/ / Language: Русский / Genre:prose_classic,

Искатели Приключений

Гарольд Роббинс

Масштабная, увлекательная и жесткая сага о деяниях сильного человека, всегда знавшего, чего он хочет, — и никогда не выбиравшего средств для достижения своих целей. О деяниях человека, менявшего страны и профессии, женщин и друзей, убеждения и принципы, — но всегда остававшегося верным себе в главном — в бешеной, неистовой жажде богатства, власти и неукротимой страсти к приключениям...

Гарольд Роббинс. Искатели приключений АСТ Москва 2002 5-17-015328-7 Harold Robbins The Adventurers

Гарольд Роббинс

Искатели приключений

Пусть забудет его утроба матери;

Пусть лакомится им червь;

Пусть не останется о нем память.

Иов, XXIV, 20

Моей жене Грейс, которая сделала, возможным столь многое, в том числе появление этой книги.

Эпилог вместо пролога

Десять лет прошло после той вспышки насилия, ставшей причиной его гибели. Его земное существование завершилось, нить, за которую он цеплялся в последней отчаянной надежде обрести спасение, оборвалась. Все вернулось на круги своя, ему предстояло превратиться в земной прах, из которого он вышел.

В волнах раскаленного тропическим солнцем воздуха проступали черные кресты на белой глиняной стене кладбища. К железным воротам подъехало такси, из которого вылез американский журналист. Он протянул водителю бумажку в пять песо и отвернулся, прежде чем тот успел поблагодарить его.

У небольших цветочных киосков уже толпился народ, женщины в черном покупали небольшие букетики цветов. Густые черные вуали, казалось, укрывали их от жары, а мир от их скорби. Здесь же были нищие — маленькие дети с темными глазами, обведенными черными кругами, и животами, вздувшимися от голода. Когда журналист шел мимо, они протягивали к нему свои маленькие грязные ручонки, а он, не глядя, бросал им мелкие монеты.

За воротами была тишина, как будто звуки внешнего мира не долетали сюда. В открытой будке у ворот сидел человек в униформе. Журналист подошел к нему.

— Как мне найти склеп Ксеноса? — спросил журналист.

Ему показалось, что на лице служителя промелькнуло удивление.

— Третья аллея, первый склеп, — ответил он. Улыбнувшись, журналист отвернулся. Даже у мертвых есть свои адреса. Ему вспомнилось удивленное выражение на лице привратника.

Журналист сидел в вестибюле нового отеля и просматривал местные газеты, как делал это всегда, приезжая в новый город, когда обнаружил именно то, что искал. Небольшая заметка в четыре строчки на последней странице газеты, почти незаметная среди других, более крупных.

И вот теперь он шел по дорожке мимо богатых частных склепов, мельком проглядывая имена, начертанные на них: Рамирес, Сантос, Лопес. Несмотря на жару, журналист ощутил холодок, которым веяло от белого мрамора, хотя за воротник стекали струйки пота.

Дорожка стала шире, слева открылись пустынные поля, покрытые могильными холмиками — маленькими, осыпавшимися, заброшенными. Это были могилы бедняков, которых опускали в землю в тонкостенных деревянных ящиках и оставляли гнить, не заботясь о том, чтобы память о них сохранилась. Справа находились арендуемые склепы — своего рода многоквартирные обиталища смерти.

Это были большие строения с красными и серыми черепичными крышами, высотой двадцать, шириной сорок и длиной восемьдесят футов, сложенные из белых цементных плит размером три на три фута. На каждой плите было начертано имя и дата, а в цемент был вделан небольшой крестик.

Журналист посмотрел на первый склеп. Под навесом крыши была прикреплена небольшая металлическая пластинка: Аллея 3, склеп 1. Путь сюда был долгим. Почувствовав, что ему жарко, журналист расстегнул воротник и ускорил шаг. Приближалось назначенное время, и опаздывать ему не хотелось.

Сначала ему показалось, что он пришел не туда, возле склепа не было никого, даже рабочих. Журналист еще раз посмотрел на металлическую пластинку на склепе, потом взглянул на часы. Все верно, он не ошибся. Развернув газету, он перечитал заметку, чтобы убедиться, что не ошибся в дате. Облегченно вздохнув, журналист достал сигарету и закурил. Это Латинская Америка, к точному времени здесь относятся не так, как у него дома.

Журналист медленно пошел вокруг сооружения, читая надписи на плитах, и наконец нашел то, что искал. Надпись была скрыта в тени навеса. Он машинально отбросил сигарету и снял шляпу, уставившись на надпись:

Д. А. КС.

10 мая 1955

Сзади послышался грохот фургона по камням. Журналист обернулся. Фургон тащил усталый осел, уши которого были плотно прижаты к голове в знак протеста против того, что его заставили работать в такую жару. Управлял фургоном рабочий в грязном комбинезоне цвета хаки, а рядом с ним на козлах сидел человек в черном пиджаке и черной шляпе. Накрахмаленный белый воротничок его рубашки уже пожелтел от пота и грязи. Рядом с фургоном шел второй рабочий с киркой на плече.

Заскрипев, фургон остановился, и человек в черном сполз с сиденья на землю. Из внутреннего кармана пиджака он достал белый лист бумаги, посмотрел на него и двинулся вдоль склепа, отыскивая нужную надпись. Когда он остановился возле журналиста, тот понял, что они пришли вскрывать нишу с останками.

Мужчина махнул рукой, и рабочий с киркой, подойдя к нему, принялся разглядывать плиту. Он что-то тихо сказал по-испански, второй рабочий лениво слез с козел и направился к склепу с небольшой лестницей, сбитой из деревяшек. Прислонив лестницу к стене, рабочий вскарабкался на нее и стал пристально разглядывать надпись на плите.

— Дакс, — сказал он, и его хриплый голос прозвучал как-то неестественно в тишине кладбища. Мужчина в черном согласно кивнул.

— Дакс, — с удовлетворением повторил он. Рабочий на лестнице протянул руку.

— Давай кирку.

Товарищ протянул ему инструмент. Рабочий на лестнице сноровисто нанес удар в центр плиты. От места удара во все стороны протянулись трещины, и в этот момент из-за навеса выглянуло солнце. Рабочий выругался, надвинул шляпу на глаза и снова ударил киркой по плите. На этот раз плита разлетелась, и куски цемента с шумом посыпались вниз.

Журналист бросил взгляд на распорядителя в черном, смотревшего на рабочих, но было совершенно ясно, что их работа его мало интересует. Это была просто очередная работа, и он явно скучал. Журналист подошел к распорядителю. Тот обернулся.

— А где остальные? — спросил журналист на плохом испанском.

Мужчина пожал плечами.

— Больше никого нет.

— Я журналист, — он остановился, исчерпав свои запасы испанского. — Вы говорите по-английски? Распорядитель гордо улыбнулся.

— Да, к вашим услугам.

— Я прочитал заметку в газете, — сказал журналист, облегченно вздохнув, — и подумал, что будут и другие люди.

— Больше никого нет, — ответил распорядитель.

— Но... кто же поместил заметку? Кто-то обязательно должен прийти. Он был очень известным человеком.

— Заметку поместила наша контора, и времени было вполне достаточно, чтобы заинтересованные изъявили желание забрать останки. Этого места ждут другие покойники, город растет, перенаселение, да вы и сами видите.

— Вижу, — согласился журналист замявшись. — Значит, никто не изъявил желания? Ни семья, ни друзья? У него было много друзей.

Глаза распорядителя затуманились.

— В смерти все одиноки.

Рабочий на лестнице крикнул, и они обернулись к нему. Цементная плита была взломана, сквозь дыру виднелся облупившийся, изъеденный жучками деревянный гроб. Пользуясь киркой как рычагом, рабочий теперь выламывал оставшиеся куски цемента, потом он протянул кирку напарнику и стал выгребать цемент руками. Затем наклонился внутрь ниши и принялся вытаскивать гроб.

Журналист повернулся к распорядителю.

— Что вы собираетесь делать с останками?

— Сожжем. Это не займет много времени, там ничего нет, кроме костей.

— А потом?

Распорядитель пожал плечами.

— Так как его никто не востребовал, высыпем прах в том месте, где осушают болото.

Гроб уже лежал на узкой цементной дорожке рядом со склепом. Распорядитель подошел ближе и посмотрел на гроб, потом смахнул пыль с небольшой металлической пластинки на крышке и сверил надпись с бумагой, которую держал в руке.

— Все верно, — сказал он, потом посмотрел на журналиста и поинтересовался:

— Хотите заглянуть в гроб?

— Нет, — журналист покачал головой.

— Тогда, надеюсь, вы не будете возражать?.. Когда нет родственников, чтобы заплатить рабочим, им разрешается...

— Я понимаю, — быстро ответил журналист. Он отвернулся, а рабочие начали снимать крышку гроба. Журналист вытащил сигарету и закурил. За спиной шел приглушенный спор о том, как поделить найденную добычу, потом кто-то выругался, и крышку снова стали заколачивать.

К нему подошел распорядитель.

— Ребята расстроились, там всего несколько золотых коронок и вот это кольцо.

Журналист взглянул на запыленное кольцо, лежащее на ладони у распорядителя.

— Я взял это кольцо, а им достались коронки, — сказал распорядитель. — Кольцо ведь ценное, да? — Вытащив из кармана грязный носовой платок, он протер кольцо и снова положил его на ладонь.

Журналист посмотрел на кольцо: оно было золотым, с темно-красным камнем. Он взял его и увидел знакомые буквы. Такие кольца носили выпускники Гарварда 1939 года.

— Да, — сказал журналист. — Оно ценное.

— Десять американских долларов? — предложил распорядитель.

Прошло какое-то время, прежде чем журналист понял, что распорядитель предлагает ему купить кольцо. Он согласно кивнул и вынул из кармана десятидолларовую купюру.

— Спасибо, — поблагодарил распорядитель. Журналист опустил кольцо в карман и повернулся к рабочим. Гроб уже был загружен в фургон. Распорядитель посмотрел на него.

— Ну вот и все, теперь мы едем в крематорий. — Он вскарабкался на козлы и приглашающим жестом указал на свободное место рядом с собой.

Солнце теперь палило сильнее, чем когда журналист пришел на кладбище, и даже легкий ветерок не приносил облегчения. Рубашка под пиджаком промокла насквозь. Через кладбище они ехали молча, и прошло почти двадцать минут, прежде чем фургон остановился перед мрачно-серым зданием крематория.

Слезая с фургона, журналист почувствовал в воздухе слабый запах дыма. Вслед за распорядителем и двумя рабочими, несшими гроб, он прошел через широкий вход внутрь здания.

Очутившись внутри, он с удивлением обнаружил, что у здания не было крыши, над головой было только небо и раскаленное солнце. В стенах по кругу были выстроены шесть топок, над каждой из которых колебался жаркий воздух. К ним подошел человек в сером от пепла халате.

— Все проверили? — спросил он.

— Проверили. — Распорядитель кивнул и протянул бумагу.

— Хорошо. — Мужчина сделал знак рабочим:

— Загружайте.

Рабочие подошли к ближайшей топке и отправили в нее гроб, потом повернулись и вышли из здания. Распорядитель взял журналиста под руку и подвел поближе к топке. Гроб стоял на почерневшей от копоти стальной решетке, под которой виднелось что-то вроде сетки из тонкой проволоки.

— Будете ждать, пока сгорит? — спросил распорядитель.

Журналист кивнул.

Мужчина в сером халате наблюдал за ними.

Распорядитель тронул журналиста за рукав.

— Он ждет десять песо за работу. Таков обычай. Журналист сунул руку в карман и вытащил деньги. На закопченном лице человека сверкнула белая полоска зубов.

— Спасибо.

Он сделал им знак рукой, и журналист с распорядителем отошли к дальней стене, а человек в сером халате начал раздувать меха.

В топке послышался легкий шум, быстро перешедший в гудение. Казалось, что в этом маленьком пространстве грохочет гром, но пламени все еще не было видно. Гроб почти сверкал в волнах горячего воздуха. Затем человек возле топки внезапно нажал на рычаг, и на мгновение показалось, что весь огонь преисподней вырвался наружу.

Журналист почувствовал на лице нестерпимый жар, но лишь на несколько секунд. Пламя спало, гроб как будто превратился в серую пыль, медленно оседавшую в топке.

Распорядитель снова тронул его за рукав.

— Давайте выйдем на улицу и покурим, а он тем временем соберет и вынесет пепел.

Жар солнца показался освежающим по сравнению с жаром, который журналист ощутил внутри крематория. Он предложил распорядителю сигарету, тот взял ее с деликатностью, присущей некоторым латиноамериканцам, быстро щелкнул зажигалкой, поднес ее к сигарете журналиста, потом прикурил сам. Они курили и молчали.

Распорядитель оказался прав. Они еще не успели докурить, как из крематория вышел человек в сером халате, держа в руках небольшую серую керамическую урну.

— Пять песо за урну, — пробормотал распорядитель извиняющимся тоном.

Журналист достал из кармана монету в пять песо. Человек в сером халате кивнул в знак благодарности и передал урну распорядителю.

— А теперь пойдемте к фургону, — сказал распорядитель. Они обогнули здание, где стоял фургон, запряженный ослом с сонными глазами. Фургон был заполнен грязью и отбросами, вокруг которых вились мухи. — Пепел мы высыпаем сюда.

Журналист удивленно посмотрел на него, внутри у него что-то оборвалось.

— А разве нет другого места?

Распорядитель в свою очередь посмотрел на него и кивнул.

— За дорогой есть ферма, за пять песо фермер разрешит нам высыпать пепел там.

— Пойдемте туда.

Журналист отправился за распорядителем через поле на другую сторону дороги, где находилось картофельное поле. Словно из-под земли, перед ними вырос фермер и моментально исчез, получив свои пять песо.

Распорядитель протянул урну.

— Пожалуйста, сеньор. Журналист покачал головой.

— Вы знали его, сеньор? — спросил распорядитель.

— Да, — ответил журналист. — Я знал его.

Распорядитель снял с урны крышку и привычным движением потряс урну, развеивая пепел. Они молча смотрели, как ветер разносил пепел по полю.

— Все не так, — печально произнес журналист. — Все не так.

— Почему, сеньор?

— Он был сильным мужчиной, земля содрогалась, когда он шел, мужчины любили его и боялись, женщины трепетали в его объятиях, люди искали его расположения. А теперь здесь нет никого из тех, кто помнит его. — Он повернулся и побрел назад. — Вы правы, в смерти все одиноки.

Распорядитель снова схватил его за рукав. Журналист повернулся. Он чувствовал слабость и усталость, хотел очутиться в баре нового отеля с высоким стаканом чего-нибудь прохладительного в руке. Сейчас он уже был не рад, что эта заметка попалась ему на глаза, отчего он оказался в этом ужасном месте, под палящими лучами солнца — в этом мире, где нет места памяти.

— Нет, сеньор, — тихо заметил распорядитель. — Я был не прав. Он не один, здесь же еще есть вы.

Книга I

Насилие и власть

1

Я играл под палящими лучами солнца во дворе, когда услышал слабый крик, доносившийся с дороги, ведущей в город. Мой пес тоже услышал его, потому что внезапно перестал крутиться вокруг меня и маленькой хижины, которую я сооружал из засохшей грязи. Он испуганно посмотрел на меня своими белесыми глазами и, ища защиты, поджал желтый хвост. Он стоял смирно, но его била мелкая дрожь.

— Что с тобой? — спросил я, протягивая руку, чтобы погладить его. Я понимал, что он испугался, но не знал отчего. Крик был устрашающим и тревожным, но я не боялся. Страх — это опыт, а я был еще слишком мал. Мне было всего шесть лет.

Вдалеке раздались выстрелы, но они моментально стихли, и тут раздался еще один крик, гораздо громче и ужаснее первого.

Пес поджал уши и бросился в заросли сахарного тростника, а я побежал за ним, крича на ходу:

— Пьерро! Пьерро! Ко мне!

К тому моменту, как я добежал до зарослей тростника, пес уже скрылся. Я стоял тихо, прислушиваясь, стараясь определить его местонахождение по треску стеблей.

— Пьерро! — крикнул я.

Пес не возвращался. Сахарный тростник тихо шуршал от дуновения теплого ветра, я чувствовал его приторно-сладковатый запах. Ночью шел дождь, и стебли намокли и отяжелели. Внезапно я понял, что остался один.

Рабочие, которые были здесь всего несколько минут назад, ушли, исчезли, как и пес. Я стоял и размышлял, что папа рассердится на них. За десять сентаво в час, который он им платил, они должны были трудиться полный рабочий день.

— Дакс! — крик раздался из дома позади меня. Я обернулся. Моя старшая сестра и одна из кухарок стояли на террасе.

— Дакс! Дакс! — кричала сестра и махала мне рукой.

— Мой пес убежал в тростник, — крикнул я в ответ и снова повернулся к зарослям.

Спустя минуту я услышал за спиной шаги, и, прежде чем успел обернуться, сестра схватила меня на руки и побежала назад к дому. Я мог слышать ее дыхание и хриплое бормотание вперемежку со всхлипываниями:

— О, Боже! Боже!

Когда мы уже подбегали к террасе, в дверях появилась мама.

— Быстрее, — прошептала она. — В винный погреб.

Мы протиснулись в дверь. Позади матери стояла Ла Перла — толстая повариха-индианка. Взяв меня из рук сестры, она быстро пронесла меня через дом к кухонной кладовой. Позади я услышал лязганье тяжелых засовов на входной двери.

— Что это, Ла Перла? — спросил я. — Где папа? Она сильнее прижала меня к своей тяжелой груди.

— Тихо, малыш.

Дверь кладовки была открыта, и мы начали спускаться по ступенькам в винный погреб. Остальные слуги были уже там: при свете огарка свечи, стоявшего на винной бочке, я разглядел темные испуганные лица.

Ла Перла усадила меня на маленькую скамеечку.

— Сиди здесь и веди себя тихо.

Я поднял на нее взгляд. Это мне нравилось, я подумал, что это гораздо интереснее, чем играть во дворе. Это была какая-то новая игра.

Ла Перла снова поднялась по ступенькам, я слышал, как наверху раздавался ее хриплый голос. Через минуту в погреб спустилась сестра, по щекам у нее текли слезы.

Она подбежала ко мне, обняла за шею и прижала мою голову к своей груди.

Я с возмущением вырвался, мне было больно, потому что грудь у нее была костлявая, а не такая мягкая и теплая, как у Ла Перлы.

— Отстань от меня, — сказал я.

В погреб спустилась мама, лицо у нее осунулось. Я услышал звук захлопываемой и запираемой тяжелой двери погреба и снова увидел Ла Перлу с раскрасневшимся от возбуждения лицом. В руке она держала громадный тесак, которым обычно рубила головы цыплятам.

Мама посмотрела на меня.

— С тобой все в порядке? — спросила она.

— Да, мама. Но Пьерро убежал. Он забежал в тростник, и я не смог его найти.

Но мама не обратила внимания на мои слова. Она прислушивалась к тому, что происходило наверху, хотя это было бесполезно. Так глубоко под землю звуки не долетали.

Одна из служанок внезапно разрыдалась.

— Заткнись, — зловеще прошептала Ла Перла и сделала угрожающий жест тесаком. — Ты хочешь, чтобы они нас услышали? Хочешь, чтобы нас убили?

Девушка замолчала. Я был рад, что Ла Перла успокоила ее, потому что сестра тоже перестала плакать. Я не любил, когда она плакала, лицо у нее становилось сморщенным и красным.

Я затаил дыхание и постарался прислушаться, но ничего не услышал.

— Мама...

— Тихо, Дакс, — строго прошептала она. Но мне обязательно надо было спросить ее.

— Где папа?

При этих словах сестра снова расплакалась.

— Прекрати! — прошептала мама, взглянув на нее, а затем снова повернулась ко мне:

— Папа скоро будет здесь, но до его прихода мы должны сидеть очень тихо. Понимаешь?

Я кивнул и посмотрел на сестру. Она продолжала тихонько всхлипывать. Я видел, что она напугана, но серьезных причин для плача не было. Я взял ее за Руку.

— Не бойся, — прошептал я. — Я здесь, с тобой.

Она улыбнулась сквозь слезы и прижала меня к себе.

— Мой маленький герой, мой защитник. Над головой у нас раздался топот тяжелых сапог, казалось, что этот топот заполнил весь дом.

— Бандиты! — воскликнула одна из служанок. — Они убьют нас!

— Заткнись! — На этот раз Ла Перла не обошлась одними словами. Ее рука сверкнула в полумраке, и служанка свалилась на пол с тихим воем. Похоже было, что шаги приближались к кухне.

— Свеча! — хрипло прошептала мама. Огарок резко погас, и мы очутились в полной темноте.

— Мама, мне ничего не видно, — сказал я.

Я почувствовал, как чья-то рука зажала мне рот. Я пытался что-нибудь разглядеть в темноте, но все, что я мог, это слушать дыхание остальных обитателей погреба. Шаги раздавались уже прямо над нашими головами, наверное, люди были в кухне.

Я услышал треск опрокидываемого стола, приглушенные мужские голоса и смех, затем скрип двери. Голоса звучали уже в кладовке. Затрещала дверь погреба, теперь голоса были слышны вполне отчетливо.

— Цыплятки, должно быть, спрятались внизу, — сказал один из мужчин, и остальные рассмеялись.

— А ты покукарекай, — предложил другой:

— Ваш петушок уже здесь.

В дверь погреба ударили.

— Открывайте!

Я почувствовал, как девушки прижались к стене, сестра дрожала.

— Они просто ищут цыплят, — прошептал я. — Скажите им, что они в курятнике на заднем дворе.

Мне не ответили, казалось, что никто вообще не услышал моих слов. Мимо меня в темноте протиснулась Ла Перла и остановилась в ожидании возле лестницы. Дверь погреба снова потряс сильный удар.

После следующего удара одна из служанок рухнула на колени и принялась молиться. Косяк двери дрогнул и отвалился, поток света хлынул в погреб, выхватив из темноты возвышающуюся, словно скала, фигуру Ла Перлы, сжимавшей в руке сверкающий тесак.

Мужчины начали спускаться по ступенькам, я смог разглядеть, что их было трое, остальные толпились наверху, так что я мог видеть только их ноги.

Взглянув на Ла Перлу, первый мужчина остановился.

— Старая жирная курица, не стоило и беспокоиться ради такой, — сказал он и пригнулся, вглядываясь вглубь погреба. — Но тут есть и другие, молоденькие и аппетитные. Эта старая курица просто сторожит свой выводок.

— Ублюдки! — выдавила сквозь зубы Ла Перла.

Мужчина как-то нехотя выпрямился, и из дула его обреза вырвалось пламя.

Едкий запах пороха ударил мне в нос, а когда в глазах прояснилось, я увидел, что Ла Перла, прислонившись спиной к стене напротив лестницы, медленно опускается на пол. На какое-то мгновение показалось, что она пытается удержаться на ногах, но тело ее продолжало медленно сползать. Половины лица и шеи у нее не было, вместо них было кровавое месиво из костей и мяса.

— Ла Перла! — закричала мама и рванулась к ней. Бандит небрежно перевернул в руке обрез и ударил маму прикладом по голове, когда она пробегала мимо него. Она внезапно обмякла и с искаженным лицом упала на тело Ла Перлы.

— Мама! — Я рванулся к ней, но пальцы сестры сжимали меня словно тиски, так что я не мог даже двинуться. — Мама! — снова закричал я.

Молившаяся служанка потеряла сознание и неуклюже растянулась на полу. Бандит заметил огарок свечи на бочке.

— Свечка, — сказал он, указывая на него. Один из бандитов зажег спичку, отблески ее желтого пламени заметались по погребу. Главарь осмотрел нас.

— О, четыре курочки и молодой петушок.

Позади меня раздался голос сестры, он был таким взрослым и строгим, каким я никогда раньше его не слышал.

— Что вам нужно? Забирайте все, что хотите, и уходите.

Главарь некоторое время разглядывал ее, его черные глаза сверкали, словно угли.

— Вот эта моя, — небрежно бросил он, — а вы можете заняться остальными.

Потерявшая сознание служанка пришла в себя именно в тот момент, когда он произносил эти слова. Она закричала, шатаясь, поднялась на ноги и метнулась мимо бандитов к лестнице, но один их них ухватил ее за длинные волосы, дернул назад, и она рухнула на колени.

Бандит развернул ее к себе лицом и оттянул голову за волосы назад так, что теперь ее лицо смотрело прямо на него, широко открытым ртом она жадно глотала воздух. Свободной рукой бандит рванул вырез ее платья, но грубый хлопок оказался слишком прочным и не порвался.

Разразившись проклятьями, он отпустил служанку и схватился за нож. Лезвие легко распороло платье сверху донизу, и оно разлетелось в стороны, словно обертка кукурузного початка. Тонкая полоска, как будто прочерченная карандашом, протянулась от горла между грудей и ниже, через смуглый живот к лобку, густо поросшему волосами. Внезапно полоска побагровела, девушка закричала и попыталась вырваться и отползти на четвереньках в сторону, но бандит громко рассмеялся и притянул ее за волосы назад.

Девушка снова попыталась вырваться, но бандит быстро перевернул нож в руке и безжалостно вогнал рукоятку ножа ей прямо между ног. Девушка дико закричала.

Она лежала на полу возле его ног, корчась от боли. На острие ножа, торчавшего у нее между ног, плясал отблеск желтого пламени свечи. Бандит наступил тяжелым сапогом ей на живот и начал расстегивать брючный ремень.

К этому времени остальные бандиты уже занялись другими служанками. Ниелла, горничная мамы, была совершенно голой. Ее опрокинули навзничь на бочку с вином, двое бандитов держали ее за руки, а третий навалился на нее. Сара, индианка, которую Ла Перла привела из горного селения, чтобы та помогала ей на кухне, лежала на полу в другой стороне погреба, позади груды деревянных ящиков.

Главарь повернулся, его мощное тело заполняло оставшееся свободное пространство в погребе.

— Уберите мальчишку, — тихо сказал он, — или я убью его.

Сестра стала подталкивать меня к лестнице.

Обернувшись, я посмотрел ей в лицо, оно напоминало безжизненную маску, в глазах не было никаких проблесков жизни.

— Нет! Нет! — закричал я.

— Спрячься за ящиками в углу и не смотри сюда, — сказала она. Это был не ее голос. Это был чужой голос, холодный и незнакомый. Я никогда не слышал этого голоса.

— Нет!

Резкая боль от пощечины обожгла мне щеку.

— Делай, что тебе говорят!

Дело было не в боли, а во властных нотках ее голоса. Я заплакал.

— Иди!

Вытирая глаза, я повернулся и залез за ящики. Там я продолжал плакать и внезапно обмочился. Как быстро мы понимаем, что такое страх.

2

Мои слезы остановил пронзительный крик сестры, как будто их высушила волна яростной слепой ненависти, охватившей меня. Затаив дыхание, я осторожно выглянул из-за ящиков.

Моим глазам предстала обнаженная спина сестры, ее ягодицы напряглись, когда бандит с силой прижал ее спиной к ящику. Сестра царапала ему лицо ногтями, но он ударил ее по лицу, и она опрокинулась на ящик.

Рот ее был открыт, она пыталась кричать, но с губ не слетало ни единого звука. Дикими глазами она смотрела на меня, но ничего не видела, ее маленькие груди казались совсем плоскими, а живот впалым.

Внезапно я понял, что собирается делать бандит, я часто видел, как это делали быки, когда к ним подводили коров. Я увидел, как штаны бандита скользнули вниз, живот его зарос густыми волосами, из которых торчал разбухший член, похожий на белую палку от метлы, которой мы подметали террасу.

Сестра попыталась подняться, но бандит уперся локтем волосатой руки ей в живот, а другой рукой схватил за горло и прижал к ящику, чуть не задушив. Она снова закричала и снова попыталась сбросить бандита, но он еще сильнее сжал ей горло. Сестра продолжала отбиваться ногами, тогда озверевший бандит с силой ударил ее по лицу, и ее голова ударилась о ящик.

Какое-то время бандит стоял, наклонившись над ней, как бы успокаиваясь, и вдруг сестра снова вскрикнула и вздрогнула всем телом. Его член медленно вошел ей между ног, и крик сестры перешел в мучительный стон.

Бандит снова навалился на сестру и делал это еще дважды, буквально раздирая ее, пока, наконец, его тело не сотряслось в судорогах и он сам не издал стон, похожий скорее на вопль дикого зверя.

Как раз в этот момент он посмотрел на меня, и я встретился с ним взглядом. У него были пустые, остекленевшие глаза и широко раскрытый рот, которым он жадно глотал воздух. Снова раздался крик сестры, и я увидел, как по ногам у нее струится кровь. Меня захватила волна ненависти, я задрожал от желания убить его.

Я услышал, как что-то упало на деревянный пол, и посмотрел вниз. Это был нож, который соскочил с ремня бандита. Не думая ни секунды, я перегнулся через ящик и потянулся к нему. Медленно, словно через силу, бандит повернулся ко мне.

— Ублюдок! — закричал я и бросился к нему, пытаясь вцепиться руками ему в горло.

Бандит взмахнул рукой и выбил у меня нож, который упал прямо между нами. Я снова кинулся к нему, чтобы ударить его кулаками, но он как-то лениво хлестнул меня ладонью по лицу.

Я отлетел к стене, стукнувшись спиной о груду ящиков, но боли совсем не почувствовал. Во мне бушевала только ненависть и неизвестное доселе желание убить его. Я не осознавал, что может случиться со мной, да это и не имело для меня никакого значения. Я должен был уничтожить его.

Сестра посмотрела на меня, внезапно взгляд ее стал осмысленным.

— Дакс! — закричала она, хватая бандита за руку, в которой уже был зажат нож.

Бандит яростно боролся с сестрой, пытаясь высвободить руку.

— Дакс! Беги, ради Бога! — снова закричала она. — Беги!

Я стоял, словно окаменевший. Бандит потянулся ко мне.

— Беги, Дакс!

Он снова потянулся ко мне, но в этот момент сестра резко ударила его коленом в пах. Бандит взвыл от боли.

— Дакс! Беги к папе!

Только теперь до меня дошло. Я повернулся и бросился вверх по лестнице. Когда я был уже примерно на середине, до меня донесся крик и чей-то хриплый голос:

— Догнать!

Я пулей взлетел по ступенькам и выскочил из дома на яркий солнечный свет, который на мгновение ослепил меня. Я бросился по направлению к зарослям тростника, в которые убежал Пьерро.

— Папа! Папа!

По дороге шли какие-то мужчины, я не знал, кто они такие, но побежал к ним. Я уже миновал изгородь, когда из дома выскочил главарь бандитов. Вопя что есть силы, я мчался по дороге, и вдруг услышал крик. Это был голос моего отца.

— Дакс! Дакс! Слава Богу!

— Папа! — закричал я.

Обливаясь слезами, я кинулся к нему в объятья. Смуглое лицо отца сверкало от полуденного зноя, он крепко прижал меня к себе.

— Не бойся, — прошептал он. — Никто тебя не обидит.

— Они сделали больно маме, — в ужасе кричал я, и сестре! Ла Перлу убили, а у сестры идет кровь.

Я увидел, как смуглое лицо отца стало пепельно-серым.

— Это и есть ваша армия, генерал? — В голосе его звучали ярость и сарказм. — Они воюют с женщинами и детьми?

Стройный мужчина, стоявший рядом с отцом, посмотрел на него, потом перевел взгляд своих холодных серых глаз на меня. Губы его были плотно сжаты.

— Если мои люди совершили преступление, они ответят за это головой, сеньор.

Он направился к дому, и выскочивший за мной бандит, увидев его, остановился.

— Командир! — воскликнул он.

Генерал прошел мимо прижавшегося к стене бандита и уже в дверях обернулся к нам.

— Где они?

— В погребе, — сказал я.

Отец бросился вперед. Держа меня на руках, он проскочил мимо генерала в дом, пробежал через кухню и спустился в погреб.

Он замер, разглядывая страшную картину, потом медленно опустил меня на пол.

— Боже мой, — тихо воскликнул он, опускаясь на колени и приподнимая ладонями голову мамы. — Боже мой!

Лицо мамы было бледным и спокойным, голова повернута под неестественным углом. Я оглядел погреб в поисках сестры. Она так и лежала на ящиках, запрокинув голову. Я подбежал к ней.

— Теперь все в порядке, — крикнул я. — Папа здесь.

Но она не слышала меня, ей уже не суждено было когда-нибудь снова услышать меня. В горле у нее торчал нож. Я смотрел на нее не в силах поверить своим глазами, потом закричал.

Только теперь я осознал, что произошло в действительности. Они были мертвы, все они были мертвы. Мама, сестра, Ла Перла — все были мертвы. Я кричал и кричал и не мог остановиться.

Отец взял меня на руки и вынес на солнечный свет, во двор, подальше от этой ужасной, кровавой сцены. Было далеко за полдень, и во дворе значительно прибавилось людей, их уже было, наверное, больше сотни. Они молча наблюдали за нами.

Одиннадцать человек, связанные между собой веревкой, стояли отдельно, у стены, на солнцепеке, и смотрели на своих бывших собратьев по оружию.

На террасе, в кресле, за столом сидел генерал. Глядя то на своих солдат, то на бандитов, он говорил — тихо, но его суровый, ледяной голос долетал до каждого.

— Смотрите и запоминайте. Такое же наказание постигнет и вас, если вы забудете, что вы освободители, а не бандиты. Вы сражаетесь за свободу и за свой народ, а не ради собственной корысти. Вы солдаты, служащие своей родине, а не грабители и насильники.

Генерал встал и повернулся к адъютанту, держащему в руках автомат. Взяв его у адъютанта, он медленно повернулся к отцу и протянул ему оружие.

— Сеньор?

Отец посмотрел сначала на автомат, потом на генерала и повернулся в сторону бандитов у стены.

— Нет, генерал, — тихо сказал он. — Я законник, а не военный. Да, это моя боль, но я не вправе вершить возмездие.

Генерал кивнул и спустился по ступенькам террасы на твердую, обожженную солнцем землю двора. Небрежно держа в руке автомат, он подошел к бандитам и остановился перед первым из них — тем, который изнасиловал и убил мою сестру.

— Ведь я произвел тебя в сержанты, Гарсия, — тихо сказал генерал. — Ты должен был понимать, чем все это может кончиться.

Бандит молчал, он без страха смотрел в глаза генералу, прекрасно понимая, что пощады ему не будет.

В руке генерала сверкнул нож. Он двинулся вдоль строя бандитов. Когда он отошел в сторону, мы поняли, что он сделал: веревки, поддерживавшие штаны бандитов, были перерезаны, и теперь штаны свалились на землю, обнажив их белые ляжки и ноги. Генерал медленно отошел от строя на десять шагов и начал поднимать автомат.

Я смотрел на Гарсия, в моей памяти снова всплыла картина, как он насилует сестру. Я с криком сбежал с террасы.

— Дайте мне, генерал! Дайте мне убить его! Генерал удивленно обернулся ко мне.

— Дакс! Дакс! Вернись! — кричал мне вслед отец. Я не слышал его, подбежал к генералу.

— Дайте мне! — закричал я.

— Дакс! — снова крикнул отец.

Генерал посмотрел в направлении террасы.

— Это справедливо, — сказал он.

— Но ведь он еще совсем ребенок, — ответил отец. — Что он может знать о справедливости?

— Сегодня он понял, что такое смерть, — сказал генерал. — Он узнал, что такое ненависть и что такое страх. Так пусть же он узнает, что такое убийство, иначе это всю жизнь будет разъедать его душу, словно раковая опухоль.

Отец молчал, его смуглое лицо стало еще темнее, он отвернулся и с печалью в голосе произнес:

— Это у него в крови. Жестокость конкистадоров.

Я знал, что он имел в виду, понимал это уже тогда. Это была кровь, переданная мне моей матерью, чья семья вела свой род от испанцев, пришедших сюда с Кортесом.

— Иди ко мне, мой мальчик, — позвал генерал, опускаясь на одно колено.

Я подошел. Генерал вытянул руку с автоматом и положил мои пальцы на спусковой крючок. Согнутым локтем он поддерживал ствол автомата.

— Теперь смотри на кончик ствола, — сказал генерал. — Когда увидишь, что он направлен прямо на них, нажимай на крючок. Об остальном я сам позабочусь.

Я прищурился, глядя вдоль отливающего синевой ствола, и навел автомат на Гарсия. Увидев прямо над стволом его белые ноги и волосатый живот, я нажал на спуск.

Звук выстрелов оглушил меня, белое тело бандита разлетелось на тысячу кровавых кусков. Я чувствовал, как генерал ведет автоматом вдоль строя бандитов, и везде, где прошел автомат, белая плоть тел превращалась в кровавое месиво. Спусковой крючок нагрелся под моими пальцами, но я был настолько возбужден, что не отпустил бы его, даже если бы обжег руку.

Внезапно затвор лязгнул вхолостую и автомат замолк. Я удивленно посмотрел на генерала.

— Все кончено, малыш.

Я посмотрел на трупы одиннадцати мужчин, распростертые на земле. Их лица застыли в последней агонии, ничего не видящие глаза были подняты к солнцу.

Меня начала колотить дрожь.

— Они мертвы? — спросил я.

— Мертвы, — кивнул генерал.

Меня трясло уже так, как будто на улице стоял мороз, потом я заплакал, повернулся и подбежал к отцу.

— Папа! Папа! — закричал я. — Они все мертвые. Значит, теперь мама и сестра снова оживут?

3

Диогенес Алехандро Ксенос. Это имя было слишком длинным для маленького мальчика. Сначала моя мама называла меня Дио, но отец рассердился, считая это кощунством. Таким образом я превратился в Дакса и думаю, что первой так меня назвала Ла Перла, потому что для индейского языка греческое имя Диогенес было слишком сложным.

Мой отец родился в приморском городке Курату в семье греческого рыбака и негритянки, державших небольшой ресторанчик рядом с пристанью, где обедали моряки, сошедшие на берег. Я помнил, как однажды отец показывал мне дагерротип с изображением дедушки и бабушки.

Бабушка сидела, но даже при этом было видно, что она выше моего дедушки, который стоял чуть позади ее кресла. Лицо бабушки казалось очень темным, а взгляд выражал внутреннюю силу и целеустремленность. У дедушки были глаза мечтателя и поэта, каковым он и был на самом деле до того, как стал моряком.

Отец унаследовал комплекцию бабушки и глаза деда. Он очень любил своих родителей и с гордостью рассказывал мне, что его мать происходила из семьи королей племени банту, проданных в рабство, но после освобождения рабов ее отцу снова удалось прийти к власти, и она смогла получить небольшое образование.

