/ Language: Русский / Genre:detective,

Пятый Сон Веры Павловны

Геннадий Прашкевич


Прашкевич Геннадий & Богдан Александр

Пятый Сон Веры Павловны

Геннадий Прашкевич, Александр Богдан

Пятый Сон Веры Павловны

современная утопия

Часть I. ВСЕ ТАЙНЫ

Что поешь в церкви - это одно, а что поешь наедине с собой - это совсем другое.

У. Сароян.

ДИТЯ ОБРУБА

Субботнее утро оно и есть субботнее.

Правда, о встрече просил Суворов, поэтому Сергей появился в кафе при автозаправке точно в девять утра, благо, спозаранку, но ко времени позвонил Мишка Чугунок, хряк окабанелый, неистовый - давний приятель, ныне активно бегающий от кредиторов.

"Привет, Серега! Не спит соловей томский?.. - Артикуляция у Чугунка была необычная, торопясь, он некоторые слова произносил невнятно. Вопросами меня не томи, - (Сергей и не собирался томить его вопросами), - я к тебе издалека. Сам буду говорить, время денег стоит. Дело тут у меня наклюнулось, весь на старте. Если всё хорошо пойдет, через месяц подарю Суворову одну книжку. В Омске присмотрел. Из библиотеки Мартынова. Слышал про такого? Да нет, не тот, который убил Лермонтова, брось прикалываться, заржал Чугунок, он любил шутку. - Книжка называется "Цоца", в ней всего двенадцать страничек. Суворов такие любит. Говорят, что в России таких книжек сохранилось штук пять. Вот и подарю Суворову "Цоцу", пусть радуется, нормальный человек все равно в ней ничего не поймет. Это тебе не туалетная бумага с переводными картинками. А то привыкли: "Мишка дурак! Мишка дурак!" А какой Мишка дурак? У Мишки просто жизнь нервная. Сегодня Мишка здесь, завтра там. Занимаешься бизнесом с уважением к людям, а тебе все время твердят, что завтра придет дядя со звездой на шапке и с револьвером в крепкой руке, и все отнимет. Не спорь, у Мишки не слабая жизнь."

"А я и не спорю, - усмехнулся Сергей. В наклюнувшееся Мишкино дело он, как всегда, не верил. - У тебя что, снова облом?"

"Да нет, я весь на старте, - стоял на своем Чугунок, он не любил длинных бесед. - Мне бы тут деньжат для начала..."

Ну и так далее.

Чугунок всегда звонил в неурочное время, чаще всего под праздники. От души поздравлял с полузабытым Днем рыбака, или с совсем уже позабытым Днем танкиста, а то и с праздником Великой Октябрьской Социалистической революции. Все помнил, пыхтел, торопливо выговаривал каждое слово, правда, не каждое внятно, а уж потом, как бы между делом, вворачивал просьбу. Ну, штуку там, может, две. Больше ему не надо. Он ведь весь на старте, штуки две (баксов) ему нужны для подогрева.

В принципе, Сергей никогда не отказывал Чугунку.

Но позвонив, Чугунок чаще всего надолго исчезал. Иногда очень надолго. Видимо, многочисленные рассерженные кредиторы не давали Чугунку засиживаться на одном месте. Сергей дивился: вот совсем неглупый мужик, работящий, многое умеющий, а валяет дурака, живет пустыми иллюзиями, хватается за соломинку, вновь и вновь залезает в долги, а лучше бы работал.

Как упомянутый Суворов, к примеру.

С Философом, как прозвали Суворова в дружеском кругу, Сергей близко общался с давних пор. А знал и того больше: ещё с провинциального Киселевска, где Суворов после окончания Саратовского университета преподавал в Горном техникуме. Потом оба доцентствовали, уже в Томске. Философ в университете, Сергей в Политехе. Редкий человек. Случалось, что Сергей специально ходил на его лекции.

Суворовский натиск.

Иначе не скажешь.

Среднего роста человек, шатен, ничем особым не заметный, ну, может, с чуть более высоким, чем у других, лбом, немного глуховатый на левое ухо, постоянно поддергивающий полы пиджака, будто пиджак, пошитый в Лондоне, действительно мог плохо сидеть на его узких плечах, Суворов, поднимаясь на кафедру, преображался.

"Уважаемые коллеги, - сипловатым голосом обращался он к студентам. Если мы с вами правда живем в лучшем из миров, то каковы же другие?"

Вопрос действовал.

Философ сразу же загорался.

"А может, лучший мир существует только в нашем воображении? Может, иначе и быть не может? - загорался Суворов. - У Вольтера, помните, совсем обыкновенные дети в потрепанных одеждах, правда, из золотой парчи, играют в шары на околице счастливого города. Шары выточены из золота, изумрудов, рубинов. Даже самый меньший вполне мог бы стать украшением трона Моголов. А над просторными площадями бьют струи цветных фонтанов, поблескивает хрустальная вода, все сияет, все радует глаз. И бортики, и дно бассейнов с хрустальной водой выложены драгоценностями. Праздничная радуга, а не обыденный мир... Впрочем, - наклонял голову Суворов, - даже в самом счастливом мире непременно найдется человек, который не удержится от вызывающего вопроса. Непременно найдется человек, который заявит: ну да, все это хорошо, все это прекрасно - и фонтаны, и драгоценные камни, и золотая парча, но где тут у вас, черт побери, тюрьмы или какие-то другие заведения пенитенциарной системы? И этот человек будет прав, - восклицал Философ. - Без заведений такого рода нигде нельзя обойтись. Построив всеобщее счастье, любое общество сразу задумывается о способах его защиты. Другое дело, что мы не можем указать координат такой счастливой страны. Даже о Шамбале в древних книгах сказано, что она лежит где-то к северу от Сиккима..."

Философ делал очередную паузу:

"И все-таки идеальная страна должна где-то существовать."

Не было случая, чтобы Суворов забыл произнести эту сакраментальную фразу.

Впрочем, на то он и Философ, усмехнулся Сергей. Самого его занимали сейчас совсем другие вещи. Не менее интересные, кстати. Например, сильно занимали его слухи о недавнем исчезновении Олега Мезенцева.

Крупного предпринимателя Мезенцева в Томске прозвали Новый капиталист. Как ни странно, прозвище прилипло. Пресловутые пять процентов акций приватизированного предприятия "Томскнефть", в свое время распределявшиеся между директорским корпусом, принесли Мезенцеву солидный капитал. А грамотная массовая скупка ваучеров (бутылка - ваучер) и правильное их вложение в дело существенно увеличило этот капитал. Знающие люди оценивали Мезенцева минимум в миллион долларов. Действуя весьма напористо, Мезенцев скупал все - от швейных предприятий до пунктов Горбытпроката. Кое-кто не без оснований считал, что безработица в городе выросла в последний год не в последнюю очередь благодаря Мезенцеву.

И вдруг Мезенцев исчез.

Процветающий бизнесмен, существенно влиявший на жизнь всей области (и не только), исчез самым загадочным образом: утром выехал в офис и не доехал до него, пропал где-то по дороге вместе с новенькой БМВ. Водителя в тот день Мезенцев почему-то не вызвал, сел за руль сам.

Понятно, по городу сразу поползли слухи.

Кто-то якобы слышал взрыв гранаты. И не где-то, а вблизи Лагерного сада. А кто-то якобы видел, как горела на берегу Томи какая-то иномарка. Ну и все такое прочее. Только как, интересно, могла попасть иномарка на берег реки? И почему после взрыва (если он был) нигде не осталось ни мертвых тел, ни груды искорёженного металла?

Сама мысль о Мезенцеве Сергея раздражала.

На Мезенцеве он всегда только терял. В последний раз потерял пятьдесят тысяч. Не рублей, конечно. Деньги не то, чтобы очень крупные, но для Сергея не маленькие. К тому же, были они заработаны, а для честного предпринимателя это кое-что значит. Обидно было и то, что Мезенцев совсем было уже собрался отдать долг - часть наличкой, часть нефтепродуктами. И вдруг исчез.

Как сквозь землю провалился.

Ладно, отмахнулся от воспоминаний Сергей. Раз тело не найдено, значит, объявится Мезенцев. Рано или поздно объявится. Ведь было уже такое. С тем же Ленькой Варакиным. Ленька, конечно, отпетый мошенник. Но зато веселый мошенник. Деловые люди следили за хитроумными финансовыми операциями Варакина с возмущением, но и (следует признать) с тайной завистью, и когда два года назад Ленька Варакин исчез, не один Сергей интересовался тем, кто и как его ищет.

А Варакина искали.

Была поднята на ноги милиция, объявлен всероссийский розыск. Жена Варакина наняла частного детектива. Десятки людей включились в поиск, и, будто в ответ на все эти усилия, на имя жены Варакина однажды пришло письмо - самый обыкновенный конверт, отправленный, судя по штемпелю, с Сахалина. А из письма стало известно следующее. Томский бизнесмен Леонид Варакин, находясь в твердом уме и ясной памяти, поручает жене и нескольким друзьям, указанным в специальном списке, завершить все начатые им дела. От нажитого капитала он отказывается в пользу семьи и все тех же нескольких указанных в списке друзей, а сам обретает последнее пристанище вдали от мира в одном из тихих монастырей на Дальнем Востоке.

Смиренное письмо, простое.

Жена Варакина подтвердила, что письмо действительно написано её мужем. И специальная экспертиза это подтвердила. А жена добавила ещё и то, что такое письмо вполне было в Ленькином характере. Так что, исчезнуть в наше время это ещё не означает быть похищенным или взорванным.

Время странное и поступки странные.

Вот владелец автозаправки, например, не сильно мудрствовал: покрыл открытую террасу полосатым тентом и поставил под ним несколько желтых пластмассовых столиков и такие же стулья. Сиди, прихлебывай кофе, поглядывай в сторону низкой, прячущейся в низине Томи, разглядывай сизоватую дымку горизонта, слегка расцвеченную редкими облаками...

Правда, стоило отвлечься, как вид принципиально менялся.

Стоило отвлечься и в поле зрения сразу попадали два раздражающе плечистых плохо выбритых качка за соседним столиком. Мордастые, плотные, в черных футболках и в черных джинсах, они не поленились прикатить в ничем не примечательное кафе в столь ранний час.

С ними был и третий.

Не качок, конечно, а известный на весь Каштак порученец Венька-Бушлат. Несовершеннолетний инвалид, кстати.

В германской коляске на велосипедном ходу суетливо, но ловко он катался сейчас между столиками, пытаясь заговорить, зачаровать или хотя бы ущипнуть молоденькую Олечку-официантку. "Отвянь!" - визгливо отбивалась официантка, но Венька-Бушлат не отставал. Коляска под ним была германская. Превосходное изделие, не в пример самому Веньке, сварганенному алкашами-родителями на скорую руку в одну глухую осеннюю ночь. Ножками Венька с детства не ходил, но вот сумел ведь, совсем отбился от дома. Мизерная пенсия по инвалидности не позволяла ему вести себя нагло, но в последнее время у Веньки появились деньги. И теперь понятно, откуда, подумал Сергей, неодобрительно наблюдая за несовершеннолетним инвалидом.

У любого человека, даже у самого глупого, существует некая собственная внутренняя Вселенная, созданная им самим. Входит туда все, что этот человек успел узнать и прочувствовать. У Веньки тоже была такая внутренняя Вселенная, правда, маленькая, может даже меньшая, чем у крота. Эту его Вселенную составляли отдаленный район Томска - Каштак, ну ещё несколько улиц, на которых он побывал. Еще о немногом Венька что-то слышал, а обо всем остальном только догадывался, и, как правило, не верно. Веньку вполне можно было пожалеть, если бы не его паскудная мордочка.

Не лицо, а именно мордочка.

Длинная, острая, верткая, с острым, как у хорька, торчащим вперед остреньким носом, с мутноватыми, часто помаргивающими глазками чуть на выкате, всегда водянисто посверкивающими, всегда подло озабоченными, с плоскими, вечно жующими губами, с мелкими желваками, так и ходящими от непрестанного жевания. Сколько Сергей помнил Веньку, тот всегда жевал - в детстве самодельную лиственничную серу, теперь жвачку. И чем большее нервное напряжение испытывал Венька-Бушлат, чем сильнее он нарывался на скандал или чего-то боялся, всматриваясь в какое-то неясное для его маленьких мозгов явление, тем быстрее ходили его короткие дефективные челюсти, тем торопливее работали его вечно отрыгивающие матом, как едкой желудочной кислотой, грязные жвала.

Гоняясь за молоденькой официанткой, Венька никого не боялся.

Он прекрасно знал, что пока рядом за пластмассовым столиком сидят небритые качки, никто не решится не то чтобы там тронуть, но даже слова лишнего ему сказать. То, что официантка Олечка отмахивалась, и время от времени бросала однообразное и испуганное "Отвянь!" - только говорило о её глупости и придавало Веньке сил. Казалось, гоняясь за испуганной официанткой, он жадно, как рыба, жевал не жвачку, а сам нежный утренний воздух, лишь совсем чуть-чуть отдающий бензином.

Сергей покачал головой.

По-хорошему следовало бы выкинуть Веньку-Бушлата из кафе, то есть спустить коляску слюнявого придурка со ступенек, чтобы не пугал девчонку, да и место тут, в принципе, было чистым - по крайней мере до сегодняшнего утра рэкетиры сюда не наезжали; но спусти такого хорька с лестницы, визгу и вони не оберешься. А пользы никакой. Ну, само собой, качки вмешаются, начнут глумиться: зачем, дескать, обижаешь несовершеннолетнего, зачем пристаешь к сирому?

А сирому что?

У сирого да несовершеннолетнего за спиной они самые - эти плохо выбритые качки, давно привыкшие к легкой жизни. Это неважно, что Венька мокр от пота, от жвачки, от суетливости, тощ и хил, в чем душа держится, ни в каком виде никакого алкоголя не выносит, говорят, что даже от хорошей жратвы его рвет, - это, наверное, вранье; кто поручится, что придурошный инвалид в любой момент не выхватит из-под шерстяного пледа, которым он кутает недействующие ноги, опасную бритву или газовый пистолет?

С него станется.

Даже выстрелить в человека с него станется.

Ведь знает, что дальше психушки его не упекут.

У таких, как он, одно удовольствие - пугать людей, держать людей в страхе. Дескать, хлеба и зрелищ!

Сергей покачал головой.

Такой вот несовершеннолетний инвалид, никого особенно не насторожив, в любое время может подъехать к коммерческому ларьку, приподнявшись на руках, нагло заглянуть в окошечко и подмигнуть продавщице выпуклым водянисто поблескивающим глазиком: а вот, дескать, и я, не ждали? С вас причитается столько-то, а с вас столько-то. У вас нет денег? Не хотите платить? Ах, считаете меня придурком? Ах, я для вас просто мелкий хорек? Нет проблем. Только уже сегодня ваша конурка возгорится. Сама по себе. А потом может хуже что-то произойти. Что хуже? Ну, как что? Разве не слышали? Один, бывает, ломает ногу, другому фрак на яйца натягивают. И, наконец, угрожающе: кого, кого ты козлом назвал?

Крепко чувствует качков за спиной.

Вот и горят коммерческие ларьки, сыплются со звоном с витрин бутылки и битое стекло, хотя понятно, что чаще всего подобные проблемы разрешаются путем переговоров на условиях, поставленных качками. Так что, сделав свое дело, Венька-Бушлат довольно катит по Каштаку в германской коляске на велосипедном ходу, провожаемый ненавидящими взглядами. И, как это ни удивительно, с тех пор, как Веньку возненавидели все местные торговцы, на вид он стал здоровее. И уж точно, наглей. Но все равно забираться на чужую территорию раньше Венька не осмеливался. Значит, меняется что-то в районе, подумал Сергей. Значит, растут аппетиты. Значит, набирает силу команда, в которую так удачно вписался Венька. Скоро раскинет несовершеннолетний инвалид свои бледные картофельные ростки по всему Каштаку, и никому от него не уйти.

- Отвянь!

Вегетативный срыв, усмехнулся Сергей.

Несовершеннолетний инвалид упорно и нагло преследовал официантку по всему кафе. Куда Олечка, туда и Венька. Так и норовил вздернуть и без того короткую Олечкину юбку, так и норовил ущипнуть девчонку за всякие такие места, явно радуя этим молчаливых качков, вызывая у них скользкие ухмылки. И при этом Венька что-то страстно и угрожающе мычал, что-то невнятное нашептывал испуганной девчонке. Олечке по молодости лет было и страшно и противно, она ещё год назад училась в школе, но пока терпела, только отмахивалась. Во-первых, потому, что сама ни о чем договориться с качками в принципе не могла, во-вторых, слышала уже что-то о рэкете и рэкетиров боялась, и наконец, в-третьих, гораздо больше, чем слюнявый Венька, пугали Олечку мрачные качки в черных футболках и в джинсах. Они пришли и даже воды не спросили, не то, что водки, а ранняя улица была пуста.

Сергей взглянул на часы.

Суворов должен был подъехать с минуты на минуту.

Да и хозяин автозаправки, наверное, скоро появится. Потолкует с качками, все разойдутся и опять наступит порядок, к удовольствию Олечки.

И все, наверное, так и было бы, не появись Мориц.

Поэт-скандалист. Дезадаптированная личность с дилинквентным поведением. Он сам так говорил о себе. А глаза его закрывали солнцезащитные очки в простой металлической оправе. На голове Морица сидела выцветшая бейсболка с длинным козырьком, на плечах лиловел джинсовый жилет. Черную футболку украшали английские буквы NO, напоминающими скорее химическую формулу, чем отрицание. Давно не мытые длинные волосы спадали на плечи, правая рука была поднята - жест приветствия. Короче, крепко несло от Морица крейзовой энергетикой. Совсем ни к чему было сталкиваться в тихом кафе двум таким разным людям, как несовершеннолетний инвалид и дезадаптированная личность с дилинквентным поведением. Ничего хорошего получиться из этого не могло, поскольку для Веньки-Бушлата с появлением Морица святки, конечно, кончились. Мориц в Томске был известен именно тем, что мог всё.

Именно всё.

Мог, например, пить неделю, а мог не пить неделю, мог обидеть ангела, а мог веселиться с дьяволом. Жизнь постоянно доставала Морица, но достать никак не могла.

Увидев Сергея, Мориц со швейковским добродушием отсунул в сторону легкую германскую коляску инвалида и подошел к столику, где уселся на пластмассовый стул, сдернув с головы бейсболку. Длинные волосы окончательно рассыпались по плечам. Неизвестно, было ли Морицу хорошо, но, к примеру, возмущение отсунутого в сторону несовершеннолетнего инвалида не произвело на него никакого впечатления.

Все же он присоветовал добродушно:

- Не коси под латиницу, отдерись от девки, дурик. Симпатичная коррелянтка, не по тебе. Газеты читай, старый дрозофил.

Вот и все.

Казалось бы, совсем простые слова, и произнесены были добродушно, но качки за соседним столиком насторожились.

- Ты это что? - изумился Венька.

Он был потрясен, он был убит неслыханным обращением.

- Ты это что? - потрясенно воскликнул он. - Я ж прежде не судимый! Какие такие газеты?

- Да для юных мастурбантов, выпестыш, - ещё добродушнее пояснил Мориц, и издалека помахал рукой официантке: - Не токмо платие твое игривый ветр раздул, девушка, но такожде и наше возхищение и любование.

От неожиданности Олечка замерла.

И качки за соседним столиком тоже уставились на Морица.

Вряд ли они слышали о поэте-скандалисте, но вообще-то в Томске Морица знали. Правда, качкам это было по барабану. Ожидая хозяина, они решили, наверное, что длинноволосый лох в бейсболке и в темных очках, так неожиданно появившийся в кафе, сильно облажался, обидев несовершеннолетнего инвалида. Скорее всего, такое впечатление осталось у них от непонятного сочетания - старый дрозофил. Венька-Бушлат, ну, какой он старый? И почему дрозофил? В сочетании со словом мастурбант непонятное слово звучало тревожно. Конечно, несовершеннолетнего инвалида нелегко было сбить с толку, но обид Венька-Бушлат не прощал. Вот сейчас он придет в себя, наверное решили качки, подкатит к столику и сделает длинноволосому лоху в очках что-нибудь смешное. Страшно смотреть, как умеет веселиться злостный инвалид.

На Сергея качки не обращали внимания.

Ну, сидит за столиком ещё один лох. Плечистый, правда, и рыжий, но все равно лох. Понадобится, отключим.

- Тяжко мне в сияющем эфире, - все с тем же необозримым швейковским добродушием сообщил Мориц. - Тяжко мне в гаснущем свете Звезды Богородицы. Сплошной депресняк, если не думать о вечном.

И добродушно предложил:

- Возьми красного портвешка. И пусть подадут печень животного.

Сергей кивнул.

О Морице он слышал много.

Даже встречал Морица у Суворова.

Ни по слухам, ни по личному знакомству Мориц ему не понравился. Дезадаптированная личность с дилинквентным поведением? Да наплевать, да сколько угодно! Называй себя, как хочешь, и надирайся, как хочешь, и неси любую чухню, но только необязательно мочиться на глазах гостей в гостиной пригласившего тебя человека.

- Почему портвешка? - неодобрительно спросил он, стараясь не выпускать из виду ошеломленного, откатившегося в сторону инвалида. Незаметно поглядывал он и на насторожившихся качков. Возможно, только присутствие Сергея ещё спасало длинноволосого поэта от расправы. Мордой об стену, прилавком под дых, известное дело. - Почему портвешка? - переспросил он. - Выпей рюмку "Алтая".

- Портвешок красивше.

Испуганная, но зоркая Олечка, нисколько не успокоенная появлением в кафе ещё одного непонятного человека, незамедлительно принесла большой фужер с портвешком, и выглядело это, правда, красиво - желтый пластмассовый столик, на нем большой стеклянный фужер, а в фужере красный портвешок, весело пускающий концентрические круги по поверхности. Все это действительно выглядело так красиво, что даже несовершеннолетний инвалид подъехал к столику. Сперва Сергей решил, что инвалид одумался, что он хочет что-то такое умное спросить, таким хитрым и осторожным стал у него взгляд, но, оказывается, Венька-Бушлат подъехал не просто так, а по делу. Наверное, внутренне содрогаясь, но все время помня о присутствии качков, он быстро и точно плюнул в фужер поэта.

Получилось у Веньки ловко.

Вся слюна попала в фужер, в полете не потерялось ни капельки.

А сделав это свое паскудное дело, несовершеннолетний инвалид горделиво задрал маленькую глупую голову и, как петух, боком посмотрел сперва на Сергея, потом на Морица. Не будете же вы бить несовершеннолетнего инвалида, падлы, утверждал его взгляд. Я, может, и сам такая же падла, но ведь инвалид. Не броситесь же вы на меня, правда? Ну, а если вопросы возникли, то нет проблем. Все вопросы к качкам.

- Классно! - отметил Мориц, все с тем же швейковским добродушием разглядывая слюну, медленно расплывающуюся по поверхности портвешка. Классно, старый дрозофил!

И затосковал неожиданно:

- Чем выше, тем круче.

И не поворачивая длинноволосой головы, присоветовал:

- Ты только не выпучивайся, выпестыш. И руки вынь из-под пледа.

Венька-Бушлат держал руки на подлокотниках удобной германской коляски, но, похоже, Мориц попал в больное место. Замерев с бессмысленно приоткрытым ртом на подлой остроносой мордочке, Венька страшно побагровел. Сперва какой-то старый дрозофил, значит. Потом выпестыш! А теперь ещё и руки!

Казалось, инвалида хватит удар.

Плечистые качки со все возрастающим интересом смотрели на происходящее.

Они прекрасно знали, что появившийся в кафе длинноволосый лох в солнцезащитных очках, так неостроумно поступающий с Венькой-Бушлатом, это не свой человек. Это чужой человек. Это человек со стороны, это человек другой культуры. Он перешел всякую меру. Он собственные зубы не ценит. Они смотрели на поэта-скандалиста даже с некоторым уважением, как на безумца.

- Ты что? Ты не человек, что ли? - ужаснулся Венька. - Ты что, правда, не человек?

- Агнус Деи, старый дрозофил, какой я тебе человек? - не оборачиваясь, добродушно объяснил Мориц. - Я в армии даже до ефрейтора не дослужился. А ты, видно. сержант, не меньше.

- Я Венька-Бушлат, меня все знают! Я сильно больной, ты что, не видишь, что я больной? - злобно заныл, забормотал несовершеннолетний инвалид, пытаясь войти в давно разученную роль. - Пей портвешок, гнида! У меня, может, палочки Коха. Я, может, с психи сбежал. - Чем больше заводился инвалид, тем злобней звучал его голос: - А ну, закажи мороженое! Мне закажи. Давай большое мороженое. Я люблю большое. Вот ты ему портвешка большой фужер заказал, - злобно ткнул кривым пальчиком инвалид уже в Сергея. - А мне закажи мороженое. - Этой просьбой инвалид сразу включил Сергея в сферу своих прямых интересов: - И денежек дай. Я люблю денежки. Это хорошо - дать мне денежек.

Инвалид подъехал так близко, что Сергей явственно почувствовал его нечистое дыхание. И явственно увидел неровные зубы в полуоткрытом провальном рту - мелкие и кривые.

Но Морицу слова инвалида понравились.

- Если тупой, выбирай подруг не тупее, - с прежним добродушием кивнул он. - Тебе точно сладкое надо есть, выпестыш, а то ты похож на червя.

И предложил:

- Может, трахнешь портвешку? Как цикутой, слюной разбавлен.

Венька вновь растерялся.

А качки за соседним столиком непонимающе переглянулись.

- Всему дивишься, пока не побываешь за границей, - Мориц смотрел теперь только на инвалида. - Мы же вместе мечтали, что пыль, что ковыль, что криница... Помнишь?.. Мы с тобою вместе мечтали... Пошляться по Таврии, а шляемся по заграницам... Сколько Зин пронеслось, сколько Лен... Мы рухнули с тобой, как русский рубль...

- Я ранее не судимый, - Венька со страхом посмотрел на фужер с красным портвешком, полностью растворившим его слюну.

- Химия на суахили, - добродушно продолжил Мориц. - Боты Батыя... Ставь боты в угол...

Несовершеннолетний инвалид не выдержал. Какая-то пробка перегорела в его голове. Он заорал:

- Ты чё, оглох? Чьи в лесу шишки? Сейчас татар позову!

Странным движением Мориц приподнял солнцезащитные очки.

Он приподнял их на какую-то секунду, но Сергей успел понять, что поэт-скандалист не видит инвалида. Скорее всего, он разговаривает с неким непонятно откуда доносящимся до него голосом, понял Сергей. И на шишки Морицу было круто накласть. Его безмерно расширенные зрачки занимали все пространство, отданное природой глазам. Без химии на суахили тут вряд ли обошлось. Правда, насчет татар несовершеннолетний инвалид тоже, несомненно, загнул. Кто после Ермака принимает татар всерьез?

Но Мориц оставался Морицом.

Однажды у Философа он долго объяснял гостям, почему настоящая пьеса может быть занимательной и одновременно с этим не иметь никаких литературных достоинств. Это как в трамвай вхаракириться, лениво объяснял тогда Мориц. Ведь в по-настоящему интересной пьесе недостаточно представить пару привычных положений, надо ещё поразить зрителя новизной и припугнуть его странностью. Звучало красиво, и убедило многих, даже седого букинистического поэта Казанцева, чьи пьесы не первый год шли в театрах Томска. Но именно в тот Мориц, ни секунды не поколебавшись, помочился прямо в гостиной.

Карма такая.

- Давай, давай денежки, - бормотал несовершеннолетний инвалид, чуть откатываясь, будто готовясь к какому-то невиданному звезду. - Я люблю денежки. Ты Бога бойся.

- Бог это ещё не все, - добродушно ответил Мориц.

Теперь Сергей точно видел, что разговаривает поэт-скандалист с кем угодно, может, даже с самим собой, только не с инвалидом.

- Кроме Бога, старый дрозофил, существует насилие.

Как бы решив подчеркнуть высказанный постулат действием, Мориц, не вставая со стула, мягким, но сильным движением ноги отправил коляску с инвалидом в самый дальний конец террасы. Олечка-официантка радостно захлопала в ладошки, но тут же испуганно спохватилась. Только у самого края террасы перепуганный Венька-Бушлат сумел притормозить кресло. Личико у него сморщилось:

- За что?

- За родину!

- Эй, козел, - негромко позвал один из качков. - Тебе, тебе говорю, козел. Ты зачем обижаешь сирого инвалида?

- А все таково, каковым является, - непонятно ответил Мориц. Наверное, на качков ему тоже было круто накласть. Он голоса слышал, фигур для него, видимо, не существовало. - Все создано сообразно цели. Невозможно, чтобы что-то было не таким, каким должно быть.

- Слушай сюда, козел, - повторил один из качков, вставая. - Я тебя спрашиваю, зачем обижаешь сирого инвалида?

Сергей взглянул на часы.

Суворов запаздывал.

Придется махать копытами, огорченно подумал Сергей, удобнее перехватывая под собой ножку стула.

Но драки, к счастью, не случилось.

- Кто это?

Все обернулись.

- Кто это, Мориц? - негромко переспросил, поднявшись по ступенькам, невысокий бледноватый человек в светлом костюме. Интересовал его качок, угрожающе приблизившийся к столику, занимаемому Сергеем и поэтом-скандалистом.

- Чудовище - жилец вершин с ужасным взглядом... - непонятно начал Мориц, но новоприбывший, оказывается, знал продолжение:

- ...схватило несшую кувшин с прелестным задом.

И повторил, внимательно рассматривая замершего качка:

- Кто это, Мориц?

- Медведь-шатен, - добродушно ответил поэт-скандалист. - Но он одумался. Он не будет в унитазе рыбу ловить. Он будет рыбные места показывать.

Суворов негромко рассмеялся.

Его узнали.

Никаких криминалов за ним не числилось, даже дурных слухов не ходило, но стояли за Суворовым большие деньги, и стояли за Суворовым очень большие люди, поэтому трогать Философа было опасно. Никому не следовало его трогать. Все, кому надо, это знали. И качки знали. Стараясь не терять достоинства, они неторопливо покинули кафе. Через минуту синяя "шестерка" газанула на повороте.

- Ты тоже иди, Мориц, - улыбнулся Суворов. - Здесь тебе не надо оставаться.

- Я хотел ему портвешка заказать.

- А это? - указал Суворов на полный фужер.

- Это тоже для Морица, - ухмыльнулся Сергей. - Только этот портвешок отравлен.

- Чем?

- Слюной инвалида.

Суворов обернулся и внимательно глянул на приткнувшегося к стойке Веньку-Бушлата, глубоко уязвленного тем, что качки его бросили.

- Поехали, старый дрозофил! - приблизился к Веньке Мориц.

Он удивительно добродушно (таков, видимо, был у него настрой) принял слова Суворова.

- Не приближайся ко мне! Ты псих!

- Это ничего, если вместе, - загадочно ответил Мориц. - Поехали, поехали, я тебе колготки подарю.

- Какие колготки?

- Колготки "Помпея". Влекущего цвета. Специально для кривых ног, объяснил Мориц и, несмотря на Венькины протесты, выкатил инвалидное кресло из кафе.

- Мне домой надо!

- Тебя ведь на Каштак переселили с Обруба?

- Оставь меня, оставь. Ты псих! Говорю, оставь меня.

- Это ничего, если вместе, - ровно повторил Мориц. - Поехали, познакомлю тебя с Коляном. У него всякие радости есть. А не хочешь радостей, коньяк найдется. Шпалопропиточного разлива.

- Я прежде не судимый, не пью!

- Со мной будешь, - все так же ровно пообещал Мориц, выкатывая кресло с инвалидом на обочину улицы, поросшую рахитичной рыжей травой. - У тебя мировоззрение изменится. Сейчас у тебя мировоззрение урода, мы это исправим. Может, я устрою тебя в цех плавки сырков. Ты как желудочно-кишечный трактор начнешь работать. Путем земного алкоголя, путем небесных абстиненций. Мировоззрение человека формируется наличием или отсутствием питейных точек в окрестностях, ты это знаешь? У тебя в детстве в окрестностях любимые питейные точки были?

- Ты псих!

- Ты изменишь мировоззрение....

Это были последние слова, донесшиеся до Сергея, Суворова и страшно довольной Олечки-официантки.

- Куда это он покатил инвалида?

- Спустит сейчас с горы, наверное.

- На таких колясках, - засомневался Суворов, - стоят сильные тормоза.

- Зато здесь гора крутая.

ФИГУРАНТ

Суворова Сергей знал много лет.

Жизнь сводила их, разводила, но Томск город небольшой, в среде профессионалов все знают друг друга. Как бы ни складывались жизненные обстоятельства, отношения Сергея и Суворова всегда оставались доверительными. Разумеется, без предварительного звонка, с бутылкой в кармане Сергей не отправился бы в гости к Суворову, но их пути достаточно часто пересекались и без бутылки - на презентациях, иногда в театре, время от времени на охоте, в сауне.

- Я не опоздал?

Сергей усмехнулся.

К странностям Суворова он привык.

В конце концов, Суворов имел право на странности.

Практически все крупные денежные потоки, вливающиеся в Томск, а так же изливающиеся из Томска, явно или неявно контролировались Суворовым. Многие важные для города и области решения принимались с его согласия, и уж в любом случае с его ведома. При этом Суворов умудрялся жить тихо, даже незаметно, как истинный философ. Влияя на течение многих важных дел, он умудрялся не встревать в конфликты.

- Мне сказали, - рассеянно улыбнулся Суворов (он уже забыл про Морица), - что ты работал с Мезенцевым?

- Было такое.

- А почему не идешь ко мне? - Суворов явно думал о чем-то своем. Когда тебе наскучит всякая возня, неси деньги ко мне. Помогу вложить в какое-нибудь не слишком близкое предприятие. Где-нибудь за бугром, в оффшорной зоне. Механика там предельно проста: предложение - гарантии возврата - прибыль... Да нет, не думай, это не абстрактный гуманизм, это понимание ситуации, - рассеянно улыбнулся Суворов, подметив удивление Сергея. - А если даже и гуманизм, то весьма умеренный.

Странная шутка, отметил про себя Сергей, хотя предложение Суворова, несомненно, ему польстило.

Он знал цену слов Суворова.

Закончив философский факультет Саратовского университета, Алексей Дмитриевич Суворов попал по распределению в провинциальный Киселевск, где преподавал в Горном техникуме. Позже (не без помощи Сергея) он перебрался в Томск, где получил двухкомнатную квартиру в панельном доме. Так бы оно все и тянулось, но однажды жизнь Суворова круто изменилась. Небогатый, вечно нуждающийся доцент вдруг расстался с университетом. В районе Лагерного сада он купил кирпичный двухэтажный жилой дом постройки пятидесятых. Объединив две огромных квартиры второго этажа в одну, он получил, наконец, подобающее истинному философу место обитания, свил, так сказать, гнездо, о каком мечтал всю жизнь, ну, а остальное пространство дома занял просторный офис. Одновременно Суворов обзавелся несколькими иномарками, одну из которых, мощный джип "лэндкрузер", водил бывший десантник Коля Бабичев, глубоко преданный Суворову человек. К преданности его Суворов относился, впрочем, по-своему. Как-то по осени их остановили по дороге на Коларово три придурка. Обкуренные, готовые на что угодно, они хотели по быстрому срубить бабки на выпивку и на травку, но Коля Бабичев испортил всю игру. Сперва он не остановился, но один из придурков запустил в машину спортивной сумкой. Поскольку в сумке лежала пара пустых бутылок, лобовик пошел густыми трещинами. Этого Коля Бабичев не потерпел. Суворов и глазом не моргнуть, как нападавшие оказались в придорожной грязи. Поливая минералкой испачканные руки победителя, Суворов усмехнулся: "А потрепаться?"

Бабичев непонимающе уставился на шефа.

"Ну, вот, самых старых анекдотов не помнишь, - усмехнулся Суворов. Хмурый ты человек, почему не дал людям потрепаться?"

"Перебьются."

"Вот я и говорю, хмурый ты человек. А ведь мир повидал..."

"Может, потому и хмурый..."

"А вот случись, что заново можно жизнь начать, кем бы ты стал?"

Бабичев хмуро прикинул:

"Ученым."

"В какой области?" - обрадовался Суворов.

"В Томской..."

Вот и весь сказ.

Обстоятельства внезапного превращения вечно нуждающегося университетского доцента в крупного предпринимателя были просты, правда, об этом знали немногие. Однажды высокопоставленному московскому нефтяному чиновнику, родному дяде Суворова, срочно понадобился в Томске свой представитель. Причем именно свой. То есть такой, с кем работать можно предельно доверительно, и при этом не дурак, не хапуга, а соображающий, понимающий мир человек. Речь ведь шла не о чем-то, а о тех самых нефтедолларах, которые так приятно перекачивать за бугор.

Нужный человек нашелся.

Суворов Алексей Дмитриевич.

"Твое дело готовить договора, - объяснил дядя племяннику. - С этим ты справишься, образования хватит. В ближайшее время на твое имя будет зарегистрирована посредническая фирма в Голландии. Все твои движения будут постоянно находиться под контролем, так что проколоться тебе мы не дадим. Готовь документы, держи с нами постоянную связь, не стесняйся советоваться, остальная механика будет крутиться сама по себе. Сам ты поначалу много иметь не будешь, но мало тебе тоже не покажется. Скажем, процентов десять, а?.. От дохода... Больше тебе точно никто не даст, - усмехнулся дядя, поэтому я буду в тебе уверен... И жену свою поддержи. Я с ней общался, умная баба. Жаловалась, что не имеет возможности по-настоящему заниматься наукой. Ей приглашения приходят из лучших университетов мира, а она при своей умной голове дальше Москвы нигде не бывала. - Дядя укоризненно погрозил племяннику пальцем: - Не держи Веру на привязи. Пусть поездит по миру, присмотрится, что к чему. Нам нужны умные люди. Во всех областях нужны. Поездит, насмотрится, пусть собирает умных людей в Томске. Мы с тобой все её интересные проекты поддержим, - подмигнул он, - потому что это для нас, для нашего будущего. Только пусть заблаговременно показывает списки приглашаемых гостей, возможно, мы как-то будем их дополнять."

Бывший доцент надежды высокопоставленного дяди оправдал стопроцентно.

При этом Суворов охотно помогал родному городу: поддерживал интересные проекты, финансировал разработку культурных программ, опекал творческих людей, вплоть до таких, как непризнанный поэт-скандалист Мориц. И жена Суворова, известный литературовед, получила возможность повидать мир, навела культурные мосты. В Беркли, в Стэнфорде, в Колумбийском университете, в Сорбонне Вера Павловна Суворова стала своим человеком. Дружила с Мануэлем Кастеллсом (две крупных рецензии на знаменитую работу "The Rise of the Network Society"), организовывала дискуссии вокруг работ антрополога Кристофера Тёрнера (каннибализм и теория трайболизма), Габриэль Гарсиа Маркес дважды присоединялся к её поездкам по Латинской Америке, а докторскую диссертацию Веры Павловна защитила по Н. Г. Чернышевскому, знатоком творчества которого она слыла.

- Два кофе, - кивнул Сергей Олечке. - Странное место ты выбрал для встречи.

- Ты ведь, кажется, не жалуешь Морица, - рассеянно заметил Суворов, пропустив слова Сергея мимо себя. - Как он оказался за твоим столиком?

- Халява, сэр.

- Он тебя раздражает?

Сергей пожал плечами:

- Он не инвалид, мог бы заработать на дешевый портвешок.

- Зарабатывать он не умеет, - согласился Суворов.

И усмехнулся:

- "Я не знаю, о чем были эти длинные предложенья, вырвавшиеся из упавшего с минарета муллы, но как красив был крик его, и движенья, стоившие, в конечном итоге, головы!.."

- А ему платят за такое?

- Всему свое время, - уклонился от прямого ответа Суворов. - Будут платить... Куда он, кстати, потащил мальчишку?

- Он не мальчишка.

- А кто?

- Сволочонок.

- Ну, ладно, пусть сволочонок. Куда?

- Какая разница? - пожал плечами Сергей. - Не пропадут. Если ты захотел встретиться здесь, значит, не спроста. Я угадал?

- Понимаешь, какое дело...

Суворов рассеянно поморгал короткими ресничками.

Три дня назад заехал он к начальнику штаба ГАИ майору Фролову. К Евгению Романовичу, вздохнул он. Ну ты знаешь, к Романычу. Проезжал мимо штаба и вспомнил, что за день до того одному из молодых дорожных инспекторов почему-то сильно не понравился бывший десантник Коля Бабичев, вот инспектор и отнял у него права - за какую-то совершенно непонятную провинность.

Романыча, к сожалению, на месте не оказалось.

Тогда Суворов отправился в одну из фирм, занимающихся ценными бумагами. В тот день он сам сидел за рулем и белую "девятку", на которой почему-то выехал, оставил во внутреннем дворе. Когда минут через двадцать он спустился во двор, правое боковое стекло "девятки" было умело отжато.

- Чего не досчитался?

- Самой обыкновенной спортивной сумки, - сипловато объяснил Суворов. - Ну, ещё магнитофон сняли.

- Что находилось в сумке?

- Немного валюты... В долларах - тысяч восемь, ещё немного дойчмарок... Ну, какое-то количество экзотичной валюты. Я недавно летал в Европу, оставались гульдены, немного лир...

- Отслеживать экзотичную валюту легче, - согласился Сергей.

- Может быть... Не знаю... - рассеянно кивнул Суворов. - Дело, собственно, в обыкновенной записной книжке. Там в спортивной сумке лежала записная книжка.

- Адреса? Телефоны?

- И адреса, и телефоны, и разные записи. Кстати, абсолютно не интересные для случайного человека. Но для меня важные. Понимаешь? Иногда я заглядываю в необычные места. В заграничные библиотеки, в архивы, в хранилища документов. Короче, Сережа, - удрученно покачал он головой, были в записной книжке нужные мне записи.

- Думаешь, воров интересовала записная книжка?

- Да что ты, Бог с тобой! Никому она не нужна. Просто оказалась в сумке.

- Подожди пару дней, может ещё подбросят.

- Не два, три дня уже прошло.

- Бывает, подбрасывают и через месяц.

- Да нет, я чувствую, не подбросят, - вздохнул Суворов. - "Мы мыслим, следуя природе, говорим, следуя правилам, но действуем всегда по привычке." Разве Бэкон интересует воров?

- Это верно. Их больше интересует бекон.

- Понятно, я сразу позвонил Каляеву. Полковник мне обязан, он сразу выделил двух оперативников. Ну, они составили опись пропавшего, то да се, сам знаешь всю эту бюрократическую муру, я ко всему прочему написал ещё заявление, о чем особенно жалею.

- Почему?

- Ты же знаешь нашу милицию, ничего они не найдут.

- Магнитофонов на автомобильном рынке, конечно, хоть пруд пруди, пожал плечами Сергей, - но экзотичную валюту отследить можно.

Он внимательно посмотрел на Суворова:

- Это все?

Суворов улыбнулся:

- В общем все. Ну, пропал ещё флакон дезодоранта. Лежал в бардачке. Я и вспомнил-то о нем только потому, что сам покупал этот дезодорант.

- Теперь все?

- А что, мало?

- По-моему, ты чего-то не договариваешь.

- Да как сказать, - неопределенно повел плечом Суворов. - Ну, пропала сумка и пропала, я готов был уже смириться, но понимаешь... Вчера вечером мне позвонили. По домашнему телефону позвонили. Уверенный такой мужской голос. Спрашиваю, кому обязан, а мне в ответ тщательно перечисляют украденное из машины. Вот, мол, запросто можем вывести вас на воров. Но, естественно, не за просто так, а за определенный процент...

- Ты сообщил о звонке в милицию?

- Нет, конечно.

- Почему?

- Как это почему? - удивился Суворов. - Ты что, главного не понял?

- Чего именно?

- Да главного, главного! - сипловато подчеркнул Суворов. Он всегда начинал сипеть при волнении. - Этот тип позвонил мне домой. Понимаешь? Он позвонил мне домой!

- Домой или в офис, какая разница?

- Ты мой домашний телефон знаешь?

- Конечно.

- Ошибаешься. Ты знаешь телефон моего консьержа или секретаря. А вот номер личного телефона известен немногим. И вдруг какой-то тип, знающий людей, обчистивших машину, звонит мне по телефону, номер которого не может знать по определению.

- Он тебе вроде как помощь предложил?

- За деньги.

- А ты чего хотел?

- Не знаю, - Суворов нервно поддернул полы пиджака. - Почему неизвестный мне человек звонит по телефону, номер которого не может знать?

- Раньше ты вроде не впадал в тревогу от случайных звонков.

- Я не считаю это случайным звонком, - поджал губы Суворов.

- Ну, хорошо. Продолжай. Я чем-то могу помочь?

- Кажется, да.

- Тогда не теряй время.

- Этот тип... Ну, который звонил... Он назначил мне встречу...

- Где? - удивился Сергей.

- Да здесь. Почти рядом. Ты же хорошо знаешь эти места. Возле сберкассы.

- Людный уголок, - покачал головой Сергей.

- Вот именно.

- И когда встреча?

- Через час.

- Ты прихватил с собой Бабичева?

- Нет.

- Почему?

- Да потому, что тип, звонивший мне, хорошо знает моих людей. Он так и сказал, что не подойдет, если со мной кто-то будет. Вот я и решил проконсультироваться.

- Да чего тут консультироваться, - кивнул Сергей и взглянул на часы. - Давай сделаем так. Посиди здесь полчасика. А я выведу из гаража машину и незаметно пристроюсь где-нибудь напротив сберкассы. Посмотрю, кто это решил с тобой поиграть. Может, этот тип сам и грабанул машину. А ты главное, не суетись. Подъезжай вовремя. Этому тиру деньги нужны. Если он много заломит, скажи, что тебе надо подумать. А если потребует сумму приемлемую, все равно торгуйся. Короче, потяни немного время. Я знаю, что такие приключения тебе не по вкусу, но в жизни не без этого. Вот только, засомневался Сергей. - Ты меня извини, но я правда не понимаю, почему ты не вывел на предстоящую встречу людей полковника Каляева? Они же профессионалы.

- А вот потому и не вывел, что профессионалы, - загадочно ответил Суворов.

Через полчаса "девятка" Сергея стояла напротив сберкассы.

Не выходя из машины, он внимательно следил за снующими перед сберкассой людьми.

Удобное место...

Легко нырнуть в толпу, перебежать забитую транспортом улицу...

Впрочем, усмехнулся он, Философ бегать не будет. Поболтать с придурком вроде Морица - это Философу за милую душу, а вот махать кулаками или бегать за преступниками или от преступников, это Боже упаси! Для таких дел у Суворова есть бывший десантник Бабичев. И не он один.

А ведь не поставил Бабичева в известность.

Недоверие к милиции как-то можно объяснить, но отсутствие Бабичева...

Философ чего-то не договаривает, решил Сергей. Что-то такое находилось в сумке, о чем он не хочет говорить. Не просто валюта и не просто записная книжка, и уж, конечно, не флакон с дезодорантом. Что-то такое, из-за чего Философ сам готов встретиться с неизвестным.

На крылечке сберкассы стояло несколько человек.

Седая старуха в доисторической шляпке и с палкой, на которую она опиралась, конечно, сразу выпадала из числа подозреваемых. Поддатые работяги в потрепанных комбинезонах с сигаретами в слюнявых ртах тоже не походили на шантажистов. Полная женщина с хозяйственной сумкой в оттянутой руке тоже, наверное, ожидала не Суворова.

А вот мрачный татарин Сергея насторожил.

Несмотря на жару, татарин был в потрепанной телогрейке, в таких же штанах и в резиновых сапогах. Впрочем, такой хват, заполучив в руки богатую сумку, вряд ли станет искать её хозяина.

Но держался татарин подозрительно.

Курил в ладошку, хмуро сплевывал.

