/ Language: Русский / Genre:military_special

Шпионаж

Ганс Берндорф

Книга немецкого автора Г. Р. Берндорфа, написанная в конце 20–х годов, рассказывает о работе разведки и контрразведки европейских держав. События ее происходят накануне первой мировой войны и в период военных действий. Имена героев «Шпионажа» известны — Мата Хари, полковник Редль, Аннемари Лессер («мадемуазель доктор») и другие. Каждый из рассказов Берндорфа строится на документальном материале. В годы, когда писалась книга, материал этот был ограничен. Автор многое домысливал сам. Со временем в печати появлялись новые публикации, новые свидетельства и документы. Переиздавая ныне в новой редакции книгу Г. Р. Берндорфа, мы сочли возможным в некоторых случаях уточнить и дополнить авторское повествование. Эти места в тексте выделены курсивом. Книга написана живо и увлекательно. И хоть со времени ее рождения на свет прошло более шести десятилетий, мы уверены, что к ней с интересом отнесется и сегодняшний читатель. (Две последние главы взяты из сборника «Сети шпионажа», Л., 1989) Оригинал: Hans Rudolf Berndorff, «Spionage!» Dieck & Co Stuttgart. 1929.

Об авторе

Ганс Рудольф Берндорф (1895–1963) был немецким писателем, журналистом и киносценаристом. Участник Первой мировой войны, затем боец фрайкора. В 20–е годы работал актером, учился на режиссера, с 1925 года главный репортер издательства «Ульштайн», прославился сериями репортажей на темы криминалистики, путешествий, происшествий и т. д. В 1933 году вступил в СС. Пользовался большой популярностью в Третьем Рейхе, опубликовал с 1933 по 1940 год под своим именем и под псевдонимами Рудольф Ван Верт и Ганс Рудольф 19 романов и документальных книг, во время Второй мировой войны активный сотрудник министерства пропаганды у Геббельса, пользовался его поддержкой как писатель и киносценарист. После падения нацизма Берндорф спокойно продолжил свою журналистскую и писательскую карьеру, трудясь сначала на англичан (Немецкая служба новостей), а в 50–е годы написал как «писатель–призрак» псевдоавтобиографии выдающегося хирурга д–ра Фердинанда Зауербруха и немецкого банкира Хьяльмара Шахта.

До конца жизни Берндорф оставался самым популярным автором издательской группы «HÖR ZU», книги его переиздаются в Германии и в 2000–е годы.

«Шпионаж» был первой книгой Берндорфа, выдержавшей только в первые несколько лет более тридцати переизданий, несмотря на ужасающее множество содержащихся в ней ошибок и неточностей.

ВСТУПЛЕНИЕ

Год 1913–й… По стальным путям Европы мчатся железнодорожные составы, груженные углем, железом, лесом, нарядные экспрессы с роскошными салонами международных вагонов. Из Парижа через Варшаву в Петербург. Из Копенгагена через Берлин в Мюнхен. Из Амстердама через Базель в Италию…

Поезда минуют границы, проносятся мимо городов и селений, где люди рождаются, любят, работают, умирают…

Многое связывает этих людей, эти народы. Общий труд, общие заботы о существовании.

Кинотеатры европейских столиц показывали удивленным зрителям бешеные автомобильные гонки, строительство морских колоссов на верфях, торжественные парады армий разных стран.

Народы Европы были хорошо знакомы с этими армиями, их обмундированием, вооружением.

Но главного они не знали. Главное происходило за закрытыми дверьми генеральных штабов и военных министерств. Там тщательно изучались карты и секретные планы соседних стран, туда стекались сведения, полученные с помощью тайных шифров.

Так было в Германии, Англии, Франции, России…

До начала мировой войны оставался год…

В мае 1913 года по Унтер ден Линден в Берлине шел молодой человек в форме майора генерального штаба.

Два офицера, шагавшие навстречу, дружески ему кивнули:

— Поздравляем.

То был Вальтер Николаи, только что назначенный начальником военной разведки.

Вступив в исполнение своих обязанностей, он подобрал группу умелых, надежных людей. Благодаря им деятельность германской разведки, работавшей до того без всякой системы, стала более организованной.

Да, агентов у Николаи немного, но зато они прекрасно подготовлены и умеют собирать лишь самые существенные сведения.

Огромные трудности представляет их работа. Особенно во Франции. Это страна классического недоверия к малейшим попыткам проникнуть в ее тайны. Забронированы они необычайно крепко. Секреты французской армии хранятся столь тщательно, что выведать их можно лишь с помощью исключительно ловкого маневра.

Другие сложности — в России. Конечно, среди гражданского населения приграничной полосы можно найти людей, поставляющих за германские марки необходимые сведения. Но бесконечные пространства этой страны, удаленность ее гарнизонов друг от друга не дают возможности развернуть шпионаж с полной силой. Поэтому германской разведке волей–неволей приходится ограничить свою деятельность зоной, близкой к границам.

А в Англии? Здесь вообще много неясностей.

За год до начала войны, когда положение этой страны в политической коалиции было весьма неопределенным, германская разведка содержала там лишь нескольких агентов. Николаи настаивал на расширении агентуры в Англии, но убедить в этом высшее командование ему так и не удалось.

Так обстоит дело с германской разведкой.

Франция относится к этому делу иначе.

Достаточно сказать, что в 1913 году по подозрению в шпионаже германскими властями было арестовано 345 человек, и большинство из них работало на Францию.

Сама эта цифра внушительно свидетельствует о размахе шпионской деятельности французов.

Вот, к примеру, история с французским разведчиком Томсом.

Он был родом из Мюнхена, где его отец торговал винами — главным образом бургундским и бордоским. Томс постоянно ездил во Францию, и никому это не казалось подозрительным: все думали, что он привозит оттуда вино.

В действительности же все обстояло не так.

В Мюнхене у Томса был целый штат подруг, во всем ему преданных. То были по большей части скромные танцовщицы, хористки, воспитанницы театральных школ. Он рассылал их по всей Германии с определенными заданиями.

Обязанностью этих девиц было заводить знакомства с молодыми офицерами и стараться выведать от них как можно больше.

Полученную информацию Томс аккуратно вывозил во Францию.

Методы, которыми действовал Томс, вообще были характерны для работы французской разведки. Не случайно на службе у нее состояло так много женщин.

Шпионская деятельность французов отличалась еще и тем, что свои разведывательные бюро они перед войной разбросали по многим странам Европы. Так в Женеве, в Швейцарии, устроился полковник–лейтенант Паршет, со штатом в 90 человек. Бюро Паршета работало под вывеской какой‑то торговой фирмы, и его служащие свободно шныряли по всей германской территории. Отделение этой «фирмы» было открыто и в Базеле для наблюдения исключительно за баварской армией.

Так работала французская разведка.

Что касается англичан, то они проявляли порой чудеса изобретательности.

Всем известно, к примеру, что в Бельгии широко используется голубиная почта.

Английская разведка, одна из штаб–квартир которой располагалась в Брюсселе, в начале 1914 года усовершенствовала эту почту оригинальным нововведением.

Англичане выяснили, что почтовые голуби летят обычно либо вдоль Рейна, либо над большими железнодорожными линиями от Амстердама до Торна. И им пришла в голову смелая мысль: что, если снабдить голубей микроскопическими фотокамерами?

Камеры эти имели часовой механизм, приводящий в движение катушку с пленкой. Так как голуби обычно выпускались целыми стаями, то на крохотных снимках, которые потом увеличивали, получался целый ряд изображений тех мест, над которыми пролетали птицы.

Это было похоже на фильмовую ленту.

В случае войны такие съемки становились бесценными: они позволяли иметь полную картину передвижения войсковых частей и обозов.

Главное руководство российской разведкой было сосредоточено в руках офицера генерального штаба Батюшкова (Н. Батюшина, разумеется, – прим. В. К.) и находилось в Варшаве.

Основное свое внимание разведка обращала на германские военные силы в приграничных районах. В распоряжении Батюшкова были сотни тысяч рублей, предназначавшихся на подкуп добровольных шпионов из местного населения. То были по преимуществу мелкие торговцы, согласно пограничным обычаям, имевшие право беспрепятственного перехода границы. Многие из них состояли на постоянном жалованьи у разведки.

Интересные сведения о работе российской разведки накануне первой мировой войны приводит в своей книге «Разведка и контрразведка» Макс Роте, офицер австрийского генерального штаба, занимавший тогда пост начальника разведбюро.

Ронге пишет, что варшавский центр работал с массой людей — вербовщиков, руководителей групп, рядовых агентов. Среди них было немало женщин.

«Эти последние, — пишет Ронге, — особенно охотно использовались в качестве посредниц и вербовщиков, причем те, которые попадали в наши руки, как, например, Мария Тромпчинская, Ева Войчик и др., особенной красотой не отличались. По установившейся у нас традиции мы, по крайней мере, в мирное время, не использовали для работы женщин, возможно, из‑за недостатка денежных средств, а также из опасения разного рода неизбежных женских историй…

Возможно, что русские женщины, вследствие внутриполитических условий, обладают особой склонностью к агентуре, и я до сих пор помню о многолетней докучливой деятельности жены русского ротмистра Иванова в Сосновицах».

Но как ни широко была поставлена эта разведка, результаты ее работы были все же ограниченными.

Расширяя сеть шпионов, русские думали больше об их количестве, нежели о качестве каждого. И получалось, что иные агенты, на которых тратились колоссальные суммы, будучи людьми, весьма слабо подготовленными в военном смысле, приносили множество сведений, не имевших никакой цены, или даже ложных.

«Это массовое использование сил, — добавляет Ронге, — имело тот недостаток, что слишком много народа было знакомо с работой, и они могли, в случае нужды, выболтать все за деньги…

Чересчур одинаковое снаряжение агентов также вредило русской разведывательной службе.

Все собиравшие сведения о крепостях, например, получали американский карманный фотографический аппарат «Экспо».

Лишь перед самой войной русский шпионаж был преобразован и избрал другие пути.

Все свои усилия он направил теперь на подкуп лиц, состоящих на германской военной службе, и в особенности — в генеральном штабе.

Приемы шпионажа, засылка агентов, обработка перебежчиков и пр. есть не что иное, как элементы военной техники, у них свои особенности, свои законы.

Общий же интерес, не лишенный своеобразной романтики, представляют судьбы и поступки людей, мужчин и женщин, рискующих жизнью ради проникновения в тайны чужой страны.

Некоторым из этих судеб мы и посвящаем наши рассказы, основанные на подлинных фактах.

ТАЙНЫ ВИЛЬГЕЛЬМСХАФЕНА

Своим существованием город Вильгельмсхафен был обязан расположенной возле него военной гавани. Непривлекательный этот городишко был особенно тосклив во время дождей, которые здесь, на побережье, льют порой целыми неделями.

Трудно себе представить, чтобы кто‑нибудь по доброй воле захотел поселиться в Вильгельмсхафене надолго…

Ничего нет унылее его ночей: мокрые улицы тускло освещены, кругом ни души, разве лишь какой‑нибудь подвыпивший матрос одиноко бредет из кабачка в казарму.

В такую вот дождливую летнюю ночь 1910 года вдоль забора на самом краю города прохаживался человек в поношенном плаще. За забором был запущенный сад, в глубине которого виднелся силуэт небольшого дома. Ближайшее строение — богатая, нарядная дача — находилось метрах в ста от этого дома. И его укрывали густые заросли сада.

Человек в плаще уже не первую ночь бродил по этой улочке, тайком заглядывая за забор. Он знал, что в этом скромном домике живут очень состоятельные люди. Сюда приезжали великолепно одетые мужчины, а с ними — дамы с дорогими кольцами на пальцах. Порой его удивляло, как мог этот дом вместить такое количество людей.

В последнее время — он это отметил — здесь жили четверо: трое мужчин и одна дама.

Час назад, притаившись в темноте, человек видел, как все они вышли из дома, закрыли садовую калитку и направились в город.

Выждав еще немного, человек, озираясь, подошел к калитке. Она поддалась без труда. Осторожно ступая по мокрому газону, человек проскользнул к дому. Ставни его были наглухо закрыты.

Человек обогнул дом, прижимаясь к стене. Одно окно наверху оказалось без ставен. Добраться до него по стене было невозможно. Чуть правее окна находилась крыша сарая. Затянув потуже пояс плаща, человек взобрался на бочку с водой и, ухватившись за край крыши, влез на нее. Отсюда ему уже ничего не стоило дотянуться до окна.

Рама оказалась незапертой. Человек распахнул ее и через секунду оказался внутри дома.

Под ногами его было что‑то мягкое, очевидно, ковер. В непроницаемой тьме он ничего не мог разглядеть. Вытащив из кармана электрический фонарь, он нажал на его пружину.

Но едва узкий луч прорезал темноту, сильный удар по голове свалил человека наземь.

Сколько времени он был без сознания? Человек едва ли мог ответить на этот вопрос.

Когда он пришел в себя, вокруг по–прежнему стояла тишина. С трудом открыв глаза, он увидел себя лежащим на полу небольшой, уютно обставленной комнаты, — по–видимому, спальни. Горел свет.

Возле него с папиросой в руке сидела в кресле молодая женщина.

Он хотел приподняться, но с ужасом обнаружил, что его руки и ноги связаны.

Еще больший страх сковал его, когда он увидел что женщина внимательно рассматривает содержимое его собственного бумажника.

— Как вы себя чувствуете, господин… Глаус? — спросила женщина.

Человек промычал нечто несвязное.

— На этой фотографии вы очень на себя похожи. — Женщина разглядывала его служебный пропуск. — Но признаюсь, полицейский мундир идет вам куда больше, чем этот заношенный дождевик.

Глаус закрыл глаза. Нестерпимо болела голова, ему казалось, что сознание вновь покидает его.

— Вам еще многому нужно учиться, Глаус. Я уже не одну ночь наблюдаю, как вы шныряете возле дома. Видела, и как вы крались по саду. Когда вы лезли по стене, я стояла у окна. Надеюсь, мой удар не отшиб у вас память? Ведь я могла просто выбросить вас в окно, чтобы вы сломали себе шею. И поверьте, я сделаю это, если вы не скажете мне, кто вас сюда послал…

Глауса била дрожь, он с трудом воспринимал слова женщины. А она продолжала:

— По вашим документам я вижу, что вы вахмистр Вильгельмсхафенской полиции. Я не знала, что у местных полицейских есть обычай залезать в чужие дома, да еще ночью. Видимо, вас направили сюда с каким‑то особым заданием. Что вам здесь нужно, ответьте мне…

Еле–еле ворочая языком, Глаус выговорил:

— Меня никто не посылал… Я сам…

— Сам? Зачем же?

— Просто… просто хотел поживиться. Нужда заставила. Прошу вас, — в глазах его появились слезы, — прошу, не доносите на меня. Если вы сообщите в полицию, я погиб. Ради бога, отпустите меня. Клянусь, я сделаюсь честным человеком…

Женщина улыбнулась, небрежно сбросила пепел с папиросы.

— Значит, вы считаете, что я должна вам поверить? Иными словами, вы простой воришка? И ничего больше?

— А что может быть… больше? — мольба в глазах Глауса сменилась недоумением.

— Вы хотите сказать, что забрались в этот дом совершенно случайно?

Глаус не понимал, на что намекает женщина. Он по–прежнему лежал связанный на полу, руки и ноги ныли, голова раскалывалась пополам. Все происходившее виделось ему словно в тумане.

— Интересно, интересно, — задумчиво проговорила женщина, снова перебирая документы Глауса. — Старший полицейский занимается заурядным грабежом. Странная история. Скажите, Глаус, давно ли вы живете в этом городе?

И Глаус, собрав силы, стал рассказывать о себе. О трудностях жизни, о долгах, о растрате в кассе, которую ему необходимо немедленно погасить.

Искренний и жалобный рассказ Глауса сделал свое дело. Женщина поверила ему;

Снизу послышался звук отпираемой двери. Обитатели дома возвратились из города. Глаус занервничал.

— Умоляю, отпустите меня. Я больше никогда, никогда не буду… Клянусь памятью матери…

— Ну хорошо, — вздохнула женщина. — Я выпущу вас. Надеюсь, мы больше не встретимся.

Она развязала веревки, распахнула окно.

— Возьмите свой бумажник и ступайте тем же путем, как вы сюда пришли. И смотрите, следующий раз вы меня уже не разжалобите.

Глаус схватил документы, улыбнулся с робкой благодарностью и бросился к окну. Через несколько секунд он был уже внизу. Миновав сад, он выскочил на улицу и быстрыми шагами двинулся к городу.

Обрадованный счастливым исходом, он не заметил, что вслед за ним из калитки вышли двое, и, прижимаясь к забору, зашагали в том же направлении.

Пробежав метров четыреста, Глаус остановился у Дерева, чтобы перевести дух.

В дальнем конце улицы послышались шаги. Глаус свистнул. Шаги участились. Оглядевшись, Глаус

снова двинулся вперед.

Навстречу ему быстро шел полицейский в полной форме.

— Тсс, — Глаус прижал палец к губам. — Говори тихо.

— Что случилось?

— Глупая история. Оказывается, там был человек. Женщина. Едва я влез, она так шарахнула меня по башке, что я до сих пор не могу прийти в себя.

— И что же дальше?

— Она меня связала и стала мучить допросом. Самое скверное, что она вытащила мой бумажник и теперь знает обо мне все.

— Да ведь она донесет, черт возьми!

— Надеюсь, что нет. Я так долго объяснял ей, какой я несчастный, что она едва не прослезилась.

— А потом?

— Потом? Как ты видишь, я здесь. Она отпустила меня. Считай, что нам повезло.

— Дай‑то бог. Ты молодец, Глаус.

Увлеченные разговором, полицейские не заметили, как один из преследователей перелез через забор, возле которого они стояли, и притаился в нескольких метрах от них.

— Хорошо, что все окончилось благополучно. Но что нам делать, Глаус? До утра нужно достать денег. Если в кассе обнаружат пропажу, нас посадят как растратчиков.

Из дальнейшей беседы двух полицейских преследователь все понял.

Оказывается, Глаусу и Енике (так звали второго полицейского) была доверена касса, в которую они запустили лапу. Утром должен был явиться ревизор. Из разговора выяснилось, что Глаус и Енике не раз уже занимались грабежами.

На эту ночь у них был намечен «запасной» вариант. Это была контора ближайшего пивоваренного завода. После недолгого обсуждения они договорились сперва на предварительную «рекогносцировку» отправится Енике, а затем… затем они быстро провернут это дело.

Наутро в городе стало известно: контора пивоваренного завода обворована. Исчезло несколько сотен марок. Все прочее осталось в целости и сохранности.

Объявленный тут же полицейский розыск не дал никаких результатов. Преступники действовали смело и аккуратно, не оставив малейших следов.

Примерно через неделю Глаус и Енике в полной форме шли по улице, выходящей на ту, что вела к злополучному дому.

Была суббота, и гарнизонное начальство распорядилось, чтобы в этот день полицейские дежурили парами. В субботние вечера пьяные матросы нередко позволяли себе нарушать уличный порядок.

Глаус и Енике дошли до конца улицы и уже развернулись, чтобы идти обратно, когда на их пути возник высокий широкоплечий мужчина.

Глаус вздрогнул: он узнал в нем одного из обитателей знакомого ему дома.

Добрый вечер, господа, — проговорил мужчина. — Не хотите ли заглянуть ко мне?

Простите, с какой целью? — недоуменно спросил Енике.

Глаус незаметно дернул его за рукав, и Енике понял, что дело неладно. Одолев растерянность, он напустил на себя строгий тон.

— У вас что‑то случилось? Вы хотите сделать официальное заявление?

Высокий мужчина улыбнулся.

— Вот именно, господа. Я желал бы указать вам имена и местожительство тех взломщиков, что очистили кассу пивоваренного завода. Об этом писали в газете, а у меня есть довольно точные сведения.

Глаус побледнел.

Енике, не теряя самообладания, вытащил из‑за борта своего мундира записную книжку.

— Если вы действительно знаете преступников, ваша обязанность заявить об этом, — деловито проговорил он. — Мы будем вам крайне признательны, если вы назовете их.

Лицо высокого мужчины стало очень серьезным. Он пристально посмотрел в глаза Енике, оглядел Глауса и четко произнес:

— Пожалуйста, пишите. Ограбление совершили вахмистр полиции Глаус и его сообщник, вахмистр Енике.

Ошеломленные полицейские вытянулись, как на параде. Рука Енике с записной книжкой судорожно опустилась вниз.

— Так зайдемте же ко мне, — спокойно продолжил незнакомец, — потолкуем об этом неприятном для вас деле. Может быть, мы о чем‑нибудь и договоримся…

И, круто повернувшись, он направился в сторону дома, с которым у Глауса были связаны столь неприятные воспоминания. Оба полицейских понуро последовали за ним.

Миновав калитку и сад, они вошли в дом. Дверь из прихожей вела в большую, богато обставленную комнату.

Глаус сжался: в комнате сидела с книгой в руках та самая женщина. Она кивнула ему, как старому знакомцу, и Глаусу пришлось ответить ей робким поклоном.

Мужчина пододвинул полицейским кресла, налил пива и предложил по сигаре.

Дрожащими руками Глаус долго разминал свою сигару. Енике пытался держаться достойно, но наружное спокойствие дорого ему давалось.

Долгая пауза выматывала силы. Незнакомец не спешил с разговором. Наконец он произнес:

— Прежде всего, господа, разрешите представиться. Я — инженер Петерсен, а эта дама — моя сестра. В списках здешних жителей вы нас не найдете: своих паспортов мы не сдавали, поскольку в Вильгельмсхафене находимся временно: у нас транзитные визы. Говорю это с тем, чтобы вы не рылись в своих полицейских досье. Через неделю мы уедем. Моя сестра, господин Глаус, рассказала мне, как недавно вы пытались нас ограбить. Когда она вас отпустила, я пошел вслед за вами и прекрасно слышал весь разговор, который вы вели со своим коллегой на улице. Таким образом, я знаю, какие грабежи вы вдвоем с ним совершили в городе. И уже этих сведений мне вполне достаточно, чтобы упрятать вас в тюрьму на весьма продолжительное время.

Глаус, ни жив, ни мертв, в отчаянии закрыл рукой глаза.

Но Енике, вспыхнув при последних словах Петерсена, вскочил и, заикаясь от волнения, громко заговорил;

— У вас нет никаких улик, вы ничего не докажете! С Глаусом нас ничего не связывает, кроме общей службы. Никаких грабежей мы не совершали, это ложь! А говорили мы о взломах на улице единственно потому, что наша обязанность — выслеживать преступников. И к ограблению пивоваренного завода, которое вы нам приписываете, мы не имеем ни малейшего отношения! Знаете ли вы, что за оскорбление полиции вам придется отвечать?

Петерсен встал, спокойно положил руку на плечо разбушевавшегося вахмистра и, вздохнув, проговорил:

— Что ж, хорошо. Тогда я сейчас же иду к телефону и вызываю уголовную полицию. Но, — он понизил голос почти до шепота, — вместе со своими показаниями я предъявлю вот эту штучку…

Он сунул руку в карман и вытащил оттуда небольшую фотографию.

— Посмотрите, вам это будет интересно… Енике схватил карточку.

Это был снимок двора, где помещалась взломанная контора пивоваренного завода. Изображение было не очень четким, и все же на нем ясно были видны две фигуры — одна в штатском, другая в полицейской форме. Лица можно было узнать безошибочно — это были Енике и Глаус. Глаус вылезал из окна, Енике протягивал ему руку.

— Ну как, неплох мой аппарат, а? — усмехнулся Петерсен. — Ведь это ночная съемка. К счастью, помогла луна, а то бы ничего не получилось.

Енике бросил карточку на стол. Глаус ее разглядывать не стал.

— Итак, господа, я предлагаю продолжить наш разговор…

…Полицейские вышли от Петерсена лишь под утро. Они получили гарантию, что об их ночных похождениях никто не узнает. В кармане у каждого было по пяти тысяч марок. За это они обязались выполнить поручение, последствия которого в тот момент были им еще не очень ясны.

На следующий день, в воскресенье, одевшись в штатское, Енике отправился в гавань. Ему нужно было повидать старшего сигнальщика Элерса, служившего на крейсере «Фон дер Танк».

С Элерсом Енике был знаком уже несколько лет и считал его как бы родственником, поскольку тот был женихом его свояченицы. Не могли они до сих пор пожениться лишь потому, что ни у Элерса, ни у невесты не было за душой ни гроша.

Прежде чем идти на корабль, Енике заглянул к свояченице. Обо всем с ней договорившись, он явился к Элерсу. Условились к вечеру встретиться в городе.

Когда все трое собрались, Енике объявил, что у него есть три билета в варьете. Признаться, это немало удивило его будущего родственника — откуда у вахмистра появились деньги?

Это удивление возросло еще больше, когда после представления Енике потащил всех в дорогой ресторан. Здесь он совсем разошелся, заказал роскошные закуски и вина, — словом, устроил настоящий кутеж.

К кутежу вскоре присоединился оказавшийся тут же его приятель, вахмистр Глаус.

Когда все были навеселе, Енике завел разговор о будущем своей свояченицы и Элерса. Ему хочется, чтобы они скорее поженились, а ведь это не такая уж несбыточная мечта.

Элерс не соображал, куда клонит Енике. И лишь когда тот небрежно положил перед ним тысячемарковый билет, Элерс понял, что разговор принимает серьезный оборот.

— Дарю тебе на счастье! — заявил разгулявшийся Енике. — Пусть эти деньги станут, как говорится, фундаментом твоего благополучия.

Старший сигнальщик со страхом смотрел на купюру. Он отлично знал, что Енике вечно нуждался в деньгах. Что произошло?

В душе у Элерса шевельнулось дурное предчувствие. Но вино сделало свое дело: долго не раздумывая, матрос сунул деньги в карман и весело обнял за плечи свою невесту.

С того дня Енике ежевечерне являлся за Элерсом к кораблю, и, едва кончалась вахта, они направлялись в очередное кафе или ресторан. В попойках неизменно участвовал Глаус.

Элерс несколько раз пытался выяснить, откуда у приятелей столько денег, но те только посмеивались и отшучивались. Тогда Элерс махнул на все рукой и решил больше не приставать к ним с расспросами.

Тысячи марок, которую вручил ему Енике, хватило на то, чтобы снять квартиру, обставить ее мебелью. Расплачивались по счетам, и это очень нравилось невесте. У нее появился азарт к приобретению вещей, она уже не могла пройти мимо красивой посуды, заказывала себе модные шляпки, шила платья у дорогих портных.

Пришел, однако, день, когда Элерс, подсчитав свои расходы, с ужасом увидел, что потратили они с невестой значительно больше, чем у них было. В тот же вечер он признался в этом своим приятелям. Енике на мгновение помрачнел.

— Гляди‑ка, так ты меня разоришь. Впрочем, не скрою: ведь я получил большое наследство. Правда, наличных у меня мало, но я попрошу того, кто этим наследством распоряжается, чтобы он дал тебе еще пару тысяч. Ладно, не огорчайся, все будет в порядке.

Элерс вздохнул с облегчением.

На корабль он вернулся в ту ночь счастливым и пьяным.

..Раз в неделю Енике и Глаус под покровом ночи являлись на свидание к Петерсену. Естественно, он знал об их кутежах с Элерсом, но в дальнейшие свои планы их не посвящал.

Вскоре Глаус получил отдельное задание.

Был у него приятель, чиновник, служивший на водопроводе. Глаус пригласил его в трактир и, между прочим, спросил: не может ли тот достать планы городской водопроводной сети?

Приятель вытаращил на него глаза:

— Ты что, с ума сошел? Ведь они за семью печатями. Забыл, что у нас военная гавань? Кто мне их даст? А зачем они тебе нужны?

Глаус объяснил: об этом просит его один знакомый инженер. Он придумал какое‑то изобретение, значительно уменьшающее расходы по водоснабжению, и хочет продать свою идею Вильгельмсхафену. Вот ему и требуются эти планы, чтобы быть, так сказать, во всеоружии перед городским управлением в случае каких‑нибудь сомнений с его стороны. И нужны‑то они ему ненадолго — всего на каких‑нибудь полчаса. Между прочим, он обещал за это две тысячи марок. Их можно разделить пополам.