Хайме Ксенос — так назвали моего отца в честь деда по материнской линии. Когда бабушка была уже на последних месяцах беременности и не могла управляться в ресторанчике, за дело взялся дедушка, но он ничего в этом не смыслил. Отцу еще не исполнилось месяца, как ресторанчик пришлось продать.

Дедушка, у которого был прекрасный почерк, стал работать клерком у судьи портового района. Они с бабушкой переселились в небольшой домик в двух километрах от порта, где держали во дворе несколько цыплят и могли любоваться голубыми волнами Карибского моря, наблюдая за приходившими в порт и уходившими кораблями.

Денег у них было не слишком много, но они были счастливы. Мой отец был их единственным ребенком, и они возлагали на него большие надежды. Дедушка научил отца читать и писать уже в возрасте шести лет и с помощью судьи устроил его в школу иезуитов, где обучались дети чиновников и аристократов.

В ответ на оказанную честь отец должен был вставать в половине пятого, опорожнять мусорные баки и убирать в классах до начала занятий. И еще после занятий в течение трех часов ему приходилось выполнять различные поручения учителей и администрации.

К тому времени, как отцу исполнилось шестнадцать, он усвоил все, чему учили в этой школе. Телосложением он пошел в предков по материнской линии, ростом был почти шесть футов, а от своего отца унаследовал острый ум. Среди учеников школы он был лучшим.

Между дедушкой и братьями-иезуитами состоялась серьезная беседа, в результате которой было решено, что мой отец должен отправиться в университет изучать право. Так как дедушкиного заработка было недостаточно, чтобы оплачивать учебу в университете, было также решено, что часть денег за обучение будут платить иезуиты из ограниченных школьных фондов. Но даже этого не хватало, и тогда судья, у которого работал дедушка, согласился доплачивать недостающие деньги в обмен на то, что отец после окончания университета пять лет отработает у него.

Таким образом, отец начал свою юридическую практику бесплатной службой у судьи, где в качестве клерка трудился и его отец. Дед сидел на высоком стуле в тесной, темной комнатушке и перебеливал от руки выписки из дел и решения, которые отец подготавливал для судьи. Когда отец отработал три года и ему исполнилось двадцать три, в Курату пришла чума.

Ее принес корабль с чистыми белыми парусами, скользивший по гребням волн. Чума скрывалась в темноте трюмов, и буквально за три дня почти все население города, насчитывающее три тысячи человек, умерло или находилось при смерти.

В то утро, когда появился судья, отец сидел за столом в дальнем конце рабочей комнаты. Судья был явно взволнован, но отец не стал спрашивать о причине его расстройства, потому что не смел обратиться к нему с таким вопросом. Он склонился над своими книгами, предпочитая не обращать внимания.

Судья подошел и остановился позади отца, потом заглянул ему через плечо, чтобы выяснить, чем он занимается. Спустя минуту он обратился к отцу:

— Хайме?

Отец поднял голову и посмотрел на него.

— Да, ваша честь?

— Ты был когда-нибудь в Бандайе?

— Нет, ваша честь.

— Надо бы решить там одно дело, — сказал судья. — Вопрос касается прав на землю. Мой хороший друг Рафаэль Кампос вынужден вести тяжбу с местными властями.

Отец внимательно слушал и ждал.

— Надо бы, конечно, поехать мне самому, но здесь столько неотложных дел... — он так и не довел до конца свою мысль.

Отец промолчал. Он прекрасно знал положение дел в конторе и то, что в настоящий момент ничего важного не было, но Бандайа находилась в шестистах километрах отсюда, высоко в горах, и дорога туда была очень утомительной. Кроме того, в горах обитали шайки бандитов, грабившие проезжих.

— Это очень важное дело, а сеньор Кампос мой старый друг, — сказал судья. — Я хотел бы, чтобы у него все было в порядке. — Судья помолчал немного и опустил взгляд на отца. — Думаю, тебе лучше отправиться прямо сейчас. Для тебя готова лошадь из моей конюшни.

— Хорошо, ваша честь, — ответил отец, поднимаясь со стула. — Я только зайду домой и соберу кое-какие вещи. Через час буду готов.

— А ты знаешь, в чем суть дела? Отец кивнул.

— Конечно, ваша честь. Два месяца назад я по вашему приказу составлял прошение. Судья облегченно вздохнул.

— Да, конечно, я совсем забыл.

На самом деле он не забыл об этом, он прекрасно знал, что любая бумага, вышедшая из стен конторы в течение последних лет, была составлена моим отцом.

— Передашь сеньору Кампосу мое искреннее сожаление по поводу того, что я не смог приехать лично.

— Обязательно, ваша честь, — заверил судью отец и вышел в комнату, где, сидя на высоком стуле, переписывал документы его отец.

— Что случилось? — спросил дедушка.

— Уезжаю в Бандайу, папа. Дедушка улыбнулся.

— Отлично, прекрасная возможность. Сеньор Кампос очень влиятельный человек. Я горжусь тобой.

— Спасибо, папа. Еду прямо сейчас. До свидания.

— Храни тебя Бог, Хайме, — ответил дедушка, возвращаясь к работе.

Чтобы не идти два километра пешком, отец вывел лошадь из конюшни судьи и поехал на ней за вещами.

Бабушка в это время развешивала во дворе выстиранное белье. Она увидела, как отец привязывал лошадь к изгороди. Отец объяснил ей, куда едет, и она, как и дедушка, осталась очень довольна возможностью, представлявшейся ее сыну. Бабушка заботливо помогла ему отобрать две лучшие рубашки и уложить их вместе с лучшим костюмом в старый, потрепанный саквояж.

Когда они снова вышли во двор, их взору предстал корабль со сверкающими белыми парусами, входящий в гавань. Бабушка остановилась, глядя на корабль, рассекавший морские волны.

— Как красиво! — воскликнула она.

Хайме улыбнулся. Бабушка рассказывала ему о кораблях и о том, что, когда она была маленькой девочкой, отец часто брал ее с собой на гору, откуда они наблюдали за кораблями, входящими в гавань. Еще она рассказывала о том, как отец все время говорил ей, что наступит день и большой корабль со сверкающими белыми парусами зайдет в гавань и отвезет их домой, к свободе, туда, где человеку не нужно весь день гнуть спину, чтобы заработать себе на хлеб.

Отец давно уже умер, но она продолжала верить в эту мечту, только теперь мечта была связана с ее сыном. Это он, такой сильный и образованный, приведет их к свободе.

— Дедушке понравился бы этот корабль, — сказал Хайме.

Мать рассмеялась, и они пошли к лошади, пощипывавшей мягкую траву рядом с изгородью.

— Ты и есть мой корабль с белыми парусами, — ответила она.

Отец поцеловал ее, вскочил в седло, и поскакал по дороге, проходившей позади дома. На вершине холма он развернул лошадь и посмотрел вниз. Мать все стояла во дворе и смотрела ему вслед. Он помахал ей, и она в ответ подняла руку. Он скорее почувствовал, чем увидел, ее улыбку, открывающую сверкающие белые зубы. Помахав еще раз, отец развернул лошадь и продолжил свой путь.

Хайме видел, как корабль швартовался к причалу, по вантам, словно муравьи, сновали матросы. Первым делом были спущены брамсели, затем оголилась фок-мачта. Когда он повернулся, чтобы продолжить свой путь, все паруса уже были спущены и взору представали лишь стройные мачты.

Когда он, спустя два месяца, вернулся из Карату, корабль все еще стоял у причала, но теперь это был просто обгоревший кусок дерева, когда-то гордо рассекавший океанские просторы и принесший, в конце концов, черную смерть в этот город. Следов отца и матери Кайме разыскать не удалось.

Когда слуга сообщил о незнакомце, направляющемся через горы к гасиенде, сеньор Рафаэль Кампос взял бинокль и вышел на террасу. Через окуляры бинокля он увидел смуглого мужчину в запыленной одежде, осторожно спускающегося на пони по извилистой тропе. Кампос удовлетворенно кивнул. Слуги были настороже, да и как иначе, когда в любой момент с гор можно было ждать бандитов.

Он снова посмотрел в бинокль, незнакомец ехал очень осторожно. Сеньор Кампос отложил бинокль и достал из кармана золотые часы. Было половина одиннадцатого утра. До гасиенды незнакомец доберется часа через полтора, как раз к ланчу.

— Когда будете накрывать на стол, поставьте еще один прибор, — сказал он слуге и отправился в дом завершать свой туалет.

Прошло почти два часа, прежде чем отец добрался до гасиенды. Дон Рафаэль сидел в тени на террасе. На нем был белоснежный костюм, белая шелковая рубашка с кружевными манжетами, черный галстук подчеркивал тонкие и изящные черты его лица. Тонкая ниточка усов была пострижена по последней испанской моде, волосы и брови слегка тронуты сединой.

Когда отец спешился, дон Рафаэль с удовлетворением отметил, что костюм его вычищен от пыли, ботинки сверкают. Хотя отец торопился, он с удовольствием остановился возле ручья и привел себя в порядок.

Дон Рафаэль Кампос встретил отца на верхней ступеньке.

— Добро пожаловать, сеньор, — вежливо поприветствовал он отца, как это было принято в горах.

— Большое спасибо, сеньор, — ответил отец. — Я имею честь говорить с его сиятельством доном Рафаэлем Кампосом?

Дон Рафаэль кивнул.

Отец поклонился.

— Хайме Ксенос, помощник судьи, к вашим услугам. Дон Рафаэль улыбнулся.

— Прошу, — сделал он приглашающий жест. — Вы почетный гость в моем доме.

— Это большая честь для меня.

Кампос хлопнул в ладоши, и в комнату поспешно вошел слуга.

— Что-нибудь прохладительное для нашего гостя и позаботьтесь о его лошади.

Он провел отца в тень террасы и предложил сесть. Устраиваясь возле небольшого столика, отец бросил взгляд на винтовку и два пистолета, лежавших на полу рядом с креслом.

Дон Рафаэль перехватил его взгляд.

— В горах все время приходится быть начеку.

— Понимаю, — согласился отец.

Слуга принес напитки, мужчины обменялись тостами, и отец передал извинения судьи, но сеньор Кампос не хотел слышать никаких извинений. Он был рад приезду отца и выразил уверенность, что теперь дело будет завершено в его пользу. После ланча дон Рафаэль показал отцу его комнату и предложил отдохнуть, а обсуждение всех дел отложить на завтра. Сегодня гостю нужно отдыхать, и пусть он чувствует себя как дома. Так что мой отец познакомился с моей матерью только вечером за обедом.

Но Мария-Элизабет Кампос наблюдала за всадником из окна, расположенного над террасой, в полуденной тишине дома ей отчетливо был слышен его разговор с отцом.

— Он очень высокий и симпатичный, правда? — раздался позади нее голос.

Мария-Элизабет обернулась. Ее тетка донья Маргарита, управлявшая домом после смерти сестры, стояла рядом и тоже смотрела в окно.

Мария-Элизабет покраснела.

— Но очень смуглый.

— Похоже, в нем есть негритянская кровь, — ответила тетка. — Но это не имеет значения, говорят, что они прекрасные мужья и любовники. Привлекательный мужчина.

До них донесся голос дона Рафаэля, предлагавшего гостю отдохнуть до обеда.

Донья Маргарита повернулась к племяннице.

— Тебе надо прилечь. Гость не должен видеть тебя раскрасневшейся и усталой от жары.

Мария-Элизабет попыталась возразить, но сделала так, как ей посоветовала тетя. Ее тоже заинтересовал высокий смуглый незнакомец, и она хотела предстать перед ним в лучшем виде.

Опустив шторы на окнах, она легла в постель, наслаждаясь прохладным полумраком, но уснуть не смола. Этот незнакомец был адвокатом, она сама слышала, как он говорил об этом, а это значит, что он образован и хорошо воспитан. Не то что сыновья фермеров и плантаторов, живших в окрестностях гасиенды. Все они были грубыми и невоспитанными, интересовались только своими ружьями и лошадьми и совершенно не умели поддерживать вежливый светский разговор.

А ведь ей вскоре предстояло сделать выбор, ей шел уже восемнадцатый год, и отец настаивал на замужестве. Еще год, и она будет считаться старой девой, будет обречена вести такую же жизнь, как донья Маргарита. Но ее ждала худшая перспектива, ведь она была единственным ребенком, и у нее не было ни сестер, ни братьев, о чьих детях она могла бы заботиться.

Погружаясь в сон, Мария-Элизабет подумала, что было бы здорово выйти замуж за адвоката, жить в городе, где совершенно другие люди и другие интересы. Моего отца тоже заинтересовала стройная молодая девушка, спустившаяся к обеду в длинном белом платье, выгодно оттенявшем ее огромные темные глаза и алые губы. Он скорее ощутил, чем увидел, гибкое тело и высокую грудь под корсажем.

Весь обед Мария-Элизабет молчала, прислушиваясь к знакомому голосу отца и восхищаясь приятным южным акцентом гостя. Речь на побережье была гораздо мягче, чем в горах.

После обеда мужчины удалились в библиотеку выпить по рюмке коньяка и выкурить по сигаре, а потом пришли в комнату для занятий музыкой, где Мария-Элизабет играла им на пианино простенькие мелодии. Через полчаса она почувствовала, что гостю это наскучило, и заиграла Шопена.

Мой отец вслушался, глубокая страсть музыки захватила его, он внимательно разглядывал хрупкую девушку, которую почти не было видно из-за громадного рояля. Когда она закончила играть, он зааплодировал.

Дон Рафаэль тоже зааплодировал, но скорее из вежливости и без всякого энтузиазма. Шопен казался ему странным, он предпочитал знакомую печальную музыку и совсем не одобрял этих сумасшедших ритмов.

Мария-Элизабет, раскрасневшаяся и хорошенькая, поднялась из-за инструмента.

— Здесь очень жарко, — сказала она, раскрывая маленький веер. — Я, пожалуй, выйду в сад. Отец моментально вскочил.

— Если позволите, ваше сиятельство? — спросил он с поклоном.

Дон Рафаэль учтиво кивнул.

Отец предложил девушке руку, она грациозно приняла ее, и они вышли в сад. В трех шагах позади них шла донья Маргарита.

— Вы очень хорошо играете, — сказал отец.

— Ну что вы, совсем нет, — рассмеялась Мария-Элизабет. — Для занятий у меня мало времени, да и нет никого, кто бы мог обучать меня.

— Мне показалось, что вы уже всему научились.

— Учиться музыке надо постоянно, — ответила Мария-Элизабет, глядя на отца. — Я слышала, что музыка как законы, которые тоже следует изучать постоянно.

— Вы правы, — согласился отец. — Закон — строгий учитель, он не стоит на месте, каждый день новые толкования, пересмотры, не говоря о новых законах.

Мария-Элизабет бросила на него взгляд, полный восхищения.

— Удивляюсь, как вы все это держите в голове.

Отец посмотрел на девушку и увидел в ее глазах неподдельный интерес. В этот момент он и влюбился, хотя тогда еще не осознавал этого.

Они поженились почти год спустя, когда отец вернулся из Курату с известием о смерти своих родителей. Именно тогда мой дед дон Рафаэль предложил, чтобы отец остался в Бандайе и занялся юридической практикой. В то время там уже было два адвоката, но один был стар и готовился уйти на покой. Ровно через год родилась моя сестра.

Между сестрой и мной у мамы было еще два ребенка, но они родились мертвыми. К тому времени мой отец стал интересоваться историей Греции. В этом ему помогала библиотека, которую он привез из маленького домика в Курату.

Историю своего рождения и крещения я впервые услышал от доньи Маргариты. Когда акушерка и доктор сообщили моему отцу радостную новость, он опустился на колени и воздал благодарение Богу. Во-первых, я был мальчиком (все остальные девочки), а во-вторых, я родился крепким и здоровым.

Сразу начались препирательства по поводу моего имени. Дед, Дон Рафаэль, спорил с пеной у рта, считая, что меня надо назвать в честь его отца. А отец, естественно, хотел назвать меня в честь своего отца, и ни тот ни другой не желали уступать.

Опасную ситуацию разрядила мать.

— Его имя должно отражать будущее, а не прошлое, — сказала она. — Давайте дадим ему имя, в котором воплотятся наши надежды и которое будет понятно всем, кто. его услышит.

Это отвечало и романтическим настроениям моего отца, и фамильным притязаниям деда. Поэтому мой отец выбрал три имени.

Диогенес Алехандро Ксенос.

Диогенес — в честь легендарного правдоискателя, Алехандро — в честь покорителя мира. Свой выбор отец объяснил, когда держал меня на руках во время крещения:

— С истиной он покорит весь мир.

4

Я проснулся с первыми лучами солнца, проникшими в комнату. Полежав немного, я встал и подошел к окну.

Солнце только появилось из-за горизонта и поднималось над горами. С запада дул легкий ветерок, и я задрожал, почувствовав, как еще не растаявшая ночная прохлада пробралась мне под рубашку. Внезапно мне захотелось в туалет.

Вернувшись к кровати, я вытащил из-под нее небольшой ночной горшок. Стоя над ним и облегчаясь, я думал о том, не даст ли папа теперь мне горшок побольше, ведь теперь в доме остались только мы с ним. Закончив свое дело, я немного согрелся, засунул горшок назад под кровать и снова подошел к окну.

Через дорогу перед домом я заметил легкий дымок, поднимавшийся от небольших костров, вокруг которых спали бандиты, завернувшись в грязные одеяла. Среди них не было заметно никакого движения, не раздавалось ни звука. Я стянул ночную рубашку, надел штаны и ботинки, набросил теплую шерстяную индейскую накидку, которую Ла Перла связала мне в подарок на день рождения. Спустившись вниз, я почувствовал голод, пора уже было завтракать.

Сара, помощница Ла Перлы, разводила огонь в печи. Она взглянула на меня, но на ее индейском лице не отразилось абсолютно ничего.

— Я хочу есть, — сказал я. — Ты собираешься готовить завтрак?

Сара молча кивнула, она всегда мало говорила.

Я подошел к столу и сел.

— Хочу яичницу с ветчиной.

Она снова кивнула, взяла тяжелую черную сковородку, бросила на нее кусок жира, поставила сковородку на отверстие в плите, положила несколько кусочков ветчины и разбила три яйца.

Я с удовольствием ждал. Сара была лучше Ла Перлы, потому что Ла Перла никогда не давала мне яичницу, а всегда заставляла есть овсяную кашу. Я решил пойти дальше.

— И кофе с молоком. — Мама и Ла Перла разрешали мне пить только какао.

Сара без слов поставила передо мной кофе. Я положил в чашку три полных ложки коричневого сахара и стал отхлебывать кофе, громко причмокивая. Приторность сахара заглушала горьковатый привкус. На самом деле мне никогда не нравилось пить кофе, но я пил его и чувствовал себя повзрослевшим.

Потом Сара поставила передо мной яичницу, она пахла так же вкусно, как и у Ла Перлы. Подождав несколько минут, чтобы яичница остыла, я схватил кусок рукой и стал есть, наблюдая за Сарой краешком глаза.

Она ничего не сказала по поводу того, что я не воспользовался ножом и вилкой, лежащими рядом с моей тарелкой, она просто стояла и смотрела на меня с каким-то странным выражением. Закончив с яичницей, я встал, подошел к умывальнику, сполоснул руки и губы и вытер их полотенцем, висевшем рядом на крючке.

— Очень вкусно, — одобрительно заметил я.

Что-то в ее взгляде напомнило мне то выражение, с которым она смотрела в погребе на приближающегося к ней бандита. Тот же самый непроницаемый взгляд.

Я невольно подошел к ней и поднял подол платья. Ни на бедрах, ни на покрытом темными волосами лобке не было никаких царапин и синяков. Я опустил подол и заглянул ей в лицо.

— Они сделали тебе больно, Сара? — спросил я. Она молча покачала головой.

— Я рад, что тебе не было больно. Потом я заметил в уголке ее глаз слезы и схватил ее за руку.

— Не плачь, Сара. Я не позволю им снова так поступить с тобой. Если они попытаются, я убью их. Она внезапно обняла меня и прижала к себе, лицом я ощущал тепло ее груди и слышал, как колотится ее сердце. Сара продолжала беззвучно всхлипывать.

Мне было очень спокойно в ее объятиях, и я только и смог сказать:

— Не плачь, Сара. Пожалуйста, не плачь.

Через некоторое время она отпустила меня и, вернувшись к плите, стала подбрасывать в нее дрова. Мне больше нечего было делать в кухне, я повернулся и вышел.

Когда я проходил через столовую и гостиную, в доме стояла тишина. Я открыл дверь и вышел на террасу.

За дорогой началась какая-то возня, это просыпались бандиты. Солнце уже поднялось над дворовыми постройками, его лучи теперь падали во двор. Услышав шум в дальнем конце террасы, я обернулся.

Там было еще темно, и мне удалось разглядеть только тлеющий кончик сигареты и силуэт мужчины, расположившегося в кресле отца, Но я знал, что это не отец, он никогда так рано не курит сигары.

Я ступил со света в тень террасы, и лицо сидящего мужчины стало приобретать очертания, светло-серые глаза внимательно смотрели на меня.

— Доброе утро, сеньор генерал, — вежливо поздоровался я.

— Доброе утро, мой солдат, — тоже вежливо ответил он. Генерал сделал еще одну затяжку и аккуратно положил сигару на край стола.

— Как чувствуешь себя с утра?

— Отлично, — ответил я. — Я рано встал.

— Знаю, слышал, как ты подходил к окну.

— А вы уже тогда не спали? — удивленно спросил я, потому что ничего не слышал.

Он улыбнулся, обнажив мелкие белые зубы.

— Генералы, как и маленькие мальчики, должны вставать вместе с солнцем, чтобы видеть, что им готовит наступающий день.

Я не ответил, а посмотрел через дорогу на лагерь.

— А они еще спят, — сказал я.

В его голосе прозвучали презрительные нотки.

— Крестьяне, что с них возьмешь. Думают только о еде и спокойно спят, зная, что едой их обеспечат. — Генерал снова взял сигару. — Ты уже поел?

— Да, Сара меня накормила. Она плакала. Кончик сигары стал ярко-красным.

— Женщины всегда плачут, — спокойно сказал он. — Это у нее пройдет.

— А я не плачу.

Перед тем, как ответить, генерал посмотрел на меня.

— Конечно, ты ведь мужчина, а у мужчин нет времени лить слезы по тому, что уже сделано.

— А папа плакал. Вчера на кладбище. — При воспоминании об этом комок подкатил у меня к горлу. Лучи солнца, отбрасывающие длинные тени на маленькие могильные холмики позади дома, скрип заржавелой железной калитки, мягкие шлепки сырой земли о гробы, успокаивающие слова католической молитвы, гулким эхом разносящиеся в воздухе... Я сглотнул подступивший комок. — Я тоже плакал.

— Это совсем другое дело, — серьезно ответил генерал. — Даже я плакал. — Он снова отложил сигару, взял меня за руку и притянул к себе. — Но это было вчера, а сегодня мы снова мужчины и у нас нет времени для слез.

Я молча кивнул.

— Ты храбрый парень и напоминаешь мне моих сыновей.

Я молчал.

— Один из них на несколько лет постарше тебя, а другой на год моложе. Еще у меня есть дочка, ей четыре года. — Он улыбнулся и обнял меня. — Они живут в горах.

Поверх моей головы он посмотрел на видневшиеся в отдалении горы.

— Там они в безопасности. — Он снова посмотрел на меня. — Может, ты хочешь на некоторое время поехать к ним? В горах много дел.

— А у меня будет пони? — быстро спросил я. Генерал задумчиво посмотрел на меня.

— Не сейчас, может быть, когда ты немножко подрастешь. Но у тебя будет крепкий ослик.

— И он будет мой, только мой?

— Конечно. Никому не позволено будет ездить на нем, кроме тебя.

— Это было бы очень здорово, и мне это очень нравиться. Но... — Я соскользнул с его колен и посмотрел на него. — А что будет делать папа? У него никого не осталось, кроме меня.

— Думаю, твой отец согласиться, — тихо ответил генерал. — В течение этого года он будет очень занят и не сможет бывать здесь. Он все время будет со мной. Солнце уже добралось и до нашего конца террасы, в воздухе ощущалось дневное тепло. Возле наших ног раздался шорох и поскребывание, как будто кто-то прятался под полом. Я не успел и шевельнуться, как генерал вскочил на ноги, зажав в руке пистолет.

— Кто это? — голос его звучал хрипло.

Снова послышался скрежет, а затем знакомое подвывание. Я спрыгнул с террасы и сунул голову в дырку. Знакомый холодный нос уткнулся мне в лицо, и тут же по нему забегал язык. Сунув руку в дырку, я вытащил из-под террасы своего маленького грязного пса.

— Пьерро! — радостно воскликнул я. — Это Пьерро. Он вернулся!

5

Мануэле поднял руку, делая нам знак остановиться, потом приложил палец к губам. Я сидел на маленьком пони, затаив дыхание, и смотрел на Роберто. Он тоже насторожился.

Роберто был старшим сыном генерала Диабло Рохо, ему было уже почти одиннадцать, и он был на два года старше меня. Мне было около девяти, но я на добрых три дюйма был выше. Он очень завидовал мне, особенно с прошлого года, когда стало ясно, что я расту быстрее него.

Все остальные тихо сидели на своих лошадях и прислушивались. Я тоже напряженно вслушивался, но ничего не слышал, кроме шума листвы.

— Они близко, — прошептал Мануэле. — Надо двигаться тихо.

— Хорошо бы знать, сколько их, — прошептал в ответ Гато Гордо.

Мануэле кивнул. Котяра всегда говорил разумные вещи, он был мыслителем. Возможно, он был им потому, что из-за тучности ему трудно было двигаться, вот он и предпочитал думать.

— Я сейчас это выясню, — сказал Мануэле, соскальзывая с лошади.

— Нет, — быстро ответил Котяра. — Листва сухая, и ее шорох выдаст тебя, они поймут, что мы их поджидаем.

— Как же быть?

Гато Гордо показал наверх.

— Надо двигаться по деревьям, как обезьяны. Им не придет в голову посмотреть наверх.

— Мы слишком тяжелые, — ответил Мануэле. — Под нашим весом ветки могут обломаться, и тогда конец. Котяра посмотрел на Роберто и на меня.

— Но они-то не слишком тяжелые.

— Нет! — шепот Мануэле прозвучал в тишине, словно взрыв. — Генерал убьет нас, если что-нибудь случится с его сыном!

— Тогда это может сделать Дакс, — спокойно ответил Котяра.

Мануэле посмотрел на меня, на его лице читалось сомнение.

— Не знаю, — засмеялся он.

Прежде чем он успел снова открыть рот, я поднял руки, ухватился за ветку, подтянулся и оказался на дереве.

— Я пошел, — сказал я, глядя на них сверху вниз.

Роберто выглядел мрачным и обиженным. Я понимал, что он расстроился потому, что я уходил, а он оставался. Но его отец отдал строгий приказ, и никто не посмел бы его нарушить.

— Только тихо, — предупредил меня Мануэле. — Выясни, сколько их и какое у них оружие, потом возвращайся.

Я кивнул и стал взбираться выше. На высоте примерно пятнадцати футов от земли ветки были уже слишком тонкими, чтобы выдержать мой вес, и я стал перебираться с дерева на дерево.

Двигался я довольно быстро, как всякий мальчишка, привыкший лазить по деревьям, но все равно у меня ушел почти час, чтобы преодолеть расстояние в четверть мили до лагеря. Если бы не дым от их костра, доносившийся до меня, я бы мог проскочить лагерь, а так я очутился прямо у них над головами.

Я молча прижался к стволу, сердце мое, казалось, колотилось так, что они вот-вот услышат его стук, несмотря на то, что заняты мирной беседой. Потихоньку я подался назад, и листва полностью скрыла меня.

Судя по оживленному разговору, я понял, что они не предполагают наличие людей в радиусе мили. Я тщательно пересчитал их: четырнадцать мужчин в красно-синей потрепанной и пыльной форме. Костер был разведен уже на ночь, и периодически кто-то из мужчин подбрасывал в огонь дрова. Мне было не понятно, почему они не готовят пищу, но в следующий момент я получил ответ на свой вопрос.

На маленькую поляну вышла женщина. Один из мужчин, лежавший ближе всех к костру, сел и заговорил с ней. По нашивкам на его рукаве я определил, что он сержант. В надвигающихся сумерках голос его звучал хрипло:

— А где остальные?

— Идут, — тихо ответила женщина.

Спустя минуту на поляне появились еще две женщины, которые несли большой железный котел. До меня долетел запах мясной похлебки, и рот наполнился слюной.

Женщины опустили котел на землю рядом с мужчинами и принялись разливать похлебку по жестяным мискам. После того как каждый из мужчин получил свою порцию, женщины выложили себе остатки, отошли в сторону и начали есть.

Воспользовавшись тем, что они были заняты едой, я тихонько двинулся обратно. Обогнув по деревьям поляну, я обнаружил место, где женщины готовили еду, увидел небольшой костер, рядом с которым на земле лежали одеяла, а это означало, что женщины и спали здесь. Я стал пробираться назад к своим.

Солнце уже садилось. Несмотря на то, что моего возвращения ожидали, мне удалось проникнуть незамеченным и спрыгнуть с дерева прямо в середину нашей стоянки. Увидев изумленные лица, я почувствовал прилив гордости.

— Четырнадцать мужчин под командой сержанта, — сказал я. — Они уже расположились на ночлег.

— Что у них за оружие? — спросил Котяра.

— Ружья и два ручных пулемета.

— Только два?

— Я заметил только два.

— Интересно, что они здесь делают? — сказал Котяра.

— Это, наверное, патруль, — ответил Мануэле. — Они всегда высылают патрули, чтобы обнаружить нас. — Он рассмеялся. — Но это им никогда не удается.

— Четырнадцать человек и два ручных пулемета, — задумчиво повторил Котяра. — Нас только пятеро, не считая двух мальчишек. Думаю, нам лучше смыться.

— Но сейчас самое время напасть на них, — смело заявил я. — Женщины только что раздали им еду, они заняты едой и не услышат нас.

— С ними есть женщины? — голос Мануэле звучал удивленно.

— Да.

— Сколько?

— Три.

— Дезертиры! — воскликнул Котяра. — Они сбежали в горы вместе со своими женщинами.

— Тогда правда, что армия генерала разбегается. Война скоро кончится.

— Но армия продолжает контролировать порты, — ответил Котяра. — Мы не победим, пока генерал не захватит Курату. Тогда мы отрежем их от моря, и эти империалисты янки не смогут помогать им. Вот тогда все и будет кончено.

— Я слышал, что мы наступаем на Курату, — сказал Мануэле.

— Так что будем делать с солдатами? — спросил Котяра, возвращаясь к прерванной теме.

— Не знаю, — нерешительно ответил Мануэле. — У них ведь два пулемета.

— Но у них еще и три женщины, — многозначительно заметил Котяра.

— У дезертиров не хватает духа драться, — добавил Диего Гонсалес. — Как-то раз...

Котяра оборвал его, бросив тревожный взгляд на нас с Роберто.

— Мы сможем захватить пулеметы, и генерал нас наградит. Они выставили охрану? — спросил он меня.

— Нет, — ответил я. — Лежат возле костра и едят. Охраны нет, я мог бы написать им прямо в котел, и они бы не заметили.

Мануэло принял решение.

— Мы нападем на них неожиданно, прямо перед рассветом, когда они будут дрыхнуть.

Я закутался в одеяло, спасаясь от ночной прохлады. Рядом со мной зашевелился Роберто.

— Ты проснулся? — прошептал я.

— Да.

— А я не могу спать.

— Я тоже.

— Ты боишься?

— Нет, — быстро и с какой-то небрежностью ответил Роберто. — Конечно нет.

— Я тоже не боюсь.

— Не могу дождаться утра, обязательно убью одного из солдат. Мы их всех убьем.

— И женщин? — спросил я.

— Конечно нет, — презрительно бросил Роберто.

— А что мы будем с ними делать?

— Не знаю, — Роберто на секунду задумался. — Наверное, изнасилуем.

— Не думаю, что мне это понравится, — сказал я. — Именно так и поступили с моей сестрой, так что я ненавижу насильников.

— Это потому, что ты еще маленький. Ты не сможешь изнасиловать, даже если захочешь.

— Почему?

— Слишком мал, и писька у тебя еще не выросла.

— Выросла, такая же большая, как и у тебя! — возмущенно крикнул я. — Я выше тебя.

— А писька меньше.

Я молчал, сознавая, что он прав. Мне приходилось наблюдать, как он забавлялся со своей писькой на поляне позади дома, и когда она становилась твердой, то была в два раза больше моей.

— Все равно изнасилую, — решительно сказал я. Роберто презрительно рассмеялся.

— Не сможешь, у тебя не встанет. — Он с головой завернулся в одеяло. — А теперь давай спать, мне надо отдохнуть.

Я лежал тихо и смотрел на звезды. Казалось, что некоторое из них висят так низко, что можно дотянуться рукой. Я подумал о том, какая из них моя мама, а какая сестра. Папа сказал, что они попали в рай и Бог превратил их в звезды. Видят ли они меня в ночи? Наконец я закрыл глаза и уснул.

Проснулся я моментально, как только Мануэле дотронулся до меня, и мгновенно был на ногах.

— Я готов. Я покажу вам, где они.

— Нет, — Мануэле покачал головой. — Ты останешься здесь с лошадьми. Кто-то должен за ними присматривать, иначе они разбегутся.

— Но...

Мануэле оборвал меня, голос его звучал твердо.

— Ты и Роберто остаетесь с лошадьми. Это приказ. Я посмотрел на Роберто, но он отвел взгляд. Что бы он ни говорил, он тоже был еще маленьким. Если бы он был взрослым, его взяли бы с собой.

— Пора, — прошептал Котяра.

— Остаетесь здесь до нашего возвращения, — предупредил Мануэле. — Если к полудню мы не вернемся, забирайте лошадей и идите домой. Ясно?

Мы молча кивнули, наблюдая, как они исчезают в лесу. Некоторое время нам еще был слышен шорох листьев год их ногами, потом все стихло.

Роберто посмотрел на меня.

— Пошли, посмотрим лошадей.

Я последовал за ним к тому месту, где были привязаны лошади. Они тихо пощипывали травку, словно дома на пастбище.

— Не понимаю, почему мы должны все пропустить, — сказал я. — Лошади никуда не денутся, они же стреножены.

— Мануэле сказал, что мы должны оставаться здесь, — ответил Роберто.

Внезапно я ощутил прилив отваги.

— Вот и оставайся, а я не буду.

— Мануэле рассердится.

— А он не узнает, — ответил я — По деревьям я доберусь туда быстрее их.

Я начал карабкаться на ближайшее дерево, но задержался на нижней ветке.

— Я расскажу тебе все, что там произойдет.

— Подожди! — крикнул он — Я с тобой.

6

Повторный путь занял меньше времени, чем вечером, потому что я точно знал, куда двигаться. Мы сидели на деревьях и ждали, как вдруг Роберто тронул меня за руку и кивнул. Я увидел Мануэле и Котяру, мелькнувших на краю поляны и исчезнувших в листве.

С нашего наблюдательного пункта нам было видно, как наши окружали спящих солдат. Я бросил взгляд на лагерь. Солдаты не подавали признаков жизни, а спали, завернувшись с головами в одеяла, расположившись вокруг затухающего костра. Я начал считать.

В рассветных сумерках я насчитал только двенадцать и стал напряженно вглядываться, чтобы отыскать еще двоих, но тщетно. И вдруг я понял: они были с женщинами. Интересно, заметил ли это Мануэле.

В тени поляны я почувствовал движение. Котяра подавал знак кому-то, кто находился на противоположной стороне поляны. Я повернул голову. Из листвы показался Мануэле, за ним Диего, и я различил тусклый блеск широкого мачете.

Рядом с Котярой появились двое остальных. Мануэле махнул мачете, и они тихо тронулись через поляну. Сверкнули клинки, и не успели солдаты открыть глаза, как пятеро из них были уже мертвы.

Эта мгновенная атака была успешной. Еще двое солдат, попытавшихся сбросить одеяла, были зарезаны, одного закололи при попытке сесть, а еще один успел встать на колени, но Котяра резким ударом почти отсек ему голову от туловища.

И все пока было тихо, раздавались только предсмертные хрипы. Один из солдат поднялся на четвереньки и попытался отползти в сторону в отчаянной попытке спастись. Раздался пистолетный выстрел, птицы прекратили щебетание, и солдат рухнул, уткнувшись лицом в землю.

Двое оставшихся в живых солдат упали на землю, закрыв руками головы, умоляя о пощаде. Их тонкие, пронзительные голоса наполнили утренний воздух, но мольбы не тронули никого.

Некоторое время все молчали, переводя дыхание, затем Мануэле поднялся:

— Готовы?

— Да, — ответил Котяра.

— Все? — спросил Мануэло.

Они молча осмотрели трупы. Диего поднял носком ботинка голову одного из солдат.

— Похоже, этот еще жив.

— Чего же ты ждешь? — спросил Мануэло.

В лучах солнца блеснуло мачете Диего, и голова солдата откатилась от тела почти на два фута. Диего даже не поинтересовался результатом своего удара, он перевернул ботинком еще одно тело и подошел к Мануэло и Котяре, остановившись немного позади них.

— Я насчитал только двенадцать, — сказал Котяра.

— Я тоже, — подтвердил Мануэло. — Но мальчишка говорил, что их четырнадцать.

— И три женщины, — добавил Диего.

— Он мог и ошибиться, — сказал Котяра. — Он ведь еще ребенок.

— Не думаю, — возразил Мануэло. — Двое, наверное, ушли с женщинами.

— Далеко уйти они не могли. Поищем?

— Нет, — сказал Мануэло. — Они уже нас услышали, а в этих зарослях мы их никогда не найдем. Соберите ружья и патроны. — Он достал сигарету, закурил и прислонился к дереву.

Остальные начали собирать ружья, и в этот момент я услышал шум как раз почти под тем деревом, на котором мы сидели. Я посмотрел вниз и увидел сержанта. На согнутой руке у него лежал ручной пулемет, дуло которого было направлено прямо на Котяру.

Не успев ни о чем подумать, я закричал:

— Гато! Берегись!

Реакция у Котяры была отменной, он резко нырнул в листву, словно животное, чью кличку он носил. А вот Диего остался на месте, разглядывая с глупым видом дерево, на котором я сидел. Очередь из пулемета буквально взметнула его тело вверх, и он рухнул спиной на землю.

