/ Language: Русский / Genre:sf

Космическая чума

Георг Смит


Георг Оливер Смит

Космическая чума

Моему спившемуся дяде Дону и, конечно, Мариан

1

Я очнулся из забытья и убедился, что на меня больше не давит пара тонн искореженного автомобиля. Я лежал на мягких простынях, укрытый лишь тонким и легким одеялом.

Я весь горел, будто сплошной сташестидесятифутовый нарыв. Правая рука онемела, а левое бедро здорово саднило. Дыхание напоминало уколы рапирой, а кожу лица будто разрезали на мелкие кусочки. На глазах лежала повязка, и вокруг было тихо как в могиле. Но я знал, что нахожусь ни в какой не в могиле, ибо мой нос работал достаточно хорошо, чтобы безошибочно определить ни с чем не сравнимый приторный запах, характерный для больницы.

Какая-то добрая и отважная душа вытащила меня из автомобиля прежде, чем пламя охватило топливные баки. Я надеялся, что, кто бы он ни был, у него хватило ума первой вытянуть из железного месива Катарину. Мысль о жизни без Катарины была невыносима. И поэтому я позволил черному сумраку окутать меня вновь, ибо он приглушал боль, как физическую, так и душевную.

Когда я снова очнулся, было светло, и приятный мужской голос произнес:

– Стив Корнелл, вы меня слышите?

Я попытался ответить, но мне не удалось издать ни звука. Даже хрипа.

Ко мне обратились вновь:

– Не пытайтесь говорить, Стив. Лучше думайте.

«Катарина», – тут же подумал я, потому что большинство медиков были телепатами, а не эсперами.

– Катарина в порядке, – ответил он.

«Могу я ее увидеть?»

– Увы, сударь, – быстро ответил он. – Вы испугаете ее до полусмерти.

«Неужели я так плох?»

– Да, Стив. Сломаны ребра, открытый перелом левой ключицы, сломаны предплечья. Шрамы, ушибы, ссадины, несколько ожогов, остаточный шок. И, если вас это волнует, ни следа Мекстромовой болезни.

«Мекстромовой болезни?» – мои мысли подернулись ужасом.

– Не стоит, Стив. Я заметил бы ее хотя бы потому, что это моя специальность. Не бойся.

«Отлично. Но сколько я здесь лежу?»

– Восемь дней.

«Восемь дней, и вы не справились с обычной работой?»

– Вам здорово досталось, Стив. Так что пришлось потрудиться. Но теперь, я полагаю, вы расскажите мне, что случилось?

«Мы с Катариной бежали. Так сделало большинство других пар, с тех пор, как в Институте Райна стало трудно хранить личные тайны. А потом разбились».

– Как это случилось? – спросил доктор. – Такие эсперы, как вы, обычно чувствуют опасность задолго до ее появления.

«Катарина обратила мое внимание на странный дорожный знак, и я отвлекся, стараясь припомнить что-либо подобное. Мы налетели на упавший ствол дерева и несколько раз перевернулись. Остальное вы знаете».

– Ужасно! – сказал доктор. – Но что за знак так приковал ваше внимание, что вы не заметили даже дерева?

«Странный знак, – подумал я. – Декоративный железный диск с завитками и маленькими кружочками, похожий на новенький бойскаутский значок, подвешенный на трех спицах. Одна из букв была оторвана. Я растерялся, потому что никак не мог представить себе, как можно было ее сбить, не повредив центральную конструкцию. Ну, а потом – удар».

– Это весьма прискорбно, Стив. Но через некоторое время с вами будет все в порядке.

«Спасибо, доктор. Доктор?..»

– Простите, Стив. Я забыл, что не все, как я, телепаты. Меня зовут Джеймс Торндайк.

Много позже, проснувшись опять, с более прояснившимся разумом, я обнаружил, что мои ощущения простираются уже до стены и на несколько дюймов за дверь. По всему было видно, что это типичный госпиталь, насколько хватало чувствительности эспера, вокруг была только слепящая белизна и нержавеющая сталь.

Зато в моей палате находилась сиделка, шуршавшая накрахмаленным халатом. Я попробовал заговорить, и откашлялся, пытаясь совладать с голосом.

– Могу… я видеть… где… – Я замолк, потому что сиделка, видно, была таким же эспером, как и я. А чтобы узнать это, требовалось полное напряжение сенсорных способностей. Только телепат, подобный доктору, мог распознать мои суматошные мысли. Но сиделка оказалась на высоте. Она сделала попытку:

– Мистер Корнелл? Вы проснулись?

– Взгляните, сестра…

– Называйте меня мисс Фарроу. Я позову доктора.

– Нет, подождите. Я пробыл здесь уже восемь дней?

– Вы были очень плохи, сами знаете.

– Доктор сказал, что она тоже здесь.

– Не волнуйтесь, мистер Корнелл.

– Он сказал, что с ней ничего страшного.

– Конечно.

– Тогда почему… Почему она здесь так долго.

Мисс Фарроу весело улыбнулась:

– Ваша Кристина жива и здорова. Она отказалась уезжать, пока вы находитесь в опасности. Не волнуйтесь. Скоро вы ее увидите.

Ее улыбка была веселой, но натянутой. Это была явная ложь. Она поспешно удалилась, и мне выпала возможность прощупать снаружи дверь, так как она прислонилась спиной к деревянной панели и заплакала. Она ненавидела себя за то, что не смогла справиться со своей ролью, и понимала, что я знал об этом.

Катарину никогда не называли Кристиной.

И Катарины не было в госпитале, потому что, если бы ее доставили сюда вместе со мной, сиделка знала бы ее настоящее имя.

Теперь это было для меня не столь важно, но мисс Фарроу оказалась не эспером, или, во всяком случае, не могла прощупать мои мысли, или найти имя Катарины по собственной воле. Мисс Фарроу была телепатом, а я называл свою девушку не по имени, а только привычным ассоциативным образом.

2

Я почти совладал со своим телом, когда в палату влетел доктор Торндайк:

– Спокойно, Стив! – сказал он с нетерпеливым жестом и толкнул меня в постель рукой – нежной, как рука матери, и сильной, как завязанные узлы на луке. – Спокойно! – повторил он настойчиво.

– Катарина? – прохрипел я умоляюще.

Торндайк нажал кнопку вызова и набрал какой-то код, или что-то вроде того, прежде чем мне ответить.

– Стив, – сказал он искренне, – все равно это нельзя скрывать от тебя вечно. Мы надеялись, что чуть позже, когда ты окрепнешь…

– Перестаньте ходить вокруг да около! – воскликнул я. – Или мне показалось, что я воскликнул, потому что голос мой прозвучал только в моем мозгу.

– Спокойно, Стив. Тебе здорово досталось. Шок…

Дверь отворилась и вошла медсестра с наполненным шприцом, его иголка покоилась в клочке ваты. Торндайк профессионально оглядел его и взял в руку. Медсестра молча вышла из комнаты.

– Не волнуйся, Стив. Это будет…

– Нет! Не надо, пока я не узнаю…

– Спокойно! – повторил он и поднял иголку к глазам. – Стив, я не знаю, достаточно ли вы тренированный эспер, чтобы определить содержимое этой иголки. Но если нет, можете поверить мне на слово. В ней находится нейрогипнотик. Вы не провалитесь в беспамятство. Вы очнетесь таким же, как прежде, но зато ваш движок отключится, и вы спасетесь от срыва.

Потом с удивительной ловкостью, которая меня поразила, доктор вогнал мне в руку иголку и позволил оценить дозу сполна. Я ощутил поднимавшееся во мне возбуждение. Мне стало не по себе, и я почувствовал, что эта дрянь сработала. Через полминуты я похолодел от мысли, что могу взвешивать факты, но не в силах ни на чем как следует сосредоточиться.

Торндайк заметил, что содержимое шприца подействовало, и спросил:

– Стив, кто такая Катарина?

Шок буквально сорвал туман наркотика, и моя голова пошла кругом от мыслей, кем была и что значила для меня Катарина. А доктор шел следом за моими мыслями:

– Стив, ты еще не оправился от недавнего потрясения, С тобой не было никакой Катарины. С тобой вообще никого не было. Пойми это и прими как должное. Никого! Ты был один. Понимаешь?

Я покачал головой. Мне казалось, что я говорю как актер, впервые читающий свою роль. Мне хотелось стукнуть по столу, чтобы усилить мой хриплый голос, но все, что я мог сделать, это спокойно ответить:

– Со мной была Катарина. Мы… – я не стал продолжать, потому что Торндайк отлично знал, чем мы занимались.

– Стив, выслушай меня!

– Да!

– Я знаю вас, эсперов. Вы чувствительны, может быть, даже больше, чем телепаты. Более впечатлительны…

Это была явная ложь. До Рейна бытовало мнение, что люди, будь то мужчины или женщины, мазаны одним миром. Теперь же основной принцип гласил, что эсперы и телепаты были лучшей частью человечества.

Торндайк улыбнулся моим возражениям и продолжил:

– С вами произошел несчастный случай. Вы разбили машину. Вы вообразили, как было бы ужасно, если бы с вами была Катарина. А потом вы построили в подсознании историю катастрофы и подогнали ее под факты.

«Но… как мог кто-то видеть катастрофу и не заметить следов женщины? Моей женщины…»

– Мы осмотрели все в округе, тщательно осмотрели, – сказал он, отвечая на мой невысказанный вопрос. – Там не было никаких следов.

– А отпечатки?

– Ты бы опознал их?

– Естественно.

Торндайк спокойно кивнул:

– На стенках твоей машины было множество ее отпечатков. Но никто не может сказать о точной их дате, или о том, какие оставили раньше, какие после. Потом мы обошли всех соседей, желая убедиться, что она не ушла, ошеломленная и потрясенная катастрофой. Не осталось ни отпечатка, ни следа. – Он сочувственно покачал головой. – По-моему, ты хочешь спросить о том дорожном чемодане, который якобы положил в кабину позади себя. Там не было никакого чемодана.

– Доктор, – спросил я резко, – если мы не ехали вместе, может быть, вы объясните мне, откуда, во-первых, оказалось свидетельство о браке в моем левом кармане, во-вторых, с какой стати мы виделись с преподобным Тоулом в Индтауне, и, в-третьих, с чего это я хлопотал о свадебном костюме в отеле «Рейгнор» в Вестлейке? Или я рехнулся задолго до несчастного случая? Может, – добавил я, – после стольких приготовлений я поехал и разбился, как бы оправдываясь за то, что вернулся без невесты.

– Все, что я могу сказать, это то, что на месте аварии не осталось никаких следов вашей невесты.

– Вы копались в моем мозгу. Вы нашли ее телефонный номер?

Он озадаченно уставился на меня.

– И что вышло, когда вы позвонили?

– Я…

– Хозяйка сообщила вам, что мисс Левис нет дома, потому что мисс Левис проводит медовый месяц под именем миссис Стив Корнелл. Как насчет этого?

– Прекрасно. Сами знаете, как.

– Тогда, где же она, черт побери, доктор? – наркотик оказался не столь сильным, как следовало бы, и я вновь почувствовал волнение.

– Не знаем, Стив.

– А как насчет того парня, который вытащил меня из машины? Что он сказал?

– Он был там, когда мы приехали. Машину подняли с тебя с помощью блоков из полиспаста. Пока мы сюда добирались, полиспаст загорелся, и машина рухнула обратно, превратившись в исковерканное месиво металла. Он фермер, по фамилии Харрисон, парень лет двадцати четырех, зовут Филипп. Они клянутся, что там и в помине не было никакой женщины.

– Он, он…

Доктор Торндайк медленно покачал головой и мягко произнес:

– Стив, трудно предсказать, что бывает с человеческим мозгом при сильном шоке. Мне приходилось видеть, как он приобретает совершенно новую, фальшивую личность, – всю, вплоть до воспоминаний детства. Теперь возьмем еще раз ваш случай. Среди других удивительных вещей…

– Удивительных вещей? – прорычал я.

– Спокойно. Лучше выслушайте. Собственно, чему мне верить? Вашей невероятной истории, или показаниям кучи свидетелей, полицейским протоколам, скорой помощи и парням, которые вытащили вас из горящей машины прежде чем она взорвалась? И, как я уже говорил, разве мы можем верить вашим сказкам, когда вы буквально взрываетесь по поводу двух людей, один из которых поднимал машину, а другой вытаскивал вас оттуда?

Я пожал плечами:

– Очевидно, у вас сложилось ошибочное мнение. Кто-то мог…

– Тогда, если вы признаете, что часть вашей истории неверна…

– Это не доказывает, что остальное ложь!

– Полиция уже пыталась разобраться в этом трудном деле, – медленно сказал доктор. – Пока они ничего не добились. Скажите, кто-нибудь видел, как вы покинули квартиру с мисс Левис?

– Нет, – сказал я. – Насколько я помню, никто из знакомых.

– Поэтому нам придется заключить, что вы находитесь под влиянием шока. Я зло фыркнул:

– Тогда объясните наличие свидетельства, встречу с его преосвященством, заказ номера в отеле.

– Выслушайте меня, Стив, – спокойно сказал Торндайк. – Это не только мое мнение, а мнение многих людей, изучавших человеческий мозг…

– Другими словами, я рехнулся.

– Нет, перенесли тяжелый шок.

– Шок?

Он кивнул:

– Поверьте этому. Да, вы хотели жениться на мисс Левис. Вы подготовились, обставили квартиру, договорились со священником, запаслись свадебным костюмом, купили цветы невесте. Вы отпросились с работы, пришли к ней. Но оказалось, что мисс Левис выбыла в неизвестном направлении. Может, она оставила вам письмо…

– Письмо?

– Послушайте меня, Стив. Вы пришли к ней домой и узнали, что она исчезла. Вы прочитали письмо, где говорилось, что она не может стать вашей женой. Это так глубоко поразило вас, что вы не выдержали. Знаете, что произошло дальше?

– Я разбрызгал мозги вдоль проселочной дороги на скорости девяносто миль в час.

– А если серьезно?

– Все кажется мне удивительно нелепым.

– Вы отвергаете это, как отвергаете тот факт, что мисс Левис бежала, не желая выходить за вас замуж.

– Валяйте дальше, доктор.

– Вы поехали по той же дороге, что и собирались, но внезапная обида и боль повредили ваш рассудок. И потому вы разбились по-настоящему, увидев упавшее дерево и что-то похожее на воображаемый образ виновника катастрофы.

– Наверное.

Торндайк серьезно взглянул мне, в лицо.

– Стив, – сказал он, – признайся, что ни один эспер не допустит, чтобы физическая опасность подобного рода…

– Я же объяснял вам, как это случилось. Мое внимание отвлек этот знак!

– Ладно. Это еще одно доказательство, что с вами была мисс Левис? Теперь выслушайте меня. При первом потрясении вы не можете помнить ничего такого, что не захочет вспомнить ваш мозг. Авария слишком тяжелая вещь, так что теперь все свои невзгоды можете валить на нее.

– Тогда лучше расскажите, как объяснить тот факт, что Катарина сказала хозяйке, что она давным-давно собиралась выйти замуж и все ждала, когда же я открою ей свои намерения.

– Я…

– Думаете, я всех подкупил? Может, мы все стараемся ради Катарины, или для нее.

Торндайк пожал плечами.

– Я не знаю, – сказал он. – Я действительно не знаю, Стив. Я хотел бы…

– Это касается только нас двоих, – рявкнул я. – Или кто-то думает арестовать меня за похищение, подозрение в убийстве, рискованную и опасную езду и аварию при столкновении с деревом?

– Да, – сказал он спокойно. – Полиция настроена весьма радикально. Вами заинтересовались два высокопоставленных чина.

– Они что-нибудь нашли? – спросил я сердито.

– Они считают, что вся ваша история – чистая правда.

– Тогда к чему эта болтовня насчет шока, отклонений и тому подобного?

Он покачал головой.

– Мы не супермены, – сказал он просто. – Ваша история убедительна, и вы не врете. Вы верите в каждое ее слово. Вы видели ее, пережили от «а» до «я», но это еще не значит, что ваша история – правда.

– Послушайте!

– Она доказывает только то, что у вас, Стив Корнелл, не было каких-либо преступных, злых намерений относительно Катарины Левис. Они раскопали все, от и до, и поэтому мы можем вполне уверенно сказать, что с вами случилось.

Я фыркнул от отвращения:

– Ох уже эта ваша телепатия! Все так точно подогнано, словно жердочки в заборе. Я собираюсь поговорить со специалистом, пусть действительно копнет меня поглубже.

Торндайк покачал головой:

– Это лучшие люди, Стив. Известные ученые Редфери и Берко. Магна Кум Лауд .

Я захлопал глазами от удивления. Я знал множество подобных докторов, от медиков до языковедов. Я знал даже одного-двух профессоров, но не близко. Но если приглашают доктора пси, из школы Райна, тогда, брат, это да… Я умываю руки.

Торндайк рассмеялся:

– Вы и сами не так плохи, Стив. Окончили двенадцать классов в Иллинойсе, не правда ли?

– Я забыл, скрыл некоторые факты, – сказал я уныло. – Они вызвали всех одаренных мальчиков и собрали их под одной крышей для особой подготовки. Но, признаться, мне легче давалась механика, а не пси. Надеялся дорасти до дипломированного инженера, может, чуть дальше, но пришлось остановиться. Отчасти потому, что не хватало сноровки, а отчасти потому, что не было денег.

Доктор Торндайк кивнул:

– Я знаю об этом.

Я понял, что он осторожно уводит меня в сторону от основной темы, но не видел, как вернуть его назад без очередной словесной перепалки. Он меня успокоил. Он мог прощупать мой мозг и найти лучший способ увести разговор в сторону, пока я не пришел в себя. Было бы куда лучше хотя бы на миг отключиться от этой идиотской головоломки.

Он уловил мои мысли, но его лицо даже не дрогнуло, когда он мягко вернулся к разговору.

– Я не стану тебя принуждать, – сказал он горестно. – Я пси, и довольно хороший. Но я телепат, а не эспер… Я овладел интуицией в медицине только благодаря упорству, как говорится, – он застенчиво улыбнулся. – Я ничем не отличаюсь от тебя или других пси. Все эсперы думают, что развитое восприятие – важнее способности читать мысли и наоборот. Я собирался доказать, что телепат может стать хорошим медиком. Так я нашел свою дорогу в медитацию, читал мысли приятелей-однокурсников, которые были отличными эсперами. Я так навострился, что мог прочитать мысли эспера, наблюдавшего за моим осторожным анатомированием и действовать руками согласно его предсказаниям. Я мог успешно определять и устанавливать скрытые болезни, пока рядом находился какой-либо эспер.

– И чего вы добились?

– Телепатам лучше заниматься людьми, а эсперам – предметами.

– А медицина – как раз та область, где имеют дело с людьми?

Он покачал головой:

– Только не в случае опухоли мозга, а при внутреннем расстройстве или сильном обморожении. «Доктор, – говорит пациент, – я чувствую сильную боль слева, чуть ниже бедра». А после твоего диагноза оказывается, что это острый аппендицит. Понимаете, Стив, пациент не всегда знает, где у него болит. Только симптомы. Телепат может безукоризненно распознать все симптомы болезни, но требуется эспер, чтобы прощупать нутро пациента и найти опухоль, которая давит на позвоночник или печень.

– Понятно.

– Я сорвался на парочке тестов, которые проскочила остальная часть класса. И только потому, что не смог прочитать их мысли достаточно быстро и использовать мой собственный метод работы. Это показалось подозрительным, и вот я очутился здесь. Простой доктор, а не ученый.

– Но здесь вы нашли себя. Это ваша область, я уверен.

Он кивнул:

– Даже две, – психиатрия и психология, к каждой из которых я испытываю настоящую любовь. В медицинских исследованиях вполне можно использовать замыслы, идеи и теории других врачей и ученых, а не привлекать к экспериментам эсперов.

– Не обязательно, – сказал я, покачав головой.

– Ладно, Стив. Возьмем, к примеру, Мекстромову болезнь.

– Давайте возьмем что-нибудь попроще. Все, что я знаю о Мекстромовой болезни, можно вырезать на булавочной головке тупым столовым ножом.

– Давайте, все же, возьмем Мекстромову. Это мой шанс стать дипломированным ученым-медиком. Если я смогу найти ответы на несколько главных вопросов. Я работаю в клинической лаборатории, где только и встречаются редкие случаи Мекстромовой болезни. Остальные врачи – все как один эсперы, и еще – несколько ученых – прощупывают человеческие тела до последней клетки, ища и комбинируя. Вы знаете, некоторые из лучших эсперов могут разобрать клетки даже на составные части. А я буду собирать всю информацию, приводить ее в соответствие и, возможно, найду ответ.

– Вы нашли хорошую жилу, – сказал я.

И это было действительно так. Отто Мекстром был специалистом-механиком на космической станции «Белые пески», совершившей облет и посадку на Венере, Марсе и Луне. Через две недели после возвращения корабля домой у Отто Мекстрома, начали быстро твердеть кончики пальцев левой руки. Отвердение медленно распространялось дальше, пока его рука не стала твердой, как скала. Ученые изучали его, работали с ним, используя все возможные средства и проделывая всевозможные исследования, пока плечо Отто не стало таким же твердым, как его рука. Тогда они ампутировали ему руку по плечо.

Но в это время стали твердеть кончики пальцев на обеих ногах Отто, и на второй руке появились те же признаки. На одной стороне руки плоть осталась нормальной, а на другой нельзя было проколоть острой иголкой кожу. Бедный Отто сыграл в ящик после того, как чертова мерзость поглотила обрубки его ног и рук. Он умер, когда затвердение достигло жизненных органов.

С того дня прошло около двадцати лет. Ежегодно случается порядка тридцати подобных случаев. Все со смертельным исходом, несмотря на ампутацию и достижения современной медицины. Но один бог знает, сколько еще несчастных кончили жизнь самоубийством, не обращаясь в гигантский Медицинский исследовательский центр в Марион, штат Индиана.

Ладно, если Торндайк ничего не скрывает, никто не смеет утверждать, что телепатии нет места в медицине. И пожелаем ему удачи.

Больше я Торндайка в этом госпитале не видел. Они отпустили меня на следующий день, и мне ничего не оставалось, как только грызть ногти и удивляться, что же случилось с Катариной.

3

Следующей недели я почти не помню, и поэтому не буду вдаваться в подробности. Короче, я прослыл женихом, упустившим невесту, а жизнь между туманными обвинениями и полускрытыми насмешками была довольно жалкой. Два-три раза я говорил с полицией. Вначале как гражданин, запрашивающий определенную информацию и сетующий на неосведомленность соответствующих инстанций. Потом меня просто стали посылать куда подальше. Очевидно, полиция забросила столько же удочек, сколько рыбацкая флотилия на Большой Банке, а клюнуло меньше, чем в Мертвом море. Они сами признались в этом. Давно прошли времена, когда полиция ежечасно проводила аресты. Это значило, что они сели в лужу. Полиция с ее прекрасной компанией пси-мальчиков пришлось признаться, что их объегорили. Я беседовал с телепатами, которые сказали мне, что я ел на завтрак в день поступления в подготовительные классы, и эсперами, которые могли распознать цвет носимой вчера одежды. Что я – бедный эспер, об этом упоминать не стоит. А эти парни были молодцы и хорошо знали свое дело. Катарина Левис исчезла, точно так же, как Амброс Бирс.

А встречаться лицом к лицу с отцом и матерью Катарины, приехавшими с востока, чтобы повидать меня, было настоящим потрясением.

Первым делом я отправился обратно в госпиталь, надеясь, что доктор Торндайк сможет чем-нибудь помочь. В моем бессознательном бормотании могли проскользнуть слова, значение которых навело бы на какой-нибудь след Катарины.

Но здесь меня тоже подстерегала неудача. Начальство госпиталя очень извинялось, но пару дней назад доктор Торндайк перешел в Медицинский исследовательский центр. Связаться с ним я не мог, потому что он взял Шестинедельный отпуск, который собирался потом продлить и дальше, и отправился в поездку по Иеллоустоунскому заповеднику, не сообщив маршрута.

Я остановился на ступеньках, надеясь поймать рейсовый коптеркеб, когда двери распахнулись и вышла женщина. Я обернулся, и она узнала меня. Это была мисс Фарроу, моя недавняя сиделка.

– Ба, мистер Корнелл! Что это вы здесь делаете?

– Хотел найти Торндайка. Но, его здесь нет.

– Знаю. И не удивительно. Наверное, он получил возможность продолжить свое образование.

Я мрачно кивнул:

– Во всяком случае, надеюсь.

– Это было утверждение, а не вопрос.

– Вы все ищете свою Катарину?

Я кивнул головой:

– Надеюсь, кто-нибудь разрешит эту загадку. Или придется сделать это мне самому. Все остальные уже сдались.

– Желаю удачи! – сказала она с улыбкой. – Видно, вы настроены весьма решительно.

– Это все, что мне остается, – буркнул я.

Мисс Фарроу кивнула.

– Не только, – махнула она рукой. – Вы говорили с людьми, которые вытащили вас из-под машины?

– Нет, с ними беседовала полиция и заявила, что они ничего не знают. Сомневаюсь, что смогу выпытать у них что-то стоящее.

Мисс Фарроу искоса взглянула на меня:

– Не хотите спрашивать людей, которые о вас ничего не знают?

– Возможно.

В этот миг подошел коптеркеб, и, звякнул звонок. Мне хотелось поговорить с мисс Фарроу еще, но мотор, оказался тем, что надо, и я раскланялся. А она пошла по ступенькам, предоставленная собственным заботам.

Мне следовало бы задержаться и нанять другую машину, но через несколько часов я уже катил по тому же злосчастному хайвэю, сосредоточив во все стороны свое восприятие. Ехал я на этот раз медленно и осторожно.

Я тихо миновал место недавней катастрофы, постаравшись отключить свои мысли, когда увидел черное выжженное пятно. С верхней ветки все еще свисал блок, а на нем качался обгоревший канат, два фута которого были переброшены через ворот, и кончались коротким обожженным концом.

Я свернул влево на подъездную дорожку к дому Харрисонов и поехал по извилистой грунтовой дороге. Впереди все ясней и ощутимей становилось мертвое пространство.

Собственно, это была не мертвая зона, так как кое-что я там чувствовал, но чем дальше я всматривался в детали смутного дома, тем больше нужно было полагаться на зрение, нежели экстрасенсорное восприятие. Но даже если Харрисоны не нашли по-настоящему мертвой зоны, то сумели выбрать такое место, где мое восприятие оказалось малоэффективным. Это было все равно, что смотреть сквозь легкую туманную дымку. И чем ближе я подъезжал к дому, тем плотнее она становилась.

Как раз у стоянки, где ощутимо начинал сказываться эффект мертвой зоны, я наткнулся на рослого загорелого парня. Лет двадцати четырех, который копался в двигателе трактора. Он разогнулся, и я остановился.

– Мистер Харрисон?

– Я Филипп. Вы мистер Корнелл?

– Зовите меня, как все – Стив, – сказал я. – Как вы догадались?

– Узнал, – сказал он, улыбнувшись. – Я тот парень, что вас вытащил.

– Спасибо, – сказал я, протягивая ему руку.

– Чем могу быть полезен, чем могу помочь?

– Мне хотелось бы услышать все из первых уст.

– Да рассказывать-то нечего. Мы с отцом корчевали пни где-то в тысяче футов от места аварии. Услышали грохот. Моих способностей хватает, чтобы воспринимать на таком расстоянии, поэтому мы поняли, что лучше захватить блок и полиспаст. Трактор там не проехал бы. Поэтому мы помчались на своих двоих. Отец притащил полиспаст и поднял машину, а я нырнул вниз, схватил вас в охапку и вытащил наружу. А потом вся махина ухнула наземь. Мы очень рады за вас, Стив.

Я хотел надерзить ему, но пришлось кивнуть с улыбкой.

– Думаю, что вы слышали, что я все еще пытаюсь найти свою суженую?

– Да, я что-то слышал, – сказал он и бросил на меня быстрый взгляд. – Я совершенно глух, как телепат, подобно всем эсперам, но отлично представляю, что он подумал.

– Все уверены, что Катарины со мной не было. Но только не я. Я знаю, что она была.

Он покачал головой:

– Сразу же, как только мы услышали скрежет тормозов, мы прощупали это место, – проговорил он спокойно, – и нашли вас. Но только одного. Больше никого не было. Даже если она выпрыгнула, увидев дерево, то не смогла бы убежать отсюда слишком далеко. А что касается исчезнувшего чемодана, то ей пришлось бы ждать, когда машина прекратит вращаться и остановится. А к тому времени мы с отцом уже спешили на помощь. Ее не было, Стив.

«Ты лжешь».

Филипп Харрисон не дрогнул и мускулом. Телепатически он был глух. Я прощупал мышцы его желудка под свободной одеждой, где прежде всего проявляется гнев, но ничего не заметил. Он не читал моих мыслей.

Я слабо улыбнулся Филиппу и пожал плечами. Он в ответ смущенно улыбнулся, но за этой улыбкой я почувствовал, как ему хочется, чтобы я перестал ворошить эту историю.

– Я от всей души желал бы помочь, – сказал он. И в этом он был искренен. Но где-то и в чем-то – нет, и я хотел выяснить, в чем именно.

Наступило молчание, но, к счастью, нас прервали. Я уловил движение, обернулся и поймал взгляд женщины, шедшей к нам по дороге.

– Моя сестра, – сказал Фил, – Мариан.

Мариан Харрисон казалась почти девочкой. И если бы я не был так влюблен в Катарину Левис, то не упустил бы случая заняться ею. Мариан была того же роста, что и я, – красивая, молодая, темноволосая женщина двадцати двух лет, с искристыми, ярко-голубыми глазами, буквально сверкавшими на фоне дубленой, поджаристо-коричневой кожи. Ее красный ротик удивительно сочетался с цветом лица, а белые зубы сверкали, когда она улыбалась.

Я мысленно сделал ей несколько комплиментов, потом прошелся по ее фигуре, но Мариан ничего не заметила. Она не была телепаткой.

– Вы, мистер Корнелл, – сказала она. – Я вспомнила вас, – продолжила она еще тише. – Пожалуйста, поверьте нам, мистер Корнелл, мы вам сочувствуем.

– Благодарю вас, – сказал я хмуро. – Поймите меня правильно, мисс Харрисон. Я ценю ваше сочувствие, но мне нужны действия, информация и ответы. А когда я добьюсь их, сочувствие будет ни к чему.

– Конечно, я понимаю, – ответила она сразу. – Все мы отлично знаем, что сочувствием горю не поможешь. Весь мир буквально рыдает, не в силах повернуть рельсы истории и вытащить вас из этой передряги. И даже если мы всем скопом захотим это сделать – ничего у нас не выйдет.

– В том-то и дело. Ведь я сам толком не знаю, что произошло.

– Значит, тогда еще хуже, – спокойно сказала она. У Мариан был приятный голос, – грудной и низкий.

Он звучал очень доверительно, даже когда она говорила о чем-то обыденном.

– Я бы хотела вам помочь, Стив.

– Я бы тоже не прочь, чтобы мне помогли.

Она кивнула:

– Они допрашивали и меня, хотя я пришла туда в самый последний момент. Они спрашивали о мысленном образе женщины, бежавшей накануне свадьбы. Я сказала, что не знаю о вашей женщине, но знаю, что бы я сделала в подобных обстоятельствах.

Она на секунду смолкла, а ее брат повернулся к своему трактору и зацепил маленьким гаечным ключом головку болта. Наверное, он подумал, что пока мы с Мариан будем беседовать, он может заняться работой. Я с ним согласился. Я жаждал информации, но не ожидал, что весь мир остановится, чтобы помочь мне. Он закрутил один болт и принялся за другой, не отвлекаясь от работы, пока Мариан продолжала:

– Я сказала им, что ваша история достоверна, вплоть до свадебной ночной сорочки. – Через глубокий загар проступил слабый румянец. – Я сказала, что однажды тоже побывала в такой переделке. Как-то собралась замуж, впопыхах сложив вещи, потом вывалила все обратно и аккуратно разложила по полкам. Я сказала им, что сделала бы то же самое, неважно, будь то подготовленный наспех или продуманный побег. Я сказала им, что есть вещи, с которыми надо считаться. Это не просто какие-то фантазии. В результате легавые пришли к выводу, что либо вы говорите правду, либо вы случайно прощупали желания какой-то женщины насчет замужества.

– По-моему, – сказал я с кислой улыбкой, – и то, и другое.

– Тогда, – спросили они меня, – возможно ли, что такая женщина решилась на этот шаг опрометчиво, с бухты-барахты, и я их высмеяла… Я сказала, что задолго до Пайка, женщины предсказывали свои свадьбы, как только джентльмен начинал с чуть меньшим отвращением смотреть на свою женитьбу, и что к тому времени, когда он задавал, запинаясь, главный вопрос, она уже практически писала свое имя как миссис и подбирала мена своим будущим деткам, и что не было еще в истории случая, когда какая-нибудь женщина была ошеломлена предложением настолько, что помчалась бы за суженым, не захватив с собой даже зубной щетки.

– Значит, вы со мной согласны?

Она пожала плечами.

– Пожалуйста, – сказала она тем же низким голосом, – не спрашивайте моего мнения насчет вашей истории. Вы в нее верите, но все факты против вас. Нигде по дороге, не было никаких женских следов, начиная с места, где впервые бросили мимолетный взгляд на ствол дерева, который подбросил вас, и до места, где вы перевернулись. Ни одного следа в обширном районе – почти в полмили диаметром от места катастрофы, – не нашли. Они использовали специалистов по пси-прощупыванию, отпечаткам пальцев, всех, каких только можно. И без толку.

– Но куда же она делась?

Мариан медленно покачала головой.

– Стив, – сказала она так тихо, что я едва услышал ее за слабым скрипом болтов, завинчиваемых братом. – Насколько мне известно, ее здесь не было. Почему бы вам ни забыть о ней…

Я взглянул на нее. Она стояла прямая и напряженная, словно стараясь противостоять чувству любви, пробившемуся через разделяющую нас пропасть, словно желая дать мне физическую и моральную поддержку, несмотря на то, что мы были незнакомы, и случайно встретились всего десять минут назад. На ее лице отразилась душевная мука.

– Забыть ее? – воскликнул я. – Да я лучше умру!

– О, Стив, нет! – одной рукой она закрыла мне рот, другой крепко сжала мой локоть. У нее была очень сильная рука.

Я стоял, недоумевая, что делать дальше. Рука Мариан на моем локте ослабла, и она отступила назад.

Я пришел в себя.

– Простите, – сказал я искренне. – Я доставил вам кучу неприятностей, придя сюда со своими проблемами. Лучше заберу их обратно.

Она кивнула:

– Хорошо, идите. Но, пожалуйста, возвращайтесь, когда покончите с внутренним разладом, и не важно как. Мы все будем рады видеть вас, когда ничто не будет тяготить вашу душу.

4

Следующие шесть недель я провел в глубокой депрессии. В конце четвертой недели я получил маленькую картонную коробку, содержавшую кое-какие мои личные вещи, оставленные в квартире Катарины. Мужчина не может встречаться неделями со своей девушкой, не забывая каких-нибудь вещей вроде зажигалки, галстучной булавки, каких-то бумажек, писем, книг и всякого хлама из нужных и ненужных предметов, которые дороги нам по той или иной причине. Получить такую посылку – все равно, что заново пережить сильнейшее потрясение, и это выбило меня из колеи дня на три-четыре.

Потом, к концу шестой недели мне принесли открытку от доктора Торндайка. На ней была стереолитография какого-то вида Иеллоунстоунского заповедника, но не всемирно известного Великого Нагромождения, а нечто более прозаическое.

На обороте было какое-то загробное послание:

«Стив, я как раз провел исследования на той дороге, справа от места катастрофы. Это напомнило мне твой случай, и я решил написать, так как мне интересно, как ты выпутался из той передряги. Через пару недель я буду в Медцентре, напиши мне туда. Джим Торндайк».

Я перевернул открытку и критически ее осмотрел. И до меня дошло. У обочины стоял высокий размалеванный сварной штандарт. Тот самый дорожный знак, что стоял на моем роковом хайвэе.

Я сидел, рассматривая через увеличительное стекло возвышавшийся у обочины дорожный знак. Его стереоизображение, казалось, было живым и реальным. Оно вернуло меня к тому мигу, когда Катарина прильнула к моему плечу, волнуя своим теплом и желанием.

Это тоже выбило меня из колеи на несколько дней.

Прошел еще месяц. Наконец, я тихо-мирно вышел из своей скорлупы и теперь чувствовал, что смогу прогуляться в бар, не боясь, что все остальные люди вокруг будут показывать на меня пальцем. Я порвал со всеми прежними приятелями, и за прошедшие недели не завел новых. Я все больше и больше жаждал поговорить с людьми и встретить знакомых.

Несчастный случай уже не казался чем-то ужасным. Жизнь повторяется исключительно редко. Катарина зала свое место в моей жизни. Я помнил тепло ее рук и поцелуев перед той злосчастной поездкой, и мой разум, особенно под градусом, откалывал со мной различные фокусы. Не раз во сне мне чудилась Катарина. Но когда она приходила в мои объятия, это оказывалась Мариан – загорелая, с искрящимися голубыми глазами и живым трепетным телом.

И я ничего не мог с этим поделать. Я знал, что попроси Мариан Харрисон о свидании, я вконец запутаюсь в своих чувствах. А потом, если вернется Катарина, я окажусь между двух огней.

Я просыпался и называл себя отъявленным дураком. Я и видел Мариан всего-то пятнадцать минут, да и то в компании ее брата.

Но, по-видимому, этот сон оставил свое жало и однажды утром я очнулся в долгих и нескончаемых дебатах между сознанием и его подкоркой. В тот же миг я решил, что мне необходимо опять прошвырнуться роковым хайвэем и нанести визит на ферму Харрисонов. Я тешил свое ничтожное, замшелое сознание, говоря себе, что делаю это только потому, что не успел высказать своей признательности Харрисону-старшему, но где-то подсознательно был уверен, что, не окажись отца дома и присутствуй дочь, я побывал бы на ферме с неменьшим удовольствием.

Но мою подкорку ожидал удар в спину. Тем же утром, в девять часов, позвонили в дверь, и, когда я вышел на порог, столкнулся нос к носу с двумя джентльменами с золотыми значками в кожаных удостоверениях, лежащих в карманах их курток.

Я открыл дверь, так как не мог изображать свое отсутствие перед командой из эспера и телепата. Оба знали, что я на месте.

– Мистер Корнелл, не будем терять времени. Мы хотели бы знать, откуда вы знакомы с доктором Торндайком.

Я не стал хлопать глазами от такой фамильярности. Это стандартный прием, когда расследование проводит эспер-телепатическая команда. Телепат знал обо мне все, включая то, что я прощупал их бумажники и удостоверения личности, значки и серийные номера маленьких автоматических пистолетов, которые они носили. Смысл был в том, чтобы задать главный вопрос сразу и в упор, чтобы некогда было придумывать уклончивые ответы. Все, что я знал о Торндайке, было довольно отрывочно, но не стоило это скрывать. И я дал им узнать все.

«Это все, – подумал я. – Но почему вы о нем спрашиваете?»

Телепатическая половина команды ответила:

– Естественно, мы не стали бы отвечать, мистер Корнелл, пока вы не произнесете все вслух. Но мы все равно не ответим, будь вы даже телепатом. Для ясности, вы последний человек, получивший какие-либо известия от доктора Торндайка.

– Я?

Открытка. Она была последним звеном, связывающим Торндайка с внешним миром. Потом он исчез.

– Но…

– Торндайк должен был прибыть в Медицинский центр в Марион, штат Индиана, три недели назад. Мы хорошо изучили все его скитания до последнего пункта в Иеллоустоунском заповеднике. Там следы оборвались. Он позвонил в маленький отель, забронировал номер, и как в воду канул. Теперь, мистер Корнелл, разрешите взглянуть на открытку.

– Конечно, – я подал ее. Эспер поднес ее к окну и взглянул на нее при свете. Когда он сделал это, я встал рядом, и вместе мы прощупывали ее до тех пор, пока ее края не начали загибаться. Но если там и был какой-нибудь шифр, тайнопись, какой-то скрытый смысл или послание, я ничего не заметил.

Я умываю руки. Я не следователь. Но я знаю, что Торндайк был хорошо знаком с моей глубиной восприятия, и не стал бы что-то далеко от меня прятать.

Наконец эспер покачал головой и протянул мне открытку:

– Никаких следов.

Телепат кивнул. Он взглянул на меня и улыбнулся – как-то кисло и натянуто:

– Мы, естественно, заинтересовались вами, мистер Корнелл. Кажется, это уже второе исчезновение. И вы ничего не знаете.

– Понимаю, – проговорил я медленно. Вновь в моей голове всплыли загадки, круг за кругом, назад к мерцающей дороге и недавней аварии.

– Наверное, мы еще вернемся, мистер Корнелл. Вы не против?

– Слушайте, – сказал я довольно грубо, – если эта чехарда кончится, я буду самым счастливым человеком на планете. Может я смогу чем-нибудь помочь, только дайте знать.

После этого они ушли. Я все еще не оставлял надежду навестить ферму Харрисонов. Еще одна дикая гусиная охота, но я чувствовал – где-то там зарыта собака. Честные люди, здоровые и вполне счастливые, с большими видами на будущее, никогда не исчезают, не оставив после себя следов.

Я не позволил своему восприятию задержаться на знаке, мимо которого проезжал, настолько, чтобы это стало опасным. И все же, к своему удивлению, заметил, что кто-то удосужился починить сломанную стойку. Кто-то, наверное, занялся самоусовершенствованием. Поломка была такой незначительной, как в случае с заполненной окурками пепельницей.

Потом я заметил еще некоторые перемены, внесенные временем.

Выжженное пятно затянулось высокой сорной травой. Сук дерева, нависавший над местом катастрофы, на который подвешивали блок и полиспаст, потерял былую черноту. Блок убрали.

«Дайте год, – подумал я, – и единственным напоминанием о катастрофе останется только рубец в моем мозгу, а потом и он исчезнет».

Я вернулся к дороге, покрутился по проселку и выскочил прямо напротив большого приземистого дома.

Он выглядел холодным и неуютным. Лужайка перед крыльцом сильно заросла, а на веранде валялось несколько клочков бумаги. Венецианские ставни были закрыты и плотно пригнаны. Поскольку сейчас было лето, закрытые окна и запертые двери, неважно, стояли противомоскитные сетки или нет, говорили об отсутствии хозяев. Харрисоны съехали.

Еще одно исчезновение?

Я быстро развернулся, помчался в ближайший городок и зашел на почту.

– Я ищу семейство Харрисонов, – сообщил я человеку за стойкой.

– А, они уехали несколько недель назад.

– Уехали? – спросил я бесцветным голосом.

Клерк кивнул. Затем он наклонился ко мне и прошептал конфиденциально:

– Прошел слух, что девочка подхватила космическую чуму.

– Мекстромову болезнь? – ляпнул я.

Клерк взглянул на меня, будто я скверно выругался.

– Она была славная девушка, – сказал я нежно.

Он пошел за какими-то документами. Я старался проследить его, прощупать, но бумаги оказались в маленькой мертвой зоне в самом конце здания. Я проклял весь белый свет, хотя и ожидал, что дела будут находиться в мертвой зоне. Как только открылся институт Райна, правительство прочесало весь округ на предмет мертвых зон для хранения секретных и личных бумаг. Разразился и крупный скандал со стороны бизнесменов, высшего общества и всякого отребья вкупе с правительством в защиту законных прав личной тайны.

Он вернулся с виноватым видом.

– Они заставили закрыть адрес, – сказал он.

Я испытал желание выложить перед ним двадцатку, и потом одним глазком, как в добром старом романе, взглянуть на секретные бумаги, но понял, что это не сработает. Из-за Райна взятки должностным лицам стали невозможными. Так что мне пришлось изображать страшное разочарование.

– Это чрезвычайно важно. Я сказал, что это дело жизни и смерти.

– Простите. Но закрытый адрес – это закрытый адрес. И ничего не поделаешь. Если вам надо с ними связаться, отправьте письмо. Если они соблаговолят ответить, то свяжутся с вами сами.

– Возможно, чуть позже я вернусь, – сказал я. – Отправлю письмо прямо отсюда.

Он склонился над конторкой, я кивнул и вышел.

Размышляя, я проехал назад, к бывшей ферме Харрисонов. Удивительно! Насколько я знаю, люди никогда не бегут куда глаза глядят, подцепив Мекстромову болезнь. Почему-то мысль о том, что Мариан Харрисон тихо увянет и умрет, или, быть может, безбоязненно уйдет из жизни, полностью игнорировалась моим сознанием, за исключением редких вспышек ледяного ужаса.

Я вновь подъехал к дому и остановился напротив веранды. Я хорошо знал, почему там оказался. Мне хотелось побродить по нему и осмотреть, прежде чем вернуться на почту и написать письмо или открытку.

Со двора дом был заперт на старинный задвижной засов, который открывался так называемым «Е»-образным ключом. Я пожал плечами и, умаслив свою совесть, нашел кусок стальной проволоки. Щелкнув замком, будто его вовсе не было, и прощупав дверь, я поднял два простейших сигнализатора и отодвинул засов так быстро, словно пользовался настоящим ключом.

Это было не бегство и не исчезновение. В каждой из четырнадцати комнат виднелись безошибочные следы продуманных сборов. Ненужный хлам валялся вместе с обрывками упаковочных материалов, рассыпанным набором коротких гвоздей, полузаконченным, но так и не понадобившимся ящиком, набитым старой одеждой.

Я обошел все комнаты, но ничего не нашел. Я медленно бродил по дому, позволив своему восприятию блуждать от точки к точке. Я пробовал прощупать место во времени, но все было впустую. У меня не хватало восприятия.

Я уловил лишь один отклик. В одной из верхних спален. Но остановившись в комнате Мариан, я вновь начал сомневаться в моих ощущениях. С эсперами такое случалось. Скорее всего я уловил запах смерти.

Тогда я вдруг понял, что все стало на свои места. Ощущаемая эспером Карта Мира выглядит наподобие испещренного неба, с чистыми прогалинами и туманными пятнами, мчащимися по небу в полном беспорядке. Испещренное небо, за исключением пси-модели, обычно не менялось. Но этот дом находился в темной, почти мертвой зоне. Теперь это стало совершенно ясно.