Водопроводный служащий задумался. При его жалкой зарплате тысяча марок — сумма крупная. Может быть, стоит рискнуть? Тем более — всего на полчаса. Нужно только сообразить, как это сделать.

И настал вечер, когда чиновник, применив всю хитрость, на какую был способен, уговорил сторожей и проник в кладовую, где хранились планы. Запрятав их под сюртук, он выскочил на улицу, где его уже поджидал Глаус. Когда они подошли к дому Петерсена, Глаус взял у своего приятеля папку с планами и попросил его подождать.

Он вернулся минут через пятнадцать.

Прости, но твои планы оказались не нужны. Инженер в них даже не глянул. Свой патент он уже куда‑то продал.

Так что же, я зря рисковал? — чиновник уныло потянулся за папкой. — Давай сюда. Настоящие товарищи, Глаус, так не поступают. Как я теперь буду расплачиваться со сторожами?

Об этом не волнуйся. Вот обещанная тысяча. Мой инженер — человек порядочный, свое слово он, как видишь, сдержал.

Водопроводный служащий взял деньги, засунул папку под сюртук и заспешил в управление. По дороге он на мгновение остановился, проверил сохранность документов и побежал дальше.

Через час похищенные планы вновь лежали на своем месте в кладовой.

А полицейский Глаус на следующий день получил отпуск, попрощался со своими товарищами и сообщил им, что собирается в Гамбург, навестить родную сестру.

О настоящих своих планах Глаус никому не рассказывал. А были они самыми радужными: после нервных и неприятных недель он решил как следует отдохнуть.

Путь его лежал в Париж. В Гамбурге Глаус впервые в жизни обзавелся модным костюмом, явился в бюро путешествий и заказал себе плацкарту первого класса до французской столицы.

Своим шумом, блеском, красивыми женщинами Париж ошеломил Глауса.

Вечера он проводил в барах и дансингах Монмартра, щедро сорил деньгами, угощал мало знакомых людей. Наблюдательная ресторанная прислуга гадала, кем мог быть этот немецкий господин. Одни высказывали предположение, что это прогоревший управляющий какого‑то имения, другие утверждали, что это проворовавшийся банковский кассир. Впрочем, такие подробности не имели для них никакого значения: раз немец хорошо платит, значит, у него есть для этого возможности.

В последние дни рядом с Глаусом постоянно была черноволосая красотка Ивонна, которую здесь хорошо знали. Она глядела на щедрого немца влюбленными глазами, и это еще больше распаляло его.

Енике сдержал свое обещание. Встретившись с Элерсом в очередной раз, он полез в карман и вытащил оттуда пачку денег,

— Вот тебе три тысячи. Думаю, этого тебе хватит и на свадьбу.

Элерс благодарно сжал руку своего спасителя.

В тот вечер они, как всегда, крепко выпили. Когда пришло время уходить из ресторана, Енике спохватился:

— Да, чуть не забыл. Ведь мне нужна расписка. Я тебе говорил: наследство еще до конца не оформлено. Им распоряжается один дотошный тип, он каждый раз требует бумажку. На, подпиши это…

И он протянул Элерсу какой‑то длинный бланк.

Вдребезги пьяный сигнальщик механически поставил свою подпись в указанном месте и, качаясь, пошел к выходу.

Енике аккуратно сложил бланк, спрятал его в бумажник и поспешил вслед за ним.

В жизни Элерса и его возлюбленной снова наступили счастливые дни.

Они окончательно обосновались на новой квартире, невеста купила роскошные занавеси.

Свадьба была назначена через два месяца.

В один из дней в дверь их квартиры раздался аккуратный стук.

Элерс открыл: на пороге стоял хорошо одетый широкоплечий господин, которого он видел впервые.

— Я к вам по делу, и весьма неприятному. Посмотрите, пожалуйста: это ваша подпись?

Незнакомец протянул Элерсу длинный бланк. В самом низу сигнальщик узнал знакомые каракули.

— Да, это подписал я.

—Дело в том, что срок данного векселя истек. Вы обязаны немедленно уплатить три тысячи марок.

При слове «вексель» Элерсу стало дурно.

Незнакомец обстоятельно объяснил ему, что произойдет, если он не сможет в ближайшие дни выплатить всю сумму. Сперва судебный пристав опишет его имущество, а затем из его жалованья будут вычитать весьма значительную часть.

— Интересно, о чем вы думали, когда занимали эти деньги? Как собирались расплачиваться? Знаете, чем это пахнет? Подлогом, мой друг, подлогом. Тут немудрено и в тюрьму угодить…

Элерс потерял дар речи. Смутное чувство тревоги все эти недели не покидало его, но как человек, не привыкший особенно вникать в вопросы нравственного порядка, он слепо полагался на судьбу.

Усевшись в кресло, незнакомец рассказал, что вексель этот он купил у одного знакомого, поскольку тому нужны были деньги. Купил потому, что вахмистр Глаус рекомендовал Элерса как чрезвычайно порядочного человека.

— Но при чем тут Глаус? — забормотал сигнальщик. — Ведь я имел дело с Енике. Он же должен получить наследство.

Незнакомец рассмеялся.

— Ах, как вы доверчивы, мой друг! Наследство Енике вовсе не так велико. Да и получит ли он его — большой вопрос… Честно говоря, я могу не настаивать на немедленной уплате, поскольку в деньгах не нуждаюсь. Однако и терять своего, как вы понимаете, мне не хотелось бы. Надо найти какой‑то выход.

В душе Элерса затеплилась надежда.

— Но какой… какой же тут может быть выход? У меня ничего нет… кроме этого… — Элерс обвел глазами комнату, которую они с невестой так любовно обставляли.

— Позвольте, я все же осмотрю вашу мебель: мне хотелось бы оценить ее хоть приблизительно.

Незнакомец прошелся по комнатам, делая короткие записи. Потом вернулся на свое место. Глянув в окно, он произнес:

— Кстати, вон идет вахмистр Глаус. Пригласите его сюда.

Элерс выскочил на улицу и вернулся вместе с Глаусом.

— Ну, Глаус, и в милое же дело вы меня впутали! Вы мне говорили, что господин Элерс вполне платежеспособный и порядочный человек, а между тем все обстоит вовсе не так.

После поездки в Париж Глаус стал свободнее и раскованней.

— Господин Петерсен, — обратился он к незнакомцу. — Я ведь знаю — вы человек богатый. Мой друг из водопроводного управления при каждой встрече вспоминает о тысяче марок, которую вы, в сущности, подарили ему. Нельзя ли и Элерсу чем‑нибудь помочь? Он будет благодарен вам по гроб жизни.

— Не знаю, не знаю… — Петерсен задумчиво прошелся по комнате. — Впрочем…

Казалось, его осенила догадка. Элерс напрягся в ожидании.

— Есть у меня друг, он, к сожалению, сугубо гражданский инженер. Имя его вам безразлично. Так вот, он увлечен интереснейшими идеями. Разрабатывает план военного судна, который хочет предложить правительству. Сам я в этом деле не силен, а помочь ему хочется. Особенно занимают его две вещи. Первая — это система водоснабжения судна, вопросы гидравлики. А вторая — он убежден, что может в значительной степени упростить систему судовой сигнализации. Вся беда, как я уже сказал, в том, что он инженер гражданский. Он боится, что военные просто засмеют его с этими идеями.

— Но в гидравлике… я ничего не понимаю… — Элерс беспомощно развел руками.

— Ваши знания, господин Элерс, тут вовсе не потребуются. Задача состоит в другом. Я могу вызвать этого человека — он живет под Берлином — а вы дадите ему возможность взглянуть на чертеж вашего крейсера. Заодно покажете ему и сигнальную книгу, чтобы он не попал впросак.

Элерс похолодел. Но он понимал: выхода для него уже не было.

В благодарность за помощь Петерсен обещал ему уничтожить вексель и заплатить еще пять тысяч марок.

В германском генеральном штабе была большая тревога.

Из Лондона пришла секретная телеграмма от одного из агентов в Англии.

Расшифровка ее привела всех в ужас.

Согласно полученной информации, в руках у англичан оказалась сигнальная книга германского военного флота и чертежи самого быстроходного по тем временам крейсера «Фон дер Танк».

…Некоторое время спустя один опытный комиссар кёльнской полиции, бывший офицер действительной службы, ехал в Париж на поиски крупного мошенника, похитителя бриллиантов.

Выйдя поутру из своего купе в коридор и направляясь в вагон–ресторан, комиссар столкнулся с довольно странным человеком.

Человек был в шелковой манишке, дорогом костюме, но внешность его явно не вязалась с этой модной одеждой.

Особенно выдавали его руки — грубые, заскорузлые.

В ресторане комиссар сел с ним за один столик. Хорошими манерами человек тоже не отличался. Ел он жадно, грубо, беспрерывно требовал пива.

Комиссар вспоминал, где он видел этого человека. И профессиональная память его не подвела: конечно же, он встречался с ним месяц назад, в том же экспрессе!

При проверке паспортов на границе комиссар стал в очередь за спиной загадочного господина. Каково же было его изумление, когда он узнал, что это… обычный полицейский.

Разыскав знакомого таможенного сыщика, он попросил его тщательнее проверить документы этого? человека. Знакомый комиссара включился в просмотр паспортов и разыграл небольшой спектакль: заявив, что фото на паспорте мало похоже на оригинал, он потребовал у того предъявить другие документы, удостоверяющие личность. Среди этих документов оказалось удостоверение, подтверждающее, что предъявителем его является вахмистр полиции Глаусу из города Вильгельмсхафена.

Комиссар задумался: во всем этом было что‑то подозрительное. Почему этот заурядный полицейский так шикарно одет? Почему он ездит первым классом парижского экспресса?

Решив по возвращении в Германию навести справки о вахмистре Глаусе, комиссар занялся в Париже порученным ему делом.

Однако спустя несколько дней он снова встретился с полицейским из Вильгельмсхафена. На порог небольшого ресторанчика вахмистр Глаус прощался хорошенькой черноволосой парижанкой. Глаус ушел, а девица вернулась в зал. Комиссар поспешил за нею. Вместе с ним был его французский коллега, с которым он расследовал дело о бриллиантах.

Вскоре они уже сидели за одним столиком втроем: прелестная Ивонна сама, без особых просьб, рас сказывала о приятеле, с которым только что простилась. По ее мнению, это очень богатый человек. За последнее время он приезжает в Париж уже второй раз, осыпает ее дорогими подарками, ежевечерне кутит в дорогих заведениях.

Из простодушного рассказа Ивонны комиссар узнал, что первая поездка Глауса в Париж оборвалась совершенно неожиданно: его куда‑то вызвали экстренной телеграммой.

— Эту телеграмму на память о нем я сохранила у себя за зеркалом…

Когда Ивонну кто‑то пригласил потанцевать, комиссар сказал своему французскому знакомому:

— Сделайте так, чтобы эта телеграмма оказалась у меня. Мне необходимо ее посмотреть.

Француз не замедлил выполнить просьбу коллеги. Едва Ивонна вернулась к столику, он показал ей свой должностной значок агента, чем вызвал у нее настоящий столбняк, и сказал, что от нее требуется лишь одно: немедленно принести спрятанную за зеркалом телеграмму.

Текст телеграммы ничего комиссару не объяснил. Он был краток и категоричен: «Прошу немедленно возвратиться. Петерсен».

Телеграмма была подана в Вильгельмсхафене.

Когда комиссар в Кельне явился к начальству с докладом о своей поездке в Париж, среди прочего он рассказал и о странном полицейском, разъезжающем в вагоне первого класса.

Показанная им телеграмма ошеломила начальника кёльнской сыскной полиции:

— Вы сами не понимаете, на какой след напали! Это чудовищная история! Невиданное предательство!

Через секунду перед комиссаром лежало строгое предписание германского генерального штаба. В нем говорилось о том, что английским агентам удалось выведать секретнейшие материалы германского военного флота. Утечка информации произошла в Вильгельмсхафене. Немецкие агенты в Лондоне установили, что главной фигурой в этом деле является человек, называющий себя Петерсеном.

Комиссар был немедленно откомандирован в Берлин. Из Берлина с группой сыщиков его направили в Вильгельмсхафен.

Разыскать вахмистра полиции в небольшом прибрежном городке оказалось нетрудно. За ним была установлена постоянная слежка.

Как и прежде, Глаус проводил вечера вместе со своими друзьями Енике и Элерсом. Иногда к ним присоединялся полицейский Зур.

Агенты быстро установили, что у этой компании большие деньги, что Элерс обставил свою квартиру явно не по средствам.

В одну из ночей, следуя за Глаусом, агенты подошли к небольшому домику на краю города. Адрес этот был взят ими на учет.

Держа свою слежку в тайне от местной полиции, комиссар решил действовать оперативно. Глаус, Енике и Элерс были арестованы.

Первым решили допросить Элерса.

Испуганный сигнальщик сразу же во всем признался. Да, это он похитил чертежи крейсера и книгу военных сигналов. Но он думал, что они нужны господину Петерсену для его приятеля.

— Петерсену?

— Ну да. Так представился этот господин. Я видел его всего два раза. Господин Глаус знает его гораздо лучше. Он доставал для него планы водоснабжения Вильгельмсхафена, — я сам слышал, как они об это говорили…

В тот же вечер дом на окраине города был окру жен группой сыщиков. Но в первую ночь слежка ничего не дала. Свет в окнах не горел, никто сюда не приезд жал.

Утром решили разыскать полицейского Зура. Но тот скрылся. Видимо, он каким‑то образом узнал об аресте своих приятелей. Комиссар был обеспокоен: если Зур так тесно связан с этой компанией, он может предупредить и Петерсена.

Дом по–прежнему был под непрерывным наблюдением.

На третью ночь возле калитки остановился автомобиль. Из него вышли четыре человека: трое мужчин и женщина. Быстрыми шагами они прошли по саду и скрылись в доме.

Взяв с собой несколько человек, комиссар с револьвером в руках подбежал к двери и постучал в нее.

Ответом было гробовое молчание. Стали дергать звонок, снова стучать. Дверь оставалась запертой. Тогда комиссар, выбив окно, с двумя агентами влез внутрь дома. За ними поспешили остальные.

Дом был пуст. Все внутренние двери были открыты, но обнаружить кого‑либо не удалось.

Одна комната, на втором этаже, оказалась на замке. Под напором дюжих плеч она вылетела со второго удара. Когда включили свет, выяснилось, что здесь было что‑то вроде фотолаборатории. С потолка спускались сильные электрические лампы, на столе стояла съемочная аппаратура.

Комиссар с помощниками вновь пробежал весь дом. Двоих он направил осмотреть крышу, а сам спустился в подвал. Но и здесь была тишина. Луч ручного фонаря высветил пустые стены.

Внимание комиссара привлекла небольшая тумба, чуть отодвинутая от стены. В таких тумбах обычно хранят бутыли с вином. Комиссар резким движением опрокинул ее и увидел в стене отверстие, высотою чуть ниже человеческого роста.

Позвав с собой двух помощников, он ринулся в проем. Подземный ход оказался длинным — не менее ста метров. Он привел их в такой же подвал. Поднявшись наверх, они оказались в соседнем доме. Но и тут поиск не дал никаких результатов. Наружная дверь дома оказалась приоткрытой.

Комиссар был подавлен.

Он прекрасно понял, что произошло. Те, кого он преследовал, бежали через подземный ход и, пока комиссар и его сыщики рыскали по дому, преспокойно скрылись.

Но еще большее огорчение ждало комиссара по возвращении в отель: час назад из‑под охраны бежал вахмистр Глаус.

Как позже выяснилось на следствии, охранник плохо запер замок, и арестованный мгновенно воспользовался этим. Случайные прохожие видели его садящимся в автомобиль, за рулем которого сидел человек, по внешнему описанию напоминавший Петерсена.

Следы Глауса были обнаружены месяц спустя.

Немецкие агенты в Лондоне выяснили, что он живет в одном из пансионов британской столицы.

Кёльнский комиссар отправился в Лондон и обратился к англичанам с просьбой о выдаче Глауса. Скотланд–Ярд поначалу сопротивлялся: видимо, ему было известно о том, что сделал этот немецкий полицейский для Англии. Комиссар, любезно улыбаясь, объяснил, что речь идет об аресте и выдаче вовсе не шпиона (согласно международному праву шпионов не выдают), а уголовного преступника, против которого имеются неопровержимые улики. Фотографический снимок, сделанный во дворе пивоваренного завода в Вильгельмсхафене (комиссар нашел его при обыске дома Петерсена), и тут сослужил свою службу. После его предъявления англичане больше не стали возражать, и Глаус был арестован.

Его привезли в Германию.

Германский суд приговорил Глауса, Енике и Элерса к шести годам тюрьмы.

Информация об этой сенсационной шпионской афере обошла многие газеты мира.

А 11 февраля 1912 года берлинская газета «Моргенпост» опубликовала следующее сообщение:

«Согласно полученным нами сведениям, на днях смещены со своих должностей все сотрудники полиции города Вильгельмсхафена. От полицейского управления промышленной области затребованы самые подробные сведения о лицах, назначаемых на места смещенных».

ГЕНЕРАЛЬНОГО ШТАБА ПОЛКОВНИК РЕДЛЬ

Первая информация об этом событии появилась в газете «Берлинер цайтунг ам миттаг».

26 мая 1913 года пражский корреспондент этой газеты сообщил о том, что в одной из гостиниц Вены застрелился полковник Альфред Редль, начальник пражского дивизионного штаба австрийской армии.

В германских военных кругах полковник Редль был фигурой известной. Знали, что он делал успешную карьеру, что командование благоволило к нему. Знали и подробности его служебной биографии — они были связаны с его работой в австрийской контрразведке. И вот — такой странный, загадочный финал.

Сообщение, появившееся в «Б. ц. ам миттаг», породило массу домыслов и предположений. Но еще неожиданней была телефонограмма, опубликованная в бедующем номере этой газеты.

Сенсацией был уже сам ее заголовок: «НАЧАЛЬНИК ШТАБА — ШПИОН?» Тот же корреспондент сообщал: «Прага, 27 мая 1913 года. О смерти начальника штаба полковника Редля, покончившего с собой в венском отеле, здесь ходят самые странные слухи. Они ставят это сам«убийство в непосредственную связь с недавно раскрытым делом о шпионаже.

Будучи человеком весьма скромного происхождения, полковник Редль жил очень широко.

Как утверждают, застрелился он вечером накануне того дня, когда должен был явиться по вызову в военное министерство. Он был заподозрен военным министром в связях с преступными организациями, которые и могли толкнуть его на предательство».

Нужно сказать, что автор этих корреспонденций был человеком достаточно осведомленным. Обычно он получал информацию, как говорится, из первых рук, поскольку был редактором пражской газеты «Богемия» и пользовался налаженными контактами.

Возникает вопрос: почему он решил дать эти сведения именно в берлинской газете? Разве он не мог опубликовать их в своей собственной?

Все объяснялось просто: появись такая заметка на страницах «Богемии», это повлекло бы за собой неминуемый скандал: местная цензура наверняка закрыла бы газету и конфисковала весь ее тираж.

Берлинская же пресса от австрийской цензуры не зависела, и поэтому редактор «Богемии» решил действовать обходным способом.

Слух о том, что полковник Редль занимался шпионажем, был равносилен взрыву.

Шум поднялся прежде всего в заинтересованных военных кругах.

Германский генеральный штаб немедленно запросил телеграфом сведения о Редле у военных властей Австро–Венгрии.

Корреспонденты всех больших газет мира засыпали австрийское командование телеграммами, желая выяснить подробности.

Однако и австрийский генеральный штаб был полной растерянности. Он требовал у следственных органов полной информации о случившемся.

Не на шутку был обеспокоен и старый император Франц–Иосиф, узнавший о произошедшем от своих приближенных.

Пресса продолжала атаковать австрийские военные власти. Но те упорно молчали. Газетчикам по–прежнему оставалось довольствоваться слухами.

А слухи с каждым днем становились все более ошеломляющими. Согласно им полковник Альфред Редль, руководивший контрразведкой военного министерства Австрии, в течение многих лет состоял на службе у российской разведки и передавал России обширную информацию тайного характера.

Информация эта касалась не только военных секретов Австро–Венгрии, — Редлю были доступны и многие сведения о германской армии.

В то время как мировая пресса сообщала обо всем этом под огромными заголовками на первых страницах, австрийские газеты по–прежнему не смели и обмолвиться о шпионской деятельности Редля. Нравы военной цензуры были суровы.

Однако находчивый редактор «Богемии» и тут проявил изобретательность.

В один из дней он опубликовал в своей газете следующее «Опровержение»:

«Из осведомленных сфер мы получили просьбу опровергнуть слухи, будто начальник штаба местного гарнизона полковник Альфред Редль, покончивший с собой в одном из отелей Вены, передавал военные тайны России.

Направленная в Прагу особая комиссия, вскрывшая в присутствии корпусного командира барона Гизля служебный кабинет покойного и произведшая обыск в его бумагах, на основании данных этого обыска предполагает, что причиной самоубийства были мотивы совершенно иного характера».

Всякий, кто умел читать прессу в условиях цензуры, превосходно понимал, ради чего публикуется такое «опровержение».

Не нужно было обладать особой проницательностью, чтобы понять: разговор о «мотивах иного характера» велся лишь для отвода глаз. Важно было дать; толчок читательскому воображению. В то же время и цензура не могла предъявить газете каких‑либо претензий. Ведь заметка отвергала «крамольные» слухи! Да к тому же этот намек на «осведомленные сферы» — мало ли с кем может быть связан бойкий репортер!

Между тем скандал ширился, рос, и постепенно выяснявшиеся подробности убеждали в том, что речь идет о шпионаже, масштабов которого еще не знала Европа.

Альфред Редль действительно происходил из бедной, заурядной семьи. В молодые годы он вступил в австрийскую армию.

Энергичный, честолюбивый юноша мечтал о карьере, о высоком положении в обществе. Однако рассчитывать на большие успехи он не мог. Его сверстники, выходцы из состоятельных родов, в продвижении по службе легко обгоняли Редля.

И тогда он с головой зарылся в военные науки. Изучал языки, военную историю. Особенно его увлекало все, что связано с деятельностью разведки. В короткое время он стал превосходным знатоком в этой области.

На Редля обратили внимание руководители австрийской секретной службы. И вскоре, будучи в звании майора, он получил назначение на пост начальника военно–сыскного отдела.

Здесь незаурядные способности Редля, его обширные знания наконец‑то нашли свое применение.

Доклады и донесения Редля всегда были составлены умело и доказательно. Лучшего знатока законов, преследовавших шпионаж, не было во всей Австро–Венгрии. Всякий, кто по подозрению попадал в руки Редля, знал: обмануть умного и упрямого майора не удастся.

Редля побаивались даже его сослуживцы.

Его талант не могли не оценить и органы российской разведки. Он представлял для них чрезвычайную опасность: русские агенты не раз попадали в сети, умело расставленные Редлем.

Необходимо было обезвредить Редля, найти способ «перекрыть» его, а в идеале — заставить работать на Россию.

Имя русского агента, которому удалось завербовать Редля, до сих пор покрыто тайной.

Утверждают, что агент этот одному лишь ему доступными путями узнал об одной слабости Редля, которую тот должен был скрывать от людских глаз, если хотел по–прежнему носить военный мундир.

На служебном пути Редля встречалось множество женщин, так или иначе связанных с делами, которые он расследовал. Были среди них и блестящие красавицы. Не раз они пытались обольстить его. Но майор был непоколебимо тверд и не поддавался женским чарам.

Во всем этом была какая‑то тайна.

И русский агент нашел ее разгадку.

Вовсе не стойкостью характера Редля объяснялось его равнодушие к женщинам. Тайна состояла в том, что страстью майора были лица его собственного пола.

Жертвою этой страсти он и пал.

Вместо женщин его стали «ловить» мужчины. «Ловля» эта продолжалась несколько месяцев, и когда у русского агента накопилось достаточно неопровержимых улик, он приказал доложить о себе Редлю.

Кабинет, в котором Редль принял русского агента, описан в очерке журналиста Эгона Эрвина Киша.

Очерк этот был опубликован в номере «Новой берлинской газеты» от 25 февраля 1924 года.

«Каждый секретный посетитель этого кабинета, того не подозревая, подвергался фотографированию в профиль и анфас с помощью объективов, расположенных в рамах картин, висевших на стене, — пишет Эгон Эрвин Киш. — Точно так же каждый оставлял дактилоскопические оттиски на сигарном ящике, из коего майор предлагал гостю сигару, или на коробке конфет, которыми он любезно угощал посетительниц, на спичечнице, пепельнице, — словом, на всем, до чего гость миг лишь дотронуться рукой. Поверхность всех этих предметов была покрыта специальным составом.

Если пришедший не курил или дама отказывалась от конфет, майор Редль извинялся и просил разрешения выйти на несколько минут — якобы по неотложному делу.

Посетитель оставался в одиночестве, и, если он был причастен к шпионажу, то прежде всего, разумеется, поддавался искушению заглянуть в папку, оставленную майором на столе. Конечно же, на ней стоял гриф «совершенно секретно», — предусмотрительный Редль знал, как поймать своего гостя. Поверхность папки также была обработана. Любопытствовавший, естественно, оставлял на ней следы.

На стене кабинета висел небольшой ящик, похожий с виду на домашнюю аптечку. В этом ящике помещалась слуховая трубка: с ее помощью происходящий в кабинете разговор записывался на фонограф, который был в соседней комнате. Там же сидел стенографист, ведший письменный протокол».

Редлю не понадобилось пускать в ход все эти остроумные приспособления своего рабочего кабинета, когда он принял явившегося к нему русского агента.

Что за разговор происходил между этими двумя людьми, никто не знает: Редль отключил слуховую трубку.

Известно лишь одно: через несколько часов австрийский офицер, дотоле верный слову присяги, стал русским шпионом.

За это агент передал ему кипу бумаг, в которых подробно описывались его гомосексуальные похождения за последние месяцы.

Почему Редль не приказал тотчас же арестовать своего гостя?

Ответить на этот вопрос нетрудно: майор прекрасно понимал, что информация об его «странных» склонностях все равно выплывет наружу и ему придется распроститься с военной карьерой. А это уже было выше его сил: слишком владели им честолюбие, азарт, жажда власти. Да и деньги, предложенные ему за сотрудничество с Россией, были немалые. Проживший жизнь в бедности, Редль давно сгорал от зависти к сослуживцам, позволявшим себе траты, о которых он не мог и мечтать.

С этого дня Редль стал поставлять русской разведке все сведения, которые она запрашивала.

Работая в генеральном штабе, он имел доступ к планам австрийских крепостей, пограничных и полевых укреплений. Все это он тщательно фотографировал, делал копии и пересылал в Россию.

Одна из страниц шпионской деятельности Редля заслуживает отдельного рассказа.

В 1903 году русская разведка потребовала у него выдать план мобилизации австро–венгерской армии, выработанный генеральным штабом на случай войны. План этот, естественно, держался в особой тайне: имея его на руках, Россия могла нанести противнику ошеломляющий удар.

Редль сумел сфотографировать этот секретнейший документ и за огромные деньги передал его русской агентуре. Однако дальнейшие события развернулись для него неожиданно.

Дело в том, что на службе у австро–венгерской разведки давно находился один русский офицер, работа которого отличалась особой ловкостью и находчивостью. От него‑то из Варшавы в Вену и поступили сведения о том, что в руки русских попал детальный план австрийской мобилизации. Новость эта как гром с ясного неба поразила армейское командование.

Каким образом этот сверхсекретный документ мог попасть в руки противника?

Значит, где‑то здесь, под боком, в самом генеральном штабе находится шпион, предатель, имеющий доступ в тайная тайных штаба?

Естественно, поручение разыскать этого предателя было дано начальнику отдела майору Редлю.

Круг замкнулся.

С одной стороны, такой поворот дела, конечно же, вполне устраивал Редля, — значит, ни о каких подозрениях в его адрес не может быть и речи, — а с другой…

С другой — он понимал, что замять эту историю никак не удастся, и ему необходимо найти кого‑то, на кого он сможет свалить собственную вину.