Сержант направил пулемет на нас.

— Назад! Роберто! Назад! — закричал я, перепрыгивая на другое дерево.

Я услышал звук пулеметной очереди, но она мгновенно оборвалась. Посмотрев вниз, я увидел, что сержант изо всех сил дергает затвор, который заклинило. Больше ждать я не мог.

Позади меня раздался крик Роберто, и я оглянулся. Он был ниже меня ростом, но весил гораздо больше, ветка обломилась под ним, и он рухнул на землю почти к самым ногам сержанта.

Сержант отбросил пулемет и схватил Роберто. Подняв его, он поставил Роберто перед собой, приставив ему нож к горлу. Поверх головы Роберто сержант смотрел на наших, а они смотрели на него. Ружье Мануэло было направлено на сержанта, Котяра стоял, опустив мачете, двое других начали медленно двигаться, окружая сержанта.

Одного взгляда было достаточно, чтобы сержант сообразил, что стал хозяином положения.

— Не двигайтесь или мальчишка умрет.

Мануэло и Котяра обменялись тревожными взглядами. Чтобы понять, о чем они думают, мне вовсе не надо было слышать их разговор. Генералу совсем не понравится, если что-то случится с Роберто. Лучше им тогда не возвращаться. Смерть в джунглях покажется радостью по сравнению с тем, что генерал сделает с ними. Они стояли, не двигаясь.

Первым заговорил Котяра. Он опустил мачете и обратился к сержанту:

— Отпусти мальчишку, тогда мы пощадим тебя и отпустим с миром.

Сержант напряженно ухмыльнулся и сплюнул.

— Думаете, я идиот? Я видел, как вы пощадили тех, кто умолял вас об этом.

— Это совсем другое дело, — ответил Котяра.

Мануэло начал потихоньку смещаться в сторону, но в этот момент сверкнул нож сержанта, и на щеке Роберто появилась кровавая царапина.

— Не двигайтесь! — крикнул сержант. Мануэло застыл на месте. — Брось оружие!

Мануэло в нерешительности посмотрел на Котяру, тот незаметно кивнул, и ружье Мануэло полетело на землю.

— Теперь остальные, — приказал сержант.

Котяра бросил на землю мачете, двое остальных ружья. Сержант некоторое время смотрел на оружие, но потом решил, что не стоит забирать его самому.

— Варга! Иди сюда, — крикнул он.

Его голос эхом разнесся по лесу, но в ответ не раздалось ни звука.

— Варга! — снова крикнул он. Опять никакого ответа,

— Твой приятель смылся, — мягко заметил Котяра, — и тебе бы лучше последовать его примеру.

— Нет! — Держа перед собой Роберто, сержант начал осторожно двигаться в сторону оружия. — Назад! — крикнул он. — Всем отойти от оружия!

Наши потихоньку начали пятиться, а сержант двигался вперед. Он уже почти подошел к дереву, на котором я сидел, когда я решился, как будто давно уже знал, что сделаю это. Холодная ярость охватила все мое нутро, словно в меня вселился демон.

Я скорее почувствовал, чем осознал, что выхватил из-за пояса нож, его рукоятка была плотно зажата в моем кулаке, лезвие сверкало, словно меч.

Он был уже прямо подо мной. С диким криком, вырвавшимся из глотки, я бросился вниз.

— Убью!

Падая на сержанта, я успел заметить его удивленной взгляд, когда он поднял голову. Горячая боль обожгла мне руку, и мы оба рухнули на землю. Чьи-то руки схватили меня и отшвырнули в сторону. Я полетел кубарем, а когда вскочил на ноги, то увидел, что Котяра склонился над сержантом.

В руке Котяра держал мачете, а на лице его было написано искреннее удивление.

— Да он мертв, — сказал Котяра и перевел взгляд на меня. — Он мертв, этот маленький ублюдок убил его!

Я тоже посмотрел на сержанта. Рот у него был открыт, глаза невидящим взглядом уставились в небо, прямо под подбородком торчал всаженный мною нож.

Потом я взглянул на Роберто. Он лежал на земле, тяжело дыша. Когда он повернулся лицом ко мне, я увидел у него на щеке струйку крови.

— Ты в порядке? — спросил я.

Он молча кивнул, в глазах его было странное выражение, как будто он разозлился.

Я направился к нему, но в этот момент за моей спиной раздался крик. Почувствовав острую боль в затылке, я обернулся. Чьи-то ногти вцепились мне в лицо. Я упал на землю.

Чтобы прийти в себя, я потряс головой и после этого поднял глаза. В руках Котяры билась женщина, она кричала мне.

— Ты убил его! Ты не ребенок, а чудовище! Черная чума из чрева матери!

Послышался глухой звук удара. Это Котяра ударил женщину рукояткой мачете по голове, и она беззвучно осела на землю. В голосе Котяры послышалось удовлетворение, когда, обернувшись, он увидел двух других женщин, испуганно смотревших на ружье Мануэло.

— Ага! — воскликнул он. — Мы нашли этих шлюх.

7

Индеец Сантьяго сорвал с куста несколько листков, тщательно растер их в ладонях, потом нагнулся и зачерпнул немного воды из мутной лужи.

— Приложите к щеке, — сказал он. — Боль пройдет. Мы с Роберто последовали его совету. Холодная кашица действительно подействовала успокаивающе.

— Болит? — спросил я у Роберто.

— Не очень.

— Меня никогда не резали ножом. Роберто с гордостью дотронулся пальцами до порезанной щеки.

— Наверное, останется шрам, — добавил он с важностью и критически осмотрел мое лицо. — А у тебя не останется. Царапины не такие глубокие, как ножевая рана.

— Ах, — разочарованно вздохнул я. Похвастаться будет нечем.

Я посмотрел на Мануэло и Котяру, о чем-то шептавшихся под деревом и изредка бросавших взгляды на женщин, сидящих на земле на краю поляны. Братья Сантьяго охраняли их.

— Интересно, о чем они говорят? — спросил я.

— Не знаю, — ответил Роберто. Он смотрел не на Мануэло и Котяру, а на женщин. — А вон та, молоденькая, совсем неплоха.

— Думаешь, они сердиты на нас?

— Кто? — удивленно спросил Роберто, но, проследив за моим взглядом, понял, что я имел в виду. — Нет, если бы не мы, то их бы всех убили.

— Это точно.

— Между прочим, я ведь прыгнул на сержанта, чтобы помешать ему.

Я посмотрел на Роберто. Я думал, что он просто упал.

— Ты очень храбрый.

— Ты тоже. — Он снова бросил взгляд в сторону женщин. — Пора бы им перестать болтать, я уже готов трахнуть одну из них.

— Правда?

— Конечно.

Мануэле с Котярой закончили беседу, и Котяра направился к нам, перешагивая через трупы. У тела Диего он остановился, к нему подошел один из Сантьяго.

— Бедный Диего.

Котяра ответил равнодушным голосом:

— Бедный Диего? Да он просто глупый осел. Сколько раз я говорил ему, чтобы не разевал рот. Вот и допрыгался.

Сантьяго пожал плечами, отвернулся, а Котяра подошел к нам.

— Все в порядке, ребята?

— Да, — ответил за обоих Роберто.

— Отлично. Сможете вернуться в лагерь и привести лошадей? У нас будет много груза.

Прежде чем я успел раскрыть рот, Роберто задал вопрос:

— А что вы собираетесь делать с женщинами? Котяра посмотрел на него.

— Сторожить до твоего возвращения.

— Тогда я останусь и помогу их сторожить, — сказал Роберто. — А с Даксом пошли кого-нибудь еще.

Котяра снова внимательно посмотрел на него, повернулся и направился к Мануэле. Они принялись шептаться. В какой-то момент Котяра повысил голос, но Мануэле одернул его, и они снова заговорили шепотом. Наконец Котяра вернулся к нам.

— А если мы разрешим тебе остаться, ты ничего не расскажешь дома? — спросил он у Роберто.

Роберто покачал головой.

Я не понял, что они имели в виду, но раз оставался Роберто, то и мне захотелось остаться.

— Я тоже никому не скажу, — пообещал я. Котяра некоторое время разглядывал меня, потом заговорил вкрадчивым голосом:

— Ты тоже останешься. У нас для тебя есть более важное задание, чем идти за лошадьми. Ты будешь часовым, мы не хотим, чтобы сбежавший солдат вернулся и застал нас врасплох, как это сделал сержант. Ты отойдешь по тропе примерно с четверть мили и будешь охранять нас.

— Не знаю, — замялся я, посмотрев на Роберто, но он промолчал.

Котяра вытащил из-за пояса пистолет.

— На, возьми. Если увидишь солдата, дай предупредительный выстрел в воздух.

Это окончательно убедило меня. Впервые в жизни мне доверили пистолет.

— Только осторожно, — предупредил Котяра, — не подстрели сам себя.

— Не волнуйся, — с важным видом ответил я, оглядываясь, чтобы увериться, что меня видят и слышат остальные. — Если он где-нибудь здесь, я дам вам знать.

Пройдя по тропе около ста ярдов, я услышал их смех. Интересно, чему они смеялись? Их уже не было видно, но звуки смеха продолжали долетать до меня. Вскоре все стихло. Прикинув, что четверть мили пройдена, я залез на дерево, с которого открывался хороший обзор.

Через пятнадцать минут меня начали одолевать сомнения. Если солдат бродит поблизости, то я его не увижу. И как долго мне сидеть здесь? Котяра ничего не говорил об этом. Подождав еще несколько минут, я решил вернуться и спросил у него.

Подойдя к поляне, я снова услышал смех и инстинктивно укрылся за деревьями. Что-то подсказывало мне, что они рассердятся, если я вернусь, но любопытство было сильнее меня.

Все они находились на краю поляны. Сначала я не мог разобрать, что они делают, потому что их скрывала тень громадных деревьев. Я потихоньку пробрался вокруг поляны, и моему взору предстал клубок тел. И вдруг я понял, чем они занимаются.

Но все было не так, как запечатлелось у меня в памяти. Женщины не кричали, они не боялись. Наоборот, они смеялись и, похоже, совсем не возражали против того, что с ними делали.

Старший из братьев Сантьяго сидел, прислонившись спиной к дереву, изо рта у него торчала сигарета, а на лице блуждала удовлетворенная улыбка. Я стал отыскивать взглядом Роберто. Внезапно он выскочил из кустов, держа в руках штаны.

Я посмотрел на него. Да, он был прав. У него, конечно, был больше моего и торчал, словно небольшое древко от знамени.

Младший Сантьяго что-то сказал остальным, все замолчали и, повернувшись, посмотрели на Роберто.

Котяра сел. Мне был виден его гладкий белый живот. Он хмыкнул, и над поляной прозвучал его голос:

— Ну что ж, уже пора. Генерал будет нам благодарен. Видите? Он уже настоящий мужчина.

Женщина, на которой лежал Котяра, протянула руки и потащила его на себя. Разозлившись, он хлестнул ее по щеке.

— Шлюха! — крикнул Котяра, толкнул женщину на землю и поднялся.

Мануэло и младший Сантьяго тоже медленно поднялись. Мануэле плеснул себе на живот воды из фляжки и вытерся платком. Он повернулся к Роберто.

— Как и договаривались. Можешь выбирать. Роберто посмотрел на женщин. Они лежали голые — тела сверкали от пота — и равнодушно смотрели на него.

— Я возьму вот эту, — показал Роберто.

Та, которую он выбрал, выглядела совсем девчонкой, я бы выбрал другую, с большими сиськами, но Роберто еще раньше говорил мне, что ему понравилась молодая. Я видел, как задрожали у нее ноги, когда Роберто подошел к ней. Он опустился на колени перед ней, а она со смехом опрокинула его на себя, высоко задрав ноги и обхватив ими Роберто.

Я видел, как ее толстые белые ягодицы и ляжки совсем поглотили Роберто. Остальные с большим интересом наблюдали за происходящим. Через минуту Мануэло повернулся и взгромоздился на женщину, лежавшую рядом с ним. Раздался еще один вскрик, и Котяра начал совокупляться с третьей женщиной.

Я снова посмотрел на Роберто. Они с женщиной тряслись в какой-то дикой пляске. Я почувствовал нарастающее возбуждение, сердце гулко колотилось, в паху разливалась сладкая боль. Внезапно во рту у меня пересохло, дыхание перехватило.

Роберто вскрикнул, отчаянно пытаясь вырваться из объятий женщины. Внезапно я почувствовал, что падаю вниз. Ухватился за ствол, но было поздно. Я упал с дерева прямо к их ногам.

Мануэло посмотрел на меня.

— А ты откуда взялся? Я вскочил.

— Вы обманули меня! — закричал я.

Котяра тоже повернул голову в мою сторону.

— Тебе же было приказано охранять тропу.

— Вы обманули меня! — снова закричал я и, бросившись на ближайшую женщину, стал, подобно Роберто, дергать бедрами. — Я тоже хочу изнасиловать женщину!

Почувствовав, что руки Котяры тянут меня назад, я начал отчаянно сопротивляться.

— Отпусти меня! Отпусти!

Я еще продолжал дергаться, когда Котяра оторвал меня от земли. Я бился в его руках, молотя кулаками по его лицу. Потом я заплакал.

— Если я достаточно взрослый, чтобы убивать, значит, достаточно взрослый, чтобы насиловать женщин! Я ничем не хуже Роберто!

Котяра крепко прижал меня к своей потной груди. Я почувствовал вонь, исходившую от него, и внезапно весь мой запал и гнев прошли.

Котяра ласково погладил меня по голове.

— Успокойся, мой маленький петушок, — тихо прошептал он. — Успокойся. Всему свое время. Очень скоро и ты станешь мужчиной!

8

Когда мужчины оделись, женщины начали проявлять беспокойство. Они шепотом переговаривались между собой. Потом старшая из них, та, которая оцарапала меня, подошла к нам.

— Вы же не собираетесь бросить нас в этих джунглях? — спросила она.

Мануэло как раз закончил застегивать ремень.

— А мы вас сюда не приводили.

— Но мы же погибнем, — быстро возразила женщина. — Нас некому защитить, некому накормить.

Не отвечая ей, Мануэло взял свой пистолет и перезарядил его.

Женщина приняла его молчание за согласие.

— Разве мы вас не ублажили? Вы получили все, что хотели, и столько раз, сколько хотели. Мы не жаловались.

Мануэле отвернулся от нее и обратился к нам:

— Все ружья собрали?

— Да, — ответил Котяра.

— Тогда пошли, — сказал Мануэле и двинулся по тропе.

Женщина побежала за ним, схватила за рукав.

— Бандит! — Ярость исказила ее лицо. — Ты просто бесчувственное животное. Ведь каждая из нас могла зачать твоего ребенка!

Мануэле вырвал руку, и женщина отлетела на несколько шагов.

— Собака! — воскликнула она. — Ты хочешь, чтобы мы умерли здесь?

— Да, — равнодушно ответил Мануэле, поднял пистолет и выстрелил в нее.

Пуля отбросила женщину к дереву, они медленно опустилась на колени и, скорчившись, упала на землю. Ее рука судорожно сгребла горсть земли и замерла.

Мануэле отвернулся от нее и поднял еще дымившийся пистолет.

— Две других сбежали, — сказал Котяра.

Я посмотрел на противоположную сторону поляны. О присутствии женщин напоминала только легкая дрожь листвы.

— Догоним?

— Нет, — ответил Мануэле, пряча пистолет в кобуру. — Мы и так уже много времени потеряли с этими шлюхами. До долины и хорошей пищи нам почти целый день пути. Там, дома, помрут с голода, если мы не поторопимся.

Котяра улыбнулся.

— Впредь будет хороший урок этим шлюхам, — сказал он, когда мы тронулись в путь. — Пусть не воображают, что могут командовать мужчиной только потому, что переспали с ним.

В долину мы добрались лишь на следующее утро. Мы спускались с гор в предрассветном тумане, как вдруг сквозь облака пробились солнечные лучи, и нам во всей красоте предстала долина, словно толстым ковром покрытая зеленой травой. Я выпрямился в седле и устремил свой взор вдаль, стараясь разглядеть свой дом. Прошло уже больше двух лет, как я последний раз видел его.

Мне вспомнился тот день, когда было принято решение. Отец с генералом тихо беседовали на террасе, и отец время от времени бросал взгляды в мою сторону. Я играл во дворе с Пьерро, обучая его новым трюкам.

— Дакс?

Я посмотрел на отца, держа в руке кусок сахара, который собирался бросить Пьерро.

— Да, папа?

— Иди сюда.

Я бросил сахар и направился к террасе, а Пьерро, схватив сахар, с радостью принялся грызть его, тычась мордой мне в ноги. Когда я начал подниматься по ступенькам, он остановился внизу, удивленно глядя мне вслед.

Меня позабавила его поза, он знал, что ему не разрешается подниматься на террасу.

— Подожди меня, — сказал я ему.

Пьерро лег в пыль возле ступенек и зажал сахар в лапах, словно это была кость. Хвост его медленно подрагивал.

Подойдя к отцу, я посмотрел на него. Лицо его было покрыто морщинами, которых я никогда раньше не замечал, а обычно смуглая кожа приобрела пепельный оттенок.

— Генерал сказал мне, что говорил с тобой по поводу отъезда к нему домой в горы.

— Да, папа,

— Тебе этого хочется?

— Генерал сказал, что у меня будет ослик, а когда подрасту, то и пони. — Отец промолчал. — А еще генерал сказал, что ты уедешь с ним. Это правда? Я бы лучше остался здесь с тобой.

Отец и генерал переглянулись.

— Мне не хочется уезжать от тебя, сынок, но я должен.

— Почему?

— Это очень важно. Мы с генералом заключили соглашение.

Я ничего не понял.

— Наш народ угнетают, — продолжал отец. — В стране царят беззаконие и голод. Мы должны сделать все, чтобы помочь людям.

— А почему ты не привел их сюда? — спросил я. — У нас для всех хватит места.

Отец и генерал снова обменялись взглядами, и отец усадил меня к себе на колени.

— Мы не можем этого сделать, — спокойно объяснил он. — Их слишком много.

Я знал всех бедняков в долине, их было не так уж много, и я сказал об этом отцу.

Он улыбнулся.

— Но за горами еще больше бедняков.

— Сколько? — спросил я. — В два раза больше? Отец покачал головой.

— Гораздо больше. Тысячи и тысячи, и если они все придут сюда, то нам негде будет спать.

— Ох! — Я попытался представить себе, как это выглядело бы, если отец, конечно, говорил правду. Моего воображения не хватило. И тут мне в голову пришла другая мысль.

— Ты должен ехать с генералом потому, что ты его пленник?

— Нет, — ответил отец. — Мы с генералом друзья, и мы считаем, что людям надо помочь.

— Значит, ты станешь бандитом, как он? — спросил я.

— Генерал не бандит.

— Но его люди бандиты.

— Они уже больше не бандиты, — объяснил отец. — Генерал взял всех бандитов в свою армию, и теперь они повстанцы.

— Армия носит красно-синие мундиры, а у этих нет никакой формы. Они выглядят, как бандиты.

— Когда-нибудь и у них будет форма, — вмешался генерал.

— Да? — Я посмотрел на бесстрашное лицо генерала. — Вот тогда будет другое дело, тогда они будут похожи на армию.

Услышав приближающийся конский топот, я посмотрел на дорогу. Это был мой дедушка, дон Рафаэль.

— Дедушка! — закричал я и, спрыгнув с колен отца, побежал к перилам и стал махать руками. — Здравствуй, дедушка!

Обычно, когда я стоял у перил и кричал ему, он махал рукой и кричал мне в ответ, но в этот раз он хранил молчание. Как только дедушка спешился, я понял по его крепко сжатым губам и бледному лицу, что он разозлен.

Дедушка подошел к ступенькам, и отец встал, приветствуя его:

— Добро пожаловать, дон Рафаэль.

Дедушка не ответил и сурово посмотрел на отца.

— Я приехал за своим внуком, — сказал он.

Я было бросился к нему, но что-то в его голосе остановило меня. Я посмотрел на дедушку, потом на отца.

Когда отец протянул руку и притянул меня к себе, лицо его стало еще более серым. Я чувствовал, как дрожат на моем плече его пальцы.

— Не думаю, что после моего отъезда мой сын будет в безопасности в этой долине, — сказал отец.

— Ты потерял все права на него, — ответил дедушка все тем же ледяным тоном. — Ты связался с убийцами его матери и не можешь больше считаться его отцом. Если общаешься с подонками, то и сам становишься подонком!

Я почувствовал, как пальцы отца впились мне в плечо, но тон его голоса не изменился.

— Это была случайность, и люди, совершившие это, уже поплатились своими жизнями.

Голос дедушки поднялся почти до крика:

— Разве это может вернуть мою дочь и твою жену? Или твою дочь? Они умерли, а ты уже на следующий день собираешься уехать с их убийцами. И им же ты хочешь доверить заботу о своем сыне?! — Отец молчал. — Ты не успокоишься, пока не убедишься, что он стал таким же, как они! Убийцы! Грабители! Насильники!

Дедушка рванулся ко мне, но отец встал между нами.

— Это мой сын, — произнес отец все тем же спокойным голосом, — и он здесь не останется. Как только сюда придет армия, его возьмут заложником. В горах для него будет безопаснее.

— Проклятый негр! Черня кровь! — Дедушка плюнул в отца. — Сын и внук рабов! Низший из низших! Я думал, что ты порядочный человек, иначе не позволил бы тебе жениться на моей дочери. Теперь я вижу, что ошибся. Нет такой низости, на которую ты не пошел бы, чтобы выслужиться перед своими бандитами, как это делали твои родители перед своими хозяевами!

Внезапно с кресла поднялся генерал.

— Довольно, старик! — крикнул он.

Дедушка бросил на него взгляд, полный презрения.

— Бандит! — В устах дедушки это слово прозвучало как самое оскорбительное, которое мне когда-либо доводилось слышать.

Лицо генерала налилось кровью.

— Хватит, старик! Тебе не достаточно того, что мы не тронули тебя и твое имущество? Или ты уже настолько стар, что стремишься к смерти, чтобы успокоить боль в костях?

Дедушка смотрел на отца, игнорируя слова генерала, как будто того вообще не существовало.

— Если ты хоть немного любишь своего сына, то, пока не поздно, отдай его мне! Отец покачал головой.

— Уходи! — приказал генерал. — Пока у меня не лопнуло терпение. Я могу не посмотреть на то, что твой зять просил не трогать тебя.

Дедушка скользнул по нему взглядом.

— Мне не нужна ни твоя забота, ни его милости. За свою жизнь я повидал много подобных типов. Я еще доживу до того момента, когда увижу твою голову, насаженную на копье, как многие ей подобные!

Дедушка повернулся и стал спускаться по ступенькам террасы, гордо выпрямив спину. Его костюм был такой же белоснежный, как снег на вершинах гор. Он сел на лошадь и развернул ее.

— Скоро сюда придет армия, и мы посмотрим, какой ты храбрый!

Потом он посмотрел на меня, и голос его несколько смягчился.

— До свидания, внучек, — печально произнес он. — Я уже оплакал тебя.

Он пустил лошадь в галоп. Я смотрел ему вслед. Копыта лошади вздымали клубы пыли, и, наконец, он скрылся из вида. Взглянув на отца, я увидел в его глазах то же печальное выражение, что и в глазах дедушки. Он внезапно подхватил меня на руки и крепко прижал к себе.

— Сынок, сынок, — прошептал он. — Я молю Бога, чтобы мое решение оказалось правильным.

Генерал громко хлопнул в ладоши, и из лагеря, расположенного за дорогой, прибежал человек. Это был крупный мужчина, я никогда не видел таких толстых людей, но бежал он с необыкновенным проворством, так что напомнил больших диких козлов, прыгающих с утеса, которых мне приходилось видеть в горах. На бегу он сорвал с головы шляпу.

— Да, ваше сиятельство?

— Гато Гордо, — сказал генерал. — Собирай свои пожитки и отвези этого мальчика в горы. Поручаю его твоим заботам. Если с ним что-нибудь случится, ответишь головой.

— Слушаюсь, — мужчина поклонился и перевел взгляд на меня. — Мальчик уже собран в дорогу? — поинтересовался он.

Отец посмотрел на генерала.

— Ехать надо прямо сейчас? Генерал кивнул.

— Опасность возрастает с каждым днем. Отец медленно опустил меня на пол.

— Иди в дом и скажи Саре, чтобы собрала твою одежду.

— Да, папа, — послушно ответил я и направился к двери.

— И поторопись, малыш, — добавил мне вслед Гато Гордо. — Хорошо бы достичь гор до темноты.

Тогда я постеснялся заговорить с ним, но позже, ночью, когда меня разбудил вопль животного, я, дрожа, подполз к нему по холодной земле.

— Гато Гордо, я боюсь, — прошептал я. Он взял меня за руку.

— Держись за меня, малыш, — бодро сказал он, — и тогда в горах с тобой ничего не случится.

Успокоенный его прикосновением, я закрыл глаза и снова уснул.

Но это было больше двух лет назад, а сейчас солнце освещало долину, и мне было видно ее почти всю. Я привстал на стременах, ощущая растущее возбуждение. Я так давно не был дома. Дедушка будет рад, что ему не придется меня оплакивать.

9

Мы уже ехали несколько минут по дороге, ведущей с гор в долину, когда Мануэле внезапно предостерегающе поднял руку. Мы остановились, а он соскочил с лошади и приложил ухо к утоптанной дороге. Послушав некоторое время, он поднял голову.

— Котяра, — позвал он. — Иди сюда. Котяра опустился на землю рядом с ним. Вдруг они вскочили и запрыгнули в седла.

— Надо отъехать с дороги и спрятаться, — сказал Мануэле. — Похоже, что сюда движется много лошадей. Котяра оглянулся.

— Склоны совсем голые.

— Тогда надо вернуться назад, — быстро сказал Мануэло и развернул лошадь.

В этих местах я играл, будучи ребенком.

— Внизу по дороге, как раз за поворотом, есть маленькая рощица, а за ней пещера. Мы можем там спрятаться, — предложил я.

— А в твоей пещере хватит места для лошадей?

— Я слышал, как папа говорил, что там хватит места для целой армии.

— Тогда поторопимся, — сказал Мануэле. — Давай, мы за тобой.

Я отпустил поводья, и мы галопом помчались к повороту. Рощица была на месте. Свернув с дороги, я проехал между деревьями ко входу в пещеру.

— Вот она, — сказал я. Мануэле спрыгнул с лошади.

— Вы с Роберто отведите лошадей в пещеру, — приказал он. — Остальные со мной. Надо убрать следы на дороге.

Все спешились, мы с Роберто собрали поводья и повели лошадей в пещеру. Сначала они упирались и ржали, пугаясь темноты, но мы их успокоили. Роберто связал поводья, пропустил через них петлю, накинул ее на камень, и мы поспешили назад ко входу.

Котяра и старший Сантьяго двигались к нам спиной, заметая следы ветками. Мануэле и младший Сантьяго устанавливали пулемет. Закончив, они побежали ко входу.

Котяра и старший Сантьяго тоже закончили свое дело и удовлетворенно кивнули, увидев приготовленный пулемет. Котяра улегся за пулемет и осмотрел сектор обстрела.

— Залезай на дерево, в случае чего прикроешь нас из ружья, — обратился Мануэле к младшему Сантьяго.

Не успел он договорить, как Сантьяго уже влез на дерево и скрылся среди листвы.

Мануэле посмотрел на нас.

— А вы давайте назад в пещеру.

Мы хотели было возразить, но в этот момент Котяра поднял руку. Все замерли прислушиваясь. Топот копыт был уже хорошо слышен.

— Больше двадцати, — сказал Котяра, жестом приказывая нам лечь на землю.

Мануэле на четвереньках пополз к дороге. Потом я увидел на краю рощицы его затылок и попытался разглядеть дорогу, но она была закрыта склоном горы.

Топот копыт усилился, и голова Мануэле исчезла. Через секунду топот раздавался уже прямо перед нами, а потом стал стихать.

Мануэле прибежал назад.

— Кавалеристы, — сказал он. — Целый отряд! Я насчитал тридцать человек. Котяра поджал губы.

— Что они тут делают? Говорили, что в Бандайе нет военных.

Мануэле пожал плечами.

— Есть, как видишь.

В отдалении послышался звук трубы, и снова наступила тишина. Мануэле подождал еще некоторое время, потом уселся рядом с пулеметом и закурил. Взгляд его был задумчивым.

— Эй, младшенький, — окликнул он, — что ты там видишь?

Приглушенный голос донесся сквозь листву:

— Ничего. Дорога свободна.

— Я не про дорогу, дурень. Как там в долине? Некоторое время было тихо, потом с дерева снова прозвучал голос Сантьяго:

— Видно дым, но слишком далеко, чтобы понять, что горит.

— А что-нибудь еще ты можешь разглядеть?

— Нет. Слезать?

— Оставайся там.

— Я себе яйца натер этими ветками. Котяра рассмеялся.

— Яйца ты себе натер не ветками. — Он обернулся к Мануэле. — Как ты считаешь?

— Не знаю, — задумчиво ответил Мануэле. — Может быть, это был только дозор.

— И что теперь? — спросил Котяра. — Поедем домой?

— Ружья плохая замена мясу.

— Но если в долине солдаты...

— Мы не знаем наверняка, что они там, — оборвал его Мануэле. — А те, которых мы видели, ускакали.

Котяра молчал. Старший Сантьяго подошел и сел напротив него. Так они и сидели молча, глядя друг на друга.

Почувствовав, что хочу писать, я подошел к дереву и занялся своим делом. Через секунду ко мне присоединился Роберто, мы стояли бок о бок, и две желтые струйки сверкали на солнце. Я с гордостью посмотрел на Роберто. Хотя он и был старше, я писал дольше него, но, похоже, он не заметил этого. Только я собрался обратить на это его внимание, как струйка иссякла. Застегнув штаны, я вернулся ко входу в пещеру.

Трое мужчин все так же молча сидели возле пулемета. Мануэле затушил сигарету и аккуратно спрятал окурок в карман.

— Выяснить можно только одним способом. Один из нас должен сходить в долину.

— Но если там солдаты, это опасно.

— Еще опасней для нас, если мы вернемся домой без мяса, — ответил Мануэле.

— Это точно, — согласно кивнул Котяра. — Им это не понравится.

— Совершенно не понравится, — добавил Сантьяго. — Они ведь голодные.

Мануэло и Котяра удивленно уставились на него. Индеец вообще редко раскрывал рот.

Мануэло повернулся к Котяре.

— Пойдешь ты.

— Я? — воскликнул Котяра. — А почему?

— Ты раньше бывал в этой долине, а мы нет. Кому же идти, как не тебе?

— Но я был там всего один день, — запротестовал Котяра и кивнул в мою сторону. — А потом генерал отослал меня с ним в горы. Мануэло посмотрел на меня.

— Ты помнишь долину?

— Да.

— Далеко отсюда ваша гасиенда?

— На лошади часа полтора.

— А пешком? Лошадь привлечет внимание.

— Часа три, может, четыре. Мануэло уже все решил для себя.

— Возьмешь с собой мальчишку. Он покажет тебе дорогу.

— И все-таки нам придется взять себе лошадей, — проворчал Котяра. — Ты же знаешь, как мне тяжело идти пешком. А кроме того, у меня такое чувство, что там небезопасно. Нас могут убить.

Мануэло поднялся.

— В таком случае лошади вам вообще не понадобятся, — решительно заключил он. — Отправляйтесь. Котяра уже поднялся и потянулся за ружьем.

— Оставь ружье, — сердито сказал Мануэло. — Спрячь под рубашку пистолет. Если встретишь кого-нибудь по дороге — ты просто бедный крестьянин, направляющийся с сыном в Бандайу. А если тебя увидят с ружьем, то сначала пристрелят, а уж потом станут задавать вопросы.

Видно было, что Котяра не испытывает радости.

— Сколько вы будете ждать нас? Мануэло посмотрел на него, подсчитывая в уме, потом взглянул на солнце и снова на Котяру.

— Сейчас примерно восемь. Если парень прав, то до гасиенды вы доберетесь к полудню. Мы будем ждать вас до заката. Если вы не вернетесь к этому времени, мы отправимся домой.

Котяра молча посмотрел на Мануэло — каждый понимал, о чем думает другой. На месте Котяры Мануэло вел бы себя точно так же. Таковы были правила их жизни.

Котяра повернулся ко мне.

— Пошли, парень. Похоже, что отводить тебя домой уже стало моей обязанностью.

— Эти яйца покарают меня, — послышался с дерева крик младшего Сантьяго, похожий на стон. Котяра задрал голову и широко улыбнулся.

— Бедняга! — крикнул он. — Так, может, предпочтешь прогуляться вместе с нами?

Солнце стояло почти в зените, когда мы, скрываясь в зарослях сахарного тростника, подобрались к дороге возле нашего дома. Сарай и кухня сгорели дотла. В лицо мне пахнуло жаром тлеющих бревен, живот свело болью.

— Они могут быть еще где-то рядом, — сказал Котяра.

Я посмотрел на него, как будто видел впервые.

— Они сожгли мой дом.

Котяра не ответил. Прищурившись, он вглядывался в пустынную дорогу. Потом посмотрел на меня.

— Поэтому твой отец и отослал тебя в горы, — угрюмо сказал он.

— Если бы он знал, то оставил бы меня, — запальчиво воскликнул я. — Я бы не позволил им сжечь гасиенду!

— Они бы сожгли тебя вместе с гасиендой, — бросил Котяра и поднялся. — Пошли. Может, что-нибудь выясним.

Я отправился за ним через дорогу. Примерно на половине пути к дому мы наткнулись на труп, лежавший лицом в пыли. Котяра перевернул его, осмотрел и сплюнул.

— Крестьянин, — презрительно сказал он.

Я узнал его. Это был старик Сордес, который работал в саду и ухаживал за цветами. Я сказал об этом Котяре.

Он снова сплюнул.

— Оно и к лучшему, старик все равно остался бы без работы.

Мы подошли к дому. Террасы не было, как будто она провалилась в погреб. Жар от пожара чувствовался теперь сильнее.

Котяра пнул ногой бревно, оно свалилось в погреб, и оттуда вырвался язык пламени.

Мы обошли дом.

— В погребе мог кто-то остаться, — сказал я.

— Если так, то они уже изжарились.

Подойдя к деревьям, росшим между домом и сараем, мы увидели двух женщин. Они были привязаны к дереву спиной к спине и смотрели на нас невидящими глазами. Одну из них я узнал, это была наша кухарка Сара, а другую я никогда раньше не видел.

Они были полностью обнаженными, и тела их были покрыты множеством мелких порезов, в которых запеклась кровь. По ним уже ползали муравьи.

— Это Сара, — сказал я. — Та самая, что собирала меня в дорогу.

Котяра посмотрел на нее.

— Индианка?

Я кивнул, закрыл глаза и вспомнил, как она кормила меня завтраком в то последнее утро моего пребывания дома. Я открыл глаза.

— Почему они просто не изнасиловали ее и не убили? — спросил я. — Зачем они мучили ее?

— Солдаты! — Котяра снова сплюнул. — Они еще хуже нас.

— Но почему они пытали ее? — снова повторил я свой вопрос.

— Они думали, что она им что-нибудь скажет. — Котяра направился назад к зарослям тростника. — Пошли. Здесь нам делать нечего, надо возвращаться.

Мы уже подошли к дороге, как он внезапно схватил меня за руку.

— Тебя зовут Хуан, — быстро прошептал он. — Помалкивай, говорить буду я.

Я не понял, о чем он, пока не увидел шестерых солдат в красно-синей форме, внезапно появившихся перед нами. Ружья их были направлены прямо на нас.

10

Котяра снял шляпу, на лице его появилась подобострастная улыбка.

— Мы бедные крестьяне, пришли с сыном в Бандайу в поисках работы, — забормотал он.

Молоденький лейтенант посмотрел на него.

— А что вы делаете здесь?

— Да вот увидели дым и подумали...

— Подумали, что сможете чем-нибудь поживиться, — оборвал его лейтенант.

— Нет, ваша светлость, — обиженно запротестовал Котяра. — Мы подумали, что сможем помочь. Мы не знали, что здесь военные.

Лейтенант посмотрел на меня.

— Сколько лет мальчишке?

— Моему сыну Хуану почти двенадцать, ваша светлость.

— Мы ищем восьмилетнего мальчишку, — сказал лейтенант. — Сына этого бандита Ксеноса.

— Откуда же нам его знать? — быстро ответил Котяра.

Лейтенант снова посмотрел на меня с явным недоверием.

— Он такой же смуглый, как и твой сын.

— Стань прямо, Хуан! — Котяра повернулся к солдатам. — Видите, какой высокий мой Хуан? Разве восьмилетний мальчишка может быть таким высоким?

Лейтенант продолжал внимательно разглядывать меня.

— Сколько тебе лет, мальчик? — внезапно спросил он.

— Почти двенадцать, сеньор.

— А почему у тебя такая темная кожа? Я не понял, что лейтенант имел в виду, и посмотрел на Котяру.

— Его мать...

— Я спрашиваю мальчишку, — оборвал Котяру лейтенант.

Я перевел дыхание.

— Моя мама негритянка.

Я почувствовал, как Котяра облегченно вздохнул. Лейтенант задал мне очередной вопрос.

— Где ты живешь?

— Там, сеньор, — я показал рукой в направлении гор.

— Мальчишка слишком хорошо говорит для крестьянина, — сказал лейтенант.

— Это благодаря церкви, ваша светлость, — быстро ответил Котяра, — его мать очень набожна, и там в горах он посещал церковную школу.

Лейтенант некоторое время смотрел на него, потом сказал:

— Пошли с нами.

— Зачем, ваша светлость? — запротестовал Котяра. — Мы ведь вам не нужны, мы хотим вернуться домой.

— Вернетесь домой позже, — сказал лейтенант. — Полковник приказал задерживать всех подозрительных. Пошел!

Солдаты обступили нас.

— Куда вы нас ведете? — спросил Котяра.

— В гасиенду дона Рафаэля Кампоса. Пошевеливайся.

Лейтенант двинулся по дороге, мы отправились за ним в окружении солдат. Я почувствовал на плече руку Котяры и услышал его шепот:

— Ты не должен узнавать своего дедушку.

— А если он меня узнает? — прошептал я в ответ.

— Когда узнает, тогда и будем волноваться. Прошло несколько лет, ты здорово вырос, может, и не узнает.

— О чем это вы шепчетесь? — спросил лейтенант.