Я оставил дом и прошел в громадную комбинацию из сарая и гаража. Она оставила у меня то же чувство неудовлетворенности, что и дом. Филипп Харрисон, или кто-то еще, должно быть, держал здесь мастерскую. Я нашел верстак и небольшой столик с отверстиями для болтов, масляными пятнами и другими следами, говорящими о том, что здесь стоял один из тех больших, комбинированных деревообрабатывающих станков, с циркулярной пилой, дрелью, токарным станком, рубанком и еще всякой всячиной. Там валялось также немного металлолома, но никаких столярных поделок.

Я не знаю, почему там задержался, копаясь в этом брошенном хламе. Может, я предчувствовал, что узнаю что-то, что ускользнуло от моей интуиции. Я стоял в недоумении, соображая, что меня здесь держит.

Я лениво наклонился, поднял с пола кусочек металла и нервно ощупал его руками. Потом огляделся вокруг, но ничего интересного не увидел. Я тщательно прощупал весь гараж, но все хлопоты свелись к нулю. Наконец, изрядно разозлившись на себя, я вышел наружу.

Время от времени с каждым случается что-то подобное. На обратном пути к машине, погруженный в круговорот мыслей, планов, вопросов и идей, я так ничего и не вспомнил. Возможно, я бы промчался весь путь до дома, погрузившись в этот вихрь, но меня выбило из колеи то, что я не смог завести машину. Оказалось, сунул в гнездо зажигания вместо ключа тот кусочек металла. Конечно, он не подошел.

Я улыбнулся. Железка остудила голову. Я бросил обломок металла в траву, вставил ключ в замок зажигания и…

И тут же рванулся за этой железкой обратно…

Маленький кусочек металла, найденный на полу в покинутой столярне, был отсутствующей стойкой дорожного знака, когда я с Катариной, разбился на машине.

Я поехал по хайвэю и остановился около одного из знаков. Я прощупал его, сравнивая свое восприятие с внешним видом. Так и есть!

Этот обломок металла, полдюйма длиной и в четверть дюйма диаметром, с чуть шероховатыми, зазубренными краями, был идентичен по размерам и форме сломанной перекладине знака!

Затем я заметил кое-что еще. Тройной орнамент в середине не был тем же самым, как я его помнил. Я достал из кармана открытку Торндайка, посмотрел на стереофото. Я сравнил картинку с реальной вещью передо мной и понял, что был прав.

Трилистник был заменен на флерде-лиз, значок бойскаутского новобранца – фигуру, которую они использовали для обозначения северного полюса на компасе. Основание трилистника было шире, чем обычно на эмблемах и почти таким же широким, как верхушка. При сравнении сразу становилась видна разница между ними, один был повернут набок, а второй – вверх ногами. Видно, сначала предполагалось, что большие лепестки будут смотреть вверх. Если так, то те знаки, что стояли сейчас вдоль дороги недалеко от Иеллоунстоунского заповедника, были повернуты набок, в то время как на моем хайвэе – вверх ногами.

Последнее, что я сделал, выворачивая на хайвэй – это еще раз прощупал эту конструкцию. Я закрыл сам знак, позволив моему восприятию скользнуть вдоль перекладины, а потом – по диску, на котором крепились перекладины трилистников.

Но это еще ничего не значит. Он так задуман, как говорится. Если бы поинтересовались моим профессиональным мнением, я бы отметил, что круг хорошо вписывается в остальной орнамент и представляет собой продуманную композицию, никак не предназначенную специально для того, чтобы вертеть эмблему как заблагорассудится.

Собственно, если бы не эта сломанная перекладина, найденная мной на полу гаража Харрисонов, мне бы никогда, и за миллион лет, не пришло бы в голову, что эти дорожные знаки значат нечто большее.

На почте я написал письмо Филиппу Харрисону.

«Дорогой Фил!

Сегодня заезжал к вам домой и был очень огорчен, узнав, что вы съехали. Я бы хотел вновь связаться с вами. Если не возражаете, сообщите, пожалуйста, ваш нынешний адрес. Если вы желаете, я сохраню его в тайне, или отвечу через почту, до востребования. Вот что меня заинтриговало: вы знаете, что ваш дом лишился своей мертвой зоны? Подготовленному эсперу-медиуму обнаружить это ничего не стоит. Вы когда-нибудь слышали о пси-модельных изменениях?

Да. И еще: кто-то сменил тот дорожный знак со сломанной перекладиной. Вы, должно быть, здорово постарались, чтобы не выбить те странные завитки в середине. Я нашел выбитую перекладину на полу вашего гаража, если, конечно, вы хотели взять ее на память, как сувенир для любимой девушки.

Пожалуйста, дайте знать, как идут ваши дела. Ходят слухи, что Мариан подхватила Мекстромову болезнь. Простите, что затрагиваю деликатный вопрос, но, думаю, что делаю это только потому, что готов помочь, чем только смогу. Собственно, не важно, как вы это воспримите, но я, все-таки, обязан вам своей жизнью.

Это тот долг, который я не в силах забыть.

Искренне признателен,

Стив Корнелл».

5

В полицию я не пошел.

От одного моего вида им становилось плохо, и они уже записали меня кандидатом в палату параноиков. Все, что я мог бы сделать, это поехать в участок и объяснить там, что я раскрыл какой-то тайный заговор с тайным использованием декоративных дорожных знаков, чтобы скрыть их собственную сеть дорог и указателей, и что исчезновение Катарины Левис, доктора Торндайка и переезд Харрисонов связаны между собой.

Вместо этого я запер квартиру и сообщил всем, что надолго уезжаю в развлекательную туристическую прогулку, чтобы успокоить свои нервы. Я решил, что, уйдя со сцены, покончу с заботами, овладевшими мной, раз и навсегда.

Затем я отправился в путешествие. Я ехал несколько дней, не стремясь покрыть как можно больше миль, но исколесив бесцельно громадную территорию. Мне нравилось мчаться четыре часа по одному хайвэю на север, а потом проводить следующие четыре в дороге на юг по параллельному, или даже иногда возвращаться назад в исходную точку. Через неделю я удалился на запад не дальше излучины между Западной Виргинией и востоком Огайо. А на востоке Огайо я увидел куда больше привычных и подозрительных дорожных знаков.

Эмблемы были повернуты набок, и знаки выглядели как новенькие. Я проследовал этой дорогой еще семьдесят пять миль и нигде не встретил ничего примечательного, пока, наконец, не догнал грузовик, нагруженный трубками, жестью и декоративными металлоизделиями. Грузовик был одним из тех старых железных кротов, которые вы сами неоднократно встречали на наших дорогах.

Я наблюдал, как автоматический привод подхватывал и вырывал с корнем старые, черно-белые эмалированные знаки и укладывал их в кузов, полный металлолома. Потом на моих глазах этот крот, ревя двигателем и тряся кузовом, вгрызался лезвием в землю, останавливался и вытаскивал громадный винт, облепленный землей, камнями и гравием.

Экипаж вставлял на моих глазах в патрон новый знак, и машина ставила его на место, бетонировала, укрепляла в грунте, а потом двигалась по дороге дальше.

Вряд ли стоило расспрашивать экипаж, поэтому я помчался как можно быстрее в Колумбус.

Чистый, сияющий, отутюженный и весьма консервативно одетый, я предстал перед Особым Уполномоченным Штата по Дорогам и Хайвэям. Я играл нагло, изображая из себя важного чиновника какого-то отдаленного штата, интересующегося этими знаками из деловых соображений. Потом я подумал, что если наткнусь на настоящего телепата, то сяду в лужу. Но, с другой стороны, попробуй я расспрашивать горожан, не скупясь на комплименты, ответы получились бы туманные и уклончивые. Первый, пятидесятилетний, секретарь Уполномоченного выставил меня из приемной, второй послал вверх по лестнице, третий отфутболил меня в Департамент дорожных карт и картографии.

Наконец, второй секретарь Департамента заявил, что мог бы мне помочь. Его звали Хатон. А был он эспером или телепатом, не столь важно, потому что здание Департамента стояло прямо посреди мертвой зоны.

Все же я решил играть начистоту. Я сказал, что являюсь жителем Нью-Йорка, интересующимся новыми дорожными знаками, которыми так славится Огайо.

– Я рад, что они вам понравились, – сказал он, сияя.

– По-моему, эти знаки стоят несколько дороже, нежели старые, покрытые черно-белой эмалью.

– Но зато, – сказал он гордо, – при массовом производстве их стоимость резко падает. Видите ли, прежде чем закупить несколько тысяч знаков для какого-нибудь хайвэя, их нужно заказать, отштамповать, покрасить и т. п. Новые же знаки изготавливаются на одном станке и по мере необходимости. Вряд ли вы знаете, что номера магистралей и любая другая информация переносится на металлические таблички с широких листов фотобумаги. Это значит, что нам пришлось бы заказать десятки тысяч таких цифр и соответственное количество заготовок транспарантов, а потом подбирать их по мере необходимости. Конечно, при новом способе некоторых затрат не избежать, но если заинтересовать другие штаты, то цена знаков значительно снизится. К тому же компания даже подписала в контракте особый пункт, что они согласны покрыть неустойку. Так что, на первых порах покупателей не очень волнует вопрос о текущих затратах.

Его несло и несло, как бюрократа, севшего на любимого конька. Я был рад, что находился в мертвой зоне, потому что, узнай он, что я думал, он бы выставил меня из своего кабинета.

Тут мистер Хатон иссяк, и я удалился.

Я обыграл мысль проехать в главную контору компании, но потом решил, что это все равно, что сунуть голову в пасть голодного зверя.

Я убрал в карман выданную мне карточку кампании и принялся изучать новенькую карту автодорог, которую он с гордостью мне вручил. Она имела выносную табличку нарядных новых знаков, которыми штат Огайо разукрасил свои хайвэи и которые не увеличивают платежей граждан, а также зеленые цифры на различных дорогах, сообщавшие о дате установки новых знаков. Внизу таблички крупным шрифтом стояло имя Особого Уполномоченного Дорог, а ниже и мельче – имя Хатона.

Дорога оказалась новая, и это была еще одна приятная неожиданность. Указатели и знаки летели миля за милей.

Я не знал, что меня ждет, и не был уверен, что ищу. Но я шел по какому-то следу. Судя по активности, как умственной, так и физической, после долгих недель депрессии у меня поднялось настроение и обострились ментальные способности. Радио в машине заливалось сладкозвучными песенками, какие может породить только Огайо, но меня это не трогало. Я искал нечто более существенное.

Я нашел его потом, в полдень, на полпути между Дейтоном и Цинциннати. Одна планка исчезла. За пятьдесят ярдов до перекрестка.

Я свернул туда, скрипя тормозами, и остановился, пытаясь объяснить логически свой импульсивный порыв.

Куда я свернул? Туда, где планка исчезла, или где планка оставалась на месте?

На помощь пришла память. Тогда, рядом с фермой Харрисонов, исчезла табличка «Десять часов». Харрисоны жили по левую сторону хайвэя. Тогда я послушался исчезнувшей таблички. Теперь пропала надпись «Два часа», поэтому я свернул на перекрестке направо и проехал до следующего, целого знака.

Вот те на! Я развернулся, помчался назад по основному хайвэю и проехал около пятидесяти миль, рассматривая пролетавшие вокруг знаки. Все, что были справа, имели перевернутый трилистник. Все, что были слева – повернуты на бок. Разница казалась такой незаметной, что только те, кто знали, в чем суть, могли отличить один от другого. Насколько я представлял себе, то же самое было и в другом направлении. Когда эмблема была вверх ногами, я сворачивал, когда лежала на боку – я ехал прямо.

Только откуда куда?

Я снова развернулся и помчался, следуя знакам.

В двадцати милях от основного хайвэя, где я увидел знак, означавший поворот, я наткнулся на еще одну табличку с исчезнувшей планкой. Она указывала левый поворот, я повиновался и выскочил на подъездную дорогу, ведущую к какой-то ферме.

Я свернул, решив разыграть заблудившегося человека и надеясь, что не встречу телепата.

Через несколько сотен ярдов от главной дороги я увидел девочку, которая быстро шла ко мне навстречу. Я остановился. Она взглянула на меня с насмешливой улыбкой и спросила, не может ли чем-нибудь помочь.

Я небрежно кивнул:

– Ищу старых друзей, которых не видел уже много лет. По фамилии Харрисон.

– Я не знаю никаких Харрисонов, – с улыбкой ответила она с огайским акцентом.

– Не знаешь?

– А где они живут?

Я смотрел на нее, надеясь, что не напоминаю ей волка, взирающего на бедного ягненка.

– О, они сказали, как их найти. Мне следовало свернуть с главного хайвэя на эту дорогу, проехать по ней двадцать миль и остановиться с левой стороны, когда увижу один из знаков, на котором кто-то сшиб одну табличку.

– Табличку? С левой стороны… – промямлила она, переваривая мои слова в своем мозгу. Ей было не больше семнадцати, загорелая, живая и здоровая от жизни на воле. Она меня поразила. Насколько я мог судить, она была частью всей этой мистерии. Не важно, что она сделает или скажет, но совершенно ясно, что тайные дорожные знаки-указатели ведут к этой ферме. А поскольку никто из семнадцатилетних не может совершенно безучастно взирать на дела родителей, то она должна быть осведомлена о некоторых их кознях.

После некоторого раздумья она произнесла:

– Нет, я не знаю никаких Харрисонов.

В ответ я фыркнул. На большее рассчитывать не приходилось, а теперь я уверился окончательно.

– Твоя родня дома? – спросил я.

– Да.

– Думаю, мне стоит расспросить их тоже.

Она пожала плечами.

– Пошли! – И, как бы исподволь, заметила: – А что, вы сами не удосужились разглядеть табличку почтового ящика?

– Нет. – Я быстро «прощупал» дорогу назад и, убедившись, добавил: – Его там не было.

– Тогда мы избавились от почтальона. Если вы не против, подбросьте меня до дома.

– Хорошо.

Она широко улыбнулась и быстро шмыгнула внутрь. В подходящем месте я съехал с дороги и двинулся к дому. Казалось, она заинтересовалась моей машиной, и, наконец, сказала:

– Я никогда прежде не сидела в такой машине. Новая?

– Пару недель, – сообщил я.

– Быстрая?

– Как прикажешь. Возьмет крутую дорожку на пятидесяти, если, конечно, у кого-то хватит на это ума.

– Давай посмотрим.

Я улыбнулся.

– Ни один дурак не возьмет эту дорогу на пятидесяти.

– А мне нравится быстро ездить. Мои братья катят тут на шестидесяти.

Это, насколько я заключил, была просто бравада юности. Я принялся быстро объяснять ей прелести быстрой езды, как вдруг из кустов у дороги выскочил кролик и бросился под радиатор.

Я вывернул руль. Машина свернула с узкой дороги и, чуть накренившись, въехала на склон. Я выпрыгнул бы на дорогу следом за кроликом, но тут девушка схватила меня за руку, стараясь удержаться на сиденье.

Хватка у нее была как у гидравлического пресса. Моя рука онемела, а пальцы вцепились в руль. Я прилагал все усилия, чтобы выкрутить левой рукой баранку и удержаться на узкой и извилистой дороге, а ноги жали на тормоза, чтобы машина не полетела вниз.

Когда мы остановились, я глубоко вздохнул и потряс правую руку, держа ее левой за запястье. В ней орудовала тысяча игл, потому что девушка схватила чуть выше локтя. Было такое чувство, будто мне отрезали руку и оставили с кровавым обрубком.

– Простите, мистер, – сказала она, едва дыша и широко раскрыв глаза. Ее лицо было белым.

Я перегнулся и взял ее за руку.

– У тебя чересчур сильная хватка…

Мышцы на ее руке были твердыми и упругими. Правда, не такими крепкими, как от полноты здоровья и хороших тренировок. А крепкими, ну, словом… Мне ничего не пришло в голову, кроме воспоминания о зеленом огурчике. Я сжал ей руку, и плоть слегка подалась. Я провел пальцем по ее ладони и нашел ее твердой и плотной, а не нежной и податливой.

Я удивился.

До сих пор я не встречался с Мекстромовой болезнью.

Я посмотрел на ее руку и сказал:

– Юная леди знает, что подхватила Мекстромову болезнь.

Она холодно взглянула на меня и ответила твердым голосом:

– Теперь я знаю, зачем вы приехали.

Что-то в моей натуре бурно восстало против недомолвок девушки.

Я колебался около одной шестнадцатой. А ей бы дал две трети, скажем, одну десятую или около того…

– Одну восьмую, – сказала она спокойно.

«Телепат!»

– Да, – ответила она холодно, – и ты никогда не узнал бы этого, не случись подобного.

«Пора делать ноги!»

– Нет, ты пойдешь со мной.

– Головой в петлю! – взорвался я.

– Не дури. Пойдешь. Или хочешь, чтобы я заткнула тебе рот и понесла на себе?

Нужно было что-то делать, чтобы освободиться. Иначе…

– Дурачок! – сказала она нагло. – Ты же знаешь, что от телепата ничего не скроешь. А если пойдешь напролом, я тебя так взгрею, что тебе придется неделю отлеживаться.

Я дал ей поговорить несколько секунд, поскольку пока она говорила, не могла сосредоточиться на моих мыслях. Так что, пока она не спохватилась, я чувствовал себя в безопасности.

Она запнулась, будто склеив челюсти, когда поняла, что ее болтовня дает мне шанс подумать.

– Неплохо, крошка! Растешь прямо на глазах. Слиняла от мамочки, сняв панталоны, как большая девочка.

У семнадцатилетних куда больше скромности, чем они любят показать. Она не удивилась тому, как хладнокровно я воспринял ее тело. В этот момент я, перегнувшись через нее, быстро дернул ручку двери с ее стороны.

Распахнув ее настежь, я в тот же миг вытолкнул девицу вон. Она должна была бы шлепнуться наземь, сломав несколько костей. Но она лишь грохнулась на спину, перевернулась и вскочила на ноги, словно кошка.

Я не стал ждать, когда закроется дверь, а нажал на педаль газа. Машина рванулась вперед, хлопнув противоположной дверью. Я покатил дальше как раз в тот момент, когда она попыталась еще раз забраться в машину.

Куда деваться, я не знал. Единственное, чего мне хотелось, так это хоть чуточку спокойно подумать. Я свернул на дорогу и поехал по ней к дому. Потом съехал с дороги и обогнул дом с реактивным ревом, словно срезая колесами углы здания. Крутя руль, как заправский гонщик, я обогнул очередной угол, съехал колесами на обочину, и вернулся опять на дорогу, ведущую в обратном направлении.

Она стояла, поджидая, пока я проскользну мимо на всех шестидесяти, потом вытянула руку, свою гигантскую сильную руку, цапнула за раму открытого окна с моей стороны и рванула обшивку борта до самого дна кузова, словно кран, зацепивший грузовик. Свободной рукой она схватила баранку.

Что будет дальше, я уже знал. Она случайно дернет, а я, съехав с дороги, врежусь в канаву или дерево. Покуда из моих глаз будут сыпаться искры, она вытащит меня из машины, взвалит на плечо, не рискуя поплатиться и царапиной за свою авантюру.

Я рванул руль – вжик! вжик! – срезая дугу, миновал дерево почти что в дюйме, и сбросил ее с кузова, словно почтовый мешок со скорого поезда.

Я услышал крик: «А-а-а-а-ай!». Это ее тело ударилось о ствол дерева. Но когда я вернулся на дорогу и помчался дальше, то увидел в зеркале заднего вида, что она отскочила от дерева и остановилась посреди дороги, потрясая вслед своими маленькими, но опасными кулачками.

Не останавливаясь, я мчался на ста десяти к Дейтону. И не скоро притормозил, чтобы подумать.

Подумать? А что в действительности я узнал? Я обнаружил и убедился в том факте, что существует какая-то тайная организация, использующая в своих целях собственную систему магистралей, охватывающую всю территорию Соединенных Штатов. Я был почти уверен, что именно они замешаны в исчезновении Катарины и доктора Торндайка. Они…

Внезапно я вновь пережил всю катастрофу. И вспомнил кое-что еще.

Такое, что нормальный здоровый человек, нормальный здоровый мозг воспринял бы как галлюцинацию. Не оставалось и тени сомнения в том, что у людей не хватило бы времени притащить блок и полиспаст, закрепить их на дереве над пылавшей машиной и извлечь оказавшихся в ловушке жертв, прежде чем они сгорели заживо. И, тем более, казалось немыслимым, чтобы у человека шестидесяти лет хватило сил поднять машину на передний бампер, пока его сын нырнул в пламя.

Трос принесли и сожгли позже. Но кто мог предпочесть идее троса и блока мысль о невероятно сильном человеке? Нет, при виде троса, образ человека, поднимающего перевернутый автомобиль, точно штангист штангу, покажется любому просто нелепой галлюцинацией. А потом новая мысль пронзила мой мозг. Она была такой странной, что я буквально подпрыгнул на месте.

Оба, Катарина и доктор Торндайк, были телепатами. А телепат лучше любого члена их тайной группы мог бы узнать их цели, уловить суть их замыслов. Такие люди были для них попросту опасны.

С другой стороны, эспера, как я, можно было легко отвадить вежливыми и убедительными речами. Я отлично знал, что не могу отличить ложь от правды, и это еще больше усложняло мои проблемы.

И еще я нуждался в компаньоне. Конкретнее, я нуждался в натасканном телепате, который выслушает мой рассказ и не бросится тут же звонить в сумасшедший дом. В ФБР было много натасканных сыщиков, и они постоянно использовали команды телепатов. Пока один прощупывал источник, второй – обитателя, который старался, чтобы все выглядело шито-крыто.

Требовалось время, чтобы найти подходящего помощника. Поэтому я провел следующий час в дороге к Чикаго и через некоторое время пересек границу Огайо – Индиана и въехал в Ричмонд, где привел свой план в исполнение. Я вызвал Нью-Йорк и через несколько минут уже говорил с медсестрой Фарроу.

Я не стал вдаваться в детали, существовало множество нюансов, которые не имели никакого практического значения и которых оказалось куда больше, чем можно было оправдать моими метаниями с тех пор, как я повстречался с ней на ступеньках госпиталя. Я не упомянул, конечно, по телефону о моих истинных намерениях, а мисс Фарроу не могла прочитать мои мысли из Нью-Йорка. Суть сделки заключалась в том, что я чувствовал, будто на некоторое время мне необходима сиделка. Не то чтобы я был болен, просто мне было сейчас не по себе, и, по-видимому, надолго, пока все не уляжется. Я трудился не покладая рук, а мое положение оставалось неблестящим. В конце концов, мисс Фарроу признала это вполне возможным. Я повторил мое предположение платить ей по расценкам регистрационной сестры на один месяц вперед. Это несколько поколебало ее самоуверенность. Потом я добавил, что видеографирую ей чек на вполне достаточную сумму, чтобы покрыть все издержки плюс билет туда и обратно. Пусть приедет и посмотрит, и если ее что-то не устроит, она вернется, не тратя деньги из собственного кармана. Все, что она теряет – это один день, и то не полностью, пролетев реактивным лайнером шестьдесят тысяч футов.

Совокупность всех доводов наконец возымела действие, и она согласилась повременить с отказом. Мы должны были встретиться с ней послезавтра утром в центральном аэропорту Чикаго. Я видеографировал ей чек в полной уверенности, что склоню ее к мысли стать телепатом моей бригады сыщиков-любителей. Потом, поскольку мне нужна была кое-какая информация, я повернул на запад и пересек границу Индианы, направляясь в Марион. У меня накопилась масса существенных подозрений, но пока не рассеются все мои сомнения, мне приходилось констатировать только идеи. Я хотел выяснить, как определить Мекстромову болезнь, или, на худой конец, как передается инфекция. У меня сохранилось довольно четкое воспоминание, и теперь все, что было нужно – это найти кого-нибудь, кто смог бы спокойно объяснить, что из себя представляет случай Мекстромовой болезни. Ну, а тогда стало бы ясно, было ли виденное в Огайо стопроцентной Мекстромовой болезнью.

6

Я вошел в приемную, напустив на себя самоуверенность, и предстал перед прекрасной крашеной блондиночкой привлекательной внешности и с хорошей фигурой. Она холодно взглянула на меня и спросила о деле.

– Я писатель и журналист. Собираю материал, – нагло соврал я.

– Вы по заданию? – спросила она без тени интереса в голосе.

– О, сейчас нет. Я свободный журналист. Мне это больше по душе, потому что могу писать о чем угодно.

Ее холодность растаяла. Это говорило о том, что мои старания не пропали даром.

– Где вы печатаетесь? – спросила она.

Я быстро ушел в тень, стараясь затаиться как можно надежнее.

– Последняя статья была о недавних археологических находках в Сирии. Прямо по первоисточникам Института Востока в Чикаго.

– Очень жалко, что я ее пропустила, – сказала она удрученно.

Я согласился, стараясь избежать упоминания названия и даты публикации.

– Разве вас не удовлетворяют обычные популярные издания? – продолжала она.

– В этих кондуитах, конечно, собрано много полезных сведений, но они слишком туманны, безличны. Люди предпочитают читать анекдоты, нежели копаться в цифрах и диаграммах.

Тут она кивнула:

– Минуточку, – и переговорила с кем-то, чей голос я не разобрал, по телефону. Окончив, она тепло улыбнулась, будто говоря, что сделала для меня все, что было в ее силах и что это следует оценить. Я откинулся назад и постарался изобразить точно такую же улыбку. Потом дверь отворилась, и в комнату влетел человек.

Он был рослым малым, прямым как шомпол, с крепкой челюстью и коротко стрижеными усами. Прямо капитан Блад. Когда он заговорил, его голос оказался таким же резким и четким, как его усы, настолько четким, что казался почти механическим.

– Дипломированный специалист Фелпс, – сказал он. – Чем могу служить?

– Мистер Фелпс, мне бы хотелось поговорить с вами и побольше узнать о Мекстромовой болезни. Может, мне не придется использовать эти материалы в статье, но для писателя-документалиста важны мельчайшие подробности.

– Нет проблем. Что вас интересует?

– Я часто слышал, будто бы о Мекстромовой болезни почти ничего не известно. Это невероятно, особенно если учесть, что ваши коллеги работают, не покладая рук, около двадцати лет.

– Конечно, мы кое-чего достигли, – кивнул он. – Но очень немногого…

– Мне кажется, исследуя ткани…

Он улыбнулся.

Мы так и сделали. Провели тщательные химические исследования. Могли бы взять пробы даже с чародейского котла Макбет и определить, правильно ли Шекспир указал формулу. И, молодой человек, если вы думаете, что что-то внедряется в человеческую плоть, то вы глубоко ошибаетесь. Анализы показали, что ткань состоит из тех же химических элементов, что и нормальная, да и в тех же пропорциях. Ничего лишнего, как, например, в случае окостенения.

– В чем различие?

– Возможно, в структуре. С помощью рентгеновского кристаллографического метода мы определили, что Мекстромовы ткани имеют тесно переплетенную микрокристаллическую структуру. – Фелпс задумчиво взглянул на меня. – Вы что-нибудь смыслите в кристаллографии?

Как инженер-механик, я, конечно, смыслил, но как автор журнальных статеек, вряд ли, поэтому осталось только признаться, что кое-что слышал.

– Отлично, мистер Корнелл. Вы, наверное, знаете, что в стереометрии существует только пять правильных многоугольников. Подобно закону топологии, утверждающему, что для раскраски карты плоской поверхности необходимо всего четыре цвета, а для раскраски границ на торе достаточно семи цветов, законы стереометрии гласят, что возможно существование не более пяти правильных многогранников. А в кристаллографии существует тридцать два возможных класса кристаллических решеток. Из них в природе найдено всего тридцать. Правда, мы знаем, как выявить остальные две, если они окажутся в естественных формациях.

Все это я прекрасно знал, и тем не менее усердно царапал в своей записной книжке, словно открыл что-то новое. Специалист Фелпс терпеливо выждал, пока я закончу свои заметки.

– А теперь, мистер Корнелл, вас ожидает маленький сюрприз. Мекстромова болезнь принадлежит к одному из этих двух оставшихся классов.

Вот так новость! Я оторопел.

Его лицо вспыхнуло торжеством.

– К несчастью, – сказал он тихим голосом, – знание формы кристалла не говорит нам, как она возникла. Мы не можем контролировать положение атомов в кристаллической решетке. Мы можем разрушить кристаллическую структуру, можем контролировать размер и форму кристалла, но не в силах перевести кристалл из одного вида в другой.

– По-моему, это все равно, что испечь кекс. Все составные части перемешиваются, он может получиться большим или маленьким, иметь форму сковороды или оказаться вконец испорченным. Но если вы смешали дерьмо, то и получите дерьмо.

– Удивительно точная аналогия. Но мне больше нравится другая, сказанная когда-то давным-давно доктором Билли Леем, который проводил довольно тонкие эксперименты. – «Вы не сможете узнать, как устроен паровоз, разрушив его и исследуя обломки».

Он продолжал:

– Давайте вернемся к Мекстромовой болезни, и что мы о ней узнали. Мы выяснили, что ее граница ползет со скоростью одной шестьдесят четвертой дюйма в час. Так, к примеру, если вы заметили на среднем пальце правой руки следы болезни, то приблизительно только через три дня первый сустав пальца станет полностью из Мекстромовой ткани. Через две недели средний палец полностью затвердеет. Можете взять пилу, отрезать его без всякой анестезии и принести нам для исследования.

– И ничего не почувствуешь?

– Вообще ничего. Суставы срослись, артерии стали твердыми, как стальные трубы, и сердце не может работать как следует. Не то чтобы оно попало в те же условия, что артерии, но когда Мекстромова болезнь поползет от руки к плечу, крупные сосуды затвердевают, и сердце не может прокачивать по ним кровь в прежнем режиме. Получается то же самое, что и при атеросклерозе. Далее инфекция достигает плеча и выводит его из строя. На это уходит девяносто дней. За это время заражаются остальные конечности, и болезнь охватывает руки и ноги.

Тут он торжественно взглянул на меня.

– Остальное выглядит весьма скверно, – вскоре наступает смерть. Собственно, я могу сказать, что счастлив тот, кто подцепит Мекстромову левым пальцем руки, потому что прежде всего она достигает сердца, а не других частей тела. Те, кому инфекция первоначально попала в пальцы ног, практически прокляты, ибо инфекция постепенно достигает нижней части тела. По-моему, вы можете представить результат – смерть из-за остановки перистальтики. Гибель наступает за счет интоксикации организма, и бывает медленной и болезненной.

Я содрогнулся. Мысль о смерти уже тревожила меня. Воспоминание о руке и сознание того, что я должен скоро умереть, буквально по календарю, приводило меня в дрожь.

Разжав зубы, я проговорил:

– Я вот только не возьму в толк, дипломированный специалист Фелпс, то ли вы и ваш центр боретесь с Мекстромовой болезнью, то ли потворствуете ей?

– Потворствуем?

– Конечно. Вы выяснили, что будет с человеком, если он пройдет через все стадии Мекстромовой болезни?

– Он станет практически суперменом, – кивнул Фелпс. – Стальные мускулы, движущие твердой, как сталь плотью, под непробиваемой кожей. Возможно, такой человек будет свободен от всех болезней и недугов. Вообразите себе бактерию, которая старается проникнуть в тело, твердое как бетон. Более того, Мекстромова плоть физически почти невосприимчива к кислотам. Нельзя не согласиться, что такой супермен трижды переживет наши, живые тела, а может, и в раз десять. Но…

Тут он остановился:

– Не хочу разрушать ваших иллюзий, но эта мысль не нова. Несколько лет назад мы пригласили сюда одного блистательного молодого доктора, чтобы тот пополнил свое образование. К несчастью, парень прибыл сюда со следами Мекстромовой на среднем пальце правой руки. Под его руководством мы провели около сотни великолепных опытов, и у него возник свой подход к этой проблеме. Но все было тщетно. Несмотря на все усилия, он не смог предотвратить смерть хотя бы на секунду. С тех пор над этой проблемой работает одна из наших групп.

Тут мне пришло в голову, что, окажись у меня признаки Мекстромовой, я бы скорее помчался в убежище на хайвэе, чем в Медицинский центр. Через секунду меня осенило: предположим, доктор Торндайк нашел у себя следы болезни, или, скорее, его навели на эту мысль люди с хайвэя. Что тогда лучше – присоединиться к штату Медицинского центра или оказаться перед лицом компромисса: «Вы поможете нам, работая с нами, а мы спасем вашу жизнь»?

Это, конечно, привело к следующей мысли:

«Если люди в убежище, руководствуются благими намерениями, они не стали бы скрываться и предоставили бы свой метод лечения Медицинскому центру. Ну хорошо, у меня накопилось к ним порядочно претензий, поэтому придется нанести бомбовый удар».

– Видите ли, Фелпс, – сказал я спокойно, – одна из причин, по которой я оказался здесь, является то, что у меня есть веские доказательства существования способа лечения Мекстромовой болезни. Его придумали люди со сверхплотными телами и сверхчеловеческой силой.

Он смотрел на меня с той терпеливой улыбкой, которая возникает у отца, когда ворвавшийся к нему отпрыск заявляет, что он изобрел вечный двигатель:

– У вас веские доказательства?

– Мне довелось увидеть их собственными глазами.

– Тогда я могу заверить, что вы неверно интерпретировали свои доказательства, – ответил он холодно. – Энтузиасты летающих тарелок до сих пор утверждают, что те штуки, которые они видели, пилотировались маленькими зелеными человечками с Венеры, хотя мы уже побывали там и обнаружили, что Венера необитаема, за исключением нескольких жучков и личинок и маленьких животных, подобных теллурианским пиявкам.

– Но…

– А это тоже слишком давняя история, – сказал он с капризной улыбкой.

– Она происходит по обычному шаблону с тайной организацией, которая стремится захватить на Земле власть. Эта сказка была популярна еще во времена форта Чарли. А теперь лучше скажите, что вы видели.

Я состряпал сказку в тридцать четыре процента правды, а в остальном частично исказив. Тем самым я скрыл свое избиение девицы в машине в Огайо – достаточно тяжкое, чтобы она сыграла в ящик. Я просто упомянул, что как-то сбил на дороге девицу, а когда остановился помочь ей, девица вскочила и как ни в чем небывало, помчалась прочь. Она не потеряла ни капли крови, хотя передний бампер машины был здорово изувечен.

Он торжественно кивнул:

– Такие вещи случались. Человеческое тело действительно очень прочно, ведь и раньше бывало много случаев, когда самые страшные катастрофы кончались легкими ушибами. Я читал рассказ о человеке, у которого не раскрылся парашют и который выжил и явился на завод собственной персоной, как в старом анекдоте. Но сейчас, мистер Корнелл, разве можно в этом мире скрыть какую-либо тайную организацию? Даже до Райна это было трудно. В вашей сказке не хватает только каких-нибудь секретных знаков, может, особого рукопожатия или, скорее, охватывающей весь мир системы транспортов и вывесок, служащих каким-то ужасным дьявольским целям.

Я разъярился. Дипломированный специалист оказался слишком близок к истине, чтобы это пришлось мне по вкусу, а он еще издевался. Он довел меня буквально до белого каления.

– Чтобы не слишком углубляться, я хотел бы знать о возможных мотивах такой организации. Вы наделили их сверхчеловеческой силой, даже огромной продолжительностью жизни. Если они хотят захватить власть на Земле, разве им придется применять силу? Или они – мягкотелые супермены, которых не трогает превосходство над человеческой расой, и они только спокойно ждут, пока не исчезнет обычный гомо сапиенс? Разве вы не приписываете им полноправное владение планетой?

Я удрученно покачал головой.

– Ладно. В этом есть своя логика, мистер Корнелл. К тому же вам известно, что даже живя на Марсе и Венере с массой привезенного оборудования, мы чувствуем себя весьма неуютно. Без посторонней помощи мы не прожили бы и минуты на любой из планет Солнечной системы.

– На мой взгляд, эти гипотетические супермены могли бы причинить массу неприятностей, – сболтнул я.

– О, я допускаю, что в вашей истории есть доля правды. Но давайте оставим эти никчемные предположения и увидим полную невозможность скрыть подобную организацию. Даже насаждение их тайных опознавательных знаков в одной мертвой зоне немыслимо в современных урбанистических центрах. На их пути всегда встанут несколько телепатов и эсперов. Возможно, группа. Представьте, даже без специальной пси-тренировки, сколько продержится такая компания. Их обнаружат, как только первый же герой влипнет в историю с аварией где-нибудь на Таймс-сквер или же его вытащат из огня в автомобильной катастрофе.

Тут он окинул меня холодным взглядом:

– Опишите это как вымысел, фантазию, мистер Корнелл. Но не упоминайте моего имени. Лучше придерживайтесь фактов.

– Ладно. Но, боюсь, что эти факты скоро всплывут наружу.

– Пусть, – согласился он. – Но признать, что существует какая-то таинственная организация, подпольная группа, мы пока не можем. Мы, кто имеет самые лучшие мозги и самые лучшие деньги за последние двадцать лет.

Я кивнул, и, хотя не согласился с Фелпсом, понял, что настаивать – все равно что оскорбить его в лицо и ждать, пока тебя выставят.

– Хотелось бы посмотреть, чтобы иметь полное представление, – сказал я бесцеремонно.

Фелпс предложил показать мне помещение, и я согласился. Я не встретил ни одного пациента, но Фелпс позволил постоять в коридоре перед комнатами и попробовать мои эспер-способности на человеческой плоти. Это было болезненно и поучительно.

Он пояснил:

– Обычное дело для таких посетителей как вы. Все испытывают желание побыстрее выскочить вон. В медицинских кругах подобную вещь называют «синдром Софома». Слышали?

Я кивнул.

В прежние времена, когда медики слишком мало знали о болезнях, то изучали их, вызывая у себя те же симптомы, что испытывал сам больной. И так с каждым новым пациентом.

– Правильно. Поэтому, чтобы избежать «синдрома Софома», мы демонстрируем подлинные вещи. К тому же, – добавил он серьезно, – мы были бы очень рады, чтобы как можно больше людей могли распознать болезнь как можно быстрее. Пусть даже в настоящее время мы не в силах им помочь, но когда-нибудь это удастся.

Он остановился перед закрытой дверью:

– Здесь девочка восемнадцати лет, должна умереть через месяц…

Его голос сорвался, когда он постучал в дверь комнаты.

Я обмер. Несколько капелек пота скатилось по моей спине, меня забила нервная дрожь. Я прогнал видение, спрятал его как можно глубже и постарался не думать о нем. Вроде бы мне это удалось.

Перестук фелпсовых пальцев по дверной панели был клацающим звуком, характерным для дубленой кожи.

Дипломированный специалист Фелпс был мекстромом!

7

Сестра Глория Фарроу махнула мне рукой с трапа лайнера, и я бросился подхватить ее багаж. Она внимательно посмотрела на меня, но ничего не сказала, кроме обычного приветствия, и показала на свой чемодан.

Я понимал, что она телепат и все время читает в моем мозгу, поэтому позволил ей узнать все, что было нужно. Потом я велел мозгу бормотать всякую чушь, лишь бы заполнить образовавшееся пустое пространство. Возможно, у меня проскользнула пара мыслей, но ничего существенного. Не говоря ни слова, мисс Фарроу последовала за мной к машине и позволила поставить ее чемодан в багажник.

– Стив Корнелл так же здоров, как и я, – сказала она первым делом.

– Допустим.

– Тогда к чему все это? Вам не нужна сиделка.

– Мне нужен опытный наблюдатель, мисс Фарроу.

– Зачем? – казалось, она недоумевала. – Думаю, что вам стоит сейчас же остановиться и объяснить.

– И вы выслушаете до конца?

– До следующего самолета два часа. У вас есть время либо убедить меня, либо… ну как?

– Идет, – согласился я, и решил рассказать все как есть, от «а» до «я».

Объяснять что-либо телепату – самая милая вещь в мире. Несмотря на то, что в начале я запинался, едва домямлил до конца, начал по новой, перескакивая туда-сюда, мисс Фарроу умудрилась заполнить пробелы в хронологии событий. Так что, когда я кончил, в ее глазах загорелся интерес.

«Я сумасшедший?» – послал я вопрос.

– Нет, Стив, – ответила она твердо. – Не думаю. Ты логически все изложил. Хотя в твоем рассказе правда, очевидно, перемешана с вымыслом. Придется выяснить, было ли это на самом деле.

Я хмыкнул:

– А как насчет рехнувшегося парня, который справляется о своем здоровье с единственной целью – убедить других, что с ним все в порядке? Ведь он знает, что сумасшедшие всегда уверены в своем рассудке.

– Но сумасшедший не станет вдаваться в такие сложности. Я имею в виду, что у него не может возникнуть сомнения, в здравом ли он уме. И оставим это. Теперь я хотела бы знать, куда мы направляемся.

Я сокрушенно покачал головой:

– Вызывая вас, я спланировал все, как дорожную схему. Я собирался выложить вам доказательства, как беспристрастному наблюдателю, прежде чем привлекать и убеждать кого-то еще. Потом мы бы поехали в Медицинский центр и выдали бы им все на блюдечке с голубой каемочкой. Но тут меня ошарашили. Оказалось, что не стоит загадывать так далеко. Ученый Фелпс оказался мекстромом. А это значит, что парень знает, куда ведет Мекстромова болезнь, и все же скрывает компанию этих проклятых профи, чтобы казаться беспомощным перед лицом незримой болезни. Кроме того, Фелпс может оказаться главой организации, похоже греющей руки на общественном благополучии.

– Вы уверены, что Фелпс, – мекстром?

– Не совсем. Мне пришлось замкнуть мозг, поскольку рядом мог оказаться телепат. Но, по-моему, ни один человек, с нормальными пальцами не может издавать такой костяной звук.

– А ногти?

Я покачал головой:

– Слишком звонко. Ухо уловило бы различие.

– Допустим. Но если отбросить первоначальный план, что мы будем делать дальше?

– Я не знаю. Может быть, стоит вызвать группу ФБР, которая вышла на меня после исчезновения Торндайка, и всучить это дело им.

– Хорошая мысль. Но зачем Фелпсу врать? И какие ты можешь представить доказательства, кроме подозрений?

– Очень немногие. Я допускаю, что мои доказательства очень шатки. Я видел, как Филипп Харрисон заворачивал головки болтов в моторе трактора коротким гаечным ключом. Для этого требуется хороший рычаг и крепкие мускулы. Потом – девица в Огайо, которая превратилась бы в кровавое месиво от моего угощения. А она вскочила и помчалась за мной. И тут меня озадачило, снялись ли с места Харрисоны оттого, что Мариан подцепила Мекстромову болезнь или же они уехали, почувствовав, что я слишком близок к разгадке тайны. Как вы помните, они уехали сразу после моего визита.

– Звучит слишком туманно, Стив.

– Это вам так кажется, – проворчал я. – А потом я встретил парня, которому следовало бы знать ответы на все вопросы, человека, посвятившего себя общественному благополучию, медицине и идеалам служения человечеству. Человека, давшего клятву Гиппократа. Или, – оборвал я себя, – в этом и заключается клятва Гиппократа?

– Стив, пожалуйста…

– Да, черт побери! – взорвался я. – Почему он спокойно сидит в этой Мекстромовой темнице и открыто льет слезы из-за ужасной смерти своего друга?

– Я не знаю.

– Ладно, попытаемся разобраться, – буркнул я.

– Разобраться? – переспросила она тихо.

– Мисс Фарроу, – сказал я чуть усмехаясь. – Я вижу два возможных ответа. Либо мне дадут разобраться, по какой-то непонятной, но веской причине, либо я стану слишком дерзок и опасен для них, чтобы играть со мной. У меня есть еще около восьми недель, чтобы, скрепя сердце, отказаться от второго, предпочтя первое.

– Но с чего вы взяли, что вам дадут разобраться?

– Я отнюдь не считаю себя такой важной персоной, чтобы меня не устранить так же просто, как Катарину и доктора Торндайка. Да, раз мы уже о нем упомянули, скажите, зачем какому-то доктору, который некогда встретил обычного пациента, посылать ему открытку с посланием, причиняющем ему боль. К тому же, этот парень привлек мое внимание к так называемой «шоковой галлюцинации», при которой Харрисон-старший поднял автомобиль, а Филипп Харрисон бросился в огонь, рискуя из-за меня жизнью. Ну, как? – спросил я резко. – Затем, он отправился в Медицинский центр изучать Мекстромову болезнь. Только вместо того, чтобы осесть там, он послал мне открытку с изображением одного из хайвэев, и бесследно исчез.

– То есть существует связь между людьми хайвэя и мекстромами? – сказала задумчиво мисс Фарроу.

– Но это еще не все, – проговорил я. – Почему Харрисоны снялись так внезапно?

– Ты задаешь вопросы, на которые я не могу ответить, – пожаловалась мисс Фарроу. – И я не уверена, на все сто процентов, что вы правы.

– Вы уже здесь, и скоро убедитесь сами. А для начала будем считать, что все идет нормально. Да, вот еще что. Меня несколько смущает одна вещь. Создается впечатление, что все происходящее направлено против меня. Насколько я могу судить, они провоцируют меня начать большую заваруху, в результате которой люди хайвэя выйдут из своего убежища.

– Зачем это им нужно? – недоуменно спросила мисс Фарроу.

– Сам в толк не возьму. Никаких доводов, одно смутное предчувствие, но все указывает на это. Они навели меня на такие вещи, которые следовало бы скрывать как можно лучше от хорошо тренированного телепата. Поэтому я решил идти за ними до конца. Где-то там, на самом дне, мы найдем ответы на все вопросы.

Она согласно кивнула головой.

– Я собираюсь отправиться в убежище по какому-нибудь хайвэю, – заводя машину, добавил я. – Мы проследуем по нему до одной из стоянок. А потом вы сами увидите – что-то там нечисто.

– С удовольствием, – ответила она спокойно.

Выворачивая машину за угол стоянки на дорогу, я украдкой бросил на нее взгляд. Она сидела с безучастным выражением лица, и это меня удивило.

– Стив, ты должен понять одно, – отозвалась она моим мыслям. – Все, во что ты твердо веришь, неизбежно отражается в мозгу, как действительный факт. Ты уж прости мне, что я несколько сомневаюсь. Я хочу получить доказательства из первых рук.

– Ладно, – сказал я. – Всегда хочется, чтобы первый удар не был самым тяжелым.

Я мчался через Иллинойс в Айову, следя за дорожными знаками. Я знал, что, убедив одного, смогу убедить второго, третьего, четвертого, пятого и так далее, пока не перетяну всех на свою сторону, весь мир. Мы мчались весь день, останавливаясь только перекусить, и мчались дальше, словно парочка молодых в свадебном путешествии. Где-то около полуночи мы остановились в маленьком городке в заурядном отеле, так и не обнаружив и намека на убежище людей хайвэя.