Если он не найдет виновного — едва ли его оставят на столь высокой должности. Дело было слишком серьезным, и он обязан оправдать доверие тех, кто ему его поручил.

Редль активно занялся «розыском», пристрастно допрашивал множество людей.

В один из дней он внезапно исчез, причем, где он находился в то время, никто не знал.

Появившись через некоторое время на службе, он доложил начальству, что имеет предположительные сведения о виновных, назвал их имена.

Первым среди названных был старший аудитор Гекайло.

Незадолго перед этим Гекайло был обвинен в растрате казенных денег. Чтобы уйти от ответственности, он бежал в Бразилию, где появился с русским паспортом на чужое имя.

Редль, утверждавший, что Гекайло повинен в выдаче мобилизационного плана, напал на его след. Необходимо было любыми средствами заполучить Гекайло. Но просить бразильские власти о его выдаче на основании подозрений о шпионаже было бессмысленно, — это противоречило международной конвенции. Другое дело — уголовное преступление, здесь Бразилия не могла ничего возразить.

Так и было сделано: власти Австро–Венгрии потребовали выдать Гекайло как растратчика. Напрасно аудитор взывал к защите русского консула: бразильская полиция нашла в его чемодане австрийский мундир, и это окончательно погубило его.

Привезенный в Вену, Гекайло сознался на суде, что помимо хищения денег он занимался шпионажем в пользу России. Единственное, что он напрочь отвергал — это выдачу мобилизационного плана.

В своей книге «Очерки секретной службы» американец Р. Роуан пишет, что во время суда Редль предъявил Гекайло множество улик.

«На глазах своих восхищенных начальников Редль как бы по волшебству извлек ряд фотографий, писем, набросков и различных документов, посланных на адрес гувернантки семейства одного из видных офицеров русского штаба в Варшаве. Своему начальству Редль сказал, что получение этих улик обошлось ему в 30 000 крон».

Редль старался вырвать у Гекайло главное признание — в выдаче плана, но все было безрезультатно.

«Гекайло однажды ответил: «Сударь, как мог бы я добыть такие планы? Только человек из генерального штаба здесь, в Вене, мог достать их для продажи русским».

И это было верное решение задачи, хотя обвиняемый не знал этого».

Вслед за Гекайло были арестованы майор Риттер фон Вентковский, служивший в Станиславе, и личный адъютант командующего Лембергским (Львовским) военным округом капитан Ахт.

Редль предъявил на следствии письма, адресованные ими русской разведке. Офицеры признались в том, что выдавали некоторые сведения русским, но и они отрицали свою причастность к истории с мобилизационными планами.

Следствие не верило им — доводы Редля выглядели куда убедительней.

Однако в какой‑то момент совершенно неожиданно для всех Редль резко изменил свою позицию.

Еще вчера пылко обвинявший фон Вентковского и Ахта, он вдруг заявил, что, по его убеждению, план мобилизации передал России один Гекайло, а оба эти офицера не имеют к тому никакого отношения.

Перемена в позиции Редля удивила следствие. Как же так? Ведь именно он представил весь обвинительный материал, именно он обнаружил связь Гекайло с фон Вентковским и Ахтом, и вдруг — такая метаморфоза!

Редль упрямо стоял на своем. Но было уже поздно. Суд счел, что вина обвиняемых доказана, и приговорил их к тюремному заключению.

В чем причина столь непоследовательного поведения Редля на суде?

Снова сошлемся на Р. Роуана:

«Зачем Редль проделывал все эти эквилибристические эволюции на глазах у военного суда?

Объяснение этому нашлось в его бумагах в Праге.

Во–первых, планы австро–германского наступления через Торн продал русским он. Но вдобавок к денежному вознаграждению он потребовал от своих иностранных хозяев, чтобы они укрепили его положение, дав ему возможность обратить на себя внимание Вены каким‑нибудь разительным шпионским разоблачением.

Гекайло, бежавший в Южную Бразилию, уже не представлял собой ценности для русской разведки, так что русские пожертвовали им в угоду Редлю, сообщили, где можно найти беглеца, как добиться выдачи его, и все судебное «дело» повернули против него.

Редль заявил, будто на раскрытие виновных он лично истратил 30 000 крон; в действительности эти превосходные улики не стоили ему ничего.

Но не все шло так гладко. Когда Гекайло втянул Вентковского, после ареста которого в сети Редля попал и Ахт, русская разведка взволновалась. Эти два австрийских офицера считались лучшими шпионами русской разведки

Военный атташе царя нашел случай побывать в кабинете у Редля и приказал ему добиться оправдания обоих, иначе…

Редль понимал, что от русских не приходится ждать пощады. Они щедрой рукой платили своим шпионам, но тяжкой рукой карали их.

И ему пришлось рискнуть… постараться воздействовать на суд в пользу Ахта и Вентковского».

Как мы уже знаем, добиться оправдания этих агентов Редлю не удалось.

Русская разведка была недовольна.

Тогда, чтобы не портить с ней отношений, Редль прибег к очередной сделке. Для русских она должна была стать своеобразной «компенсацией» за двух потерянных шпионов.

Редль выдал России одного из опытнейших австрийских агентов — того самого офицера, служившего в Варшаве, который первым узнал о передаче мобилизационного плана. По предварительной договоренности с русскими Редль хладнокровно заманил агента в ловушку, и после краткого допроса его повесили.

Однако этого оказалось мало. Русская разведка все суровее предъявляла Редлю новые и новые требования. Ее уже не удовлетворяли сведения, которые он поставлял до этого.

Она предписала ему выдать данные обо всех действующих в России австрийских агентах.

Редль старался изо всех сил. Он сообщал имена, шифры, явки, — все, что мог узнать. Каждая новая информация по–прежнему щедро оплачивалась.

В 1912 году наследник австрийского престола эрцгерцог Франц–Фердинанд нанес официальный визит русскому царю.

В свите наследника, находился военный атташе старший лейтенант Мюллер.

Когда визит был завершен и наследник со свитой возвращался назад, в Варшаве к Мюллеру явился полковник русского генерального штаба. Он предложил купить у него, — разумеется, за очень крупную сумму, — секретный русский план наступления на Австрию.

Ничего не сообщая об этом венской разведке, Мюллер связался с австрийским генштабом, и плащ был куплен.

Однако информация о такой сделке не могла пройти мимо Редля. Первое, что он сделал, — сообщил русским властям имя полковника. Узнав об этом, полковник застрелился.

Но Редль не ограничился этим. Как начальник секретной службы он получил план в свои руки.

Получил — и тотчас же подменил его умело составленной фальшивкой. Военный атташе, который пытался действовать втайне от разведки, оказался в нелепом положении. Вскоре он был отозван. А подлинный план Редль вернул русским. За всю эту операцию ему было выплачено сто тысяч крон.

Был и еще один, особый вид «услуг», которые Редль оказывал России.

Через него проходили все показания австрийских агентов, — в том числе и те, где говорилось об увеличении русской армии. Эти сведения Редль старательно утаивал от австрийских военных властей. В итоге к началу мировой войны 1914 года Австро–Венгрия имела весьма приблизительное представление об численности русских войск. Данные, которыми она обладала, оказались явно заниженными, что не могла не сказаться на ходе военных действий…

Подробности шпионской деятельности Редля стали известны австрийскому командованию лишь после его смерти.

Обыск в его квартире буквально ошеломил тех, кому он был поручен. Огромная масса скопированных документов, кодов, шифров, карт, секретных приказов по армии, пачки денег, — все это было заперто в сеймах и шкафах, которые пришлось взломать. Некоторые бумаги были на русском языке.

Каким же образом удалось разоблачить Редля?

Он занимался шпионажем в течение десяти с лишним лет. Занимался умело, находчиво, тщательно заметая следы. Был вхож в высшие сферы военного руководства Австро–Венгрии, пользовался его абсолютным доверием.

И все же предательство Редля было раскрыто.

То, как это произошло, — случайность или закономерность?

Чтобы офицеры генштаба не теряли связи с армией, их периодически направляли в строевые части.

С этой целью в Прагу был откомандирован и Альфред Редль, назначенный начальником штаба дивизии.

Все знали, что этот ревностный и деятельный офицер после выполнения своих обязанностей в Праге будет вновь отозван в генеральный штаб.

Во время отсутствия Редля обязанности руководителя контрразведки в Вене принял на себя его заместитель.

Это — одна из версий. Согласно другим источникам, дело обстояло несколько иначе.

Начальником Редля в Вене был барон фон Гизль. Именно он в свое время назначил молодого майора руководителем разведки.

Когда Гизля перевели в Прагу, он настоял на том, чтобы Редль переехал туда вместе с ним в качестве начальника его штаба.

К этому времени Альфреда Редля уже произвели в полковники.

Все свои дела в Вене он передал своему преемнику, капитану Максу Ронге.

Преемник Редля особое значение придавал почтовой цензуре. Он распорядился перлюстрировать все письма в Вену, вызывающие хоть малейшее подозрение.

И вот в один из дней к нему на стол легли два конверта, показавшиеся работникам почты странными.

Судя по штемпелю, оба они прибыли из Эйдкунена, с русской границы. Надпись на них была одинаковой: «Опера, Балл 13, до востребования».

Когда конверты распечатали, из них выпали деньги — 600 и 800 марок.

Подозрительным было и то, что столь значительные суммы пересылались в обычных конвертах, и то, что ни в первом, ни во втором не было сопроводительного письма.

Конверты в запечатанном виде были возвращены на почтамт.

Чтобы выяснить, кто придет за ними, там было установлено специальное дежурство. Два сыщика постоянно сидели в комнате за стеной зала, где выдавалась корреспонденция. Комната была соединена с залом особым звонком. Чиновник, выдававший письма, должен был в случае необходимости нажать кнопку.

Раз под вечер раздался условный сигнал. Сыщики выскочили в зал. Растерянный чиновник сказал им, что человек, получивший письма, только что вышел на улицу.

Агенты ринулись к дверям, но успели лишь увидеть такси, в котором умчался таинственный получатель писем. Они зафиксировали номер машины и через час разыскали ее водителя.

Шофер сказал, что своего клиента он высадил возле одного кафе.

Сыщики сели к нему в машину и велели ехать к этому кафе. Там им удалось выяснить, что человек, которого они преследуют, направился из кафе в гостиницу «Кломзер».

В том же автомобиле они помчались к гостинице.

Сидя на заднем сиденье, один из сыщиков обнаружил возле себя кожаный футляр от перочинного ножа.

Кому принадлежит этот футляр? Шофер не мог ответить на этот вопрос. Мало ли пассажиров он перевозит за день!

На всякий случай сыщик положил футляр в карман.

В регистратуре отеля сыщики попросили показать им книгу для приезжих. Они долго листали ее, но имена постояльцев им ничего не говорили.

Впрочем, одно имя было им хорошо известно: оказывается, здесь остановился сам господин полковник Альфред Редль. Первой мыслью было отправиться к нему и доложить о подозрительном получателе писем. Еще бы! — полковник был великолепно знаком с трюками неприятельских шпионов и мог дать дельный совет.

Стоя в вестибюле отеля, сыщики совещались, идти или не идти к Редлю. И тогда одному из них пришла в голову новая идея. Вынув из кармана кожаный футляр, он подошел к швейцару, стоявшему на входе:

— Спрашивайте каждого, не он ли потерял эту вещицу.

Едва успев договорить эту фразу, агент увидел, что по лестнице в полной форме спускается полковник Редль. Он рванулся было удержать слишком усердного швейцара, но тот уже подошел к полковнику с футляром в руке:

— Простите, господин полковник, не вы ли изволили потерять эту вещь?

Редль, занятый своими мыслями, машинально схватился за карман, глянул на футляр и рассеянно ответил:

— Да, да, спасибо. Это мой футляр…

И, положив футляр в карман, он вышел из вестибюля.

Оба агента, побледнев от неожиданности, несколько мгновений безмолвно смотрели друг на друга, а затем бросились вслед за Редлем.

Только на улице, уже пройдя квартал, Редль понял, какую непростительную ошибку он совершил. Его сердце замерло: он вспомнил, где мог забыть этот проклятый кожаный футляр. В такси, конечно же, в такси! Там он вынимал нож, чтобы вскрыть конверты с деньгами.

Инстинктивное чутье подсказало ему: те двое, что стояли в вестибюле отеля, возле швейцара, наверняка сыщики. Глаз у него наметанный. Безусловно, они слышали его разговор со швейцаром.

Ничтожная рассеянность погубила его.

Редль кинулся к гаражу, где стояла его машина. Быть может, ему еще удастся скрыться. Но в зеркальной витрине часового магазина он увидел, что один из тех двоих следует за ним.

Его спина заледенела от страха. Мысль судорожно работала. Нужно как‑то обмануть преследователей. Но что сделать?

Он зашел в один из магазинов. Вынул из кармана компрометирующие его конверты, разорвал их на мелкие клочки и бросил в угол. Расчет был прост: сыщики займутся этими обрывками, а ему в это время удастся ускользнуть.

Но агенты оказались умнее, чем он предполагал.

Один из них остался собирать рваные клочки, а другой двинулся за Редлем.

В течение нескольких часов Редль бродил по венским улицам в сопровождении своего рокового соглядатая. Уйти от него он не мог, тот неотступно следовал по его следам.

В эти часы окончательно решалась судьба полковника Альфреда Редля. Сыщик, оставшийся собирать клочки бумаги, сделав свое дело, подбежал к постовому полицейскому и, показав ему свой значок, потребовал:

— Немедленно позвоните в управление тайной полиции и передайте любому, кто подойдет, две фразы: «Все в порядке. Письма взяты полковником Редлем».

Получив это сообщение, дежурный чиновник тайной полиции схватился за голову. Эти агенты сошли с ума!

Тем не менее, он срочно направил своего помощника на почту с заданием добыть расписку получателя писем. Одновременно он позвонил в военное министерство, чтобы сообщить о случившемся.

В военном министерстве разыскали служебные бумаги, на которых стояла подпись Редля.

Когда почтовую расписку сверили с этими документами, все сомнения рассеялись: загадочные письма с деньгами были вручены лично полковнику Редлю.

Через короткое время на столе у капитана Ронге лежали и клочки бумаги, выброшенные Редлем. Оказалось, что от нервного напряжения полковник разорвал не только два злополучных конверта, но и другие документы, изобличавшие его.

Много лет спустя Макс Ронге в своей книге «Разведка и контрразведка» писал:

«Услышав сообщение, что многолетний член нашего разведывательного бюро, военный эксперт на многочисленных шпионских процессах разоблачен как предатель, я окаменел. Потом пошла печальная работа.

Было установлено, что Редль приехал из Праги в Вену на автомобиле… Одного взгляда на клочки расписок, разорванных Редлем, было для меня, достаточно, чтобы убедиться, что речь шла об адресах, прикрывавших шпионаж…

Я дал понять начальнику разведывательного бюро и заместителю начальника генштаба о необходимости привлечь военного следователя, что является необходимым для начала работы судебной комиссии… Нужно было еще получить согласие коменданта города на арест… Дело не терпело отлагательства…

В книге Ронге приводится и текст одного из писем разведотдела русского генштаба, отправленного Редлю. В письме он значится под именем Ницетас. Вот это письмо:

«Глубокоуважаемый г. Ницетас!

Конечно, Вы уже получили мое письмо от 7 с/мая, в котором я извиняюсь за задержку в высылке. К сожалению, я не мог выслать Вам денег раньше. Ныне имею честь, уважаемый г. Ницетас, препроводить Вам при сем 7 000 крон, которые я рискую послать Вам вот в этом простом письме. Что касается Ваших предложений, то все они приемлемы. Уважающий Вас И. Дитрих».

Адрес на конверте: «Господину Никону Ницетасу, Австрия, г. Вена, главный почтамт, до востребования».

Письмо это было обнаружено после обыска в квартире Редля.

Видя, что агент от него не отстает, Редль принял новое решение. Он двинулся по направлению к гостинице. Там его должен был ждать давнишний приятель, с которым он думал провести этот вечер, оказавшийся столь трагическим в его судьбе. Этим приятелем был д–р Виктор Поллак, главный прокурор генеральной прокуратуры верховного кассационного суда в Вене.

Д–р Поллак действительно уже ждал его в вестибюле отеля.

Они отправились в ресторан, и там, отодвинув прибор, опустив голову, Редль начал взволнованную речь. Она была несвязной и отрывочной, Поллак с трудом улавливал ее нить.

Редль говорил бесконечно много, он был похож на сумасшедшего.

Главное, что понял Поллак: Редль винил себя в тяжких преступлениях, признался в своей половой извращенности. Он не говорил ничего конкретного, ни словом не обмолвился о своей шпионской деятельности, однако сказал, что его преследует сыскная полиция.

Он умолял своего друга испросить для него разрешения этой же ночью вернуться в Прагу, в свою квартиру, чтобы он мог там отдаться в распоряжение судебных властей. Конечно же, несмотря на тяжкое нервное состояние Редля, в этой просьбе скрывалась определенная уловка. В нем еще теплилась надежда по пути в Прагу бежать за границу.

Уступая мольбам своего друга, Поллак прямо из ресторана связался по телефону с политической полицией.

Ответ, который он получил, вполне удовлетворил его:

— Пусть полковник Редль не волнуется. Пусть преспокойно отправляется спать в свой номер. Сегодня о дальнейшем говорить еще слишком рано…

Все это Поллак передал Редлю. Услышав, что вместо отъезда в Прагу ему рекомендовано остаться в Вене, Редль встал из‑за стола и как лунатик, ничего не видя перед собой, двинулся к выходу.

Начальник разведбюро генштаба полковник Урбанский, получив информацию от Ронге, прежде, чем принять решение, решил связаться с начальником генштаба фон Гётцендорфом. Узнав, что последний ужинает в ресторане «Гранд–отель», Урбанский поехал туда, и, вызвав фон Гётцендорфа из общей залы в один из кабинетов, изложил фактическую сторону дела. В виде документальных доказательств предательства Редля он показал тщательно склеенные расписки.

Фон Гётцендорф схватился за сердце.

Овладев собой, он потребовал прежде всего принять все меры для того, чтобы об этой истории никто не знал. Далее: нужно немедленно обыскать квартиру Редля в Праге. Что же касается самого полковника, необходимо сделать так, чтобы к утру его не стало.

Урбанский приступил к выполнению этого странного приказа. Объехав нескольких офицеров, некоторых из них подняв с постели, он решил действовать решительно.

В полночь в дверь номера, занимаемого Редлем в гостинице «Кломзер», постучали четыре офицера. Полковник был в штатском.

— Я знаю, зачем вы пришли, — сказал он. — Не трудитесь это объяснять. Прошу ни о чем меня не спрашивать. Все, что вам угодно знать, вы найдете в моей квартире в Праге. Полагаю, что там уже идет работа.

Один из офицеров спросил:

— Господин полковник, револьвер при вас?

— Нет.

Повернувшись на каблуках, словно по команде, и не говоря ни слова, офицер вышел из номера и через несколько минут вернулся с револьвером в руках.

Так же молча он положил оружие на стол.

Редль не двигался с места.

Не простившись с ним, офицеры вышли из номера.

Р. Роуан пишет:

«Оставшись один, Редль твердо и четко написал на полулистке почтовой бумаги:

«Легкомыслие и страсти погубили меня. Молитесь за меня. За свои грехи я расплачиваюсь жизнью.

Альфред.

1 час 15 минут ночи. Сейчас я умру. Пожалуйста, не делайте вскрытия моего тела. Молитесь за меня».

Он оставил два запечатанных письма: одно было адресовано его брату, другое — генералу Гизлю, который доверял ему и рекомендовал его в Прагу. По иронии судьбы это доверие и это повышение привели Редля к гибели. Если бы его дарования не пленили его начальника он, по всей вероятности, оставался бы в Вене… Занимая свой пост в отделе осведомительной службы, Редль мог еще много лет маскировать свою измену разнообразными уловками, которые стали недоступны для него как для начальника штаба армейского корпуса в Праге».

Во втором часу ночи в номере раздался выстрел.

Полковник Редль свел свои счёты с жизнью.

О предательской деятельности Редля поначалу знал лишь узкий круг лиц. Комендатура Вены готовила пышные похороны, соответствовавшие положению покойного. Траурную колесницу с его гробом должны были сопровождать три батальона пехоты, была заказана масса венков.

Но в утро того дня, на который было назначено погребение, обнаружилась вся неуместность торжественной траурной процедуры. Факт измены Редля стал достоянием многих, с каждым часом нарастал скандал.

Воинским частям, предназначавшимся для участия в церемонии, была послана следующая телеграмма:

«Похороны скончавшегося полковника Альфреда Редля будут проведены без всякой торжественности. Настоящим аннулируется приказ по войскам, отданный вчера».

Одинокий гроб с останками покойного простая траурная колесница рысью отвезла на центральное кладбище в Вене, где он и опущен был в землю в 29 ряду, в 49 группе, в могилу за номером 38.

В последний путь полковника Редля не провожал никто.

МАТА ХАРИ

Имя этой женщины до сих пор окружено легендами.

Ее судьба вот уже семь с лишним десятилетий занимает историков.

Ей посвящено множество романов и фильмов, где подлинные факты ее жизни хитроумно переплетаются с вымыслом.

Биографы Мата Хари и ныне спорят между собой. Одни настойчиво утверждают, что вина ее как шпионки так и не была доказана. Другие соглашаются со смертным приговором, вынесенным ей.

Версия, предложенная Г. Р. Берндорфом, опирается на его уверенность в безусловной виновности Мата Хари.

Но если окончательное слово об этой загадочной женщине не сказано до сих пор, то вправе ли мы спорить с автором книги, написанной в далекие двадцатые годы: предложенная им версия ее судьбы имеет такое же право на существование, как и множество других.

Сумрачным зимним вечером 1894 года голландский капитан Мак–Леод со скучающим видом сидел на чайной террасе «Индийского отеля» в Гааге. Снежные хлопья, падающие за окном, лишь усиливали его тоску.

Несколько дней назад капитан напечатал в одной из местных газет объявление о своем желании сочетаться браком с девушкой его круга.

Письмо, полученное им в ответ на это объявление, не сулило особых надежд. Некий господин сообщал, что его дочь вполне соответствует запросам капитана, что она хороша собой, молода и жизнерадостна. Мак–Леод к этой рекомендации отнесся иронично: он был убежден, что пред ним предстанет обласканная родительскими заботами сытая, дебелая мещаночка.

Ожидая встречи с будущей невестой, капитан уныло пил уже третий стакан чая и изредка бросал взгляд на входную дверь. А вдруг он ошибается? Вдруг эта дверь сейчас распахнется и на пороге ее появится та, что на самом деле сможет составить счастье его жизни?

Каково же было изумление капитана, когда в проеме раскрытой двери возникла девушка поразительной красоты и, оглядев сидящих вокруг, уверенно направилась к его столику.

— Маргарита Целле, — весело улыбаясь, представилась она.

Капитан вскочил с места, да так стремительно, что столик покачнулся и недопитый чай оказался на скатерти.

Девушка рассмеялась. Среднего роста, замечательно сложенная, с огромными глазами, с нежно–золотистым оттенком кожи, она казалась сошедшей с живописного полотна.

Капитан не верил, что это божественное существо и есть та, о которой шла речь в письме незнакомого господина.

Публика на террасе разглядывала девушку с нескрываемым восхищением.

Маргарита простилась с капитаном через час, а для него он промелькнул как одно мгновение.

Едва лишь она ушла, бросив ему с серебристым смехом прощальную фразу, Мак–Леод расплатился с подбежавшим кельнером и быстро направился по заснеженным улицам к дому, где находилась известная ему справочная контора.

Поднявшись по полутемной и грязной лестнице на второй этаж, Мак–Леод затребовал нужную ему справку. Через четверть часа он имел в своем распоряжении все необходимые сведения.

Из них следовало, что Маргарита Целле — уроженка столицы голландской Фрисландии, города Леувардена. Отец ее — либо яванец, либо человек смешанной крови, владелец хорошо поставленного предприятия. Мать — голландка, связанная тесным родством с местной знатью.

Маргарита родилась в 1880 году, следовательно, в тот момент ей было всего четырнадцать лет. Исключительное физическое развитие девушки объяснялось, конечно же, южным происхождением ее отца.

30 марта 1895 года в Амстердаме с большой торжественностью прошло бракосочетание капитана Мак–Леода с Маргаритой Целле.

Родители Маргариты позаботились о том, чтобы о свадьбе заговорили в светских кругах. Слухи о необыкновенной красоте невесты дошли до королевского двора, и королева Вильгельмина пожелала познакомиться с молодой парой.

А вскоре супруги Мак–Леод двинулись в далекое свадебное путешествие. Их путь лежал на Яву, куда капитан был направлен для продолжения военной службы.

Здесь, на Яве, для Маргариты начинается новая, непривычная жизнь.

Восток буквально ошеломляет ее. Она погружается в чтение туземной литературы, жадно изучает тайны буддистского вероучения.

Через некоторое время ее постигает первый жизненный удар: прожив на свете всего несколько месяцев, у нее на руках умирает крошка–сын.

Вскоре у молодых супругов рождается второй ребенок — дочь Жанна–Луиза. Но потеря первенца тяжко отразилась на внутреннем состоянии Маргариты — она уходит в мистицизм, перестает поддерживать европейские связи и знакомства и почти все время проводит в храмах буддистских сект, на таинственных богослужениях в туземных кварталах экзотического острова.

К этому времени брак Мак–Леодов начинает распадаться.

Муж, не выдержав тропического климата, часто болеет, беспрерывно пьет. В доме — постоянные семейные ссоры: у Мак–Леода оказался упрямый, жестокий, неуступчивый характер, Маргарита не уступает ему в своеволии.

В один из вечеров дело доходит до громкого скандала, заставившего всю европейскую колонию вступиться за несчастную женщину. Причиной скандала стало безобразное поведение Мак–Леода. Собрав на открытой веранде своей виллы большую компанию приятелей и основательно напившись, капитан с плетью в руках ворвался в спальню жены, вытащил ее из постели и потребовал от нее участия в пьяной оргии. Дело дошло до форменной драки.

После этой истории начальство, возмущенное поведением Мак–Леода, решило принять крутые меры. Капитан был отправлен в Амстердам.

Но и вернувшись в голландскую столицу, он вовсе не намерен менять своего образа жизни, продолжает пьянствовать. Слухи о скандальных отношениях в семье распространяются среди знакомых Мак–Леодов. Перед ними закрыты все двери, никто не хочет их принимать.

Все жалованье капитана уходит на его попойки! С каждым днем растут долги семьи. Мак–Леод не обращает на это никакого внимания. Наконец доходил до того, что раз поздним вечером он просто выгоняет! бедную женщину на улицу с категорическим требованием не возвращаться до тех пор, пока она любым путем не раздобудет денег.

В ту ночь Маргарита принесла в дом требуемые деньги.

Мучения ее продолжаются. Окончательно спившийся муж вдруг исчезает из дома, забрав с собой малышку–дочь. Вскоре является полицейский, который прислан охранять описанное за долги имущество Мак–Леодов.

Маргарита уезжает к своему отцу, в Леуварден. В уютном родительском доме она постепенно приходит в себя. Все, что происходило с ней прежде, кажется ей жутким бредом, тяжким сном. Она стоит за прилавком отцовского шляпного магазина, занимается домашним хозяйством, встречается с подругами детства.

Неутолимая жажда жизни берет свое. Маргарита решает вычеркнуть из памяти минувшее и начать все сначала. Она знает, что еще молода, прекрасна, уверена, что ее ждет впереди жизнь, полная наслаждений. После всего пережитого в ней зреет твердое намерение взять от жизни все, что она может ей дать, а нравственные преграды — их Маргарита теперь не признает.

Ни о чем не предупредив родителей, взяв из отцовской кассы немного денег, Маргарита тайно уходит из дома и садится в поезд, направляющийся в Париж.

Шумная французская столица принимает ее холодно.

Раз вечером беспомощно стоит она, полуголодная, под мрачными сводами какого‑то проезда. Льет дождь, мимо спешат безучастные прохожие.

