малышей — мальчиков, названных одинаково: Левой. Но браки эти, естественно, так и не были зарегистрированы. Потом, правда, сентиментальный подлец пытался разыскать своих Лёвушек в СССР, затем России, но, видимо, Паша и Нюра удачно вышли замуж, и концов Льву Борисовичу не удалось найти, несмотря на вложенные в поиск приличные средства.

А потом слезливый мерзавец просто забыл про них. Вычеркнул из памяти.

Но Евочку помнил.

Она была чудо как нехороша собой. Но Париж стоил не только мессы. В Израиле Лева пробыл недолго. Иврита он не знал, а металлургов в этой не самой металлургической стране Европы было предостаточно, в основном его бывших сокурсников. Впрочем, Лев Борисович и не собирался варить сталь. Ему хотелось быть очень богатым, знатным и знаменитым. И по возможности, не прикладывая к этому особого труда.

Паши и Нюры рядом не было, и нужно было что-то делать самому.

Разумеется, по дому все делала Евочка. Дядя, ювелир Шлема Розенфельд, безропотно кормил и поил вновь обретенных родственников, чувствуя за них определенную ответственность, — это он позвал брата на родину предков.

Естественно, он доверял Леве, мужу своей племянницы.

И совершенно напрасно.

Войдя в «дело», освоив азы профессии торговца драгоценностями, Лева однажды выехал с партией бриллиантов и сырых алмазов в Амстердам. Там он сдал за бесценок конкуренту Розенфельда всю партию и за крупную взятку получил вид на жительство в Голландии.

Его искали и как Арнольдова, и как Розенфельда. А он был уже де Понсе. Документы, собранные молодыми дворянчиками из Львова, сослужили свою службу. Лева переехал в Париж.

Если бы кому-то пришло в голову написать историю барона де Понсе со дня прибытия в Париж и до той минуты, когда он, раздосадованный победой «Спартака», с умилением рассматривал старые черно-белые фотографии и семейные реликвии в своем роскошном особняке, ему пришлось бы описать кражи, грабежи, убийства, которые стояли за нынешним богатством генеральского правнучка. Фирма «Диамант», известная сегодня во всем мире, была выстроена Барончиком буквально на крови и костях.

Причем сам он никого никогда не убивал. Но конкуренты, свидетели, просто люди, встававшие на его пути, умирали в муках — от пули, ножа, яда, в автомобильных катастрофах, от неожиданных инфарктов и инсультов, кончали самоубийством и т.д.

И ни разу следствие, старательно шедшее по следу в процессе оперативно-следственных действий по факту смерти того или иного несимпатичного де Понсе человека, даже близко не подошло к Барончику.

А потом, когда у того уже сложилась зловещая репутация, и не пыталось.

Сегодня у долларового миллиардера барона де Понсе, благородного и уважаемого члена общества, кавалера ордена Почетного легиона, были десятки фабрик для огранки сырых алмазов, ювелирных фабрик, алмазных и золотых приисков. Но еще больше было таких приисков и фабрик нелегальных — в странах бывшего СССР: в России, на Украине, в Казахстане. А также в странах бывшего социалистического содружества — в Польше, в Словакии, Болгарии, Венгрии.

Все знали, что ссориться с бароном де Понсе себе дороже. Хотя сам он, как уже говорилось, никого не убил, все же впервые Барончик убил человека в тот день, когда «Спартак» выиграл в Риме первый матч на Кубок «ЕвроТОТО».

...Встреча со старым ювелиром Пьером Жерюмо в ресторанчике «Сан-Тропез» на рю Грантье была назначена на шесть вечера.

Немного успокоившись, Барончик ко времени встречи вновь ощутил прилив ненависти к окружающим, словно виня в выигрыше «Спартака» и своего водителя, и охранников, и швейцара ресторанчика, и официантов. Впрочем, ко времени прихода Льва Борисовича в ресторан там оставался лишь один официант и швейцар. Барончик не любил многолюдья, — естественно, в единственном зале ресторана не было и посетителей. Повара, сварив суп с морепродуктами и приготовив паэлью — острый рис с креветками, мидиями и прочими дарами Средиземного моря, были отпущены по домам. Прислуживал старый официант Жак. Охранники, когда Барончик вошел в ресторан, отпустили домой и старого швейцара.

В зале было тихо. Играла музыка. Какая-то полузнакомая испанская мелодия. Салат из креветок с рисом и майонезом собственного Пьера Фейрака, владельца ресторана, приготовления был нежен и ароматен; суп, за которым до того, как уйти домой, также присматривал сам месье Пьер, был в меру горяч, в меру остер и, что важно для Барончика, — не пересолен.

Когда Лев Борисович закончил обсасывать последнюю ракушку из паэльи и сделал глоток фирменного «Шардоне» урожая 1968 года, подававшегося только здесь (у Пьера Жерюмо были свои виноградники в Арле), Пьер Жерюмо наконец решился нарушить тишину:

— Как вам вино?

— Как всегда — прекрасное, — хмуро ответил Барончик.

— А ведь это необычное вино.

— В чем же его необычность? — словно нехотя спросил Барончик.

— Это первое вино с виноградников, которые я решился посадить, на горе Рошак, на красноглинной почве, — риск оправдал себя!

— Да, вино неплохое, — автоматически ответил погруженный в свои мысли Барончик.

Официант принес лохань с водой, в которой плавали лепестки красных и белых роз.

Лев Борисович сполоснул руки и тщательно вытер их поданной ему первой горячей салфеткой.

— Ну так что за вещицу вы мне обещали показать? — зло, словно в чем-то старый ювелир уже был перед ним виноват, спросил он.

Жерюмо поставил на колени дорогой коричневый саквояж, раскрыл его двумя ключами, отключил электронную защиту и тут же позвонил по сотовому в местное отделение полиции и предупредил, что это именно он снял систему защиты с саквояжа, в котором носил драгоценности.

Тем временем официант освободил стол и ухитрился расстелить свежую скатерть, не задев клиентов.

На белоснежную и твердую от крахмала поверхность сухонькие руки ювелира и торговца антиквариатом прямо в центр стола поставили небольшую золотую табакерку. На глаз высота ее была два с половиной сантиметра, ширина около трех, длиной она была чуть более 8 сантиметров.

Овальная форма табакерки с вписанным в крышку тоже овальным медальоном была излюбленной в эпоху классицизма.

Барончик взял вещицу в руки. Начал, как всегда, с ласкового поглаживания. В годовом клейме читались лишь первые две цифры «18» и последняя "9". 1809 год.

И теперь — главное: в овальном медальоне были из алмазов выложены инициалы — вензель Наполеона Бонапарта. А на оборотной стороне крышки красовался эмалевый портрет самого императора.

— Бриллианты очень чистой воды, — прошептал, словно боясь отвлечь от раздумий всесильного магната, старый ювелир.

— Я вижу, — мрачно обрезал тот.

— Клеймо заметили? — робко спросил мэтр Жерюмо.

Его и слепой бы заметил. Такое клеймо, Барончик знал, ставил Отто Самуил Кейбель, известный петербургский ювелир, с 1797 года — цеховой мастер золотого дела, и его сын и ученик Иоганн Вильгельм.

— Думаю, это работа Кейбеля-отца, — рискнул уточнить француз.

Но Лев Борисович словно не слышал его. Клеймо «Keibel» расплылось перед глазами.

Тем временем официант, бесшумно двигаясь, поставил на край стола две фарфоровые тарелочки с грушами и положил два острых золоченых ножичка для фруктов.

Ювелир видел, что вещица нравится Барончику. Ему бы дождаться, когда клиент сам предложит свою цену. Можно было не сомневаться, что она и в начальной стадии торгов будет немалой. Да черт попутал. Или жадность. Не обратил внимания мэтр Жерюмо, что барон не в себе, что его буквально гложет какая-то тревога, тоска, забота...

Барончик придвинул к себе табакерку.

— Сколько вы хотите за эту безделицу? — спросил он, не поднимая глаз.

— Ну никак не меньше 350 тысяч долларов.

— Много, — все так же не поднимая глаз, парировал магнат.

— Но тут одни камни тянут на три сотни, а еще золото, и главное — работа, имя ювелира!

— Много, — все так же мрачно возразил Барончик.

— Ну уж и не знаю, что сказать. В конце концов, найдутся другие...

— Когда вещь заказываю я, другие не находятся.

— Я понимаю, но где же выход? Я не могу отдать вещь даром.

— Никто и не ждет этого. Даром... Триста пятьдесят тысяч — это, батенька, не даром, — продолжал гнуть свое скупой барон.

Ювелир растерялся. Он сотрудничал с Барончиком не первый год. Тот никогда не торговался, доверяя ему и полагая, что мэтр Жерюмо всегда предлагает ему реальную цену. Что случилось с клиентом?

Казалось, дурное настроение не позволяло барону де Понсе увидеть ситуацию со стороны. Впрочем, с юмором у него всегда было не очень.

— Вещицу с руками оторвут, если я выставлю ее на аукционе «Дома Друо», — все-таки попробовал еще раз сторговаться несчастный ювелир.

— И заработаете там не более трехсот тысяч, — Лев Борисович был неумолим. — Я же и предлагаю вам триста.

— Но если «засветиться» в «Доме Друо», это добавит мне репутации. А вам я продаю вещи как бы «в темную». Вы же никогда не обозначите ее в каталоге...

— Вот еще! Буду я давать сведения о своей коллекции в какие-то каталоги, — фыркнул Барончик.

— А если в каталоге не указано, что вещица поступила в коллекцию через торговый дом такого-то антиквара, антиквар теряет, как это теперь говорят у нас во Франции, в «промоушен»...

— И все же я настаиваю на трехстах, — уперся жадный барон.

— Что же, — привстал на стуле, совсем чуть-чуть, чтобы обозначить свою готовность уйти, старый антиквар, — значит, вы проиграли...

Что-то произошло в зажатом римским поражением мозгу Барончика.

— Кто проиграл? Это я проиграл? — страстным, «актерским» шепотом произнес он.

— Ну, если вы не участвуете в торговой операции и отказываетесь купить вещь за цену торговца, то, как говорят у нас, антикваров, вы проиграли, — повторил несчастный ювелир, не поняв реакции магната.

— Что ты сказал, старая сволочь? Повтори...

— Да не напрягайтесь вы так! Нельзя нервничать из-за каждого проигрыша. Тут проиграли, в другой раз выиграете. Или слово вас обидело? Так тут нет ничего лишнего. Поговорка антикваров. Потому что...

Старый торговец драгоценностями не успел закончить фразу. Лев Борисович встал, зажал в руках два золоченых ножичка для фруктов, которыми во время разговора поигрывал, любуясь яркими солнечными сполохами, и, сделав резкое движение над столом в сторону все еще сидящего партнера по переговорам, сверху вниз вонзил оба лезвия ему в шею над ключицами.

Кровь брызнула так сильно, что в мгновение ока залила белоснежную накрахмаленную скатерть, дав причудливые акварельные разводы.

Тело антиквара конвульсивно дернулось пару раз, голова упала на окровавленную скатерть и теперь слегка подрагивала в ритме бьющей из тела крови.

Точно так же дергался и стоящий над антикваром Барончик.

Наконец мэтр Жерюмо замер. Одновременно унялась и дрожь в теле барона, и он только теперь с удивлением посмотрел на зажатые в руках золотые фруктовые ножи.

— Я никогда не проигрываю! — повторил Лев Борисович фразу, которая сидела внутри как заноза с той минуты, когда он узнал о выигрыше «Спартака» в Риме.

Подбежали охранники.

— Приберите тут. Зачистите, — мрачно приказал ставший прежним Барончик.

— Это мы мигом. Сменить скатерть? — спросил старший охраны, ища глазами официанта.

— Идиот. Сменить все! Зачистить — значит зачистить. А не просто крошки смахнуть.

— Понял, понял, понял, — холодея от страха, закивал тот.

Барончик взял в руки золотую табакерку работы знаменитого петербургского мастера, уже успокоившись, полюбовался игрой света на полированной поверхности и на бриллиантах.

— Какая огранка, ах, какая огранка! И совсем не дорого — 350 тысяч. Не понимаю, чего я на старика взъелся. Ну, да сделанного не исправишь.

— И официанта? — спросил неуверенно старший охраны.

— Я сказал — зачистить. Еще вопрос задашь, сам в зачистку попадешь, — бросил на него раздраженный взгляд Барончик.

Официанта нашли в шкафу. Он умер молча — видимо, был готов с той минуты, как увидел блеснувшие под светом хрустальной люстры два золотых лезвия, вонзившиеся в шею старого ювелира.

— Кто еще мог знать о встрече? — задал уже себе вопрос старший охраны. И решил перестраховаться. В ту же ночь дома были убиты метрдотель, хозяин ресторанчика, второй официант и швейцар.

Зачищенный изнутри, ресторанчик взлетел на воздух через час после того, как барон де Понсе отправился к себе. Взрыв был подготовлен грамотно, соседние дома не пострадали, но заведение выгорело дотла.

Трупов так и не нашли.

Это дело в системе Барончика было хорошо налажено. Уже дома, в своем кабинете, Лев Борисович тщательно протер кремового цвета бархоткой новое приобретение.

Крови на табакерке не осталось. Она была как новая.

— Я никогда не проигрываю! — упрямо заметил Барончик своему кривому отражению в золотом дне табакерки.

Кривизну изображению придавали инициалы наполеоновского вензеля «Н. В.».

ГЛАВА 14

БУКЕТ С АМЕТИСТОМ. ПРОДОЛЖЕНИЕ

«...По ходу сражения Спартак искусно использовал замешательство неприятеля и, появляясь лично в различных местах поля битвы, примером своей необыкновенной храбрости поднял дух гладиаторов, и они с такой силой обрушились на римлян, что за несколько часов полностью разбили их и рассеяли, захватив их лагерь и обоз...»

Начальник Отдела специальных операций (ОСО) Генпрокуратуры РФ старший советник юстиции Юрий Федорович Патрикеев вот уже сорок лет был страстным болельщиком «Спартака». Если учесть, что ему должно было исполниться 60, возникал закономерный вопрос: куда делись остальные почти 20 лет? Ответ прост: лет с пяти до десяти он играл во дворе в волейбол, в лапту, «оленя», «казаки-разбойники», плавал в реке Серебрянка в Измайлово, гонял в футбол на полянах того же парка и не болел ни за кого. С десяти до пятнадцати, когда семья жила на улице Автозаводской, играл в футбол на стадионе «Торпедо» и, естественно, за «Торпедо» же и болел. С 15 до 20 играл в волейбол за «Динамо» и болел уже за бело-голубых...

А потом что-то незаметно произошло в его спортивных пристрастиях. Вдруг понял, что манера, стиль игры «красных» ему импонирует более всего, и как отрезало — только «Спартак»! Вначале болел за футболистов, потом — за хоккеистов, манера которых, как ему казалось, выгодно отличалась от лидера хоккея страны в то время — команды ЦСКА. Если армейцы поражали напористостью, силовой манерой, стремительностью атак, то спартаковцы, особенно если за команду выступали такие гранды мирового хоккея, как братья Майоровы, Старшинов, Саша Якушев, привлекали элегантностью, выверенностью атак (причем никак не скажешь, что менее силовых и стремительных, чем у армейцев), каким-то, если можно так сказать, интеллектуальным атлетизмом.

Стал Юрий Федорович присматриваться и к спартаковцам, выступающим в других видах спорта, хотя раньше и в хоккей, и в баскетбол болел за армейцев. Сменил «цвета» в футболе, стал болеть за спартаковских футболистов и хоккеистов, пересмотрел и свои пристрастия в баскетболе. Особенно когда спартаковский ромбик с упрятанной в нем энергетически мощной буквой "С" (он сам шутя называл ее «витамином С», придающим спартаковцам неуемную энергию во всех видах спорта) стал носить гениальный питерский баскетболист, стройный и элегантный Саша Белов, отличавшийся мягкостью, мощной пластикой пантеры, прыгучестью и редкой грацией и координированностью в атаке...

Неудивительно, что, когда в Москве известный в прошлом спортсмен, президент холдинга «Диалог» академик Петр Зрелов создал нечто доселе невиданное — Клуб, объединяющий спортсменов, тренеров, болельщиков, спортивных журналистов, спонсоров, более всего в жизни любящих «Спартак», да еще и открыл двери для всех «спартаковских» видов спорта, полковник Патрикеев, знавший Зрелова по ряду благотворительных акций, оказался в числе активистов Клуба.

Так же, как когда-то, на заре их знакомства, переросшего в дружбу, академик Зрелов откликнулся на просьбу Патрикеева помочь открыть в колонии строгого режима часовню, и Петр нашел деньги на строительство часовни, а Егор уговорил своих московских друзей подарить ей намоленные иконы (дарили и из своих коллекций, художники — друзья Егора — написали несколько новых, а храм Успения Пресвятой Богородицы в Троице-Лыково, прихожанином которого являлся Егор, отдал несколько небольших намоленных икон, подаренных прихожанами, в том числе и самим Егором, и известным в прошлом вором в законе, знатоком и любителем искусства по кличке Командир), и часовня открылась...

Так, когда Петру понадобилась помощь Егора — привлечь к работе Клуба видных деятелей науки, культуры, искусства, Патриеев мобилизовал все свои связи. И на заседания Клуба, собиравшие великих спортсменов прошлых лет, ветеранов «Спартака» и нынешних кудесников мяча и шайбы, стали как на праздник собираться люди и интересные и влиятельные. И оказалось, что такие встречи важны для всех и интересны как ветеранам, так и молодым, как ученым, артистам, видным госчиновникам, так и спортсменам.

Сообща, общими усилиями выпустили сборник воспоминаний великих спартаковцев, включили туда и литературные произведения ветеранов, — оказалось, что у корифеев есть в письменных столах замечательные новеллы о спорте, интереснейшие воспоминания и даже стихи. Как говорится, талантливый человек талантлив во всем.