Буркнул что-то недовольное вслед крепкому спортивному человеку в светлой футболке и в линялых джинсах, тот, неторопливо спустившись с крылечка, спросил у него время. Слов Сергей не слышал, но о чем можно спрашивать в жаркий день у недовольного татарина на крылечке сберкассы?

Потом Сергей увидел Суворова.

Суворов шел к сберкассе со стороны автозаправки, где, наверное, оставил машину. Плечами Суворов не вышел, не боец, шел неуверенно, не все ведь можно купить или получить в подарок от папы с мамой, или даже от богатого дяди. Приблизившись к крылечку, сделал было шаг по направлению к татарину (купился, видно, на телогрейку), но тотчас окликнул его спортивный тип.

Непонятно, о чем они вели разговор.

Сергей невольно подумал, что вот тут-то, наверное, и следовало вмешаться оперативникам полковника Каляева. Если спортивный тип действительно что-то такое знает про украденную сумку, его вполне можно раскрутить в отделении. "Отделение - великая вещь! Это место свидания меня и государства." Наверное, действительно было что-то в пропавшей сумке такое, о чем Суворов не захотел говорить ни с полковником Каляевым, ни с его оперативниками. Что-то такое, что Суворову хочется выкупить лично, никого не впутывая в этот процесс.

Сергей не слышал, о чем говорили Философ и неизвестный, но говорили они долго. Все это время Сергей внимательно запоминал визави Суворова. Крепок, крепок... Явно натренирован... Развернутые сильные плечи... Не похож ни на вора, ни на шантажиста... Впрочем, чем таким особенным должны отличаться от нормальных людей воры и шантажисты?..

Ага, прощаются.

Приоткрыв дверцу, Сергей собрался встретить Философа, но все начало вдруг происходить не так, как он думал. Продолжая разговаривать с неизвестным, Философ повернулся и двинулся по "зебре" к машине Сергея. А неизвестный, как это как ни странно, двинулся вслед за ним. Красивый здоровый парень, явно чувствующий себя очень уверенно.

Сергей сплюнул.

Он не понимал, что происходит.

Не должен был Философ тащить за собой шантажиста!

Тем не менее, дверцы он открыл, и заднюю, и переднюю, и вопросительно взглянул на Суворова.

- Вот, значит, такая ситуация, Сережа, - развел руками Философ. - Мне тут предложили помощь. Кажется, известно, где можно найти украденные у меня вещи.

- Не где, а у кого, - улыбнулся визави Суворова, нисколько не обеспокоенный тем, что сидит в чужой машине.

- Сколько он просит?

Философ показал палец.

- Лимон?

- Штуку.

- Штуку чего? Мануфактуры?

- Какой ещё мануфактуры? - не понял Философ.

- Извини, - разозлился Сергей. - Ты и так потерял много. Будь мы уверены, что действительно вернем потерянное, тогда другой разговор? Но нас только обещают вывести на воров. Всего только обещают.

- Информация надежная, - усмехнулся неизвестный.

- Откуда нам это знать?

- Все вроде сходится, - растерянно пожал плечами Суворов. - И экзотичная валюта... И флакон дезодоранта...

- Куда как убедительно! - хмыкнул Сергей. - Если все сходится, зачем вам надо было тащиться к моей машине? И вообще, - повернулся он к неизвестному: - На кого вы собираетесь нас вывести?

- Есть в Томске одна сладкая парочка, - уверенно ответил неизвестный. - Они сейчас как бы в отпуску, но пора завершать отпуск. Один, значит, Колян, а другой Рысь по кликухе.

Колян...

Кажется, это имя уже где-то звучало...

- Такая информация нуждается в проверке, - грубовато заметил Сергей. - Сразу скажу, у нас есть такая возможность.

- Я знаю.

- Если ваша информация подтвердится, мы снова встретимся.

- Согласен, - кивнул незнакомец. И взглянул на часы. - Я знаю, что у вас есть такая возможность. И знаю, что вам хватит на это часа полтора. Значит, встречаемся через два часа на остановке "Бетонный завод".

И сухо предупредил:

- Только без этих фокусов.

- Что за черт? - выругался Сергей, раздраженно проводив взглядом широкую спину незнакомца. - Зачем ты привел его в машину?

- А что мне было делать?

- Как что? Мы же договорились. Ты должен был торговаться, тянуть время. Потом бы я его проследил. А теперь все насмарку. Вот увидишь, на новую встречу он не придет. Он понял, что мы можем ухватить его за хвост.

- Ну что за жаргон? - поморщился Суворов. - Не нужен мне его хвост. Мне нужна моя сумка.

И попросил, подумав:

- Поехали к полковнику.

- А твоя машина?

- Я пошлю за ней Бабичева.

- А зачем нам к полковнику? Ты вроде отказался от его услуг.

- Ну, как зачем? - развел руками Суворов. - Там же эти оперативники... А нам нужно проверить информацию...

Сергей кивнул.

Он ещё не завтракал, а встреча с Суворовым затягивалась.

Впрочем, черный и смазливый, как цыган с лаковой картинки, лейтенант Сизов и его напарник младший лейтенант Юрьев его успокоили. Такие тянуть не будут, почему-то решил он. С Суворовым лейтенант Сизов разговаривал с подчеркнутым уважением, правда, инициатива, проявленная непослушным подопечным, страшно ему не понравилась. Так не понравилась, что записав полученные от Суворова данные на сладкую парочку, он тут же отправил напарника к компьютеру в другой кабинет, а Суворову сказал:

- Впредь все такие неподготовленные встречи категорически отменяются.

И пояснил:

- А если бы этот тип оказался обкуренным? Или под кислотой? Нынче за один широк могут пырнуть ножом.

- Я не один был.

Лейтенант скептически глянул на Сергея.

- Вот бумага, Алексей Дмитриевич, а вот ручка. Пишите.

- Что писать?

- Заявление.

- Какое ещё заявление? - рассердился Суворов. - Я уже писал!

- Писали, - усмехнулся лейтенант, - но затем отказались от наших услуг. Постарайтесь подробнее описать приметы человека, с которым встречались. Полагаю, мы имеем дело с банальным шантажом. - И повернулся к вернувшемуся Юрьеву: - Что там? Есть материалы на этих молодчиков?

Юрьев молча протянул лейтенанту два снимка.

Мрачноватые личности, хмыкнул Сергей.

Анфас и профиль. Стрижены под машинку (это само собой). У одного крупный нос, над левой бровью родинка. Второй вообще походил на быка твердолобый, с выпуклыми глазами.

- Басалаев Николай Егорович, - пояснил лейтенант Сизов, бегло пробежав приложенную к снимкам справку. - Шестьдесят шестого года рождения. Трижды судим. Особые приметы: на правом плече наколка: надпись "Все пройдет" и шприц с обвившейся вокруг него розой. Время от времени приторговывает наркотиками. Известен в своем кругу под кликухой Колян. Прописан на улице Фрунзе, но по месту прописки не проживает. Раньше по машинам не работал, - уже от себя добавил лейтенант, - но что за жизнь без импровизаций?

- А Рысь?

- А Рысь это тоже личность. Это Дугаров Константин Иванович, если по-человечески. Тоже из местных. Коренной томич, сейчас находится в розыске. Судим за умышленное убийство, бежал с этапа. Машинами раньше тоже не занимался, но ведь, с кем поведешься. Так что, благодарите судьбу, Алексей Дмитриевич, что встречу вам назначил не Дугаров.

Лейтенант поднял глаза на Суворова:

- Знаете этих людей?

- Откуда же?

- И никогда раньше не встречали?

- Послушайте, лейтенант, - рассердился Суворов. - Через час я должен появиться на условленном месте с деньгами, а вы меня забрасываете дурацкими, простите, вопросами. Если меня действительно выведут на этих господ, что мне, собственно, делать?

- Действовать, - весело ответил лейтенант, вставая. - Вы поедете на место встречи, а мы отправимся за вами.

- Под мигалкой, под сирену?

- Ценю ваш юмор, - засмеялся лейтенант. - Но мы постараемся остаться незамеченными. Оглядываться и искать нас взглядами не надо, и ещё убедительно прошу вас, Алексей Дмитриевич, с незнакомцем на этот раз встречайтесь, пожалуйста, не один, а вместе с вашим другом. Раз уж так получилось... А вы, - взглянул он на Сергея, - постарайтесь присмотреться к фигуранту. Если он занервничает, не мешайте, пусть уходит. Попытайтесь понять, подослан он кем-то или действует самостоятельно.

- А деньги? - спросил Суворов.

- Ну, деньги - это ваша проблема, - развел руками лейтенант. - Мы помогаем вам неформально, по просьбе Сергея Павловича, - (он имел в виду полковника Каляева). - Так что, с деньгами решать вам. Хотя вряд ли фигурант расколется без денег.

- А если арестовать его?

- За что? - рассмеялся лейтенант. - А может, он пошутил? А может, это ваши приятели, Алексей Дмитриевич, подбили его на шутку? Он ведь ничего предосудительного пока не совершил, даже сильно не нахулиганил. Ну, позвонил по телефону, ну, ввел серьезного человека в заблуждение, так ведь шутка всякие бывают, правда?

К автобусной остановке подрулили в самый раз.

Тормознув, Сергей открыл дверцу, собираясь выпустить Суворова, но незнакомец оказался рядом. С уверенной улыбкой он шлепнулся на заднее сиденье. Вряд ли теперь лейтенант и его напарник могли увидеть лицо.

- Поехали.

- Куда?

- Для начала прямо по улице.

Сергей несколько замялся. Позиция, занятая неизвестным, ему не понравилась. Правда, Суворов ничего не понял. Протянув самый обыкновенный вдвое сложенный конверт, он сипловато сказал:

- Здесь пятьсот долларов.

- Мы говорили о другой сумме.

- Нам она показалась преувеличенной.

- Это неправильное решение, - заметил незнакомец. Он одновременно и отталкивал, и привлекал Сергея.

- Вас такая сумма не устраивает?

- Совершенно.

- Тогда я могу тормознуть, - усмехнулся Сергей.

Незнакомец задумался.

Потом странная искра мелькнула в его глазах:

- Ладно. Согласен.

- Где нам искать указанных вами людей?

- Коляна вы запросто отыщете в центре, - деловито сообщил незнакомец, глянув в конверт и пряча его в карман. - Раза два в неделю он появляется в скверике возле бывшего драмтеатра, напротив кино Горького. Приторговывает травкой. И узнать его легко: нос как руль, и взгляд, как у волка. Незнакомец явно не врал. - А вот адрес проживания Рыся мне неизвестен.

- А все же?

- Ищите его у подружки на улице Смирнова, - посоветовал незнакомец. В том доме, где аптека. Он бывает там нерегулярно, но бывает. Вообще в этой квартире собирается странный народец. На первый взгляд ничего противоправного, но присмотреться стоит. Очень даже советую присмотреться. Квартирка, значит, в третьем подъезде, седьмой этаж. - Незнакомец усмехнулся: - Только вы уж поторопитесь. Случайные деньги быстро тают.

И коротко, но твердо попросил:

- Тормозните.

- Лейтенант Сизов? - позвонил с мобильника Философ. - Да, да, это я. Вы нас видели?.. Ехали за нами?.. Надо встретиться? Прямо сейчас?.. - Лицо его удивленно вытянулось. - Опознать этого типа? Вы уже арестовали его? - И сипло заключил: - Ладно, подъедем.

- Когда они успели его арестовать? - удивился Сергей.

- Да речь не об аресте, - с некоторым разочарованием сообщил Суворов. - Просто лейтенант Сизов утверждает, что они хорошо знают нашего визави.

Дальше Сергей совсем запутался.

- Алексей Дмитриевич, ну, пять минут, не больше, - сказал в отделении лейтенант Сизов. Он явно волновался. - Даже садиться не предлагаю. Взгляните, пожалуйста, сюда. От вас требуется только один ответ: нет или да. Понимаете? Взгляните сюда. Тот это человек?

Придавленная стеклом под листом темной бумаги с прорезанным в ней квадратным окошечком, лежала на столе фотография. Больших размеров, наверное, групповая. Но в прорезанный квадрат выглядывал только один человек. Он как бы настороженно присматривался к Суворову.

- Это он?

Лейтенант Сизов хищно облизнулся.

Сергей уже собрался кивком подтвердить да Суворова, но что-то помешало ему. Что-то сбивало его с толку. Каким-то непонятным образом он чувствовал в происходящем некую неправильность. Он не мог объяснить, какую, но что-то в кабинете явно происходило не так, как должно было происходить. Даже переглянулись Сизов и его напарник как-то особенно... Каким-то шестым, или седьмым, или десятым чувством Сергей остро ощутил, что вообще-то в кабинете происходит что-то неправильное... Поэтому и заявил:

- Да что ты, Алексей Дмитриевич! Не он это.

- Как не он? - удивились оперативники. - Мы ехали прямо за вами. Мы сами его видели.

- Вы не могли его разглядеть, вам солнце слепило глаза.

- Но вы-то его разглядели! - рассердился лейтенант Сизов. - Алексей Дмитриевич, он это все-таки или не он?

Ни единым движением, ни взглядом, ни движением губ Сергей не дал понять Суворову, что, собственно, происходит в кабинете, но необычность происходящего уже дошла до него. Нахмурившись, Суворов наклонился к столу и ещё раз внимательно всмотрелся.

- Нет, не он... Теперь я точно вижу, что это не он... Сперва показалось, но я ошибся...

Лейтенант недоверчиво хмыкнул:

- Вы уверены?

Суворов тяжело кивнул.

- А деньги? Вы передали этому человеку деньги?

- Нет, сделка не состоялась, - предупредил ответ Суворова Сергей.

- Почему?

- Он потребовал слишком много.

Лейтенант Сизов долго смотрел на Сергея.

Это был не очень хороший взгляд. Он был полон профессионального любопытства, очень, впрочем, неприятного. Тем не менее, лейтенант кивнул:

- Ладно. Свободны.

И добавил со скрытой усмешкой:

- Думается нам, что этот человек, Алексей Дмитриевич, вас больше не потревожит.

И спросил:

- Могу я сообщить Сергею Павловичу, что вы совершенно официально отказались от нашей помощи?

Суворов растерянно кивнул.

Так же растерянно он взглянул на Сергея уже в машине:

- Ну, ничего не понимаю... Давай проедем в мой офис... Ты ведь, наверное, объяснишь мне, почему мы с тобой не опознали этого, как выражается лейтенант, фигуранта?

ДОМ БУДДЫ

В подъезде офиса по обе стороны широкой лестницы, украшенной резными перилами, уютно светились плоские бра. Прохладная керамическая плитка с непонятным рисунком, скорее, не с рисунком, а с застывшим набегом абстрактных зеленоватых волн, покрывала стены до потолка, а на месте второй, замурованной за ненадобностью двери, тускло отсвечивало огромное зеркало.

- Где твой консьерж?

- Я его уволил. Были причины. Полковник обещает мне надежного человека.

- Тебе нужен не милиционер.

- А кто?

- В твоем подъезде должен сидеть именно твой человек. Ну, скажем, кто-то вроде Бабичева.

- У Каляева много надежных ребят.

- Все равно я не стал бы сажать в подъезд милиционера.

- Почему?

- Потому что хорошо знаю, кто и откуда приходит сейчас в милицию.

- Но его пообещал подобрать сам Каляев.

- Знаешь, Алексей Дмитриевич, - нахмурился Сергей. - Если ты говоришь все это всерьез, то это меня злит. Раз уж ты чего-то боишься, отнесись к своим страхам серьезно, даже если они сильно преувеличены. Помнишь? "Человек не должен терпеть того, чего он боится." Ну, а если ты просто иронизируешь, то уволь. У меня много дел.

- О чем это ты?

- Если хочешь, чтобы я тебе помог, выкладывай все, что с тобой случилось. Я же чувствую, ты чего-то недоговариваешь, - покачал головой Сергей. - Баксы-шмаксы, записная книжка, дезодорант... Стал бы ты поднимать меня в субботнее утро ради такого набора... Ты, наверное, хотел сперва рассказать, там, в кафе, но потом раздумал... Такое бывает, могу понять... Хотя и в этом случае, Алексей Дмитриевич, готов напомнить: не доверяй сильно-то ребятам полковника. Они, конечно, с удовольствием подежурят в твоем подъезде: чисто, спокойно, денежно, но я на твоем месте и самому полковнику не сильно бы доверял... Понятно, он вроде как твой кореш, но почему?.. Да потому, что всегда может к тебе прислониться. И прислоняется. И тянет из тебя деньги, машины, уверенность. Не для себя понятно, а для родной милиции, - усмехнулся Сергей, - но именно потому я и не стал бы доверять полковнику на сто процентов. Тебе он, не дай Бог, случись что, никогда не позволит прислониться к своему казенному плечу, украшенному полковничьими погонами. Такие, как Каляев, не любят проигрывающих. У него свои устремления, они с твоими совпадают случайно и временно. Как говорят, такова структура текущего момента. А оступись ты, полковник Каляев незамедлительно использует знание всех твоих слабых мест. Против тебя, естественно.

Они поднялись в домашний кабинет Суворова.

Три стены кабинета занимали сплошные книжные стеллажи.

Казалось бы, книжной пылью должно было пахнуть ещё на лестнице, но в кабинете ничего такого не чувствовалось. За книгами тщательно ухаживали. Философ не любил прятать книги за стекло. Книга должна дышать, утверждал он, книга всегда должна находиться на виду. Когда книга стоит на открытой полке, её присутствие особенным образом и всегда благотворно воздействует на человека. Не может человек рассказывать грязные анекдоты на фоне бесчисленных книг, не может замышлять обман и преступление... Некоторая наивность всегда была присуща Философу... Впрочем, добрая треть библиотеки принадлежал Вере Павловне - редкие издания Чернышевского, Вольтера, русских и французских философов девятнадцатого века.

Глядя на ряды книг, многие из которых он не только не читал, но и никогда не держал в руках, Сергей по-другому, чем всегда, ощущал прошлое. Здесь, в кабинете Суворова, он очень явственно ощущал прошлое - со всеми запахами, шумами, движениями, будто перед ним крутили странный бесконечный фильм. Он вдруг как бы попадал в свою юность - в лаборатории политеха, в темные переходы между корпусами... Он видел кафедру... Его охватывало волнение... Странно, подумал он, что из того темного, суетного, не очень-то и счастливого прошлого вырвалось, в общем, не так уж мало людей. Правда, это были сложные рывки. Это только у Суворова переход случился как бы сам по себе. Это только Суворов все приобрел в сегодня, вплоть до смуглой горничной в белом фартучке, безмолвно появившейся в кабинете с серебряным подносом в руках.

Фарфоровый кофейник, фарфоровые чашки.

- Херши?

- Не откажусь.

Суворов потянул носом:

- Впервые горячий шоколад я попробовал в Штатах. Говоря про штат Пенсильвания, американцы прежде всего вспоминают зеленый городок Херши, а значит, шоколад. Так же как, скажем, Крафт ассоциируется у них прежде всего с сыром, а Либби с томатным супом. В правлении компании "Херши Чоколат Корпорейшн" у меня есть близкий приятель. Время от времени мы встречаемся, не обязательно в Штатах. Это он приучил меня к горячему шоколаду.

Сергей кивнул.

Суворову, конечно, везло.

Прошлое осталось далеко за ним.

Он, наверное, вспоминал о прошлом реже, чем Сергей, но он не мог о нем совсем не вспоминать. Он не мог забыть детство, проведенное не где-то там, а в маленьком Киселевске. Там не знали таких слов как херши. И напитков таких не знали. Там царила пронзительная грусть зимних вечеров, посвистывали маневровые тепловозы. Летом скверы тонули в облаках невесомого тополиного пуха, а каменные стены шахтерского Дома культуры содрогались от воплей и визга хорошо поддатых "Викингов", самой шумной музыкальной группы города.

А другие миры?

А других миров там не было.

В другие миры в тихом провинциальном Киселевске верили только неисправимые чудаки или конкретные придурки. Единственным напоминанием о каких-то других мирах был в Киселевске Брод, то есть местный Бродвей короткий бульвар, отрезок улицы Ленина, по которому под вечер прошвыривалась поддатая молодежь. К сожалению, у горизонта есть одна неприятная особенность - отодвигаться. Чем быстрей к нему мчишься, чем сильней убыстряешь ход, тем быстрей он отодвигается. Вот это чувство постоянно отодвигающегося горизонта и было, наверное, самым болезненным, самым нестерпимым в те уже доисторические времена...

- Чугунок звонил, - по какой-то ассоциации вспомнил Сергей, расслабленно откидываясь в кресле. - Клянется разбогатеть.

- Он на плаву?

- Сам он считает, да.

- А ты?

- А я думаю, что нет. Он привык к бегам.

И спросил, обрывая никуда не ведущий диалог:

- Ты сам-то как собираешься действовать?

Суворов задумался.

Ему что-то мешает, понял Сергей. Он, кажется, правда хотел поделиться со мной чем-то важным, но передумал. Такое случается. Известно, что у людей, владеющих большими деньгами, проблемы вообще возникают значительно чаще.

- А тебя как понимать? - спросил Философ, пробуя херши. - Ты же видел, что на фотографии изображен тот самый человек, с которым мы разговаривали в машине. Этому человеку, кстати, я отдал пятьсот баксов. Почему ты решил не опознавать его?

- А ты не понял?

- Иначе бы не спрашивал.

- Тогда отвечаю, - усмехнулся Сергей. - Ты заметил, какими странными казенными оборотами была насыщена его речь? Он, например, так сказал адрес проживания. Вот, дескать, адрес проживания ему неизвестен. Нормальный человек сказал бы, да бросьте, мол, не знаю, где прячется этот козел! А этот тип - адрес проживания! Кажется, он привык к специфической терминологии. Она так въелась в его язык, что он её не замечает. К тому же он уверенно держался. Он привык к сложным ситуациям, они для него не в новинку. Сдается мне, что он просто один из тех, к кому ты обратился за помощью.

- Думаешь, он из милиции?

- А ты сам прикинь, - усмехнулся Сергей. - Каляевские оперативники положили под стекло групповую фотографию. Они так её положили, что мы могли видеть лицо только одного человека. Значит, с самого начала они заподозрили своего коллегу. У них ведь даже групповая фотография под рукой оказалась. Может, на ней запечатлен выпуск милицейской школы, а? Может, в центре группы сидит, руки на коленях, твой хороший кореш полковник Каляев?

- Ты специально меня запугиваешь?

- Ну, зачем мне это? - нахмурился Сергей. - Запугивает тебя то-то другой. Сам подумай, откуда у человека со стороны может оказаться довольно подробная информация на каких-то там уголовников? Это же чисто профессиональная информация. Ты, конечно, можешь возразить, что подобную информацию можно получить и на улице, так я тебе тоже возражу: подробности об уголовниках все-таки принадлежат милиционерам. Это все-таки коллега наших оперов. Заметь, что до сегодняшнего утра о краже знали только оперативники полковника Каляева, да сами воры. Так ведь? Ну, ещё ты, но это не в счет... Скорей всего, написанное тобой заявление попало на глаза одного из сослуживцев лейтенанта Сизова, и этот сослуживец самостоятельно вычислил Коляна и Рыся. Понимаешь? А, вычислив и поразмыслив, решил срубить легких деньжат. Для себя. Что в этом плохого? И опер поддержит свое небогатое существование, и воры получат свое. Может, даже тебе что-нибудь перепадет, - засмеялся Сергей. - Скажем, флакон с дезодорантом. Так что, запугиваю тебя не я, Алексей Дмитриевич, а кто-то другой. Надо бы тебе внимательнее присмотреться к людям полковника Каляева. Помнишь анекдот про секретаршу, которая входит в кабинет управляющего банком?

- Не помню.

- Входит она, значит, в кабинет и говорит: "Николай Михайлович, в приемной ждет мужчина. Уверяет, что вы должны ему сто тысяч баксов". "Да? - удивляется управляющий. - Очень интересно. А как он выглядит?" "Ох, Николай Михайлович, - отвечает секретарша, - выглядит он так, что вам лучше сразу отдать ему эти сто тысяч."

- Не смешно.

- Да я и не смеюсь.

Сергей поднялся: - Есть ещё вопросы?

И опять Суворов заколебался. Было видно, что он колеблется.

И все же он промолчал.

Колян, повторял Сергей про себя, выезжая к Лагерному саду. Что за Колян?

Что-то его тревожило. Подумаешь кликуха, мало он их слышал! Но что-то вот тревожило, что-то заставляло рыться в памяти. Он точно слышал это имя, совсем недавно слышал!

Ну, конечно! - вспомнил он.

Поехали, познакомлю с Коляном... У него всякие радости есть...

Именно так обрадовал поэт-скандалист несовершеннолетнего инвалида Веньку-Бушлата. Поехали, дескать, познакомлю с Коляном... У него всякие радости есть...

Слова Морица стоили внимания.

И милицейская выборка теперь подтверждала: есть, есть такой Колян, отпуск у него затянулся... Трижды судим, приторговывает травкой, кажется... А то! Ведь всякие радости есть...

Это мы уже проходили, сплюнул Сергей.

Жила в Киселевске по соседству совсем дурная семья: пацан Мишка, мать шалава. Отец спился, куда-то исчез. Мишка, понятно, отбился от рук, бросил школу, жил в основном у бабки. То старые сапоги у неё упрет, то часть пенсии слямзит. Все украденное уходило на ханку. Начал Мишка рано, а чем дальше, тем больше. Сел на иглу, подхватил гепатит. А эта штука, считай, пострашней СПИДА. В двадцать лет умер от цирроза печени.

Убог был Мишкин мир, покачал головой Сергей.

Да и не мог Мишкин мир быть каким-то другим. Ведь мировоззрение его вырабатывалось даже не питейными точками, как у поэта-скандалиста (в конце концов, в питейных точках тоже можно встретить людей), а грязным становищем цыган, которое в Киселевске называли аулом, а ещё мрачным деревянным домом некоего Яшки Будды, тайком поторговывающим дурью. Этот Яшка Будда (настоящую его фамилию Сергей не помнил), бывший машинист паровоза, рано ушедший на пенсию, жирный и умный, поддерживал связи с самой необыкновенной сволотой. Сам, кстати, не кололся, не глотал, не нюхал, зато все имел под рукой. Хорошо понимал, как нужно удерживать источник дохода. Ведь для чего люди живут? Правильно, для своего удовольствия. И если уж нашел теплое местечко, то держись за него. В годы яростных антиалкогольных компаний только у цыган, да у Яшки Будды можно было нажраться паленой водки.

Но у Яшки Будды все было тоньше.

Бывший машинист очень далеко глядел.

Он, можно сказать, прозревал будущее. Это цыган перестройка застала врасплох, отняв монополию на алкоголь, а, значит, лишив бешеных денег. Кто будет жрать паленое дерьмо, когда кругом много крутого? Яшка Будда первый оценил новые возможности: вон как поперли по стране таджики-беженцы, вон как оживились кавказцы! У бывшего машиниста сразу дела пошли в гору.

Да и как не пойти?

Ханка ханкой, не ханка главное.

Во взбудораженной перестройкой стране широкое распространение получили гораздо более привлекательные продукты. Скажем, фенозепам, напрочь обрубающий все внешние восприятия и обманчиво замыкающий тебя в твоем собственном, совершенно особенном, великолепном и невыносимом огненном центре мира. Крутись, вертись, сгорай от восторга! Или циклодол, напрочь изымающий тебя из этой поганой действительности. Только лови момент! Наконец, амитрипиллин, желтые таблетки которого сладостно возвращают самую счастливую улыбку на самое испитое, обтянутое кожей лицо.

В Киселевске дорога к дому Яшки Будды многим была известна.

Правда, Будде надо было платить, а у Мишкиной бабки комната давно была пустая. Сама бабка спала на тонком, как вытертая овчинка, тюфяке, и копеечную пенсию старательно от Мишки прятала. Пришлось воровать со строек казенную сантехнику, она всегда шла на ура. Потом Мишка увлекся, стал прижимать случайных прохожих к забору. У случайных прохожих в карманах случается всякое. Всех, блядь, посажу на нож, хорошему человеку Яшке Будде нужны бабки! Яшка Будда к солидной покупке даже премию выдает - бесплатный одноразовый шприц.

Дом Будды стоял рядом с домом директора местного техучилища, разделял их дворы легкий заборчик. Случалось, что обкуренные клиенты Яшки Будды заваливались по ошибке во двор директора. Директору это не нравилось. Он завел кавказца по кличке Рэмбо. Угрюмый пес добросовестно валил заблудшего клиента с ног, а директор, матерясь, выкидывал со двора бедолагу. То и дело сопливый тинейджер Кешка, малолетний сын директора, радостно вопил: "Батяня! Рэмбо опять клиента по земле катает!"

Директор не раз ходил в милицию.

В милиции откровенно смеялись: "Взять Яшку Будду? Да как? Он кот ученый! Мы у него трижды обыск устраивали и ничего не нашли. А если бы и нашли, он бы в области откупился. Понимаешь? У него деньги есть. У него большие деньги. Таких, как он, брать нужно только с поличным. Наверняка. И при надежных свидетелях."

"Вы плохо ищете! У него дурью весь дом набит! - безнадежно орал директор, понимая, что не найдет правды в милиции. - К нему даже ребятишки ходят! Сопляки! Понимаете? Он клиентов по ночам принимает!"

"Нет у нас людей для ночных засад."

Ну, нет, значит, нет.

Однажды ночью дом Яшки Будды вспыхнул.

Он вспыхнул сразу с трех сторон, чтобы, наверное, гасить было трудно.

Соседи, высыпав на улицу, жадно смотрели на огонь. Одни крестились, другие облегченно вздыхали. Отчетливо попахивало бензинчиком. Ночь выдалась теплая, безветренная. Небо в бесчисленных звезды. "Ишь, пламя стоит, как свеча, значит, не перекинется на соседей", - удовлетворенно перешептывались в толпе. А начальник местного отделения УВД, тоже оказавшийся на ночной, освещенной багровыми отсветами улице, сказал насупленному директору техучилища: "Я бы вызвал пожарных, да что-то телефон у меня не работает. Странно, вроде как нас не предупреждали о ремонте. А у тебя?"

"Да я не знаю, - никак не мог понять директор. - Когда из дому выходил, вроде работал."

"Да говорю же тебе, ни у кого сегодня не работают телефоны! Начальник УВД даже сплюнул: - Дурак ты, хоть и директор!"

"А-а-а, телефон не работает!.. - дошло, наконец, до директора. Он даже заволновался: - А вот, не дай Бог, пожарные сами приедут. У них каланча высокая, уже проснулись, наверное."

"А тут переулок узкий... - подсказал начальник отделения. - Вон шпалы сложены под забором... Неровен час, разбросать шпалы, никто к огню не проедет..."

Яшка Будда, жирный, потный, матерясь, бегал в толпе, хватал людей за рукава, размазывал по лицу пот и слезы: "Ой, твою мать, горю! Ой, как горю! Все накопленное теперь сгорит! Где пожарники, мать их в душу? Люди, за что платим налоги?"

Люди отмалчивалась.

Ну, не работают у них телефоны!

Очень большая толпа собралась той ночью вокруг пылающего дома Яшки Будды. Только Мишки не было на пожаре. Пустив бабку по миру, Мишка и сам помер. А то, наверное, рыдал бы вместе с мордастым Яшкой да яростно рвался в огонь. Уж он-то знал, уж он-то хорошо знал, какие сокровища гибли сейчас в укромных местечках большого дома Яшки Будды. Уж Мишка не испугался бы соседских усмешек!

Только ведь всех таких Яшек не сожжешь, подумал Сергей, сворачивая на улицу Крылова к модному кафе "У Клауса". Один уходит, другой приходит. Поток жизни нескончаем.

Познакомлю с Коляном...

Странно все это.

Тревожно как-то...

- Коля, - обрадовался Сергей, увидев за столиком Игнатова. - Ты же поэт. Ты же, наверное, всех поэтов знаешь?

- Ясный хрен, - барственно кивнул Игнатов, постоянный деловой партнер Сергея.

- И Морица?

- Ясный хрен.

- Он, правда, поэт?

- Так я же говорю - ясный хрен.

- А как человек? Что он представляет собою как человек?

- Ты про Морица?

- Естественно.

- А какое отношение имеет человек к поэту?

- То есть? - удивился Сергей. - Разве между этими понятиями нет связи?

- Никакой. Ты мыслишь, как обыватель, - барственно укорил Игнатов. Артюр Рембо торговал рабами, Шарль Бодлер и Эдгар По травили себя дурью, Оскар Уайльд и Жан Кокто обожали мальчиков. Ну, скажи, пожалуйста, помнят теперь этих извращенцев или их поэтические имена?

- Убедил.

Игнатов удовлетворенно кивнул.

Косичкой, украшавшая его голову, развязно колыхнулась.

- А где все-таки можно найти Морица? - не отставал Сергей.

- Ищи в забегаловках, в самых грязных, - барственно ответил Игнатов.

И ткнул пальцем в телефон:

- Тебе Карпицкий звонил. Из Московского Акционерного Предприятия. Хочет, чтобы ты в Москве появился. Говорит, что готов к расчетам по старым долгам. Полетишь?

- Дня через три. Может, через четыре. Не раньше.

ПЯТЫЙ СОН ВЕРЫ ПАВЛОВНЫ

Но улететь в Москву Сергею не удалось ни через три дня, ни через четыре.

Срочные дела навалились. А ещё позвонил Суворов: дескать, ты все-таки оказался прав: выявили давешнего фигуранта и представлял он, как это ни странно, доблестную милицию. Впрочем, главным оказалось не это. Главным оказалось: он сам пришел.

- С повинной?

- Да нет. Он ко мне пришел. - Суворов замялся. - Ты не поверишь, он даже баксы вернул.

- Ничего не понимаю.

- Я и сам не все понимаю, но парень утверждает, что раскаялся, сипловато рассмеялся Суворов. - Он утверждает, что душа его чиста, как у ребенка, и до сих пор, несмотря на службу в милиции, открыта всему хорошему. Мне, правда, кажется, что на парня надавили сослуживцы. Формально биография у него чистая, я интересовался у полковника Каляева. Но вот нашло затмение на человека! А раньше никаких претензий к нему не было. Держал информаторов в преступной среде, от них и узнал о краже. А когда узнал, сразу сообразил, что проще не воров ловить, а хорошенько потрясти жертву. А уж потом взять воров. Изящная комбинация, правда? Теперь парень больше всех потрясен своим падением. Сильно просил, чтобы я не сдавал его начальству. Если, сказал, сдадите начальству, в милиции мне уже не работать, а я, дескать, хороший милиционер, можете спросить в отделении. И все деньги вернул. Выложил все пятьсот баксов до последнего цента. Затмение нашло, говорит.

- А ты?

- Ну, я что? Конечно, пожурил парня. Надо было ко мне идти. Бизнес есть бизнес, дескать, поторговались бы. А так неловко получается. Я теперь рубля не дам за твою честность. А он мне в ответ: сам чувствую, что кругом не прав, только не сдавайте меня начальству. Если честно, - признался Суворов, - парень мне не понравился. Сперва, чуть не расплакался, а потом компромат начал выкладывать на местных казенных людей.

- Ты его выслушал?

- Конечно, нет.

- Почему?

- Ну, не знаю. Противно мне это, - сипло пробубнил Суворов.

И спросил:

- В сауну собираешься?

- Конечно.

- Там и договорим.

До вечера, забежав в кафе "У Клауса", Сергей успел перелистать рукопись Морица.

Плотная, чуть ли не оберточная бумага, скоропись разбитой машинки.

Ясный хрен, пояснил Коля, это только малая часть того, что написано Морицом. А сколько им на самом деле написано, никто не знает, даже он сам. Сегодня написал, завтра потерял. Морицу это без разницы. Если бы листочки со стихами Морица давали ростки, во всех злачных местах Томска давно шумели бы стихотворные рощи. Безумный дактиль половых актов. Как тебе нравится? Или это. Вес Степаныча - 99.500, стоимость пива в 1999-ом.

Сергей усмехнулся.

Оказывается, поэзия может быть конкретной.

Когда я решил её выдать за брата, она меня выдала за 300 000 купонов. Ну, а почему нет? Химия на суахили. Боты Батыя. Заботы Питера Боты. Пакеты для рвоты. Сны разъярённых будильников о седьмой печати. Весело кончивши, любо нам бодро начати.

Похоже на шифровку, покачал он головой.

Но ведь это для кого-то написано, кто-то это понимает.

Химия на суахили. В жизни Сергею не раз приходилось разбираться с вещами действительно сложными, разберемся и с Морицом, подумал он. И уже встал, когда в кафе легко, как бы пританцовывая, вбежала Вера Павловна.

Выглядела она безупречно.

А ведь всего лишь несколько лет назад (многие это помнили) жена Суворова начала катастрофически дурнеть. Да и как спасти увядающую красоту? Какова жизнь жены талантливого, но рядового доцента? Лекции в университете, потом небольшой огород - мичуринский участок, как говорят в Томске. Вера Павловна боялась, что вся оставшаяся жизнь только в этом и будет заключаться. Даже Чернышевский и Вольтер не могли её утешить. Зато, когда Суворов мановением волшебной палочки богатого дяди-нефтяника превратился в человека, зарабатывающего в год больше, чем все вместе взятые научные сотрудники университета, Вера Павловна расцвела. Лучшие массажные кабинеты и первоклассные мастера вернули свежесть сорокалетней коже. Взгляд прояснился, чудесным образом исчезли предательские морщинки. На скрытые, никогда не высказываемые вслух, но, конечно, всегда полные укоров намеки многочисленных подруг и приятельниц Вера Павловна научилась отвечать многозначительными цитатами. Она была специалистом и знала много цитат. Помните? - многозначительно спрашивала она, будто её нынешние подруги и приятельницы действительно могли такое помнить; помните, чем занималась, проснувшись, главная героиня знаменитого романа Чернышевского "Что делать?"?

"Она долго плещется в воде, она любит плескаться, потом долго причесывает волосы, она любит свои волосы. Долго занимается она и одною из настоящих статей туалета - надеванием ботинок: у ней отличные ботинки. Пьет не столько чай, сколько сливки: чай только предлог для сливок, сливки это тоже её страсть. Трудно иметь хорошие сливки в Петербурге, но Верочка отыскала действительно отличные."

Подруги и приятельницы кисло кивали: ну как же, помнят, конечно, помнят они о маленьких слабостях Веры Павловны (героини романа). Они ведь понимали, что в жизни только так и бывает: одним - мичуринский участок на Басандайке, другим - Ницца. Природа все предусмотрела, природа охотно прячет уродство (всяких червей, спрутов, ящериц) под землю, под толщу вод, а Вера Павловна Суворова - она всегда как бы в светлой радуге, как бы в неземных отблесках. Правда, следует отдать должное: проводя немало времени в обществе давно и непоправимо раздавшихся подруг и приятельниц профессорских жен, жен нефтяников и новых деловых людей, Вера Павловна никогда не забывала о подарках, всегда везла в Томск все, что могло понадобиться приятельницам и подругам; а ещё никогда Вера Павловна не забывала каким-то неведомым образом подчеркнуть в каждой подруге и приятельнице какую-то особенную, только ей присущую благородную черту, что, в общем, примиряло их со счастьем Верки Суворовой, с этой, на их тайный взгляд, Золушкой, внезапно нашедшей все, в чем Золушки нуждаются.

- Сережа! - проникновенно, чуть придыхая, обрадовалась Вера Павловна, и не глядя опустилась на стул, предусмотрительно пододвинутый Сергеем. С очень давних пор относилась она к Сергею легко, всегда была с ним откровенна, потому что знала, что лишнего он никому никогда не сболтнет. Закажи, пожалуйста, летний салат, рюмку баккарди с лимоном, и много холодной минералки со льдом. А кофе мы попросим позже.

Она взмахнула ресницами, будто приглашая Сергея провести с нею весь оставшийся день, и выпалила:

- Я влюбилась!

- Алексею Дмитриевичу это не понравится, - осторожно заметил Сергей.

- Я правду говорю. Я не шучу, Сережа.

- Алексей Дмитриевич обидится даже на правду, мало ли, что он философ, - рассмеялся Сергей. Он восхищался легкостью и свежестью Веры Павловны. - Алексей Дмитриевич любит тебя, но обид не избежать. А то совсем выгонит тебя из дома. Куда пойдешь?

- Сережа, - с нежным придыханием произнесла Вера Павловна. - Я, наверное, сумасшедшая. Меня действительно надо выгнать из дома. Но если бы меня сейчас выгнали, - радостно призналась она, - знаешь, куда бы я купила билет?

- Куда?

Сергей никак не мог понять, шутит Вера Павловна или нет.

Нежный аромат тонких духов кружил ему голову.

- В Дубаи, - выдохнула Вера Павловна.

- Что ты там потеряла? Там пески и верблюды.

- Нет, там фонтаны искрящейся влаги, там невероятное количество по-настоящему интересных людей, - нежно возразила Вера Павловна.

- Ну, если и так, - не поверил Сергей. - Что там случилось?

- Сразу после пресс-конференции...

- Пресс-конференции? - удивился Сергей. - Разве в Дубаи интересуются Чернышевским?

- В Дубаи интересуются всем, - добила Сергея Вера Павловна. - Там работал международный конгресс. Сразу после пресс-конференции мы с Шарлотой де Леруа, это моя подружка, француженка, ужасная ипокритка, как сказал бы покойный Николай Гаврилович, - (она имела в виду Чернышевского), - тощая, как скелет, мы заглянули с ней в кафе-шоп при отеле "Мариотт", в котором жили. Ну, знаешь, - как нечто само собой разумеющееся пояснила Вера Павловна, - из тех дорогих кафе-шопов, куда русские не ходят. Для русских там есть "Гараж", ну, ещё "Цайклон". Ну, в общем, сам знаешь, - польстила она Сергею, - для русских в Дубаи существуют свои развлечения.

И призналась, покраснев:

- Не знаю, как у тебя, Сережа, а у меня это приходит сразу.

- Что именно?

- Он сидел за соседним столиком, - глаза Веры Павловны таинственно расширились. В них гуляли далекие бесстыдные зарницы. Может, арабские. Ну, знаешь, эта благородная осанка, которую дает только истинная порода. Эти черные волосы, действительно черные, как смоль. Европейский костюм. Именно европейский, а не дурацкие арабские простыни. Он сидел один и сперва смотрел на Шарлотту, а потом стал смотреть на меня. А Шарлотта - стервоза. Она похожа на содержанку Жюли, помнишь такую? Ну, как же! - изумилась, не поверила Вера Павловна. - Это бывшая проститутка из романа "Что делать?". Та самая, что произносит знаменитую фразу: "Умри, но не давай поцелуя без любви!" Она из Руана. Это я о Шарлотте. Она законченная вольтерьянка. У неё глаза как пармские фиалки. Она тут же сказала: все таково, каковым должно быть. Она это сказала перехватив мой взгляд. Она сразу все поняла. Все создано сообразно цели, сказала ипокритка Шарлотта, значит, все создано для наилучшей цели. Я тоже люблю Вольтера, Сережа, но не настолько же! Мне сразу не понравилось, как Шарлотта произнесла эти слова. Правда, в тот момент я смотрела на своего соседа. Ну ты же представляешь, ты должен представлять эти короткие яростные взгляды, каждый в долю секунды, не больше!

- Представляю, - пробормотал Сергей.

- Ничего ты не представляешь! - рассердилась Вера Павловна.

Она отхлебнула глоток баккарди из высокого бокала, в котором глухо позвякивал лед, и улыбнулась от удовольствия.

- Не успела я оглядеть благородного господина, привлекшего мое внимание, как мальчик в наряде маленького шейха на крошечном серебряном подносе поднес мне визитную карточку. Увидев это, ипокритка рассмеялась ещё стервознее. "Все в мире прекрасно, а зло - только тень на прекрасной картине", - рассмеялась ипокритка. Я же говорю тебе, вольтерьянство у Шарлотты в крови. Но я небрежно скосила глаз на визитку. "Если господин Джеймс Хаттаби, именно такое имя значилось на карточке, желает о чем-то поговорить с двумя скромными учеными дамами, пусть он пересядет за наш столик". - "Зачем тебе эта обезьяна?" - смеясь, спросила ипокритка. "А мне нравятся обезьяны", - смеясь, ответила я. - "Почему ты не пойдешь в зоопарк?" - "Да потому, что это лишено смысла: в любом мужчине хоть на четверть обезьяны всегда найдется". Вольтерьянке это понравилась. Я же говорю, она настоящая стервоза. Или, если объяснять словами Николая Гавриловича, разумная эгоистка. Короче, Сережа, благородный господин Джеймс Хаттаби оказался за нашим столиком. Естественно, сперва он рассказал о себе. Живет в Лондоне, по происхождению - иорданец. "Как иорданец по происхождению, вы, конечно, считаете, что все к лучшему в этом самом лучшем из миров?" - сразу спросила у него стервоза Шарлотта, а я как бы случайно уронила на пол визитную карточку. Он улыбнулся и не стал поднимать карточку. "Я живу в отеле "Мариотт", - скромно сказал он. - Я много путешествую, мне приходилось многое видеть." - "Мы тоже много путешествуем и живем в отеле "Мариотт", - заметила ипокритка. Знаешь, Сережа, в тот момент я очень хотела, чтобы у Шарлотты внезапно заболел живот или закружилась голова, ну, что-нибудь такое, но все истинные стервозы от рождения отличаются крепким здоровьем. "Иногда у бассейна я курю кальян", многозначительно сообщил нам господин Джеймс Хаттаби. "Еще я много размышляю", добавил он. - "Ну, да, - так же многозначительно кивнула вольтерьянка Шарлотта, - чтобы оставаться невеждой, чужой помощи не надо. Я, конечно, - добавила она ядовито, - отращивала свой мозг только для того, чтобы не размышлять, а мир обнюхивать!" Вольтерьянство разжижило кровь ипокритки, но это не смутило господина Хаттаби. "Я независимый человек, со скромной улыбкой произнес он, немножко красуясь перед нами, наверное, у иорданцев это в крови. - Завтра я лечу в Иорданию, - продолжил он, глядя уже только на меня. - А потом в Мексику. Я в первый раз лечу в Мексику, сказал он, глядя только на меня. - Говорят, что от мексиканских женщин сильно несет мускусом, по крайней мере, так утверждал в свое время Элвис Пресли". - "Для иорданца по происхождению вы это хорошо сказали, - заметила стервоза Шарлотта, невинно взмахивая ресницами. - Но слова это слова, нужно уметь возделывать сад своими руками". Я же говорю, что Шарлотта совершенно отравлена вольтерьянством. У неё глаза как пармские фиалки, но яду, как у змеи. Господин Джеймс Хаттаби, к счастью, смотрел только на меня. "А потом я должен лететь в Париж", - скромно поделился он планами. Но через несколько дней он снова вернется в Дубаи, здесь ему нравится. Он снова поселится в отеле "Mариотт", в отеле у него постоянный номер. Улыбнувшись, господин Джеймс Хаттаби вдруг спросил: "А почему вы сидите в кафе-шоп одна?" Он обращался ко мне и ипокритка фыркнула. Только я, Сережа, уже поняла, что именно имеет в виду господин Хаттаби. Мы, русские женщины, всегда отличались пониманием. "Мой бой-френд очень много работает, невинно пояснила я. Мне хотелось посмеяться. Я ведь тоже добрая вольтерьянка. - Мой бой-френд очень много работает. Ему необходимо работать много, иначе его дела окажутся в обломе". - "В обломе? - удивился господин Хаттаби. он явно не понимал предложенной мною терминологии. - А чем занимается ваш бой-френд?" - "Рубит бобы", - все так же невинно ответила я. Господин Хаттаби задумался. Не знаю, о чем он думал, но он думал долго, нежное округлое лицо Веры Павловны торжествующе сияло, в глазах вспыхивали бесстыдные молнии. - Впрочем, он так ни до чего и не додумался. "Мы можем спуститься к бассейну", - наконец предложил он. - "У бассейна всегда много людей", - возразила стервоза Шарлотта, она моя близкая подруга, я её люблю. "Тогда мы можем спуститься в дансинг, в дансинге немного людей и там хорошая музыка." - "Моя подруга не танцует, - сказала Шарлотта. - Как все русские женщины, моя подруга косолапая. Среди её предков есть медведи. Видите, какие на ней кривые колготки?" - "О, Россия! - немедленно восхитился господин Хаттаби. - Водка "Горбачефф!" Ускорение!" И добавил: "Мы можем подняться на крышу отеля в курильню." Намек на мнимую кривизну моих ног смутил его, но не отнял надежды. "Администратор отеля мой друг. Он позволит мне привести в курильню двух прекрасных молодых женщин. Ведь вы не арабки, значит, вам это не запрещено." И мы, Сережа, поднялись в курильню.

