/ Language: Русский / Genre:sf,

Местечко Под Солнцем

Галина Полынская


Полынская Галина

Местечко под солнцем

Шел человек по пустыне, трудно шел, долго, мучительно... в конце концов, умер. Попадает человек на небеса, садится с ним рядом Господь Бог, человек и говорит ему:

- Господи, ну что же такое, а? Я так мучался, так страдал, так глупо умер! Что ж ты мне не помог?

Отвечает ему Бог:

- Ну, хорошо, давай рассмотрим эту ситуацию. Вот пустыня, вон, видишь цепочку своих следов? Рядом с ней еще одна цепочка - это Мои следы, Я шел вместе с тобой.

- А вот здесь, господи, вот на этом участке мне было особенно тяжело и мучительно! Что ж ты меня оставил? Ведь там только одна цепочка моих следов!

- Это не твои следы, это Мои следы. Я нес тебя на руках.

(Притча в изложении Д. Иванова-Малишицкого)

Светлой памяти Е. Е. Чернова посвящается.

Полынская Галина

Местечко под солнцем

Повесть

Даже не знаю, когда именно ко мне впервые пришла мысль о том, что больше я не могу написать ни строчки. Наверняка появлялась она неоднократно но, видать, не слышал ее, или слышать не хотел...

Разве же мог я хотя бы на миг предположить, что моя Муза, за долгие годы нашего с нею совместного творчества ставшая мне ближе и дороже собственной жены, может вот так взять и молча уйти? Возможно, она и шепнула, выдохнув что-то на прощание, а я не услышал.

Долго еще... почти пять лет я не желал мириться со своим оглушительным писательским финалом, храбрился, бодро строчил отвратные рассказы, воодушевленно садился за фундаментальные романы, "острые современные повести", но к четвертой-пятой вымученной главе, был вынужден признаваться, что эти несчастные строчки, корявые абзацы никуда не годятся. Сидел, часами глядя на свое бессильное, бесполезное творчество и пытался понять - что же произошло? Почему Она ушла? Столько горя и радости делили мы почти тридцать творческих лет, не всё между нами бывало гладко, но как искренне, как страстно я Её любил, с каким восторгом благодарил за особо удавшуюся строчку, удивительный образ... может, обидел чем или встретила ветреница другого, моложе, талантливее и решила не растрачивать на меня свои эфирные силы? Никаких ответов я не нашел, мне оставалось слушать тупую, гудящую пустоту в ушах, да пытаться изыскать откуда-нибудь силы, чтобы смириться со своей бедой.

Находится дома было невыносимо, казалось - квартира выгорела дотла, я почти что чувствовал запах гари... привычные, любимые вещи, радовавшие глаз и душу предметы, приобрели уродливые гротескные очертания, будто внезапно оплавились.

На улице становилось еще хуже, я задыхался в непривычном черно-белом мире, разом утратившем свое разнообразие и неповторимость.

На работе я лез на стенку в своем персональном кабинете, даже приходила в голову отчаянная мысль - уйти с поста главного редактора, бросить журнал, бросить все, а потом... вот именно в "потом" я и упирался. Я не знал, даже не представлял что же "потом" кроме банального - спиться и выпрыгнуть с балкона в приступе белой горячки. Сколько я таких концов понагляделся, каждый раз мысленно крестился и повторял: "Со мной такого не случится, с кем угодно, только не со мной!" И вот теперь я оказался близок к такому же унизительному финалу, и некому было меня поддержать и отговорить, соврать, что все наладится...

Раньше чудилось, что друзей у меня предостаточно, а тут как пелена спала... огляделся по сторонам и... лучше б сердце остановилось. Спросил свою душу, прислушался к ней - к кому она потянется? кто поможет, поддержит? кто необходим сейчас? Но душа обиженно молчала, ей больше не о чем было со мной разговаривать.

Жена, видя, что со мной творится неладное, погладила по голове, сказала, что всем великим свойственны творческие кризисы и засобиралась на дачу. В выгоревшей дотла квартире я остался один. Первое время было почти что хорошо, никто не мешал мне сидеть на балконе, пить разливное вино из пластиковой бутылки и смотреть, как вдалеке лихорадочно поблескивает истерзанное курортниками море.

Но через пару дней мучения возобновились, от вина разыгралась чудовищная изжога, и я не мог больше на него смотреть, от еды воротило, да и готовить что-либо не было ни сил, ни желания.

Задернув повсюду шторы, чтобы не видеть этот шумный яркий июль, свежее безоблачное небо, жизнерадостных отдыхающих, я бродил из комнаты в комнату, избегая натыкаться взглядом на собственные отражения в многочисленных зеркалах, развешенных женой по всему дому. Надо же, а раньше я не обращал внимания, сколько же зеркал она понавесила, даже на кухне! Как же это я раньше спокойно выносил, и не раздражало ведь! Снял все, какие мог и свалил в углу. Не полегчало, теперь стали бесить пустые квадраты на стенах. Ощущая себя старой, толстой, истеричной развалиной, я стоял посреди комнаты, стиснув зубы, сжав кулаки и, до вздутия вен на лбу ждал, когда же что-нибудь произойдет. И произошло. В дверь позвонили. Я даже в глазок не посмотрел, мне было все равно кто там, и черту бы обрадовался, возможно, даже выплакался бы у него на плече. Но это оказался Лёва Дондерфер довольно слабая альтернатива черту.

- Старик, отвратно выглядишь! - прозвучало вместо "здрасти", к слову сказать, это было обычным его приветствием ко всем, за исключением женщин... с ними дела обстояли еще хуже.

Лёва протиснулся в коридор - огромный, в яркой пестрой рубахе и шортах, невесть как напяленных на слоноподобные телеса, с початой бутылкой пива в одной руке и объемным пакетом в другой. Не обращая на меня никакого внимания, он, не разуваясь, потопал на кухню. Я пару секунд раздумывал - не уйти ли мне куда-нибудь? потом все-таки пошел за ним. Лёва выгружал картонную упаковку "Афанасия", какую-то рыбу...

- Гарик, - он заглянул в холодильник, - чего пожрать есть?

- Ничего, - я присел на табурет и закурил.

- Ладно, рыбцом перетопчемся, - он открыл бутылку о бутылку, остальные затолкал в морозилку. - Где твоя "мадам Гончарова"?

- На даче, - ни с того ни с сего разболелась голова.

- Мы шашлычат сообразить сегодня собираемся, ты как?

- Да нет, Лёв, - замямлил я, - что-то приболел...

- Хандришь, старик, хандришь, - он сунул мне в руки теплую бутылку, мужской климакс, кризис среднего возраста, это надо пережить! Пей, давай.

Я машинально глотнул. Лёва Дондерфер, успешный, по настоящему, без всяких реверансов классный художник - что я мог ему объяснить? если его пухленькая черноглазая Муза, заласканная, прикормленная, наверняка страстно обожающая Лёву со всеми его бесконечными сальностями и двусмысленностями; уверенная, благополучная Муза-мурлыка, уж точно не променяет Доденфера ни на какого другого холстомарателя.

- Игоряша, - он смачно, с хрустом, с вывертом оторвал рыбине голову и швырнул на телепрограмму, лежавшую на кухонном столе, - тебе надо куда-нибудь выбраться, ты тут совсем сдуреешь со своим климаксом.

- Да с чего ты... - стал закипать я.

- Шторки задернул, телефончик отрубил, и вот еще, - он кивнул на четкие квадраты вместо зеркал. - Я по случаю домишко приобрел, километров 50 всего от города, места - сказка, воздух - песня, тишина, красота, озерцо, все, что надо для того, чтобы денек-другой понянчить свою депрессушку, а потом рвануть в ближайший городок, прикупить шашлычат, винца, прихватить загорелую селянку, да показать ей какой у тебя, да-да - у тебя, чудесный домик в горах. Придумай себе легенду, другую жизнь, поверь в нее, и не заметишь, как очухаешься. Да вот еще, - из пакета он добыл небольшой черный футляр, - приобрел, сам не знаю зачем, возьмешь с собой, пригодится.

- Что это?

- Карманный компьютер, - он извлек из чехла плоскую черную коробочку, величиной со средний набор женской косметики, - работает от аккумулятора и от обычных пальчиковых батареек, подсоединен к Интернету, так что, будешь кропать чего-нибудь, валяясь на травке у озерца с селяночкой в обнимку. Ну, так как?

Он смотрел на меня и улыбался. Никогда раньше не видел, чтобы толстые люди так по-мефистофельски улыбались...

И он умудрился меня уговорить. Остался даже ночевать, что, впрочем, мне, размякшему от теплого пива, а потом, от неизвестно откуда взявшейся холодной водки, было практически безразлично.

* * *

Проснулись далеко за полдень. Лёва долго вычерчивал маршрут по возникшей из неизвестного пространства карте, что-то втолковывал мне, похмельному и разбитому, заставлял собирать вещи, выталкивал из квартиры... мне же было самоубийственно тошно.

- Ты смотри сюда, - Лёва развернул карту на багажнике моей дряхлой Нивы, - вот здесь сворачиваешь налево и вверх, дорога, конечно, паршивая, но где в горах найдешь хорошую? и все время вверх, там увидишь указатель: "Участки художественного общества "Пастораль", мой шестой, в самом отдалении, у озерца, ключ у охраны возьмешь, я предупрежу. Все, давай, катись с ветерком.

С этими словами он запихал меня в машину, швырнул на сидение рядом карту, грохнул дверью, и снова улыбнулся своей невыносимой улыбкой.

Погода хмурилась, небо куксилось.

- Спасибо, - выдавил я и поехал, даже не предложив подвезти.

И не сожалел. Общество Дондерфера всегда давалось мне с трудом, я не знал, как это объяснить: вроде бы душа - человек, талант, каких поискать, а выносил я его с тяжестью. Наверное, потому, что Лёва всегда был вроде как на ладони... ан нет - ускользал подлец газообразным веществом...