Мы встретились за завтраком, немного обсудили наши впечатления и двинулись дальше. В полдень мы въехали в Небраску и продолжали колесить по ней, пока под вечер не увидели первый заинтересовавший нас дорожный знак.

– Вот! – торжественно возвестил я.

Она кивнула.

– Я вижу знак, Стив. И больше ничего. Теперь тебе осталось показать мне тройной указатель на этой эмблеме.

– Если они не изменили свой метод, – сообщил я ей. – Он указывает на запад, и чуть на юг. – Я остановился в нескольких ярдах от знака и проехал мимо него, обострив свое восприятие. – Заметь, как просто перевернуть эмблему! – воскликнул я. – Обрати внимание на одинаковую ширину верхушки и основания трилистника. Только заинтересованный наблюдатель может заметить разницу.

Мы поехали дальше, пока не увидели еще один, с другой стороны дороги, и вновь не остановились, дав знаку промелькнуть над головой.

«Заметь, что знак указывает обратное направление вверх основанием, – продолжал я, не говоря ни слова. – Я использую свое восприятие, прощупываю знак, и комментирую его варианты».

«Теперь, – закончил я, – мы поедем по этому хайвэю к Убежищу, пока не встретим какой-нибудь съезд или перекресток. А потом убедишься сама».

Она молчала.

Мы двинулись по этой дороге еще быстрее, и проехали по ней несколько миль, минуя знак за знаком, с эмблемами, повернутыми по правой стороне вверх, и перевернутыми вверх основанием, когда знак стоял слева.

Очевидно, мы приближались к пересечению хайвэев, и я торжествующе указал на новый знак.

– Заметь, перекладина исчезла! – сказал я с новым энтузиазмом. – Теперь, мисс Фарроу, мы сделаем новый поворот, против знака, и, проехав несколько миль, развернемся и поедем дальше, чтобы пересечь хайвэй как нужно.

– Мне кажется, я начинаю верить, Стив. Против знака мы повернули на север и проехали для уверенности сорок или пятьдесят миль. Я развернулся на полной скорости и помчался обратно на юг.

– Комментариев не надо или будут? – спросил я ее.

Она покачала головой:

– Пока нет.

– Если хотите, двинемся прежним курсом, – кивнул я.

– Валяйте.

– Другими словами, вы просто хотели убедиться?

– Да, – сказала она.

И замолчала.

Я стал размышлять, о чем она думает, но она так и не удосужилась объяснить.

Наконец мы опять подъехали к перекрестку, и с чувством удовлетворения я повернул к югу, ощущая уверенность, которой так не хватало прежде. Мы остановились пообедать в маленьком городишке, быстро, но сытно поели, а потом немного поспорили.

– Ты не против выпить и отдохнуть?

– Не против, – призналась она. – Но я что-то сомневаюсь, что смогу отдохнуть.

– Понимаю. Но вообще-то неплохая идея, убьем на это полчаса. Может, даже лучше остановиться и двинуться дальше завтра утром.

– Стив, – отозвалась она, – я отдохну и расслаблюсь только когда приму достаточную дозу. Но это отпадает, потому что назавтра я встану с грандиозным похмельем, и если честно, я очень заинтригована и намерена идти до конца.

– Ладно, – сказал я. – Будем ехать, пока не остановят.

Где-то около восьми часов мы снова тронулись в путь. К девяти сорока пяти мы покрыли где-то около двухсот миль. У следующего перекрестка, следуя сбитым перекладинам знаков, мы направились по карте прямо в верхний угол Колорадо.

В девять часов с минутами мы оказались у дорожного знака, указывавшего на напоминающий ранчо дом, стоявший на вершине небольшого холма, в нескольких сотнях ярдов от основной дороги. Я затормозил всего в сотне футов от подъездной дорожки и спросил мисс Фарроу:

– Какой у вас ранг телепата? Вы никогда не говорили.

– Я чувствую интенсивную концентрацию, направленную на меня, в полумиле. Поверхностные мысли, которые касаются меня или моей личности, чувствую за пятьсот ярдов. Чтобы уловить мысли, не затрагивающие меня или моих интересов, достаточно двести футов. Мысли, которые вообще далеки от меня, чувствую за сорок-пятьдесят метров.

Это был средний уровень для человека, прошедшего пси-тренировку, будь то телепат или эспер, и было вполне достаточно, но не вполне соответствовало моей задаче. Она имела в виду мысли, а не смысл. Я уже убил немало времени, ища различие между абсолютно чуждыми мне вещами, и куда больше времени на письмо одного неизвестного человека к другому, чем письмо, адресованное человеку, которого я знал лично, но находящегося намного дальше. Смысл сам по себе более безличен, чем мысли, и вряд ли я тут открою вторую Америку.

– Ладно, сойдет, – сказал я ей. – Мы попробуем подобраться как можно ближе, чтобы вы украдкой прощупали всю округу. Пусть ваш мозг будет предельно чувствителен. Если вы почувствуете опасность, кричите. Я использую свои эспер-способности до предела, и если вдруг рвану, как стартующий звездолет, значит нашел что-то ужасное. Но настройте свой мозг на них, а не на меня, а я по вам определю направление.

– Трудно все время помнить, что остальные люди лишены способности к мысленному контакту, – кивнула мисс Фарроу. – Словно нормальный человек беседует со слепыми и постоянно упоминает видимые вещи, а его не понимают. Я постараюсь учесть.

– Потом я уйду в тень, – сказал я. – И если начнется суматоха, использую ситуацию. Как только они почувствуют, что наш мозг касается их, то поймут, что мы приехали не для того, чтобы справиться об их здоровье. Что, поехали?

– Я неплохая актриса, – сказала она. – И неважно, что я имею в виду. Главное, я буду с тобой до конца.

Я погнал машину вперед и развернулся. Легко чувствуя дорогу, двинулся задом по дорожке на вполне приемлемой скорости, полузакрыв глаза, чтобы дать моему восприятию полную свободу действий и концентрацию. На секунду отвлекшись от мысли, как мои колеса пройдут следующий поворот, я подумал: «Надеюсь, эти люди знают лучшую дорогу в Колорадо».

Мисс Фарроу осторожно сжала мою руку, дав понять, что она тоже об этом подумала.

– Здесь мертвая зона, Стив, – внезапно сказала она.

Конечно, это была мертвая зона. Мои чувства натолкнулись на барьер, ослабляющий чувствительность до нескольких ярдов. Однажды у меня уже было такое же мрачное предчувствие, когда я попал в мертвую зону. Я понял, что отчетливо вижу здание, но не в силах преодолеть своими рецепторами несколько футов.

Я продолжал двигаться задом в самое сердце мертвой зоны, пока не оказался на обочине. Мне потребовалась концентрация всех моих чувств, чтобы прощупать дорогу в нескольких футах перед моими задними колесами.

Теперь я двигался ощупью, прокладывая себе путь словно слепой, вдруг мисс Фарроу вскрикнула:

– Они окружают нас, Стив!

Мои руки сжали руль, а правая нога с силой нажала на педаль газа. Машина взвизгнула, словно вспугнутый баньши, подпрыгнула и с ревом помчалась вперед.

Из кустов выскочил человек и замер перед машиной, словно статуя, широко расставив руки. Мисс Фарроу крикнула что-то нечленораздельное и, обезумев, вцепилась в мое плечо. Рыча, я скинул ее руку, еще сильнее вдавил педаль газа и ударил капотом человека в живот. Машина взбрыкнула и гневно заскрежетала. Мы накренились, дважды подпрыгнули, когда колеса переваливали через его распростертое тело и помчались по дороге, на которой больше двадцати миль не разгонишься. Показалась основная магистраль, и я развернул машину, скрипя задними покрышками, работая тормозами и на удивление удачно выкручивая руль. Мне удалось избежать грозящей опасности.

Потом мы помчались по широкой, удивительно пустынной бетонке. Стрелка спидометра держалась в районе ста пятидесяти.

– Стив, – выдохнула мисс Фарроу, – тот человек, которого ты сбил…

– Когда я отъехал, он был уже на ногах, – сказал я уверенно.

– Знаю, – проговорила она, обернувшись ко мне. – Я проникла в его мозг. Его не задело. Боже! Что мы делаем? – ее голос поднялся до визга.

– Точно не знаю, – сказал я. – Думаю, что делать дальше.

– Но, Стив, что мы можем сделать?

– Поодиночке или вдвоем, – очень мало. Но мы можем убраться подальше от этого хайвэя, потом убедим четвертого, пятого, пятнадцатого, тысячного. А тогда вновь выйдем на сцену.

– На это уйдет время.

– Конечно. Но мы попробуем. Посмотрим, сколько времени угробим на первый раз.

– Но чего они хотят? – спросила она.

«Этого я сказать не могу. Я не могу сказать многого – как, где и почему. Но знаю, что мы уже завязли в этом деле и отступать поздно» – подумал я.

Можно было бы попробовать на Торндайке. Он бы поверил, если бы мы его нашли. Еще не плохо бы вызвать ФБР. Группу, которая вышла на меня. Парочку хладнокровных типов, которые были способны просеять миллионы тонн песка, чтобы найти один нужный уголек. Они бы выслушали.

Мисс Фарроу взглянула на часы. Я прощупал их прежде, чем она отозвалась и сказала:

– Одиннадцать часов.

– Вызовешь? – спросила она.

– Нет, – сказал я. – Слишком поздно. Это ведь Нью-Йорк. Группа не будет готова тут же приступить к работе.

– И что же делать?

– Если я наберу номер ФБР и скажу; «Вы готовы?», то между вопросом и ответом пройдет восемь часов. Слишком многое может с нами случиться за это время. Но если я вызову их утром, мы, возможно, сможем продержаться до их прибытия, остановившись в каком-нибудь людном месте. Дошло?

– Звучит вполне резонно.

– На том и порешили.

Я прижал педаль газа к самому полу и, превышая скорость, помчался к Денверу.

Мы въехали в Денвер где-то около полуночи и немного поплутали, пока не обнаружили гостиницу, удовлетворявшую наши запросы. Она была достаточно большой, чтобы помешать открытым действиям «врага» и, к тому же, мертвой зоной, которая препятствовала чтению мыслей, пока мы спали.

Посыльный одарил нас презрительным взглядом, когда мы зарегистрировались порознь, но я разрешил ему думать все, что заблагорассудится. Лучше пусть думает хуже, чем есть на самом деле. Он прошествовал в комнату мисс Фарроу на девятом, надеясь на хорошие чаевые – не за службу, а за то, чтобы оставить нас одних. Наконец он устал выдвигать ящики, проверять лампочки и поправлять полотенца, и проводил меня на двенадцатый. Я выдворил его с пятью монетами в кулаке.

Если он ожидал, что я спущу его по ступеням, как только он появится у слухового окна, то глубоко ошибался, – я упал как подкошенный и первый раз за последние несколько недель забылся глубоким сном, не нарушаемым судорожными кошмарами. Теперь, имея под ногами твердую почву, я мог наметить какие-то конкретные действия.

8

Я велел разбудить меня в восемь часов, но сон оказался таким глубоким и крепким, что очнулся уже в семь тридцать. Я торопливо оделся, побрился и решил отложить восьмичасовой звонок. Потом я поднял трубку и попросил телефонистку соединить меня с номером 913.

Трубка взревела грубым, разъяренным мужским голосом. Я рассыпался в извинениях, но парень грохнул трубкой так сильно, что у меня зазвенело в ушах.

Я раздраженно теребил рычажок аппарата, и, когда телефонистка ответила, выговорил ей за ошибку. Она выслушала мои претензии и потом сказала умоляющим голосом:

– Но я вызвала 913-й, сэр. Я попробую еще раз.

– Я хотел сказать ей, чтобы попробовала без всяких «еще раз», но не стал. Я попытался мысленно пробраться через мрак к ее пульту, но не смог продвинуться и на фут. Едва дождавшись, когда она установит связь, я услышал гудок на другом конце. Потом тот же голос, похожий на рев быка, изверг массу точных сведений о людях, звонящих частным гражданам среди ночи, и в середине моих извинений вновь повесил трубку. Я остался ни с чем и потребовал телефонистку соединить меня с администратором. Ему я высказал свои претензии.

– Одну секундочку, сэр, – сказал клерк. Через полминуты он отозвался вновь.

– Простите, сэр. Но у нас не значится никакой Фарроу. Может, я вас плохо расслышал?

– Да нет, же, черт побери! – взорвался я. – Фарроу, Ф – Френк, А – Артур, Два Р – Роберт, О – Оливер, У – Уолтер.

Я увидел регистр, проследил за стрелкой, остановившейся на комнате номер 913, и увидел, что она занята. Потом тот же механизм проводил меня к моей комнате 1224 на двенадцатом.

Наступила мертвая тишина. Затем он сказал:

– Вас зовут мистер Корнелл. Зарегистрированы в комнате 1224 прошлой ночью приблизительно около четырех минут пополуночи.

– О себе я все знаю. Это именно я. И если вы меня зарегистрировали около четырех минут пополуночи, то мисс Фарроу зарегистрировали около двух пополуночи, потому что чернила на ее карточке еще не просохли, когда я записывал свое имя. Мы прибыли вместе, мы путешествовали вместе. Как это понимать?

– Я не знаю, сэр. У нас нет постояльцев с именем Фарроу.

– Посмотрите получше! Неужто у вас нет никого с именем Фарроу?

– В регистрационном журнале передо мной – никого. Может быть, в прошлом…

– Оставьте в прошлом. Что за тип живет в 913-м?

Регистратор проинформировал:

– Комната 913 занята мистером Горацием Вестфилдом более трех месяцев. Ошибки быть не может. – Его голос звучал профессионально дружелюбно, и я понял, что он забудет мои претензии, как только телефонная трубка ляжет на рычаг.

– Ладно, – оборвал я разговор. Потом прошел к лифтам, двигаясь словно в полусне. В глубине моего желудка начал формироваться холодный и тяжелый ком. Спина покрылась испариной, и пот начал капать с лопаток, ледяным градом бить по спине в нескольких дюймах над поясом. Лицу стало холодно, но, когда я провел по нему ладонью трясущейся руки, то обнаружил, что оно покрыто липким потом. Все вокруг стало чудовищно жутким.

– Девятый, – сказал я лифтеру хриплым голосом.

Может это просто такой яркий сон – подумал я, – и стоит мне вернуться в свою комнату, как все пойдет по-старому.

Лифт замер на девятом, я вышел в коридор и постучал в дверь комнаты 913.

Дверь отворилась, оттуда высунулась громадная небритая горилла и проревела:

– А! Опять этот упрямый субчик?

– Послушайте, – сказал я терпеливо. – Прошлой ночью в этом отеле зарегистрировалась моя приятельница, и я проводил ее в этот номер. Сейчас…

Ко мне протянулась длинная обезьянья лапа и сгребла меня за лацканы пиджака. Я влетел внутрь. Дыхание у него было гнилое, а глаза налились кровью. Другой рукой он схватил меня за брюки и потащил в комнату.

– Приятельница? – взревел он. – Здесь вообще нет никаких женщин, видишь?

Он сорвал меня с места, сделал резкий выпад вперед и повалил меня на кровать, пружины которой глубоко вжались под моим телом, а потом швырнул меня обратно, размазав по противоположной стене. Я шмякнулся о стену и медленно сполз на пол. Не успел я собраться с силами и духом, как он одним громадным прыжком перелетел кровать и вновь сгреб меня за лацканы пиджака. Второй кулак отошел на уровень плеча и напомнил мне двадцатипятифунтовый мешок муки, такой же тяжелый, как мешок цемента.

«Стив, – сказал я себе, – на этот раз ты влип».

– Ладно, – сказал я извиняющимся тоном. – Я допустил большую ошибку. Извините. Я даже допускаю, что вы можете вытереть мной весь отель. Но неужели вы это сделаете?

Умственные процессы мистера Горацио Вестфилда не отличались особой медлительностью и неповоротливостью. Они протекали так же быстро, как и физические. Он отвесил несколько комплиментов моему благоразумию, моему воспитанию, моим родителям и моему страху перед настоящим противником. Перечисляя мои достоинства, он отволок меня к двери и открыл ее. Он закончил лекцию, возвестив, что в будущем я никогда не достигну того, что регистратор гостиницы назвал бы Истинным Благосостоянием, и что, если у меня еще остались какие-то сомнения, то можно обратиться в полицию. Потом он выставил меня за дверь, буквально швырнув. Я пролетел через холл, врезался спиной и расплющился на стене, ожидая, пока не иссякнет кинетическая энергия. Когда дверь комнаты 913 с грохотом захлопнулась, я приземлился на разбитые колени.

Я проклял обычай строить гостиницы в мертвой зоне, хотя тут же признал, что сам оставил без внимания отели в открытой зоне. Мне нужна была открытая зона и, следовательно, экстрасенсорное восприятие, чтобы понять, что комната 913 была совершенно лишена даже отдаленного намека на присутствие женщины. Собственно, несмотря на животную силу и изрядную мускулатуру, мистер Горацио вряд ли когда-либо принимал в этой комнате женщин.

Было еще одно объяснение: возможно, тут не обошлось без содействия дьявольских сил, породивших накануне вечером комнату, оказавшуюся давным-давно занятой весьма неприятным субъектом. Ведь их характерный запах серы навсегда впитался в обстановку любого порядочного отеля. Одно удивительно – что общего у них с такой беззаботной пташкой, как Горацио Вестфилд?

Поэтому я пришел к неутешительному выводу, что 913-я комната никогда не принадлежала сестре Фарроу, но я все-таки не удивился, что она исчезла из отеля.

Не вызывая лифта, я воспользовался лестницей и спустился на восьмой. Мое восприятие было не настолько сильным, чтобы оперировать им в этом мраке, но мысленно я знал образ медсестры Фарроу достаточно хорошо. Если бы она оказалась где-то поблизости, я бы уловил ее след даже в таком мертвом пространстве. Я прислонился лбом к двери 813 и ощутил пустоту. Я не мог проникнуть далеко за дверь, но если бы Фарроу была в 813-м, я бы уловил хоть какой-то след. Поэтому я спустился к 713-му, и снова попытал счастья.

Я решил проверить все тринадцать комнат каждого этажа, но когда прислонился лбом к двери 413, кто-то тихо подкрался ко мне со спины и грубо спросил:

– Что вы здесь делаете, мистер?

По одежде он походил на частного сыщика, но, конечно, я не мог прощупать лицензию в его бумажнике, так же, как он – прочесть мои мысли.

– Это тебя не касается, косолапый, – сказал я. – Проваливай. Я разыскиваю друга.

– Лучше пройдемте со мной, – сказал он спокойно. – А то будут жалобы.

– Да? – возмутился я. – Может, я сам подам жалобу.

Я сплюнул, и он улыбнулся. Это была каменная улыбка – безжизненная, как трещина в стене. Он хранил на лице профессиональную улыбку, пока мы не достигли кабинета заведующего. Тот отсутствовал, но за его столом сидел один из помощников. Маленькая табличка на столе гласила: «Генри Уолтон. Заместитель заведующего».

– Кажется, вас что-то беспокоит, мистер Корнелл? – сказал он холодно.

Я решил плясать от печки.

– Прошлой ночью, – осторожно объяснил я, – я приехал в отель. Со мной была женщина, сиделка по вызову мисс Глория Фарроу. Она зарегистрировалась первой, и один из ваших служащих проводил ее в 913-ю, а меня в 1224-ю комнаты. Я последовал за мисс Фарроу в 913-й, и видел, как она вошла. Потом служитель проводил меня в 1224-й и оставил там на ночь. А утром я не нашел и следа мисс Фарроу в этом блоховнике.

Он было ощерился на это унизительное прозвище, но взял себя в руки.

– Можете быть уверены, что никто из служащих отеля не собирался вводить вас в заблуждение, мистер Корнелл.

– Я уже по горло сыт этой игрой, – проревел я. – Я, конечно, принимаю ваши заверения, но кто-то же виновен в подмене регистрационного листа.

– Не горячитесь, – ответил он спокойно. – Фальсификация или подмена регистрационной книги отеля незаконна. То, что вы говорите, – это ложь и клевета. Понятно?

– А если это правда?

Я ожидал, что Генри Уолтен пойдет на попятный, но вместо этого он продолжал сверлить меня взглядом с таким отвращением, как будто обнаружил в тарелке с зеленым салатом волосатых гусениц. Ледяным тоном он сказал:

– Вы можете это доказать, мистер Корнелл? – Вы уже показали себя сегодня утром, – просветил он меня. – Поэтому я решил расспросить о вас ночную смену. – Он нажал кнопку. Вошла целая компания и выстроилась в ряд, словно солдаты на поверке.

– Мальчики, – спокойно сказал Уолтен. – Что вы можете рассказать о приезде мистера Корнелла сегодня ночью?

Они с готовностью кивнули.

– Минуточку! – огрызнулся я. – При допросе мне понадобится надежный свидетель. Собственно, если можно, мне хотелось бы выслушать их показания под присягой.

– Вы хотите выдвинуть официальное обвинение? Может, похищение малолетних или незаконное содержание?

– Мне нужен только беспристрастный свидетель, – раздраженно сообщил я.

– Отлично! – Он поднял трубку и что-то сказал. Через несколько минут вошла очень чопорная молодая женщина в сопровождении полицейского. Она внесла одну из миниатюрных неслышных пишущих машинок и привычным движением водрузила ее на подставку.

– Мисс Масон, дипломированная государственная стенографистка, – сказал он. – Офицер, я хотел бы, чтобы вы заверили копию, когда мы кончим. Это обычное дело, но все должно быть по закону, чтобы удовлетворить мистера Корнелла. А теперь, мальчики, поехали! Поставим точки над «и». Сначала назовите для мисс Масон свое имя, фамилию, должность и положение.

Это было сделано, и тут я заметил, что ночная смена уже расположилась в хронологическом порядке. Первым выступил пожилой агент. Он был ночным швейцаром, но теперь снял золотые адмиральские аксельбанты и выглядел как любой другой человек преклонного возраста, которого постоянно клонит ко сну.

– Джордж Комсток, – начал он, – швейцар. Как только я увидел машину, сворачивающую к подъезду, я нажал кнопку звонка и вызвал посыльного. Прибежал Питер Райт, и стал, выжидая, пока машина мистера Корнелла не остановилась у тротуара. Следом за ним вышел Джонни Олсон, и, пока Питер занимался багажом мистера Корнелла, Джонни сел в его машину и отвел ее в гараж гостиницы…

– Пусть каждый говорит сам за себя. И не торопитесь, пожалуйста, – прервал его Уолтон.

– Ладно. Тогда выслушайте до конца. Джонни Олсон сел в машину мистера Корнелла. Питер Райт забрал багаж мистера Корнелла, который последовал за Питером. Повинуясь кивку заместителя заведующего, на полшага вперед выступил следующий в шеренге.

– Я Джонни Олсон. Я вышел из дверей за Питером Райтом, и после того, как Питер забрал багаж мистера Корнелла, я сел в его машину и отвел ее в гараж.

Третьим был посыльный Питер Райт.

– Я поставил его багаж на стол и подождал, пока он зарегистрируется. Потом мы поднялись в комнату 1224. Я открыл дверь, зажег свет, открыл окно и туалет. Мистер Корнелл дал мне пять долларов, и я оставил его одного.

– Я Томас Бус, лифтер. Я доставил мистера Корнелла и Питера Райта на двенадцатый. Питер велел мне подождать, потому что он ненадолго, и я подождал на двенадцатом, пока он не вернулся. Вот и все.

– Я Дорис Каспар, ночная телефонистка. Мистер Корнелл вызвал меня около пятнадцати минут первого и попросил разбудить его, позвонив в восемь часов утра.

Потом он позвонил в семь тридцать и сказал, что он уже проснулся.

– Так как, мистер Корнелл? – сказал Генри Уолтон.

– Но…

Полицейский выглядел озадаченным:

– Что все это значит. Если меня позвали засвидетельствовать подобные показания, то я ничего не понимаю.

Уолтон взглянул на меня. Я не знал, что ответить, но тем не менее сказал:

– Прошлой ночью я прибыл сюда с женщиной, и мы зарегистрировались в разных номерах. Мы прошли в 913-й, я подождал, пока она устроится, и потом поднялся в свою комнату на двенадцатом. Сегодня утром она бесследно исчезла.

Я продолжал, упомянув еще о кое-каких деталях. Но чем больше я говорил, тем выше поднимались его брови.

– Вы что-нибудь пили? – спросил он резко.

– Нет.

– Точно?

– Абсолютно.

Уолтон взглянул на свою команду.

– Да, кажется, он не был под градусом и твердо держался на ногах, – проговорили они хором и добавили еще кучу эпитетов, по которым выходило, что я был в дупель пьян, просто не из тех парней, по которым это видно с первого взгляда.

Полицейский тихо прыснул:

– А зачем с вами путешествовала эта медсестра? Я изложил им удовлетворительные объяснения насчет случайности, что я оказался на мели и так далее. Собственно я сделал это, чтобы доказать полицейскому, что у меня твердый характер. По его отношению было видно, что он считает, будто любой человек, путешествующий в машине с медсестрой-сиделкой, либо ненормальный, либо калека.

И тут меня осенило. Я повернулся к Джонни Олсону.

– Вы видели мою машину? – спросил я его.

Он кивнул.

– В моем автомобиле сколько угодно доказательств. Между тем, подумайте, офицер, как просто оказалось изобличить меня во лжи. Но стоило ли добиваться допроса при свидетелях, если бы я не был уверен в собственной правоте. Я стоял за мисс Фарроу, когда заполняли и подписывали регистрационный лист и регистрационные карточки, а не старые регистрационные книги. Карточку очень просто подменить или перепутать…

– Если это обвинение, я склонен был бы услышать это в суде и по всем правилам, – зло оборвал Уолтон.

Полисмен казался невозмутимым:

– Скажем проще, мистер Корнелл. Ваша история не столь нелепа. Но служащие отеля сменялись один за другим. И по записям явствует, что вы постоянно были на глазах по крайней мере двух человек с того момента, как ваша машина подрулила к главному входу, и до того момента, как вы оказались в своей комнате.

– Вы обвиняете меня в похищении! – вставил помощник заведующего.

– Вы обвиняете меня в умственной неполноценности! – проревел я. – С какой стати нам ходить вокруг да около, ища виноватых, когда проще рассказать все начистоту.

Мы мрачно уставились друг на друга. Атмосфера накалялась. Только полицейский и дипломированная стенографистка, едва касавшаяся беззвучных клавишей пишущей машинки, невозмутимо мотали на ус каждое слово.

Потом наступила тишина, которую прервал вернувшийся Олсон.

– Ваша машина подана, – зло бросил он.

– Прекрасно, – сказал я. – Выйдем и посмотрим. Там вы отыщете сколько угодно следов мисс Фарроу. Офицер, вы телепат или эспер?

– Эспер, – сказал он, – но не здесь.

– Насколько простирается эта чертова мертвая зона? – спросил я Уолтона.

– До середины тротуара.

– Отлично. Тогда пошли.

Мы двинулись к дороге. Мисс Масон вынесла свою маленькую молчунью, вытянув повыше подставку, чтобы можно было записывать стоя. Мы встали у обочины, и я, торжествуя, заглянул в свою машину.

И тут моя спина вновь покрылась холодным потом. Машина сверкала и блестела чистотой. Ее вымыли, выскоблили и отполировали, пока она не стала как новая, словно только что сошла с подмостков магазина. Уолтон выглядел озадаченным, и я хлестнул его мыслью:

«Чертов телепат!»

Он слегка кивнул и сказал тихо:

– Я очень извиняюсь, но мы не можем найти каких-либо отпечатков пальцев, сами видите. – Он повернулся к полицейскому и продолжил: – Мистер Корнелл станет обвинять нас в том, что мы умышленно вымыли его машину, чтобы скрыть улики. Однако можете узнать у начальника охраны отеля, что мойка машины является здесь обычной услугой. Короче, если кто-либо из гостей ставит машину в наш гараж и его машина не выглядит как с иголочки, кто-нибудь обязательно наведет в ней лоск.

Вот так-то! Я быстро огляделся, так как пора было сматываться. Если я останусь и начну приводить еще какие-нибудь аргументы, из меня сделают отбивную котлету. Я не сомневаюсь, что весь персонал гостиницы причастен к исчезновению медсестры Фарроу. Но они провели свою работу так, что если бы вопросы били не в бровь, а в глаз, мне пришлось бы выдержать официальную атаку, острием которой было бы обвинение в убийстве и сокрытии трупа.

Поэтому я открыл дверцу и забрался внутрь. Я открыл ящичек для перчаток. Карты были сложены в одну кучу, а все пометки начисто стерты. Я покопался в нем, уронил пару карт на пол и, поднимая их, повернул ключ зажигания, который Олсон оставил в машине. Завизжав шинами, я сорвался с места. Послышался пронзительный перелив полицейского свистка. Завернув за угол, я прощупал свои тылы. Они вернулись в отель. Я не верил, что полицейский был частью их заговора, но мог поспорить, что Уолтон сунул полисмену пачку хороших сигарет, чтобы тот помог им избавиться от весьма неуживчивого клиента.

9

Колорадо все еще оставался той частью Соединенных Штатов, где любой человек мог пойти в магазин и спокойно купить себе револьвер, словно обыкновенные грабли или лопату. Я выбрал «Бонанзу 375», потому что он был достаточно маленьким, чтобы уместиться в заднем кармане, позволяющим ему не стеснять меня в движениях и обладающим убойной силой, способной остановить разъяренного гиппопотама. Я не знал, способен ли он продырявить мекстромову шкуру, но от его пули любая мишень, по крайней мере, шлепнется наземь.

Затем я покатил в Вайсмин, достиг Иеллоустоуна, и в один прекрасный день оказался на той самой дороге, что была изображена на открытке Торндайка. Смело и во всеоружии я поехал дальше и увидел дорожные знаки, которые повели меня к цели.

Наконец, я подъехал к сломанной перекладине. Она указывала на какое-то напоминающее ферму хозяйство, расположенное посреди мертвой зоны. Я осторожно осмотрел его, не решаясь двигаться дальше, так как в мои планы не входило ломиться в дверь, словно какому-то жалкому коммивояжеру.

Вместо этого я проехал до следующего города в двадцати милях, которого достиг уже в сумерках. Я остановился перекусить, наблюдая за дорогой, убил несколько минут в баре и где-то около полуночи отправился обратно. Имя, которое я выудил на почтовом ящике, было «Маклин».

Не сворачивая, я остановился у обочины автострады, прикинув, что только доктора пси-ранга могли нащупать что-то на таком расстоянии. Я решил, что вряд ли там есть подобный умственный гигант.

Мой путь к ферме пролегал через поля и холмы. Я простер свое восприятие как можно дальше, и, ощупывая землю фут за футом, искал следы, настораживающие линии, отпечатки и контуры тех, кто поджидал меня в засаде. Но не заметил никакой ловушки или ее следов на всем пути до мертвой зоны.

Возможно, они знали о моем присутствии и спокойно поджидали, когда я попаду к ним в лапы, в сердце зоны. Поэтому я был очень осторожен, когда, осмотрев окрестности, решил проникнуть ближе к дому.

Я вошел и совершенно пси-ослеп. Звезды давали достаточно света, чтобы не угодить в какую-нибудь нору, или обо что-нибудь не споткнуться, но через несколько ярдов все сливалось в кромешной мгле и становилось совершенно черным. Вокруг царила мертвая тишина, и слышался только легкий шорох ветра в ветвях деревьев.

Ясновидения хватало не дальше, чем видели глаза. Я шел все дальше и дальше в зону, утратив последние ярды восприятия. Я зондировал тьму, словно тыкал пальцем в висящее шерстяное одеяло. Она отступала, когда я силился проникнуть как можно глубже в каком-нибудь направлении, но когда я отвлекался, тьма тут же возвращалась на прежнее место.

Я пригнулся, и, пройдя несколько шагов в зону, нашел место, откуда проглядывали контуры дома. Темный, безмолвный, он казался необитаемым. Было бы неплохо, если бы в колледже читали курс о взломах, кражах и тому подобных операциях. Я продвигался очень медленно. Полжизни я провел, перебираясь через перила задней террасы. К тому же я боялся. В любой момент они были вправе открыть окно, вытянуть грабли и превратить меня в кровавое месиво.

Зона действительно казалась мертвой. Моего восприятия хватало не более чем на шесть дюймов ото лба. Может быть, вид Стива Корнелла, прижимающего лоб к краю окна, был смешен и забавен, но только не сейчас.

Правда, я обнаружил, что оконная рама не закрыта и створку можно было открыть снаружи. Я вошел в столовую. Внутри было темно, как в пропасти.

Следуя интуиции и инстинкту, я пересек столовую и ухитрился без особого шума пробраться в коридор. Там я остановился и спросил себя, – а чего, собственно, я добиваюсь. Пришлось согласиться, что конкретного плана у меня нет. Я прокрался сюда, чтобы выудить какую-нибудь информацию.

За холлом находилась библиотека. По-моему, можно многое почерпнуть об обитателях дома, осматривая их библиотеку, и поэтому я принялся рассматривать корешки книг.

Книги библиотеки утверждали, что эта семья славится широтой взглядов. Там было все: от научной фантастики до Шекспира, от философии до приключений. Короткий ряд детских книжек, Библия, Британская энциклопедия. Но никаких намеков на какое-то особое пристрастие.

Я нащупал ступени и начал очень медленно подниматься. На третьем шаге я понял, что был не прав. Какие бы чувства они не питали, вряд ли стали бы устраивать ловушки в своей библиотеке. Что-то не вязался образ взломщика, набивавшего мешок в кабинете, или убийцы, притаившегося с оружием за камином.

Однако у всех есть бумаги и вещи, которые не стоит показывать первому встречному. И если их не окажется на втором этаже, то придется спуститься в подвал. И уж если там меня не схватят, я прощупаю все это чертово логово дюйм за дюймом, включая, по возможности, даже те комнаты, где спят люди.

На пятом шаге что-то заскрипело, напоминая звук вытаскиваемого из дерева гвоздя. Я замер, силясь распознать опасность, но осознав, что вокруг мертвая зона, оставил свои потуги. Многого здесь не добьешься. Правда, куда хуже пробовать это в свободной зоне.

Я продолжал подниматься, и когда моя голова оказалась на уровне пола, все стало снова пси-свободным.

В доме было на удивление чисто и свободно. На уровне второго этажа мертвая зона исчезла, а поверхность пола была чистой, яркой и сверкающей. Я замер и посвятил несколько минут прощупыванию обстановки. Мертвая зона вздымалась над кровлей, теряясь из вида вне моей досягаемости. Из того немногого, что я смог различить в темноте пси-зоны, я понял, что она напоминала по форме воздушное пирамидальное пирожное, за исключением центральной дыры, которая вела вниз, до первого этажа. Для здания такое было просто удивительно. Сохранение тайны гарантировалось на первом этаже, с дороги и окружающей территории, а на втором этаже было совершенно свободное пси-пространство для близких родственников и друзей. Мертвая зона идеально соответствовала любой форме дома.

Я воздал дань архитектуре и занялся домом, потому что дальше, прямо перед моим носом, я уловил знакомые черты медицинского кабинета. Я преодолел остаток лестницы и оказался в медицинском кабинете. Ошибиться было невозможно. Обычный кабинет, полный инструментов, столик для лабораторных анализов, полки с маленькими пузырьками и мензурками, а вдоль одной из стен – целая библиотека книг по медицине.

Для полного порядка не хватало только таблички над дверью – «Доктор С. П. Маклин».

В углу библиотеки лежала стопка больших тетрадей. Я вытащил несколько и поднес к лицу. Мне не понадобился свет, поскольку я был эспером.

Но даже в открытой зоне они сказали мне очень мало. Ясновидение не схоже со зрением, объяснить это – все равно, что услышать печатное слово или представить зигзаги зеленой змейки осциллографа. Экстрасенсорное восприятие дает возможность уловить форму и суть вещей и их взаимосвязь с другими вещами. Это словно обозревать предмет сразу со всех сторон, если, конечно, такое можно себе представить. Это относится и к записям, тетрадям, дневникам. Я должен читать их буква за буквой, прощупывая чернила на странице, а если у парня к тому же отвратительный почерк, то тогда совсем дохлый номер – все равно, что читать на латыни. Если же почерк четок, или как-то стилизован, дело идет на лад. А если там говорится обо мне, становится еще проще. Но как только…

– Что вы ищите, мистер Корнелл? – услышал я полный сарказма голос. В тот же миг вспыхнул свет.

Я повернулся и, потянувшись к заднему карману, тут же шлепнулся на колени. Под дулом моего 375-го оказалось затянутое в шелк изваяние. Безоружная, она стояла надменно и лениво, что было как-то неестественно. Мои чувства предупредили бы об опасности, если бы она имела какое-нибудь оружие, даже если бы я увлекся чтением заметок.

Я поднялся с колен, повернулся к ней лицом и наскоро окинул ее тело своим восприятием. Она была еще одним мекстромом, и это меня не удивило.

– Я, кажется, нашел то, что искал, – сказал я.

Она чуть скорбно кивнула.

– С чем вас и поздравляю, мистер Корнелл.

«Телепат?»

– Да, и неплохой.

«Кто еще проснулся?»

– Пока только я, – ответила она спокойно. – Но я хочу позвать остальных.

«Лучше не надо, сестричка».

– Не будьте идиотом, мистер Корнелл. Надо или не надо, а вы уберетесь из этого дома, иначе я вас заставлю.

Я быстро облетел своим восприятием весь дом. Двое пожилых людей спали в передней комнате. За ними спал одинокий мужчина, на двухъярусных кроватках в спальне, примыкавшей к холлу, спали двое подростков. Следующая комната, наверное, принадлежала ей – постель была смята, пуста. В следующей за медицинским кабинетом комнате находился человек, весь окутанный бинтами и увешанный гирляндами крошечных скляночек, в которых находилось все, что угодно, начиная от крови и плазмы, и кончая водой и жидкостью для смазки суставов. Я попытался узнать лицо под бинтами, но понял только то, что оно наполовину из мекстромовой ткани.

– Он болен Мекстромовой, – сказала спокойно мисс Маклин. – Сейчас он без сознания.

– Наверняка, один из ваших дружков, – почти прорычал я.

– Не совсем, – сказала она. – Позвольте заметить, что это бедный больной человек, который умер бы, не поставь мы вовремя диагноз.

Тон и выражение ее голоса взвинтили меня окончательно. Видимо, она считала себя настоящим благодетелем человеческой расы и была уверена, что ее приятели помогут бедолаге, подхватившему Мекстромову болезнь.

– Правильно, мистер Корнелл.

– Кретины, – просипел я.

– Стоит ли обсуждать мои слова? – спросила она с издевкой.

Я гневно окинул ее взглядом и почувствовал, как моя рука сжала пистолет.

– У меня есть причина быть подозрительным, – сказал я ей голосом, который, как я надеялся, звучал на ее манер. – За последние полгода люди исчезают безо всяких следов, за исключением того обстоятельства, что я находился где-то поблизости. И ко всему прочему, здесь замешаны ваши тайные общества и Мекстромова болезнь.

– К несчастью, – добавила она спокойно.

Я едва удержался от крика:

– К несчастью? – и продолжил, справившись с голосом – Люди умирают от Мекстромовой, потому что вы держите в секрете лекарство. Мне пришлось рыскать от знака к знаку, чтобы… – я запнулся, потому что действительно не знал, зачем.

– К несчастью, вы по уши завязли в этой истории, – сказала она сурово. – Потому что…

– К несчастью для всех! – выпалил я. – Потому что я собираюсь раскрыть это дело и предать гласности.

– Я вас не боюсь. Когда вы захотите уйти отсюда, то поймете, что не сможете сделать это без моего разрешения.

– Мисс Маклин, – огрызнулся я. – У ваших мекстромов твердые тела. Но неужели вы думаете, что они устоят перед свинцом?

– Вряд ли когда-нибудь вы это узнаете, мистер Корнелл. Видите ли, мистер Корнелл, у вас не хватит мужества спустить курок.

– Не хватит?

– Нажмите! – сказала она. – Или признайтесь, что вы уже не в том возрасте, когда верят, что можно обмануть телепата.

Я смущенно взглянул на нее. Она была права. В ней чувствовалась сила, основанная на слабости. Я не мог нажать курок и вогнать 0,375 дюйма свинца в это твердое, покрытое шелком, изваяние.

10

Слегка изменив цель, я нажал на курок, и «Бонанза 375» выстрелил с грохотом атомной бомбы в телефон. Свинец просвистел между ее рукой и телом и высверлил настоящий кратер в пластике за ее спиной.

Это поколебало ее надменность. Краска сбежала с ее лица, и она невольно отшатнулась. Я успел заметить, что, хотя ее тело было твердым, как хром, нервная система оставалась человеческой и достаточно чувствительной к внезапным шокам. Она взяла себя в руки и застыла, прямая и бледная, приложив изящную, но твердую, как сталь, ладонь к своему рту.

Потом я прощупал жильцов, которые сорвались с насеста, будто вымуштрованная команда пожарных по сигналу тревоги. Кое-как одетые они появились на пороге в следующем порядке: парень двадцати двух – двадцати трех лет, влетевший в комнату диким галопом и оторопевший под дулом 375 калибра; парочка четырнадцатилетних близнецов, которые обратились бы в бегство, не наткнись сперва на дуло моего оружия; папаша и мамаша Маклин, которые живо, но без паники явились в библиотеку.

Наконец, мистер Маклин прокашлялся и сказал:

– Могу я получить объяснения, мистер Корнелл?

– Я – крыса, которую загнали в угол, – сказал я веско. – И поэтому я боюсь. Я хочу унести отсюда ноги. И боюсь, что если мне помешают, я начну паниковать и причиню кому-нибудь вред. Понятно?

– Само собой, – спокойно сказал мистер Маклин.

– Вы дадите ему уйти? – спросил старший сынок.

– Фред, нервный человек, да еще с револьвером, очень опасен. Особенно, если у него нет даже элементарных навыков профессионального взломщика.

Я не мог не восхититься спокойной самоуверенностью старого джентльмена.

– Молодой человек, – обратился он ко мне. – Вы делаете ошибку.

– Вряд ли, – отрезал я. – Я очень долго шел по следу чего-то таинственного и вполне определенного, и теперь не позволю этому идти своим чередом. – Я покачал пистолетом, и они все, казалось, смирились, за исключением мистера Маклина.

– Пожалуйста, опустите оружие мистер Корнелл. Не добавляйте к своим преступлениям еще и убийство, – сказал он.

– Тогда не заставляйте меня прибегать к этому. Уйдите с дороги и дайте мне спокойно удалиться.

Он улыбнулся.

– Не нужно быть телепатом, чтобы понять, что вы не станете нажимать курок, пока вас не толкнут на это, – объяснил он спокойно. Он был настолько прав, что привел меня в бешенство. – К тому же вы уже истратили четыре пули просто так, – добавил он. – Вы уже не хотите прибегать к оружию, мистер Корнелл.

Что ж, я не стану пользоваться оружием. Он напомнил мне, что невозможно выпустить пулю без мысли о нажатом курке. Кроме того, он имел в виду, что если я собирался устроить хорошую бойню, то в моем барабане оставалось всего две пули. А даже одних близнецов было бы более чем достаточно, чтобы разорвать меня на части, когда барабан револьвера станет пуст.

– По-моему, вы слишком самонадеянны, мистер Корнелл, – сказал он с чарующей улыбкой.

– Ну, вы, вежливая свора!

– Прошу вас! – оборвал он резко. – Моя жена и дочь не привыкли к подобным оскорблениям. Хотя сын и близнецы, возможно, знают достаточно выражений, чтобы не сдерживаться. Спокойнее, мистер Корнелл! Давайте будем предельно вежливы! Одно неверное движение, и вы выстрелите, а это означает крах для всех нас. Одно ваше неверное движение или слово, и кто-то из нас обидится, а это будет фатально. Давайте успокоимся и все обсудим.

– Что обсудим? – спросил я.

– Мир. Или, скажем, перемирие.

– Согласен.

Он взглянул на семью, и я проследил за его взглядом. Мисс Маклин прислонилась к стене с чрезвычайно заинтересованным видом. Ее старший брат Фред стоял начеку, готовый в любой момент броситься вперед, но не вполне сгруппировавшись для прыжка. У миссис Маклин застыла на лице обезоруживающая улыбка, которой она одарила меня по неизвестной причине. Близнецы стояли бок о бок, и на лице у них было написано замешательство. Я прикинул, были ли они эсперы или телепаты. Двойняшки бывают либо теми, либо другими, в зависимости от того, однояйцовые они или нет. Собственно, меня беспокоила их сила. Казалось, они смотрели на меня, словно на бедную заблудшую овечку, которая забрела к ним на огонек, после того как долго вращалась в дурной компании. Они напомнили мне Харрисонов, которые выглядели так же приветливо и дружелюбно, когда я разыскивал там Катарину.

Вот кого я действительно хотел бы увидеть, так это Катарину.

И тут до меня дошло, что второе, чего я желаю, так это обладать мекстромовой плотью, стать суперменом.

– Думаете, – сказала мисс Маклин, – что это возможно?

– Невозможно? То, чего достигли вы, не суждено иметь мне?

– Мекстромова болезнь, – спокойно ответила мисс Маклин.

– Прекрасно! – взорвался я. – И где же мне ее подцепить?

– Вы подцепите ее так или иначе, или не подцепите совсем, – сказала она.

– Послушайте, – начал было я, но мистер Маклин остановил меня, подняв руку.

– Мистер Корнелл, – сказал он, – мы оказались в очень затруднительном положении, пытаясь убедить человека, что его мнение предвзятое. Мы не в силах представить прямых доказательств. Единственное, что мы можем рассказать вам, – это то, что нам известно о Мекстромовой болезни. Но никто из нас не привил себе инфекцию специально.

– Так я вам и поверил!

– В этом и вся соль. Мы не в силах привести никаких доказательств. Мы можем только ссылаться на нашу честность, правдивость, доброту, гордость, альтруизм и тому подобные качества. Мы можем говорить до второго пришествия и ничего не добьемся.

– Тогда чего же вы добиваетесь? – спросил я.

– Надеемся заставить вас усомниться в ваших взглядах, – сказал он. – Спросите себя, с какой стати наша семья должна представлять вам какие-то доказательства.

– Хорошо, скажу. Но, все равно, я ничего не понимаю.

– Вот именно, – рассмеялся он. – Конечно.

– Послушай, па, – прервал Фред Маклин, – чего мы цацкаемся с этим типом?