- Я всегда думал, что в курильни опускаются.

- Ты путаешь азиатские и арабские курильни, - знающе поправила Вера Павловна. - Курильня в отеле "Мариотт" находится на крыше. В центре бассейн со сказочно голубой водой, а под полотняным козырьком по всему периметру крыши набросано на мягких диванах черт знает сколько всяких подушек и подушечек. Обложившись такими подушками и подушечками, арабы курят кальян. Наше вторжение вызвало неодобрительный интерес. Впрочем, арабы с большим уважением здоровались с господином Джеймсом Хаттаби. Он не преувеличивал в отеле "Мариотт" его знали и уважали. По крайней мере, господину Хаттаби оказывали повышенное внимание: на столике перед нами на красивых медных подносах сразу появилась всякая вкусная всячина. Ипокритка Шарлотта с удовольствием набросилась на неизвестные фрукты, а я решила раскурить кальян. Я вопросительно взглянула на господина Джеймса Хаттаби, и некий изящный мальчик, очень похожий на юного Али-бабу, повинуясь его сигналу, незамедлительно принес два кальяна. Каким-то образом господин Хаттаби догадался, что Шарлотта - стервоза, а значит, курить не будет. И оказался прав. Ипокритка предпочла бы маленького Али-бабу в постель, вот и все. Под какую-то заунывную мелодию, право, не знаю, откуда она раздавалась, ещё один мальчик, старавшийся не попадать в прицел фиалковых глаз ипокритки, разжег угольки и подал кальяны. "Нам, наверное, принесут километровый счет", задумчиво заметила ипокритка, оглядывая курильню. Она стервоза, но не очень богатая. Но господин Хаттаби и на этот раз не обиделся на Шарлотту. Он смотрел только на меня. Ну, ты знаешь, как смотрит настоящий араб на красивую женщину...

- Не знаю, - сказал Сергей.

- Ты сейчас сам так смотришь.

- Правда?

- Да ладно! - засмеялась Вера Павловна. - Я ведь впервые в жизни курила кальян. Почему-то он у меня хлюпал, как лягушка. А потом я поперхнулась дымом. Господин Хаттаби улыбнулся и объяснил, что в местный табак добавляют сухие яблоки и землянику. Не знаю, как это может быть. Потом у меня закружилась голова. "Может, выпьете кока-колы? - заботливо спросил господин Хаттаби. - Или все-таки спустимся в дансинг?" Он был очень заботлив. Я отчетливо видела в его глазах, как именно он хотел бы пить со мной кока-колу или танцевать. "Крези бэби", - нежно сказал он мне. "Крези лези бэби". А потом сказал, что промышленная компания, которой он управляет, собирается арендовать несколько спутников связи, и после Мексики он поедет во Французскую Гвиану. Там каторга, сказала ипокритка, моя любимая подруга, уж она-то знает свой заморский департамент. "Там военно-ракетный комплекс Куру", - мягко возразил господин Джеймс Хаттаби. Я только умно кивала. "Вы поедете со мной во Французскую Гвиану?" - спросил меня господин Джеймс Хаттаби. "Там дурной климат", - ответила за меня ипокритка. - "Тогда, может, вы найдете время погостить в моем доме в Лондоне?" - спросил господин Хаттаби. Я пожала плечами и посмотрела на Шарлотту. "В Лондоне мы будем не скоро", - ответила стервоза, знающая расписание всех международных конгрессов и симпозиумов. "А когда вы будете в Париже или в Рио?" - этим, понятно, интересовался господин Джеймс Хаттаби. Я поглядела на Шарлотту. "И в Париже и в Рио мы будем не скоро", ответила стервоза. Я видела, что ей приятно мое побледневшее лицо. Как истая ипокритка, она забыла, что мужчинам тоже нравится, когда женщины бледнеют в их присутствии, пусть даже виноват в этом табак, смешанный с яблоками и с земляникой. "Зато мы скоро будем в Москве, а потом в Томске, сказала Шарлотта насмешливо. - Это в России. Там везде снег и нет ни одного иорданца, ну, разве что какой-нибудь сидит в тюрьме". - "Почему в тюрьме?" - насторожился господин Хаттаби. - "В России кто-нибудь обязательно сидит в тюрьме", - ответила ипокритка. "Но почему иорданец?" "Для России теперь национальность это не имеет значения. Ведь Россия теперь вступила на путь демократии." Господин Хаттаби сильно загрустил: "Зачем ехать так далеко?" А потом задумался: "Может, ему купить несколько спутников в России?" Это прозвучало двусмысленно, и ипокритка обрадовалась. "Почему нет? - сказала она. - Как раз сейчас в России продается все, там сразу можно купить весь космодром." - "А кто его мне продаст? Правительство?" - "Да нет, - пояснила Шарлотта, уже знавшая Россию. - Не правительство, а ночной сторож!" Она это так сказала, что я мгновенно захотела, чтобы благородный господин Джеймс Хаттаби немедленно утопил её в бассейне, а меня изнасиловал прямо на столике на глазах у маленького Али-бабы...

- Замечательная идея, - одобрил Сергей.

И вдруг увидел в распахнутое окно поразительную пару.

По противоположной стороне улицы по седым от пыли мягким нашлепкам расплывшегося асфальта, надвинув длинный козырек бейсболки на солнцезащитные очки, длинноволосый поэт-скандалист гордо катил германскую инвалидную коляску. Судя по вызывающим жестам, несовершеннолетний инвалид Венька-Бушлат, вальяжно развалившийся в коляске, был в дым пьян.

- Извини, Вера.

Сергей выскочил на крылечко.

Поэт-скандалист оставался последней его прицепкой: через Морица он мог выйти на Коляна, если, конечно, не ошибался в своих предположениях.

- Свет! Свет! - донеслось до него.

- А тебе какой нравится? - блаженно орал Мориц, врезаясь с коляской в безумный поток автомобилей, прущих сквозь зной и жгучие бензиновые пары.

- Белый, белый свет нравится!

- Карлик мысли! - заявил Мориц, тормозя коляску перед Сергеем. - Ты думаешь, он дерьмо? Совсем не дерьмо, просто он опустился. Его многое волнует. Мини-юбки, трусы на выпуск, товарищеский суд. Смотри, как многому научился Венька, - похвастался Мориц, с особенным значением поглядывая на Сергея. - Он теперь осмысленно смотрит на мир. Он даже декламирует. Он научился декламировать с чувством и очень громко. Скоро мы поедем с ним к мэру. Как думаешь, мэр нас примет?

- Наверное, - сдержанно кивнул Сергей. - Вас проще принять.

И спросил:

- Ты знаешь, что Веньке нельзя пить?

- А он не пьет. Он вкушает воду свободы.

- "Эти милые окровавленные рожи на фотографиях!" - вполне бессмысленно подтвердил Венька.

- Что за бред?

- У Веньки большая память. У него память, как у компьютера. Прокрустовы лыжи, - выпятил губы Мориц. - Никто не имеет такой гибкой памяти. Что слышит, то и помнит. Я от него торчу.

- "Один раз - не пидарас", - бессмысленно, но с большим чувством подтвердил инвалид.

- Мориц, знаешь, как это называется?

- Уксусная козлота.

- Нет, хуже. Полистай уголовный кодекс.

Веньке-Бушлату упоминание об уголовном кодексе ужасно не понравилось. "Один раз - не пидарас!" - злобно окрысился он.

- Он у тебя дуба даст.

Теперь окрысился Мориц:

- Не нравится мне этот светофор. Не существует белого света.

- А рубль? - память у Веньки действительно оказалась феноменальной.

Мориц, не глядя, протянул длинную руку:

- Гони рубль, рыжий дрозофил!

- А Коляна знаешь?

- Не все хорошо, что водка.

- Коляна, по фамилии Басалаев, - подтвердил Сергей. Ему казалось, что Мориц не ответит, но он давил свое: - Где можно найти этого Коляна?

- В скверике напротив нижнего гастронома.

- Как он выглядит?

- А увидишь.

Очень трезво и точно выхватив полтинник, Мориц снова покатил коляску с инвалидом наперерез автомобильному потоку.

- Красный! Красный! - орал инвалид.

- Нет белого, - утешал инвалида Мориц. - Кончился.

Сергей вернулся в кафе.

Никогда на его глазах люди не менялись так быстро.

На мгновение ему показалось, что даже гладкий лоб Веры Павловны, покрытый нежным загаром, густо посекли тончайшие морщинки. К счастью, это только показалось. Просто Вера Павловна побледнела. Он никогда не видел такой ужасной бледности.

- Тебе плохо?

- Кто этот человек?

- Как кто? - удивился Сергей. - Это Мориц. Поэт-скандалист. Ты должна его знать. Он бывает в твоем доме.

- Не у меня.

- Да что он тебе?

- Я видела его во сне! - даже голос Веры Павловны изменился. - Обычно я забываю сны и редко их вспоминаю, но этот вспомнила сразу.

- Ну, вспомнила, и что? - Сергей засмеялся: - Вера Павловна из романа Чернышевского видела, кажется, четыре сна!

- Не шути. Во сне я видела этого ужасного человека.

Сергей улыбнулся, но Вера Павловна не притворялась, ей действительно было плохо.

- Это был странный сон, Сережа, - торопливо сказала она. - Какой-то нехороший, многозначительный сон. Мне снился огромный дворец. Белый, но мрачный. Такие белые, правда, не мрачные дворцы я видела в Дубаи. Воспоминание о Дубаи, кажется, придало ей сил: - Во дворце шел банкет, а может, просто собрались разные люди. Я никогда не видела сразу так много самых разных людей.

- Что же плохого в таком сне?

- Ты будешь спать, но я тебя не трону, любовь моя к Отечеству заразна.

- Похоже на стихи Морица.

- Это и были его стихи, он сам их прочел, - испуганно выдохнула Вера Павловна. - Там, во сне, этот ужасный человек, с которым ты сейчас разговаривал на улице, вспрыгнул на стол. До этого я не видела его среди веселящихся, но вдруг он откуда-то выскочил и вспрыгнул на стол. Совсем как обезьяна. И руки у него были длинные, ниже колен. Он ужасно кривлялся, Сережа, он непристойно тряс плечами и головой. А потом в его руках оказалась серебряная чаша с полведра объемом.

- Это он может.

- Он держал чашу двумя руками. Он кривлялся, как обезьяна. Ты будешь спать, но я тебя не трону, любовь моя к Отечеству заразна. Что за жуткие слова? Что они могут означать?

- А ты спроси у Морица, - улыбнулся Сергей. - Он же бывает в твоем доме.

Вера Павловна затрясла головой:

- Если и бывает, то у Алеши. На моей половине он не появляется. И не может появиться. Я запретила это. Мне кажется, он вносит в мир много дикости. Я его боюсь.

- Да почему? Он просто алкаш.

- Просто алкашей не бывает, - проникновенно сказала Вера Павловна. Алкаши, они как судьба.

И вдруг спросила:

- Что он у тебя просил?

- Денег на выпивку.

- Ты дал?

- Конечно.

- Сколько?

- Полтинник.

- Это пятьдесят рублей? Зачем ему столько? - обречено спросила Вера Павловна. - Зачем он вообще появился? Не появись он, я бы не вспомнила этот ужасный сон.

- Да что ужасного в твоем сне?

- Не знаю... В красивых дворцах не должно быть уродов... - Она подняла на Сергея огромные серые глаза: - Неужели такие люди, как Мориц, будут существовать и в далеком будущем?..

- Конечно, - улыбнулся Сергей.

- Почему ты в этом уверен?

- Придурков хватает во все времена, успокойся, - мягко сказал Сергей.

И подумал: истеричка.

И подумал: не каждый умеет справляться с удачей. Вера Павловна, похоже, начинает путать свои фантазии и действительность. Она много путешествует, у неё в голове все смешалось.

- Успокойся, - мягко повторил он.

Но Вера Павловна торопливо вскочила:

- Да, да!.. Мне пора... Я успокоилась... Просто ты меня заболтал!

И нервно провела рукой по смуглому лбу:

- Заезжай к нам.

Через минуту серебристый "мерседес" прошуршал под распахнутыми окнами.

- Вот стерва, - ласково сказала Ирина, хозяйка кафе, подходя к столику и осторожно принюхиваясь к нежному запаху духов, все ещё витающих в воздухе. - Почему она никогда не платит?

- Такие женщины никогда не платят.

Допивая кофе, Сергей действительно никак не мог понять, что, собственно, испугало Веру Павловну.

Ну, нелепый сон, ну, мало ли нам снится нелепых снов?

И с Морицом Вера Павловна что-то напутала...

Он смотрел в распахнутое окно и ему в голову не могло придти, что через несколько дней, пуля, выпущенная из пистолета Макарова, ударит Веру Павловну в правую половину её прекрасного, покрытого нежным загаром лба, и пробив череп, выйдет чуть ниже левого виска, густо забрызгав кровью и серым мозговым веществом разбитое лобовое стекло серебристого "мерседеса".

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Поездка в Москву получилась скомканная.

Сергей действительно получил старый долг в Московском Акционерном Предприятии и выдал причитающуюся долю Валентину Якушеву, с которым искал когда-то противогазы в Эстонии. Выдал, конечно, наличкой (не пугать же эфэсбэшнику налоговую инспекцию столь неожиданной суммой), ну, и все такое прочее. Но висела все время над Сергеем какая-то неправильная аура и, не желая того, он постоянно торопился. А история с Бычками (давние приятели отец и сын) совсем выбила его из колеи. Еще в аэропорту Валентин выложил, что Бычков здорово обидели. Дали они деньги неким торговцам нефтью - под проценты, понятно, а теперь ни денег, ни процентов. Эти нефтяные торговцы утверждают, что денег нет. Дескать, они всего лишь посредники и что дела идут у них плохо. "Но они врут, - усмехнулся Валентин. - Я организовал проверку по своим каналам, врут. И деньги у них есть, и клиентура надежная. Просто торговцам выгодно крутить чужие деньги. - И покосился на Сергея. Широкая у них клиентура. Даже иностранцы есть. Даже томичи есть."

"Не путаешь?"

"Путать мне о службе не положено, - усмехнулся Валентин. - Есть у вас в Томске некий Мезенцев? Ну вот, с ним у фирмы, обидевшей Бычка, связан крупный заказ, кстати, уже проплаченный банком. В разговорах с Бычками нефтяные торговцы в основном на этого Мезенцева и ссылаются: вот, дескать, как только пойдет нефть через Томск, так сразу все получите. А пока нет ничего, пока, дескать, зависли кредиты."

"Ну, если дела зависят от Мезенцева, - протянул Сергей, - то считай, хана Бычкам, считай, припухли Бычки."

"Это почему?"

"Да потому что нет Мезенцева, исчез Мезенцев."

"Как это исчез?"

"Ну, а как по-твоему исчезают люди? - удивился Сергей. - Да как обычно. Вышел утром из дому, сел в машину, и все, с концом. Исчез в неизвестном направлении."

"Когда это случилось?"

"Да уже полмесяца назад."

"Не такой уж срок - полмесяца, - осторожно заметил Валентин. - Может, отсиживается где-нибудь?"

"Не та хватка, не тот характер..."

Но вдруг всплыла в памяти Сергея сауна, в которой он грелся перед отъездом.

Собирались в сауне люди, хорошо знавшие друг друга: главный гаишник города Романыч, полковник Каляев (милиция), известные предприниматели. Иногда появлялся Суворов. А на этот раз он даже гостей привел - нефтяников из Тюмени. Понятно, грелись, пускали пот, возились в бассейне. Затем Каляев - человек костлявый и тощий, но чрезвычайно энергичный, собрал всех в чайной комнате. Был у него какой-то незаметный юбилей, кажется, десятилетие со дня получения первой медали - праздник чисто банный.

За самоваром гости Суворова - ребята спортивные, молодые, только что густо пустившие пот в парилке, сидели молча. Их и не трогали, новички, пусть привыкают. Суворов представил их как Олега и Виктора, большей информации здесь не требовалось. "Значит, пришел мужик к любовнице, - гудел толстогубый Романыч. - И только занялись сладким делом, звонок в дверь. "Муж, муж! - перепугалась жена. - Прыгай в окно!" - "Да ты что? засуетился любовник. - Тут тринадцатый этаж!" - "А ты суеверный?"

Младший Терентьев, крупный владелец недвижимости, встряхнул темными кудрями: "Романыч, вчера у меня водилу опять обобрали на дороге. Твои люди когда-нибудь поймут, что рано или поздно им все это выйдет боком?"

Закинув рюмашку, Романыч с интересом уставился на Терентьева, видимо, собирался достойно ответить, но полковник Каляев энергично вскинул перед собой руки. Он всегда был полон необыкновенной энергии, даже по чайной комнате он двигался резко. Казалось, раздайся свисток и полковник, как застоявшийся футболист, сразу бросится в самый жар сауны, или в ледяной бассейн, вообще затеет кутерьму и шум. Где-то в России, под Москвой, полковник в свое время неправильно понял свисток сверху и слишком активно бросился совсем не туда, куда следовало. Вот его и сплавили в сибирский регион, пусть пугает чиновников.

Он и пугал.

Он, надо сказать, и Суворова при первой встрече попытался взять на испуг.

"Философ? - будто бы не понял он. - По образованию философ? Да ну, какие в наши дни философы? Всех этих философов давно расстреляли или выслали из страны. Это факт. И на меня так не смотри, - энергично предупредил он Суворова. - У меня свои университеты, нынешних философов не люблю. На них взглянешь и сразу видно, что все из интеллигентов. А Владимир Ильич правильно определил интеллигенцию: говно! Он так и говорил: интеллигенты - говно нации. Такую страну просрали! - разволновался полковник. - Вместо того, чтобы вмазать крутой анекдот, хлопнуть кулаком, где надо, вообще послать кого подальше, все эти интеллигенты только разводят кудрявые рассуждения. Их всех с потрохами в девяносто первом году купили за небольшую валюту американцы. Сто долларов за интервью, вот они и заливают! Правда, фамилия у тебя боевая, - нашел нужным смягчить тон полковник. - С фамилией тебе повезло. - И совсем как бы смягчился: - Сам подумай, какие нынче философы? Водку жрать? Я тебе так скажу. Если ты правда философ, если ты правда тяготеешь к социальной справедливости, если тебе не по душе разгул криминала, то поставь нашему управлению несколько машин с форсированными движками. Как милицию ругать, так все могут, а как помочь..."

Машины Философ поставил.

После этого полковник перестал пропускать банные дни, но от обличительных речей не отказался. Сейчас, например, смирив младшего Тереньева, он уставился на стеснительных гостей Суворова. Кого это там привел олигарх? Масоны, наверное. Ишь, пальчиками делают загадочно. Понятно, по уши набиты деньгой. Даже странно, что они не требуют всякого разврата, а напротив опускают невинные глазки, даже отводят их в сторону, будто все, что происходит в этой сауне, да что там в сауне! - в городе, в стране, на континенте, во всем мире, - все это давно им известно, будто знают они что-то особенное, владеют каким-то особенным знанием...

Впрочем, по первой уже выпили.

Водочка и коньяк разогнали кровь, мир сразу расцвел, распустив павлиний хвост веселого настроения.

"Ты, полковник, не сильно-то командуй, - ухмыльнулся младший Тереньев. - Здесь не Управление МВД. - И очень похоже и очень смешно передразнил: - "Отставить!" А почему это отставить? Ты у себя на службе командуй, может, толк будет."

"Какой ещё толк?"

"А вот скажи, чего это Мезенцева никак не найдут? Весь город только о нем ведь и говорит. Это что же такое получается? Это слабец у тебя получается, полковник?"

"Почему слабец?"

"А ты объясни, куда пропал живой человек, - посоветовал младший Тереньтев. - Мезенцев, чего таить греха, святым не был, меня не раз доставал, может, его за совсем нехорошее дело пырнули и спрятали, но ведь это твое прямое дело со всем этим разобраться. Речь-то о живом человеке. Все под Богом ходим. Сегодня он, завтра мы... Или этот еще... Ну, как его? - пошевелил он пальцами. - Отец Даун. Уж очень много о нем говорят. А кто он такой? Может, расскажешь? - младший Терентьев торжествующе обвел компанию выпуклыми глазами. - И почему это в маленьком Томске появился ещё один бандит?"

"Бабьих разговоров наслушался, - энергично отмахнулся Каляев. - Не существует отца Дауна, существует кликуха. Для болтунов и сплетниц. А Мезенцев, он и прежде исчезал. На неделю, на две. У него одних дач штук пять. Может и сейчас на какой гуляет со шлюхами!"

"Если со шлюхами, то почему жена слезы льет?"

"А потому и льет, что со шлюхами!" - находчиво заявил полковник.

Сергей незаметно поглядывал на нефтяников. Действительно молчаливых ребят привел Суворов. Пить почти не пили, ну, так, пригубят рюмочку. Когда надо кивнуть - кивнут, в нужном месте улыбнутся. Впрочем, что им слухи о каком-то там отце Дауне или даже о каком-то пропавшем Мезенцеве? При их-то доходах...

"Вообще, - энергично заметил полковник (было видно, что слова Терентьева его зацепили), - пора начинать заново отборочную работу. По прессе, скажем. Придушить малость прессу, чтобы не разносила глупости по всему миру. Нет на неё крепкой руки, - обозлился он. - "Отец Даун! Отец Даун!" А кто видел этого отца Дауна? - он даже покачал головой. - Вот сколько лет выращивали нового человека, а все насмарку."

"Ты это о чем?" - заинтересовался Романыч.

"Это я о воспитании, это я об отборе, о селекции. Мы, как Мичурин, должны действовать: все плохое убрать, все хорошее усиливать. У Мезенцева, кстати, нечего было усиливать..."

"Это что ж за селекция такая?" - удивился Суворов, странно глянув на своих гостей, потом на полковника.

"Были, были у нас силы, - отмахнулся Каляев. - Были, были у нас возможности. Воспитывали патриотов, романтиков. Просуществуй держава ещё десяток лет, запросто построили бы совсем нового человека. Все к тому шло. Твердо сейчас встал бы на ноги новый человек, распростер бы величественно крыла над миром. Такой человек, что и под танк бросится, и спасет невинного ребенка, и вора поймает, и вместо бабы войдет в горящую избу, и отечественную идею отстоит перед заезжим хлыщом..."

"...и на соседа настучит", - подмигнул младший Терентьев.

"И это тоже, - энергично заметил полковник. - Почему нет, если державе на пользу? Правду я говорю, Алексей Дмитрич?"

"Если ты о гомососе, то правду".

"О каком ещё гомососе? - удивился Каляев. - Ты что такое несешь? Я о патриоте, о романтике."

"Ну как, о каком? - засмеялся Суворов и все невольно повернулись к нему. - О нормальном гомососе. О новом виде человека. Ты ведь именно новый вид человека имел в виду?"

"Да погоди, погоди, Алексей Дмитрич, не гони картину, - попытался разобраться полковник. - Вот взяли моду, чуть что, сразу ругаться. Какой ещё гомосос? Мы-то семьдесят с лишним лет растили здорового человека."

"А гомосос вовсе не ругательство, - отсмеявшись, объяснил Суворов. Это всего лишь термин, предложенный философом Зиновьевым."

"Это которого Ежов сажал?"

"Нет, совсем не тот. Этот покруче. "Мы в будущее пролагаем миру путь, не остановит никакая нас препона. Но вы не знаете, какая это жуть частицей быть слепого Гегемона. Этот Зиновьев вовремя уехал на запад. Гомосос в его представлении - это гражданин страны, в которой построено полное счастье. А держится полное счастье, понятно, на жесткой дисциплине, тебе бы понравилось, Сергей Павлович. Музыканты живут в казармах, играют только веселые марши, поэты и философы из страны изгнаны. Ну и все такое прочее. Известно ведь, - усмехнулся Суворов, что выпрясть пфунт шерсти полезнее, нежели написать том стихофф. А солдатам, например, каждый день выдают жареную говядину и молодое вино, чтобы у них лишние мысли не заводились."

"Погоди, погоди, ты о сектантах, что ли?"

Суворов покачал головой.

"Нет, ты погоди, - энергично заявил полковник (в душе он все-таки недолюбливал Суворова). - Ты и меня, наверное, держишь в гомососах, а? Вот, дескать, сидит за столом простой милиционер-гомосос. А меня этим не унизишь, Алексей Дмитрич, - поднял Каляев костлявый палец. - Я ведь тоже иксы учил, окончил, между прочим, высшую школу милиции. А страну развалили вот эти твои Зиновьевы. Человек - общественное животное, так нас учили классики марксизма-ленинизма. Как всякое общественное животное, человек любит трудиться и получать глубокое удовлетворение, имея право на отдых. Так что, нам с тобой, простым общественным животным, не надо всех этих сложных теорий, нам надо почаще напоминать о корнях, да гайки завертывать, - полковник смотрел теперь только на Суворова. - В этом у нас есть опыт. Конкретный, невыдуманный опыт. Свой, не вывезенный с запада. Заверни гайки покруче, вот и не будет сочиться дерьмо! Это же как в канализации! - стукнул он кулаком по столу. - Вот Романыч, например, в свое время на каждом партийном собрании предлагал выбрать в почетный президиум все политбюро во главе с Леонидом Ильичем, и был прав, сильно прав, потому что это может и смешно, но сближало людей. А теперь? Какие к черту Зиновьевы? Мы что, не избавились от них в тридцатых? Здоровые общественные животные, - обернулся полковник к Суворову, - нуждаются в плановых поощрениях и в жестком контроле. Ничего больше. Все эти новые идеи придумываются на Западе. Хорошо бы, дескать, проверить их на практике, отработать на каком-нибудь народе, который не жаль. Например, на русском..."

Вот все это всплыло в голове, когда Валентин заговорил о Мезенцеве.

"Или Суворов, - добавил Валентин. - Есть в Томске человек с такой фамилией? Этот-то, надеюсь, никуда не исчез?"

"А при чем здесь Суворов?"

"Да при том, что среди клиентов фирмы, обидевшей Бычков, числится и такой томский большой руль. - Валентин одобрительно ухмыльнулся. - Больно уж фамилия у него красивая."

"А у него и прозвище не хуже."

"Философ?"

"Ты вижу, все уже раскопал", - рассмеялся Сергей

И предупредил:

"Только имей в виду, что с Суворовым я дружу много лет. Это не Мезенцев, подход к жизни у него другой. Может, кстати, и так получиться, что в ближайшее время мы станем его партнерами."

"Это в каком смысле?"

"А в самом прямом. Он предлагает эти деньги внести в его дело."

"А на что он их пустит?"

"Тебе не все равно?"

"Мне? Нет, конечно."

"Почему?"

"А ты не понимаешь? - нехорошо покосился Валентин. - Вдруг он торгует оружием? Вдруг он финансирует проституцию, дурь? Не забывай, я человек в погонах. Меня в Конторе восстановили не за красивые глаза. Я родине эшелон с бензином вернул."

"Да погоди ты, - рассердился Сергей. - Я Суворова знаю чуть ли не с детских лет."

"Ну, мало ли, - буркнул Валентин. - Все знают друзей чуть ли не с детских лет. Поговорим лучше о Бычках. Проблем тут вроде нет, дело простое, в пару часов уложимся."

В пару часов они, конечно, не уложились, а вот сорваться Сергей готов был не раз. Помочь старому приятелю, это нет вопросов, это понятно. Но не сразу же, не с бухты-барахты, черт побери! А получилось так, что Сергей уже на другой день попал в потрепанную, не раз битую "тойоту". Оказались в машине ещё Семен - приятель Бычков, мрачноватый лейтенант с корками МВД, и веселый налоговик Коля. "Можно, конечно, обойтись и меньшим народом, объяснил Валентин, - но четверо - солиднее. Четверо создают особую атмосферу, нервируют клиента и все такое прочее." А вел "тойоту" парень лет двадцати - подвижный, нервный, но старательно помалкивающий. Заплатили ему вперед, вот он и помалкивал старательно. Что же касается информации по делу, то Валентин выдал её только перед самым выездом: кто принимал деньги у Бычков? какую сумму? под какие гарантии? с кем придется иметь дело? Тогда же выяснилось, что Игоря Бабецкого, начальника службы безопасности обидевшей Бычков фирмы, Валентин знает не впрямую, а по рабочему досье. Фирма, обидевшая Бычков, в карьере этого Бабецкого уже третья за два года. "Так что, сильно с ним не валандайтесь, - заметил Валентин. - Фамилия, конечно, лихая, но жизнь уже учила Бабецкого. Должен он догадываться, чьи в лесу шишки. Да и разговаривать придется не с ним, а с управляющим, добавил Валентин. - Этого сбить с толку нетрудно: господин Арефьев трус по жизни. К тому же, зрение у него неважное: при такой близорукости с собственной женой по сто раз на дню здороваются. А у главбухши, у некоей Елены Ивановны Сиверской, тоже есть особенность - баба она пуганая, а значит, осторожная. Воздействовать на неё надо легко, с юмором, - объяснил Валентин, - бережно надо на неё воздействовать. Так, чтобы только на самом дне ваших красивых глаз она улавливала грозную тень беспощадности. Всего лишь тень, понимаете?"

Ухмылялся Валентин напрасно.

На набережной Москвы-реки машину остановил гаишник.

Изучив предъявленную водилой доверенность, усмехнулся: "Давай права!" - "Дома забыл", - похлопал по карманам водила. Неизвестно, чем бы вся эта тягостная история закончилась, если бы Валентин вовремя не выудил из кармана служебное удостоверение. "Что за черт? - удивился Сергей, когда гаишник остался позади. - Ты ездишь по Москве без прав?" - "А на кой они? отмахнулся водила. - Купил доверенность и езжу. - И засмеялся: - Подумаешь, Москва! Я бы и в Париже так ездил."

На стук в нужную дверь офиса откликнулся низкий мужской голос.

Рыхловатый, с отдувающимися щечками, уже начинающий полнеть, а заодно и лысеть молодой мужчина в темном костюме, в галстуке, повязанном неаккуратно, приподняв над переносьем очки в металлической оправе, оторвался от цветных диаграмм и близоруко воззрился на нежданных гостей. Охрана, понятно, уже сообщила ему о гостях, однако управляющий вел себя неуверенно. Его здорово смутил набор предъявленных документов - от сотрудника экономического отдела ФСБ до сотрудника налоговой полиции.

"Чем обязан? - господин Арефьева откровенно косился в сторону двери, но почему-то никто пока на помощь к нему не спешил. - Что вам угодно?"

"Для начала паспорт, пожалуйста."

Господин Арефьев ещё держался, но по дрогнувшей его руке Сергей понял, что при умелом подходе довести управляющего до нужной кондиции действительно не составит труда. Неизвестно, какие грехи его пугали, но были, были за ним грехи, иначе бы он не паниковал. Не успокоился он, кстати, и при появлении усатого детины в пятнистом камуфляже, который почему-то любят называть омоновкой. "Бабецкий, - даже укорил он детину в омоновке. - Сколько тебя ждать?". Он явно подавал какой-то заранее условленный между ними знак и Бабецкий сразу дал знать, что понимает его: "А господин Герш? Он подъедет минут через десять."

"Ну, так займите его. Ася когда вернется?" - наверное, управляющий имел в виду отсутствующую секретаршу.

"А вы документы у посетителей проверили?"

Налоговик Коля тут же извлек из кармана удостоверение. "Видите, как удачно получается, - сказал он весело. - Вы господин Бабецкий? Я вас искал?"

"Меня?" - опешил Бабецкий.

"Вас, вас! Именно вас! - успокоил Бабецкого налоговик. - Есть у меня несколько интересных вопросов, - и повлек Бабецкого к двери. - Давайте выйдем, не будем мешать коллегам."

Осознав, что помощи ждать больше не от кого, и что бороться придется в одиночку, господин Арефьев тяжело опустился в кресло. Несколько раз он снял и протер очки. И тогда, умело завершив затянувшееся молчание, Сергей добил управляющего:

"Чем занимается ваша фирма? Купля-продажа? Посредничество? Мы правильно информированы?"

"Ну, в некотором смысле, - нервно согласился Арефьев. - Больше посредничество. Можно сказать и так."

"Предъявите банковские и учредительные документы."

"Но они у главбуха."

"Попросите принести."

"Елена Ивановна, - дрогнувшим голосом сказал в телефонную трубку управляющий. - Поднимитесь ко мне. Прихватите банковские и учредительные документы."

Наступила тишина.

Только минут через пять в кабинете появилась невысокая женщина, завитая, загорелая, с настырными глазами, - не сильно-то она казалась пуганой и осторожной, и с юмором у неё все было в порядке. Да и чего ей бояться, понял Сергей, открыв поданную ему папочку. Все эти бумажки чистый облом. Кому нужны банальные платежки? А по учредительным документам вообще выходило, что фирма господина Арефьева зарегистрирована не более, чем полгода назад.

Листая бумажки, злясь на Валентина, Сергей чувствовал, что спасти положение можно только неожиданным вопросом.

Он лихорадочно искал этот вопрос.

Выписывая в блокнот фамилии учредителей, оставаясь внешне спокойным, он лихорадочно искал вопрос. Ежу понятно, что в папочке лежат документы, за которые никак не зацепишься. Лучше всех это понимала главбухша, потому что поглядывала на гостей все более настырно, даже высокомерно.

Но нужный вопрос Сергей нашел.

"Перечислите, пожалуйста, с кем из граждан других государств вы поддерживаете деловые контакты?" - спросил он.

"По поводу намечающихся поставок?"

"Вот именно."

"Но это же целый список!"

"Вот и покажите его нам весь."

"Зачем?" - насторожилась главбухша.

"А вы разве не понимаете, что такое национальная безопасность?"

Этого Елена Ивановна не выдержала и повернулась к управляющему.

Глядя куда-то в пространство, он сунул руку в стол и вытащил несколько распечатанных на принтере листков.

"Джеймс Саттерс Шипман, Великобритания... Рудольф Свиммерс, Германия... Лео Шаули, Венгрия... - Сергей специально произносил фамилии вслух и негромко. При этом он делал короткие паузы и многозначительно поглядывал на Валентина, мгновенно поймавшего игру. - Иштван Хедери, Венгрия... Донат Кадари, Венгрия... Похоже, с венграми у вас особенные отношения?.. Золтан Валенштейн, Великобритания... Джеймс Хаттаби..."

Что за черт?

Сергей почувствовал легкий укол.

Он хорошо помнил недавний разговор с Верой Павловной Суворовой в кафе "У Клауса" и имя Джеймса Хаттаби сразу всплыло в памяти. Хитрый иорданец, похоже, не совсем раскрылся перед исследовательницей Чернышевского: он рассказал ей о скупаемых искусственных спутниках Земли, но ни словом не обмолвился о своих нефтяных интересах.

"Джеймс Хаттаби, Иордания... - медленно повторил Сергей и поднял глаза на управляющего. - Вы хорошо знаете господина Хаттаби?.."

"Что значит хорошо? Я с ним работаю."

"Давно?"

"Примерно полгода", - управляющий явно врал.

"Хотите сказать, что за эти полгода между вами и господином Хаттаби уже установились особенно доверительные отношения?"

Господин Арефьев вновь растерялся. Он чувствовал, что ему готовят ловушку, но никак не мог понять, какую. "При чем тут доверительные отношения? - нервно заявил он. - Речь идет просто о доверии. В большом бизнесе без этого нельзя."

"Понимаю, - кивнул Сергей, внимательно просматривая приложения. - Я вижу, вы пользуетесь чистыми бланками, уже подписанными господином Хаттаби. Его доверие простирается так далеко, что он..."

Но управляющий не дал Сергею договорить:

"Существуют особые обстоятельства..."

"Поясните."

"Ну, иногда действительно существуют особые обстоятельства... Я же говорю, это бизнес..."

"А вы знаете, с кем ещё сотрудничает господин Джеймс Хаттаби?"

"Ну, далеко не все... В меру наших возможностей... У нас ведь тоже есть некоторые информационные каналы... - начал пробовать варианты господин Арефьев. - Мы знаем, например, что у господина Хаттаби заключены интересные контракты с норвежцами..."

"Я спрашиваю вас о другом сотрудничестве."

"О чем это вы? - господин Арефьев посмотрел на Сергея с ужасом. Вряд ли при своей отчаянной близорукости он отчетливо различал лицо Сергея, просто в данный момент оно олицетворял для него все худшее. - Не понимаю вас."

"Хотите сказать, что не знаете о связях господина Хаттаби с некоторыми специальными службами?"

"Да откуда ж мне знать такое? - по-настоящему испугался управляющий, переводя взгляд на Валентина, в чьих руках он совсем недавно видел удостоверение сотрудника ФСБ. - При чем тут наша фирма?"

"Но ведь вы представляете Россию, господин Арефьев, многозначительно заметил Сергей. - Разве не так?"

"Но..."

"Регистрируя фирму, имеющую выходы на зарубежных партнеров, вы, несомненно, знакомились с некоторыми рекомендациями?"

"Но..."

Сергей поджал губы.

Густое молчание, воцарившееся в кабинете, подействовало на управляющего и на его главбухшу сильнее всяких слов.

Они были сломлены.

И тогда Сергей задал главный вопрос:

"А заемные средства? Вы работаете с заемными средствами?"

"Да... Нет... Может, раньше... - пытался угадать нужное господин Арефьев. - Кажется, работали... Но недолго... сейчас у нас нет необходимости влезать в долги..."

"Вы уверены?"

"Но почему же мне не быть уверенным?"

"Ну, хорошо."

Сергей неторопливо поднялся.

Он очень хотел, чтобы до господина Арефьева дошел скрытый в его словах тайный смысл. "Будем считать, - сказал он, - что вы понимаете серьезность обязательств перед некоторыми вашими партнерами. Особенно таких, как заемные средства... - подчеркнул он. - Такие вещи иногда мешают нормальной работе..."

"Это все?"

Господин Арефьев, кажется, не верил, что ужасная гроза прокатилась над его головой, не извергнув убийственных громов и молний. Впрочем, и далекие её отсветы перепугали его до смерти.

"Пока все, - сухо кивнул Сергей. - Мы изымаем из документов бланк, подписанный господином Хаттаби. Он понадобится нам для экспертизы. - И добавил, нажимая на скрытый подтекст: - Советуем вам внимательнее относиться к выбору партнеров... Как можно внимательнее..."

Спускаясь по лестнице, зло Сергей радовался, что нанятую Валентином "Тойоту" они оставили за углом. Ездить на такой битой машине было, по меньшей мере, легкомысленно. И уж ни в коем случае такая машина не могло сыграть на авторитет столь пестрой комиссии.

Это Сергей и высказал Валентину.

Однако обиделся не Валентин, а водила. "Ишь, машина не нравится! обиделся он. - Да я на ней японцев возил!"

"Ну да, - сплюнул Сергей. - Слепых." И кивнул Валентину: "Гони его к черту, возьмем такси!" И проводив злым взглядом рванувшую с места битую "Тойоту", взорвался: "Кто так работает? Водила без прав, по документам фирмы никакой серьезной проработки! Липа на липе! - Он негодующе сплюнул. Плакали денежки Бычков."

"С чего ты это взял?"

"Да с того, что близорукий господин Арефьев хоть и выглядит дураком, но все равно допрет, что мы пришли ниоткуда."

"Не допрет, - уверенно возразил Валентин. - Он может и трусоват, но взгляд на вещи у него наметан. Он человек трезвый. Твой намек на заемные средства достал его прямо в сердце. Ему теперь проще отдать долг, чем впутываться в непонятную историю. Бычки сегодня же позвонят ему и справятся, не возникло ли у него каких-либо проблем? И если господин Арефьев пожалуется им на такие проблемы, ну, скажем, на неожиданный интерес к его посреднической фирме со стороны сразу трех крупнейших спецслужб, а господин Арефьев непременно на это пожалуется, - подчеркнул Валентин, - то Бычки с большой готовностью предложат свою посильную помощь. И сдается мне, - ухмыльнулся Валентин, - что Бычки сумеют уговорить страшные спецслужбы не лезть больше в загадочные дела господина Арефьева."

На другой день Сергей заглянул в МАП.

- Что это у тебя? - заинтересовался Карпицкий, увидев в его руках потрепанную книжку. - "Взорваль". Алексей Крученых... Ну, конечно, нет ни марки издательства, ни выходных данных... Двадцатые годы... "Взорваль огня печаль коня рубли ив в волосах див". - Он удивился: - Ты увлекся русскими футуристами? Или кто-то из друзей коллекционирует такие книжки? Это дорогое занятие.

- Для Суворова в самый раз.

- Понимаю, - кивнул Карпицкий. - "Из подлого презрения к женщине и к детям в нашем языке будет лишь мужской род." Почему-то футуристы считали это стихами. Так же, как и это, - ухмыльнулся он: - "17 апреля в 3 часа пополудни я мгновенно овладел в совершенстве всеми языками. Таков поэт современности. Помещаю свои стихи на японском испанском и еврейском языках. Икэ мига ни. Сину кеи. Ямах алик. Зел." - Он вернул книжку Сергею. Каждому свое... Я знал человека, коллекционировавшего синонимические ряды алкогольных понятий. Тоже поэзия. Он создал целый словарь. - Карпицкий с удовольствием перечислил: - Бормотуха, бухло, вакса, газолин, это ты наверняка слышал. А вот гектопаскаль? Или культамицин? Или муцифаль? Или, например, самодуринское. Или ундбляхер, - неожиданно вспомнил он. - Ты не поверишь, но определение ундбляхер я однажды слышал в Германии в нашем консульстве!

Они посмеялись.

- В России подобные ряды возникают сами. Алкаш, алая роза, бельмондо. Как тебе? Или стакановец. Звучит празднично и торжественно. Открою секрет, эту коллекцию собрал Зотов. О нем я тебе рассказывал о нем. Зотов одним из первых сколотил капитал на водке, а потом ушел в монастырь. Впрочем, Бог с ним, - покачал головой Карпицкий. - С тобой и с твоим приятелем за эстонскую эпопею я полностью рассчитался. Только не впадайте в экономическую эйфорию, в капитализм мы ещё не впрыгнули.

И посмотрел на Сергея странно:

- Ты как сидишь в Томске? Уверенно?

- В каком смысле?

- А во всех.

Сергей пожал плечами:

- Ну, скажем так, цены на хлеб меня пока не пугают.

- И то дай Бог. Не каждый такое скажет. Но я не об этом. Пришлось мне тут встретиться с человеком от Лео. Помнишь эстонского медного короля? Так вот, этот человек рассказал мне про журналиста, работавшего в Эстонии. Он печатался под псевдонимом Валдис. Помнишь такого? Так вот, - кивнул Карпицкий, - вычеркни Валдиса из адресной книжки. После грандиозного скандала, который он устроил одному влиятельного члену правительства, случилась тяжелая автокатастрофа. Не с членом правительства, конечно, усмехнулся Карпицкий. - Вообще протянулась из Эстонии цепочка каких-то странных убийств и случайностей. В некоем странном контексте упоминалось даже твое имя...

- Но я жив, - усмехнулся и Сергей.

- Все временно, - задумчиво ответил Карпицкий. - К сожалению, все временно.

- Но с чего вдруг всплыло мое имя?

- Наверное в Эстонии тебя запомнили. Скажем, известные тебе господа Тоом и Коблаков, которым ты немало насолил. Вот тебе мой телефон, протянул он визитку. - Не удивляйся, это мюнхенский номер. У меня в Мюнхене теперь домик. И послезавтра я лечу в Мюнхен. Если у тебя возникнут какие-то сложности, позвони. В конце концов, это я втянул тебя в историю с противогазами. Мне этот разговор с человеком из Эстонии очень не понравился. Честно говоря, - улыбнулся он, - до сегодняшнего дня я не считал, что ты можешь интересовать очень крупных акул, но, похоже, в Эстонии у кого-то вырос на тебя большой зуб. Так что поостерегись. Особенно находясь в Москве. Сам знаешь, время сейчас смутное. Да и в Томске поостерегись.

И в это время затренькал телефон.

- Сергея Третьякова? - удивленно сдвинул брови Карпицкий. И протянул трубку: - Пожалуйста.

"Сережка, - услышал Сергей мрачный голос Коли Игнатова. - Бросай все к чертям и лети домой."

- Что случилось?

"Веру убили."

РЕАЛЬНАЯ ГРЯЗЬ

Вера Суворова возвращалась с благотворительной вечеринки.

Рядом курила Соня Хахлова, давняя подружка, главный редактор литературной газеты "Сибирские Афины", поддерживаемой Суворовым. Метрах в ста от пересечения улицы Ленина с переулком Нахановича Соня услышала хлопок, похожий на выстрел, а потом громкие крики. Потом побежал через улицу какой-то человек. Бежал он прихрамывая, и часто оглядывался. Первое, что пришло в голову Хахловой: прихрамывающего человека преследуют и он отстреливается.

Она не ошиблась.

В тот вечер сотрудники полковника Каляева проводили плановую зачистку центра. Неожиданностей никто не ждал, поэтому активное сопротивление уголовника Коляна, случайно опознанного дежурным милиционером в сквере, оказалось для оперативников именно неожиданностью. Выхватив из сумки пистолет Макарова, Колян дважды выстрелил в воздух, вызвав панику среди прохожих, а затем, отбросив в сторону синюю спортивную сумку, кинулся от погони через улицу.

- Конечно, случайность. Всего лишь случайность. Зачем было уголовнику стрелять в Веру? Он увидел "мерседес" и выстрелил просто так, для острастки, - в десятый раз повторил Сергей. - Все свидетели утверждают, что Колян стрелял вслепую, не глядя. Он хотел только напугать преследователей. - В сущности, Сергей повторял то, что Суворов уже и сам слышал от полковника Каляева. - На месте Веры мог оказаться, кто угодно.

- Но оказалась Вера...

Сергей хмуро кивнул.

Они сидели в кабинете Суворова.

Без устали кружил по экрану не выключенного компьютера голубой самолетик, потрескивал озонатор на подоконнике. Все как всегда, все было, как неделю, как месяц, как год назад, лишь горьковатая печаль, какой-то особенный горьковатый привкус печали и непонимания были разлиты в чистом, как после только что пронесшейся грозы, воздухе.

- Ты же знаешь, - повторил Сергей. - Лучшие люди Управления брошены на поиск этого Коляна. Зачем тебе вмешиваться в поиск?

- Я хочу, чтобы преступника схватили. Хватит Каляеву отделываться статистикой.

- Но стоит ли начинать собственные поиски?

- Я прошу тебя не о многом, - устало потер лоб Суворов. - В отличие от меня, ты бываешь в самых разных компаниях, даже в подозрительных. Вот я и подумал, что вдруг кто-то из твоих приятелей выйдет на Коляна?

- Да он, наверное, уже свалил из Томска.

- Я чувствую, что он неподалеку, - покачал головой Суворов. - Куда ему сваливать? На какие шиши? Все выходы из города под контролем, а почти вся украденная валюта осталась в брошенной сумке.

- А что слышно про Морица и несовершеннолетнего инвалида? Они-то куда делись? Считай, пошла третья неделя, как они куда-то исчезли.