— Милая, — обращается к ней опытная уличная девица. — Чего вы тут дожидаетесь? Хоть вы и молоды и хороши собою, многого на улице не добьетесь… Хотите, я помогу вам?

— Поможете? Чем же?

— А вот чем. Я знаю одну даму — она может превосходно устроить вашу судьбу. В ее доме вас примут с распростертыми объятиями. Дайте мне три франка, и я укажу вам ее дом…

И бывшая жена капитана Мак–Леода, не видя другого выхода, покорно последовала за девицей, которая привела ее в дом свиданий в одном из иностранных кварталов Парижа.

Дверь открыла старая, сморщенная женщина. Оглядев Маргариту с головы до ног и, очевидно, вполне удовлетворенная этим осмотром, она провела ее в пышно, но неслыханно безвкусно убранную комнату, посреди которой стояла широкая низкая кровать.

В этой комнате Маргарита провела все лето.

То был настолько «приличный» дом, что жившие в нем женщины были освобождены от еженедельной явки на осмотр к полицейскому врачу, а сам д–р Бизар (в настоящее время — врач при женской тюрьме Сен–Лазар) в установленные законом сроки посещал этот дом свиданий лично.

Приближалась зима. Из отпусков, с купаний и дач в Париж возвращалась золотая молодежь.

Происходят изменения и в судьбе Маргариты Целле.

Среди тех, кто посещал дом, был богатый промышленник, без памяти влюбившийся в Маргариту. Он купил ей виллу в Нейи, обставил ее дорогой мебелью.

Теперь у Маргариты есть все: дом, авто, роскошные туалеты. Из девицы легкого поведения она превращается в даму полусвета. Она умеет вести легкий, свободный разговор, у нее обнаруживаются явные артистические способности.

Вместе со своим щедрым покровителем Маргарита едет на курорт и в Ницце узнает из газет, что ее бывший муж, капитан Мак–Леод, умер в Шотландии.

После его смерти остается куча долгов и маленькая дочь–сирота.

Маргарита возвращается в Нейи. Круг ее знакомств становится все шире, ее принимают в богатых домах, вилла ее постоянно полна гостей.

Проснувшись однажды в своей пышной постели и пробегая утренние газеты, она узнает, что покровитель ее арестован, уличенный в подделке чеков, все свое состояние он промотал на нее и песенка его спета. Несколько месяцев о Маргарите Целле ничего не слышно.

И вдруг былые ее друзья, по большей части и: хороших семей, получают пригласительные билеты, помеченные октябрем 1905 года, с просьбой пожаловать в музей Гиме, восточный молитвенный дом в Париже. Такие же билеты получают известные парижские артисты, писатели, музыканты.

В каждый билет вложена программа. Она сообщает, что музей Гиме устраивает вечер священных индийских танцев. На черном поле ярко–красным» буквами выведено имя исполнительницы— «Мата Хари».

Лишь узкий круг посвященных знает, кто скрывается под этим именем и что оно значит в переводе (по–малайски «мата» — глаз, «хари» — день, а в соединении это метафорически обозначает солнце).

Во всем этом таилась увлекательная загадка, и в назначенный вечер небольшой зал музея был переполнен.

Следует сказать, что успех Мата Хари был до такой степени головокружительным и бурным, каким он мог быть лишь в легко увлекающемся довоенном Париже. Оценивая дебют не известной дотоле танцовщицы, пресса буквально захлебывалась от восторга.

То, что исполняла Мата Хари, не было танцем в общепринятом европейском смысле слова. Это была пьянящая, полная чувственности пляска далекого Востока, вынесенная Маргаритой Целле из таинственного сумрака древних храмов Явы.

Обнаженное тело исполнительницы дразнило своей восхитительной гибкостью и пластичностью, изящество поз и движений гармонировало с нежной, сладострастной музыкой, которую исполнял небольшой оркестр.

Артистический Париж был в восторге — в искусстве Мата Хари было такое победоносное утверждение жизни и любви, что зрители выходили с представления счастливыми.

С того вечера имя Мата Хари стало известно всей французской столице. Никто не интересовался ее прошлым, все были убеждены, что это Богом одаренная актриса, истинный восточный самородок.

Одна из самых известных легенд о Мата Хари связана именно с ее происхождением.

Выдавая себя за уроженку Явы, Мата Хари рассказывала, что ранние ее годы пройти на Востоке, что она воспитывалась в одном из древних храмов Малабара и там же научилась танцам.

Писали, что из храма ее похитил некий английский офицер, который сделал ее своей женой и привез в Европу.

Легенда эта — во всяком случае, при жизни Мата Хари — имела упорное хождение и немало способствовала ее успехам.

Парижские залы наперебой предлагали ей щедрые ангажементы, ее пригласили в театр Мариньи на Елисейских полях, а затем и в Фоли Бержер. Каждое выступление Мата Хари становилось событием. У нее появились страстные почитатели, утверждавшие, что ни Айседора Дункан, ни Регина Баде, ни Ида Рубинштейн не могут сравниться по таланту и оригинальности с новой звездой.

Цены на спектакли Мата Хари назначались чисто американские, и тем не менее сборы были полными.

К ее небывалому успеху в Париже присоединились такие же блестящие гастроли в других европейских столицах.

Однажды после представления в Фоли Бержеп когда зрительный зал еще неистовствовал от восторга, а утомленная Мата Хари отдыхала в своей артистической уборной, к ней постучался незнакомый господин, назвавшийся маркизом Пьером де Монтессак.

Он был хорош собою, белокур, элегантно, со вкусом одет. В руках у маркиза был огромный букет дорогих орхидей.

Мата Хари ни разу не видела этого человека на своих концертах, между тем маркиз заявил, что он горячий поклонник ее искусства.

От всего существа маркиза веяло такой беззаботностью, тон его был столь непререкаемо настойчив и властен, что Мата Хари так и не поняла, почему у нее не хватило мужества оттолкнуть его так же, как отталкивала она десятки других поклонников.

Иными словами, на следующее утро она проснулась на своем ложе рядом с этим красавцем, законодателем парижских мод, общим баловнем и другом родовитого гвардейского офицерства.

Здесь не лишне несколько забежать вперед и упомянуть, что впоследствии при обыске у Мата Хари французскими властями были найдены письма, адресованные некоему маркизу П. Следственные власти долго докапывались, кто бы это мог быть. Из писем, достаточно завуалированных, было видно, что маркиза и Мата Хари связывали какие‑то особые отношения. Выяснить суть этих отношений в то время так и не удалось.

Все это так и осталось бы загадкой, если бы в 1917 году некоему Нэтли Лукасу не вздумалось покаяться в своих грехах.

Прожженный авантюрист, в течение ряда лет живя в Париже, Лукас занимался подделкой чеков, причем достиг в этом деле виртуозного мастерства. Был он человеком грязным, не брезговал ничем — взламывал денежные шкафы, совершал кражи в ресторанах и отелях.

И вот в один прекрасный день Лукас решил сделаться порядочным человеком и, для того, чтобы смыть с души прежние грехи, вознамерился написать книгу, разоблачающую его собственные похождения.

В этой книге многие подробности не вызывают сомнений, тем более что они подтверждены полицейскими протоколами. Но наш рассказ — не о Лукасе, обратимся к страницам его книги, повествующим о некоем графе Пьере, за которым без труда угадывается маркиз де Монтессак.

Лукас пишет, что о происхождении маркиза не знал решительно никто, но немецким, русским и английским языками он владел в совершенстве, словно это были его родные языки.

Маркиз учился в Боннском университете, когда где‑то на Ривьере умер его отец, оставив ему крупное состояние.

В короткое время маркиз его промотал, а остатки спустил в Монте–Карло.

Денег у него уже не было, а отказаться от привычного расточительного образа жизни он не мог. Привычка разыгрывать из себя большого барина брала свое, и вот… во всех отелях, где он останавливался, стали пропадать ценные вещи. Вместе с ними то у одного, то у другого проезжего исчезали либо какое‑нибудь дорогое украшение, либо бумажник, полный банкнот.

Долгое время никем не уличенный, Пьер де Монтессак жил этой своеобразной жизнью, пока, наконец, в Лозанне к нему не явился агент германской разведки.

Агент сообщил маркизу, что он давно наблюдает за ним, превосходно знает о его похождениях и может, в случае необходимости, привести веские доказательства его виновности.

Маркиз был растерян, но агент сделал ему предложение сотрудничать с германской разведкой, гарантировав при этом солидную оплату его «труда».

Вскоре де Монтессак появляется в Париже, где близко сходится с компанией гвардейских офицеров. Обаятельный, остроумный, он становится любимцем в своем кругу. Его выезды в Булонский лес вызывают восхищение и зависть парижских модников.

Одно из увлечений маркиза — аэропланные состязания. Поначалу он присутствует на них как зритель, но вскоре начинает всерьез заниматься этим видом спорта и учится искусству летчика.

В короткое время он узнает о развитии французской авиации этой поры все, что ему необходимо. Нетрудно понять, для чего ему нужны были эти знания.

Если мы сопоставим рассказ Лукаса с тем, что нам известно о Мата Хари, то поймем, что, кроме любовных отношений, связывало этих людей.

Когда в июле 1914 года маркиз де Монтессак возвращается в Париж из поездки по Европе, Мата Хари совершенно неожиданно для всех продает свою виллу в Нейи и на некоторое время загадочно исчезает с парижского горизонта.

В первых числах августа ее видят на сцене одного из крупнейших варьете Берлина. Но спустя короткое время она покидает и Германию. Ее сопровождает невзрачный камердинер, к которому она обращается на «ты». Тот отвечает ей тем же. Путь их лежит в Амстердам.

Маркиз де Монтессак в это время продолжает жить в Париже. Пустив в ход все свои связи, он добивается, наконец, того, чего хотел: службы в военной авиации. После подготовительных занятий его зачисляют в воздушный флот, но не пилотом, а наблюдателем.

Лукас пишет об этом в своей книге так: «Он удовлетворился этим амплуа, поскольку оно давало ему достаточные возможности узнавать обо всех нововведениях во французской авиации, которые интересовали немцев».

Мата Хари ведет в ту пору очень скромный образ жизни в Амстердаме, ни с кем из своих знакомых не видится, нигде не бывает.

Иногда она ездит на несколько дней в Лондон.

Зачем? — этого никто не знает.

Между тем частые путешествия танцовщицы в британскую столицу вызывают подозрение местной тайной полиции. За Мата Хари в Лондоне устанавливается слежка. Однако никаких признаков ее шпионской деятельности обнаружить не удается.

Тем не менее, англичане сообщают о своих подозрениях французской разведке, чтобы та в свою очередь следила за этой женщиной.

Лето 1916 года. Мата Хари снова в Париже.

Она по–прежнему живет широко и открыто, ее выступления имеют успех такой же, как и раньше. Парижане, давно ее не видевшие, принимают свою любимицу с распростертыми объятиями.

Изредка Мата Хари посещает маркиза, несущего службу в авиационном лагере.

В один из дней она заявляет всем своим знакомым, что решила стать сестрой милосердия, ухаживать за ранеными. Она ходатайствует о пропуске в Виттель, где находится большой лазарет. Вскоре она получает этот пропуск, едет в Виттель и действительно начинает работать в лазарете. Раненые души в ней не чают, она необыкновенно внимательна к ним, целые дни проводит в палатах.

Вечерами же ее наперебой приглашают в свой круг военные чиновники, которые, разумеется, в восторге от общения с такой красавицей и знаменитостью. В компаниях этих часто появляются и военные летчики — ведь неподалеку от лазарета в Виттеле только что оборудован новый авиационный парк.

Она едет на несколько дней в Париж, — своим новым знакомым она объясняет это тем, что у нее кончились деньги.

Но едва Мата Хари появляется в столице, к ней в отель приходят два агента с приглашением явиться в бюро французской контрразведки к капитану Ладу.

Когда она входит в кабинет к Ладу, последний даже не считает нужным подняться с кресла.

— Вы немедленно покинете пределы Франции, — решительно заявляет капитан. — Ваше поведение внушает подозрение союзникам. Есть основания предполагать, что вы занимаетесь шпионажем в пользу Германии.

— Я? Шпионажем? Что вы говорите, капитан?

В глазах у Мата Хари стоят слезы, она прижимает руки к сердцу. Кажется, что сейчас ей будет дурно.

— Откуда у вас могли возникнуть такие мысли?

— Это вовсе не так уж невероятно, мадам, если учесть круг людей, с которыми вы связаны…

Да, действительно, у меня много друзей. Но ведь у меня такая профессия…

— Вы знакомы с лицами, близкими к правительству. Среди ваших приятелей — военные летчики! Иными словами, давайте расстанемся мирно. Я предлагаю вам немедленно выехать к себе на родину, в Голландию, и в ближайшее время во Францию не возвращаться.

Конечно, мы можем лишь предположить, каким в подробностях на самом деле был разговор капитана Ладу с Мата Хари. Он происходил с глазу на глаз.

Известно лишь одно: беседа, продолжавшаяся не один час, завершилась самым неожиданным образом. Капитан Ладу разрешил Мата Хари остаться в Париже, но при одном условии: она будет работать на французскую разведку.

В тот момент ни капитан Ладу, ни кто‑либо другой не знал всей правды о знаменитой танцовщице. А правда состояла в том, что германский агент маркиз де Монтессак давал Мата Хари постоянные задания и она отправляла полученные сведения кружным путем в Германию.

Все это выяснилось лишь после выхода в свет книги авантюриста Нэтли Лукаса, выболтавшего множество подробностей, не известных французской

контрразведке.

И опять Мата Хари исчезает из Парижа. Некоторое время о ней ничего не слышно. По всей вероятности, она была в Амстердаме, затем снова возникает на парижском горизонте и ранним утром является к капитану Ладу.

В тот же день две крупные французские субмарины, крейсировавшие в Средиземном море, резко меняют курс. В сопровождении двух небольших подводных лодок они спешно направляются к марокканскому побережью. Там стоят на якорях две германские субмарины. Французы совершают на них внезапное нападение. Под мощным ударом мин германские лодки тонут вместе со всем экипажем.

Что же сделала эта женщина?

Будучи агентом немцев, она предала эти лодки французам.

Во время процесса по ее делу стало известно, что французское правительство выплатило ей за участие в этой операции громадную сумму.

Но только ли деньги манили ее?

Ответить на этот вопрос не так просто.

Сделка Мата Хари с капитаном Ладу была вызвана ее страстным желанием во что бы то ни стало не быть высланной из Франции. И для этого у нее были свои, особые причины.

Во французском лазарете в Виттеле она познакомилась с одним русским офицером, потерявшим на войне зрение, и горячо привязалась к нему. Может быть, это было единственное настоящее чувство в ее бурной жизни.

У этой необузданной, не признававшей никаких препятствий и ограничений женщины была теперь одна мечта, одна цель — употребить все усилия, чтобы не разлучаться с любимым человеком, перевезенным к тому времени в Париж. Ради этого Мата Хари была готова на все. И она действительно шла на все — не задумываясь ни о моральной стороне своих поступков, ни о жертвах, к которым они приводили.

А деньги? О, деньги всегда ей были нужны. И ей было неважно, от кого она их получает — от немцев или французов, ведь ни Франция, ни Германия не были ее родиной. Да и ее собственной жизни постоянно: грозила опасность, деньги были платой за этот страх, за ежеминутный риск разоблачения.

О том, что Мата Хари работала не только на немцев, но и на французов, маркиз де Монтессак не знал до самого ее процесса.

После истории с подводными лодками Мата Хари снова выполняет задания германской разведки.

В конце 1916 года французское осведомительное бюро из проверенных источников узнает, что в Париже есть женщина, поставляющая военные сведен Германии.

Поначалу бюро — в полной уверенности, что это агент, который числится под кличкой «мадемуазель доктор» (в нашей книге ей будет посвящен отдельный рассказ). Но простое сопоставление фактов разрушает эту версию. Дело в том, что в ту пору «мадемуазель доктор» находится в Берлине, между тем как сведения поступают в Берлин из Парижа.

Над головой Мата Хари снова сгущаются тучи. Французская контрразведка решает вновь заняться ею.

Р. Роуан в книге, на которую мы уже ссылались, отмечает: поведение Мата Хари было настолько демонстративным, что французы были сбиты с толку. Она ничего не боялась, ничего не скрывала.

«Тем труднее было французам узнать, каким путем она передавала их военные секреты, факт похищения которых им никак не удавалось доказать. У танцовщицы было много приятелей в дипломатическом мире, в том числе шведский, датский и испанский атташе. Дипломатическая почта нейтральных стран не просматривалась цензурой: было совершенно очевидно, что письма, отправляемые Мата Хари за границу, не проходят цензуру».

Поняв, что Мата Хари находится в близких отношениях с дипломатами нейтральных стран, французская контрразведка, в нарушение международных правил, стала вскрывать мешки с дипломатической почтой.

«В шведской и нидерландской дипломатической почте они нашли серьезные улики. И все же Мата Хари не была арестована: кое‑кто говорил, будто она писала особой тайнописью, оставшейся нерасшифрованной. Доказательств, настолько веских, чтобы они удовлетворили гражданский или военный суд, не нашлось; и так как она находилась в коротких отношениях с такими лицами, как герцог Брауншвейгский, германский кронпринц, голландский премьер ван–ден–Линден и т. п., то важно было найти неопровержимо убедительные улики…»

Капитан Ладу приглашает Мата Хари к себе и приказывает ей ехать в Бельгию, занятую немцами. Он вручает ей пять писем, которые она должна передать французским агентам в этой стране. Конверты наглухо запечатаны, на каждом — точный адрес.

Мата Хари безоговорочно соглашается выполнить задание Ладу.

Едва лишь она покидает кабинет капитана, туда является следующий посетитель. Это граф де Шийн, Французский офицер, тяжело раненный год назад, прошедший германский плен. Он заявляет капитану, что пришел с чрезвычайно важной информацией.

Капитан Ладу внимательно выслушивает длинный, сбивчивый рассказ де Шийна, суть которого сводится к следующему.

После обмена военнопленными де Шийн был в Швейцарии, где лечился в санатории. За ним ухаживала медсестра–немка, Ганна Виттиг, дочь ветеринарного врача. Молодые люди полюбили друг друга, и когда граф переехал в Лозанну, чтобы как следует оправиться от ранения, за ним последовала и Ганна. Решив связать свою судьбу с французским офицером, Ганна Виттиг стала пылкой патриоткой Франции.

Лозанна была в то время своеобразным центром франко–германского шпионажа, там были центральные бюро французской и германской разведки, через этот город постоянно проезжали все видные агенты.

Однажды вечером Ганна Виттиг случайно услышала разговор двух немцев — посетителей гостиничного ресторана. Речь шла о каких‑то сведениях, весьма интересных для германского командования. В разговоре мелькало загадочное обозначение «Н-21». Как поняла Ганна, то была шифрованная кличка человека, передававшего Германии эти сведения.

Обо всем услышанном Ганна тут же рассказала графу де Шийн. И граф решил немедленно ехать в Париж — информация, полученная Ганной, могла иметь особо серьезное значение.

На следующий день экспресс доставил графа и Ганну во французскую столицу, и прямо с вокзала де Шийн направился к капитану Ладу.

Рассказ заинтересовал капитана. Знать шифр тайного агента значило немало. Но это было лишь начало дела — теперь предстояло выяснить, кто же скрывается под этим шифром.

Вызвав своих подчиненных, капитан Ладу отдал распоряжение немедленно заняться просмотром парижской почты, где мог бы промелькнуть загадочный шифр. Дело в том, что условные обозначения агентов вставлялись порой в телеграммы и письма самого невинного содержания — например, в виде указания на известную товарную марку или данные о каком‑либо товаре. В тексте такого рода они не вызывали никаких подозрений.

Прощаясь с графом де Шийн, капитан Ладу выразил желание познакомиться с Ганной Виттиг. В его голове созрел план, для осуществления которого Ганна могла пригодиться.

На следующий день они встретились втроем. Ганна произвела на капитана самое благоприятное впечатление. Она показалась ему не только смышленой, но и достаточно артистичной, что для его плана имело немаловажное значение.

Капитан поделился своим планом. Ганна Виттиг должна была войти в доверие к Мата Хари, подружиться с ней и помочь капитану раскрыть ее подлинное лицо.

В ту же ночь к Мата Хари был послан рассыльный с письменным распоряжением отложить ее отъезд в Бельгию на несколько недель. Срок этот выговорила себе Ганна: для того, чтобы сблизиться с Мата Хари, ей нужно было определенное время.

Мата Хари была крайне изумлена этой отсрочкой, тем более — без объяснения причин, но ей ничего не оставалось делать, кроме как подчиниться распоряжению капитана Ладу.

В один дождливый вечер, когда она не знала, куда деваться от тоски и какого‑то непонятного предчувствия, прислуга доложила Мата Хари, что ее желает видеть незнакомая дама.

Посетительница выглядела скромной провинциальной девушкой, робкой и смущенной.

— Меня зовут Ганна Виттиг, — краснея, представилась она. — Простите меня, но я пришла к вам за советом.

Мата Хари благосклонно предложила незнакомке присесть.

— Какой же совет тебе нужен, милая?

— Ради бога, не ругайте меня, мадам, за этот визит… Дело в том, что я выхожу замуж…

— Ну и прекрасно. Я желаю тебе счастья.

— Нет, нет, — еще больше покраснела гостья, — вы, наверное, меня не поняли… Понимаете, мой будущий муж, граф де Шийн — светский человек, он знает жизнь и до меня сталкивался со многими красивыми женщинами из высшего общества. Я же перед ним простая скромная мещанка. Хоть вы и не знаете моего жениха, он мне часто говорил о вас. Говорил, что равной вам по красоте и очарованию он во всем свете никого не знает. Должна сознаться, что я нередко читала о ваших успехах, ваших представлениях, и тоже уверена, что в обществе нет ни одного мужчины, который устоял бы против непобедимого очарования вашей красотой и искусством. Вот я и пришла к вам просить помочь мне советом… Научите меня сделать так, чтобы граф меня не разлюбил и чтобы он всегда находил меня полной привлекательности и обаяния…

Мата Хари с улыбкой смотрела на девушку. Ганна нашла самый правильный путь к сердцу куртизанки, ничем в жизни так не гордившейся, как своими любовными чарами, и в высшей степени польщенной наивной просьбой скромной посетительницы. Ласково обняв Ганну за плечи, она усадила ее рядом с собой на диван.

Они беседовали до рассвета. Ганна восторженно внимала каждому слову танцовщицы, а когда они расставались, Мата Хари предложила Ганне поселиться в этом же отеле.

На следующий день Ганна переехала на новое место.

С этого времени они были неразлучны. Говорили обо всем, с интимной откровенностью, и однажды, улучив подходящий момент, ловкая Ганна спросила у своей старшей подруги: а правда ли, что ее любовь всегда оплачивалась?

— Не сердись, дорогая, на меня, глупую, за такое любопытство. Я ведь, конечно, этому не верю, но люди болтают…

Мата Хари взяла Ганну за руку.

— Все это светская болтовня и ложь. Я зарабатываю деньги совсем иным путем. Ты — немка и должна меня понять. Я помогаю твоей стране, понимаешь? Я — шпионка. За это мне платят большие деньги.

— Шпионка? И ты не боишься?.. Да, я слышала, что у шпионов, у каждого, есть своя особая кличка. У тебя она тоже есть?

— Конечно.

— Наверное, что‑нибудь очень красивое, благозвучное, не так ли?

— Увы… Чем я живу, знают по–настоящему лишь два человека. Они и получают от меня все сведения. Обычно мое имя, мой шифр в переписке — «Н-21»…

На следующее утро, в тот час, когда Ганна Виттиг входила в рабочий кабинет капитана Ладу, чтобы сообщить ему о признании Мата Хари, последняя уже сидела в отдельном купе экспресса, уносившего ее из Парижа в Мадрид.

Когда агент, посланный Ладу, сунулся было в отель, где жила Мата Хари, ее и след простыл, а куда она уехала, не знал никто.

Днем того же числа капитан Ладу получил от Мата Хари коротенькое извещение о том, что условленный между ними срок истек и что согласно данному им поручению она теперь направляется в занятую немцами Бельгию, чтобы передать по назначению врученные ей пять писем.

Через сутки пришла телеграмма от французской агентуры в Испании, уведомлявшая, что Мата Хари появилась в Мадриде.

Она пробыла там недолго. Посетила некоторые германские правительственные учреждения, не подозревая, что каждый шаг ее, согласно директивам из Парижа, контролируется французской разведкой. Потом села на отходящий в Роттердам пароход «Голландия».

На вторую ночь плавания, когда Мата Хари крепко спала в своей каюте, к «Голландии» подлетела вынырнувшая из мрака английская торпедная лодка, дала сигнал голландскому пароходу остановиться и, поравнявшись с ним, высадила на борт британского офицера.

— Хэлло, капитан, — обратился он к голландцу, — на вашем милом суденышке находится некая личность, которой лучше было бы продолжить дальнейшее путешествие на военном судне. Я говорю о танцовщице по имени Мата Хари…

Стук в дверь каюты, где она спит, ее будят, приглашают выйти, матросы быстро тащат ее наспех собранные вещи, и через четверть часа, с изумлением озираясь по сторонам, она уже стоит на палубе английского миноносца, встревоженная этим новым приключением. Вокруг нее почтительные, предупредительные лица офицеров.

Миноносец, в мощном беге рассекая океанские волны, несется куда‑то во тьму и, наконец, швартуется в британской гавани.

Подают автомобиль, и через несколько часов Мата Хари оказывается лицом к лицу с шефом Скотланд–Ярда, сэром Базилем Томсоном. Без всяких околичностей он заявляет ей, что она определенно подозревается в шпионаже, не приводя, однако, никаких точных подробностей или уличающих доказательств.

Допрос продолжается долго. На нем присутствует и французский агент, изредка задающий вопросы. Мата Хари с поразительным самообладанием защищает, как может, свою жизнь и свободу, не компрометирует себя решительно ни единым словом, ловко обходит все ловушки, которые ставит ей опытный французский сыщик.

И. все же сэр Базил Томсон не решается позволить ей ехать в Голландию, как она на том ни настаивает. Агент продолжает утверждать, что она несомненно шпионка, он в этом глубоко убежден.

И тогда разыгрывается замечательная сцена. Эта загадочная женщина встает и громко заявляет:

— Да, я шпионка, но работаю я не для Германии, как вы думаете, а исключительно для моей второй родины — Франции, которую я горячо люблю!

В конце концов, ее доставляют в гавань и сажают на пароход, идущий обратно в Испанию. Мата Хари не знает, что за это время весь ее багаж старательно пересмотрен и что в те минуты, когда она обедает на корабле, агенты самым тщательным образом перерывают ее костюмы, письма и всю каюту. Не понимает Мата Хари и того, почему, обычно такая сильная и здоровая, после ужина она чувствует себя до того скверно, что с ней случается обморок.

С помощью оказавшейся на борту английской сестры милосердия ее переносят в каюту, сестра раздевает ее и все ее платье и даже белье передает за дверь в коридор.

К ночи, когда она уже чувствует себя значительно лучше и может сидеть на палубе, с борта парохода в Париж летит радиограмма, которая приходит к капитану Ладу. Из нее капитан узнает, что пять писем, которые Мата Хари должна была отвезти в Бельгию, бесследно исчезли.

В Мадриде Мата Хари останавливается в одном из лучших отелей. По странной случайности ее комнаты оказываются по соседству с номером, который занимает германский морской атташе в Испании фон Кроон.

Спустя короткое время на столе у капитана Ладу оказывается шифрованная телеграмма фон Кроона. Она направлена начальнику германской разведки в Амстердаме. Фон Кроон просит, чтобы агенту «Н-21» была выслана сумма в шестнадцать тысяч песет.

. Теперь все сомнения капитана Ладу рассеиваются.

А Мата Хари, не подозревая, что ее судьба уже решена, вновь появляется в Париже.

Утром 14 февраля 1917 года агенты тайной полиции окружают парижский отель «Палас», в котором остановилась танцовщица. Операцией руководит комиссар Приоле. В начале восьмого вместе с тремя сыщиками он входит в вестибюль, представляется управляющему и требует указать комнаты, занятые Мата Хари. Получив нужные сведения, он со своими помощниками подымается по лестнице, и в этот момент в вестибюль врывается какой‑то странный субъект в кожаном пальто, без воротничка, с растрепанными волосами.