— Да ни о чем, ваша светлость, — быстро ответил Котяра. — Просто говорим, что устали и есть хочется.

Показался отряд всадников, и мы отошли в сторону, чтобы дать им дорогу. Лейтенант окликнул одного из офицеров:

— Нашли что-нибудь? Всадник покачал головой.

— Ничего. — Лейтенант посмотрел, как он развернул лошадь и поскакал дальше.

Во дворе гасиенды толпились мужчины, женщины и дети. Опечаленные собственной бедой, они не обратили на нас никакого внимания. Котяра отвел меня в сторонку.

— Ты знаешь кого-нибудь из них? Я покачал головой.

— Нет, ни одного.

— Отлично. — Он огляделся. — Я бы съел чего-нибудь, у меня урчит в животе.

Солнце палило нещадно, я устал и хотел пить.

— За домом есть колодец.

— Забудь об этом, — быстро сказал Котяра. — Они сразу поймут, что ты знаешь, где находится колодец. И тогда нам крышка. — Он посмотрел мне в лицо и прижал к себе, голос его смягчился. — Пошли, сынок, найдем тень, где можно полежать и отдохнуть.

Мы нашли затененное местечко на переднем дворе рядом с повозкой. Котяра сел на землю, прислонившись спиной к большому колесу, а я растянулся рядом и моментально уснул.

Не знаю, как долго я проспал, когда Котяра разбудил меня.

— Вставай, сынок.

Я сел и потер глаза, солнце все еще было в зените, и, значит, я проспал не более получаса.

Солдаты толчками подгоняли людей к террасе, мы поднялись и присоединились к остальным.

На ступеньки взобрался солдат, оглядел нас и крикнул:

— Постройтесь по два!

Я оглядел толпу, нас было примерно человек пятьдесят, в том числе несколько мальчишек моего возраста, но главным образом взрослые. Я встал в первый ряд, но Котяра потянул меня назад и спрятал позади толстой женщины.

Дверь дома распахнулась, и из нее вышли два солдата, поддерживающие под руки старика. У меня перехватило дыхание, и я дернулся вперед, но Котяра сдавил мне руку, словно железными тисками.

Это был дедушка, но совсем не тот дедушка, каким я помнил его. Его всегда белоснежные рубашка и костюм были перепачканы и помяты, из уголков рта струйки крови стекали на бороду и на воротник рубашки. Он старался держаться прямо, но в глазах застыла боль, а щеки дрожали.

Его подвели к перилам террасы. Из дома вышел офицер и встал позади. На нем были полковничьи эполеты. Он посмотрел на нас, потом на дедушку. У полковника была тоненькая, словно нарисованная карандашом, ниточка усов, на лице блуждала усмешка.

Голос его был тонкий, пронзительный и скрипучий.

— Дон Рафаэль, эти люди называют себя крестьянами из долины. Они говорят, что вы их знаете и можете за ним поручиться. Внимательно посмотрите и, если обнаружите кого-то незнакомого, скажите. Вам ясно?

Дедушка кивнул.

— Понимаю, — с трудом произнес он, — но я уже рассказал вам все, что знаю.

— Ладно, посмотрим, — в голосе полковника звучало раздражение. — Пусть медленно проходят мимо, — приказал он одному из солдат.

Обе шеренги начали медленно двигаться вдоль террасы, а дедушка смотрел на нас невидящим взглядом. Мы с Котярой были уже почти около него, когда раздался голос полковника:

— Эй, мальчик. Повернись, чтобы мы могли тебя видеть.

Прошло несколько секунд, прежде чем я понял, чего он хочет. Я стоял в нерешительности, а когда Котяра вытолкнул меня в первый ряд, я почувствовал, что мне в спину уперлось что-то холодное. На миг я подумал, что бы это могло быть такое.

Теперь я смотрел прямо в дедушкины глаза, он узнал меня, и в его глазах промелькнули мгновенные искорки, но он тут же закрыл глаза, а когда снова открыт, они были по-прежнему безжизненны.

Полковник внимательно смотрел на нас.

— Ладно, — сказал он через несколько секунд. — Проходи.

Шеренга двинулась дальше, и холодный предмет больше уже не упирался мне в спину. Вдруг я заметил, как лейтенант прошептал что-то полковнику на ухо.

Полковник кивнул.

— Стой! — крикнул он. Все остановились.

— Вот ты! — полковник указал на меня. — Иди сюда.

Я посмотрел на Котяру, лицо его ничего не выражало, но глаза блестели. Он взял меня за руку, вышел вперед и поклонился.

— Да, ваша светлость?

Полковник уже повернулся к дедушке.

— Лейтенант сказал мне, что поймал этих двоих возле гасиенды вашего зятя. Они говорят, что пришли с гор, ищут работу. Вы их знаете?

Дедушка посмотрел на нас, взгляд его был отрешенным.

— Я видел их здесь раньше, — равнодушно ответил он.

Котяра плотнее прижался ко мне, в спину снова уперлось что-то холодное. Я попытался обернуться, но он крепко сжал мое плечо.

— Кто они такие? — спросил полковник. Дедушка помедлил с ответом, потом облизнул губы и сказал:

— Я старый человек, имен не помню, но я часто видел их в долине. Они приходили за работой.

Полковник повернулся и внимательно посмотрел на меня.

— Мальчишка смуглый, а ваш зять тоже смуглый.

— Во многих из нас течет негритянская кровь, — тихо сказал дедушка. — Преступлением это до сих пор не считалось.

Полковник задумчиво посмотрел на старика, затем вынул пистолет и направил на меня.

— Значит, вам безразлично, останется он в живых или умрет?

В глазах дедушки появилась печаль, но она исчезла, когда он повернулся к полковнику.

— Мне все равно.

Полковник медленно прицелился. Дедушка отвернулся. Полковник не смотрел на меня, он наблюдал за дедушкой.

Внезапно Котяра оттолкнул меня в сторону.

— Ваша светлость! — воскликнул он. — Умоляю вас! Пощадите! Не отбирайте моего единственного сына! Пощадите, ваша светлость! Ради Бога, пощадите!

Полковник отвел от меня пистолет и направил его на Котяру. Голос его звучал спокойно и холодно:

— Может быть, ты предпочитаешь умереть вместо него? Котяра рухнул на колени.

— Пощадите, ваша светлость. Ради Бога, пощадите! Дедушка повернулся и плюнул в Котяру.

— Убейте их обоих, и дело с концом, — презрительно произнес он. — Меня тошнит от того, как эти ничтожные трусы ползают в пыли!

Полковник внимательно посмотрел на него и сунул пистолет назад в кобуру.

Котяра моментально вскочил.

— Благодарю вас, да благословит вас Бог!

— Убирайся, — махнул рукой полковник.

Котяра втащил меня назад в толпу, и мы медленно прошли до конца террасы и остановились там в молчании. Я посмотрел на Котяру.

— Он не узнал меня, — прошептал я.

— Узнал!

— Но...

Котяра сжал мое плечо, вдоль строя к нам приближался полковник.

— Как тебя зовут? — спросил он, остановившись передо мной.

— Хуан, — ответил я.

— Иди за мной.

Повернувшись, он направился к террасе. В шаге за нами трусил Котяра.

Полковник крикнул одному из солдат:

— Давай сюда старика, а остальные пусть проваливают.

Солдат крепко схватил дедушку за локоть и поволок вниз по ступенькам. С дороги позади нас донесся шум. Я оглянулся через плечо на крестьян, толпившихся там. Гневный гул пробежал по рядам, когда дедушку поволокли вниз.

— Скажите им, чтобы убирались, — крикнул полковник. — Если не послушаются, стреляйте.

— Пошли прочь! — закричал лейтенант, выхватывая пистолет. — Убирайтесь.

Люди смотрели на него, не двигаясь, и только когда лейтенант выстрелил в воздух, медленно попятились.

Когда дорога опустела, полковник повернулся ко мне.

— Старика не волнует, умрешь ты или останешься жить, — тихо сказал он. — Тогда посмотрим, безразлична ли тебе его смерть!

11

Было уже около трех, и солнце пекло нещадно. Пот на наших телах высох, слюна во рту испарилась, оставив легкий, солоноватый привкус. Несмотря на жару, меня колотила внутренняя дрожь, и я едва сдерживал ее, когда они стаскивали дедушку со ступенек.

— Оттащите его к повозке, — приказал полковник. Дедушка оттолкнул солдат.

— Я сам могу идти, — гордо заявил он.

Солдаты вопросительно посмотрели на полковника, тот кивнул, и мы увидели, как дедушка вышел на середину раскаленного двора. Подойдя к повозке, он обернулся и посмотрел на своих мучителей. Вид у него был больной, но глаза оставались ясными и спокойными. Он молчал.

— Разденьте его, — приказал полковник.

Солдаты рванулись к старику, он поднял руку, пытаясь остановить их, но они уже срывали с него одежду. Его худое тело было почти таким же белым, как и одежда, которую он носил. Без одежды он казался маленьким, дряблым, из-под кожи выпирали ребра, ягодицы и складки живота по-старчески обвисли.

— Привяжите его к колесу.

Два солдата грубо прижали дедушку к колесу, растянули в стороны руки и ноги и привязали их к ободу. Выступ ступицы упирался ему в спину, и тело его как-то похабно выгнулось вперед. Лицо его исказилось от боли в суставах, он закрыл глаза и повернул голову, чтобы солнце не било в глаза.

Полковник махнул рукой, ему ничего не надо было говорить солдатам, они хорошо знали свое дело. Один из них прижал голову старика к ободу колеса и крепко привязал ее кожаным ремнем.

— Дон Рафаэль, — голос полковника прозвучал так низко, что я сначала не поверил, что это говорил он. — Дон Рафаэль.

Дедушка посмотрел ему прямо в глаза.

— Можно обойтись без этого, — сказал полковник прямо-таки почтительно.

Дедушка не удостоил его ответом.

— Вы знаете, где скрывается мальчишка.

На лице дедушки не дрогнул ни один мускул.

— Я уже рассказал вам все, что знаю. Его забрал Диабло Рохо.

— В это трудно поверить, дон Рафаэль.

— Но это правда.

Полковник подчеркнуто печально покачал головой.

— Ваш зять Хайме Ксенос связался с бандитами, с убийцами вашей дочери. Его политические амбиции нам известны, и нам не остается ничего другого, как предположить, что вы их одобряете.

— Если бы это было так, я ни за что не остался бы на своей гасиенде, где вы всегда могли найти меня.

— Возможно, вы думали, что защитой вам будет ваш возраст.

Голос старика был полон чувства собственного достоинства.

— Я никогда не был предателем.

Полковник некоторое время молча смотрел на него, потом повернулся ко мне.

— Где ты живешь?

— В горах, сеньор.

— А зачем ты пришел в долину?

Я посмотрел на дедушку, его глаза следили за мной.

— Искать работу, сеньор.

— А дома у тебя нет работы?

Котяра моментально вмешался в разговор.

— Нет, ваша светлость, засуха...

— Я спрашиваю мальчишку, — сердито оборвал его полковник.

— Дома нечего есть, — сказал я и, по крайней мере в этот раз, не соврал.

Полковник задумался, посмотрел на дедушку, затем на меня.

— Ты знаешь этого человека?

— Да, сеньор, — ответил я. — Это дон Рафаэль, землевладелец.

— Это дон Рафаэль — предатель! — крикнул полковник.

Я молчал.

Внезапно полковник схватил меня за руку и заломил ее. Я вскрикнул от боли и согнулся.

— Он твой дед, — хрипло прошипел полковник. — Будешь отрицать эго?

Он нажал мне на руку, и я снова закричал. Голова закружилась, я почувствовал, что сейчас упаду. Полковник ударил меня по голове. Рухнув на землю, я лежал в пыли и, не в силах подняться, всхлипывал.

Голос дедушки прозвучал как будто откуда-то издалека, он был холодный и бесстрастный:

— Уже одно это должно убедить вас, полковник. Никто из тех, в ком течет моя кровь, не доставит вам радости увидеть их плачущими. Это ниже нашего достоинства.

Услышав ругательство и глухой удар, я поднял голову. Полковник отходил от дедушки, держа в руках пистолет. По щеке у дедушки текла кровь, уже залившая бороду, но губы были крепко сжаты.

Полковник повернулся к одному из солдат.

— Намочи ему ремень возле висков, — сказал он. — Давай посмотрим, может быть, солнце выжмет из него правду.

Полковник направился к террасе, а Котяра помог мне подняться. Я пошевелил рукой и, ощутив боль в плече, с трудом перевел дыхание.

Дедушка молча смотрел на меня, через некоторое время он закрыл глаза, и я почувствовал, что ему больно. Я невольно потянул к нему руку, но Котяра моментально перехватил ее и развернул меня в другую сторону. Я заметил, что полковник наблюдает с террасы за происходящим.

Мимо прошел солдат, неся в руках ведро с водой.

Зачерпнув в пригоршню воды, он плеснул дедушке на лицо. Старик стал отфыркиваться, попытался помотать головой, чтобы стряхнуть воду с глаз, но кожаный ремень вокруг головы не позволил ему сделать этого. Я чувствовал, как его палит солнце, от его беспощадных лучей белое тело дедушки уже покраснело. Я мог представить себе, как кожаный ремень сжимается вокруг его головы, я почти увидел, как он высыхает и сжимается. Дедушка открыл рот и стал жадно глотать воздух.

Позади меня раздались шаги, я оглянулся и увидел приближающегося полковника. В руке он держал высокий стакан, в котором при ходьбе позвякивали кусочки льда. Он остановился перед дедушкой, поднес к губам стакан и сделал глоток.

— Ну, дон Рафаэль, — сказал он. — Не желаете ли выпить вместе со мной ромового пунша?

Дедушка ничего не ответил, но ему хватило сил оторвать взгляд от стакана. Он провел языком по пересохшим губам.

— Одно слово, — сказал полковник. — Всего одно слово. Это все, что от вас требуется.

С огромным усилием старик отвел глаза от стакана и посмотрел полковнику прямо в глаза. И когда он заговорил, в его голосе звучало такое презрение, какого я никогда не слышал раньше.

— Подумать только, что я мог защищать вас. Да вы хуже бандитов. Их, по крайней мере, оправдывает их невежество. Но как оправдаетесь вы, представ перед Всевышним?

Стакан разлетелся, когда полковник швырнул его в колесо. Взяв острый осколок, он прижал его к обнаженному телу дедушки.

— Ты все скажешь, старик! Скажешь!

Дедушка глубоко вздохнул и плюнул полковнику прямо в лицо. Невольный крик вырвался у старика и тут же оборвался, когда он опустил вниз полные ужаса глаза. Полковник отскочил назад, и мы поняли причину этого крика. В паху у дедушки торчал осколок стекла.

Я закричал, но Котяра быстро схватил меня и уткнул лицом в свой живот.

— Пусть мальчишка смотрит!

Котяра отпустил меня, но рука его продолжала оставаться на моем плече. Я посмотрел на полковника. Глаза его были холодными. Тогда я повернулся и посмотрел на дедушку. Он безвольно повис на веревках, кровь медленно капала с осколка на землю.

Я заморгал, чтобы сдержать слезы. Полковник не должен видеть меня плачущим, я знал, что дедушке это не понравилось бы. Взгляд дедушки подобрел — он понял меня. Потом он медленно закрыл глаза и снова повис на веревках.

— Готов! — воскликнул один из солдат. Полковник шагнул вперед и грубо задрал веко у старика.

— Еще нет, — довольно заметил он. — Они так легко не умирают, во всяком случае в таком возрасте. Хотят жить вечно. — Полковник вернулся и зашагал к дому. — Позовете меня, когда он очухается, а то я еще не обедал.

Мы с Котярой смотрели, как он скрылся в доме.

— Мы тоже голодны, — сказал Котяра, обращаясь к солдатам.

— Радуйтесь, что не висите рядом с ним, — ответил один из солдат, указывая на дедушку.

Котяра посмотрел на меня, потом снова на солдата.

— Но он еще ребенок. Может, вы позволите отвести его в тень?

Солдаты переглянулись, и один из них пожал плечами.

— Ладно, только не вздумайте смыться.

Котяра подвел меня к дому, опустился на землю в тень террасы, а я лег рядом. Мы перевернулись на животы головой к дому и спиной к солдатам.

— Плечо болит? — прошептал Котяра.

— Нет, — ответил я, хотя оно еще побаливало. Котяра бросил взгляд на небо.

— Через несколько часов наступит закат. Мануэле и Сантьяго уедут без нас.

— Что полковник сделает с нами? Котяра пожал плечами.

— Они или убьют нас или отпустят. — В голосе его звучало безразличие. — Все зависит от старика. Если он заговорит, то нам конец, а если нет, то у нас еще есть шанс.

Внезапно я вспомнил о холодном металлическом предмете, упиравшемся в спину, когда полковник приказал мне выйти из толпы.

— Они не собирались убивать меня, — воскликнул я. — А вот ты собирался.

— Да.

— Но ведь тогда они убили бы тебя!

Котяра кивнул.

Я ничего не понимал и разозлился.

— Для твоей же пользы, — сказал Котяра и указал большим пальцем через плечо. — Или ты предпочитаешь вот так же висеть?

Я промолчал.

— Они заставили бы тебя предать своего отца и рассказать, где он скрывается. И ты ничего не смог бы поделать, а после этого они все равно убили бы тебя.

Теперь до меня дошло. Так оно и должно было быть, такова суть нашей жизни, а жизнь — это единственная стоящая штука. Я бросил взгляд через плечо. Старик продолжал безжизненно висеть на солнцепеке.

— Если бы мы могли убить его, — прошептал я. Котяра посмотрел на меня, в его взгляде сквозило одобрение.

— Он скоро умрет, — тихо сказал он. — Будем молиться, чтобы он не проговорился. Позади нас раздался крик.

— Эй, поднимайтесь! Старик очухался, я иду звать полковника.

Вытирая рот салфеткой, полковник подошел к дедушке.

— Дон Рафаэль!

Дедушка даже не взглянул на него.

— Дон Рафаэль! — снова позвал полковник. — Вы меня узнаете?

Глаза старика дико сверкнули.

— Приведите коня! — внезапно крикнул он. — Я поеду в горы и сам буду убивать ублюдков! Полковник с отвращением отвернулся.

— Развяжите его и убейте. Он нам больше не пригодится.

Он двинулся к дому, но внезапно его взгляд остановился на мне.

— Минутку! Ты по-прежнему утверждаешь, что этот старик не твой дед? Я промолчал. Полковник вытащил из кобуры револьвер, покрутил барабан, и на ладонь ему выпало пять патронов. Он зажал их в кулаке и посмотрел на меня.

— В револьвере остался один патрон. Ты убьешь старика.

Я посмотрел на Котяру, глаза его ничего не выражали. Я замялся.

— Убей его! — крикнул полковник, протягивая мне револьвер.

Я опустил взгляд на револьвер, зажатый в моей руке, он был тяжелый, гораздо тяжелее, чем у Котяры. Я посмотрел на полковника. Глаза его сверкали, лицо раскраснелось. Я мог бы истратить эту пулю на него, но тогда солдаты убили бы меня и Котяру. Я медленно повернулся.

Дедушка не вымолвил ни слова, когда я подходил к нему. Изо рта у него продолжала капать кровь, но взгляд неожиданно просветлел.

— В чем дело, мальчик? Я молчал.

— Что тебе нужно, мальчик? — снова спросил он.

Я поднял револьвер, и живот у меня свело судорогой. Дедушка заметил это. Он не шелохнулся. Я мог бы поклясться, что, прежде чем я нажал на спусковой крючок, в его глазах промелькнула улыбка.

Отдача от выстрела буквально развернула меня, я еле удержался на ногах, револьвер выпал из моей руки. Я посмотрел на дедушку. Он висел на колесе, глядя на нас безжизненными глазами.

Позади меня раздался голос полковника.

— Отлично! — он повернулся и направился к дому.

Я снова посмотрел на дедушку, пытаясь сдержать навернувшиеся слезы. Живой или мертвый, но он не хотел, чтобы я плакал. Котяра взял меня за руку и повел по дороге. Солдаты равнодушно пропустили нас. Когда мы отошли на большое расстояние, я расплакался.

— Я убил его! — кричал я сквозь слезы. — Я не хотел, но я убил его!

Котяра даже не замедлил шага.

— Какое это имеет значение? — спросил он, не глядя на меня. — Старику было лучше умереть. Главное, что мы живы!

12

Когда мы вернулись в пещеру, после заката прошло уже часа три. Там никого не было. От усталости слипались глаза, я опустился на землю.

— Есть хочу.

Котяра посмотрел на меня.

— Терпи, — резко бросил он и стал в потемках осматривать пол пещеры.

— А еще я хочу пить.

Он не ответил. Меня заинтересовали его поиски.

— Что ты делаешь?

— Стараюсь выяснить, давно ли они уехали.

— А-а, ясно.

Вдруг Котяра вскрикнул и опустился на колени. Подняв что-то с пола, он помял это в руках и отбросил в сторону.

— Вставай, — резко сказал он. — Они уехали всего час назад, может быть, мы их и догоним. Я с трудом поднялся.

— Откуда ты знаешь? Что ты нашел?

— Конский навоз, — сказал Котяра, выходя из пещеры. — Он внутри еще теплый.

Мне пришлось почти бежать, чтобы не отстать от него. Никогда не думал, что Котяра может двигаться так быстро. Мы карабкались по склону, и до меня доносилось его тяжелое дыхание. Ярко светил луна, на дороге было светло как днем. Однако я уже начал замерзать. Я ускорил шаг, пытаясь согреться.

— Долго... долго еще?

— Они не остановятся, пока не пройдут перевал.

Я посмотрел вперед, до перевала было добрых две мили, я устало опустился на землю. Лежа на земле, я старался перевести дыхание. Не услышав за спиной моего дыхания, Котяра остановился и оглянулся.

— Что ты там делаешь? — спросил он.

— Я не могу больше идти, — сказал я и заплакал. — Я замерз и хочу есть.

— А я — то думал, что ты настоящий мужчина, — хрипло произнес он.

— Я не мужчина, — всхлипнул я. — Я замерз и хочу есть.

Котяра сел на землю рядом со мной.

— Ладно, — сказал он уже более мягким голосом, — давай отдохнем.

Он сунул руку в карман, достал окурок, прикурил и глубоко затянулся.

Я смотрел на него, дрожа от холода.

— На, затянись, — он протянул мне окурок. — Согреешься.

Я так и сделал, и моментально закашлялся. Откашлявшись, я почувствовал, что немного согрелся. Котяра стянул с себя куртку, накинул ее мне на плечи и крепко прижал меня к себе.

Я свернулся калачиком, приникнув к его большому, теплому телу, от которого исходил мужской запах, успокоивший меня. Я уснул.

Проснулся я с первыми лучами солнца, повернулся и протянул руку туда, где лежал Котяра. Моя рука нащупала только землю. Я резко сел. Котяры не было, я с тревогой огляделся.

— Котяра! — крикнул я.

Раздался хруст веток, я обернулся и увидел Котяру, выходившего на дорогу. В руках он нес насаженного на палку зайца.

— Уже проснулся?

— Я подумал...

— Ты подумал, что я бросил тебя? — он рассмеялся. — Я просто ходил на поиски пищи. Пока я буду обдирать зайца, собери дров для костра.

Заяц был жестким и жилистым, но я никогда не ел ничего вкуснее. Мы обглодали его до косточек. Я пальцами вытер жир с лица, а затем дочиста облизал их.

— Ох, здорово!

Котяра улыбнулся и встал.

— Собери косточки в карман, будет что пожевать днем. — Он начал затаптывать костер, а закончив, обернулся ко мне:

— Пошли.

Засунув в карман заячьи косточки, я поспешил за ним.

— Ты извини меня за вчерашнее.

— Забудь об этом.

— Если бы не я, мы бы уже догнали остальных. Голос Котяры звучал ласково.

— Если бы не ты, мои косточки уже тлели бы в долине. А кроме того, мы все равно бы не догнали их.

— И что же нам теперь делать? — спросил я. — Как мы доберемся домой?

— Пешком, — решительно ответил Котяра. — Прежде чем человек стал ездить на лошади, он ходил пешком.

Я удивленно посмотрел на него. Котяра ненавидел ходить пешком. На лошадях до дома можно было добраться за два с половиной дня, пешком — за неделю.

Голос Котяры прервал мои мысли.

— Будь начеку, если услышим подозрительные звуки, сойдем с дороги. Рисковать не будем, понял?

— Да, понял.

Наконец мы добрались до хребта, а, перевалив его, примерно через милю наткнулись на ручей.

— Вот здесь и отдохнем, — сказал Котяра.

Я подбежал к ручью, упал на землю и принялся жадно глотать воду. Через несколько секунд Котяра оттащил меня в сторону.

— Хватит, отдохни немного, потом снова попьешь.

Я сел, прислонившись спиной к дереву. Ноги гудели, я снял ботинки, пошевелил пальцами и опустил ноги в воду, ощутив приятную прохладу. А вот тело, покрытое засохшим потом, чесалось.

— Можно я искупаюсь? — спросил я. Котяра посмотрел на меня как на сумасшедшего — люди, жившие в горах, не верили в пользу купания.

— Ладно, только не долго, а то смоешь с кожи весь защитный слой.

Я сбросил одежду и прыгнул в ручей. Прохладная вода приятно освежала тело, и я с удовольствием плескался, поднимая вокруг себя брызги. Мимо проскользнула маленькая серебристая рыбка, я попытался поймать ее, но она вильнула между рук. Вдруг я услышал смех и обернулся.

На берегу стояли две девчонки и смотрели на меня, а Котяры нигде не было видно. Я быстро присел в воду.

Младшая из девчонок снова засмеялась, а старшая повернулась и крикнула:

— Папа! Диего! Идите быстрее сюда! Здесь в ручье мальчик!

Спустя несколько секунд из зарослей показались двое мужчин с направленными на меня ружьями.

— Что ты тут делаешь? — спросил один из них.

— Купаюсь.

— Ладно, выходи!

Я начал было подниматься, но тут же снова присел.

— Бросьте мне штаны, — сказал я, указывая на одежду.

Старший из мужчин посмотрел сначала на девочек, потом на меня.

— Отвернитесь, — приказал он им. Когда они отворачивались, младшая снова захихикала. Я выбрался на берег.

— Ты здесь один? — спросил мужчина, выглядевший моложе.

— Нет, сеньор, — ответил я, держа в руках штаны. — Я здесь с отцом.

— А где он?

— Не знаю, сеньор, минуту назад был здесь...

— Он снова здесь, — прервал меня голос Котяры, который вылез из зарослей, улыбаясь во весь рот. Он снял шляпу и поклонился. — Хосе Фернандес, к вашим услугам, сеньор. — Котяра выпрямился и улыбнулся. — Мой сын Хуан, — добавил он, указывая на меня. — Очень любит купаться.

Старший из мужчин направил ружье на Котяру.

— Что вы тут делаете? — с подозрением поинтересовался он.

Котяра подошел к нему, не обращая внимания на ружье.

— Мы с сыном возвращаемся домой из долины. Там такая беда — солдаты. Мирному человеку с ребенком негде найти работу.

Ружье почти уперлось в живот Котяре.

— Где вы живете?

— Неделя пути отсюда, — ответил Котяра. — А куда вы направляетесь?

— В Эстанцу.

Эстанца находилась в нескольких днях пути от Бандайи в сторону побережья. Дорога шла через два перевала, затем сворачивала на юг. Оттуда нам предстояло добираться домой лесными тропами.

— Может быть, сеньоры позволят нам сопровождать их? — Котяра снова поклонился. — Говорят, здесь шныряют бандиты.

Мужчины переглянулись.

— Это точно, — сказал тот, что помоложе. — Полковник Гутьеррес говорил, что дорога кишит ими. — Он повернулся к Котяре. — Где ваши лошади?

— Лошади? — Котяра рассмеялся. — Да какие у нас лошади, сеньор. Мы бедные крестьяне и счастливы, если у нас есть хотя бы маленький ослик.

Старший из мужчин еще некоторое время смотрел на Котяру, потом опустил ружье.

— Ладно, до Эстанцы можете идти с нами.

— Но, ваша милость... — запротестовал его спутник.

— Все в порядке, Диего, — раздраженно бросил старший. — Что нам могут сделать мужчина и мальчишка?

13

Я устроился у задней дверцы фургона спиной к девчонкам, Котяра расположился на козлах рядом с сеньором Монкада, а Диего ехал рядом на большом черном жеребце, небрежно перекинув ружье через седло. Сеньор Монкада был фермером, он вез домой дочерей, которые гостили у дедушки и бабушки.

Я устало вытянулся, ухватившись рукой за борт фургона, чтобы не вывалиться, если задремлю. Посмотрел на небо, оно было уже почти темным, а это значит, что скоро мы должны были остановиться на ночлег, так как путешествовать по ночам в этих местах было небезопасно.

— Там, за поворотом, небольшой лесок, — услышал я голос Диего. — Можем заночевать там.

Фургон съехал с дороги и, заскрипев, остановился на траве. Котяра спрыгнул с козел и помог мне выбраться из фургона.

— Давай быстрее, — сказал он. — Набери дров для костра, только поторопись, а то сеньориты замерзнут.

Я удивленно посмотрел на него. Котяра никогда ни о ком, кроме себя, не заботился.

— Давай шустрее, — поторопил он меня.

Собирая дрова, я оглянулся через плечо и увидел, что Котяра помогает девчонкам выбраться из фургона. Когда я вернулся с первой охапкой дров, лошади уже были стреножены, напоены и спокойно пощипывали травку.

— Куда положить дрова? — спросил я.

Сеньор Монкада указал на землю перед собой.

Я собрался уже свалить дрова, но Котяра остановил меня.

— Думаю, что это слишком близко к дороге, сеньор, — вежливо сказал он. — Костер будет виден с дороги и привлечет внимание непрошеных гостей.

Сеньор Монкада замялся и посмотрел на Диего. Тот согласно кивнул.

Котяра отошел вглубь поляны.

— Думаю, тут будет лучше.

Я сбросил дрова куда указал Котяра, а когда вернулся со следующей охапкой, костер уже разгорался. Свалив дрова, я посмотрел на Котяру, всем своим видом показывая, что устал.

— Неси еще, — приказал он, ломая длинные ветки и устанавливая их шалашиком. Когда я в очередной раз вернулся к костру, над ним уже висел тяжелый железный котел и пахло мясной похлебкой.

— Хватит?

Котяра посмотрел на меня, на лице его плясали отблески пламени.

— Пока хватит, — сказал он. — Тут ярдах в ста вниз по склону есть ручей, возьми котелок и принеси свежей воды.

Я подошел к фургону. Вера, младшая из девчонок, посмотрела на меня и хихикнула. Я смутился — она все время хихикала.

— Что тебе нужно? — спросила старшая, Марта.

— Котелок для воды. Вера снова хихикнула. Я посмотрел на нее.

— Чего ты все время смеешься?

Она залилась неудержимым хохотом, так что по щекам потекли слезы.

— Что тут смешного? — спросил я, начиная злиться. Глупые девчонки.

Вера перестала смеяться.

— Ты такой чудной. Я оглядел себя.

— Да не сейчас, а днем, когда сидел в воде. Ты такой тощий.

Я скорчил гримасу.

— Это лучше, чем быть такой толстой, как ты.

— Вот твой котелок, — резко оборвала нас Марта.

Мне показалось, что в голосе ее прозвучали гневные потки.

Я взял котелок.

— Спасибо.

— Не за что, — так же вежливо ответила она. Вера снова хихикнула.

— Что это с ней? — спросил я. Марта пожала плечами.

— Она еще ребенок, ей всего двенадцать и она никогда не видела голого мальчика.

— Ты тоже не видела! — огрызнулась Вера.

— Но мне четырнадцать, и я не веду себя как ребенок!

Позади меня появился Диего.

— Взял котелок? — с подозрением спросил он.

— Да, сеньор.

— Чего же тогда ждешь? Иди за водой, как тебе велел отец.

Я молча удалился, услышав, как он спросил:

— Что он говорил вам?

— Ничего, — ответила Марта.

— Ладно, держитесь от него подальше. Больше я ничего не слышал и спустился к ручью. Там на берегу меня поджидал Котяра.

— Давай живее. Чем быстрее они поедят, тем быстрее уснут, — сказал он.

— Что ты задумал?

— Украсть лошадей. Тогда мы через два дня будем дома, а кроме того, мне понравился черный жеребец.

— Это будет нелегко, — сказал я. — Диего не доверяет нам.

Котяра улыбнулся.

— Я его убью.

Позади раздался шум, и Котяра быстро вскочил на ноги. Из зарослей вышел Диего с ружьем в руке. Похоже, что он никогда не расставался с ним.

Котяра вытер руки о штаны.

— Я просто пошел помыть руки, — сказал он Диего.

Ночью меня разбудил какой-то шум. Я развернул одеяло, которое мне одолжил сеньор Монкада, и отыскал глазами Котяру. Он спокойно лежал рядом и легонько похрапывал. Повернув голову, я попытался разглядеть Диего. Его под одеялом не было.

Тогда я посмотрел в сторону фургона, где спал сеньор Монкада с дочерьми. Оттуда не доносилось ни звука. Несколько минут я лежал прислушиваясь. Может, Диего просто отошел в кусты по нужде.

Раздалось лошадиное ржание. Я повернул голову и сразу увидел Диего, тихонько подкрадывающегося к фургону с ружьем наизготовку.

— Т-с-с!

Котяра, оправдывая свою кличку, моментально проснулся. Я сделал ему знак рукой, и он подкатился ко мне, перевернувшись на живот.

— Он собирается убить их, — прошептал я. Котяра даже не шелохнулся.

— Пусть убивает, — прошептал он в ответ. — Нам меньше работы.

Диего влез на передок фургона. Я видел, как он выпрямился и прижал приклад ружья к плечу, но в это время тишину ночи пронзил тоненький крик.

Из-за фургона показался сеньор Монкада, и Диего, не целясь, выстрели в него. Потом Диего попытался ударить противника ружьем, и они оба упали возле фургона. Котяра вскочил и побежал к ним.

— Ружье! — крикнул он мне на ходу. — Возьми ружье!

Котяра остановился возле борющихся мужчин, катавшихся по земле, и я увидел, как в его руке сверкнул нож. Котяра выждал подходящий момент и ударил. Раздался вопль, Диего поднялся с земли, пытаясь вцепиться руками в горло Котяре.

Котяра отступил на шаг и остановился в ожидании. Диего двинулся на него, сверкнуло лезвие ножа, и Диего согнулся пополам. Котяра резко ударил его коленом в пах, и он рухнул на спину.

Котяра повернулся, держа в руке нож. Перед ним была спина сеньора Монкада, поднимавшегося с земли. Котяра изготовился для удара, но в этот момент сеньор Монкада обернулся, сжимая в руках ружье.

Котяра мгновенно принял невинную позу.

— С вами все в порядке, сеньор? — спросил он с притворной озабоченностью.

Сеньор Монкада посмотрел на него, потом на Диего.

— Бандюга! — выругался он. — Он хотел убить меня.

— Вам повезло, сеньор, что я проснулся.

— Я у тебя в долгу, дружище. — Сеньор Монкада улыбнулся. — Ты спас мне жизнь.

Котяра опустил глаза в землю, некоторое время он не мог подобрать нужных слов, потом сказал:

— Пустяки, сеньор. Я лишь немного отплатил вам за вашу доброту.

Он подошел к Диего и перевернул его тело носком ботинка.

— Мертв. Где вы наняли его?

— В Бандайе. Мне сказали, что в горах скрываются бандиты и ехать одному с дочерьми небезопасно. Мне порекомендовал его полковник Гутьеррес, солдаты использовали его в качестве разведчика.

— А он оказался просто бандитом, — тоном праведника заметил Котяра. — Он собирался убить вас и украсть лошадей, должно быть, ему понравился черный жеребец.

— Черный жеребец? — недоуменно спросил сеньор Монкада. — Но ведь он не мой, а его. Котяра удивленно вскинул брови.

— Его?

Сеньор Монкада кивнул.

— Но по закону он теперь твой.

Котяра посмотрел на меня, лицо его расплылось в улыбке. Первый раз в жизни закон сослужил ему хорошую службу. Если убиваешь бандита, то его имущество переходит к тебе.

— С тобой все в порядке, папа? — послышался испуганный голос из фургона.

Я совсем забыл о девчонках. Повернувшись, я увидел Марту, с любопытством выглядывающую из-за полога.

— Мы спасены! — театрально воскликнул сеньор Монкада. — Господь своей милостью спас нас от смерти. Вот этот добрый человек, рискуя собственной жизнью, защитил нас от убийцы.

Девчонки выбрались из фургона и кинулись обнимать отца, целуя его и всхлипывая от радости. Наконец сеньор Монкада с сияющим лицом обернулся к нам.

— Сегодня для нас был счастливый день, потому что мы встретили вас, — сказал он. — Теперь я понимаю, почему Диего не хотел, чтобы вы ехали вместе с нами.

— Для нас это тоже был счастливый день, сеньор, — ответил Котяра. Он взглянул на меня и сказал тоном человека, у которого появилась собственность:

— Пойду проверю, хорошо ли привязаны наши лошади!

14

Я кончил высыпать последний мешок соли в бочонок с мясом, когда внезапно обнаружил, что девчонки заявились в сарай и смотрят на меня. Взяв крышку, я начал приколачивать ее.

Через некоторое время раздался голос Марты:

— Вы завтра уезжаете домой?

Это было скорее утверждение, чем вопрос. Я молча кивнул. Мы пробыли на их гасиенде почти неделю, сеньор Монкада не захотел проделывать остальной путь до дома в одиночку, и Котяра согласился сопровождать его. Особенно после того, как услышал, что у сеньора Монкада есть коровы и он готов в качестве платы предоставить нам четыре бочонка солонины и фургон для ее доставки.

В качестве залога до того, как мы вернем фургон, Котяра должен был оставить черного жеребца. Они ударили по рукам, и мы поехали в Эстанцу.

На гасиенде мы работали день и ночь, засаливая мясо и подготавливая его к отправке. Я забил в крышку последний гвоздь и обернулся.

— Да, мы уезжаем завтра.

— Сколько тебе лет? — спросила Вера.

— Тринадцать, — ответил я, зная, что ей двенадцать.

— А вот и нет, — презрительно бросила Марта. — Я слышала, как твой отец говорил моему, что тебе только десять!

— Мой отец? — Я совсем забыл про Котяру, который, наверное, как обычно, вертелся на кухне, набивая брюхо.