Через час я заметил, что выехал вообще не на то шоссе, пришлось вернуться в город. К этому времени погода испортилась окончательно, расплакался сентиментальный южный дождик, и влажная духота лениво заползла в салон машины. На автоматизме я выбрался на нужную дорогу, не совсем отдавая себе отчета, зачем я вообще туда еду. Все время хотелось вымыть руки и уснуть в чужом доме, под сочувствующими взглядами незнакомых людей...

Дождь усиливался, я ехал, время от времени, бросая взгляд на карту, но мой отъявленный топографический кретинизм, вкупе с нежеланием чего бы то ни было вообще и в частности, привели к логическому результату - я заблудился. Скорее машинально, нежели действительно пытаясь отыскать участки художников, объездил с десяток горных дорог и воистину козлиных троп, пока не начало смеркаться. Небо разразилось сплошным белым ливнем, таким сильным, что дворники работали только для собственного успокоения. Надо было выбираться на трассу и возвращаться домой, да купить по пути вина... белого...

Ехал практически вслепую, не боясь, впрочем, врезаться в кого-нибудь, забрался я в такую глухомань, что любую встречную машину посчитал бы за благо - хоть бы подсказали, как выехать на шоссе. И на одной из козлиных троп я логически застрял. Колеса истерично буксовали, "российский джип" перестроечного периода потерпел полнейшее фиаско на подраскисшей черноморской земле. Подергавшись еще немного в напрасных попытках освободиться, я выключил зажигание и предался меланхолии под издевательский грохот дождя, который так и барабанил по крыше авто: " до-н-де-р-фе-р... до-н-дер..." Под этот перезвук-перестук я незаметно для себя заснул за рулем...

* * *

Солнце билось в лобовое стекло и размеренно постукивало в ветровое. Я разлепил веки и, сквозь беспомощный прищур, разглядел свежевымытое утро, и чье-то лицо, замутненное разводами на стеклах. Некто стучал, и что-то говорил, а я никак не мог проснуться. Наконец догадался открыть дверь и выбраться наружу. После влажной, почти банной духоты салона последождливая свежесть слегка оглушила, захотелось тряхнуть ближайшую древесную ветку принять душ, а после уже...

- Извините, пожалуйста.

Я обернулся. Оказалось, лицо за стеклом не было остатками снов, подле моей Нивы стоял высокий широкоплечий мужчина, как мне показалось, в темно-зеленом джинсовом плаще... или пальто?

- Да? - я хлопал ресницами и дышал, будто похмелялся.

- Как вы здесь оказались?

- Сам не знаю, заблудился. А где я?

- А вы давно тут стоите? - он обошел машину, оперся на капот рыжеволосый, темноглазый... какой типаж!

- С вечера, - вот, я уже практически воткнулся ногами в землю и в небо головой. - Машина заглохла, а я заснул за рулем. Вы не подскажете, как на шоссе выбраться?

Мы оба синхронно посмотрели на колеса, утопшие в подсыхающей грязи.

- Я ехал к это... к этим... ну, где у художников домики, там у друга участок, - зачем-то принялся оправдываться я, - отдохнуть недельку другую. Я писатель...

Хорошо хоть про климакс не начал исповедоваться, - с отчаянной злостью на самого себя подумал я, и почувствовал, как сильно проголодался.

Четкое, напряженное лицо человека немного смягчилось.

- Знаете что, - с дружелюбной улыбкой сказал он, - здесь, совсем рядом есть поселок, я там живу и могу проводить вас. Сами видите, машину пока что не вытащить, вы отдохнете, покушаете, потом вызовем подмогу. Как?

- С удовольствием.

А что я мог сказать? Мне было решительно плевать, куда именно идти, тем более что к этому человеку я, отчего-то, сразу проникся ужасным доверием и страшной симпатией, что тоже списал на разболтанные нервы. Я забрал вещи, закрыл машину, и направился следом за нечаянным знакомцем. Руки по-прежнему хотелось вымыть... неужели это и есть нервное расстройство? в последствии мне станет казаться, что в комнате есть кошка и она вот-вот прыгнет мне на спину?

Во рту была противная сухая горечь, видать возлияния в одиночестве и с Доденфером не прошли бесследно для моей многострадальной печени.

По стремительно высыхающей дорожке, быстро сужающейся в извилистую тропку, я шел вслед за рыжеволосым типажом, машинально рассматривая его широкую спину. И заметил, что грубая зеленая ткань странно топорщится, из чего сделал вывод, что у незнакомца должно быть какая-то серьезная травма спины, или врожденное увечье, хотя на обычный горб вроде бы не походило. Потом мое внимание переключилось на его ноги, вернее обувь - оригинальные башмаки-мокасины, сплетенные из множества тончайших мягких ремешков светло-бежевого цвета. Судя по всему, обувь была наимягчайшей и удобнейшей, что не могло не вызвать законного чувства зависти у меня, вечно страдающего от мозолей, усталости и судорог.

- Извините, - откашлялся я, стараясь поравняться с ним, - обувь у вас уж больно замечательная, привезли откуда-то или местные умельцы сделали?

- Местные, - улыбнулся он.

- И дорого берут?

- Да нет, для хорошего человека и так сделать могут.

- Что вы говорите? - душа неуклюже подпрыгнула от радости, она, бедолага, тоже порядочно настрадалась от моих неуместных ног, - можно и мне заказать? Заплачу, сколько потребуется, у меня, видите ли, вечная проблема с обувью.

- Конечно, но на это дня три уйдет - не меньше.

Да я и не тороплюсь никуда, хотел в художественном поселке сидеть, так какая разница, у вас тут, как посмотрю, природа замечательная, - мимо проплывал громадный кизиловый куст, полыхающий переспевающими ягодами, голод очень ободрял на созерцание... - Где-нибудь можно в вашем местечке остановиться на недельку-другую? Я, понимаете ли, писатель...

Конечно можно, хотите прямо у меня, дом большой, а народу только я да жена с сынишкой.

Замечательно! А, водоемчик какой-нибудь имеется?

Речка есть и озеро.

Прекрасно! Я, видите ли, главный редактор...

Шли мы долго, если б не крутая каменистая тропка в две ладони шириной, я уже давно бы разулся и шел в одних носках, еще лучше - босиком. Страшно хотелось пить, и смутно беспокоили воспоминания о Ниве, оставшейся бог весть как далеко.

Однако вы забрались! - сопел я, сохраняя остатки достоинства, в отличие от меня мужчина шел легко, беззаботно, кажется, не запыхался ничуть. - Как места-то ваши называются?

Горные... места у нас, - почему-то неопределенно ответил он.

- А звать-то вас как? - честно признаться, меня почти испугало то, что он не назвал своей деревни или поселка, уж не знаю, куда мы шли, но и это я быстренько списал на расшатавшиеся за последнее время нервы.

- Божедар, а вас?

- Игорь Валерьевич, Игорь. Имя у вас какое замечательное. А далеко еще?

- Почти пришли.

Под это "Почти" мы прошли еще, как мне показалось, километров двадцать, карабкаясь все выше и выше к горным расщелинам. Тропка так петляла и разветвлялась, что сам я ни за что бы не отыскал обратной дороги. Наконец моему взору предстала красивая, едва ли не пасторальная картина: деревушка, со всех сторон окруженная лесами, огороженная горными спинами.

- О, какая красота, - выдавил я, задыхаясь, - как же вы отсюда в центр попадаете? Есть какая-нибудь другая дорога?

- Да, имеется. Осторожнее, тут спуск крутой.

Я на мгновение замер. Аккуратные строения, напоминающие совхозные, квадратное, явно искусственное озерцо в центре долины, бороздки огородов, лоскутки небольших полей - эта картинка показалась мне смутно знакомой, где-то я уже видел такую композицию... обдумать этот факт я не успел, потому как подвернул ногу и с недостойным жалобным кудахтаньем заторопился вниз.

- Ну, что ж вы так, - расстроился Божедар, глядя на мое перекошенное лицо, - я ж предупредил...

- Да вот... так! - я вяло растирал лодыжку, предвкушая как минимум три хромоногих дня.

- Ничего, сейчас придем домой, все поправим.

Мы спустились, вышли на тропинку, уходящую в лес, и вскоре углубились в свежую прохладную тень. То там, то здесь в дремучей чаще виднелись рубленые избы, колодцы, пристройки...

- Папа!

К нам навстречу несся пацаненок лет четырех, в одних только коротеньких шортиках.

- Это мой Дениска, - улыбнулся Божедар, хотя мог бы и не комментировать - рыжий ежик волос, да темно-синие глаза... мальчишка принялся крутиться возле нас, и я застыл, привалившись к очень кстати подвернувшемуся под бок дереву. На спине пацаненка, там, где у всех на свете лопатки, топорщились маленькие, но уже вполне оформившиеся крылышки с перышками светло-бежевого цвета и нежным белым пушком. Большой, указательный и средний пальцы правой руки как по команде соединились в горсть. Крестное знамение получилось корявеньким, возможно даже обидным для ангела... Божедар, глядя на меня, рассмеялся.

- Да нет же, - он отлепил меня от дерева и, придерживая за плечи, повел к дому, что по правую сторону, - он не ангел, Дёня обычный челоптах, в меня пошел, я тоже челоптах, надеялся, что в маму уродится, хоть не станет с этими крыльями маяться, а не вышло.

- Челоптах - это как?

Божедар усадил меня на некрашеную скамеечку у дома.

- Сразу хочу сказать, чтоб потом не было неясностей и недоразумений, Божедар принялся неторопливо расстегивать пуговицы балахона, - лишних всяких вопросов, вроде: как, почему, откуда копыта растут, у нас тут никто не любит.