- Каляев говорит, что нужен, как минимум, месяц, чтобы объявить их во всероссийский поиск, - Суворов, конечно, понимал, что Сергей только пытается сменить тему. - Каляев уверен, что никуда они не исчезли, просто выпали в осадок в каком-нибудь притоне. Уверяет, что неделю назад инвалид звонил матери. Бессвязный получился разговор. Мать пьяна, и инвалид под кайфом. Но его ищут, он может знать что-нибудь о Коляне... "Здесь переводят в цифры буквы, здесь в пачки переводят строчки, - без всякой связи сумрачно вспомнил он. - Цветут развесистые клюквы и запоздалые цветочки. Под сенью этого цветенья свободный лавр не приживется. Не продается вдохновенье, никак - увы - не продается."

Что-то не нравилось Сергею в Суворове.

Может, усталость, с какой он говорил об исчезновении Морица, вполне возможно, как-то связанного с Коляном. Может, надломленность, с какой он просил искать Коляна.

- Помнишь, я рассказывал о последней встрече с Верой? В кафе "У Клауса". Как ты думаешь, что мог означать её сон?

Сергей не ждал ответа.

Проще заглянуть в сонник.

Даже близкие люди самой природой обречены на тайны друг от друга, подумал он. Возможно, у Суворова и у Веры этих тайн было меньше, чем у других людей из их окружения, но они все равно были. Существование подобных тайн гарантируется различием полов. Разве не остался тайной для Суворова некий господин Хаттаби?

- Веру испугал сон, - повторил он. - Но что страшного увидела она в нем?

- Не знаю, - покачал головой Суворов. - Мы с Верой собирались встретить миллениум на одном из островков Тихого океана. Она этого очень хотела... Она вообще хотела многого... Она ведь только-только раскрепостилась, только-только начала жить... Не все у неё получалось, но она старалась... - Суворов сумрачно взглянул на Сергея: - "Ваши средства были дурны, но ваша обстановка не дала вам других средств. Ваши средства принадлежат вашей обстановке, а не вашей личности."

- Это цитата?

Суворов кивнул.

- Последние два года Вера не сидела на месте, - объяснил он. - Но такая её жизнь казалась праздником только снаружи. Вера открывала мир не как турист, а как равноправный обитатель этого мира. А это нелегко, потому что в глаза всегда лезет масса ужасных отличий. Вера увидела, наконец, как сильно различаются в различных уголках земли самые, казалось бы, устоявшиеся понятия. Например, честность. Она увидела, наконец, что чем богаче или бедней человек, тем сильней размываются в его сознании самые простые этические понятия. Отсюда, думаю, её непреходящий интерес к Чернышевскому. К нему ведь часто относились предвзято, а сейчас, кажется, вообще никак не относятся. Как человек, он был противоречив, было в нем нечто отталкивающее. Этот протертый халат, беспрерывное курение, рассеянность. Для многих и книги Чернышевского - нестерпимо скучное чтение. Но кто и когда утверждал, что серьезные вещи обязательно должны читаться как детектив? - Суворов, казалось, забыл о Сергее, он сумрачно рассуждал сам с собой. - Философия становится детективом только тогда, когда судьба начинает наотмашь бить тебя кулаком. Вот тогда ты действительно начинаешь с жадностью пожирать все, что может подтолкнуть тебя к истине. Короче, по-настоящему истина интересует нас только в экстремальных ситуациях.

Он взглянул на Сергея:

- Догадываешься, почему?

- Объясни.

- Да потому, что мы все время стараемся забыть о том, что живем среди грязи, среди вечной неизбывной грязи, - судя по сумрачному, даже мрачному взгляду, Суворов в этот момент думал о Коляне. - Больше того, мы сами являемся частью этой грязи. Мы сами являемся частью наших проблем. Не стоит даже думать, что мы не имеем никакого отношения к этой грязи. Вот мне и кажется, что Вера вплотную подошла, наконец, к осознанию этого факта. По крайней мере она заговаривала со мной о реальной грязи.

- О реальной? - не понял Сергей.

Суворов странно улыбнулся.

- "Вы интересуетесь, почему из одной грязи родится пшеница такая белая, чистая и нежная, а из другой грязи не родится? - произнес он каким-то не своим, каким-то неживым голосом. - Посмотрите корень этого прекрасного колоса: около корня грязь, но это грязь свежая, можно сказать, чистая грязь; слышите запах сырой, неприятный, но не затхлый, не скиснувшийся?" Вот это и есть реальная грязь. В варианте Чернышевского. То есть, не грязь в обывательском понимании, а, скорее, реальная почва, вскармливающая все живое. Ну, а вот все остальное... Все остальное действительно можно отнести к грязи мертвой, которая ничего не рожает и ничего не может вскормить...

Ну, хорошо, грязь, подумал Сергей.

Ну, хорошо, реальная грязь. Можно сказать и так.

Вера Суворова активно постигала мир, она получила для этого возможности, какие ей раньше не снились. Понятно, что когда-то она могла сравнивать лишь то, что сама видела в Томске или, скажем, в Москве, с тем, о чем могла прочесть в книгах. (Кстати, не так уж мало для думающего человека, отметил про себя Сергей.) Но в последнее время Вера видела мир со всех возможных и даже невозможных точек. Я свободна, потому что во мне нет обмана, нет притворства. Я не скажу слова, которому не сочувствую, не дам поцелуя, в котором нет симпатии. Много лет назад такие слова произнесла Вера Павловна, героиня, созданная странными тюремными фантазиями Чернышевского. Сергей книжную Веру Павловну не любил, её мысли школа вколачивала в него палками. А вот Веру Суворову он любил. Она была понятна Сергею. Она никогда не наводила тень на плетень. В отличие от книжных героинь, она с легким сердцем могла отдать поцелуй без любви. Почему бы и нет? Губы господина Хаттаби тоже чего-то стоят...

К черту, решил Сергей.

Его сбивала с толку просьба Суворова: найти Коляна!

Он чувствовал какое-то беспокойство, тревогу даже. Суворов упрям, думал он. Этот Колян свел вокруг Суворова все тайны. Казалось, они жили в абсолютно разных мирах, в абсолютно непересекающихся мирах, казалось, они никогда не могли и услышать-то друг про друга, но Колян сделал невозможное. Если раньше Суворов хотел только вернуть записную книжку, то теперь вдруг зпхотел заполучить в свои руки самого Коляна...

Зачем?

Он незаметно взглянул на Суворова.

Бывший доцент сидел в кресле чуть наклонившись вперед, левой рукой упершись в подлокотник. Сергей почему-то вспомнил гладкий лоб Веры Павловны, покрытый южным загаром. Почему Вера испугалась, увидев Морица? Ты будешь спать, но я тебя не трону. Во сне она видела Морица похожим на обезьяну. Но он таким был и в жизни. И вполне мог пить из чаши полведра объемом. Разумеется, красный портвешок.

Ты будешь спать, но я тебя не трону, любовь моя к отечеству заразна...

В кафе "У Клауса" Вера Павловна сказала, что обыкновенных алкашей не бывает. И объяснила, что алкаши, они всегда как судьба. И все равно Ирина, хозяйка кафе, удивилась: "Почему она никогда за себя не платит?"

А потому и не платит, что она - осознавшая себя живая грязь, реальная грязь.

А Мориц? А несовершеннолетний инвалид? А господин Джеймс Хаттаби, имя которого так странно всплыло в Москве в тощей папочке с банковскими документами? Они тоже осознали себя, как реальная грязь?

Он вдруг вспомнил, с каким ужасным негодованием полковник Каляев встретил однажды заявление Суворова о том, что Мориц - поэт. Они только расселись в чайной комнате, распаренные, горячие. "Поэт? Как Пушкин, что ли? - изумился полковник. Наверное, ему показалось, что Суворов шутит. Ты, Алексей Дмитрич оговорился. Ты хотел сказать, что Мориц - типичный городской сумасшедший!"

"Он поэт", - возразил Суворов.

"У него есть высшее образование?"

"Есть", - разочаровал полковника Суворов.

"Да врет он! Купил диплом за бутылку! Или украл! - взорвался Каляев. - А если и правда что-то закончил, то это тоже воровство. Он украл у другого человека возможность заниматься полезным для общества трудом! Я вам так скажу, - заорал полковник. - Большинство людей с высшим образованием придурки. Много о себе думают! Я не просто так говорю, я чистую правду говорю: чем проще человек, чем он неграмотней, тем легче с ним работать! Возьмите простого урку из народа. Если ты нацепил на него наручники, он с тобой без споров, как с братом, будет работать. А почему? Да потому, что он знает, за что борется! Он знает, что борется за волюшку, за кусок хлеба, за крышу над головой, а не за какие-то там идеи. То есть, он функционирует в одной системе с нормальными людьми. А все эти придурки с высшим образованием сразу начинают врать. Не успеешь на них надавить, как они уже врут. Сажал я всяких интеллигентов, - возмущенно взмахнул руками Каляев. - У них вранье от большого ума. Им в голову не приходит, что все мы живем с одного огорода, что всех нас кормит одно государство. Им даже в голову не приходит, что с одного огорода можно взять всего лишь столько, сколько этот огород может дать. И ни на килограмм больше! Сажал я всяких придурков! - гремел полковник. - Сами ничего государству не дают, зато считают, что имеют право на всё. Забыли слова товарища Ленина. Товарищ Ленин говорил: прежде всего учёт! Вот, скажем, у тебя лично сколько соток на даче? - грозно воззрился полковник на Суворова, будто тот был помещиком. - Десять? Вот видишь! С десяти соток хорошо можно жить. А эти придурки с высшим образованием, они всех сбивают с толку. И сами ничего не сажают, и других зовут на баррикады: дескать, силою все возьмем! А потом, после разговора с милицией, требуют бесплатных лекарств. Где, мол, наши бесплатные лекарства?"

ЯБЛОКО ФУРЬЕ

Рыжего лоха с удобной сумкой на ремне Колян засек возле почты.

В крохотном зале, пристроенном к железнодорожному вокзалу с западной стороны, можно было написать письмо и тут же сдать дежурной, а можно было через ту же дежурную отбить телеграмму или заказать срочные телефонные переговоры с любым городом.

Впрочем, в любой - это так только говорилось.

На самом деле, в Новосибирск, например, дозвониться можно было сразу, а вот в Читу далеко не всегда. И объяснить причину никто не мог. Какая, к черту, причина? Просто линия барахлит.

Рыжий лох, голубоглазый, плечистый, дважды заходил в почтовое отделение. Может, пытался дозвониться именно до Читы, кто знает? Главное не в этом. Главное в том, что была при лохе удобная спортивная сумка на ремне, на молниях и липучках.

Сумка сразу понравилась Коляну.

В такой сумке вещи должны лежать качественные, решил он, не то что в его затасканной - несвежие носки да чужая записушка.

Правда, интересная записушка.

В ней вся дурь человеческая, а может, весь ум, все двенадцать гармоний.

В ней яблоко Фурье, которое особенно нравилось Коляну - ну, никак его не угрызть!

Чего говорить, хорошая сумка.

Не так давно, правда, была у него не хуже - спортивная, с капустой, но её пришлось бросить в Томске. Там же Колян бросил пушку. Осталась при Коляне только чужая записушка, да ещё повезло - вырвался из Томска, сумел добраться до станции Тайга. Намертво залег у Саньки Березницкого, а это старый кореш, надежный, лось по жизни. Всегда занят, но все видит. Сегодня, например:

"Куда?"

"На свиданьице."

"А с кем?"

"А с Анькой."

"А кто такая?"

"А стерва одна."

Врал, конечно, да Санька и не думал верить.

А рыжий лох - уверенный, с уважением отметил Колян, морщась от головной боли. Хорошо держится, живет не за чертой бедности. Правда, никак не сидит на месте. То прошвырнется по перрону, то заглянет в зал ожидания. Наверное, не привык ждать. Даже странно, что такой уверенный лох шастает по вокзалу. Зачем он в Тайгу приезжал? Покупал что-нибудь?

Впрочем, это Коляну было все равно.

Главное, что рыжий лох хорошо прикинут.

Но, конечно, если б не Санька Березницкий, лось по жизни, старый кореш, лет семь назад (после досрочного освобождения) прочно обосновавшийся в доме умершей матери, Колян ни за что не выполз бы в город. Опасно, ох, опасно появляться ему на людях. Пусть никто не знает его на станции Тайга, все равно опасно. Почти полтора месяца просидел Колян у Саньки Березницкого, никуда не выползая из закрытого тесовым забором двора, а опасность не миновала, он всей шкурой чувствовал - не миновала. По-доброму, сидеть бы ещё да сидеть, да бабки кончились.

Колян ухмыльнулся.

Сидеть - не бежать, одышка не мучает.

Если бы старый кореш не стал коситься, что вот, мол, жрать-пить все кончилось, Колян отсиживался бы за глухим забором. Как в той коммунистической фаланге, про которую вычитал в чужой записушке с золотым обрезом. Там, правда, не все было понятно написано, но так получалось, что коммунистическая фаланга это что-то вроде большой веселой общаги. Ешь вволю, пьешь вволю, стучишь на фортепьянах, лапаешь баб, а хочешь - землю паши. У Саньки Березницкого жизнь, конечно, сложней. Жила при нем малая собачка Зюзя, алкашка, вот и вся общага. Проснувшись, требовала хлебных корок, смоченных в пиве, а то в водке, во всем, паскуда, подражала хозяину.

А лето.

А тепло.

А времени свободного хоть завались.

Санькин дом на отшибе. Во дворе пахнет сладкой травой.

Забор глухой, высокий, с улицы во двор заглянуть не просто.

Вечером, когда прохладнее, когда не сильно досаждают комары, когда совсем не видно вблизи прохожих, можно искупаться в грязноватой запруде поблизости. Но лучше просто валяться на траве и думать.

Думать Колян любил.

Когда тебе за тридцать, есть о чем подумать.

К тридцати годам у человека много скапливается материала для раздумий.

Хорошо думается о самых разных вещах, даже о таких, какие раньше в голову не приходили. Ну, скажем, о коммунистических фалангах. Или о всеобщем счастье. Или о жизни, в которой делай, что хочешь, всё в жилу и никто тебе не указ.

И Саньку интересно послушать.

Он нытик, но жизнь знает, просто не везет ему.

Первую ходку в зону Санька совершил случайно: за плохо вымытый железный ковшик. За колючку обычно садятся по делу, а Санька сел за плохо вымытый железный ковшик. Сварил ханку, а ковшик помыть не успел. Тут менты и нагрянули. Привет, мол, Санёк, как жизнь? Неужто хреново? Ничего, утешили, будет хуже, посуду вовремя мой, паскудник!

И вторую ходку Санька объяснял непрухой.

Шел по улице и нашел будто бы пакет с травкой.

Ну, сухая травка, ничего особенного, он понюхал, запах целебный. Кто ж её знает? Санька не старик-шептун и не знахарь. Разболелись ноги в тот день, он подумал, может нагреть воды да попарить найденной травкой ноги? Так и подумал: приду домой, ноги попарю. А тут, как в страшной сказке, набежали менты. Привет, мол, Санёк, как жизнь? Да неужто хреново? Ничего, утешили, будет хуже, всякую травку не подбирай, паскудник!

Опять поворот судьбы.

После нехорошей перестрелки, приключившейся летом в Томске, Колян прятался у Саньки почти полтора месяца. Слышал, что одна из пуль, выпущенных им из "Макара", попала в человека. Даже не в человека, а в бабу. При этом в бабу богатую.

То-то и плохо, что в богатую.

Значит, теперь на него, на Коляна, спущена не одна стая легавых. Значит, у каждого мента на транссибирской магистрали имеются в кармане его фотки. Самое время отсиживаться за тесовым забором, тихонько сосать пивко, но Санька прав - бабки кончились. Все, что было при Коляне, все кончилось, а капусту он бросил в Томске. И пушку бросил. Все не по-людски получилось. Думал свалить из Томска богатым, в вагоне СВ, может, с кудрявой подружкой (обязательно с кудрявой!), думал купить в глубине России в уединенном райцентре небольшой домик с удобствами, а вот никуда теперь не едет, от всех прячется. И, прежде всего, от отца Дауна, обещавшего счастливую жизнь.

Вспоминая об отце Дауне, Колян нервничал.

Хорошо, что (пока были бабки) Санька выправил ему справку о досрочном освобождении. Понятно, липа, и выписана на имя какого-то Кобелькова, но все-таки документ. Только раздражало Коляна, почему, твою мать, Кобельков? Почему не Кобелев хотя бы? И вот в Томске, все вспоминал он, в тот вечер все должно было получиться иначе, но почему-то остервенились менты. Может, на непогоду - высыпали на улицу, как горох. Или ловили кого-то?

Может, меня ловили?

Такая дурная мысль уже приходила Коляну в голову.

Не нравилась Коляну эта мысль, портилось от неё настроение. Но ведь может и правда, его ловили? Почему нет? Уж как-то понятливо кинулись на него менты. Пришлось стрелять. Последнее дело.

Колян сплюнул.

В жизни не бывает так, чтобы все шло ровно и гладко.

Утром вот тоже пообещал Саньке: "Вернусь с бабками." Подумав, пояснил: "Еще недельку перекантуюсь, а потом съеду. Сам вижу, что приелся тебе." Санька, понятно, возразил: "Да живи, мне-то что. - Даже пошутил: Соседка опять заглядывала через забор."

"Кто такая?" - насторожился Колян.

"Да так, сучка, - объяснил Санька. - Прописана по соседству, живет у родной тетки. А работает в собесе, нужный для местных старух человек. Языком, правда, любит молоть, тетку жалеет. Знает, что с теткой когда-то жил. Прикрикну на нее, она зашипит, как змея: сядешь, мол! А я рублю: "Отсижу, выйду честный, тебя задавлю." У неё вообще-то, что ни глаз, то рентген. - И спросил: "Может, правда, тебе свалить из Тайги?"

"Да свалю, свалю. Недельку перекантуюсь и свалю."

"Куда?"

"На Кудыкину гору. А может, в Мариинск. Мне зиму пересидеть надо. Где-нибудь в котельной на Пихтаче, а лучше на пихтоварке за Яей. Ближе к весне можно будет подумать об остальном. Мне один человек крупно должен... - намекнул Колян, с внутренним содроганием припомнив отца Дауна. - Очень крупно... Вот должок с него слуплю и с тобой, Санёк, рассчитаюсь. А сейчас пойду, накопаю бабок."

Колян не знал, где накопает бабок, но был уверен, что накопает.

Тайга город большой, тихий. В таком большом тихом городе много чего накопилось за годы советской власти. Из такого города даже перестройка всего сразу не вытряхнет. Колян знал, где искать живые бабки - у сберкасс или на вокзале, а то на рынке. Самые те места. А потом снова залечь. Хотя бы на недельку. Ведь лето, ведь облака в небе. Хорошо валяться на травке, болтать с разговорчивым корешом и с запойной собачкой Зюзей. Она пьющая, не сбрехнет.

Перейдя железнодорожный виадук, прислушиваясь к отдающей эхом скороговорке диспетчеров, Колян спустился в старый центр города.

Скрипучие тротуары...

Темные колодезные срубы с навесами...

Темные деревянные дома, обнесенные палисадами, почерневшими от времени и непогоды...

В таком древнем городе много пенсионеров, подумал Колян, а каждому пенсионеру у нас выдают пенсию. Пусть за май, пусть даже за апрель, да даже за март, но выдают, а ему, Коляну, абсолютно все равно - майская пенсия или выдана за апрель...

Решив лично пронаблюдать, как в городе Тайга идет выдача пенсий, Колян неторопливо поднялся в первую попавшую по пути сберкассу.

Но ловить там оказалось нечего.

В темноватый коридор второго этажа, душный, обшитый некрашеными досками, выходили три двери и все три по случаю упомянутой духоты были распахнуты настежь. Одна вела в пустую сберкассу, другая в такую же пустую ремонтную контору, а третья к нотариусу. У нотариуса, усатого, сильно морщинистого, совсем облысевшего и чем-то недовольного человека, два пожилых гегемона оформляли доверенность. А в сберкассе, чтобы, значит, не затруднять людей, висела приметная табличка:

Денег нет.

Такие таблички злили Коляна.

Куда в большой стране вдруг подевались деньги?

Колбасы и выпивки сколько угодно, а денег, хоть умри, нет.

А ведь были времена, вздохнул он, когда добывать деньги было несложно. При этом деньги приличные. Такие, что он покупал билет на скорый поезд и отправлялся отдохнуть, нервы привести в порядок. Валяйся в вагоне СВ, поезд сам домчит тебя до Сочи или до Риги. А теперь:

Денег нет.

Пройдясь по коридору, Колян сердито спустился по деревянной скрипучей лестнице. Похмельная боль пульсировала в левом виске. Слаб что-то стал я на левую сторону, сердито отметил про себя Колян и, найдя в затененном сквере скамейку, закурил. Пыль перед скамьей казалось жемчужной. Три белых курицы неподалеку купались в жемчужной пыли, счастливо раскидывая встопорщенные крылья. И бетонный солдат с автоматом застил вид на пустую площадь. Вот не скажешь ему: "Отсунься!"

В глубоком раздумье Колян выкурил сигарету.

А когда бросил сигарету, когда уже вдавил её пяткой в жемчужную пыль, подошли два мордоворота в пятнистых комбинезонах. Глаза бледные, но убедительные, как кипяток. Таким ребятам абсолютно все равно, сразу тебя убить или мучить до вечера. Один все время молчал, только всей пятерней закидывал длинные жидкие волосы за нагло оттопыренные уши, а другой, поплотнее, но чуть пониже, с каким-то противным бабьим волосяным хвостиком на затылке, строил из себя вежливого человека.

"Вот вы пятнадцать минут тому назад были у нотариуса."

"Да не был я, только заглядывал", - неохотно согласился Колян, держа руку на левом виске.

"Зачем?"

"А опохмелиться хочется, - честно признался Колян. Он знал, что честность редко, но помогает. - Голова трещит. Думал, встречу знакомых, вдруг кто пенсию получил."

"А здесь что делаете?"

"А здесь курю."

Оказывается, быть честным совсем не трудно: на каждый вопрос Колян отвечал сразу, без раздумий, и никаких встречных вопросов не задавал. Так сложилась жизнь, что в последние годы вопросы чаще задавали ему, вот и сложилась полезная привычка - не торопиться со встречными вопросами. Правда, на какое-то мгновение Коляну стало обидно: вот, не дай Бог, пойдут насмарку все его беганья. Заберут в ментовку, а тогда ни собачка Зюзя больше с ним не выпьет, ни кореш Санька не сбегает за разливным пивом.

Ладно, решил, глаза у мордоворотов, как кипяток, но терпеть можно.

"Имя?"

"Мое?" - Колян даже обернулся, как бы недоумевая: его ли спрашивают? Но в пыльном сквере было пусто, да и мордовороты не собирались шутить, хмурые оказались типы. Колян подумал было назваться Кобельковым, как значилось в липовой справке, но, глядя на мордоворотов, раздумал.

"Санька я."

И даже пожал плечами: Санька, мол, я, ничего особенного.

А про себя решил: раз уж пошел за бабками для Саньки, пусть Санька и разбирается с мордоворотами. Саньке ведь ничто не грозит. Санька не знает, что наделал в Томске Колян. Правда, странными показались Коляну мордовороты - обращаются на вы, и в зубы пока не дали.

"А точнее?"

"Да Санька я. Березницкий."

"Где проживаете?"

"В Шанхае."

"Китаец, что ли?"

Это мордовороты шутили. Прекрасно знали, что Шанхаем на станции Тайга с незапамятных лет называли северный район города.

"Документы есть?"

"Да какие с утра документы? Вот голова гудит, это точно."

"Адрес?"

Колян назвал.

Совесть его не мучила.

Это сам Господь оказал ему милость.

Это по подсказке Господа назвался он Санькой.

Вынув из кармана рацию, вежливый мордоворот отошел в сторону и коротко с кем-то переговорил. Может, с адресным бюро, может, с милицией, кто его знает? Коляна это, конечно, интересовало, но выказывать свой интерес он не стал. Вежливость мордоворотов ему страшно не нравилась. Упекут, падлы, в коммунистическую фалангу!

"Не врет, - кивнул напарнику вежливый. - Адрес верный." - И уже без особенного напряга предложил: "Слышите, Березницкий, пройдёте с нами. Минут двадцать назад, - он для точности взглянул на массивные наручные часы, - вы заходили в нотариальную контору. Там нотариус работал с клиентами. Все нормально, лишних нет, а когда клиенты ушли, нотариус оказался ограбленным. Кто-то, значит, вошел и мешок ему на голову! - Вежливый с непонятным значением взглянул на Коляна: - Кроме вас и тех двух клиентов, никто на этаж не поднимался. Вот вы сами как можете объяснить случившееся?"

"Может, чудо?" - пожал плечами Колян.

"В коридоре никого не заметили?"

"Это в каком смысле?"

"Будто не понимаешь."

"Нет, в этом смысле - нет!"

"А в нотариальной конторе?"

"Да я ж говорю, я просто хвораю, душно мне, - Колян снова приложил ладонь к виску. - Это ж не яблоко Фурье жрать! Ну, заглядывал к нотариусу, только не показался он мне подозрительным. И не брал я ничего." - Колян демонстративно вывернул брючные карманы.

"Что в сумке?"

"Платок-носовик, белье. Прачечная у нас не работает."

Колян увидел, что вежливый тайком усмехнулся, и с некоторым внутренним облегчением решил: не менты... Какая-нибудь охрана, теперь таких много, но не менты... И почему-то сразу уверовал: к Томску мордовороты не имеют никакого отношения. Осмелев, пошутил:

"Может, сами и хапнули?"

"Думай, что говоришь, - негромко, но убедительно заметил вежливый. Я тебе глаз могу выткнуть. Пальцем. Прямо сейчас. - И приказал: - Вставай, поднимемся к нотариусу. Привезут клиентов, сопоставим все показания. Совпадут, отпустим."

"Вы менты, что ли?"

Ни вежливый, ни молчаливый не ответили.

Опять поднялись по скушной скрипучей лестнице.

Сидел за столом усатый нотариус, - теперь потрясенный, потерянно прижимал ко лбу мокрую тряпку. Перед ним на стуле сидел ещё один мордоворот. Тоже в пятнистом комбинезоне. И пяти минут не прошло, как привезли растерянных гегемонов, полчаса назад работавших с нотариусом. Гегемоны ничего не понимали и ругались. Вежливый даже предупредил: "Спокойнее, господа!" - хотя какие они были господа. Так... Гегемоны... "Да в чем дело? - шумели они. - Мы тут доверенность оформляли."

И вот в этот момент Колян подобрался, потому что внизу под окнами тормознула самая настоящая белая с синей полосой милицейская запыленная "шестерка". Вот сейчас настоящие менты поднимутся, сжалось у Коляна сердце. Вот сейчас поднимутся и у всех потребуют документы. Тут мне и кранты, отстраненно подумал Колян. Местные менты мне не поверят. Они, наверное, знают Саньку Березницкого.

Но судьба хранила Коляна.

Вежливый мордоворот и усатый нотариус сами спустились вниз.

Некоторое время они громко о чем-то спорили, и до Коляна понемногу дошло, что странные эти мордоворот и нотариус попросту отшивают ментов! Наверное, мордовороты - местная крыша над этими конторами, решил он. Понятно, что с накладками типа сегодняшней предпочитают разбираться сами.

Ну, ясно, ухмыльнулся Колян. Нотариальная контора - место злачное и злаки в таких конторах произрастают воистину удивительные. Кому-то дом отошел в наследство, кому-то квартира или машина, а кому-то приличный процентный вклад в банке. Опять же, кто-то продал крепкое хозяйство или наоборот приобрел приусадебный участок, оформил выгодный договор, а третий одинокой бабуле предложил опекунство с правом наследования жилплощади. На таких бумагах адреса и ФИО указывают совершенно точно, только успевай объезжать нужных клиентов... Все люди - братья, надо делиться... Короче, накололи братков, понял Колян. Может, какие-нибудь удачливые заезжие гастролеры. А братки теперь обиделись и не допускают ментов к разборке.

Колян потел, но терпел.

Лучше лишний час просидеть в такой паршивой нотариальной конторе. Она, пусть и душная, а все же не камера, не пропитана мерзкими запахами параши, плесени и цемента.

Правда, от волнения голова заболела по-настоящему.

Только через полтора часа, матерясь и поглаживая ломящий висок, Колян оказался на железнодорожном вокзале, где и заприметил рыжего лоха.

Неделю назад у Сергея заклинило спину: боль не давала ни встать, ни лечь, ни согнуться. Прижало так, что согласился поехать в Тайгу, где уже не первый год врачевал известный мануальный терапевт, слепой татарин. Три сеанса массажа удивительным образом сняли хворь. Правда, все эти три дня пришлось провести в Тайге. А теперь оказалось, что из-за ремонта путей электрички шли с большими перерывами.

Когда-то я любил электрички, подумал Сергей, пройдясь по перрону.

Можно, конечно, позвонить Леше Дорожкину в Юргу, он пришлет машину, но почему, собственно, не прокатиться на электричке? Сергей ни с того, ни с сего почувствовал себя студентом. Вон маневрушка на путях посвистывает... И несет мазутом, каменноугольным дымом, ещё какими-то станционными запахами... Поеду на электричке, решил Сергей. Если даже пойдет в Томск ночью, поеду на электричке. А пока, усмехнулся, можно посидеть в ресторане.

Так он и сделал.

Станционный ресторан оказался на удивление пуст.

Заглянула в приоткрытые двери какая-то женщина, но тут же ушла, смутившись. Оглянулись на женщину три ленивых официантки в белых передничках и в таких же кокошниках, стоявшие у невысокой стойки, и снова в ресторане замерла жизнь. Когда-то жизнь здесь кипела, не протолкнешься, но времена изменились.

Сергея это в общем устраивало.

Он устроился в самой глубине, в прохладе, за столиком, поставленным впритык к старинной, покрытой цветными изразцами, высокой под потолок печи, понятно, ещё дореволюционной, не действующей. Устроился так, чтобы видеть входную дверь, над которой размещался мрачноватый барельеф: черные чугунные гуси эпохи позднего застоя. Видимо, летели они над просторами Сибири над кострами многочисленных охотников и, черные, закопченные, добрались, наконец, до Тайги.

Когда Сергей доедал солянку, за столик подсел транзитник. Носатый, здоровый, немного стесняющийся. Посмотрел, правда, с вызовом:

- Не помешаю?

- Нисколько.

- Не могу обедать в пустом заведении...

В общем, понять человека можно. Не тот уют.

Деревянные кадки с жестяными фикусами. Искусственного шелка шторы, как паруса, раздуваемые сквозняком. Огромная бронзовая люстра под потолком, такая огромная, такая темная, так красиво покрытая старой патиной, что сделала бы честь любому театру. Ну, ещё прихотливая алебастровая лепнина на потолке и столики, покрытые накрахмаленными скатертями.

А уюта нет.

И посетителей нет.

- Как насчет рюмочки? - с непонятным вызовом поинтересовался транзитник. - У меня до поезда три часа. Если, конечно, не опоздает.

Сергей неопределенно кивнул.

Вообще-то пить с незнакомыми людьми он не любил, всегда старался отделаться от подобных предложений, но транзитник, несмотря на некоторую нагловатость, не вызывал отталкивания, даже что-то смутно знакомое угадывалось в лице. Известно, что все люди на кого-нибудь похожи. Разговоримся - выясним.

- Я предложил, я и закажу, - обрадовался транзитник.

И поманил пальцем официантку:

- Нам бы "Российской".

- И воду будете?

- И воду будем, - незнакомец уставился на официантку. - Чего ж воду не быть? И мясо будем! Только овсянки не надо.

- Какой овсянки? - удивилась официантка.

- Да нет, это я так шучу, - ухмыльнулся транзитник, будто поймав себя на оговорке. - Солянку подайте, ну, мясо там.

И хмыкнул, когда она отошла:

- Не понять бабе.

Сергей вопросительно поднял глаза.

Мнимый транзитник (это был Колян) засмеялся.

Все шло так, как он хотел: за столиком рыжего лоха устроился, водочку заказал. Бабок на водочку нет, да ведь не ему расплачиваться. Расплатится рыжий нахальный лох, когда придет время. Колян даже печали подпустил в глаза:

- Я на зоне столько овсянки съел, что лошадям в глаза смотреть стыдно.

- На зоне? - насторожился Сергей.

Колян развел руками:

- Так Россия же... Сами знаете... У нас ведь от сумы да тюрьмы...

- И как это получилось?

- Да вы не подумайте, - развел руками Колян. - Я не из этих... - Он неопределенно и все равно нагловато повел крупным носом: - Я просто спец... Я хороший спец. Про Ачинку слышали? Вот ее-то, то есть авиатехническое я и закончил... Технарь от Бога, хоть сейчас подпускай к машинам, - выпятил он губу. - Только удачи не было. Какой корешок драку начнет, а мне ввалят, другой найдет деньги, а я в убытке. Ну, и все такое прочее. Я точно говорю, все шишки на меня сыплются. Я специально в библиотеке интересовался: существует особенный тип людей. Ну вот, как я. Как бы сам притягивает к себе молнии.

Колян воодушевлялся прямо на глазах.

- А на зону я попал из-за нашего особиста. Тот ещё придурок! У нас "Руслан" работал... Ну, знаешь, - закинул первое ты Колян, - ходит такая большая машина в воздухе по кругам с большим запасом керосина, и пишет на приборах, что там к чему. Так вот, однажды на третьем круге отказал у "Руслана" один из двигателей. А я как раз вышел на дежурство. Дело серьезное, сразу просек, что к чему, у меня хорошее умение технического анализа. Диспетчеру подсказываю: связывайся с орлами, знаю, мол, как, не совершая посадки, запустить "отказник" прямо в воздухе. Там, объясняю, все дело в предохранителях, пусть проверят предохранители... А диспетчер да особист, вместо благодарности выставили меня из диспетчерской... А на деле, - ухмыльнулся Колян, - все оказалось так, как я говорил. Когда "Руслан" посадили, выяснилось, что точно полетели предохранители, о которых я говорил... Так ты что думаешь? - окончательно перешел Колян на ты. Благодарность мне объявили с занесением в личное дело? Или внеочередной отпуск предоставили? А вот хрен! - ловко ударил Колян левой рукой по сгибу правого локтя. - Вместо благодарности одни подозрения. С чего, дескать, такой молодой, а умный? Каким образом прямо с земли определил причину аварии?.. Ну, начали копать, нашли на предохранителях следы пассатижей, будто там могли остаться следы губной помады... Особист меня не любил, загремел я по воле этого козла на шесть лет: дескать я сам подстроил аварию, чтобы выслужиться... А на самом деле, - зло сплюнул Колян, - мы с этим особистом собачились из-за бабы... Но Бог не фраер, - зло сплюнул Колян. - Бог меня с зоны по амнистии вынул. Дескать, хватит тебе страданий, молодой хороший технарь!... Так что, понимаешь, - негромко, с фальшивой печалью, как бы извиняясь за свою столь криво сложившуюся жизнь, рассмеялся Колян, - овсянки я в зоне наелся... Но технарь я от Бога. Меня хоть сейчас подпускай к машинам... Вот заезжал к родственникам на Почтовую улицу, но сердце томит...

Махнув рюмочку, Колян свободным движением руки показал томление сердца:

- Летать хочется!

Сергей с сомнением посмотрел на транзитника.

Крупный нос, взгляд мрачноватый, несмотря на нагловатую улыбку. Над левой бровью темная родинка. Весь в движении, ну, прямо двуглавый орел голову влево, голову вправо. А в глазах печаль. Будто хочет веселиться по-настоящему, а не получается...

Колян!

Колян! - дошло до Сергея.

Я же видел эту рожу на компьютерной распечатке! Нагловатая улыбочка, крупный нос, родинка...

Ну да, Басалаев, окончательно понял он. Колян... Овсянку жрал не за "умение технического анализа"...

Невозможно, подумал Сергей.

Почему такое происходит со мной?

Опустив глаза, боясь выдать неосторожным движением вскипающее в нем бешенство, Сергей рассеянно копался вилкой в овощном салате. Он как бы все ещё с улыбкой прислушивался к словам Коляна, но темное бешенство поднималось в нем как рвота. Если это действительно Колян, прикидывал он про себя, стараясь не поднимать глаза, нужно немедленно сообщить о его появлении Суворову. А если Суворов не сможет добраться до Тайги за пару часов, надо сдать "спеца" транспортной милиции. Ведь он Веру убил... Если он не врет, если правда ждет поезда, то некоторое время в запасе есть. Целых два, а то и все три часа.

- Извини, - поднялся Сергей. - Выскочу на минуту.

И пнул ногой сумку:

- За вещами присмотришь?

- А то!

- Я ненадолго.

- Приперло?

- Дозвониться не могу.

- До Иркутска?

- До Новосибирска.

- Да мне-то что? - развеселился Колян. - Звони, куда хочешь, хоть в Иркутск, хоть в Новосибирск. Я просто так спросил.

А про себя подумал: да звони хоть в Москву!

Коляна действительно распирала веселая злость.

Когда Сергей вышел, он тут же подтянул к себе его сумку и, распустив молнию, увидел лежащую сверху новенькую бельгийскую электробритву в прозрачном пластмассовом футляре.

Электробритва Коляну понравилась.

Нагловато оглянувшись на застывшую у окна официантку, Колян с легким сердцем переложил электробритву в свою потрепанную сумку. Собственно, он мог не делать этого, все равно вещи перейдут в его руки, однако, сработала привычка. Твердая, устоявшаяся привычка не выпускать из рук того, что понравилось. Но сумку он поставил на место. Вещи вещами, а у рыжего лоха обязательно должны быть при себе наличные. Я его подпою, зло и весело решил Колян. А потом рыжий расплатится за обед. А потом я его испугаю. Заведу в какой-нибудь укромный уголок и испугаю. Он отдаст все, что есть при нем. Ишь ведь, сидит, слушает, кивает понимающе, а сам, наверное, ни одному слову не верит. Тюремной овсянки не пробовал, козел!..

Ладно, пусть усмехается, решил Колян.

Время есть, мы с ним про всякое ещё поговорим.

Он, может, не дурак, он, может, слышал про яблоко Фурье.

Санька Березницкий тоже, конечно, не дурак, но ничего, кроме старых анекдотов, не помнит. А поговорить хочется.

Дозвонился Сергей сразу.

- Алексей Дмитриевич, он здесь!

- О ком это ты?

- Да о Коляне.

- Откуда?

- Со станции Тайга.

- А Колян?

- Он в ресторане. При вокзале. Пьет водку.

- Один? В компании?

- Мы с ним за одним столиком. Ресторан пустой. Так думаю, что он здесь один. По крайней мере, никто к нам пока не подходил. Говорит, что через два-три часа у него поезд.

- Сможешь продержать его при себе?

- Наверное.

- Уж ты постарайся, Сережа, - сипло выговорил Суворов. - Ну, угости его водкой, пивом. Чего захочет, тем его и угощай, хоть французскими коньяками. Заинтересуй его. Пусть выпьет побольше. Сам понимаешь, за мой счет.

Было слышно, как он там далеко позвал: "Ант!"

- А потом? - спросил Сергей.

- А потом делай, что хочешь. Потом неважно. Потом тебя не касается. Главное, чтобы Колян никуда не исчез. Держи его при себе, пои его, улыбайся, трави анекдоты, и главное, никому не отдавай, даже милиции. Сейчас в Тайгу выйдет машина, считай, она уже вышла. Так что, придержи Коляна...

Пили.

Сергей слушал Коляна, но перестал его понимать.

Какое яблоко Фурье? Где он нахватался таких понятий? Какие полеты "Руслана"? Это же Колян застрелил Веру... Откуда он что-то знает про яблоко Фурье?..

А Колян разошелся.

Он уже понял, что рыжий лох у него в руках, что рыжий плечистый лох, как неумный окунь, крепко завис на крючке. Разойдясь, Колян честно признал, что вот чего не хватает ему, так это глубоких знаний. Широкие есть, а глубоких нет. Ачинка, конечно, много ему дала, сказал он, нагло заглядывая в глаза Сергею, но вот если бы раньше взяться за ум... А теперь с этими блядскими тюремными справками доказывай, что ты не верблюд... Хотя, если по правде, он не дурак. Он про яблоко Фурье знает. И про коммунистические фаланги.

Колян захихикал.

Ему нравилось, как рыжий лох морщил брови.

Не удержавшись, он прихвастнул, что один его близкий родственник основал в Тайге коммунистическую фалангу. Здесь удобное место, дикий край. Живет с ним, между прочим, одна пьющая собачонка. Имя называть не буду, пьяно ухмыльнулся Колян, но если по правде, то звать Зюзя. Такая алкашка, что никак не пробежит мимо выпивающих. Стоит собраться в этой фланге интеллигентной компании на троих, Зюзя тут как тут. Начинает повизгивать, втираться в доверие, вертеть грязным хвостом. Известное дело, алкоголизм у баб сильней проявляется.

Когда человек врет так самозабвенно, дошло до Сергея, значит, есть у него цель. Колян ведь сам подошел к столику, вспомнил он... Мог занять любой столик, но подошел к моему... Транзитник, видите ли, не терпит одиночества... Водки заказал в полную меру... Решил по пьяному делу срубить бабки... Увидел меня и решил, что я лучше всего подхожу для этого... Таким, как Колян, уколы надо ставить в живот - от глупости...

Он поднялся.

- Отлить? - понимающе ухмыльнулся Колян.

Сергей кивнул. Если Колян созрел, решил он, то он выйдет вместе со мной. Если он созрел, он сейчас встанет и выйдет вместе со мной.

Но Колян остался за столиком.

В туалете от запаха хлорки резало глаза. Глянув на часы, Сергей с удивлением увидел, что просидел в ресторане с Коляном уже более двух часов. Вот-вот мог подойти поезд Коляна. Скорее всего, этот поезд - туфта, не ждет Колян никакого поезда, некуда ему ехать, окопался где-то поблизости, но Сергей не хотел рисковать... И старался не вспоминать про Веру...

Погасив сигарету, он вышел из туалета.

Он отсутствовал всего-то три-четыре минуты, но за это время что-то произошло.

В сумеречном переходе он увидел Коляна.

Колян был пьян.

Он был в дупель пьян.

Этого не могло быть, но Колян был пьян до бессознания.

С уголка расслабленных губ тянулась вниз прозрачная струйка слюны. Глаза прикрыты, прядь влажных от пота волос свалилась на лоб. Он непонимающе что-то мычал, как бы недоумевая, и едва перебирал ватными ногами. Но с двух сторон подпирали Коляна незнакомые Сергею крепкие молодые ребята в спортивных костюмах. "Ничего, сержант! - весело крикнул один показавшемуся в коридоре милиционеру. - Это наш приятель. Он крепкий, он не нагадит. Видишь, просто устал. Какая нынче житуха?" - "Чтоб ноги его не было на вокзале!" - "Да ни ноги, ни руки! - с удовольствием пообещали сержанту крепкие ребята. - У нас машина. Мы его прямо домой доставим."

Держась в отдалении, Сергей осторожно проследовал за веселой компанией на северный перрон. Достаточно быстро подоспели в Тайгу люди Суворова. Сергей их не знал, но они были уверенные и знающие ребята. Он видел, как под ручки весело и без церемоний перевели они Коляна через железнодорожные пути. Наверное, ему что-то вкололи, решил он, не мог Колян опьянеть так быстро.

Переведя Коляна через пути, уверенные ребята бросили его на заднее сиденье джипа. Сергей облегченно вздохнул: джип был украшен томскими номерами. Значит, моя миссия закончена... Странно, подумал он, что я трезв... Сколько я выпил? Стакана два водки. Не меньше.

Покачивая головой, вернулся в ресторан.

- Ну, вот, - обрадовалась официантка. - А товарища развезло, его ваши ребята забрали. Сказали, что вы сейчас придете, а вас все нет и нет. - И замахала руками на Сергея: - Да ну! Какие деньги! Ваши ребята за все расплатились! - По глазам официантки было видно, что ребята расплатились хорошо. - А вещи под столом. Обе сумки. Ваши ребята сказали, что вы сами их заберете.

Сергей кивнул.

Вторая сумка принадлежала Коляну, но он и сомневаться не стал: забрал обе сумки и снова прогулялся на северный перрон, глянул за железнодорожные пути.

Но джипа там уже не было.

ЗАПАС ОБЩЕПОЛЕЗНОГО

Пустой вагон встряхивало.

В тамбуре, за стеклянной дверью курил сильно поддатый мужик.

На нем была куртка из грубого вельвета. Время от времени он морщился и сплевывал на пол. Даже до середины вагона, где устроился Сергей, доносило запах дешевого табака. Впрочем, Сергей не обращал на это внимания. Поставив на деревянное сиденье потрепанную сумку Коляна, он развел молнию.

Он не ожидал увидеть в сумке ничего интересного, но бельгийская электробритва в прозрачном пластмассовом чехле, лежавшая поверх вещей, страшно его удивила. Ну, совсем такая же, как у него самого! А-а-а, - понял он, заглянув в собственную сумку. Оказывается, оставшись в ресторане один, Колян не терял времени.

Из вещей Коляна нашлись в сумке грязные носки, мятая рубашка, немного заношенного белья. И дело не в какой-то там неприхотливости, а скорее в том, что по каким-то причинам Колян не успел воспользоваться украденными у Суворова деньгами. Безденежье, наверное, и вывело его на охоту. Знал, что появляться на железнодорожном вокзале опасно, а вот появился... Ну, что ж, пить и жрать хотят даже убийцы. Не сегодня, так завтра Колян все равно поднялся бы на поверхность. Может, это и хорошо, что он поднялся на поверхность именно сегодня...

Из сумки, отчетливо отдающей грязными носками, Сергей вдруг выловил изящную, карманного формата записную книжку с золотым обрезом и с изящной монограммой ADS.

Теперь все сомнения отпали: машину Философа в начале лета действительно обокрал Колян - записная книжка с золотым обрезом принадлежала Алексею Дмитриевичу Суворову. Как ни странно, столь опасную улику Колян почему-то не выбросил.

Почему?

Польстился на кожаную обложку?

Пожалел потерять золотой обрез, тускловато, по церковному поблескивающий?

Заинтересовался справками и картами, составляющими особый отдел записной книжки?

Справочный отдел действительно был объемен.

Вместе с телефонами и адресами отелей, мотелей, вокзалов и аэропортов многих городов мира, с расписанием рейсов всевозможных авиалиний, таблицами метрических систем и полезными советами на все случаи дорожной жизни, справочный отдел занимал треть всей записной книжки. Здесь можно было получить представление о рейсах главных международных авиалиний, о статусе отелей, наконец, телефоны служб, даже весьма специфических. Здесь были карты Чикаго, Лос-Анджелеса, Нью-Йорка, Сан-Франциско, Вашингтона, Парижа, Стокгольма, Москвы, Пекина. Вряд ли Колян собирался в обозримом будущем посетить один из указанных городов, но записную книжку Философа он почему-то не выбросил, как не выбросил и карту, не вклеенную в книжку, а просто сложенную вчетверо и аккуратно помещенную между страницами.

Самая обыкновенная топографическая карта Кузбасса.

Широкие поля кое-где прожжены, в двух местах испачканы чернилами, тут же карандашом отмечен номер телефона: 384-22-23-521. Яшкино, Тайга, Пихтач, Яя, Анжерка, Мариинск. Неподалеку должны находиться Киселевск, Прокопьевск, Белово, Гурьевск, но они в квадрат не вошли.

Зачем понадобилась карта Коляну?

Может, бывший авиатехник "бомбил" города Кузбасса прямо по карте?

Сунув карту в боковой карман сумки (своей, не Коляна), Сергей раскрыл записную книжку. Совесть его нисколько не мучила. Если я мог пить водку с убийцей, значит, могу заглянуть в чужие записи. Что бы там ни вносил Философ в записную книжку, я имею право взглянуть на его записи.

Открыв бутылку с минеральной водой, он сделал несколько глотков.