Предприниматели, болельщики «Спартака» (причем вошли в такой общественный редсовет те, кто болел и за спартаковских хоккеистов, и футболистов с красно-белым ромбиком на груди, и за баскетболистов) собрали по подписке между собой нужную сумму и выпустили — вещь немыслимая в наши дни — книгу тиражом 100 тысяч экземпляров.

Это было предложение Егора. А Зрелов как опытный уже экoнoмиcт (прошло более десяти лет, как он из талантливого инженера превратился в крупного предпринимателя, так что деньги считать он умел) убеждал друга:

— На большой финансовый риск идем.

— А когда спартаковцы не рисковали? — отвечал Егор. — Рисковали и в результате побежали. Уверен, в стране, где все нормальные мужики если не спортсмены, то болельщики, такую книгу можно выпускать и миллионным тиражом.

И действительно: первый завод разошелся в течение недели.

Устроили презентацию. Показали ее по телевидению. Пошли запросы на книги со всех концов страны. Почему-то даже чехи прислали заявку на 10 тысяч экземпляров.

— Если разойдутся, закажем еще, — кричал в трубку Иржи Новак, главный редактор издательства «Спортивные новинки» из Праги.

На тот момент, когда Егор сидел дома за письменным столом и ломал голову над тем, какая связь между «Спартаком» и странной смертью коллекционера Бориса Шаповалова, в свет вышли три завода по 100 тысяч экземпляров каждый. Даже издательство «Книжная палата», не занимавшееся изданием спортивной литературы, оценив уровень представленных в сборнике произведений спартаковцев, предложило выпустить книгу у них с предисловием известного историка и писателя, академика и мастера спорта в прошлом Георгия Ефимова.

Прибыль от реализации книги давно вышла за границы запланированной, и Фонд «Спартак», созданный из спонсоров, болельщиков «Спартака», членов Клуба «Спартак», смог провести ряд акций вне плана 2000 года.

Звездам «Спартака», выдающимся мастерам прошлых десятилетий, по возрасту или в результате инвалидности не работавшим, выплатили единовременные «стипендии», разыграли призы «Лучшему юному хоккеисту», «Лучшему юному футболисту» и «Лучшему юному баскетболисту» и вручили доброму десятку молодых дарований полный комплект элитной спортивной формы от фирмы «Reebok». Хватило денег и на ремонт ДЮСШ «Спартак» в Строгино, где на базе здания нерентабельного детского садика сделали в результате капремонта отличную школу спартаковского резерва...

— Ты найдешь для разговора полчасика? — спросил Егор, набрав на сотовом номер мобильника Петра Зрелова.

— Даже не спрашиваю о теме разговора. Раз нужно, приезжай.

Ехать пришлось долго. В Подмосковье Петр Зрелов на базе недостроенного элитного бассейна строил большой теннисный корт. Бывший владелец «незавершенки», один из «клиентов» Егора Патрикеева, размахнулся на большое строительство, набрал кредитов, да не в банках, а у «группировок», вовремя не отдал и ушел из жизни быстро и страшно — кредиторы взорвали его вместе с сизой «ауди». После окончания расследования уголовного дела по факту убийства фирма любителя плавания была выставлена со своим имуществом на аукцион, и Петр купил фундамент бассейна. В принципе стройка была закончена. Получился отличный крытый корт с саунами и тренажерными залами в подвале. На самом корте еще продолжались работы — рабочие с Украины, кстати, тоже спартаковцы в прошлом или спартаковские болельщики, натягивали покрытие, а вот тренажерные залы и сауны были уже готовы.

Егор быстро переоделся в тренировочный костюм, взятый из дому, и вошел в зал, наполненный новейшими тренажерами.

Петр уже сидел на одном из них и качал мышцы рук и плечи.

— Кто-то считает, что главное в теннисе — ноги, а кто-то — плечевой пояс, — заметил Егор, включаясь в заданный Петром ритм.

— А в теннисе все главное, — откликнулся тот.

— Как и в жизни, — улыбнулся Егор.

— О чем ты хотел поговорить?

— О странностях жизни. Вот я тебе одну историю расскажу, а ты послушай.

— Весь внимание. Люблю детективы.

— Если детектив — придуманный роман, читать его даже забавно. А когда в реальной жизни случаются жестокие преступления — тут интересного мало, — усмехнулся Егор. — Есть много интересного, но для профессионалов: например для работников прокуратуры.

— Ну, у тебя-то направление спокойное, мирное, — отмахнулся Петр, меняя нагрузку на блоке тренажера, — иконы, картины, драгоценности, антиквариат. Красота!

— За красоту, как ни странно, убивают не реже, чем за всякую там гадость, вроде наркотиков, — возразил Егор. — Так что крови и мерзости у ребят из моего управления не меньше, чем у сыскарей МУРа или следователей райпрокуратуры, выезжающих «на трупы». История, словом, такая. Жил-был в городе Москве один хороший человек, честным трудом за сорок лет заработавший приличные деньги и вовремя, до всяких там перестроек и дефолтов, успевший вложить их в произведения искусства. Впрочем, о сохранении капитала он тогда и не думал. Просто на старости лет увлекся искусством, особенно рисунком и живописью, и собрал приличную коллекцию.

— Уважаю людей, увлеченных своим делом.

— Но увлечение увлечению рознь. Если ты тихо болеешь за спартаковских футболистов или хоккеистов дома, глядя матчи по телевизору, — это не опасно...

— А если ты приходишь на стадион, то можешь столкнуться с такими же страстными фанатами другой команды, и тогда,... — продолжил мысль Петр.

— Вот именно, — кивнул Егор. — Как говорил мой друг, кстати тоже спартаковский болельщик, одним ножом можно отрезать кусок хлеба и убить человека...

— Так его убили?

— Увы.

— Ко мне это имеет какое-то отношение? Хотя да, раз ты, человек весьма занятой, предпочитающий по выходным писать книги, а не мотаться по Подмосковью, приехал сюда, значит имеет. Какое?

— Не торопи коня, граф... — остановил друга Егор. — Ты следишь за ходом моей мысли?

— Естественно, — прохрипел Петр, увеличив темп упражнения на тренажере, — ты не обращай внимания, рассказывай, у меня тело напрягается, а мозг работает на восприятие твоей информации.

— Я буду краток. Дело об убийстве расследовал один из наших лучших «важняков» из Мосгорпрокуратуры Михаил Васильевич Аверьянов. Надо ли говорить, что он мой старый друг и...

— И тоже болельщик «Спартака»? Не надо. Я и так знаю, что большинство разумных людей болеет за «Спартак».

— Ответ правильный. Вот, значит, начал этот Аверьянов расследовать странную смерть коллекционера Шаповалова.

— Почему странную?

— Во-первых, потому, что Борис Андреевич Шаповалов, 1925 года рождения, пенсионер, коллекционер, как выяснила экспертиза, умер не своей смертью. Во-вторых, отработав много лет на алмазных и золотых приисках, а до этого открыв немало месторождений золота и сырых алмазов, был он человеком весьма обеспеченным. И есть основания полагать, что далеко не все деньги он в свое время вложил в произведения искусства.

— Ну, пока ничего странного не вижу, — трезво заметил Петр Зрелов, переходя с одного тренажера на другой.

— Справедливое замечание, — согласился Патрикеев. — А

что ты скажешь, если я отмечу: умер Шаповалов от инфаркта — таково было первое заключение медэксперта. Тогда как по заявлениям всех знакомых, соседей, судя по его медкарте в райполиклинике, сердце у него было здоровое. Правда, были проблемы с желудком — залеченная язва. Но проблемы-то не смертельные.

— И что же в конце концов решили эксперты?

— Обнаружили в его крови крохотную дозу не разложившегося за десять дней, которые труп лежал в закрытой квартире, — причем изнутри! — препарата, который используют спецконтингенты французской армии. Точнее, использовали в некоторых странах Африки во время проведения там спецопераций в 1990 году.

— Ты смотри... — крякнул Зрелов. — Как узнали?

— Случайно. Судмедэксперт тоже имел опыт службы в спецподразделении ГРУ, был в Африке — врачом, естественно, и сталкивался с подобными случаями.

— Ну, детектив... А ты говорил, будет реальная, жизненная история.

— Э, дружище, — вздохнул Егор, — за десять лет работы в Генпрокуратуре я убедился, что жизнь куда страшнее и интереснее, чем ее могут придумать в своих детективных романах впечатлительные домохозяйки.

— Не любишь женские детективы?

— Не люблю. Какие-то они сильно ироничные, ернические. Первые десять-двадцать страниц — любопытно, потом скучно. А уж если поставить перед собой задачу прочитать подряд несколько романов какой-нибудь модной писательницы, то... Ну, да речь не о дамах. Потому возвращаюсь к судьбе несчастного Шаповалова. Итак, есть данность. Коллекционер умер не своей смертью, но в своей квартире, причем дверь закрыта изнутри. Врагов у него не было. Казалось бы, ничего из его редчайшей коллекции, оцениваемой в сотни тысяч долларов, не пропало...

— Казалось бы? — тут же уточнил Зрелов.

— В процессе, как у нас говорят, оперативно-следственных действий было точно установлено: пропала одна редкая вещь — рисунок английского художника ХVIII века Уильяма Хогарта «Обнаженная натурщица».

— Вещь дорогая?

— Дорогая уже потому, что мастер известный и работа дивная. Знаю ее по единственному воспроизведению в альбоме начала XIX века. Но стоила бы она, скажем, 10 тысяч долларов. Однако, исходя из того, что это была единственная «ню» в творческом наследии выдающегося англичанина...

— Ню... Что-то знакомое... — насторожился Зрелов.

— Так специалисты обозначают жанр «обнаженная женская натура», — пояснил Патрикеев.

— Голая дамочка, значит...

— Можно и так сказать. Так вот, исходя из того, что других рисунков, а тем более картин, изображавших обнаженную женскую натуру, в наследии мастера нет, коллекционеры, — а есть среди них и такие, кто собирает либо только работы Уильяма Хогарта, либо только «ню» в творчестве европейских мастеров, могут отдать за такой вот небольшой рисунок до ста тысяч «зеленых».

— Ого! — присвистнул Петр. — У нас и за меньшие суммы убивают. А работа точно пропала после смерти коллекционера? Не мог он...

— Вот что значит читать только хорошие детективы, — удовлетворенно констатировал Егор. — Вопрос поставлен правильно. Когда я, по просьбе Аверьянова, приехал на место преступления, у меня после тщательного осмотра квартиры и всех картин и рисунков, не только висевших на стенах, но и тех, что хранились в папках на стеллажах, тоже возник вопрос: а не мог ли Шаповалов передать работу на какую-нибудь выставку? Пришлось моим ребятам потратить немало времени. И точно было установлено, что никаких выставок по теме нигде в это время не было, и в обозримом будущем не планировалось ни выставок европейских «ню», ни экспозиций работ Уильяма Хогарта.

— А искали в квартире хорошо?

— Очень. И обнаружили интересную вещь: «ню» Хогарта была заменена в раме репродукцией. Очень хорошей, но репродукцией. Причем — другой работы Хогарта.

— Непрофессионал сработал?

— Думаю, профи, но просто не предполагал, что в прокуратуре могут оказаться люди, способные отличить репродукцию от подлинника, а работу Хогарта, скажем, от Шардена...

— Честно говоря, Хогарта от Шардена и я, может быть, не отличу, — озадаченно покрутил головой Зрелов.

— У тебя другие таланты и знания, — успокоил друга Патрикеев, — тебе это и не надо, пока не начнешь коллекционировать. Да и тогда не надо. Всегда можешь со мной посоветоваться — и по искусству, и по криминологии.

— Как и ты со мной — по компьютерам или по спорту.

— К этому еще вернемся. А пока, напоминаю тебе, картина такая: убит крупный коллекционер. Похищена редкая работа, оцениваемая — даже по стартовой цене на европейских аукционах — не менее чем в 50-70 тысяч долларов. Убийство совершено с помощью спецсостава, которым пользовались французы как во время военных действий за пределами страны, так и в ходе миротворческих операций за рубежом.

— Яд какой-нибудь?

— Нет, вполне на первый взгляд мирное вещество. Но у здорового человека оно сильно стимулирует работу сердца и помогает пережить болевой шок, резкое истощение организма в результате острой потери крови и т.д. А вот на больное сердце...

— Ты же говорил, что у твоего коллекционера было здоровое сердце, — напомнил Петр.

— Здоровое в сравнении с предынфарктными сердцами многих его сверстников, — уточнил Егор. — Но, как показали наши консультации с его лечащим врачом, у него было повышенное давление — гипертония второй степени и стеноз четырех сосудов: обеих аорт и сонных артерий. Как сказали специалисты, в обычной ситуации — не смертельно. Он мог бы жить с этой формой ишемической болезни сердца еще лет десять-пятнадцать, если и бывали легкие приступы — то лишь при резкой физической нагрузке или остром стрессе.

— А препарат этот...

— Как раз и создавал такие психические и соматические перегрузки. Причем в очень короткий промежуток времени. Сердце не успело адаптироваться. И практически здоровый — если учесть 70-летний возраст — человек скончался. Кровь рванула сквозь зажатые стенозом сосуды, сорвала сгусток со стенки, тромб пошел в сердце и — инфаркт.

— Ты прямо специалистом стал по этой части,... — усмехнулся Петр.

— Может, что-то и не так изложил из того, что сказано в медэкспертной справке, но приблизительно, близко к тексту, как говорится, — пожал плечами Егор.

— Хорошо, старик убит...

— Ничего тут хорошего нет, — сказал Патрикеев, вытирая потное тело черным махровым полотенцем.

— Я не в том смысле, а в смысле приближения тебя к разгадке преступления. Старик убит. Ясно — от чего. На кого падают подозрения?

— Тебя интересует портрет преступника?

— Ну, что-то вроде того...

— Это человек, — не спрашивай, как это определили, но за точность я ручаюсь, — лет 35-40, с хорошо развитыми мышцами либо в прошлом спортсмен, либо, учитывая, что упомянутым выше составом пользовались солдаты и офицеры французских спецвойск, — ветеран такого подразделения. Скорее всего — брюнет, национальность — француз или итальянец. В момент преступления был в парике темно-каштанового цвета, лайковых перчатках, поверх которых были натянуты хирургические. У него отличное зрение, очков во всяком случае не носит и контролирует предметы на расстоянии 20-30 метров. Физически силен. Находчив...

— Погоди, погоди... — покрутил головой Петр. — Что находчив, понятно. Придурка на такое задание не пошлют...

— Это — логика. А есть еще анализ действий преступника на месте происшествия. Он нашел в квартире все имевшиеся там тайники. Их обнаружили и наши сотрудники. Но они — профессионалы.

— Он тоже профессионал.

— Он — по другой части.

— А скажи, разве не могли это спецсредство дать не бывшему французскому спецназовцу, а обычному киллеру?

— Могли. Но обычные киллеры не способны, как правило, сделать укол так мастерски, как обученный этому для действий в экстремальных ситуациях спецназовец.

— Значит, в квартире были тайники? Ну, действительно детектив. И что же в них обнаружили твои парни?

— А ничего. Или почти ничего.

— Все унес киллер?

— Если бы. У нас есть такие технологии, что можем определить, какие предметы хранились в тайнике и, более того, когда их оттуда вынули.

— Фантастика...

— Не большая, чем новые поколения твоих компьютеров.

— И что же?

— Установили, что вещи, хранившиеся в тайниках, были вынуты оттуда задолго до появления в квартире этого таинственного убийцы.

— Ты сказал, ребята из Мосгорпрокуратуры «почти ничего» не нашли. Значит, что-то все-таки нашли?

— Да, скорее всего они нашли как раз то, что искал преступник.

— И что же это было?

— Уникальная брошь работы середины ХVIII века. Судя по всему, наводка бандита была как раз на две вещи: рисунок Хогарта и эту брошь, — констатировал Патрикеев.

— Только на них? — удивился Петр.

— А ты сам посуди. На стенах остались нетронутыми ценнейшие картины и рисунки, среди которых — подлинники Леонардо да Винчи и Рубенса.

— И?..

— Миллионы долларов стоила вся коллекция. Если ее продавать на аукционе. Если же коллекционерам или держателям тайных коллекций...

— Есть и такие?

— Есть. Это те богатые люди, которые в страстном желании завладеть каким-то раритетом сами инициируют ограбления музеев и частных коллекций или просто покупают явно краденые раритеты. И после этого, естественно, никогда не дают сведений в мировую искусствоведческую печать, никогда не выпускают полных каталогов своих коллекций.

— Собаки на сене?

— Что-то вроде того. Гобсеки от искусства. Так вот, если продать коллекцию таким тайным собирателям, то и того больше.

— Но почему же убийца и грабитель, так рискуя, все же взял лишь рисунок Хогарта и...

— И хотел взять еще и уникальную брошь? Да потому, что у него заказ был на рисунок и брошь.

— А брошь-то что, редкая и дорогая?

— Сами камни — не очень дорогие. Хризолиты, бриллианты, аквамарин, кораллы, топазы, гранаты, альмандины, гиацинты. Хотя, конечно, очень хорошей огранки. Но тут еще ценится работа...

— Ты же, кажется, говорил, что это вещь неизвестного мастера...

— Что совсем не значит, что он не известен как мастер.

— Поясни.

— Специалисты знают множество произведений искусства — скульптур, картин, рисунков, украшений с драгоценными камнями, авторы которых не известны. По каким-то причинам мы не знаем их имен, не можем точно восстановить их биографии. Но сохраняется несколько, иногда — довольно много работ, которые объединяются по специфическим приемам мастера, по его живописной или графической манере, по подбору камней в украшениях, приемам обработки золота, привычке компоновать камни в украшениях так, а не иначе. И мы в каталогах или на табличках под картинами и рисунками пишем: «Работа неизвестного мастера». Однако мастера-то профессионалы знают очень хорошо, известны все его сохранившиеся работы. А вот имени его — не знаем, действительно. Во всяком случае — пока, — терпеливо пояснил Егор.