— В каком номере живет госпожа Мата Хари? Мне необходимо немедленно поговорить с нею!

Портье молчит, комиссар останавливается на лестнице, к визитеру подходит управляющий:

— Вы желаете видеть мадам Мата Хари? Думаю, вам это не удастся. Только что к ней приходили два господина, но она сказала, что никого не принимает…

Человек в кожаном пальто растерянно переводит взгляд с управляющего на людей, стоящих на лестнице, кажется, все понимает и, схватившись рукою за сердце, круто поворачивается и быстро выходит из отеля. Это маркиз де Монтессак. Он бросается в свою спортивную машину и в отчаянии сходу дает полный газ. Он опоздал всего на полчаса…

Комиссар Приоле между тем стучит в дверь номера, занимаемого Мата Хари. Ему отвечает только коридорное эхо. Он стучит снова. И снова молчание.

Тогда комиссар громко заявляет:

— Откройте! Здесь тайная полиция. Если вы не откроете, я прикажу взломать дверь.

— Пожалуйста, входите, если вас не стесняет очутиться в женской спальне, — отвечает голос из‑за двери.

Комиссар нажимает ручку — оказывается, дверь вовсе не была заперта, — и действительно оказывается в спальне.

Агенты прячутся за его спиной, комиссар смущен: обнаженная Мата Хари лежит на постели, прикрытая лишь прозрачным батистовым платком.

— Комиссар Приоле, — рекомендуется полицейский. — Имею приказ немедленно доставить вас в уголовное отделение.

Танцовщица приподымается на своем ложе, улыбается и заявляет:

— Быть может, вы повезете меня голой? Вы этого хотите?

Комиссару приказано не спускать глаз с арестованной. Он спокойно усаживается на стул и следит за тем, как Мата Хари одевается. А она делает это не спеша, что‑то напевая и изредка отпуская в адрес гостей кокетливые шутки.

Она не знает, что ее ждет впереди.

— Куда, сударыня, делись те пять писем, которые вы обязались передать в Бельгию?

Так начался допрос Мата Хари в бюро контрразведки.

— Вы же знаете, что все мои вещи подверглись обыску англичан. Они наивно думали, что я этого не замечу. Телеграфируйте в Лондон, — вероятно, эти письма у них…

Письма в Бельгию были пробой, испытанием, которое придумал для Мата Хари капитан Ладу. Они предназначались пяти французским агентам, но уже тогда французская разведка прекрасно знала, что четверо из этих агентов были уличены немцами и спаслись от неминуемой смерти лишь тем, что согласились работать на Германию. Получаемые ими поручения из Франции они передавали немцам, заодно выдавая и людей, доставлявших им эти поручения. Пятый же агент поступил на французскую службу совсем недавно, и о существовании его немцы еще не должны были знать.

В момент, когда Мата Хари была арестована, пятый агент был уже схвачен. Вскоре он был расстрелян по приговору германского военного суда.

Таким образом, улики против Мата Хари были самыми серьезными.

Ее отправили в женскую тюрьму Сен–Лазар.

Через двадцать четыре часа после ареста ей официально сообщили, что за шпионаж в пользу врагов она будет судима военным судом.

Она потребовала защитника. Защищать ее взялся один из известнейших адвокатов Парижа д–р Клюне.

Когда ее в первый раз посетил тюремный врач, серьезный и умный старик, д–р Бизер, он, приглядевшись к ней внимательнее, с изумлением узнал в этой женщине ту, которую ему приходилось когда‑то освидетельствовать в доме свиданий.

Находясь в тюрьме, Мата Хари была совершенно спокойной. Видимо, ее поддерживала уверенность, что опасных обвинений против нее выдвинуто быть не может.

Но ни она, ни защитник не предполагали, какие тучи сгущаются над ее головой.

Французская разведка в строгом секрете держала свою связь с представителем обвинения. Шла война, и французы не хотели раскрывать способы своей деятельности.

24 и 25 июня 1917 года в третьем парижском военном суде слушалось дело Мата Хари.

Все главнейшие пункты обвинения были доложены прокурору в виде секретных донесений агентов разведки.

Само собою разумеется, процесс происходил при закрытых дверях.

Поначалу Мата Хари верила, что, несмотря на всю серьезность обвинений, ей удастся избегнуть гибели. Но по ходу процесса, когда стали всплывать все новые и новые обстоятельства, когда стали известны суммы, полученные ею от германской разведки, она поняла, что спасения ей ждать нечего.

Она оправдывалась тем, что деньги эти предназначались ей вовсе не за шпионаж.

— Простите, господа, но я получала их всегда. Разве женщина не имеет права принимать подарки? Может быть, это звучит грубо, но то была плата за любовь…

Когда доказательства стали неопровержимыми, Мата Хари выбросила свой последний козырь:

— Да, господа судьи, иногда я занималась шпионажем. И один случай, когда я решилась на столь грязное дело, вам должен быть хорошо известен. Вспомните, как я сообщила о двух германских подводных лодках.

При этих ее словах защитник вздрогнул: он впервые слышал об этой истории.

Председатель же с невозмутимым видом парировал выпад Мата Хари:

— Это правда. Вы действительно это сделали. Но задумайтесь: не свидетельствует ли это против вас?

— Каким же образом?

— А вот каким. Вы утверждаете, что никогда не говорили о военных вопросах с высшими чинами германской армии. Но позвольте тогда спросить: каким путем вы узнали о месте стоянки немецких субмарин?

Мата Хари молчала.

В заключение процесса адвокат произнес умную, убедительную речь. Он говорил, что все обвинения, предъявленные его подзащитной, основаны лишь на агентурных донесениях. Сами агенты в процессе не участвовали, и их сообщения нуждаются в тщательной проверке. Надо проверить и многочисленные полицейские протоколы, представленные на суде. Иными словами, необходим новый, открытый процесс.

Ответ прокурора на эту речь был краток. Обвинитель требовал расстрела. Доказательств виновности Мата Хари было, с его точки зрения, вполне достаточно.

Вечером на второй день процесса судьи удалились на совещание, которое длилось недолго.

Когда они вернулись в зал, всем предложено было встать, и секретарь суда зачитал приговор:

— Именем республики и французского народа военный суд, признав голландскую подданную, именующую себя Мата Хари, виновной в шпионаже против Франции, постановляет приговорить ее к» смертной казни.

В мертвой тишине зала раздался истерический крик осужденной:

— Но это невозможно, это невозможно!..

Через секунду железным усилием воли она овладевает собою и в сопровождении конвойных твердыми шагами направляется к выходу из зала.

Защитник подает апелляцию, но ее даже не рассматривают.

Он обращается к президенту Пуанкаре с прошением о помиловании — его тоже отклоняют.

За Мата Хари ходатайствует перед президентом ряд французских и нейтральных высокопоставленных лиц — и также безуспешно. Смертный приговор остается в силе.

Во время трехмесячного пребывания в тюрьме Мата Хари показала большое присутствие духа и громадное самообладание.

15 октября 1917 года спокойно и гордо села она в автомобиль, который должен был доставить ее к месту казни.

Из множества пуль, выпущенных расстреливавшими ее солдатами, из всего смертоносного залпа в нее попала лишь одна пуля, наповал убившая несчастную.

Она поразила ее прямо в сердце.

Нужно сказать здесь несколько заключительных слов о судьбе другой участницы этого громкого дела — немки Ганны Виттиг.

После окончания войны выйдя замуж за графа де Шийн, она стала очень известной во Франции фильмовой дивой, приняв имя Клод Франс.

Но и на вершине известности ее преследовала мысль о том, что она была виновницей смерти Мата Хари.

И в своем пышном дворце, на улице Фезандери, № 31, в 1928 году, мучимая угрызениями совести, она рассчиталась с жизнью, пустив себе пулю в висок.

«ИДЕАЛЬНЫЙ ШПИОН»

Когда в 1912 году в Эдинбурге на процессе германского разведчика Армгарда Карла Гравеса выяснились подробности его деятельности и

обвиняемый только любезно кивал головой в ответ на все вопросы, председатель суда воскликнул:

— Да ведь вы идеальный шпион! Понимаете, — и‑де–аль–ный!..

История, связанная с Гравесом, — это острейший поединок двух мастеров шпионажа. Один из них — Гравес, другой — английский капитан Трэнч.

Армгард Карл Гравес прошел высшую школу математики и техники и благодаря этому превосходно знал все роды оружия и военные приборы.

В 1910 году он был направлен в Англию. Перед ним стояла задача: выяснить, какие пушки изготовляет фирма Бердмор и Ко. в Глазго. Фабрика отливала в то время для английского флота орудия необычайно большого размера, с совершенно новым лафетом, требующим специальных измерительных приборов. Приборы эти были неизвестны в Германии. Требовалось добыть о них полные сведения, чтобы не попасть впросак.

Немец Гравес превратился в швейцарца. Он получил соответствующий паспорт, но прежде чем ехать в Англию, поступил работать на часовую фабрику. Ему нужно было в совершенстве овладеть профессией часового механика. Затем бюро шпионажа выдало Гравесу рекомендательные письма от знаменитых швейцарских фирм, и, снабженный ими, он прибыл в Лондон.

Некоторое время Гравес жил в британской столице, совершенствуясь в английском языке и изучая расписания пароходов и железных дорог. Потом поехал в Глазго, остановился в скромном пансионе и отправился на поиски работы.

Не торопясь, он исходил весь город и через неделю нашел себе место у одного столяра, имевшего большую мастерскую и магазин по продаже часов. Торговля часами шла настолько хорошо, что хозяин решил специально нанять механика.

Гравес долго торговался с владельцем магазина относительно оплаты. Наконец они договорились.

Новый механик с головой ушел в дело, что не мешало ему быстро перезнакомиться со всеми рабочими мастерской.

Особенно он подружился с одним токарем. Тот часто жаловался на свою судьбу. Денег на жизнь не хватало. Правда, один его сын зарабатывал довольно хорошо, и токарь им гордился. Парень, окончив школу, оказался очень способным к черчению и недавно получил место в фирме Бердмор и Ко., где должен был чертить в конструкторском бюро отдельные части планов. Токарь возлагал большие надежды на своего образованного сына, который «и по будням носил чистые воротнички», и новый механик захотел с ним познакомиться.

Однажды токарь предложил механику встретить его сына после работы. Они отправились к фабрике и, постояв немного у ворот, дождались молодого человека. Потом они втроем прошлись по городу, словоохотливый чертежник кое‑что рассказал Гравесу о своей работе.

В те дни механик стал говорить о том, что очень недоволен своей хозяйкой, которая ставит ему в счет каждую кружку воды, что вечерами ему скучно одному. Он повторял это несколько раз, и, в конце концов, токарь сказал своей жене, что его друг ищет комнату, и неплохо было бы взять его к ним.

— Места у нас всем хватит, и почему не помочь хорошему человеку?

Хозяйка согласилась, и на следующий день механик переселился на новое место. Само собой разумеется, в цене они сошлись без труда.

Теперь все вечера механик проводил с сыном токаря, рассказывая ему о своих странствиях по Европе. Чертежнику нравился постоялец, он задавал ему многочисленные вопросы, иногда говорил о своей фабрике, о том, чем сам занимается.

Как‑то он сообщил дома важную новость: фирма получила такой большой заказ от государства на орудия, что хозяевам пришлось ввести сверхурочные часы. Все отделения фабрики работали теперь днем и ночью, и конструкторское бюро едва успевало изготовлять новые чертежи.

Механик с завистью слушал молодого чертежника и признался, что хотел бы переменить работу. Ему неинтересно целыми днями заниматься одним и тем же, — вот если бы удалось устроиться на фабрику, тогда другое дело.

Парень посоветовал ему обратиться в правление фабрики. Гравес последовал его совету. Чертежник провел его через проходную и Гравес зашел в правление. Там ему сказали, что иностранных подданных фабрика на работу не берет.

Огорченный, Гравес вышел из конторы и направился в конструкторское бюро, чтобы рассказать чертежнику о своей неудаче.

Итак, до сих пор он был только часовым механиком — теперь начиналась настоящая работа.

Гравес шел по фабричному двору и запоминал расположение зданий. Конструкторское бюро было за углом, оно занимало длинный одноэтажный дом.

Зайдя в помещение, Гравес миновал длинный коридор, свернул налево и уткнулся в дверь, за которой сидел чертежник. Тот сочувственно выслушал его, а потом проводил до выхода.

Гравес последний раз окинул взглядом комнату и зашагал домой.

Он запомнил все, что ему было необходимо. Размер окна. Расстояние от столов до двери. Несгораемые шкафы, вделанные в стену.

Эти шкафы интересовали его больше всего. Он понимал, что именно в них хранятся оригиналы.

Ключи от чертежной и от этих шкафов хозяйский сын — Гравес знал это — постоянно носил с собой.

В ту неделю, когда Гравес решил приступить к делу, его молодой приятель работал в ночную смену. В восемь часов вечера он сменял своего товарища и уходил из бюро домой в четыре часа утра.

Часов в семь — полвосьмого приходили уборщики. С четырех до семи утра в бюро никого не было.

Это время Гравес и решил использовать.

У часового механика было свое увлечение: он много фотографировал, а также занимался рисованием. Особенно любил делать портреты. Молодой чертежник часто служил ему моделью. Он снимал и рисовал его в разных ракурсах.

В одно прекрасное утро сын токаря вернулся с работы, как всегда, в половине пятого. Через четверть часа после его прихода Гравес осторожно зажег в своей комнате свет и подошел к зеркалу. Фигуры у него и у чертежника были схожи, но Гравес был брюнет,

а тот рыжеволос.

Гравес достал заранее подготовленный рыжий парик, гримировальные карандаши, кусок мягкого воска. Через десять минут его нельзя было узнать. Из зеркала смотрел на него двойник чертежника.

Погасив свет и тихо выйдя в коридор с портфелем под мышкой, он нащупал висевшее на вешалке пальто хозяйского сына. Ключи лежали в кармане. Захватив их, он вышел на улицу.

Фабрика была недалеко. Надвинув шляпу низко на глаза, он подошел к воротам, у которых с трубкой в зубах подремывал сторож. Гравес направился прямо к нему.

— Мне нужно зайти, я кое‑что забыл в бюро.

Сторож кивнул, и Гравес оказался во дворе фабрики. Быстро ориентируясь, он повернул за один угол, потом за другой — перед ним было длинное здание конструкторского бюро. У приоткрытой двери сидел другой сторож. Увидев в полутьме знакомое лицо, сторож распахнул дверь и пропустил Гравеса вглубь здания.

Гравес быстро прошел по коридору, свернул налево и, войдя в чертежную, запер за собою дверь. Прежде чем зажечь фонарь, он вытащил из портфеля кусок черного провощенного сукна, молниеносно влез на стол и завесил окно. Затем зажег фонарь, достал из кармана ключи и открыл шкаф.

Опытным глазом он рассматривал чертежи. Из большой их пачки он отобрал три листа — именно те, которые ему были нужны. Остальные положил обратно в шкаф. Вслед за этим он кнопками прикрепил к двери один из чертежей.

Установив на столе фотоаппарат, Гравес отошел к двери, держа шнур в руке, и зажег ленту магния, которая, вспыхнув, залила комнату ослепительным светом.

Это повторялось три раза. Каждое движение Гравеса было рассчитано и проверено.

Три секретных плана были сфотографированы.

В комнате — дым и запах магния. Гравес тщательно все убирает, снимает сукно и распахивает окно, чтобы проветрить комнату.

Через некоторое время он уверенно выходит из здания, кивает сторожу и направляется к воротам.

Старик с трубкой крепко спит. Минуя его, Гравес шагает по рассветной улице к дому.

Хозяева еще не проснулись. Гравес бесшумно проходит коридор, кладет ключи на место и запирается в своей комнате.

И вот уже парик снят, грим спрятан; Гравес садится проявлять снятые пластинки.

Все детали планов ясны и отчетливы. Он печатает их при электричестве на особо чувствительной бумаге. По одному снимку с негатива. Затем — негативы уничтожаются.

Снимки помещаются в небольшую капсулу, которую он тотчас же зарывает в саду. Там она пролежит до воскресенья.

В воскресенье Гравес говорит хозяевам, что хочет отправиться за город — подышать свежим воздухом.

На пустынной загородной дороге никого нет, только сбоку, у канавы, какой‑то шофер возится с автомобилем. Гравес подходит к нему, оглядывается — не идет ли кто‑нибудь — и быстро садится в кабину. Шофер мгновенно оказывается рядом с ним, включает скорость и вот уже машина несется по шоссе.

Проехав несколько километров, она останавливается.

Только сейчас можно увидеть, что шофер — женщина.

Мисс Мэри Мак–Канн давно завербована германской разведкой. Она осуществляет связь между Гравесом и Германией. Гравес передает ей полученные снимки, а она должна направить их по назначению.

В настоящее время мисс Мак–Канн остановилась в лондонском отеле. Для ускорения дальнейшего дела решено, что она переедет в Глазго. Здесь Гравесу будет проще встречаться с нею.

На следующий день мисс Мак–Канн перебирается в Глазго и снимает скромную квартиру. Официально она — коммивояжер голландской фирмы шелковых тканей и ездит по Англии с их образцами.

В течение недели, пока молодой чертежник работал в ночную смену, Гравес совершил еще две рискованных экскурсии на фабрику. И каждый раз после этого к вечеру он пил чай в каком‑нибудь маленьком кафе, и рядом за его столиком неизменно оказывалась одна и та же дама, читавшая газету.

Они не говорили между собой ни слова, дама молча вставала и шла к выходу. Сложенная газета в ее руках была уже подменена — в ней находились новые снимки Гравеса.

Гравес готовился к решительному удару, который должен был превзойти все сделанное им до сих пор. Правда, вчера, когда он был на фабрике, сторож спросил его, что это он зачастил сюда по ночам, но Гравес отделался шуткой, и сторож успокоился. Во всяком случае, Гравес понимал, что его ночные походы начинают обращать на себя внимание.

Сегодня ему предстоял еще один, последний поход. Гравес готовил его с особой тщательностью.

На этот раз он решил не ограничиться чертежной, а попасть и в другие отделения бюро. Ему недоставало нескольких схем.

Подготовив все необходимые инструменты (не исключено, что придется выламывать двери), Гравес терпеливо ждал наступления рассвета. Часы показывали три.

До прихода чертежника оставалось полтора часа.

Британское адмиралтейство спешило. Строительство новых дредноутов уже завершалось, а орудия к ним не были готовы. На фирму Бердмор и Ко. легла огромная нагрузка. Нужно было сделать все, чтобы орудия были доставлены на дредноуты в срок.

Но английские власти понимали: этой спешкой может легко воспользоваться противник. Необходимо было принять самые строгие меры против возможного шпионажа.

С этой целью на фабрику был направлен опытнейший разведчик капитан Трэнч.

Конечно, никто не подозревал о его настоящей деятельности.

Капитан был назначен инспектором, то есть в его ведении находились уборщицы, дежурные и сторожа. Кроме того, он должен был следить, вовремя ли являются на работу низшие служащие и рабочие.

В один из дней, обходя рано утром территорию фабрики, он опросил сторожей о том, как прошла ночь. Все было благополучно. Сторож, дежуривший в конструкторском бюро, доложил, что никаких событий за ночь не произошло, только молодой чертежник ненадолго возвращался в свой отдел.

Трэнч поинтересовался, у кого ключи от сейфов и шкафов. Оказалось, что у чертежника они есть.

Капитан почувствовал неладное. Быстрым шагом он направился в чертежную.

Ему понадобилось не больше трех секунд, чтобы понять, в чем дело. Он потянул носом воздух и мгновенно уловил запах сгоревшего магния. Потом лег на пол и, тщательно исследовав его, нашел крохотный кусочек целлулоидной материи. Ничто не прошло мимо его взгляда: даже крохотные дырочки на двери — следы от кнопок, которыми закреплялись чертежи.

Нужно было принимать какое‑то решение. И капитан Трэнч его принял.

В этот день хозяйский сын работал с утра.

Вернувшись с фабрики, он рассказал, что в их конструкторском бюро предстоят большие перемены. Оно будет перестроено. Сегодня в двух комнатах уже начали ломать стены, и к нему в чертежную перенесли оттуда все ценные документы. Несколько дней они пролежат в его несгораемом шкафу.

Вечером Гравес встретился в кафе с мисс Мак–Канн. Обычно они не разговаривали, но на этот раз Мэри нарушила порядок: у нее было срочное сообщение.

Из Лондона ее информировали о том, что в Глазго направлен капитан Трэнч, один из лучших сыщиков Англии. По какому делу он явился в Глазго — никому не известно, однако нужно соблюдать предельную осторожность.

Ночью Гравес долго не мог уснуть. Рассказ чертежника взбудоражил его. Что за документы находятся в его шкафу? Гравес почувствовал, что его охватывает азарт. Но тут же сдержал себя: а этот Трэнч? Гравес слышал о нем как о необычайно ловком агенте. Зачем он пожаловал в Глазго?

И вдруг его осенило. Не были ли две эти вещи связаны между собой: приезд Трэнча и перестройка в конструкторском бюро? Впрочем, какая тут может быть связь?..

Разум его сопротивлялся этой мысли, а инстинкт разведчика подсказывал: нужно любым способом проверить, нет ли тут ловушки.

И он решил провести эксперимент.

На следующий вечер, когда чертежник вернулся домой, Гравес вдруг вспомнил, что ему нужно сделать несколько чертежей для часов. Для этого необходим хороший циркуль. Не может ли парень сходить за ним на фабрику — ведь это рядом?

Чертежник согласился и отправился за циркулем в свое бюро. Было восемь часов вечера. Прошел час, полтора — он не появлялся. Гравес все понял. Быстро одевшись, он, не попрощавшись с хозяевами, покинул дом, так гостеприимно его приютивший. Покинул, чтобы никогда в него больше не возвращаться.

Все случилось так, как он и предполагал.

Молодой чертежник пришел в бюро, и в тот момент, когда он вынимал из письменного стола свой циркуль, дверь отворилась, в комнату вошел незнакомый человек и, предъявив ему значок тайного агента, попросил следовать за ним.

Чертежника это как громом поразило. В конторе ему был устроен допрос. Капитан Трэнч и два члена правления фабрики требовали, чтобы он сказал, с какой целью в течение последних недель он четырежды являлся на фабрику по ночам.

Парень ничего не понимал. Он клялся, что никуда не приходил, слышит об этом впервые, а когда сторожа подтвердили, что видели его, разразился рыданиями.

Члены правления были убеждены, что чертежник просто врет, но капитан Трэнч начал сомневаться. Он подробно допросил парня о том, как он проводит время, с кем дружит, и зачем ему понадобилось сегодня приходить в бюро.

Чертежник рассказал о своем постояльце, о том, что ему был необходим циркуль, из‑за которого он и попал в это дурацкое положение.

Около двенадцати часов ночи капитан Трэнч с двумя агентами явился на квартиру токаря. Извинившись перед хозяином, он попросил разбудить механика.

Но комната постояльца была пуста.

Карл Гравес исчез, не оставив никаких следов.

Никогда в жизни капитан Трэнч не был так зол на себя.

Конечно же, чертежник ни в чем не виноват. А настоящего разведчика он упустил. Причем так нелепо, из‑под самого носа!

В эти дни в Глазго прибыла из Лондона специальная комиссия. Она должна была принять от фирмы Бердмор и Ко. новые орудия. Трэнч был уверен: шпион не ушел далеко, конечно же, его заинтересует работа комиссии.

Члены комиссии остановились в Центральном отеле. Именно здесь Трэнч и решил сосредоточить свои наблюдения.

Чертежник и его отец подробно обрисовали внешние приметы исчезнувшего механика.

Трэнч поселился в Центральном отеле под видом немецкого коммерсанта и тщательно присматривался к каждому, кто здесь появлялся.

Однажды в холл гостиницы вошел пожилой полный голландец с блестящей лысиной и потребовал на несколько дней комнату. Это был очень приветливый и общительный господин, присяжный поверенный. Он много разговаривал со швейцаром и лакеями, давал щедрые чаевые и быстро завоевал общую симпатию.

В следующую же ночь голландец проснулся на рассвете в своем номере от звона разбитого стекла.

Он вскочил с кровати и увидел за окном приставленную к стене пожарную лестницу. По ней спускался человек с инструментами в руках. Человек извинился и объяснил, что лез на крышу, но по пути случайно задел оконное стекло и оно разбилось.

Через несколько минут после этого в дверь к голландцу постучали. Явился швейцар. Он в свою очередь принес извинения. На крыше оторвался кусок жести, нужно было его прибить, однако рабочий оказался очень неумелым.

Голландец что‑то проворчал и снова улегся в постель.

Утром после завтрака он уселся в приемной читать газету. К нему подошел мальчик–бой: вызывали по телефону.

Не успел он выйти в коридор, как к нему подошли двое мужчин и быстро надели наручники, а один из них сорвал с его головы парик.

Это был капитан Трэнч.

— Знаете, для чего понадобилось разбитое стекло? Я хотел увидеть подлинный цвет ваших волос, — сказал он.

Голландца ждала телефонная трубка. К ней подошел Трэнч.

— Алло!

— Это вы, Гравес?

— Да, это я.

— Это я, Мэри. Когда вы ко мне придете?

— Сию же минуту, — ответил Трэич, — скажите только, где мы можем встретиться?

—Что это значит? — последовал недоуменный вопрос. — Ведь вы сами назначили мне место.

— Это правда, — ответил Трэнч, — но к моему стыду я должен сознаться, что совершенно забыл, где именно.

Мэри Мак–Канн назвала кафе, и Трэнч заявил, что придет сейчас же.

Обыск в номере Гравеса продолжался несколько часов. Долго не могли найти никаких улик. И только когда вспороли кожаную обшивку чемодана, обнаружили под ней маленькую записную книжку. В нее было вложено несколько листов мелко исписанной бумаги с указаниями деталей и размеров новых орудий.

Здесь же был секретный телеграфный код. Тот же код нашли и у Мэри Мак–Канн. Трэнч немедленно разослал своих агентов во все телеграфные конторы Глазго. Чиновники в этих конторах вспоминали даму, отправлявшую депеши, которые состояли из ряда цифр, соединенных коммерческим текстом. Телеграммы отправлялись в адрес вполне солидной голландской фирмы Берроу–Белькем и Ко.

И все же доказать, что именно Гравес приходил ночью на фабрику Бердмор и Ко. фотографировать планы, капитану Трэнчу так и не удалось. Никаких следов от этих операций в вещах Гравеса не оказалось. Однако и найденных улик было достаточно. На процессе в Эдинбурге Гравес обвинялся в том, что передавал германскому правительству сведения о вооружении английского флота с помощью секретного кода. Британскому адмиралу Стрешен Адеру удалось расшифровать этот код. Все данные обозначались определенными цифрами, но прежде чем можно было прочесть написанное, следовало вычесть из общей суммы число 271. Это был очень остроумный и тонко задуманный код.

Гравес вел себя на суде истинным джентльменом. Председатель суда лорд Кларк Макдональд определенно симпатизировал обвиняемому. Приговор был очень мягок. Гравеса приговорили к полутора годам тюрьмы.

Конечно же, сумей капитан Трэнч доказать, что Гравес фотографировал планы, — дело кончилось бы иначе.

Через несколько дней после водворения в тюрьму Гравес написал Трэнчу письмо с просьбой навестить его.

Когда Трэнч пришел, Гравес объявил, что он восхищен работой английской агентуры и хочет по отбытии наказания перейти к ней на службу. Кроме всего прочего, это желание объяснялось предположением, что по возвращении домой его выбросят как скомпрометировавшего себя агента.

Трэнч не спешил с ответом. Безусловно, Гравес — ловкий и умный разведчик. Но именно это и заставляло сомневаться в его искренности.

Гравес продолжал настаивать на своем. При следующем визите Трэнча он намекнул, что у него имеются сведения о тайном совещании между Японией и Германией, которое должно состояться в Нью–Йорке. Он знал об этом еще до своего ареста, назвал несколько лиц и даже указал, на каком пароходе в Нью–Йорк прибудет немецкий дипломат.