– Я надеюсь, что мистер Корнелл попытается взглянуть на все это с нашей точки зрения.

– Стоит ли? – огрызнулся я.

– Пожалуйста, не тратьте попусту мое время. Вы пришли сюда раздобыть какую-нибудь информацию, и вы ее получите. Хотите верьте, хотите нет, но будет именно так. Она заляжет в каком-нибудь темном уголке вашей памяти и потом, при случае, выплывет наружу, и вы все обдумаете, сравните, взвесите. Как инженеру-механику вам проще понять то, что мы, гуманитарии, называем бритвой Оккама.

– Закон наименьшего воздействия, – сказал я автоматически.

– Что? – переспросила миссис Маклин.

– Я прочла в мозгу мистера Корнелла, мама, – сказала мисс Маклин. – Закон наименьшего воздействия можно представить так: если нагреть ведро бензина, смешанного с древесными опилками, существует определенная вероятность, что бензин вспыхнет первым, ибо он легче возгорается, то есть склонен к наименьшему воздействию.

– Правильно, – сказал я. – Но какое это имеет отношение ко мне?

– Просто ваше предчувствие насчет Катарины оказалось верным. Во время аварии у нее вскрылась начальная форма Мекстромовой болезни. Харрисонам пришлось забрать ее, чтобы спасти от смерти. Сейчас, после всех ваших приключений, мы можем проследить ваши мытарства. Катастрофа для некоторых лиц стала подарком судьбы. В результате ее в руках медиков оказался человек, в чей разум можно было незаметно насадить ненавязчивый интерес к странным дорожным знакам и прочим удивительным уликам. В итоге вы отправились в это путешествие.

Звучало вполне логично, но тут же возникало множество вопросов.

– Давайте, мистер, немного отвлечемся, – продолжал мистер Маклин. – Как вы относитесь к Мекстромовой болезни?

– Ну, это просто. Она стала проклятием человеческой расы, за исключением тех нескольких групп, которые знали, как ее лечить. Излечившись, из так называемых жертв, они сразу становились настоящими суперменами. Единственное, что мешало восторгам и ликованию – это число неудачников, которые подхватили чуму и умерли в мучениях – или наложили на себя руки – без помощи и сострадания.

Он кивнул, когда я находился еще на полпути к выводам, но в душе уже протестовал против них.

– Мистер Корнелл, – вы возомнили, что ваша судьба в чьих-то руках. Вы считаете, что человеческая раса смогла бы извлечь выгоду из Мекстромовой болезни.

– Возможно, если все будут помогать друг другу и работать вместе.

– Вместе? – спросил он лукаво. Я вновь затосковал по возможностям телепата, и понял вдруг, что хожу вокруг да около только потому, что эспер не способен узнать всю правду. Я молчал, напряженно думая.

Тут меня осенило. Ведь существуют люди, которые терпеть не могут диктатуру и есть люди, которые еле выносят демократию. В любом сообществе найдутся обделенные Богом души, которые плевать хотели на остатки человечности. Они стремятся к диктатуре, и борются за нее, пока она не приходит.

– Верно, – сказал мистер Маклин. – И все же, сколько они могут продержаться?

– Недолго. Пока хватит сил сохранять свою популярность.

– Вернее, пока у них хватит сил облагодетельствовать других, чьи умы в согласии с ними. Так что, теперь, мистер Корнелл, вы можете использовать этот явный набор слов в споре с самим собой. Мы представляем две группы. Одна пытается установить иерархию мекстромов, в которой остаткам человеческой расы суждено стать дровосеками и водоносами. В противовес ей существует другая группа, которая считает, что ни один человек, ни одна группа людей не имеет права рвать и пинать человека, которому судьбой даровано тело супермена. Мы не собираемся сторожить сторожей, мистер Корнелл, и не хотим взваливать на свои плечи выбор. Подумайте об этом на досуге.

– На досуге, – хмыкнул Фред Маклин. – Не собираешься ли ты…

– Вот именно, – твердо сказал его отец. – Мистер Корнелл может оказаться именно тем агентом, посредством которого мы сможем победить. – Потом добавил, обращаясь ко мне: – Ни одна группа не сможет раскрыться, мистер Корнелл. Мы не можем обвинять другую группу в какой-то нечистоплотности. Как, впрочем, и они нас. Их стиль нападения заключается в том, чтобы навести вас на наш след, помогая тем самым группе тайного руководства, занимающегося производством суперменов.

– А почему бы и нет? – сказал я. – У вас ведь нет за душой ничего дурного?

– Подумайте о тех миллионах людей, которые не учились дальше подготовительных классов, – сказал он. – Это люди со скрытыми пси-способностями, не получившие должной тренировки, или бедолаги, которые вообще не имеют пси-способностей. Вы знаете историю института Райна, мистер Корнелл?

– Довольно смутно.

– Когда он начал в Герцогском Университете, над ним все смеялись. Насмешники и злословы, разумеется, были людьми с наименьшими пси-способностями. Стоит заметить, что хотя пси-способности оставались скрытыми, они иногда все же давали знать о себе. Но сторонникам Райна удалось подтвердить его теорию и, вероятно, разработать систему тренировок, развивающих пси-способности. Потом, мистер Корнелл, те, кому суждено было родиться с высокой способностью телепата и эспера-ясновидца, как обычно говорят сами эсперы, потому что ничего экстраординарного и сверхъестественного в ясновидении нет, обнаружили, что люди, лишенные этого тонкого чувства, ненавидят и подозревают их. Прошло не менее сорока-пятидесяти лет, прежде чем рядовой обыватель смог воспринимать телепатию и ясновидение, как опытное ухо музыку, или опытный глаз живопись. Пси – это талант, которым в той или иной мере владеет каждый, и сейчас его воспринимают почти без злобы и недоразумений.

– А теперь посмотрим, – продолжал он задумчиво, – что случится, если мы публично заявим, что перенесли Мекстромову болезнь, став из несчастных жертв настоящими суперменами. Наш главный враг поднимет голову и завопит, что мы скрываем секрет, и ему поверят. На нас набросятся всей сворой, начнут преследовать и, скорее всего, прикончат, в то время как враг будет подбирать и выискивать жертвы, чьи взгляды сходятся с его собственными.

– И кто же он? – спросил я, хотя уже знал ответ. Просто мне хотелось услышать ответ вслух от него.

Он покачал головой.

– Я не скажу. Потому что не хочу обвинять его во всеуслышанье, как и он не сказал тебе прямо, что мы подпольная организация, которую следует искоренить во что бы то ни стало. Он знал о людях хайвэя и о нашем лечении, потому что сам использует аналогичные средства. Он будет скрываться, пока его не выведут на чистую воду, прижав к стене прямыми уликами. Вы ведь знаете закон, мистер Корнелл.

Еще бы мне не знать закон. До тех пор, пока обвиняемый является в суд с чистым сердцем и по доброй воле, он в безопасности. А мистер Фелпс мог с полной уверенностью настаивать на обвинении, но, с другой стороны, не мог привести против меня бесспорных прямых улик. Что же касается моего обвинения, я мог бы привлечь его как соучастника. А он тут же вызвался бы продемонстрировать не только доказательства, но и самые чистые, благородные намерения. Короче говоря, старый фокус, когда подставляют другого, чтобы скрыть свое преступление, стал попросту невозможен в современном мире всеобщей телепатии. Закон, конечно, утверждает, что каждый подозреваемый может безбоязненно думать о чем угодно, если нет прямых доказательств его причастности к преступлению. Но как же туго придется свидетелю, если он начнет кривить душой! Хотя само по себе это еще не будет преступлением.

– И еще, – сказал мистер Маклин. – Представьте себе медика, которого нельзя профессионально квалифицировать, потому что он телепат, а не эспер. Он всей душой стремился стать ученым-медиком, как его отец, и дед, но его телепатические способности не позволяют ему быть настоящим ученым. Доктором – пожалуйста, но ему никогда не получить полного образования, на самом высшем уровне. Такой человек чувствует себя обойденным и отвергнутым, становясь благодатной почвой для теории суперменства.

– Доктор Торндайк! – воскликнул я.

Его лицо было безжизненным, как незаконченный бронзовый бюст. На нем не было ни утверждения, ни отрицания. Оно было наигранно невозмутимым. Так или иначе, из него ничего не вытянешь.

– Так вот, мистер Корнелл, я дал вам пищу для размышлений. Я не говорил прямо, никого не выдавал. Просто я обезопасил себя, доказал свою невиновность. И тем не менее, я надеюсь, что вы уберете свою пушку и освободите помещение.

Я вспомнил о «Бонанзе 375», который все еще держал в руке, и стыдливо сунул его в задний карман.

– Но, пожалуйста, сэр…

– Не надо, мистер Корнелл. В любом случае, я не раскроюсь полностью, дабы избежать дальнейших неприятностей. Я извиняюсь перед вами. Не так-то легко быть пешкой. Но надеюсь, играть вы будете за нас, и это пройдет для вас безболезненно. А теперь, пожалуйста, оставьте нас в покое.

Я пожал плечами. И оставил. Когда я уходил, мисс Маклин коснулась моей руки и сказала с нежностью в голосе:

– Я надеюсь, вы найдете вашу Катарину, Стив. И надеюсь, что когда-нибудь сможете на ней жениться.

Я глупо кивнул. И только идя по дороге к своей машине, я вдруг понял, что ее последнее замечание чем-то схоже с пожеланием переболеть корью, после чего у меня выработался бы к ней иммунитет.

11

Я вошел в квартиру. Там было затхло, пыльно и как-то одиноко. Несколько Катарининых вещей все еще валялись на столике. Они казались немым укором, и я накрыл их кипой почтовой макулатуры, которая накопилась в мое отсутствие. Достав бутылку пива, я начал просматривать корреспонденцию, перелистывая рекламу, сваливая в кучу журналы и откладывая редкие деловые письма, напоминавшие мне, что я все еще инженер и что капиталы не беспредельны, и, наконец, наткнулся на письмо.

Письмо.

«Дорогой мистер Корнелл!

Очень рады, что вы дали о себе знать. Мы переехали не потому, что Мариан подцепила Мекстромову, а потому, что мертвая зона передвинулась, наполнив нашу жизнь заботой и суетой.

Мы все здоровы и желаем вам всего наилучшего.

Пожалуйста, не думайте, что вы в долгу перед нами. Мы освобождаем вас от каких бы то ни было обязательств. Нам очень жаль, что с вами не было вашей Катарины. Может, тогда бы ничего и не произошло. Но мы уверены, что наше имя связано с самым горестным периодом вашей жизни, и было бы лучше, если бы вы забыли о нашем существовании. Пусть это горько говорить, Стив, но если смотреть правде в глаза, единственное, что мы для вас можем сделать, так это постоянно напоминать о постигшем вас несчастье.

Привет вам от всех наших. Мы рады случаю выразить вам свою искреннюю признательность. Прощайте.

Филипп Харрисон».

Я печально хмыкнул. Приятное письмо, но правдой не пахнет. Я сам попробовал выудить его скрытый смысл, но безрезультатно. Ладно. Собственно, на большее я и не рассчитывал. Даже если бы они не написали вовсе, я делал бы то же самое.

Поэтому я сел и написал Филиппу Харрисону записку:

«Дорогой Филипп!

Получил сегодня ваше письмо, вернувшись из долгого путешествия по Западу. Рад слышать, что Мариан уберегли от Мекстромовой болезни. Я всегда говорил, что это фатально. Однако, надеюсь, вскоре свидимся.

С уважением Стив Корнелл».

Вот так-то! – подумал я.

Тут на помощь мне и моему чутью пришел маленький шелковый носовой платок Катарины, который она забыла во время одного из своих визитов. Я засунул его в конверт и написал на нем, что письмо предназначается Филиппу Харрисону, опустил его около одиннадцати ночи в почтовый ящик и решил до утра не суетиться.

В конечном итоге его вынули и отнесли в местное почтовое отделение, а оттуда его переправили в 34-е отделение Пенсильванского вокзала, где я нащупал его в главной багажной секции. Я околачивался, пока не привлек внимание полицейского:

– Что-нибудь ищите, мистер Корнелл?

– Да нет, – сообщил я легавому телепату. – А что?

– Вы прощупываете каждый багаж, выносимый отсюда.

– Я?

– А кто же еще, бандюга? Или прощупать твой путь из тюрьмы?

– Вы не можете арестовать человека только за его мысли.

– Зато могу арестовать за бродяжничество, – сказал он едко.

– У меня билет на поезд.

– Вот и используй его по назначению.

– Конечно. Когда придет время.

– А какой поезд? – спросил он подозрительно. – Ты пропустил уже три.

– Я жду особого, офицер.

– Тогда, будьте любезны, уйдите отсюда и подождите в баре, мистер Корнелл.

– Ладно, извините, что причинил вам столько хлопот, но у меня довольно деликатное личное дело, и вполне законное.

– Все, что касается прощупывания почты США – незаконно, – сказал полицейский. – Личное или нет, неважно. Так что прекратите прощупывать, или будет хуже.

Я прекратил. С легавыми лучше не препираться. Во всяком случае, добром бы это не кончилось. Поэтому я ретировался в бар, и понял, почему тот его рекламировал. Он находился в слабой мертвой зоне – достаточно мертвой, чтобы воспрепятствовать подглядыванию за камерой хранения. Правда, пару раз мне это удалось, но я не мог стоять там бесконечно.

И первый раз с тех пор, как мне благоприятствовала судьба, я сдался. Единственное, на что я надеялся, – это на то, что тайный адрес получателя должен принадлежать маленькому городку, неподалеку от которого жили Харрисоны, и вряд ли изменился. Поэтому я сел в поезд и убрался восвояси.

Теперь жизнь моя стала невыносима. Я часами рыскал по округе этого чертового города, бросая украдкой взгляд на почту и ожидая какого-то наития. Не раз я ловил на себе пристальный взгляд блюстителя порядка, но пока мне сопутствовала удача.

Через город прошел скорый поезд и забрал полторы машины почты. Следующей остановкой этого поезда была Албани. Вряд ли мне будет сопутствовать удача, если я отправлюсь за ним. Далее наступил новый период частых посещений почты (я уже упоминал прежде, что она находилась в мертвой зоне, поэтому я не видел, что делается внутри, и лишь следил за входящими), пока, наконец, не почувствовал, что мое письмо переложили в другой мешок. Потом его отвезли на перрон и повесили на крюк. Я купил билет до Нью-Йорка и сел на скамейку рядом с крюком, – проникнув, мысленно, насколько позволяло мое восприятие, в мешок.

Я проклял весь белый свет. Мешок был жирно помечен буквами, которые можно было разглядеть с девяноста футов: «Срочная почта». Конечно, мне не составляло труда прочесть свое письмо, каждую точку над «и» и черточку над «т», а также рисунок катарининого платка. Но я не мог прощупать напечатанный на бланке, приклеенном на лицевой стороне конверта адрес.

Пока я сидел, силясь разобрать надпись, мимо промчался скорый, подхватив с крюка всю корреспонденцию.

Я кинулся в следующий поезд. Я чертыхался и поносил его почем зря, потому что допотопный паровоз едва тащился, постоянно останавливался, пропуская машины, и, в основном, пытался выяснить, сколько времени он будет ползти около сорока миль в час. Видно, это была судьба. Все остальные поезда, задерживаемые моим грохочущим монстром, тоже поминутно тормозили по дороге, когда какие-нибудь аборигены хотели распить бутылочку пива из поезда.

Я вернулся на Пенсильванский вокзал как раз вовремя, чтобы почувствовать, как мое письмо опустили в конвейер Ла Гардин.

Тут-то меня и засек мой старый приятель полицейский.

– Ну вот! – сказал он.

– Вновь свиделись, офицер. Я…

– Вы пойдете сами, мистер Корнелл? Или мне применить силу?

– Что?

– Вы нарушили положение о тайне переписки Закона Федеральной Связи. И не спорьте.

– Послушайте, офицер! Я же говорил вам, что здесь нет ничего криминального.

– Я не идиот, Корнелл.

Я с сожалением отметил, что он пренебрег формальностями.

– Вы последовали за определенной почтой, чтобы узнать, куда она направляется. А поскольку местонахождение адресата является тайной, вы нарушили закон, пытаясь узнать его местонахождение. – Он холодно уставился на меня, ожидая, что я начну протестовать. – А теперь, – подытожил он, – давайте послушаем ваши сказочки.

Он пытался нагнать на меня страху. При нарушении закона всегда действует одно старое правило, которое гласит, что никто не имеет права использовать средства связи в корыстных целях. После прихода Райна закон «70 нарушений» стал просто всеобъемлющим законом, охватывающим всю нашу жизнь.

– Послушайте, офицер. Это касается моей девушки, – сказал я, надеясь, что эти слова на него подействуют.

– Знаю, – сообщил он спокойно. – Потому я и не стал тебя задерживать. Я просто велел тебе проваливать. Твоя девочка сбежала, оставив тебе только свой пересыльный адрес. Может, она не хочет тебя больше видеть.

– Она больна, – сказал я.

– Может ее семья думает, что в этом виноват ты. Так что лучше проваливай подобру-поздорову. И если я снова увижу тебя, или как ты прощупываешь почту, то отправлю прощупывать железную решетку. А теперь уматывай!

Он подтолкнул меня к выходу с вокзала будто овчарку, упустившую стадо. Я взял мотор до Ла Гардин, хотя вряд ли на нем можно было добраться быстрее, чем на метро, лишь бы поскорее скрыться с глаз полицейского.

В Ла Гардин я вновь нашел свое письмо. Его погрузили на борт ДС-16, направлявшегося по маршруту Чикаго – Денвер – Лос-Анджелес – Гавайи – Манила. Я не знал, куда заведет меня это путешествие, поэтому купил билет и вскочил в самолет буквально перед закрывающейся дверью.

Мое послание лежало в отсеке подо мной, и в часе пути до Чикаго я понял, что этот город и есть местом назначения багажа, хотя адрес на штемпеле письма до сих пор был неразборчив.

Я последовал за багажом, выгруженным из самолета в Чикаго, в полугрузовом автобусе, менее чем в шести футах от моей корреспонденции. Всю дорогу я пытался прочесть адрес.

Выходило, что оно шло в Ледисмит, Висконсин, а оттуда – куда-то в провинцию, куда именно я не понял, смог разобрать только номер.

Потом я отправился обратно в аэропорт Мидвей, и, к своему неудовольствию обнаружил, что в чикагском аэропорту нет бара. Меня это немного обескуражило, но тут я вспомнил, что аэропорт строился на средства Публичной школы, а согласно закону, они не имеют права продавать что-либо крепче содовой, неважно, кто арендует их объект. Поэтому я проторчал в баре напротив Цицеро-авеню до отправления самолета и взял билет на старый пропеллерный самолет до На Клаир, стоявший среди обширных маргаритковых полей. В На Клаир багаж перегрузили в допотопный «Конвоир», облетавший по своему маршруту все деревеньки, а я сел в поезд, так как моей почте суждено было приземлиться в Ледисмит.

В Ледисмит я нанял машину, отметил возможные маршруты и двинулся вперед, влекомый неясным предчувствием. В девяти милях от Ледисмит находился холм Брюс, а недалеко от него виднелась гладь воды, чуть больше деревенского утиного прудика, звучно именованная озеро Калей.

Дорога, украшенная инкрустированными металлическими дорожными знаками, вывела меня мимо Брюса, Висконсин, к озеру Калей, где оказался знак со сбитой палкой.

Я воспрянул, почувствовав себя как Фердинанд Магеллан, когда, наконец, он прошел через пролив и открыл моря Нового Света. Я проделал хорошую работу и вполне заслужил медаль. Дорога петляла еще несколько сотен ярдов, и вдруг я увидел Филиппа Харрисона.

Он копался длинным ключом в автоматическом насосе, подававшем воду из глубокого колодца в водонапорную башню около сорока футов высотой. Он не заметил моего появления, пока я не затормозил за его спиной и не произнес:

– Как инженер-механик и эспер, могу тебе сказать, Фил, что…

– Ничтожная ищейка! – сказал он. – Чтобы заниматься этим, не нужно быть инженером. Как ты нашел нас?

– В вашем почтовом ящике лежит письмо, – сообщил я. – С ним я и пришел.

Он насмешливо взглянул на меня.

– Сколько тебе стоила пересылка? Или ты пользуешься второсортной почтой?

Я уже не был уверен в последствиях, но тут Филипп обезоружил меня улыбкой.

– Ну, Фил, скажи, пожалуйста, что дальше? – спросил я.

Его улыбка исчезла. Он удрученно покачал головой.

– Почему ты не хочешь оставить нас в покое? Не кажется ли тебе, что ты слишком много на себя берешь, разыскивая нас?

– Я не в первый раз рискую своими мозгами, – буркнул я.

– Но это не выход.

– Так дай мне альтернативу.

– Ну, раз ты здесь, делать нечего, – пожал плечами Филипп. – Ты уже слишком много знаешь, Стив. Лучше бы тебе не ввязываться в это дело.

– Я не слишком много знаю. Кроме того, я действовал словно… – я замер, ошеломленный новой мыслью, и продолжил, запинаясь, – находился под чьим-то постгипнотическим воздействием.

– Стив, лучше пойди и поговори с Мариан. Может, так оно и было.

– Мариан? – спросил я глухо.

– Она первоклассный телепат, пси-мастер, не меньше. Я мысленно вспыхнул, вспомнив, как недавно при нашей первой встрече, силился угадать, чем усиливается ее физическое обаяние, – ясновидением или телепатией. Мариан хорошо владела собой. В душе она, наверняка, кипела и клокотала, слушая мои посягательства на ее счет. Мне не хотелось сейчас встречаться с Мариан лицом к лицу, но деваться было некуда.

Филипп бросил свой насос и махнул мне, чтобы я следовал за ним к ферме. Мы проехали область, которая идеально экранировала дом. Не совсем круглая, с просветом, выходящим на поля за домом, она обеспечивала почти полную свободу и безопасность.

На ступенях веранды стояла Мариан. Ее вид заставил меня забыть о недавних угрызениях совести. Высокая и стройная, она была образцом силы, красоты и здоровья.

– Добро пожаловать, Стив! – сказала она, протянув руку. Ее пожатие было крепким, твердым и, в то же время, нежным.

«Если сожмет покрепче, то превратит мою руку в кровавое месиво», – подумал я.

– Я рад, что все эти слухи оказались выдумкой и вы не пострадали от Мекстромовой болезни, – сказал я.

– Очень плохо, что вы все знаете, Стив.

– Почему?

– Теперь на нас легла дополнительная нагрузка. И даже на тебя, – она задумчиво посмотрела на меня и добавила: – Ладно, входи и отдохни. Потом побеседуем, Стив.

Мы вошли внутрь. На диване в комнате забывшись легким сном, лежала женщина, накрытая светлым одеялом. Ее лица не было видно, но волосы, линии тела и…

«Катарина»!

Она повернулась и тут же села, еще не придя в себя после сна. Она протерла глаза ладонью и сквозь пальцы взглянула на меня.

– Стив! – вскрикнула она. Весь мир и душа зазвенели в ее голосе.

12

Катарина сделала один неуверенный шаг и вдруг рванулась ко мне. Она упала в мои объятия и обхватила меня руками.

Это напомнило нападение бульдозера.

Филипп за моей спиной несколько сдержал ее стремительный рывок, иначе я бы вышиб дверь, перелетел веранду и шлепнулся посреди двора. От ее объятий мне сдавило грудь и выгнуло спину. Ее губы смяли мои.

Я задыхался от физического голода женщины, которая не осознавала силу своего тела. Единственное, что хотела Катарина, – это прижаться ко мне изо всех сил и никогда не отпускать. Но для меня это означало смерть.

Ее тело оставалось таким же гибким, но приятное тепло и мягкость ушли. Оно стало как гибкая сталь, как бронзовая статуя, снабженная каким-то чудовищным сервомеханизмом. Это была уже не женщина.

Филипп и Мариан оттащили ее от меня, пока она не сломала мне хребет. Филипп шепнул ей что-то на ухо и увел прочь. Мариан отнесла меня на диван и осторожно положила лицом вниз. Ее руки казались по-настоящему нежными, когда она загоняла воздух в мои легкие и выгоняла обратно, стискивая спину. Постепенно я начал приходить в себя, но каждый вдох заставлял содрогаться от боли.

Потом боль исчезла, уступив место душевным мукам. Тяжело сознавать, что девушка, которую ты любишь, никогда не прижмется к твоей груди. Я содрогнулся. Единственное, что я хотел в жизни, – это жениться на Катарине. А теперь, вновь обретя ее, я оказался перед лицом факта, что первое объятие станет для меня последним.

Я проклинал судьбу, как инвалид, проклинающий свою болезнь, сделавшую его неспособным и обременительным для супруги, несмотря на ее привязанность и любовь. Словом, проклятие. Я не желал такой судьбы, не просил и не заслужил ее. Но единственное, что я мог – это сетовать на жестокость наказания.

– Но почему? – воскликнул я.

– Не вини себя Стив, – отозвалась Мариан с нежностью в голосе. – Катарина пропала для тебя еще до того, как вы встретились тем вечером. То, что она принимала за мозоль на мизинце, в действительности было началом Мекстромовой болезни. Мы все пси-чувствительны к мекстромовой болезни, Стив. Так что, когда вы разбились, и Фил с отцом бросились вам на помощь, они уловили ее присутствие. Естественно, мы ей помогли.

Должно быть, я выглядел очень несчастным.

– Послушай, Стив, – сказал Филипп. – Разве ты бы отказался от нашей помощи? Неужели захотел бы, чтобы Катарина осталась с тобой? Чтобы наблюдать, как она умирает со скоростью одной шестьдесят четвертой дюйма в час.

– К черту! – проревел я. – Почему вы не сказали мне об этом?

– Мы не могли, Стив, – покачал головой Филипп. – Поставь себя на наше место.

– Почему вы не хотите понять меня? – Конечно, я был благодарен им за помощь Катарине. Но почему никто не вспомнил об одном бедолаге, лежавшем в больничной палате? О птичке, которой пришлось скакать с жердочки на жердочку, стараясь отыскать след своей любимой. Я прошел через все жертвы и тяготы, меня допрашивало ФБР, подозревала полиция.

– Полегче, Стив! – сказал Фил Харрисон.

– Полегче? Чем вы оправдаете то, что втянули меня в эту кутерьму?

– Послушай, Стив. Мы в рискованном положении. Мы затеяли войну с беспринципным врагом. Войну подпольную, Стив. Если мы откопаем что-нибудь про Фелпса, то выведем его и Медицинский центр на чистую воду. Конечно, если мы уступим хоть на миллиметр, Фелпс прижмет нас так, что небо покажется с овчинку. На его стороне правительство. Мы не можем позволить, чтобы на нас упала даже тень подозрения.

– А как же я?

Он печально покачал головой.

– Здесь, как видишь, произошел обычный несчастный случай. Все авторитеты по-своему правы, считая, что в каждом автомобиле находится как минимум один водитель. И, само собой, они верят, что в каждой катастрофе должны быть и жертвы, даже если ущерб, причиненный им, не больше испуга.

Я мог, конечно, поспорить, но решил сменить тему.

– А как насчет тех, кто просто скрылся?

– Мы проследили, чтобы были посланы правдоподобные объяснения.

– Вроде того, что написали мне.

Он пристально посмотрел на меня.

– Если бы мы узнали о Катарине заблаговременно, она бы… исчезла, оставив тебе банальную записку. Но кто мог думать о письме до ее исчезновения после аварии?

– А, ясно.

– И все-таки ты отыскал ее, – живую и здоровую, не так ли?

– И никто не пожелал уведомить меня?

– Чтобы ты растрезвонил об этом, словно радиовещательная станция?

– А разве я не могу присоединиться к ней… и вам? Он покачал головой, как человек, пытающийся объяснить, что два плюс два будет ровно четыре, а не пять или три с половиной.

– Стив, – сказал он, – у тебя нет Мекстромовой болезни.

– А как мне ее заполучить? – пылко воскликнул я.

– Никто не знает, – сказал он грустно. – Если бы мы могли, то снабдили бы всю человеческую расу несокрушимыми телами и потратили бы на это все свои силы.

– А я не могу вам чем-нибудь помочь? – спросил я. Наверное, мой голос звучал, как писк котенка.

Мариан положила ладонь на мою руку.

– Стив, – сказала она, – тебе нужно бы успокоиться. Может, потом тебя ввели бы в курс дела, и ты смог бы работать на нас в какой-нибудь мертвой зоне. Но вдруг ты станешь для нас опасен?

– Кто? Я?

– Придя к нам, ты стал для нас угрозой.

– Что ты имеешь в виду?

– Дай мне покопаться. Расслабься, Стив. Я хочу почитать в тебе поглубже. Помоги, Катарина.

– А что будем искать?

– Следы постгипнотического вмешательства. Найти будет довольно тяжело, потому что остались лишь следы замысла. Все спрятано так, что кажется вполне естественным, логичным и обоснованным.

– Когда же они успели? – усомнилась Катарина.

– Торндайк. В госпитале…

Катарина кивнула, и я расслабился. Вначале это было очень неприятно. Мне не хотелось, чтобы Катарина рылась в темных и пыльных уголках моего мозга. Но вмешалась Мариан Харрисон.

– Подумай об аварии, Стив! – сказала она.

Я заставил свой сопротивляющийся мозг понять, что она старается мне помочь. Я мысленно и физически расслабился и вернулся назад, ко дню аварии. Я вспомнил его с трудом, прошел через любовную игру и сладкую полноту чувств, которая существовала между мной и Катариной, осознавая, какого класса Мариан Харрисон, как чтец мыслей. Но я отбросил всякую сдержанность и стыд и пошел дальше.

Практически я заново пережил всю катастрофу. Теперь это было проще, ведь я нашел Катарину. Это напоминало очищение. Я даже начал наслаждаться им. Поэтому я быстро пробежал по моей жизни к недавним приключениям и вернулся к настоящему. Дойдя до конца, я остановился.

Мариан взглянула на Катарину.

– Нашли? Молчание. Наконец…

– Видно, но очень смутно. Что-то едва уловимое… Возможно…

– Эй, вы, поберегите голосовые связки! Остальные – не телепаты. Вы же знаете! – рявкнул Филипп.

– Извини, – сказала Мариан. – Это очень сложно и тяжело описать. Ты же знаешь, – сказала она неуверенно. – Мы не можем найти какого-нибудь прямого доказательства или чего-то вроде гипнотического вмешательства. Желание последовать в Убежище людей хайвэя явно нечто большее, чем просто приступ любопытства. Думаю, давление на тебя было чрезвычайно осторожным. Катаринина интуиция говорит, что только блестящий пси-телепат может сделать такую ювелирную работу, не оставив явных следов операции.

– Какой-то отличный специалист в области психологии и телепатии, – сказала Катарина.

На мгновение я задумался:

– Мне кажется, что кто бы это ни был, если он существовал на самом деле, был хорошо осведомлен, что добрая часть давления на мою психику должна приходиться на необъяснимое исчезновение Катарины. Вы избавили бы себя от стольких хлопот, а меня от стольких страданий, если бы сообщили мне хоть что-то. Господи! Неужели у вас нет сердца?

Катарина посмотрела на меня с болью в глазах.

– Стив! – сказала она тихо. – Миллионы девушек клялись, что лучше умереть, чем жить без своего единственного. И я клялась тоже. Но когда жизнь подходит к концу, то как в стеклышке микроскопа вдруг видишь, что любовь оказывается не столь важной. Так что же оставалось делать? Умереть в муках?

Это меня отрезвило. Пусть мне было больно, но не такой я тупоголовый, чтобы не понять, что она лучше бросит меня и останется жить, чем пойдет со мной на смерть. Больно было от неизвестности.

– Стив, – проговорила Мариан. – Ты же знаешь, что мы не могли сказать правду.

– Да, – согласился я, вздохнув.

– Предположим, Катарина написала бы письмо, сообщив тебе, что жива и здорова, но передумала выходить за тебя замуж. Что ты должен забыть ее и все такое. И что потом?

– Я бы не поверил, – сказал я грустно.

– А потом заявились бы эспер-телепатическая команда, – кивнул Филипп. – Возможно, с высоким временным чутьем, и проследила бы письмо вплоть до отправителя, а потом подключили бы высококвалифицированного телепата, достаточно сильного, чтобы пробить дыру даже в мертвой зоне вокруг Вашингтона. Даже для Института Райна было бы полным безрассудством посылать письмо. А теперь…

Я кивнул. Все, что он сказал, было правдой. Но от этого не легче.

– Ас другой стороны, Стив, – продолжил он более весело, – взгляни на нас, иначе, и скажи мне, дружище, где ты в конце концов очутился?

Я воззрился на него. Филипп улыбался с чувством превосходства. Я посмотрел на Мариан. Она тоже улыбалась. Катарина казалась довольной. Наконец до меня дошло.

– Здесь, конечно.

– Ты очутился здесь безо всякого письма, не оставив за собой никаких подозрительных следов. Ты не исчез, Стив. Ты исколесил по собственному почину вдоль и поперек всю страну. Где ты был и что ты делал, это твое дело, и никто не будет поднимать шума и устраивать погоню. Пусть на это ушло больше времени, но зато надежней, – он широко улыбнулся и продолжил: – И если тебе захочется найти здесь приют, вспомни, что ты показал себя способным, полным сил и решимости сыщиком.

Он был прав. Конечно, если бы я попытался проследить за письмом раньше, то оказался бы здесь куда скорее.

– Ладно, поговорили. Так что будем теперь делать?

– Мы пойдем дальше и дальше, пока не добьемся своего, Стив.

– Своего?

Он спокойно кивнул.

– Мы будем работать, пока не сделаем каждого мужчину, каждую женщину, каждого ребенка на Земле такими же суперменами, как и мы.

– Кое-что я узнал у Маклинов, – сказал я.

– Тогда это не будет для тебя таким уж большим потрясением.

– Да, не будет. Но остается еще много пустых клеток. А основную мысль я усек. Фелпс и его Медицинский центр стремятся использовать свое общественное положение для создания ядра тоталитарной власти или иерархии… А вы в Убежище стремитесь скинуть Фелпса, потому что не хотите жить под гнетом каких-то наместников Бога, королей, диктаторов или царствующей династии.

– Правильно, Стив.

– Ладно. Но катились бы вы лучше ко всем чертям!

– Ну нет, старина. Ведь ты же хотел стать мекстромом? И несмотря на это, тебе не обидно, что ты не можешь.

– Ты прав.

Филипп задумчиво кивнул.

– Давай немного пофантазируем. Вообразим, что человек ничего не может поделать с Мекстромовой болезнью. Таков один из старейших приемов научно-фантастического сюжета. Какая-то катастрофа обрушилась на Солнечную Систему. Будущее Земли под угрозой, а есть только один космический корабль, способный вывезти куда-нибудь в безопасное место всего сотню людей. По какому принципу их выбирать?

Я пожал плечами.

– Здоровых. А все остальные обречены вознестись на небеса. Но как ты объяснишь какому-то Вильбуру Зилчу, что Оскар Хозенфейфер умнее и здоровее и, во всяком случае, более жизнеспособен? Может у тебя это получится. Но, в конечном счете, все равно Вильбур Зилч прикончит Оскара Хозенфейфера. Зилчу терять нечего, ему неважно, схватят его или нет. Но он испытывает чувство удовлетворения, что остановил парня, который добился того, чего не удалось добиться ему.

– Но какое это имеет отношение к Мекстромовой болезни и суперменам?

– В тот день, когда мы возвестим, что можем «лечить» Мекстромову болезнь и делать из бывших жертв настоящих суперменов, поднимется большой скандал, каждый будет требовать той же обработки. А мы скажем им, что можем лечить только больных. Тогда некоторые умники заявят, что мы утаиваем информацию. В это поверит достаточно народа, чтобы добро обернулось для нас злом. Заметь, Стив, мы – абсолютно безвредны. Возможно, нас даже убьют. Нас разорвут на части толпы разгневанных обывателей, которые увидят в нас угрозу своей безопасности. Ни у нас, ни у Филпса из Медицинского центра пока не хватает людей для полной гарантии.

– Допустим. Тогда возникает вопрос, как быть со мной?

– Согласись, что мы не в состоянии двинуться вперед, пока не узнаем, как привить космическую чуму здоровой ткани. Нам нужны обыкновенные люди в роли подопытных свинок. Смог бы ты совершить ради людей Земли такое благодеяние?

– Если ты согласишься, Стив, – сказала Мариан, – то войдешь в историю наравне с Отто Мекстромом. Знаешь, ты можешь стать поворотным пунктом в развитии человеческой расы.

– А если я погибну?

Филипп Харрисон окинул меня тяжелым оценивающим взглядом.

– Провала быть не может, Стив. Мы будем пытаться снова и снова.

– Приятная перспектива. Старая морская свинка Корнелл справила уже свое шестидесятилетие, а эксперимент продолжается.

Катарина наклонилась вперед. Ее глаза сверкали.

– Стив! Ты только попробуй! – воскликнула она.

– Тогда зовите меня героем не по собственной воле, – сказал я скучным голосом. – И велите, чтобы обреченному естествоиспытателю устроили сердечный прием. Я подозреваю, что в этом доме найдется выпить.

Виски оказалось достаточно, чтобы привести молодого естествоиспытателя в почти бессознательное состояние. Вечер прошел в обильных возлияниях, легких шутках и старательном избегании основной темы. Виски было хорошее. Я пил его, не разбавляя, и так набрался, что меня мертвецки пьяного перенесли на кровать.

Я проснулся около трех часов утра с сильным желанием прощупать своим восприятием нижнюю комнату. Конечно, я сопротивлялся, но кто же устоит перед таким соблазном?

Внизу, в комнате, Катарина плакала в объятиях Филиппа Харрисона. Он нежно обнял ее рукой за тонкую талию, а второй рукой тихо гладил ее волосы. Я не стал прощупывать их беседу, но ошибки быть не могло.

Когда он что-то сказал, она отодвинулась от него и взглянула ему в глаза. Потом ее голова качнулась, как бы говоря «нет», и она глубоко вздохнула перед новыми рыданиями. Она уткнулась ему в шею и заплакала. Филипп на миг прижал ее к себе, потом отпустил и достал носовой платок. Он осторожно вытер ей глаза и что-то говорил, пока она не затрясла головой, словно смахивая слезы и горестные мысли. Видно, он зажег две сигареты и подал ей одну. Потом они прошли к дивану и сели, прижавшись друг к другу. Катарина нежно наклонилась к нему, он обнял ее за плечи и притянул к себе. Она расслабилась, хотя не выглядела счастливой, и почувствовала себя уютно в присутствии сильного человека.

Черт меня дернул заниматься прощупыванием! Я погрузился в сон, заполненный странными кошмарами, пока они оставались внизу. Если честно, я даже хотел забыться, потому что не хотел бодрствовать, чтобы не следить за ними.

Как бы ни были ужасны кошмары, они все же были лучше реальности. О как дьявольски горд я был, когда блестяще раскрыл главный секрет Убежища. И вдруг понял, что не знаю даже одной двенадцатой правды. У них была сеть хайвэев, перед которой Департамент Дорог и Хайвэев казался мелкой второразрядной организацией.

Я бы еще поверил, что люди хайвэя селились только вдоль главных артерий, проходящих через их Перевалочные Базы. В действительности их система охватывала всю страну от края до края. Нити тянулись из Мена и Флориды на главный магистральный хайвэй, который бежал через все Соединенные Штаты. Потом с Главным Хайвэем встречалась разветвленная сеть из Вашингтона и Южной Калифорнии. Линии чуть поменьше обслуживали Канаду и Мексику. Гигантская магистральная ветка бежала от Нью-Йорка до Сан-Франциско только с одним большим ответвлением. Толстая линия отходила к местечку в Техасе с названием Хоумстид. Хоумстид был громадным центром, перед которым Медицинский центр мистера Фелпса казался не больше деревни Тини-Вини.

Мы поехали на машине Мариан. Мой взятый напрокат автомобиль вернули, конечно, хозяевам, а мой собственный шарабан, должны были перегнать после того, как приведут в порядок. Так что вряд ли я окажусь в Техасе без личного транспорта. Катарина оставалась в Висконсине, потому что она была еще слишком молодым и зеленым мекстромом и не знала пока, как вести себя, чтобы ни у кого не возникло подозрений и не опускались челюсти при виде ее сверхмощного тела.

Мы поехали по хайвэю в Хоумстид с грузом мекстромовой почты. Путешествие прошло без приключений.

13

Поскольку это описание моей жизни и приключений писалось безо всякого плана, и я не уверен, что эта часть должна приходиться на главу тринадцать. Вечно несчастливая тринадцатая охватывает девяносто дней, которые, как я думаю, были самыми мрачными днями моей жизни. Все вроде текло довольно гладко, и вдруг обернулось полным провалом.

Мы начали с энтузиазмом. Они резали, ковыряли, втыкали в меня иголки и брали образцы тканей на анализ. Я помогал им копаться в моем теле и позволял их лучшим телепатам читать мои выводы.

У нас установились теплые отношения. Лучше и быть не могло. Но одних теплых отношений для меня было недостаточно. Такие чувства мог испытывать Гулливер среди бробдингнегцев. Они были так сильны, что не сознавали собственной силы. Особенно это касалось мекстромовых отпрысков. Как-то ночью я попытался перепеленать ребенка, и мои пальцы буквально опухли от бешеных усилий. Это все равно, что бороться не на жизнь, а на смерть с Бедом Сирилом.

Дни складывались в недели, и надежды и энтузиазм начали увядать. Длинный перечень предполагаемых экспериментов иссяк, и стало очевидно, что нужно разрабатывать другие идеи. Но факел новых идей то ли не разгорелся, то ли был слаб количественно, и время тянулось тягуче медленно.

Они избегали моего взгляда. Они прекратили обсуждать свои намерения при мне, и я больше не понимал, что они затевают и чего хотят добиться. Они чувствовали безнадежность, и это чувство разочарования передалось мне.

Мысль об этом сначала приводила меня в бешенство, но шли дни, и факт был налицо. Пришлось признаться, что Стиву Корнеллу удачи не будет.

Пора было менять лошадей.

– Смена личности, жизни, переориентация – одна из форм гибели сознания. Когда переориентируешься, проблемы, делавшие жизнь невыносимой, забываются, происходит полная переоценка жизненных ценностей, ты становишься новым человеком.

Так что, как-то рассматривая свое изображение в зеркале, я пришел к выводу, что не хочу быть никем, кроме М. Лучше вообще не жить – сказал я своему изображению, и оно покорно со мной согласилось. Я не стал спорить с М. Просто взял, сел в машину, и был таков. Все вышло очень просто, ведь в Хоумстиде мне доверяли.

14

Я старательно объезжал хайвэи. Правда, несколько проскочил в противоположном направлении. Ожидая погони, я постоянно держал начеку свое восприятие. Но никого не заметил. Если бы не знаки, я пересек бы Миссисипи еще до заката. Но я выбился из сил задолго до реки. Найдя мотель в довольно безлюдном месте, я остановился на ночь.

Я проснулся накануне рассвета с чувством, что что-то происходит. Это не было предчувствием гибели, иначе меня бы подстегнуло чутье. И не очень хорошее, потому что, предвидя это, я бы очнулся. Происходило что-то странное. Я поспешно оделся и, натянув одежду, начал осторожно прощупывать соседние номера мотеля.

В первом номере находился какой-то торговец, в чем я убедился, исследуя его багаж. Второй номер занимала пожилая пара, нагруженная туристским барахлом и четырьмя-пятью камерами. В третьем номере приютился заезжий водитель грузовика, а четвертый наводнила банда школьниц, набившихся в единственную кровать как сельди в бочке. Пятый номер был мой, шестой номер оставался свободным, седьмой тоже был свободен, но постель смята, а в умывальнике бежала вода. Дверь еще не захлопнулась, на ступеньках раздавался быстрый стук высоких каблучков.

Я выскочил, сломя голову из номера и опрометью бросился к машине. Одним движением открыл дверцу, ввалился внутрь, завел двигатель и выжал сцепление. Взвизгнули колеса, швырнув назад брызги грязи, автомобиль рванулся со стоянки, и моя голова откинулась назад.

Я сконцентрировал зрение и восприятие, выбирая кратчайший путь по автомобильной стоянке, заполненной стоящими машинами и засаженной деревьями, призванными придать ей некоторый уют.

Я был слишком занят, чтобы уловить слабый стук руки о дверную раму, когда дверь открывалась и закрывалась. А потом, уже на хайвэе, я мог немного расслабиться.

– Стив, – сказала она, – зачем ты это сделал? Передо мной была Мариан Харрисон.

– Я не просил тебя впутывать меня в это дело! – прорычал я.

– Но ты же не просил, чтобы тебя родили.

На мой взгляд, аргумент не очень логичный.

– Жизнь была вполне сносной, пока я не встретил ваших людей, – сказал я раздраженно. – Было бы лучше, чтобы вы исчезли. С другой стороны, жизнь – единственное, что у меня осталось, и она куда лучше смерти. Поэтому, если я сделал несчастной твою жизнь, то свою – несчастной вдвойне.

– Почему бы тебе ни устраниться? – спросила она.

Я остановил машину. Теперь я нашел ее болевой центр и старался не упустить его из вида.

– Почему ты хочешь, чтобы я отступился, Мариан? Неужели кому-то придется по душе, если я вытащу из кармана пушку и продырявлю себя кусочком свинца? Или осчастливлю кого-то, ворвавшись в ближайший музей переориентации и, пуская из носа дым, объявлю, что я чайник, сбежавший с печи, прежде чем навсегда сомкнуть веки?

Мариан опустила глаза.

– А ты ждал, что найдешь у меня сладостное забвение? – она покачала головой.

– Тогда, во имя господа, что тебе от меня надо? – проревел я. – А такой, как я есть, ни рыба, ни мясо, мерзкий и грязный, я вряд ли отстранюсь, Мариан. Если думаешь, что я угрожаю тебе или твоему роду, то перебираешь через край. Но если ты хочешь сбросить меня со счета, то гони меня, криками ли, пинками ли, в ваш Департамент Отточенного Ума. Потому что моего уже не хватает. Понимаешь?

– Понимаю, Стив, – сказала она мягко. – Я знаю тебя. Мы все знаем людей твоего типа. Ты не устранишься. Не сможешь.

– Тем более что меня загипнотизировали, – сказал я.

– Гипнотическое вмешательство Торндайка, – вскинула голову Мариан, – было ничтожным. Он только зародил идею, чтобы остаться впоследствии неопознанным, – объяснила она. – Нет, Стив, ты настроился на розыск по собственному почину. Все, что сделал Торндайк, это слегка намекнул о нас и подтолкнул в нашу сторону. Ты же сделал остальное.