— Значит, если это работа известного неизвестного мастера, то и стоить она должна прилично.

— По моей оценке, а я, ты знаешь, считаюсь одним из ведущих экспертов Европы по драгоценным камням и украшениям с ними, — если бы эту брошь продавали с аукциона «Дом Друо» в Париже, вполне можно было за нее выручить до 500 тысяч долларов.

— Да, когда речь идет о таких раритетах, о крови не думают. Интересная история, — подытожил Зрелов.

— Она еще интереснее, чем тебе кажется. Я расскажу тебе ее конец, или точнее — продолжение. Только я уже продрог немного после нагрузки, не пора ли в сауну?

Они вышли из тренажерного зала, прошли по узкому коридорчику, уютно обитому приятно пахнущей свежей «вагонкой» и, раздевшись в предбаннике, вошли в жаркую истому сауны.

— Ах, хорошо!.. — фыркнул Петр и повернулся к другу. — Ну, так чем кончилась история и, напомню все же, какое отношение она имеет ко мне?

— После множества, как у нас говорят, следственных действий, — спокойно продолжил Егор, — удалось однозначно доказать: у коллекционера, так хитроумно убитого в своей закрытой изнутри квартире, было два «букета» знаменитого мастера ХVIII века из драгкамней. Один «букет» все же, скорее всего, удалось найти и похитить преступнику. Второй он не обнаружил. Его нашли наши парни.

— Тебе удалось выйти на преступника?

— Если ты имеешь в виду исполнителя, то нет, да это и не важно.

— Как так не важно? — возмутился Петр. — Если вам удалось даже установить внешний вид и кое-какие факты его биографии...

— То это никак нам не может помочь. Поверь моему опыту. Он либо уже выехал из страны, либо...

— Убит?

— Ты сам ответил на свой вопрос.

— Он ведь не нашел вторую брошь? И значит...

— Ничего это не значит: заказчик точно не глуп и, даже если он оставил в живых исполнителя, не пошлет его завершать задание. За оставшейся в России брошью будет охотиться уже другой исполнитель, так что наши знания о первом не имеют, увы, никакой ценности.

— А заказчик?

— А вот эта фигура приобретает в результате наших расследований значительный объем. Мы знаем о нем совсем немного.

— Что же?

— А то, что уже и ты знаешь: что он коллекционирует «ню» европейских мастеров и произведения ювелирного искусства ХVIII века, причем, судя по всему, одного типа, а именно — «букеты» из драгоценных камней на золотой или платиновой основе.

— Но эта информация мало стоит, — хмыкнул Зрелов. — Все равно что искать песчинку на пляже...

— Э, нет! — покачал пальцем Егор. — Так же как ты можешь по какому-нибудь «чипу» или электронной плате сказать, откуда они, так и я, имея подобные сведения, могу назвать точно, а не приблизительно имя заказчика.

— Но как?

— Очень просто. Людей, собирающих конкретные ювелирные украшения, может быть несколько десятков в мире; тех, кто собирает «ню», — несколько сотен. Отбираем среди них очень богатых, способных организовать такую дорогостоящую экспедицию в другую страну; остается сравнительно небольшой круг подозреваемых. Отсеиваем тех, кто собирает только «ню» или только драгоценности или, во всяком случае, не то и другое одновременно. Остается...

— Остается?

— Остается всего один человек.

— И ты назовешь его имя?

— Извини, нет. Я знаю его имя. Но, как говорят, в интересах следствия даже тебе не назову. Извини, разумеется, я тебе доверяю полностью, иначе не рассказывал бы эту историю. Но...

— Понятно. У каждой профессии, как говорится, свои издержки.

— А теперь...

— А теперь ты мне наконец скажешь, какое отношение этот детектив имеет ко мне? — проворчал разомлевший Зрелов.

— Скажу, — тоже расслабленно кивнул Егор.

— Наконец-то. А то я уж собирался поднять температуру в сауне, чтобы ослабить твою волю и заставить тебя, как у вас говорят, расколоться.

— У нас так не говорят. Но это не важно. Я и так скажу. Коллекционер оказался болельщиком «Спартака». Причем, как это бывает, ты это и по Клубу «Спартак» знаешь, он страстно, самозабвенно болел за все спартаковские команды — и за футболистов, и за волейболистов, и за мастеров ручного мяча и баскетбола. Но особенно — за футболистов. У него мы во время обыска обнаружили массу книг о спартаковцах, кстати, и последний сборник — результат нашей совместной работы...

— Что не есть криминал, — рассмеялся Зрелов.

— Конечно. Как и то, что на видеомагнитофоне лежала кассета двух первых фильмов, инициированных и профинансированных Клубом и Фондом «Спартак» — в том числе «Спартак. Мифы и легенды футбола». Это говорит о разумности старичка и его хорошем вкусе. Более того, в самом видеомагнитофоне была вставлена кассета с записью матча на первенство «ЕвроТОТО»: «Спартак» — «Кишинеу», выигранный спартаковцами со счетом 5:2.

— Это как-то приблизило тебя к поимке заказчика убийства?

— Как ни странно, да. Дело в том, что у Клуба сейчас временные трудности, связанные с крупными вложениями в строительство новой спартаковской спортивной базы, на которой предполагалось проводить тренировки спортивного резерва и футболистов, и хоккеистов, и других игровиков.

— Да, это мой любимый проект, — выдохнув из легких горячий воздух и вытирая пот, льющийся со лба, заметил Петр. — Там что хорошо: оздоровительная база, все структуры укрепления общефизической подготовки, сауны, кабинеты релаксации, психологического восстановления, тренажерные залы — общие, и в то же время у каждого игрового вида спорта — свои открытые площадки и свои закрытые... Очень экономично. Но плохо делать Клуб «Спартак» не привык. А чтоб хорошо... Словом, ты прав, мы заметно вышли за рамки намеченной сметы.

— Сколько нужно, чтобы закончить строительство в ближайшие два-три месяца?

— Где-то около 700 тысяч долларов. Плюс-минус 20 тысяч.

— Так вот, спешу тебя порадовать, хотя это и связано с горечью от трагедии: коллекционер Шаповалов за неделю до своей смерти, или, точнее, гибели, продал Государственному музею изобразительных искусств, «Третьяковке» и «Эрмитажу» в Санкт-Петербурге картин и рисунков западноевропейских и русских мастеров ХV-XIХ вв. как раз на сумму в 780 тысяч долларов.

— А какое отношение это имеет к «Спартаку»?

— Мы нашли его завещание. Все деньги положены на цифровой валютный счет в Сбербанке и завещаны, кому бы ты думал?

— Фонду «Спартак» Клуба «Спартак»? — догадался Петр.

— Я поздравляю холдинг «Диалог» с быстропросчитывающим варианты президентом, — улыбнулся Егор.

— Да... Интересно. И все же...

— В день убийства коллекционера или, скажем, плюс-минус один день... Смерть наши эксперты определили по времени приблизительно. Все-таки труп пролежал около десяти дней. Так вот, была предпринята попытка снять деньги со счета или, поскольку такие деньги Сбербанк наличными в один день выдать не может, перевести эти деньги на другой счет.

— Скажем, в Париж? — подсказал Петр.

— И опять правильно, — кивнул Егор.

— Удалось? — тревожно спросил Зрелов.

— Слава Богу, нет. В Сбербанке оказались люди бдительные. Под разными предлогами задержали операцию на два дня. А на третий «владелец» цифрового счета (который, кстати, в своей заявке на перевод денег очень точно подделал подпись Шаповалова, а на паспорте Шаповалова, сканированном в Сбербанке, только через четыре дня эксперты сумели определить, что фотография наклеена на место, на котором была ранее другая, — ну очень чистая работа), так вот на третий день «владелец» сберкнижки все же не появился.

— Сдали нервы?

— Похоже.

— И о чем это все говорит?

— А тут, дружище, интереснейший пасьянс выходит. Если, опять же, исходя из того, что заказчик похищения броши и рисунка Хогарта — это конкретное, выявленное нами лицо, и это же лицо заказывает хищение крупной суммы денег, которые могли бы однозначно укрепить спортивную базу «Спартака», то...

— Этот мерзавец — враг «Спартака»! — заключил Зрелов.

— Увы, — согласился Патрикеев. — И очень богатый, влиятельный, сильный и подлый. Тут он, из жадности, попытался решить две задачи сразу: и приобрести за дешево раритет для своей личной коллекции, и нанести заметный вред «Спартаку».

— Но зачем? Ну, сумел бы его исполнитель увести со счета старика эту крупную сумму, ну, приостановили бы мы окончание строительства спартаковской базы... Но ведь все равно же достроили бы. Это во-первых. А во-вторых, у каждой игровой спартаковской команды и сейчас неплохие спортивные базы.

— Весь вопрос как раз во времени. Чем сейчас занимается футбольная команда «Спартака»?

— Готовится после победы в Риме к очередному матчу в Кубке «ЕвроТОТО».

— Это чисто спортивная задача? — уточнил Егор.

— Не только, — посерьезнел Петр. — Каждый выигрыш команды приносит неплохие призы. А если помечтать и представить себе, что команда Романцева выиграет и сам кубок, то...

— То финансовые проблемы футбольного «Спартака», по крайней мере, на ближайшие годы будет решена. Но одновременно победа «Спартака», как ты догадываешься, принесет...

— Огромные убытки тем, кто ставил в тотализаторе на другие команды.

— И следовательно, достаточно богатые и влиятельные члены международного Клуба «ЕвроТОТО», уже поставившие заранее на какую-то другую команду, будут терпеть огромные убытки.

— Ты считаешь, что этот коллекционер — заказчик убийства играет против «Спартака»?

— Уверен, теперь уже точно уверен в этом.

— Странно как-то. Не привыкли еще мы к этим, как раньше писали, «звериным оскалам капитализма».

— Общественный строй тут особой роли не играет. Но факт остается фактом. Игра идет.

— И в ней, похоже, разрешены самые запретные приемы. И судей покупают, и...

— С судьями мы, кстати, будем подавать апелляцию — судейство в Риме было явно необъективное. Хотя к Ларсену претензий нет.

— Думаю, всем нам, спартаковским болельщикам, нужно готовиться к большим переживаниям в ходе игры за Кубок «ЕвроТОТО». А нам, в прокуратуре, в МВД и ФСБ, нужно готовиться к самым причудливым преступлениям, которые могут быть совершены против спартаковцев, чтобы помешать им выиграть этот Кубок.

— Ты серьезно веришь в то, что они смогут это сделать? Важнее то, что в это верит наш коллекционер-заказчик Парижа...

ГЛАВА 15

РИМСКИЕ КАНИКУЛЫ. ПРОДОЛЖЕНИЕ

"...Едва прекратился бой, раздался резкий звук букции, предупреждавший победителей о нападении на них нового врага.

Это был Спартак, только что появившийся на поле сражения. Хотя его легионы устали от трудного перехода, он сразу расположил их в боевом порядке, призвал отомстить за гибель товарищей, и они лавиной обрушились на легионы консула Геллия, среди которых царило смятение..."

Ансамбль Капитолия образуют три здания: в центре — перестроенное Микеланджело из средневековой ратуши здание палаццо деи Сенатори, справа — палаццо Консерватори, слева — построенное ему в пару здание Капитолийского музея. Между ними образуется площадь трапециевидной формы, расширяющаяся по мере приближения ко дворцу Сенаторов.

Возле статуи императора Марка Аврелия всегда толпятся туристы, галдят продавцы сувениров и напитков. Здесь легко затеряться.

Пока Марчелло ехал на своем стареньком «фиате» из спального района, Верду успел дать несколько распоряжений по сотовому и из телефона-автомата. Говорил кодом, используя ключевые слова и оговоренные ранее сдвиги по времени и в пространстве. Так что когда Марчелло с трудом припарковал свою машину на узкой улочке, ведущей к площади, для него уже были готовы «схроны».

— Вы не были на матче? — спросил Марчелло неожиданно появившегося в толпе Поля.

— Был, — коротко ответил тот, давая понять, что не намерен откровенничать с «незнакомым» человеком.

— А я не был. Весь Рим был, а я — нет. Это все Мария. Вечно ей приспичит накануне матча. Ну, вы понимаете... Мы не так давно женаты, чтобы я мог отказать. О, мадонна! Я подозреваю, что она это делает нарочно. Чтоб я не ходил на стадион: ей кажется, что там я могу увлечься какой-нибудь девицей. Ну, вы понимаете. После женитьбы и рождения Маурицио Мария немного располнела. И ей кажется, что на стадион ходят красивые стройные девицы. Мы-то знаем, что там в основном мужчины. Про счет я слышал по радио. Один гол даже видел по телевизору. Но, к сожалению, не в наши ворота. Эти спартаковцы — это что-то... С ними невозможно играть.

Верду закатил глаза, давая понять, что для конспирации Марчелло даже переусердствовал.

Оглянувшись и убедившись, что толпа японских экскурсантов самозабвенно слушает юркого востроносого римского чичероне, он почти не разжимая губ, короткими фразами передал задание:

— От площади Венеции — налево — церковь Иль Джезу.

— Церковь иезуитов, я знаю.

— Помолчи ради Бога, только слушай. За «Пьеттой» работы Чезаре Корсини — газетный сверток. Там прибор. С его помощью сканируешь и передашь по вложенному в сверток цветному мини-факсу, работающему на батарейках, по уже настроенному каналу, абоненту изображение пропуска в зону заправки самолетов, улетающих сегодня. После чего спустишься в пиццерию на Кампо деи Фьори и будешь ждать, когда тебе девушка продаст букетик фиалок. В нем найдешь готовый пропуск со всеми системами защиты. Выйдешь из пиццерии...

— А пиццу я могу съесть? Ту, что приготовила Мария, я даже не успел попробовать.

— Можешь. Только быстро. Свернешь налево....

— На пьяцца Фарнезе?

— Да. Там к тебе подойдет молодой человек, продающий видеокассеты. Купи одну из них.

— Какую?

— Ту, которую он тебе даст, идиот.

— А деньги?

— За четкое выполнение задания ты получишь 50 тысяч долларов.

— В пересчете на лиры это будет...

— Потом сосчитаешь. Это хорошие деньги...

— Но у меня с собой нет ни лиры...

— А, проклятье, возьми! — Верду протянул нерасторопному итальянцу купюру и тяжело вздохнул.

«С какими идиотами приходится работать! Слава Богу, это последнее задание Марчелло. Он давно израсходовал свои ресурсы», — подумал он.

— Там кино? — спросил слегка возбужденный Марчелло.

— Да. С этим «кином», воспользовавшись пропуском, ты пройдешь в ангар, где стоят готовящиеся к отлету самолеты. Надеюсь, что в сам аэропорт ты проникнешь благодаря своему удостоверению.

— Да, конечно.

— Помолчи, ради всего святого! Слушай: ты войдешь в помещение, где отдыхают служащие ангара, предложишь им порнофильм для просмотра.

— О, так это порно? Крутое?

— Помолчи, — заскрежетал зубами Поль. — Отдашь им фильм, скажешь, что зайдешь за ним через пару часов. Дождись, чтобы они вставили кассету в видеомагнитофон и начали смотреть. Все. Больше от тебя ничего не требуется. Сразу выходи с территории аэропорта. Вход и выход на территорию фиксируется?

— Да...

— Это хорошо. Отправляйся домой к Марии доедать свою пиццу...

— С грибами, анчоусами и сыром...

— Вот именно. Завтра утром тебе привезут бандероль. А может даже сегодня вечером. Постарайся открыть ее где-нибудь вне дома, чтобы Мария не видела, как много денег заработал за один день ее шустрый Марчелло.

— Почему?

— Потому что женщины легко привыкают к хорошему. И она будет требовать с тебя каждый день по 50 тысяч долларов. А я не уверен, что у меня будет так много сложных заданий для тебя.

— Ну, вообще-то задание не такое уж и сложное.

— Это только на первый взгляд, ты все понял? Если что-то сделаешь не так, денег не получишь.

— Я все, все понял, ты можешь быть во мне уверен, сержант.

— Никаких имен и званий...

— Да, конечно. Но эти косоглазые друзья ни хрена не понимают ни по-английски, ни по-итальянски, ни по-французски. Придурки...

— Сам придурок, — обиженно ответил один из японцев, стоявший неподалеку.

Это только кажется, что все азиаты похожи друг на друга. Верду немало заданий босса выполнил в странах этого региона и научился отличать живущих там людей. Этого он запомнил. Как запомнил и номер автобуса, привезшего японскую группу в центр Рима.

На всякий случай он взял жесткими пальцами Марчелло за жирный локоток и отвел в сторону, за автобус.

— А теперь главное. В футляре кассеты будет небольшой пакетик кристаллического вещества. Когда ты убедишься, что вся охрана от лайнеров отошла и собралась с заправщиками и ремонтниками в комнате отдыха в ангаре...

— А это произойдет? — удивленно поднял черные густые брови Марчелло.

— Непременно, если ты все сделаешь как надо. Так вот, убедившись, что возле самолетов нет охраны, ты подойдешь в строго определенный час, когда вторым пилотом уже будет произведен слив топлива для анализов, когда у лайнеров не будет охраны, и засыплешь в баки по горсти этого порошка. Ты все понял.

— Да, конечно. — Марчелло надул щеки, как это умел делать великий дуче Италии Бенито Муссолини; хотел было, в связи с выявившейся сложностью задания попросить добавки к гонорару за вредность, но, увидев непроницаемое лицо своего бывшего командира по Иностранному легиону, понял, что выбрал для этого не лучшее время.

Когда Марчелло, чуть согнув растренированные после возвращения из Африки плечи, двинулся в сторону церкви Иль Джезу, Поль осмотрел площадь, убедился, что ничего подозрительного вокруг не происходит, и направился вслед за стайкой весело и возбужденно лопочущих что-то на своем птичьем языке японцев к их автобусу.

Нужного «раскосого» он остановил у самого трапа. Осторожно, стараясь быть вежливым, взял его крепкой ладонью за предплечье и протянул с максимально доброжелательной улыбкой, какую только мог выдавить из своего обожженного южными ветрами лица, открытку с видом Капитолия.