Поддатый мужик в тамбуре оглянулся. Может, надеялся, что у Сергея найдется что-нибудь покрепче минералки. Стараясь не обращать внимания на страдальца, Сергей внимательно листал записную книжку, довольно плотно исписанную Суворовым. Наброски к будущим лекциям? Выписки на память? Наметки к задуманной, но так и не написанной статье?

Положительный герой нового времени по Чернышевскому.

Обдумать швейную мастерскую Веры Павловны. Насколько счастливы швеи, освобожденные от власти хозяев? Как меблированы комнаты девушек7 Устраивает ли их один и тот же обед - рыба, телятина, рисовый суп? Много ли они читают? Как относятся к детям? Что для них важнее - существенное сокращение расходов на жизнь или те мелкие удобства, без которых невозможна жизнь даже в коммуне?..

Сергей удивился.

Вася ввел меня в коммуну, помещавшуюся в Эртелевом переулке в доме Хрущова. Коммуна эта занимала маленькую комнатку, и членами её состояли Воскресенский, Сергеевский, Соболев, князь Черкезов и Волков, и тут же проживали две нигилистки, Коведяева-Воронцова и Тимофеева, и все они спали вповалку. Четверо первых были люди модные, потому что отбыли срок заключения в крепости по прикосновенности к делу Каракозова...

Сергей пролистал несколько страниц.

Все же, наверное, наброски к будущей лекции...

Мир Фурье, гармония двенадцати страстей, блаженство общежития, работники в розовых венках, - все это не могло не прийтись по вкусу Чернышевскому, искавшему всегда "связности". Помечтаем о фаланге, живущей во дворце: 1800 душ - и все веселы! Музыка, флаги, сдобные пироги...

Музыка? Флаги? Сдобные пироги?

"...Сережа, я сон видела, - вспомнил Сергей срывающийся голос Веры Суворовой. - Я видела белый, но почему-то мрачный дворец. А во дворце веселились..."

Еще, вспомнил он, Вера Павловна видела Морица.

Ты будешь спать, но я тебя не трону, любовь моя к Отечеству заразна...

Мориц вспрыгнул на стол. По словам Веры, он, как обезьяна, кривлялся и тряс плечами, а в руках держал серебряную чашу на полведра.

Миром правит математика и правит толково; соответствие, которое Фурье устанавливал между нашими влечениями и ньютоновым тяготением, особенно было пленительно и на всю жизнь определило отношение Чернышевского к Ньютону, с яблоком которого нам приятно сравнить яблоко Фурье, стоившее коммивояжеру целых четырнадцать су в парижской ресторации, что Фурье навело на размышление об основном беспорядке индустриального механизма, точно так же, как Маркса привел к мысли о необходимости ознакомиться с экономическими проблемами вопрос о гномах-виноделах ("мелких крестьянах") в долине Мозеля...

А-а-а, вспомнил Сергей.

Оказывается, яблоко Фурье не пьяный бред Коляна.

Он вычитал о таинственном яблоке в записной книжке Суворова...

Государство, несомненно, произошло из неизбежной нужды людей во взаимных услугах. (Сергея страшно раздражал поддатый мужик, куривший а тамбуре, часто оглядывающийся и страдальчески сплевывающий прямо под ноги. Никак не вязался мужик со словами Платона.) В самом начале государство могло состоять из четырех или пяти мужчин. Каждый отдавал на общую пользу все свои способности, может отсюда и пошли общественные классы, соответствовавшие трем главным элементам души: мышлению, отваге, чувству. Из первого элемента вышел класс правящий, из второго - класс воинов, из третьего - многочисленный класс работников, добывающих все необходимое для нормального существования. Первый и второй классы автоматически составили группу "стражей" народа. Кстати, чтобы солдаты, обладая оружием, не пожелали произвести нападения на мирных обывателей и отнять у них хлеб и пиво, солдатам ежедневно выдавали жареную говядину и вино...

Это правильно, подумал Сергей.

Кажется, я слышал об этом от самого Суворова.

Ни в какую эпоху, даже в самую спокойную, не рекомендуется держать военных на голодном пайке.

Христианство - как утопическое учение.

Три завета в особенности: о любви к ближнему, о непротивлении насилию, наконец, об уничтожении грешников и отступников.

Первый завет так, к сожалению, и остался всего лишь благим пожеланием, часто повторяемым в проповедях и молитвах, но никем, в сущности, не исполняемым вне узкого круга близких друзей и родственников, а вот истребление грешников и отступников стало со временем чуть ли не главной задачей любой политики, в том числе и политики церкви. Крест стал рукоятью меча...

Сильно сказано, отметил Сергей.

И все же недоумение не уходило: он никак не мог понять, зачем Колян таскал при себе такую улику?

Томас Мор.

Все преступления являются результатом дурных законов и ненормальных общественных отношений. Воры размножаются там, где правители больше заботятся о покорении новых стран, чем о хорошем управлении теми странами, которыми уже владеют, а также там, где привилегированные классы ведут праздную жизнь и обирают население посредством арендной платы или эксплуатации. Народ, доведенный до нищеты превращением пахотных полей в пастбища для овец, непременно переходит на воровство. Сельские рабочие, вытесняемые из деревень, уходят в города, бродят там бессмысленными голодными толпами, и в качестве бродяг попадают в тюрьмы...

Верно, верно, отметил про себя Сергей.

Пока существует частная собственность, пока вся крупная собственность сосредоточена в руках небольшого числа дурных людей, в государстве не может быть справедливости...

И это верно.

Король Утопус сознательно отделил свой счастливый остров от материка, став, так сказать, творцом первого в истории железного занавеса. (Вот, оказывается, как издалека это идет.) На острове Утопия существовало пятьдесят четыре равноудаленных друг от друга города. Ежегодно каждый город посылал в столицу трех старцев на совещания, касающиеся общих дел острова. (Совсем как в нижней палате думы.) Земледельческая семья на острове Утопия состояла из сорока членов и двух прикрепленных к земле работников. Каждыми тридцатью семьями правил филарх. Излишки хлеба и инвентаря отдавались соседям, испытывающим в том нужду. Каждый месяц устраивались народные праздники. Перед жатвой филархи непременно уведомляли городские власти, сколько людей понадобится им в помощь для сбора хлеба. (Кажется, филархи ничем не отличались от бывших партийных секретарей.) Города были похожи один на другой. (Неужели типовыми микрорайонами?)

Сергей поднял голову.

Поддатого мужика в тамбуре снова травило.

Впрочем, отмучившись, он вновь засмолил дешевую сигарету.

Каждые десять лет квартиры делились между жителями Утопии по жребию. Чтобы предупредить возможные заговоры против государства, запрещалось под страхом смерти рассуждать об общественных делах, где бы то ни было, кроме сената и народных собраний. Одевались все одинаково: в кожаные рабочие костюмы, или в более нарядные - льняные и шерстяные без искусственной окраски.

Главным занятием филархов являлся надзор над гражданами.

Кроме филархов, от постоянных работ освобождались только ученые.

А продовольствие среди граждан Утопии распределялось бесплатно, хотя лучшие блюда отдавались при этом правящей верхушке, а так же приглашенным в страну чужестранцам...

Это нам знакомо, покачал головой Сергей.

Часами стояли когда-то в бесконечных очередях за килограммом колбасы и банкой растворимого одесского кофе.

Если кто-то хотел навестить родственника, живущего в другом городе, он должен был получить специальное разрешение филарха. Снабженный грамотой счастливчик ехал в город на волах, которых вел невольник...

Ну, конечно! Куда без невольников?

Удивление все сильней охватывало Сергея.

Жан-Жак Руссо считал, что следует искать такие формы общежития, которые могут эффективно защитить и поддержать каждую отдельную личность. При этом отдельные граждане, вступая в связь с остальными, должны всегда зависеть только от самих себя...

Трудно не подписаться под такой мыслью.

Тот, кто пытается изменить основной закон и ввести в повседневную жизнь частную собственность, должен быть незамедлительно приговорен к заключению в гробовой камере на кладбище. Имя такого человека навсегда вычеркивается из списка граждан, а его семья получает другую фамилию...

Ничто не ново под Луной.

Было, оказывается, все было.

И отнимали родовые имена. И заключали в гробовые камеры. И высаживали на северные острова - разутых, раздетых, поскольку...

...все законы окончательны и неизменны. Они высекаются навечно на колоннах или на специальных пирамидах, поставленных на площадях каждого города. В уже принятых законах нельзя изменить ни единого слова.

Сергей непонимающе поднял голову.

Что за черт? Почему все это называют счастливым утопическим государством?

Отложив записную книжку, он некоторое время следил за мелькающими огоньками в ночной темноте. Он никак не мог по-настоящему сосредоточиться. Скажи мне кто-нибудь, что однажды я буду пить водку с убийцей Веры Суворовой, разве бы я поверил?..

Бабеф утверждал, что земля должна принадлежать всем.

Если отдельный человек присваивает себе какую-то вещь, это должно считаться кражей общественного добра, так же, как любое право продажи, ибо это разделяет членов общества. Точно так же нетерпимо превосходство талантов и технических знаний, поскольку оно служит плащом для прикрытия всяческих покушений против равенства граждан. По разному оценивая стоимость тех или иных видов труда, легко обидеть хороших работников. Нелепо и несправедливо более высоко оплачивать те занятия, которые требуют большего образования и особенного напряжения мыслей, ведь вместительность человеческого желудка от этого не делается больше. Все, созданное гением, принадлежит обществу, а не гению, а умственное образование, если оно неравно распределено между гражданами, должно считаться преступным, поскольку дает умникам легкую возможность угнетать и эксплуатировать всех остальных.

Никому богатства, но каждому - достаток...

Вполне здравый лозунг.

Ученики Сен-Симона ввели в обиход другой замечательный принцип: каждому по способности, но каждой способности - по её силам...

Разумеется, усмехнулся Сергей.

Правда, у идиота, не обремененного никаким образованием и не отличающегося при этом никаким таким особенным напряжением мысли, желудок все-таки может оказаться куда более вместительным, чем у гения.

Ночь...

Смутные огни за окном...

Воздух, отравленный вонючим дымом...

Роберт Оуэн родился в 1771 году в Шотландии.

В одиннадцать лет от роду его отдали лондонскому купцу, работая на которого, он проявил необыкновенные качества управленца. Уже девятнадцати лет от роду стал директором большой прядильни. Там его заметили и взяли на другую фабрику - совладельцем. За два года Оуэн навел на фабрике порядок и дисциплину и добился поразительных производственных результатов.

Необычным оказался и созданный Оуэном "Справедливый банк обмена труда".

СБОП приобретал у торговцев изделия, исходя из оценки качества по количеству часов затраченного на изготовление изделия труда. Разумеется, СБОП быстро перегрузился бесполезным балластом и рухнул...

И это знакомо, вздохнул Сергей.

Утопизм Оуэна ярче всего проявился в создании коммунистических колоний. Самая известная - Новая Гармония - была основана в 1825 году в американском штате Индиана на земле, купленной Оуэном вместе с неким Уильямом Маклкромом. Оуэн всерьез считал, что именно в Новой Гармонии проявится совершенство созидательной коммунистической идеи, что именно здесь она проявит себя и завоюет, наконец, весь мир...

Ну да.

Перманентная революция.

В колонию отовсюду стекались люди.

Среди них были истинные мечтатели, но не мало было и таких, кто смотрел на счастливое предприятие Оуэна всего лишь как на чудачество богатого придурка. В итоге в Новой Гармонии сошлись представители самых разных общественных классов, профессий, нравов. Никто никому не обязан был объяснять причины своего появления в колонии, поэтому очень скоро Новая Гармония превратилась в котел самых неистовых страстей. В уставе, подготовленном Оуэном, для определения сути нового общества указывался трехлетний подготовительный срок, но слишком энергичные колонисты уже на следующий год провели в жизнь конституцию, категорически утверждающую в Новой Гармонии коммунизм. Отныне вся законодательная власть предоставлялась общему собранию колонистов, а исполнительная - рабочему совету из шести человек. Роковые последствия подобного управления проявились очень быстро и далеко не лучшим образом. В результате колонисты сами попросили Оуэна вернуться к власти и восстановить разваливающийся порядок.

Порядок Оуэн восстановил, но некоторые недовольные члены колонии потребовали раздела колонии на несколько независимых общин.

Спасая колонию, Оуэн дал Новой Гармонии новую, уже четвертую конституцию. По этой конституции все колонисты разделялись на членов временных, на членов с испытательным сроком, и на основное ядро из двадцати пяти человек. Только эти двадцать пять человек могли принимать в колонию новых членов, а за собой Оуэн оставил право вето на все важнейшие решения и право верховного руководства, пока более трети членов общины не признает того факта, что колония способна к самоуправлению.

Но и это не принесло ожидаемых результатов.

Оуэн вынужден был согласиться на создание нескольких раздельных общин, хотя ни само разделение колонии, ни шестая, ни вскоре последовавшие за нею седьмая и восьмая конституции не могли уже спасти Новую Гармонию. В результате её развала возникли две общины: Маклерия, которую составили сто пятьдесят самых консервативных членов бывшей колонии и Feiba Peven (нечто вроде названия конкретной географической широты и долготы того места, где располагалось поселение), которую заселили самые энергичные, а потому склонные к загулам землепашцы. А год спустя Оуэн вообще разбил землю на участки, отдав их в аренду колонистам - на десять тысяч лет за очень низкую плату. Правда, с тем условием, что жизнь на полученных участках должна развиваться только по коммунистически...

А Суворов ведь бывал в штате Индиана, вспомнил Сергей.

Интересно, пытался ли он выяснить, как сложились судьбы потомков тех первых членов Новой Гармонии?..

Даниил Ро, священник, создал общину из людей образованных и зажиточных. На участке земли неподалеку от американского города Цинцинати бывшие его коллеги пахали землю и выращивали свиней, бывшие купцы косили траву и возили в тачках навоз, а дамы, до того никогда не занимавшиеся кухней, старательно готовили пищу в общей столовой. Тянулась эта идиллия шесть месяцев. Затем колонисты рассорились и вернулись к прежним занятиям.

Франциска Райт, богатая шотландка, в 1825 году приобрела две тысячи акров пустующей земли под городом Мемфисом (штат Теннесси). В её общине чернокожие воспитывались и работали вместе с белыми мужчинами и женщинами и во всем между ними соблюдалось равенство...

Оуэн...

Даниил Ро...

Франциска Райт...

Глядя в темное окно, Сергей пытался представить лица этих энергичных и, наверное, неординарных людей, но некие туманные черты, возникающие на грязном подрагивающем окне вагона, размазывались, превращаясь в рожу поддатого мужика, все ещё дымящего в тамбуре.

По Шарлю Фурье цель существования человека - счастье, заключающееся в полном достатке, как внешнем, так и внутреннем. Чтобы достичь этого, каждый должен создать для себя такие условия, которые позволят ему развить и удовлетворить все естественные влечения...

Ну, кто спорит?

Только известно, что чтение даже самой справедливой конституции ещё ни одному человеку не заменило ужин.

Шарль Фурье считал, что, раскрывая свет прекрасных коммунистических идей, создавая для колонистов соответствующие условия для жизни, можно достаточно быстро получить поколение поистине новых людей - чистых, честных, трудолюбивых, неуклонно стремящихся к совершенству.

Соответствующие условия, считал Фурье, могут быть обеспечены в особом промышленно-земледельческом обществе, которое он назвал фалангой, или фаланстером. Это община, состоящая из групп людей, работающих по заранее определенному плану, и равно делящих все радости и невзгоды жизни. Жить члены такой фаланги обязаны в одном здании. Труд является необходимостью без различия пола и возраста, а лучшим стимулом труда для членов такого общества должно являться соревнование. Соответственно, конкуренцию колонистам заменяет добровольное соперничество, а вместо множества торговых лавок создается единый оптовый склад. В принципе, фаланга Фурье должна была полностью ликвидировать всех посредников - этих подлых паразитов общества. Ну, а лучшие работники фаланги должны были поощряться почетными венками, вымпелами, знаменами...

Сергей обалдел.

Оказывается, и это мы уже проходили!

Общая ошибка людей, считал Фурье, заключается в том, что они хотят последовательно, постепенно, а значит слишком медленно получить все те блага, которые нужно вводить в жизнь коллективно и сразу.

Желание совершенствовать цивилизацию Фурье считал неправильным.

Единственная задача любого социального гения, считал Фурье, - искать выход из уже существующей цивилизации. Ни добро, ни красота не совместимы с цивилизацией. Я прихожу к мысли, писал он, что прямое безумие - улучшать строй цивилизации какими бы то ни было новшествами...

Сергей покачал головой.

В 1841 году супруги Джордж и София Рипли купили двести акров плодородной земли под Бостоном и создали там свободную организацию под названием "Земледельческое и воспитательное заведение". В Брук Фарм, как оно было названо, жили и трудились семьдесят человек. Труд соответствовал способностям и наклонностям каждого члена, но вознаграждался одинаково.

К сожалению, эксперимент тоже не продлился долго: однажды из-за простой неосторожности дом колонистов сгорел. Мгновенно выяснилось, что огонь пожрал не просто дом и надежды колонистов, ещё он пожрал их доброжелательность и энергию...

Так бывает.

В 1843 году в штате Нью-Джерси убежденные последователи Шарля Фурье создали известную "Северо-Американскую фалангу". Они построили общий дом, на реке соорудили мельницу, занялись различными ремеслами и земледелием. Выше всего в "Северо-Американской фаланге" оплачивался неприятный и утомительный труд, но пища работникам отпускалась только из общего котла. Поскольку большинство членов фаланги составляли люди образованные, то часы досуга они занимали чтением, дискуссиями, музыкой, пением, танцами и другими подобными развлечениями. В итоге "Северо-Американская фаланга" просуществовала почти двенадцать лет.

Другая фаланга - Висконсинская - просуществовала шесть лет.

К крушению её привели не столько материальные трудности, сколько непрекращающиеся споры между сторонниками индивидуализма и коммунизма. Утешением для членов Висконсинской фаланги стало только то, что, расходясь, каждый её член получил по сто восемь процентов от когда-то вложенного в дело капитала...

Сергей поднял голову.

Вагон подрагивал, сбавляя скорость.

Человечество исключительно богато талантами, считал Шарль Фурье.

В принципе, каждый ребенок одарен от природы способностями, которых достаточно для того, чтобы сравняться (естественно, при условии постоянного совершенствования) с Гомером, Шекспиром или Ньютоном. А на каждые восемьсот человек, считал Фурье, приходится один очень крупный талант. Если тридцать шесть миллионов, составляющих население Франции, разделить на восемьсот, окажется, что в одной только Франции существует сорок пять тысяч человек, способных сравниться, скажем, с тем же Демосфеном или Сократом. Можно представить, каков будет при гармоничном развитии приток знаменитых во всех областях людей, если только одно лишь население Франции сразу дает их столько. Когда государства земного шара, считал Фурье, будут полностью организованы, а население планеты достигнет состава в три миллиарда, на каждое поколение будет приходиться по тридцать семь миллионов поэтов, равных Гомеру, по тридцать семь миллионов ученых, равных Ньютону, по тридцать семь миллионов драматургов, равных Мольеру, и так далее...

Поддатого мужика в тамбуре опять травило.

Ему явно не посчастливилось попасть в число тех, кто мог стать новым Гомером или Ньютоном. Но травил он поистине гомерически, гораздо дальше, чем видел, как сказал один по настоящему крупный талант.

Вот Басандайка, отметил Сергей.

Всего лишь полустанок, не Висконсин, не Брук Фарм, не Мемфис, не Новая Гармония. Впрочем, тоже община. В Томске такие крошечные личные наделы земли называют мичуринскими участками. Хозяева их в поте лица взращивают различные злаки, но исключительно для себя. Почему-то в стране бывшего воинствующего коммунизма, идея коллективизма не дала нужных всходов.

А собственно, где коммунистические идеи процветали долго?

Та же "Пенсильванская группа" просуществовала всего восемнадцать месяцев. "Мирное сообщество фурьеристов" ожидала столь же быстрая кончина. "Фаланга Лоресвилль" - восемь месяцев... Это только Великий Кормчий мог утверждать: нам все равно, сто лет или тысяча...

Стефан Кабэ родился в Дижоне в 1788 году.

Закончил юридический факультет. Утопические взгляды изложил в известной книге "Путешествие по Икарии", опубликованной в 1840 году. Икарийцы имели общее имущество, у всех были одинаковые права и обязанности. На основании постоянных статистических исследований каждая община икарийцев получала определенное число предметов, нужных для общественных нужд. (И это нам известно, удивленно отметил про себя Сергей. Ничем нас, похоже, не удивишь.) Промышленное и сельскохозяйственное производство Икарии было полностью централизовано, все излишки продукции сразу сдавались на общий склад, откуда граждане в любое время могли бесплатно получить все необходимое. Ну, а если вдруг каких-то запасов на всех не хватало, нужное можно было получить в порядке очереди...

Что ж, может, это и справедливо.

Лица, неспособные к труду от рождения, не должны были получать меньше других, так как умственная или физическая слабость человека чаще всего происходит не по его вине. Только некоторым поэтам Икарии разрешалось публиковать свои произведения, да и то с позволения специального цензурного комитета. (Несовершеннолетний инвалид Венька-Бушлат, не способный ни к какому к полезному труду, наверное, прижился бы в Икарии, усмехнулся Сергей, а вот поэту-скандалисту пришлось бы в Икарии туго... А странно все-таки... Ведь именно поэты мечтают о счастливом коммунистическом будущем...) Произведения, признанные лучшими, рассылались во все Икарийские библиотеки, но если такие произведения оказывались вдруг обесцененными вновь появившимися, они предавались немедленному сожжению, чтобы своим существованием не распространять в обществе заблуждений. Для ученых строились институты и лаборатории, но и ученые обязаны были представлять свои труды на контроль своим более опытным коллегам. Все книги, написанные до эпохи коммунизма, в Икарии были уничтожены. А девизом икарийцев стал: "Один для всех и все для одного!"

Прямо как у мушкетеров.

Главной системой верований в Икарии являлась государственная религия, однажды и навсегда установленная на общем собрании священников, ученых, писателей и учителей. Икарийцы предпочитали жить полной жизнью на земле, они не надеялись на лучшую жизнь на небесах. Их нравственные ограничения сводились к трем заповедям: люби ближнего своего, как самого себя, не делай другим людям зла, которого не желаешь себе, и, наконец, старайся делать другим людям такое добро, какого хотел бы для себя...

Сергей хмыкнул.

Такие средства познания, как диалектический материализм, необыкновенно напоминают недобросовестные рекламы патентованных снадобий, врачующих сразу все болезни...

Поддатого мужика снова травило.

Закрыв записную книжку, Сергей сунул её в сумку.

Наверное, Суворов обрадуется возвращению записной книжки, подумал он, хотя непонятно, что, собственно, такого необычного в этих записях. Почему он так хотел их вернуть? Истории утопий и разного рода коммунистических колоний посвящены самые разнообразные труды. Впрочем, Суворов потому, наверное, и прозван Философом, что всегда любил обращаться к масштабным и красивым идеям. Правда, к Коляну, или к этому поддатому мужику, курящему в тамбуре, или к слепому мануальному терапевту или к пассажирам электрички все они не имеют никакого отношения. Они как обратная сторона Луны рассуждай, как хочешь, все равно ничего не видно...

Электричка, дергаясь, тормозила.

Зажав рот рукой, поддатый мужик дергался в тамбуре.

Сквозь мутное стекло Сергей разглядел освещенные окна серых хрущевок, выстроившихся по левую сторону железнодорожных путей - тесные, дряхлые, густо заселенные руины не доведенного до конца большого коммунистического эксперимента...

Приехали.

Часть вторая. ПОНЯТЬ ТЬМУ

Осязаемый предмет действует гораздо сильнее отвлеченного понятия о нем.

Н. Г. Чернышевский

СЛЕД КОЛЯНА

Хрустальная пепельница преломляла свет, как призма.

Сунуть окурок в такую пепельницу - значит, оскорбить саму Красоту.

Но, судя по безжалостно раздавленному окурку, кто-то недавно выкурил в кабинете сигарету "Прима" или "Луч". Это было странно: Суворов не курил и редко кому разрешал курить в кабинете. К тому же, выкурены были не "Кэмел", не "Марльборо", а вот именно "Прима" или "Луч".

И начал Суворов не с главного:

- Ты хорошо знал Олега?

- Мезенцева? Конечно. Он дважды втравливал меня в идиотские сделки. В последний раз я потерял на нем пятьдесят тысяч.

- Долларов?

- Само собой.

- Каким образом?

- Покупка валютных фьючерсов, - неохотно объяснил Сергей. - Мезенцев должен был оплатить убытки, но долг так за ним и остался. С Мезенцевым вообще никогда нельзя было расслабляться, по-моему, он сам у себя воровал. Даже когда занялся нефтью, ничего в этом смысле не изменилось. А ведь сильно пошел в гору. По крайней мере, прошлой весной он сам мне звонил. Как, мол, живешь, Рыжий, готов получить должок? Наличкой хочешь или нефтепродуктами?

- Совесть проснулась?

- В Мезенцеве? - Сергей невольно повел носом, потому что нежный запах горячего шоколада заполнил кабинет. Секретарша, безгласная, но улыбчивая, поставив серебряный поднос на стол, вышла. - Совесть и Мезенцев! Эти слова никогда не стояли рядом.

- Тогда почему ты работал с Мезенцевым?

- А где выбор? Томск не Москва с её триллионами. А Мезенцев все же Новый капиталист, прозвали не зря, была у него хватка. Жаль, исчез, не выплатив долга. Уже год прошел, слухов много, но сдается мне, что совсем смылся Мезенцев. Почувствовал, что кредиторы по-настоящему берут его в оборот, вот и смылся. Прячется в каком-нибудь кукурузном штате.

Сергей осторожно поднял чашку. Его не переставал дивить окурок в хрустальной пепельнице. По какой-то непонятной ассоциации он сказал:

- Помнишь Якушева, капитана ФСБ? Теперь он, правда, майор. Мы занимались с ним аферой с противогазами. Завтра он приезжает.

- Это как-то связано с Мезенцевым?

- И не только с ним, - кивнул Сергей. - Это связано и с господином Фесуненко из "Русского чая". Помнишь, он как-то кинул меня, ну так вот, все повторяется: теперь в Москве кинули его самого. Он вложил большие деньги в некий солидный банк, а банк лопнул. По совету умных людей господин Фесуненко попросил Валентина помочь ему и Валентин согласился. Не мог не согласиться, потому что, независимо от договора с господином Фесуненко, понятно, договора, санкционированного сверху, официально прикомандирован к тому же банку - от экономического отдела ФСБ. В деле этом фамилия Мезенцева мелькала не раз. Как и твоя, впрочем. Твою, правда, скоро вынесли за скобки, но Олег...

- Что Олег?

- Ну, ты понимаешь, - несколько запоздало предупредил Сергей. - Это конфиденциальная информация. Оказалось, что именно с Мезенцевым связан один крупный заказ, уже проплаченный банком. Некоторых клиентов только тем и утешали, что вот, значит, пойдет скоро томская нефть, тогда все получите. Грешным делом, господина Фесуненко мне совсем не жаль, - усмехнулся Сергей. - По старой памяти я даже кое-что подсказал Валентину.

- Что именно? Не секрет?

- Да потяни ты все это дело, подсказал я. Потяни, сколько можешь. Мезенцева все равно нет, год как исчез. Так что, копни хорошенько. И заработаешь, и поймешь, что действительно за всем этим стоит. Если уж искать Мезенцева, то всерьез.

Суворов покачал головой:

- Утром звонил Каляев. Говорит, нашли Мезенцева.

- Где? - удивился Сергей.

- В Томске.

- Вернулся?

- Ну, можно сказать и так. - Суворова покачал головой. - Можно сказать, что вернулся.

- То есть?

- Я же сказал, нашли Мезенцева. Точнее, труп нашли. В Ушайке под железнодорожным мостом.

- Опять отец Даун?

- Все в Томске, как сговорились, - сжал губы Суворов. - Что бы ни случилось, всё валят на Дауна. И зарезал отец Даун. И украл отец Даун. И поджег, и изнасиловал, и ограбил он. Только в милиции не имеют ни его описания, ни его портрета. По-моему, сами преступники всё это придумали. Но если всерьез, то вот как раз с Мезенцевым получается интересно. Не обнаружили при нем ни денег, ни бумаг, один только паспорт. Разбух он от воды, понятно, но все же остался паспортом. А вот одежка на трупе самая что ни на есть мерзкая и потасканная. Никогда Мезенцев не носил таких лохмотьев, и не мог носить. И лицо разбито. Полковник Каляев считает, что Мезенцев вернулся в Томск тайком. Вот только не добрался Мезенцев до дома.

- А это точно он?

- Полковник утверждает, что да, но официального заключения пока нет.

- Значит, плакали мои денежки?

- Теперь уж точно плакали, - согласился Суворов. - Но у тебя есть другая возможность вернуть свои пятьдесят тысяч.

- Что ты имеешь в виду?

Суворов отставил пустую чашку:

- Что ты, собственно, знаешь о Мезенцеве?

- Большая скотина, - усмехнулся Сергей. - Можешь мне верить.

- Ну, такое можно сказать про многих.

- Ладно, уточню, - согласился Сергей. - О мертвых плохо не говорят, но я уточню. На мой взгляд, он всегда был именно скотиной. Сам знаешь, что без некоторой доли мошенничества в бизнесе не выжить, но у Мезенцева любое мошенничество выглядело как-то особенно гнусно. Натолкать в задницу бумаг нет проблем, нагнуть партнера - тоже. И жаба давила: собственную жену дальше Синего утеса никуда не пускал. Лучшие годы её жизни прошли на Обской дпче. Не побывала она ни на Кипре, ни на Мальдивах, как жены других ребят, не посмотрела мир, а когда однажды попробовала заняться благотворительностью, Мезенцев из этого акта устроил такое наглое рекламное шоу, что она раз и навсегда отошла от всякой деятельности. Да ты знаешь, Соня Хахлова об этом писала.

Он произнес имя Сони и сразу пожалел об этом.

Любое напоминание о людях, входивших в близкое окружение Веры Павловны, сразу меняло Суворова. Он мрачнел, в глазах появлялась странная тень. Он до сих пор никак не мог смириться с тем, что Веры нет. Иногда мне кажется, сипло и как бы даже виновато объяснял Суворов Сергею, что Вере попросту не хватило сил. Она слишком много времени провела в жизни, полной ограничений. Не понимаю, почему Вера не умерла с тоски ещё раньше? В той, например, нашей двухкомнатной хрущевке на Красноармейской... Продолжайся та жизнь, Вера, наверное, точно умерла бы с тоски, или бросила меня... Оставайся я тем нищим доцентом, так бы все и случилось... Если помнишь, не раз объяснял Суворов, любимым Вериным писателем был Чернышевский. Так вот, в первом сне Веры Павловны, в самом первом, в самом поэтическом своем сне Верочка (героиня Чернышевского) видела себя лежащей в параличе, заточенной в сыром подвале. И когда чудом была вылечена и выведена из подвала, то подумала: "Как же это я могла так долго переносить паралич? Как же это я могла не умереть в таком сыром и темном подвале?" Суворов сумрачно качал головой. "Это я помогала тебе, это я вывела тебя из подвала и вылечила", ответила Верочке некая девушка, лицо которой постоянно менялось. То оно было лицом француженки, то лицом полячки, немки, англичанки, то русским лицом. Это так писал сам Чернышевский. "У меня много самых разных имен." Прости, что я тебе все это напоминаю, не раз сумрачно косился Суворов на Сергея, но ты, наверное, давно уже забыл содержание снов Веры Павловны. Та странная девушка с меняющимися лицами сказала Верочке: у меня много имен, у меня разные имена. Дескать, кому как надобно меня называть, такое имя ему я и сказываю. А ты, предложила она Верочке, зови меня любовью к людям. Это я вылечила тебя и выпустила из подвала. Иди в мир, сказала она Вере Павловне, и всегда помни, что много ещё в мире обиженных и страдающих. Иди, и помогай, и лечи.

И Вера Павловна пошла.

Как моя Вера, сипло пояснял Суворов.

Иногда мне кажется, не раз пояснял он, что в последние годы Вера любила уже не меня, а только то, что я как бы извлек её из сырого подвала и дал возможность выпускать из подвала других. Вполне возможно, думал про себя Сергей. Ты ведь, наверное, даже не догадываешься про господина Хаттаби...

Вздохнув, Суворов подержал на ладони тонкую книжку.

- "Папася мамася, - негромко процитировал он. - Банька какуйка визийка Будютитька васька мамадя Уюля авайка зыбититюшка." Спасибо тебе за книжку Крученых. Почему-то Вера хотела, чтобы я что-то такое собирал. Теперь это мне помогает.

И вдруг спросил:

- Чем ты занят сейчас?

- Налаживаю связь с рабочими.

- В каком смысле? - удивился Суворов.

- А в самом прямом, - усмехнулся Сергей. - Прошлым летом с Колей Игнатовым поставили мы в Мариинской тайге пихтоварку. Сейчас сидят на таежной реке Кие два наших мужика и гонят пихтовое масло. Работы хватает, продукты есть, вот только рация оказалась слабоватая. По нынешней жаре воздух сильно наэлектризован, мужики часто теряются в эфире.

- Пихтоварка может приносить доход? - удивился Суворов.

- В пихтовом масле много редких компонентов, которые охотно используют французские парфюмеры. Мы договорились с химиками в новосибирском Академгородке. Они выделяют эти компоненты из пихтового масла, а мы отправляем продукт во Францию.

- Говоришь, на Кие? Где это? - Суворов извлек из ящика письменного стола топографическую карту Кузбасса: - Здесь?

- Примерно здесь, - указал Сергей. - Черневая тайга, почти нехоженая. Обычно моторная лодка доходит до старой заимки. Там мы поставили пихтоварку, но нынче лето сухое, вода упала. Раньше, говорят, поблизости находилась деревня, точнее, поселок при исправительном лагере, но теперь нет ни деревни, ни лагеря. Сидят мужики в глуши. Два раза в неделю должны выходить на связь, а вот уже вторую неделю не выходят.

Суворов кивнул.

Сунув карту обратно в ящик, задумался.

Похоже, с самого начала он неуклонно шел к главному вопросу. Судьба Мезенцева и дела Сергея явились только подходом.

- Помнишь Коляна?

- Еще бы не помнить, - нахмурился Сергей. - Я с ним литр водки выпил в прошлом году. Зачем ты его искал?

- Хотел поговорить с ним.

- О чем можно говорить с убийцей?

- О разном, - покачал головой Суворов.

- Ну, поговорил ты с ним, и что? - неодобрительно покачал головой Сергей. - Определил на исправительные работы? Отправил в монастырь?

- К сожалению, нет, - Суворов рассеянно улыбнулся. - Колян сбежал. Мои люди его упустили. Тогда, из Тайги, его привезли прямо сюда. Мы проговорили с ним до утра. Он сидел вот здесь, у окна и, наверное, мог видеть двор... Под утро я ушел отдохнуть, а его повели в гараж... Как бы временная мера... А он сбежал... А может, ему помогли сбежать...

- Кто-то из твоих людей?

- Не знаю... Пока...

- Коляна ищут?

- Я попросил полковника Каляева закрыть дело.

- Что за черт? Как можно закрыть дело об убийстве?

- Закрыть можно любое дело, - нехотя усмехнулся Суворов. - Точнее, спустить на тормозах. На мой взгляд, это был правильный вариант.

- Фактически ты прости убийцу.

- Убийца убийце рознь, - покачал головой Суворов. - Есть убийцы, заслуживающие трех пожизненных заключений, а есть убийцы по случаю. Этот Колян... Он действительно не хотел убивать Веру.

- Это он так говорит. А полковник Каляев?

- Что полковник Каляев?

- Полковник знает, что Колян был в твоих руках?

- Зачем ему это знать? - отозвался Суворов. - Я тебе уже говорил, я сильно разочарован в полковнике. Он него несет мылом. Но дело не в нем. Дело, скорее, в тебе... Я не думаю, что ты много зарабатываешь на пихтовом масле...

- Я занимаюсь и другими делами.

- Потому и держишься на плаву. Не больше.

- Ну и что с того? - неохотно согласился Сергей.

- У тебя есть шанс заработать.

- Ты хочешь что-то предложить? Я и так пользуюсь процентами со средств, вложенных в твое дело.

- Это мелочь. Ты можешь получить больше.

- За что?

- Я объясню...

- Так за что все же?

- Найди мне Коляна...

- Как это? - растерялся Сергей.

Он ждал чего угодно, только не этого.

- Как это найди? - разозлился он. - Ты что, считаешь меня специалистом по этому придурку? На хрен он мне вообще сдался. Ты, наверное, перепугал его до смерти. Он, наверное, прячется сейчас в братской Белоруссии или в независимой Туркмении.

Суворов поднял тяжелый взгляд. Раньше он так не умел смотреть. И голос прозвучал сипло, но тяжело:

- Он где-то неподалеку.

- Откуда ты можешь это знать?

- Не важно откуда. Но Колян где-то неподалеку.

- Но, черт возьми, однажды он уже был в твоих руках!

- Был. Но я упустил его. А он мне нужен. - Суворов дотянулся до чашки, даже поднял её, но поставил на место. - Если понадобится, привлеки к поискам своего приятеля майора ФСБ. Он ведь профессионал, да? Если понадобится, я договорюсь с начальством. Понадобится ему месяц или два месяца свободного времени, я и об этом договорюсь, есть у меня такая возможность. Понимаю, что ты не можешь бросить все дела ради этого Коляна, но на первом этапе тебе этого и не надо делать. Просто присматривайся, просто прислушивайся. Ты знаешь самых разных людей. Не бывает так, чтобы живой человек оставался в большом городе совсем один. А я слов на ветер не бросаю. Если вы с Якушевым выйдете на Коляна, премия окажется ощутимой.

- А если его нет в Томске?

- Он здесь...

Суворов медленно повернул голову и указал взглядом на пепельницу:

- Видишь?

- Ну?

- Сегодня утром в пепельнице оказался окурок. Охрана у меня не курящая, к тому же, доступ в кабинет резко ограничен. Я переговорил с каждым охранником отдельно, уверен, что никто из них не имеет никакого отношения к окурку. И все-таки окурок в пепельнице... Это сигарета "Прима"... Кто сейчас курит такое дерьмо?..

- Люди бедней, чем тебе кажется, - возразил Сергей.

- Может быть. Дело не в этом. Я знаю, что "Приму" курил Колян. В прошлом году он чуть не отравил меня дымом.

- Ты думаешь, окурок оставил Колян? - удивился Сергей. - Ты думаешь, что это он отметился таким странным образом?

Суворов молча кивнул.

- И ты хочешь его найти?

- С твоей помощью.

- Но зачем?

- Мы с ним не договорили.

СЕКРЕТЫ СКИНОВ

Сергей давно не помнил такого жаркого дня.

Черная кошка выскочила под колёса. Опасно поменял ряд ошалевший от жары водила какого-то лилового "мерса". Выбежал на красный свет некто в черном, - вырядился, блин, как на похороны! А в нижнем гастрономе на Ленина Сергей столкнулся с белокурым громилой. Типичный прибалт: светлые волосы, светлые глаза, холодные, водянистые. Жарища, а он упакован в джинсу и прет, как танк, ничего не видит. Продавщица, все видевшая, выдохнула: "Вот хам! Ничего не купил, а толкается." Наконец, ко всему прочему забренчало что-то в движке. Сергей позвонил знакомому механику и повернул к вокзалу. И где-то на Кирова обратил внимание на упорно следующий за ним серый БМВ.

Неприметный окрас.

Ничего вызывающего.

Сильная машина скромного цвета.

Но за рулем (это неприятно удивило Сергея) сидел тот самый прибалт, с которым он полчаса назад столкнулся в нижнем гастрономе. Случайности, конечно, бывают, но серый БМВ не отставал.

Сергею стало интересно.

У выхода на привокзальную площадь он подрезал синего "москвича" и описав круг по площади, рискованно тормознул под аркой гостиницы. Приоткрыв дверцу, выглянул и сразу увидел серый БМВ. Светловолосый громила, явно обескураженный, озирал площадь своими водянистыми глазами.

Неужели, правда следил за мной?

Предостережение Карпицкого моментально всплыло в памяти Сергея.

Карпицкий ясно намекнул в прошлом году: поостерегись, дескать, Сергей, попал ты в какой-то серьезный список. Неизвестно, что это за список, но ты в нем. В конце концов, те же господа Тоом и Коблаков действительно могут припомнить прогулку по Эстонии...

Оставив машину механику ("Сделаю, выставлю за ворота, в мастерской места совсем нет"), Сергей отправился в Лагерный сад. Только расслабился, затренькал сотовый. "Ну и жара у вас! - услышал он голос Валентина. - Никак не ожидал такого в Сибири." - "Откуда звонишь?" - "Из аэропорта." - "Почему не предупредил, я бы подъехал." - "За мной уже подъехали, - засмеялся Якушев. - Ребята из вашей Конторы. Я весь мокрый, но считай, уже включился в работу." - "Когда ко мне?" - "А ты уже один? Семья на Алтае?" - "Уже неделю как один." - "Тогда завтра переселюсь к тебе." - "Почему завтра?"

Валентин засмеялся и переспрашивать Сергей не стал.

Расслабившись, развалился на скамье.

Вот хреновина это или нет?

Неделю назад прямо у подъезда какие-то бандиты шлепнули своего же братка. Шлепают они друг друга постоянно, Бог в помощь, но тут разборка состоялась какая-то слишком наглая. С утра торчали во дворе милицейские машины, труп увезли, но к Сергею (первый этаж) оперативники заглядывали раз пять. Слышали выстрелы? Где находились ночью? Видели кого-нибудь? Ну, и так далее, весь набор обязательных вопросов. А на следующее утро прямо под окном кухни (там, где раньше валялся труп) появился жестяной похоронный венок веселого зеленого цвета. Понятно, не от милиции, а от других братков. От жары крыша и у братков едет. Жаришь яичницу, а перед глазами венок маячит. Пьешь кофе, а перед глазами все тот же венок. Тут никакая еда в рот не полезет, пожаловался Сергей милиции.

Венок, естественно, увезли.

Но на следующий день он появился снова.

В конце недели милиция плюнула. "У нас столько сотрудников нет, чтобы держать их на вывозке ваших венков, - недовольно сказал Сергею начальник местного отделения. - Потерпите дней сорок, бандиты сами прекратят комедию." - "А если не только не прекратят, а ещё и памятник поставят убитому?" - "У них конкуренты, памятник долго не простоит", - хмыкнул милицейский майор. "Это почему?" - "Да рванут его к чертовой матери!"

Сергей сидел на скамье, лениво созерцая пыльную улицу.

Когда-то ему очень хотелось перебраться из Киселевска в Томск.

Смешно и грустно вспоминать киселевский Брод, покачал он головой, а ведь было время, когда он казался ему настоящим Бродвеем. От главного гастронома до горкома партии, и от горкома партии до главного гастронома, с обеих сторон улицы Ленина поднимались огромные тополя. Летом белый пух покрывал обочины, забивал канавы. Пацаны умело швыряли в сухие сугробы зажженную спичку. Сугробы вспыхивали спиртовым, почти невидимым пламенем. Все самые интересные события всегда происходили на Броде, там же в местном ДК можно было побалдеть под музыку "Викингов". К их смелым аранжировкам изумленно прислушивались основатели марксизма, изваянные на Броде в полный рост. Внимательно прислушивался к неистовству "Викингов" и вождь мирового пролетариата, привычно сунув каменную руку за отворот каменного плаща. Держался, наверное, за каменный кошелек, не доверял местной шпане.

Но все же похоронные венки под окна там не подбрасывали.

Как механик и обещал, купленная месяц назад новая "тойота" Сергея стояла за воротами мастерской. Но стояла чуть ли не на ободах. "Как это понимать, черт возьми?" - "А что такое?" - начал было механик.

И заткнулся.

Жара, похоже, действовала на всех: вот только что все было в порядке, а теперь три колеса "тойоты" (задние и переднее левое) оказались проколотыми.

Пришлось звонить Коле Игнатову.

Пришлось терять время на смену колес.

А потом, уже под самый вечер, разозленного Сергея где-то возле почтамта прямо на ходу окликнула из белой "шестерки" Соня Хахлова: "Рыжий! Привет от Морица!" И мгновенно растворилась в дышащем жаром и бензином потоке машин, будто её не было.

Крейзанутая, сплюнул Сергей.

Поэт-скандалист давно пропал, какой привет? Ищут прохожие, ищет милиция, нет поэта. Приеду домой, решил Сергей, сразу нырну под холодный душ. А потом завалюсь спать.

Завалиться-то он завалился, но не выспался.

В двенадцатом часу ночи почти под окнами, чуть не наехав на жестяной венок (в сумерках не зеленый, а черный), остановилась белая "восьмерка" с бритыми ребятами из третьего подъезда, гордо именующими себя скинами. Духота нисколько им не мешала, а любимой их группой оказался "Пикник".

Мое имя - Стершийся Иероглиф... Мои одежды залатаны ветром... Что несу в зажатых ладонях меня не спросят, и я не отвечу... И как перед битвой, решительной битвой, стою у каждого перекрестка...

Не выдержав, Сергей вышел на лоджию:

- Эй, ребята!

- Отвянь, овощ!

На все вопросы не будет ответа, ведь имя мое - Стершийся Иероглиф... Мои одежды залатаны ветром...

- Нет другого места?

- Отвянь, овощ! - так же лениво откликнулся лидер скинов, быстрый, остролицый, смахивающий на хорька человечек. На хищном его носу сидели темные очки в простой оправе. Скорее для красоты, чем по необходимости. Особенно в сумерках. Было у Сергея подозрение, что в свободное от безделья время бритоголовые разливают в гараже паленую водку, но сейчас водку они водку пили, сосали, вваливали - духота им была нипочем. Они балдели и от водки, и от духоты, и даже от некоей как бы сопричастности к валяющемуся на траве жестяному бандитскому венку.

- Ладно, отвяну, - согласился Сергей. - Только учтите, что на девятом этаже недавно поселился шиз. У него даже справка есть. Дезадаптированная личность с дилинквентным поведением, - удачно ввернул Сергей, вспомнив поэта-скандалиста. - Может, он и потерпит часок, не знаю. Но потом точно сбросит трехлитровую банку с водой.

Сообщение подействовало.

Впрочем, на следующий вечер, как раз в момент, когда приехавший Валентин не без удовольствия распахнул окно, выходящее на жестяной бандитский венок, белая "восьмерка" снова подвалила к дому.

И так же шумно.

Ты наверно нарочно красишь краской порочной лицо...

- Долго сидеть не будем, - как раз говорил Валентин. - У тебя тут тихо, а я почти всю ночь провел над бумагами. С майором Егоровым когда-то учился в школе, он друг детства, не просто коллега. Сам понимаешь, подкинул мне кучу самых интересных бумаг...

Обожжешься - смеешься, вот удача в конце-то концов... Прочь фонарь гонит утро, повезло хоть кому-то... Он поймал тебя красным кольцом...

- Хозяева венка, что ли? - удивился Валентин.

- Да ну. Мелочь. Подмазываются.

- А чего не гонишь?

- Таких только задень!

- Местные?

- Само собой.

- Дом у вас, наверное, новый, да? Не притерлись ещё соседи друг к другу?

- Это верно. Но пора бы уже понять, кто тут свой.

- А кто у них лидер?

- Хорьков видел?

- Конечно.

- Ну, увеличь хорька до человека, побрей ему голову, в глаза подпусти туману и напяль на нос темные очки в железной оправе.

- Информацию принял. Чем они занимаются?

- Курят, пьют вино, лапают грудастых девок. - Сергей выставил на стол запотевшую бутылку с водкой: - Плюнь!

Много дивного на свете, стоит дверь лишь распахнуть...

- Как это плюнь? - удивился Валентин. - Тебе венка мало?

- Не гнать же их кулаками.

- Это верно, - рассмеялся Валентин. - Гнать их не будем, а вот послушать - послушаем...