– Ладно, ты телепат. Может, ты тоже можешь совершать постгипнотическое воздействие, чтобы я вскоре забыл внушенную мне идею.

– Я не хочу, – сказала она с внезапным пылом. Я взглянул на нее. Не будучи телепатом, я не мог прочесть ее внезапную возникшую мысль, но было ясно, что она говорит правду. Наконец я сказал:

– Мариан, если ты знаешь, что меня не переубедить логикой и аргументами, чего ты добиваешься?

Минуту она молчала, потом подняла ко мне глаза, которые засияли голубым цветом:

– То же, мистер Корнелл, что и мистер Фелпс, надеявшийся использовать тебя против нас, – сказала она. – Твое будущее и твоя судьба связаны с нами, кем бы мы ни были, – друзьями или врагами.

– Прямо, мыльная опера, Мариан, – огрызнулся я. – А Катарина найдет утешение в объятиях Филиппа? А Стив Корнелл подхватит Мекстромову чуму? А подлый дипломант Фелпс…

– Перестань! – взмолилась она.

– Ладно. Я перестану, если ты скажешь, что вы намереваетесь делать со мной теперь, и зачем ты снова за меня уцепилась?

Она улыбнулась:

– Стив, я останусь с тобой. Частично затем, чтобы служить телепатическим придатком твоей команды. Если ты собираешься докопаться до сути. А частично затем, чтобы быть уверенной, что ты не влипнешь в какую-нибудь неприятность.

Я скривился. Мое седалище уже успело задубеть, пока я избавлялся от привычки пользоваться маминой защитой от стрел и ремней жестоких сокурсников и сокурсниц. С восьми лет я уже не прятался за женские юбки. Мысль о бегстве под защитой женщины вызывала такое же негодование, как у кота, которого гладят против шерсти, хотя я и знал, что Мариан здорово превосходит меня физически. Но оказаться под опекой подруги в сто десять фунтов…

– Восемнадцать фунтов…

– было бы мне не по душе.

– Ты не веришь мне, Стив?

– Верю, но лучше тебе остаться. Я сосунок перед такой женщиной, как ты. Они мне кое-что сообщили, а я оказался довольно мягкотелым, чтобы показать им, что я не верю.

Внезапно она схватила мою руку, но вовремя отпустила, иначе бы оставила без локтя.

– Стив, – сказала она серьезно, – поверь мне и возьми меня с собой. И, позволь, я буду твоей…

– Лучшей подругой, – закончил я с раздражением.

– Пожалуйста, не надо, – сказала она, понурившись. – Неужели ты никому не доверяешь?

Я холодно посмотрел ей в лицо.

– Слишком тяжело в этом мире не телепату найти кого-нибудь, кому можно довериться. Да и с телепатом-то не так просто, потому что вряд ли телепат поймет, чем вызвано это недоверие. Так что…

– Ты не хочешь взглянуть фактам в лицо…

– Так же, как и ты, Мариан. Ты собираешься пойти со мной под предлогом, что желаешь мне помочь. Допустим. Весьма признателен. Но ты отлично знаешь, что я буду биться и биться, пока что-нибудь не даст трещину. Теперь скажи мне честно, пойдешь ли ты со мной до конца, поможешь ли прорваться и раскрыть тайну, или укажешь мне каналы, которые не дадут результатов и не причинят тебе вреда?

Мариан Харрисон на миг потупилась.

– Мне не нужна телепатия, чтобы понять, что я почувствовал ее больное место.

Тут она подняла глаза и сказала:

– Больше всего на свете я хочу уберечь тебя от неприятностей. Ведь ты теперь понял, что много вреда в нашей маленькой междоусобной войне ты никому не причинишь.

– Но если я не могу причинить вред, то и пользы от меня тоже не ждите.

Она кивнула.

«Но ведь я кое-что значу».

Она снова кивнула. Тут пришлось сдаться. Все пошло бы опять по кругу, как последние полгода повторялось неоднократно.

«Чарчес ле англ», – подумал я на дрянном французском. Должно быть, я чем-то важен для обеих сторон, если они решили освободить меня, а не пустить в расход со всеми моими неприятностями. Правда, на мой взгляд, для них я также бесполезен, как защитное покрытие для нержавеющей стали. Я был иммунным к Мекстромовой болезни, и мой иммунитет был таков, что об него разбились все усилия изучавших болезнь ученых. Единственной зацепкой было странное исчезновение каждого, с кем я имел дело.

– Не стоит об этом думать, Стив, – тихо сказала Мариан, нежно коснувшись меня рукой. – Напрасно ты занимаешься самобичеванием. Неужели ты веришь, что стал носителем какой-то ужасной заразы?

– Пока я не узнаю правды, – ответил я, – вряд ли смогу что-то прощупать. Я не телепат. Может, если бы я был им, я бы не оказался в таком затруднительном положении.

И вновь ее молчание доказывало мне, что я коснулся больного места.

– Так кто я? – воскликнул я. – Великое бедствие! Единственное, что я сделал, это провел некоторое время с людьми, которые потом исчезли. Я вроде Тифозной Мери, только мужского пола!

– Но, Стив…

– Это единственное, что я чувствую. Чего бы я ни коснулся, все зеленеет и начинает разлагаться. И не важно, с чьей стороны были жертвы, так случалось каждый раз, – с Катариной, с Торндайком, с тобой, с сестрой Фарроу.

– Стив, о чем ты говоришь?

Я улыбнулся ей кривым подобием улыбки:

– Ты, конечно, не имеешь ни малейшего представления, о чем я думаю.

– Ох, Стив…

– Ты вновь собираешься увести мой маленький разум от так называемой опасной темы.

– Вряд ли мне удалось бы…

– А я не сомневаюсь. Будь ты на моем месте, я бы так и сделал. На мой взгляд не так уж плохо защищать собственное положение, Мариан. Но тут тебе меня не провести. У меня закралось подозрение, что я вроде Тифозной Мери, только мужского пола. Давай наречем меня Старым Мекстромом Стивом! Переносчиком Мекстромовой Чумы, умышленно или нет болтающегося где попало и заражающего всех, кто попадется под руку. Не так ли, Мариан?

– Весьма логично, Стив. Но это не так.

Я взглянул холодно на нее:

– Думаешь, я тебе поверю?

– Вот мука! – сказала она, всхлипывая. – Ты не сможешь. Ты ничего не принимаешь на веру, Стив.

Я криво усмехнулся:

– Это смотря под каким углом взглянуть. А поскольку я не могу читать твои мысли, мне приходится полагаться на твои эмоции. И хочется отметить, что Мариан Харрисон не может мне лгать по многим причинам, среди которых та, что люди не лгут слепым, чтобы не причинить калекам нечаянную боль. Ладно, черт с ним! Какой бы гамбит здесь не разыгрывался, он все же лучше, чем ничего. Сейчас, Мариан, я что-то среднее между пешкой и королевой. Фигура, которой можно пожертвовать в любое время для развития дальнейшей игры. Подставь меня раз или два, чтобы заставить идти в нужном направлении, причем так, чтобы все казалось абсолютно естественным.

– Но зачем нам тебе лгать? – спросила она и закусила губы. Но, на мой взгляд, она промахнулась. Ведь вряд ли она собиралась подтолкнуть меня к размышлениям над своими проблемами, поскольку я преуспел в последнее время в глубоком анализе. В конце концов, лучший способ отвлечь людей от опасных мыслей – это увести их от интересующей темы. Первое правило. А дальше, если первое правило не сработает, следует подсунуть им ложную информацию.

– С чего бы тебе врать? – заметил я с усмешкой. В действительности я не хотел смеяться, но это вышло как-то само собой. – Раньше, это было бы ни к чему.

– Что? – переспросила она.

– Было бы ни к чему, – повторил я. – Давайте представим, что мы живем в середине пятидесятых, до Райна. Стив Корнелл стал переносчиком болезни, которая на самом деле явилась не бедствием, а благом. В то время, Мариан, любая сторона могла открыто объявить меня мессией, а я мог бы колесить по стране, освящая честных людей, граждан праведного образа жизни, мыслей, склада ума, или обладающих какими-либо прочными достоинствами. А за мной следовал бы корпус сборщиков трупов, которым при общении со мной привилась болезнь. Здорово, не правда ли? – не ожидая, согласятся со мной или нет, я продолжал: – Но теперь у нас всюду телепатия и ясновидение. Поэтому Стива Корнелла, разносчика заразы, пинают по кругу – от сломанной перекладины к почте, от человека к человеку, и он заражает их, даже не сознавая, что творит. Потому что если он узнает, что делает, то его способности похоронят в стенах Института Райна.

– Стив, – начала она, но я перебил:

– И единственное, что мне стоило бы сейчас сделать, это спуститься по главной улице, излучая во все стороны свои подозрения, – отчеканил я. – И пусть Стив достанется Медицинскому центру, если люди хайвэя не перехватят его первыми.

– Нам действительно не по вкусу заниматься переориентацией людей, – сказала Мариан. – Они так изменяются, что…

– Но мне это предстоит, не так ли? – заключил я спокойно.

– Прости, Стив.

– Итак, мне остается только веселиться, – продолжал я зло, – ничуть не заботясь, что в конце концов меня прихлопнут, и что я вбиваю гвозди в собственный гроб. Но ничего. Я пойду дальше, производя на свет новых мекстромов для ваших легионов.

Она посмотрела на меня, и на ее глазах показались слезы.

– Мы надеялись… – начала она.

– Вы надеялись привить мне болезнь в Хоумстиде, – перебил я ее грозно, – или же действительно изучали меня, чтобы выяснить, почему я стал только носителем, а не жертвой.

– И то, и другое, Стив, – сказала она, и в ее тоне не было лжи. Я бы поверил, это уж точно.

– Мрачные перспективы, не так ли? – спросил я. – Тем более для парня, который не сделал ничего дурного.

– Нам очень жаль.

– Слушай! – сказал я, пораженный внезапной мыслью. – А почему бы мне ни начать? Я мог бы хоть сейчас, в любой момент, не откладывая в долгий ящик, начать прививать болезнь каждому встречному поперечному. Тогда я мог бы работать на вас и не бояться сойти с ума.

Она покачала головой.

– Мистеру Фелпсу тоже все известно, – сказала она. – И нам пришлось бы вырывать тебя из его лап. Он был бы рад использовать тебя в своих целях.

Я криво усмехнулся:

– Он уже не раз пытался, и будет пробовать еще. Но не в этом суть. У Фелпса было достаточно шансов снять или подцепить меня на крючок. Так что твои страхи не имеют оснований.

– До сих пор, – сообщила она серьезно, – пока ты еще не осознал своей роли в общей картине, ты был полезен Фелпсу на воле. Но теперь, когда ты обо всем догадался, Фелпс не в силах пасти тебя украдкой, и все его надежды пойдут насмарку.

– Вряд ли.

– Увидишь, – сказала она, пожимая плечами. – Они попытаются. Не стоит экспериментировать, Стив, или я тут же ухожу. Очень скоро ты поймешь, что тебе надо держаться меня.

– А знание условных знаков делает меня, к тому же, опасным для людей хайвэя? Все равно, что их Убежище раскрыто?

– Да.

– Но поскольку меня бросили на произвол судьбы, я вправе заключить, что ты со мной хитришь.

– А что еще мне остается делать? – горестно сказала она.

Ответить было нечего. Я сидел, глядя на нее, и старался забыть, что в ней сто восемьдесят фунтов твердой стали и чудовищной силы и что она может поднять меня одной рукой, и, не переводя дыхания, доставить в Хоумстид. Я не мог вырваться и сделать ноги. Ей ничего не стоило скрутить меня. Я не мог врезать ей по зубам и смыться. Я только сломал бы руку. Может «Бонанза 375» ее и остановит, но у меня не хватило бы мужества хладнокровно поднять оружие на женщину и пристрелить ее. Я печально хмыкнул. Это оружие пригодилось бы больше против разъяренного медведя или египетского сфинкса.

– Все равно, я не согласен, – сказал я упрямо.

Она удивленно взглянула на меня.

– А что же ты будешь делать? – спросила она.

Я почувствовал вспышку самоуверенности. Если я не смогу бежать, гонимый виной за разнос Мекстромовой болезни, мне светит, что кто-то меня похитит. Я бы излучал мысли как сумасшедший, я бы кричал и жаловался о своей беде на каждом перекрестке, перед каждым фермером, я бы настойчиво жаловался, и рано или поздно у кого-нибудь зародилось бы подозрение.

– Не будь похожим на идиота! – осадила она. – Помнишь, ты недавно исколесил всю страну. Ну, и кого ты убедил?

– Я не пробовал, но…

– А помнишь людей в отеле Денвера? – вопрошала она настойчиво. – Ну, и чего ты добился?

«Очень немного, но…»

– Одним из преимуществ телепата является то, что его ничем не удивишь и не застигнешь врасплох, – проинформировала она. Потому что никто ничего не сделает, пока хорошенько все не продумает.

– Вот телепату и приходится мучиться, – отпарировал я. – Потому что они настолько привыкли использовать свои знания о том, что случится в следующий момент, что мир потерял для них всякий элемент неожиданности и таинственности. А ведь до чего скучно и…

Элемент неожиданности влетел через заднее стекло, просвистел между нами и грохнул в ветровое. Раздался звук будто кто-то колол ломом лед. Вторая пуля влетела через заднее стекло сразу за первой, отскочившей на пол машины. Но вторая не отскочила рикошетом, а прошила ветровое стекло насквозь. Третья пуля прошла тем же путем.

Это были предупредительные выстрелы. Стрелок промазал намеренно. Он сумел трижды попасть в ту же дырку.

Я машинально рванул стартер, и мы сорвались с места. Мариан что-то прокричала. Но слова вылетели через дыру в заднем стекле на мостовую.

15

– Стив, остановись! – закричала Мариан, как только перевела дух.

– Шишки! – прорычал я, выписывая широкую дугу и выравнивая машину вновь. – Не видеть ему наших трупов, милая. Он по наши шкуры, не иначе.

Четвертый выстрел пришелся сбоку по мостовой. Пуля взвизгнула где-то в стороне, наделав столько шума, что у меня лязгнули зубы и захотелось втянуть голову в плечи. Я выжал педаль газа, стрелка спидометра достигла конца шкалы. Я подумал, что если мы не прибавим ходу, то этот парень сзади прострелит нам шины, и мы, как пить дать, перевернемся. Но, возможно, он не собирается этого делать, пока я не наберу скорость. Он охотился не за Мариан. Мариан могла выти из любой катастрофы без единой царапины, а вот я – вряд ли.

Мы с ревом вышли на вираж. Я дважды выписал колесами корявую S-образную кривую, обходя грузовик и вновь прижимаясь к своей стороне дороги, уходя из-под носа встречной машины. Я буквально пересчитал зубы того парня, что вел свой автомобиль, когда мы вывернули из-под него с запасом не более колеса. При этом я до смерти напугал всех троих в машинах, включая себя.

Затем я снова миновал пару друзей, стоящих у края дороги. Один из них только кивнул на меня, а второй уставился мне вслед. Потом шарахнулась в сторону еще какая-то команда, вылезавшая по другую сторону из кузова прицепа. Они перегородили своим прицепом всю дорогу и спускались с его борта прямо в придорожную канаву.

Я успел уловить тусклое мерцание огнестрельного оружия, прежде чем снова перевести свое восприятие вперед на дорогу. Очень скоро меня не станет, ибо смерть ждала где-то через тысячу футов или около того, где они устроили второй заслон.

Мариан, не обладавшая даром предвидения, вскрикнула, когда прочитала этот новый образ в моем мозгу. Я нажал на тормоза и остановился задолго до препятствия. Сзади протрещали выстрелы, а спереди, потрясая оружием, вышли трое.

Я развернулся у них на виду и ринулся назад к первому кордону. На полпути я вырулил на ухабистую обочину, затормозив только тогда, когда левая шина съехала с дороги. Машина взревела и уткнулась носом в небольшой кювет. Не успела она остановиться, а я уже выскочил вон, и был таков.

– Стив! – закричала Мариан. – Вернись!

– К черту! – огрызнулся я на ходу. Передо мной в двухстах ярдах лежала рощица. Я помчался туда. Потом решил прощупать преследователей. Мариан присоединилась к ним и показывала в мою сторону. Один из них вскинул ружье, но она его остановила.

Я перешел на рысь. Казалось, все сойдет благополучно, если меня не зацепит случайная пуля. Я был счастлив еще и потому, что никто не желал мне смерти.

Лесная чаща была не такой густой, как бы хотелось. На расстоянии она казалась почти непроходимой, но когда я бежал через нее, она оказалась удивительно редкой. Она просвечивала во всех направлениях, а почва под деревьями была аккуратно очищена от ветвей и утрамбована.

Я почувствовал перед собой несколько преследователей, осторожно приближавшихся к роще, а сзади догоняла еще одна банда. Я был как гусеница, сидящая на травинке перед жаворонком.

Я попробовал спрятаться в кустарнике, понимая, что это слабая защита от ружейного выстрела. Я вытащил «Бонанзу» и взвел курок. Я не знал, в какую сторону придется стрелять, но это меня не заботило. Буду стрелять туда, откуда появится враг.

Над моей головой просвистело несколько пуль, наделав столько шума, будто кого-то стегали кнутом. Я не мог сказать, откуда они прилетели, потому что был чрезвычайно занят, стараясь втиснуться в норку под кустами.

Я огляделся вокруг, усилив свое восприятие и оценивая ситуацию. Обе партии растянулись цепью и продвигались вперед, словно сквозь толпу. То один, то другой поднимал винтовку и стрелял почти не целясь, куда-то вперед.

Это, заключил я, было скорее от нервозности, а не от охотничьей сноровки, потому что отряд телепатов и эсперов не станет палить куда попало, если не будет слишком нервничать. На мой взгляд, они запросто могли перестрелять друг друга.

Обливаясь холодным потом, я следил за их продвижением. Они шли мимо моего укрытия, стараясь обойти его стороной и оказаться между мной и отрядом врага. Маневр был довольно грубым, – вроде игры в шахматы двух телепатов. Обе стороны хорошо знали, что на уме противника, где он и что собирается предпринять. Но они увиливали, притворялись, отступали, стремясь получить превосходство в расположении и количестве. Поэтому противнику приходилось предпринимать ответные действия. Это была война нервов, игра сильных воль, – кто подойдет ближе, оставаясь на мушке врага, и не выстрелит первым.

Оружие у них было самое разное: два охотничьих «Экспресс 35-70», которые пробивали дыру чуть меньше кончика сигареты, несколько короткоствольных ружей, спортивный карабин, напоминавший «Гаранд», только с укороченным на пару дюймов стволом, несколько револьверов, один обшарпанный автоматический кольт 45-го калибра и тому подобное.

Я замер в своей маленькой берлоге, как только выстрелы затрещали всерьез. Видно, противники собрались хорошенько прочесать эту рощу. И, по-видимому, у них получился хороший заслон с ружьями, смотрящими во всех направлениях, так что тяжело было уберечь голову в целости. На сцену вышли эсперы и телепаты.

Я до сих пор не понимал, где кто. Вроде бы та банда за моей спиной были дружками Мариан Харрисон, но из этого следовало только то, что банда впереди была из фелпсовского Медицинского центра или какой-нибудь связанной с ним группы, а все остальное мне было абсолютно безразлично. Я мог биться об заклад своей новой шляпой, что старина дипломант Фелпс даже не знал, что сейчас происходит. Скорее всего, он был далек от той открытой борьбы и заварухи, которая шла у его порога.

Вновь смертоносно рявкнули «Экспрессы 35-70», и отряды вернулись в исходное положение. Правда, я предчувствовал, что ни одна сторона не собирается играть в солдатики. Кому-то действительно придется плохо.

Теперь они начали сходиться и расходиться. Время от времени кто-нибудь приостанавливался, получая передышку.

Конечно, без кровопролития не обошлось. Но, в основном, выстрелы не достигали цели. Насколько я мог предвидеть, ни один из них не стал фатальным. Может, причинил немного боли. В общем, один дым.

Мекстромы запросто управлялись с ружьями и ножами, как, впрочем, и дубинками, прикладами винтовок или тяжелыми булыжниками, колотя друг друга почем зря. Такое поле брани никак не подходило для Стива Корнелла.

Теперь в дело пошло все искусство эспера. Если они засекут меня, то возьмут в оборот, забыв, что я не мекстром. Поэтому я решил, что пришло время Стиву удалиться.

Я окинул округу своим восприятием. Банда, к которой присоединилась Мариан, двигалась почти к тому месту, где находился я. Они шли с обеих сторон парами, пригнувшись, а один все время держался прямо против меня. Я подивился Мариан, как-то не в силах представить женщину, участвующую в этой заварухе. Мариан была телепатом не того ранга, с которым мне хотелось бы потягаться.

Я осторожно выполз из своего убежища, поднялся, пригнувшись, на ноги, и побежал. Двое из них заметили меня, взвыли, но были слишком заняты своими врагами, чтобы преследовать меня. Один из них открылся, я сбил его и свалил на спину кусочком свинца из «Бонанзы 375». Мне не казалось ужасным и мерзким стрелять, поскольку это не было смертельно. Скорее, это напоминало игру ковбоев и индейцев, чем бой не на жизнь, а на смерть.

Теперь я развязался с ними окончательно, выскочил из рощи и помчался, словно лань. Я вел машину с пробитыми шинами. Старый шарабан казался изрядно покалеченным, но довольно быстрым. Ведь он стал мне привычнее пары башмаков.

Я до сих пор не понимал, где кто. Та банда за моей спиной вроде бы спохватилась и пустилась в погоню. Я слышал крики остановиться, но проигнорировал, как любой разумный человек. Сзади что-то с ревом громыхнуло, и мимо меня пронесся огромный заряд из «Экспресса», чиркнув впереди о камень.

Это только ускорило мой полет на лишние полтора фута в секунду. Уж если они позабыли о вежливости, я и не подумаю остановиться.

Не целясь, я выстрелил через плечо, но безрезультатно. Разве что поднял свой боевой дух. Я надеялся, что это поуменьшит их пыл, но насколько, знать не мог. Далее, перелетев через канаву, я подбежал к группе машин, наскоро прощупал их и выбрал одну, – самой быстрой модели, в замке которой торчал ключ.

Я вскочил вовнутрь с наибольшей скоростью, на которую только способен смертельно перепуганный человек. И пока они вопили и дрались в чаще леса, я спокойно смылся.

Машина, в которую я прыгнул, была «Спешл Клинтоном», с утесоподобными рессорами и низкой рамой, возвышавшимся над землей подобно каменной глыбе. Я намеревался оставить как можно больше миль между мной и местом недавней стычки и сделать это как можно быстрее. «Клинтон 175» больше всего подходил для подобной цели, пока я не вспомнил, что цифра 300 на шкале спидометра означает не мили, а километры. Тогда я выжал педаль до предела и заставил стрелку плясать у центра шкалы.

Я был так занят своим бегством, что не заметил джеткоптера, который свалился на мою голову, завывая как все грешники ада. Тогда, притормозив автомобиль, я мгновенно настроил свое восприятие на быстрое прощупывание.

Джеткоптер был разукрашен изображением Голубого Полицейского и отличался громадным золотым листом сбоку. Внутри кабины находились два суровых джентльмена в форме с медными пуговицами и непреклонным взглядом старины Байли. На боку у них позвякивала пара наручников.

Они пролетели в пятнадцати футах над моей головой, промчались на тысячу вперед и сбросили заградительную бомбу. Она ярко вспыхнула, выбросив клубы густого красного дыма.

Я покрепче нажал на тормоза, поставив «Клинтон» почти на дыбы, поскольку, коснись я передним бампером облака дыма, это послужило бы им сигналом схватить меня. Я остановил машину в футе от бомбы и джеткоптер, зависнув, снизился. Его турбины разогнали дымовую завесу, и аппарат приземлился перед моим новым «Спешл Клинтоном».

Полицейский был краток и зол. «Паспорт, водительские права, пилотскую книжку», – буркнул он.

Что ж, чему быть, того не миновать. Водительские права у меня были в полном порядке, но они не давали мне права водить машину, которую я выбрал, как мне заблагорассудится. Регистрационный талон машины находился в ящичке для перчаток, где ему и полагалось быть, но то, что в нем говорилось, не совпадало с написанным в правах. И что бы я ни плел, предстоит расплачиваться сполна.

– Я пойду сам, офицер, – сказал я.

– Не падай духом, пилот, – ответил он цинично и начал писать в правах, заполняя пустые графы. Беспечная езда, превышение скорости. Вождение машины без соответствующей доверенности в регистрационном талоне владельца (отметка об угоне машины) и так далее, и так далее, пока не набралось на пожизненное заключение.

– Пошли, Корнелл! – сказал он резко. – Я тебя забираю.

Я благоразумно подчинился. С полицией можно держаться надменно, только если вы уже убедили их, что они ошиблись, или, стоя перед зеркалом в своей квартире, представляя перед собой полицейского и высказывая о нем все, что ты думаешь.

Меня доставили в суд в сопровождении пары полицейских, сидящих по обе стороны от меня. Надпись на табличке судьи гласила: «Магистр Холлистер».

Магистр Холлистер оказался пожилым джентльменом со вставной стальной челюстью и холодным, как ком снега, взглядом. Он управлял правосудием, словно орудовал острой лопатой и, казалось, считал каждого либо виновным в преступлении, либо постоянно гадал, на какие еще преступления пойдет тот, уйдя от правосудия. Я видел это и ерзал, пока он откручивал голову парочке ребят только за то, что они просрочили плату за стоянку. Я сидел, дрожа от макушки до пяток, пока он засаживал одного негодяя в тюрьму за поворот налево, вопреки постановлению городских властей. Следующей попыткой он изъял десять долларов за явный проезд на красный свет, несмотря на то, что виновный оказался эспером, да еще приличного ранга, несомненно прощупавшим и убедившимся, что вокруг на полмили нет перекрестного движения.

Затем его честь ударил в гонг и принялся за меня. Он пригвоздил меня ледяным взглядом к стулу и саркастически спросил:

– Ну-с, мистер Корнелл, какой уловкой вы воспользуетесь, чтобы объяснить ваши преступления?

Я растерянно заморгал.

Он холодно посмотрел на судебного пристава, который вырос словно из-под земли, и зачитал выдвигаемые против меня обвинения загробным глухим голосом.

– Скажите, – бросил он, – признаете ли вы себя виновным?

– Признаю, – скромно сказал я.

Он просиял от праведного ужаса. Ни разу на его памяти ни один человек в этом кабинете не признал так просто своей вины, как я. Никто не соглашался с его обвинениями так легко. И вдруг на меня нашло. Я почувствовал зуд. Мне стало невтерпеж. Но я понял, что, если сейчас попробую почесаться, Его Честь воспримет это как личное оскорбление. Я подавил безумное желание поскрестись обо что-нибудь. А пока Его Честь добавлял к прочим моим преступлениям попытку покушения на человеческую жизнь на хайвэе. Зуд локализовался в указательном пальце моей руки. Тогда я потер его о шов моих штанов.

Тем временем Его Честь продолжал, излагая лекцию номер семь «О Преступлении, Виновности и Страшной Каре». Далее он рассмотрел меня в качестве примера, упирая на то, что раз я эспер, то уже ненормальное (он использовал именно это слово, показав, что старая ворона слепа как сова и ненавидит всех зрячих) человеческое создание, которое не следовало бы подпускать к нормальным людям ближе чем на полмили. И неважно, что моя жизнь в опасности, или что я, безусловно, был неконтролируемым. Мои действия могли породить панику среди нормальных, – он опять не преминул использовать это слово, – людей, которые с рождения не блещут телепатией или ясновидением. Последнее еще раз подтвердило мою догадку. Как ни крути, врожденные способности значат куда меньше пси-тренировки. Он закончил свою лекцию следующей тирадой:

– …и закон требует наложения штрафа, не превышающего тысячи долларов, девяностодневного заключения в тюрьме, или того и другого вместе… – он специально посмаковал последние слова.

Я безучастно ждал. Зуд в пальце увеличился. Я быстро его прощупал, но ничто не напоминало Софоров синдром. Слава Богу, это просто добрые старые нервные ассоциации. Как раз этот палец сосала маленькая трехмесячная супердевочка. К счастью, у нее еще не было зубов. Да и я оставался тем же старым Стивом.

– Ну что, мистер Корнелл?

– Да, ваша честь? – откликнулся я.

– Что будем делать дальше? Я склонен к снисхождению и позволю вам самому выбрать себе наказание.

Возможно, я смог бы наскрести тысчонку, продав кое-что из имущества, личные вещи и исчерпав свой и без того уже опустевший банковский счет. Большая часть моих личных сбережений уже уплыла в сточную канаву, и мне остались только шестимесячные выплаты.

– Я бы предпочел уплатить, Ваша Честь, если бы вы дали мне время, чтобы собрать требуемую сумму…

Он стукнул молоточком по столу.

– Мистер Корнелл! – гневно прогудел он. – Разве можно доверять вору? Всего за несколько минут вы можете удрать от правосудия, не получив наказания в соответствии с объявленным вам приговором. Правда, вы можете отправиться за деньгами, но только если вы оставите в залог что-нибудь, по ценности равное штрафу.

– Ничего себе…

– Однако если вы не в состоянии заплатить, мне не остается ничего другого, как засадить вас на девяносто дней в тюрьму! Пристав!

Я отказался платить. И, отказываясь, даже почувствовал своеобразное удовлетворение. Уж слишком много они хотели получить.

И неважно, что мне предстояло исчезнуть на девяносто дней. За это время я смогу обдумать планы на будущее и погрызть ногти.

Зуд в пальце, проснулся. Только на этот раз сильней, и уже не унимался от почесывания о штаны. Я надавил на подозрительное место ногтем большого пальца и почувствовал что-то твердое.

Я посмотрел на зудящий палец и, сосредоточившись изо всех сил, прощупал своим восприятием.

В кончике пальца сосредоточилось колечко, величиной не более булавочной головки. Я поковырял его ногтем. Из ранки брызнула кровь, и я в волнении прощупал крошечный комочек плотной плоти, в который проникала и который омывала горячая кровь. Мое восприятие не обманывало: несомненно Мекстромова инфекция. Иммунитет был прорван!

Пристав толкнул меня в плечо и сказал:

– Топай, Корнелл!

У меня было девяносто дней, чтобы наблюдать, как этот комочек разрастается до невообразимой величины со скоростью одна шестьдесят четвертая дюйма в час!

16

Судебный пристав повторил:

– Топай, Корнелл! – и сурово добавил: – А не то я надену на тебя наручники.

Я повернулся, беспомощно пожав плечами. Попробовал подлизаться, заговорить, но безуспешно. В то мгновение, когда я готов был заговорить и открыл свою пасть, меня ошарашило, что я чуть было не совершил непростительную ошибку. Какая разница, стану я огрызаться или нет? Все равно я погибну. Но зато, рано или поздно, кто-то в этой местности в тюряге войдет в мое положение и переправит меня в Медицинский центр дипломированного специалиста Фелпса.

Снова я попал в ситуацию, когда единственное, что я мог сделать, это открыть пошире уши и смотреть в оба. Авось, что-нибудь и выплывет. Но прежде чем я сделал шаг по направлению к двери, кто-то в зале суда ясно произнес:

– Ваша Честь, у меня имеется на этот счет кое-какая важная информация.

Его Честь с непередаваемым изумлением на лице оглядел зал.

– В самом деле? – проскрипел он.

Я обернулся, потрясенный.

Между рядами спокойно шел доктор Торндайк. Он подошел вплотную к судье и объяснил, кто он и почему здесь оказался. Затем выудил бумажник, до краев набитый всякими бумагами, удостоверениями и кредитками.

Вид у судьи был, весьма недоверчивый и осторожный, но, удостоверившись в содержимом бумажника, он кивнул. Торндайк усмехнулся в усы и продолжал, обернувшись ко мне:

– Было бы против моих правил позволить вам засадить в тюрьму этого негодяя, – сказал он внушительно. – Ведь у мистера Корнелла Мекстромова болезнь!

Как только он объявил меня заразным, все отпрянули и уставились на меня с ужасом и отвращением на лице. А двое даже принялись вытирать руки носовыми платками. Приятель, который оказался на том месте, где я недавно ковырял комочек Мекстромовой плоти, отодвинулся подальше. Несколько посетителей поспешно удалились.

Его Честь побледнел.

– Неужто? – переспросил он доктора.

– Точно. Обратите внимание на кровь на его пальце. Только что мистер Корнелл нащупал кусочек мекстромовой плоти размером с булавочную головку. Это первый признак, – продолжал объяснять доктор. – Естественно, подобную раннюю стадию тяжело обнаружить, разве что при клинических исследованиях. Но поскольку я телепат, а Корнелл – эспер, его мозг сообщил моему мозгу об этих печальных обстоятельствах. Единственное, что надо прочесть в его мозгу, – что стало с тем комочком мекстромовой плоти, который он ковырял и уронил на пол.

Судья резко ударил молотком.

– Я вверяю этого преступника в руки доктора Торндайка, который, как представитель Медицинского центра, переправит заключенного в такое место, где ему окажут соответствующую помощь.

– Но послушайте, – начал было я, но Его Честь прервал:

– Делайте, как я сказал. Я обернулся к Торндайку.

– Ладно, вы побелили.

Он снова улыбнулся, и мне захотелось смазать эту улыбку костяшками пальцев. Но я понимал, что только расплющу руку о твердое как камень лицо Торндайка.

– Тогда, мистер Корнелл, – сказал он тоном лечащего врача, – давайте обойдемся без обычных выходок.

– Всякого, подхватившего Мекстромову чуму, – объяснил он судье, – начинает мучить мания преследования. Некоторые даже обвиняют меня в каком-то гигантском фантастическом заговоре против них. Не так ли, мистер Корнелл? – он продолжал смотреть на меня. – Мы обеспечим вам наилучшее лечение, которое только известно современной медицине.

– Валяй! – проворчал я.

Его Честь еще раз ударил молотком.

– Офицер Грюнвальд! – рявкнул он. – Проводите подсудимого и доктора Торндайка в Медицинский центр, а потом доложите мне о выполнении задания.

Потом судья оглядел зал, ударил молотком еще раз и прокричал:

– Дело окончено. Следующее дело!

Мое второе посещение Медицинского центра прошло довольно спокойно. Я вошел, как говорят, через служебный вход, так и не увидев крашеной блондинки у подъезда. Мы проехали через широкие автоматические ворота в стороне от основной дороги. Потом остановились напротив небольшого кирпичного строения и, как только прошли приемную, оказались в отдельном кабинете. Торндайк велел секретарше, чтобы она меня оформила. Мне совсем не нравилось, что со мной обращаются как с посылкой, но, казалось, никого не волновало, что я думаю по этому поводу. Все было сделано быстро и эффектно. Я едва успел сесть и закурить сигарету, как в дверь уже вошла сестра с документами, огляделась и вручила их офицеру Грюнвальду.

– А это не опасно для меня… э… общение… – запинаясь, обратился он к Торндайку.

– Если заметите, что… – попробовал я привлечь его внимание к спокойствию Торндайка и подбить Грюнвальда прощупать доктора, но тот вновь оборвал меня.

– Никто пока не нашел никаких следов инфекции, – сказал он. – А мы постоянно живем бок о бок с Мекстромовой. Вы же видите, мисс Клифтон абсолютно спокойна.

Мисс Клифтон продемонстрировала себя полицейскому и подала руку. У мисс Клифтон было такое личико и фигура, что человек забывал обо всем. Она превосходно выучила свою роль. Полицейский и сестра вышли из кабинета рука об руку, и я только подивился, что делать мекстрому в подобной компании.

– Я не хотел вам говорить, Стив. Вы сами не сознаете, что боитесь причинить кому-нибудь вред.

Разум подсказывал мне: за что такие почести? Высоко взлетел? Или хочется посмотреть, как я корчусь от боли, пока инфекция подбирается к моим внутренним органам? Собирается отрезать больную плоть? Дюйм за дюймом наблюдая мои страдания?

– Стив, некоторые вещи ты уже знаешь. Хотя бы то, что ты – переносчик. Других переносчиков нет. Мы бы хотели знать, как ты разносишь инфекцию?

«Снова в лабораторию», – подумал я.

Он кивнул:

– К тому же, возможно, количество случаев Мекстромовой удастся снизить, уменьшив фактор риска.

– Надеюсь, буду вам полезен как мекстром, – воодушевляясь, сказал я.

Торндайк показался мне немного озадаченным:

– Возможно.

– Послушайте, Торндайк! Хватит ходить вокруг да около! – сказал я ему. – Я довольно хорошо осведомлен о том, что здесь происходит. Лучше сказали бы, как отсюда поскорее смыться.

– Этого я не скажу.

– А кто?

Он ничего не ответил, а принялся разглядывать меня, словно букашку. Я тут же последовал его примеру, и теперь мы были на равных.

Мои пальцы отбивали дробь, оценивая ситуацию. Я был готов забыть, что Торндайк мекстром и врезать ему по морде.

Он цинично усмехнулся.

– Вы в слишком незавидном положении, чтобы диктовать свои условия, – сказал он резко.

– Ладно, – неохотно согласился я. – Значит, я заключенный. К тому же, под угрозой смерти. Не считайте меня безрассудным.

– Беда, что вы делите все только на черное и белое, и не более. Спросите меня, что лучше, – жить или умереть? И не ждите ответа. Единственное, что я могу сказать, что не знаю. Это зависит от обстоятельств.

– А конкретнее?

Он окинул меня холодным взглядом:

– Стоит ли вам оставлять жизнь?

– И кто же будет решать?

– Мы.

Я чертыхнулся, сожалея, что не знаю латыни. А как хотелось бы процитировать на ней о стражах и страждущих. Видно, он видел меня слишком узко, ограниченно, а я ждал, что он процитирует ее, прочтя в моем мозгу. Но, очевидно, суть фразы до него не дошла, и он не проронил ни слова.

– А разве какой-нибудь человек или группа людей вправе решать, жить мне или умереть?

– Всегда, – ответил он.

– Разве…

– Преступники…

– Я не преступник. Я не нарушал общечеловеческих законов. Я даже почти не нарушал Десяти Заповедей. А если и нарушал, то не настолько, чтобы быть достойным смерти.

Он помедлил и произнес:

– Стив, ты жертва широкой пропаганды.

– И не отрицаю, – буркнул я. – Весь человеческий род находится под властью то одной, то другой формы пропаганды, начиная с младенчества и кончая преклонным возрастом и смертью. Мы все повинны в свободомыслии. Мой отец, к примеру, бросил школу, не получив полного образования, и ему пришлось самому, упорством, рвением, настойчивостью прокладывать себе дорогу. Он всегда клялся, что это закалило его волю и характер, дало мужество совершать такие поступки, на которые он не был способен раньше, и при мысли о которых его бросало в дрожь. А потом вдруг старик начинал сам себе противоречить, что не хотел бы иметь сына, который совершил бы то же самое.

– Не совсем так, Стив. Я знаю, какую пропаганду ты имеешь в виду. Это вечная история, для всех и каждого, и никто не убежит от этого.

– А разве это плохо?

Доктор Торндайк пожал плечами.

– Ты имеешь в виду широкую пропаганду. В этом сумбуре полной свободы у каждого человека, в конце концов, выпадает счастливый случай выбрать ту линию поведения, которой стоит придерживаться всю жизнь. Мне даже хотелось бы подчеркнуть, что при этом и та, и другая сторона будут одинаково правы. Не так ли?

Я выдавил улыбку:

– Вряд ли. Я бы не стал так говорить, потому что было бы ошибкой в любой политической дискуссии ставить на то, что твой противник немного лучше идиота.

– Тем лучше, – сказал он, немного просветлев. – Тогда ты согласишь с тем фактом, что у нас есть право искать, находить и отбирать тех людей, которые, как мы думаем, больше подходят к созданию совершенной человеческой расы. Ты не раз слышал давнюю притчу о гипотетическом катаклизме, погубившем человечество, и о том, как отбирают сотню людей, которых удастся спасти. Сейчас сложилась чем-то аналогичная ситуация, неправда ли?

– Не знаю. Может быть.

– Разве ты никогда не следил хотя бы за одним из этих громких судебных процессов, когда какой-нибудь полоумный маньяк вышибал мозги полудюжине граждан, наводя на них револьвер и спуская курок? А если следил, разве тебя не пугало рыдание сестричек и сочувствующих, когда порочный характер временно изымали из нашего окружения. Мы не можем карать сумасшедших, неважно, сколько они причинят горя. Мы должны защищать их, оберегать, кормить, поить и содержать целых пятьдесят лет. И разве общество стало лучше, если заперло его на пятьдесят лет. Так он все эти годы будет жить на шее других. И, наконец, пока этот чокнутый жив, существует опасность, что какой-нибудь мягкотелый параноик последует его примеру и попробует еще раз.

– Согласен, – сказал я. – Но вы вновь говорите о преступниках, а я себя к ним не причисляю.

– Нет, конечно, – произнес он быстро. – Я просто хотел показать вам на более конкретном примере, что все зависит от точки зрения. Теперь мы продвинулись в нашем взаимопонимании на два шага вперед. Медицина способна ослабить действие подобных рецидивов. Эпилептиков берегут, чтобы они плодили новых эпилептиков, гемофиликов защищают, невротиков покрывают. Немощь и возрожденные пороки процветают и производят новую немощь.

– Но какое это имеет отношение ко мне и моему будущему? – спросил я.

– Самое прямое. Я постараюсь показать тебе, что на Земле сейчас находится тьма никчемных людишек.

– А разве я отрицаю это? – спросил я резко, но он пропустил это мимо ушей. Я видел, куда клонит Торндайк. Сначала вывести на теле вшей. Ладно, я слеп и не принимаю тюремного заключения, когда нужно кормить, поить, одевать, содержать преступника и оплачивать прочие его естественные надобности. Ну, а следующим шагом мы уничтожим все болезни – физические и умственные. Я бы назвал второй шаг довольно сносным, но… Ну, а третьим – возьмемся за нищих, бродяг, пьяниц, недоумков. Но тут стоит призадуматься. Я знал некоторых прелюбопытных бродяг, пьяниц и нищих, которых вполне устраивала их жизнь, как меня – работа инженера-механика. Вся беда была в том, что подобная профессия взывала к логике и здравому смыслу, но становилась очень опасной. От маленького камня – большие круги. Затем, когда нижняя прослойка общества исчезнет, возьмемся за следующую. Следуй Аристотелевой логике, и добьешься того, что останется только одна партия, вроде тебя и меня, которая мало чем выделяется по сравнению с другими, но к которой ты теперь принадлежишь.

Я не задумывался об этом прежде, но раз уж так вышло, пришлось признать, что общество не может переходить скачком из одного состояния в другое или стоять на месте. Оно должно постоянно развиваться в каком-то одном направлении. И если бы пришлось расплачиваться за всяких пустоголовых, за их нужды, я бы согласился, ибо, в противном случае, кто-то принялся бы выпихивать остальных, неспособных достичь определенного уровня образования. Так как тенденция направлена вверх, а не вниз, то граница сословий стирается. Анархия на одном конце не менее вредна, чем тирания на другом.

– Простите, вы так и не смогли придти к правильному выводу, – сказал Торндайк. – Если вы не понимаете логики…

– Слушайте, док! – резко оборвал я его. – Если вы не видите, куда заведут ваши мысли, то можете сесть в лужу.

Он посмотрел на меня с превосходством:

– Вы злитесь потому, что не можете постичь этого.

Меня как прорвало:

– Вы настолько глупы, что не понимаете, что в любом обществе суперменов вам не доверят даже выносить помои.

Он самоуверенно усмехнулся:

– Пока доберутся до моего уровня, если, конечно, доберутся, вы уже будете далеко. Простите, мистер Корнелл, но для вас места нет.

17

Не совсем приятно упоминать, что банда Медицинского центра отличалась грубостью, жестокостью, цинизмом, и ее абсолютно не волновали человеческие страдания. К несчастью, из-за моих моральных принципов я им не подходил. Они не срезали огромных лоскутов кожи без всякой анестезии. Они не вгоняли в меня тонких иголок и не раскладывали на столе, вспарывая мне нутро мясницкими ножами. Вместо этого, они обращались со мной, будто я платил им за обхождение, и в конечном счете должен был бы покинуть центр, превознося их достоинства и добродетель. Я отлично питался, спал на чистой удобной кровати, курил дармовые сигареты, читал хорошие журнальчики, – и, пусть в ущерб себе, но если говорить на чистоту – свободно заводил шашни с персоналом, гостями, жертвами, пациентами и т. п., пока меня силой не водворяли в палату.

Само собой, не всегда ко мне относились как к желанному и любимому члену их компании. Конечно, нет, и насколько подсказывали их чувства, ни один из них не проявлял симпатии к моему бедственному положению. Они смотрели на это, как на рождение или воспитание.

В моей комнате поместили еще одного человека такого же возраста. Он поступил за день до меня с ранней стадией заражения в кончике пальца. Он шел, если прикинуть, на три восьмых дюйма впереди меня, и ни о чем не тревожился. Он был одним из их последователей.

– Как вы вышли на них? – спросил я.

– Я и не искал, – сказал он, потирая больной палец. – Они сами связались со мной.

– Да?

– Конечно. Я крепко спал, даже без сновидений, когда кто-то постучал во входную дверь. Я вскочил с постели и сразу же понял, что к чему. Было три часа утра. На пороге стоял парень с извиняющимся выражением на лице.

– Вам письмо, – сказал он.

– Неужели нельзя было подождать до утра? – проворчал я в ответ.

– Нет – ответил он. – Это очень важно. Пришлось его впустить. Он не стал терять времени даром. Не успев войти, он указал на металлический торшер в углу и спросил, сколько я за него дал. Я ответил. Тогда этот субчик смахивает в два приема все с журнального столика, прыгает в угол, хватает торшер и сбивает металлическую трубу замысловатой закорюкой, даже не улыбнувшись.

– Мистер Мулени, – спрашивает он меня, – вам хотелось бы стать таким же сильным?

Я не стал крутить вокруг да около. Сказал сразу честно и прямо. С трех до пяти тридцати мы занимались игрой в вопросы и ответы, будто заполняя тестовую таблицу. В шесть часов я собрался и отправился сюда.

– Да ну? Прямо так сразу? – спросил я мистера Мулени.

– Конечно, сразу, – ответил он.

– И что же дальше?