— На память. Не обижайтесь на моего придурковатого друга. Он итальянец. А итальянцы в отличие от японцев чрезмерно болтливы.

— О, конечно, я не обижаюсь. Спасибо за сувенир. Откуда вы знаете японский?

— Оттуда же, откуда вы — французский. Изучил из любопытства.

— Любопытство двигает науку, а наука содействует прогрессу общества.

На том и расстались.

Японец забрался в автобус, прошел к своему месту, сел у окна. Верду было видно, как он сунул открытку в «органайзер», после чего машинально потер уголки губ и ноздри носа. Этого прикосновения оказалось вполне достаточно. Японец закатил глаза, и голова его вяло опустилась на плечо. Никаких вскриков, никакой эпилептической, привлекающей внимание окружающих конвульсии. Человек утомился на экскурсии и заснул.

И только один Поль знал, что японец, на свою беду знавший европейские языки, уже никогда не проснется.

Теперь оставалось только ждать. Верду поехал в сторону аэропорта, нашел там неподалеку пиццерию, заказал белое вино и большую пиццу с грибами и помидорами и стал ждать. В углу пиццерии работал большой телевизор, в режиме «нон-стоп» передающий новости компании Ти-Си-Эн.

ГЛАВА 16

БОУЛИНГ — ИГРА ЧЕМПИОНОВ, ИЛИ ВЗРЫВ В ПАРГОЛОВО

"...Проходя мимо умирающего, гречанка бросила на него равнодушный взгляд.

— Теперь я все понял, — воскликнул Эномай. — Подлая куртизанка... Спартак ни в чем не виноват. Ты... была и есть преступница... Будь проклята...

Он свалился на землю и больше уже не проронил ни слова, не сделал ни одного движения.

При первых словах проклятий Эвтибида повернулась, взглянула гневно на него, даже сделала несколько шагов к нему, но, увидя, что он умирает, остановилась, протянула свою маленькую белую руку, залитую его кровью, и с жестом проклятия воскликнула:

— К Эребу! Наконец-то я увидела умирающим и в отчаянии верного соратника Спартака! Да ниспошлют мне великие боги, чтобы я увидела также и мучительную смерть проклятого Спартака.

И она направилась в ту сторону, откуда доносился гул нового сражения..."

Борис Михайлович Кардашов сидел в мягком глубоком кресле в светлом, почти лишенном мебели кабинете здания центрального аппарата Генеральной прокуратуры на Большой Дмитровке, 15-а и уныло рассматривал стены своего нового и как будто бы лишенного обаяния кабинета. В старом кабинете у него на стенах висели картины Валерия Поволяева, Егора Патрикеева, Ларисы Малининой — не самых, может быть, известных живописцев, но это были его друзья и, может быть потому, мастерами они ему казались превосходными. Во всяком случае, ему нравились их сочные натюрморты...

Но в новом кабинете на Большой Дмитровке предстоял ремонт. Раньше здесь находился зал приемов международно-правового управления и стены были украшены легкомысленными виньетками из гипса, покрытого золотой краской.

Кардашов был сторонником умеренного реализма, а дружба с доктором искусствоведения полковником Егором Патрикеевым и вовсе приучила его ценить только настоящее искусство.

«Вот закончим ремонт, перевешу сюда картины из старого кабинета на Кузнецком мосту и...»

Тут он задумался.

Хорошо бы, конечно, повесить на одну из стен русский зимний пейзаж. Левитана или Саврасова. Да только где ж Саврасова взять?

Вот найдут ребята из питерской прокуратуры пейзаж «Зимнее утро» Алексея Саврасова, похищенный из частного собрания 34-летнего Якова Сергеева... Тогда, перед тем как возвращать владельцу, можно было бы недельку понаслаждаться хорошей живописью. Уже, кажется, и на след вышли. У Сергеева дед — известный авиаконструктор, умерший в 1970 году. Хорошую коллекцию живописи завещал сыну и внуку. Сын — тоже инженер, да и внук не глуп. Но дурак. Познакомился в гостинице «Аврора» с двумя красотками. Пригласил в гости. Привез новых знакомых на дачу в Парголово (когда-то, кстати, принадлежавшую деду), где прекрасно провел время. Секс втроем им, видите ли, был позарез нужен!..

Кардашов прошелся развалистой медвежьей походкой по кабинету. В полупустом помещении шаги гулко отдались где-то во чреве напольных (старых, но не старинных) часов.

Часики-то не от времен ли незабвенного Руденко? А то и Вышинского? Всё, кажется, поменяли в прокуратуре, а какая-то старая вещь нет-нет да проявится в интерьере...

Он подошел к окну. На Большой Дмитровке еще продолжались работы по замене старых подземных коммуникаций, и прямо напротив окон его кабинета совершенный японский долболоб мытарил измученную мостовую.

— Ишь, старательный какой... Вот и тот внук авиаконструктора — тоже был парнишка обязательный, как этот долболом земляной. Утром — на службу в свое КБ заспешил. А девчушек будить пожалел. Вернулся — ни красавиц, ни полотна, написанного Саврасовым в 1884 году и оцененного в 170 тысяч рублей.

Последнюю фразу Кардашов почему-то произнес вслух.

— Между прочим, не единственный случай, — вмешался в размышления старого друга вошедший в кабинет полковник Патрикеев.

На людях они конечно же поддерживали субординацию: Кардашов был генерал-полковником, а Патрикеев — просто полковником, не генералом. Он часто шутил — «я генеральный полковник, потому что работаю в Генеральной прокуратуре». Но шуткой его обиды и ограничивались. Все-таки был он хоть и доктором, профессором, академиком, но — не юристом, а искусствоведом. А не юристам в прокуратуре генералов хило давали.

Когда же друзья оставались наедине, то, естественно, звали друг друга на «ты» и по имени.

— Картины стали пропадать у коллекционеров прямо-таки в геометрической прогрессии. Тебе про питерскую кражонку сообщили, а у нас она не единственная. За три последних дня — кража маленького поясного портрета полуобнаженной девушки работы Франсуа Буше. Между прочим, на 2 тысячи долларов тянет, покруче, чем твой Саврасов. Еще в разработке похищение рисунка Рембрандта — эскиз обнаженного женского тела, скорее всего — к «Данае», тоже недешевенький, и самое главное — похищение из коллекции академика Фарбштейна в Москве прелестной работы Камила Коро «Туалет» 1859 года. Реплика известной по многим каталогам работы из частного собрания в Париже.

— А московская работа была известна искусствоведам?

— В том-то и дело, что нет. Фарбштейн купил ее у другого частного коллекционера, и ни первый владелец, ни последний никогда работу не репродуцировали в каталогах и альбомах.

— Полагаешь, есть какая-то связь между кражей работы Буше... — нахмурился Кардашов. — Кстати, где она похищена?

— Портрет полуобнаженной девушки украден из частной коллекции петрозаводского врача Григория Островского, -начал объяснение Патрикеев, — рисунок Рембрандта ван Рейна, точнее — эскиз к «Данае» (будем считать этот факт установленным), — также никогда не репродуцировался и известен лишь по воспоминаниям современников. Украден вчера вечером из частного собрания Владислава Баранова в Химках, и, наконец, дивное полотно Коро умыкнули из частной коллекции Ларисы Земляникиной в Строгино.

— Квартиры коллекционеров были взяты на охрану?

— Конечно.

— Почерк один?

— Ничего общего: в одном случае — подбор ключей, отключение охраны. Во втором случае — ложное ограбление квартиры, отключение охраны в местном отделении милиции, приезд, актирование, новое подключение; снова попытка ограбления без следов и преступников. На третий раз система не сработала. Вынесли только эту работу.

— А коллекция хорошая? — продолжал допытываться генерал.

— Одна из лучших в Москве. Но что интересно: пейзажи и натюрморты не тронули, все портреты — на своих местах. Взяли единственную «ню» в собрании, — отметил Патрикеев.

— А третий случай?

— Похож на питерский. Две очаровательные дамы знакомятся, якобы случайно, с «молодым» человеком лет шестидесяти. Пока его жены, владелицы коллекции известного искусствоведа, не было дома (она уезжала в командировку в Париж), этот старый хрыч привел бабенок в свою квартиру, снял ее с охраны, выпил чайку с коньячишком и отключился.

— Клофелин? — предположил Кардашов.

— Нет, барбаломин, но результат тот же. Когда очнулся, картины не было.

— Видишь здесь какую-то связь?

— Пока не знаю, — пожал плечами Патрикеев. — Между питерской кражей и похищением картины Коро — связь есть, но чисто внешняя. В обоих случаях действовали мошенницы на доверии, «ночные бабочки». Но короткий промежуток между кражами. И главное — разные объекты. А вот между всеми московскими кражами связь, несмотря на разные методики хищения, куда более глубокая.

— Думаешь, все еще «фулюганит» наш старый знакомый — барон де Понсе?

— Почти уверен.

— Что ж мы, так на него и не выйдем? — посетовал генерал.

— Выйдем конечно. Куда он денется, — успокоил его Патрикеев.

— Но ведь кражи, совершенные ранее, так и не раскрыты...

— Работают профессионалы. Причем для меня уже нет сомнения, что среди них — бывшие сотрудники силовых ведомств нашей страны, — сказал Патрикеев.

— Почерк, что ли, похож? — насупился Кардашов.

— Да нет... Есть агентурные наводки...

— Ну, про все секреты можешь даже мне не рассказывать, тем более что, поговаривают, у нас стены слышат.

— Как раз стены-то и слышат.

— И кто же нами интересуется?

— Так я и сказал.

— А что ты насчет агентов говорил?

— Хочу, как и в «деле доктора Морова», ввести в действие свой, так сказать, резерв главного командования. Помнишь тех двух бывших спецназовцев внутренних войск, которых я взял на работу год назад, когда там у них было первое крупное сокращение?

— Помню, конечно, — интересные парни.

— То-то и оно, что интересные. Не просто сильные, тренированные, ловкие да быстрые. Но еще и умные, смекалистые. Хочу их послать...

— Куда?

— А туда, где живет некий господин, коллекционирующий «ню».

— Они что, искусствоведы? — поинтересовался Патрикеев.

— Нет, они по другой части, — сказал Кардашов. — Но когда они зайдут так далеко, что понадобятся искусствоведческие консультации и экспертизы, я, с твоего позволения, слетаю в этот чудный город. А может быть, даже прихвачу в командировку одного нашего с тобой старого приятеля...

— Как он?

— Сделали ему после сердечного приступа в Германии прямо там, в Мюнхене, операцию по шунтированию, зажило вроде бы. Хотя у него инсулино-независимый диабет, ранки пустяшные плохо затягиваются. А тут сосуды возле сердца...

— Одно слово, Германия...

— Но тем не менее не без проблем.

— Осложнения? — посочувствовал Кардашов.

— Нет, чуть не выписали за нарушение режима, — рассмеялся Егор.

— Он вроде бы мужик по этой части сдержанный...

— По этой — да. Но он сбежал раньше срока, как старый разведчик, с переодеванием, машиной за углом, знакомой приятельницей-немочкой, которая держала прижатым к груди его любимый серый костюм с красной искоркой...

— Куда сбежал? — не понял генерал.

— В Мюнхенскую пинакотеку. Полюбоваться своими любимыми импрессионистами...

— Неужели выписали из клиники?

— Нет, конечно, за него вступилась вся мюнхенская общественность: написали в клинику, что профессор Юрий Федорович Милованов-Миловидов был официально приглашен для атрибуции редкой картины Дега «Обнаженная балерина у станка».

— Опять обнаженная натура... — хмыкнул Кардашов. — Надеюсь, ее еще наш Барончик не украл?

— Надеюсь, что нет, — Патрикеев был невозмутим. — В дорогих музеях, видишь ли, дорогая, а значит, надежная система охраны. Не то что у наших коллекционеров...

— Это ведь все действительно очень дорогие вещи. А наш «герой» идет на очень крупные траты. Откуда деньги немереные?

— От бриллиантов, сырых алмазов и — от «ЕвроТОТО». Из очень конфиденциального источника ко мне пришла, как уголовники говорят, «малява».

— Ну-ну, «колись», полковник, — рассмеялся Кардашов.

— В очень ограниченном кругу людей, близких к «ЕвроТОТО-1» — тотализатору, в который играют европейские миллионеры, где гуляют очень крупные ставки и где резвятся многие наши криминальные и, как бы это помягче сказать, высокопоставленные миллиардеры, прошел слух...

— Не хватает еще, чтобы мы в прокуратуре слухам верили...

— У меня, как ты знаешь, к каждому слуху приделывается бирочка, — спокойно продолжал Патрикеев, — и он отправляется в базу данных, там отлеживается, корреспондируется с данными агентуры, с материалами открытой печати, с «сливами» информации в криминальной среде, мои аналитики все это сравнивают, и в сухом остатке...

— Что же в «сухом остатке»?

— Весьма интересный факт. Оказывается, Барончик поставил очень крупную сумму на победу в «ЕвроТОТО» розыгрыша 2000-2001 годов «Барсы»...

— Ну и что? Какая связь?

— А другой очень крупный представитель так называемой «русской мафии» за рубежом, некто Муса или Иса Назимов или Азимов, — мои ребята над этим работают, но вопрос не наш...

— Что значит — не ваш?

— А то и значит: Барончик — наш клиент по бриллиантам и антиквариату. А у Исы-Мусы бизнес не по нашей компетенции — нефть, алюминий, политическое лоббирование в России и — торговля девочками, наркотиками, оружием из Европы в Азию, «туда и обратно».

— Свяжись с ребятами из соответствующих отделов... — тут же посоветовал генерал.

— Уже в контакте... — откликнулся Патрикеев.

— С ФСБ? Таможенным комитетом?

— Тоже в связке.

— Помощь нужна?

— Пока нет. Может быть, попрошу поддержать мою просьбу о направлении в Париж в длительную служебную командировку двух моих парней.

— Ты же знаешь, у нас нет денег, даже чтобы послать одного «важняка» в Женеву или Цюрих по крупным делам, а тут — экскурсия в Париж... — поморщился Кардашов.

— Не экскурсия, а очень тяжелая и опасная работа, — пояснил Патрикеев. — Это во-первых. А во-вторых, мне нужно, чтобы их просто отпустили в командировку, так сказать, за «свой счет».

— А откуда у них свой счет?

— Это уже моя забота, — заверил друга Патрикеев. — Они будут там на самоокупаемости, как наши разведчики-нелегалы во время войны. У меня приятель, к сожалению, ныне покойный, полковник внешней разведки, пять лет со своей очаровательной женой Стасей и сыном Николя прожил в Париже, — торговал персидскими коврами. Мало что семью содержал, так еще и нашим нелегалам кое-что подбрасывал в критических ситуациях. Да ты его знаешь.

— Кого, разведчика этого?

— Нет, его сына. Это Коля Мамедов. Он сейчас, кажется, в военно-страховой компании работает. А в прошлом — тоже разведчик, служил в Анголе и Мозамбике. Да-да, это тот самый Николя, который бегал по парижской лавочке между старинными персидскими коврами!

— Заморочил ты мне голову! — отмахнулся Кардашов. — Коля-Николя, ковры персидские, командировка без командировочных.... Они что, твои парни, там тоже коврами будут торговать?

— Зачем? — удивился Патрикеев. — Но на булку с сыром и стакан красного вина они себе заработают. А здесь их семьям чтоб обычная зарплата шла. Ничего невозможного не прошу.

— Ладно. Поддержу у Генерального. Ты по Барончику будешь работать?

— Не только. И по Исе Назимову тоже. Тут клубочек получился, с двух сторон придется распутывать. А здесь, в России, займемся куртизанками, похищающими картины с обнаженной натурой...

Только ушел Егор, как снова зазвонил телефон. Кардашов мельком глянул на часы: было уже девять вечера, неудержимо вдруг захотелось есть и спать, — вроде бы взаимоисключающие действия, а вот на тебе. Перед приходом Егора вот так же мягко верещала вертушка АТС-2. Звонил прокурор Санкт-Петербурга. Произведен подрыв неизвестного взрывного устройства на лестничной площадке, где проживает вице-президент Международного Фонда «Спартак» по Санкт-Петербургу Николай Иванович Свиридов. Кардашов знал этого исключительно порядочного, степенного внешне и чрезвычайно оперативного и динамичного в работе бывшего полковника внутренних войск. Кандидат юридических наук, Свиридов всю правовую часть Фонда «Спартак» выверял так, что, не говоря уж о налоговой инспекции или полиции, даже у криминальных группировок Питера, вечно пытающихся втереться в легальный бизнес, с одной стороны, или предложить свои деньги какому-нибудь международному фонду, с другой, не было претензий.

А вообще-то криминал давно пытался проникнуть в неправительственные спортивные структуры. Когда различные спортивные клубы и объединения, фонды и союзы были лишены приятных льгот по лицензированию деятельности коммерческого типа, льгот на поставки в страну табака и алкоголя, эти ОПГ (организованные преступные группы) как будто бы поотстали от спортивных фондов. Помогать спортсменам они и раньше не собирались, а поживиться теперь, кажется, уже было нечем. Во всяком случае, Кардашов не мог припомнить другое покушение на жизнь и имущество спортивных фондов за последний год.

Взрыв в Питере был слабенький. По словам Ермилова, прокурора города, — демонстрационный. По такому пустяку и не стоило бы беспокоить заместителя Генерального прокурора страны. Но Ермилов знал, что Кардашов — страстный болельщик «Спартака», это раз, и, во-вторых, не мог не знать, что Борис Михайлович дружит с президентом Клуба «Спартак» академиком Петром Зреловым. Тем более что они вместе приезжали в Питер на матч «Зенит» — «Спартак». «Спартак» тогда, как и ожидали Зрелов и Кардашов, выиграл. А «Зенит», естественно, проиграл. Чего почему-то никак не ожидал Ермилов. Он обиделся на москвичей, утверждая, что «Спартаку» подсуживают.