- У кого копыта растут? - я вытер слабенькие, вспотевшие ладони о штаны.

- У некоторых растут.

- А, - кивнул я, - разумеется.

Божедар снял зеленый балахон и, аккуратно свернув, положил на скамейку рядом со мной, остался он в синих спортивных штанах. Расправив большие крылья с коричнево-рыжими перьями, он тряхнул ими, получился звук, будто хозяйка вытряхивает половик с балкона. Во все стороны полетели мелкие перышки. Я отчего-то засмеялся. Подбежал пацаненок, и схватил со скамейки балахон:

- Пап, я домой отнесу, ага?

- Ага. А мама дома?

- Не, с тетей Мартой за грибами-ягодами пошли.

И с этим убежал в избу.

- Чего курите?

- А?

- Спрашиваю, какие сигареты курите?

Я вытащил из кармана пачку и посмотрел на нее.

- "Парламент". Можно мне?

- Что?

- Сигарету, спрашиваю, можно?

- Да, разумеется.

Я протянул ему и прикурил сам. Расправив крылья, Божедар присел на холмик напротив меня, с удовольствием затягиваясь.

- Ну, а что такого - крылья, - заметил он, со вкусом выдыхая дым, одна проблема от них - вот и вся радость.

- А летаете? - от табака на голодный желудок я "поплыл" и даже развеселился.

- А зачем? Нет, в принципе могу невысоко, но годы уже, сами понимаете.

- Да уж, - кивнул я, - годы это еще та дрянь. А у вас династия? Ну, в роду - все?

- А как же.

- Да, это да... необычно, прямо скажем...

- Ага, вот вы думаете - крылья, замечательно как, а ведь и в голову не приходит, какая это ужасная морока, одни только неприятности - вот и все удовольствие.

- А чего так? Еще сигарету?

- Нет, спасибо, сначала эту докурю. Смотрите сами: по пояс голым все время ходить неловко и неудобно - жара, мошки и все прочее, а под одеждой они преют. Приходится сидеть на улице, выветриваться, иначе в доме запах как от старой подмокшей перины.

В пере все время разная гадость заводится, жене приходится травяным отваром это хозяйство обрабатывает, сплю на животе, а если на спине, так их расправить надо - получается, что мне одному во всей спальне тесно будет. И вообще с ними жарко и кожа от пуха чешется - радости мало, верьте мне. Сейчас вот думаем, пока ости не окрепли, пока мягкие, может, Дёньке купируем их...

- Послушайте! - взвился я в необычайном душевном состоянии, - природа или Бог, уж не знаю, кто там, наградили вас мечтою всего человечества крыльями за спиной, а вы - "купировать", как хвост собачий, в самом деле!

- Человечество все время о глупостях мечтает, а вы попробовали бы все время в эдаком пальто демисезонном с одной стороны организма ходить, да шашелем всяким, потливостью да опрелостями через это мучаться; и таскать это тяжело, и на погоду ноют, не хуже ревматических суставов... да что там объяснять! Ужас, в общем. Давайте сигарету.

Я протянул ему пачку с зажигалкой, тут из окна высветился пацаненок:

- Пап, мама говорила, чтоб ты за курой сходил!

- А чего раньше молчал?

- Забыл!

И скрылся из видимости.

- Ох-хо, - покачал головой Божедар, поднимаясь с завалинки, - что ж, Игорь... позволите без батюшки?

- Конечно, о чем вы говорите!

- Пойдемте, что ли, до курятника, за одно и обувь вам закажем.

- Так ваши ботинки из куриной кожи? А я то все думал! - вскочив, я устремился за Божедаром, норовя подойти поближе к его рыжеватым крыльям и рассмотреть это явление вблизи.

- А потрогать можно?

- Лучше не рискуйте пока, жена еще сегодня не обрабатывала. Сполоснем травкой, потом трогайте на здоровье.

За разговорами мы вышли на опушку и устремились в долину к постройке, выглядевшей как небольшая, чистенькая птицеферма, с открытым загоном, обнесенным высоким деревянным забором, и сверху, отчего-то - металлической сеткой.

- Подождите меня здесь, - Божедар оставил меня у забора, - я сейчас.

Он отошел, а я остался изучать окрестности. В заборе, на уровне моего лица, виднелось окошечко, закрытое деревянной створкой с ручкой скобой. Я возьми да и открой из любопытства. Гляжу, а на меня в упор, прямо таки вплотную смотрят два круглых красноватых, очень злобных глаза. И смотрим мы друг на друга. Сердцем я понимаю, что глаза что-то затевают несимпатичное, а сделать чего - не знаю. Пялюсь, дурак-дураком...

- Отойдите! - подоспевший Божедар толкнул меня в плечо и, как только я откатился, в оконце выдвинулся громадный клюв и со скрипом застрял на половине.

- Ну, что ж вы так, в самом-то деле! - Божедар досадливо двинул кулаком по клюву, тот незамедлительно скрылся, после чего, Божедар захлопнул створку. - Вы уж осторожнее будьте!

- А что это было? - интересовался я, из последних своих сил вспоминая, что-то важное.

- Ну, пойдемте, покажу.

Со вздохом, он повел меня в деревянную постройку, сообщающуюся с загоном. Там нас встретил невысокий юркий господин в голубом халате.

- Розик, - обратился к нему Божедар, - вот, писатель интересуется...

- А, значит, это вы там застряли? - заулыбался острыми улыбками Розик, но я уже не мог ответить, я был уже неадекватен: за плотной металлической сеткой, прикрывающей окна, распахивался загон, кишащий... разрази меня всё и все! - птеродактилями! Зачарованно я наблюдал за их толчеей, отрывочно воспринимая разговоры:

- Розик, только дай потрошеного, и покрупнее, сам видишь, у нас гость... да и кожи нам на тапочки.

- Размер снимали?

- Нет, мы пока еще к Феофласту не заходили.

- Сначала размеры снимите, я уж высчитаю объем и выдам сколько надо. Какой-то гость у тебя не общительный...

- Он только-только с Большой земли прибыл, не адаптировался еще.

- А, ну тогда понятно, - с веселым сочувствием улыбнулся мне Розик.

- Можно мне присесть куда-нибудь? - я вежливо икнул, и опять подвернул охромевшую ногу.

- Да, конечно, - Розик куда-то метнулся, и принес небольшой деревянный стульчик, очень похожий на детский, разве что выгнутой дырки непонятного назначения на сидении не виднелось. - Присаживайтесь, пожалуйста.

Я как мог, пристроил свой творожно-йогуртовый зад на маленький стульчик и спросил разрешения закурить. Наверняка на ферме не курили, но в виде исключения мне разрешили. За плотной металлической сеткой толклись рептилии "птерозавры", то и дело, издававшие то пронзительные вопли, то утробное щелканье... Розик с Божедаром вежливо ожидали, пока я накурюсь.

- Это птеродактили да? - на всякий случай решил я уточнить.

- Пальцекрылы, - с готовностью отозвался Розик, - мы называем их "Пальцекрылы".

- Это, в общем-то, одно и то же, - очень улыбнулся я, и, удивительным образом, отлепился от стульчика, поднимаясь на ноги.

Розик принес большой пакет и вручил Божедару.

- Крупный? - Божедар заглянул в пакет, - потрошеный?

- Все как ты просил.

- Спасибо, до свидания.

- Счастливо.

Мы вышли во двор и устремились в обратный путь. Идти молча было неловко.

- Розик... как его имя целиком звучит?

- Розмарин, - и добавил едва ли не шепотом, - он, наверное, еврей! Этого никто толком не знает! Но пальцекрылы у него всегда отличные, свежие...

"Да-а-а! - подумал я, - в сравнении с крылатыми людьми и птеродактилями - еврей это еще та сенсация!"

- А как все же ваше поселение называется?

- Да никак, просто так, местечко под солнцем.

- А кроме птер... пальцекрылов каким еще мясом питаетесь? - и огляделся - не дышит ли в спину какая-нибудь тиранозавричья морда.

- Пальцыкрылы это все наше основное мясо, оно очень питательное, еще рыбу удим. Пальцекрылы, даром что вкусные, жутко подлые и злобные твари, ума не приложу, как Розик с ними управляется. Ну, такие подлые, я вам передать не могу!

Так и дошли до дома. Навстречу нам вышла тоненькая удивительно красивая женщина с такой молочно-белой кожей, что казалась - она светится голубоватым лунным светом. Иссиня-черные атласные волосы собраны в высокий пучок...

- Это Луната, моя жена, - представил Божедар. - Луната, это Игорь, он погостит у нас.

- Здравствуйте, очень рада, - сверкнула женщина белоснежными зубами, скоро обедать будем. Дарик, помоги мне картошку почистить. А вы проходите в гостиную, отдыхайте.

Меня проводили в просторную, замечательно обставленную комнату и усадили за стол у распахнутого настежь окна. Крылатый постреленок то и дело прибегал спросить, не надо ли мне чего, пока папа не прикрикнул, чтобы не мешал гостю отдыхать. Таращась в окно, я пытался лечить нервы ветерком и птичками.

- День добрый, - в окне возникло лицо ослепительно красивого длинноволосого блондина, - а хозяева где?

- На кухне хлопочут.

- Я в долину иду, может взять для вас какие-нибудь продукты?

- Сейчас спрошу, - я весело встал, ощущая себя практически членом чудесного крылато-лунного семейства, и протянул через подоконник руку для знакомства, - Иг...

Блондин оказался кентавром. Увидев выражение моего лица, он устроил на подоконнике загорелые мускулистые руки и внятно, медленно произнес:

- Вы успокойтесь, придите в себя после шока, а потом ответьте: не надо ли вам чего-нибудь принести? А то я тороплюсь.

Отлично развитый мускулистый торс, загорелая до золотистости кожа, масть - гнедая, целиком - чуть больше обыкновенной лошади... хвост какой роскошный и копыта блестят...!