— А у тебя есть братья или сестры? — спросила Вера. Я покачал головой. Теперь, закончив работу, я почувствовал, что в сарае холодно, и натянул рубашку.

— Ты такой тощий, — сказала Вера. — У тебя все ребра выпирают. — Она захихикала.

Я с раздражением посмотрел на нее, она только и говорила о том, какой я тощий.

— Не обращай на нее внимания, — сказала Марта. — Она всегда подглядывает за мальчишками.

— И ты тоже! Ты подглядывала за Диего, когда он ходил писать!

— Ты же сама меня позвала, — возразила Марта, и ее слегка передернуло от этих воспоминаний. — Какой ужасный человек!

— Тогда ты так не думала, ты сказала, что у него больше, чем у папы.

Я, наконец, понял, о чем они говорили. Голос Марты понизился до шепота.

— Он заметил, что мы подглядываем за ним. И знаешь, что он сделал? Я покачал головой.

— Он подошел к тому месту, где мы прятались, держа в руке свою штуку. Мы испугались, а он засмеялся и стал ее дергать, а через минуту она стала в три раза больше! А кончик у нее был красный, как у черного жеребца.

— У черного жеребца? — спросил я, пытаясь уловить связь.

Марта кивнула.

— Папа сказал, что пока твой отец вернет фургон, черный жеребец успеет покрыть всех шестерых кобыл.

Да, сеньор Монкада был отнюдь не глуп, только один новорожденный жеребец стоил четырех бочонков солонины.

— А он продолжал дергать ее, и она становилась все больше и больше, — произнесла Вера хриплым голосом.

— Кто? — У меня совершенно вылетело из головы, о чем они говорили.

— Диего, — с раздражением ответила Марта. — Он так и стоял с довольной улыбкой на лице и все время дергал свою штуку.

Теперь и во мне проснулся интерес.

— А что было дальше?

В голосе Марты прозвучало явное разочарование.

— Ничего. Мы услышали, что идет папа, и убежали в фургон.

Я тоже был разочарован не меньше нее, мне хотелось бы услышать продолжение.

— Мне все равно не нравится Диего, — быстро сказала Вера. — Если бы он убил папу, то потом бы убил и нас.

— Сначала он изнасиловал бы вас, — авторитетным тоном заявил я.

Моя уверенность заинтересовала девчонок.

— Откуда ты знаешь?

— Девушек всегда сначала насилуют, а потом убивают.

— Почему? — спросила Марта. Я пожал плечами.

— Откуда я знаю? Просто так всегда бывает. Вера с любопытством посмотрела на меня.

— А ты много знаешь, да?

— Достаточно, — важно ответил я.

— А ты можешь сделать так, чтобы у тебя тоже был твердый, как у Диего?

— Конечно, — нахально заявил я. — Это просто, любой мужчина может.

— Могу поспорить, что ты не можешь, — сказала Марта. — Ты еще маленький.

— Я не маленький, — сердито возразил я. Сестры переглянулись, на их лицах было написано возбуждение.

— Докажи, — хрипло потребовала Марта.

— Зачем? Может быть, мне не хочется.

— Ты просто маленький, — сказала Марта. — Боишься, что у тебя не получится!

— Получится, я вам докажу.

Их глаза следили за моей рукой, когда я расстегивал штаны. Достав свой пенис, я начал дергать его, как это делал Роберто. Прошло несколько секунд, я опустил глаза вниз — ничего не произошло.

— Ты, наверное, делаешь слишком быстро, — прошептала Марта. — Диего делал это гораздо медленнее.

Я недоверчиво посмотрел на нее, откуда она может знать о таких вещах больше, чем я.

Она заметила мою нерешительность.

— Дай-ка я покажу тебе, — сказала Марта, протягивая руку.

Рука ее была теплой и влажной, я почувствовал, как по телу разливается тепло, а в паху поднимается тяжесть. Я посмотрел на девчонок. Занятые своими наблюдениями, они не поднимали глаз. Вера облизнула языком пересохшие губы, но теперь она уже не хихикала.

Почувствовав, как по бедрам пробежала судорога, я опустил взгляд вниз, и теплая волна гордости, похожая на тепло утреннего солнца, охватила меня. Он был твердым, не таким большим, как я предполагал, но он был твердым.

— Я же говорил вам, что смогу. А теперь лучше прекращай, а то я вас изнасилую.

— У тебя не хватит смелости, — прошептала Марта.

— Не хватит? Лучше побыстрее убирайтесь отсюда!

Они не двинулись с места, и я шагнул к ним. Глаза их не отрывались от моей штуки, и я чувствовал, как она дергается.

— Лучше уходите!

— А кого ты изнасилуешь первой? — тихо спросила Марта.

— Мне все равно, — сказал я, — но лучше уходите. Сестры переглянулись.

— Ты старшая, — сказала Вера.

Я посмотрел на них, не зная, что делать. Такого я не ожидал.

— Так вы уходите? — угрожающе спросил я. Марта посмотрела на меня.

— Ладно, сделай это со мной первой.

— Тебе это не понравится, лучше уходи. Марта подняла юбку.

— Будешь или нет? — нетерпеливо спросила она. Я уставился на редкий черный пушок у нее между ногами. Она с вызовом и ожиданием смотрела на меня.

— Ладно, — согласился я. — Но запомни, ты сама этого захотела.

Я делал все так, как делал Роберто в лесу со шлюхой. Мы легли на землю, я раздвинул ей ноги и взгромоздился между них, судорожно дергая бедрами. Я тыкался куда попало, не зная, что надо делать, но вдруг почувствовал, как она взяла мой член в руку и направила туда, куда ей хотелось, но там были тонкие и жесткие волосы, коловшиеся, словно тысяча иголок.

— Не дергайся, — зло прошептала Марта. — Толкай! Но я не мог, боль, разлившаяся в паху, не позволяла мне сделать этого, и, как я ни старался, я не мог даже чуть-чуть войти в нее. Марта пыхтела, усиленно пытаясь помочь мне.

— Что тут такое?

Я обернулся и увидел Котяру, стоявшего в дверях и в изумлении уставившегося на нас. Веры нигде не было видно. Котяра подошел и сердито поднял меня на ноги, залепив при этом пощечину.

— Значит, так ты платишь нашему хозяину за его доброту?

Я тяжело дышал и не мог ответить, а только смотрел на Марту. Она вскочила и выбежала из сарая. Я снова повернулся к Котяре.

Он уже больше не злился, на лице его светилась широкая улыбка.

— Застегни-ка штаны.

Я опустил взгляд и быстро застегнул штаны.

Котяра любовно потрепал меня по голове.

— А я все думал, когда же эти две сучки доберутся до тебя. — Он рассмеялся. — Пошли, подготовим фургон, нам завтра рано выезжать.

Котяра пошел к выходу, а я стоял и смотрел ему вслед. В дверях он обернулся и, видя мою озабоченность, сказал:

— Не расстраивайся. Я же говорил тебе, что скоро ты станешь мужчиной!

15

Раздался выстрел, и не успел он еще стихнуть, как я перевернулся и растянулся на полу фургона. Прозвучал другой выстрел, и Котяра плюхнулся на живот на обочину дороги. Через секунду он вскочил мокрый и грязный и, потрясая гневно кулаком в сторону горного склона, закричал во всю силу легких:

— Сантьяго! Слепой идиот, отродье гиены! Осел недоношенный! Ты что, не видишь? Это же я, твой друг!

Снова раздался выстрел, и пуля ударила в грязь футах в трех от Котяры. Он снова плюхнулся на землю, но на этот раз уже больше не поднимался, а лежал в луже на животе и вопил:

— Засранец, дерьмо индейское! Это же я, Котяра!

— Котяра? — донесся голос старшего Сантьяго с горного склона.

— Да, Котяра, муха ты слепая. Котяра!

Раздался треск веток, и возле лужи внезапно появился Сантьяго. Он посмотрел на лежащего в воде Котяру.

— Котяра! — воскликнул он. — Что же ты не сказал, что это ты?

Котяра поднялся, вид у него был еще более жалкий, чем прежде, вода стекала со шляпы на лицо, и он молча отфыркивался.

— И впрямь Котяра! — Сантьяго радостно отшвырнул ружье и заключил друга в объятья. — Ты живой!

— Живой! — сердито рявкнул Котяра, пытаясь вырваться из объятий индейца. — Только не по твоей милости.

— А мы думали, что ты мертв, — удивленно вымолвил Сантьяго и отступил на шаг, разглядывая приятеля. — Жив и здоров, ни одной царапины!

Котяра оглядел себя. Новая рубашка и штаны, которые ему подарил сеньор Монкада, были в грязи.

— Ни одной царапины! — Кулак Котяры взлетел в воздух.

Удар пришелся Сантьяго по скуле и опрокинул его на землю. Он поднял голову и посмотрел на Котяру, на его обычно непроницаемом лице была написана обида.

— Чего ты разозлился, Котяра? — удивленно воскликнул он. — Что я тебе сделал?

— Что сделал? — взорвался Котяра. — Ты посмотри на мои новые штаны, на мою новую рубашку! Ты их испортил, вот что ты сделал!

Его кулак снова нацелился в голову индейца, но Сантьяго ловко крутанулся и скатился с дороги, а Котяра поскользнулся и рухнул спиной прямо в лужу. Он лежал в ней, тяжело дыша и оглашая лес проклятьями.

Я услышал, как кто-то еще пробирается сквозь заросли, и на дороге появился Мануэле. Сначала он посмотрел на лежащего на дороге индейца, потом перевел взгляд на распластавшегося в луже Котяру и произнес ровным, спокойным голосом:

— Может быть, вы прекратите свои детские игры и скажете нам, что находится в фургоне?

Прошло всего двенадцать дней с тех пор, как мы отправились с гор в Бандайу, хотя мне казалось, что минул целый год. Мы вошли в лагерь, где нас встретили, как героев. Все едва дождались, пока откроют бочонок с солониной, и женщины унесли мясо, чтобы приготовить его. Все то время, что мы отсутствовали, они были вынуждены питаться мелкой дичью и, главным образом, кореньями, потому что из-за засухи зверье покинуло горы.

В лагере было восемь мужчин, четыре женщины и четверо детей. Генерал Диабло Рохо использовал этот лагерь в качестве штаб-квартиры и убежища. Трое женщин и трое детей были его, а одна женщина и ребенок — Мануэле.

Дети генерала были рождены от разных матерей. Старший из них, мой приятель Роберто, был темнокожим, как и его мать, приходившаяся дальней родственницей Сантьяго. Средний, Эдуарде, был больше похож на генерала, но в его жилах также текла смешанная кровь, что нашло свое отражение в грубых чертах его лица. И только самый младший ребенок — дочь Ампаро была светлокожей и белокурой, с тоненькой и стройной фигуркой и яркими, живыми глазами, всегда сверкавшими от какого-то внутреннего возбуждения. Без сомнения, она была любимицей генерала, как, впрочем, и ее мать.

Это была стройная блондинка, не похожая на двух других женщин, смуглых и довольно полных. Они ужасно ревновали к ней генерала, но боялись вымолвить плохое слово в ее адрес. Она была откуда-то с побережья, и поговаривали, что генерал нашел ее в публичном доме, хотя сама она заявляла, что является дочерью обедневшего кастильского аристократа и беженки из Германии. Она вела себя как госпожа, в то время как другие женщины готовили пищу и прислуживали ей.

В отсутствии генерала она все время занималась тем, что играла с Ампаро, одевая и переодевая ее, словно куклу. Такого отношения матери да еще обожания генерала и всех остальных мужчин в лагере вполне хватило, чтобы испортить ребенка. В семь лет Ампаро уже проявляла властные замашки и моментально начинала капризничать, если что-то было не по ней. В большинстве случаев она всегда добивалась своего и тогда расточала окружающим чудные, лучезарные улыбки.

Когда я слезал с козел, Ампаро стояла рядом с фургоном, одетая в красивое белое платье.

— А они мне сказали, что ты мертвый, — сказала она даже с некоторым разочарованием.

— Нет, как видишь.

— Я уже даже помолилась за упокой твоей души, и мама обещала, что когда мы в следующий раз будем в церкви, то закажем мессу.

Я внимательно посмотрел на девочку. Мы с ней были детьми, но теперь я внезапно почувствовал, что только она ребенок.

— Извини, если бы я знал об этом, то позволил бы убить себя.

На лице ее вспыхнула улыбка.

— Правда, Дакс? Ты сделал бы это ради меня?

— Конечно, — ответил я, дурача ее.

Она обняла меня за шею и поцеловала в щеку.

— О, Дакс! — воскликнула Ампаро. — Ты у меня самый любимый! Я очень рада, что тебя не убили! Правда, рада!

Я мягко отстранил ее.

Ампаро с сияющим лицом смотрела на меня.

— Я уже решила!

— Что? — спросил я.

— Когда вырасту, то выйду за тебя замуж! — Она повернулась и побежала. — Пойду скажу маме, что я все решила!

Я с улыбкой смотрел ей вслед. Когда мы уезжали, она закатила истерику, потому что решила выйти замуж за Мануэле, а мать сказала ей, что этого сделать нельзя, так как у него уже есть женщина. А за несколько недель до этого ее избранником стал молодой посланец генерала, доставивший от него новости. Я повернулся к фургону и принялся распрягать лошадей.

На другой стороне поляны Котяра хвастался своим черным жеребцом. В этот момент меня окликнули Роберто и Эдуарде.

— Привет! — сказал я, оборачиваясь к ним.

Эдуарде поздоровался в ответ. Он был всего на несколько месяцев моложе меня, лицо его было бледным, глаза пожелтели и выглядели болезненно.

— Что с тобой? — спросил я.

Не успел он ответить, как вмешался Эдуарде.

— Он подцепил.

— Подцепил? А что это значит?

Роберто промолчал, а Эдуарде пожал плечами.

— Не знаю. Братья Сантьяго и Мануэле тоже подцепили. Женщина Мануэле ужасно на него сердится.

— Эдуарде! — раздался из дома голос его матери.

— Иду!

Я молча закончил распрягать лошадей. Роберто стоял, наблюдая за мной, и я кинул ему поводья.

— Помоги отвести их в загон.

Он подхватил поводья и повел лошадей, а я открыл ворота и впустил их внутрь. Лошади тут же кинулись в дальний конец загона подальше от других лошадей, наблюдавших за новичками.

— Ты посмотри на них, — сказал я. — Стараются держаться отдельно от остальных, а завтра уже будут друзьями. Лошади похожи на людей.

— Но у лошадей не бывает триппера, — угрюмо вымолвил Роберто.

— Не бывает? А как ты подцепил? Он сплюнул на землю.

— От той шлюхи. Мы все подцепили. Женщина Мануэло в ярости.

— Это больно? — спросил я. Он покачал головой.

— Не очень, только когда писаешь.

— Почему когда писаешь?

— Дурень! Чем подцепил, то и болит. У тебя тоже будет. Мануэле говорит, что настоящий мужчина не может обойтись без триппера.

— А у меня была женщина.

— У тебя? — в голосе Роберто звучало недоверие. Я кивнул.

— Марта, дочь сеньора Монкада. Там, где мы взяли мясо. Я трахнул ее в сарае.

— Ты кончил?

Я не совсем понял, что он имеет в виду.

— Думаю, что да. Я просто не обратил внимания, слишком был занят. Я бы так и продолжал ее трахать, если бы Котяра не оттащил меня.

Роберто посмотрел на меня.

— А сколько ей лет?

— Четырнадцать.

— Совсем девчонка, — презрительно фыркнул он.

— Думаешь, я тоже подцепил?

Роберто покачал головой.

— Нет, она еще маленькая, наградить может только женщина. А как дела у Котяры?

— Не знаю, он ничего не говорил.

— Может, ему повезло и он проскочил.

Роберто повернулся и пошел, а я последовал за ним. В голове у меня никак не укладывалось: если нельзя считаться настоящим мужчиной, не подцепив триппера, то какое же тут счастье, если пронесло?

16

Я шел за Котярой по тропинке, ведущей на наблюдательный пост. Котяра обернулся и зло посмотрел на меня.

— Как ты думаешь, куда ты идешь?

— В дозор, — робко ответил я.

— Тогда двигай вперед и смотри в оба, а не торчи все время у меня за спиной. А то я когда-нибудь споткнусь и раздавлю тебя как клопа.

Я промолчал, а он отвернулся и зашагал дальше, зло пиная попадавшиеся под ноги камешки. Теперь я держался от него на безопасном расстоянии, так как не хотел, чтобы меня раздавили как клопа. В таком настроении Котяра пребывал уже целую неделю, с тех пор как Мануэле не разрешил ему вернуться за черным жеребцом, сказав, что у нас и так слишком мало бойцов.

Обычно наше убежище охраняло десять человек, но двое уже были убиты. Одного убил сержант, а другой погиб еще до того, как мы отправились за мясом. Он напился и решил изнасиловать одну из женщин генерала. Думаю, что мать Ампаро, но точной уверенности у меня не было. Я услышал крик и два выстрела, а когда прибежал, он был уже мертв.

На посту стоял младший Сантьяго.

— Наконец-то, — проворчал он. — А то я проголодался.

— Пустой желудок самое лучшее при триппере, — злобно бросил ему Котяра.

Индеец свирепо посмотрел на него.

— В таком случае советую тебе подцепить триппер, а то если ты и дальше будешь есть, тебя ни одна лошадь не выдержит.

— Ба! — фыркнул Котяра. — Да мой черный жеребец выдержит меня, даже если я буду в пять раз тяжелее.

— Не верю я ни в какого черного жеребца, — поддел его Сантьяго, направляясь к лагерю.

— Да ты просто завидуешь, — крикнул ему вслед Котяра. — Дакс был со мной и видел его! Правда, Дакс?

— Да, я его видел.

Но Сантьяго уже скрылся из вида. Я посмотрел на Котяру, его взгляд был устремлен на горы, в ту сторону, где была Эстанца.

— Отличный жеребчик, правда, Дакс?

— Великолепный!

Котяра сел на землю, прислонившись спиной к валуну и держа ружье между коленями. Он, не отрываясь, смотрел на юг.

— Мануэле не понимает, что значит владеть таким отличным жеребцом. У него такого никогда не было, поэтому он и не понимает.

Я промолчал.

— Можно подумать, я просил у него одолжить мне свою женщину, — продолжал Котяра. — Кстати, она, наверное, была бы не против. Так нет, он не разрешил мне сходить за жеребцом, сказал, что и так людей мало. — Котяра пожал плечами. — А что бы они делали, если бы мы вообще не вернулись? Знай я, что Мануэле откажет мне в такой законной просьбе, я бы не вернулся, а они бы голодали, жрали бы полевок, заячий помет и земляные яблоки.

Я продолжал молчать, но, похоже, Котяру это не волновало. Он разговаривал сам с собой.

— И после всего, что я сделал для них, у них хватает наглости сомневаться в том, что у меня есть такой прекрасный жеребец. — Он отложил ружье в сторону и закурил. — Говорю тебе, человек не может выносить такого издевательства.

Я посмотрел, как он затягивается, и огляделся. На горных склонах все было спокойно. Через час уже начнет смеркаться.

— Спокойной ночи, Гато Гордо, — сказал я и пошел по тропе к лагерю.

Подойдя к повороту, я оглянулся. Котяра сидел спокойно, пуская дым через ноздри. Я прошел почти половину пути, когда услышал крик дикой индейки. У меня моментально потекли слюнки, мы давно не пробовали такого лакомства, а солонина уже порядком осточертела.

Я стал подзывать индейку, имитируя ее крик.

Она ответила. Звук, похоже, раздавался слева от меня. Я нырнул в заросли и снова позвал. Она снова ответила, но было понятно, что она удаляется от меня. К тому времени, как я поймал ее, уже стемнело.

Не знаю, кто из нас больше удивился, когда прямо передо мной из кустов высунулась голова индейки. Несколько секунд мы недоверчиво смотрели друг на друга, потом индейка подняла голову и протестующе закричала. Закончить она не успела, так как я быстро взмахнул своим ножом, как мачете, и отсек ей голову.

Обезглавленная индейка пронеслась мимо меня, и я почувствовал на рубашке теплые брызги крови. Она свалилась на землю и забилась в судорогах, и так продолжалось почти десять минут, пока наконец совсем не истекла кровью и не затихла. Было уже совсем темно, я взял индейку за ноги, перекинул через плечо и медленно побрел к лагерю.

Когда я подошел к загону, там находился Мануэле.

— Где ты был? — сердито спросил он. — Тебе было велено вернуться до темноты.

Я молча сбросил индейку с плеча к его ногам.

— Господи! — изумленно воскликнул он. — Где ты ее взял?

— Я услышал ее, когда возвращался с поста. Мануэле приподнял индейку за ноги, прикидывая ее вес.

— Килограмм пятнадцать, не меньше. Эстрелла, иди сюда, посмотри что Дакс принес! Завтра устроим настоящий пир!

Но пир так и не состоялся, потому что ночью пришли солдаты.

Первый выстрел раздался за несколько часов до рассвета. Я вскочил с кровати и потянулся за ботинками. После нашего возвращения я, как и остальные, спал не раздеваясь. Я нащупал под подушкой нож.

Где-то в доме раздался женский крик. Я не стал пытаться выскочить в дверь, а распахнул окно и нырнул головой вперед. Стукнувшись об навес, я скатился по задней кровле на землю, и как раз в этот момент позади меня загорелся дом.

Карабкаясь на четвереньках по склону, я видел вспышки выстрелов и слышал крики мужчин. Я перелез через низкие кусты и свалился в яму. Переведя дыхание, поднял голову.

При свете пламени мне удалось различить только людей в сине-красной форме, заполнивших все вокруг. Вдруг из-за дома выскочили Мануэле и старший Сантьяго, стреляя на ходу. Один солдат упал, второй вскрикнул и схватился руками за живот. Кто-то из солдат швырнул в сторону Мануэле какой-то предмет. Он несколько раз перевернулся в воздухе.

— Мануэле! — закричал я. — Берегись!

Но меня никто не услышал. Еще несколько мгновений Мануэло стоял там и вдруг буквально разлетелся на тысячу кусков. Двое солдат бросились к Сантьяго. Он не успел перезарядить ружье и теперь размахивал им как дубинкой. Солдаты подступали к нему все ближе, и вдруг я, услышал крик Сантьяго. Один штык воткнулся ему в шею, а другой в спину.

Я пригнул голову и пополз по канаве по направлению к дому. Добравшись до дозорной тропы, скрытой кустарником, я снова высунул голову. Я услышал крик и увидел Ампаро, пробегающую мимо в развевающейся белой ночной рубашке. Схватив ее за ногу, я прижал ее к земле. Она попыталась снова закричать, но я зажал ей рот рукой и оттащил в канаву.

Она смотрела на меня широко раскрытыми, полными ужаса глазами. Приблизив свое лицо к ее лицу, я прошептал ей в ухо:

— Тихо. Это я, Дакс.

Страх исчез из ее глаз, и она кивнула. Я убрал руку от ее рта.

— Лежи тихо, я пойду посмотрю.

Я приподнял голову и выглянул из канавы. Футах в четырех от меня лежал мертвый младший Сантьяго, глядя на меня невидящими глазами. Ближе к дому лежали остальные убитые. Солдаты находились перед домом. Из дома выбежала с криком женщина в горящей одежде, за ней выскочил Эдуарде, крича:

— Мама! Мама!

Сверкнул выстрел, и женщина рухнула на землю.

Эдуарде, бежавший сзади, упал на нее, к нему подбежал солдат и несколько раз ударил его штыком.

Из двери выскочила еще одна фигура, это был Роберто, отблески пламени сверкали на клинке мачете, которое он сжимал двумя руками. Генерал мог бы гордиться им, на лице его не было страха, только ненависть. Громко крикнув, он бросился к солдату.

Солдат удивленно обернулся, но было поздно. Сверкнуло мачете, и рука солдата отскочила от туловища. Завопив от боли, он свалился на бок. В этот момент позади прозвучал выстрел, и Роберто словно подбросило в воздух. Через секунду он уже лежал на земле рядом со своим братом и его матерью.

Наступила тишина, нарушаемая только ревом пламени и треском горящего дерева. И вдруг снова раздался женский крик. У стены дома стояли три женщины, окруженные солдатами, в одной из них я узнал мать Ампаро. Она поддерживала мать Роберто. Женщина Мануэло стояла с каменным, непроницаемым лицом.

К ним подошел офицер. Мне не было видно его лица, но это не имело значения, я узнал его сразу, как только он открыл рот. Этот голос я не смог бы забыть до самой смерти.

— Все мертвы?

— Да, господин полковник, — ответил сержант. — Все, кроме этих женщин. Полковник кивнул.

— Отлично! Делайте с ними, что хотите, но помните, они должны умереть до нашего отъезда. Я дал клятву, что не оставлю в живых ни одного изменника.

— Слушаюсь, господин полковник.

Полковник повернулся и скрылся за углом. Женщин раздели, опрокинули на землю, и перед каждой из них выстроилась очередь солдат. Услышав позади шорох, я обернулся. Это была Ампаро, глядевшая на происходящее широко раскрытыми глазами.

— Что они делают?

Я знал, что они делают. Насилуют и убивают. Все как обычно. Внезапно я понял, что Ампаро совсем ребенок и ей нельзя смотреть на такое. Разве сможет она понять, что мужчины всегда поступают так после боя?

Я затолкал ее назад в канаву.

— Нас это не касается, — прошептал я.

— А что мы теперь будем делать? — Голос ее дрожал, ее снова начал охватывать страх.

Я взял ее за руку и потащил за собой по тропе в направлении наблюдательного поста, но когда мы добрались туда, Котяры там не было. И тут я внезапно понял, куда он ушел.

В Эстакцу, за черным жеребчиком.

Я глянул на тропу, ведущую на юг, она была темна и пустынна. Если мы поспешим, то сможем догнать его. Ночь уже была на исходе, и за моим правым плечом начинало светать. Утренняя прохлада окутала землю.

— Мне холодно, — промямлила Ампаро, дрожа в своей ночной рубашке.

Я знал, что надо делать, Котяра научил меня этому. Сняв свою индейскую рубашку, я закутал в нее Ампаро, рубашка доходила ей почти до пяток. Потом я снял ботинки и заставил ее сунуть в них босые ноги.

— А теперь, — сказал я спокойно и со всей убедительностью, которую только сумел придать своему голосу, — придется немного пройтись. А когда выглянет солнышко и станет тепло, мы отдохнем.

17

Спускаясь по склону, мы прошли не более четверти пути, когда я услышал позади отдаленные мужские голоса. Я схватил Ампаро на руки, и мы стали пробираться сквозь заросли. В одном месте ветки были чуть реже, и мы забрались в саму гущу кустарника, что было как раз вовремя.

Я услышал топот тяжелых ботинок, и почти прямо перед нами появились четверо солдат с ружьями наизготовку.

— Хватит! — сказал один из них и опустился на землю не более, чем в дюжине футов от нас. — С меня Довольно, не могу идти дальше.

Остальные солдаты столпились вокруг него.

— Садитесь, — предложил он. — Вы ведь тоже устали.

— Но полковник приказал проверить тропу до конца, — неуверенно ответил один из солдат.

Сидевший на земле посмотрел на него.

— А разве полковник здесь? Нет, он пьянствует там, а мы должны таскаться по этим проклятым горам. Пошел он к черту!

Рядом с ним сел еще один солдат.

— Надо отдохнуть немного, — сказал он. — Никто не узнает.

Остальные тоже уселись на землю. Один из солдат привалился спиной к дереву.

— Ты какую из них трахнул? — спросил он. Первый солдат прилег на бок.

— Я их всех трахнул, — похвастался он. — Только слезал с одной и тут же становился в очередь к другой. Второй солдат покачал головой.

— Не мудрено, что ты так устал.

— А ты какую трахнул?

— Ту, которая кричала. Не понятно, чего она вопила? С такой лоханью только с жеребцами трахаться, я, например, краев не чувствовал.

— Да, она не очень была хороша, — согласился кто-то из солдат.

Лицо первого солдата расплылось в улыбке.

— А лучше всех была блондинка. Чувствуется, что понимала в этом толк. Так подмахивала! Если бы к ней не было такой большой очереди, я бы ее еще разок трахнул. В этот раз она бы так легко не отделалась. — Он потянулся к фляжке. — Надо попить, а то во мне не осталось ни капли влаги.

Он поднес фляжку к губам, вода текла из уголков его рта и по щекам.

— Я тоже хочу пить, — прошептала Ампаро.

— Тихо.

Она вздрогнула и провела рукой по лицу.

— Здесь москиты.

Пока я наблюдал за солдатами, моя спина успела это почувствовать. Двигаясь осторожно, чтобы не тревожить укусы, я вытащил у Ампаро край ночной рубашки и накрыл им ее лицо.

— Лежи тихо и не шевелись, — прошептал я. — Теперь они не будут кусать тебя в лицо.

Зато москиты драли мой обнаженный торс, я чувствовал укусы каждую секунду, но ничего не мог с этим поделать. Хотя бы до тех пор, пока не уйдут солдаты.

Наконец один из них встал.

— Думаю, нам пора двигаться дальше.

— Для чего? — спросил первый солдат. — Там внизу никого нет.

— Но полковник приказал проверить всю тропу. В ответ послышался смех.

— Это значит, что нам надо спуститься вниз только для того, чтобы потом снова карабкаться обратно. — Солдат бросил взгляд на солнце. — Мы можем отдохнуть здесь до полудня, а потом вернуться и доложить. Никто не узнает.

— Ну... не знаю.

— Хорошо, иди, если неймется, а мы тебя здесь подождем.

Солдат встал и посмотрел на остальных, но никто не изъявил желания присоединиться к нему. Постояв немного, он снова опустился на землю.

— Ладно, ваша правда. Никто не узнает.

Я повернул голову, лицо Ампаро было накрыто ночной рубашкой, но я чувствовал ее спокойное дыхание. Осторожно приподняв краешек рубашки, я увидел, что она спит.

Я скова прикрыл ей лицо и подернулся к солдатам. Один из них уже лежал на спине, раскинув руки и раскрыв рот, и храпел, остальные устраивались поудобнее, предвкушая сон.

Мне тоже было бы хорошо отдохнуть, но я боялся и с трудом боролся со сном. Солнце поднялось выше, стало жарче. Я чувствовал, как по спине ползают насекомые, но терпел и не сгонял их.

Я отчаянно пытался не уснуть, ко уже через несколько минут начал клевать носом. Не в силах больше сопротивляться, я все-таки уснул, однако, услышав голоса, моментально проснулся.

Солдаты сидели. Через некоторое время они отошли на другую сторону тропы справить нужду, и один из них сказал, обращаясь к остальным:

— Уже поздно, надо возвращаться.

Они двинулись по тропе, а я смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом. Вскоре их голоса окончательно стихли. Ампаро еще спала. Я тихонько растолкал ее.

Она подняла голову и сдернула с лица ночную рубашку, глаза у нее были заспанные.

— Я хочу есть, — сказала она, протирая глаза.

— Скоро поедим,

— Пойдем домой. Мама обещала, что сегодня на обед будет индейка, которую ты убил вчера.

— Мы не можем идти домой, там солдаты. Остатки сна слетели с нее, она внезапно все вспомнила и заплакала.

— Мама! Мама! Мама!

— Прекрати! — грубо оборвал я ее.

— А потом я увижу маму?

— Конечно. — Как я мог сказать ей, что она уже больше никогда не увидит свою мать? — Как тебе удалось выскочить из дома?

— Когда солдаты схватили маму, я спряталась под кровать, а когда они ушли, я выскочила в окно и побежала. — Слезы снова выступили у нее на глазах. — Я все бежала, бежала, бежала.

— Ты поступила очень умно. Глаза ее радостно сверкнули.

— Правда?

Ампаро очень любила, когда ее хватили, и никогда не уставала от похвал.

— Я ведь умная, да?

— Очень.

Она кивнула, довольная собой, и посмотрела на тропу.

— Они ушли?

— Ушли. — Я поднялся на ноги. — Нам тоже пора.

— А куда мы пойдем?

Я задумался. Теперь нам уже не догнать Котяру, но я знал, куда он отправился. — В Эстанцу.

— В Эстанцу? — спросила Ампаро. — А где это?

— Далеко, надо долго идти пешком.

— Мне нравится ходить пешком.

— Но мы должны быть очень осторожны, нельзя, чтобы кто-нибудь нас увидел. Если услышим, что кто-то идет, будем прятаться.

— Потому что это могут быть солдаты? — сообразила Ампаро.

— Если даже и не солдаты, все равно будем прятаться. Ведь люди могут сказать солдатам, что видели нас.

— Я буду очень осторожна, — пообещала девочка. — Только я хочу есть и пить.

— Чуть подальше есть ручеек.

— А еще я хочу писать.

Тут ей не надо было терпеть.

— Вон кусты.

Ампаро подошла к кустам и присела, стыдливо прикрывшись рубашкой.

— Я не могу писать, когда ты стоишь и смотришь на меня!

Я отвернулся, улыбнувшись про себя. Вечно эти девчонки что-нибудь выдумывают. Какая ей разница, смотрю я на нее или нет?

Через полчаса мы дошли до ручья. Я вспомнил слова Котяры и предупредил Ампаро, чтобы она не пила слишком быстро. Я лег на берег и опустил лицо в воду, спина начала зудеть, палящее солнце растревожило укусы москитов. Вытянув руку за спину, я нащупал волдыри и плеснул воды на плечи и спину.

Ампаро посмотрела на меня.

— У тебя вся спина в укусах. Когда меня кусали москиты, мама всегда прикладывала листья лавра.

— А как они выглядят?

— Да их тут полно. — Ампаро указала на кустарник. Я набрал пригоршню листьев и попытался положить их себе на спину, но они слетели.

— У тебя не получится, — авторитетно заявила Ампаро. — Давай я.

Я посмотрел на нее и молча протянул листья. Она смочила их в воде.

— Повернись.

Я повернулся и почувствовал, как мокрые листья прилипают к спине. Ампаро была права, через несколько минут зуд прекратился. Я сел на берегу и стал смотреть в воду. Внезапно перед моими глазами промелькнула небольшая стайка рыб.

Я вспомнил, как младший Сантьяго ловил рыбу острогой, и огляделся вокруг в поисках толстой и прямой ветки. Найдя такую, я быстро очистил ее ножом, заострил один конец и сделал зубец. Встав на колени, я свесился над ручьем.

Снова проплыла стайка, я ткнул острогой, но они увильнули от меня, а я чуть не свалился в воду. После третьей попытки я начал понимать, как следует действовать. Рыбки разбегались в разных направлениях, и надо было угадать, какая из них рванется в мою сторону.

Я решил, что это будет одна из рыб, плывущих в конце стайки, но пропустил первую стайку, решив, что последняя рыба проплывет недостаточно близко ко мне. На следующий раз все получилось, я ткнул острогой и почувствовал, что попал.

Победно обернувшись к Ампаро, я вытащил из воды ветку, на конце которой билась рыба.

— У нас есть еда!

На лице Ампаро появилось отвращение.

— Но ведь она сырая. Как ты собираешься приготовить ее?

Моя радость разом исчезла, я медленно опустился на большой, плоский камень и завопил, так как обжег задницу. Солнце раскалило камень, как сковородку. Я стоял, уставившись на камень. Если он достаточно горяч, чтобы обжечь мне задницу, то на нем вполне можно нажарить рыбу.

18

Рыба оказалась вкусной, хотя и немного сыроватой. Я поймал еще две рыбины, прежде чем мы, наконец, утолили голод, и это было хорошо, что мы наелись, потому что следующие два дня мы питались только орехами и ягодами. На третий день мы нашли манговое дерево и с жадностью накинулись на плоды, в результате чего заработали расстройство желудка и целый день провели на месте, приходя в себя.

Когда наступил вечер, Ампаро принялась плакать.

— Я хочу домой.

Я молча смотрел на нее, не зная, что сказать, беспомощный, как и всякий мужчина, перед женскими слезами. Ее всегда хорошенькое личико осунулось от постоянного поноса.

— У меня болит попка, — сказала она.

— У меня тоже болит. В следующий раз надо быть осторожными с манго. Спи, — сказал я. — Утром будешь чувствовать себя лучше.

Она сердито топнула ножкой.

— Не хочу! Мне надоело спать на земле, холодно и насекомые ползают. Я хочу спать дома в своей кроватке!

— Ничего не получится.

— А я хочу! — Она принялась топать ногами.

Я уже знал, что будет дальше, — она собиралась закатить свою знаменитую истерику. Но мне совсем этого не хотелось, и я залепил ей пощечину. Ампаро застыла, удивленно глядя на меня, на глаза у нее навернулись слезы.

— Ты ударил меня!

— И еще раз ударю, если не заткнешься.

— Я тебя ненавижу! Я промолчал.

— Я правду говорю! Я не выйду за тебя замуж! Растянувшись на траве, я закрыл глаза. Некоторое время все было тихо, потом я почувствовал, как она легла рядом и прижалась ко мне.

— Дакс, мне холодно.

Я посмотрел на нее, губы у нее побелели, и я понял, что нам не следует спать на открытом воздухе, а надо поискать место, где можно было бы укрыться от ветров, дующих с гор в прерию.

— Вставай, — сказал я, помогая ей подняться.

— Но уже темно и я устала. Я больше не могу идти.

— Сможешь. Нам надо найти для ночлега местечко потеплее.

Мы побрели. Я посмотрел на небо. Его вид мне совсем не понравился. Облака нависли низко, скрыв луну и звезды, поднялся холодный ветер, и я понял, что вот-вот пойдет дождь.

Я вспомнил, что видел утром за полем небольшой лесок, и если бы мы не обожрались манго, то сейчас уже были бы там. Я попытался вглядеться в темноту, но бесполезно. Нам оставалось просто идти в ту сторону в надежде, что скоро дойдем.

Дождь хлынул как из ведра, ветер бросал брызги нам в спину, за несколько секунд мы промокли насквозь. Я потащил за собой Ампаро, мокрые штаны хлестали меня по ногам, босые ноги скользили в грязи.

Ампаро снова начала плакать, в какой-то момент она почти рухнула на колени, но я грубо дернул ее за руку, и мы побежали дальше. Внезапно перед нами возник лес, и я втолкнул ее под большое дерево. Там было сравнительно сухо, дождь еще не успел пробиться через густую крону. Мы замерли переводя дыхание.

Я почувствовал, что Ампаро бьет дрожь, глаза ее как-то неестественно сверкали.

— Дакс, я слышу голоса.

Я крепче прижал ее к себе, пытаясь хоть немного согреть.