- Ты же хотел тишины.

- А я не про музыку. Я про бритых. Их в машине трое, о чем-то же они говорят. Даже интересно, о чем, правда?

- Как ты думаешь их слушать? - сдался Сергей.

Усмехнувшись, Валентин поставил на подоконник "дипломат", купленный когда-то на деньги Карпицкого. Все в нем было: компьютер, приемник, передатчик, дешифровщик, сцепка с телефоном и спутником, ко всему прочему направленный микрофон, похожий на пистолет с укороченным стволом.

Стоит дверь лишь распахнуть...

Выпили по первой, закусили свежим огурчиком, Валентин нажал какую-то кнопку, сразу пошел звук. Музыка само собой - в окно вливалось, но звук голосов был очищен от помех.

"Это круто. Драйв есть. Я морально ощущаю. В натуре, блин, не слабо." - "А бомжевать?" - "И бомжевать тоже. И окурки клянчить, пятаки. И бутылки. Мне не западло. Я человек свободы." - "Зачем свобода, когда бабок нет?" - "Как зачем?"

- Отличная слышимость, - одобрил Сергей. - Только насчет информации ты ошибся. У них головы пустые.

- Из любой чепухи всегда можно что-нибудь выцепить, - возразил Валентин. - Они сидят в машине и считают себя защищенными. А раз считают себя защищенными, значит, непременно проговорятся.

- Ты мне лучше про Мезенцева расскажи. Говорят, его труп нашли?

- А ты откуда о трупе знаешь?

- Да весь город говорит.

- Это не город, это, наверное, твой руль большой говорит, - догадался Валентин. И заметил: - между нами говоря, в Ушайке нашли не труп Мезенцева, а некий труп с паспортом Мезенцева...

"Мужик, значит, говорит жене: пойду посплю, в натуре. Ты, говорит, разбуди меня, когда захочу выпить. А как я узнаю, когда ты захочешь выпить? А ты только разбуди..."

- Как тебя понимать?

- А буквально, - ответил Валентин. - В поликлинике сохранилась стоматологическая карта Мезенцева. И патологоанатом дал заключение. Не сходятся факты. И зубы не те, и факты не те. Сам понимаешь, паспорт можно подменить, но зубы не подменишь...

"А вы знаете, что делают эти педрилы на Пасху? Бабок у них много, вот они, в натуре, красят свои "мерсы" в разные цвета, и стукаются..."

- Вообще история с Мезенцевым какая-то неправильная, - покачал головой Валентин. - Нет у меня ощущения, что этим делом занимаются плотно. Как-то все урывками... Когда сверху надавят... Так что о трупе Мезенцева ты пока сильно не распространяйся, следствию это не на руку. Пусть люди считают, что в Ушайке нашли труп Мезенцева...

"Пивбар на углу знаете?" - "А то!" - "Леха вчера говорит одному лоху: хочешь выпью двенадцать кружек подряд? А лох говорит: не хочу. А Леха говорит: а за бабки? А тот говорит: за бабки пей. Леха посмотрел на лоха и вышел. Все решили, отлить пошел, дело нужное. А Леха вернулся минут через двадцать и высосал подряд двенадцать кружек. Ну, ты силен, говорит ему лох и бабки выкладывает, чувствуется, говорит, что ты хорошо отлил. А Леха говорит: какое отлил, я в торец бегал! Там пиво тоже на разлив, вот я и пробовал, смогу или нет..."

- А мелочи? - Валентин пил, закусывал, но внимательно прислушивался к голосам оттягивающихся скинов. - Чем интересовался Мезенцев?

- Да какие мелочи? Водку пил, да читал фантастику.

- Фантастику? - удивился Валентин.

- Вот именно. Причем, не просто фантастику, а научную. Любил, чтобы идея была. Если начинались стилистические сложности или появлялись драконы и прочая нежить, Мезенцев книгу бросал. Я сам не видел, но ребята, бывавшие у Мезенцева, говорили, что дома у него огромная библиотека. Он из тех типов, у которых амбиции всегда выше крыши. Суть дела схватить умел, этого не отнимешь, а вот подойти к предмету честно... Короче, скотина он... Мог Мезенцев запросто кинуть партнера, мог пролезть туда, куда другой не пролезет. А сам по себе скучноват, потому что без полета, без легкости. Он же из низов. Такие часто не знают, куда им плыть. Верным направлением они могут считать любое направление...

"Слышь, пацаны! Два пилота в падающей "тушке", в натуре, смотрят в иллюминатор. Никак не пойму, говорит один, почему это моряки так радуются приближению земли?.."

- Мы с майором Егоровым почти всю ночь провели над бумагами, - опять напомнил Валентин. - Я о Томске и томичах много узнал. Точно говорю, много у вас интересных людей. Плесень любит сырость. А в России сейчас сыро.

- О чем это ты?

Валентин засмеялся:

- Да все о Мезенцеве. В Томске действительно о нем одном и судачат. Да ещё об отце Дауне. Никто этого отца не видел, а судачат о нем.

Жили тут двое - горячая кровь, неосторожно играли в любовь... Что-то следов их никак не найти, видно, с живыми им не по пути...

- Ну, не совсем так, - возразил Сергей. - Судачат и о другом. Тебе твой майор Егоров сказал, что в Томске пропал не один Мезенцев? Еще, например, поэт-скандалист Мориц пропал. Совсем шумный был человек, а пропал. А с ним пропал несовершеннолетний инвалид по прозвищу Венька-Бушлат, тоже не самый тихий. Алкаш да калека, вот куда они могли деться? А до них Ленька Варакин...

- Варакин?

- Ну да. Его я хорошо знал. Мошенничал, конечно, но легко, с фантазией. Когда Ленька пропал, его искали. Конечно, не нашли, но месяца через три пришло от него письмо. Дескать, все надоело, все обрыдло до рвоты. Дескать, решил спрятаться в каком-то монастыре, там доживет жизнь. В общем, я понимаю... Варакину да Мезенцеву было что замаливать.

- Письмо он сам написал?

- Жена так утверждает.

- А экспертиза?

- А экспертиза поддерживает жену.

- А такой поступок, он в характере Варакина?

- Ленька был взрывной человек, - кивнул Сергей. - Он и не такое мог отмочить.

"Я от тебя на седьмом небе!" - "А я от тебя на пятом месяце!"

- Ты объясни, - Сергей откинулся на спинку стула. - Если труп, найденный в Ушайке, не принадлежит Мезенцеву, то почему в кармане нашли паспорт Мезенцева?

- Следствие выяснит.

"Козлы! В натуре, козлы!" - "А мы?" - "Чего мы?" - "Мы тоже, что ли, козлы?" - "А то нет? Забыл Верку Ханову?" - "Это у неё деревянная нога была?" - "Почему деревянная?" - "А чего бы я её помнил?"

- Оттягиваются ребята, - усмехнулся Валентин.

И неторопливо налил ещё по рюмашке:

- У вас не скушно. Я это вообще о Томске. Майор Егоров ввел меня в курс дела. Региональные службы, они сейчас как в трубе. В изогнутой. Ничего не видно ни впереди, ни сзади. Тем не менее, работают. С подачи майора Егорова я так понял, что в Томске в последние три года пропало десятка три человек.

- Это много?

- Ну, с какой стороны посмотреть, - усмехнулся Валентин. - Если со стороны живых людей, то много. К тому же, мы ведь наверняка знаем не обо всех исчезновениях. То есть, могут быть люди, которые тоже загадочно пропали, но по тем или иным причинам в официальный список не занесены. Вот, скажем, гражданин Гришин. Знаешь такого?

Сергей пожал плечами:

- Имя у него есть?

- Есть. И звучное.

- Ну?

- Василий Иваныч.

- А-а-а, кажется, припоминаю такого... Гришин... Если не ошибаюсь, бывший чиновник горисполкома...

- Не ошибаешься, - кивнул Валентин. - Бывший чиновник бывшего горисполкома. Но это в далеком прошлом. Гражданин Гришин из тех пронырливых чиновников, которые вовремя поняли, что старый мир рухнул. Навсегда рухнул. Он сметливый перец. По старой памяти взял выгодный проект и всем правильно распорядился.

- Вспомнил, вспомнил я Гришина, - кивнул Сергей. - Он свою фирму одним из первых зарегистрировал в Горно-Алтайске, в офшорной зоне. Но сам, кажется, давным-давно благоденствует на Кипре. Такие Гришины умеют хорошо устраиваться.

- Умели.

- Что ты хочешь сказать?

- Да нет этого перца на Кипре! Это только считается, что он там, а на Кипре его нет, все это фикция, видимость. Кипр есть, фирма есть, деньги ходят туда-сюда, как полагается, а гражданина Гришина нет. Никто не может выйти лично на гражданина Гришина.

- А пытались?

- А то!

- И никаких следов?

- Никаких! - довольно рассмеялся Валентин. - Правда, время от времени он звонит жене. Раз в квартал. И жена уверяет, что звонит действительно Гришин. И звонит с Кипра. Уже почти три года.

- Как она такое терпит?

- А она веселая. Она терпеливая. Она себе на уме. Она моложе гражданина Гришина почти на десять лет, её такое положение дел устраивает. Дом у неё полная чаша и здоровье нормальное. Уж лучше муж на далеком Кипре, чем нищета и посылки в Мариинскую тюрьму.

- Интересно...

- Погоди, - предупредил Валентин, - сейчас станет ещё интереснее. Женя Портнов. О таком слышал? Такого знаешь?

Сергей пожал плечами.

- Ну вот, а я знаю. Играл у вас такой актер в драмтеатре. Под псевдонимом Евгений Анчаров. Три года назад уехал на гастроли в Венгрию и в Томск не вернулся. Из Венгрии перебрался во Францию, так противен стал ему Томск, так противны стали Сибирь, вся Россия. Мне лично актера Евгения Анчарова нисколько не жаль, - усмехнулся Валентин. - Если его в Томске тошнит, пусть живет во Франции, Россия соответственно будет чище. Но только спрашивается, на какие такие шиши гражданин Портнов живет в солнечной Франции? Ничем особенным не знаменит, актер второго, даже третьего ряда, характер скверный. А вот, смотри, живет во Франции... И неплохо вроде живет... Может, спросишь, Родиной торгует? Да нет. Какие он мог знать секреты? И жена его, в отличие от жены гражданина Гришина, сильно увяла. Но с Портновым переписывается. Даже уехала бы к нему, но все что-то мешает: то денег нет, то нечаянно забеременеет.

- Когда ты успел накопать столько?

- Это не я. Это майор Егоров.

Внезапно Валентин насторожился.

"А бабки надо срубить. Двор я осмотрел. Удобный... А дом деревянный, ну, эти деревянные кружева, блин... И сучка трахнутая. Вот такая трахнутая. Я за ней присмотрел, она дверь на балкон даже на ночь не закрывает, а уходит из дома часов в восемь утра... Там всего четыре квартиры... Машину оставим на углу, сами в дом, замок обычный, никаких этих железных дверей... У отца Дауна - слово... Мы что, не люди? Прямо завтра пойдем... А брать, говорю, бумагу. Только бумагу... Поняли?.. Руки поотрываю!"

- Он сказал - отец Даун?

Сергей удивленно кивнул.

- Интересно, - вздохнул Валентин. - Но не спросишь. Эти твои скины в глаза рассмеются. Скажут: дядя, пить надо меньше.

- Тогда какого черта мы их слушаем?

- Ну, как, - рассмеялся Валентин. - Фольклор впитываем. Видишь, даже бритые ссылаются на отца Дауна. Никто ещё не доказал реальность отца Дауна, а на него ссылаются. Разве не интересно?

СЕКРЕТЫ СКИНОВ (продолжение)

Хахловой Сергей звонить не стал.

Вряд ли она встает рано, особенно в такую жару.

Решил, просто заеду к ней. Часов в восемь она наверняка дома. Газета у неё объемная, культурная, как окрестили её в городе, но вряд ли делать такую газету труднее, чем ежедневную городскую. Да и денег у "Сибирских Афин" побольше. Ни для кого не секрет, что газету Хахловой подпитывают жирные нефтяные рубли Суворова.

Купив "Сибирские Афины" в киоске на Батенькова, Сергей сразу наткнулся на стихи Морица.

Спи здесь.

Спи здесь.

Спи здесь.

Стихотворение называлось "Эпитафия".

Троекратное сочетание простых, в сущности, слов создавало весьма вызывающую аллюзию. За короткими строками Сергей явственно разглядел выпуклый, слегка сумасшедший глаз Морица, жизнерадостно взирающий на обеспокоенных гомососов.

Сергей вздохнул.

Он ни за что не поехал бы к Соне, если бы не вчерашний привет от Морица, а теперь ещё эта пометка под стихами: июль, Томск. Какой, к черту, июль, если Мориц исчез из города летом прошлого года?

Вообще-то Соня Хахлова может знать много, подумал Сергей.

Соня из новых, круто эмансипированных женщин. То, что мужчины писают стоя, поразило её ещё в детстве. Это же раз навсегда убедило Соню в том, что мужчина и женщина слишком разные существа, чтобы не обращать внимание друг на друга.

Свернув на Белинского, Сергей притормозил, пропуская выскочившую навстречу белую "восьмерку". Что это вдруг скины начали путаться под ногами прямо с утра? Эта "восьмерка" в последние дни плешь переела Сергею. А за рулем её, как всегда, сидел бритый хорек. Правда, прищуренные глазки, обычно прикрытые темными очками, на этот раз поглядывали на мир впрямую и очень хмуро, и это его совсем не красило. Вот полить бы бритую голову кетчупом... Сошло бы за яйцо Фаберже...

Разыскав нужный переулок, Сергей остановил машину.

Двор оказался глухим.

Сергей толкнул калитку.

Запах бензина, палящая духота - все осталось за глухим забором.

Волшебно блеснули цветные стекла просторных веранд. Когда-то Соня Хахлова очень недорого купила квартиру в деревянном двухэтажном доме ещё дореволюционной постройки - три больших комнаты с кухней и навесной верандой. Поддерживаемая резными столбами, веранда до сих пор с честью выдерживала не только течение времени, но и тяжелый кухонный стол, и не менее тяжелый старинный буфет, и нечто вроде закрытой стойки, в недрах которой хранилась посуда.

Лестницу в прохладном подъезде покрывала домотканая дорожка.

Пахло деревом, сухой домашней пылью, - детством, отметил про себя Сергей. На стене, окрашенной в голубое, тускло, как вертикальное озеро, отсвечивало зеркало в деревянной раме. Сергей невольно оглянулся, отыскивая взглядом консьержку, но никого не увидел. Как они тут управляются с бомжами? - невольно удивился он. Неужели бомжи ещё не открыли такое благословенное местечко? Или обитатели дома держат специальную охрану?

Поднявшись на второй этаж, он нажал на кнопку звонка.

Похоже, Соня Хахлова только что принимала ванну.

Когда она появилась, её окружало нежное облако таинственных запахов шампуни, духов, лака. Мокрые волосы красиво падали на лоб и на плечи; выпрямившись, Соня замерла в проеме дверей. Из одежды на ней было только огромное махровое полотенце, правда, и оно в любой момент могло сползти на пол. В правой руке Соня держала массажную щетку, украшенную опрятной надписью: Причешись, свинья!

- Не пожирай мою грудь глазами! - это был Сонин стиль.

- Прости, я на минуту... - начал было Сергей, но Соня удивилась:

- Неужто за минуту ты успеешь рассказать про свой самый неудачный сексуальный день в жизни?

Это тоже был её стиль.

Сергей огляделся. Он хорошо знал Соню, хотя бывал у неё редко.

Не сразу можно было понять предназначение комнаты, в которой они находились. Возможно, библиотека, поскольку две стены были закрыты застекленными книжными шкафами, а, возможно, столовая, поскольку в центре комнаты стоял огромный овальный стол, покрытый необычной золотисто-тусклой скатертью. Впрочем, это могла оказаться и гостиная, - у стены стоял низкий мягкий диван, а простенки между узкими высокими окнами занимали живописные полотна: какие-то неопределенные фантастические деревья, густо перепутавшиеся, тоже узкие, высокие. Картинно поведя голым плечом, Соня разбавила голос порочной хрипотцой:

- Кофе?

- Спасибо...

- Спасибо - да, или спасибо нет?

- Скорее - нет.

- Боишься меня, - подвела итоги Соня. И картинно подмигнула: Обнажена, значит, не безопасна.

Так же картинно она обронила с себя влажное полотенце и накинула на голые плечи невозможно короткий халатик. Он действительно был так короток, что если что-то и скрывал, то только для виду. Вот дура, с некоторым раздражением подумал Сергей, хотя вряд ли Соню можно было назвать дурой. По крайней мере, она вполне удовлетворилась растерянностью Сергея:

- Если без шуток, то кофе уже готов.

- Спасибо. Я не хочу.

- Тогда зачем ты явился?

- Вчера ты передала привет...

- Тебе? - искренне удивилась Соня.

- Мы вчера разминулись на Ленина, - напомнил Сергей. - Ты помахала мне рукой и крикнула: "Привет от Морица!" Ты с ним виделась?

- А-а-а, - задумчиво протянула Соня, и на неё опять накатило: - Ты по уши набит грязными мыслями! - и бесстыдно поставила длинную голую ногу на диван, отчего присутствие халатика на ней стало вообще номинальным.

- Тогда какой привет? - рассердился Сергей. - Никто не знает, где находится Мориц, а ты кричишь на всю улицу: "Привет от Морица!"

- "Железному дровосеку, - нагло процитировала Соня. - Рыжему железному уроду с костяной головой - привет из будущего!" Разве это не тебе?

- А почему мне?

- Кого в Томске зовут железным дровосеком?

- Думаешь, меня?

- Ну, не Чубайса же.

- Чего это ты с утра такая?

- Я не такая... Я грустная... - на Соню опять накатило, она порочно опустила ресницы. - Наверное, хочешь отвлечь меня от грустных мыслей? Взмахнув густыми ресницами она уставилась на Сергея: - Спрашивайте, мой друг. Я отвечу на любой вопрос, даже на самый бесстыдный.

- Ты, правда, не видела Морица?

- Ответ положительный.

- Он звонил тебе?

- Ответ отрицательный.

Соня вдруг обрадовалась:

- Ты, наверное, хочешь знать, спала ли я с Морицем? Ответ отрицательный.

Она все же сжалилась над Сергеем:

- Я получила письмо.

- Откуда оно пришло? На конверте должен быть штемпель.

- Штемпеля нет. И марок нет. Все как в старину. Письмо бросили в ящик.

- Значит, Мориц жив?

- А почему нет? - страшно удивилась Соня. - Зачем умирать, если рано или поздно это все равно случится?

- Можно мне взглянуть на письмо?

- Ответ положительный, - кивнула Соня. - Кроме письма, в конверте находился листок со стихами. "Богиня ботанического сада, ты красишь волосы зеленою водой. Твои колени цвета шоколада не щекотал обходчик бородой..." Это мне, - похвасталась Соня. - Остальные можешь прочесть в сегодняшнем номере "Сибирских Афин".

- Я уже прочел.

- Я вижу, ты в восхищении.

- Скорее в недоумении, - честно признался Сергей. - "Спи здесь..." Это стихи?

- А разве нет?

- Не знаю. Но неважно. Я не специалист в поэзии. Ты мне скажи, Мориц всегда датирует стихи?

- А он их датирует?

- Те, что напечатаны в газете, датированы. Июль, Томск. Это Мориц указал?

- Ну, конечно. Мы публикуем материалы в авторских редакциях.

- Ты хочешь сказать, что в июле, то есть совсем недавно, Мориц был в Томске?

- Ну, почему обязательно в Томске? Он мог написать стихи где угодно.

- Но под ними конкретно указано: июль, Томск.

- Ну и что? С датировкой стихов Мориц всегда обращался вольно. - Соня хищно поцокала красивыми зубами: - Идем!

- Куда?

- В спальню.

- Я не хочу в спальню.

- Опять эти грязные мысли!

- Я ничего такого не думаю.

- Ладно, иди один, - разрешила Соня. - Не укради колготки. Письмо лежит на туалетном столике. Прочти и оставь. Я буду на веранде.

Проводив её взглядом, Сергей открыл дверь.

В спальне оказалось сумеречно и прохладно.

Узкий солнечный луч, разрезая слой чистого воздуха, бесшумно упирался в светлую стену. Окно было распахнуто на старый кирпичный сарай. Постель Сони тоже была распахнута. Легко и сладко пахло тонкой косметикой, и ещё чем-то - неуловимым, живым, загадочным. Если лечь лицом к окну, подумал Сергей, можно видеть звезды над краем железной крыши сарая.

Он обвел взглядом спальню.

Письма на столике не оказалось.

Зато в беспорядке валялись на полу, покрытом толстым ковром, разные безделушки, баночки, тюбики, расчески, стеклянные флаконы. И там же валялись дурацкие темные очки в металлической оправе. Такие вчера Сергей видел на бритоголовом хорьке.

- Нет здесь письма, - окликнул он Соню.

- Это ты сбросил на пол флаконы? - заглянула в спальню Соня и испуганно всплеснула руками: - Что это?

- О чем ты?

- Об этих мерзких очках.

- Разве они не твои?

- Разве я похожа на сумасшедшую? Ничего такого здесь не было. Я положила письмо на столик и ушла в ванную. Здесь был полный порядок, вся косметика стояла на столике.

Сергей подошел к распахнутому окну:

- Ну, забраться к тебе несложно...

- Я никого не приглашала.

- Это распахнутое окно само как приглашение.

- Я люблю свежий воздух.

- Как можно жить в доме, в котором все нараспашку?

- У меня соседи серьезные. Внизу - прокурор, напротив - эфэсбэшник. Еще живет в доме работник радио.

- Но кто-то здесь все-таки побывал...

А дом деревянный, ну, эти деревянные кружева, блин... И сучка трахнутая. Вот такая трахнутая... Я за ней присмотрел, она дверь на балкон даже на ночь не закрывает... А брать бумагу... Как отец Даун сказал...

- Я заберу эти очки. Не против?

- Сережа! - глаза Сони округлились, она действительно была испугана. - Ты, правда, думаешь, что в спальню кто-то поднимался? Зачем?

- А ты посмотри внимательно, может, пропало что-нибудь?

- Да что тут брать?

- А письмо?

- Оно лежало на столике. - Соня испуганно огляделась: - Я сейчас же позвоню прокурору.

- Зачем?

- Но кто-то здесь побывал! И письмо исчезло.

- Всего-то? - усмехнулся Сергей. - Да, может, ты оставила его в редакции?

- Что ты мелешь? Час назад я держала его в руках.

- Ну, это ты так считаешь.

- А этого мало?

- Разумеется, мало.

- Олег Георгиевич поверит. Это прокурор. Он мой сосед.

- Ну, ладно, поверит, - согласился Сергей. - Все равно не советую звонить. Ты ведь понимаешь, что никто не станет всерьез заниматься каким-то письмом. Сейчас пропавшими людьми всерьез не занимаются. Лучше я сам попробую отыскать письмо.

- Как?

- Пока не знаю, - пожал он плечами. - Но кое-какие догадки у меня есть.

Въезжая на Ленина, Сергей на ходу вытащил сотовый.

"Коля, я задержусь." - "Случилось что-нибудь?" - "Пока не знаю."

Возле кинотеатра Горького Сергей суеверно сплюнул. После смерти Веры Павловны он считал это место плохим. "Самый неудачный сексуальный день..." - вспомнил он разыгравшуюся Соню. Дура! Дура все-таки. Жить в доме с распахнутыми окнами! И снова вынул сотовый: "Якушева, пожалуйста." - "Нет Якушева." - "А когда ему можно перезвонить?" - "Попробуйте через час."

Проскочив арку, он увидел белую "восьмерку" у крайнего подъезда, но никого рядом не было.

Это остро разочаровало Сергея.

Закрыв машину, он неторопливо прошел вглубь прокаленного солнцем двора - к бетонной линии наземных гаражей. И обрадовался, лишь увидев настежь распахнутую дверь.

В общем, гараж как гараж.

У боковой стенки - металлический верстак, на нем какие-то запчасти. У металлического порожка - пустая пластмассовая канистра, резко отдающая запахом бензином. Под потолком лампочка без абажура. В общем, все как и должно быть в гараже. И паленую водку тут не разливали. Правда, в глубине гаража, как в сумрачном аквариуме, разместилась на продавленном диване вся троица.

Появление Сергея явно прервало какой-то неприятный спор.

- Кто это там? - демонстративно не поворачиваясь, поинтересовался хорек.

- Да мудила какой-то, - зло ответил плечистый скин, похожий на борца. На нем была черная майка и черные шорты. В компании он был самый молодой и, наверное, самый глупый. - Какой-то рыжий мудила.

- Чего он хочет?

Сергей не дал ответить плечистому:

- У вас тут бензином пахнет...

- Так это ж гараж, - настороженно откликнулся третий - скуластый, крепкий, в светлой рубашке, расстегнутой до пояса. Он настороженно присматривался к Сергею. - Да и не зима сейчас...

- Это верно, - усмехнулся Сергей. - Зимой вам проще. Сунул пушку под тулуп и пошел на работу.

- О чем это он? - все так же хмуро спросил хорек.

- Намекает, - зло догадался молодой.

- На что?

- Ты на что намекаешь? - спросил молодой у Сергея.

- На чистосердечное признание.

- Чистосердечное признание облегчает совесть, зато увеличивает срок, - знающе откликнулся хорек. И наконец поднял глаза на Сергея: - Чего тебе?

- А вот послушай, - ухмыльнулся Сергей. - Приходит крутой к ювелиру. "В натуре, беру золотую цепь на полкилограмма." - "Ну, бери. У меня ещё есть." - "Да я сам вижу. Ты, в натуре, переделай её." - "А как?" - "Ну, как... - замялся крутой. - Ну, переделай... Ну, скажем, это..." - "Да что это?" - "Ну, переделай её в такую же!"

Плечистый, хоть и выглядел самым глупым, заржал. Но хорек поморщился, как от изжоги, и смех оборвался.

- Мы на гостей не сердимся, - хмуро сказал хорек. - Мы от души принимаем, мы даже угощаем гостей.

И спросил, не глядя на плечистого:

- Есть у нас что-нибудь?

- Вкусненькое?

- Ну, да.

- Так я ж не знаю, любит ли он такое?

- А что сегодня есть у нас вкусненького?

- А вот, - нагло подмигнул плечистый. - Чучело подсадной утки.

- Ну, угости!

С неожиданной резвостью плечистый вскочил.

Схватив с металлической полки тяжелое резиновое чучело, он стремительно бросился на Сергея, но Сергей тоже не потерял ни секунды. Удар ноги пришелся плечистому в колено.

- Ой, блин! Ногу сломал!

- Не скули, проживешь и на деревяшке. А ты, - быстро сказал он хорьку, попытавшемуся вскочить с дивана. - Ты, хорек, сиди на своем месте и не открывай рта.

- Почему?

- Он у тебя похож на козью жопу.

В гараже установилась мертвая тишина.

Понимая, что такая тишина не может длиться долго, что в любой момент она может закончиться всем, чем угодно, Сергей неторопливо извлек из кармана темные очки, бережно опущенные в целлофановый пакет. Все три скина, как зачарованные, следили за руками Сергея. Даже плечистый, сидя на полу и обнимая вывизхнутую ногу, перестал скулить.

- Ченч, - деловито предложил Сергей. - Махнемся?

- А что на что? - хмуро спросил хорек, явно догадываясь.

- Ты мне бумагу из деревянного двухэтажного дома, а я тебе очки. Да не просто очки, а со стопроцентной гарантией того, что никто ими больше интересоваться не будет.

- Какие ещё очки?

В голосе хорька прозвучала неуверенность.

Он ещё пыжился, но была, была в его голосе неуверенность.

Может, он и не осознал ещё всю опасность положения, но в общем потихоньку она до него доходила. Наверное, они тут об этих очках и разговаривали. Хорек ещё ухмылялся, ещё морщился, ещё покачивал бритой головой, шутишь, мол! - но губы его пару раз чуть заметно дернулись, а в глазах что-то такое неуверенное затуманилось.

- Какие очки? - переспросил Сергей. - Да ты, наверное, знаешь. Такие темные. И понятно, на них кое-что осталось.

- А что на них осталось?

- А пальчики остались. Слыхал о таком? - Сергей, конечно, не имел никакого представления о прошлых судимостях хорька, но, кажется, что-то такое за хорьком водилось. - Очки, о которых я говорю, я подобрал в одной девичьей спаленке. И при свидетелях, о чем составлен официальный акт, приврал он. - Так вот, этих очков вполне хватит для ходки на зону. Уж я постараюсь, - честно пообещал Сергей. - А подобрал я очки, повторяю, в одной девичьей спаленке, откуда исчезла нужная мне бумага.

- А бабки? - встревожился скуластый. - Это дело не просто так. Нам отец Даун обещал бабки.

- Заткнись! - Хорек явно просек ситуацию.

Больше того, он уже просчитал последствия.

- Заткнись! - бросил он плечистому. А Сергею сказал: - Ну, чего ты раскипятился? Сразу ногами бить... - И вытащил из кармана неподписанный конверт без марок: - Эта бумага?

- Она.

- Тогда меняемся.

- Правильное решение, - подтвердил Сергей и осторожно положил пакет с очки на пыльную металлическую полку, туда, где недавно покоилось резиновое чучело подсадной утки. - Передай мне бумагу... Вот так... Сиди, вставать не надо... Вот теперь хорошо, вот теперь чао... И об акте не беспокойся, его я порву, я человек слова...

Прямо из машины, не заходя домой, он позвонил Суворову.

"Алексей Дмитриевич, извини, если не вовремя. Один слушок до меня дошел." - "Что ещё за слушок?" - "Говорят, будто были вести от Морица." "А-а-а... Ты, наверное, о письме?" - Откуда он знает о письме? - невольно подумал Сергей, но Суворов развеял его сомнения. "Если ты о письме, - сипло сказал он, - то позвони Соне Хахловой. Она читала мне письмо по телефону. Думаю, и тебе прочтет." - "Вот я и звоню по поводу письма." - "А что такое?" - "Я только что был у Сони. Пропало письмо." - "Как пропало?" "Ну, как? Не может Соня найти письмо. Говорит, что валялся конверт на туалетном столике в спальне, а потом исчез. Как ветром сдуло. А у меня вопросы есть" - "Странно, - сказал Суворов. - Будет время, зайди, пожалуйста."

Я зайду, решил Сергей.

Вопросы у него действительно были.

ПИСЬМО К ДЕВУШКЕ ЗЕЙНЕШ

Чыноунiк спазнiуся на работу. Начальнiк запытау, што здарылася. "У жонки былi цяжкия роды. Праз тыдзень усё паутарылася." - "Вы што, лiчыце мяне за ёлупня? - раззлавауся начальнiк. - Вы, мабыць, забылiся, што на мiнулом тыднi казалi тое ж самае!" - "Казау, сеньёр." - "Ды як жа так? Цi вы самi з глузду з`ехали?" - "Не, сеньёр. Справа у тым, што мая жонка акушэрка."

"Работница i сялянка", № 4, 1989

В Томске я появился утром.

Было жарко, я хотел выпить.

У тебя, прохладная девушка Зейнеш, всегда есть что выпить, но ты бы начала разговаривать, а я этого не хотел. Судьба решила сама: на улице меня перехватил Андрей Ф. Он нисколько не удивился моему появлению в Томске. Подозреваю, что он вообще ничему не удивляется. Молча, не сговариваясь, двинулись мы к родному братцу Андрея Ф., который накануне отправил в отпуск жену и ребенка. Наличными у нас было восемьдесят тысяч Андрея, а на сберегательной книжке у его братца лежали ещё сто тысяч инфлянков.

Касса функционировала.

Мы без всякой очереди сняли с текущего счета пятьдесят тысяч.

Кстати, братец Андрея Ф. тоже не удивился моему появлению, зато, глядя на меня, вспомнил, что в каморке музыкантов ресторана гостиницы "Томск", в котором он трудится певцом песен в музыкальном ансамбле, спрятана початая бутылка водки. Вообще-то, сказал братец, кабак сейчас закрыт на спецобслуживание чужестранцев, прибывших к нам в город на какую-то международную конференцию, но сообщение это нас нисколько не взволновало. Нас больше взволновало то, что ключи от служебной каморки братец непредусмотрительно отдал какому-то товарищу по службе.

Подумав, мы пошли за ключом к руководителю ансамбля барабанщику Артуру Г. Николаеву. Идя, веселые, потные, все понимающие, обладающие определенной суммой и не менее определенной перспективой (как минимум, початая бутылка водки), мы встретили на проспекте им. В. И. Ленина Б. Г. Привалихина, видного сибирского миротворца. Миротворец выглядел заезженным, потому что только что вышел из дикой сибирской тайги, где had a good time с какими-то америкосами. Глядя на нас, миротворец сказал, что болеет от жары, что находится в ошизевшем состоянии, что скоро уедет в Америку навсегда (о, эта исконная мечта белорусского, великоросского, малоросского и многих других русских народов!). Мы немного поболтали о делах, деликатно похохатывая и признаваясь друг другу в том, что рады нас видеть. Как ни странно, миротворец умудрился спросить, где я так долго был, или точнее, где это я так долго отсутствовал, но вопрос никого не заинтересовал. Прямо как в анекдоте. "Рабинович, тебя таки хоронят!" - крикнул еврей бедному Рабиновичу, которого несли в открытом гробе, и который курил. "Я знаю", откликнулся Рабинович. "Но ты же живой!" - "А кого это тут колышет?"

Когда мы расстались с миротворцем, я сказал: "Сегодня мы будем иметь анабазис, то есть, сегодня мы не только надеремся, но и приключений себе на жопу найдем." Я сказал это потому, что не люблю пить просто так, ради употребления крепкого напитка внутрь, и давно пытаюсь развивать пьянку во что-то веселое. К тому же, я давно не пил, да и вообще приключения мне нравятся в основном бескровные и бесплатные.

Шипя от жгучего солнца, мы добрались, наконец, до вышеназванного кабака, где забрали из служебной каморки початую бутылку водки, купили ещё одну и соленых огурчиков на базарчике рядом, и пошли, палимые солнцем, вдруг странно и горячо озадаченные известной пионерской проблемой: а где, собственно, пить? (Братец Андрея Ф., несмотря на обладание изолированной комнатой, почему-то не хотел пить дома). Все было так ужасно выжжено солнцем, что по дороге к центру города я опять подумал, а не завернуть ли нам к тебе, прохладная девушка Зейнеш, но вовремя вспомнил, что ты всегда говоришь много и умно, а значит, у тебя мы не словим кайф. И мы шли все дальше, купив попутно химической газировки и хлеба - заботились о закуске. Зашли в одно более или менее прохладное место, но там обломилось, и пришлось-таки идти к братцу, где все вдруг оказалось на удивление хорошо то ли братец зря паниковал, то ли именно паникой обеспечил нам хорошую карму.

Выпив под музыку и беседу полторы бутылки тепловатой водки, мы почувствовали себя решительно посвежевшими, и так же решительно ступили на стезю анабазиса, то есть, купили ещё две бутылки. В "Славянском базаре", куда мы ненадолго заглянули, братец чуть было не остался совсем, потому что какие-то кореша ни с того, ни с сего предложили ему шестидесятилетнюю девственницу, потенциальный партнер которой куда-то загадочно пропал. Впрочем, в самый ответственный момент несчастный все-таки появился, и братец снова присоединился к нам, и мы, наконец, сделали то, чего, будучи трезвыми, старались не делать: весело абонировали прогретый солнцем таксомотор и, развеселые, поехали в гостиничный ресторан, где как раз завершался банкет, организованный для участников международной конференции. Там веселье царило во всю. Там наши ученые братались с чужестранцами. Там танцы и песни звучали из динамиков, а на эстраде энергично стучал в барабан Гена Власов - устроители конференции постарались иметь хороший band для своего банкета.

Держась с достоинством, мы прошли в зал, и с этого момента я действовал, повинуясь исключительно инстинкту. Как будто чья-то рука властно взяла меня и повела, беспечного, сквозь бесконечный вечер, сквозь бесконечную ночь. Тем более, что после шампанского мне стало совсем легко и весело, как, наверное, и должно быть человеку, попадающему в прошлое из своего будущего. С громадным фужером в руках я бродил по душному залу и доброжелательно беседовал с разными чужестранцами, постоянно забывая самые распространенные английские слова. Известного западного философа Тимоти Фроста (я не раз видел его портреты в научно-популярных книжках) в приватной беседе я ласково назвал Тимкой Отморозком. Тимоти тайного смысла имени не понял, но все равно беседа ему понравилась.

Обходя наполовину пустующие столы (хозяева или уехали, или курили на свежем воздухе), я сливал в громадный фужер красные и белые вина и шампанское, поминутно этот коктейль прихлебывая. Коктейль ровно ложился на немалое количество выпитой перед тем водки и действовал бодряще. С фужером в руках я выбрел наконец на улицу, где рассказал малознакомым японцам о том, что I am a Siberian wrighter und schriftsteller. Молчаливый Андрей Ф. и его говорливый братец в это время действовали по каким-то своим чисто индивидуальным планам, поэтому наши пути ни разу не пересеклись. Очевидно, подсознательно мы успели заключить конвенцию, как дети лейтенанта Шмидта, и каждый старательно окучивал только свой огород; встретились мы только возле "Икарусов", долженствовавших отвезти разотдыхавшихся ученых в Академгородок. Я допил фужер до дна и широким жестом пригласил всех своих многочисленных собутыльников в автобус. Одновременно я шмякнул фужер о бетонную кромку газона. Потом многие удивлялись, как это нас вообще пустили в автобус, но лично я больше есть изумлений, как это нас из автобуса не выкинули на полном ходу грубые томские эфэсбэшники - видимо, они сами капитально были под шофэ, или попросту попали под наше беспощадное обаяние.

В Академгородке началась следующая серия анабазиса.

Началась она с высадки у высоких ступеней гостиницы "Рубин", которую построили отцы ТФ СО РАН, чтобы не зависеть от города в приеме ученых гостей со всего мира. За время поездки братец молчаливого Андрея Ф. успел подружиться с ученым западным немцем и обзавелся его написанным нетвердой рукой адресом плюс начатой пачкой "Marlboro". Сам же Андрей Ф. мчался сквозь бесконечную ночь, лелея под твердой рукой бутылку водки, которую мы взяли с ресторанного столика, и положили в непрозрачную сумку. Он, как всегда, молчал, а я пытался беседовать с неким бородатым и капризным забугорным мэном. Правда, теперь это был уже не Тимка Отморозок, а совсем другой, зато даже более крупный - физически. Слушать ему меня было так мучительно, что свои переводческие услуги нам предложил крепкий русский товарищ, скорее всего, сотрудник ФСБ - белая рубашка, красный галстук, и совершенно не запоминающееся лицо.

На душном крыльце гостиницы "Рубин" тусовка продолжилась. Ученые интенсивно прощались, целовались, обменивались матрешками, научными секретами, закрытыми микрофильмами и пенковыми трубками, но я уже действовал автоматически, то есть сразу прошел внутрь гостиницы. Никто меня не остановил, и зря, потому что в общем-то я ничего не хотел. Просто чувствовал пьяное добродушие: вот приехали в гостиницу - надо войти. Я и вошел - спокойный, лохматый, посасывающий сок из тетрапака с родины Афродиты, где-то прилипшего к моим рукам. Естественно, в солнцезащитных очках, это круто. Гостиница довольно высокая, а внутри у неё пусто, то есть коридор идет квадратом, а в провале вниз - зимний сад, а в провале вверх стеклянное перекрытие.

Довольно мило, отметил я про себя И забрел в какой-то номер.

В номере никого не было, хотя на столе и в креслах валялись всякие вещи.

Я, не глядя, залез в первый попавшийся мешок. Там лежал фотоаппарат, явно не отечественного происхождения, а на столе вызывающе поблескивала кучка импортной мелочи. "Здесь живет чужестранец!" - подумал я проницательно. И подумал: "Может, украсть чего?" Об обратном выходе я в тот момент как-то не думал, но брать ничего не стал.

Ведомый Провидением, я вышел в коридор, где заметил идущую к лифту стройную женщину с цветами в руках. Улыбаясь, мы вошли в кабину лифта и поехали наверх. Там я пытался помочь донести цветы до её номера, неразборчиво бормоча что-то по-английски, но женщина от моей помощи отказалась. Специально для тебя, прохладная девушка Зейнеш, подчеркиваю: во всех своих действиях во мраке той ночи я ничем не руководствовался. Я вообще ничем не руководствовался. Меня просто мотало, как осенний лист, в любой момент я был готов поддаться любым порывам.

Незаметно я попал на самый верхний этаж и побрел по душному периметру коридора. Именно там я узрел задумчивую гирлу, смотрящую вниз на растения. С десяти шагов от гирлы глаз нельзя было оторвать, а с трех - уже можно. Я, понятно, прибился к ней и стал рассказывать на выразительном английском языке, что я есть гость большой международной конференции из Канады. Почему-то меня привлекла именно эта страна. Может потому, что там до сих пор существует конная полиция. Понимала ли меня гирла, я не помню. Помню только, что она, несомненно, являлась самой обыкновенной томской теткой, даже скучной при этом, хотя, хоть убей, не могу объяснить, зачем она там стояла? Разговаривая с гирлой, я все более и более переходил на русский, объясняя это тем, что в свое время тщательно учил русский язык, только плохо его помню.

Потом гирла куда-то безнадежно пропала и я одиноко двинулся вниз.

Где-то на уровне третьего этажа, устав, я снова толкнул первую подвернувшуюся под руку дверь, и она открылась.

Я вошел.

Свет горел.

На кровати спал одетый мужчина лет сорока трех с седоватыми усами, немножко похожий на известного западного философа Тимку Отморозка. Я добродушно толкнул его в плечо и сказал: "Хай!", от чего усатый проснулся и вскочил с испуганным видом. Я немедленно сообщил ему, чтобы он донт э фрейд и так далее, но, поскольку сам не знал, чего от него хочу, то замолчал. Тогда он сам начал говорить и я узнал, что он действительно не Тимка Отморозок, и даже не брат Тимки Отморозка, а просто хороший чужестранный химик, а зовут его Пол, и что он из Флориды, и что жена его - полячка, а сам он немного знает по-русски. Далее, правда, все немного запуталось, потому что я пытался продолжить разговор по-английски, а Пол - по-русски. При этом чужестранный химик никак не мог понять, кто есть я. Сначала он думал, что я есть служитель отеля, и долго извинялся за то, что уснул, не погасив свет и не закрыв дверь. Я его успокоил, сказав, что я не есть работник отеля и это все ерунда. Потом он стал думать, что я рашен фарцовшчик, но и в этом я смог его переубедить. Впрочем, даже на английском языке я говорил уже с трудом. В конце концов, Пол дал мне русско-английский/англо-русский словарь системы покетбук производства США, которым я и пользовался, подбирая нужные слова И вот, ханни, представь: темная ночь, горит небогатый свет, сидят на диване два ёлупня пьяных (чужестранец тоже хорошо поддал на банкете) и беседуют со словарем! Пол спрашивает: как я попал в его номер? Что, дескать, френд, дверь была открыта? А я отвечаю: нет, френд, дверь была закрыта. А он спрашивает: как я тогда открыл ее? Пришлось вывести придурка-химика в коридор и показать, как я открыл её, толкнув дверь рукой. И объяснить при этом, что я могу так открыть любую незапертую дверь. И тут же доказал это на примере соседней двери, которая, как это ни странно, тоже не оказалась запертой.

Химик призадумался.

А, призадумавшись, объявил, что хочет спать, а я, если захочу сказать ему что-нибудь важное, смогу найти его завтра в институте в компьютерном зале. Против таких слов у меня, понятно, аргументов не оказалось, тем более, что я ничего от него не хотел, и мне, уже несколько протрезвевшему от напряженных бесед на не родном с детства языке, пришлось ретироваться. В процессе немедленно начавшейся ретирады я незаметно прихватил понравившийся мне словарь, но Провидение и здесь меня не покинуло: химик Пол из Флориды заметил мою незатейливую попытку, и с доброй братской улыбкой отобрал книгу. Так я вернулся на круги своя - один в коридоре душной гостиницы, пьяный и без товарищей, судьба которых, уж не помню, волновала ли меня; но то, что они не смогли вслед за мной проникнуть в гостиницу, это я уже понимал.

А где же мой виноградный сок? - вдруг вспомнил я. Где мой сладкий напиток, опечалился я, где мой напиток, произведенный на исторических просторах Аттики? Ведь чаще всего вспоминаешь о некоей дорогой для тебя вещи, лишь обнаружив её отсутствие. Поэтому я снова вернулся примерно на третий этаж, примерно в тот номер, в котором недавно дружески болтал с чужестранным химиком Полом из Флориды, доверительно признавшимся мне в том, что у него жена полячка. Проститутка она, наверное, подумал я задним числом без какого-либо упрека в адрес химика. Зачем упреки? Просто проститутка. Всем известно, что чужестранцы любят брать в жены проституток из России и Польши. В этом нет ничего зазорного, а даже много выгодного и нам и им.

Я вошел в номер.

В номере было темно.

Я зажег свет и увидел незнакомого спящего чужестранца.

А чужестранец проснулся и увидел меня, который тоже не был ему представлен.

Этому чужестранцу на вид не было даже тридцати, такой совсем молодежного вида чужестранец. "What do you want?" - спросил он меня, но я отвечать не стал. Обшарив взглядом номер, я к большой своей радости обнаружил на столе синий параллелепипед с ярко-красными виноградинами. "It is your juice?" - строго спросил я, указуя десницею на сок. "No, it is not", - ответил растерянно чужестранец. Тогда я торжественно объявил: "It is my juice!", и взял сок. Мне, конечно, хотелось поболтать со свежим человеком, но в благодарность за то, что мой сок нашелся, я решил, что пусть его спит.

Погасил свет и вышел. И спустился на первый этаж.

Прихлебывая сок, я неспешно прошелся по зимнему саду, оттуда был виден просторный вестибюль, в котором, конечно, сидели менты. Чувствуя себя человеком-невидимкой, все так же неспешно отхлебывая виноградный сок, я гордо поплыл к выходу, стараясь не замечать крепких мужчин в мышиных и гороховых пиджаках. Но они охотно окликнули меня, и я был вынужден прервать гордое шествие. В тот же момент из недр вестибюля выполз ещё один мужчина в белой рубашке и в красном галстуке. Я не мог вспомнить, где я его видел и откуда его знаю, но сразу почувствовал, что с его приходом должна начаться какая-то другая жизнь.

"Хай!" - добродушно сказал я ему.

"Я тебе дам хай!" - весело отозвался он и подтолкнул меня к ментам.

"Значит так, - сразу сказал мне полуглавный мент, я это понял по его довольно пустынным погонам. - В каких номерах был?"

"Ни в каких."

"А что делал в гостинице?"

"Гулял по зимнему саду."

"Значит так, - повторил полуглавный мент. - Если честно скажешь, как тебя зовут и как твой домашний адрес, мы тебя отпустим."

Я ему не поверил, но имя и адрес назвал честно.

Менты тут же сделали запрос и получили удовлетворивший их ответ. Полуглавный даже усмехнулся и без всякой злости сказал: "Ну, ладно, вали на улицу, там тебя встретят."

Я вышел.

На улице стояла ночь.

Воздух был свеж и прозрачен.

Я приближался к месту моего назначения.

Теперь уже главный мент, я это понял по звездчатым погонам, подошел ко мне и, намеками извинившись, тщательно обыскал мои карманы. Не найдя в левом кармане ничего предосудительного, а в правом найдя мятую бандерольку от пачки узбекского зеленого чая, главный мент засмеялся, обыск прекратил и почти дружески сообщил мне, что один мой товарищ недавно тут вел себя хорошо, а второй - не очень, и они нехорошего товарища задержали. Как ни был я рассеян, из названных примет следовало, что задержанный, скорее всего, братец неразговорчивого Андрея Ф. Он, наверное, забыл, что разговаривать с ментами - всегда нехорошо. Зато водка цела, удовлетворенно отметил я, вспомнив, что водку мы сунули в непрозрачную сумку молчаливого Андрея Ф. Потом, спросив ментов, как прямее выйти к городу, я неспешно пошел по дороге, потихонечку попивая сок.