Трэнч телеграфировал в Нью–Йорк и Берлин своим агентам и получил подтверждение сообщенных Гравесом сведений. Действительно, в Америку уже прибыли два японских дипломата, а на пароходе была заказана каюта для германского представителя.

Теперь уже Трэнч не мог не поверить Гравесу. Он потребовал его досрочного освобождения, объясняя это высшими государственными интересами.

Гравес обязался немедленно отправиться в Америку и добыть сведения о переговорах.

Капитан Трэнч сам проводил его в порт и посадил на пароход.

Увидев с палубы появившийся вдали американский берег, Армгард Карл Гравес подпрыгнул от счастья: он был свободен.

Потом он бросился в каюту и начал сочинять копию несуществующего германо–японского тайного договора.

Через день из Нью–Йорка он отправил ее Трэнчу вместе с приветом и благодарностью за гостеприимство.

Это был, по его мнению, блестящий реванш.

«МАДЕМУАЗЕЛЬ ДОКТОР»

Судьба этой самой ловкой шпионки Германии необычайна и так же, как ее имя, — известна немногим.

Только после войны полковник Николаи упоминает о ней вскользь в своей книге «Тайные силы».

Жизнь ее настолько же фантастична, насколько ужасен конец.

«Мадемуазель доктор» — кличка, данная ей французской разведкой. На самом же деле ее звали Аннемари Лессер. Она родилась в Берлине, на Тиргартенштрассе.

Пятнадцати лет от роду она познакомилась с гвардейским гусаром Карлом фон Винанки, и они полюбили друг друга. Когда после этой связи у нее родился мертвый ребенок, отец выгнал ее из дома,

Вскоре капитан Винанки перевелся из гвардии в железнодорожный батальон. Будучи человеком честолюбивым, он стал готовиться к службе в генеральном штабе.

Аннемари в это время жила в Берлине. Единственным ее средством к существованию были деньги, присылаемые Карлом.

Но наступил момент, когда материальное положение Винанки резко ухудшилось. Отцовское имение, которым управляли его братья, было заложено и перезаложено, присылка денег оттуда прекратилась.

Винанки оказался весь в долгах, кредиторы не давали ему покоя.

Обо всем этом стало известно командованию. Капитану был предложен выбор: либо оплатить долги, либо подать в отставку.

Винанки был в отчаянии. Он приехал в Берлин и обратился за помощью к своему другу, служившему в генеральном штабе.

Тот познакомил его с офицером, занимавшим очень высокий пост и звавшимся «его превосходительство». Фамилия этого таинственного лица была известна только в очень высоких сферах.

Сочувственно выслушав капитана, «его превосходительство» в свою очередь направил Винанки к некоему Маттезиусу, имевшему бюро на Бюловштрассе.

Контора Маттезиуса официально занималась торговлей автомобильными частями и принадлежностями. На самом деле это был один из крупных шпионских центров. Маттезиус возглавлял его.

Капитана принял маленький худой человечек с небольшими бачками на выступающих скулах. У него был острый, пронизывающий взгляд, заставивший капитана сжаться.

После короткой предварительной беседы Винанки согласился на службу у Маттезиуса.

Тот сразу же перешел к делу.

— Вот вам первое задание. Сегодня среда. Вечером вы едете в Париж, в фирму Менье и Ко., здесь записан ее адрес, — Маттезиус протянул капитану маленький лист бумаги. — Адрес этот выучите наизусть, записку уничтожьте. Фирма небольшая, стеснена в расходах и не имеет служащих. Торгует автопринадлежностями и имеет со мной деловые отношения. Владельца фирмы зовут Писсар, это человек опытный, и он поможет вам. В фирму явится человек, предлагающий чертежи автоматического полевого оружия, по системе барабанного револьвера. Вы — офицер и сможете понять, что это за штука. Чертежи стоят пять тысяч марок. Эту сумму вы возьмете с собой, и если чертежи окажутся пригодными, вы их купите. Но это еще не все. Вы должны выяснить, взяты ли эти чертежи в дело французами. Будут они ими пользоваться или не будут, вы поняли меня? Это для нас очень важно. Вы не должны ни писать, ни телеграфировать. Когда выполните поручение, немедленно возвращайтесь в Берлин. Ни пуха, ни пера, капитан, — я последний раз называю вас по чину. Вот вам чек на расходы, и до свидания!..

Когда в Париже Винанки явился в фирму Менье, его тотчас же познакомили с неряшливым господином, который заявил ему, что он слишком долго вел переговоры с фирмой относительно продажи чертежей и не желает больше ждать ни минуты. Если в течение двадцати четырех часов ему не будет дан ответ — он продаст эти чертежи кому‑нибудь другому.

Винанки взялся за дело. Он решил начать переговоры сам, без помощи Писсара — владельца фирмы, и привел неопрятного господина к себе в отель.

В течение двух часов он рассматривал чертежи.

Француз терпеливо присутствовал при этом, выкуривая папиросу за папиросой, и согласился, наконец, прийти на следующий день вечером.

В ту же ночь Винанки поднял Писсара с постели и потребовал немедленно оформить на него швейцарский паспорт.

— Пускай он будет на любое имя, мне безразлично. Вот фотографические карточки, я позаботился о них еще в Берлине.

Господин Писсар был удивлен.

— Подобные вещи так скоро не делаются. Для этого потребуется не меньше недели.

— Так… — произнес Винанки. — А мне сказали, что вы опытный человек и знаете свое дело. Как вы думаете, месье, что скажут в Берлине, когда узнают, что здесь сидит безнадежный болван? За что, собственно говоря, вам платят деньги, если вы даже не в состоянии за два часа добыть фальшивый паспорт?..

Утром Винанки получил превосходный паспорт на имя швейцарца Георга Нивега.

После этого он совершил поступок, над которым потом много смеялись: бодро отправился прямо в львиную пасть — французский генеральный штаб.

Ночью он снял копии с чертежей и теперь взял их с собой. Выдав себя за механика–самоучку, он показал их дежурному офицеру. Тот, бросив на чертежи беглый взгляд, отшвырнул их в сторону.

— И вы утверждаете, что понимаете в механике? Что занимаетесь этим в свободное время? Послушайте мой совет: лучше удите рыбу или играйте в футбол. Вся эта штука разлетится вдребезги при первом же выстреле!

Изобразив на лице печаль, Винанки пошел обратно.

На следующее утро, через час после прибытия в Берлин парижского экспресса, он сидел напротив Маттезиуса.

—Я сейчас же увидел, — говорил он, — что чертежи ни к черту не годятся. Если из одного такого ствола в короткое время выпустить столько патронов, то его нужно совершенно иначе охлаждать. Нужный для этого охладитель еще не найден. Чтобы вполне в этом убедиться, я спросил французского офицера…

— Простите, — вздрогнул Маттезиус, — кого вы спросили?

Дежурного офицера французского генерального штаба…

И Винанки подробно рассказал о своем походе в генштаб.

Вечером в Берлине появился Писсар.

—Я специально приехал из Парижа, чтобы сказать тебе, что ты ангажировал дьявола, — заявил он Маттезиусу. — Я шел за ним по пятам, когда он отправился в генштаб. Он блестяще выдержал испытание, и мы можем начать с ним работать. Только будь осторожен: упаси бог, если он узнает, что мы разыграли с ним эту комедию.

Аннемари была больна. Одиночество и бедность довели ее до полного отчаяния. Сидя рядом с нею, Винанки понял, что ей необходимо переменить образ жизни.

Маттезиус дал ему новое задание. Винанки предстояла поездка по Маасу с вполне определенными целями. Он решил взять с собой Аннемари.

В Страсбурге, после тяжелой внутренней борьбы, он решил рассказать Аннемари о том, чем ему теперь приходится заниматься.

Сперва она была в ужасе перед опасностью его нового ремесла, но вскоре примирилась, утешенная мыслью находиться всегда рядом с любимым человеком.

Через несколько недель Маттезиус получил точное описание усиленных фортов на Маасе и новых дорог, не обозначенных ни на одной карте.

Немного спустя Винанки и Аннемари отправляются в Шарлевиль. Винанки должен уточнить, где начинается линия первых укреплений от Шарлевиля до Вердена с севера на юг, выяснить, в чем ее сильные и слабые стороны.

Во время этого путешествия Аннемари уже знает, в чем дело, и оказывается, что она владеет французским языком не хуже Винанки.

Он убеждается, что она обладает способностью так разговаривать с крестьянами, кондукторами и чиновниками, что они, восхищенные ею, выбалтывают все, что нужно.

У Винанки швейцарский паспорт, а за спиной — мешок с ботаническими книгами и гербарием.

Однажды ночью, в маленькой деревенской гостинице, Аннемари неожиданно просыпается и будит своего возлюбленного.

— Нас преследуют, — шепчет она, — мне приснился страшный сон. Я уверена, что это так на самом деле.

У нее сильно бьется сердце, и ее беспокойство передается Винанки.

На следующее утро они едут автомобилем в Шарлевиль и берут билеты до Кельна. Строго говоря, они уже выполнили свою задачу: в подкладке жилета у Карла зашита масса мелко исписанных и исчерченных листов.

Поезд приходит через четверть часа. Они ждут на перроне, как вдруг Аннемари замечает молодого человека в сером костюме, которого она уже видела несколько раз в продолжение этой недели. Три дня назад он был в одежде лесничего, а вчера она заметила его во дворе деревенской гостиницы, где они ночевали.

Аннемари хватает Карла за рукав, он видит ее белое лицо и тоже узнает этого человека. Тот еще не заметил их; они понимают, что нужно немедленно скрыться.

Винанки и Аннемари незаметно выбираются из здания вокзала, садятся в ландо и просят отвезти их за город.

В первой же деревушке они рассчитываются с кучером, идут некоторое время пешком, находят другой экипаж, потом, наконец, им попадается автомобиль, который и перевозит их через бельгийскую границу, и таким путем они добираются до Шарлеруа, а оттуда на поезде до Кельна.

Они спасены, германская граница уже позади, и только теперь Винанки признается, что с самого утра чувствует страшную боль в желудке.

Согнувшись от боли, он сходит с поезда, Аннемари везет его в больницу, и в ту же ночь судьба одним ударом разбивает счастье и любовь Аннемари Лессер: во время операции капитан Винанки умирает от гнойного воспаления слепой кишки.

Администрация больницы узнает от Аннемари адрес родителей покойного. Она вспоминает еще, что Винанки всегда твердил ей: если с ним что‑нибудь случится, нужно сообщить об этом некоему Маттезиусу на Бюловштрассе в Берлине.

На следующий день приезжают родственники Карла. Они не хотят с ней разговаривать, запрещают подходить к гробу: семья убеждена, что именно Аннемари принесла ей несчастье.

Запершись в номере гостиницы, Аннемари готова наложить на себя руки, но в это время появляется обер–лейтенант из комендатуры и вежливо объясняет, что ему поручено просить ее о выдаче бумаг покойного. Аннемари в ужасе вскакивает: она совсем забыла, что бумаги зашиты в жилете Карла.

После похорон Винанки обер–лейтенант провожает Аннемари на вокзал, сажает ее в поезд и предупреждает, что в Берлине ее встретят.

На берлинском вокзале ее ждет маленький худой человечек, который сразу подходит к ней и везет в город.

Войдя с Маттезиусом в его бюро, Аннемари видит на столе знакомые страницы, исписанные рукой Винанки. Рядом с ними карты и планы.

Аннемари приходит в себя и начинает объяснять Маттезиусу то, что он не понял в записях Карла. Вот эти цифры означают квадраты на карте французского генерального штаба, эти штрихи — дороги, по этим линиям проходили последние маневры.

В течение нескольких часов они нотируют все записи. Аннемари объясняет все ясно и точно, расшифровывает малейшие детали, и, в конце концов, уже на рассвете, Маттезиус удивленно говорит:

— Откуда у вас эти способности? Я думаю, нам нужно об этом серьезно поговорить.

Ночует Аннемари на шезлонге в бюро Маттезиуса. Она еще спит, когда два человека прогуливаются по пустынному Тиргартену. Один из них — Маттезиус. Другой — «его превосходительство».

Между ними происходит следующий диалог:

Его превосходительство: Ваше предложение не выдерживает никакой критики. Тот факт, что девочка может расшифровывать записи, не доказывает еще, что она сама в состоянии их делать.

Маттезиус: Я умею разбираться в людях и настаиваю на том, что это нужно во всяком случае попробовать. Кроме того, мне очень жаль ее.

Его превосходительство: Если вам ее жаль, сделайте ее учительницей или гувернанткой, но нельзя же подвергать девочку такой опасности.

Маттезиус: Она сама будет искать ее, вы увидите. Это такой характер.

Его превосходительство: Ну, в конце концов, делайте что хотите. Решайте это самостоятельно…

После обеда бледная, заплаканная Аннемари сидит против Маттезиуса.

— Что вы собираетесь теперь делать?

— Не знаю. Ничего.

— Но ведь вам необходимо чем‑нибудь заняться.

— Я покончу с собой.

— Вы думаете, что ваш покойный друг хотел бы этого?

— Ну, тогда я хотела бы иметь такую работу, которая заставит меня забыть все окружающее… Не могла бы я… быть полезной вам?

— Я тоже думал об этом. Считаю, что вы можете быть замечательным нашим помощником.

— Дайте мне какое‑нибудь задание…

Солнечной, теплой осенью Аннемари Лессер, студентка живописи из Генуи, приезжает в небольшую деревушку во французских Вогезах.

Согласно швейцарскому паспорту, который она предъявляет местной полиции, ей шестнадцать лет. У нее длинные косы, худенькая, изящная фигурка.

Аннемари делается любимицей пансионата для туристов.

Целыми днями она бродит по горам, охотники помогают прелестной девушке устанавливать штатив ее фотографического аппарата, железнодорожные чиновники угощают ее чаем и сладостями и рассказывают о своей тяжелой работе и о новых дорогах.

Однажды, вернувшись вечером в пансионат, она встречает там большую группу французских офицеров: в окрестностях происходят маневры, о которых писалось и в местных, и в немецких газетах.

В этот вечер Аннемари пользуется особенным успехом. Офицеры наперебой за ней ухаживают, они танцуют, пьют вино. Ее опекает пожилой бородатый капитан.

На следующее утро военные отправляются на маневры.

Аннемари Лессер следует за ними в небольшой бричке. Ее пригласил капитан. Дивизионные маневры?

Аннемари отлично знает численное планирование французских войск и с первого же взгляда понимает, что здесь стянуто больше армейского корпуса, и что вообще между официальными газетными сообщениями и тем, что происходит на самом деле, — огромная разница.

— Капитан, я еще никогда не видела настоящих пушек, — и капитан идет с ней на укрепления.

Любознательность Аннемари не знает предела. Капитан ни в чем ей не отказывает. Аннемари фотографирует его и его товарищей в разных позах и положениях.

Конечно, им и в голову не приходит, что художницу больше интересует фон, на котором она их снимает, нежели они сами.

— А что роют эти солдаты? — спрашивает Аннемари.

— О, милая моя, теперь все закапываются в землю. Такая нынче в армии мода…

— Но я ничего про это раньше не слышала…

— Видишь ли, дитя, прежде делали иначе, а теперь — так…

Капитан по уши влюблен в Аннемари. Он делает ей предложение. Смущенная Аннемари говорит, что должна посоветоваться с матерью.

Капитан сажает девушку в свой автомобиль, приказывает денщику проводить ее до границы, и Аннемари уезжает. Рисунки и фотографии уместились в небольшом чемоданчике.

Денщик объясняет таможенному чиновнику, что невеста его барина не может задерживаться из‑за таких пустяков, как досмотр ее негативов и снимков, и уговаривает его быстро отпустить девушку

Аннемари берет билет до Швейцарии, но по дороге пересаживается в берлинский поезд.

На следующий день она у Маттезиуса.

— Вы рассказываете мне какую‑то чушь! — кипятится он. — Кто поверит, что французская артиллерия зарывается в окопы? И это — для серьезных боев? Нелепость какая‑то…

— Дайте мне сигарету, — говорит Аннемари. — Я уже начинаю курить… Не бойтесь, я делаю это, когда рядом никого нет, иначе кто поверит, что мне всего шестнадцать. Значит, вы считаете мое сообщение басней? А что вы скажете насчет этого?

И она показывает Маттезиусу фотографии, подтверждающие ее рассказ. Маттезиус умолкает, долго рассматривает снимки.

— Это сенсация, — произносит он наконец. — Хочу быть с вами честным. Это одна из самых важных вещей, которые мы узнали за последнее время. Мы работаем без прикрытий, а они зарываются до носа в землю. Фантастическая информация. Вы молодец, Аннемари. Карл Винанки был бы доволен вами. А теперь отдыхайте.

Через три дня Аннемари позвонила Маттезиусу.

— Я не могу проводить время в безделье. Не выдерживают нервы. Куда ехать?

— Готовьтесь к Беверлоо! — отвечает Маттезиус.

За короткое время она становится у него одним

из самых надежных агентов. Ей дают номер— 1 и свой шифр.

Зиму она проводит в Берлине, изучая тайные сведения об иностранных армиях, с головой уходит во множество цифр и планов.

Весной 1914 года она отправляется в Бельгию, где ее интересует главным образом маленький городок Сан–Себастьян неподалеку от голландской границы, около которого находится огромный плацдарм Беверлоо.

Конечно, прежде всего ей нужны цифры. Сколько орудий в крепости Люттих (Льеж – прим. В. К.)? Какого калибра? Какие дороги?

В Брюсселе бельгийские офицеры устраивают веселый праздник. Аннемари — их гостья. Впрочем, здесь у нее другое имя. Согласно паспорту, она — француженка.

От нее не отходит молодой лейтенант Рене Остен. Юная художница вскружила ему голову. Он узнает, что она собирается до лета копировать картины в великолепных музеях бельгийской столицы. Они вместе ходят на выставки.

Эта женщина — французская патриотка и до фанатизма ненавидит Германию. Ее отец — покойный офицер — служил во французской армии, и от него она унаследовала страстную любовь к военному ремеслу. Великая, победоносная французская армия — это звучит гордо! Ну, а бельгийская…

— Ого! — протестует лейтенант. — Извините, мадемуазель, но и у нас кое‑что есть…

Внезапно она уезжает на целую неделю — и возвращается обратно с массой этюдов. Рене Остен рассматривает их. Они писаны маслом: лошадь у водопоя, старая мельница, лесная дорога…

Вскоре эти этюды уже в Берлине. Маттезиус, получив их, безо всякого сожаления счищает верхний слой краски и находит под ним то, что его интересует гораздо больше.

Аннемари просит Остена показать ей окрестности. Влюбленный лейтенант берет короткий отпуск, и в двухместном автомобиле они пересекают вдоль и поперек весь плацдарм Беверлоо. Объезжают форты, крепости, спускаются в казематы, куда лейтенант как офицер легко получает доступ со своей спутницей.

На шестой день они едут по шоссе вдоль голландской границы. Вдруг у машины портится мотор, и пока Остен занимается починкой, Аннемари вынимает карандаш и записную книжку.

— Я хочу научиться водить автомобиль. Сколько мы израсходовали бензина и на какое количество километров?

Продолжая возиться с мотором, лейтенант делает в уме подсчет и отвечает ей. Внезапный порыв ветра вырывает из рук Аннемари маленький клочок бумаги. Галантный Остен бросается за ним.

— Не надо! — кричит Аннемари. — Оставьте! Я запишу снова!

Но лейтенант продолжает догонять беленький листок. Аннемари бежит следом, бумага падает в придорожный ров, и Остен спрыгивает за нею вниз.

Аннемари в напряжении останавливается.

Остен поднимается на шоссе, как‑то странно на нее смотрит и говорит:

— Бумага упала в яму, я не смог ее достать…

Оба молча садятся в автомобиль, и лейтенант включает скорость.

Аннемари искоса поглядывает на своего спутника. Он кусает губы и очень бледен. Она сидит, спружинившись, как кошка, готовая к смертельному прыжку.

Автомобиль идет медленнее, они приближаются к какой‑то деревушке.

На перекрестке дороги стоит полевой жандарм. Остен тормозит, выходит из машины и направляется к нему.

Аннемари мгновенно пересаживается на его место, нажимает педаль, и машина, взревев, проносится мимо жандарма и растерянного Остена.

На опушке леса — поворот. Аннемари не успевает вывернуть руль, и автомобиль врезается в дерево.

Аннемари выскакивает из машины и несется по лесу. Узкая тропинка приводит ее к берегу канала. По нему медленно движется моторный баркас.

Аннемари срывает с себя платье, завязывает его узлом на спине, бросается в воду и через несколько минут взбирается на борт баркаса.

У старого голландского моряка от изумления падает изо рта трубка.

— Три тысячи франков, — задыхаясь, говорит Аннемари. — Они вот здесь, — она показывает узел. — Немного мокрые, но это ничего не значит. Вы их можете получить, если доставите меня через голландскую границу. Вы должны меня спрятать — за мной гонятся пограничники. Я переправляла бриллианты. Вот тысяча франков задатка.

На зов мужа выходит из каюты жена. Внизу, в трюме, обнаруживается потайное место, где, видимо, уже не раз прятались контрабандисты. Аннемари спускается туда, ей дают две подушки, горячего чаю, и через несколько часов она уже по ту сторону границы.

Рене Остен требует, чтобы жандарм вызвал на помощь своих товарищей: эту женщину необходимо задержать.

Листок, выпавший из рук Аннемари, он аккуратно положил в карман. На нем изящным почерком записаны армировки последних двух фортов, которые они посетили. Калибры орудий и их дальнобойность зафиксированы с профессиональной точностью.

Через некоторое время появляются, наконец, два полевых жандарма, на конях, с полицейскими собаками. Собаки берут след, он ведет по лесу и обрывается на берегу канала.

…Ровная водная гладь розовеет под заходящим солнцем. Кругом стоит зябкая предвечерняя тишина.

В Амстердаме Аннемари встречается с Маттезиусом, рассказывает ему о нелепой истории, чуть не кончившейся для нее трагически.

— Тебе надо отдохнуть, — говорит Маттезиус. — Немного поправить нервы. Поезжай‑ка в Меран, лучшего места для отдыха не найти.

Действительно, она ощущает, что ей необходима передышка.

В Меране она знакомится с молодым итальянским ювелиром и в первый раз за последнее время чувствует, что еще может любить и быть любимой.

В середине июля 1914 года ей дают поручение: немедленно отправиться в Италию.

Незадолго перед этим в Милан был послан агент, который должен был установить, какие земляные работы проводятся на побережье. Ему дали короткий срок, но он прислал шифрованную телеграмму, в которой указывал, что может выполнить задачу только в течение месяца, потому что должен для этой цели объехать все побережье Италии.

Через двое суток после его телеграммы в Милане появилась Аннемари Лессер. А на следующий день в городе открылось новое бюро объявлений. Бюро выписывало все выходящие в Италии газеты, вплоть до самых мелких деревенских листков. Аннемари сидела над ними днем и ночью, вырезая объявления военных комендатур о земляных и бетонных работах. Оставалось только определить их размеры. Для этого перед ней лежала новейшая карта итальянского генерального штаба.

Порученное задание Аннемари, как всегда, выполнила в срок.

Начавшаяся война застает Аннемари Лессер в Милане. Она получает команду немедленно прибыть в Париж.

Немецкие агенты в Италии оформляют ей французский паспорт, и в костюме сестры милосердия Аннемари едет во Францию.

Она приходит к Писсару. Тот лишь однажды мельком видел ее и сейчас не узнает. Аннемари за это время сильно изменилась, кроме того, она носит очки.

Утверждают, что именно из‑за этих очков она и получила кличку «мадемуазель доктор».

Писсар показывает ей свои записи. Из разговоров с офицерами, посещений вокзалов и мобилизационных пунктов он в общих чертах составил план французского наступления.

Ей требуется не больше часа, чтобы ознакомиться с его записями и перенести все необходимое на тончайшую бумагу, которую она прячет в своем белье.

С помощью Писсара она делает себе новый паспорт. Теперь она — дочь бельгийского офицера. Из специальной бумаги следует, что как бельгийская сестра милосердия Аннемари в случае войны должна немедленно отправиться в полевой лазарет.

Однако уехать в Бельгию практически невозможно: вокзал забит, билеты не продаются.

Аннемари решается на отчаянный шаг: она является в транспортное отделение парижского гарнизона, где благодаря своей общительности и всепобеждающей улыбке очаровывает дежурного офицера, и получает место в курьерском автомобиле Париж — Брюссель.

Ее спутники — она быстро выясняет это — переодетые в штатское офицеры французского генерального штаба.

Машина несется с предельной скоростью. По обрывочным фразам сидящих рядом Аннемари узнает невероятную новость: в случае серьезной опасности бельгийская армия будет действовать рука об руку с французской. В Германии это до сих пор только предполагалось.

Автомобиль прибывает в Брюссель. Офицеры не хотят отпускать прелестную медсестру. Они приводят ее в штаб, где она присутствует при их разговоре с помощником шефа. Выясняется, что шефу, генералу де Рикель, поручено возглавлять военные действия против Германии, и кроме того, при первом же выстреле с бельгийской стороны Англия высаживает в Антверпене десант: шесть пехотных дивизий и восемь артиллерийских бригад, всего сто шестьдесят тысяч человек.

Аннемари понимает огромную ценность полученных сведений, но ей этого мало. Завтра она должна встретиться с агентом Маттезиуса, впереди у нее целые сутки.

Майор, приехавший с ней в Брюссель, назначает Аннемари свидание в Палас–Отеле.

В шумном ресторане она кокетничает с майором, беззаботно смеется, танцует. Между тем ее информация пополняется. Она узнает от майора, что военные губернаторы бельгийских провинций получили предписание не считать передвижение французских войск на их территории нарушением нейтралитета и что бельгийская армия концентрируется в пункте Санкт–Трогло–Терлемон ам Милль. Более того, ей становится известен состав гарнизона крепости Люттих, технические детали ее вооружения. В крепость должны немедленно вступить две дивизии, две другие служат прикрытием.

Майор крепко выпил, он бахвалится перед нею, сведения сыплются из него как из рога изобилия.

Аннемари нужно срочно все записать, память может подвести.

Внезапно ей делается дурно, она переживает за своего отца, бельгийского офицера, который может погибнуть в столь напряженных операциях.

Огорченный майор прощается с Аннемари и договаривается о завтрашней встрече. Милая, легкомысленная медсестра не вызывает у него ни малейшего подозрения.

В полночь она приходит в свой номер в гостинице и тщательно записывает все данные, полученные у словоохотливого майора.

На следующий день ее подстерегает неожиданность: агент Маттезиуса не приходит на свидание. Других связей с Берлином у нее нет. Что делать?

Она вновь встречается с майором и узнает, что завтра он и его товарищи отправляются в крепость Моттих. Аннемари уговаривает своего поклонника взять ее с собою. Документы бельгийской сестры милосердия помогут майору выполнить просьбу Аннемари.

В Берлине Маттезиус целыми днями не выходит из своего бюро. Обстановка накаляется с каждым часом, его стол завален телеграммами агентов со всех концов Европы, беспрерывно трещат два телефона.

Несмотря на все напряжение, одна мысль не выходит у него из головы: где Аннемари Лессер?

Писсар прислал ему шифровку, из которой следовало, что она отправилась в Бельгию. Однако агент в Брюсселе, через которого Маттезиус должен был держать с ней связь, бесследно исчез.

Что с ней теперь? Неужели провал?

Ему искренне жаль эту отчаянную девчонку. Жаль как ценнейшего агента. Ее отвагу и находчивость он ставит в пример другим. Да и по–человечески она вызывает у него самые добрые чувства. Человек холодный и расчетливый, он понимает, что неожиданно привязался к Аннемари.

Нет, она не может пропасть. Маттезиус уверен: скоро она появится в Берлине с ценнейшими сведениями, как бывало не раз.

В ночь с третьего на четвертое августа немецкие посты на границе Германии с Бельгией, на шоссе между Наспру и Эпен, арестовывают подозрительную женщину. На ней — грубая юбка крестьянки, головной платок, шерстяные чулки, но солдатам бросаются в глаза ее дорогие, изящно сшитые туфли.