— Я правда слышу голоса, — ее тоненький голос звучал напряженно.

Дотронувшись до ее лба, я почувствовал, что он горячий. Похоже, у нее была лихорадка.

— Тихо. Теперь мы можем отдохнуть.

— Нет, — сердито возразила девочка, отталкивая меня. — Слушай.

Я прислушался, главным образом чтобы успокоить ее. Сначала я ничего не услышал, но потом начал различать шум голосов. Казалось, что они доносились сзади.

— Подожди здесь, — прошептал я.

Ампаро кивнула, и я исчез в лесу. Примерно ярдов через пятьдесят моему взору предстала картина: три фургона под деревьями в стороне от дороги и трое мужчин, сидящие в одном из них. Они склонились над маленьким фонариком и играли в карты, еще трое лежали на земле между другими фургонами. На всех была сине-красная форма, к стенке одного из фургонов были прислонены ружья.

Мне надо было выяснить, есть ли солдаты в других фургонах. Вскарабкавшись на дерево, я стал внимательно разглядывать их. В фургонах никого не было, но в одном из них я заметил несколько одеял. Оглянувшись на фургон, в котором играли в карты, я подумал, не удастся ли мне стащить одеяло.

Я вспомнил Ампаро, дрожащую в лихорадке, и понял, что у меня нет выбора. Я отвечал за нее, так же как за меня отвечал Котяра. Спустившись с дерева, я осторожно подкрался к задней стенке фургона, схватил одеяло, свернул его и огляделся в поисках чего-нибудь еще. Заметив коробок спичек, я сунул его в карман и прихватил также засохший кусок окорока, валявшийся на полу.

Вернувшись под деревья, я сориентировался и вскоре добрался до места, где оставил Ампаро. Она лежала очень тихо.

— Дакс? — прошептала она, и я услышал, как лязгают у нее зубы.

— Да, это я. Снимай быстрей одежду. Раскрыв одеяло, я завернул в него Ампаро и отрезал ножом тоненький кусочек окорока.

— На, пожуй.

Она кивнула и положила окорок в рот, я лег рядом и тоже отрезал себе кусочек окорока. Он был жестким и соленым, но показался очень вкусным. Я чувствовал, что Ампаро постепенно перестает дрожать, и через несколько минут ее дыхание подсказало мне, что она уснула. Засыпая, я улыбнулся — для девчонки Ампаро вела себя не так уж и плохо.

Разбудили меня голоса птиц, щебетавших на дереве прямо над моей головой. Сквозь ветки виднелось чистое голубое небо. Повернув голову, я посмотрел на Ампаро. Она спала, завернувшись с головой в одеяло. Я оглянулся в поисках ее одежды, она мокрой кучей лежала возле наших ног. Я поднял ее и развесил на кустах, чтобы солнце высушило ее. В этот момент Ампаро проснулась и села. Я приложил палец к губам, давая ей знак молчать.

Она кивнула.

Я отрезал небольшой кусок окорока и протянул ей.

— Жди меня, — прошептал я. — Я скоро вернусь.

До поляны я добрался за несколько минут, солдат и фургонов уже не было. В центре стоянки догорал небольшой костерок. Я раздул его, подбросил несколько веток и вернулся за Ампаро.

После сырой и холодной ночи сидеть у костра было очень приятно. Прикинув время по солнцу, я решил, что уже около девяти. Нам пора было двигаться. Свернув одеяло, я закинул его за плечи, и мы тронулись к дороге.

В течение этого утра нам трижды приходилось прятаться в поле. Один раз по дороге прошло несколько мужчин, другой раз проехал фургон с мужчиной, а потом еще фургон с мужчиной и женщиной. У меня было желание остановить фургоны и попросить подвезти нас, — но все-таки я поостерегся делать это. Не было смысла рисковать, да и судя по тому, как часто проезжали фургоны, где-то рядом должно было быть небольшое селение.

За очередным поворотом я увидел дома и дым, поднимавшийся из труб. Схватив Ампаро, я оттащил ее в сторону от дороги.

— Нам надо обойти это селение.

Она кивнула, и мы двинулись через поля. Путь в обход занял много времени, и, когда мы, наконец, обошли селение, наступил вечер.

— Я хочу есть, — пожаловалась Ампаро. — Окороком не наешься.

— Ночью раздобудем что-нибудь.

Проходя мимо селения, я приметил несколько курятников, и теперь, найдя место для ночлега, решил вернуться туда, но Ампаро категорически отказалась оставаться одна.

Уже было темно, когда мы по тропинке прошли через поле к ближайшему курятнику. Курятник находился позади дома, поэтому надо было дождаться, когда все в нем уснут.

— Будь здесь и никуда не ходи, — предупредил я Ампаро.

Не дожидаясь ее ответа, я тихонько подкрался к курятнику и поддел ножом щеколду.

Куры подняли такой шум, что его можно было услышать за сорок миль. Большая рыжая курица подскочила ко мне, и я моментально отсек ей ножом голову. Бросившись за второй, я промахнулся, но потом мне удалось схватить молоденькую белую курицу. Быстро отрубив ей голову, я схватил обеих куриц за ноги, выскочил из курятника и понесся по полю, а курицы дергались у меня в руках. Я плюхнулся на землю рядом с Ампаро как раз в тот момент, когда из дома в ночной рубашке и с ружьем выскочил фермер. Заметив открытую дверь курятника, он запер ее и, подойдя к краю поля, остановился невдалеке от нас.

— Что случилось? — раздался из дома женский голос.

— Опять эта чертова ласка лазила за цыплятами! Как-нибудь ночью я все-таки подстерегу ее!

Он постоял еще некоторое время, а потом, сердито топая, направился назад к курятнику. Открыв дверь, он вошел внутрь.

Я тронул Ампаро за руку, показывая, что нам надо сматываться. Как только фермер найдет отрубленные куриные головы, то сразу поймет, что в курятнике побывала не ласка. Весь путь до своего убежища мы бежали бегом, а добежав, почувствовали, что выбились из сил. Но при виде кур, жарящихся на костре, Ампаро залилась счастливым смехом.

19

Дни сменялись ночами, ночи днями, и, когда мы подошли к последнему горному хребту, за которым была долина, я окончательно потерял счет времени. Мне казалось, что с тех пор, как мы покинули наше убежище в горах, прошло около трех недель, но точной уверенности не было.

Около двух часов дня мы стояли и смотрели на открытое пространство, лежащее перед горным хребтом, за которым раскинулась зеленая и плодородная равнина, окружавшая Эстанцу. Я увидел на дороге несколько фургонов и понял, что не стоит идти через пустошь днем. Нас легко могли заметить, а спрятаться среди раскаленных песков было негде.

Я попытался прикинуть расстояние на глаз. На фургоне мы с Котярой пересекли это пространство за три часа, а это значит, что расстояние было около двадцати миль. Если идти всю ночь не останавливаясь, можно и успеть. Я повернулся к Ампаро.

Лицо ее задубело от палящего солнца, волосы выгорели до белизны, белые брови и ресницы были почти не видны на темной коже, щеки впали, ребра выпирали, а в уголках рта залегли морщинки. Достав из кармана куриную косточку, я протянул ей. Она положила ее в рот и стала размачивать слюной, прежде чем начать жевать. За эти несколько недель Ампаро тоже многому научилась.

В течение дня нам несколько раз приходилось уходить с дороги и прятаться, не единожды мы чуть не натыкались на солдат, но в нас уже выработалось шестое чувство, предупреждавшее о приближающейся опасности. Я снова посмотрел на пустошь, лежащую перед нами.

— Мы перейдем здесь ночью, а сейчас найдем место и отдохнем до темноты.

Ампаро кивнула. Она все понимала, моих объяснений ей не требовалось.

— У нас осталось что-нибудь поесть? — спросила она, продолжая грызть косточку.

— Нет.

Я огляделся. Да, на сказочную страну это было совсем не похоже. Всего несколько деревьев и кустарник, который, похоже, растет только в пустыне. Это означало, что здесь совсем мало воды.

— Но Эстанца уже совсем рядом, — сказал я. — А там у нас будет много еды и питья.

Ампаро молча кивнула, устремив взгляд на фургоны, движущиеся вдалеке по дороге.

— Неужели они так ненавидят нас? Неужели хотят убить?

Меня удивил ее вопрос.

— Не знаю.

— Тогда почему мы ото всех прячемся?

— Но мы же не знаем, как к нам отнесутся. Некоторое время Ампаро молчала.

— Мама мертва, — внезапно сказал она. — Остальные женщины тоже. И Роберто с Эудардо мертвы. Поэтому мы и не можем вернуться назад, да?

Я промолчал.

— Можешь сказать мне, — тихо сказала она. — Я не заплачу. Я кивнул. Ампаро посмотрела мне прямо в глаза.

— А папа тоже умер?

— Нет.

Она отвернулась, и какое-то время мы стояли молча. Потом она снова повернулась ко мне.

— А если папа умер, ты женишься на мне и будешь обо мне заботиться?

Я посмотрел на нее, она выглядела такой худенькой и беспомощной и смотрела на меня так, как иногда смотрел Пьерро, не будучи полностью уверенным, получит ли от меня кость. Я взял ее за руку, она была теплой и доверчивой.

— Ты же знаешь, что женюсь. Мы ведь с тобой уже давно договорились об этом. Ампаро улыбнулась.

— А у тебя нет больше косточки?

Я вытащил из кармана последнюю косточку и отдал ей.

— Пошли. Попробуем найти тень и постараемся уснуть.

Когда с наступлением темноты мы двинулись в путь, поднялся ветер, от его холодных порывов нас била дрожь. Я посмотрел на Ампаро.

— Как ты?

Она кивнула в знак того, что все в порядке, плотнее закуталась в рубашку и наклонила голову навстречу ветру.

— Подожди, — сказал я, развернул одеяло и разрезал его на две части ножом. После сегодняшней ночи оно нам больше не понадобится, завтра мы уже будем на ферме сеньора Монкада. — На, закутайся.

Ампаро закуталась в свою половину одеяла, и я сделал то же самое. Ветер крепчал, время от времени он вздымал песок и швырял его в лицо, так что вскоре начало щипать глаза. Кожа на лице чесалась. Через несколько часов тонкий слой песка уже покрывал накатанную дорогу.

Не раз мы сбивались с пути и по щиколотку застревали в песке, ветер был уже настолько сильным, что трудно было разобрать, куда идти. Я хотел сориентироваться по звездам, но их не было видно. Сбиваясь с дороги, мы с трудом возвращались на нее.

— Я ничего не вижу, — закричала Ампаро. — Песок бьет в глаза.

— Сделай капюшон. — Я натянул одеяло ей на голову и оставил маленькую щель для глаз. — Так лучше?

— Да.

Я тоже соорудил капюшон, и мы двинулись вперед, но вскоре опять сбились с дороги. Мне показалось, что час назад мы уже проходили в этом месте.

— Я больше не могу идти, Дакс, — всхлипнула Ампаро. — У меня полные ботинки песка.

Я усадил ее и высыпал песок из ботинок, а потом снова натянул ей их на ноги.

— Осталось немного.

Мы тронулись в путь. Во рту у меня пересохло, в груди хрипело. Внезапно небо просветлело, стало сероватым, а потом солнце осветило горы за нашей спиной.

Я в недоумении уставился на эту картину. Солнце всходило на западе.

И тут я внезапно понял, что произошло. В какой-то момент ночью мы повернули и двинулись в обратном направлении. А теперь день застал нас посередине этой пустынной местности. Я повернулся и посмотрел на дорогу, ведущую к Эстанце. Вдалеке по ней двигался фургон.

Я схватил Ампаро за руку, и мы сбежали в дороги. Но спрятаться здесь было абсолютно негде. Я велел Ампаро лечь и сам вытянулся рядом с ней, накрыв наши головы одеялом. Вдруг нам повезет и нас не заметят.

Услышав скрип колес, я приподнял краешек одеяла и выглянул. Фургон проехал мимо, и я уже вскочил на колени, когда заметил на дороге еще один фургон. Я быстро снова улегся на землю.

— Что такое? — спросила Ампаро.

— Еще один фургон.

Солнце начало накалять песок, жара окружала нас со всех сторон.

— Делать нечего, — сказал я. — Остается дожидаться ночи. На дороге слишком много людей.

— Я хочу пить, — сказала Ампаро.

— Лежи спокойно и старайся не думать об этом.

Пот катился у меня по спине и между ног. Я облизнул губы, они были сухие и соленые. Приподняв одеяло, я увидел, что в пределах видимости дорога свободна в обоих направлениях.

— Все в порядке, — сказал я. — Давай немного пройдем. Накройся снова одеялом, оно будет защищать от солнца.

От дороги поднималось тепло, и воздух колебался у меня геред глазами, ступни стало припекать.

— Я хочу пить, Дакс.

— Пройдем еще немного, а потом остановимся и отдохнем.

Нам удалось пройти еще полчаса. Песок уже так накалился, что когда мы легли, то с трудом терпели его прикосновение. Язык у меня пересох и распух, я попытался набрать в рот слюны, но она моментально высохла.

— Мне больно, Дакс, — заплакала Ампаро. — Во рту болит.

Она тихонько всхлипывала, плечи ее дрожали. Я понимал, что ей надо хотя бы смочить губы. Вынув нож, я резанул по пальцу, моментально выступила кровь.

— Черт! — воскликнул я.

— Что такое? — спросила Ампаро.

— Порезал палец, — сказал я, поднося палец к ее лицу. — Надо зализать.

Она взяла мой палец в рот и принялась зализывать порез. Через несколько секунд она посмотрела на меня.

— Ну как, все в порядке?

Я посмотрел на палец и согнул его, чтобы снова появилась кровь.

— Нет, еще не все.

Ампаро снова принялась облизывать палец, на этот раз края пореза побелели.

— Вот теперь нормально.

— Ладно. — Ампаро приподняла краешек одеяла и выглянула. — Начинает темнеть.

Она была права, время подходило к закату. Я почувствовал, что песок начинает остывать. Поднявшись на колени, я осмотрел дорогу, идущую между гор. На другой стороне была Эстанца.

— Если будем идти всю ночь, то к утру дойдем. Ампаро посмотрела на меня.

— А мы нигде не сможем попить?

— Отсюда до Эстанцы нет воды. Она подошла к дороге и села.

— Я устала.

— Знаю, Ампаро. — Я прикрыл, ее своим одеялом. — Поспи немножко. Завтра все будет в порядке.

Ампаро легла, закрыла глаза и через минуту уже спала. Я тоже попытался уснуть, но какая-то страшная боль внутри не позволяла сделать этого. Как я ни ворочался, боль не проходила. Я позволил поспать Ампаро около двух часов.

После восхода солнца прошло примерно около часа, когда мы, наконец, дошли до фермы сеньора Монкада. Перед домом паслось несколько лошадей, но людей не было видно. Я сделал знак Ампаро, чтобы она двигалась тихо, и мы обошли дом.

Из трубы кухни поднимался дымок, он так сильно щекотал мои ноздри, что я почувствовал, что схожу с ума от голода. Мы пересекли задний двор и подошли к двери кухни. Продолжая держать Ампаро за руку, я открыл дверь.

В кухне было темно, мои глаза еще не успели привыкнуть к темноте, но в это время раздался женский крик, и зрение мое моментально прояснилось. Кухарка стояла у плиты, а трое мужчин сидели за кухонным столом, и двое из них смотрели на меня. Третий сидел спиной ко мне, в глаза бросилась их сине-красная форма.

Я толкнул Ампаро к двери.

— Бежим!

Ампаро, словно заяц, припустилась через двор, я бросился за ней. Позади раздался крик: я оглянулся и, споткнувшись о бревно, упал. Пока я поднимался, мимо меня пробежал солдат.

— Беги, Ампаро, беги! — закричал я. — Бега!

Другой солдат подбежал ко мне. Выхватив нож, я повернулся к нему, но почувствовал, что силы оставляют меня. Но когда я разглядел его лицо, во мне не осталось ничего, креме яростной ненависти и желания убить его.

— Котяра! — взвыл я и бросился на него с ножом.

Он предал нас. Вот почему солдаты отыскали наше убежище. По его вине погибло так много людей, и все это из-за паршивого черного жеребца.

Замахнувшись ножом, я услышал крик Ампаро и, обернувшись, увидел, что солдат схватил ее. Он тащил ее обратно, а она отбивалась и кричала. На меня снова нахлынула слабость.

Я обернулся к Котяре, лицо его было бледным, он во все глаза таращился на меня.

— Дакс!

Мой крик был похож на истерический вопль.

— Да, я Дакс! Меня не убили, как других! Но тебя я убью! Я отрежу тебе яйца и заткну их в твою лживую глотку!

— Нет, Дакс! Нет!

— Предатель! — Я сделал еще один шаг по направлению к нему, но с землей творилось что-то странное, она качалась, словно морские волны в Курату, где я однажды побывал вместе с отцом. — Предатель! — снова закричал я.

— Дакс!

Но это был уже другой голос, который я никогда не смог бы забыть, хотя и не слышал его уже более двух лет. Я посмотрел мимо Котяры и увидел, что в дверях кухни стоит мой отец. Мне показалось, что я схожу с ума — на отце тоже была армейская форма.

— Папа! — крикнул я и шагнул к нему, но вспомнил о Котяре и ярость снова охватила меня. — Я убью тебя! Убью!

Я изготовился швырнуть ему нож в горло, но солнечные лучи ослепили меня. Я зажмурился на секунду, и внезапно все поплыло перед глазами. Нож выскочил из моей руки, я почувствовал, что падаю на землю, но чьи-то руки подхватили меня.

Надвинулась темнота, и в голове у меня промелькнула мысль: почему сейчас ночь, когда только что было утро? Потом сквозь эту темноту до меня донесся голос отца, в котором слышалась любовь, боль и глубокая печаль.

— Сынок, — тихо сказал он. — Сынок, что я сделал с тобой.

А пойм пришла благословенная ночь и поглотила меня.

20

Пожилой мужчина в черной рясе откинулся в кресле и сложил пальцы в ожидании моего ответа. Из-за стекол его очков поблескивали темные глаза.

— Я приложу все усилия, монсеньор, — сказал я. — Я надеюсь на это, Диогенес, — ответил он, но голос его прозвучал не так уверенно, как мой.

Школа мне не нравилась. Монотонность и скука занятий надоедали. Некоторые предметы мне нравились, и в них я преуспел. Например, иностранные языки: английский, французский и даже немецкий. Латынь была мертвым языком и употреблялась только священниками в их молитвах, поэтому я не проявлял к ней большого интереса. За два года, проведенных в школе, я так и не освоил латынь, вот почему я стоял сейчас перед директором школы.

— Твой уважаемый отец был один из наших лучших учеников, — подчеркнул директор. — Никто не мог сравниться с ним в знании латыни, и если ты хочешь пойти по его стопам и изучать право, ты тоже должен знать латынь лучше всех.

Он посмотрел на меня в ожидании ответа.

— Да, монсеньор.

— Ты должен также улучшить свои оценки по другим предметам. — Он заглянул в журнал, лежащий перед ним на столе. — По многим предметам тебе удается получать только удовлетворительные оценки: грамматика, литература, история, география...

Под звуки его монотонного голоса я посмотрел в окно и увидел Котяру, прогуливающегося в ожидании меня возле ворот. Он выглядел очень внушительно в блестящей сине-красной форме и, как всегда, был предметом восхищения служанок и гувернанток, тоже ожидавших своих воспитанников. Мне не нравилось, когда он носил форму, особенно эту, несмотря на то, что армия теперь уже была нашей, а генерал стал президентом.

Революция победила примерно за три недели до нашего с Ампаро прихода в Эстанцу, а наш путь занял пять недель. Целых три недели после победы революции мы продолжали остерегаться людей.

Я вспомнил, как через несколько дней после нашего прихода в Эстанцу, в мою комнату на гасиенде сеньора Монкада пришел генерал. Я лежал в кровати, обессилевший от лихорадки, продолжавшей сотрясать мое тело. Услышав, как он входит в комнату, я повернул голову, чтобы поприветствовать его. Генерал был невысокого роста, но форма главнокомандующего, казалось, делала его выше.

Все то же худое, осунувшееся лицо, тонкие губы и, как всегда, немигающие, загадочные светло-серые глаза. Он подошел к кровати и посмотрел на меня. Когда он положил свою руку поверх моей головы, она оказалась очень мягкой.

— Мой солдат.

— Да, сеньор генерал.

— Я пришел поблагодарить тебя за то, что ты вернул мне дочь, — тихо сказал он.

Я молчал, не понимая, за что он благодарит меня. Ведь я сделал так мало.

— Ты видел... — голос его слегка задрожал. — Ты видел, что случилось с остальными? Я кивнул.

— А Роберто и Эдуарде? Могут они до сих пор находиться в горах? Ведь мы так и не нашли их тел. Все сгорело.

— Они мертвы, сеньор. — Увидев боль в его глазах, я отвернулся. — Я видел, как они умерли.

— Это... — голос генерала снова задрожал. — Это произошло быстро?

— Да, сеньор. Но они погибли не как мальчишки, а как солдаты в бою. Я сам видел, как Роберто убил двоих.

— Будь проклят этот Гутьеррес! — внезапно взорвался генерал.

Я удивленно посмотрел на него.

— Полковник?

Светлые глаза генерала засверкали.

— Гутьеррес, палач Бандайи! Он знал о перемирии еще до того, как отправился в горы.

— О перемирии?

— Да, мы не вели боевых действий до подписания капитуляции. — Генерал повернулся и отошел к окну. — Когда он напал на ваш лагерь, война была уже закончена.

Я закрыл глаза. Значит, все было бесполезно — они все погибли ни за что. Все! И мой дедушка — даже он. И все по вине полковника. Я почувствовал, как во мне поднимается жгучая ненависть.

Услышав скрип двери, я снова открыл глаза. Это был Котяра, который нес на подносе завтрак. В темноте комнаты белым пятном виднелась повязка на его предплечье, куда пришелся удар моего ножа.

— Ну, мой бойцовый петушок, я вижу, что ты проснулся.

— Но что же случилось с дозором? — Внезапно резко прозвучал голос генерала. — Почему их вовремя не предупредили? — Он снова подошел к моей кровати. — Что случилось?

Лицо Котяры внезапно побледнело, и на лбу выступили капельки пота. Такого взгляда я никогда не видел у него, даже когда нам приходилось смотреть в лицо смерти.

Я снова закрыл глаза. Я знал, что случилось и почему. Котяра просто сбежал с поста, но я уже больше не был ребенком и понимал, что еще одна смерть не воскресит погибших. И если бы даже в тот момент Котяра находился на своем посту, он тоже был бы убит.

Я открыл глаза и посмотрел на генерала.

— Не знаю. Я проснулся, когда услышал первые выстрелы, а когда понял, что дом горит, выскочил в окно и спрятался в канаве. Потом увидел Ампаро, схватил ее, и мы убежали.

Генерал некоторое время молча смотрел на меня, потом сказал:

— Ты правильно поступил. — Он снова взял меня за руку, его прикосновение было по-прежнему мягким и нежным. — Мои сыновья погибли, но их храбрый дух продолжает жить в тебе. Отныне я всегда буду считать тебя своим сыном.

Я заметил слезы в его светло-серых глазах. Генерал не мог плакать, он же сам говорил мне, что мужчина не должен плакать.

— Спасибо, ваше превосходительство. Генерал кивнул, выпрямился и направился к выходу. Уже в самых дверях он обернулся и посмотрел на меня:

— Оставляю тебя, завтракай.

— А как Ампаро? — вспомнил я. Генерал улыбнулся.

— Уже поправилась. Я забираю ее с собой в Курату, а скоро и ты присоединишься к нам.

Я слушал звук его удаляющихся шагов, потом повернулся к Котяре. Лицо его все еще было бледным, но он улыбался.

— Ты вернул мне мою рубашку, — сказал он.

Не знаю почему, но меня внезапно охватила ярость.

— Я вернул тебе твою голову! — Я оттолкнул подкос, который он держал в руках. — Убери, я не хочу есть.

Он тихонько вышел из комнаты, а я повернулся к окну, но не заметил голубого неба и яркого солнца, как и не услышал веселого щебета птиц. Я видел только полковника и слышал только его мерзкий голос. Жгучая ненависть снова захватила меня, я почувствовал во рту привкус желчи. Если он жив, я разыщу его и убью!

Через несколько недель я уже был в Курату. Отец нашел для нас дом на склоне холма с видом на море неподалеку от того места, где жили его родители. Вскоре я уже был принят в ту самую школу иезуитов, которую отец посещал, будучи мальчишкой, и тот же монсеньор, который принимал в школу его, теперь стыдил меня за нерадивое отношение к учебе.

Я с неохотой заставил себя прислушаться к его нудному голосу.

— Итак, ты дал обещание, — подвел он итог нашей беседы, — но тебе придется приложить много усилий, чтобы достичь результатов, которыми мог бы гордиться твой отец.

— Я постараюсь, монсеньор. Я буду много заниматься. Он улыбнулся.

— Хорошо. Иди с миром, сын мой.

— Спасибо, монсеньор.

Я вышел из тесной комнатенки, служившей ему кабинетом, и пошел по коридору. Выйдя на улицу, я зажмурился от яркого света, и в это время Котяра, покинув толпу своих обожательниц, подошел ко мне.

— Машина ждет, эксцеленсито.

После Эстанцы Котяра больше не называл меня по имени, а обращался ко мне только «эксцеленсито», что означало «маленькое высочество». Куда бы я ни шел и что бы ни делал, он всегда находился рядом. Однажды он сказал мне, что генерал и мой отец назначили его моим телохранителем. Я рассмеялся, потому что совсем не нуждался в телохранителе, я вполне мог сам постоять за себя, но мое мнение ничего не изменило, и Котяра повсюду сопровождал меня.

Я посмотрел на черный лимузин «гудзон» с шофером в форме и отдал учебники Котяре.

— Не хочу ехать на машине, хочу пройтись пешком.

Я повернулся и направился по склону холма в направлении города. Спустя несколько минут за спиной послышался шум мотора, я оглянулся. Позади меня медленно двигалась машина, а на переднем сидении рядом с шофером сидел Котяра. Я улыбнулся. В чем в чем, а в этом Котяра совсем не изменился — по-прежнему предпочитал ехать, а не идти пешком.

Добравшись до гавани, я уселся в конце пирса и стал наблюдать за разгрузкой судна, прислушиваясь к ругани матросов. Грузчики ругались по-французски, а отвечали им по-испански. Мой учитель французского языка был бы очень поражен моими познаниями во французском, если бы услышал, как я иногда повторяю некоторые из этих выражений.

Я бросил взгляд на красно-бело-синее полотнище флага, развевающегося на мачте. Ветер дул с моря, и флаг гордо трепетал на ветру. Оглядев порт, я обнаружил, что под разгрузкой стоят всего два корабля, один под испанским флагом, другой под греческим.

Мне говорили, что до революции в порту постоянно бывало не менее двадцати кораблей, главным образом из Северной Америки и Англии, а теперь Соединенные Штаты и Англия запретили своим кораблям заходить в наши порты. Отец говорил, что это потому, что у этих стран был договор со старым правительством, а новое они еще не признали. Я не знал, как они будут выходить из положения, особенно когда видел, что бананы гниют на причалах, сахарный тростник сжигается на корню в полях, а кофейные зерна желтеют и портятся в мешках на складах.

Услышав позади шаги, я обернулся. Ко мне подходили двое мальчишек, одетых в лохмотья, считавшиеся обычней одеждой в этой части города. Они остановились передо мной, один из них стянул шляпу и почтительно обратился ко мне:

— Несколько сентаво, ваша честь, мы голодны.

Я смутился, потому что у меня не было денег: мне они были не нужны. Котяра покупал мне все, что я хотел.

— У меня нет денег, — резко бросил я, чтобы скрыть свое смущение.

— Всего одни сентаво, сеньор, ради Бога.

— Сожалею, но у меня нет денег.

Заметив, как они переглянулись, я насторожился. Они были не намного старше меня и вели себя заискивающе, как настоящие попрошайки, но сейчас они стояли прямо передо мной, закрывая мне проход на главный причал.

— Извините, — сказал я.

Липа их помрачнели, и ови не сдвинулись с места.

— Что вам нужно? — спросил; я. — Я же сказал, что у меня нет денег. Они молчали.

— Дайте пройти! — Я начинал злиться. Неужели эти глупцы думают, что если бы у меня было несколько сентаво, я бы не отдал их?

— Он хочет пройти, — насмешливо бросил один из мальчишек. Второй, помладше, ехидно усмехнулся и тем же насмешливым тоном повторил слова старшего.

Дальнейших приглашений мне не требовалось, меня захлестнула ярость. Через секунду младший уже летел в воду, а старший орал от удара ботинком в пах. Он спустился на колени, схватившись руками за низ живота, а я еще раз врезал ему, и он тоже шлепнулся в воду.

Глядя, как они барахтаются в воде, я услышал приближающиеся шаги.

— Что случилось? — спросил Котяра.

— Они мешали мне пройти.

— Крестьяне! — Котяра презрительно сплюнул в воду.

Я продолжил свой путь в сопровождении Котяры, большой черный лимузин ожидал нас в конце причала. Прежде чем сесть в машину, я обратился к Котяре:

— Почему они попрошайничают?

— Кто?

— Они. — Я указал на мальчишек, уже выбравшихся на причал.

Котяра пожал плечами.

— Они всегда попрошайничают.

— Они сказали, что голодны.

— Они всегда голодны.

— Но они не должны голодать, ведь для этого и совершалась революция.

Котяра как-то странно посмотрел на меня.

— Лично я участвовал в трех революциях, и ни одна из них не накормила крестьян. Крестьяне рождены, чтобы голодать.

— Так за что же мы сражались? Котяра улыбнулся.

— Чтобы не быть такими, как они, и не клянчить себе на хлеб.

Я некоторое время смотрел на него, потом убрал ногу с подножки автомобиля.

— У тебя есть мелочь?

Он кивнул.

Я протянул руку.

Котяра вытащил из кармана несколько монет и положил мне на ладонь. Зажав их в кулаке, я вернулся на причал. Мальчишки испуганно смотрели на меня, но старались не подавать вида, что боятся. Младший сплюнул к моим ногам.

— Крестьяне! — Я швырнул монеты и, повернувшись, удалился.

21

Президентский дворец находился в центре города. Он занимал два квартала и был обнесен высокой стеной из кирпича и цемента, надежно отгораживавшей его от близлежащих улиц. На территорию дворца вели два входа: один был обращен на север в горы, другой — на юг в сторону моря. Дворец представлял собой настоящую крепость. Железные ворота всегда охранялись солдатами, а по стенам расхаживали часовые.

По распоряжению одного из бывших президентов, в которого выстрелили из соседнего здания, когда он выходил из резиденции, все дома на протяжении двух кварталов были снесены, и не осталось ни одного окна, из которого был бы виден президентский дворец. Однако эти меры предосторожности не спасли президента от смерти. Он завел себе любовницу, и через несколько месяцев его жена, не выдержав унижения, застрелила его.

Солдаты у южного входа взяли наизготовку, когда наш черный лимузин проезжал через ворота. Я равнодушно смотрел на них со своего заднего сидения. Машина свернула направо и направилась к резиденции — белому каменному зданию. Когда автомобиль остановился у дверей, солдаты не обратили на нас внимания, они уже привыкли к моим еженедельным визитам к Ампаро.

Апартаменты Ампаро располагались в правом крыле дворца, в левом были апартаменты ее отца, а в центре — залы для приемов. Меня провели в большую комнату, служившую гостиной. Как всегда, предстояло ждать. Принцесса, как теперь ее называли, никогда не появлялась вовремя.

Я стоял у окна и смотрел в сад, когда Ампаро вошла в гостиную в сопровождении дуэньи. Она направилась ко мне. На ней было красивое белое платье, длинные белокурые волосы были рассыпаны по плечам. Величественным жестом она протянула мне руку, которую, как было принято, я поцеловал.

— Ампаро, — сдержанно произнес я.

— Дакс. — Она улыбнулась. — Как хорошо, что ты пришел.

Эти слова мы произносили каждую неделю и теперь ждали протокольной фразы дуэньи, которая следовала после наших слов:

— Я оставляю вас, дети, развлекайтесь.

Ампаро кивнула. Мы подождали, пока за дуэньей закроется дверь, и повернулись друг к другу улыбаясь. В следующий момент мы уже стояли у окна и смотрели вниз.

Убедившись, что все в порядке, дуэнья вышла через боковой вход, возле которого ее поджидал Котяра с фуражкой в руках. Они поспешили в небольшую комнату дуэньи, расположенную в пристройке для слуг. Ампаро рассмеялась.

— Она всю неделю дожидается твоего прихода.

— Не моего, — сухо ответил я.

Ампаро снова засмеялась и повернулась ко мне.

— Будем подглядывать за ними?

Я покачал головой, сегодня мне этого не хотелось, но иногда мы шли в спальню Ампаро, откуда из окна как раз была видна кровать в комнате дуэньи. Однако это уже надоело, они всегда делали одно и то же. Не понимаю, почему Котяре не наскучило заниматься этим, как нам наскучило наблюдать за ними?

— А чем бы ты тогда хотел заняться?

— Не знаю. — Я стоял у окна и смотрел вниз.

— Ты какой-то скучный сегодня.

Я посмотрел на Ампаро. Ей было уже девять, и я с каждым разом замечал, как она хорошеет. Она тоже понимала это. Она была очень одинока. Ей не разрешалось покидать дворец, она даже не ходила в школу — учителя сами приходили к ней.

После обеда тщательно отобранным и одобренным подружкам разрешалось навещать ее. Раз в неделю являлись дочери сеньора Монкада, которые теперь учились в частной школе в Курату. У детей местных аристократов и политиков были свои часы посещения. Раз в месяц устраивалось что-то вроде детского праздника, на который уже приглашались мы все.

В остальное время Ампаро общалась только со взрослыми. Иногда мне казалось, что она гораздо старше меня. Создавалось впечатление, что она знает больше, чем я, о событиях в мире и всегда в курсе всех слухов.

Она подошла к дивану и села.

— Что сказал тебе монсеньор? Я удивленно посмотрел на нее.

— Откуда ты знаешь, что он вызывал меня? Она рассмеялась.

— От дуэньи. Я слышала, как она говорила, что если бы не твой отец, тебя бы выгнали.

— А она откуда узнала?

— От одного из папиных помощников. Папа всегда интересуется твоей учебой.

У президента было множество дел, более важных, чем мои оценки. Почему же он интересовался ими?

— Папа часто вспоминает о тебе. Он говорит, что если бы мои братья были живы, они были бы похожи на тебя. — Ампаро опустила взгляд на руки, и в голосе ее прозвучала печаль. — Иногда мне хочется, чтобы я была мальчишкой, может быть, тогда папа не расстраивался бы так.

— Он любит тебя больше всех. Лицо Ампаро просияло.

— Ты действительно так думаешь?

— Конечно.

— Он увидит, что я буду очень красивой и буду делать все не хуже мальчишек.

— Я в этом не сомневаюсь, — ответил я, предпочитая во всем соглашаться с ней, чтобы избежать ссор.

— Когда ты уезжаешь в Париж? Я разинул рот от удивления.

— В Париж?!

— Да, ты едешь в Париж, — уверенно заявила Ампаро. — Я слышала, как папа говорил об этом. Твой отец едет туда с торговой миссией. Соединенные Штаты и Англия отказываются посылать свои корабли, чтобы торговать с нами, и, чтобы выжить, нам нужно найти новые рынки. Наиболее подходящим представляется Франция.

— Но, может быть, отец поедет без меня. Ампаро покачала головой.

— Нет. Он отправляется туда на несколько лет, а кроме того, я слышала, как папа говорил, что ты сможешь учиться там.

— Интересно, он ничего мне не говорил.

— Это решилось только сегодня утром, я слышала, как они говорили об этом за завтраком.

Я сразу вспомнил о французском корабле, который видел в порту. Может, нам придется отплыть на нем. Я подошел к окну и посмотрел в сторону порта. Корабля у причала не было, должно быть, он уже отчалил.

Ампаро подошла и встала рядом со мной.

— Давай прогуляемся?

— Если хочешь.

Мы спустились и вышли через ее личный выход в сад. Как только мы покинули здание, позади нас, словно из-под земли, выросли два солдата. Пройдя через железные ворота, мы направились по тропе, ведущей к административному зданию. Когда мы проходили мимо солдат, они брали на караул и отдавали нам честь. Перед «малым дворцом», как теперь называли особняк для гостей, стояла машина. Из нее вышел человек к поспешил внутрь. Я не увидел его лица.

— Кто это? — спросил я. Аьшаро пожала плечами.

— Я видела его несколько раз. Наверное, это управляющий Ла Коры.

Я знал, кто такая Ла Кора. Ока была последней из вереницы обитательниц малого дворца. Президенту нравилось все иметь под рукой.

— Думаю, этот человек скоро перестанет появляться здесь, — неожиданно сказала Акпаоо.

— Почему?

— Мне кажется, папе уже надоела Ла Кора. На этой неделе он почти каждый вечер ужинал со мной.

Я знал, конечно, об обитательницах малого дворца, они оставались там в среднем месяца на полтора, а потом исчезали, и через несколько дней во дворце появлялась новая женщина... Вкус у президента был разнообразный. Ла Кора задержалась в малом дворце дольше других, она жила здесь уже почти два месяца.

— Интересно, как она выглядит.

— Не слишком красива, — ответила Ампаро, и в голосе ее прозвучало пренебрежение.

— А я слышал, что красива.

— Не думаю. У нее большие груди. Вот такие, — Ампаро вытянула руки примерно на фут от груди.

— Мне нравятся большие груди.

Ампаро опустила взгляд на свои груди, которые только-только начали формироваться.

— У меня будут большие груди, больше, чем у нее.

— Я в этом не сомневаюсь, — согласился я.

— А ты хочешь посмотреть на нее?

— Да.

Ампаро направилась ко входу в малый дворец. Часовые отдали честь и открыли дверь. Мы вошли в дом, где нас встретил мажордом.

— Я пришла поговорить с Ла Корой, — сказала Ампаро.

Слуга замялся, я видел, что он не знает, как поступить, однако Ампаро явно решила добиться своего.

— Я не собираюсь ждать! Мажордом поклонился.

— Конечно, принцесса. Будьте любезны пройти за мной.

Он подвел нас к апартаментам, расположенным в левом крыле дворца, остановился перед дверью, из-за которой доносились приглушенные голоса, и постучал.

Голоса смолкли, через секунду женский голос спросил:

— Кто там?