- Дядя Рэм пришел! - из дома высыпал Дениска и запросился кентавру на руки. - Дядя Рэм пришел! Ма, па!

Родители тоже вышли во двор.

- Я в долину иду, - дядя Рэм кивнул на перекинутые через лошадиную спину синие матерчатые сумки, соединенные ремнем, - надо чего-нибудь захватить?

- Сейчас подумаем.

- Ну, вы тут думайте, а у меня еда на плите, - Луната ушла обратно в дом.

- Кстати, Рэм, познакомься это Игорь... - Божедар замялся, вспоминая мое отчество.

- Что вы, что вы! - замахал я руками, - просто Игорь!

- Он писатель и главный редактор, застрял вчера на дороге.

- А, так это ваша там машина? Надо вытащить?

А я и не знал...

Видя, что толку с меня как с собеседника мало, они обсудили плохой урожай грибов, чьих-то внезапно приехавших родственников, камень, позавчера попавший в копыто, линяющие перья, чей-то сад с желтой черешней... потом кентавр вспомнил, куда и зачем шел, и засобирался в путь.

- Я с дядей Рэмом пойду! - канючил Дениска, - пап, ну можно?

- Нет, обедать скоро будем. Кстати, как Марта с Никиткой?

- Все в порядке, на ужин вас звали.

- Обязательно придем.

- Пап, я пойду с Никитой играть!

- Поешь, потом пойдешь.

- Так нужно вам чего-нибудь?

- Если сыр уже сделали, то принеси брынзы несоленой.

- Хорошо, занесу, а вечером ждем вас всех. - И мне: - До свидания.

- Всего доброго.

Я смотрел ему вслед до тех пор, пока светлый круп с длинным ухоженным хвостом не скрылся из вида, затем опустился обратно на стул, закрыл глаза и помассировал виски.

- Отдыхаете? - Божедар смотрел на меня с улицы через окно.

- Ну, как вам сказать... вы не любите вопросы, я понимаю, но и меня поймите... откуда взялся Рэм?!

- Не знаю, - пожал он плечами, - когда мы сюда переехали, они уже здесь жили, и Рэм, и Марта, а Никитка позже родился...

- Дарик! - позвала мужа Луната, и он заторопился на кухню.

Моя расплывчатая хандра сменилась и вовсе ужасным состоянием, это было отчаяние полнейшего ничегонепонимания. Меня охватила острая сосущая тоска инопланетного одиночества, наверное, так себя чувствует лунатик на марсе, на чужом, незнакомом марсе...

- Кушать подано, - вошла улыбающаяся Луната, она несла плетеное блюдо с лепешками, у малыша в руках красовалось похожее с зеленью и овощами, глава семейства тащил деревянный поднос, уставленный тарелками и кружками. Передо мной оказалась посудинка с румяной жареной картошкой и большой отбивной с аккуратной лужицей соуса сбочку.

- Приятного аппетита, - мне вручили вилку с ножом, пододвинули поближе хлеб с зеленью, и наполнили кружку чем-то золотисто-прозрачным. И замолчали, с улыбками ожидая, пока я приступлю к еде. Ничего не оставалось - я отпилил маленький кусочек темного волокнистого мяса, с внешнего вида очень похожего на говядину, и отправил в рот.

- Ну, как? - спросила Луната.

- Жестковато немного, - ответил я и неожиданно заплакал. Нервы отказались служить совсем, птеродактиль с жареной картошкой доконал меня.

- Ой, ну что же вы! - разволновалась Луната, - ну, успокойтесь! Давайте я вам наливки налью, Дениска, принеси наливку. У нас такая чудесная наливка, Марта из ежевики делает... Дениска, бегом, что, никогда не видел, как дядя плачет?! А ты тоже хорош! - переключилась она на мужа, - надо было подготовить человека, объяснить ему хоть немного, а ты только крыльями махал, сов нашелся!

- Сколько раз тебе говорить, не "сов", а "филин"! Нет такого слова "сов"!

- А ты поучи меня, поучи! И пальцекрыла опять жесткого принес, говорила ж, смотри, что тебе Розик дает! Опять старого всучил!

- Не правда, старых он шашлычникам на большую землю продает, что ж он своим вредить станет?

- Ах, ну, значит, это я готовить не умею!

- Денис, где наливка?!!

Я же успокоиться не мог, рыдая, пытался еще что-то говорить.

- Мне нужны анти... депре..с... санты, и эти анти...гли...цыны... или что там есть от галлю...цина...ций! Не могу больше! Ии-к! Я рехнулся или у-умер!.. Крыы-латые, ке-ен-тавры-ы... женщи-и-на-а све-е-етится!! Вы-ы же све-е-титесь, да-а-а?

- Только в темноте, днем почти не видно... Ох ты, Боже мой, - Луната встала из-за стола, подошла ко мне, приобняла за плечи и ласково погладила по голове. - Ну, успокойтесь, миленький вы наш, успокойтесь, хороший!

От этого я вообще завопил сверх всякой меры. Как же давно меня по голове-то не гладили!!..

- Соседи сбегутся, - расстраивался Божедар, выплескивая напиток из моей кружки за окно и наливая в нее тягучей, почти черной жидкости, скажут, гостя мучаем, в самом деле! Пейте же, родимый, пейте! Надо же, как человек-то расстроился, надо же...

Стуча зубами о край, я принялся заглатывать ароматную сладкую наливку.

- Вы покушайте, покушайте, - Луната торопливо нарезала злополучную "отбивную" на маленькие кусочки, - а то захмелеете на голодный-то желудок. Огурчик берите, лучок... Дарик, одел бы ты хоть рубашку какую, все уже перьями засорил! Смотри, вон и в тарелку попало!

Давясь и всхлипывая, я кое-как отобедал. Наливка оказалась довольно крепкой и очень вкусной, закурив, я взял в себя в руки, успокоился и принялся извиняться.

- Ну, что вы, что вы! - замахали руками хозяева, Дениска же торопливо ел, погладывая в раскрытое окно - ему явно не терпелось улизнуть к приятелям.

- Такое часто случается с приезжими, - Божедар хрустел редиской, по-разному реагируют, хотя художник так вообще не удивился...

- Какой художник?! - поперхнулся я.

- В прошлом году к нам художник-иконописец забрел, Феофластом зовут, он у нас и портной, и башмачник, всех замечательно одел и обул. Есть еще музыкант, он к нам с похмеля заблудился, Дмитрий Иванов-Малишицкий, не слышали, нет? Как сюда попал, он и сам не знает. Сначала принял Рэма за белую горячку, потом Рэм ему вина вынес, а через полчаса Дима ему уже песни свои пел. В общем, так у нас так и остался, через два дома живет, он еще и на свирели играет. Очень милый молодой человек, если хотите, познакомлю.

- Да, конечно, а.... он...

- Такой же, как вы. Он сразу освоился, о каких-то Китежах, Шамбале, что ли, Белозерье, вроде бы, а потом спросил, нельзя ли остаться. А нам жалко, что ли? Пусть живет, раз человек хороший. Что тебе, Дениса? Иди, гуляй.

Малец мгновенно испарился, не забыв вежливо поблагодарить маму за обед. От чего я опять едва сентиментально не разрыдался, и решил отвлечься насущными вопросами:

- Но вы можете сказать, откуда, как факт, мог взяться Рэм, птеродактили, а?

Луната, тревожно отметила, что я снова начинаю выходить из берегов и расстраиваться, и толкнула мужа в бок.

- Не знаю, правда, не знаю, - молитвенно сложил руки Божедар, - когда мы сюда приехали, нас никто не спрашивал, откуда мы такие взялись, чего ж мы будем другим под хвост заглядывать? Нам что, не все равно кто, откуда, если люди хорошие?

- Да, в общем-то, вы правы, - кивнул я, тихонечко совея от наливки. А на что вы все живете тут? Ну, ладно, птичник, огороды, а остальное? Откуда средства берете?

- Торгуем, отправляем на, так называемую нами "Большую землю", грибы, ягоды, сувениры для художественных салонов, плетеные украшения из кожи пальцекрылов, Розик их мясо поставляет как маринованный шашлык для уличных кафе - отлично идет, между прочим, только подавай! А яйца их за страусиные выдаем, цену ломим, аж самим стыдно, хотя, Розику, наверное, нет. Феофласт картины рисует, Дима ходит играть в кафе; кто-то плетет посуду, кто-то обувь делает, в общем - не бедствуем, да и запросы у нас невелики. Все что надо Бог с природой дают.

- А... как же вас... как же вас не нашли-то до сих пор? Поселение большое, а о вас не знает никто!

- А мы высоко забрались, - улыбнулся Божедар, - да и охраняют нас.

- Кто?

- Так вот, - Божедар кивнул в сторону окна.

Над еловыми верхушками распахнулось нежное безветренное небо с одним только странным облачным следом: перистые изгибы удивительным образом походили на громадный отпечаток большого пальца руки...

- Скажите на милость, а почему вы меня сюда привели? Незнакомого человека! Я же кем угодно мог оказаться.

- Вы когда в машине спали, у вас было очень несчастное и очень доброе лицо. Да и вообще я людей сразу чувствую.

- Тук-тук! Я вам сыр принес! - возникший в оконной раме Рэм, протянул пакетик с белым полукружьем.

- Ой, спасибо, - Луната подхватила подарок, - покушай с нами, Рэмушка.

- Спасибо, мне еще заказы развести надо, - на его спине болтались наполненные сумки, - так вечером придете?

Хозяева вопросительно уставились на меня.

- Конечно, - закивал я болванчиком, еще не хватало нарушать планы таких замечательных людей! Истерики устраиваю, а еще и... нет! С удовольствием пойду, куда скажут! - А еще кто-нибудь придет, или мы просто так, по-семейному посидим?