Женщина, неведомым образом перебравшаяся через границу, Требует немедленно провести ее к командиру.

Время близится к полуночи. У разбуженного лейтенанта женщина вызывает недоверие. Ее обыскивают. Под одеждой находят бельгийский паспорт и массу мелко исписанных листков.

— Болван! — кричит женщина на лейтенанта. — Да, я действительно агент, я шпионка! Только германская, понимаешь?

Лейтенант в недоумении отступает.

Или вы срочно доставите меня к какому‑нибудь офицеру генерального штаба, или хотя бы телеграфируете в Берлин.

— О чем мы должны телеграфировать? — лейтенант напряженно морщит лоб.

— О том, что вы арестовали агента

Женщину оставляют под надзором двух часовых.

Лейтенант будит капитана, в Берлин летит срочная служебная телеграмма, и к утру в деревне появляется автомобиль с офицером генерального штаба.

Никогда еще лейтенант не получал такого разноса, как за этот арест.

Через полчаса из Эпена по телефону в Берлин передаются сведения, доставленные Аннемари Лессер. Маттезиус их принимает, обрабатывает и передает в генштаб.

Четвертого августа генерал Эммих получает приказ атаковать крепость Люттих.

Шестого августа крепость переходит в руки немцев.

В первые же дни войны бюро Маттезиуса перебралось в другое здание.

Маленькая контора на Бюловштрассе закрыта,

Маттезиус занимает теперь большой старый дом на Кениггретцерштрассе.

Дом похож на голубятню. Здесь сходятся все нити германского шпионажа. На этажах постоянно толкутся офицеры и штатские. Собранные известия передаются в генштаб. На их основе даются предписания войскам.

Маттезиус сидит на третьем этаже. Рядом с ним, за соседним столом, — Аннемари Лессер, «мадемуазель доктор». Она стала для него незаменимым помощником.

В бюро приходит масса людей, предлагая свои услуги. Их присылают сюда военные. Этим людям даются пробные поручения, и если они поставляют правильные сведения, с ними начинают заниматься.

Маттезиус буквально задыхается от работы. Его худое лицо обострилось еще больше, костюм болтается на нем как на вешалке. Единственный человек, которому он может доверить переговоры с агентами, — Аннемари. Она необычайно легко находит правильный тон в общении с этими людьми.

На первых же порах ей удается разоблачить двух шпионов. Это офицеры французской армии, которые прибыли в Германию из Швейцарии, чтобы предложить свои услуги в качестве инженеров. Аннемари дотошно допрашивает их, «инженеры» начинают путаться в собственных биографиях, и «мадемуазель доктор» выводит их на чистую воду.

За исключением тайного посещения Англии, где после объявления войны непонятным до сих пор образом было арестовано двадцать немецких агентов и требовалось наладить новые связи, Аннемари Лессер безвыездно живет в Берлине до конца 1916 года, то есть до того момента, когда решается немецкое наступление на Верден.

В эти дни неожиданно обрывается связь с Францией, представляющая колоссальную важность.

Маттезиус в ужасе: он лишен ценнейшего источника информации.

Основную часть этой информации до сих пор точно и аккуратно поставлял Писсар. Каждые три–четыре дня с ним встречались прибывающие в Берлин из нейтральных стран тайные курьеры. Кроме того, фирма Менье и Ко. имела теперь филиальное отделение в Швейцарии, где Писсар периодически встречался с Маттезиусом.

И вот в это напряженнейшее время, когда близилось наступление на Верден, Писсар пропал.

Аннемари Лессер решает отправиться в Париж. Приняв все меры предосторожности, она едет в Голландию, оттуда — в Англию, затем переправляется в Бордо.

В Париже она долго бродит по улочке, на которой находится бюро Писсара. Убедившись, что вокруг никого нет, она подходит к двери. Но на звонок никто не отвечает.

Аннемари начинает расспрашивать соседей, давно ли они видели господина Писсара. Соседи припоминают, что последний раз он был в бюро недели две назад. И лишь владелец булочной напротив сообщает ей, наконец, что произошло: господина Писсара призвали в действующую армию.

На следующий день Аннемари узнает печальную новость: оказывается, Писсар, долгие годы продававший тайны своей родины, пустил себе пулю в лоб. Не выдержали нервы.

Еще в Берлине к ним в бюро заходил некий Константин Кудоянис, греческий подданный. Он был в Париже представителем какой‑то фирмы, торгующей фруктами. Кудоянис предлагал свои услуги: собирать во Франции сведения в пользу Германии.

Аннемари знала парижский адрес Кудояниса и явилась к нему. По ее предложению грек купил фирму Менье и Ко. у наследниц, двух старых дев, и это, конечно же, не возбудило ни в ком ни малейшего подозрения.

Но уезжать из Парижа Аннемари еще не собиралась. У нее было серьезное дело: она познакомилась с французским унтер–офицером, который, по полученным ею сведениям, служил в контрразведке. Впрочем, покоренный Аннемари, унтер–офицер вскоре сам признался ей в этом.

Так появился новый источник информации. Все, что узнавала Аннемари, немедленно передавалось в Берлин Маттезиусу.

В один из вечеров унтер–офицер сказал:

— Знаешь, на кого ты похожа?

— Представления не имею.

— На немецкую шпионку. Ее зовут «мадемуазель доктор».

Аннемари расхохоталась.

— Тогда арестуй меня и сдай полиции. Я еще никогда не была под арестом, наконец узнаю, что это такое. Но откуда ты знаешь эту «мадемуазель»?

— Я ее не знаю, но видел на фотографии. Два наших агента сегодня утверждали, что «мадемуазель доктор» сейчас в Париже. Это очень неприятно, потому что если эта женщина действительно во Франции, то может наделать много бед. Она очень ловкая и умная шпионка.

— Но откуда у ваших агентов такие сведения?

—Они не говорят. Видимо, это знает только начальство.

На следующий день в газетах появилось сообщение о том, что за поимку известной немецкой шпионки под кличкой «мадемуазель доктор» будет выдано вознаграждение в полмиллиона франков наличными. В сообщении описывалась наружность этой женщины, говорилось, что она легко находит контакт с людьми, особенно военными.

Вечером того же дня Аннемари потребовала от Кудояниса, чтобы он отправил свою невесту, молодую хорошенькую танцовщицу, в Бордо. В одном из кабаре этого города требовалась артистка ее жанра, и тогда в Бордо у них будет свой человек, необходимый для регистрации прибывающих пароходов и многого другого.

Кудоянис всеми силами пытался сопротивляться, но «мадемуазель доктор» оставалась тверда, и он не мог с ней бороться.

После ухода Аннемари он посвятил возлюбленную в тайны своего ремесла; через день она должна была отправиться в Бордо.

При очередной встрече унтер–офицер сказал:

— Ты спрашивала, откуда у наших агентов сведения об этой женщине? Так вот, я узнал об этом. Оказывается, к нам заходил недавно один человек и сказал, что видел «мадемуазель доктор». Теперь, прочитав газеты, он требует сто тысяч франков задатка. Неплохо, да?

— И что же это за человек?

— Какой‑то грек, кажется, по имени Кудоянис или что‑то в этом роде. За ним уже установлена слежка. Завтра он придет за задатком. Он говорит, что однажды, еще до войны, встречался с этой женщиной в Берлине, и теперь сразу же ее узнал.

Ночью Аннемари отправила посыльного с письмом к Кудоянису. Она просила его немедленно прийти к ней в кафе.

Кудоянис направился в указанное место по ночной парижской улице, но по дороге его нагнал автомобиль, в котором сидела Аннемари. Она быстро передала ему какой‑то конверт и сказала, что завтра утром в семь часов в маленькой гостинице на краю города его будет ожидать агент из Берлина. Получив от него это письмо, агент должен передать ему за предстоящую работу пятьдесят тысяч франков.

Зная, что за Кудоянисом следят, Аннемари высадила его из машины и исчезла в ночных переулках.

В ту же ночь в бюро французского шпионажа приходит сообщение, на которое обращают особое внимание. В письме, отпечатанном на пишущей машинке, говорится, что Кудоянис, новый владелец фирмы Менье и Ко., — германский агент. На него доносит патриот–француз, не желающий открыть своего имени из боязни мести со стороны немцев. Но если хотят убедиться в правильности этого сообщения, следует к семи часам утра прийти в такую‑то гостиницу. 'Туда должен явиться Кудоянис, при нем будет письмо, адресованное германскому агенту, с важными военными сведениями. Кроме того, анонимный адресат сообщал, что невеста Кудояниса (в письме называлось ее имя и адрес) знает, чем занимается ее жених, и он даже хочет отправить ее в Бордо, чтобы она доставляла оттуда нужные для него сведения.

Утром в названной гостинице Кудояниса арестовали. При нем нашли письмо. Его возлюбленная призналась во всем. Все объяснения Кудояниса по поводу того, каким образом попало к нему это письмо, суду показались неправдоподобными, его рассказ о «мадемуазель доктор» — жалкой уловкой.

Через несколько дней его приговорили к смертной казни за шпионаж.

«Мадемуазель доктор» в это время была уже в Берлине.

Маттезиус вместе с Аннемари готовил новое задание для своих агентов во Франции, когда из Парижа через Швейцарию прибыл курьер с неожиданным известием. Выяснилось, что у французской контрразведки есть данные о многих германских агентах. Человек, работавший еще под руководством Писсара, совершил неосторожный поступок, был схвачен и разоблачен. Ему предложили не только жизнь, но и свободу, если он выдаст своих коллег. Поколебавшись, он согласился.

Кого из агентов он знал? Кого назвал французской контрразведке? Эти вопросы мучили Маттезиуса и Аннемари.

Между тем никто из агентов пока не был взят. Может быть, все это ошибка, ложная паника? Но скорее допустимо иное: французы втайне следят за работой немецкой агентуры, а потом одним ударом парализуют ее. В этом случае может наступить момент, когда германский генштаб лишится всякой информации.

Взвесив все это, «мадемуазель доктор» объявляет:

— Я еду в Париж.

За все время ее работы Маттезиус впервые запрещает ей рисковать.

— Тебя там слишком хорошо знают. И не только там. Твои фотографии есть, наверное, в каждом полицейском управлении Европы.

Через три дня перед Маттезиусом стояла девушка с огненно–рыжими волосами, в неряшливой юбке, заштопанных чулках. Выражение лица у нее было туповатое, бессмысленное.

— С ума сойти! — Маттезиус ошалело смотрел на свою сотрудницу.

Обрядившись в синее засаленное пальто, в невозможной соломенной шляпе с красными лентами Аннемари отправилась в Париж Прямо с вокзала она, в поисках работы, пришла в бюро для прислуги.

Она показывает бумаги, из которых следует, что она «прилежна, незлобива и честна». Ее родина — Нормандия. Господа, у которых она служила прислугой в Тулоне, уехали в Англию и отпустили ее.

Ей предлагают несколько мест, но они не устраивают ее.

— Ладно, — говорит она, — попробую разыскать что‑нибудь сама, а если уж не получится, снова приду к вам.

В один из дней она подходит к швейцару большого дома на улице Франсуа, номер три. В первом этаже этого дома находится какая‑то контора, а во втором и третьем — меблированные комнаты.

В это время германские агенты во Франции получили приказ немедленно бежать в нейтральные страны. Весть о предательстве подтвердилась, и другого выхода для них не было. Некоторые из них были арестованы, когда садились в поезд, двоих задержали на границе.

Дюжина людей, не боящихся смерти, разными путями прибыла в Париж на их место, чтобы снова возобновить прерванные связи. Аннемари поддерживает контакт с ними, снабжает нужной информацией.

Дом номер три на улице Франсуа — не совсем обыкновенный дом. И контора, и меблированные комнаты — все это существует здесь недавно. Аннемари превосходно знает, что тут происходит на самом деле. Это центральное бюро французской контрразведки. В конторе сидят офицеры в штатском, а меблированные комнаты предназначены для агентов, прибывающих из разных концов Европы.

Аннемари работает здесь уборщицей. Тут она и живет, на третьем этаже, в одной комнате с тремя такими же девушками. Она выносит окурки, подметает полы, моет лестницы, чистит ковры. Непривычная работа изматывает ее, и тогда она впервые прибегает к средству, которое впоследствии сыграло трагическую роль в ее судьбе. По вечерам она впрыскивает себе морфий.

Через две недели Аннемари принимается за дело. По ночам, когда все уходят, в бюро первого этажа остаются только два унтер–офицера. В это время в их присутствии производится уборка. Девушки делают ее по очереди, проклиная эту работу, после которой им все равно нужно вставать в семь часов утра. Выясняется, что Аннемари беднее их всех и согласна выполнять ночную работу одна.

Один из унтер–офицеров начинает заигрывать с девушкой. Она недоуменными, пустыми глазами смотрит на него. Это еще что за новости! Думаешь, если я бедна и нехороша собой, со мной все можно? Закончив уборку, грубо оттолкнув непрошеного ухажера, девушка гордо удаляется на свой этаж.

В четвертое воскресенье пребывания «мадемуазель доктор» в доме на улице Франсуа унтер–офицер сидит в ночном бюро один. По воскресеньям вместо двух часовых оставляют дежурить одного. Сегодня рыжая девчонка ведет себя явно покладистей. Она хо–хочет в ответ на сальные шутки дежурного, они вместе пьют чай; потом, когда он сидит у стола, она подкрадывается сзади и, смеясь, закрывает ему руками глаза. Часовой хочет схватить ее за талию, но тут силы ему изменяют, он чувствует на лице что‑то мокрое и теряет сознание.

Утром военный телеграф рассылает срочное сообщение по всем пограничным станциям. Случилось нечто ужасное: в центральном бюро контрразведки исчезли все документы, содержащие сведения о французских агентах не только в Германии, но и в нейтральных странах. Предполагается, что их похитила рыжая женщина, пробравшаяся в бюро под видом уборщицы. Она усыпила дежурного унтер–офицера, а потом исчезла.

К вечеру в Париж приходит страшная весть со швейцарской границы. Здесь нашли убитыми трех пограничников и солдата. Утверждают, что в них стреляла женщина с темными волосами, в синем пальто. Была ли это та самая уборщица — остается загадкой. Во всяком случае, обнаружить ее так и не удается.

Французскому шпионажу нанесен тяжелейший удар.

Аннемари Лессер снова работает в Берлине. Что‑то странное появилось в ее характере. Днем она не в состоянии принять ни одного серьезного решения. Она часто выходит из комнаты, где сидит, как и прежде, рядом с Маттезиусом, потом возвращается, раскладывает перед собой бумаги, пытается что‑то записывать, но видно, что и это ей не под силу.

Когда зажигаются лампы и наступает вечер, она оживает. Ее глаза снова блестят, щеки пылают, мозг начинает работать настолько остро и точно, что это граничит с ясновидением. Она почти ничего не ест: несколько бутербродов, которые она запивает тяжелым бургундским, составляют всю ее пищу за сутки.

Маттезиус, обеспокоенный здоровьем Аннемари, пытается привести к ней врачей, но она отвергает его помощь.

По ночам она принимает агентов, записывает их сообщения, дает им новые задания. В эти часы перед Маттезиусом — прежняя «мадемуазель доктор».

В 1918 году прорван западный фронт противника. Ожидается его ответный удар. Но где? На каком участке? Сведения, которые приходят от агентов из Франции, настолько разрозненны, что из них нельзя составить общей картины.

И тогда «мадемуазель доктор» решается на свой последний удар. Она едет в Испанию. До сих пор неизвестно, каким путем ей удалось туда пробраться. Утверждают, что она проделала путь на подводной лодке; сама же Аннемари по возвращении уже не в состоянии была что‑либо рассказать.

В Барселоне она выдает себя за мексиканку, представительницу Красного Креста. Собрав группу испанок, членов этого общества, она организует поездку по полевым лазаретам французского фронта.

Ни одна из семи женщин, входящих в делегацию, не подозревает, какие цели преследует эта нервная, экзальтированная дама.

Составляют автомобильную колонну. Продукты, белье, медикаменты укладываются в два грузовика, два легковых автомобиля предоставлено в распоряжение делегаток, и они отправляются в путь.

Дорога идет вдоль западного фронта. Группа передвигается от одного пункта к другому, лазареты переполнены, прибывшая помощь как нельзя кстати.

Каждую ночь Аннемари уединяется и записывает все, что увидела и узнала за сутки.

Они прибывают в маленький полевой лазарет на Марне. Сегодня сюда доставили много раненых, пострадавших при неожиданном нападении немцев.

Аннемари поручено укладывать в кровати тех, кому только что сделали операцию.

И вдруг она слышит голос одного из раненых, — голос, который сразу же узнает:

— Санитар, немедленно вызовите офицера! Здесь немецкая шпионка!

Это Рене Остен. Он кричит так, что сбегается весь персонал.

— Я знаю ее! Арестуйте эту женщину, прошу вас! Ее кличка — «мадемуазель доктор»!..

Аннемари пригибается к земле, хватает чью‑то шинель, забирает револьвер, выбегает из палатки и бежит к автомобилю. Дорогу ей пересекают два солдата. Тогда она сворачивает влево, быстро перелезает через забор и оказывается в лесу. Линия фронта — рядом. Нужно успеть только добежать до нее. Она слышит за собой погоню, выстрелы, лай собаки. Неужели она не уйдет от них? Из последних сил она делает отчаянный рывок — прыгает в лесную яму, надевает на себя шинель, низко на глаза нахлобучивает кепи, выбирается наверх и снова бежит, задыхаясь и что‑то про себя приговаривая.

— Хальт! — слышит она. — Руки вверх!

На ее лице — счастье. Она добралась до своих. Силы оставляют ее.

В день, когда заключенное перемирие заставило замолчать пушки и революционные выстрелы наполнили шумом Берлин, Маттезиус и Аннемари Лессер сожгли все свои бумаги.

Все картотеки, планы, карты были брошены в пламя камина. Игра была кончена.

Маттезиус заявил, что он едет в Будапешт. Там он рассчитывал найти подходящее дело.

Аннемари отказалась ехать с ним. Глаза ее потухли, руки дрожали. Часами сидела она перед камином, расслабленная, безучастная.

Когда Маттезиус простился с ней, она поехала в Целлендорф. Сняла маленький домик и поселилась в нем одна. О женщине, не имевшей ни друзей, ни родных, заботились соседи. К ней приводили врачей. Поначалу казалось, что ей можно помочь, но это была

иллюзия. Морфий и кокаин окончательно разрушили ее организм. Она перестала узнавать своих соседей, сидела взаперти и тупо смотрела в окно.

Врачи решили отправить ее в Швейцарию, где в живописной долине высятся стены закрытого санатория для душевнобольных.

Там она и живет до сих пор. Ее душа омрачена и рассудок погас.

Иногда, по ночам, когда ветер рвет крыши, она принимается кричать, и персонал с трудом удерживает ее от буйства. Имя за именем выкрикивает она в ночь, но эти имена — Винанки, Маттезиус, Кудоянис, Остен — ничего не говорят окружающим.

Двери дома для умалишенных навсегда закрылись за самой большой шпионкой Германии.

СМЕРТЬ ЭДИТ КАВЕЛЛЬ

Англичанка Эдит Кавелль, расстрелянная сорока девяти лет от роду, жила в Брюсселе и по профессии была ученой сестрой милосердия. В начале войны она стала начальницей «Школы дипломированных сиделок», находившейся на улице Культуры.

Когда госпитали и больницы Брюсселя стали переполняться ранеными, которых привозили после первых боев целыми транспортами, Эдит Кавелль организовала первой большой частный лазарет. Ее примеру последовали другие.

Вскоре город представлял собой огромный госпиталь, где лежали сотни бельгийских, английских, французских солдат и офицеров.

Когда Брюссель заняли немцы, эти люди оказались в их полной власти. И так было не только в Брюсселе — раненых было бесчисленное множество в других городах Бельгии.

Германское командование распорядилось немедленно взять всех их на учет. Каждый бельгиец, знавший что‑либо об их местопребывании, обязан был сообщить об этом новым властям.

После регистрации раненых их отправляли либо в тыловые германские госпитали, либо в лагеря для военнопленных.

В Бельгии нашлось немало людей, которые брали на себя смелость спасать искалеченных фронтовиков. К этому делу подключилась французская разведка. Недалеко была голландская граница: через нее любыми способами и переправляли раненых солдат союзных войск.

«Человеческая контрабанда» принимала все большие и большие размеры. Вообще контрабанда на бельгийско–голландской границе велась издавна. Существовало немало сухопутных и водных путей, известных лишь посвященным. Эти дороги знали и местные жители, умевшие обходить таможенные кордоны. Именно такими путями и пользовались организаторы переправы. Опытные проводники вели раненых поодиночке и большими группами.

Вскоре в Бельгии родилась большая разветвленная организация, занимающаяся спасением раненых. Одним из активных членов этой организации стала пожилая медсестра Эдит Кавелль.

На ее попечении находились десятки раненых. Она ухаживала не только за теми, кто лежал в ее лазарете, — многие солдаты и офицеры содержались на частных квартирах.

Первым делом нужно было спрятать их от немецкого командования.

Эдит Кавелль уничтожала их военную форму и снабжала их штатской одеждой. О существовании ее лазарета было известно, поэтому она поспешила разместить своих подопечных в других местах. Чтобы окончательно превратить их в мирных бельгийских граждан, надо было раздобыть подложные паспорта. Эта задача была труднее. Решением ее занялся проживавший в своем замке Белиньи принц де Круа. Он нашел людей, знавших секреты этого дела, и вскоре изготовление фальшивых документов было налажено.

Делались не только паспорта, но и медицинские свидетельства. Благодаря им, рана в живот, например, превращалась в воспаление слепой кишки, рана в голову — в хроническую болезнь мозга и т. д.

Сотни и сотни людей были снабжены подложными бумагами. Это стало для них единственным спасением и помогло вырваться из оккупированных районов Бельгии.

Эдит Кавелль с фанатической преданностью служила благородному делу, которое стало для нее главным. Все свои средства она тратила на приобретение медикаментов, множество бессонных ночей проводила рядом с теми, кто еще не мог передвигаться сам. Едва раненый вставал на ноги — она снабжала его нужными документами и давала адрес, куда он должен был обратиться для своего спасения.

И наступил момент, когда сестра милосердия отправила, наконец, последнюю партию своих подопечных. Казалось, теперь она могла успокоиться. Но для нее нашлось новое дело.

В тылу германских позиций в Бельгии осталось много небольших групп вооруженных солдат, не желавших сдаваться немцам. Эти команды скитались по лесам и горным кряжам страны, жили либо охотой на дичь, либо тем, что давало им местное население, у которого они фуражировались по ночам.

Иногда они нападали на германские посты, забирали оружие, патроны. В сущности это была настоящая партизанская война.

Автор этой книги и поныне без некоторого содрогания не может вспомнить об эпизоде, пережитом им в 1915 году.

Дело было у деревни Монтиньи, где мой отряд расположился на отдых. Вдвоем с товарищем мы отошли на приличное расстояние от отряда и углубились в лес с намерением убить шатавшегося поблизости кабана. Стояла чудная лунная ночь. Узенькая змеевидная тропинка вела по крутой, заросшей густым лесом горе. Мы шли молча. Лесные заросли оборвались, перед нами открылась долина. И тут мы остановились как вкопанные от ужаса.

Приблизительно в ста метрах от нас по усыпанной хвоей земле тяжело ступала целая французская колонна, в полном вооружении, с ружьями за спиной. Людей было около сотни, впереди шел офицер. Увидав нас, отряд тоже на секунду остановился. По всей вероятности, французы решили, что за нами тоже следует отряд. Но к нашему несчастью, за нами никого не было, и нам оставалось одно: под прикрытием лесной чащи скатиться по крутому откосу и скрыться в зарослях. Добежав до своего отряда, мы подняли его на ноги, но французов уже и след простыл.

Лишь месяц спустя обнаружен был в этом районе целый французский батальон, его окружили и обезоружили.

Вот солдат таких частей и посылала к мисс Эдит ее организация — с тем, чтобы она их укрывала в Брюсселе, сколько было возможно, пока не представлялось случая переправить их через границу.

На то, что в доме Эдит Кавелль бывает слишком много мужчин, обратила внимание тайная немецкая полиция. Медсестра производила на всех впечатление человека строгого и серьезного — в каких‑либо интимных прегрешениях ее трудно было заподозрить. Значит, здесь было что‑то другое. Решено было внимательно следить за англичанкой.

И ждать пришлось недолго. Организация, в которой состояла Эдит Кавелль, с некоторого времени стала действовать чуть ли не открыто.

Историки пишут, что члены этой организации, объединенные общей идеей — служением патриотическому делу, были плохо связаны между собой. У них не было умелого руководителя, который мог бы правильно и четко распределить обязанности между людьми, часто они действовали стихийно, полагаясь лишь на собственную интуицию. Как заметил один из историков, можно только удивляться, как эта организация вообще могла продержаться почти год в окружении ренегатов–осведомителей.

Пишут, что эти осведомители в итоге и выдали Эдит Кавелль и ее товарищей.

Некий Арман Жанн позже похвалялся, что благодаря его доносам было арестовано 126 бельгийцев, французов и англичан, и среди них — Эдит Кавелль.

Летом 1915 года после девятимесячной работы организация была раскрыта германской контрразведкой. Следственным властям не пришлось долго возиться с ее участниками: все они, и в том числе мисс Кавель, сами рассказали о своей деятельности.

Дело было передано в военный суд. Подсудимым было предъявлено обвинение в государственной измене. Председательствовал на суде военный советник Штобер, судьями были германские офицеры.

После чтения обвинительного акта первой допрашивали Эдит Кавелль. Спустя время газета «Эко де Пари» опубликовала материалы этого допроса. Его запись была сделана защитником подсудимой.

«Эдит Кавелль показала, что ей 49 лет, вероисповедания лютеранского, по происхождению — англичанка.

Судья: Признаете ли вы себя виновной в том, что с ноября 1914 года по февраль 1915 года укрывали французских и английских солдат, в том числе многих офицеров и одного полковника, и снабжали их деньгами и штатским платьем?

Э. Кавелль: Да, признаю.

Судья: Понимаете ли вы, что этими действиями вы помогали французским и английским военным продолжать службу и возвращаться в действующую армию?

Э. Кавелль: Да, понимаю.

Судья: Кто был главою, душой вашей организации?

Э. Кавелль: У нас не было никакого главы.

Судья: Может быть, то был принц де Круа?

Э. Кавелль: Нет. Принц де Круа помогал нам лишь тем, что выдавал людям небольшие денежные пособия.

Судья: Какие побуждения заставили вас совершать инкриминируемые вам поступки?

Э. Кавелль: Этим людям грозила смертельная опасность. Мною двигало простое милосердие…»

Это было все, что она сочла нужным сказать в свою защиту. Никаких других мотивов эта самоотверженная женщина привести не могла.

Как и большинство обвиняемых, Эдит Кавелль была приговорена к смертной казни.

Поскольку она действовала из чисто гуманных побуждений, даже среди германского офицерства стали раздаваться голоса, требовавшие замены ей смертной казни тюремным заключением.

В дело пытался по мере сил вмешаться американский посланник Бранд Уитлок. Он обратился к германским властям с прошением о помиловании Эдит Кавелль. Его поддержал испанский посол. Прошения были переданы главе германского департамента в Брюсселе барону фон дер Ланкену. Барон ответил, что постарается помочь, но вскоре сообщил, что не сможет ничего сделать. Все зависит только от наместника кайзера фон Биссинга. Но последний был неумолим.

На августовском рассвете 1915 года Эдит Кавелль была расстреляна.

В английском судебном журнале 30 января 1919 года Роберт Арч писал:

«Наступит время, когда мы признаем, что мисс Кавелль добровольно поставила на карту свою жизнь и умерла героически. И если уж говорить об «убийстве», то она была убита так же, как тысячи людей, погибших в честном бою в открытом поле».

ШПИОНАЖ, РЕШИВШИЙ ВОЙНУ

В истории всех войн Европы не было ни одного столь громкого дела, как шпионаж английского агента Александра Цека. Деятельность этого молодого шпиона сыграла решающую роль в судьбах европейских народов в том отношении, что благодаря ей союзники выиграли войну.