– Завтра меня везут на обследование, – сказал он. – По-видимому, поскольку они собираются начать обследование, прежде чем инфекция достигнет сустава, или я лишусь его вообще. Он задумался, созерцая меня, (насколько я понял, он тоже был эспером). – Вас отвезут через пару деньков. Потому что ваш указательный палец длиннее моего большого пальца.

– А что за обследование? – спросил я.

– Этого я не знаю. Я пробовал прощупать насчет обследования, но оно проходит где-то далеко отсюда. Здесь что-то вроде предварительного бокса. Полагаю, они знают, как и с чего начинать.

Он глянул на меня. Несомненно, он был осведомлен о моей участи.

– В шахматы? – спросил он, внезапно сменив тему разговора.

– Почему бы и нет? – усмехнулся я.

Правда, мои мысли были далеко. Он разбил меня в трех из четырех партий.

Я улегся около одиннадцати и, к моему удивлению, тут же заснул. Должно быть, они что-то подмешали мне на сон грядущий. Я очень хорошо себя знаю и уверен, что не смог бы сомкнуть глаз, если бы они не подсыпали снотворное. Это выбило меня из колеи на всю ночь, пока не стукнуло семь. Утром я проснулся живой и здоровый.

А мистер Мулени исчез, и больше я его не видел.

В полдень или около того кончик указательного пальца на моей левой руке стал твердый, как камень. Я мог прищемить его дверью или прижечь сигаретой. У меня появилась дурацкая привычка чиркать об него спички, между делом прощупывая твердую плоть. Я несколько оправился от удара, но не намного.

К тому же, к этому времени слабый зуд изменился. Сами знаете, как достает такой зуд. Но иногда он может быть даже приятен. Словно легкое жжение после долгого купания в соленой морской воде и высыхания на жарком солнце, когда по телу идет легкое покалывание, будто заново родился. Это совсем не то, что копошится какая-то букашка. От него хочется нырнуть еще раз вместо того, чтобы выскребать назойливое насекомое своими клешнями. Чесотка в пальце была на удивление приятной. Я мог с остервенением скрести твердый как сталь сустав пальцами другой руки. Но теперь зуд сменился жгучей ноющей болью.

Моего восприятия явно не хватало, чтобы отчетливо прощупать структуру мекстромовой плоти, но оказалось вполне достаточно, чтобы сообщить мне о том, что ползущий кошмар достиг конца первой фаланги. Поэтому, наверное, и появилась жгучая боль. Следовательно, если никто мне не поможет, я лишусь кончика своего пальца. Никто не явился, чтобы успокоить мою боль и утешить мой разум. Они бросили меня на произвол судьбы. Я провел время с полудня до трех часов, прощупывая кончик пальца, будто никогда не видел его прежде. Он был твердым как камень, но удивительно податлив, когда я сильно надавливал на его поверхность. Он двигался, сгибаясь под моими руками. Его ноготь напоминал обломок каленой стали. Я не мог согнуть ноготь ни рукой, ни ударом, ни зубами. Он оставлял неприятное ощущение куска металла и напоминал, что для старых зубов он слишком твердый орешек. Я попробовал подцепить ногтем металлическую стойку, вогнав его в трещину между железной трубкой и ножкой стола. Мне удалось расширить трещину, но тело воспротивилось, обессилев и отказавшись служить противовесом на крошечном рычажке, которым был мой ноготь. Интересно, какими пилочками они наводят свой маникюр?

В три тридцать дверь в комнату отворилась, впустив мистера Фелпса с сердечной улыбкой на устах.

– А! – сказал он весело. – Вот мы и встретились, мистер Корнелл.

– При плачевных обстоятельствах, – ответил я.

– К сожалению, – кивнул он. – Однако не всегда же нам везет.

– Мне не нравится быть живым примером.

– А кому нравится? Все же, с философской точки зрения, у нас не больше прав жить за чужой счет, чем у других. Ведь все там будем. И, кроме того, если всем людям обеспечить бессмертие, мир превратится в сумасшедший дом.

Я признал, что он прав, но не мог согласиться с его беспристрастной логикой. Поскольку мне здесь отводилась роль жертвы. Он угадал мои мысли, хотя был только эспером. Правда, это и не составляло большого труда.

– Все верно. Но стоит заметить, что у нас нет времени рассиживаться и разглагольствовать на темы философии, метафизики или чего-нибудь подобного. Вам сейчас не до того.

– Верно подмечено.

– Вы уже знаете, конечно, что являетесь переносчиком.

– Пришлось поверить. Во всяком случае, все, с кем я встречался, либо исчезали, либо подхватывали Мекстромову, либо и то, и другое.

Специалист Фелпс кивнул:

– Когда-нибудь вы все равно бы догадались.

– Но неужели, – взглянул я на него, – вы отправили за мной целую спасательную бригаду, чтобы собирать жертвы? Или подбирали только тех, кого надо? А люди хайвэя потворствовали вам в этой гонке?

– Слишком много вопросов сразу. Было бы лучше, если бы большинство из них остались без ответа. Во всяком случае для вас. А может, даже и для нас.

Я пожал плечами:

– По-моему, мы вновь увлеклись философией, когда куда важнее выяснить, что вы со мной собираетесь делать.

Он насупился:

– Трудно оставаться нефилософом в подобных случаях. Слишком много открывается перспектив, идей, точек зрения. С удовлетворением хочется отметить, что вы довершили дело, наличие переносчика явилось решающим фактором, который мы искали на протяжении последних двадцати лет или около того. Вы стали направляющей силой, последним кирпичом в здании, окончательным ответом. Или, к сожалению, были.

– Был?

– В соответствии с нашими знаниями о Мекстромовой, которые, кстати, остаются довольно скудными, – сказал он, – главная причина болезни – носитель, должен быть абсолютно иммунным. Иногда мы бываем свидетелями, когда переносчиком становится человек, подцепивший незначительную или ослабленную инфекцию, иммунизировавшую его, но не способную убить и комара. А с другой стороны, мы не раз сталкивались с переносчиком, который, наконец заразившись, вдруг становился обычным больным. А что мы имеем теперь? Останется ли Стив Корнелл переносчиком Мекстромовой после того, как сам заболеет ею, или…

– Ну, и какой вывод?

– Загадка не из простых, – сказал он задумчиво. – Одни полагают, что нам не следует вас лечить, поскольку лечение может уничтожить какой-то неизвестный фактор, делающий вас переносчиком. Другие утверждают, что если мы не станем вас лечить, то вы свалитесь задолго до того, как кончатся всесторонние обследования. А третьи уверяют, что настала пора выяснить, почему вы являетесь переносчиком, сделать соответствующие анализы и вылечить вас, после чего повторить анализы.

– Полагаю, меня никто спрашивать не собирается, – оборвал я его.

– Вряд ли, – его лицо осталось невозмутимым.

– А к какой группе относитесь вы сами? – спросил я безысходно. – Станете мной заниматься, или же заставите подохнуть как собаку, замеряя кровяное давление? А может, я спокойно лишусь пальцев, пока вы сидите здесь сложа руки, ожидая доклада лаборатории.

– В любом случае мы узнаем от вас очень много о Мекстромовой болезни, – бросил он. – Даже если вы умрете.

– Мне очень лестно сознавать, что моя смерть будет не напрасна, – как можно более язвительно сказал я.

Он презрительно взглянул на меня:

– Вы же не боитесь смерти, мистер Корнелл.

– Боюсь я смерти или нет, сейчас или погодя, к счастью или нет, – это не имеет значения. Теперь не место и не время, да я и не вижу причин говорить об этом.

Мы сидели, уставившись друг на друга. Он не знал, то ли надуться, то ли рассмеяться, а меня это тем более не волновало. Казалось, мы приближались к чему-то похожему на конец. Потом последуют похороны, заявления, что я де умер, ибо современная медицина бессильна, и вечные охи о недостатке фондов и об очередных пожертвованиях Медицинскому центру. В результате Фелпсу еще больше развяжут руки, а все остальные покатятся ко всем чертям.

– Ну что ж. Чему быть, того не миновать, – просипел я. – У меня нет ни мнения, ни права на апелляцию. Никого не трогает, каково мне сейчас.

– Я ведь не нелюдь, не толстокожий монстр, мистер Корнелл, – откликнулся он холодно. – Я думаю, вы понимаете мою точку зрения, или, во всяком случае, согласитесь, что в ней есть доля истины.

– Мне кажется, я уже прошел это с Торндайком.

– Другой подход. Я говорю о своем праве на открытие.

– О чем?

– О моем праве на открытие. Вам как инженеру, должна быть близка подобная идея. Будь я поэтом, я бы написал оду моей любимой, и никто не в силах был бы заставить посвятить ее кому-нибудь другому. Будь я поваром, открывшим новый рецепт, никто не посмел бы утверждать, что я увел его у своего друга. Тот, кто открыл что-то новое, должен иметь право не выпускать его из своих рук. Если бы создание мекстромов было каким-то техническим открытием или новшеством, я мог бы его запатентовать, получив исключительное право использования на семнадцатилетний период, не так ли?

– Да, но…

– Да, но сейчас на мои права наплевали бы, и дело вышло бы из-под контроля…

Я замер и с гневом посмотрел ему в лицо. Он ничего не скрывал, просто был мекстромом. И все же на миг запнулся.

– Взгляните на меня! – рявкнул я. – Разве вправе один человек, или даже какая-то группа, скрывать, утаивать или держать в руках какой-то процесс, который можно использовать, чтобы спасти человеческую жизнь.

– Этот аргумент уже приводился ранее. Вы, может быть, по-своему и правы. Но, к моему счастью, мистер Корнелл, у меня есть секрет, а у вас – нет, и тут уж ничего не поделаешь. Я имею право использовать его на тех людях, которые, по моему мнению, в большей мере будут способствовать прогрессу человеческой расы. Однако не стоит снова вдаваться в скучные и надоедливые дискуссии. Как сказал один древнегреческий философ, сколько с человеком не спорь, а мысли его не переделаешь. С другой стороны, думается, вы нам кое в чем могли бы услужить, хоть и против своей воли.

– Да? И что я с этого буду иметь? Наверное, нужно кого-то убить? – я цинично оглядел его и добавил: – Или, может, спросить, кого я должен убрать? Вы же знаете, как я люблю подобные штучки.

– Не смейтесь, я серьезно, – сообщил он.

– Тогда хватит юлить! Выкладывайте! – взорвался я. – Вы в курсе, я нет. Поэтому, если хотите меня заинтересовать, лучше говорите, чтобы мне не ломать голову.

– Вы, конечно, были переносчиком. Может, им и остались. Но определить это мы не в силах. Собственно, мы могли бы, если бы…

– Ради Бога, кончайте, – вскрикнул я. – Что вы темните.

– Простите, – сказал он извиняющимся тоном, от которого меня пробрало до мозга костей.

Он немного помялся и продолжил:

– Если бы остались переносчиком, то могли бы принести пользу Медицинскому центру. Теперь понимаете?

Еще бы не понять. Как нормальные люди, они ничего против меня не имели, только пинали туда-сюда и подбирали за мной жертвы. А теперь, когда я сам стал жертвой, они обеспечат мне «лечение», если только я побожусь объехать всю страну, намеренно заражая подобранных ими людей. Либо это, либо ложись и подыхай. Вряд ли специалиста Фелпса внезапно осенила подобная мысль. Он вынашивал ее давно, выжидая развязки второго деликатного вопроса, когда мне деваться будет некуда, и останется лишь терзаться угрызениями совести. А кому-то, несомненно, достанется роль спасителя-чудотворца.

– Здесь есть одно скользкое место, – сказал он мягко. – Если мы вас вылечим, нам придется полагаться только на вашу честность и порядочность, чтобы получить обещанное. Мы не так наивны, мистер Корнелл. Мы с вами отлично понимаем, что честное слово – лишь джентльменское соглашение. Поскольку, на ваш взгляд, медицинское обслуживание не совместимо с дискриминацией, а наша программа улучшения человеческой расы путем выборочной селекции претит вашим чувствам, вы будете связаны лишь честным словом. Разве не так?

Что мне было ответить? То будут, то не будут, то пять будут! Чего Фелпс добивается?

– Станьте на мое место, мистер Корнелл. Уверен, что вы бы искали какую-нибудь дополнительную управу на меня. По той же причине я продолжаю искать такой рычаг против вас. Между тем, мистер Корнелл, мы должны посмотреть, стоит ли вообще пытаться искать с вами реальную основу для соглашения. Ведь вы можете перестать быть переносчиком, сами знаете.

– Да, – ответил я мрачно.

– Между тем, – сказал он бодро, – мы наконец можем начать лечение вашего пальца. Мне было бы неприятно, если бы вы уклонились от сделки, потому что мы не в силах вылечить все ваше тело сразу.

Он просунул голову в дверь и позвал сестру, которая вошла с черным саквояжем. Она извлекла из него подкожный инъектор и маленькую металлическую коробочку, на которой находилась тонкая раздвижная платформочка и несколько крошечных ремешков. Он притянул ими мой палец к платформе и вставил в ближайшую розетку длинный шнур.

Маленькие шторки раздвинулись, ближняя к запястью быстро завибрировала и чуть передвинулась, оставив ощущение невыносимого зуда. Край створки изогнулся, вывернув кончик пальца под углом в шестьдесят градусов. Это движение повторялось неоднократно – медленно, но регулярно.

– Не стану врать, – сказал он наставительно, – это будет очень болезненно.

Он поднес подкожный инъектор к концу фаланги и нажал спуск. На миг палец онемел, и по нему растекся приятный холодок. Потом шок прошел, и кончик пальца, весь палец, а потом и часть руки охватила жуткая невыносимая боль, которую вряд ли чувствовал хоть один смертный. Вспышки и волны боли поднимались по руке к локтю, сводя мышцы предплечья, нервный узел в локте гудел, посылая усиливающиеся волны вибрирующих иголочек к моему плечу. Моя рука стала источником жгучего жара и морозного холода, и все это время боль ломала, выкручивала и сотрясала мое тело.

Фелпс вытер мое мокрое лицо полотенцем, вынул еще один инъектор и всадил мне в плечо. Дрянь постепенно подействовала, и жуткая боль начала спадать. Пусть не совсем, но уменьшилась от совершенно невыносимой до едва ощутимой.

На миг я понял, почему животное, попавшее в капкан, отгрызает собственную лапу, чтобы вырваться из ловушки.

Из недр своего саквояжа он извлек бутылку и налил мне полстакана жидкости, которая подействовала на меня словно глоток хорошего мягкого виски. А вообще это напоминало удар. Он обжег словно пламя, встряхнув мой желудок и мозг. Фелпс плеснул мне чистого спирта.

Своеобразное противоядие подействовало. Жуткая боль в руке начала понемногу стихать.

– Где-то через час снимите манипулятор, – сказал он мне, – а потом продолжим лечение.

Я прикинул, что они всегда смогут прекратить его, если надобность во мне исчезнет.

18

Полночь. На несколько часов с моей руки сняли манипулятор, и стало очевидно, что Мекстромова завладела первым суставом и пробралась к следующему. Но меня это не радовало. Хотя я и мечтал о прекрасном твердом теле, но мне совсем не нравились невыносимые муки, сопутствовавшие пересекающей сустав инфекции. Я прикинул насчет запястья. Это довольно сложный сустав, и боль в нем наверняка превзойдет боль в суставе указательного пальца. Я, конечно, слышал рассказы, будто бы достигнув вершины, дальнейшие страдания не причиняют больших мук. Я принял это как должное. Но теперь я не был слишком уверен, что то, что я испытал, не станет исключением, потому что, как известно, нет правил без исключения.

Я все еще пребывал в мрачном и безутешном настроении. Но умудрился поесть, побриться, принять душ и расслабиться, поскольку попал все же в наилучшее положение. Ведь могло получиться гораздо хуже. Я лег и прощупал помещение.

В здании находилось несколько пациентов, но ничто не напоминало дом Маклинов. Когда начиналось лечение, те отправляли больных в другую часть света. Там не было ни сиделок, ни докторов, ни ученых, ни какого-либо другого персонала.

Снаружи, по другую сторону дороги находился маленький светлый домик, который, очевидно, принадлежал охране. Но, по сравнению с армейской, она была куда более формальной. Территория, вместо того чтобы патрулироваться охранниками (которые могли проболтаться невесть где), была разбита на квадраты, нашпигованные индукционными датчиками и фотореле.

Вы, наверняка, читали, как маскируются подобные устройства. Я тоже. Поэтому, прощупывая туда-сюда, выбирал путь от черного хода моего здания до ближайшего слоя мертвой зоны. Эта безопасная область, вздымаясь волнами, простиралась к зданию словно гряда обломков. Ее вершина поднималась как колоннада, неизвестно какой высоты, ускользая от моего взгляда. Она снижалась недалеко отсюда, но не проходя над зданием. Конец колонны терялся вдали, и я был несказанно поражен, даже несмотря на свою тренировку, прощупав дальний конец мертвой зоны. Меня будто нарочно наводили на мысль окинуть все поверхностным взглядом вместо детального осмотра.

Я расслабился. Если мне и суждено было выбраться отсюда, то только с посторонней помощью. Мне бы понадобился лихой пилот джеткоптера, севший в мертвой зоне с выключенным холодным двигателем. У Медицинского центра не было радара. Наверное, по тем соображениям, что слишком высокая засекреченность говорит о важности скрытого. Поэтому я бы спустился с выключенным мотором, приземлился и выждал. Выбрать момент нужно безупречно, потому что мне, заключенному, придется преодолеть галопом двести метров свободной спецзоны, перелезть высокую изгородь, увенчанную колючей проволокой, пересечь еще пятьдесят ярдов во тьме и найти своего сообщника. Взлетать пришлось бы вслепую, а дальше все зависело бы от сноровки пилота, который должен настолько разбираться в двигателях и ускорителях, чтобы рвануть вверх без предварительного разогрева.

Конечно, через некоторое время, наперекор всем моим планам, люди Медицинского центра прочтут мои мысли и, скорее всего, заполнят мертвый участок патрулями из грубых здоровых джентльменов, вооруженных достаточно, чтобы остановить танк.

За неимением всякого рода устройств или приспособлений, которые бы экранировали мой мозг от любопытных телепатов, мне оставалось только одно – улечься в мягкую постель и погрезить во сне о бегстве.

Очевидно, я уснул и вообразил, что за мной гонятся молларды с шампурами, унизанными чертовыми пончиками. Но беспокоила меня, почему-то, в основном парочка клиентов, решивших, что единственный способ унять моллардов – пальба. Их одежда была подстать снаряжению. Кто охотится на уток с каноэ, разве станет одевать штормовку и бутсы? Потом они, очевидно, купили у меня несколько уток и отправились домой, бросив меня на съедение кошмарам.

Около восьми утра в мою дверь тихо постучали. Поскольку я проворчал, что могли бы и не прибегать к таким формальностям, дверь отворилась и вошла женщина с моим завтраком на подносе. Это была не моя сиделка. Это был эспер в образе лакированной блондинки.

Собственно, лакированной она была чисто условно. Это не следовало из ее косметики, одежды или прически. Она была само совершенство. Короче, у нее был такой глянцевый вид, что наводил на мысль о механическом автомате, запрограммированном создавать приличествующий шум и отпускать выражения в нужное время. Как будто она никогда не задумывалась ни о себе, ни о проблемах, которые выходили за компетенцию ее мелочных интересов. Как будто покрой ее платья и застывшая красота лица были важнее всего в ее жизни.

Девица в налете полной безличности исчезла, и у меня было всего несколько мгновений, чтобы прощупать ее сущность. И все же я видел ее глаза. Они какое-то время бездумно смотрели в точку в трех дюймах над моим плечом, а потом сосредоточились на мне. Причем было неважно, где, в какой точке комнаты она сейчас находилась: поднимала ли шторы или убирала всякую мелочь, будто какая-нибудь младшая сестра. Наконец, она поставила мой поднос на столик и остановилась, глядя на меня сверху вниз.

С первого взгляда я понял, что она не телепат. Поэтому я грубо спросил:

– А где та девушка? Где моя сиделка?

– Я заменяю ее на время, – сказал она. В ее голосе чувствовалась какая-то напряженность. Она старалась использовать тот вкрадчивый деликатный тон, которым пользуется профессиональный ясновидец. Но заученный голос ломался, и сквозь него проступали естественные интонации.

– Почему?

Тут она смягчилась, или может, чуть расслабилась. В ее лице появился намек на характер, а тело потеряло свою суровую недоступность.

– Вас что-то тревожит? – спросил я ее мягко.

У нее на уме было что-то такое, что оказалось чересчур велико для нее, а дрессировка была не столь хороша, чтобы высказаться. Я надеялся ей помочь, если смогу. И еще я хотел знать, что она здесь делает. Если ученый Фелпс думает надавить на меня рычагом в образе женщины, он глубоко заблуждается.

Она смотрела на меня, и я уловил тень борьбы на ее лице.

– Тревожит? – спросила она шепотом.

– Да. Что вас тревожит?

– У меня… Мекстромова болезнь, – последнее слово вырвалось вместе с парой слезинок, появившихся из-под прикрытых век.

– Ну и что? – спросил я. – Стоит ли из-за этого так убиваться?

Она захлопала глазами и посмотрела на меня:

– А разве это не ужасно?

Я вспомнил о боли в пальце и попробовал солгать:

– Мне чуточку больно, но, по правде говоря, это, наверное, из-за того, что я долго тянул с первой процедурой.

Надеюсь, я оказался прав. Может, я выдавал желаемое за действительное, но скорее всего угадал. Не очень-то хотелось испытывать те же муки, переходя каждый сустав.

Я потянулся к столику и нашел сигареты. Выудил две и предложил ей. Она осторожно протянула руку, готовая в любой момент ее отдернуть. Правда, тотчас это прошло. Такое чувство испытываешь, когда отправляешься в кабинет зубного врача, чтобы покончить раз и навсегда с неприятным делом. Это стоит непреодолимых усилий. Но стоит пересечь какой-то рубеж, после которого повернуть назад уже невозможно, и идешь вперед без всяких колебаний.

Наконец она дотянулась до сигарет, но была очень осторожна, стараясь не коснуться моей руки, будто та могла ее ужалить. Потом, как бы решившись, ее рука скользнула мимо пачки и коснулась моего запястья.

Три мгновения мы стояли как вкопанные. Потом я поднял другую руку, вытащил сигарету, о которой она забыла, и протянул ей.

Я участливо взглянул на нее. Потом поднял левую руку и посмотрел на заразу. Палец, который когда-то жевал мекстромов младенец в Хоумстиде. Неуверенно пожав плечами, я поднес ее руку ко рту, коснулся ее языком и прощупал своим восприятием, зажав тонкий кусочек кожи между зубами. Затем резко сжал их, почувствовав кровь. Она дернулась, замерла, прикрыла глаза и сделала глубокий вдох. Но даже не вскрикнула.

– Если не ошибаюсь, должно сработать, – сказал я спокойно. – Теперь ступайте и помажьте йодом. Похоже, человеческий укус переносит инфекцию, и не думаю, что какой-нибудь антисептик сможет остановить Мекстромову инфекцию. Они пробовали на мне антисептики, – вспомнил я Хоумстид. – Теперь, мисс, не знаю как вас там, садитесь сюда и рассказывайте, как вас осенила эта жуткая идея.

– О, я не могу, – заплакала она и перестала сосать свой кровоточащий палец.

В объятиях я не нуждался. Я хотел только убедиться. Кто-то нажал на нее. Может, кто-то, кого она любила, стал Мекстромом, и она решилась. К тому же, была вероятность, что ей дали понять, что возьмут ее в сообщники, только если она подхватит Мекстромову, и используют мое пребывание, как отличную возможность проверить меня, а заодно получить и ее.

Я поразился. Вроде бы она была не большого ума. Я не мог себе представить, с какой стати Фелпсу, который удерживал ключевые позиции, давать ей зеленый свет. За исключением того, что она была женщина привлекательная, если нам нравятся красивые куколки. А ей, наверное, нравилось жить в своеобразном мирке, окруженном со всех сторон журналами, кружевными занавесками, телевизионной мыльной оперой и полным загоном мекстромовых детишек. Просто немыслимо, как поборники нового общества начинают удовлетворять свои потребности в женщинах, чьи мозги связаны мирскими заботами о доме и семье.

Ладно. Надеюсь, она ее подхватит, если по-настоящему этого захочет. И голову могу дать на отсечение, что она пошла на это ради своего суженого, а не во имя элитарного общества, которое он создает.

Я покончил с завтраком и отправился посмотреть, как парочка телепатов играет в шахматы. Но после ленча все это мне наскучило. Шахматы телепатов ничем не лучше покера ясновидцев.

Потом настал черед обеда, заполненного лабораторными анализами, экспериментами, обследованиями, процедурами и тому подобным. Они были ничем не лучше предпринятых в Хоумстиде, и я удивил их и несказанно обрадовал, выдав на-гора прошлые данные о крови и прочей дряни.

Они не удостоили меня новой подружкой, и после обеда я бродил вокруг, скрываясь от Торндайка или Фелпса. Мне не хотелось вступать в какую-нибудь новую дискуссию с ними, и не нужно было быть большим ясновидцем, чтобы предсказать, в какую беспросветную тьму повергнут меня семантические упражнения.

Я снова пораньше завалился спать. И снова в восемь утра меня разбудил стук в дверь. На этот раз это был уже не робкий испуганный стук. Теперь он звучал куда веселее и громче. Моя реакция осталась прежней. Поскольку это был их спектакль и декорации, я просто недоумевал, с чего им так раскланиваться.

Опять лакированная. Она вошла с грустной улыбкой и поставила поднос.

– Взгляните, – воскликнула она и вытянула руку. Кровь перестала течь, и ранка покрылась тонкой корочкой. Я прощупал ее и кивнул. Без сомнения, чувствовались первые признаки Мекстромовой.

– Вышло детка, – сказал я.

– Знаю, – проворковала она в ответ. – Боже, дай я тебя расцелую!

И не успел я подумать, что она хотела этим сказать, как она упала в мои объятия, в несдерживаемом порыве, да таком, какого я уже давно не видывал. С тех пор, как я обнимал Катарину у нее в квартире, незадолго до катастрофы, а потом провел некоторое время в обществе сестры Фарроу, которая оказалась ко мне весьма равнодушной, на мою долю выпадали только приятельницы-мекстромки, а с их хваткой можно было от волнения свернуть шею. Через некоторое время, когда я с энергией и энтузиазмом начал отвечать ей, она выскользнула из моих объятий, и ушла из зоны досягаемости к подножию кровати.

– Гарри благодарит вас за это, – сказала она холодновато.

Это значило, что инфекция в пальце.

«Чтоб твой Гарри сдох!» – подумал я, когда она ушла. Затем я ухмыльнулся себе, как Чеширский кот, так как вдруг осознал, что стал теперь настолько значим, что они просто не позволят мне умереть. Неважно, как я буду жить, но я буду жить. И после долгой сумятицы и треволнений мысли быстро вернулись в привычное русло.

Я вспомнил случай с ребенком. Даже если ребенок окажется еще одним переносчиком, пройдет слишком много времени, пока он вырастет и его смогут использовать.

Я пошел дальше. Ведь не колесил же я по округе, кусая наивных граждан. Видно, вполне достаточно меньшего контакта. Укус просто ускоряет процесс.

Так что я здесь в полной безопасности и в соответствии со своими желаниями. Могу остаться с Фелпсом и кусать только фелпсовых аристократов, а могу отправиться к людям хайвэя и кусать там кого заблагорассудится.

Я усмехнулся, глядя в зеркало. Пусть, я добрый парень, но уж кусаю лучше, чем другие. Я показал зубы своему отражению, получилась отличная реклама зубной пасты с голливудской улыбкой.

Мое отражение посуровело.

«Стив! – подумало оно. – Старый чертяка! Уж если собрался кого-нибудь укусить, ступай подальше от Медицинского центра».

19

Часом позже они вырвали мне клыки без всякой анестезии.

Торндайк зашел посмотреть развитие инфекции и признал, что через несколько дней я буду готов к основному лечению.

– Мы бы хотели отсрочить основные процедуры как можно дольше, – сообщил он. – Потому что это слишком надолго лишает пациента способности передвигаться.

Он нажал кнопку звонка, выждал, и скоро дверь открылась, пропуская санитара, толкающего передвижной столик, нагруженный медицинским хламом. Я все еще не понимал, что лежит на столике, потому что был слишком поражен, чтобы это заметить.

Я уделил все внимание Катарине, выряженной в униформу Серой Леди и ставшей чрезвычайно услужливой, посвежевшей, веселой и довольной. Язык мой застыл, дернулся и остался неподвижен.

Управлялась Катарина вполне профессионально. Она взяла подкожный инъектор и вложила в протянутую руку Торндайка. Ее глаза глянули на меня и ободряюще улыбнулись. Она твердой рукой взяла мою руку, крепко сжала ладонь и держала ее, в то время как Торндайк выстрелил мне во второй сустав. Ее хватка стала еще крепче, когда она выдохнула:

– Стив, я так рада!

И затем продолжила свою работу.

Меня поразила ирония происходящего, но я вспомнил чудовищную радость тех, кто подхватил инфекцию.

Затем меня захватила волна агонии, и я запомнил только то, как Катарина сложила полотенце, вытирая капельки пота с моего лица. Она обняла мою голову руками и тихо напевала, пока не прошла пучина боли. Потом она вновь взялась за дело и отодвинула Торндайка в сторону, чтобы самой закрепить ремешки манипулятора. Она сделала это нежно и осторожно. Затем наградила меня стаканом ледяной воды, поставив его так, чтобы я мог дотянуться до него здоровой рукой. Она вышла, посмотрев мне в глаза долгим изучающим взглядом, и я понял, что она вернется позже, чтобы поговорить со мной наедине. Такой искушенный телепат, как Торндайк, мог запросто подслушать смысл нашей интимной беседы и обернуть ее в свою пользу.

Как только Катарина вышла, Торндайк обернулся ко мне и с циничной самоуверенностью сказал:

– Вот и нашли на вас управу, Стив! Наркотик сломил все, но притупленные волны боли устояли.

– Так вы предложили ей уплатить по счету, Торндайк? – умудрился я улыбнуться.

– Да за вашу шкуру она не даст и монеты, – отозвался он презрительно и, хмыкнув, вышел, оставив меня наедине с мыслями и болью.

Крошечный манипулятор обрабатывал второй сустав моего пальца, ритмично перемещаясь вверх и вниз, и с каждым мгновением боль возвращалась. К тому же, он упражнял и первый сустав, который так закостенел, что мускулы отказывались им двигать уже несколько часов. Это тоже подливало масла в огонь.

Наркотик помогал, но он также мешал моей способности сосредоточиться. Начиная с этой точки, все становилось ясно, логично и понятно. Катарина была здесь, потому что они связались с ней по каким-то каналам и сказали: «Попробуйте отказаться, и увидите, что ваш любимый умрет в муках». Вроде бы разумно, но дальше все обретало какой-то сумбурный и загадочный смысл. При обычных обстоятельствах Катарина должна была бы прийти ко мне при первой же возможности, как, впрочем, и я к ней, если бы знал, как. И, мало того, я, возможно, поклялся бы им в вечной преданности, даже если бы не разделял их воззрений.

Но Катарина была достаточно смышленой, чтобы понять, что я более ценен живой, нежели мертвый. Зачем же тогда она пришла сюда и отдалась им в руки? Одна, она могла бы потерять голову от беспокойства. Но у людей хайвэя было достаточно хороших советников, которые объяснили бы, что Стив Корнелл был тем малым, который мог запросто устроиться среди врагов или друзей. Почему они не пытались подобрать меня, пока не стало очевидным, что я на пороге курса лечения. Тогда они забрали меня, поскольку Медицинскому центру требовалась любая информация, которую они могли добыть обо мне, как о переносчике. Если бы кто-нибудь в Хоумстиде знал о происшедшем в зале суда, я бы сейчас был среди друзей.

И тут жуткая мысль поразила меня как удар грома.

Переориентация.

Добровольное желание Катарины помогать им было вызвано переориентацией и ничем больше.

Хотя я слышал о ней и раньше, но теперь столкнулся с ней воочию и понял, какая это мерзость. С ее помощью доктор Джекил превращался в мистера Хайда. Она проходила почти мгновенно, ее скорость зависела от соотношения силы мозга оператора и испытуемого объекта. Сопротивляющийся мозг переориентировать куда труднее, чем уступивший добровольно. И залипнет образ надолго, пока кто-нибудь не высвободит его вновь. Причем, проще сделать плохого человека из хорошего, чем наоборот. Слишком трудное дело – удовлетворить каждого, хотя люди выработали теорию, будто все «хорошее» должно идти на пользу человечеству, в то время как «плохое» несет ему одни неприятности. Короче, я считаю так: ни одна культура, основанная на грабеже, жульничестве, разбое и мракобесии, не выживет.

При мысли о том, что в Катаринин мозг кто-то вмешался, я закипел от негодования. Забыв о боли, я начал неистово зондировать окружающее. И чем больше я зондировал, тем больше понимал, что все тщетно.

Здесь я был практически неподвижен и зависел во всем от них. Не было времени пытаться спасти возлюбленную, которая будет брыкаться и звать на помощь. Всю дорогу, пока я не доберусь до укромного места, где получу и проведу переориентацию. Последнее не так уж сложно – среди многих вещей, которые я слышал о переориентации, было то, что она могла не устоять и рухнуть перед сильными человеческими чувствами и узами. Да и подсознание всегда оказывает сопротивление новой личности.

Что касается моего экстрасенсорного прощупывания, я не нашел ничего нового. Пациенты, медсестры, персонал, сиделки, пара врачей и ученых, корпевших над кипами бумаг. И, наконец, Катарина, склонившаяся над автоклавом. Она раскладывала в ряд инструменты под надзором старшей медсестры, объяснявшей, что для чего служит.

У меня вырвался глубокий вздох. Она была слишком занята, чтобы читать мысли, исходившие из моего мозга. Мне не хотелось, чтобы она знала о моей ужасной беспомощности и гневе.

И тут, пока я был поглощен мыслями о себе и Катарине, дверь вдруг распахнулась, и я не успел прощупать входящего. Открывший дверь был именно тем, в ком я нуждался, чтобы открыть пошире пасть и завыть в припадке бешенства. Это было так кстати. Помочь невозможно, оставалось только идти навстречу.

– Привет! Напоминает прежние деньки.

Мисс Фарроу даже не удостоила меня ответом. Ее лицо казалось мрачнее моих мыслей, если это возможно. Сомнительно, чтобы она занималась своей телепатией. Люди, которые выполняют подобную работу, говорят, что это тяжело, даже когда видишь и слышишь. Пусть так. Но телепаты и эсперы выходят из любой заварухи первыми, потому что пси – довольно деликатный фактор.

Она холодно глянула на меня:

– Ты настоящий недоумок!

– Ох, детка! – огрызнулся я. – Полегче! Я, конечно, не блеск, но что поделаешь? – и шлепнул ее по щеке. Это было как болеутоляющее, если бы она была мекстромом.

Фарроу сразу остыла. Ее лицо сделалось безучастным и апатичным, и она рухнула на кровать и уткнулась лицом мне в грудь. Помочь я не мог, но мог утешить. Она была как кусок мрамора, но теплый и дрожащий. Все равно, что плачущая статуя на твоем плече. Она повисла на мне, словно огромный мешок цемента, а руки обвили плечи, будто пара скоб. Большие, горькие слезы скатывались по ее щекам мне на грудь, и я был по-настоящему поражен, обнаружив, что слезы мекстромов не падают подобно каплям ртути. Они разбивались словно капли обыкновенной воды и увлажняли мою грудь.

Я отстранил ее, слегка встряхнул и сказал:

– Ну зачем так убиваться, Фарроу?

Она затрясла головой, будто прочищая мозговой аппарат.

– Стив, – сказала она спокойно и серьезно. – Я была такой непроходимой дурой.

– Вы не одиноки, Фарроу, – сообщил я. – Все люди выкидывают такие глупые фокусы.

– Знаю, – оборвала она. – И, собравшись с духом, добавила: – Наверное, есть еще одна версия сказки о Садах Эдема. Еву уже обвинили в совращении Адама. А ведь могло получиться так, что совратил Адам?

Я не знал, к чему она клонит. Лишь гладил ее волосы и ждал. Существует всего два способа образовать одну пару.

– Стив, беги отсюда! Пока ты в безопасности!

– Что за бред, Фарроу?

– Я была тряпкой, – сказала она и выпрямилась. – Я была дурой, Стив. Если бы Джеймс Торндайк попросил меня спрыгнуть с крыши, я бы только спросила «куда?». Я просто потеряла голову.

– Да, теперь кое-что начало проясняться.

– Я… выдала тебя.

Как обухом по голове! Видно, это не просто треп. Полминуты она проревела на моем плече и в моих объятиях, и это, наверное, был наш первый, чисто физический контакт с Фарроу. Вроде…

– Нет, Стив. Не тот случай. Я не собираюсь подменить тобой Торндайка, как ты мной – Катарину. – Очевидно, к ней вернулась телепатия. – Стив, – сказала она, – я тебя выдала, сделала все, как велел Торндайк. Уже тогда твоя участь была решена. Мне полагалось заманить тебя в ловушку, а потом таинственно исчезнуть. Ну, а дальше, мы либо… сторговались бы… либо…

Она вновь начала распускать нюни, ушла в плечи, а потом посмотрела на меня с жалостью.

– Бедный эспер! – сказала она тихо. – Ты по-настоящему даже не знаешь…

– Что? – спросил я сурово.

– Он одурачил меня, – сказала она, будто речь шла о чем-то, не относящемся к делу.

– Послушайте, Фарроу! Окажите любезность бедному эсперу, который не может читать мыслей. Прощупайте их вокруг, ладно?

Снова, будто невзначай, она проронила:

– Он телепат чрезвычайно высокого разряда. Он умеет контролировать.

– Контролировать? – тупо спросил я.

– Ты не понимаешь, – сказала она. – Хороший телепат может мыслить символами, которые мешают по-настоящему глубоко прослушивать его менее сведущему телепату. А Торндайк – превосходный телепат, действительно высшего класса. Он…

– Подождите! Что за чушь вы городите?

Она гневно вскинула голову:

– Я о вашей драгоценной Катарине!

Я глядел на нее без холода, но с возрастающим недоумением. Я попробовал сформулировать собственные мысли, но она резко продолжала:

– Ваша авария была одной из тех приятных случайностей, которую вам не подстроили, Стив.

– Когда же стало известно, что я переносчик Мекстромовой? – спросил я.

– Почти за три недели до того, как вы повстречали Катарину Левис, – ответила она так же прямо. – Медицинский центр изрядно потрудился, чтобы вы сошлись с ней, Стив.

Вот те на! Если не будет еще каких-либо сюрпризов, становится ясно, почему Катарина оказалась здесь добровольно. По правде говоря, я в это никогда не верил, потому что трудно поверить. Но я не мог отрицать, что подобные утверждения требуют доказательств. Если это окажется правдой, моя помолвка с Катариной была подстроена ими для нажима, вроде той белокурой. Катастрофа должна была действительно спутать им планы.

– Так и было, Стив, – сказала Фарроу, которая следила за моими мыслями. – Люди хайвэя спасли ее и помогли. А это спутало карты и тем, и другим.

– Тем и другим?

Она кивнула:

– До аварии Медицинский центр не знал, что существуют люди хайвэя. Но, когда Катарина исчезла, не оставив следа, Торндайк хорошенько поработал, исследуя тебя. Тогда-то он и отыскал, как слабую улику, дорожный знак и старого Харрисона, поднимавшего машину, в то время как Филипп извлекал тебя оттуда. Тут он понял…

– Фарроу! – прорычал я. – В вашей истории масса пробелов. К примеру…

Она подняла руку, останавливая меня.

– Стив, – сказала она спокойно. – Ты ведь знаешь, как трудно нетелепату найти кого-то, кому можно по-настоящему верить. Но я постараюсь доказать тебе…

Тут уж я остановил Фарроу.

– А как же вам верить? – спросил я чуть ли не ее словами. – Какую роль играете вы в этой тихой войне?

Сестра скривилась, словно только сейчас догадалась, что держит во рту клубок шерстяных многоножек.

– Я женщина, – сказала она просто. – Я уступчива и легковерна, особенно когда в благодушном настроении. Но потом я узнала, что их подход к женщине основан на том, что ни одна культура не может обойтись без плодящих самок. Я вдруг обнаружила, что… – она умолкла, сглотнула, и в голосе ее прорезались стальные нотки, – пригодна лишь как рожающая скотина. Как одна из тех бедняжек, которые с гордостью, вынашивают им потомство. А я говорила тебе, Стив, – здесь она воспрянула, – что буду клясть себя всю жизнь, если позволю своему ребенку вырасти с непреклонной уверенностью, что он – Божьей Милостью Царь Земли.

Мое чувство эспера обнаружило изменение в распределении людей по зданию. Люди задвигались. Нет, передвигался кто-то один.

Внизу в лаборатории, в дальнем конце здания, Катарина все еще продолжала работать над автоклавом и инструментами. Ее наставница куда-то вышла, и пока Катарина была одна, она оказалась в объятиях доктора Торндайка. Испугавшись, что они почувствуют мое незримое присутствие своим собственным телепатическим чутьем, я подглядывал осторожно.

Дверь отворилась, и вошел Торндайк. Катарина обернулась, оставив свое занятие, и что-то сказала. Что, конечно, я не мог уловить.

«О чем они говорят, Фарроу?» – спросил я мысленно.

– Не знаю. Для моего ранга они слишком далеко от меня.

Я выругался, но, по правде говоря, меня не особенно интересовал их диалог. То, что они делали, было ясно и без слов.

Катарина обернулась и похлопала его по щеке. Они улыбались друг другу. А потом Катарина начала передавать ему инструменты из автоклава, которые он складывал на хирургическом столе. Катарина смотрела, что он делает, и отпускала какие-то замечания, затем пригрозила ему парочкой щипцов, достаточно больших, чтобы вырвать с корнем его трехдюймовый шланг. Это была довольно забавная и невинная игра, вроде той интимной близости людей, которые знают друг друга долгое время. Торндайк, конечно, вовсе не испугался щипцов, а Катарина вовсе не мечтала претворить в жизнь свою угрозу. Наконец, им надоело бороться за инструменты, и Торндайк их отобрал. Они прислонились бок о бок к стене кабинета. Их колени коснулись, и они продолжали разговор, будто обсуждая что-то важное и смешное.

Или это была переориентация, или Катарина собственной персоной. Но все же я не мог полностью поверить, что она меня разыгрывала. Мой мозг прикидывал то так, то эдак, пока, наконец, с моих губ не сорвался прямой вопрос:

– Фарроу, а какого класса Катарина как телепат?

– Класса доктора, – сказала она спокойно. – Может, потребовалось бы несколько подготовительных тренировок, если бы не запретили экономисты. Я не запрашивала о ней материалов Школы Райна, но у меня к ней предубеждение.

Если Фарроу говорит правду, Катарина была достаточно сведущим телепатом, чтобы контролировать себя и управлять своими мыслями. Она могла думать и планировать, не боясь, что другие телепаты выведут ее на чистую воду. И была достаточно умна, чтобы водить за нос недоучку-эспера вроде меня. Я был таким же большим дураком, как и Фарроу.

20

Сестра Фарроу коснулась моей руки.

– Стив, – сказала она спокойно, – прикинь одну вещь. Подумай о том, как Катарина оказалась здесь. Она приехала защитить твою жизнь и твое будущее.

– Что?

– Представь себе! – она почти взвизгнула. – Она скоро придет.

Я словно ощупывал. Потом ухватил мысль – Катарина придет, чтобы перемещать манипулятор и побеседовать со мной. Я не хотел ее видеть, но пришлось согласиться. Меня вдруг озарило, и я понял, что знаю теперь правду, что гораздо важнее Первой Орбитальной Станции. Я перевел мозги на низкие обороты и начал ленивые размышления, погружаясь в какие-то фантазии. Я убеждал себя, что все не так просто, но мысли текли чересчур драматично. Я обсасывал последнее сообщение. Когда я обдумывал его снова, оно казалось мне все более вероятным. Я попался в ловушку, и Катарина приехала сюда как заложник моего примерного поведения. Она бежала из убежища или тихо покинула его. Видно, Фелпс проследил, чтобы Катарине дали знать обо мне. Важно то, что Катарина оказалась здесь, чтобы сохранить мне жизнь.

Я продолжал обдумывать положение.

Вдруг стремительно вошла Катарина и увидела, что делает сестра Фарроу.

– Я сама собираюсь сделать это, – сказала она.

Фарроу выпрямилась, отрываясь от работы.

– Простите, – сказала она холодно. – Я не знала. Обычно это моя работа. Ведь это довольно тонкая операция. – В голосе Фарроу послышался холод профессионального отпора. Дерзкая белая шляпка с золотой булавкой смотрела сверху вниз на серую униформу без каких-либо украшений. Катарина почувствовала себя несколько неуютно, но потом, очевидно, справилась с собой.

– Видите ли, мистер Корнелл – мой жених, – неудачно отпарировала она.

Фарроу набросилась еще яростнее:

– Мне известно об этом. Тем более, не стоит забывать, что дипломированные медики не лечат близких по этическим соображениям.

Катарину словно ударили.

– Я уверена, что доктор Торндайк не доверил бы мне ухаживать за ним, если это так, – ответила она.

– Возможно, доктор Торндайк не учел, что мистера Корнелла нужно готовить для Лечебного Отделения. Или, – добавила она лукаво, – может, вы возьметесь подготовить пациента к основному курсу лечения?

– К основному курсу? По-моему, доктор Торндайк не имел в виду ничего подобного.

– Пожалуйста, – сказала Фарроу. Ее голос был непреклонен. – Как сестра, я должна придерживаться указания врачей. Я выполняю приказ.

Это был хороший удар. Катарине практически выговаривалось, что она, как простая санитарка, имеет еще меньше прав. Катарина попыталась ответить, но передумала. Вместо этого она нагнулась и взглянула на меня. Потом вытерла мой лоб.

– О, Стив! – вздохнула она. – Так тебя подготавливают к лечению! Благодаря мне, Стив. Пусть оно будет не слишком тяжелым!

Я слабо улыбнулся и посмотрел ей в глаза – нежные и теплые. Ее губы были полными и красными, а нижняя губа слегка блестела на солнце.

Как бы я целовал эти сладкие губы, как бы держал в руках ее лицо! Не так просто грезить и лежать здесь.

Она отпрянула, и ее лицо резко изменилось, явив из-под маски нежной заботы суровую расчетливость. Я чуть было не поскользнулся на последнем отрезке своих умствований и не провалил все дело.