- Дима собирался подойти... а кто еще не знаю, наверняка про вас уже всем известно, захотят познакомиться, - улыбка Рэма могла бы улицы освещать заместо фонарей. - А вы надолго к нам?

Божедар пришел на помощь моему беспомощному морганию:

- Не известно пока еще, человек с дороги, отдышаться не успел!

- Извините меня, - его улыбка сделалась чуть виноватой, и я подумал, какой он должно быть бесподобный, чуткий муж... в голову полезла несчастная племянница со своим козлом-алкашом... нет, Рэм, женат, оставим эти мысли!

- Да что вы, - виноватился я в ответ, - я просто сам еще не решил. Вечером нагрянем обязательно.

- Ждем!

И Рэм ушел.

С каждым глотком наливки я приободрялся, и приободрялся, время от времени изрекал всякие неуклюжие глупости, но это было уже хоть что-то, по крайней мере, я больше не рыдал. Ну, что такое, в самом-то деле? Чего я так распсиховался? Бывают же негры, китайцы, индейцы там всякие, чего меня так расстроили челоптахи, кентавры, кто там еще?.. Кстати!

- Божедар, - я закурил, деликатно выпуская дым в окно, - во избежание дальнейших потрясений, не могли бы вы рассказать, ну, так, в крации, кто еще обитает в вашем благословенном местечке? А то, сами понимаете - не ровен час в обморок, вместо "здрасти"! - опять снеуклюжничал я, но сегодня мне, видать в честь истерики, все прощали и не на что не обижались.

- Разумеется, сейчас расскажу.

Луната принялась убирать посуду, время от времени, ободряюще мне улыбаясь, а Божедар не забывал подливать настойки, плеская и себе по капельке. Когда Луната ушла на кухню, Божедар шепотом попросил сигарету.

- При ней не хочу, - пояснил он, торопливо прикуривая, - она не одобряет.

- А, понятно, - заговорщицки шепнул я, - очень она у вас красивая, и светится как лунный камень. Очень, очень эффектно! А если в черное облегающее платье одеть, да волосы распустить, вот вам и булгаковская Маргарита!.. у плиты стоит, птеродактилей жарит! Умру сейчас.

- Еще наливки?

- Ага, конечно. Себя-то не забывайте.

- Божедар, ты куришь, что ли?!

- Да что ты, дорогая, это Игорь!

Глубоко затянувшись, он с сожалением затушил окурок в небольшой чистенькой серебряной мисочке, приспособленной под пепельницу, на ее боку виднелся тонкий царский герб николаевских времен.

- Ну, так кто живет у вас еще... необычный, я имею в виду? - решил я все-таки вернуть разговор на интересующую тему. Да и поднапился я уже прилично... - А вкусные шашлыки из пальцекрылов?

- Очень, завтра можно устроить к вечерку, если хотите.

- А маринуете чем?

- Уксусом.

- Ну, это конечно, да... так, а о жителях?

- Из таких, как вам кажется... м-м-м... необычных, в пятом доме живут Паола с Марком. Паола она пианистка, озерная душа, ну, вы понимаете, а Марк - вампир...

- В смысле?

- Ну не так чтобы ходить, завывать и всех кусать, просто так вампир.

- Как так просто так?

- Ох, ты прям ну не знаю... Розик сушит ему кровь пальцекрылов, потом отдает порошком, он его заваривает по утрам, как растворимый кофе.

- Он дневной свет нормально переносит?

- А что с ним должно случаться?

- Э-э-э... насколько я знал... читал - вампиры не переносят дневного света и ведут исключительно ночной образ жизни...

- Беллетристика. Еще здесь живет Герман, он русалка.

- В смысле?

- Во всех. Правда, он не "русалка" на самом деле называется, а немного по-другому, но так понятнее будет. Вообще много кто проживает, да поселенцев с большой Земли человек семь наберется...

А я уже клевал носом, разморенный впечатлениями и наливкой. Смутно помню, как препроводили меня в уютную комнатку, уложили на кровать с высокими подушками, и все исчезло, словно некто одним движением стер разноцветную картинку огромным ластиком.

* * *

Вечером оделся парадно. Хоть и гардеробец оказался не ахти, к счастью захватил щегольскую пеструю рубашку, привезенную в подарок Дондерфером, кажется с Гаваев. Надев серые джинсовые брюки, ни разу до этого не надеванные - уж слишком мальчишескими они мне казались, да летние дырчатые туфли, я причесался и, чувствуя себя молодым и стильным, выступил из комнатки. Кстати сказать о комнатке - небольшой, уютной, с окошком, распахнутом в вечернее небо.... надо бы как-то умолить хозяев, чтобы разрешили пожить здесь... ну хоть сколько-нибудь!

Луната была уже готова, одета в длинный джинсовый сарафан, черные ведьминские кудри подобраны и подколоты, открывая тонкую светлую шею и легкий овал подбородка. А Божедар все еще копался, препираясь с женой: он хотел идти с "крыльями навыпуск", а она требовала обратного, утверждая, что при такой линьке, все получат свою порцию перьев в тарелку. Пришлось ему надевать просторную, явно домотканую рубаху-балахон с двумя продольными застежками с крупными пуговицами на спине. Дениска, в отличие от папы, пошел с крылышками навыпуск, они задорно топорщились из прорезей оранжевой рубашонки.

Всю дорогу я умилялся, глядя на семейство, не забывая обозревать и живописные окрестности. Ах, как удобно и хорошо было устроено это заповедное общежитие!

Жилище Рэма оказалось высоким, просторным домом с парой летних навесов-веранд, лишенном каких-либо внутренних перегородок и комнат. Встречать нас вышло все семейство кентавров - уже знакомый мне Рэм с ослепительной улыбкой, Марта - изящная, вся светленькая, будто выточенная из слоновой кости, и сынишка Никита, примерно возраста Дениски, с копной каштановых кудрей. Ребята бурно обрадовались друг другу и тут же сбежали от взрослых.

Я чинно представился Марте, с блаженной улыбкой глядя на нежное создание в необычном сарафанчике, оставляющем открытыми тонкие стройные ножки с коричневыми копытцами.

Под ближайшим навесом дымил самодельный мангал, у него стоял известный мне Розик, а так же еще пара человек. Божедар повел меня знакомиться. Высокий худощавый молодой человек лет тридцати пяти, с волосами до плеч и очечками в тонкой оправе, оказался музыкантом Дмитрием; квадратный, жилистый, все время улыбающийся Степан, являлся, кажется, корейцем, невесть как попавшим в эти края. По-русски он знал слов пять, кои немедленно мне и перечислил: "Холосё, Пускин, ськоко мозно и купаца буим". Тем не менее, меня заверили, что хоть он и не говорит на великом могучем, но все прекрасно понимает, и проживает в лесном сообществе уже второй год.

Третий - наголо бритый юноша с четками звался Кириллом, и вероисповедание имел буддистское. Больше пока никто не подошел. Все, кроме Кирилла, и Розика угостились моими сигаретами; при помощи специального приспособления, Кирилл свернул себе папироску и выдохнул струйку ароматного, сладко-цветочного дыма. Розик же оказался некурящим.

- Ну, как вам здесь? - поинтересовался Дима, ловко устраивая сигарету в углу рта и продолжая нанизывать на шампуры крупные куски мяса, вперемешку с овощами.

- Не однозначно, знаете ли, - развел я руками, Божедар тем временем принес легкие плетеные стулья. - Привыкаю пока что. А вы как себя чувствовали, когда сюда попали?

- Нормально, а что такого? Розик, поищи пластиковую бутыль с дырками, где-то я ее оставил.

- Ага, - он живенько снялся со стульчика и унесся в дом, откуда доносилась негромкая музыка и женский смех.

- Пива принести? - спросил Кирилл, туша папироску в консервной банке.

- А то! - усмехнулся Дима.

- Послушайте, - продолжал я гнуть свое, - и что, вас совсем ничего не удивило? То есть, совсем никто?

- А чего такого удивительного? Подайте пепелярку, если не трудно.

- Да, конечно, - приподнявшись, я протянул ему банку. Божедар, вытянув ноги, мечтательно рассматривал первые звезды, лениво отмахиваясь от редких мошек.

- Чему, в сущности-то удивляться? - Дмитрий закончил нанизывать мясо и разложил шампура на мангале, - можно подумать, никто никогда не слышал о кентаврах или крылатых людях. Можно говорить, что это сказки, там мифы, но ничто на лысом месте-то не произрастает. Что мы, в сущности, вообще знаем о народонаселении нашей планеты? Да ничего особенного, вон, в пампасах чуть ли не небоскребы находят, а кто их построил, какие такие туземцы? Столько на свете уголков, которые цивилизацию эту постороннюю к себе не пустили, и пускать не собираются, у них свое мироисповедание. Ну, где Розик с бутылем?

- Ро-о-озик!!! - набрав воздуха, крикнул Божедар.

- Бегу, бегу!! - раздалось из дома.

Кирилл принес запотевшие бутылки пива, Степан отказался, он снялся с места, покружил и вернулся с какой-то чурочкой. Вытащив из кармана брюк перочинный ножичек, он самозабвенно принялся что-то вырезать. Розик доставил тусклую мятую бутыль с дырками.

Чудесный получился шашлык! сочный, ароматный, словно из молочного поросенка! Немного удивило меня то, что Кирилл уплетал мясо наравне со всеми.

- А разве это не противоречит вашей религии? - опять полез я, куда меня не просили, и получил неохотный ответ:

- Я задавал этот вопрос своему учителю, спросил, можно ли употреблять в пищу мясо птерозавра, на что он ответил - на здоровье, если где найдешь.

Видимо буддисту не особо хотелось со мной дискутировать, да и я никак не мог найти общих тем, поэтому просто продолжил трапезу. Под ароматное мясо с тонкими колечками лука и печеными овощами сказочно шло ледяное яблочное вино!