— Напротив, — горячился Зрелов, — «Спартака» всегда засуживают. Особенно в международных матчах. Да и во внутреннем чемпионате — сплошь и рядом.

— Почему это, позвольте вас спросить? — язвил Ермилов.

— Да потому, что самую сильную, талантливую, яркую команду, — тут у Зрелова светлые глаза вспыхнули ярким пламенем спортивного фанатизма, — всегда засуживают. Это традиция. И на поле хозяев судьи всегда снисходительнее к ним и беспощаднее к гостям. Это же элементарно...

— Ватсон, — хмыкнул Кардашов.

— Что-что?

— Я говорю, «элементарно, Ватсон».

— Так и вы, Борис Михайлович, склонны присоединиться к этому абсурдному утверждению? — надул губы Ермилов. — Вот уж никак не ожидал от вас. Всегда считал, что вы человек объективный.

— А я объективно и присоединяюсь к утверждению Петра.

...Давний болельщик «Зенита», Ермилов, сообщая об инциденте на Кронверкской в Питере, был печален, словно неприятности случились у его любимых зенитовцев.

— Полагаешь, демонстрация?

— Точно так.

— Взрыв слабый?

— И котенка бы не зашиб.

— Может, зря беспокоишься сам и меня тревожишь? Может, детишки?

— Если этим детишкам довелось пройти обучение в спецподразделениях ГРУ, то готов назвать их и детишками.

— Поясни.

— Эксперты утверждают: взрывчатка типа ВЭТ-15 со складов округа, где она была в весьма ограниченном количестве и сверхстрого охранялась. Не буду утомлять подробностями, но, как мне военные говорят, опережая ваш вопрос, докладываю: подключена конечно же и военная прокуратура, — украсть ее практически невозможно.

— Могли привезти из других мест. На Северном Кавказе, не узнавал, она была?

— Была.

— Проследите эту линию. Питерцев, вернувшихся из «горячих точек»...

— Само собой. Докладываю далее: по мнению экспертов, закладывал взрывчатку специалист. Именно так бы заложили профессионалы, если бы не хотели нанести ущерб соседним квартирам, если бы просчитали, что взрыв лишь напугает, но не нанесет ощутимого вреда никому. Все сделано так: место установки, точно рассчитанный тротиловый эквивалент, разброс, сила и направление взрыва, что сомнений нет, — угроза.

— Когда был взрыв?

— Утром.

— Почему только сейчас докладываешь?

— Не было оснований. Надо было провести хотя бы первоначальные оперативно-следственные действия. Пока эксперты не поработали, мы тоже могли рассуждать так: а может детишки-отморозки балуются.

— Теперь уверен, что не детишки?

— Уверен.

— Со Свиридовым встречались?

— Конечно, следователь сразу на него вышел: кто ему мог угрожать?

— Что? Сказал: никто?

— Как вы догадались?

— Да знаю я Свиридова. Он упрям, сам все проблемы привык решать.

— Это точно.

— Что же изменилось за день? Почему решил позвонить мне? Хочешь, предположу?.. Свиридов сам тебе позвонил и дал все же напряженную информацию?

— Точно.

— Что из тебя слова вытаскивать приходится? Начал докладывать, рассказывай. Чай, не первый год дружим, давай, без формальностей. А то вы там, все прокуроры субъектов Федерации, сильно самостоятельные стали, со старшим товарищем считаете посоветоваться — грех.

— Как же, станешь самостоятельным. Теперь между мной и вами еще и заместитель Генерального по региону.

— Не будем о грустном. Давай про Свиридова.

— Ну, это как считать. Я так полагаю, сюжет еще грустнее. Час назад он мне позвонил, сообщил: собрался выезжать со стройки...

— Какой стройки? Спорткомплекса «Спартак» в Парголово?

— Да, конечно, она у него — главный объект.

— И что?

— Ну, он мужик осторожный... Не спорь, не спорь, осторожный...

— Я и не спорю.

— Да я не вам. Он тут у меня сидит и утверждает, что неосторожный. Суть в том, что перестраховался, приказал водителю проверить машину так, словно им предстояло по горному серпантину ехать. А у него водитель — ас. Проверили. Нашли следы явно механического происхождения и недавнего «вмешательства» в тормозной механизм. На «быстром» шоссе вполне могло машину занести.

— Эксперты твои уже смотрели?

— Только что.

— И как?

— На самую первую вскидку, — там работать надо аккуратно, — тоже, однако, угроза. Тормоза должны были «полететь» не сразу, а постепенно. Установщики механического «вкрапления» не могли не знать, что у Свиридова классный водитель и в нештатной ситуации среагирует быстро.

— Значит, угроза.... Дай-ка мне Свиридова.

После паузы Кардашов услышал в трубке усталое и немного взволнованное дыхание старого знакомого.

— Ну, чего ерепенишься? Почему сразу о своих проблемах Ермилову не рассказал?

— Что я, институтка какая, чтоб с первой проблемой к прокурору города бежать? У вас, чай, в прокуратуре и без меня делов хватает.

— Ты нас не жалей. Мы сами себя пожалеем. А дела у нас разные, и твое дело аккурат укладывается в рамки нашей компетенции. Я так понимаю, что на зарубежные разведки ты не работаешь. Значит, диверсия МИ-6 или ЦРУ исключается. Государству с тобой бороться незачем, да оно такими методами, слава Богу, и не пользуется. Остается питерский криминал. Колись, старый сыч, рассказывай. У меня линия закрыта от прослушивания, а в кабинете полгода назад «жучок» сняли, теперь дважды в день специальной аппаратурой проверяют.

— Был наезд.

— Местная шпана?

— Если бы...

— Кто-то из питерских крутых авторитетов? Чего хотят? Поди, как и в других крупных структурах, своего человека ввести на зама гендиректора комплекса? Или уже будущие прибыли делят, к пирогу прикусываются?

— Не поверите. Вначале прелагали 100 тысяч долларов за то, чтобы я год потянул, не сдавал объект. Я говорю, это невозможно. По графику сдача крытого тренировочного комплекса для футболистов и хоккеистов — ноябрь. Как я почти готовый комплекс заморожу на год? И вообще, говорю, пошли бы вы... ну, знаете куда русские мужики всякую шелупонь посылают.

— Интересно. Зачем им платить такие деньги, чтобы задержать сдачу объекта?

— Во-во, и я так себя спросил. Но не понял. А в декабре мы сдаем тренировочный комплекс с бассейном и залами для тренировок баскетболистов и волейболистов, ватерполистов и гандболистов. И тоже пока по графику идем. Но я понял, что этих ублюдков интересовал прежде всего комплекс, в котором тренируются футболисты. Либо, говорят, заморозь под любым предлогом стройку, либо допусти на нее наши бригады.

— Интересно.

— Вот и я говорю — интересно, с чего я буду бригады менять? Меня те, что стройку заканчивают, вполне устраивают, да и с финансовой точки зрения — убытки. По договору — раз претензий к ним нет, а контракт расторгается, — мне большую неустойку придется платить.

— Убедил?

— Если бы. А они говорят, — это после утреннего взрыва было уже, звонок по мобильнику — мы тебе и неустойку принесем на блюдечке, и бригады наши сами работать будут, без оплаты. Такие вот, ешкин кот, благотворители попались.

— Еще интереснее. Значит, когда ты, говоришь, футбольный комплекс сдаешь?

— 25 ноября, да я уложусь, не сомневайтесь, Борис Михалыч.

— В этом-то я не сомневаюсь, меня другое совсем смущает. С кем у тебя самый солидный договор?

— С московской командой «Спартак», ну, с Романцевым.

— Что по договору?

— А ихние медики проверили воздух в Парголово — ветерок с моря, сосновый дух, проверили всю документацию на комплекс, еще не законченную стройку и дали рекомендацию: в зимний период провести здесь месячный сбор. И проводить такой сбор в Парголово ежегодно. Так что первыми должны освоить комплекс ваши спартаковцы, московские. У меня, между прочим, покрытие футбольного поля уже получено — экстракласса, из Швеции. Что-то невозможно приятное. Я специально метр покрытия отправлял в Москву, Романцеву и его парням, чтоб пощупали. Им понравилось.

— Ты погоди пока с Романцевым, ты расскажи, о чем с отморозками договорился?

— А ни о чем. Не договорились мы. Ну, после инцидента с машиной я опять по мобильнику на них нарвался...

— Раньше бы в прокуратуру позвонил, мы бы режим слежения за сигналом установили, может и засекли бы.

— А, все мы умные, как моя жена потом.

— Ты спроси от моего имени Ермилова, сейчас-то взяли тебя под «колпак»? Ты спроси, не стесняйся. Взяли?.. Ну рассказывай дальше.

— А дальше что? Мой водитель мелкий ремонт сделал на шоссе, доехали до прокуратуры, и я сразу — к Ермилову. Вот, вам теперь звоним.

— Тебе звонков больше не было?

— Никак нет.

— Дай трубку Ермилову... Ну, у тебя после всего, что мне Свиридов поведал, нет ничего добавить? Факты, рассуждения?

— Фактов новых нет, — вздохнул Ермилов. — Сейчас половина десятого. Больше попыток позвонить домой или в машину по мобильнику не предпринималось. А рассуждения... Они, я так полагаю, очевидны. Кому-то сильно охота сбить тренировочный процесс у московских спартаковцев. И точно могу сказать, это не питерские авторитеты. Они хоть и сволочи, но не настолько, чтоб гордость Питера — спорткомплекс «Спартак» — уесть.

— Тогда кто стоит за всей этой затеей?

— Есть одна зацепочка.

— Не томи.

— Когда второй раз по телефону Свиридов отказался от всех предложений: от денег, от замораживания стройки, от введения новых «бригад», звонивший как бы между прочим сбросил так небрежненько: «Ну, падла, если до утра не дашь согласия, босс будет очень недоволен. А когда он недоволен, кровушка льется! Ты про своих близких подумай...».

— Обычная лексика, типичная угроза. В чем зацепка?

— А в тех словах, что он потом, как бы в сторону, произнес. Дело в том, что кто-то из отморозков, сидевших рядом с тем, кто звонил Свиридову, заметил: «До босса далеко, успеем управиться в срок и доложить».

— Ну и?..

— А тот, первый, что угрожал, ответил ему рекламным слоганом: «От Парижа до Находки ОМСА — лучшие колготки» и заржал. После чего, уже в трубку, Свиридову, заметил: «Ты понял, полковник? Умоем кровью твоих близких, не согласишься — зароем тебя. Придет твой зам на твое место — начнем сначала. Но времени у нас мало. В ноябре комплекс не должен быть сдан».

— Да... задачка. Даже две.

— Почему две? — устало спросил Ермилов.

— Потому что первая: при чем тут Париж и Находка? Рискну предположить, что рекламный слоган пришел в голову этого придурка не случайно. А по ассоциации с боссом. Находку я, с вашего позволения, сразу исключаю и путем несложного арифметического действия получаю — Париж.

— Значит, заказ на рэкет из Парижа?

— Это не рэкет, старина. Тут куда большие деньги за угрозами стоят. И по срокам — сходится. Если в ноябре накануне важного матча на Кубок «ЕвроТОТО» у спартаковцев неожиданно сорвутся сборы, то и физическая форма футболистов может подкачать, и психологически могут сорваться и сам Романцев, и его ребята.

— А нам-то тут что делать?

— Самую надежную охрану к дому Ермилова — он сейчас на острие атаки. Если ему по делам нужно передвигаться по городу — машину сопровождения. Дай поручения УВД и УФСБ по Питеру, пусть подключатся. Думаю, их, эти ведомства, придется подключать все равно: партия грозит затянуться и стать сложной, комплексной. Тут может оказаться кончик нити к очень большой криминальной афере. Ну и что еще? Докладывайте мне по телефону спутниковой связи, он всегда со мной. В любое время дня и ночи.

— А при чем тут «Спартак»?

— Ни при чем. Но — в центре внимания. Такой вот парадокс. Кто в замах Свиридова, спроси?

— Заслуженный мастер спорта, в прошлом игрок «Зенита» Никита Молчанов.

— Знаю, мужик крепкий, на посулы тоже не поддастся и от угроз голову в подушку не спрячет. Но и к нему на всякий случай приставь «личку». Добро? А Свиридова домой отправь, пусть стакан водки выпьет и — спать. Ни о чем пусть не беспокоится. Его задача — спорткомплекс для Клуба «Спартак» строить. А наша задача — его труд и покой охранять и жуликов в тюрьмы отправлять. «От Парижа до Находки...»

Кардашов сел в машину молча, да так и промолчал всю дорогу до дома, думал. Обычно хотя бы парой слов с водителем, Карпычем, перемолвится. А тут все молчком. Много было непривычного, странного с точки зрения опытного криминалиста во всей этой истории. Он вспоминал разговоры с Егором Патрикеевым, недавнюю беседу с питерцами, и тревога все глубже проникала в сердце.

Когда приехал домой, сделал то, что советовал сделать Свиридову: выпил стакан водки, не чувствуя вкуса, похлебал отличные щи, приготовленные женой из свежих овощей, так же машинально поковырял вилкой «цеппелины» — картофельные котлеты, фаршированные жареными грибами, принял душ и молча улегся в кабинете. Знал, что будет вставать ночью, — курить он давно бросил, — будет пить холодную чайную заварку, слоняться по кабинету и думать, пытаясь соединить все так причудливо проявившиеся ниточки, ведущие в Париж. И беспокоить жену и дочь не хотелось. Во-первых, потому что он их сильно любил. И во-вторых, тоже поэтому.

Проснулся генерал рано. Обычно жена по субботам готовила сырники со сметаной — и не вредно, а то вон, пузень растет, и полезно. Но встал рано, жена сладко спала. Из комнаты дочери тоже никаких звуков не доносилось. К жене заглянул, а к дочери, с тех пор как стала студенткой, совсем взрослой, не заходил без стука. A чего стучать девочке в семь утра в субботу? Конечно спит.

Кардашов прошел на кухню, настрогал на сковородку вареной колбасы, оставшейся от «цеппелинов» густой картофельной массы, обжарил на подсолнечном масле и залил двумя яйцами. Получившаяся субстанция стала упрямо приставать к горячему дну сковороды, приходилось ее все время помешивать деревянной лопаточкой.

Он машинально съел завтрак, заметив, однако, что получилось довольно вкусно. Так же на «автомате» оделся, сунул в сумку спортивный костюм. Машина уже ждала у подъезда. Охрана теперь была положена только Генеральному, так что не было угрызений совести. Только водитель страдал от его нового спортивного увлечения. Да и то не очень. Он оставлял машину на охраняемой стоянке и шел в зал, чтобы поболеть за Кардашова.

Расставляя кегли, здороваясь с такими же как он членами клуба «Лайонс-боулинг», генерал успевал еще объяснять водителю, что это за увлечение у него теперь такое:

— И главное, Карпыч, правила не сложные. Даже для такого «тугодума», как я. Игра состоит из 10 фреймов. Фрейм — это одна расстановка кеглей. Можно сбить все кегли одним броском. Это будет называться «страйк». А если вот так, как я сейчас только что сделал — двумя бросками, то второй удар называется «спэа». В последнем фрейме позволяется сделать три удара. Причем если удастся выполнить страйк, кегли расставят еще раз. То есть при удачной игре можно страйкануть всего 12 раз. Это максимальный результат, он стоит 300 очков.

К ним подошел старый приятель Кардашова, доктор искусствоведения профессор Юрий Федорович Милованов-Миловидов. Вчера они встретились с ним в клубе после почти годовой болезни профессора. Когда-то, в середине девяностых, он одно время даже работал начальником Следственного комитета, куда вошли следователи МВД, ФСБ, прокуратуры. Была тогда такая дурацкая идея у тогдашнего президента и его команды — для лучшей управляемости объединить все следственные части. И ни хрена из этого не вышло. А уж полный конфуз получился, когда вскоре выяснилось, что начальник Следственного комитета, ни ноготочком не погрязший в коррупции, тем не менее оказался долларовым миллиардером и боссом крупнейшей организованной преступной группировки по кличке Командир. В общем, сдал Командир тогда Кардашову все свои миллиарды. Тот — государству. И сильно потом об этом жалел. Потому что, по слухам, «семья» на эти деньги, не оприходовав их как положено, просто построила для себя несколько замков по всей Европе. Поговаривали даже, что близкий к «семье» олигарх урвал, как всегда, кусочек от семейного пирога, и замок в Гибралтаре был возведен за 25 миллионов баксов как раз из тех денег. Да и про другого олигарха говорили: его два замка на Лазурном берегу во Франции — тоже куски того пирога. Одно хорошо — уникальная «криминальная коллекция», принадлежавшая Командиру, полностью поступила в музеи страны и была оприходована как положено. За этим Кардашов успел проследить. А вот за деньгами — не успел. И потому ему даже было немного неловко перед Командиром. Он его чрезвычайно высоко ценил за искусствоведческие знания, ему была по-своему близка концепция Командира, расходящаяся, однако, с существующим законодательством и потому практически не реализуемая: уничтожить весь мелкий криминал чисто физически, элементарно «отстреляв» его, как это сделал, по слухам, маршал Г.К. Жуков, когда был командующим округом в Одессе. А олигархов Командир предполагал прищучить так, чтобы они, по его примеру, отдали все, что имели, государству, за что бы получили индульгенцию за прошлые «нарушения» и гарантию полной свободы. Люди они все умные, с голоду не померли бы. Как и сам Командир, превратившийся из долларового миллиардера в скромного пенсионера и консультанта некоего Информационно-аналитического центра при могущественной полугосударственной структуре. При нем осталась небольшая коллекция картин, не имевших, возможно, большой валютной ценности, но представлявших ценность для владельца. Это были работы, подаренные профессору Милованову-Миловидову авторами. И денег, похоже, пенсионеру хватало, чтобы стать членом элитного клуба «Лайонс-боулинг».

Подойдя к Кардашову, Юрий Федорович привычно глянул на экран компьютера, который подсказывает каждому игроку, когда можно сделать следующий удар, сколько фреймов осталось, сколько очков набрано.