Кстати, девушка Зейнеш, из невнятных переговоров строгих блюстителей порядка я понял, что они с удовольствием и меня, и молчаливого Андрея Ф. упекли бы в трезвяк, но под рукой у них не оказалось машин, а, значит, снова восторжествовала справедливость. Не впервые за эту ночь.

Обходя неуютные бетонные логова-общежития молодых ученых академгородка, я с отвращением представлял, как в них душно, но при этом знал, что денег у меня все равно нет, а идти в город пешком - безумие, а до автобусов вообще ещё часа два. Поэтому на всякий случай я все-таки автоматически подмечал окна, в которых ещё горел свет, а особенно те окна, из которых даже в это время глухой сибирской ночи доносился шум явно неформальных алкогольных застолий (все-таки международная конференция закончилась!).

Седьмой этаж...

Шестой...

Третий...

Возле подъезда я увидел на стене категорический призыв: "Стань русским!" Как истинный патриот, я с готовностью ответил: "Щас!", обнажил ястреба и пописал на стену. Потом вошел в понравившуюся мне общагу, поднялся на третий этаж, запнулся о стиральную (по звуку) машину, нащупал дверь и постучал. Ты, конечно, удивишься, но дверь открыл человек, с которым я из-за какого-то пустяка накрепко поссорился два года назад, с которым однажды в городе Горьком жил в соседних номерах гостиницы и даже не здоровался - на фестивале нетрадиционной пантомимы; то есть, как ты, наверное, уже догадалась, дверь мне открыл Игореха П., руководитель Студии пантомимы.

Увидев меня, Игореха П. удивился, но сказал: "Проходи".

Я прошел, и увидел теплую компанию, шикарно пирующую в полутьме - не просто теплой, а горячей. Среди пирующих оказался мой давний приятель физик-топопривязчик Андрей З. Я обрадовался ему, как родному, допил виноградный сок и выбросил пустой тетрапак в открытое окно.

Компания притихла.

Оказалось, что чужестранцев в компании количественно больше, чем наших, и они удивились моему широкому Западно-Сибирскому жесту. Правда, Игореха П. тут же представил меня как шутника и небезызвестного русского писателя. Тогда чужестранцы снова заулыбались.

Я тоже оживился, стал накатывать водку и рассказывать дикие истории на английском. Физик-топопривязчик, почувствовав некоторую ответственность, сперва переводил чужестранцам избранные места, особенно те, которые я не мог грамотно сформулировать, но потом понял, что истории мои действительно бесконечны и ничем не кончаются, а потому дал мне несколько звонких шведских и финских монет, чтобы я замолчал. Монеты я взял, но гордо ответил физику-топопривязчику: "Чтобы заставить меня замолчать, звонких монет должно быть больше!" Тогда и он отступился от меня, а значит, в очередной раз восторжествовала справедливость.

Компания Игорехи П., как выяснилось, состояла из шведа, финна, двух французов и француженки, на вид очень костлявой, типа городской коровы. Из русских выпивали и говорили об интересных вещах два брата-акробата - Дима и Коля. Кстати, после их ухода выяснилось, что пропала добрая половина всех принесенных Игорехе П. фирменных суверниров, как то: мыло, кофе, сигареты, презервативы, но некоторая ( не самая добрая, то есть книги и буклеты) все же осталась.

Просидели всю ночь.

Утром Игореха П. прямо по жаре уехал сдавать экзамен на Шарики во вновь открытое отделение Кемеровского Института Культуры, а мы с физиком-топопривязчиком поспали чуток. Потом хозяин вернулся, и мы снова стали пить хорошую "Столичную" из запасов международной конференции. Увлекшись, ребята много говорили об известном западном философе конца ХХ века Тимке Отморозке и о каком-то арабском шейхе господине Хаттаби, - не путать с чеченским полевым командиром Хоттабом, а так же со стариком Хоттабычем. Утирая пот с крутых лбов, ребята долго и бессмысленно гадали, почему названный арабский шейх, прилетев в Томск, на саму международную конференцию не явился, и даже жил не в гостинице, как все чужестранцы, а в каком-то специальном, может даже засекреченном месте? А о тебе я и совсем забыл, девушка Зейнеш. И теперь пишу перед самым возвращением в будущее. Сердиться на меня не надо. Ты ведь понимаешь, ханни, зайди я к тебе, не было бы всего того, что было.

Good bye!

PS

Моя агония стала огнем

но каким-то ацетиленовым

может быть сейчас ты едешь в автобусе

и я вижу его откуда-нибудь

и в этот вечер все более поздний

разгорается все сильнее звезда

PPS

Железному дровосеку, рыжему железному уроду с костяной головой привет из будущего!

УКРАДЕННОЕ ПИСЬМО

Жуткое выдалось лето.

Жгучее, сухое, безветренное.

"Серый, - дозвонившись до Мариинска, сказал Сергей старому приятелю, - у вас там в тайге сидят двое рабочих, гонят пихтовое масло. Какие новости? Третью неделю нет мужиков в эфире. Может, запили?"

Серый рассмеялся:

"Это тайга, чудак! Если они сварганили аппарат, сахару им все равно не хватит. Забрасывали гегемонов на заимку мои люди, так что я прекрасно знаю все их запасы."

"Почему же они молчат?"

"Может, батареи сели по такой жаре. А может, лень. Я бы послал моторку, да река обмелела. А на юге тайга горит. Не рядом с твоими гегемонами, но и не далеко."

"Успокоил!"

Серый засмеялся: "Ничего с ними не случится."

"Ну да, не случится! - не поверил Сергей. - Одни фамилии чего стоят! Кобельков да Коровенков! Где ты в этом сезоне таких нашел?"

"Не боись, - рассмеялся Серый. - У нас, в Мариинске, гегемон крепкий, цивилизацией не испорченный. Ты фамилиям сильно не верь, мало ли какие бывают фамилии? Помнишь, в киевском "Динамо" играл Пузач? Чем плох? Побольше бы таких Пузачей. А твои гегемоны, конечно, пили, не могли пить: у них идиосинкразия на городскую культуру. На мировую, кстати, тоже. Но вообще они хорошие мужики."

Молчание рабочих, затерявшихся в тайге, тревожило Сергея.

Странным образом тревожило его и письмо Морица.

"Пишу перед самым возвращением в будущее." Что это могло означать?

Если Мориц действительно появлялся в Томске, почему никто не обратил внимания на его появление? Ведь официально Мориц числится в розыске. Эта его встреча с милицией, описанная в письме. "Я ему не поверил, но имя и адрес назвал честно. Менты тут же сделали запрос и получили удовлетворивший их ответ." Что за чертовщина? Милиционеры мертвой хваткой должны были вцепиться в Морица, а его отпустили.

Ну, Соня Хахлова ладно.

Соня отправила стихи Морица в набор и опять забыла о нем.

Но существует некий молчаливый Андрей Ф., существуют его говорливый братец, существует физик-топопривязчик Андрей З., наконец, этот Игореха П. Читают же они газеты, слушают радио, должны были донестись до них хоть какие-то слухи об исчезновении Морица! Или он так всех достал, что радуются его отсутствию? Все равно кто-то должен был удивиться появлению Морица в Томске.

Наконец, этот господин Хаттаби.

О совпадениях говорить не приходится.

Скорее всего, это именно тот иорданец, который живет в Лондоне и ездит по всему миру, торгуя нефтью и скупая для каких-то своих неясных целей искусственные спутники Земли. Это тот человек, о котором с таким чувственным придыханием говорила Вера Суворова, тот самый, чье имя Сергей совершенно случайно обнаружил в Москве в списке клиентов близорукого господина Арефьева. Конечно, он... Международную конференцию начинала готовить Вера Суворова. Она же, наверное, пригласила господина Хаттаби в Томск. Конечно, он не философ и не литературовед. Потому и жил не с участниками конференции.

И наконец, обескураживающее: кому понадобилось письмо Морица?

Въехав во двор, такой прокаленный, что воздух над ним подрагивал, как в пустыне, Сергей сразу увидел белую "восьмерку". За рулем сидел бритоголовый хорек в знакомых очках, больше с ним никого не было. Хорек задумчиво рассматривал жестяной бандитский венок, вновь валяющийся под окнами, но Сергея заметил сразу. А, заметив, поманил пальчиком: иди, мол, сюда. И ухмыльнулся. Я, мол, зла не держу. А когда Сергей подошел, потребовал:

- Стольник. Баксами.

- За что?

- За верную информацию. - Хорек даже облизнулся, почуяв близость курятника. - Тебе она, конечно, не понравится, зато по делу.

И снова потребовал:

- Стольник!

- Сперва информацию, - усмехнулся Сергей.

- Ладно, - нехотя согласился хорек. По такой жаре торговаться даже ему не хотелось. - Знаешь мордатого прибалта? Плечи вот такие, голова круглая, глаза жидкие.

- Это как, жидкие?

- Ну, как? - пожал плечами хорек. - Считай, без цвета. А вообще на вид крутой и ездит в новенькой БМВ.

- Ну, предположим, знаю.

- Кореш?

Сергей неопределенно повел плечом.

- Да, ладно, ладно, мне все равно, какой он тебе кореш, - довольно хрюкнул хорек, поправляя очки. Кур в курятнике он явно переполошил. - Гони стольник. За холостые пердюли только радио бубнит.

- А за что, собственно?

- Твой кореш был здесь.

- Где это здесь?

- Да у тебя дома.

- Ну, был, что в этом такого? - пожал плечами Сергей. - Был, не застал дома, снова придет.

- Ага, не застал... - нагло передразнил хорек. - Этот лось звонком не пользуется. У него при себе свои ключи. Сечешь? Тачку оставил в тени под аркой, а сам нырнул прямо к тебе. Наверняка знал, что утром а твоей квартире никого не бывает. Это потом уже приперся другой твой московский кореш. Но ему-то ключи ты сам дал.

- А ты откуда знаешь?

- А у меня все схвачено, - ухмыльнулся хорек. - Мордатый в твою квартиру вошел уверенно и провел там минут сорок. Может, пил кофе, - очень довольно ухмыльнулся хорек. - Видишь, какая полосатая жизнь. Вчера у меня облом, сегодня у тебя.

- Хочешь заработать? - подумав, спросил Сергей.

Хорек насторожился.

- Тогда рассказывай.

- Это о чем?

- Кто тебе заказал ту бумагу из дамской спаленки?

Хорек обидно рассмеялся:

- Откуда ж мне знать? - Хорьку явно хотелось самых разных вещей одновременно: и подчеркнуть свою независимость, и наладить нормальные отношения, и заработать, само собой: - Ну, подвалил как-то человечек. Невзрачный такой. Сказал: принесу бумагу, получу капусту. Ну, я посоветовался с ребятами.

- Много обещал?

- Три сотни. Зелеными.

- Хочешь три сотни зелеными прямо сейчас?

- Хочу, но человечка не знаю, - мучительно раздваивался хорек. - Мне на него наплевать, я бы его сдал. Ну, ссылался он на отца Дауна, так ведь кто теперь на него не ссылается?

- И что? Не появлялся тот человечек?

- Да, наверное, и не появится. Услышал, наверное, об обломе. Леха вон до сих пор лечит ногу, - Хорек демонстративно сплюнул. - Говорю, знал бы человечка, сдал бы тебе.

- Верю, - успокоил хорька Сергей и сунул ему стольник (деревянными) в потную лапку.

Сбросив мокрую рубашку, с удовольствием принюхиваясь к вкусным запахам, уже плывущим из затемненной прохладной кухни, медленно, приглядываясь к каждой вещи, Сергей прошелся по гостиной, заглянул в спальню, внимательно осмотрел кабинет.

- Ты когда пришел? - спросил он.

- Часа два назад, - откликнулся Валентин. - У меня курочка, считай готова. Лезь в душ.

- Ты ничего подозрительного не заметил?

- А что я должен был заметить?

- Ну, не знаю, - Сергей пожал плечами. - Мне тут подсказали, что утром наведывался в квартиру некий незваный гость.

- Что-нибудь пропало?

- Не похоже.

- А ты внимательней присмотрись. Может, какие-то вещи сдвинуты. лежат не на своих местах?

Сергей прошелся.

В спальне все было, как всегда. В гостиной тоже.

Он ещё раз прошелся вдоль книжной стенки, но мешало то, что он совершенно не представлял, что, собственно, можно искать в его квартире? Деньги? Но он не из тех, кто держит деньги в чулке. Золотишко? Технику? Да ну. Прибалт не похож на обычного вора. Но если его подослан господа Тоом и Коблаков (что маловероятно, несмотря на предупреждение Карпицкого), то что он все же искал?

Документы в верхнем ящике письменного стола не тронуты... Книги стоят на своих местах... Опытный человек этот прибалт...

Перестраховки ради Сергей заглянул в тумбочку, куда вчера сунул письмо Морица, но неподписанного конверта в тумбочке не оказалось.

- Ну? Чего застыл?

- Письмо исчезло.

- Какое письмо?

- От Морица. От поэта-скандалиста. Я тебе рассказывал. Я выменял письмо у скинов за темные очки.

- Еще что-нибудь лежало в ящике?

- Лежало, - кивнул Сергей.

- Что?

- Еще один конверт. Тоже неподписанный. С картой.

- Что ещё за карта?

- Да самая обыкновенная топографическая карта, - непонимающе объяснил Сергей. - В прошлом году я нашел её в записной книжке Суворова. Помнишь Коляна, уголовника, стрелявшего в Веру? Я у него сумку забрал. Там была записная книжку. Ну, вернул книжку Суворову, а про карту забыл. Да ничего интересного там и не было. Какие-то карандашные пометки и номер телефона. Одно время Суворов интересовался старыми золотыми разработками, может и оставил те пометки. Я, кстати, из любопытства набрал номер. Спрашиваю: "Это Кемерово?", а мне говорят: "Зачем вам Кемерово?". Ну, знаешь, есть такие шутники. Их спрашиваешь: "Куда я попал?", а они отвечают "А куда вы целились?" И в общем, они правы. Все как-то не получалось вернуть карту хозяину.

- Кому все это могло понадобиться?

- Откуда же мне знать, - пожал плечами Сергей. - Никому не нужно это письмо, а смотри, его уже дважды украли!

- Может, хорек и украл?

- Не получается, - прикинул Сергей. - Хорек подробно описал гостя. Действительно есть в Томске такой человек. А о том, что я с ним встречался. Хорек знать не может. - Он подозрительно уставился на Валентина: - Может, это твои коллеги?

Валентин рассмеялся:

- Не те времена. Оперативно-розыскная деятельность в силовых ведомствах, конечно, ведется, но с большими ограничениями. - И предложил: Идем на кухню. Заодно выкладывай, с чего вдруг тебя такая свистопляска?

И Сергей выложил.

Выложил и сам удивился, сколько всякого может случиться с человеком.

Во-первых, письмо... Все считают поэта-скандалиста пропавшим, выложил Сергей, а он, оказывается, бывает в Томске... Во-вторых, прибалт... Столкнулись в нижнем гастрономе на Ленина, потом, похоже, следил за Сергеем... Наконец, опять письмо, только украденное...

- А не мог ты сунуть конверты в другое место?

- Не мог.

- Тогда навались на курочку, - удовлетворенно кивнул Валентин. - И подумай, кто знал о карте и о письме?

- А и думать нечего. Только скины и знали о письме. А о карте мог догадываться Колян. Но они не в счет.

- Ну, хорошо. Давай оставим карту, давай вернемся к Морицу. Сам говоришь, что его видели в Томске.

- Видели.

- И он ни от кого не прятался?

- Судя по письму, да.

- А упомянутые в письме Андрей Ф., его говорливый братец, Игореха П., какой-то физик-топопривязчик, они что, алкаши?

- Откуда мне это знать?

- Сейчас все узнаем, - пообещал Валентин, набирая какой-то номер.

Действительно, им довольно скоро перезвонили. Игорехи П. (Павлова Игоря Сергеевича) в Томске нет, уехал в Новосибирск; физика-топопривязчика (Золотцева Андрея Григорьевича) тоже нет, вместе с говорливым братцем молчаливого Андрея Ф. он умотал на Алтай. А вот Андрей Ф. (Андрей Осипович Филиппов) в Томске. Адрес уточняется, будет сообщен в течение получаса.

- Искать их надо!

- Кого? - удивился Валентин.

- Морица. И Веньку-Бушлата, - перечислил Сергей.

- А зачем?

Сергей пожал плечами:

- Ну, как? Люди живые.

- Вот именно живые, - кивнул Валентин. - Тут шума и торопливости не надо. Может, чем меньше говорят о Морице и об этом инвалиде, тем больше у них шансов выжить? По крайней мере, у инвалида.

- Что ты имеешь в виду? - удивился Сергей.

- А то, что этот Мориц в последние два-три года мог находиться под неким пристальным и постоянным контролем. И не только контролем, но и давлением. Понимаешь? - Валентин покосился на Сергея. - Кому-то, возможно, очень нужно было, чтобы Морица считали потерявшимися.

- С чего ты это взял?

- А с того, что внимательно ознакомился с некоторыми томскими делами. Олег Мезенцев тоже из числа загадочно пропавших. Как только о нем заговорили, так его труп всплыл в Ушайке.

- Но ты говорил, что это не его труп.

- Говорил, и подтверждаю, - усмехнулся Валентин. - Но знают об этом только два-три профессионала, которым это положено знать. Теперь, правда, ты ещё знаешь. И зря, наверное.

- Почему?

- Да потому, что не надо было тебе завязывать всю эту кутерьму. Например, не надо было отбирать письмо у бритоголовых. Пусть бы ушло к заказчику.

- Почему? - повторил Сергей.

- Да потому, что, отобрав письмо, ты вызвал непонятный интерес к Морицу.

- Это ты о чем все-таки?

- Это я о Морице, - пояснил Валентин, разливая чай. Горячий пот катил по его лицу и мощным голым плечам. - Вынужден тебя огорчить, с Морицом повторилась история Мезенцева. Сегодня утром в пустом доме на Алтайской нашли его труп. Там, собственно, не дом, а пустая коробка. Вот в этой недостроенной коробке и лежал труп. Предварительное заключение: Мориц умер примерно три дня назад. А ведь жара стоит... - утерся поданным полотенцем Валентин. - Можешь представить, как труп выглядит... Но рукописи не горят, это точно. Нашли при трупе замызганную рукопись... Возможно, суицид. Полимедикаментозный... Понимаешь, о чем я?

- Передозировка?

- Очень даже может быть.

- И это действительно Мориц?

Валентин усмехнулся:

- Скоро узнаем. Пока интересен другой факт. Вот прошли в городе слухи о Мезенцеве и, пожалуйста, труп! Вот прошли слухи о Морице, и, пожалуйста, то же самое. Каким-то неведомым образом разговоры о пропавших людях провоцируют появление трупов...

- Или лжетрупов.

- Правильно мыслишь, - согласился Валентин. - В последнее два-три года в Томске действительно пропало некоторое количество людей не по своей воле. Может, они живы, не знаю, но находятся они точно не там, где мы думаем. Например, не в дальневосточном монастыре и не на солнечном Кипре. Кому-то выгодно поддерживать известные слухи, и если вдруг появляются сомнения, то сразу появляется и труп. Чтобы, значит, не сомневались. Ну и как намек на то, что молчание должно быть полным.

- Но ведь подброшенные трупы тоже должны кому-то принадлежать, заметил Сергей, совсем сбитый с толку. - Любой труп, конечно, можно выкрасть из морга, но, во-первых, такую пропажу скоро заметят, а, во-вторых, украденный труп должен иметь хотя бы некоторое сходство с пропавшими людьми.

Валентин согласно кивнул.

- Погоди, погоди, - дошло до Сергея. - Ты хочешь сказать, что люди, числящиеся пропавшими, могут находится в чьих-то руках? Вроде заложников, да? И стоит усилить поиск, или хотя бы создать иллюзию такого усиления, как сразу объявляется труп?

- Что-то в этом роде, - согласился Валентин. - Кому-то все эти люди нужны. Кому-то любой поиск не нравится. Впрочем, это всего лишь гипотеза, улыбнулся Валентин. - Давай подождем результатов экспертизы. Вот если труп на Алтайской не окажется трупом Морица...

Не закончив фразы, Валентин взглянул на Сергея:

- Впрочем, я все равно скоро уеду. А жаль. Твой большой руль меня заинтересовал.

- Ты о Суворове?

- О нем.

- Разве все это как-то связано с ним?

- Не знаю.

- Тогда почему ты о нем вспомнил?

- А черт его знает. По какой-то ассоциации. Иногда так бывает. Скажи, если на тебя вдруг начнут давить, он сможет тебе помочь?

- О чем ты?

- Ну, не знаю... - отвел глаза Валентин. - Мало ли... Вдруг кому-то захочется подержать тебя за обезьяну? - Валентин испытующе поглядел на Сергея. - Этот твой большой руль хорошо знал Морица?

- Да уж лучше, чем я.

- А Мезенцева?

- Думаю, хуже.

- Но ведь знал?

- Конечно, знал. Как иначе?

- А ты Суворова хорошо знаешь?

- Когда-то моя мама помогла ему перебраться из Киселевска в Томск, засмеялся Сергей. - А я знаю его со времен доцентства. Даже раньше. Мы с ним дружны. Насколько позволяет его положение.

- Ты о его деньгах?

- Ну, в общем, да, - замялся Сергей. - Он, кстати, опять предлагал мне деньги.

- А сейчас за что?

- За Коляна.

- А разве Колян не сидит?

- Оказывается, сбежал Колян.

- Подожди минутку... - Валентин поднял трубку проснувшегося телефона. - Да, майор Якушев... Да, просил... Диктуйте, записываю...

Положив трубку, он помахал перед Сергеем бумажкой:

- Видишь, как хорошо получается?

- Что это?

- Адрес молчаливого Андрея Ф. Он работает охранником на каком-то отдаленном объекте, вахтенным способом. Но нам везет, он как раз вернулся с объекта.

- Хочешь его посетить?

- Мы вместе сделаем это.

- Но ты же уезжаешь.

- Ну, не сразу, - усмехнулся Валентин. - Сперва я введу тебя в курс некоторых событий.

СПИСОК МАЙОРА ЕГОРОВА

- Помнишь Карпицкий предупреждал тебя о некоем списке, который он видел и в котором есть твоя фамилия?

- Помню, конечно, только кому я, собственно, нужен?

- А кому был нужен Мезенцев? Кому был нужен Варакин?

- Ну, они многим задолжали. В том числе сердитым серьезным людям. А какие у меня долги?

- А какие долги были у Морица?

- Пусть этим занимается милиция.

- Но ты же сам видишь, что по каким-то причинам она занимается всем этим крайне неохотно. Такое впечатление, что на неё давят. Такое впечатление, что ваш полковник Каляев от кого-то зависит. Меня, например, очень насторожил паспорт, найденный при трупе, выловленном из Ушайки. Странно как-то получается: труп в ужасном состоянии, а паспорт читается. Не попади это дело в ФСБ, милиция, возможно, спустила бы случившееся на тормозах. Что им до тонкостей? Они и экспертизу бы не стали проводить, она денег стоит. А ребята из Конторы копнули глубже. И не ошиблись. Зубы найденного в Ушайке трупа никак не совпадают по характеристикам с зубами пропавшего Мезенцева. Кому-то сильно хочется, чтобы Мезенцева считали мертвым. Отсюда и труп в Ушайке.

- Но ты же сам сказал, что это только рабочая гипотеза.

- Но она подтверждена теперь трупами Мезенцева и Морица. И заметь, оба трупа появились после лавины слухов. Их появление как бы спровоцировано слухами. И вообще... Ты же сам удивлен тем, что попав в июле в Томск, Мориц никому не дал знать о себе.

- Он алкаш. Ему все до лампочки.

- Настоящий алкаш не написал бы письма Хахловой. Он просто ввергся бы в пьянку. Что-то в этом деле не так. Оно какое-то неправильное. Я уверен, что Мориц должен был появиться у твоего большого руля. Ну, сам подумай, кто, кроме Суворова, интересовался Морицом в этой жизни? А он у твоего большого руля не появился. Значит, не нуждался в его помощи. Говорю, есть в этом деле что-то неправильное.

- Ну, Мезенцев, ну, даже Мориц, - пожал плечами Сергей. - Но кому мог понадобиться Венька-Бушлат?

- Не знаю, - пожал плечами и Валентин. - Но я тебе так скажу. Если пустить по городу слух, что несовершеннолетнего инвалида начали интенсивно искать, то через какое-то время мы найдем его труп в Ушайке или в Томи.

- Надеюсь, ты не собираешься это проверить?

- Я-то нет, - ухмыльнулся Валентин. - А вот местная Контора, кажется, не прочь. Потому и жалко, что уезжаю. По городу уже пущен слушок про Веньку. Ну, понятно, в связи с мифическим отцом Дауном, как без него? Другими словами, - весело закончил Валентин, - труп несовершеннолетнего инвалида уже заказан.

- Как-то у тебя все просто получается, - засомневался Сергей.

- А в настоящей жизни всегда все просто. Не то нынче время, чтобы не найти нужный труп. Поспрашивай дворников, бомжи мрут как мухи. На любой железнодорожной станции такого добра навалом. Я тебе сейчас ещё одну очень сильную вещь скажу. Если мы, скажем, проявим пристальный интерес к твоему пропавшему Леньке Варакину, или к бывшему чиновнику Гришину, или ещё к кому-то из людей, внесенных в список майора Егорова, то в течение определенного времени все они всплывут в Томи.

- А что, таких пропавших действительно много?

- Много, - кивнул Валентин. - Но в Конторе на сегодняшний день взяты в разработку пятнадцать фигурантов. На самом деле их, конечно, больше, ведь не каждое исчезновение выглядит столь загадочно. Но список майор Егоров составил действительно необычный. Очень разные люди попали в его список. Например, Урылов, мелкий предприниматель. Похож на летучую мышь. При этом проворачивал весьма хитрые операции с валютой. А рядом в списке спортивные ребята Игорь Плетнев и Семен Князев. Темные очки, бейсболки, модные майки, глаза умненькие, но на самом деле - мразь, гниль, я так думаю. Сами не кололись и не курили, зато сажали на иглу малолеток. И тут же Олег Мезенцев - Новый капиталист, любитель научной фантастики. И Ленька Варакин, обаятельный мошенник. И поэт-скандалист с крейзанутым инвалидом. Уже восемь человек набралось, да? Девятым в списке идет бывший чиновник Гришин, а за ним неудачливый актер Анчаров, он же гражданин Портнов, якобы сбежавший во Францию. Потом Михаил Алексеевич Лизунов, пятидесятилетний директор частного женского лицея, блудник по жизни. Правда, некоторые воспитанницы до сих пор вспоминают Михаила Алексеевича со слезами благодарности. Утверждают, что в жизни не встречали человека ласковее. Я, кстати, им верю. Дальше в списке отмечен капитан речного буксира Рыбин и с ним браконьер Речкунов, мелкие перцы с похожими фамилиями, - Валентин ухмыльнулся. - А за ними Нина Бидюрова. Этой двадцать один год, в самом цвету, профессиональная проститутка. Свой бизнес знала на пять с плюсом, работала даже в Штатах. Наконец, студент университета Лендов - третий курс мехмата, отличник-стипендиат, умница. Хирург Останцев. Известный хирург, можешь не сомневаться. Теперь я всех вспомнил. Вот и поломай голову. На первый взгляд, никакой системы, нелепый разброс от крупного предпринимателя до несовершеннолетнего инвалида, от известного хирурга до профессиональной проститутки. За хирургом ещё тянется какая-то подозрительная история с умиравшими в его отделении безнадежными стариками. Возможно, он по-своему их жалел. Впрочем, речь сейчас не о стариках, речь сейчас о загадочно пропавших людях. Открывает список гражданин Портнов, он же актер Евгений Анчаров. Это он в одна тысяча девятьсот девяносто пятом году выехал с театром в Венгрию и не вернулся. В том же году загадочно пропал бывший советский чиновник Гришин. А потом случаи участились, пропавшие пошли один за другим - торговцы дурью, мелкий предприниматель, браконьер, капитан речного буксира, веселый мошенник, профессиональная проститутка, директор частного женского лицея, и так далее. Понятно, что фактический список длиннее, мы просто его не знаем, но тенденция налицо: где-то в девяносто пятом году, или около этого в Томске стали загадочно пропадать люди.

Валентин постучал ложечкой по чашке:

- Теперь главное. Если вникнуть в список майора Егорова, то бросается в глаза, что пропадали вовсе не лучшие и даже не самые богатые люди города. По крайней мере, явно не те, кем город может гордиться. И не те, за кого со временем можно потребовать выкуп. И в то же время не откровенные преступники. Даже больше скажу. Никто из людей, попавших в список майора Егорова, не может быть назван преступником. Не пойман, значит, не вор. То есть, мы имеем дело с мошенничеством, но с неявным, с обманом, но не бросающимся в глаза, с воровством, но скрытным. Короче, никто из указанных перцев не докатился до явного преступления, как бы не преступил какую-то последнюю черту. Это кажется мне важным. Это увязывает людей, попавших в список майора Егорова. Все эти перцы по шею в грязи, все они перепачканы выше крыши, все погрязли в прегрешениях, но если следовать букве закона, то они все ещё не преступники. Понимаешь, все они как бы ходили рядом с преступлением, но, с точки зрения общества, они ещё не преступники.

- Какие преступления можно вчинить Морицу? - удивился Сергей.

- Потребление наркотиков, пьянство, беспорядочные связи, - усмехнулся Валентин. - Наконец, разве не преступление разве - убивать Богом отпущенный тебе талант?

- Ну-у-у, - протянул Сергей, - с такими преступлениями общество обычно склонно мириться.

- Но вот пришло время и кому-то надоел такой порядок вещей.

Валентин внимательно поглядел на Сергея:

- Есть ещё одна закономерность...

- Ну?

- Только ты на меня сразу не бросайся, - ухмыльнулся Валентин. - Я же говорю, пока это только гипотеза. И все же нельзя не заметить, что тем или иным образом каждый из пропавших был в свое время связан с твоим большим рулем.

- С Суворовым?

- Вот именно.

- А конкретно?

- А вот тебе и конкретно. Возьми Морица - чистый факт. Жил крохами со стола твоего большого руля. Можно сказать, жил на подаяние.

- Суворов никому не отказывает в помощи.

- Возможно. Но я ведь и не настаиваю на формулировках. Но куда деться? Частный женский лицей, например, содержался на деньги твоего большого руля.

- А несовершеннолетний инвалид? - наугад спросил Сергей. - А капитан речного буксира?

- Несовершеннолетний инвалид безвозмездно получил одну из пяти колясок, закупленных два года назад в Германии на деньги Суворова. На благотворительном вечере твой большой руль лично разговаривал с каждым инвалидом, а значит, и с Венькой-Бушлатом. А капитан буксира не раз организовывали рыбалку для твоего большого руля и его гостей. Не буду утверждать, что все попавшие в список запросто здоровались с Суворовым за руку, но все равно они входили в некий его круг.

- Если даже и так, - покачал головой Сергей, - меня это не убеждает.

- Хорошо, давай ещё раз пройдемся по списку, - предложил Валентин. Вот пятнадцать человек. Все вроде разные. Но Урылов, мелкий предприниматель, трижды обращался за деньгами к Суворову. Редко бывает, чтобы кредитор не знал в лицо человека, которому ссужает деньги. На фотографии, приложенной к делу, твой большой руль и наш фигурант мирно беседуют за чашкой горячего шоколада. Суворов, кажется, любит херши? Разумеется, фотография ни о чем плохом не говорит, - предупреждающе поднял руку Валентин, - но она подтверждает факт встречи. Может, и не одной. Вообще крупные рули, подобные твоему, довольно быстро обрастают ракушками. Под таким термином я подразумеваю людей самого разного толка. Например, Плетнева и Князева. До того, как заняться наркотиками, они работали на Суворова, и работали не очень честно. Мы установили несколько конфликтов, возникших между ними и твоим большим рулем. Что касается Мезенцева, тут никаких вопросов не возникает. Варакин тоже был вхож в дом Суворова. А проститутка Бидюрова, между прочим, была влюблена в твоего большого руля, или удачно притворялась влюбленной. Очень инициативная особа. Дважды летала в Штаты. Брала билет в один конец и нелегально работала в ночных заведениях. В конце концов её выслали. Известно, что твой большой руль однажды вытащил Бидюрову из милиции. Представления не имею, зачем ему понадобилась профессиональная проститутка, говорят, он глубоко порядочный человек, но ведь было, было. Про Гришина, Портнова и хирурга Останцева говорить не буду, ты сам, наверное, сталкивался с ними в доме Суворова, а вот студент Лендов - интересный тип. Он считался лучшим на мехмате и получал именную стипендию, учрежденную твоим большим рулем. Короче, сам видишь, что все наши фигуранты в той или иной степени соприкасались с Суворовым... Как, кстати, соприкасался с ним и Колян... Как ты сам с ним соприкасаешься...

Валентин отставил чашку и внимательно взглянул на Сергея:

- Доходит до тебя?

- Нет.

- Тогда повторяю. Суета вокруг тебя не пустяк. Что-то происходит такое, чего мы не понимаем. Возможно, подошла твоя очередь исчезнуть. В любое время ты можешь попасть в список майора Егорова.

- Да нет, - неохотно возразил Сергей. - Если уж строить гипотезы, то охота идет, скорее всего, на самого Суворова. Отлавливают людей, имеющих на него компромат... Да нет, и это чепуха... - спохватился он. - Правда, Суворов работает с очень большими деньгами... Это многое предполагает... У него нет долгов, зато у него много должников...

- Этот твой большой руль совсем не такая простая птица, - покачал головой Валентин. - Ребята из вашей Конторы держат руку на пульсе. В последние два-три года очень крупные суммы уходят у твоего большого руля на какие-то совершенно непонятные расходы... Как понимаешь, это конфиденциальные сведения, - напомнил он. - Да успокойся ты, нет в этом ничего противозаконного. Это право твоего большого руля - тратить собственные деньги так, как ему нравится. Но понимаешь, загадочные расходы очень уж велики...

- Какой-то новый проект, о котором он пока не хочет распространяться?

- Возможно... Возможно... Но расходы слишком уж велики... Некоторые деловые партнеры должны были заинтересоваться такими расходами, но странно, не интересуются. Это позволяет думать, что, в лучшем случае, они находятся в доле... А в итоге... - Валентин разочарованно перевернул чашку и поставил на блюдце. - В итоге ничего серьезного на твоего большого руля никто не накопал, даже такой упорный человек, как майор Егоров... Но я чувствую опасность... Я сильно чую опасность...

- Для кого?

- Для тебя, конечно.

- Да ну, - хмыкнул Сергей. - Ну, увели какое-то письмо, ну, увели карту.

- Дело не в письме, - покачал головой Валентин.

- А в чем?

- А в том, что ты в последнее время слишком много откровенничаешь с Суворовым. Ты слишком близко подошел к своему большому рулю. Не по погоде близко. Впредь советую не браться ни за какие дела, предлагаемые тебе Суворовым. Того же Коляна пусть ищет милиция, в крайнем случае, приспешники самого Суворова, его челядь, а ты не лезь в это. Ты и письмом не должен был интересоваться.

- Почему?

- Да потому, что все это имеет прямое отношение к Суворову.

- Он мой друг...

- Это ты так считаешь, - покачал головой Валентин. - А у него на этот счет может быть другое мнение.

ТРУП ПО ЗАКАЗУ

Сергей долго не мог уснуть.

В душной ночи взрывались голоса.

Пару раз они прозвучали совсем неподалеку, лишь слегка приглушенные рокотом автомобильного мотора. Вставать Сергей не стал. Наверное, братки, решил он, пользуясь темнотой, привезли под окна очередной похоронный венок. Как раз вчера милицейский наряд, присматривавший за подозрительным двором, был снят, - полковник Каляев не хотел бросать государственные деньги на ветер. А, возможно, считал, что жильцы привыкли к венку.

Как бы подчеркивая вечность обыденности, на кухне негромко, но отчетливо капала вода в раковину.

Конечно, думал Сергей, ворочаясь в душной постели, люди в больших городах всегда пропадали. Особенно неуравновешенные натуры вроде Веньки-Бушлата или поэта-скандалиста. Еще чаще пропадают типы, подобные Олегу Мезенцеву. Попадают под выстрел, под нож конкурентов; им могут подсунуть в офис взрывчатку; их, наконец, действительно похищают. В конце концов, в той или в иной мере каждый, попавший в черный список майора Егорова, провоцировал своими действиями окружающих.

Но связывать их с Суворовым?

Вряд ли это требует серьезного комментария.

Суворов встречался с каждым из списка майора Егорова? Да, конечно. Помогал какой-то проститутке? Не гнушался встреч с извращенцем и рэкетиром? Ну и что? Он мог не знать о их настоящих занятиях и всегда готов был помочь оступившемуся. Помогай всем, кто в этом нуждается.

В последнее время ты слишком много откровенничаешь с Суворовым... Ты слишком близко подошел к своему большому рулю... Впредь советую не браться ни за какие дела, предлагаемые тебе Суворовым...

Валентин ошибается, решил Сергей.

Если кому-то грозит опасность, то как раз Суворову.

Конечно, Суворову под окно не подкинут бандитский венок, но в чем-то он даже более уязвим, чем я. Этот окурок в пепельнице, например. Кто-то же оставил этот окурок.

Впредь советую не браться ни за какие дела, предлагаемые тебе Суворовым...

Ну, не знаю.

Сбежав из Томска, Колян запросто мог вернуться.

Конечно, попасть в офис Суворова не просто, но, в конце концов, и в этом нет ничего невозможного.

Я с ним не договорил...

О чем не договорил Суворов с Коляном? Может, о спасении души?

О спасении души нынче говорят все, кому не лень, усмехнулся Сергей.

Может, это лучше, чем бездумно чертыхаться, но все равно ссылки на спасение души чаще всего свидетельствуют о внутренней слабости, очень немногие всерьез задумываются о спасении души. Обычно людям в их ежедневной суете некогда задуматься об этом, к тому же, они не боятся ада. Они ежеминутно заняты адом, уже выпавшим им на долю. Они заняты адом, который не первый год поджаривает их бока. Они, конечно, могут умиляться малиновому колокольному звону, но под тот же малиновый звон они запросто разоряют близких друзей, перераспределяют не свои богатства, обворовывают и закрывают шахты, заводы, фабрики, подделывают банковские бумаги. Слишком многие бесы владеют такими энергичными людьми, как Олег Мезенцев или Ленька Варакин. Слишком многие для того, чтобы Мезенцев ушел в бомжи, а веселый мошенник спрятался в монастыре. В монастырь уходят для того, чтобы не лгать, чтобы действительно спасти душу, а Варакин и Мезенцев привыкли к вранью с детства. Вранье - их способ мышления, их основной способ выживания. И для профессиональной проститутки тоже. И для злостного браконьера. И для обаятельного извращенца-директора. И для бывшего советского чиновника. Все, кто попал в черный список майора Егорова, жили, в сущности, враньем. В таких людях, как Мезенцев, бесы бушуют особенно энергичные. Мезенцев никогда не выбрал бы жизнь бомжа, а Ленька Варакин, попади он в монастырь, уже через неделю крутил бы по видаку крутую порнуху, и со всей вложенной в его сердце страстью прельщал тихих монашенок.

К черту! Дались они мне.

До Сергея вдруг дошло, что думает он о Мезенцеве и Варакине не просто так. Он думает о них для того, чтобы отогнать какие-то другие мысли, более сложные, более серьезные, более потаенные. Этот непонятный прибалт, например... Это письмо... Карта... Что-то, конечно, можно считать более важным, что-то менее, но факт тот, что названный прибалт существует, а письмо Морица и карта Суворова пропали...

Проснувшись, Валентина он не застал.

На кухонном столе лежала записка "Позвоню", а за окном неизменный бандитский венок. "Ну, как там? - позвонил он Игнатову. - Не проявились наши мужики?" - Он считал, что никакой информации с утра быть не может, но Коля его огорчил: "Тут Серый звонил из Мариинска. Говорит, побывал у него какой-то рыбак. То ли из Кураковки, то ли из Мураковки, название деревни я не расслышал, связь плохая. Случайно наткнулся в тайге на наших пихтоваров. Похоже, говорит, дела на заимке не важнецкие, помер там кто-то. То ли Кобельков, то ли Коровенков. Сам выбирай." - "Как это помер?" - "А как человек помирает? - удивился Игнатов. - Загнулся. Дал дуба. Откинул коньки." - "Ну, угораздило! - чертыхнулся Сергей. - Ехать надо?" - "Ясный хрен, надо. И срочно", - согласился Игнатов.

И сразу выложил вторую новость:

"Про урода слышал?"

"Про какого ещё урода?"

"Ну, ясный хрен, про инвалида!"

"Про Веньку-Бушлата?"

"Можно и так сказать. Казанцев утверждает, что милиция вышла на его след. Весь город об этом судачит. Вроде попал Венька в какой-то специальный приют. Там таких уродов держали десятка полтора, для сбора милостыни. С утра накачают наркотиками, а потом везут по точкам."

"А содержал приют, конечно, отец Даун."

"Ты уже слышал об этом?"

"Не слышал и слышать не хочу!"

Сергей сердито положил трубку.

С приютом, ладно.

С приютом одни слухи.

А вот сообщение от Серого. Это уже серьезно.

Он протянул руку к телефону, но раздался звонок.

"Можешь подъехать к пустырю около городской свалки? - прорезался голос Валентина. - Прямо сейчас. К въезду, - Валентин уже неплохо разбирался в топографии Томска. - Ну, к тому месту, где бомжи опарышей продают."

Тоже радость, болтаться по свалкам, пожал плечами Сергей, но голос Валентина звучал встревожено.

Когда я был живым, я был похож на дым, и дым шести снегов был тоже молодым...

Незабвенный БГ.

Шесть снегов, конечно, нелепо, а вот звучит.

У синих скал я вверх упал, в то время как зеленый бог в мерцании веков себя искал...

Легендарные времена "Аквариума". Но что делает на пустыре Валентин?

Вернулся я домой, и труп любимый мой спросил меня: "Что делал ты, когда ты был живой?.."

У въезда на пустырь поперек дороги стоял облупленный милицейский газик. От него несло бензином и табаком. Незнакомый сержант грубо остановил Сергея, но из-за кустов помахал рукой Валентин: "Пропустите его, сержант." И, не здороваясь, спросил: "Протокол опознания подпишешь?"

Вернулся я домой, и труп любимый мой спросил меня: "Что делал ты, когда ты был живой?.."

В полном молчании, подчеркнутом звоном кузнечиков, Сергей шел вслед за Валентином - мимо ржавого железа, торчащего из бурой травы, мимо выветренных серых костей, покрытых плесенью, мимо обрывков грязного тряпья, газет, целлофана. Воздух был сух, несло мертвечиной. За покосившимся металлическим контейнером, прихотливо поеденным ржавчиной, открылась неглубокая канава. Сухие кустики, похожие на колючку, лишь слегка прикрывали что-то серое, бесформенное, грубо свалившееся в канаву.

Тут же валялась знакомая инвалидная коляска.

Вот тебе и приют уродов! Сергей ещё не успел увязать увиденное с Венькой-Бушлатом, но в голове промелькнуло: несовершеннолетний инвалид ездил точно в такой коляске. И даже не в такой, а именно в этой, кажется. Это Сергей и сказал подошедшим сотрудникам милиции.

- Повторите, пожалуйста, - попросил невысокий капитан.

- На такой коляске ездил несовершеннолетний инвалид Венька, повторил Сергей. - Кличка у него была Бушлат, а фамилию не знаю.

- Взгляните на труп, пожалуйста, - попросил капитан. - Вы знали этого человека?

Сергей взглянул.

То, что он увидел, назвать человеком было трудно, - бесформенная, ужасно распухшая, раздавшаяся масса. Кожа на лице, казалось, сейчас полопается. Да и не лицо, а одна багрово-черная опухоль, кое-где покрытая коростой запекшейся крови. Зеленые мухи суетливо исследовали подозрительные бурые потеки. Рядом с убитым или умершим валялось три пустых бутылки из-под дешевой бормотухи, опорожненная консервная банка и много окурков, праздновали здесь от души. И вертелась в стороне взбудораженная черная собачонка. Шерсть на загривке стояла дыбом, глаза нехорошо поблескивали. Собачонка явно боялась людей, нагрянувших на пустырь, но уходить не собиралась. Ждала, когда гости покинут облюбованное ею место.

Вернулся я домой...

Венька?..

Сергей вспомнил острую мордочку несовершеннолетнего инвалида.

При жизни у Веньки-Бушлата было не лицо, а именно мордочка. Острая, верткая, с нагло торчащим вперед носиком, с мутноватыми, часто помаргивающими глазками на выкате, всегда водянисто посверкивающими, подло озабоченными, с плоскими, вечно жующими губами, с мелкими желваками, так и ходящими вверх-вниз от непрестанного жевания. А что можно сказать о трупе, распухшем так сильно, что сгладились все морщины?

Сергей перевел взгляд на ноги.

Ноги у мертвеца оказались тонкие, высохшие.

Грязные штанины высоко задрались, и было видно, что ноги у трупа действительно тонкие и высохшие по всей длине. Вполне возможно, что это невообразимо разбухшее от жары тело с тонкими высохшими ногами было когда-то Венькой-Бушлатом, но уверенно сказать это Сергей не мог.

- Венька ездил в такой коляске, - повторил он. - А он это или нет, по-моему уверенно это никто не может сказать.

- Патологоанатом может, - усмехнулся Валентин.

Вернулся я домой, и труп любимый мой спросил меня: "Что делал ты, когда ты был живой?.."

- Прокатимся? - спросил Валентин, когда они сели в машину.

- Куда?

- К Андрею Ф.

- А что мы ему скажем?

- Жара на тебя плохо действует, - укоризненно покачал головой Валентин. - Это ведь ты утверждал, что Андрей Ф. встречался в июле с Морицом.

- Ну, что за жизнь! - не выдержал, пожаловался Сергей. - Трупы на пустырях, бандитские венки под окнами, да ещё Серый звонил: умер один из наших рабочих.

- А ты выброси на часок все это из головы и сосредоточься на Андрее Ф., - дружески посоветовал Валентин. - Странные предчувствия меня мучают. Сдается мне, что не найдем мы Филиппова.

- Как это понимать?

- Ну, как. Если действительно стоит кто-то за этими трупами... Ну, хотя бы мифический отец Даун... - Валентин неопределенно покрутил рукой в воздухе. - Если действительно стоит кто-то за этими трупами, то не позволят нам с тобой встретиться с Андреем Ф. Нисколько не удивлюсь, если охранник, проявив трудовую доблесть, вне очереди отбыл на вахту.

Район, куда они попали после некоторых блужданий по узким улочкам, оказался старым, деревянным, сплошь застроенным частными домиками. Деревья потемнели от жары, а домики сплошь были темными от времени. Над кирпичными трубами кое-где торчали резные жестяные флюгеры. Покосившиеся заборы, жухлая лебеда, и везде - неровно нарезанные огороды, над которыми неистово пекло Солнце.

Бревенчатый домик Андрея Ф. укрылся за палисадом, когда-то зеленым, теперь облупившимся.

Открытый колодец.

Потемневшая поленница.

На рассохшейся калитке предупреждение: "Берегись злой собаки".

Валентин осторожно приоткрыл скрипнувшую калитку, но собаки во дворе не оказалось. Конура стояла, но заброшенная, заросшая лебедой. Покачивалась на проволоке, протянутой через двор, коротко оборванная цепь. "Так я и думал, - разочарованно протянул Валентин. - Никого мы здесь не найдем."