Благодаря этому шпиону английская разведка могла совершить то, равное чему трудно вообще найти в истории разведывательной службы.

В конце февраля 1917 года телеграфное агентство Рейтер опубликовало сообщение, что заокеанским странам, равно как и союзникам, еще до вступления Америки в мировую войну стало известно подлинное содержание письма германского статс–секретаря Циммермана германскому послу в Мексике фон Экарту. Письмо это будто бы было следующего содержания:

«Берлин, 19 января 1917.

С первого февраля мы начинаем вести подводную войну в самых широких размерах. Тем не менее Америку имеется в виду удерживать от войны. Если бы усилия наши в этом направлении были бы безуспешны, мы заключим союз с Мексикой на следующих условиях. Мы будем считать ее и в войне нашей союзницей и заключим мир. Мы могли бы предоставить ей за это финансовую помощь и постараться возвратить ей утерянные ею в 1848 г. области Новой Мексики и Аризоны. Выработка подробностей этого плана предоставляется на ваше усмотрение. Вам поручается под строжайшим секретом позондировать на этот счет мнение Каранцы и, как только он узнает, что с Америкой также нам не миновать войны, намекнуть, что недурно было бы ему взять на себя инициативу начать переговоры с Японией о союзе, довести их до благоприятного конца и тогда немедленно же предложить свое посредничество между Германией и Японией. Обратите внимание Каранцы на то, что начало нашей беспощадной подводной войны делает возможным обессилить Англию и привести к миру в течение нескольких месяцев.

Циммерман».

Опубликование этого письма вызвало бурю негодования во всей Европе. Выходило, что Германия замышляла комплот против еще одной нейтральной державы и хотела вовлечь Японию в войну против Англии. Американская пресса, стоявшая за войну, живыми красками изображала опасность, всегда скрыто угрожавшую южноамериканским республикам. Так, например, в печати раздавались голоса, что, по давнишнему убеждению руководящих американских военных кругов, нападение Японии на Америку, по всей вероятности, произойдет через мексиканскую территорию в долину Миссисипи, чтобы разделить страну на две части. Самым существенным, однако, было то, что тотчас за получением сведений об этом письме германского статс–секретаря посланнику в Мексике, т. е. в январе 1917 г., американский кабинет стал усиленно настаивать на вмешательстве Америки в мировую войну.

Положение американского правительства было в высшей степени затруднительным: общественное мнение Америки оказывало на него усиленное давление ввиду того, что как Франция, так и Англия в любой момент могли опубликовать текст германского предложения, а с другой стороны, американская общественность весьма косо смотрела на все, происходящее у мексиканской границы, а тут грозил еще японский призрак.

После опубликования положения дела агентством Рейтер, американцы узнали, что текст сообщения германского статс–секретаря каким‑то путем попал в руки врагов. В Германии это повлекло за собою страшную общую депрессию. Непосредственно за этим разоблачением статс–секретарь Циммерман ответил по этому поводу на известный запрос в рейхстаге. По его словам, было совершенно непонятно, каким путем текст этого письма мог попасть в руки американцев, так как отправлено оно было под самым секретным шифром.

В рейхстаге долго ломали голову о возможности предательства, но Циммерман умолчал о том, каким именно путем он снесся с мексиканским посольством. Все были уверены, что сделал он это письменно.

Георг Бернар так говорил об этом в своей передовой в «Фоссише цайтунг»: «В кругах журналистов существует мнение, что письмо это, по всей вероятности, было похищено у курьера правительства, по дороге в Мексику. Мы желали бы, чтобы подобная возможность впредь была бы исключена. Мы вообще не допускаем мысли, что подобная корреспонденция могла быть поручена — и еще в письменной форме — какому бы то ни был курьеру — даже самому надежному».

Конечно, Георг Бернер не мог знать, как он ошибался. Ведь сообщение статс–секретаря не было письменным и не посылалось ни с каким курьером. Оно было передано на американский континент совсем иным путем…

* * *

В самом начале оккупации Бельгии германскими войсками в один богатый дом в центре Брюсселя вселился офицер немецкой комендатуры. Принадлежал этот дом очень зажиточному австрийскому фабриканту по фамилии Цек, который жил там с англичанкой–женой и молодым сыном Александром.

Как только офицер устроился на новом месте, к нему в комнату заглянул сын хозяина дома и сказал, что хочет сообщить об одном серьезном деле. Офицер отнесся к молодому человеку с вниманием и узнал из его рассказа, что тот, занимаясь опытами с беспроволочным телеграфом, сконструировал особый приемник с антенной, которую установил на чердаке дома. Поэтому он просит офицера немедленно информировать комендатуру о наличии антенны, так как опасается, что его могут заподозрить в шпионской деятельности.

Офицер успокоил молодого человека и попросил разрешения взглянуть на аппарат.

На следующий день офицер поведал своему приятелю из электротехнической роты о том, что он увидел в кабинете и мастерской Александра Цека, а затем предложил зайти в гости и взглянуть на аппарат самому.

Ознакомившись с работой молодого изобретателя, офицер–электротехник установил, что Александру Цека действительно удалось соорудить такой приемник, который не был еще известен в германских войсках. Да и вообще аппарат Цека по тем временам представлял собой нечто совершенно новое, он был в состоянии принимать как на самых коротких, так и на длинных волнах.

О своих наблюдениях и результатах ознакомления, как с аппаратом, так и с самим молодым изобретателем он доложил начальству и предложил обсудить, нельзя ли использовать этого молодого человека, по–видимому, обладающего исключительно обширными познаниями в технике беспроволочного сообщения и радиотелеграфа.

Военные власти в Брюсселе произвели негласное и подробное дознание о молодом Цеке. Выяснилось, что отец его был очень богатым австрийским фабрикантом, принадлежавшим к лучшим кругам венского общества, принимался даже при австрийском дворе. В силу своих строго национальных убеждений, он был известен как ярый патриот и в политическом отношении был более чем безупречен. Точно такою же была и его супруга, хотя родом она была англичанкой, но вполне ассимилировалась уже со своей новой австрийской родиною и политически тоже была вполне благонадежна.

Проводимое расследование стало каким‑то образом известно влиятельным кругам Австрии. Вскоре брюссельский генерал–губернатор получил из Австрии запрос о причинах расследования. Вместо генерал–губернатора ответило германское командование. Оно объяснило, чем вызван интерес к семье Цека, а затем спросило, возможно ли воспользоваться знаниями сына этой уважаемой семьи и призвать его к исполнению обязанностей, которые сопряжены с важными военными тайнами.

И получило ответ: «Он — вне всяких подозрений».

Таким образом, вскоре германские военные власти пригласили Александра на работу. Так как его политические взгляды в то время не расходились со взглядами отца, он охотно принял предложение о сотрудничестве.

С содержанием штатского чиновника гражданского ведомства его приняли на службу и зачислили на скромную должность на центральной радиостанции гражданского управления Бельгией. Тут он сначала должен был заниматься устройством аппаратов и принадлежностей для радиотелеграфа. Впоследствии же, когда он проявил свои действительно недюжинные способности техника, ему была поручена организация приема депеш, подаваемых на различных волнах.

Александр Цек очень скоро заслужил полнейшее доверие своего начальства, и в силу этого было вполне естественным назначение его на один из самых ответственных и важных постов приемщика беспроволочных телеграмм, получаемых германским управлением Бельгией как из Берлина от правительства, так и от различных военных штабов с театра военных действий. Само собою разумеется, телеграммы эти тщательно, как зеница ока, охранялись от вражеских агентов.

Посылались депеши вообще в большом секрете, по тайному коду, бывшему в руках лишь у важнейших должностных лиц германского правительства и подчиненных ему организаций. Во избежание злоупотреблений этой секретнейшей книгой, по ее ключам посылались лишь особо важные государственные телеграммы. Так как правительство таким путем сносилось лишь с весьма ограниченным числом лиц и учреждений, вроде главного командования армиями, которое было вне столицы, генерал–губернаторств завоеванных стран и иностранных посольств Германии, то и эта секретная книга находилась в очень немногих руках, и имевшие к ней доступ люди должны были быть с нею в особенности осторожными.

Этот телеграфный ключ после многих усилий был выработан еще в мирное время. Состоял он из двух книг. В толстой отдельные буквы алфавита были обозначены условными цифровыми знаками, так же, впрочем, обозначалось и много отдельных слов. Но этой книгой нельзя было пользоваться без второй — меньшей. В этой второй было указано, в какой день целого года каким ключом пользоваться, так как цифры первой книги ежедневно меняли свое значение. Кроме того, в различные дни года ключи основной книги приходилось особым образом сочетать с определенными цифрами маленькой книги.

Этот код принадлежал, следовательно, к разряду тех, значение которых исключительно и расшифровать которые невозможно.

Александр Цек стал одним из тех немногих, кто в совершенно изолированном и строго охраняемом помещении днем и ночью были заняты расшифровыванием тайных правительственных телеграмм, получаемых германским генерал–губернатором занятой Бельгии.

Вскоре после начала войны этой беспроволочной станцией весьма заинтересовался английский капитан Трэнч, причем интерес его возрос до крайних пределов, когда английская разведка выяснила, что станция эта стала получать и правительственные телеграммы по особому тайному германскому коду.

Узнав о существовании этого сверхсекретного кода, капитан отдал распоряжение своим агентам в Брюсселе узнать, кто занимается расшифровыванием этих телеграмм, и в числе немногих имен встретил и имя молодого изобретателя Александра Цека.

Английская разведка, наведя обстоятельные справки о молодом изобретателе, выяснила, что мать у него — англичанка. Узнав это, разведка обратилась за советом к английским военным властям. Адмирал сэр Реджиналд Холл нашел средство, пока оказывавшееся постоянно самым верным. Разумеется, первым долгом он постарался войти в самые дружеские связи с семьей Цека и сделал это, несомненно, с успехом. Когда ему в достаточной мере удалось соблазнить молодого человека обещаниями и расположить к себе его мать, адмирал предложил Александру похитить книги кода и ночью со всеми необходимыми предосторожностями скрыться в Голландию. Но против этого плана, по существу, возражала английская разведка на том основании, что в случае обнаружения этой кражи немцы немедленно изменят ключи шифра и вся авантюра пойдет насмарку.

Вот почему Александру Цеку было поручено засесть за кропотливую работу: по ночам, во время дежурства на станции, он точно скопировал обе книги.

Окончив эту трудную работу, он оказался совершенно больным. Врач засвидетельствовал у него крайнее нервное переутомление, и диагноз этот вполне соответствовал действительности. Состояние Александра было действительно ужасное.

Копию секретных книг он лично перенес через голландскую границу. В то время она была уже защищена проволочными заграждениями с током высокого напряжения. В одном слабо охраняемом месте границы, естественно заранее указанном ему, молодой человек, при помощи изолированных деревянных покрышек на ободьях колес своего велосипеда раздвинул проволоку и, перерезав ее, невредимо пробрался через заграждения.

С этого момента никто о молодом человеке ничего никогда не слышал. Он словно канул в воду.

Копии книг, после перехода границы этим несчастным, попали в руки адмирала Холла. И с этого дня, задолго до вступления Америки в войну, все союзники получили возможность принимать секретные телеграммы германского правительства и расшифровывать их.

Конечно же статс–секретарь Циммерман отправил мексиканскому послу сверхсекретное сообщение закодированным по беспроволочному телеграфу. Текст из Берлина приняла мексиканская радиостанция Чапультапак, а затем передала его адресату.

Тот факт, что важнейший и секретнейший условный код германского правительства попал в руки врагов, к сожалению, стал известен германскому обществу и даже самим немецким властям тогда, когда об этом, уже после окончания войны, было опубликовано в печати бывшими враждебными Германии странами.

Темна и таинственна дальнейшая судьба несчастного предателя Александра Цека. Он исчез окончательно, и никаких следов его существования до сих пор нигде не обнаружено. Отец израсходовал громадные средства на его поиски и даже одно время содержал целый штат детективов за свой счет. Но все это оказалось безрезультатно. Единственный след сына, на который удалось напасть, вел из Голландии в Англию.

Когда отец узнал об этом, он написал отчаянное письмо бывшему «другу», сэру Реджиналду Холлу, умоляя его известить, что сталось с сыном. 3 мая 1925 адмирал ответил. Он писал, что лица под именем Александра Цека он нигде, кроме их семьи, не встречал и ничего о нем не слышал.

В данном случае приходится делать лишь умозаключения чисто логического характера. Если бы молодого человека оставили в живых, он во время войны мог бы найти каким‑нибудь путем возможность сознаться в том, что выдал код англичанам. Но если бы это дошло до сведения германского правительства, оно немедленно же его изменило бы, что обесценило бы в свою очередь находящуюся в руках англичан государственную тайну, а с этим была бы потеряна возможность успешно выиграть войну. Другое дело, если бы англичанам удалось навсегда отделаться от Александра Цека…

В английской газете «The Scotchman» 21 ноября 1925 года сообщалось, что лорд Бальфур в одной своей речи в Эдинбургском университете выразил свое искреннее изумление по поводу того, что никто из союзников должным образом не вознаградил изобретателя, оказавшего им столь важную и ценную услугу.

МАРТА МОРЕЛЬ — ШПИОНАЖ С ПАРАШЮТОМ

В 1920 году в Париже целую бурю возмущения против Германии подняла история с раскрытием шпионажа. Французская пресса и общественность, ею руководимая, были абсолютно убеждены в том, что в лице одной женщины и троих мужчин удалось изловить германских шпионов и раскрыть целую агентурную сеть.

Это общее негодование дошло до своего пика во время следствия, когда совершенно неожиданно оказалось, что арестов иные были вовсе не германскими, а английскими агентами, стратегической задачей которых было проникновение в военные тайны дружественной державы.

Негодование сменилось затем глубоким смущением. Завязалась серьезная дипломатическая переписка, в результате которой все это дело пришлось замять в интересах сохранения дружественных отношений между обеими странами.

Английский шпионаж во Франции обратил свое исключительно пристальное внимание на проникновение в тайны ее авиации, и,

когда дело замяли, чтобы не возбуждать серьезных политических осложнений, французское правительство официально заявило, что все это не что иное, как «блеф и шутка».

Истинная же подоплека всей этой весьма неприятной для обоих государств истории состояла совсем в другом. Но обо всем по порядку.

В небольшом французском городе после войны жил некий служащий по фамилии Морейль. Доходы его были весьма ограниченны, и поэтому Морейль был очень бережливым. Человек крутого характера, он чрезвычайно строго, как говорится — в ежовых рукавицах, держал своих детей и жену.

Больше всего хлопот и забот доставляла ему дочь Марта, девочка выдающейся красоты, крайне привлекательная, с прелестной стройной фигурой. По мере взросления она доставляла строгому отцу все больше горя. Он совершенно не знал, что с ней делать. Его экономный образ жизни, тяжелый режим шли совершенно в разрез с жизнерадостной натурой девушки. Вечные попреки отца, ограничения ее невинных девичьих радостей сделали то, что жизнь в семье стала ей казаться настоящим адом. Постепенно ее склонности и характер стали приобретать черты сумасбродной, экзальтированной мечтательности.

Уже с пятнадцатилетнего возраста вечные сцены с отцом ей донельзя надоели. Всеми силами она старалась избавиться от этой удушливой атмосферы семейной скуки. Но так как она хорошо знала, что отец никогда не выпустит ее из‑под своего строгого надзора, у нее родилась фантастическая идея.

Ей вздумалось уйти в монастырь, она даже решила стать монахиней и потому неожиданно стала чрезвычайно набожной. В конце концов, ей удалось‑таки убедить отца отдать ее в одну монастырскую школу, где она должна была и жить. Не видя лучшего исхода для этой непокорной, взбалмошной и слишком живой девушки, доставлявшей ему всю жизнь только одни заботы и огорчения, отец отвез Марту в монастырскую школу.

Но пробыла она на новом месте всего три дня. Поняв, что она попала, что называется, из огня да в полымя, из сурового семейного режима в еще более мертвящую атмосферу монастыря, бедная девушка сбежала оттуда и приехала в Париж.

Известно, что ждет в этом городе соблазнов молоденькую и хорошенькую девушку без гроша в кармане, не приспособленную к труду прислуги… В лучшем случае такие барышни становятся, благодаря своей внешности, моделями для художников.

Марта так и сделала. Она стала позировать и в скором времени написала отцу письмо с уведомлением, что она открыла в себе большой талант художницы. Отец, особенно скептически отнесшийся к «высокому призванию» своей дочери, полетел в Париж. Но ее там уже не застал — ее квартира оказалась пустой. Марта уже давно с двумя знакомыми художниками, таскавшими ее действительно как модель с собой, путешествовала по всей Франции, и о существовании ее в живых отец узнавал лишь по цветным открыткам, получаемым им из разных городов страны.

Марте такая кочевая жизнь пришлась очень по вкусу, но однажды оба художника решили, что у их модели было одно опасное для их независимых характеров качество: она оказалась слишком привязчивой. Никто, раз сошедшийся с ней близко, не мог рассчитывать скоро от нее отвязаться, и, когда художники наконец с ней расстались, она очутилась в самом безвыходном положении: никто ее больше в качестве модели уже не пригласил.

Она бросилась туда–сюда в поисках работы, одно время была сиделкой в клинике доктора Рабиновича в Нейи, под Парижем, но в скором времени бросила и эту службу, между прочим, сообщив при этом отцу, что она теперь занята «изучением медицины», и затем стала без всякого дела посещать бары и кафе Парижа в поисках своей судьбы…

Однажды, после обеда, она сидела в одном кафе. Неожиданно к ее столику подошел и вежливо попросил разрешения присесть очень приличного вида господин с красивой, слегка седеющей шевелюрой. И седина эта очень шла к его загорелому лицу. Он, казалось, кого‑то ожидал и от скуки уткнулся в газету. Потом он отложил ее в сторону, и Марта Морейль просто из любопытства с ним заговорила.

Скоро между ними завязался очень оживленный разговор. Под влиянием участливого интереса, проявленного незнакомцем к ее судьбе и вызванного, в свою очередь, ее, видимо, подавленным состоянием духа, причиной которого были стесненные материальные условия, Марта поведала ему всю свою жизнь и прибавила, что теперь решительно не знает, что ей делать, где и какую работу искать.

Пожилой господин оказался сторонником нравственных взглядов на жизнь и высказал твердое убеждение, что решительно каждый человек должен прежде всего деятельность свою согласовать со своим призванием, если хочет, чтобы труд его был радостным и успешным.

— Какое же ваше призвание, к чему вы чувствуете особое влечение? — спросил он, в конце концов, свою хорошенькую собеседницу.

Марта, не задумываясь долго, ответила, что склонна, скорее всего, стать большой художницей или артисткой и что именно к этому она чувствует призвание и, кажется, некоторые способности. Пожилой господин выразил пожелание помочь ей и назначил ей свидание на другой день в том же кафе. Когда они вновь встретились, он сделал ей предложение… начать полеты с парашютом. В 1920 году на подобного рода полеты смотрели еще как на дело очень рискованное, и посвящавшие себя им зарабатывали хорошие деньги.

Марте было все равно, и она согласилась. И вскоре пожилой господин, видимо, очень состоятельный, стал посвящать ей все свое свободное время. Он стал посещать с ней самые дорогие рестораны, которые до сего времени девушка знала лишь по вывескам и витринам. В продолжительных беседах новый знакомый заверил Марту, что предстоящее занятие позволит ей заработать так, что впоследствии она станет вполне обеспеченной на всю жизнь.

Марта поинтересовалась, почему ее ожидают такие блестящие перспективы, и узнала, что ее новый друг, человек с разносторонними способностями и специальностями, очень интересуется численностью французских военных аэропланов, номерами и составом эскадрилий, протяжением и окрестностями военных аэродромов и в особенности станциями беспроволочного телеграфа, получающими сообщения с находящихся в воздухе аэропланов. Уговорить Марту попытаться собрать эти сведения и помочь своему щедрому другу не представляло большого труда.

Так она стала своего рода «артисткой–эквилибристкой», получила из Англии великолепный, прочный парашют и в один прекрасный день начала свои полеты с высоты.

Для этого был нанят частный аэроплан. Марта с замиранием сердца села в него. Летчик кружил над местом спуска, по крайней мере, полчаса, пока девушка справилась с одолевавшим ее страхом. Наконец она спрыгнула, парашют развернулся, и она благополучно приземлилась под бурные овации собравшейся толпы зрителей.

В течение следующей недели ей пришлось так прыгать с аэроплана двенадцать раз, и тогда, следуя своей неизменной привычке, она опять послала своим родителям открытку с уведомлением, что стала теперь «летчицей».

Черед неделю друг и покровитель Марты, так и не сообщивший ей своего имени, предложил девушке заглянуть в магазин радиотоваров, находившийся на улице Сюрень, вблизи собора Маделэн.

Утром следующего дня, зайдя в магазин, Марта застала там кроме своего старого друга еще двух незнакомых мужчин. Как выяснилось впоследствии, все трое были англичанами. Так друг Марты именовался Вильямом Фишером и являлся агентом английской разведки. Резидентом и руководителем дела был некто Генри Литер, выдававший себя за инженера, а на самом деле офицер действительной службы английских войск. Третьим был Оливье Филиппе, тоже английский унтер–офицер. Литер был директором дела, Филиппе, — бухгалтером, Вильям Фишер — упаковщиком. Это различие в социальном положении всех трех лиц не мешало всем им одеваться с иголочки и быть друг с другом на самой короткой ноге.

За завтраком Марту попотчевали превосходным вином и провели беседу, за которой коротко и определенно, чисто по–английски, объяснили, что она, пользуясь своим реноме бесстрашной эквилибристки–парашютистки, должна побывать на всех французских аэродромах и основательно с ними ознакомиться. За это ей предложили 1200 франков в месяц содержания и уплату всех ее расходов, как путевых, так и случайных. Ей вручили два великолепных фотографических аппарата и тотчас же экзаменовали в умении обращаться с ними. Экзамен она выдержала блестяще, к великому удовольствию своих новых шефов.

И уже через пару дней Марта приступила к активной работе агента.

Для выяснения тайн французской военной аэронавтики Марта не раз обращалась к давно проверенному средству, популярному не только у женщин–агенток, — постели. Она легко сходилась с мужчинами и стала близкой подругой нескольких летчиков. Иногда она ночевала у них и крала технические книги, служебные приказы и разные бумаги, словом, все, что попадалось под руки и что, по ее мнению, относилось к тайнам военно–авиационной деятельности. Материалы эти она тотчас же приносила в магазин, за что ее осыпали деньгами.

В Назэре французская авиация испытывала в то время новый гидроплан. Марта Морейль отправилась туда и сфотографировала все, что было можно. Потом ее послали в Бордо осмотреть склады бензина и масла. На одном авиационном празднике она опять спускалась на парашюте и во время взлета на аэроплане, за спиною ничего не подозревавшего пилота, занималась фотографированием гавани тамошней военной авиации. То же самое, непосредственно друг за другом, делала она и в Циери, Гиере и Сен–Рафаэле. Снимки она скрывала в двойной подкладке своего манто. Чтобы не возбуждать подозрений, свою парижскую квартиру она оставила и все время разъезжала по пансионам небольших курортов Средиземного побережья, там же получая директивы от своих шефов из «радиоторговли».

Вскоре поручения ей стал давать уже сам директор Литер. Он посылал ей письма, представлявшие собой лишь листы чистой бумаги: после обработки их известным химическим веществом проступал текст написанного. Это химическое вещество долго было неизвестно французской разведке, в руки которой попадали некоторые их этих писем, так что она не могла ознакомиться с их содержанием.

Марта жила на французской Ривьере, когда вдруг получила подробное письмо с уведомлением своих шефов, что, по всей видимости, их стали подозревать в чем‑то и установили слежку. Они предупреждали, что под подозрением, по всей вероятности, может оказаться и она. Ей советовали во что бы то ни стало бежать из Ривьеры.

Марта решила, что все‑таки еще успеет через Париж уехать в Кале, а оттуда в Англию, но для этого ей надо было непременно увидеться с Литером: денег у нее едва хватало на билет до Парижа.

Она села в парижский экспресс и, одна в купе, занялась разборкой наскоро сложенных чемоданов. Все документы, фотографии и бумаги, которые, по ее мнению, могли ее скомпрометировать при возможном обыске в столице, она, не доезжая Авиньона, разорвав, выбросила в окно вагона.

К несчастью ее, в ту ночь было тихо, клочки бумаг так и остались на пути, где их через несколько минут подобрал, просто из любопытства, ремонтный рабочий, как назло во время войны служивший сержантом в действующей армии. При первом же взгляде на обрывки он понял, что они, обрывки, касаются военных тайн.

Рабочий немедленно отправился с ними на станцию, где тоже, словно нарочно, в буфете сидела группа высших чинов армии и между ними даже один представитель французской контрразведки. Последний знал, что Марту Морейль уже подозревают в шпионаже, и, когда рабочий положил перед ним свою находку и между разорванными, по всей вероятности недостаточно мелко, клочками он нашел обрывок какого‑то отдельного счета на ее имя, сомнений у контрразведчика больше не было, тем более что из обрывков ему удалось восстановить один тайный военный приказ.

Тотчас же по телефону, еще до прибытия поезда в Париж, он отдал распоряжение арестовать Марту.

После ареста на перроне вокзала она во всем созналась и выдала имена своих соучастников.

Допрашивавший ее офицер только покачивал головой: эту девушку он находил очень странной, ни лгать, ни пытаться скрыться она, видимо, не имела ни малейшего намерения: таких шпионок, которые бы сразу выдавали своих сообщников, в его практике ему еще встречать не приходилось. После того как она ответила на все вопросы, ее отвезли в следственную тюрьму. Врач этой тюрьмы, тотчас же посетивший Марту, вызвал по телефону офицера и заявил ему, что арестованная — редкий экземпляр истерички.

Марта потребовала бумаги и написала своим родителям, что она теперь занимается политикой и что в настоящую минуту на время находится под арестом, так как в ее руках случайно сосредоточились «тайные нити сложных политических проблем»…

По «наводке» Марты арестовали и троих англичан. Их радиоторговлю обыскали, но не нашли ни одной компрометирующей их бумаги. Французская контрразведка командировала тогда в Лондон своего агента, которому удалось выяснить, что англичане эти были: двое — военные действительной английской службы и третий — некий агент разведки. Далее было установлено, что радиоторговля имела в среднем не больше трехсот франков в месяц оборота. Все трое с этих доходов не могли вести такую широкую жизнь и притом еще содержать особую секретаршу, которую власти вскоре выпустили из‑под ареста.

Но самой серьезной уликой против этих троих агентов было показание владельца одного бара, который заявил, что директор радиоторговли Литер всю свою корреспонденцию получал не на имя своей конторы, а по адресу бара, и привел целый список адресатов, на имя которых приходили письма.

Англичане решительно вначале все отрицали, энергично защищаясь и не сознаваясь в занятии шпионажем, но ничего не могли возразить против неопровержимых доказательств их принадлежности к действительной службе в рядах английской армии.

Когда правительства обеих стран пришли к соглашению замять это неприятное для них обоих дело, шпионка Марта Морейль оказалась для безболезненного улаживания этого инцидента самым серьезным препятствием: ее словно обуяла фанатическая жажда откровенности; своими разоблачениями она исписывала целые кипы бумаги. Когда однажды ее вели на допрос по двору суда, где столпились парижские репортеры, ожидавшие ее прихода, Марта, узнав, что это журналисты, сказала:

— Прошу вас по возможности хранить молчание о моем серьезном деле, чтобы не позволить скрыться главным виновникам…

Дело становилось до такой степени скандальным, что его, наконец, прекратили. И когда кто‑нибудь напоминал о нем Виктору Эрве, он только с отвращением фыркал и цедил сквозь зубы:

«Shocking!».

Когда Марту выпустили из тюрьмы, она объехала все редакции в поисках экземпляров тех старых газет, где что‑нибудь о ней говорилось. На последние деньги она купила объемистый конверт и, вложив туда все газетные вырезки, отослала их своим родителям.