— Хорошо идешь, Борис Михалыч, — похвалил он Кардашова.

— Вчера ты меня обошел, сегодня мне отыгрываться, — пошутил тот.

Он враскачку начал разбег, шар, «надетый» на пальцы бросающей правой руки, начал совершать сложное колебательное, маятникоподобное движение. Сделав четыре шага, Борис Михайлович бросил шар весом 16 фунтов (около 4 кг), и тот помчался по дорожке длиной около 20 метров.

Час эксплуатации дорожки стоит немало — 10 долларов. Так что больше часа Кардашов и не играл. Не миллионер. А кроме зарплаты, хотя по нынешним временам и вполне приличной, генерал-полковничьей, у него других поступлений не было. Четыре субботы — 40 долларов в месяц. Больше он не мог себе позволить тратить на новое увлечение. Впрочем, часа ему хватало. Тем более что тратиться на шар, специальные туфли, перчатку, что стоило тоже немалых денег, ему не пришлось. Все это Кардашову на день рождения подарили друзья. Поскольку до болезни, но после выхода в отставку Командир достаточно часто предоставлял генералу весьма важную и конфиденциальную информацию, никогда ничего не прося взамен, как бы из благодарности за давнюю рокировку, и, опять же, учитывая, что, по самым доверительным сведениям, сам Командир ни с какой криминальной структурой не был связан, хотя попытки выйти на него и были отмечены, доверие он у Кардашова вызывал полное.

Рядом с дисплеем, показывающим ход игры данного боулера и время от времени компьютерные мультфильмы, шутливо комментирующие его последний удар, по желанию клиента мог быть включен экран обычного телевизора — чтобы слушать музыку или последние известия.

В какой-то момент игры что-то словно подтолкнуло Кардашова, и он, воспользовавшись пультом и не прерывая игры, включил монитор.

Командир закончил игру и сейчас сидел возле дорожки Кардашова, наблюдая, как мастер, достигший бoльших высот, чем товарищ, за его игрой. В это время в программе новостей произошла какая-то заминка: диктор-ведущая получила свежую информацию, наморщила лобик, нервно пододвинула подготовленный листок с новостями и опустила на него глаза с бегущей строки монитора перед собой, невидимого зрителю, с которого она считывала информацию, делая вид, что знает все наизусть.

— И вот только что мне принесли сообщение. К сожалению, весьма печальное. «В Санкт-Петербурге сегодня в 7 часов 30 минут утра с помощью неустановленного взрывного устройства на Васильевском острове был взорван вместе с машиной и водителем известный спортивный деятель нашего города Свиридов. На место происшествия только что прибыл прокурор города Ермилов, начальник УФСБ по Санкт-Петербypry генерал Никонов и начальник ГУВД генерал Симонов. Возбуждено уголовное дело по факту гибели по статье, предусматривающей уголовное наказание за терроризм. Работает комплексная следственная бригада горпрокуратуры и ФСБ, бригада УГРО города. Я передаю слово нашему корреспонденту Игорю Питоеву, который случайно оказался на месте происшествия. Он связался с нами по телефону».

В кадре показали фотографию симпатичного паренька лет двадцати. За кадром был слышен его взволнованный голос.

— Это вышло совершенно случайно. Я сам живу на Васильевском острове и шел в это время на тренировку — у меня сегодня выходной. И тут прямо недалеко от меня произошел взрыв. Я ничего не понял. Где? Что? Было такое впечатление, что взорвалась машина, стоявшая перед светофором, между четырьмя другими машинами. Взрыв был очень сильный. А потом я сам видел, до того, как машина взорвалась, приоткрылась дверь со стороны водителя, водитель протиснулся в щель и попытался чем-то сбросить с крыши машины какой-то предмет. Но не успел. Раздался выстрел, и он упал. А через мгновение произошел взрыв. Это было всего полчаса назад. И вот я попросил мобильник у одного прохожего, за что ему большое спасибо, и связался со студией. Надеюсь, вот-вот подъедет группа с оператором, и мы сможем перегнать «картинку» в студию. И очень быстро прибыли на место руководители правоохранительных органов города. Даже раньше телевидения. Но позже пожарных. Горящую машину уже затушили. Туда подойти нельзя — милиция остановила движение, развернула машины в объезд, место оцеплено. Подойти нельзя. Но можно разглядеть, что машина сгорела. B ней, по первой информации, обнаружено два сильно обгоревших трупа, рядом — убитый водитель, тоже обгоревший. По номерам машины уже установлено, что она принадлежала известному спортивному деятелю нашего города — Свиридову, в прошлом — полковнику внешней разведки. После выхода на пенсию он возглавлял, точнее, был вице-президентом Международного Фонда «Спартак», и можно, наверное, сказать, что возглавлял питерский филиал Фонда. Извините за сбивчивый рассказ. Но в том месте, где я стою, явственно ощутим запах гари и сладковатый запах сгоревшего человеческого тела. И я волнуюсь. Здесь уже много людей, в основном из соседних домов. В толпе распространяются разные слухи. Кто-то видел что-то и рассказывает. Конечно, следствие еще сделает свои выводы. И будет, наверное, официальное сообщение пресс-бюро горпрокуратуры, пресс-секретаря начальника ГУВД. Но сейчас здесь, в толпе, поговаривают, что это месть спортивному деятелю со стороны питерского криминалитета. Свиридов в последнее время руководил строительством крупнейшего в Европе спортивного комплекса «Спартак» — для представителей разных видов спорта. Стройка уже заканчивалась. Но, видимо, бандиты «наехали» на Свиридова, требуя своего куска в пироге. А он был, так говорят вот здесь в толпе знавшие его спортсмены, человеком честным и неподкупным. Наш канал уже не раз рассказывал о том, что криминалитет во время губернаторства Яковлева начал просто-таки захватывать власть в городе. Как долго мы будем это терпеть?.. Вот, кстати, подъехала телевизионная группа, сейчас подойдет оператор, и мы начнем перегонять «картинку» к вам в студию.

— Спасибо, Павел. В эфире был наш специальный корреспондент, случайно оказавшийся первым из сотрудников телевидения на месте происшествия. Так работает наш канал: самые первые новости можно получить только у нас. Извините, я назвала его Павел. Это был Игорь Питоев, наш собственный корреспондент на месте события, — доложила обаятельно улыбавшаяся ведущая.

Ее лучезарная улыбка плохо корреспондировалась с видом сильно обгоревшего трупа, который появился на экране. Как удалось оператору подойти так близко? Может быть, он воспользовался сильным объективом? Во всяком случае, обгоревшее до неузнаваемости тело заполнило весь экран. Потом камера спанорамировала на скрюченное в позе младенца в утробе матери тело обгоревшего меньше, но тоже значительно, водителя Свиридова. Было видно, что вокруг взорванной машины вице-президента Фонда «Спартак» еще четыре машины, слегка пострадавшие от взрыва; далее вокруг на расстоянии ста метров не было больше ни одной машины.

Сотрудники милиции мягко, но настойчиво оттеснили оператора к обочине, и картинка стала уже не столь впечатляющей.

За кадром Игорь Питоев взволнованным тенорочком продолжал пересказывать слухи, как роившиеся вокруг него, так и возникавшие в качестве телесенсации в его собственной кудрявой голове.

— Есть еще несколько версий. Говорят, что возможен и кавказский, в смысле — чеченский след. Если чеченская торговая мафия диктует свои цены на питерских рынках, почему бы ей не попытаться проникнуть в структуры нового мощного международного спортивного комплекса? Конечно, следствие будет работать по нескольким версиям. Вот сейчас мне привели к камере капитана милиции. Скажите, пожалуйста, ваше мнение? В чем корень преступности в криминальном Петербурге?

— Ну, не знаю. Говорят, причины экономические....

— А кто стоит за убийством Свиридова?

— Не знаю. Это не по моей части. Я вообще-то во вневедомственной охране работаю. Но полагаю, что не обошлось без оргпреступных группировок.

— Мы тоже так считаем. Большое спасибо, товарищ капитан, за честное и мужественное признание. Следствие уже начало работу. На место происшествия прибыли кинологи, эксперты по баллистике, тела убитых погрузили в спецмашины, — там, куда их привезут, с ними будут работать медэксперты. А мы будем делать свою работу здесь.

Кардашов с каменным лицом выключил монитор, пульт управления чуть не выпал из ослабевшей руки.

— Не углядели. Опоздали, — печально заметил он Милованову. — Есть у меня к тебе в связи с этим серьезный разговор, Юрий Федорович.

ГЛАВА 17

ЛЕГКАЯ СМЕРТЬ В МОНТЕ-КАРЛО

"...Около полудня Спартак двинул свои шесть легионов против войска претора Цизальпинской Галлии, который, выведя свои легионы из лагеря, расположил их у подошвы холмов, на довольно выгодной для себя позиции.

Но численное превосходство гладиаторов и пыл, с которым они бросились в атаку, вскоре пересилили мужество двадцати тысяч римлян. Хотя в большинстве своем войско претора состояло из ветеранов Мария и Суллы, сражавшихся весьма отважно, немногим более чем за два часа оно было разбито и окружено со всех сторон, обращено в бегство и уничтожено все возрастающим натиском гладиаторов..."

Широко известный в узком кругу парижских антикваров и ювелиров мэтр Жюль Месьер был человек интеллектуально самодостаточный, экономически независимый и большую часть жизни жил так, как жилось: говорил то, что думает, и поступал так, как нравится. В результате однажды он допустил грубую, ничем его не оправдывающую ошибку. Молодая, явно легкомысленная девица принесла в его антикварную лавку на рю Дансе брошь с крупным, в 300 карат бриллиантом, усыпанную к тому же множеством мелких, и попросила принять на комиссию, купить, взять под залог. Ей срочно нужны были деньги. Жюль сверил по каталогам. Брошь нигде не проходила. Запросил данные в Лионе, в штаб-квартире Интерпола, не находится ли брошь в розыске. Нет, брошь была «чистой», как чистой воды были украшавшие ее бриллианты. Он оставил ее на комиссию и через сутки выставил в витрине, дав барышне небольшую (в его понимании, но решавшую какие-то ее срочные проблемы) сумму в франках. Брошь не купили за месяц. Он несколько снизил цену, но, возможно, оттого, что она была несколько старомодной по форме, а камни — достаточно дорогими, она была не по карману истинным ценителям чистых бриллиантов, нувориши же предпочитали пусть и более дорогие, но современные по дизайну вещицы или, если уж антикварные, то истинно музейные украшения. Когда брошь не купили и после скидки, Месьер позвонил по оставленному барышней контактному телефону и предложил забрать вещицу. Причем любезно предупредил, что, входя в ее положение, он не будет требовать залог обратно, но и держать у себя в лавке непокупаемую вещь не видит смысла. Девица тут же явилась и с горстями благодарностей умчалась, прижав к груди сумочку с брошью и посчитав, видимо, что здорово надула старого Жюля — и залог не вернула, и брошь получила в свои руки. И можно будет повторить эту операцию.

Так во всяком случае считал Жюль. Он тоже был счастлив, поскольку, после того как он продал в Амстердам вынутые из броши мелкие бриллианты и вычел из полученной суммы стоимость заменивших их фианитов и алмазных дублетов, в чистом сухом остатке оказалось около 250 тысяч долларов.

Однако счастье его было недолгим.

Через неделю после «воссоединения» с брошью дамочка вернулась в сопровождении молодого человека, представившегося как младший эксперт торгового дома «Диамант», принадлежавшего некоему барону де Понсе.

Молодой человек был холоден, непреклонен и педантичен. С помощью многочисленных фотографий, изображавших эпизоды появления барышни в магазине мэтра Месьера, передачи броши на хранение, вид броши в витрине его лавки, а также ряда справок независимых экспертов он доказал, что, судя по справке, 15 июля брошь насчитывала один бриллиант в 300 каратов и 34 бриллианта в 3 карата каждый, а после того, как брошь побывала в «лавочке» месье Жюля, 34 бриллианта испарились, а вместо них появились фианиты российского производства и алмазные дублеты, сделанные в Амстердаме. Причем молодой человек, вооружившись специальными инструментами, продемонстрировал притихшему мэтру, как были приклеены алмазные коронки к коронкам из дешевого бесцветного синтетического сапфира, которые имели хороший алмазный блеск, включения, общий вид бриллианта, но под микроскопом, которым не была снабжена несчастная обманутая девушка, подделка была хорошо видна.

Чтобы снять последние сомнения в том, что нехитрая афера раскрыта, молодой человек продемонстрировал Месьеру простенькую операцию: он погрузил брошь в йодистый метилен, и разница в показателях преломления коронки и павильона стала очевидна.

— Вам все ясно? — спросил молодой человек.

Жюлю было ясно все. Теперь нужно было или идти с этой сладкой парочкой в полицию, или — платить большой выкуп, далеко превосходящий его «навар».

— Сколько я вам должен за экспертизу? — спросил Месьер, сдерживая эмоции.

— О, экспертизы я делаю бесплатно, — улыбнулся наконец мрачный «юноша».

— Что же вы от меня хотите?

— Вы сейчас подпишете вексель на 500 тысяч долларов. Эти деньги вам якобы дал взаймы торговый дом «Диамант». А на самом деле...

— На самом деле?

— На самом деле мы вам ничего не даем... Но и не берем... Счет, как говорится, ноль-ноль. Никто никому ничего не должен. Но если вы откажетесь выполнять время от времени небольшие поручения нашего босса в рамках вашей профессии и компетенции, то вексель будет представлен к оплате.

— И как долго это будет продолжаться?

— Пятьсот тысяч долларов это хорошие деньги. А за все нужно платить.

— Будь проклят тот день, когда я соблазнился предложением этой девицы и принял брошь на комиссию! — не сдержался Месьер.

— Ах, дорогой мэтр, — философски заметил юноша, — не о чем жалеть. Не приняли бы девушку, пришла бы старая дама-аристократка, была бы не брошь, а кулон, перстень, шкатулка работы Бенвенуто Челлини. Не соблазнились бы идеей заменить камни на имитации, с расчетом на глупость девицы, попались бы на чем-то другом. Неужели вы еще не поняли, что нужны нам? А когда наш босс что-то решает, от него трудно ускользнуть. У него длинные руки....

Так независимый, самодостаточный, привыкший сам принимать решения Жюль Месьер на старости лет стал «шестеркой» в системе барона де Понсе....

Жюль заварил себе кофе-эспрессо в стационарном автомате у себя на кухне, добавил пару таблеток сукразита... Мэтр собирался жить долго и потому следил за фигурой, не ел сладкого и не употреблял сахара. Он с грустью подумал о том, как хороши бы были сейчас к чашке дымящегося ароматного бразильского кофе пара круассанов или бриошей. Посидел несколько минут в кресле, подумал о том, что командировку по линии барона надо бы использовать в интересах своей фирмы: зайти в Ницце в ювелирный торговый дом «Реколет и сын» и передать им на продажу партию изумрудов, полученную недавно по нелегальным каналам из Колумбии. На этом можно неплохо заработать.

Но перед тем, как встать из кресла, Месьер раскрыл красную сафьяновую коробочку и положил на левую ладонь дивную по красоте брошь: в платиновой оправе, в окружении более мелких сапфиров и бриллиантов, радовал душу и глаз сапфир удивительного василькового цвета, как говорят ювелиры, «шелковистого оттенка» массой в 260,37 карата.

Жаль было выпускать из рук такую прелесть, но вариантов не было. Барон де Понсе требовал четкой исполнительности от всех своих «помощников».

...В Ницце мэтра встречали. С саквояжем в руках и плащом на плече он пересек линию, отделяющую зал приема багажа от зала ожидания, и несколько нарочито дружески обнял встречавшего его Шарля Реколета — сына старого приятеля Анри.

— Стоило ли, мэтр, самому везти товар? Я слышал, вы плохо переносите самолет?

— Да, но что не сделаешь для старых друзей. Все-таки сделка сулит нам всем приличную прибыль, и я не хотел рисковать. В полиции у меня свои люди и в Париже и в Ницце, а приказчики, сами знаете, народ ненадежный. Что же касается моих партнеров в Южной Америке, то они не любят утечек информации.

Закончив дела в фирме «Реколет и сын», Месьер отказался от предложения поужинать с семьей Реколет и, сославшись на некие амурные дела, взял напрокат машину и выехал в Монте-Карло.

...В это же время Феликс Анатольевич Зверев покинул номер на третьем этаже небольшого отеля «Пансион Д'Оре», сдал ключ от номера консьержу и вышел на улицу Мансу, что в двух кварталах от знаменитого казино «Монте-Карло». Он прошел эти два квартала пешком, снова и снова удивляясь чистоплотности местных жителей. На мощенной камнем мостовой не было ни соринки.

Но неожиданно Зверев поскользнулся и чуть не упал, лишь старая военная закалка помогла ему сохранить равновесие. Он посмотрел под ноги.

Субстанция, на которой он поскользнулся, была никак не связана с растительным происхождением — никаких арбузных корок и банановой кожуры.

«Самая обычная собачья какашка», — с раздражением отметил про себя полковник, с трудом соскабливая основательно заляпавшую подошву какашку чистым носовым платком. С брезгливостью бросил платок в изящную латунную урну. Подумал: «Все врут. Писали, что собаковладельцы ходят по улицам европейских городов с совком и лопаточкой, собирая испражнения своих любимцев с мостовой. Ничего подобного. Все врут. У них — как и у нас. Еще хорошо, что собачья особь оказалась мелкой породы».

Зверев спустился в нижнюю часть сквера, расположенного у главного входа в казино.

«Хоть тут не обманули», — отметил про себя, увидев известного ему по фотографии российского политика, подвизавшегося уже во втором составе Госдумы и плавно переходящего от поддержки одного теневого лидера к служению другому, более перспективному. Политик был важным звеном цепочки, выстраиваемой Барончиком с целью приближения к одному из наиболее почитаемых «корыт» государственной кормушки.