И в этот момент дверь распахнулась.

На деревянное крылечко вышел крепкий парень в тельняшке и в затасканных джинсах, босой, желтоголовый, как румынский футболист. Глянув на гостей, он нисколько не удивился, только мирно сложил на груди короткие сильные руки.

- Здравствуйте, - сказал Валентин.

Парень кивнул.

Прикрыв калитку, гости подошли к крылечку.

Теперь от желтоволосого и от распахнутой двери их отделяли какие-то два метра. И сразу стало ясно, что живет желтоголовый один и живет неустроенно. Какая-то пересохшая трава пучками висела под потолком тесных сенок. В проеме дверей темнела кухня; куча грязного белья валялась вокруг стиральной машины. Над машиной поднимался слабый парок.

- Филиппов? Андрей?

Парень кивнул.

- Мы хотим с вами поговорить.

Парень не спросил никаких документов, Валентин сам достал из кармана удостоверение и раскрыл перед Филипповым. Желтоголовый глянул и опять понимающе кивнул, но позы не переменил. И приглашать незваных гостей в дом явно не собирался.

- Работаете вахтовым охранником?

Желтоголовый кивнул.

- Часто приходится летать на место работы?

Подумав, желтоголовый показал палец. Потом подумал и показал ещё два.

- Как вас понимать?

Парень пожал плечами.

- Что именно вы охраняете?

Желтоголовый улыбнулся и не ответил. Видно было, что он не дразнит гостей, просто у него так получалось.

- Учтите, - сухо предупредил Валентин. - Если вы не ответите сейчас, нам придется задать те же вопросы ещё раз уже в официальном порядке.

Желтоголовый понимающе кивнул.

- Вы охраняете какую-то базу? Отдаленное предприятие? Строительную площадку? Карьер?

Парень неопределенно пожал плечами.

Валентин незаметно глянул на Сергея. Желтоголовый охранник явно действовал ему на нервы.

- Послушай, - вступил в разговор Сергей и протянул молчальнику сигарету. Тот, впрочем, отрицательно покачал головой. - Мы пришли к тебе по делу. По конкретному делу. Бояться нас не надо, мы не причиним тебе никаких неприятностей. Но если не ответишь на вопросы, неприятности могут возникнуть. Даже обязательно возникнут. Понимаешь?

Желтоголовый кивнул.

- Тогда почему ты молчишь?

Желтоголовый был готов и к такому вопросу.

Коротким движением загорелой руки он снял с полочки, приколоченной к стене, фанерную дощечку альбомного формата. На дощечке мелом было выведено: "Я немой".

Валентин и Сергей изумленно переглянулись.

Сергей готов был расхохотаться. Хорошо бы мы выглядели, подумал он, если бы притащили немого в отделение милиции.

- Извините, - развел руками Валентин.

Желтоголовый кивнул. Наверное, он привык к таким оборотам.

- Я правильно тебя понял? - негромко спросил Сергей желтоголового. Сперва ты показал нам один палец, а потом два. Это значит, что ты летаешь на вахту раз в два месяца?

Желтоголовый кивнул.

- А сколько дней ты проводишь на вахте? Десять? Пятнадцать? Нет? Тогда, может, двадцать?

Желтоволосый кивнул.

- А что ты охраняешь? - вернулся к прежнему Сергей. - Предприятие? Заповедник? Лесной участок? Карьер? Склад взрывчатки? Завезенное в лес оборудование? Строительную площадку? Буровую скважину?

Желтоголовый улыбнулся, провел сырой тряпкой по фанерной дощечке и крупно написал мелом: "Не знаю".

- Как не знаешь? - опешил Сергей. - Вот ты прилетаешь в тайгу, правильно? Тебе выдают оружие и ты идешь охранять объект. Даже если указанный объект обнесен колючкой, даже если охранников не пускают на территорию объекта, даже если вся служба проходит исключительно на внешней стороне объекта, ну, никак не может быть такого, согласись, чтобы вахтовые охранники не знали или хотя бы не догадывались, что именно они охраняют.

Немой подумал и уверенно приписал к словам на дощечке букву я.

Получилось: "Я не знаю."

Как бы с упором на местоимение.

- Ну, хорошо, ты не знаешь, - неохотно согласился Сергей. - Пусть будет так, мы тебе верим. Но ведь ты не один обслуживаешь объект, правда? И возят охранников на объект всех вместе, правда? Ты наверняка должен знать всех, с кем летаешь на вахту?

Немой кивнул.

- Ты знаешь их имена, адреса?

Немой снова поднял перед собой дощечку.

- Как? Ни одного адреса? - не поверил Сергей. - Совсем ни одного? Этого не может быть! Ты ведь давно с ними работаешь. Уж имена-то точно должен знать!

Желтоголовый улыбнулся.

"Я не знаю."

- Вне службы вам запрещено видеться? - догадался Сергей.

Немой кивнул.

- А сколько человек летает с тобой в тайгу? Двое? Четверо? Может, десять? Пятнадцать? - Сергей изумленно оглянулся на Валентина: - - Это что же они охраняют в лесу, целых пятнадцать человек? У меня есть приятель, Володя Шкаликов. Он бывший десантник, он охраняет на севере склады с взрывчаткой. Но с ним в тундру обычно летают один-два человека. А пятнадцать человек!.. Что делать в тайге сразу пятнадцати охранникам?

Немой улыбнулся.

"Я не знаю."

- А телефон предприятия? Ты и этого не знаешь? Как такое может быть?

Немой пожал плечами.

В общем, он был славный и терпеливый парень.

- За тобой заезжают на машине? - спросил Сергей. - Собирают всех и везут на аэродром? До места службы вы добираетесь самолетом? Нет? Тогда, наверное, вертолетом?

Желтоголовый утвердительно кивнул.

- А зарплату развозят прямо по домам?

Немой снова потянулся к дощечке, но Валентин ловко подсунул ему свой блокнот и ручку. Немой подозрительно покосился на Валентина, но крупно написал на листке: "Зарплату выдают на периметре."

- На каком периметре?

Немой пожал плечами.

- Ладно, последний вопрос.

Валентин полез в карман и извлек несколько фотографий.

Мельком глянув на фотографии, Сергей узнал лохматого поэта-скандалиста Морица, несовершеннолетнего инвалида Веньку-Бушлата и Олега Мезенцева, брезгливо оттопырившего нижнюю губу. Белокурая красавица с надутыми губками была, возможно, Бидюрова, профессиональная проститутка. Были там и другие фотографии, но немой все равно никого не узнал. Правда, несколько раз он переводил взгляд с Бидюровой на Морица, даже приоткрыл тонкие губы, но все равно показал все ту же дощечку.

"Я не знаю."

В машину сели разочарованные.

- Ничего, - сказал Валентин. - Зато у нас есть запись в блокноте.

- А что она даст?

- У майора Егорова хранятся письма людей, попавших в его черный список. У него собрана богатая коллекция их писем и подписей. Мы сравним почерки. Вдруг некоторые письма накарябаны немым?

- Зачем? Он же никого не узнал.

- Вот именно, никого! - засмеялся Валентин. - А ведь Мориц писал именно об этом охраннике, об Андрее Ф. Кстати, ты сам утверждал, что Мориц называл его то молчаливым, то неразговорчивым. Вряд ли есть в Томске другой такой молчаливый Андрей Ф., к тому же вахтовый охранник.

- Не понимаю.

- Да все тут как на ладони! - рассмеялся Валентин. - Увидев нас, немой понял, что мы что-то знаем, или о чем-то догадываемся. И он нам соврал! Совершенно откровенно соврал! Он прекрасно знает Морица, не может его не знать. Отсюда цепочка может потянуться дальше. К периметру. например... Вот настоящая загадка, - нахмурился он. - Что за периметр охраняют сразу пятнадцать человек? И не могут же там работать только немые.

- А, может, он просто тупой?

- Может, и тупой, - засмеялся Валентин. - Впрочем, разбираться с этим будут другие. Я свое дело сделал, моя командировка заканчивается. Интересные вещи я накопал в Томске, тебе, правда, знать деталей не надо. Вполне успешная командировка. Правда, уверен я, что всю эту историю с немыми и с трупами скоро у вас замнут.

- Почему?

- Да потому, что здешние спецслужбы слишком уж зависят от твоего большого руля.

- Ты о Суворове?

- О нем.

- Ну и зря. Он. кстати, вполне может продлить твою командировку.

- Это ещё зачем? - засмеялся Валентин. Он явно принял слова Сергея за шутку.

- Ты же знаешь, мы с Колей собираемся в тайгу, - уклонился от прямого ответа Сергей. - Что бы тебе не составить компанию? Когда ещё представится такая возможность?

- Съездить в тайгу за покойником?

- Все равно это лучше, чем болтаться по душной Москве. Давай я позвоню Суворову. Он все устроит.

ПОНЯТЬ ТЬМУ

В прохладном кабинете Суворова ничто не напоминало о зное, царящем за окнами. "Ант, - предупредил он кого-то по селектору, - некоторое время я буду занят." И действительно битый час Суворов говорил вроде бы о пустяках, перескакивая с одного на другое. Например, пересказал письмо Морица, впрочем, никак его не прокомментировав. Потом перескочил на конференцию, которую готовила Вера Суворова и которая прошла в июле уже как чтения её памяти. "Я свободна, потому что во мне нет обмана, нет притворства..." даже процитировал он.

И сипловато заметил, думая явно о своем:

- Деньги, деньги... У нас уже научились зарабатывать... Осталось научиться тратить правильно... Например, вкладывать их в развитие общества, а не в развитие своего круга - семья, друзья, родственники. Последнее почти никогда не приводит к результату, потому что малый круг слишком сильно размывается влияниями извне. Этим влияниям невозможно противостоять. "Помни же, что ещё много невыпущенных, много невылеченных...", - снова процитировал он. - Вера любила повторять эти слова. Кажется, она поняла их глубинный смысл. Ведь порой даже умные люди не могут объяснить, зачем им нужны большие деньги? Не для того ведь только, чтобы делать все новые и новые, правда? - он странно усмехнулся. - Чаще всего человек, имеющий большие деньги, ничего не привносит в мир, кроме собственного невежества и дикости. Ему нечего предложить миру, кроме своих амбиций, вот он и крутится, как белка в колесе.

- Ты о Мезенцеве?

- Не обязательно о нем, - покачал головой Суворов. - Впрочем, как тип, Мезенцев хорошо укладывается в схему. Правда, особенно крупных денег у него никогда не было, но и теми, что у него оказались, он не сумел разумно распорядиться. Как и другой твой приятель...

- Варакин?

- Вот-вот.

Они рассмеялись.

Оба хорошо знали Варакина.

Году в девяностом, ну, может, в девяносто первом, незадолго до путча, когда Леньке Варакину большие деньги только снились, он торопился из Москвы в Томск на деловую встречу. В аэропорту Домодедово у него украли бумажник со всеми документами, правда, случайно остались в кармане авиабилет и записная книжка. Не желая терять время на разговоры с милицией, понимая, что, застряв в Москве, он не попадет на запланированную встречу, Варакин с билетом в руке смело двинулся на посадку. На контроле его остановили:

"Ваш паспорт?"

"Украли у меня паспорт, - честно сказал Варакин. - Но вот мой билет."

"А удостоверение личности? - поинтересовался дежурный милиционер, выводя Варакина из очереди. - Есть у вас документ, подтверждающий вашу личность?"

"Только записная книжка ."

"Записная книжка не документ."

"Но послушайте..."

"Зачем это мне вас слушать, я на службе, - не стал скрывать правду милиционер. - Или предъявите документ, удостоверяющий личность, или пройдемте в отделение."

"Товарищ милиционер, - не терял надежды Варакин. - У меня в Томске назначена важная встреча. - Голос у него дрогнул. - Очень важная. Можно сказать, от этой встречи зависит вся моя дальнейшая жизнь. Я Леонид Варакин, томич, действительно живу в Томске, прописан там же. Родился Варакиным, ощущаю себя Варакиным, а паспорт у меня украли здесь, в домодедовском аэропорту, где, между прочем, за порядком должны следить именно вы. Впрочем, - успокоил милиционера Варакин, - лично к вам у меня претензий нет. Единственное мое желание - улететь в Томск рейсом, указанным в авиабилете. А если вам мало билета, то вот моя записная книжка. Полистайте, полистайте её внимательно, - предложил Варакин. - Видите телефоны? Видите, как много телефонов? Это мои друзья и партнеры по бизнесу. Вот Виталик Саяпин, вот Саша Окольский... Один прыгает с парашютом, другой толкует Библию... А вот Варакина, моя жена. В быту Маша, но для вас, конечно, Марья Ивановна... А вот Петров, Иванов, Сидоров, Кузнецов и так далее. Все живые, все нормальные люди. Позвоните любому, все подтвердят, что я Леонид Варакин, на имя которого выписан авиабилет."

"Позвонить-то можно, - возразил милиционер, - но по телефону они вашего лица не увидят."

"Зато голос услышат."

"Голос не доказательство, - отрезал милиционер. - Мне голоса ваших приятелей не нужны. На то они и приятели, чтобы подтверждать всякую вашу чепуху. Мне нужен конкретный документ, удостоверяющий личность. С печатями, с фотографией, с пропиской. А что такое авиабилет? - презрительно спросил он. - Авиабилет можно купить с рук. Понятно, что лететь в Томск по данному авиабилету должен некий гражданин Леонид Варакин, но неизвестно, есть ли это вы?"

"Товарищ депутат! - заорал доведенный до отчаяния Варакин, узнав среди пассажиров видного человека с депутатским значком на лацкане пиджака. - Товарищ Суламоров!"

"В чем дело?"

"Товарищ Суламоров! Я ваш избиратель. Как вы относитесь к свободе личности?"

Депутат удивился, но подошел к насторожившемуся милиционеру.

"Во всем мире, даже в Африке, нет и никогда не было прописки, этого дебильного рудимента исключительно российского крепостного права! - заорал, войдя в роль Варакин. - Я простой российский гражданин, живу в свободной стране. Гласность! Ускорение! - заорал он ещё громче. - Почему, имея на руках авиабилет, выписанный на мое имя и купленный на мои собственные деньги, я не могу попасть в самолет только по той причине, что вот этот домодедовский товарищ милиционер очень сильно интересуется моей пропиской? Да есть у меня прописка, есть! - на весь аэропорт заорал Варакин. - Вот только паспорта у меня нет, украли у меня паспорт. Здесь украли, в Домодедово. Только записная книжка осталась. Вы полистайте ее! Я что же, такой тупой и старательный преступник, что сочинил перед вылетом целую записную книжку? Да черта с два! Не увидев лично Окольского, Окольского не придумаешь! Да и на Саяпина фантазии ни у кого не хватит!"

"Проходи, придурок! - злобно прошипел милиционер, оглядываясь на заволновавшихся пассажиров. - Немедленно проходи в накопитель!"

Повторного приказа Варакин ждать не стал.

Но за Екатеринбургом ударил снежный шквал, самолет посадили в Омске.

Варакин, тоскуя, устроился в неуютном кафе. Незамедлительно за его столиком (как бы случайно) оказалось трое местных непонятных ребят. Ну, выпили за знакомство (за счет подсевших), потом непонятные ребята (каждому было уже за тридцать) предложили сыграть в картишки - вид у Варакина был богатый, хотя и нервный. Обыкновенные люди шарахаются от подобных предложений, но Варакин взялся за игру с удовольствием и за пару часов, пока не объявили посадку, полностью раздел ребят. Так раздел, что его не захотели отпускать: есть, мол, у них право на отыгрыш. "А мне на самолет надо, - резко возразил Варакин. - Долбал я ваш долбанный аэропорт, ваши долбанные карты и ваше долбанное право!" И ускользнул в толпу. Но на контроле в накопитель, понятно, уже дежурил милиционер. Только уже не домодедовский умный, а омский тупой. И по роже омского тупого Варакин понял, что на этот раз фокус с записной книжкой не пройдет (тем более, что и Суламоров от него в толпе прятался), а значит, на важную встречу он все-таки опоздает. Это так разозлило Варакина, что он пулей разыскал в зале ожидания злых, обиженных на него ребят и так сказал им: "Все, ребята, играю в открытую! Проведете на летное поле, верну все деньги. Даже добавил бы к ним своих, но нет ни копейки." Ребята сразу повеселели и окольными тропами вывели Варакина на летное поле, практически к трапу.

В самолете как раз заканчивали уборку.

Под жужжание пылесосов Варакин проскочил в туалет и там затаился.

Присев на унитаз, листал свою записную книжку. Вдруг дверь распахнулась.

"А ты кто ж, милок, будешь?"

"А я буду почетным стомиллионным пассажиром аэрофлота."

"А сколько ж ты, милок, здесь сидишь?"

"А как вылетели из Москвы, так и сижу, - заявил Варакин и энергично захлопнул дверь перед растерявшейся техничкой. - У меня от ваших пайков расстройство желудка."

И долетел, не опоздал на важную встречу.

- Варакин может, - согласился Суворов.

- Мог... - поправил Сергей.

Суворов покачал головой:

- Наверное, так. - И спросил: - Про инвалида, конечно, слышал?

- Про какого инвалида?

- Как это, про какого? Я видел твою подпись на протоколе опознания. Несовершеннолетний инвалид Венька, приятель Морица. Я слежу за поисками Морица, поэтому знаю все, что там происходит. Кстати, твой друг, - мельком заметил Суворов, несомненно, имея в виду Валентина, - неплохо вписался в местные операции.

- Для него это не главное, - отступил Сергей перед всезнайством Суворова. - Но вообще-то он трупами не занимается. - От одного воспоминания об увиденном на пустыре, у него заныла печенка. Гармония двенадцати страстей... Розовые венки блаженства... Он нисколько не удивился, услышав:

- Ты подумал о моем предложении?

- Насчет Коляна?

Суворов кивнул.

- У меня сложности... - начал было Сергей, но Суворов не хотел слышать о сложностях:

- Обратись к своему другу. Он профессионал.

- У него заканчивается командировка.

Сергей произнес это и вдруг каким-то образом почувствовал, что Суворов знает о заканчивающейся командировке Валентина. Знал он и о том, чем занимался Якушев в Томске. И знает про список майора Егорова. И наверное про встречу с желтоголовым знает.

Но Суворов заговорил не об этом.

- Знаешь, за что Коляна уволили из авиации?

- А он действительно служил? - удивился Сергей.

- Оказывается, да. Я видел его досье. Родился в Омске, закончил Ачинку. Характер его подводил. Мечтал лейтенант Басалаев выбиться в старшие офицеры. Отсюда его отношение к действительности. Еще в училище случилась однажды неприятная история: у ротного пропал пистолет. Поскольку подобное происшествие роняет тень на все училище и грозит потерпевшему суровым наказанием, ротный, не поднимая шума, объявил: кто найдет пистолет, тот получит месяц внеочередного отпуска. Пистолет нашелся. И нашел его, конечно, курсант Басалаев. А однажды, уже на действительной службе, осматривая механизм выпуска шасси готового к вылету самолета, внимательный лейтенант обнаружил концы проводов, обрезанных кусачками. Несмотря на тщательные поиски, вредителя не нашли, но бдительного технаря похвалили. Впрочем, особисты (такой у них нрав) на всякий случай взяли лихого лейтенанта на заметку, и скоро убедились, что он действительно способен на многое. Например, у транспортного "Руслана", работавшего в воздухе, отказал один из двигателей. Как запустить отказник в воздухе подсказал пилотам все тот же лейтенант Басалаев. Как ты понимаешь, после этого особисты уже совсем тщательно начали присматривать за находчивым спецом, и своего дождались. Однажды Басалаев крупно поспорил с главным инженером эскадрильи. С пеной у рта он доказывал, что если у "Руслана" выйдет из строя хотя бы один предохранитель, то система шасси вообще не сработает. Спор закончился просто: неугомонного лейтенанта перевели дежурить на вышку. Поделом, не спорь с командиром! Но, как позже выяснилось, по дороге на злосчастную вышку, обиженный лейтенант забрался в нишу шасси готового к вылету самолета, открыл коробку распределителя и пассатижами отсоединил один из предохранителей. Потом поставил крышку на место и законтрил гайки, посчитав, что сможет теперь эффективно и убедительно доказать начальству свою правоту. В минуту всеобщего напряжения, когда лишенный шасси самолет трагически зависнет над аэродромом, именно он, отстраненный от дел талантливый технарь лейтенант Басалаев сможет передать на терпящий бедствие борт точный диагноз. Авария будет устранена, а капитанские погоны сами прыгнут на плечи энергичному технарю.

- И прыгнули? - недоверчиво спросил Сергей.

- Погоны не прыгнули, - ответил Суворов. - Зато лейтенант прыгнул. В колонию строгого режима. Когда "Руслан" дожигал топливо, лейтенант Басалаев действительно правильно указал на причину аварии. Тяжелый самолет был спасен, однако, на гайках обнаружили характерные царапины от пассатижей. Улика, в общем, не страшная, но особисты умело взяли энергичного лейтенанта на испуг, мельком показав якобы снятые с предохранителей отпечатки пальцев. На этом Басалаев сломался. Военный прокурор потребовал для провинившегося смертную казнь, но дали Басалаеву всего шесть лет, из которых он просидел три года. Крупно повезло, вышел по амнистии. Правда, вышел Коляном...

- По-моему, ты слишком много думаешь о нем.

- Это потому, - сипло возразил Суворов, - что я много думаю о Вере.

Он выдвинул нижний ящик письменного стола и выложил на стол распечатанные на принтере страницы - целую пачку.

- Вот странно, - сказал он. - Вера терпеть не могла Морица, но в Вериных бумагах я нашел его дневник. Вообще-то он хранился у меня, представления не имею, как он попал к Вере. "Теперь, во имя Иисуса Христа, я отрекаюсь от них, - процитировал он, взглянув на страницы. - Пусть будут только настоящие люди. И пусть будут настоящие, а не приблизительные поступки. Пусть не будет страха, а будет смирение, молитва и добрая воля. Пусть будет настоящая любовь, и не будет дрожи за собственную шкуру, которая, как известно, в отличие от души, живущей у Бога, принадлежит Князю мира сего. Не будем запутываться в непонятном, не будем пытаться понять тьму, а выйдем на свет, покаемся и пойдем дальше - в Царство Божие. И пусть наша внешняя и внутренняя красота спасет мир - во имя Господа, во имя любви, во имя прохладной девушки Зейнеш..."

Сергей удивился:

- Понять тьму?

- Именно так.

- Никогда бы не заподозрил Морица в религиозности.

- Он не был религиозным.

- А это обращение?

Суворов улыбнулся:

- Это обращение художника. Не больше. "Вообще же, конечно, все непонятно. Когда тихо - начинаешь искать приключений. Потом мучаешься, не в силах все хватанутое обобщить. Мучаешься телесно - от усталости, приходящей от неумения остановиться, мучаешься внутренне сознанием - от неумения поставить себя на твердую профессиональную ногу. Вообще непонятно, кому литература нужна? "Сибирские Афины" все больше и больше бульварнеют, а в газетах мои материалы активно отвергаются. Даже в "Буфф-антологию" Серега Смирнов собирается ставить мои стихи под псевдонимом. Так что, может пора перестать быть Морицом? Ведь по большому счету важны только отношения людей. Зачем писать стихи, тратя время и энергию, а кому-то читать их? Может, лучше просто встретиться и поговорить? Правда, такие встречи выливаются в гигантские пьянки... Тогда, может, вообще не встречаться?.." Почему-то главное мы начинаем понимать поздно... - покачал головой Суворов. - "А лето кончается, вчерашняя жара с духотищей сменилась ветерком. Девчонки ходят по улицам такие эстетичные, что дух захватывает. Я понял, наконец, что не хочу их массово трахать, мне просто нравится на них смотреть. Значит, в целом, я не мизантроп, и верю в Бога, как в создателя мира, жизни и человека. О, Господи, к тебе обращаюсь: со мною будь, и со всеми, кто верит в тебя! Славен мир твой! И если мы не всегда ему соответствуем, то ты ведь и херачишь нас за это от всей души..." Здесь, кстати, имеется приписка, - добавил Суворов. - В приписке Мориц указывает на то, что мы действительно не одни... Есть Бог и дьявол... Есть святые и демоны, мертвецы и звери... Все пронизано светом, идеями, похотью, слюной... И в меру сил мы выбираем свои траектории...

Оно конечно, подумал Сергей. Каждый выбирает свою траекторию. Или пытается выбрать. Вот Мориц пытался, и Колян, и Мезенцев. Пусть криво, неправильно, но они пытались. И тот мент из участка, капнувший на Рыся и на Коляна, тоже пытался. И Суворов, и Карпицкий, и Ленька Варакин. Какой смысл перечислять всех? Просто они пытались. Каждый, как мог. А Господь соответственно херачил каждого от души...

- Зачем все-таки Мориц появлялся в Томске?

- Вряд ли мы теперь это узнаем...

Прозвучало убедительно, но Сергей не поверил.

Да нет, ты что-то знаешь, не поверил он... Ты точно что-то такое знаешь... Валентин, наверное, прав: ты что-то такое знаешь... Иначе зачем бы тебе понадобился этот бывший технарь, о котором ты никак не можешь забыть?..

- Да, да, я подожду, - сказал он вслух и поднялся, проводив взглядом Суворова, все-таки вызванного из кабинета телефонным звонком.

Книг много, прошелся он по кабинету.

Так много нечитанных книг, что страшно становится.

Не глядя, Сергей выдернул с полки первую попавшуюся.

Он загадал про себя, что если на странице не окажется даже самого отдаленного упоминания о Чернышевском, любимом писателе Веры Суворовой, значит, все в жизни не так уж страшно.

"...Отрадно констатировать, что тогда какая-то тайная сила все-таки решилась попробовать хотя бы от этой беды Чернышевского спасти. - Сергей улыбнулся. - Ему приходилось особенно тяжело, - как было не сжалиться? 28-го числа, из того, что начальство, раздраженное его нападками, не давало ему свидания с женой, он начал голодовку; голодовка была ещё тогда в России новинкой, а экспонент попался нерасторопный. Караульные заметили, что он чахнет, но пища как будто съедается. Когда же дня через четыре, пораженные тухлым запахом в камере, сторожа её обыскали, то выяснилось, что твердая пища пряталась между книг, а щи выливались в щели. В воскресенье, 3 февраля, во втором часу дня, врач при крепости, осмотрев арестанта, нашел, что он бледен, язык довольно чистый, пульс несколько слабее, - и в этот же день, в этот час Некрасов, проездом на извозчике от гостиницы Демута к себе домой, на угол Литейной и Бассейной, потерял сверток, в котором находились две прошнурованные по углам рукописи с заглавием "Что делать?" Припомнив с точностью отчаяния весь свой маршрут, он не припомнил того, что, подъезжая к дому, положил сверток рядом с собой, чтобы достать кошелек, - а тут как раз сани сворачивали... скрежетание относа... и "Что делать?" незаметно скатилось: вот это и была попытка тайной силы - в данном случае центробежной - конфисковать книгу, счастливая судьба которой должна была так гибельно отразиться на судьбе её автора. Но попытка не удалась: на снегу, у Мариинской больницы, розовый сверток поднял бедный чиновник, обремененный большой семьей. Придя восвояси, он надел очки, осмотрел находку... увидел, что это начало какого-то сочинения и не вздрогнув, не опалив вялых пальцев, отложил. "Уничтожь!" - напрасно молил безнадежный голос. В "Ведомостях Санкт-Петербургской городской полиции" напечатано было объявление о пропаже. Чиновник отнес сверток по означенному адресу, за что и получил обещанное: пятьдесят рублей серебром..."

Не повезло.

Сергей поставил книгу на место.

И увидел выдвинутый ящик письменного стола.

Минут десять назад Суворов доставал из этого ящика отпечатанные на принтере страницы дневника. А под страничками, оказывается, лежала свернутая в четверть листа ничем не примечательная топографическая карта Кузбасса; ну, разве что поля её в нескольких местах были прожжены и испачканы чернилами, и телефон на полях был выписан карандашиком: 384-22-23-521. Было уже, было, Сергей звонил по указанному телефону. "Это Кемерово?" - "Зачем вам Кемерово?". - "А вообще-то куда я попал?" - "А вы куда целились?"

То, что карта, исчезнувшая из его квартиры, вдруг обнаружилась в ящике письменного стола не у кого-то там, а у Суворова, у человека близкого и надежного, так поразило Сергея, что он сунул карту в карман.

ДРУГИЕ И АНТ

Валентин поймал Сергея в дороге.

Подняв сотовый, валявшийся на сиденье, Сергей услышал: "Кажется, я остаюсь." И секунду спустя удивленное: "Кажется, твой большой руль действительно имеет вес." - "Еще какой, - усмехнулся Сергей. Он как раз думал о Суворове. - Когда появишься?" - "А ты где сейчас?" - "На Ленина, но еду домой." - "Тогда я тоже еду. Егоров обеспечил меня машиной."

Сергей бросил трубку на сиденье.

То, что украденная карта оказалась у Суворова, здорово его встряхнуло.

Еще двадцать минут назад он думал о Суворове лишь в превосходной степени, а сейчас готов был допустить все, даже откровенно нелепую мысль о некоем тождестве Суворова и мифического отца Дауна. В этом свете совершенно по-новому смотрелся и загадочный интерес Суворова к исчезнувшему Коляну. Пусть Коляна ищет милиция, приспешники Суворова, его челядь, вспомнил он слова Валентин. Зачем, зачем действительно с такой неестественной настойчивостью Суворов ищет Коляна?

Я просыпаюсь в холодном поту... Я просыпаюсь в кошмарном бреду...

Время от времени Сергей поглядывал в зеркало заднего вида.

Как будто дом наш залило водой... И над нами километры воды... И кислорода не хватит на двоих...

Впрочем, кто мог его преследовать?

И как поступит Суворов, обнаружив пропажу карты? Пошлет за нею Бабичева? Снова наймет бритоголовых?

Я лежу в темноте...

Сергей ударил кулаком по рулю.

Получается, что догадки Валентина верны.

Но тогда, как объяснить окурок в хрустальной пепельнице?

Одно понятно теперь: ни одна властная структура не может противостоять Суворову, да им это и не нужно. Каким-то образом (конечно, через финансы) все они давно включены в рабочую сферу Суворова, едины с ним, движутся с ним в одном направлении. Не может противостоять Суворову и организованный криминал...

Но кто-то же оставил окурок в пепельнице...

Или это тоже игра Суворова?

Сергей вдруг вспомнил спортивных нефтяников, побывавших в прошлом году в сауне. Они помалкивали, участия в разговоре не принимали, но слушали разговоры внимательно. Улыбались грубоватым шуткам полковника Каляева, с удовольствием выслушивали запутанные истории, которыми богата жизнь деловых людей, но (задним числом отметил Сергей) по-настоящему прислушивались только к словам Суворова... Они к нему как к пророку прислушивались... Хотя, что особенного он тогда говорил?.. Ну, вспомнил Зиновьева... Ну, вспомнил зиновьевские теории... А на то, что он сравнил тебя со свиньей, не обижайся. Он просто хотел неназойливо подчеркнуть твою неприхотливость... Действительно не было в словах Суворова никаких откровений, да и какие могут быть откровения в сауне? Тот же Романыч, тот же полковник Каляев в любой момент, повинуясь движениям своего незамысловатого сознания, могут разрушить самое сложное философское построение. И все же нефтяники слушали Философа так, будто он что-то особенное знал...

Опять очнулся сотовый.

"Где ты там шляешься? - недовольно спросил Игнатов. - Серый звонил. В Мариинске услышали все-таки мужиков. Собственно, одного услышали. В тайге пожары, а на пихтоварке действительно кто-то помер. Слышимость ужасная, Серый почти ничего не понял. Надо ехать. Давай выдвинемся прямо сегодня, к вечеру. Валентину, кстати, продлили ему командировку, так что, я поеду с вами только до Мариинска. Серый говорит, что Кия нынче совсем обмелела, моторкой там не воспользуешься. Так что, выдвинемся на джипе. Короче, я занимаюсь сейчас дорожными сборами, а к девяти подъеду к тебе."

Я лежу в темноте...

Дотянувшись до пачки "Марльборо", валяющейся в бардачке, Сергей закурил. Что, Рыжий, загадали тебе загадку? И решил: хватит ломать голову, тайга все лечит. Отправим помершего гегемона в Мариинск, а сами неделю подышим нормальным хвойным воздухом тайги.

А Суворов...

Впервые за многие годы добрых отношений Сергей подумал о Суворове отчужденно. Он привык к Суворову, как привыкают, скажем, к заведомо чистому колодцу. Заглянул, увидел светлое отражение и на душе легче. А тут заглянул, а на тебя вместо светлого отражения харя скалится!

И карта, карта...

Если Суворов каким-то образом узнал, что карта у меня, почему он просто не сказал мне об этом? Ну, забыл я про карту, действительно забыл! А вот напомнил бы о ней Суворов, я в тот же день вернул бы её ему.

Жара.

Проклятая жара.

Температура каждый день зашкаливает за тридцать.

Миновав темную арку, он проехал к входу в подземный гараж. Всего-то кирпичная постройка на пустыре, засыпанном щебнем, не каждый догадается, что за покрашенными металлическими воротами под землей немалое пространство, освещенное люминесцентными лампами. Повинуясь электронной команде, створки металлических ворот неторопливо разошлись, путь под землю был свободен, но Сергей, тормознув, сидел за рулем "тойоты", пытаясь понять, что его вдруг насторожило?

Он видел внизу ровный свет.

Не чувствовалось внизу подозрительных движений.

В полдень в гараже вообще мало людей, подумал он. Это у меня нервы сдают. И все же въезжать в гараж ему не хотелось. Он даже вышел из машины, прикрыл дверцу (правда, не до конца) и закурил. Как-то не по себе ему было. Нервный денек выдался. Ну, никак не мог заставить себя спуститься в гараж.

Черный джип, выкатившийся из-под темной арки, его обрадовал.

Джип был незнакомый, но по крайней мере Сергей почувствовал, что он теперь не один. Вот сколько месяцев спокойно спускался в подземный гараж в любое время суток и чувствовал себя нормально, а сегодня - нет...

Джип тормознул.

За тонированным стеклом мелькнуло лицо водителя.

Потом боковые дверцы джипа одновременно распахнулись и Сергей с изумлением увидел мордастого прибалта. Свободно развалившись на заднем сиденье, он свесил вниз крупную ногу в какой-то вызывающе бесформенной легкой кроссовке. Круглое лицо освещала странноватая улыбка - уверенности и откровенного торжества. Повинуясь короткому жесту, двое крепких ребят в темных очках и в майках, туго обтягивающих загорелые плечи, выскочили из джипа, преградив Сергею путь к дому. Ну, а бежать в гараж не имело смысла. Может, прибалт этого и хотел, чтобы он побежал в гараж.

- Подойди, - прибалт снисходительно похлопал рукой по кожаному сиденью.

- Зачем?

- Поедешь с нами.

- Куда?

- Сам увидишь.

- А кто вы?

- Друзья.

- Из чего это следует?

- Из моих слов. Садись в джип.

- Вот так сразу и сяду? - демонстративно не поверил Сергей, прикидывая, броситься ли ему на ребят или на самого прибалта, все-таки выбравшегося из джипа? И вообще, следует ли поднимать шум?

Прибалт прекрасно прочел его мысли.

- Не следует поднимать шум, - ухмыльнулся он. - Жара, никого нет. Какой смысл потеть, возиться на этом гравии? - Он неторопливо вынул из-под оттопыренной на животе джинсовой рубашки какой-то нелепый пистолет с непривычно коротким стволом. С таким коротким стволом, что, казалось, из него пуля должна торчать. - Мы тебе не угрожаем, но лучше сядь в джип. Если ты этого не сделаешь, мы тебя усыпим. Видел, как усыпляют зверей в кино? ухмыльнулся он. - Раз, и готово! Возись потом с тобой.

- Кончай, Ант, с придурком, - поторопил прибалта один из его ребят.

Я лежу в темноте...

С пронзительным взвизгом выскочил из-под арки синий "жигуленок".

Это произошло неожиданно, но, оказывается, Сергей готов был к любой неожиданности. Резко отступив, он прикрылся дверцей "тойоты". Впрочем, прибалт и его ребята не бросились на него; увидев несущийся из-под арки "жигуленок" они мгновенно нырнули в джип. А Валентин с пистолетом в руках, бросив машину, уже бежал к гаражу, на ходу странно ныряя из стороны в сторону. "Всем стоять!" - орал он. Впрочем, больше для проформы. Не стал бы он стрелять под окнами многоэтажного дома.

Прибалт это тоже, наверное, понимал, тем не менее, дверцы джипа захлопнулись, блеснули тонированные стекла. Через мгновение джип нырнул под арку.

- Ну и ну, - Валентин с облегчением стер со лба пот и спрятал пистолет в кобуру, подвешенную под мышкой. - Это и есть тот самый прибалт?

Сергей кивнул.

Он ничего не понимал.

- Это Ант, - сказал он. - Его назвали Антом.

- Ну и что? - пожал плечами Валентин. - Встречал я имена позабористее.

- Я слышал это имя у Суворова! Мы были в кабинете и он так и сказал кому-то: "Ант, я буду занят некоторое время." Ну, что-то в этом роде. И сейчас прибалта назвали Антом.

- Ну и что?

Я лежу в темноте...

- Ты-то как тут оказался?

Валентин удовлетворенно оглядел голый выжженный пустырь:

- Я тебя пасу уже третий день. Очень ты мне не нравился эти три дня.

- Зато я карту нашел.

- И письмо?

- Письма там не оказалось.

- У Суворова?

Сергей кивнул.

- А зачем тебе эта карта?

Сергей растерянно пожал плечами:

- Честное слово, не знаю. Что-то во всем этом есть неправильное. Не должен был Суворов забирать у меня карту так.

- А как он должен был её забирать? - искренне удивился Валентин. Это же его карта. Это, во-первых. А во-вторых, чудак ты, пора понять, что если у человека есть возможность взять, просить он не будет.

- Но ведь это Суворов!

- Да хоть Кутузов!

Загнав машину в гараж, они поднялись в квартиру.

- Это действительно та самая? - Валентин, с интересом расправил карту. - Что это тут за Новые Гармошки обозначены?

- Откуда мне знать?

- Ничего, и это узнаем, - бодро пообещал Валентин.

Часть III. НОВЫЕ ГАРМОШКИ

"Так кто же здесь хотел свободы и когда?" - "Никто и никогда. Хотели свободы и покоя. Все обман."

Н. Бромлей

БУКВАРЬ ИДИОТА

- Давно работаешь на Серого?

Водила кивнул. У него было широкое лицо, смятое у глаз узкими морщинками, усики чернели, как шитая строчка, волосы курчавились на висках, но на затылке висели прямо, он подвязывал их в пучок. Улыбка тоже была некрасивой - просто перекашивалась нижняя губа, заметно искривляя верхнюю. Он ответил, не взглянув на Сергея: "Давно."

Тяжелый джип подбрасывало на кочках, заносило в застарелые, давно зацветшие зеленью колеи, гнилые даже на вид. Под покровом черневой тайги, тихой, дымной, напитанной гарью, а от того ещё более темной, грязь в колеях все ещё сохранялись. Ядовито-зелеными полосами она наполняла глубокие колеи проселка, лишь кое-где прикрытого сухой, как щетка, травой. Если когда-то здесь проезжала машина, то это было давно. По крайней мере, явных следов на дороге не сохранилось.

- Здесь вообще кто-нибудь ездит?

Водила пожал плечами:

- Наверное.

- Кто?

- Ну, может, ягодники.

- На машинах? - не поверил Сергей.

- И на машинах, - рассудительно кивнул водила и хвостик на его затылке подтверждающе дрогнул. - А то на чем выносить ягоды? Или те же орехи? Здесь кедровые орехи собирают мешками. Скажем, набил ты двадцать мешков, как понесешь из тайги? Без хорошего джипа или вездехода не справишься. Нормальным летом возят на моторках, конечно. Это сейчас сушь, река обмелела, кругом лесные пожары. Чувствуете запах? - водила осторожно потянул носом. - Скоро даже в городе нечем будет дышать. И вообще, неожиданно добавил он, - я вас до нужной заимки никак не довезу, там болото. Хоть и сухое, а не проедешь. И как раз с нашей стороны. Вообще-то в тайге болот не бывает, но там, так сказать, нетипичное место. Высажу километров в семи, до заимки сами дотопаете.

- А багаж?

- Да ну, - ухмыльнулся водила. - Венок да два рюкзака!

Сергей усмехнулся. Не объяснять же, что таскаем похоронный венок не просто так. И одновременно обозлился на Игнатова: забрать жестяной бандитский венок из под окна была его затея. Именно Игнатов бросил венок в машину, все равно, дескать, братки подумают на милицию. Вообще раздражение преследовало Сергея с самого выезда. Оно не уменьшилось и в Мариинске. Отправляя Игнатова обратно в Томск, заметил: "Смотри там..." - "А чего смотреть?" Даже это раздражало сейчас Сергея.

- Как мы перейдем болото?

- А там тропинка есть. Сперва вьется вдоль берега, потом уходит к заимке. Мы как-то зимой ездили на охоту, так пили на той заимке три дня. Глухие места. В сторону не уйдете.

- А дальше что?

- А дальше тайга, - уважительно протянул водила. - Глухая тайга. Просто так туда не ходят.

- А на карте обозначен поселок.

- У вас, наверное, старая карта. Был лагерь какой.

- Лагеря на картах не обозначают, - заметил с заднего сиденья Валентин.

- Ну, это как посмотреть, - недоверчиво буркнул водила. - При большом лагере всегда вырастает поселок. Сам при таком сиблаговском поселке вырос. Точно вам говорю, при любом лагере вырастает поселок. Садятся ссыльные, наезжают вольняшки. Люди по-всякому устраиваются. А то будь там поселок, я бы не слышал? Живых людей на одном месте не удержишь. Они как ртуть. Нет там никакого поселка.

- А если лагерь был, куда подевался?

- Закрыли.

- А зэки?

- Одних выпустили, других перевели в другие места.

- А поселок при лагере?

- Ну, это вопросы к начальству, - усмехнулся водила. - Откуда мне знать? Деньги кончились, вот и закрыли лагерь. Зэков ведь тоже надо кормить, сами не выживут. Вот кто кормит зэков, если по закону?

- Да мы же, налогоплательщики, - подсказал сзади Валентин.

- Правильно. Мы и кормим, - со значением усмехнулся водила. - Он, значит, зарезал моего хорошего друга, приятельницу мою изнасиловал, деньги украл, а я все равно его кормлю.

Чем-то водиле не нравился разговор.

А, может, нервировал его жестяной, печально погромыхивающий при толчках, поставленный на заднее сиденье рядом с Валентином бандитский жестяной венок - круглый, похожий на загадочный орден для великанов.

- Зачем вы в тайгу прете такое?

- Там мужик помер.

- На заимке?

- Ага.

- Беглый, что ли?

- Ты же говоришь, что нет вокруг ни поселков, ни лагерей.

- Ну, мало ли... - протянул водила. Но не выдержал: - От чего коньки-то откинул?

- От болезни, наверное.

- Да ну, от болезни! - не поверил водила, тряся хвостиком. - Какие в тайге болезни? В тайге живет здоровый народ. Ну, ногу сломаешь или медведь сдвинет тебе лицо на затылок, разве это болезнь? Это так... Это тоже способ жить... - нашелся он. - Сроду никто не болел в настоящей тайге. Если не пить из грязной лужи, так вообще козликом не станешь. Может, спился ваш мужик? Или угорел не вовремя? Вон какая сушь стоит, пылает тайга на сотни километров.

И поинтересовался:

- Как потащите мужика в город?

- Вертолет вызовем.

Тяжелые плоские лапы елей, насквозь пропитанные сумрачным знойным теплом, ложились на землю, - сизые, иногда неуловимо лиловые, а земля (когда видели землю) даже на взгляд казалась сухой, убитой. Ни травинки не росло на сухой земле, ни кустика, только сухая хвоя да такие же шишки густо устилали забытую богом колею. Как выехали из Мариинска, так только тайгу и видели.

А ещё запах гари.

Нежный тревожный запах, сладко заполняющий воздушное пространство между елями, доверху заливающий всю тайгу.

- Сам-то откуда?

- Из Новосибирска.

- А как попал к Серому? - удивился Сергей. - Мариинск и Новосибирск не рядом.

- Работу искал.

- И не нашел?

- Гад буду!

- Это как понимать?

- А чего понимать? - неожиданно развеселился водила и улыбка странно искривила его губы. - У меня первый класс, на говновозку не сяду. Было время, возил второго секретаря обкома. Личный механик, ежеквартальные премии, даже квартиру получил. А потом эти... - неопределенно взмахнул хвостиком водила. - Ну, демократы... Пришли, порушили власть, не стало обкомов, не стало механиков... Начал искать работу. Даже при заводе искал, где хитрые сельскохозяйственные машины делают, а потом испытывают на Черном море... Вот все говорят, оборонка, оборонка, - неожиданно рассердился водила, - а зарплату там не выплачивали месяцами. Бросил оборонку. Стал ездить в Китай, сопровождал челноков, рэкетом немножко занимался, мог встать на ноги, дурак, да один пацан надоумил уйти в ментовку: на рэкете, дескать, сядешь. А вот в ментовке заниматься будешь, чем хочешь, подсказал, да ещё для отмазки корки будешь носить в кармане. В общем, так оно и получилось, - покосился водила на Сергея, - только некоторые сослуживцы взъелись на меня. Дурачье, понятно, деревня, а я на дежурстве любил вслух читать протоколы задержаний. "Гражданин С. требовал от продавщицы водки и других сексуальных удовольствий". Или такое. "Заметив на углу улицы драчующихся, я быстро побежал к ним и задержал неподвижно лежащего на земле гражданина." Вот крест, не вру! "Пострадавший бросил в меня топором. Топор ударил меня по лбу, отскочил и поранил пострадавшего в ногу." Спрашиваю милиционера Колю Геринга, он приехал из деревни Пашково: "Ты немец, что ли?" - "Нет, - говорит Коля, - я из Пашково." Я в дежурке специальную тетрадку завел. "По поводу порванных трусов гражданки Петровой могу сообщить следующее. Во время обыска Петровой, задержанной в качестве проститутки, она сорвала с меня погоны и сунула их к себе в трусы. Я их оттуда вежливо вытащил и к её трусам больше не прикасался." Вот те крест! поклялся водила. - "После обыска у самогонщицы Сидоровой я и сержант Красюк никак не могли найти входную дверь. Когда Красюк устал и уснул в туалете, дверь я нашел. Но зачем принес дверь в отделение, не помню." Чистая правда! - заржал водила. - Ни слова придуманного! Знал я того Красюка. "Вернувшись из командировки, гражданин Быков обнаружил у себя в ванной голого соседа, после чего попытался покончить его жизнь ложным самоубийством."

- А ты знаешь, из-за чего не любят ментов? - сдержанно спросил Сергей.

- Ну, ну? - заинтересовался водила.

- Из-за их подсознательной субъективной психологической интолерантности, основанной на социальных предрассудках.

- Да ты что? - обалдел водила. - А я-то думал, поментую немножко, да дачу отстрою. У меня на даче такой балкон: садись, и пей капучино! А мне в ментовке учинили разбор. Нашли тетрадку с записями и пришили профнепригодность. А Новосибирск город большой, людей в нем, как в маленьком Китае, - покосился водила на Сергея и хвостик на его затылке дрогнул, - а заработать негде. Ну, я имею в виду, хорошо заработать...

Как выяснилось, заработок водила искал тщательно.

Фамилия у него была привлекательная - Жуков. И права - тоже первый класс, не зря возил большое начальство. Твердо решил: найду хороший заработок. "У меня пацан в седьмом классе, - укоризненно объяснил он. - Ему теперь не рубль нужен в школу, а весь червонец. Не дашь денежку, корешки начнут смеяться, я такие случаи знаю."