- Кстати, Божедар, машину-то мою вытаскивайте, да продавайте куда подальше, хоть и небольшие, всё-тки денежки в копилку, у меня там еще и карманный компьютер, подключенный к Интернету есть - сколько-то и за него выручить можно.

- Вы... уверены?..

- На двести тридцать, - отмахнулся я.

- Нет, компьютер продавать не станем, полезная вещь, особенно для вас, как для писателя, тем более если к Интернету подключен... кстати, а что это такое?

Тем временем Рэм с семейством расположились за специально оборудованными под их физические потребности стойками, мы же вальяжно заблаженствовали в плетеных креслах. Стемнело, у крыльца зажглись медовые фонари, из маленького магнитофончика мурлыкала музыка, я смотрел на небо и не мог найти ни единого знакомого созвездия...

Ароматное яблочное вино оказалось невероятно коварным - быстро же я захмелел! Я успел уже продемонстрировать себя истеричной плаксой, не способной наладить контакты ни с одним буддистом, теперь этим милым людям предстоит увидать меня еще и крепко выпившим...

Пьяным я себя не любил, и расслабляться предпочитал в одиночестве, потому как, стоило мне, хорошенько поддать в компании, как я впадал в плюшевую сентиментальность и неизбежно принимался вспомнить свое, никому, даже мне самому уже не интересное, детство.

Ощущая себя отчаянно глупым и некрасивым, я улыбнулся, и что-то залепетал насчет "речушки" и "освежиться бы". Первым мою бессвязную просьбу понял китаец-кореец Степан, он быстро закивал, улыбаясь и повторяя:

- Купаца буим, буим!

Но я хотел "купаца" сам, в одиночестве поплескаться в прохладной водичке, засунуть голову в песок... чтобы из нее вышел хмель, как электрический ток из тела... я даже не хотел, чтобы меня провожали, я был абсолютно твердо, твердо до тупости уверен, что все уже здесь знаю, и ни за что не заблужусь.

Мне объяснили дорогу к ближайшему водоему, и я, заплетаясь, отправился в путь.

Блуждая меж гладких, облитых каким-то особым торжественным лунным блеском стволов, я зачем-то пытался размышлять путанными, тусклыми урывками. Из головы упрямо не выходила Луната с изящно вылепленной, гордо посаженной головкой, увенчанной упрямо кудрявым роскошеством... и я, как мог, гнал всякие, по моему мнению, преступные мысли о жене своего друга!

Луна светила огромным театральным фонарем, мне казалось, что я нахожусь не на природе, а в помещении, и бреду по изумительно декорированной сцене... Деревья расступились, и я очутился у идеально круглого озера. Слышался корабельный плеск воды, это горная речка торопилась в озеро и так же поспешно покидала его, исчезая где-то в беспросветной полуночной чаще. На озерном берегу виднелась небольшая набережная, мостик со скамеечкой под зонтиком, а над водой, в местечке, где река вливалась в озеро, дремал домик на сваях. Очарованный до слез этим пейзажем, я спустился по тропинке ближе. Пресыщенная луной горная вода, тягучими ртутными струями переливалась с камня на камень. Ни звука, ни птичьего вскрика, только вода, дремотные травы, да громадный прожектор луны, неопознанным летающим объектом зависший над озером...

Загипнотизированный плоским серебристым диском, я пошел на мостик, добрался до конца и замер, не дыша. Никогда еще не видел такой луны так близко! - только руку протяни и коснешься чуть шершавой прохладной поверхности, и останется на пальцах след белесой пыльцы, как с бабочкиных крыльев... и запахнет первым снегом... От чувств, теснящихся в груди, мое дыхание почти остановилось, мне отчаянно захотелось вспомнить, узнать, был ли в молодости я у кого-нибудь первой, тайной, отчаянной любовью? как же потянуло в молодость... Господи, в таком месте и утопиться не страшно, сразу на небо, на Луну попаду...

- Топиться, надеюсь, не собираетесь?

От неожиданности я едва не рухнул в воду. Озираясь, попытался понять, откуда прозвучал чуть хрипловатый мужской голос, и на всякий случай отошел подальше от края.

- Здесь я, - раздался плеск, и я увидел мощного мужика, подплывающего к мостику. Руки явно профессионального спортсмена в два гребка преодолели расстояние, облокотились на деревянный мосток.

Я подошел ближе, зачем-то приседая в приветствии - сказался видать эффект неожиданности. Черты лица незнакомца оказались резковатыми, но приятными, волосы длинные, черные, с проседью, в уголках глаз лучики, на губах усмешка... он напомнил мне какого-то иностранного киноактера, но откуда же мне было знать, как зовут того актера?..

- Простите, что напугал, - он убрал с широкого лба мокрую прядь волос, - но мне показалось...

- Да нет, что вы, все в порядке, - рассыпался я каким-то противным старушечьим смешком, и тут же принялся икать. Будь проклят алкоголь, даже если он такой холодный и вкусный!

- А, кажется, понял, кто вы такой! - развеселился мой визави, - вы приехали сегодня к Божедару с Лунатой?

- Ну, не совсем так... то есть, да, это я. Приехал. Меня Игорем зовут.

- Очень приятно, Герман, - он протянул руку и я, присев на корточки, пожал его ладонь, размером с две моих.

- А я-то сначала подумал, что вы пописать с мостика собрались - встали вы как-то очень уж странно, и решил вас напугать, что б вы...

- ...заодно и покакали? - я пытался шутить, но икота мешала.

- Ну не до такой степени, - рассмеялся он, - а потом понял, что вы луной любуетесь. Грустно так любуетесь.

- Я напился, - признался я, опускаясь на колени и пытаясь зачерпнуть воды, да так, чтобы не плюхнуться вниз. - Проклятая икота! Понимаете, под птерода...ик-теля так отменно идет...

- Яблочное вино, - понимающе кивнул Герман. - Да, есть такой момент. Да не мучьтесь вы, пойдемте в дом, там у меня минералка найдется. Ступайте по берегу, там увидите мостки, они прямо к двери ведут.

- Спаси-ик-бо!

Я побрел к берегу, затем упорно двигался к мосткам, ежесекундно сотрясаясь от икоты. Хотел даже задержать дыхание, но не получилось... и как же это люди так делают, а?! меня же едва не вырвало! Безобразие, а еще народная медицина!..

Мостки оказались узенькими и хрупкими на вид, правда, с одной стороны было приспособлено перильце. Изобразив перед плескавшимся неподалеку Германом упругую спортивную походку, я заторопился к заветному входу в дом. Отворив дверь, я бодро заглянул внутрь.

- Стойте пока на пороге, - неожиданно раздался голос Германа откуда-то прямо из-под моих ног, и я невольно попятился. - Сейчас свет включу.

Под потолком вспыхнула трехрожковая люстра "под хрусталь", и я прищурился, зачастив ресницами. От обычной комнаты помещение отличало большое квадратное отверстие в центре дощатого пола - там колыбельно шумела вода, утратившая свой ртутный блеск в свете псевдохрустальной люстры... Ну и всякие там поручни, приспособления, свисающие с потолка, канаты, гамак, натянутый по над квадратом и инвалидная коляска на противоположной от меня стороне. А так... мебель, кажется - пластиковая, закуток аккуратной кухни, кожаный диван, пластмассовые кресла...

- Располагайтесь, - Герман подплыл к канату, висящему у инвалидного кресла, схватился за него, подтянулся, шумно извлекая из воды громадный рыбий хвост, и ловко уселся в коляску. - Сейчас водички вам налью.

Герман подрулил к кухонному закутку, открыл дверцу маленького холодильничка и заглянул внутрь. А я и не икал уже вовсе, я восторженно умилялся, глядя на его хвост, такое чувство создавалось, что это непомерный сазан, но там, где он обязан заканчиваться головой с жабрами, он заканчивался мускулистым торсом, сильными руками, крепкой шеей и лицом с резковатыми улыбчивыми чертами.

Я присел на кожаный диван, вскоре Герман сунул мне в руки высокий стеклянный бокал с истеричной минералкой. Я послушно глотнул, и газы сразу запросились ото всюду...

Себе Герман плеснул бренди, нарезал лимону, посыпал его отчего-то солью и, подъехав, устроился у правого диванного подлокотника.

- Как же у вас чудесно! А можно лимона попробовать? Вкусно с солью?

- Пожалуйста, - он протянул тарелочку, - так вообще-то текилу закусывают, но я в принципе люблю.

- О, и вправду очень вкусно! Никогда бы не подумал!

Перебрасываясь незначительными фазами, я смотрел на текущую почти что под самыми моими ногами воду, и пришел к выводу, что такое явление, происходящее непосредственно в комнате - по силе эффекта превосходит пламя в камине... и как же хорошо мне было! Вольготно устроившись на диване, потягивал я минеральную воду, как коньяк времен Наполеона, закусывал прозрачными дольками соленого лимона, и захмелел еще сильнее. И понятно стало, что, вряд ли хватит сил на обратную дорогу, обязательно засну под каким-нибудь серебряным деревом, а на утро проснусь рыжим пожилым енотом...

- Герман, уж простите такое нахальство, можно я у вас переночую? А то...

- Конечно, какие вопросы. Там, в диване, постельное белье, подушка, одеяло, постелите сами?

- Ну, разумеется, а я вас не сильно напрягу?

- Совсем нет, - улыбнулся, допивая бренди.

Пока я стелился, он отнес посуду в кухонный закуток и, с привычной ловкостью передвигаясь при помощи канатов, устроился в гамаке. Я повесил одежду на спинку пластмассового стула и забрался под хрусткую прохладную простыню.

- Можно выключать?

- Да-а-а... - блаженно зевнул я, вытягиваясь. Герман дернул за какой-то шнурок, и с тихим щелчком люстра погасла.