Тем временем Жюль Месьер остановил машину на въезде в Монте-Карло, чтобы внести пошлину за использование платной дороги. Воспользовавшись минутной остановкой, он достал из саквояжа красную сафьяновую коробочку и попытался ее открыть. Однако у него ничего не вышло.

— Вечно эти предосторожности босса, — ухмыльнулся Месьер, пряча коробочку во внутренний карман куртки. Въехав в Монте-Карло, он сделал небольшой круг по узким улочкам и нашел место для парковки неподалеку от храма Святого Иеронима. Оставив плащ в салоне, поскольку было тепло и солнечно, а с моря время от времени налетал легкий приятный ветерок, мэтр направился в сквер перед казино.

«Клиента» он легко узнал по фотографии, показанной ему в Париже этой красоткой Мадлен. Да-да, той самой «наивной провинциалкой», которая оставляла ему на комиссию брошь с бриллиантами. Эта маленькая стерва, как выяснилось позднее, была секретаршей самого босса и выполняла его самые конфиденциальные поручения.

Контакт с клиентом не предполагал дипломатической беседы. Учитывая, что молодой, не по годам полный господин, по словам Мадлен, преуспевающий русский политик, слабо владел даже русским и уж совсем ничего не соображал на европейских языках, обмениваться паролями было бессмысленно, тем более что Жюль по-русски знал только «спутник», «водка», «икра», «алмаз» и «бриллиант». Месьер, мысленно помолившись Пресвятой Деве Марии, просто сел рядом с русским, минуту полистал «Ле Фигаро» и, бросив просмотренную газету в урну левой рукой, правой незаметно опустил в стоявшую у ног русского раскрытую сумку-пакет завернутую в бумагу коробочку с брошью. И ушел.

Через минуту поднялся и русский. Вытер вспотевший от волнения лоб несвежим носовым платком и направился вниз, к казино. В переулке слева от заведения его ждала машина с водителем. Когда машина русского уже находилась километрах в тридцати от Монте-Карло, стремительно направляясь в сторону Ниццы, Жюль Месьер с чувством выполненного долга (выполнил задание босса, да еще на его командировочные провел свою операцию с изумрудами) зашел в первое же кафе на пути от сквера к своему пансиону.

Хорошенькая официантка, единственная, обслуживающая небольшое, на четыре установленных на тротуаре столика, кафе, попыталась было броситься к редкому в этот час посетителю, чтобы поскорее обслужить его. Ее учили, что посетитель, которому понравится обслуживание, скорее придет сюда в следующий раз, чем если бы ему понравились кофе с круассанами, ибо кофе с круассанами одинаков почти во всех кафе Монте-Карло, а вот подающие заказ девочки — разные. Она рванулась к нему, как к родному. Но на ее пути неожиданно встал владелец кафе Ганс Эрни, дюжий швейцарец, купивший кафе месяца три назад у старенькой мадам Рану. Поговаривали, что Ганс — бывший полицейский из Цюриха. Впрочем, он не приставал к официанткам, так что работать можно было и при нем.

— Я сам обслужу клиента, — заметил Эрни опешившей девушке и, изобразив на каменном плотном лице что-то наподобие улыбки, склонился перед клиентом. — Предпочитаете французский легкий завтрак, месье? Могу подать английский ланч или немецкие сосиски с капустой, — по-французски спросил он.

— Нет-нет, стакан холодной воды и чашку кофе, — ответил мэтр. — И еще — небольшую плитку швейцарского шоколада. О нем мне напомнил ваш французский. В нем есть небольшой швейцарский акцент. Вы оттуда, не правда ли?

— Вы угадали, — сделав вид, что слова посетителя его чрезвычайно обрадовали, ответил толстый швейцарец.

Через пару минут перед Жюлем уже стояли запотевший стакан с «Виши», чашка ароматного дымящегося кофе и плитка шоколада «Сюисс-кола».

Месьер сделал глоток кофе, запил глотком холодной воды и сунул в рот дольку шоколада. Говорят, что шоколад поднимает настроение. Дело в том, что с тех пор как мэтр получил коробочку с брошью для передачи русским, его не покидало чувство тревоги. Почему-то перед глазами все это время стояли лица Мадлен, референта торгового дома «Диамант» с непроницаемым лицом, который провожал его в аэропорту «Орли», водителя, который встречал его в Ницце, отца и сына Реколет. Месьеру сейчас казалось, что на всех этих лицах, когда они были обращены к нему, были жалость и сочувствие. Так смотрят на больного раком, зная, что дни его сочтены, или на приговоренного к смертной казни.

«А, ерунда. Чего мне бояться? — попробовал он успокоить разбушевавшиеся нервы. — Я четко выполнял все поручения босса на протяжении года. И я не представляю никакой опасности. Разве что..., может быть, этот русский?.. Странная какая-то во рту горечь. От швейцарского шоколада или от кофе?..» Он быстро разжевал дольку шоколада. Нет, это был его любимый черный шоколад, но он не горчил. Жюль отхлебнул глоток кофе. Тоже никакой горечи. Но не может же горчить вода? Он отхлебнул глоток воды.

Как ни странно, горчила все-таки вода. Месьер успел еще задуматься над этой странностью. Но додумать свою мысль до конца не успел. Грудь наполнилась чем-то горячим, словно ее изнутри ошпарили кипятком. Сильно сдавило сосуды в голове, он еще смог дотянуться ладонями до висков. Но руки тут же бессильно упали. Изнутри рванула наружу такая страшная боль, что не то что крика, легкого выдоха не последовало из его рта.

Последнее, что Жюль Месьер увидел в этой жизни, был старый белый шпиц, присевший «по большому» прямо перед кафе. Его хозяйка, хрупкая старушка лет семидесяти, благоговейно наблюдала за потугами любимца, даже не пытаясь его уговорить выбрать для этого занятия какое-нибудь другое место.

— Я всегда говорил, что эта французская привычка пить крепкий турецкий кофе с холодной водой до добра не доводит, — нравоучительно заметил Ганс Эрни, подходя к клиенту и собирая на поднос стакан с водой, чашку с недопитым кофе и плитку недоеденного шоколада. — Ему плохо. Звони доктору Рюбеншталю. Может, он успеет помочь этому несчастному. Но, судя по всему, — инфаркт. Ему уже никто не поможет. Он уже на пути туда, — и толстый швейцарец благоговейно показал в сторону бегущих по небу облаков.

Доктор Рюбеншталь однозначно констатировал смерть неизвестного господина от инфаркта. Прибывший на место комиссар полиции занес мнение доктора в протокол. Путем быстро проведенных опросов владельцев соседних магазинов, пансионов, прохожих, он установил, что приезжий — по документам, ювелир из Парижа — остановился в пансионе «Дом Рабель». Однако анализ содержимого саквояжа, остававшегося в номере, ничего не добавил к картине смерти.

В Монте-Карло привыкли к смерти от инфаркта и инсульта. Здесь люди испытывают сильные эмоции. Выигрывают — волнуются, проигрывают — еще больше волнуются. Правда, предъявленная фотография, сделанная, к сожалению, уже с трупа парижского ювелира, не была опознана служителями казино. Но и это не изменило общей картины. Мнение патологоанатома также было однозначным. А нет преступления, нет и интереса полиции. Инфаркт, он и в Монте-Карло инфаркт...

...А в это время Феликс Анатольевич Зверев, ничем не выдав себя, что неожиданная смерть парижского ювелира его сильно смутила, вернулся в «Пансион Д'Оре» и уже из номера связался: во-первых, с Парижем, с Назимовым; во-вторых, с Москвой, где его абонентом был чиновник административного аппарата Совета Федерации; в-третьих, с Ниццей, где говорил короткими странными фразами с неким господином Порту Гамешем, натурализовавшимся лиссабонцем. После чего вызвал к пансиону такси и отправился в Ниццу. Все, что ему нужно было увидеть своими глазами в Монте-Карло, он видел.

Тем временем на набережную в Ницце, с трудом выйдя из машины, отправился на короткую прогулку толстый русский. И его можно было понять: столько просидеть в машине. Хотя в ней и наличествовал кондиционер, прилечь или погулять в салоне было невозможно. А гулять уроженцу российских просторов врачи настоятельно рекомендовали. И еще пройтись по набережной ему посоветовал один очень, очень влиятельный человек в Совете Федерации. Если все будет развиваться так, как считают аналитики из Института актуальных проблем XXI века, то этот молодой господин из Совета Федерации станет через восемь лет новым президентом России. И тот, кто начнет работать на него уже сейчас, как минимум не проиграет.

Отсчитав от кафе «Равенна» двадцать шагов, толстяк сел на скамейку и стал ждать. Ровно в указанное ему в телефонном разговоре накануне неизвестным абонентом время к нему на скамейку подсела дама лет сорока, дорого и со вкусом одетая.

— У вас не найдется закурить? — спросил он на ломаном французском.

С точки зрения этикета, фраза была просто вульгарна. Но не он задавал правила в этой игре.

— О, курите на здоровье, — улыбнулась дама и заметила на ломаном русском: — Минздрав предупреждает, как у вас говорят. — И рассмеялась приятным, низким по тембру смехом.

Толстяк взял протянутую ему нераспечатанную пачку сигарет «Голуаз» в синей обертке.

— Можете оставить у себя. Я бросаю курить, — пошутила дама, загасила только что начатую сигарету, бросила ее в урну и, не оборачиваясь, двинулась по набережной, кокетливо, но без вульгарности покачивая красивыми бедрами.

Толстяк сунул пачку в карман и направился к машине, чтобы отправиться к себе в отель: завтра он вылетал в Москву.

Полковник Зверев с некоторым удивлением рассматривал имевшую только что место сценку. Он хорошо знал эту даму. Маргарита Бетанкур, в прошлом служащая Интерпола, уволенная оттуда «по недоверию», а точнее — по подозрению на работу в пользу некоей криминальной группировки, по данным Зверева, работала на Барончика.

«Нужно будет поручить, чтобы за пареньком проследили в Москве», — отметил про себя полковник. Кто работает на Барончика и с кем сотрудничает Барончик? Это все были далеко не праздные вопросы для системы Исы Назимова. Они не были с Барончиком конкурентами по бизнесу. Они были конкурентами по влиянию на Россию. И конкурентами в борьбе за миллиарды долларов, которые сулил выигрыш в «ЕвроТОТО-2001». И это было серьезно.

ГЛАВА 18

РИМСКИЕ КАНИКУЛЫ. ПРОДОЛЖЕНИЕ

«...Легко вооруженные отряды гладиаторов с большим рвением исполнили приказ Спартака, и через три часа после начала битвы, в которой обе стороны сражались с одинаковым упорством, римляне с удивлением, похожим на испуг, вдруг увидели, что все соседние вершины покрыты неприятельскими пращниками и велитами...»

Все-таки везучий человек — Марчелло. Повезло, когда не только не убили в Африке за годы службы в Иностранном легионе, но даже царапины не было. Один раз пуля пролетела рядом с виском. Но враг промахнулся, потому что сержант Поль успел выстрелить из карабина навскидку и убил его в ту секунду, когда враг нажимал на курок. Вот пуля и изменила траекторию. Как он мог теперь не выполнить поручение сержанта? Тем более что за эти поручения сержант отлично платил. Такие деньги в Риме сегодня далеко не каждый зарабатывает, далеко не каждый. Святая Мадонна, конечно же он счастливый и везучий человек. Да и Мария. Скорее и с ней повезло, чем не повезло. Она отлично готовит. Спагетти и пицца из-под ее маленьких смуглых рук выходят такие, что съешь собственные пальцы. А мясные и томатные соусы к спагетти?.. Конечно, она женщина разговорчивая. И ее кулачки, такие маленькие, когда бьют его по спине, кажутся такими жесткими. Но ведь за дело.... Не нужно так долго засиживаться с друзьями за стаканчиком «кьянти» в заведении старого Джузеппе.

Марчелло подошел к церкви Иль Джезу. Он побаивался иезуитов. Но храм — везде храм. Марчелло истово перекрестился и вошел. В главном нефе было тихо и прохладно. В левом нефе у статуи Мадонны истово коленопреклоненно молила о чем-то Деву Марию старая римлянка. Марчелло заглянул в правый неф. Там было пусто. Подошел к мраморной «Пьете», перекрестился, коснулся большим пальцем правой руки губ и встал на колени. Протянул руку. За холодным серым постаментом нащупал сверток, медленно, хотя в нефе не было слышно шагов верующих, притянул к себе, сунул за пазуху. Встал, огляделся, еще раз перекрестился, глядя на скорбное лицо матери, оплакивающей сына, снятого с креста и вышел из храма.

...Все-таки везучий он, Марчелло. Все было, как рассказал сержант Поль. В дорогой пиццерии (учитывая предстоящий гонорар, Марчелло мог бы и шикануть, но заказал только кофе-капуччино) на Кампо деи Фьори к нему действительно подошла девушка с большим сдвоенным букетом каких-то цветов, Марчелло дал ей несколько купюр, не глядя сунул букет в пластиковый пакет и, не чувствуя вкуса капуччино, выпил его. На дне чашки остался коричнево-белесый осадок. Марчелло еще подумал: «Интересно, как гадают на кофейной гуще, ведь эти коричнево-белые разводы на дне чашки можно трактовать как угодно».

«Впрочем, — подумал он, вставая со стула, — в этом есть своя прелесть. Гадаешь так, как тебе нужно. Эти разводы на дне чашки — они так были похожи на яхту». Яхта — вот о чем мечтал всю жизнь Марчелло. Собственная яхта. Пусть небольшая. Но абсолютно новая. Он поставил бы ее у пирса в Пьяно-ди-Сорренто, под Неаполем, где жили в собственном скромном домике его старики. И время от времени ездил бы на старом фиате в Пьяно-ди-Сорренто, брал с собой Марию, выходил на яхте в Неаполитанский залив и, умело управляя своим кораблем, чувствовал бы себя настоящим капитаном. А главное — таким капитаном его видела бы Мария...

При мысли о жене Марчелло вспомнил о куске пиццы, взятом на Кампо деи Фьори, достал его из пакета и, некрасиво чавкая, роняя крошки на мостовую, быстро съел.

«Лучше! — подумал он. — Гораздо лучше, чем у Марии, зато Марию не сравнишь в постели, да и на внешний вид, ни с этой толстухой официанткой, принесшей капуччино и пиццу, ни с чернявой замухрышкой, которая отдала цветы».

Вспомнив о цветах, Марчелло сунул руку в целлофановый пакет с изображением Клавдии Кардинале, — пакету было лет, наверное, столько же, сколько самой кинодиве, но он был еще цел, хотя ручки и поистрепались, — не выбрасывать же целую вещь только потому, что впереди ждет богатство. С богатством Марчелло все никак не везло. В Иностранном легионе заработал гроши. Только на свадьбу и хватило. А того, что время от времени перепадало от сержанта Поля, хватало только на плату за квартиру и еду. Но вот теперь задание посложнее, теперь он заработает наконец-то на яхту. Или катер. Он еще не решил.

Влажными от волнения пальцами Марчелло нащупал в влажном месиве соцветий твердую ламинированную картонку пропуска. Не раскрывая пакета и не доставая пропуск из него, заглянул в душистое от цветов нутро «Клавдии Кардинале».

«Точно. Моя фотография. И все элементы защиты на пропуске. С ним можно пройти в зону заправки».

Еще несколько сотен шагов, и, свернув налево, Марчелло оказался на пьяцца Фарнезе. Встал у газетного киоска. Неуверенно закурил сигарету без фильтра «Пиппо ди Рома».

— Сигареткой не угостите? — услышал он голос человека, неожиданно материализовавшегося у его правого уха.

Марчелло вздрогнул и обернулся. Перед ним стоял скромно одетый молодой человек, по виду студент: майка с лицом Джины Ломбарди, восходящей звезды итальянской эстрады, мятые, слегка рваные, как это нынче модно, чуть выше колена джинсы.

— Да, конечно, — и Марчелло протянул смятую пачку сигарет.

— Может быть, хотите купить кассету? Лучшие песни Джины Ломбарди. Отличное качество.

— Пожалуй, одну возьму, — словно бы нехотя ответил Марчелло, протягивая смятую купюру, совсем недавно переданную ему сержантом Полем.

...Дальше все получилось складно, как и обещал сержант.

На территорию аэропорта Марчелло легко прошел по старому удостоверению. Оттуда в район заправки самолетов можно было попасть, только предъявив специальный пропуск с тремя системами защиты.

Теперь у него такой был. И, показав его и для понту покрасовавшись перед охранником в фас и профиль, Марчелло прошел на строго охраняемую территорию, где были расположены ангары. В каждом заправлялся, осматривался, если надо — ремонтировался, всего один воздушный лайнер.

Марчелло легко нашел нужный ангар — № 2354. Зашел в узкий просвет между ангарами, натянул на себя синий комбинезон с тремя желтыми полосками на левой стороне груди, синий полотняный берет, которые достал все из того же вместительного пакета с округлым личиком кинодивы, и вошел в ангар. Борт № 2354 был готов к полету рейсом Рим — Москва авиакомпании «Ал Италия». Один из рабочих спустился по лесенке из кабины, второй, закончив проверять электросистему, вернулся к пульту, чтобы выключить тумблеры. Третий — он был не в синем комбинезоне, а в форме пилота «Ал Италия», — второй пилот, догадался Марчелло, — взял пробу топлива....

Пилот сунул контейнер с пробой в мерцающий разноцветными огнями прибор, смонтированный в обычном кейсе, и, видимо, остался доволен результатами. Не вынимая контейнер из гнезда, пилот тщательно закрыл кейс, кивнул рабочему, давая «добро» на пломбирование заправочных каналов, и, не оглядываясь, направился к выходу из ангара. До вылета самолета оставалось совсем немного времени, а у второго пилота лайнера было еще много дел.