— К вам принцесса.

— Принцесса?

— Да, сеньора, она хочет видеть вас.

Снова послышались приглушенные голоса, и дверь отворилась. В дверях стояла высокая женщина с большими темными глазами и черными волосами, собранными в пучок. Посмотрев на Ампаро, она отступила в комнату.

— Какая честь для меня, принцесса. Ампаро уверенно вошла, как будто это была ее собственная комната.

— Я подумала, что было бы неплохо выпить вместе чая, — сказала Ампаро.

Ла Кора бросила быстрый взгляд на мужчину, стоявшего у окна, и я заметил, как он незаметно кивнул. У него было худое лицо и вандейковская бородка, темные глаза сверкали.

— Это доставит мне большое удовольствие, принцесса. — Ла Кора сделала знак мажордому, и он подошел к двери. — Хуан, принеси нам, пожалуйста, чай.

— Разрешите представить вам моего друга. Дон Диогенес Алехандро Ксенос.

Ла Кора сделала реверанс, а я поклонился:

— Очень приятно, сеньорита.

— Разрешите представить вам моего управляющего, сеньора Гуардаса.

Управляющий поклонился, щелкнув на военный манер каблуками.

— К вашим услугам, — сказал он и посмотрел на Ла Кору. — Надеюсь, вы убедите его превосходительство присутствовать на этом обеде. Я позаботился о развлечениях на сегодняшний вечер.

— Он придет.

Сеньор Гуардас подошел к двери.

— А теперь прошу извинить меня, у меня еще масса неотложных дел.

Ампаро кивнула, он поклонился и вышел. Я подождал, пока за ним закрылась дверь, — у меня не было сомнений, что этот человек в прошлом военный, это чувствовалось по его осанке и походке.

Ла Кора плотнее запахнула пеньюар и поправила прическу.

— Если бы я знала о вашем визите, принцесса, я привела бы себя в надлежащий вид. Не согласились бы вы подождать минутку, пока я надену что-нибудь более подходящее?

— Конечно.

Как только Л а Кора вышла из комнаты, Ампаро повернулась ко мне.

— А у нее действительно большие груди, правда? — прошептала она.

Внезапно я услышал голос, доносившийся с улицы, подошел к окну и выглянул. Мне не видно было разговаривающих, но голос показался странно знакомым.

— Бомба должна быть на столе ровно в полночь!

— Все будет сделано, ваше превосходительство.

— Смотри, чтобы никаких промашек!

Наступила тишина, и в поле моего зрения появились двое мужчин: мажордом и сеньор Гуардас. Когда Гуардас повернулся, рука мажордома взметнулась было, чтобы отдать честь, но моментально замерла. Неудивительно, что голос показался мне знакомым, ведь я слышал его всего несколько минут назад. Я повернулся к Ампаро.

Она разглядывала себя в зеркало.

— Думаешь, у меня вырастут такие же большие груди, как у Ла Коры?

— Конечно, — сухо ответил я. Ампаро увидела в зеркале мое лицо.

— Что тебя так встревожило?

— Сегодня вечером, наверное, намечается большое представление, — сказал я. — У них даже фейерверк будет на столе.

— Откуда ты знаешь?

— Только что слышал, как управляющий Ла Коры давал указания мажордому. Они хотят ровно в полночь поставить на стол бомбу. Интересно, что за представление они собираются устроить?

От дверей донесся голос Ла Коры.

— На самом деле просто обычная вечеринка для президента и нескольких членов его кабинета. Отмечаем третью годовщину правления нашего вождя и благодетеля.

— А-а, тогда понятно, почему в полночь на столе должна появиться бомба. Ла Кора засмеялась.

— В ваших устах это звучит как-то зловеще, а на самом деле она будет сделана из мороженого.

— Прекрасная идея, — сказал я. — Холодная бомба. Ла Кора посмотрела на Ампаро.

— Вы же знаете, как ваш отец любит мороженое. В этот момент в комнату вошел мажордом, держа в руках поднос, на котором стояли чашки с чаем.

— Я передумала, — сказала внезапно Ампаро. — Только что вспомнила, что мне надо вернуться в резиденцию. Ты идешь, Дакс?

Я с извиняющимся видом посмотрел на Ла Кору и поспешил за Ампаро, которая уже спустилась в холл. Я нагнал ее у входных дверей.

— Что ты так разозлилась? — спросил я, распахивая перед ней дверь.

— Я ее ненавижу!

Мы направились к резиденции, и два солдата двинулись следом за нами.

— Почему? — спросил я. — Что она тебе сделала плохого?

Ампаро обдала меня холодным взглядом.

— Ты такой же, как и все мужчины, ничего не замечаешь, кроме больших сисек.

— Но это не правда.

— Правда! Я видела, как ты не мог оторвать от них взгляда.

— А что мне еще оставалось делать? Больше там смотреть было не на что.

Когда мы подошли к ее личному входу в дворец, Ампаро остановилась.

— А на меня ты никогда так не смотришь.

— Буду, — пообещал я. — Когда подрастешь.

— Если бы ты был джентльменом, то уже сейчас бы смотрел на меня так!

Я взглянул на нее и, не в силах сдержаться, рассмеялся.

— Почему ты смеешься?

— Потому что смотреть еще не на что. Я увидел, как взметнулась ее рука, и перехватил ее до того, как она успела меня хлестнуть.

— За что ты хотела меня ударить? Глаза Ампаро пылали яростью.

— Я тебя ненавижу! — Она вырвала руку и приняла надменную позу. — Я больше не желаю тебя видеть! Я пожал плечами, повернулся и пошел.

— Дакс!

— Да?

Ампаро протянула мне руку.

— Ты не поцеловал мне руку на прощание.

22

Я почувствовал, как чья-то рука грубо схватила меня за плечо. Вырвавшись, я перевернулся на бок и зарылся в простыни. Они были мягкими и теплыми, мне не хотелось идти в школу. Я даже предпочел бы заболеть.

— Просыпайся Дакс! — услышал я хриплый и встревоженный голос Котяры.

Я узнал эту интонацию. Я слышал ее раньше — в джунглях, в горах. Она обозначала опасность. Я сел на кровати, окончательно проснувшись. За окном еще было совсем темно.

— В чем дело?

Лицо Котяры было встревоженным.

— Отец хочет немедленно видеть тебя!

Я еще раз взглянул в окно, потом снова на Котяру.

— Прямо сейчас?

— Немедленно!

Я вылез из кровати и стал одеваться. Часы показывали два часа ночи. Чувствуя, что дрожу от холода, я застегнул рубашку.

— Его ранило! Он умирает! — воскликнул я. Котяра угрюмо молчал.

Когда он протягивал мне пиджак, я в упор посмотрел на него.

— Это бомба! — На лице Котяры мелькнуло удивление, но я снова заговорил, опередив его. — Холодная бомба! Это убийство!

Котяра быстро перекрестился.

— Так ты знал?

Я схватил его за руку.

— Отец жив? Скажи мне!

— Он жив, но нам следует спешить.

Шофер ждал за рулем большого черного «гудзона», мотор автомобиля работал. Мы сели в машину, и она рванула к президентскому дворцу. Охрана пропустила нас без обычней проверки.

Котяра еще не успел подняться с сиденья, как я уже выскочил из машины и влетел во дворец. В вестибюле было полно людей, я увидел президента, сидящего в кресле в углу. Он был раздет до пояса, врач накладывал ему повязку на грудь. Когда он посмотрел на меня, лицо его было бледным и осунувшимся.

— Где мой отец?

Президент кивнул в сторону апартаментов Ла Коры.

— В спальне.

Не сказав больше ни слова, я побежал туда. В первой комнате — гостиной — мы с Ампаро были накануне. Все здесь было покрыто пылью и осыпавшейся штукатуркой, половина дальней стены вывалилась наружу. Я пробежал через проем, оставшийся от двери, в столовую.

Она была разрушена полностью. Большие окна и двери были вырваны взрывом, столы и стулья разлетелись на куски. На полу все еще валялись тела двух мужчин, но я не стал тратить время и разглядывать их.

Следующая дверь вела в небольшой вестибюль, в противоположной стороне которого была еще одна дверь, охраняемая двумя солдатами. Увидев меня, один из них открыл дверь.

На пороге спальни я остановился. Там уже находились два священника, возле кровати стоял небольшой алтарь, дрожащий свет свечей отбрасывал на стену тень распятия. Один из священников преклонил колени перед алтарем, другой нагнулся над кроватью, поднеся распятие к лицу отца. С другой стороны кровати стоял врач со шприцем в руках.

Ноги мои внезапно налились свинцом. С трудом передвигая их, я вошел в комнату и ухватился за кресло, чтобы немного прийти в себя.

— Папа!

Я подошел к кровати, по щекам у меня текли слезы. Лицо отца было пепельно-серым. Я наклонился, чтобы поцеловать его в щеку, и почувствовал, что она холодная. Отец не шевелился. Я поднял взгляд на доктора.

— Он умер!

Доктор покачал головой.

— Не врите! — крикнул я. — Он умер!

Подсунув руки отцу под плечи, я приподнял его. Отец застонал, и я отдернул руки, словно их обожгло. Левой руки у отца не было. Я посмотрел на доктора.

— А где его рука?

Лицо доктора оставалось невозмутимым.

— Ее оторвало взрывом.

Заметив вспышку света над головой, я посмотрел вверх. В балдахин над кроватью было вделано зеркало, и я мог видеть в нем наши отражения. Я медленно прошелся по комнате. Вся она было отделана красным бархатом и позолотой, на стенах висели картины с обнаженными мужчинами и женщинами, в каждом углу стояли скульптуры, изображавшие мужчину и женщину в непристойных позах.

Отец снова застонал, и я посмотрел на него. На лбу у него выступили капельки пота, доктор наклонился и вытер ему лоб.

— Унесите его отсюда, — сказал я.

— Нет, — возразил доктор, — его опасно тревожить.

— Мне плевать на это! — закричал я. — Унесите отсюда отца! Я не хочу, чтобы он умер в комнате этой шлюхи!

Священник положил мне руку на плечо.

— Сын мой...

Я сбросил его руку.

— Я хочу, чтобы его унесли отсюда! Мужчина не должен умирать в постели шлюхи!

Доктор начал было что-то говорить, но остановился, услышав раздавшийся позади голос. Это был президент. Он стоял в дверях с забинтованной грудью.

— Это его отец, — сказал он. — Выполняйте то, что требует Дакс.

— Но... — попытался протестовать доктор.

— Его перенесут вместе с кроватью ко мне в резиденцию.

Голос президента звучал повелительно. Он сделал знак солдатам, стоящим в вестибюле позади него. Отца накрыли одеялами, понадобилось десять солдат, чтобы поднять тяжелую кровать и отнести в резиденцию. Мы с Котярой молча шли рядом, и только когда кровать внесли в личные покои президента, я повернулся к священнику, сопровождавшему нас.

— А теперь, падре, я буду молиться.

Когда спустя час в комнату вошел президент, уже начинало светать. Он посмотрел на меня, потом подошел к кровати. Я смотрел, как он с безучастным лицом стоит возле отца. Потом он обернулся.

— Пошли, мой воин. Пора завтракать. Я покачал головой.

— Ты можешь оставить его. Он будет жить. Я внимательно посмотрел ему в глаза.

— Я тебя не обманываю, — спокойно сказал президент. — Он будет жить.

Я поверил ему. Президент обнял меня за плечи, и мы вышли из комнаты. В дверях я обернулся. Мне показалось, что отец спит, я видел, как вздымалась и опускалась его грудь под белым покрывалом.

Мы спустились в столовую. Запах горячей пищи защекотал ноздри, и я почувствовал, что голоден. Я уселся за стол, слуга поставил передо мной яичницу с ветчиной, и я начал жадно есть.

Президент сидел в кресле во главе стола. Другой слуга поставил перед ним чашку с дымящимся кофе. На президенте была рубашка свободного покроя, и я не мог видеть, перевязана ли у него до сих пор грудь, но, когда он поднимал чашку, рука действовала неуверенно.

— Ну как, теперь лучше? — спросил он, когда я отодвинул от себя пустую тарелку.

Я кивнул. Слуга поставил передо мной кофе со сливками, я поднес чашку к губам. Кофе был горячий и вкусный, я сделал несколько глотков и поставил чашку на стол.

— А что с Ла Корой? — спросил я. Глаза президента гневно сверкнули.

— Эта шлюха сбежала!

— Каким образом?

— Когда на стол поставили торт, она сказала, что ей надо привести себя в порядок, и вышла из комнаты. Потом быстро спустилась вниз и села в поджидавший ее черный автомобиль. Она и еще какой-то мужчина с бородой сидели на заднем сидении, а за рулем был ее мажордом. — Президент отхлебнул кофе. — Но мы найдем ее, и тогда...

— И охрана не задержала машину?

— Нет, но они уже поплатились за свою беспечность!

— Бомба была в торте из мороженого?

На лице президента появилось удивленное выражение.

— Откуда ты знаешь?

Я рассказал ему о разговоре под окном гостиной Ла Коры, свидетелем которого оказался. Президент молча выслушал меня. Когда я закончил, раздался стук в дверь. Президент кивнул слуге, чтобы тот открыл дверь.

Вошел армейский капитан и отдал честь. Президент небрежно ответил на приветствие.

— Мы нашли Ла Кору и ее мажордома, ваша честь.

— Отлично, — сказал президент поднимаясь. — Я лично займусь ими.

— Но они уже мертвы, ваша честь.

— Я же говорил, что они нужны мне живыми! — сердито воскликнул президент.

— Когда мы нашли их, они были уже мертвые, ваша честь. Они находились в черной машине, в которой сбежали. Их застрелили, и еще у каждого из них было перерезано горло.

— Где нашли машину?

— На Кале-дель-Паредос, господин президент. Я знал эту улицу, она вела от порта в горы.

— В каком именно месте?

— Недалеко от залива.

— А мужчина с бородой?

— Никаких следов. Мы обшарили всю местность и даже порт. Он исчез.

Помолчав некоторое время, президент кивнул.

— Спасибо, капитан. Президент повернулся ко мне.

— А теперь тебе надо отдохнуть. Я приказал приготовить тебе комнату для гостей, ты будешь жить вместе с нами, пока отец окончательно не поправится.

Спал я беспокойно, мне снились плохие сны. В одном из них я очутился во дворе дедушкиного дома. Я чувствовал, как раскаленное солнце жжет мне голову, и в тот момент я услышал удивительно знакомый голос:

— В револьвере осталась одна пуля. Ты убьешь его!

Я сел в кровати, широко раскрыв глаза. Внезапно я понял, где я слышал этот голос. Управляющий Ла Коры сеньор Гуардас, человек с бородой, был полковником Гутьерресом.

Я вскочил и стал быстро одеваться. Я еще не знал как, но в этот раз я отыщу его, в этот раз он не ускользнет от меня. Потому что я должен убить его.

23

Когда я вышел из комнаты, за спиной у меня возник Котяра. Спустившись в холл, я заглянул в комнату отца.

— Как он?

— Все еще спит, — ответил доктор.

Повернувшись, я двинулся по коридору к лестнице. Навстречу мне поднималась Ампаро. Она остановилась, в этот раз она не изображала из себя принцессу.

— С твоим отцом все в порядке?

— Да, он спит.

— Ты тоже спал, — сказала Ампаро. — Я хотела пообедать вместе с тобой.

— Потом, — ответил я, продолжая спускаться по лестнице. — Сейчас у меня есть дела.

Выйдя на улицу, я сделал знак шоферу.

— Куда мы едем? — спросил Котяра.

— В порт.

Я не стал дожидаться, пока передо мной распахнут дверцу автомобиля, и перелез через нее на переднее сидение, Котяра втиснулся в машину уже на ходу.

— А зачем?

— Чтобы найти мужчину с бородой, того самого, который сбежал.

— Как ты собираешься это сделать? Полиция и солдаты обшарили весь город, но не смогли найти и следа.

Подав плечами, я велел шоферу подъехать к пирсу, на котором был вчера. Выйдя из машины, я подошел к небольшому мостику и увидел вчерашних мальчишек, ловивших рыбу.

— Эй, крестьяне!

Они угрюмо взглянули на меня, потом переглянулись и снова вернулись к своему занятию.

— Эй, крестьяне, — снова позвал я. — Вчера вы клянчили у меня несколько сентаво, а сегодня я принес вам сто песо!

Они недоверчиво уставились на меня.

— Идите сюда, я вас не трону.

Некоторое время они колебались, потом отложили удочки и подошли к мостику. Старший снял шляпу.

— Что вам нужно от нас, ваша честь.

— Разыскать одного человека. — Я описал им управляющего Ла Коры, упомянув о вандеиковской бородке. — Прошлой ночью он был в этих местах, я хочу выяснить, где он теперь.

Мальчишки переглянулись.

— Это трудно.

— Трудно даже за сто песо?

— Полиция уже искала этого человека и не смогла найти, — сказал старший.

— Но им не обещали за это сто песо, — сказал я в направился назад к машине.

— Мы не хотим иметь неприятностей с властями, ваша честь.

Я обернулся.

— Никаких неприятностей не будет. Мальчишки снова переглянулись.

— Мы попробуем что-нибудь сделать.

— Отлично. Я приеду сюда через два часа. Если сообщите мне что-нибудь дельное, станете богаче на сто песо.

Я вернулся к машине, в глазах Котяры светилось неподдельное уважение.

— Ты думаешь, они раскопают след?

— Если они так голодают, как ты говоришь, то раскопают. А теперь поехали домой, надо достать денег.

Вернувшись, я прошел в кабинет отца. Я знал, что в нижнем ящике стола он хранит небольшую железную шкатулку, ключ от которой лежал там же в ящике. Открыв шкатулку, я достал оттуда сто песо. Почувствовав внезапный голод, я спустился в кухню и попросил приготовить мне что-нибудь поесть.

В половине пятого мы с Котярой уже снова были в порту.

— Я же говорил тебе, что они ничего не найдут, — самодовольно заметил Котяра. — Они даже не пришли.

— Придут.

Мы вернулись к машине и стали ждать. Мальчишки появились минут через двадцать. Показавшись в начале аллеи на противоположной стороне улицы, они свистнули нам, помахали руками и спрятались. В сопровождении Котяры я перешел через улицу и зашел в аллею, где нас не было видно.

— Принесли песо? — спросил старший из мальчишек. Я достал из кармана деньги.

— А вы что-нибудь узнали?

— Узнали да не уверены, заплатите ли вы нам?

— Я тоже не уверен, что вы скажете мне правду после того, как получите деньги.

Мальчишки переглянулись и пожали плечами.

— Придется доверять друг другу, — сказал я. Старший мальчишка согласно кивнул и сообщил:

— В три часа ночи мужчина, подходящий под ваше описание, сел на корабль, что у седьмого причала. Это корабль под панамским флагом.

— Если вы лжете, то поплатитесь за это!

— Мы не лжем, ваша честь.

Я отдал мальчишкам деньги и побежал к машине. Выскочив на седьмом причале, я отыскал корабль и бросился по трапу, но вахтенный остановил меня.

— Мы через час отваливаем, — коротко бросил он. — Никаких посетителей.

— Пошли, — сказал я Котяре и побежал вниз по трапу.

Я выпрыгнул из машины на ходу и промчался мимо охранников прямо в кабинет президента. Сидевший за столом президент удивленно посмотрел на меня. Возле него находились несколько человек. Не успели они и рта раскрыть, как я выпалил:

— Я знаю, где находится полковник Гутьеррес!

— Какое отношение к твоему вторжению имеет полковник Гутьеррес?

— Но ведь он и есть сеньор Гуардас, — сказал я. — Тот с бородкой, который сбежал.

Президент не колебался ни секунды, он снял трубку телефона.

— Передайте капитану Борджиа, чтобы немедленно прибыл к подъезду вместе с отрядом! Президент повернулся ко мне.

— Где он?

— На корабле под панапским флагом, у седьмого причала. Надо торопиться, до отплытия осталось меньше часа.

Президент встал и направился к двери.

— Но мы не можем задержать отплытие корабля, ваша честь, — запротестовал один из советников президента. — Это будет нарушением международных соглашений!

Президент сердито обернулся к нему.

— Плевать на международные соглашения! — На его лице появилась улыбка. — Да и кто посмеет возражать против визита президента на корабль главы государства? Это большая честь. — Президент обнял меня за плечи и подтолкнул в направлении двери.

Капитан корабля был явно встревожен.

— Взываю к вашей милости, ваша честь. Если мы пропустим прилив, то на полдня выбьемся из расписания.

— Но ваше правительство наверняка рассердится еще больше, если вы не позволите мне осмотреть ваш корабль, которым я так восхищаюсь, — парировал президент учтиво. — Я много слышал о чудесном флоте вашей страны.

— Но, ваша честь...

Внезапно в голосе президента появилась твердость.

— Капитан, я вынужден настоять. Или вы позволите мне осмотреть корабль, или вам будет предъявлено обвинение в злоупотреблении нашим гостеприимством и укрывательстве убийцы, врага нашего государства!

— Но у нас нет пассажиров, ваша честь. На борту только члены команды.

— Тогда выстройте команду для проверки! Капитан замялся.

— Выполняйте, — приказал президент. Капитан повернулся к первому помощнику.

— Построить всех на палубе.

Через несколько минут команда была в сборе — тридцать два человека выстроились в центре палубы в две шеренги.

— Смирно!

Шеренги выровнялись и замерли.

— Здесь все? — спросил президент. Капитан кивнул.

— Да, ваша честь.

Президент повернулся к капитану Борджиа.

— Возьмите с собой двух человек и тщательно осмотриге весь корабль. Проверьте, чтобы никто не спрятался на нижних палубах.

Капитан отдал честь, и в сопровождении солдат отправился выполнять приказание. Президент повернулся ко мне.

— А теперь мы посмотрим на их лица, да? Бородатого узнать нетрудно.

Но увы ни у кого из моряков не было бороды. Когда мы второй раз молча двигались вдоль строя, появился капитан Борджиа и доложил, что на корабле больше никого нет.

— Ты узнал его? — с тревогой в голосе спросил президент.

Я покачал головой. Но ведь мои информаторы не могли все выдумать, они явно хорошо соображали.

Капитан корабля подошел к нам, в голосе его звучали нотки триумфа.

— Надеюсь, выше высочество удовлетворены? Президент промолчал, посмотрел на меня.

— Нет! — воскликнул я. — Он здесь, он должен быть здесь! Ясно, что он сбрил бороду.

— Так как же ты узнаешь его?

Я жестом попросил президента нагнуться и зашептал ему в ухо. Улыбнувшись, он кивнул, вернулся к строю и остановился возле первого матроса.

— Как тебя зовут? — спросил президент.

— Диего Карденас, ваша честь, — ответил матрос, продолжая стоять по стойке смирно. Президент подошел к следующему.

— Как тебя зовут?

— Хесу Мария Луна, ваша честь.

Мы в третий раз двинулись вдоль строя. Президент остановился перед худощавым мужчиной в грязной замасленной одежде. Лицо его было испачкано смазкой, даже волосы были грязные.

— Как тебя зовут?

Мужчина взглянул на меня, замялся и ответил хриплым голосом:

— Хуан Росарио.

Президент уже перешел к следующему матросу, но я задержался.

— Хуан Росарио, а дальше?

— Росарио Гуард... — голос матроса внезапно замер, и он вцепился мне в горло. — Негритянское отродье! Дважды мне надо было убить тебя! И на этот раз я это сделаю!

Я пытался оторвать его руки от своего горла, мне не хватало дыхания, глаза начали вылезать из орбит. Внезапно позади матроса возник Котяра, и тиски на моем горле моментально разжались.

С трудом переводя дыхание, я стоял и смотрел на мужчину, лежащего на палубе. Он потряс головой, повернулся и тоже посмотрел на меня. Глаза у него остались прежними — холодными, жестокими и непроницаемыми. Он мог изменить цвет волос, сбрить бороду, даже изменить голос, но он не мог изменить своих глаз. Всего один взгляд, брошенный на меня, выдал его.

Расстегнув куртку, я вытащил из-за пояса нож. Я собрался уже было перерезать ему горло, как цыпленку, но чьи-то руки схватили меня и оттащили в сторону. Подняв голову, я встретился взглядом с президентом. Голос его прозвучал спокойно, почти нежно:

— Тебе нет необходимости убивать его, — сказал он. — Ведь ты больше не в джунглях.

Через три месяца я стоял у леера другого корабля, отходящего от причала. Я стоял и смотрел на причал, где прыгала и махала мне рукой Ампаро. Я тоже помахал ей.

— До свиданья, Ампаро! До свиданья!

Она что-то прокричала в ответ, но было слишком шумно, и я не расслышал ее слов. Корабль медленно выходил из гавани, теперь толпа людей на причале слилась в единую разноцветную массу. Позади этой массы я мог видеть город, а еще дальше горы, пышную зелень на их склонах освещало полуденное солнце.

Почувствовав, как отец обнял меня за плечи и прижал к себе, я поднял голову и посмотрел на него. Лицо у него до сих пор было осунувшимся, пустой левый рукав все еще непривычно болтался, но глаза были мягкими и ясными, и взгляд в них был иной — такого я никогда не видел у него раньше.

— Держись бодрее, сынок, — сказал отец, крепко прижимая меня к себе здоровой рукой. — Мы отправляемся с тобой в другой мир.

Я бросил взгляд на Котяру, но отец снова заговорил, и я опять стал смотреть на удаляющийся берег.

— Мы отправляемся в старый мир, который будет новым для нас с тобой, — продолжил отец. — Так что запомни, сынок, и этот город и горы, и равнины своей родной земли. Когда ты вернешься сюда, ты уже больше не будешь мальчиком. Ты будешь мужчиной!

Книга II

Власть и деньги

1

Доктор ловко выдернул иглу из шприца и повернулся к юноше, стоящему у кровати.

— Теперь он уснет, Дакс, и это поможет ему сберечь силы, если ночью наступит кризис.

Юноша ничего не ответил, обошел кровать и нежно, словно женщина, вытер со лба отца капли пота.

— Но ведь он все равно может умереть, — тихо сказал он, не поднимая взгляда. Доктор замялся.

— Этого никто не знает, твой отец уже не раз удивлял нас, так что все в руках Господа. — Доктору казалось, что взгляд карих глаз юноши пронзает его насквозь.

— У нас в джунглях была поговорка, — сказал Дакс. — Если человек вручает свою судьбу Господу, то он должен стать деревом. Только деревья верят в Бога.

Голос юноши звучал мягко, но доктор все еще не мог привыкнуть к его мягкому, почти без акцента французскому выговору. Доктор помнил, как тяжело давался французский язык пареньку, когда они впервые познакомились семь лет назад.

— А ты не веришь в Бога? — спросил доктор.

— Нет. Я видел в этой жизни так много ужасного, что не верю.

Дакс встал рядом с доктором и снова взглянул на лицо отца. Глаза Хайме Ксеноса были закрыты, казалось, он отдыхает, но мягкая смуглая кожа была пепельно-бледной, а дыхание тяжелым.

— Я собирался пригласить священника, чтобы выполнить последние приготовления, — сказал доктор. — Ты считаешь, что не надо?

Дакс пожал плечами и посмотрел на доктора.

— Мало ли что я считаю, главное то, что отец верит в Бега.

Доктор захлопнул свой саквояж.

— Я приду вечером после обеда.

Бросив последний взгляд на кровать, Дакс вышел из комнаты проводить доктора.

Когда парадная дверь консульства закрылась за ним, Дакс повернулся и пошел в кабинет отца. Котяра и Марсель Кэмпион — молодой француз, секретарь и переводчик отца — вопросительно посмотрели на него. Дакс молча покачал головой, подошел к столу, достал из ящика сигарету, закурил.

— Пожалуй, надо послать телеграмму президенту, — обратился Дакс к Марселю. Голос его звучал ровно и спокойно. — «Отец умирает. Прошу дальнейших указаний».

Секретарь кивнул и быстро вышел из комнаты. Спустя несколько секунд сквозь закрытые двери донесся стук пишущей машинки. Котяра зло выругался.

— Клянусь кровью Богоматери! Окончить свою жизнь здесь, на этой проклятой, холодной земле!

Дакс ничего не ответил, а подошел к окну и посмотрел в него. Начинало темнеть, накрапывал дождь, укрывавший пеленой грязные, серо-черные здания на улице, ведущей к Монмартру. Иногда казалось, что в Париже все время идет дождь.

Точно такая погода была и в тот первый вечер, когда они семь лет назад приехали сюда из Кортегуа. Они выглядели, как деревенские мужланы, поднявшие воротники в бесполезной попытке защитить лица от февральского снега с дождем. Вещи кучей лежали позади на тротуаре, куда их выгрузил таксист.

— Эти чертовы ворота закрыты! — крикнул им Котяра. — В доме никого нет.

— Нажми еще раз на звонок. Там должен кто-то быть.

Котяра потянул ручку звонка, огласившего своим треском всю улочку. Ответа вновь не последовало.

— Я могу открыть ворота.

— Так открывай. Чего ты ждешь?

За быстрыми движениями Котяры было невозможно уследить. Автоматический пистолет задымился в его руке, а звуки выстрелов раздались в ночи как раскаты грома.

— Идиот! — сердито воскликнул отец Дакса. — Сейчас примчится полиция, и весь мир узнает, что мы не можем попасть в собственное консульство! Над нами будут смеяться. — Он посмотрел на ворота. — И ради чего? Они все равно закрыты.

— Нет, не закрыты, — ответил Котяра, пиная ворота ногой.

Створки со скрипом повернулись на ржавых петлях. Ксенос взглянул на Котяру и двинулся к воротам, но тот остановил его.

— Что-то мне это не нравится, лучше я войду первым.

— Чепуха, что может случиться?

— Много уже чего случилось, — заметил Котяра. — Здесь должен был находиться Рамирес, но дом пуст. А вдруг это ловушка и Рамирес предал нас.

— Чушь! Рамирес на предательство не способен. Президент назначил его на эту должность по моей рекомендации.

И все же отец пропустил Котяру вперед, и тот направился по дорожке к дому. Все вокруг поросло травой и сорняками. Сам не зная почему, Дакс понизил голос до шепота.

— Думаешь, входная дверь тоже заперта?

— Посмотрим. — Котяра жестом приказал им отойти от двери, сам тоже встал сбоку, потом осторожно взялся за ручку и повернул ее.

Дверь бесшумно отворилась, они заглянули внутрь, но рассмотреть что-либо в темноте было невозможно. Котяра жестом остановил их, в руке его опять, как по волшебству, появился пистолет.

— Ну я пошел, — прошептал он.

Дакс с отцом слышали, как он спотыкается и чертыхается впотьмах. Потом вспыхнул свет, и одновременно раздался голос Котяры:

— Тут никого нет.

Они стояли, щурясь от света. Похоже было, что по комнатам пронесся ураган: повсюду валялись осколки, пол был усеян бумагами, посредине комнаты громоздилась куча обломков. Единственным предметом мебели, оставшимся целым во всем доме, оказался кухонный стол.

— Здесь были грабители, — сказал Котяра.

Отец Дакса посмотрел на него. Глаза его полнились болью, как будто он отказывался верить в то, что увидел.

— Это не грабители, — наконец печально произнес он. — Это дело рук предателей.

Котяра начал медленно сворачивать сигарету, наблюдая, как Ксенос поднял с пола какую-то бумагу и принялся читать ее. Котяра прикурил.

— Может быть, мы ворвались не в тот дом? — предположил он.

Ксенос покачал головой.

— Нет, мы попали куда надо. — Он протянул бумагу, так чтобы Дакс и Котяра могли видеть ее. Это был официальный бланк консульства Кортегуа.

Дакс посмотрел на отца.

— Я устал, — сказал он.

Ксенос обнял сына и прижал к себе. Он оглядел комнату, потом снова посмотрел на Дакса.

— Мы не можем здесь оставаться, переночуем в гостинице. Я заметил неподалеку пансион, пойдемте. Сомневаюсь, что они смогут накормить нас, но, по крайней мере, хоть нормально отдохнем.

Дверь им открыла опрятно одетая служанка, она сделала книксен.

— Добрый вечер, мсье.

Прежде чем войти, отец Дакса тщательно вытер ноги о коврик и снял шляпу.

— У вас найдется три комнаты на ночь?

На лице служанки появилась растерянность. Она посмотрела на Котяру, стоявшего рядом с Ксеносом с чемоданами в руках. Затем перевела взгляд на Дакса.

— Вы договорились заранее? — вежливо спросила она.

Теперь настала очередь Ксеноса смутиться.

— Заранее? Вы имеете в виду предварительный заказ? — Ксенос с трудом подыскивал в своем скудном французском нужные слова. — А это обязательно?

Служанка больше не стала задавать вопросов и впустила их в небольшой вестибюль.

— Будьте добры, подождите здесь. Я позову мадам Бланшетт.

— Спасибо.

Откуда-то из дома до них донесся слабый женский смех. Холл был богато обставлен: роскошный ковер с длинным ворсом, мягкие диваны и кресла. Камин излучал тепло, а на столике рядом с ним стоял графинчик с коньяком и бокалы.

У Котяры вырвался радостный вопль.

— Вот это мне нравится, — сказал он, подошел к столику и оглянулся на Ксеноса. — Разрешите налить вам коньяку, ваше превосходительство?

— Не знаю, стоит ли. Мы ведь не знаем, для кого приготовлен этот коньяк.

— Для гостей, — с неопровержимой логикой заметил Котяра. — Иначе зачем он здесь стоит?

Он наполнил два бокала, один протянул Ксеносу, а другой тут же осушил залпом.

— Ох, неплохо, — сказал Котяра и моментально снова наполнил свой бокал.

Дакс опустился в кресло перед камином. Тепло разморило его, у него начали слипаться глаза.

Открылась дверь, и служанка пропустила в комнату миловидную женщину средних лет. На ней было платье из темного бархата, шею украшали две нитки розового жемчуга, на пальце сверкало кольцо с большим бриллиантом.

Отец Дакса поклонился и представился:

— Хайме Ксенос.

— Мсье Ксенос. — Женщина посмотрела на Котяру, потом на Дакса. Если ей и не понравилось, что Котяра угощался ее коньяком, она не подала вида. — Чем могу быть полезна вам, джентльмены?

— Нам необходимо пристанище на ночь. Мы приехали в консульство Кортегуа, это здесь радом, но там никого нет, видно, что-то случилось.

— Могу я посмотреть ваши паспорта, мсье? Таков порядок. — Голос женщины звучал исключительно вежливо.

— Конечно. — Ксенос протянул паспорта в красных кожаных обложках.

Мадам Бланшетт некоторое время изучала их, потом кивнула в сторону Дакса.

— Это ваш сын?

— Да, а это мой военный атташе. На радостях от такого повышения в чине Котяра быстро налил себе еще коньяка.

— А вы новый консул?

— Да, мадам.

Мадам Бланшетт вернула паспорта отцу Дакса. Поколебавшись секунду, заговорила:

— Если ваше превосходительство согласится подождать минуту, я пойду и посмотрю, есть ли свободные комнаты. Уже поздно, и у нас довольно много гостей.

Консул снова поклонился.

— Спасибо, мадам. Благодарю вас за вашу доброту.

Закрыв за собой дверь, мадам Бланшетт остановилась на минуту, пожала плечами, прошла через холл и открыла дверь в комнату, обставленную еще богаче, чем та, из которой она только что вышла.

В центре ее стоял стол, за которым пятеро мужчин играли в карты. Позади него стояло несколько молоденьких женщин, одетых по последней моде. Еще две женщины сидели на диване возле камина.

— Банк, — сказал один из игроков.

— Проклятье! — воскликнул другой и швырнул свои карты на стол. Потом он поднял взгляд на мадам Бланшетт.

— Что-то интересное?

— Не знаю, барон, — ответила та. — Это новый консул Кортегуа.

— И что ему нужно? Информацию об этом подонке Рамиресе?

— Нет, ему нужна комната, чтобы переночевать. Игрок, только что сорвавший банк, хмыкнул.

— Бедняга, наверное, увидел вашу вывеску. Я говорил, что рано или поздно это произойдет.

— Почему же вы не отказали ему? — спросил барон.

— Не знаю, — растерянно ответила мадам Бланшетт. — Сначала я так и собиралась поступить, но когда увидела маленького мальчика...

— Он с сыном? — спросил барон.

— Да. — Мадам поколебалась несколько секунд, потом повернулась к двери. — Пожалуй, я ничем не смогу им помочь.

— Минутку. — Барон де Койн поднялся из-за стола. — Я хотел бы взглянуть на него.

— В чем дело? — спросил один из игроков, сидевший слева от барона. — Вам мало, что Рамирес надул вас прямо вот за этим столом? Он задолжал вам больше, чем любой из нас, как минимум сто тысяч франков.

— Да, — поддержал его банкомет. — Вы рассчитываете, что сможете получить деньги от нового консула? Мы все знаем, как плохи дела в Кортегуа.

Барон де Койн обвел взглядом своих друзей.

— Вы банда циников и больше ничего, — сказал он. — Мне просто любопытно посмотреть, что за человека они прислали на этот раз.

— А какая разница? Они все одинаковы, всем им нужны только наши деньги.

— Вы хотите познакомиться с ним? — спросила мадам Бланшетт.

Барон покачал головой.

— Нет, только посмотреть.

Вслед за мадам Бланшетт барон подошел к стене, и мадам отогнула драпировку. Открылось небольшое застекленное отверстие.

— Вы можете посмотреть на них отсюда, — сказала мадам. — Они нас не видят, с другой стороны стены зеркало.

Барон кивнул и посмотрел в глазок. Сначала он увидел мальчика, спящего на диване, его детское лицо выглядело осунувшимся и усталым.

— Он примерно одного возраста с моим сыном, — удивленно заметил барон. — Мать мальчика, наверное, умерла, иначе отец не взял бы его с собой. Кто-нибудь знает, куда делся Рамирес?

Мадам Бланшетт пожала плечами.

— Ходят слухи, что у него дом на итальянской Ривьере, но никто точно не знает. На прошлой неделе вечером грузовик вывез из консульства все без остатка.

Барон стиснул зубы. Так вот почему они пришли сюда в поисках пристанища. Насколько он знал Рамиреса, в консульстве не должно было остаться ни щепки. Барон увидел, как высокий мужчина подошел к дивану и подложил мальчику под голову подушку. На его смуглом лице было выражение нескрываемой нежности.

Барон опустил драпировку и повернулся к мадам Бланшетт. Он увидел все, что хотел. На этого бедного человека обрушится масса неприятностей, едва в Париже узнают, что приехал новый консул Кортегуа. К нему в дверь начнут ломиться все кредиторы Рамиреса.