Катарина выпрямилась и направилась к двери. Сделав один шаг, она рухнула, как мокрое полотенце.

Над ее неподвижным телом я увидел сестру Фарроу. Она хладнокровно всадила вторую дозу в основание шеи Катарины, чуть ниже ключицы.

– Это, – сказала коротко Фарроу, – свалит ее на неделю. Из меня получился бы настоящий убийца.

– Что?

– Одевайтесь! – оборвала она меня. – На улице холодно.

Фарроу швырнула мою одежду, и я принялся одеваться. Между тем, она продолжала:

– Я знала, что тебе не удастся утаить наш разговор. Она слишком хороший телепат. Поэтому, пока ты отвлек ее внимание, я выстрелила ей в шею. Преимущество мекстромов в том, что они почти не замечают легких воздействий инъектора.

Я замер:

– А разве это хорошо? Кажется, я слышал, что боль – необходимый фактор для защиты…

– Кончай разглагольствовать и одевайся! – оборвала Фарроу. – Боль полезна, когда необходима. А зачем она нужна, когда колешь шкуру мекстрома иглой? Другое дело, когда мекстрому что-то причиняет настоящий физический вред.

– Вроде паровоза, свалившегося ему на голову?

– Одевайся, а то мы вообще не выберемся из этих дебрей.

– А у тебя есть что-то на уме?

Она кивнула:

– Да, Стив… Раз ты попросил меня быть твоим телепатом, мы составим отличную команду. Я ведь тебя подвела. Теперь я снова с тобой и выведу тебя отсюда.

– Заметано, – кивнул я ей.

– Хорошо. Теперь, Стив, прощупай приемную. Я так и сделал. Там никого не было. Я открыл рот, чтобы сказать ей об этом, и с глупым видом закрыл вновь.

– Прощупай приемную слева, через три двери от той, что сейчас прощупываешь. Там есть кресла-каталки?

– Кресла-каталки?

– Это госпиталь, Стив. Здесь не разрешается разгуливать поодиночке, даже если идешь к стоматологу с больным зубом. Тебя отвезут. А теперь хорошенько прощупай. Если кто-то появится, пока я выйду, хорошенько всмотрись в их лица. Возможно, на таком близком расстоянии я узнаю их по твоему образному восприятию. Хотя, Бог знает. Уж если, столкнувшись нос к носу, путают двоих, то что же говорить о ясновидении.

Она вышла, оставив меня наедине с распростертым телом возлюбленной. Ее лицо приобрело расслабленное сонное выражение.

«Крепись, детка!», – подумал я, прикрывая глаза, чтобы направить всю энергию на восприятие.

Фарроу спустилась в холл, словно профессиональный катальщик, явившийся по вызову. Никто и не подумал ее остановить. Она достигла запертой комнаты и вывезла каталку, словно готовя ее для настоящего пациента. Дрожь и подергивание пальцев возобновились, и я вспомнил, что ничем не отличаюсь от настоящего пациента. Она покатила кресло назад в мою комнату.

– Садись! – сказала она, и я сосредоточился на восприятии холла, лифта и лестницы центрального коридора.

Она пристегнула меня ремнями, расположив их так, чтобы не была видна моя верхняя одежда и башмаки. Потом подхватила с пола Катарину, опустила на мою постель, и закатала в одно из полотнищ, которые медики использовали вместо постельного белья. Если кто-нибудь наскоро здесь прощупает, то решит, что она – пациент. Если, конечно, щупач не знает, что эту комнату занимает больной мужчина, Стив Корнелл.

– Ну, а теперь, Стив, справишься?

– Справлюсь.

– Я повезу тебя, а ты прощупывай. Уж, дорогу я найду сама, – сказала она мне со смехом. – Заостряй свое восприятие только на тех типах, которые любят всюду совать свой нос. А остальное я возьму на себя.

Мы выехали в вестибюль. Я быстро окинул взором комнаты и зал впереди. Вроде бы все чисто. Ждать грузового лифта было равносильно пытке. Медики уже завели эти модные штучки. Но, наконец, он подъехал, и мы загрузились. Лифтер оказался на высоте. Он улыбнулся сестре Фарроу и весело кивнул мне. Может, он был слепой.

Но как только лифт начал спускаться, из одной из комнат нижнего этажа вышел какой-то доктор. Он бросил быстрый взгляд на индикатор над дверью лифта и шлепнул рукой по кнопке. Лифт со скрежетом затормозил, и тот вошел вовнутрь.

Это насторожило меня. Но Фарроу только идиотски улыбнулась парню. Тот растаял, и она оттерла его в сторону. Она отпустила какое-то смешное замечание, которое я не расслышал, но по внезапному учащению пульса понял, что она отделывается от провожатого. Она взяла его за руку, и если бы приятель вспомнил обо мне, то назвала бы меня не иначе как Синг Хау Лау, и был бы я китайским полицейским.

Он держал ее руку до тех пор, пока мы не достигли первого этажа, где он выгрузился с осоловелым взглядом, не сводя глаз с сестры. Мы проследовали на нижний этаж и по коридору к выходу. Там мы выждали некоторое время, заполнив какой-то картонный бланк.

Управляющий окинул меня презрительным взглядом.

– Я вызову машину, – сказал он.

Я ожидал, что сестра отпустит какое-то замечание, но она молча кивнула, и мы еще немного подождали, пока не подрулила большая машина. Вошли два здоровенных парня, выдвинули рычаг на спинке кресла-каталки, превратив его в тележку на колесах, и, как в начале, когда Фарроу усадила меня на каталку, меня обдало холодом, так что я почувствовал первые спазмы где-то пониже пупка. В последнюю минуту они развернули меня и всунули вперед головой в заднюю дверь машины.

Машина? Это была полностью оборудованная лаборатория длиной в квартал, тяжелая как броненосец. Она была приспособлена для чего угодно и имела ножной турбоэлектрогенератор, способный обеспечить электроэнергией за много миль от ближайшей розетки.

За мной захлопнулась дверь, и мы стартовали. Фарроу сидела выпрямившись за двумя высокими госпитальными служащими – одним водителем и вторым – строившим Фарроу глазки, словно делая нескромные предложения. И она давала к этому повод. Ведь я не говорил, что Фарроу привлекательная женщина только потому, что не отвечал вниманием на ее взгляды. Но теперь я поддался на провокацию, и тоже начал заигрывать, правда, прикинув, что, не будь я эспер и не заигрывай она в более свободной и развязной манере, я даже не задумался бы над тем, ради чего она сейчас так старается.

А тем временем, пока я размышлял, как лучше за ней приударить, Фарроу выудила из-под одежды два инъектора. Она протянула руку к краю сиденья и, наклонив к ним лицо, проговорила:

– Мальчики, угостите кто-нибудь сигареткой.

Все, что последовало потом, было отработано великолепно. Водитель хмыкнул и повернул к ней голову, второй парень потянулся за сигаретами. Водитель щелкнул зажигалкой, не спуская глаз ни с сестры Фарроу, ни с дороги. Мужчина, сидящий рядом, потянулся за зажигалкой, когда она выскочила из гнезда, и придержал ее, пока Фарроу раскурила сигарету. Она спустила курки подкожных инъекторов. Мужчина рядом с водителем вернул зажигалку, водитель повалился на бок к двери, а через мгновение и второй – осел, словно спущенный баллон.

Санитарная машина завалилась вправо, ткнулась носом в мелкий кювет и выскочила с другой стороны, как подстреленный олень.

Фарроу перевалилась через сиденье, а я скатился с носилок в угол между полом и боковой стенкой. После грохота и нескольких пируэтов мы замерли. Я поднялся из-под груды выпавших медикаментов и взглянул в ветровое стекло. Ветви деревьев скрывали обзор подобно мертвой зоне.

– Пошли, Стив! – сказала Фарроу, выбираясь из-под руля и двух санитаров.

– И что дальше? – спросил я.

– Мы достаточно постарались, чтобы разбудить статую Линкольна. Бежим, Стив!

– Только куда?

– За мной! – рявкнула она и выскочила из машины. Несмотря на высокие каблуки, она проделала это феноменально. Земля тут же ушла из-под ног. К счастью, все произошло около полудня, так что мне пришлось воспользоваться своим восприятием, чтобы найти ее следы, поскольку она уже скрылась из виду. Она проследовала по утоптанной зелени и, придерживаясь ям и выбоин, направилась прямиком к ближайшей группе строений.

Я догнал ее только когда мы достигли крошечного пятнышка мертвой зоны. Там она приостановилась, и мы повалились на траву, наполняя легкие воздухом. Потом она указала на строения и вымолвила:

– Стив, сделай несколько шагов за мертвое пространство и быстро прощупай, что к чему. Обрати внимание на машины.

Я кивнул, и через несколько шагов уже смог окинуть восприятием окрестность и прощупать наличие нескольких машин, стоявших в ряд около одного из домов. Я не стал тратить время, нырнул обратно в мертвую зону, и рассказал ей, что видел.

– Прощупай еще, Стив. Прощупай ключи зажигания. Нам нужно их свистнуть.

– Я не собираюсь ничего красть, – сказал я и повторил поход, чтобы обследовать замки зажигания. Я попробовал представить их с вставленными ключами и обнаружил нужные.

– Отлично, Стив! Рванем туда, возьмем парочку машин, и поминай как звали.

– Да, но с какой стати…

– Это единственный способ убраться отсюда, – сказала она веско.

Я пожал плечами. Фарроу знала о Медицинском центре куда больше меня. Раз она это придумала, пусть так и будет. Когда мы выбрались из мертвой зоны в открытую, Фарроу нашла мою руку и сжала ее.

– Будем вести себя, как парочка влюбленных пташек, – усмехнулась она. – Будем идти и беседовать естественно и непринужденно.

– И никто не заметит разницы между человеком и мекстромом?

– Не заметит, если мы будем начеку, – сказала она. – А если даже они попробуют прочитать что-то в наших мозгах, мы будем думать соответственно, о чем-нибудь легком. Ну, – добавила она, – не будь таким букой.

– Что?

– Понимаешь, ты очень хороший парень, Стив. Веселый, находчивый и милый. У тебя было много женщин, ты решителен и мужественен. И… может быть, тебя это ошарашит – какая женщина предпочтет красоту мужчины всем остальным достоинствам? А у тебя…

– Ну… – пробормотал я. – Полегче, пока ты…

Она вновь сжала мою руку.

– Стив, – проговорила она серьезно, – я не люблю тебя. Женщина не может любить человека, который не в силах ответить на ее любовь. Ты же меня не любишь. И ничего не поделаешь. Может, при других обстоятельствах ты бы положил немало сил на это древнее чувство. Но я хочу отметить, что не все потеряно. А теперь давай забудем предрассудки и начнем грезить, как парочка влюбленных, для которых и время, и место, и другие люди потеряли всякий смысл.

Я никак не мог заставить себя думать о сестре Фарроу, не как о сестре. Имя Глория не хотело срываться с языка. Я постарался подавить это чувство и посмотрел на нее с выражением потерявшего голову юнца. По-моему, это напоминало потуги актера провинциального театра, и то неудачные. Фарроу расхохоталась, но стоило мне бросить на нее мимолетный взгляд, как я попал под влияние ее чар, и она превратилась в Глорию. К тому же, у меня мелькнула мысль: если Фарроу стала безразлична Торндайку, а меня бросила Катарина, то мы стали вроде сродни.

– Только не в пример древним факелам, – хмыкнула она, – мы слишком быстро воспылали.

Она взяла меня под руку и сжала мою ладонь. Мы двинулись вокруг поля в блаженной эйфории, будто парочка неразлучных влюбленных. Ей, конечно, досталось с лихвой – изранена, унижена, отшита Торндайком. Во внезапном порыве мне захотелось ее поцеловать.

– Пойдем, Стив! – сказала она. – Это только для особо любопытных. Я же мекстром, ты знаешь.

Так что пытаться я не стал. Только крепче сжал ее руку и понял, что это лучше, чем выбивать искры из кремня кусочком фланели.

Мы прошли под ручку к зданиям, завернули как бы невзначай к двум машинам, кивнули друг другу, будто два влюбленных в коротком «прощай», расселись по машинам и дали ходу. Глория была впереди.

Мы покатили вниз по дороге. Фарроу в первой машине, я – в ста футах позади. Мы с ревом обогнули холм, и я окинул восприятием лежащую впереди местность. В поле зрения попали главные ворота. Мы мчались к их широкому стальному порталу, словно парочка сумасшедших.

Без долгих размышлений Фарроу влетела прямо в ворота. Они рассыпались в мелкие кусочки. Стекол как не бывало, шины лопнули, а в воздух полетели кусочки металла и пластика. Ее машину занесло. Я забыл о дороге и перевел восприятие на ее автомобиль.

Фарроу выкручивала баранку как заправский гонщик. Ее руки рвали руль со всей силой мекстромовой плоти, и руль прогибался под ее хваткой. Ее подкинуло, развернуло и помчало дальше с порванной шиной, с нижней перекладиной ворот, повисшей на бампере. Все же она умудрилась выровнять машину, вильнув к обочине.

Из караульной будки выскочил одетый в форму человек с ружьем. Но времени поднять его у него не хватило. Фарроу примерилась и направила автомобиль прямехонько ему в живот. Переехав охранника, она врезалась в караульную будку. Конструкция разлетелась как спичечный коробок. Раздался грохот, короткая вспышка пламени, и из рухнувшей задней стены здания вылетела мисс Фарроу на угнанной машине. Она появилась из мешанины камней и балок, перевернулась раз, другой в бешенном, стремительном вращении и рухнула вниз бесформенной грудой железа, застыв там окончательно, в то время как воздух еще бороздили последние осколки. Наконец, наступила полная тишина.

И тут впервые в жизни я ощутил мощный удар посторонней чужой мысли. Это был мысленный контакт с другим разумом.

«Стив! – прокричало что-то в моем мозгу. – Давай! Жми! Твоя очередь! Путь к свободе!»

Я поставил ногу на педаль и дал газу.

21

Моя машина рванулась по шоссе к автостраде. Я промчался через ворота, миновал сбитого охранника, разрушенную будку и искореженную машину Фарроу.

Но этот гамбит не стал для сестрицы Фарроу последним. Как только я с ней поравнялся, она выкарабкалась из-под обломков и что было мочи пустилась через площадь. А как эта девочка бегала!

Несмотря на мою скорость, она догнала меня, и не успел я затормозить, запустила руку в одно из открытых окон.

Моя машина вильнула в сторону, но я удержал баранку, и Фарроу выдохнула:

– Давай, Стив! Жми!

Фарроу втиснулась внутрь и откинулась на сиденье позади меня.

– А теперь единственное, – сказала она, – что остается – не болтать попусту. А гнать во всю катушку.

– Куда?

Она едва слышно хмыкнула:

– Не все ли равно? Как можно дальше отсюда. Я кивнул в знак согласия. Фарроу поудобнее устроилась, открыла ящичек для перчаток и достала аптечку первой помощи. Только теперь я заметил, что она не слишком помята даже для мекстрома. Меня не удивило, что она выбралась из этой переделки, так как свыкся с мыслью о несокрушимости мекстромов. Меня даже немного удивил причиненный ей ущерб. Я так привык к прочности их рук, что порезы, ссадины и синяки привели меня в замешательство. Само собой нормального человека такая авария превратила бы в кровавое месиво. И все же я надеялся, что мекстром выйдет из нее без единой царапины.

С другой стороны, повреждения выглядели незначительными. Кровь сочилась только из глубокой длинной раны на бедре, из пореза на правой руке и из маленьких ссадин на лице, шее и плечах.

Пока я мчался как угорелый от Медицинского центра, сестра Фарроу увлеченно орудовала лейкопластырем, салфетками и бинтами, накладывая на раны вместо швов аккуратные маленькие скобки. Потом она зажгла две сигареты и предложила одну мне.

– Теперь все в порядке, – сообщила она кратко. – Можно не мчаться.

Я выжал из машины ровно сто и почувствовал, как спадает напряжение последних часов.

– Насколько помнится, здесь неподалеку убежище людей хайвэя.

Она покачала головой:

– Нет, Стив. Думаю, к ним не стоит.

Поскольку я мог положиться в дороге на свое экстрасенсорное восприятие, я обернулся к ней. Она чуть улыбалась, но под улыбкой скрывалась твердая уверенность.

– Нет, – сказала она. – Мы не станем к ним обращаться. Если мы поедем туда, Фелпс и его команда перевернут небо и землю, чтобы разгромить их, поскольку ты им нужен. Ты забываешь, что Медицинский центр стремится выглядеть законной и добропорядочной организацией, а эти скрываются в подполье. Фелпс может вывести их на чистую воду.

– Ладно. Тогда куда мы поедем? – спросил я.

– На запад, – сказала она. – В Нью-Мексико. Ко мне домой.

Это меня испугало. Образ Фарроу как-то не вязался с каким-либо постоянным домом. Как сиделка и как представительница Медицинского центра, она не ассоциировалась с постоянным местом жительства. Но, как у большинства из нас, у Фарроу были где-то отец, мать, а возможно, и несколько братьев и сестер. У меня они давно умерли, а имущество пошло с молотка.

Поэтому мы поехали на запад, через Южный Иллинойс по мосту Сент-Луис в Миссури, затем на запад. На ночь мы останавливались в маленьких мотелях и спали поочередно. Кто-нибудь обязательно бодрствовал, вооруженный телепатией и ясновидением. Мы старались избегать людей хайвэя, и никогда не останавливались вблизи их перевалочных баз. От этого наш путь стал длиннее и извилистей, зато в итоге мы очутились на маленьком ранчо на краю такого же маленького городка в Нью-Мексико.

Джон Фарроу оказался рослым мужчиной с сединой на висках и с проницательными голубыми глазами, от которых ничего не могло укрыться. Он был бы отличным эспером, если бы получил полный курс университета.

Миссис Фарроу была того типа женщиной, что любому человеку хотелось назвать ее матерью. Она была нежной и мягкой, причем без намека на глупую привязчивость или душевную простоту. Она была телепаткой и не скрывала этого. Фарроу имела брата, который жил с женой в городке, но каждую неделю и по праздникам навещал родителей.

Они приняли меня так, будто я пришел к ним в дом по каким-то сомнительным соображениям. Пришлось нам сесть с ними в гостиной и все без утайки рассказать. Они осмотрели мою руку и признали, что кое-что сходится. Их очень заинтересовала проблема Мекстромовой и поразила сказочная сила и выносливость дочери.

К этому времени мою руку снова стало дергать. Инфекция подобралась к среднему и безымянному пальцам, во втором суставе указательного наступил черед длительного накопления инфекции, прежде чем перекинуться на следующую фалангу. Первые волны пульсирующей боли накатывали через определенные интервалы, и я понимал, что она превратится в такую глубокую агонии, что мне уже не выстоять.

В общем, Фарроу вызвала из города своего брата Джеймса с инструментами, и мне соорудили маленький манипулятор для руки. Фарроу использовала содержимое саквояжа, который мы захватили из машины, угнанной из Центра.

Затем, когда моя рука перешла в следующую фазу.

Фарроу внимательно осмотрела ее и высказала мнение, что приближается время основного курса лечения.

Однажды вечером я слег в постель на долгих четыре месяца. Хотелось бы дать полную картину этих четырех месяцев. К сожалению, большую часть времени я находился под действием наркотиков, так что едва помнил происходившее. Но хорошего было мало. Моя рука лежала словно ствол окаменелого дерева, вытянутая в устройстве, которое регулярно сгибало сустав, и каждое движение отдавалось в плече лавиной огня и жгучей боли. Каждый удар плазмы в крови и венах отдавался тысячью игл.

Я смутно помнил, как окостенела вторая рука, и волны боли стали накатывать на меня с обеих сторон. Единственное, что сохранилось в моей памяти, кроме боли, были промежутки от инъекции до инъекции и ожидание беспробудной тьмы, которая сменяла агонию. И все это только для того, чтобы часом позже очнуться с инфекцией в новом месте. Когда она достигла правого плеча, она ненадолго остановилась и начала подниматься по левой руке, остановившись на подходе к телу.

Очнувшись от наркотиков, я обнаружил, что Джеймс с отцом прилаживают один из манипуляторов к правой ноге, и почувствовал нарастающую боль в икре и бедре.

Несколько раз, когда мой разум прояснялся, я прощупывал комнату и обнаружил, что лежу в настоящем лесу из колб, резиновых трубок и связок бинтов. Пусть без особого восторга, но все же я смутно осознал, что меня не бросили на произвол судьбы. Периоды просветления, если и случались, стали теперь редкими и непродолжительными. Как-то я очнулся и обнаружил, что парализовало рот, потом и челюсть, язык и низ лица превратились в сплошной комок горящих иголок. Позже уши перестали переносить звуки, а однажды, очнувшись после очередного забытья, я обнаружил себя в портативном реаниматоре, который с безжалостной силой сжимал мою грудь.

Это все, что я помнил, когда туман, наконец, рассеялся, и с моих глаз спала пелена. Наступила весна, и я стал мекстромом.

Я сел в кровати. Было утро. В окно ярко светило солнце, а свежий весенний ветер слегка трепал занавески. Было тепло. Снаружи долетал аромат жизни и молодой листвы. Я сразу почувствовал, как хорошо быть живым.

Висящие колбы, фестоны резиновых шлангов исчезли. Кустарные манипуляторы куда-то убрали, а с бюро пропали медицинские склянки и всякий хлам. Нигде, насколько хватало глаз, не было даже обычного термометра в стакане, и если честно, я был так рад оказаться снова в живых, что даже не пытался обнаружить, куда все это делось. Вместо этого мне захотелось встать и пробежаться.

Я сунулся к шкафу с одеждой и нашел свое барахло. Затем осмотрел дом и нашел ванную. Мне никто не мешал.

Только я собрался побриться, принять душ, одеться и спуститься вниз, как по ступенькам взбежала сестра Фарроу и, не церемонясь, вошла в комнату.

– Я пришла проследить, чтобы ты не попал в переделку, – сказала она.

– Переделку?

– Ты мекстром, Стив, – сказала она. – Надо об этом помнить. Ты должен научиться владеть своей силой.

Я сжал мускулы одной, потом другой руки. Они напряглись, как всегда. Я сделал глубокий вдох, воздух легко вошел внутрь и вышел вновь.

– Я не чувствую разницы.

Она улыбнулась и протянула мне отточенный деревянный карандаш.

– Напиши свое имя, – велела она.

– Думаешь, придется учиться снова? – усмехнулся я. Взяв карандаш, я положил руку на крышку бюро, где лежал блокнот бумаги, посмеиваясь над Фарроу. – Ну, смотри! Мое имя начинается на букву «с». Она представляет собой красивую, грациозную кривую, идущую сверху и…

Кривой не получилось. Когда графитовый кончик ткнулся в бумагу, он проткнул ее и сломался. Карандаш дошел до доски, расщепил тонкую деревянную панель почти на восемь дюймов. Тот факт, что я не смог им воспользоваться, привел меня в изумление, и я инстинктивно сжал деревянный стержень. Тот сразу надломился в моей руке в трех местах, а кончик упал на пол.

– Видишь? – участливо спросила Фарроу.

– Но?.. – я в замешательстве запнулся.

– Стив, все твои мускулы сделали одинаковое усилие. Тебе придется переучиваться сочетать силу мускулатуры и информацию обратной связи от выполняемой ею работы.

Я начал понимать, что она имеет в виду. Вспомнилось, как много лет назад, в школе, изучая некоторые новые сплавы, мы получили образец магниево-литиевого сплава в виде гладкого цилиндра около четырех дюймов в диаметре и в фут длиной. Он казался твердым как сталь. Люди, которые сталкивались с ним впервые, неизменно напрягали свои силы и хватались за него обеими руками. А он был настолько легок, что от чрезмерного усердия буквально подлетал к потолку. И даже много времени спустя, когда все уже знали это, трудно было удержаться от инстинктивного желания видеть в каждом большом куске металла необыкновенную тяжесть.

Я шагнул к креслу.

– Будь осторожен! – предупредила Фарроу. Мне без всяких фокусов ничего не стоило подхватить кресло за ножку и поднять на уровень подбородка.

– Теперь можешь принять душ, – сказала она. – Только, пожалуйста, Стив, поосторожней с водопроводом. Ты можешь запросто свернуть краны, понимаешь?

Я кивнул и протянул ей руку:

– Фарроу, вы молодчина!

Она пожала мою руку. Ее ладонь была теплой, упругой и нежной, а не твердой как сталь. Настоящая рука женщины.

Фарроу отступила на шаг:

– Тебе придется общаться только с себе подобными. А теперь марш в душ и бриться! Я пойду приготовлю завтрак.

Мыться оказалось нетрудно, и, памятуя о предупреждении, я не стал сворачивать краны. Бриться было еще проще, хотя трижды пришлось менять лезвия. Я сломал всю зубья у расчески, потому что ее было невозможно протащить сквозь чащу гитарных струн.

Одеться тоже кое-чего стоило. Засунув ногу в одну штанину, я порвал одежду. Сломал пряжку на поясе и превратил ботинки в порцию длинных спутанных спагетти. Пуговица под воротником рубашки оторвалась, и когда я завязал галстук, его узел напоминал что-то вроде апельсина.

Завтрак прошел удовлетворительно, не считая того, что я погнул зубья вилки, пытаясь проткнуть бифштекс, и оторвал ручку кофейной чашки. После завтрака я обнаружил, что не могу достать сигарету из пачки, не расплющив кончика. А после того, как я все же умудрился сунуть одну в рот, пришлось заняться спичками, которые разлетались вместе с дымом. Посадив огонек на кончик сигареты, я одной затяжкой смахнул половину ее длины.

– Тебе придется хорошенько поучиться, прежде чем выйти на люди, Стив, – сказала Глория с довольным видом.

– Спасибо за информацию, – сказал я, с тревогой обозревая учиненный мной разгром. По сравнению с новоявленным Стивом Корнеллом, известный слон в посудной лавке казался Нежным Фердинандом. Я вновь достал пачку сигарет. Но как ни старался обращаться с ней осторожно, она оказалась смятой. Я чувствовал себя совершенным идиотом.

После завтрака мое обучение продолжалось. Я ронял с мансарды старые книги, разрывал газеты. Превратил в труху еще несколько карандашей, и точилку для них в придачу. Даже не почувствовав, проткнул локтем кухонную дверь и умудрился согнуть дверную ручку. Короче, я опустошил жилище Фарроу, словно армия вандалов.

Когда я превратил в руины славный домик, Глория решила испытать мои силы на своей машине. Я рьяно нажал на тормоза, потом на газ. Мы взвились ракетой и понеслись вперед.

«Если не остановят по дороге, – подумал я зло. – Кажется, что обе стороны по очереди натравливают меня друг на друга, чтобы я вывел их на чистую воду».

– Это не совсем так, – сказала Фарроу. – Вернись к дням, когда ты не знал, что происходит.

– Послушайте, Фарроу! – буркнул я. – Скажите, зачем пережевывать все снова и снова?

– Потому что только когда ты убедишься сам и решишь, что тебе делать, то поймешь, что тебя не водят за нос. Подумай об этом, Стив.

– Даже если бы я пришел к ложным выводам, то поверил бы в них куда больше, чем услышав их от других.

Фарроу кивнула, следя за ходом моих мыслей.

Тогда я нырнул глубже.

«Вначале у нас был человек, оказавшийся переносчикам Мекстромовой болезни. Он ничего о ней не подозревал, правильно? (Фарроу кивнула). Поэтому Медицинский центр забрасывает переносчику удочку, используя в качестве приманки привлекательную даму», – тут мне пришлось пораскинуть мозгами, решая одну из головоломок. Фарроу смотрела на меня безо всякого выражения. С шестого захода, я пошел дальше.

«Всех факторов я не знаю. Очевидно, им пришлось торопиться, чтобы поженить нас, прежде чем она подцепит от меня Мекстромову болезнь. Но здесь какая-то неувязочка, Фарроу. Маленькая блондинка подхватила ее в двадцать четыре часа?»

– Стив, – сказала Фарроу, – мне придется пояснить, поскольку ты не медик. Инкубационный период зависит от типа контакта. Когда ты укусил нашу девицу, произошел контакт с кровью. А в случае Катарины об этом не могло быть и речи.

– Мы были довольно близки, – сказал я, и мочки моих ушей покраснели.

– С точки зрения медицины, с Катариной ты был не более близок, чем со мной или доктором Торндайком.

– Ладно, оставим на время этот вопрос. Так или иначе, мы с Катариной должны были пожениться прежде, чем появятся первые признаки болезни. Тогда я попал бы в положение человека, чья жена подхватила Мекстромову в свой медовый месяц. На арене появился бы Медицинский центр и позаботился бы о ней, а я оказался бы у них в вечном долгу и согласился бы сделать для Медицинского центра все, что угодно. А поскольку я не телепат, то возможно, никогда бы не узнал правды. Верно?

– Более-менее, – сказала она тем же безразличным тоном.

«Ну, а дальше мы разбиваемся на хайвэе, недалеко от дома Харрисонов. Они спасли ее потому, что подбирали любую из жертв без разбора. Я также полагаю, что Катарина была довольно хорошим телепатом, поскольку умела скрывать свои мысли и оставаться законсервированным агентом в сердце организации людей хайвэя. Наконец, после долгого пути мы приходим к развязке, верно? Шайка Медицинского центра не знала о существовании централизованного подполья людей хайвэя, пока мы с Катариной не влипли в это дело по уши».

Лицо Фарроу смягчилось, и хотя она не произнесла ни слова, я понял, что недалек от истины.

«И тут, – продолжал я про себя, – Медицинский центр оказался в замешательстве. Вряд ли они могли пустить по моему следу другую женщину, поскольку я привязался к исчезнувшей Катарине. Поэтому они решили использовать меня по-другому. Видно, я уже достаточно созрел, чтобы меня можно было заставить пуститься по хайвэю в поисках Убежища людей хайвэя для Медицинского центра. К тому же, вскоре я бы уже сделал первое открытие, и Фелпсу с приятелями оставалось бы только умыть руки».

– Если бы ты подумал об этом раньше, Стив, то давно бы уже знал ответ.

– Наверное. Может, Фелпс хотел преподнести мою историю правительству. Ну, а если ни одна сторона не заинтересована, чтобы секрет всплыл наружу? – Некоторое время я все взвешивал и, наконец, пришел к выводу, что чего-то здесь не достает.

Фарроу покачала головой и сказала:

– Стив, я пытаюсь пробудить тебя снова и снова. Воспоминание, которое я стараюсь вызвать у тебя, исчезло. Итак, ты напал на след организации, которой выгодно оставаться в тени. И вдруг кто-то узнает секрет и обратится к властям. Каков будет твой следующий шаг?

– А! – отозвался я. – Какой же я осел! Естественно, я втяну усики, спрячу рожки и сделаю вид, что ничего не произошло.

– Тем самым остановив рост организации, чего и добивается Фелпс.

«Зато меня самого эта история привела бы в какое-нибудь гнездышко для начинающих параноиков», – подумал я.

Она кивнула.

– И что теперь?

– А теперь я живое доказательство моей истории. Не так ли?

– Правильно. И ни на секунду не забывай, Стив, что ты жив только потому, что ценен для обеих сторон живой. Мертвый ты годишься лишь на несколько мекстромовых прививок.

– Не продолжай, – угрюмо хмыкнул я. – Сама говоришь, я не медик.

– У живого, у тебя растут волосы, и их приходится подстригать. Ты бреешься, подравниваешь бороду. Подрезаешь ногти. То здесь, то там ты теряешь маленькие частицы кожи или миллилитры крови. Эти вещи, попав под кожу нормального человека, делают из него мекстрома. Мертвое, измельченное тело, и то не даст столько ценной субстанции.

– Радужные перспективы, – сказал я. – Так что же мне делать, чтобы избежать такого будущего?

– Я не знаю, Стив. Я сделала для тебя, что смогла. Я провела лечение, и сделала это на совесть. Ты ведь остался Стивом Корнеллом.

22

– Послушай! – вырвалось у меня. – Если я так необычайно важен для обеих сторон, как тебе удалось спрятать меня на четыре месяца?

– Мы воспользовались законом тайны личности, – сказала Фарроу. – Каждая сторона может сколько угодно осыпать другую оскорблениями. Более того, поскольку никто толком не знает, где ты находишься, они рыщут по лагерям друг друга, играют в разведчиков и контрразведчиков, то есть, завязли по уши. Твои скитания можно было бы приписать Катарине, поскольку в твоем сознании преобладали чувства влюбленного, убитого потерей своей возлюбленной. Но кто станет разыскивать Стива Корнелла из чисто личных побуждений?

– На протяжении целых четырех месяцев? – спросил я все еще недоуменно.

– Смотря как подходить. Ведь обе стороны знали, что ты где-то лежишь, прикованный к постели, проходя курс лечения. Заполучить тебя как мекстрома, – именно то, что желают обе стороны. Поэтому они и заинтересованы в твоем благополучном и спокойном лечении.

– Пока кто-то будет вкалывать?

– Конечно, – подтвердила она.

– Ладно, – сказал я с угрюмой усмешкой. – Теперь мне ясно, что надо податься в Вашингтон и разыскать кого-нибудь из руководства секретной службы. Я выложу ему свою историю и факты, сделаю его мекстромом, вылечу, а потом мы разработаем план действий по вовлечению широких масс…

– Стив, ты инженер. Наверняка, изучал математику.

Так вот, предположим, что ты сможешь… э… потратить на укус одного человека десять секунд.

– Это шесть человек в минуту, триста шестьдесят в час, и… восемь тысяч шестьсот сорок в день. При ста шестидесяти миллионах американцев по последней переписи. Шестьдесят лет без отдыха. Ты это имела в виду?

– Не только, Стив. Но уже это вызовет панику, если не глобальную войну. Сделай подобное заявление, и все наши не слишком дружественные соседи захотят войти в долю или что-нибудь в этом духе. Так что, вдобавок тебе придется позаботиться еще о трех миллиардах населения земли, Стив.

– Верно. Придется распроститься со своими необдуманными предложениями. И все же, правительство должно знать…

– Если бы мы были абсолютно уверены, что каждый избираемый нами представитель честен и неподкупен, мы бы так и сделали, – сказала Фарроу. – Но, к сожалению, вокруг столько демагогов, мерзавцев и всякого сброда, что сберечь тайну практически невозможно.

Возразить было нечего. Фарроу была права. В мире, где господствуют идеи Райна, сохранить подобную тайну правительству будет просто не под силу.

– О'кей, – сказал я. Тогда остается только одно – вернуться обратно в Хоумстид, штат Техас, оказать помощь людям хайвэя и подумать, что можно сделать, чтобы обеспечить землян каким-нибудь более приемлемым методом прививки. Мне совершенно не улыбается всю оставшуюся жизнь провести, кусая бедных, ни в чем не повинных граждан.

– Согласна, Стив.

Я посмотрел на нее:

– Пойду займусь твоей машиной.

– Она твоя.

– А как же ты?

– Со мной все в порядке. Скорее всего, организую новую перевалочную базу на хайвэе. А ты управишься один, Стив? Или, может, подождешь, пока поднимутся на ноги мои родители? Тебе ведь может понадобиться помощь.

– Думаешь, лучше подождать?

– Прошло четыре месяца. Так что неделя-другая…

– Ладно. Тем более, мне стоит потренировать новое тело.

На том и порешили. Я слонялся по дому Фарроу, помогая Глории ухаживать за родителями. Постепенно я научился контролировать силу новой мускулатуры, узнал, как обходиться с нормальными людьми, не привлекая их внимания, и, в конце концов, преуспел, пожимая руку лавочникам.

Потом, окончив лечение, поднялись родители Фарроу и пару дней мы провели вместе.

Мы покинули их, на мой взгляд, чересчур поспешно, но, они, казалось, были только рады этому. Они договорились по телефону о доставке продуктов на дом, так что им не придется ездить в город, пока они не научатся управлять своим телом. Фарроу заметила, что больше помочь мы уже не в силах.

Время поджимало, и мы уехали. Но, хотя обе стороны оставили нас в покое, пока я был нетранспортабелен, они были хорошо осведомлены о расписании процедур. Собственно, как мне сейчас кажется, обе стороны, должно быть, поджидали на краю какой-то теоретической зоны моего появления, поскольку не могли показаться, не высказав своих намерений.

Мы уехали машиной Фарроу, и вновь мчались по широкой дороге, направляясь в Техас, пока не попали на хайвэй в поисках перевалочной базы. Я хотел связаться с людьми хайвэя, а через них установить контакт с Харрисонами или теми, кто выжил. В конце концов, мы наткнулись на знак со сломанной перекладиной.

Боковая дорога, петляя, вывела нас далеко от хайвэя, к условленной мертвой зоне. Среди редкой зелени деревьев дом казался белой громадой. Подъехав ближе, мы увидели человека, работавшего за тракторным плугом.

Фарроу остановила машину. Я высунулся и собрался было окликнуть, но что-то меня остановило.

– Он не мекстром, Стив, – сказала Фарроу шепотом.

– Но, судя по дорожному знаку, это перевалочная база.

– Знаю. Но здесь что-то не то. Он знает о Мекстромовой болезни не больше, чем ты до встречи с Катариной.

– Ну, и что здесь плохого?

– Не знаю. Он эспер, но не очень опытный. Зовут Уильям Кэрол. Дай мне с ним поговорить, и я найду наметки, по которым ты что-нибудь нащупаешь.

Человек проявил любезность.

– Кого-нибудь разыскиваете? – спросил он весело.

– Да, – ответила Глория. – Мы шапочно знакомы с Менгеймами, которые жили где-то здесь. Вроде друзья их друзей, – продолжала она, скрыв тот факт, что выудила имя фермера, из его мозга.

– Менгеймы съехали два месяца назад, – сказал он. – Продали нам место – мы заключили сделку. Точно не знаю, конечно, но ходят слухи, что у одного из них стало сдавать здоровье.

– Ужасно! А вы не знаете, куда они подались?

– Нет, – ответил Кэрол удрученно. – Кажется, у них было много друзей. Хотите, загляните, но вряд ли я чем-нибудь смогу вам быть полезен.

«Неужели они съехали так быстро, что даже не успели убрать свой дорожный знак?» – подумал я с тревогой.

Фарроу едва заметно кивнула и обратилась к Кэролу.

– Ладно, не будем вас задерживать. Очень жаль, что Менгеймы съехали, не оставив адреса.

– Да, – согласился он без всякого энтузиазма. Его глаза обратились к непаханому полю, и Фарроу завела машину.

Мы тронулись, а он вернулся к своей работе.

– Ну и? – спросил я.

– Ничего, – сказала она в замешательстве. – Ничего такого, за что я могла бы зацепиться.

«Одна ошибка – не правило. Посмотрим, что будет дальше».

Так или иначе, а до Хоумстида нам еще встретятся перевалочные базы. Или нет. Но в любом случае, это кое-чему научит. Поэтому мы с решимостью покатили дальше, пока, наконец, не распрощались с ложными знаками, свернув на шоссе 66. Но долго мы на нем не удержались, потому что небезызвестный хайвэй США отклоняется к северу, в то время как Хоумстид находится в южной части Техаса. Мы оставили шоссе 66 у Амарилло и свернули на шоссе 67, которое вело на юг.

Недалеко от Амарилло мы наткнулись на еще один дорожный знак, который указывал на юг. Я попытался припомнить, не вел ли он, в конечно счете, в

Хоумстид, но, поскольку раньше не слишком утруждался созерцанием карты, да и не до нее было, решил положиться на судьбу.

К тому же, не успели мы с Фарроу опомниться и все как следует взвесить, как наткнулись на новый знак, указывающий на ближайшую ферму.

– Все гораздо проще, – сказал я.

– Еще бы, – отозвалась она, указывая на деревянный почтовый ящик у дороги.

Я кивнул. Ящик был не нов, но на боку у него красовалась надпись.

– Еще влажная, – сказал я с усмешкой. Когда мы поравнялись с домом, Фарроу притормозила, а я высунулся и подал голос. На крыльцо вышла женщина.

– Я ищу семью Харрисонов, – начал я. – Проживают где-то здесь, неподалеку.

Женщина, казалось, задумалась. Ей было около тридцати пяти, одета бедно, но опрятно. Щека была выпачкана в муке, на лице застыла улыбка, а выглядела она довольной и счастливой.

– Хм! Что-то не припомню, – сказала она. – Фамилия кажется очень знакомой, а вот точно сказать не могу.

– Понятно, – протянул я удрученно. Фарроу слегка ткнула меня в лодыжку пальцем и начертила рукой букву «Э».

– Не хотите ли войти? – предложила женщина. – У нас здесь есть телефонный справочник. Может…

Фарроу ткнула меня снова и быстро начертила пальцем букву «м». На этот раз мы не промахнулись, эта женщина была эспером и мекстромом с перевалочной базы. Я слегка прощупал ее руки, и мои сомнения рассеялись.

В дверном проеме за женщиной показалась голова высокого широкоплечего мужчины, на грубом лице которого играла широкая улыбка, а в зубах торчала дымящаяся трубка.

– Пойдемте, посмотрим! – предложил он.

Фарроу вывела знаки «т» и «м», сообщив мне, что он телепат. Правда, буква «м» была лишней – я уже наскоро прощупал его кожу. Опережая подозрения, я коротко бросил:

– Нет, спасибо. Мы хотели просто спросить.

– Бросьте, мистер! Пойдемте, выпьем кофе! – Его приглашение было таким неожиданным, что застало меня врасплох.

Я отвел от него восприятие и быстрым взглядом окинул окружающую местность. Слева, вдоль дороги, тянулась зыбкая мертвая зона. Она круто изгибалась по большой дуге, а другой конец этой подковы выходил за дом. Плотность зоны варьировалась. Конец, в котором стоял дом, был настолько плотен, что я не мог через него пробиться, в то время как другой конец, кончавшийся у дороги, сходил на нет, так что нельзя было определить границы.

Если кто-то захочет обойти нас с фланга, отрезая отступление, я сразу замечу.

«Фарроу! – мелькнуло в моем мозгу. – Они мекстромы. Он телепат, а она – эспер, и ясно, что если они люди хайвэя, все будет в порядке, но если они связаны с Фелпсом…

– Пошли, – повторил мужчина. – Нам нужно передать в Хоумстид кое-какую почту. Захватите с собой.

Фарроу не издала ни звука. Она развернула машину тремя резкими рывками туда и обратно, выбросив из-под вращающихся колес струи гравия, и с визгом заложила крутой вираж, подняв в воздух пару колес. Потом мы выровнялись, обдав мужчину еще одним градом камешков, и умчались восвояси. Облако пыли и гравия ослепило его и удержало от соблазна вцепиться в хвост автомобиля и забраться внутрь. Он остался позади, протирая глаза от грязи. Мы достигли уже другого конца подковообразной зоны, когда из плотной области в район, где мое восприятие улавливало довольно занятные подробности (вроде тех дородных парней, вооруженных охотничьими ружьями), с ревом вылетел джипстер. Он пересек пустырь и выскочил на подъездную дорожку прямо за нами. Поболтай мы подольше с нашими друзьями, они могли бы нам отрезать путь к отступлению.

– Жми, Фарроу!

Давно знал, что в душе я ковбой, но она дала сто очков вперед. Мы ураганом промчались по извилистой дороге, словно в санных гонках.

Меня беспокоили охотничьи ружья, но совершенно зря. Мы ехали слишком быстро, чтобы поймать нас в прицел, а их джипстеру было далеко до аппарата, славившегося превосходной скоростью. На каком-то из ухабов они потеряли одного спутника, который, перелетев через голову, шлепнулся в траву. Он вскочил на ноги, подхватил ружье и изготовился к стрельбе. Но прежде чем он успел нажать курок, мы уже выехали с подъездной дорожки и оказались на широком хайвэе.

Фарроу сразу же прибавила скорость, и мы проскочили прямо у них перед носом. Джипстер был трудолюбивой машиной, перетаскивал грузы, взбирался на стены, но для погони не годился.

– Чему быть, – сказал я, – того не миновать. Но где-то вышла промашка.

– Наверное, – согласилась Фарроу. – Правда, я сомневаюсь, что им удалось справиться с Хоумстидом. Он слишком велик. Поэтому давай-ка доберемся до Хоумстида и посмотрим сами, какая там заварилась каша.

– А ты дорогу знаешь?

– Нет, но знаю, где он на карте, так что сможем сориентироваться.

– Стив, взгляни осторожно вправо.

– Что-нибудь прощупать?

– По дороге с той стороны нас сопровождает какая-то машина.

Я попытался, но безуспешно. Тогда я откинулся на сиденье, закрыл глаза и попробовал снова. Со второй попытки я очень смутно уловил гигантскую движущуюся массу, которая могла быть только машиной. В машине я ощутил присутствие оружия. Это было последнее, что удалось выжать.

Я достал дорожный атлас и развернул его на карте Техаса. Перелистав отдельные карты, обнаружил район, через который мы проезжали, а потом довольно точно определил участок США-87. В полумиле вправо, параллельно с нашей, проходила еще одна дорога, – грунтовая, как говорилось в описании. Через несколько миль она пересекалась с нашей.

Моим первым побуждением было проверить прикрытие. Как и ожидалось, сзади, на грани моей чувствительности, за нами следовала еще одна машина, чьи пушки были нацелены нам в спину.

Следовала – не то слово! Машина буквально висела у нас на хвосте. Дело в том, что мы и так ехали с максимальной скоростью, граничащей с безрассудством. В любом случае они преследовали нас сзади и по параллельной дороге справа.

Я быстро и осторожно окинул местность слева, но ничего не заметил. Потом, через некоторое время, повторил, но все осталось по-прежнему.

«Сверни влево на проселочную дорогу в миле впереди!» – подумал я, и Фарроу кивнула.

Была одна возможность, которая меня пугала. Мы ясно видели погоню справа, сзади, но не слева. Это не означало, что слева нет засады. Вполне вероятно, что банда в тылу телепатически связалась с компанией других телепатов, и последнее звено этой связи могло оказаться далеко за пределами моей чувствительности, но постоянно быть в курсе событий и действовать сообразно обстоятельствам. Этим методом часто пользовалась полиция, расставляя свои сети. Но идея, конечно, принадлежала не ей. Я смутно припомнил пару подобных случаев.

Делать было нечего. Придется сворачивать влево на проселочную дорогу, потому что дьявол, которого мы знали, был опаснее неизвестности.

Фарроу свернула на боковую дорогу, и мы погнали дальше, только чуть снизив головокружительную скорость. Я тревожно всматривался вперед, подозрительно и осторожно ощупывая каждый клочок, ища признаки скрытой засады.