В пролившейся темноте, глаза Германа мягко вспыхнули едва заметным зеленым маревом.

- А скажите мне, пожалуйста, что-нибудь хорошее, - все-таки пролепетало детство моими губами.

- Завтра раков наловлю, - понимающе улыбнулся голос, - вы любите раков?

- А то!

И я уснул так спокойно и счастливо, как не спал еще ни разу в этой жизни.

* * *

Проснувшись утром, долго не мог сообразить, где же нахожусь. Я лежал на спине, разметавшись по всему дивану, сползшая на пол простыня, еще держалась за меня двумя краями. В окошках, затянутых зелеными сетками от комаров, золотилось солнце, Германа видно не было, зато на полу у кровати лежал листок из блокнота с крупной размашистой надписью: "Скоро буду, доброе утро". Сложив в стопочку постельное белье и положив его под подушку, я не удержался и плюхнулся в прозрачную, как воздух речушку, торопливо бегущую в квадрате пола. Ахнул от холода, заработал усиленно ногами, руками, и через минуту приятно согрелся. До дна достал без труда, камней не было, только чистый гладкий песок.

Плескался, пока не посинел. Только собрался вылезать, как в дверном проеме возник музыкант с двойной фамилией.

- Тук-тук! - сказал он, заглядывая, - есть кто дома?

- Только я.

- А Герыч где? - Дмитрий вошел, он был немного помят, всклокочен и во вчерашней одежде.

- Не знаю, уплыл куда-то по делам, написал, что скоро будет, - я взялся за поручни, старательно сваренные из труб, и выкрашенные зеленой краской, и выбрался на сушу. Замерзший, мокрый, весь в пупырках, в синих трусах в ужасающий горох...

- Вон там, в шкафу, халат полосатый возьмите, - Дима подошел к холодильнику и привычно вытащил бутылку пива. Открыв, он наполнил чистый стакан и, не дожидаясь пока осядет пена, стал пить большими глотками.

- А можно?

- Конечно, он гостевой.

На пластиковой полочке в шкафу действительно лежал тонкий махровый халат фиолетового цвета с цветными полосками. Одевшись, я незаметно избавился от сине-горохового уродства и, присмотрев веревочку для сушки белья, повесил свой кошмарик сушиться.

- Ох, хорошо! - осушив бокал, Дима наполнил его снова, - тебе налить?

- Не знаю, - замялся я, не ощущая особого похмелья, но, видя с каким наслаждением музыкант глотает солнечную жидкость из запотевшего бокала, немедленно завожделел этого напитка.

Дима извлек еще пива, прихватил бокал для меня и уселся на диван, я присел рядом и мы, словно пара сибаритов, стали потягивать пиво, глядя на упругие водяные потоки, шумящие у ног.

- Ну, чем вчера все закончилось? Поздно разошлись?

- Отцы семейств скоро засобирались, Божедар с Мартой сказали, что ты наверняка у Геры заночуешь, и ушли, следом Розик - ему курей рано кормить, ну я и думаю, чего хозяев напрягать? Говорю Кирюхе, надо бы продолжить праздник разлуки души и тела, душа скорбит, выпить хочет. Прихватили мы Степашку и к Феофласту, а он еще тот мастер! Что там виски, да коньяк! то, что Феоф производит патентовать надо и на экспорт! Он, кстати, этим делом тоже хорошо приторговывает на Большой, постоянную клиентуру имеет. В общем, свое выступление мы закончили где-то в пятом часу утра.

- Понятно, - усмехнулся я, - а ничего, что мы так усердно пиво Германа тянем?

- Он его не пьет, для нас похмельных держит, у него же здесь в чуйства приходить - самое оно: прохладная водичка, диванчик, полчаса и ты огурцевич.

- Кстати, я вот что спросить хотел, Божедар сказал, что Герман не русалкой называется, а как? На всякий случай, что бы не обидеть, ни дай Бог.

- Русалче или фараон, а лучше - Герман.

- Понял, - я подставил опустевший стакан под бутылочное горлышко, прохладные струйки заторопились в мой организм, освежая и бодря. - А семья у него есть?

- Да, жена с двумя детишками, они с трудом ладили, хотя с таким мужиком, как Герман, поссорится, по-моему, вообще не реально, но она умудрялась. Ревновала его, просто фанатично, хотя к кому только не понятно, к карасям, что ли? Сейчас ушла от него навсегда, при мне этих "навсегда" уже раз шесть было, так что Герыч не напрягается особо.

- А она...

- Такая же, как он. Рыжая, глазищи зеленые дикие, кожа белая как алебастр - красивая фурия, просто ведьма морская, - усмехнулся Дима, качая головой, - выглядит лет на девятнадцать, а старшей дочке почти тридцать уже, сыну, кажись двадцать пять или около того.

- А сколько же ей на самом деле?

- Семьдесят пять, по ихним меркам - совсем юная еще.

- А... Герману сколько?

- Сто двадцать кажется, если не ошибаюсь, по-нашему: тридцать семь тридцать девять.

- Ну, надо же! А сколько они вообще живут?

- Много. Так, искупнуться надо.

Поставив на пол стакан, он быстренько сбросил рубашку, штаны и, сверкнув худющим телосложением, сковырнулся в воду, забыв снять очки.

- Кстати, - донеслось из реки, - здесь еще интересная фенька есть, хочешь - проверь: налей в стакан какой-нибудь грязной воды из лужи и просто поставь в сторону. Через пару дней вода полностью очистится, и не испарится, сколько не жди. Здорово, да?

- Да, удивительно... Кстати, а нога-то у меня не болит! Я же ногу подвернул! И не болит! Поразительно! А я вот хотел еще про Рэма спросить, я взял протянутые очки, протер полой халата и положил на диванный подлокотник, - а ему сколько лет?

- Не, с этим все как у нас, - Дима нырял, фыркал, и пытался изобразить кривоватый "брас" в сравнительно небольшом отверстии пола, - ему что-то около тридцатника, меньше даже, двадцать семь, кажется. Ух-х, хор-р-роша водичка!

- Да, прекрасно освежает. И все-таки я никак, ну никак понять не могу, откуда они все взялись? Особенно Рэм...

- А почему - "взялись"? - выбравшись из "бассейна", Дима попрыгал на одной ноге, выколачивая воду из уха, подошел к шкафчику и достал полотенце, веселенькие семейные трусы и шорты. Заметив мой взгляд, пояснил: - Это мое, держу на утренние случаи.

И я подумал, что идея очень неплоха.

Переодевшись, он принес еще пива, и блаженно уселся на диван, приглаживая пятерней длинные вьющиеся волосы.

- Вот теперь самый цимус! - глотнув пива, он вытащил из кармана шорт предусмотрительно запасенную пачку сигарет и, предложив мне, закурил.

- Ну, так насчет Рэма? - я неглубоко затянулся.

- Да, я помню. Да не появились они, такие как Рэм, или Герыч, или Дарик, всегда на нашей Матушке жили. Раньше свободнее было, численностью они были побольше, потом началась эта дурная цивилизация, люди принялись тупеть и звереть со скоростью света; их же народы, по природе своей спокойные и неагрессивные, были вынуждены уходить в труднодоступные для человеков места... блин, как на симпозимуме выступаю!

- Что вы, что вы! Очень интересно, продолжайте, пожалуйста!

- Игоряш, ну чего ты выкаешь, как маленький!

- Да это я так.... как-то... подай пива, а?

- Ага, - он наполнил мой стакан. - Кстати, предки Рэма идут аж от легендарного кентавра Хирона, воспитавшего Ясона и Геракла.

- Во как, да? Ну, надо же, подумать только... Долго что-то Германа нет.

- Если он за раками поплыл, то дело небыстрое, он же маленьких, да икряных не берет. А давно уплыл?

- Не знаю, я еще спал.

- А, ну значит, скоро будет.

- Он мне какого-то импортного киноактера напоминает...

- Рутгера Хауера.

- Чего?

- Актера, на которого он похож, зовут Рутгер Хауер, действительно сходство есть. Пива?

- Конечно. А на меня еще совершенно неизгладимое впечатление произвела Луната. Нереальная женщина!

- А, ну это да, - хмыкнул Дима, - на внешность - мисс "Станция Мир", а в душе она самая настоящая селянка-хуторянка: семья, дом, хозяйство. Добродушная жена и мамочка, кажется, она и знать не знает, какой внешностью наделена, совершенно бесхитростное, открытое создание.

- Господи, да это же мечта!

- Только мечтай втихомолку, я видел однажды, как Божедар одного мечтателя разуделал, он одним ударом быка может сделать больным и плоским. А мечтателя этого после выгнали отсюда, он тоже был приезжим.

- Да как ты мог подумать! Да что бы я!..

- Да, ладно, старик, я же...

- Да как ты...

- Уже дерётесь? - вынырнул Герман, вытаскивая следом сетку с раками.

- О-о-о! Герыч! - Дима приподнялся, протягивая руку для пожатия, здорово, старина!

- Здоров, Дим, подкати туда креслице.

- Ага, - он поставил коляску напротив самого толстого каната.

Через пару секунд Герман уже сидел. И только теперь я заметил, что на его шее и под ребрами, быстро затягиваются кожей, как жалюзи, жаберные отверстия. И я поспешил глотнуть пива.

- А ты, Дим, погляжу, в похмельных шортиках? - Герман добрался до двухкомфорочной плитки, включил ее и поставил сразу на обе эмалированный таз.

- Да так вот... вчерашний праздник закончился у Феофласта.

Дима привычно доставил ведро воды, опрокинул его в таз, после принес большое льняное полотенце, намочил его и накинул Герману на плечи.