Они почти столкнулись в дверях ангара. Марчелло радостно, как старому знакомому, улыбнулся, поздоровался и даже что-то такое, к месту, как ему казалось, спросил про супругу и детишек, но пилот не обратил на него внимания. Не потому даже, что все рабочие ангара казались ему знакомыми и пустяшная фраза не предполагала ответа, а потому что мысленно был уже в полете. Погода была летная, но над Швейцарией вот уже час высоко над горами гремела гроза.

— Ну что, коллеги, — обратился Марчелло к рабочим, усевшимся за большим длинным столом в комнате отдыха и готовившимся пригубить по стаканчику красного вина, закусив хлебом с сыром, — как и обещал...

— Что ты нам обещал? — не глядя спросил бригадир, могучий мужчина с заросшей густым волосом грудью и плечами, выпиравшими из-под комбинезона, одетого на тело без майки или рубахи.

— Что сразу после просмотра порнофильма «Глубокое горло» с Диной Ламбрези я принесу его вам.

— Кому ты обещал?

— Пино.

— У нас в бригаде нет никакого Пино.

— О, значит, я ошибся. Это разве не ангар 2355?

— Нет, это 2354.

— О, извините, задумался и не дошел немного. Ну, пока...

— Эй, погоди, — остановил его один из рабочих с фигурой, не слабее чем у бригадира, с украшенными наколками плечами и лицом, которое не мог испортить даже пересекавший его от левой брови к подбородку глубокий шрам. — Оставь свой фильм здесь, мы сами отдадим соседям, раз уж ты им обещал. Посмотрим и отдадим. Мы все равно работу уже закончили. А смотреть порнуху лучше, чем играть в это дурацкое лото. Ты сам-то видел?

— А как же?

— Ну и... на самом деле эта Дина Ламбрози так хороша, как пишут в газете «Рома ди Сеси»?

— Даже лучше.

— И что она делает? — заинтересовался один из самых молодых парней в бригаде.

— Ты название слыхал? «Глубокое горло». Сам догадаешься или показать?

Бригада дружно рассмеялась.

— Марко у нас девственник. Не пугай его. Впрочем, ладно, оставь кассету, — милостиво согласился бригадир.

— Только уж вы, ребята, не забудьте отдать соседям. Я обещал.

— Да отдадим, не волнуйся. Зачем она нам навсегда-то? Разве что обучать этому делу Марко, так он и с первого раза научится, — подначивали молодого коллегу рабочие.

Как его научил сержант, Марчелло передал кассету в бумажной обертке и, когда бригадир взял кассету, ловко подхватил освободившуюся газету, в которую она была завернута. Скомкал ее и словно бы машинально, стараясь не насорить, сунул в пакет с личиком киноактрисы. Он был горд: все-таки солдат Иностранного легиона — это совсем не то же самое, что специальный агент, как его называл Поль. Новая профессия требовала не только ловкости и умения точно стрелять, не испытывая при этом угрызений совести, но и способности предусматривать последующие события. Сержант приказал «следов не оставлять», а на кассете могли остаться следы его жирных от пиццы пальцев.

Рабочий со скабрезной татуировкой двинулся к видеомагнитофону, установленному в нише под большим телевизором, при этом он нарочито покачивал плечами, и половые органы — на левом плече мужские, на правом — женские — словно бы заигрывали друг с другом. Он вставил кассету, нажал необходимые клавиши, и на экране появились титры фильма. И тут же за кадром стал явственно слышен крик женщины, испытавшей оргазм, потом ее глубокое носовое дыхание, и звериный крик мужчины, нашедшего свое счастье.

— Это то, что надо в конце рабочего дня, — заржали рабочие.

Марчелло вышел из комнаты. Никто не обернулся, чтобы лишний раз сказать «спасибо» или пожелать счастливого пути. Лица рабочих были прикованы к экрану.

Марчелло постоял, как велел Поль, десять минут в прохладном ангаре.

Когда он заглянул в комнату отдыха, там все спали. Кто-то, опустив голову на скрещенные на столе руки, кто-то склонив небритую щеку к потному плечу, кто-то просто осев в кресле, как шарик с выпущенным из него воздухом, а юный Марко просто свалился со стула и лежал на заплеванном цементном полу, со счастливой улыбкой на губах и рукой, сжимающей причинное место.

Марчелло не удивился, ибо предполагал такое воздействие фильма. Правда, как это произошло, ему было непонятно. Но факт остается фактом — все рабочие были живы. И все спали мертвым сном. Марчелло подумал мгновение и все же решил перестраховаться. Он вынул кассету из видеомагнитофона, вновь обернул ее в ошметки газеты и сунул в пластиковый пакет. Громко кашлянул. Рабочие крепко спали. Он налил в бумажный стакан красного вина и выпил, двигая кадыком в такт глоткам. Напряжение спало. Он выполнил первую часть задания.

Выйдя из комнаты отдыха рабочих, Марчелло положил пакет на цементный пол, достал из него пластиковую бутылочку, потряс ею возле уха. Порошок зашуршал в бутылке, доказывая свое присутствие.

«Это хорошо», — глубокомысленно заметил себе Марчелло и, подкатив лестницу, взобрался к топливному баку. Открыв тяжелый колпачок, он всыпал в бак половину содержимого бутылки. Потом повторил операцию со вторым баком. Взглянул на часы: нужно было торопиться.

Когда он вышел с территории аэропорта, то нашел старый, проржавевший контейнер для мусора на обочине пыльной дороги, бросил туда и кассету, и пустую пластиковую бутылочку, затем поджег пачку сигарет и кинул сверху. Как ни странно, пламя сразу же полыхнуло вверх. Зато сгорели и пачка, и бутылка, и кассета в мгновение ока, не успев привлечь внимания дежуривших в аэропорту пожарных.

Когда Марчелло уже сел в автобус, направлявшийся в город, из комнаты отдыха вышел бригадир. Ни он, ни его коллеги не помнили ничего из того, что произошло с ними несколько минут назад — ни Марчелло, ни кассеты, ни порно-дивы Ламбрози с ее «глубоким горлом». Ничего...

Теперь и Верду и Марчелло оставалось только ждать, как развернутся события. Развертываться же они должны были по сценарию сержанта.

Так и бывает, когда у фильма один сценарист. Здесь же случилась накладка. В хорошо продуманный план Поля вмешался случай в лице бывшего спецназовца внутренних войск, перешедшего после расформирования отряда в Отдел специальных операций Генпрокуратуры России и получившего там сразу же не только чин юриста первого класса, соответствующий армейскому званию капитана, но и пароль Князь.

Юрий Князев с юных лет имел склонность к изучению иностранных языков. До военного училища окончил английскую спецшколу, причем второй язык — французский знал не хуже, чем первый. Хотя на военной службе язык ему и не пригодился ни разу, он упрямо «сохранял» два полученных языка, читал книги, вел мысленные диалоги. А когда судьба свела его в ОСО с другим таким же бывшим спецназовцем, получившим кодовое имя Бич, уговорил его с нуля начать изучение французского и итальянского. За полтора года службы они основательно понаторели в разговорном. И хотя писали еще с ошибками, способности к языкам позволили обоим молодым офицерам с честью выполнить задания в Турции, Египте, Израиле. Правда, там акцент был простителен. Но и в Италии, оказавшись с конкретным заданием в Риме, Князь мог выдавать себя за француза и говорить по-итальянски с легким акцентом.

...Человек, за которым он следил вот уже месяц, разговоры которого прослушивал и в номерах гостиниц, где он останавливался, в комнате пансиона в Париже и Лионе (там Князь выдавал себя за итальянца, с легким акцентом говорившего по-французски, слава Богу, документы позволяли любую легенду), и здесь, на узких улицах, древних площадях и в холодных нефах старинных соборов Рима. Поздно вечером он с помощью компактной аппаратуры, закамуфлированной видео— и фотокамерами, суммировал записи, анализировал их для досье и последующего анализа в ОСО вместе с полковником Егором Патрикеевым, сжимал информацию до цифрового «выброса» так, что мог бы при встрече с другим агентом передать весь «банк данных» в течение мгновения на расстояние 20-30 метров на принимающее устройство курьера. Однако в функции Князя входило не только собирать досье на Поля Верду, но и принимать решения по предотвращению тех или иных акций, порученных сержанту боссом.

Похоже, такой момент наступил. Переведя «банк данных» в «информационный выстрел», Князь заложил аудиодискету в фотоаппарат и, ровно в 16 часов по римскому времени проходя мимо пожилого господина, читавшего книгу Марчелло Буччи на каменной скамейке возле фонтана Триволи, направил фотокамеру вначале на фонтан, а затем, незаметно опустив объектив, на стоявший возле читающего римского интеллигента транзисторный приемник. Нажав на кнопку передачи информации, Князь был уверен, что аппаратура не подведет и весь «банк» в течение считанных долей секунды перейдет к курьеру.

Далее он мог не волноваться о собранной информации. У него еще оставалось время для того, чтобы попытаться изменить саму ситуацию, о которой он собирал информационные данные.

К сожалению, все его попытки выйти на администрацию аэропорта и уговорить отложить рейс 2354 Рим — Москва, которым улетала на родину и команда «Спартак», ничем не закончились. Князь не мог привести нужные убедительные аргументы. Он попробовал выйти на начальника службы римских карабинеров — контакт с ним ему дал Егор Патрикеев на крайний случай. Но сеньора Дино Массури не оказалось в Риме, а его заместители были «не в курсе» договоренностей службы карабинеров и ОСО Генпрокуратуры России о взаимной поддержке специальных операций. На территорию ангаров Князя просто не пропустили.

До вылета оставалось совсем немного времени. Команда «Спартак» уже прибыла на регистрацию. Лицо Романцева выглядело усталым, но довольным. Среди футболистов Князь узнал президента Клуба «Спартак», который поддерживал все спартаковские команды, не только футбольную, и Фонд которого помогал ветеранам, строил спортивные площадки для юных спартаковцев, — академика Петра Зрелова. Как всегда элегантно-небрежно одетый, в слегка мятых светлых фланелевых брюках и белой тенниске (все его небрежно-спортивные одеяния стоили, тем не менее, приличных денег, ибо академик, являвшийся одновременно президентом крупного и раскрученного холдинга «Диалог», был не бедным человеком и мог одеваться в лучшей спортивной фирме Италии «Мазаччо ди Корнезе»), Петр Зрелов был откровенно доволен игрой, — не только счетом, но и мужеством и мастерством спартаковцев, сражавшихся при явной недоброжелательности боковых судей, до конца.

— Петр Семенович? — сделав обрадованное выражение лица, бросился к нему Князь.

Тот не успел ответить, что «не имеет чести знать», как Князь уже тряс хрупкую руку загорелого академика и, приблизившись как бы для дружеского объятия, успел шепнуть на ухо:

— Я от Патрикеева.

К чести Зрелова, он мгновенно (вот что значит математик и электронщик по профессии) просчитал ситуацию и радостно закричал в ответ:

— Привет, дружище! Какими судьбами?

Князь отвел Зрелова в сторону и сообщил:

— Отговорите Романцева лететь этим рейсом.

— Это еще почему?

— Есть основания полагать, что самолет заминирован или в топливо добавлен специальный конденсат, забивающий фильтры. Самолет может не долететь до Москвы.

— Но если даже это удастся сделать, что же остальные пассажиры?

— Естественно, мы не должны допустить, чтобы самолет вообще поднялся в воздух. И если Романцев, с его известностью в Италии, заявит о своих подозрениях, вылет будет отложен, самолет проверен и...

— Я понял. Это трудно. Олег Иванович не простой человек.

— Был бы простым, его команда не стала бы европейским лидером...

— Это так.... Но не знаю даже, как к нему подступиться с этим.

— Время идет. Причем стремительно. Началась регистрация. Нужно, чтобы вы убедили Олега Ивановича, а он — администрацию аэропорта. Необходимо проверить и самолет, и прежде всего — топливо....

Тем временем в сценарий вмешался еще один «сценарист» по имени Иса Назимов. Получив от агентов достоверную информацию о том, что люди Барончика подготовили взрыв самолета «Ал Италия» с командой «Спартак» на борту, он отдал жесткую команду помешать этому.

Через пятнадцать минут после получения команды полковник в отставке Феликс Анатольевич Зверев, утром прилетевший в Рим, уже знал, что ему следует делать. Нужно было во что бы то ни стало спасти спартаковцев. Сам он всю жизнь болел за ЦСКА и не стал бы переживать, если бы команда конкурентов навсегда выбыла из борьбы. В то же время в глубине души он оставался русским человеком и конечно же болел за «Спартак» во время его международных матчей. Тут же вопрос стоял и вовсе круто: победа в «ЕвроТОТО».... А когда к этой интриге добавлялись крупные гонорары от Исы за действия, направленные в защиту и на пользу спартаковцам, которые и должны были выиграть «матч века», то сомнения улетали куда-то на третий план.

В отличие от другого русского офицера, который в это время также пытался спасти «Спартак», но при этом думал еще и о двух сотнях жизней остальных пассажиров лайнера, полковник Зверев давно отбросил все нравственные химеры и для него существовало только задание.

— Если нужно, чтобы лайнер со спартаковцами остался цел, а погиб другой и иного выхода нет, значит, «Карфаген должен быть разрушен»....

В военной академии у полковника были только пятерки по истории. Как и в институте, где из них делали будущих разведчиков, атташе и военных переводчиков.

— Ну и кому это теперь надо? — грустно спросил сам себя полковник, имея в виду оставшиеся глубоко в памяти латинские изречения и отрывочные исторические знания....

Когда спартаковцы еще застегивали молнии на своих спортивных сумках, готовясь спуститься к автобусу и направиться в аэропорт, когда бригадир запечатал крышки топливных баков самолета рейса 2354 и дал команду водителю автотягача тащить лайнер из ангара, полковник уже пятнадцать минут как находился в аэропорту и активно действовал. Люди в форме военной полиции появились в двух ангарах — 2345 и 2354 одновременно. По трафаретам в мгновение ока были сменены реквизиты на крыльях, фюзеляже, бортах. После чего самолет с номером 2345 отправился в ангар 2354, а его собрат с номером 2354 — в ангар 2345. Впрочем, к тому времени, когда лайнеры поменялись ангарами, номера на их поверхностях уже соответствовали номерам ангаров и номерам рейсов, которыми они вылетали из Рима.

— Менять топливо уже некогда, — заметил сквозь сжатые губы полковник Зверев. — «Карфаген должен быть разрушен».

Когда в результате активных возражений академика Зрелова и «коча» русских Романцева рейс все же отложили, вскрыли пломбы топливных баков и еще раз (второй пилот клялся, что сделал пробы очень тщательно в день рейса) проверили топливо, оказалось, что оно полностью соответствует нормам.

Романцев был настолько сердит на Зрелова, что попросил стюардессу предоставить ему место как можно дальше от президента Клуба «Спартак». Сказать, что Зрелов был несколько смущен таким оборотом событий, значит не сказать ничего. Но он не мог выразить свое возмущение ложным сигналом, так как посланца полковника Патрикеева в момент посадки в самолет уже не было рядом.

— Ничего, в Москве я все выскажу Егору. И ему придется очень трудно, когда он попытается помирить меня с Романцевым.

Впрочем, забегая вперед, отметим, что трудности эти оказались не столь большими, как это предполагал Петр Зрелов.

А все потому, что в драматургию вмешалась «третья сила» в лице полковника Зверева.

В самолете, которым вылетала из Рима спартаковская команда, топливо действительно было отличным.

Чего не скажешь про борт 2345, который вылетал рейсом 2354, имея в топливных баках конденсат «кристаллоид 216» — новейшее достижение одной из лабораторий Барончика в окрестностях Парижа. После 15 минут полета это вещество, вступив в реакцию с керосином, кристаллизовалось и еще через пять минут полета намертво забивало разбухшими гранулами фильтры турбин. У самолета просто не было шансов долететь до земли даже на бреющем полете. После нескольких попыток «чихнуть» мотор взрывался.

Когда оба рейса уже были объявлены — один на Москву, второй — на юг, в Каир, — в пансионате, где Поль уже упаковывал немногочисленные вещи в кожаный кофр, произошел еще один незначительный инцидент, который, правда, не мог оказать влияние на ход событий этой истории, но который, однако, был крупной трагедией. Для одного конкретного человека. Для бармена Пьетро, который был на все руки мастер. Он не очень хорошо видел и слышал, и потому особенно дорожил своим местом. Поскольку пансион был небольшой, Пьетро успевал вносить и выносить вещи постояльцев, смешивать коктейли или быстро приготовить кофе и подать их в номер, а если постояльцы просили привести девочку или мальчика, бармен не чурался и такой работы, тем более что имел свой процент и от клиента, и от малолетних проституток и проститутов, толпившихся на крохотной площади имени князя Куртини в квартале от пансионата.

Клиент уже готовился к отъезду. Его номер находился на шестом этаже. Конечно, для прислуги такие пансионаты очень неудобны. В шестиэтажном отеле всего 12 комнат — по две на этаже. И лифта нет. Так что набегаешься. Хорошо еще, что вещей у господина с шестого этажа, кажется, не было. Он, впрочем, и не заказывал носильщика, возможно, надеясь сам спуститься с шестого этажа со своим нетяжелым кожаным кофром. И, возможно, поэтому, забыв обычную предосторожность, говорил в эти минуты по сотовому телефону спутниковой связи со своим патроном в Париже о таких вещах, о которых никогда не стал бы говорить, даже на сотую долю вероятности предполагая, что его может услышать кто-то посторонний.

— Да, патрон, да. Хм.... Извините, но самолет все-таки взлетит.

Видимо, абонент высказал достаточно жесткое несогласие с такой версией.

— Вы не поняли, патрон, — ухмыльнулся грубым загорелым лицом постоялец пансиона. — Самолет взлетит, но через пятнадцать минут полета он будет вынужден сделать непредвиденную посадку.... Нет-нет, обижаете, босс, он совершит посадку в виде отдельных фрагментов металла и пассажиров. Да-да, проблема будет решена окончательно. У вас больше не будет трудностей с этим «Спартаком». Да, уверен, что самолет взорвется на высоте окол