Вдруг я ощутил опасность, с юга. Быстро взглянув на карту, я решил, что это не страшно, потому что дорога пересечется с нашей не скоро. Пока мы будем ехать на запад, все будет в порядке.

Банда сзади, конечно, следовала за нами, оставаясь на пределе моего восприятия.

– Жаль, что мы не летаем, Фарроу, – сказал я. – Если банда на юге не отстанет, нам не удастся повернуть на Хоумстид.

– Стив, я и так держусь изо всех сил.

Но тут она преувеличила. Я внимательно и подозрительно осматривался вокруг, опасаясь где-то в глубине души, что кто-нибудь из них вернется на вертолете. Уж слишком долго небо оставалось чистым…

Время шло. Я почувствовал, что приближающаяся с юга машина застряла. Недолго думая, мы повернули на юг, проскочили прямо перед их носом, и, не сбавляя хода, помчались дальше, достигнув США-180 западнее Брекенриджа. Идея была в том, чтобы достигнуть Форт-Борса и затеряться в городе, где о современных играх, забавах и телепатических кошках-мышках миролюбивые жители имели довольно смутное представление. Затем мы бы рванули к югу по США-81, пересекли бы где-то южнее США-75 и, свернув, помчались словно пушечное ядро к знакомой дороге на Хоумстид.

Форт-Борс оказался убежищем для обеих сторон. Никто из нас не посмел переступить букву закона. Поэтому мы с Фарроу снизили скорость и запетляли по городу, пытаясь прозондировать дороги к югу, в надежде отыскать свободный путь. Нас преследовали уже три машины, отрезая южное направление. Они гнали нас на запад, точно собаки стадо овец в хозяйский загон.

Мы покинули Форт-Борс по США-180, прорвались в Даллас и почти оторвались. Затем выехали из Далласа по США-67, но как только покинули пределы города, снова увидели преследователей.

– Ловушка, – сказал я.

– Похоже на то, – ответила Фарроу.

Я взглянул на нее. В ней чувствовались признаки усталости, и я прикинул, что она за рулем уже несколько часов.

– Давай я! – предложил я.

– Нам не обойтись без твоего восприятия, – отозвалась она. – А ты не сможешь вести машину и пользоваться своим восприятием, Стив.

– Зато, если ты уснешь, не надо быть эспером, чтобы предсказать, как мы грохнемся в канаву.

– Но…

– Нас окружили, – сообщил я. – Мы завязли. Нас могут окружить в ближайшие шесть часов. Разуй глаза, Фарроу!

– А зачем?

– Ты устала, – сказал я ей, угрюмо усмехаясь. – Банда, располагающая достаточным количеством автомобилей, чтобы установить барьер вдоль улиц таких городов как Форт-Борс и Даллас, имеет достаточно людей, чтобы схватить нас, если захочет. Но зачем нас ловить, если мы и сами едем, куда нужно?

– Мне ненавистна сама мысль об этом.

– Так же как и мне. Но вдруг удастся попробовать на них твои телепатические способности и выяснить, что они замышляют?

Она кивнула, притормозила, и мы быстро поменялись местами. Газанув, я напоследок окинул внутренним взором местность и обнаружил машины, которые перекрыли все дороги на юг, запад и север, оставив маленькую, соблазнительную лазейку на северо-востоке.

– Улавливаешь какие-нибудь их планы?

Ответа не было. Я взглянул на нее. Глория Фарроу спала, свернувшись калачиком на сиденье. Ее глаза были плотно закрыты, а дыхание сделалось тихим и ровным. Я знал, что она сильно устала, но не ожидал такой реакции. Чертовски славная девчонка!

23

Трижды в течение ночи я старался проскочить или прорваться через их кордон, и каждый раз оказывался перед угрозой перехвата. Становилось очевидным, что пока их устраивает наш маршрут, они не станут припирать нас к стенке.

Сестра Фарроу проснулась рано на рассвете и тут же заметила, что неплохо бы воспользоваться зубной щеткой и термосом горячей воды. Она принялась шутливо распекать себя за то, что не догадалась набить заднее сиденье перед отъездом. Затем, посерьезнев, подробно расспросила о прошедшей ночи.

Мы остановились ровно настолько, чтобы поменяться местами, и я попытался заснуть, но так и не смог.

Наконец я произнес:

– Остановись у следующей забегаловки, Фарроу. Надо бы подкрепиться.

– А это не опасно?

– Брось! – буркнул я сердито. – Только спасибо нам скажут. Они, наверняка, тоже голодны как волки.

– Ладно.

Запахи придорожной харчевни обычно вызывают неприятные ощущения, но я был так голоден, что съел бы что угодно. Мы заказали кофе и апельсиновый сок и надолго исчезли в туалетных комнатах, приводя себя в порядок. Затем мы задали работу парню у плиты, проследив, как он управляется с беконом, яйцами и мясом.

Мы так энергично взялись за завтрак, надеясь опередить слетавшихся мух, и так увлеклись, что даже не заметили подъехавшие машины, пока вошедший мужчина не заказал кофе с рогаликом и не сел к нашему столу.

– Неплохой денек для прогулки, не правда ли?

Я оглядел его. Фарроу ощетинилась и напряглась.

– Что-то не припомню тебя, приятель, – сказал я сурово.

– Вполне возможно. Зато я вас знаю, Корнелл.

Я быстро прощупал его. У него не было оружия, только обычный набор ключей, отверток и инструментов, которые вряд ли могли стать смертельно опасными.

– Я не подослан, Корнелл. Я здесь только для того, чтобы избавить вас от излишних неприятностей.

«Телепат»?

Он едва кивнул, затем произнес:

– Мы только потеряем время, бензин и, возможно, влипнем в какую-нибудь передрягу с легавыми, если вы не свернете в Сент-Луисе, на сороковом шоссе. Надеюсь, оно вам придется по вкусу.

– А если я этого не сделаю?

– Попробуйте, – сказал он с кривой усмешкой. – И увидите, что свернете на 40-м в Сент-Луисе, хотите вы этого, или нет.

– Послушайте, дружище! – ответил я, возвращая ему кривую усмешку и попутно прощупывая его шкуру (он, конечно, оказался мекстромом). После твоих слов ничто не убедит меня, что США-40 лучше коровьей тропы.

Он поднялся.

– Я вижу, Корнелл, куда вы клоните. Вам не нравится США-40, так я помогу вам, ребята. Если сами не хотите прокатиться по такому вшивому и разбитому бетону, скажите только слово, и мы организуем для вас шикарную дорожку безо всякой боли и страданий. Мы с вами еще увидимся. Счастливого пути, мисс Фарроу.

Затем этот тип откланялся и подошел к кассе, расплатившись за наш завтрак, как за свой собственный. Потом уселся в машину, и с тех пор я его больше не видел.

Фарроу взглянул на меня. Ее лицо побелело от страха.

– США-40 ведет прямехонько из Сент-Луиса в Индианаполис.

Дальше продолжать не было смысла. В шестидесяти милях севернее Индианаполиса на федеральном хайвэе 37 лет находился респектабельный метрополий Мариан, Индиана, самым важным учреждением которого (для меня и Фарроу), было хозяйство, называемое Медицинским центром.

Кто-то принуждает меня ехать из Сент-Луиса по США-40. Я отлично знал, что они заинтересованы оставить меня живым и здоровым. И если я не выеду из Сент-Луиса в указанном направлении, мне придется сворачивать раз за разом, постоянно натыкаясь на противника. Только заявлять о себе он будет не в вежливой манере, а на грани смертельной угрозы. Попробуй я смыться, он несомненно загонит меня основными силами и оставит рыдающего и охающего от навешанных тумаков. Но если я поеду к ним, чтобы убить или быть убитым, они устранятся, предварительно удержав меня от самоубийства. Не думаю, что я стал бы нарываться на последний удар, от которого протяну ноги. Я бы выстоял либо сдержался.

После завтрака мы двинулись дальше. Я направился в Сент-Луис. Его центр был единой громадой бесформенной мертвой зоны, – такой густой и непроницаемой, что он превратился из обычного города в скопище многоэтажных зданий. Со времен Райна кварталы трущоб уступили место новым небоскребам. Так что мертвая зона и новые широкие магистрали с упорядоченным движением сделали Сент-Луис доступным для автомобиля в любом месте. Я не мог поверить, что какая-то банда, вынужденная работать скрытно, сможет набрать достаточно людей и машин, чтобы перекрыть все дороги и проулки, ведущие из такого большого города, как Сент-Луис.

И вновь они преследовали нас, двигаясь по параллельным дорогам и сзади. Мы мчались как дьяволы. Не снижая скорости, мы влетели в Сент-Луис и нырнули в обширную мертвую зону. Мы влились в общий поток транспорта и стали выписывать колесами бойскаутские узлы. Меня тревожило нападение сверху, с коптера, хотя я уже говорил, что мертвая зона Сент-Луиса в некоторых местах протянулась вверх на тридцать тысяч футов.

Единственное чего не доставало – это какого-нибудь устройства, с помощью которого мы могли бы воспользоваться своим восприятием или телепатией в окружающей мгле. Но пока мы были также пси-слепы, как и они, поэтому нам пришлось колесить по улицам и смотреть в оба за владельцами подозрительных машин. Мы заметили несколько легковых автомобилей с номерами других штатов и задали им хорошую трепку. Один из них висел у нас на хвосте, пока я не совершил великолепный кульбит, проскочив на красный свет и втиснув мою машину между двумя четырнадцатиколесными фургонами. С каким наслаждением я заглянул бы в лицо водителю! Он остался позади.

Я держался между фургонами, пока мы не подъехали к центру, и собрался было уже юркнуть в боковую улочку… Но, как видно, оставался между ними чересчур долго. Потому что парень впереди вдруг ударил по своим воздушным тормозам, и гигантский фургон замер на месте. Зато парень сзади даже не снизил скорости. Он несся на нас словно лавина. Я быстро оглянулся и бросил машину в сторону. Но он врезался мне в хвост, и мы заскользили вперед. Я выжал тормоза, но масса движущегося фургона была настолько велика, что тормоза оставили только черный след на мостовой.

Нас понесло на остановившийся фургон, словно мы собирались раздавить своей малолитражкой эту громадину.

Потом вдруг задняя стена переднего фургона обрушилась, вращаясь на нижних шарнирах, и образовала прекрасный скат. Задний фургон подтолкнул на него нашу машину, и мы влетели внутрь по эластичному настилу. В ту же секунду задняя дверь закрылась, с обеих сторон подскочили два парня и с криком «вылазь» рванули дверцы.

Рослый детина с моей стороны одарил меня самоуверенной улыбкой:

– Вы не против выехать из Сент-Луиса по сороковой, Корнелл? Вряд ли вам эта шутка покажется слишком грубой.

Я попробовал увернуться, но он схватил меня за локоть и повалил на пол. Другой нагнулся и достал бейсбольную биту.

– Ну что, Корнелл? Может, поговорим? А то тебя ничем не проймешь, – сказал он.

Я взглянул на эту парочку и сдался. В этом мире существуют личности, которые обожают потасовки, и не останавливаются, пока не выбьют из поверженного всю душу. Эти из их числа, из тех, что сводят счеты в темных аллеях, обменявшись сначала легкими ударами, чтобы придать мордобою справедливый характер. И единственное, чего бы я добился, – это выбитой челюсти и сломанных ребер.

Я расслабился и кивнул головой в знак согласия.

– США-40 покажется тебе куда приятней и ровнее, чем ты ожидаешь, – заметил он, несколько разочарованный, что я не дал ему отвести душу. – Это ведь как в жизни – мы сами ищем неприятностей на свою голову.

– Пошел к черту со своей философией! – огрызнулся я. Это был слабый протест, но на большее меня не хватило.

– Короче, Корнелл, вам не прорваться, – сказал детина.

Я взглянул на Фарроу. Она склонилась к ветровому стеклу, разглядывая стоявшую перед ней парочку. Те вели себя довольно развязно. Один предложил ей сигарету, а другой держал наготове спички.

– Спокойнее! – сказал первый, выпуская изо рта дым. – Может, так оно лучше, мисс Фарроу, – добавил другой. – Бороться, конечно, неплохо, но только не так. Нужно сначала заручиться поддержкой.

– Почему бы мне не закурить свои? – спросила она презрительно, не глядя на них.

Я мысленно согласился.

«Пусть им будет хуже, Фарроу».

Я тоже вытащил сигареты. Вдоль бортов фургона стояли скамейки. Я сел, вытянув ноги, и затянулся. Покончив с сигаретой, я заметил, что возбуждение от погони внезапно угасло, оставив только желание поспать.

Я задремал, размышляя о том, чего только не бывает в жизни – едешь в Хоумстид, Техас, а оказываешься в Марионе, Индиана.

Фелпс не расстелил зеленой дорожки к нашему приезду, но ожидал нас вместе с Торндайком, когда наша передвижная тюрьма остановилась в глубине Медицинского центра. Торндайк с тремя сестрами-амазонками выстроились эскортом вокруг Фарроу, словно конвоируя опасного преступника.

– Да, молодец! Вы устроили нам хорошую охоту, – самодовольно усмехнулся Фелпс.

– Разрешите, мы устроим еще одну, – ответил я нагло.

– Нет. Впрочем, у нас относительно вас грандиозные планы, – прогудел он весело.

– А есть у меня право выбора? Если да, то я отказываюсь.

– Вы слишком торопитесь, – сказал он, – и по-моему зря. Раскройте глаза.

– Для чего?

– Для всего, – проговорил он, махнув рукой. – В том-то и беда, что нынче люди не думают. Они слепо следуют за тем, кто думает за них.

– А я разве один из ваших последователей?

– Я преувеличил, конечно. Но только для того, чтобы показать, как вы одержимы старыми бреднями, встав на позицию лентяев и следуя по стопам своего отца.

– Бросьте! – огрызнулся я.

– Никто не может составить мнение за такой короткий срок. Запомните, большинство мнений нельзя отвергать только потому, что они не согласуются с вашими предвзятыми идеями.

– Послушайте, Фелпс! – пробурчал я, намеренно опуская его ученую степень, чтобы слегка уязвить. – Мне не нравится ваша политика и ваши методы. Вам не удастся…

– Вы ошибаетесь, молодой человек, – ответил он спокойно, даже не рассердившись на мою неучтивость. – Я уже сказал, что мне чужды ваши игры. Я находился в полном неведении относительно существующей против меня оппозиции, пока вы так дерзко не привлекли к ней мое внимание. В прошлом году я усмирил инакомыслящих, обратив в бегство их основные силы, перерезал разветвленную сеть их коммуникаций и упрочил свое положение, открыто завладев всеми ключевыми позициями. А потом и вами, молодой человек. Беспокойной, но весьма необходимой особой для ведения такой войны. Вы лепечете о моей позиции, мистер Корнелл, и утверждаете, что она несостоятельна и обречена на провал. Но пока вы стоите здесь и изрекаете всякие глупости, мы готовим главный штурм их основной базы в Хоумстиде. Мы взяли их на измор. Теперь достаточно малейшего толчка, чтобы опрокинуть их и разогнать на все четыре стороны!

– Прекрасная лекция! – хмыкнул я. – А кто автор?

– Оставьте ваш сарказм, – сказал он визгливо. – Вы им, видно, еще не переболели, мистер Корнелл.

– Жаль, что вы им не заразились, – огрызнулся я.

– Ваш юмор лучше вашего сарказма.

– Возможно, – отозвался я. – Видно, поэтому вы меня и прихватили. Все же…

– Вы чересчур наивны, мистер Корнелл. Неужели вы думаете, что так нам необходимы? Ваша решимость сражаться с нами весьма похвальна, и, может быть, с кем-то другим и сработала бы. Но мне удалось узнать, что вы очень любите жизнь, и что в решающий миг вы отступите.

– Узнали достаточно.

– Да, не без этого. А теперь мы отправимся в ваши апартаменты.

– Ведите! – сказал я глухо.

С демонстративной вежливостью он указал на дверь и последовал за мной. Мы сели в огромный лимузин с шофером, и он угостил меня сигаретой. Машина заурчала и двинулась с места.

– Вы будете для нас просто неоценимы, – сообщил он развязным тоном. – Я говорю так только потому, что вы значительно важнее для нас как добровольный союзник, нежели как вынужденный.

– Не сомневаюсь, – ответил я глухо.

– Я предлагаю вам отбросить свои предвзятые представления и заняться практической логикой, – сказал дипломированный специалист Фелпс. – Оцените свою позицию с точки зрения других условных ценностей. Заметьте, что сказанное или сделанное вами нисколько не повлияет на то, что мы станем использовать вас в наших целях. Я уверен, вы не питаете на этот счет никаких иллюзий.

Я пожал плечами. Фелпс мог бы и не говорить о подобных вещах.

– И поскольку вас будут использовать независимо от вашего желания, вы скорее всего проявите благоразумие. Короче говоря, мы надеемся на сотрудничество с обоюдной выгодой.

– Короче говоря, вы хотите меня нанять?

Фелпс снисходительно улыбнулся:

– Не совсем так, мистер Корнелл. Термин «нанять» подразумевает выполнение определенного задания за условленное вознаграждение. Нет, место, которое вы получите в организации, определить практически невозможно. Послушайте, молодой человек, ваше желание сотрудничать было бы, на мой взгляд, куда более ценно. Присоединяйтесь к нам, и вы сможете рассчитывать на дружбу самых доверенных и влиятельных членов организации, вы займете достойное место в нашей будущей элите, вы войдете в высший исполнительный орган и будете пользоваться всеми привилегиями.

Он запнулся и взглянул на меня со странным выражением.

– Мистер Корнелл, вы заставляете меня признаться, что наша организация занимается куда более грандиозным делом, а не просто благотворительностью.

Я взглянул на него с чувством юмора, которое слишком часто стало посещать меня в последнее время.

– По вашим словам выходит, будто ваше благотворительное и культурное общество не имеет ничего общего с такими грязными вещами, как деньги. Лучше не морочьте мне голову и называйте все своими именами. Вы хотите, чтобы я помогал вам добровольно, выполнял работу, претворял вашу программу. А взамен мне позволят разъезжать в Кадиллаке из чистого золота, упиваться дорогим шампанским и подбирать обстановку кабинета по своему вкусу. Не так ли?

Дипломированный специалист Фелпс великодушно улыбнулся:

– Мистер Корнелл, я знаю, что для того, чтобы изменить свое мнение, вам потребуется какое-то время. Более того, было бы весьма подозрительно, если бы вы тут же перешли на нашу сторону. Однако я обрисовал вам ваше положение, и у вас будет время подумать. Решайте, но имейте в виду: будете вы с нами сотрудничать или откажитесь, в любом случае мы воспользуемся вашим даром. Я и так слишком много сказал.

Лимузин остановился около четырехэтажного кирпичного строения, которое мало отличалось по своей архитектуре от остальных в Медицинском центре. Разница была только в том, что оно находилось в мертвой зоне.

Дипломированный специалист Фелпс перехватил мой недоуменный взгляд и учтиво сказал:

– Мы возродили традиции содержания нежданных гостей. Так мы спокойны за образ их мыслей. К тому же, строительство зданий в мертвой зоне удерживает их от заговора. Я надеюсь, что ваша здешняя резиденция будет временной, мистер Корнелл.

Я мрачно кивнул.

В последних словах просквозило: «А иначе…»

Фелпс заполнил журнал на посту дежурного в вестибюле. Затем мы поднялись на третий этаж в скоростном лифте, и Фелпс проводил меня по коридору, вдоль которого располагались двери общих камер. В каждой двери на уровне глаз находился глазок.

– Сюда, – вкрадчиво сказал он и взял меня за руку.

Я повиновался и оказался в одной из комнат.

24

Когда Фелпс вышел, я тщательно осмотрел свои хоромы. Комната была четырнадцать на восемнадцать, но мне отводилось в ней только четырнадцать на десять. Остальные восемь футов были отгорожены внушительными металлическими прутьями и такими же мощными поперечными балками. Там находилась раздвижная дверь, как в банковском подвале. Она закрывалась на тяжелые засовы и открывалась с помощью автоматики. В барьере имелась плоская горизонтальная щель – достаточно широкая, чтобы просунуть поднос, и достаточно высокая, чтобы передать чайную чашку.

Я попробовал прутья руками, но даже с помощью новых мускулов был не в силах сжать их больше, чем на несколько тысячных дюйма.

Стены оказались стальными. Все, чего я добился, – это исполосовал их ногтями. Пол был тоже стальной. Потолок слишком высокий, чтобы попробовать на нем свои силы, но похоже, что и он был стальной. Окно оказалось зарешеченным изнутри, и так хитро, что снаружи нельзя было догадаться, что это каталажка.

Обстановка была скудной и с минимумом удобств. Умывальник, туалет, приваренная прямо к полу койка.

Это была клетка, сконструированная мекстромами, чтобы содержать других мекстромов, или же одними юмористами, чтобы содержать таких же.

Неметаллические вещи в комнате были, естественно, огнеупорными. Все, за что я не брался, было бесполезно с точки зрения орудия, рычага или инструмента. Я оказался связан по рукам и ногам.

Покончив с исследованиями, я сел на койку и закурил. Я осмотрел камеру в поисках жучка и обнаружил над дверью за барьером линзы телекамеры. За ней виднелась решетка динамика и маленькое отверстие для микрофона.

Я раздраженно запустил окурок в глазок телекамеры. В тот же миг тоненький голос произнес:

– Это запрещается, мистер Корнелл. Вы обязаны соблюдать нормы личной гигиены. А поскольку вы не сможете сами поднять окурок, эту неприятную работу придется выполнять нашему персоналу. Если подобное нарушение повторится, вы будете лишены удовольствия курить.

– Пошли к черту! – рявкнул я.

Ответа не последовало. Даже наглого щелчка. Молчание было хуже любого ответа. Этим они подчеркивали свое превосходство.

Очевидно, я задремал. Когда проснулся, увидел поднос с пищей. Я поел. Потом задремал снова, и пока спал, поднос убрали. Проснувшись утром, я увидел здорового парня, вносившего поднос с завтраком. Я попробовал втянуть его в беседу, но он даже не заметил меня. Позже он забрал поднос так же молча, как и принес. Я провел четыре часа, скучая в одиночестве, пока он не возвратился с ленчем. Шестью часами позже пришло время обеда.

Ко второй ночи я был уже на грани истерии и не мог уснуть.

Я ждал ультиматума.

Следующим утром с подносом явился доктор Торндайк. Он уселся в кресло за оградой и молча уставился на меня. Я попытался пересмотреть его, но, конечно, потерпел фиаско.

– Так куда же мы отправимся? – спросил я.

– Вы здорово влипли, Корнелл. Но сами в этом виноваты.

– Может быть, – заметил я.

– И все же, как ни крути, вы жертва обстоятельств.

– Оставьте свои причитания! Я обыкновенный заключенный. Взгляните в лицо фактам, Торндайк, и кончайте трепать языком, – оборвал я его.

– Ладно, – сказал он. – Факты таковы: мы рассчитываем, что вы поможете нам добровольно. Мы предпочли бы, чтобы вы остались таким как есть, безо всякой переориентации.

– Вы не можете мне верить, – буркнул я.

– Может быть. Не секрет, что мы посадили под замок нескольких ваших друзей. Допустим, они пройдут отличный курс лечения, если вы согласитесь сотрудничать с нами.

– Уверен, что все мои друзья предпочтут, чтобы я стоял до конца, нежели предал их идеалы.

– Дурацкая позиция, – отозвался он. – Бороться с нами все равно что в одиночку пытаться свергнуть правительство. Взгляните в лицо фактам, и увидите, что куда разумнее изменить позицию, а потом уже выбирать масть в зависимости от расклада.

– Мне не нравится ваш новый расклад, – проворчал я.

– Многим не нравится, – заверил он. – Но ведь они не всегда знают, что для них хорошо, а что плохо.

– Слушайте, – я чуть над ним не рассмеялся. – Я лучше сам наделаю кучу глупостей и ошибок, чем попрошу какого-то папочку позаботиться о моей жизни. И говоря о папочках, следует упомянуть, что сам Господь Бог ратовал за полное единство наших желаний.

– Если уж цитировать Священное Писание, – кисло сказал Торндайк, издеваясь надо мной, – то замечу, что сам Господь – жестокий Бог, ниспосылает гнев свой на семь поколений тех, кто его ненавидит.

– Разумеется, – ответил я. – Но любить его или ненавидеть – это наше личное дело. Так что…

– Что вы мелете чушь! Здесь у вас тоже есть выбор. Вами никто не помыкает. Либо вы обрекаете себя на страдания, либо наслаждаетесь жизнью. Также в ваших силах решать – кому помочь, кому отказать.

– Ну, вы просто Бог.

– Ладно, – сказал он, – обдумайте.

– Идите к черту.

– Довольно слабые аргументы, – сказал он надменно. – Никому от этого ни вреда, ни пользы. Так что кончайте трепаться и думайте.

Торндайк ушел, оставив меня наедине с мыслями. Наверное, стоило поторговаться, но что толку? Я ведь им нужен только до тех пор, пока они не откроют какой-нибудь метод заражения мекстромовой чумой. И когда все заботы лягут на их плечи, Стив Корнелл станет обузой.

– Наступило третье утро моего заключения, но ничего не изменилось. Они даже не удосужились подкинуть мне какого-нибудь чтива, так что скоро я был на грани помешательства. Вы даже не можете себе представить, какими долгими могут показаться четырнадцать часов, не побывав в камере, где абсолютно нечего делать. Я делал гимнастику. Хотелось пробежаться, но комната была мала. Я подтягивался до изнеможения, потому что для мекстрома пятьдесят раз на одной руке – не бог весть какой подвиг. Потом передохнул и занялся мостиком, отжиманием и прочей ахинеей, пока снова не выбился из сил.

И все это время мои шарики вертелись и вертелись. Получалась весьма убогая перспектива. Выходило, что неважно, что я решу, – все равно мне придется им помогать. Буду я это делать по собственному желанию, или же они меня задолбают своими лекциями и прочистят мозги, после чего Стива Корнелла больше не будет, он станет исполнителем их приказов. Единственное, в чем я был уверен, что не переменю своего решения. Иначе я перестал бы быть самим собой и переориентировался бы в того, о ком они мечтают. А после этой штуки человек превращается в тряпку. Просто так вы ни за что не заставите лошадь пить воду, но приведите человека под дулом пистолета и он вылакает все до дна.

Итак, забудем обо всех «если»! Раз карты открыты, и у меня хватит мужества сказать «нет», то меня уволокут прямиком в департамент промывания мозгов. Собственно, больше всего я боялся, что в последний момент дрогну и не выдержу.

Для меня было уже неважно, чем им вздумается напичкать мои мозги. Достаточно было оставить меня наедине с безудержным круговоротом мыслей.

От скуки я вновь лег в постель и, ворочаясь, принялся размышлять в полузабытьи, кто же будет следующим посетителем с векселем для оплаты услуг.

Следующий посетитель появился в полночь или около того. Я очнулся от ощущения, что кто-то вошел в дверь и стоит в полумраке, освещенный полной луной, заглядывающей через зарешеченное окно.

– Стив! – сказала она почти шепотом.

– Уходи! – отозвался я. – Разве ты недостаточно сделала?

– О, пожалуйста, Стив! Я пришла поговорить с тобой.

Я сел на край кровати и взглянул на нее. Она была безупречно одета. На ней было светлое набивное шелковое платье ее любимого покроя. Собственно, Катарина выглядела, как я и представлял ее во время долгих безутешных недель нашей разлуки.

– Ты хочешь что-нибудь добавить? – холодно спросил я.

– Я хочу, чтобы ты все понял, Стив.

– Что понял? – огрызнулся я. – Я и так уже все знаю. Вы намеревались женить меня, или еще как-то привязать к себе. Бог знает, чего ты добивалась. Если бы не катастрофа, я был бы связан по рукам и ногам.

– Все это правда, – прошептала она.

– Естественно! Чего отрицать?

– Ладно, не буду.

Она покачала головой:

– Стив, ты действительно не понимаешь. Если бы ты только мог прочитать мои мысли и узнать правду!

Она хитрила неумело. Подобные утверждения ничего не значили, их можно было раздавать друзьям и врагам, а проверить невозможно.

Я взглянул на нее и вдруг кое-что вспомнил. Впервые в жизни я мог воспользоваться словесным заслоном, оказавшись с телепатом на равных. Я мог сказать «да», а подумать «нет». Абсолютно безнаказанно. Собственно, я мог пойти даже дальше, ибо, будучи обыкновенным телепатом, успел набить руку на лжи, изворотливости и дипломатических уловках, чего не мог постичь ни один телепат.

Наконец-то мы с Катариной оказались в положении, когда по-настоящему не знали мыслей друг друга.

– Какую там правду? – спросил я.

– Стив, ответь мне честно. Взялся бы ты за самую грязную работу, если бы она вдруг пришлась тебе по сердцу?

– Да.

– Тогда выслушай меня. Я добровольно взялась сделать то, что сделала. Мне велели познакомиться с тобой, окружить… – Ее лицо казалось возбужденным, и, наверное, вспыхнуло румянцем. Чтобы удостовериться в этом, не хватало света. – И когда я встретила тебя, Стив, оказалось, что ты действительно очень хороший парень.

– Благодарю.

– Не злись. Лучше выслушай. Если бы не было Отто Мекстрома, если бы не было такой вещи, как Мекстромова болезнь, и мы повстречались бы с тобой как обыкновенные мужчина и женщина, я бы почувствовала то же самое, Стив. Я хочу заставить тебя понять, что мое чувство к тебе не зависит от моего задания. Короче, моя работа только помогла совмещать полезное с приятным.

– И ты была ужасно счастлива, – усмехнулся я.

– Да, – прошептала она. – Я собиралась выйти за тебя замуж и честно жить с тобой до конца своих дней…

– Чертовски занятная свадьба была бы в Медицинском центре во имя Мекстромовой болезни! А наш первенец…

– Стив! Неужели ты не понял, дурачок? Если бы первый ребенок родился как положено, то я заразилась бы от отца ребенка… Тогда мы бы…

– Гм, – проворчал я. – Я как-то не подумал об этом.

«Хотя на поверку чистая ложь. Иначе к чему эта тюрьма? Подарить Медицинскому центру ребенка-мекстрома и переносчика – и старый добрый папа больше не нужен».

– Вот о чем я думала, когда узнала тебя поближе. Но теперь…

– Что теперь? – перебил я. Мной овладело подозрение, что она куда-то клонит, но решила ходить вокруг да около, пока не выяснит, о чем я думаю. Если бы мы были в чистой зоне, этого бы не понадобилось, но сейчас придется ее подтолкнуть.

– Но теперь я пропала, обманула твои надежды, – сказала она, чуть не плача.

– Что значит «пропала»? – спросил я резко. – Тебя сошлют в Сибирь? Прикуют к пушке? Или сделают из твоей шкуры барабан?

– Не знаю.

Я пригляделся к ней повнимательнее. Стоило признать, что она была чертовски привлекательна. Несмотря на доставленные мне неприятности, я не мог отрицать, что был в нее так влюблен, что собирался бежать за ней на край света и жениться. Вспоминал, как обнимал ее и пытался понять, отвечала она искренне или была превосходной актрисой. Мистер Фелпс вряд ли бы мог найти более обольстительное создание, а натравить ее на меня – было поистине гениально.

Я встал у койки и посмотрел на нее через прутья. Она тоже приблизилась, и мы посмотрели друг другу в глаза.

– Ты еще не совсем пропала, детка, не так ли? – улыбнулся я грустно.

– Я не совсем понимаю… – ответила она.

Я обвел печальным взглядом свою маленькую камеру.

– Не я выбирал этот дом. И все же мне суждено сидеть здесь, пока кто-то не решит, что содержать меня – слишком дорого.

– Знаю, – выдохнула она.

Я закусил удила и сказал:

– Катарина, даже теперь… Хотя… ладно. Я тебе помогу.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она, дрожа от нетерпения.

– Помнишь, как мы тогда умчались?

– Это было так давно, – сказала она срывающимся голосом. – Как бы мне хотелось вернуться туда, Стив, и чтобы не было никакой Мекстромовой болезни, чтобы…

– Поменьше надо хотеть, а побольше думать, – сказал я полушутя. – Если бы не Мекстромова болезни, мы бы вряд ли когда-нибудь встретились.

– Это мучительнее всего! – всхлипнула она. Я и не сомневался, что она всхлипнет. Поэтому я прислонился к железной решетке и горестно сказал:

– Но разве я могу тебе помочь в этом положении?

Она просунула через решетку руки и притянула ими мою голову. Казалось, она напряженно всматривается мне в глаза, стараясь преодолеть телепатическую блокаду мертвой зоны. Она прижалась к стали, и наши губы встретились. Поцелуй получился не совсем приятный, поскольку, нам пришлось вытягивать губы. Это было все равно, что заниматься любовью через замочную скважину.

К счастью, это неудобное проявление любви продолжалось не слишком долго.

– Я хочу тебя, Стив, – сказала Катарина дрожащим голосом.

– Через эти стальные прутья?

Она достала маленький цилиндрический ключик.

Затем вставила его в медную пластинку на стене за дверью и повернула. Дверь камеры бесшумно скользнула в сторону.

Внимательно глядя на меня, Катарина прикрыла стеклянный глазок в двери маленькой шторкой. Ее рука потянулась к скрытой кнопке над дверью. Когда она ее нажала, на динамик, объектив и решетку микрофона опустился с тихим шорохом толстый чехол. Очевидно, из каких-то высших соображений, эти камеры использовались не только для содержания буйных заключенных. Я чуть не прыснул – общество, которое исповедовал мистер Фелпс, вовсе не процветало в атмосфере всеобщего доверия, за исключением, должно быть, самой верхушки. Катарина обернулась и направилась ко мне.

– Возьми меня, Стив!

Моя рука рванулась вперед и коснулась ее болевого центра чуть ниже ребер. Ее грудь замерла на полувздохе, а глаза остекленели. Она покачнулась. Моя вторая рука взлетела вверх и со всего размаха врезалась кулаком в ее челюсть. Ее голова запрокинулась, колени подогнулись и, выгнув спину, она рухнула на пол. Изо рта вырвался какой-то булькающий звук.

Я выскочил за барьер, так как не сомневался, что они могут перекрыть камеру с главного контрольного пульта. Я плохо в этом разбирался, но разве можно было упустить такой случай? Просто удивительно, как мне везло!

Катарина шевельнулась и застонала. Я на миг задержался, чтобы выдернуть ключ из настенной пластинки. Дверь камеры закрылась, тихо скользнув на прежнее место.

Едва я успел застегнуть на брюках молнию, как дверь распахнулась. Слава Богу, я вовремя оказался за ней. В комнату из коридора ворвался сноп света, а с ним – доктор Торндайк. Должно быть, в двери решетки была сигнализация.

Торндайк сжимал в руке огромный пистолет. Он всматривался в полумрак, которого не коснулась полоска света.

И тут я свалил его на пол ребром ладони правой руки, ударив в основание шеи. От удара он аж подпрыгнул, затем рухнул на пол. К счастью, он выпустил пистолет, и после короткой судороги жизнь покинула его тело.

Я сглотнул комок горькой желчи, поднявшейся из желудка, и потянулся за его пистолетом. Комната показалась душной и нестерпимо маленькой, и я почувствовал непреодолимое желание уйти отсюда.

25

Пройдя несколько ярдов, я успокоился. Я вспомнил, где я, и быстро огляделся. В коридоре никого не было, иначе бежать мне попросту не удалось бы. Но на всякий случай стоило оглядеться, пока здравый рассудок не подскажет мне, что следует делать, чтобы выйти отсюда сухим.

Как у канарейки, мои планы бегства кончались на пороге клетки. Я не вполне представлял, что делать со своей новообретенной свободой. Одно было ясно: стоит мне сделать шаг из мертвой зоны, в которой построено это здание, и меня схватят и свяжут по рукам и ногам. Мне нужны были друзья, оружие, снаряжение, и хороший план бегства. У меня не было ни того, ни другого. Скорее всего моим плененным друзьям тоже требовалась помощь. А идти к ним я не мог: сигнализация успеет оповестить главный контрольный пульт прежде, чем я соберу свою маленькую безоружную армию.

Я стоял в ярком освещенном коридоре в надежде что-нибудь придумать. Не знаю, чем бы это кончилось, но меня вернул к жизни донельзя знакомый звук поднимающегося лифта в конце коридора.

Я с подозрением взглянул на двери остальных камер. Открывай любую, но если она окажется занятой, не избежать комментариев постояльцев. А времени заглянуть в глазок, чтобы определить, какая из них пуста, не было.

Поэтому, вместо того, чтобы скрыться в коридоре, я рванулся к окружавшей лифту лестнице, надеясь достигнуть ее прежде, чем лифт поднимется на мой этаж. Я сознавал, что мой топот отдается будто рев летящего самолета, но достиг лестницы и совершил опрометчивый прыжок через короткий пролет как раз в тот момент, когда дверь лифта отворилась. Я с лета врезался в стену, чуть было не лишившись чувств, но удержался на ногах и оглянулся.

Меня ожидало занятное зрелище: в коридор с сигаретой в руке вышел охранник. Он не ожидал никаких неприятностей, а я не собирался их учинить.

Я тихо прокрался вверх по ступенькам и, когда голова оказалась на уровне пола, замер.

Ничего не подозревавший охранник заглянул в пару комнат, окинул долгим взглядом камеру, из которой я только что смылся, и прошел в конец коридора, где вставил ключ в коробку сигнализатора. На обратном пути он снова заглянул в мою камеру, но, так ничего и не разглядев, вздохнул и ушел обратно.

Я спустился на цыпочках на второй этаж и подождал. Лифт двинулся вниз, остановился, и охранник повторил свой обход, не потрудившись заглянуть ни в одну из камер.

Я замер на последнем пролете первого этажа, высунув над верхней ступенькой только голову и дуло пистолета. Внизу находился стол охранника, а у стола, источая безудержный гнев, стоял дипломированный специалист Фелпс.

Лифт спустился, и оттуда вышел, прямо на растерзание Фелпсу довольный охранник.

– На службе, – заявил холодно рыцарь науки, – вам вменяется совершать обход.

– Да, сэр…

– Обход! – взорвался Фелпс. – А не разъезжать на лифте, безмозглый баран! Вы не следите за лестницей!

– Но, сэр…

– Кто-нибудь может запросто спуститься вниз, пока вы будете подниматься.

– Я знаю, но…

– Тогда почему вы ослушались? – проревел Фелпс.

– Видите ли, сэр, с тех пор как построили это здание, никто не пытался этого сделать. Да и кто посмеет? – в голосе охранника послышался священный трепет.

Фелпс принял это к сведению. Его тон стал благосклоннее.

– Если я что-то приказываю, вам следует выполнять. Все до последней буквы.

– Да, сэр, обязательно.

– Посмотрим. Теперь я поднимусь наверх лифтом, а вы пойдете пешком. Встретимся на лифте внизу, но сначала на четвертом.

– Да, сэр.

Я бросился по ступеням будто вспугнутый кролик. Снова вверх, на третий, потом по коридору в едва заметную нишу, образованную дверью. Охранник медленно и флегматично поднялся по ступенькам, прошел перед лифтом, повернувшись ко мне спиной, и направился на четвертый этаж.

Когда его нога ступила на четвертый, я оказался сзади. Когда он достиг верха, я был уже на полпути.

– С этого момента, Балдрон, – сказал Фелпс, – вы будете выполнять каждое мое указание от «а» до «я». Когда я вызову лифт, не вздумайте подниматься на нем. Он поднимется сам.

– Да, сэр. Простите. Но и так охранять-то нечего.

– Тогда и не охраняйте. Но охрана тем и хороша, что каждый человек в вашем положении оценивается тем, насколько он сумеет сам себе не наскучить.

Охранник начал спускаться, и я чуть приподнялся, чтобы хоть одним глазом увидеть, где стоит Фелпс. Как только я оказался на уровне пола, на меня будто опрокинули десять галлонов ледяной воды. Над полом мертвая зона заканчивалась!

Я нырнул обратно во мрак, будто пловец, глотнувший воздуха, замер. Потом я чуть сдвинулся, и картина стала отчетливее. Очевидно, я попал в какой-то маленький гребень, чуть вздымавшийся над уровнем пола. Я медленно и бесшумно двинулся по этажу, скрываясь в мертвом мраке, который поднимался и спадал будто облако черного дыма, непроницаемого для моего чутья.

Должно быть, со стороны я выглядел довольно глупо, словно морская свинка. Но слишком далеко я продвинуться не мог. Мертвая зона опустилась ниже уровня пола, оставив меня на голом полу и обнажив мое чувство восприятия.

Я выставил голову из зоны, и быстро прощупав обстановку, опустил ее, вновь лег, мысленно воспроизводя картину увиденного. Я проделал это дважды, осуществляя каждый раз быстрое сканирование следующего участка четвертого этажа.

Я нащупал пару пустых комнат, хорошо укомплектованную больничную операционную и какое-то место, напоминавшее кабинет для консультаций.

На четвертом сканировании я нащупал Фелпса, глубоко ушедшего в свои мысли.

Я вскочил, миновал зал и рывком отворил дверь. Только сейчас разума Фелпса коснулось предчувствие, что к двери подошел кто-то с пистолетом сорок пятого калибра.

– Ни с места! – рявкнул я.

– Уберите оружие, мистер Корнелл. Вы и так получите свободу.

– А может, я всю жизнь мечтал, что вы с ней расстанетесь.

– Уверен, что вы не настолько глупы, – ответил он.

– Возможно.

Он самоуверенно улыбнулся.

– Мистер Корнелл, вы очень любите жизнь. Удел мученика вам не к лицу.

– Я мог бы забиться в угол, как крыса, – отозвался я, – а не играть с вами в прятки, Фелпс.

– Дипломированный специалист Фелпс, пожалуйста.

– Я весьма низкого мнения о профессии медиков, – сообщил я. – Так…

– Так что вы собираетесь делать?

– Выбраться отсюда.

– Не будьте смешным. Сделайте только шаг из здания, и через минуту вас возвратят обратно. На что вы рассчитываете?

– На личное обаяние. А теперь…

– Я бы посоветовал вам сдаться и прекратить бесполезные попытки. Бежать вам не удастся. Здесь, в этом здании, уверяю вас, сидят под замком все ваши духовные и интеллектуальные вдохновители.

Я холодно и спокойно взглянул на него:

– Вы меня не убедили. Я все равно ухожу. И если вы прощупаете пониже, заверяю вас, найдете мертвого мужчину и лежащую без сознания женщину. Я сломал доктору Торндайку шею собственной рукой, Фелпс, и свалил Катарину одним ударом. Может, эта штука вас не убьет, но я тоже мекстром, и она мне поможет запросто вас обезвредить.

– Это вам ничего не даст.

– Что ж, поиграйте на моем терпении. Могу поспорить на мою никчемную шкуру, – я усмехнулся, – правда, не такая уж она никчемная.

– Стоит мне только крикнуть, мистер Корнелл, и…

– И вам не жить и не увидеть, что случится. Я бы прикончил вас сразу. Но я решил подождать до ночи. Как видите, идея далеко не нова. Я убью вас, Фелпс, и ничто меня не остановит.

Усмехнувшись, Фелпс повернулся к своему столу, и я почувствовал под ворохом бумаг и всякого хлама кнопку звонка. Я пулей метнулся через комнату и взмахнул рукояткой пистолета. Сталь коснулась его виска и, прежде чем палец успел нажать кнопку вызова, отбросила его прочь. Потом я добил его кулаком в живот, потому что удар пистолетом только оглушил его. А кулак сделал свое. Он свалился на пол и бездыханно замер.

Я обернулся к стене, которую он так внимательно рассматривал. Она была усеяна рядами маленьких телеэкранов, и на каждом виднелась мрачная обстановка камер. На столе располагался блок кнопок, динамик и микрофон. И, помимо кнопок, папка со списками заключенных.

Я отыскал Мариан Харрисон, нажал кнопку и услышал из громкоговорителя ее посапывание. Под экраном вспыхнула зеленая лампочка. Я увидел знакомое лицо на подушке.

Я рванулся к столу и схватил микрофон.

– Мариан! – сказал я. – Мариан! Эй! Мариан Харрисон!

На экране что-то замельтешило, потом она села и удивленно огляделась вокруг.

– Мариан, это Стив Корнелл.

– Стив!

– Не кричи!

– Где ты? – спросила она шепотом.

– В контрольной.

– Но какими судьбами?

– Некогда объяснять. Я мигом спущусь с ключом.

– Да, Стив.

Я вышел, прихватив регистрационную книгу. Через мгновение я был уже на третьем этаже перед камерой Мариан. Когда я ворвался туда, она была уже готова. Не успела за нами захлопнуться дверь, как она поволокла меня к камере брата.

– Что случилось? – спросила она.

– Потом! – бросил я и открыл камеру Филиппа. – Иди разбуди Фреда Маклина и вели ему придти сюда! Затем Алисе, а потом будите вдвоем остальных и отсылайте наверх. Как только управлюсь, вызову тебя по коммуникатору.

Мариан ушла с ключом и книгой, а я потряс за плечо Филиппа Харрисона.

– Проснись! – закричал я. – Проснись, Филипп!

Филипп что-то пробормотал.

– Проснись!

– Что?

– Это я, Стив Корнелл! Вставай!

Зевая, Филипп выбрался из-под одеяла. Он посмотрел на меня, прищурившись спросонок, потом вытаращил глаза, подошел к умывальнику, намочил полотенце холодной водой и обмакнул им лицо, плечи, тело. Бросив полотенце в раковину, обернулся ко мне с просветлевшим лицом. В его глазах смешалось любопытство и изумление.

– Что происходит? – спросил он и принялся наскоро одеваться.

– Я бежал, хорошенько отделал специалиста Фелпса, захватил центральный контрольный пункт. Мне нужна помощь. Если не поторопимся, нам долго не продержаться.

– Да уж. Придется поторопиться, – сказал он кисло. – Есть какой-нибудь план?

– Мы…

Отворилась дверь, пропуская Фреда Маклина. Он на ходу одевал рубашку.

– Что происходит? – спросил он.

– Слушайте! – сказал я быстро. – Если будете постоянно меня перебивать и требовать объяснений, у нас вообще не останется времени. Существуют две опасности. Первая – это охранник внизу у лестницы. Вторая – неожиданные посетители. Возьмите парочку ребят помоложе и уберите этого охранника. Только быстро.

– Ладно. А ты?

– А я усмирю заложников. Поскольку знаю, как расстегивать лифчики, то у