Вскоре кипящая вода щедро запахла укропным духом, и к моменту выгружения вареных раков в миску, размерами чуть меньше таза, на пороге появился некий господин. Он возник как густой июльский ветер, лениво приподнявший тяжелую штору на полуденном окне. Гибкий, идеальный, будто восточная, отполированная ладонями, древесная скульптура, он бесшумно замер в двух шагах от порога. Дмитрий отчего-то зажал себе уши руками и зажмурился.

- Привет, Марк, - Герман, развернул кресло и подъехал к навесной полке, - вот, сбор готов.

Он взял пакетик с молотыми травами и подъехал к гостю.

- Сейчас жарко, дозу уменьшай, больше воды и охлаждай, как следует. И про лимоны с кизилом пока забудь, это для крови тебе вредно сейчас.

- А ежевику можно?

Голос незнакомца прозвучал такой невероятной звуковой гаммой, что у меня перехватило душу мгновенными невидимыми ремнями. И я стал стремительно погружаться в какой-то эйфорический транс...

В чувство меня привела череда значительных пощечин.

- Игоряш, давай, глазоньки отвори, ну, старик, гляди сюда, дыши везде, Игоряк, ты как?

- Что это было? - еле-еле выбирался я из-под каких-то вязких илистых камней. - Господи...

- Это был наш Марик, - Дима похлопал меня по небритым щекам.

- Не надо, не надо, все хорошо, - я тряхнул головой и взял протянутую Димой сигарету. - Что это было?

- Давайте за стол, - Герман кивнул на пластмассовый столик, явно позаимствованный из летнего кафе, на нем стояла миска с горой дымящихся раков, бутылки четыре "Балтики" и стаканы. Мы перебрались туда и Дима с восторгом потянул из миски за клешню громадную кирпично-красную зверюгу.

- Герыч, а где это, ну, кувшин, в который мы будем бросать кости?

- Ведерко под столом.

- Понял, - не выпуская добычу из рук, он полез под стол и вытащил розовое пластмассовое ведро.

- Так что это было? - я тоже прихватил рачка и вдохнул пьянящий аромат грядущего пивного беспредела.

- Видишь ли, в чем дело, - Дима с хрустом сломал хвостовой панцирь, Марк у нас тут, пожалуй, единственный представитель темной половины мира... слушай, Герыч, вкуснятина! Соли прямо в самый раз! Как ты так рассчитываешь, а? Как определяешь?

- На запах, если на вкус воду пробовать - ошибешься, горячая вода искажает, не поймешь, сколько надо, а на запах... есть короче свои тонкости. Ты рассказывай, давай, человеку.

- Ага, - первый скелетик шмякнулся в ведро, - Марк он инхумен, в общем, не человек, и не Богом созданный. У них каждый какую-то свою работу выполняет, Марк был инкубусом, это такая фигандрия... как объяснить, Гер?

- Согласно учению церкви, - он плеснул себе пару глотков пива, - инкуб был ангелом, попавшим в немилость из-за своего неуемного влечения к женщинам, еще его называют "дьявольским любовником"...

- Во, теперь я расскажу!... не, ну раки просто чумовые! Так вот, понимаешь, старик, на всякую старуху своя проруха, влюбился Марк в Паолку, девка такая неоднозначная, со своими понятиями, не любительница, в общем, всякой там чернухи: - кто-кто? какой такой инкубус-хренубус? изыди, болезный! А Марк уже увяз конкретно, ну, знаешь там: коготок - вся птичка. Поломал, конечно, себя мужик - уважаю, сам себя разуделал, как Бог черепугу, но перестроился, перекрошился на вполне нормального члена общества, только нажил себе болячку - вампиризм, как заболевание собственной крови. Вот теперь сидит плотно на всяких там диетах, травках-отварках, Герыч ему сборы готовит, какая-то водоросля оказалась самой эффективной, вот, на ее основе, и... ну ты понял. Ну, ничего, живут себе помаленьку. Вот только с голосом ничего поделать нельзя... кстати, действует он только на обычных нас, Герычу там, Рэму, Дарику - по барабану, а мы... ну ты понял.

- А как же вы его вообще сюда-то приняли? Не побоялись...

- Видишь ли, старик, у каждого святого есть прошлое, и у каждого грешника есть будущее - не новая истина.

- Мда-а-а... дела... а раки и вправду гениальные.

Так незаметно прошел день, и ближе к вечеру мы с Димой пошли к Феофласту. И откуда я только взял эту губную гармошку! Под звуки донельзя похожие на бессмертное: "Ах, мой милый Августин...", мы с Димычем грустили на белоснежную луну... А потом пришел Рэм и развез нас по домам.

Но я не смог заснуть в уютной комнатке у Божедара и Лунаты, я мучался, накручивая на себя простыню, кажется, я начинал понимать что-то свое жизненно важное... до скрежета зубовного пытался ухватить, уловить эту суть...

Выбравшись из кровати, я спешно оделся, крадучись вышел из дома и, что есть силы, побежал через лес. Кусками глотая серебристый ночной воздух, я несся, не разбирая дороги. Выскочил к озеру, загрохотал по шатким мосткам... Боже мой, откуда же так пахнет липой?! - ворвался в дом:

- Гера! Герушка!

- Да? - зеленоватым маревом вспыхнули глаза, он спал в гамаке.

- Я понял, Герушка, я понял, почему она ушла! - плюхнувшись в воду, я погреб к нему. - Моя муза! Я понял, почему она ушла! Понимаешь, я просто перестал верить в смысл того, что делал, писал! Поговорить же не с кем было! Говоришь с человеком, пытаешься что-то донести до него, а у него глаза тухлые, воняет от этих глаз, как от дохлой кошки из подвала. Улыбается этот тухляк, он же насквозь тебя видит, он даже не слушает твоей бурной речи, потому что знает - сколько бы ты не ерепенился, всё равно от него, от тухляка всё зависеть будет, он в твоем предложении последнюю точку-то поставит! А собратья по литературному цеху?! Ты только вдумайся, Герушка - "литературный цех"! Это же обалдеть можно! А ведь и вправду цех! Не штучная, кропотливая, эксклюзивная работа, а "двести двадцать восемь дырок просверлил за смену я"! Да взять, к примеру, Жору Гречневицкого с его неизменным: "Выдал я сегодня на-гора шестнадцать страниц! Передохну малость, и вперед - трудиться!" Он свою обычную жажду всегда принимает за жажду красного вина, а когда напивается в ресторане ли, в гостях, обязательно рявкает: "Давайте-ка мне сыру с ноздрями!" Сказать с дырками - он отчего-то считает пресноватым, а вот с ноздрями - в самый раз! Он писатель - почвенник, о селе, селянках, пахоте и земле великорусской кропает корявым язычищем, думая, что именно так в деревнях и говорят! А сам-то ни разу в жизни дальше ЦДэла никуда не выезжал, вот и вся его деревенская почвенность!

А жениться?! Что такое "институт брака"? Объясни мне, я не понимаю! И вот еще в этот смысл не вникаю: "Надо чтобы все как у людей было! А что люди скажут?" Люди осудят, если ты ляжешь на дороге, и будешь ждать, пока тебя грузовик переедет! Так нельзя! Удавись себе тихонько в сортире, чтобы не возмущать общественность! Вот и женился, как все, не потому что хотел, а чтобы как у людей! И что? У нас даже фиалки на подоконники цветут как по приговору, не потому что хотят, или им приятно, а потому что надо! Что бы все было как у других фиалок! Каждые выходные по телевизору мы слушаем веселую песню: "У меня была жена, как у всех обычная, что случилось, вдруг она стала симпатичная!!!" Ты только вдумайся в это, Герушка, вдумайся!

Люди же совсем перестали уважать друг друга, им уже ничего не надо, лишь бы отстреляться по быстрому и в гроб, отбыть жизненную повинность, как срок на зоне и - к червякам! И лишь бы это все закончилось! Заигрались люди в зло, заигрались и не заметили, как зло принялось играть с ними! Нельзя, нельзя так безобразно развлекаться, будто действительно терять больше нечего и некого! Облик человеческий потеряли, глаза пустые, страшные! Идет толпа, поток людской по улице и оторопь берет - не придумано еще названия подобным существам! Они же методично, целеустремленно оставшихся в живых людей-то истребляют, все условия для вымирания создают! А я верил, Герушка, верил, что книгами своими способен хоть микрочастицу нашего мира улучшить и осветлить; не разрушению, а только созиданию служила каждая выведенная буква! Умри я в одночасье, предстань я перед Богом, постыдился бы за свою жизнь, но не за книги свои! Я приносил камни к мирской Пирамиде, не растаскивал их! Я с чистым сердцем жил, легко бы умер, так нет же, задавили тухляки веру в самое себя! Стал бояться, смысл искать и подорвался на сомнительной мине! А им того и надо, только дай слабину, тут же душу твою на запчасти растащат! Стал сомневаться в правильности своего пути, усомнился, обидел недоверием свою Музу, она и ушла. Не знаю теперь, вернется или нет, главное, что я понял! Понял, почему так случилось! Булгаковский Максудов из "Театрального романа" с собой покончил, а я издох, просто издох, как попугайчик в клетке - я был уверен в этом, Герушка! Сам бы стух через пару лет, смердел бы дохлой кошкой! А мне так теперь, так понятно становится, что жить-то надо, жить... жить! Жить-то как хочется, Герушка! Милый ты мой человече! Можно жить, жить можно!..

Уткнувшись в твердое плечо, пахнущее прохладной речкой, я оплакивал, отмаливал все то, что осталось за мной, позади, все то, к чему я больше никогда не вернусь.

А потом мы пошли на самодельную набережную. Я, мокрый, освобожденный и посветлевший, катил коляску с Герушкой. Мы расположились у самой Луны, и Гера сказал, что скоро из созвездия Волосы Вероники должен приехать Капитолий, тоже, в сущности своей, очень хороший человек...

15.06.02 - 07. 07. 02 г.