— Отведите их в мой номер на третьем этаже. Уверен, что Зизи не будет возражать, если я проведу ночь в ее комнате.

2

Когда Марсель Кэмпион услышал стук в дверь, он подумал, что еще глубокая ночь, хотя на самом деле было уже десять часов утра. Он повернулся на другой бок и накрыл голову подушкой, но даже сквозь подушку до него донесся пронзительный голос квартирной хозяйки.

— Ну хорошо, хорошо! — крикнул он, садясь на постели. — Зайдите попозже, тогда я расплачусь с вами, обещаю!

— Вас просят к телефону, мсье,

— Меня?. — Марсель нахмурился, пытаясь представить, кто бы мог ему звонить. Он выбрался из постели. — Попросите подождать, я сейчас подойду.

Еще не оправившись ото сна, Марсель доплелся до умывальника, налил в него воды и ополоснул лицо. Из маленького зеркала на него мрачно глядели покрасневшие глаза. Марсель попытался припомнить, что за вино он пил вчера вечером. Однако какая разница — так или иначе, оно было отвратительным, хотя и очень дешевым.

Вытерев лицо жестким полотенцем, он накинул халат и спустился вниз к телефону. Консьержка сидела за своим столом и делала вид, что не интересуется разговором, но Марсель знал, что она подслушивает.

— Алло?

— Мсье Кэмпион? — спросил звонкий женский голос.

— Да.

— Подождите минутку, с вами будет говорить барон де Койн.

Марсель даже не успел удивиться, как услышал голос барона.

— Вы тот самый Кэмпион, который работает в консульстве Кортегуа?

— Да, ваше превосходительство. — Голос Марселя был полон почтения. — Но я там больше не работаю, консульство закрыто.

— Я знаю. Однако вчера прибыл новый консул, и я думаю, что вам следует вернуться на службу. — Тон барона был весьма решительный.

— Но, ваше превосходительство, предыдущий консул до сих пор не выплатил мне жалование за три месяца!

— Возвращайтесь в консульство, — заявил барон, который явно не привык к тому, чтобы его указания обсуждались. — Я вам гарантирую, что вы получите свое жалование.

Барон закончил разговор, оставив Марселя в недоумении. Он медленно опустил трубку. Улыбающаяся консьержка подошла к нему.

— Мсье возвращается на службу?

Марсель уставился на нее. Пройдоха уже все знала, не пропустила ни слова. Еще окончательно не придя в себя, Марсель начал подниматься по лестнице. Барон де Койн был одним из самых богатых людей во Франции. Почему его интересует такая маленькая страна, как Кортегуа? Большинство людей даже не знают, где она находится.

Снова зазвонил телефон. Консьержка сняла трубку, послушала, потом окликнула Марселя.

— Это вас!

— Алло?

— Кэмпион, — произнес уже знакомый решительный голос. — Я хочу, чтобы вы немедленно отправились туда!

Сворачивая на улицу Пелье, Марсель взглянул на часы. Одиннадцать, даже барон может быть доволен его проворностью.

Стоявший на тротуаре перед свой лавкой бакалейщик радостно поприветствовал его:

— Здравствуй, Марсель. Что опять привело тебя к нам?

— Здравствуй. Иду в консульство.

— Возвращаешься? — Бакалейщик недоверчиво посмотрел на него. — Неужели объявился этот засранец Рамирес? Он до сих пор должен мне более семи тысяч франков.

— Три тысячи франков, — автоматически поправил бакалейщика Марсель. Такие вещи он хорошо помнил.

— Три тысячи, семь тысяч, какая разница? Рамирес смылся, а вместе с ним и мои денежки. — Бакалейщик облокотился на метлу. — А что случилось? — доверительным тоном поинтересовался он. — Ты можешь мне сказать?

— Не знаю, — честно признался Марсель. — Я просто услышал, что прибыл новый консул, и подумал, что смогу вернуться на старое место.

Бакалейщик задумался.

— Так, может, мои денежки еще не совсем потеряны? — Он посмотрел на Марселя. — Если поможешь мне их вернуть, половина твоя. Полторы тысячи франков.

— Три с половиной тысячи, — автоматически поправил его Марсель.

Бакалейщик удивленно посмотрел на него, потом его лицо расплылось в широкой улыбке. Он шутливо хлопнул Марселя по плечу.

— Ах, Марсель, Марсель. Я всегда говорю, что тебя трудно обскакать. Конечно, три с половиной тысячи франков!

Марсель продолжил свой путь, и вот уже впереди показалось консульство. Подойдя ближе, он, повинуясь какому-то непонятному чувству, перешел на другую сторону улицы. Первым делом он увидел открытые ворота. Даже через дорогу ему было видно, что замок поврежден. Наверное, им пришлось сломать его, чтобы попасть внутрь. Интересно, что скажет на это владелец здания.

Потом он заметил в саду мальчика, вырубающего сорняки. Хотя на улице было холодно, на мальчике была только нижняя рубашка, не скрывавшая игры мускулов, когда он взмахивал широким клинком. Лицо его было сосредоточенным.

Марсель обратил внимание на клинок в руках мальчика, он никогда не видел таких раньше. Потом он вспомнил, что такие клинки были на фотографиях, которые ему показывал Рамирес. Марселя передернуло. Дикари используют их в качестве оружия.

Взгляд Марселя вернулся к лицу мальчика. Он не француз, это ясно, и не только по тому, как он ловко орудует мачете. Кто бы он ни был, он наверняка приехал вместе с новым консулом. Внезапно мальчик поднял голову и увидел, что за ним наблюдают.

Его темные глаза смотрели вызывающе, он медленно выпрямился. Мачете застыло в его руке, но Марселю показалось, что оно направлено ему прямо в горло. Губы мальчика угрожающе разжались, обнажив белоснежные зубы.

Невольная дрожь охватила Марселя. Не понимая, что делает, он повернулся и пошел по улице назад. Он мог поклясться, что спиной чувствовал сверлящий взгляд мальчика, пока не завернул за угол.

Он заскочил в кафе и заказал коньяк. Быстро опрокинув рюмку, заказал кофе. Прихлебывая кофе, Марсель чувствовал, как по телу разливается приятное тепло. Если бы не личная просьба барона, он никогда бы не согласился вернуться. Ему не хотелось иметь дело с такими дикарями.

Сидя за столиком, Марсель увидел в окно, как мальчик зашел в бакалейный магазин на противоположной стороне улицы. Марсель невольно вскочил, попросил счет, вышел из кафе и перешел улицу. Сквозь открытые двери магазина он увидел, как мальчик взял два батона, кусок сыра и связку сосисок. Поколебавшись несколько секунд, Марсель вошел в магазин.

Мальчик не обратил на него внимания, он был слишком занят, наблюдая за тем, как бакалейщик заворачивает его покупки.

— Триста франков, — сказал бакалейщик.

Мальчик посмотрел на банкноты, зажатые в руке. Марсель заметил, что у него было только двести франков.

— Тогда возьмите что-нибудь назад, — сказал мальчик на ломаном французском.

Бакалейщик потянулся за сосисками, но Марсель остановил его.

— Не шельмуй. Или, может быть, таким образом ты собираешься вернуть деньги, которые задолжало тебе консульство Кортегуа?

Похоже, что мальчик понял только последние слова. Взглянув на Марселя, он узнал его.

— Не понимаю, какое тебе дело, Марсель, — проворчал бакалейщик. Однако положил сосиски назад и взял двести франков.

— Спасибо, — сказал мальчик и направился к выходу. Марсель вышел вслед за ним.

— За ними нужен глаз да глаз, — сказал он по-испански. — Как только видят иностранца, так сразу норовят обжулить.

Глаза мальчика были темными и непроницаемыми, они чем-то напомнили Марселю глаза тигра, которого он однажды видел в зоопарке. В них был какой-то дикий блеск.

— Ты приехал вместе с новым консулом Кортегуа? — сыросил Марсель.

Мальчик смотрел на него не мигая.

— Я его сын. А вы кто?

— Марсель Кэмпион. Я работал в консульстве секретарем и переводчиком.

Лицо Дакса не изменилось, но Марсель скорее почувствовал, чем увидел, легкое движение его руки. Под курткой у мальчика слегка вырисовывались контуры ножа.

— Почему вы следите за мной? — спросил Дакс.

— Я подумал, что новому консулу могут понадобиться мои услуги. Но если нет... — Марсель не закончил, мысль о спрятанном ноже не давала ему покоя.

— А если нет, то что тогда?

— Дело в том, что прежний консул задолжал мне жалование за три месяца, — быстро ответил Марсель.

— Рамирес?

— Рамирес. — Марсель кивнул. — Он обещал, что деньги поступят на следующей неделе, но однажды утром я пришел на службу и обнаружил, что консульство закрыто.

Дакс задумался.

— Я думаю, вам лучше пойти со мной и поговорить с моим отцом.

Все еще нервничая, Марсель покосился на руку Дакса, но в ней ничего не было. Он перевел дыхание и расслабился.

— Почту за честь.

Когда они пришли в консульство, то обнаружили нового консула сидящим в большой пустой комнате за обшарпанным деревянным столом. Перед ним стояла толпа орущих и размахивающих руками мужчин.

— Гато Гордо! — крикнул Дакс, протискиваясь сквозь толпу к отцу.

В следующую секунду Марсель отлетел в сторону, чуть не сбитый с ног грузным мужчиной, стремительно ворвавшимся в комнату. С трудом сохранив равновесие, Марсель выпрямился и увидел, что мальчик и толстяк стоят перед толпой с ножами в руках.

Толпа отпрянула, и в комнате внезапно наступила тишина. Марсель заметил, как побелели от страха лица посетителей, и внезапно ощутил, что и сам напуган. На какое-то мгновение они перенеслись в другой мир, в мир смерти и насилия. Парижа словно и не бывало.

Марсель понял, что мальчику и толстяку не впервой вместе смотреть в лицо опасности, что у них было много подобных переделок. Он понял это по тому, как они без слов понимали друг друга и слаженно действовали.

Наконец один из посетителей заговорил:

— Но ведь мы всего лишь хотим получить свои деньги.

Марсель невольно улыбнулся. Такого способа отказывать кредиторам ему никогда не приходилось наблюдать прежде. Но было очевидным, что этот способ отличался эффективностью. Неплохо было бы и ему так расправляться со своими кредиторами.

Консул медленно поднялся из-за стола. Марсель с удивлением заметил, что он гораздо выше, чем казался, сидя за столом. Однако лицо его выглядело осунувшимся и болезненным.

— Если вы подождете в приемной, — произнес консул усталым голосом, — то я обсужу ваши претензии с каждым персонально. Только давайте обойдемся без скандалов.

Кредиторы повернулись и молча проследовали мимо Марселя. Когда последний из них вышел из комнаты, раздался голос мальчика:

— Закрой дверь, Марсель.

Но это уже не был голос ребенка, это был голос воина, привыкшего к выполнению своих приказов. Марсель закрыл дверь. Когда он снова обернулся, ножи уже были спрятаны, а мальчик стоял за столом рядом с консулом.

— С тобой все в порядке, отец? — спросил он полным любви и заботы голосом. И Марселю почему-то показалось, что отец и сын поменялись местами.

3

Барон сидел за массивным резным столом в своем кабинете, обитом деревянными панелями и обставленном громоздкой кожаной мебелью. Он внимательно слушал собеседника. Несмотря на доносившийся с Вандомской площади привычный городской шум, Марсель не мог поверить в реальность случившегося — теперь он снова работал на старом месте. Голос барона вывел его из задумчивости.

— Какова общая сумма неоплаченных счетов, оставленных Рамиресом?

— Почти десять миллионов франков, — ответил Марсель. — А если в их песо, то восемьдесят миллионов.

По привычке барон тут же перевел эту сумму в доллары и фунты стерлингов. Сто шестьдесят тысяч долларов, сорок тысяч фунтов стерлингов. Барон покачал головой.

— И консул оплатил их из своего кармана? Марсель кивнул.

— Он посчитал это своей обязанностью. В свое время Рамиреса назначили в Париж по его рекомендации. Консул сказал, что у его правительства нет денег, чтобы оплачивать еще и эти долги.

— А где он взял деньги?

— У ростовщиков, под двадцать процентов.

— И после этого он решил отправиться в Вентимилью и попытаться что-то получить с Рамиреса? Марсель кивнул.

— Но было уже поздно. Консул пять дней проработал в сыром, неотапливаемом доме, а спят они на холодном полу и укрываются только тоненьким одеялом. Утром он проснулся с сильной простудой, в полдень я вызвал доктора, и тот сходу решил отправить консула в больницу. Сеньор Ксенос пытался было протестовать, но потерял сознание. Мы на руках отнесли его в карету скорой помощи, которая отвезла его в больницу.

Барон покачал головой.

— Честь мужчины — это его самое большое достояние, но и вместе с тем самая большая роскошь.

— Я понимаю консула, — быстро сказал Марсель. — Он один из самых благородных идеалистов, которых я когда-либо встречал. А вот мальчик меня удивляет, он совсем не похож на отца. Если отец размышляет, то сын действует, отец нервничает, а сын держит себя в руках. Он похож на молодого зверя из джунглей, и это проявляется во всем — в том как он двигается, думает, поступает. У него есть только одна привязанность — его отец.

— Значит, мальчик с помощником поехали в Вентимилью.

Марсель кивнул. Он вспомнил, как они вернулись в промерзшее консульство после больницы. Марсель посмотрел на Дакса, лицо его было непроницаемым.

— Я думаю, что теперь придется отказаться от билетов в Вентимилью, заказанных для твоего отца и для меня, — сказал Марсель.

— Нет, — ответ Дакса прозвучал резко. Он посмотрел на Котяру. Марселю показалось, что они понимают друг друга без слов, потому что Котяра тут же кивнул, не дожидаясь, когда Дакс снова заговорит. — Купи еще один билет, я думаю, что мы втроем должны нанести визит нашему другу Рамиресу. Давно пора это сделать.

А потом они сидели на склоне холма, освещенного лучами заходящего солнца, и рассматривали виллу. Во дворе виллы за столом, на котором стояла бутылка вина, сидело трое мужчин. В деревенской тиши их голоса были ясно слышны.

— Который из них Рамирес?

— Вон тот худой, в середине, — ответил Марсель.

— А остальные двое?

— Телохранители. Он никуда без них не ходит. Котяра выругался.

— Того здорового я знаю, это Санчес. Он был в личной охране президента. — Котяра сплюнул. — Я всегда считал его предателем!

Во дворике показались женщины с едой. Когда они проходили мимо, Рамирес засмеялся и хлопнул одну из них по заду.

— Кто такие? — спросил Дакс. Марсель пожал плечами.

— Не знаю, у Рамиреса всегда было несколько любовниц.

Дакс улыбнулся, но улыбка вышла ледяной.

— Во всяком случае мы знаем, что спит он без телохранителей. — Дакс поднялся. — Прежде чем объявиться здесь ночью, надо выяснить, где его спальня.

— Но как вы попадете внутрь? — спросил Марсель. — Ворота наверняка будут заперты. Котяра хмыкнул.

— Это не проблема, перелезем через стену.

— Но ведь это преступление, — вымолвил потрясенный Марсель. — Мы сможем попасть в тюрьму.

— А Рамирес законно украл деньги? — сухо, с презрением заметил Дакс.

Марсель промолчал.

Котяра прислонился спиной к дереву и удовлетворенно хмыкнул, взъерошив Даксу волосы.

— Как в старые добрые времена дома. Да?

— Возможно, это угловая комната, та что с балконом, — сказал Дакс.

Как только он произнес это, высокие стеклянные двери распахнулись и на балкон вышел Рамирес. Облокотившись на перила, он курил, глядя на море. Вскоре к нему присоединилась женщина. Рамирес швырнул окурок с балкона, и до них донесся тихий женский смех. Рамирес с женщиной вернулись в комнату, оставив балконную дверь открытой.

— Очень любезно со стороны этого предателя, — сказал Котяра. — Теперь нам нет необходимости искать его по всему дому.

Вскоре свет погас, и вилла погрузилась в темноту. Котяра хотел уже направиться к дому, но Дакс остановил его.

— Дадим им минут десять, чтобы они получше занялись делом, — тогда они и ржания табуна не услышат.

Первым на стену влез Дакс, через секунду рядом с ним был Котяра. Они помогли Марселю, который с трудом вскарабкался на стену. Потом Дакс и Котяра бесшумно спрыгнули на землю, Марсель перевел дыхание и последовал за ними. Ноги у него подкосились, и он упал, но быстро поднялся. Дакс и Котяра уже бежали к дому, Марсель бросился за ними.

Прежде чем Марсель успел догнать их, они свернули за угол и оказались на крыше веранды. Ухватившись за каменную балюстраду, Марсель подтянулся, плюхнулся на нее животом и перевалился на крышу. В это время Дакс уже перебрался на балкон.

Котяра неотступно следовал за ним. Обернувшись он помог Марселю. Собственное дыхание громом отдавалось в ушах Марселя, просто чудо, что его не слышали в доме.

Дакс наклонился к Марселю.

— Жди здесь нашего сигнала. Если кто-то появится, предупреди нас.

Марсель кивнул. Холодное чувство страха разлилось по всему животу, он быстро сглотнул слюну. Дакс вернулся к Котяре, они прижались к стене по разные стороны балконной двери и крепко закрыли глаза. В первый момент Марсель подумал, что они молятся, но потом понял, что км надо было привыкнуть к темноте в комнате Рамиреса. Руки их взметнулись почти одновременно, и Марсель увидел, как сверкнула холодная сталь их ножей. Он закрыл глаза. Ему с трудом удалось подавить тошноту. Неужели он заболел?

Когда он открыл глаза, Дакса и Котяры уже не было, хотя до Марселя не донеслось ни звука. Он прислушался, сердце бешено колотилось. Из комнаты донесся слабый хрип, вскрик, потом глухой стук, как будто кто-то упал на пол. Затем наступила тишина.

Марсель почувствовал, что лоб покрылся потом. Ему захотелось убежать, но ужас перед тем, что с ним за это сделают, удержал его.

Из комнаты донесся хриплый шепот Дакса:

— Марсель.

Марсель шагнул в комнату и замер в ужасе. Рамирес и женщина, совершенно голые, лежали на полу.

— Они мертвы? — дрожащим голосом прошептал Марсель.

— Нет, — презрительно ответил Дакс. — Предатель от страха потерял сознание, а женщину нам пришлось оглушить. Дай мне что-нибудь, чтобы связать их.

— Но что?

— Поройся в шкафу, — прошептал Котяра. — У женщины должны быть шелковые чулки.

Марсель стал лихорадочно рыться в ящиках и вскоре нашел то, что искал. Он обернулся, Котяра засовывал в глотку Ракиресу один из его носков.

— Пусть пожует собственную вонь, — удовлетворенно заметил Котяра.

Марсель молча протянул ему чулки. Котяра быстро и ловко связал лежавших и поднялся.

— Этого пока будет достаточно. — Он повернулся к Даксу. — Что дальше?

— Подождем, пока предатель очухается, — спокойно сказал Дакс. — Потом найдем деньги. Они должны быть где-то здесь.

Дакс посмотрел на Марселя.

— Сколько, отец говорил, он украл?

— За два последних года шесть миллионов франков. Дакс снова повернулся к лежащему Рамиресу.

— Большая честь денег должна быть здесь, он не успел истратить слишком много.

Первым пришел в себя Рамирес. Он открыл глаза и увидел Дакса, приставившего нож к его горлу. Глаза Рамиреса от ужаса полезли из орбит, казалось, что сознание снова покинет его, однако он справился с собой и уставился на Дакса.

— Ты слышишь меня, предатель? — спросил Дакс. Рамирес кивнул, сквозь кляп вырвалось сдавленное мычание.

— Тогда слушай внимательно. Мы пришли за деньгами. Если мы получим их, то не тронем ни тебя, ни женщину. А если нет, то ты будешь долго и мучительно умирать.

Сквозь кляп снова послышалось мычание.

Дакс поднял нож, чтобы Рамирес мог его видеть.

— Я вытащу кляп, но малейший звук с твоей стороны, и ты умрешь, истекая кровью. Эта кровь польется из дыры, которая будет на месте твоего члена.

Дакс вытащил кляп, и у Марселя перехватило дыхание. К счастью, Рамирес оказался отнюдь не героем.

— А теперь, — прошептал Дакс, — говори, где деньги?

— У меня их нет, — хрипло прошептал в ответ Рамирес. — Все проиграл.

Дакс тихонько засмеялся. Он сделал легкое движение ножом, и на животе Рамиреса появилась кровавая полоса. При виде собственной крови глаза предателя расширились от ужаса. Потом они закатились, и он обмяк.

— Этот трус снова потерял сознание, — сказал Котяра и посмотрел на Дакса. — Этак мы с ним всю ночь провозимся.

Дакс подошел к умывальнику, взял кувшин, вернулся к Рамиресу и вылил содержимое ему на голову, Рамирес пришел в себя и начал отфыркиваться.

В этот момент заворочалась на полу женщина.

— Держи ее, — приказал Дакс, — а то она весь дом переполошит.

Котяра наклонился над женщиной и хлестнул ее по лицу, но, даже связанная, она попыталась ударить его. Котяра усмехнулся.

— Во всяком случае у нее есть мужество в отличие от этого предателя. — Котяра тяжело опустился на пол, схватил женщину рукой за горло и прижал ее голову к полу.

— Где деньги? — снова спросил Дакс.

Рамирес молчал, он смотрел на Котяру и женщину.

Рукояткой ножа Дакс повернул его голову в другую сторону.

— Их нет, я же сказал тебе.

— А она выглядит аппетитно, хотя сиськи и слишком маленькие.

Котяра посмотрел на Рамиреса. Тот продолжал хранить молчание. Тогда Котяра обратился к Даксу:

— Я уже давно без женщины, целых три дня. Дакс не отрывал глаз от лица Рамиреса.

— Ну так давай, трахни ее, — спокойно сказал он. — А когда закончишь, пусть ее трахнет Марсель.

Слова протеста, застрявшие в горле Марселя, так и не вырвались наружу, он видел, что глаза Дакса дико сверкают. Котяра начал раздвигать коленом ноги женщины. Она сопротивлялась. Потом Котяра расстегнул ширинку.

— Тебе повезло, крошка, — прокурлыкал он. — Сейчас ты узнаешь, что такое настоящий мужчина. У меня не какой-то там крошечный червяк, как у некоторых.

— Они там, — вырвалось у Рамиреса. — В стене за кроватью сейф.

— Так-то лучше, — рассмеялся Дакс. — Как он открывается?

— Ключ у меня в брюках.

Дакс схватил со стула аккуратно сложенные брюки и нашел ключ.

— Этот? Рамирес кивнул.

— Там, на стене, за картиной.

Дакс быстро пересек комнату, отодвинул картину и вставил ключ в дверцу черного металлического сейфа.

— Он не подходит! — гневно воскликнул Дакс, возвращаясь к Рамиресу.

Рамирес с трудом оторвал взгляд от Котяры.

— Это ключ от машины, там есть другой.

Марсель не смог удержаться от того, чтобы не взглянуть на Котяру. До сих пор изнасилование было для него просто словом, которое он встречал в газетах, и сейчас Марсель чувствовал какое-то странное возбуждение. Это было совсем не похоже на те связи с женщинами, которые бывали у него, перед ним предстала холодная и грубая жестокость. Котяра уже овладел женщиной, Марсель видел, как содрогалось ее тело.

— Марсель!

Он с трудом оторвал взгляд от Котяры и женщины и подошел к Даксу. Сейф был набит пачками банкнот.

— Боже мой! — прошептал Марсель.

— Не стой раскрыв рот! Принеси наволочку и помоги мне уложить деньги.

Протягивая наволочку Даксу, Марсель не выдержал и оглянулся назад. Он посмотрел на Рамиреса, не отрывавшего глаз от Котяры и женщины. И только когда Рамирес облизнул языком пересохшие губы, Марсель понял, о чем он думает, — во всяком случае про деньги он уже забыл.

Весь мир сошел с ума, и ничего-то в нем не имело смысла. Дакс лишь мельком взглянул на дергающуюся пару, как будто происходящее было вполне обычным явлением. Марселя же охватило страстное желание, ноги у него ослабли и дрожали, как в тот раз, когда он впервые познал женщину.

— Отлично! — в голосе Дакса звучало удовлетворение. Наволочка была почти полной, Дакс быстро завязал ее шелковым чулком и, присев на край кровати, посмотрел на Котяру:

— Не настраивайся на всю ночь, — спокойно сказал он. — Нам еще выбираться отсюда.

Дакс взглянул на связку ключей, которую уже собрался выбросить.

— Ты умеешь водить машину, — неожиданно спросил он Марселя.

Марсель кивнул.

— Отлично. Значит, нам предстоит приятная поездка по холодку.

Барон перегнулся через стол.

— И сколько они нашли денег?

— Почти четыре с половиной миллиона франков, — ответил Марсель, возвращаясь от воспоминаний к реальности.

— Очень рад, — тихо сказал барон и в задумчивости уставился на стол. — Вот это парень. Они уже говорили о том, в какую школу он будет ходить?

— Я слышал, что консул упоминал обычную школу. Но это было до того, как они получили деньги.

— К сожалению, от этих денег не очень много прока. Их с трудом хватит, чтобы рассчитаться по личным долгам консула, которые он сделал для оплаты счетов.

Барон взял со стола карандаш. — Я хочу, чтобы вы предложили мальчику посещать Де Рокевиль.

— Но это самая дорогая школа в Париже!

— И к тому же самая лучшая, ее посещает мой сын. Я заплачу за обучение и обо всем договорюсь. Мальчику будут платить стипендию.

Когда Марсель покидал кабинет барона, в кармане у него лежал чек на десять тысяч франков, что придавало ему уверенности. Его финансовое положение было не блестящим, и задолжал он не только бакалейщику.

Однако Марсель так и не мог найти ответа на один мучивший его вопрос. Он не понимал, почему в то утро, когда барон впервые позвонил ему, он проявил такой интерес к консулу и его сыну.

4

На столе отца резко зазвонил внутренний телефон. Дакс отошел от окна и взял трубку.

— Да, Марсель?

— Пришел твой друг Роберт.

— Спасибо, пусть войдет. — Дакс положил трубку и поверялся к двери.

Появился Роберт, пересек комнату и протянул ему руку.

— Я пришел сразу, как только услышал новость.

Они обменялись рукопожатием, как делали это обычно при встрече или прощании, даже если утром уже виделись во время игры в поло.

— Спасибо. Откуда ты узнал?

— От официанта в клубе, — сказал Роберт. — Он рассказал мне о телефонном звонке.

Дакс скривил губы. Париж ничем не отличался от любой деревни у него на родине. Теперь слух расползется по всему городу, и скоро у их дверей будут толпиться репортеры.

— Могу я чем-нибудь помочь? Дакс покачал головой.

— Тут никто не поможет, нам остается только ждать.

— Он уже чувствовал себя плохо, когда ты утром уходил на тренировку?

— Нет. Я бы тогда не пошел на тренировку.

— Да, конечно.

— Ты же знаешь, отец не отличается крепким здоровьем. После нашего приезда в Европу у него несколько раз была сильная простуда, и едва он успел избавиться от одной, как сразу подхватывал другую. Его организм, похоже, сдал. Марсель нашел его уткнувшимся в стол, они с Котярой отнесли его наверх и вызвали доктора. Доктор сказал, что это сердце, и тогда позвонили мне.

Роберт покачал головой.

— Твоему отцу не подходит здешний климат, ему надо жить на Ривьере.

— Отцу вообще не надо было сюда приезжать, такая напряженная работа слишком тяжела для него. Ведь на самом деле он так окончательно и не поправился после того, как ему оторвало руку.

— Почему он тогда не вернулся домой?

— У него слишком сильное чувство долга. Он остался потому, что так было нужно. Первый кредит, который он получил в банке твоего отца, спас нашу страну от банкротства.

— Вот после этого и следовало вернуться.

— Ты не знаешь моего отца, — усмехнулся Дакс. — Это было только начало. Он посбивал все европейские пороги, чтобы помочь нашей стране. Пренебрежение и отказы состарили его, но он не сдался.

Дакс достал тонкую коричневую сигарету, закурил.

— Да и первые годы нашего пребывания здесь не пошли ему на пользу. Предыдущий консул все развалил, и отцу пришлось наводить порядок. Он оплатил все счета, хотя это разорило его. По сей день он не подозревает, что мне известно о том, что на оплату этих счетов ушло все: наш дом в Кортегуа и все сбережения. Единственное, что отец не тронул, это гасиенда в Бандайе, потому что он хотел, чтобы впоследствии она перешла ко мне. — Дакс глубоко затянулся и медленно выпустил дым через ноздри.

— Я не знал об этом, — сказал Роберт. Дакс усмехнулся.

— Если бы не эта стипендия, которая словно с неба свалилась, я вынужден был бы учиться в обычной школе. Но так как я стал учиться в престижной школе, отец отказывал себе в самом необходимом, чтобы я был хорошо одет и чтобы в машине был бензин, когда Котяра привозил меня домой на выходные.

Роберт де Койн посмотрел на Дакса. Странно, по никто в школе не догадывался об этом. У них учились несколько отпрысков обнищавших бывших монархов, но все знали, кто они такие, и их держали в школе ради престижа. Но Дакс был из Южной Америки, а все почему-то считали, что южноамериканцы очень богаты и владеют оловянными шахтами, нефтяными месторождениями, скотоводческими фермами.

Внезапно Роберту стал ясен смысл некоторых событий, происходивших в первые школьные годы. Например, тот случай в конце первой недели их обучения. В четверг между последним уроком и обедом у них было свободное время, и все собрались на спортивной площадке вокруг одного из новеньких.

Темные глаза новичка равнодушно смотрели на обступивших его учеников.

— Почему я должен драться с кем-то из вас? — спросил он.

Сергей Никович состроил презрительную мину и оглядел товарищей.

— Потому что, — спокойно начал он, — на следующей неделе нам предстоит выбирать, с кем поселиться в комнату на время обучения. А если ты не станешь драться, то как мы выясним, стоит ли иметь с тобой дело?

— А у меня тоже будет право выбора?

— Только если победишь. Тогда сможешь выбрать соседа по комнате.

Новичок задумался на секунду, потом кивнул.

— Мне это кажется глупым, но я буду драться.

— Отлично, — сказал Сергей. — Мы очень рады. Ты можешь сам выбирать, с кем драться, чтобы тебе не попался слишком сильный противник. Но и слабее себя выбирать не разрешается.

— Я выбираю тебя.

На лице Сергея появилось удивленное выражение.

— Но я на голову выше, это несправедливо.

— Поэтому я тебя и выбираю.

Сергей пожал плечами, показывая всем своим видом, что он предупредил, и начал снимать куртку. В этот момент Роберт де Койн подошел к новичку.

— Измени свой выбор, — откровенно сказал он. — Дерись лучше со мной, мы с тобой одной комплекции, Сергей крупнее тебя и лучший драчун л классе. Новичок улыбнулся.

— Спасибо, но я уже решил. Это занятие само по себе глупое, так что хуже не будет.

Роберт удивленно посмотрел на него. Он сам всегда думал так же, но впервые услышал, что кто-то разделяет его мнение и высказывает его вслух. Ведь такова была традиция. Роберт почувствовал, что ему нравится этот новичок.

— Победишь ты или нет, мне все равно Судет приятно видеть тебя своим соседом по комнате, — сказал Роберт.

Новичок с неожиданной застенчивостью взглянул на него.

— Спасибо.

— Ты готов? — крикнул Сергей. Новичок скинул куртку и кивнул.

— У тебя есть еще одна возможность выбора, — сказал Сергей. — Бокс, французская борьба или просто драка?

— Просто драка, — ответил новичок, потому что не слишком хорошо знал, что представляют собой первые два вида состязания.

— Отлично. Деремся, пока один из нас не признает себя побежденным.

Но борьба закончилась гораздо раньше, и тем самым был положен конец самой традиции. Все произошло так быстро, что мальчишки ничего не поняли и стояли, ожидая продолжения событий.

Сергей вытянул кулаки, приняв обычную борцовскую стойку, и начал кружить вокруг новичка, который тоже поворачивался, спокойно опустив руки. Сергею удалось схватить противника, и тут новичок сделал молниеносное движение. Ребром ладони он резко ударил по вытянутой руке Сергея, а когда рука повисла как плеть, ударил еще раз. В этот раз, нанося удар, он слегка повернулся всем телом, и, похоже, это придало дополнительную силу его ладони, вонзившейся в ребра Сергея. На лице Сергея мелькнуло удивленное выражение, он согнулся пополам. Новичок подскочил к нему и стукнул кулаком по затылку. Сергей рухнул на землю.

Новичок наклонился над ним, потом повернулся к зрителям, которые смотрели на него, не веря своим глазам. Новичок даже не запыхался. Он вернулся к тому месту, где бросил куртку, поднял ее с земли и пошел, но вскоре обернулся:

— Я выбираю тебя соседом по комнате, — сказал он Роберту и посмотрел на Сергея, все еще неподвижно лежащего на земле. — Помогите ему. У него сломана рука и два ребра. Но с ним все будет в порядке. Я его не убил.

Швейцар отеля «Роял Палас» выглядел очень импозантно. Это был высокий мужчина в сапогах и казацкой папахе, из-за которой казался еще выше. Сине-розовый мундир с эполетами и аксельбантами придавал ему вид генерала из оперетты Франца Легара.

На своем посту у дверей отеля он и впрямь вел себя по-генеральски. Чемоданы постояльцев полагалось аккуратно складывать в углу, и горе тем посыльным, которые нарушали порядок. Его зычный голос с сильным акцентом был слышен таксистам уже за три квартала от отеля.

Говорили, что в свое время он действительно был полковником казачьих войск, хотя наверняка это не было известно. Все, что было известно о нем, так это то, что он был графом, дальним родственником царской семьи Романовых. В один из зимних дней 1920 года он во всем своем великолепии появился в дверях отеля, да так с тех пор и застрял в них. Граф Иван Никович был не из тех, кто любит копаться в чужой личной жизни или хотя бы вести светские разговоры на эту тему, о чем явно свидетельствовал сабельный шрам через всю щеку, наполовину скрытый густой, но аккуратно постриженной черной бородой.

Он неловко устроился на стуле, слишком маленьком для его массивной фигуры, и разглядывал сына, лежавшего на кровати. Он не испытывал ни злости к нему, ни жалости, а просто раздражение.

— Ты дурак, — спокойно сказал он. — Никто не связывается с противником, который не знает правил. Так можно и погибнуть. Правила создаются как для самозащиты, так и для защиты противника. Поэтому большевики нас и победили. Они вообще не признавали никаких правил.

Сергей чувствовал себя очень неловко, обида была сильнее физической боли, ведь его так легко и быстро побил мальчишка почти в два раза меньше его.

— Я не знал, что он не знаком с правилами.

— Тем более ты должен был объяснить их ему, — ответил отец. — Уже от одного этого он бы так растерялся, что ты легко бы с ним справился.

Сергей задумался, потом покачал головой.

— Не думаю, мне кажется он наплевал бы на правила.

Сквозь открытое окно донесся шум голосов, ребята возвращались с занятий. Граф Никович поднялся со стула и подошел к окну, чтобы посмотреть на мальчишек.

— Интересно было бы на него взглянуть. Может, он здесь?

Сергей повернул голову так, чтобы ему было видно окно.

— Вон он, тот смуглый, который идет один.

Граф посмотрел на Дакса, идущего через двор к другому корпусу отдельно от других мальчиков. Когда он скрылся в здании, граф Никович скова повернулся к сыну и кивнул:

— Похоже, — ты прав. Этот всегда будет устанавливать для себя собственные правила. Он не боится ходить в одиночку.

На следующий год Дакс и Роберт переселились в главный спальный корпус, где они должны были жить до окончания школы, каждый год перемещаясь с самого верхнего этажа на нижний. Теперь они уже считались «старшими» в сравнении с прочими учениками, которые жили в другом корпусе. Так они оказались в одной комнате с Сергеем, потому что старшие мальчики жили по трое.

Таковы были правила в школе, основанные на убеждении, что три — это гораздо лучше, чем два или четыре. Четыре человека обычно разбивались на пары, а расселить мальчиков по двое было неэкономно. Дакс и Роберт уже начали распаковывать вещи, когда раздался стук в дверь. Роберт открыл. На пороге стоял Сергей с чемоданом.

Трудно сказать, кто из них был удивлен больше. Сергей взглянул на листок, который держал в руке, потом на номер комнаты.

— Да, все правильно.

Он поставил чемодан посередине комнаты. Дакс с Робертом молча смотрели на него.

— Я к вам не напрашивался, — сказал Сергей. — Мой сосед уехал, и комендант направил меня сюда.

Ребята продолжали молчать. После той драки Сергей и Дакс старались избегать друг друга.

Вдруг Сергей улыбнулся, улыбка его была теплой и искренней.

— Я рад, что на этот раз нам не придется драться, — весело сказал он. — Не уверен, что мои кости выдержали бы это.

Дакс и Роберт переглянулись и улыбнулись в ответ.

— Как у тебя с литературой? — спросил Роберт. Сергей покачал головой.

— Совсем плохо.

— А с математикой, физикой, химией? Сергей опять скорбно покачал головой.

— А в чем же тогда ты силен? — спросил Роберт. — Кое в каких предметах нам необходима помощь.

— Не знаю, — смутился Сергей. — Но с этим у меня плохо.

— А история, география, государственное право? — спросил Дакс.

— Да и с ними не лучше.

Дакс посмотрел на Роберта, хитро улыбаясь одними глазами.

— Нам нужен сосед, который смог бы научить нас чему-нибудь. А от тебя, похоже, мало толка.

— Это точно, — грустно ответил Сергей.

— Ну хоть какая-то польза от тебя есть? Сергей подумал несколько секунд, и лицо его радостно засияло.

— Я знаю семнадцать способов онанизма. Ребята разом поклонились ему.

— Добро пожаловать в наш клуб!

5

Черный лимузин остановился возле поля для игры в поло, и из него вылез Хайме Ксенос. Он вгляделся в гущу игроков и лошадей и прищурился.

— А где Дакс?

— Он в той команде, которая в красных майках и белых шапочках, — сказал Котяра. — Смотрите, вон он.

Лошадь вырвалась из свалки и помчалась к кромке поля. Стройный юноша, сидящий на ней, гнал клюшкой по земле мяч, тщательно контролируя его, не давая ускользнуть.

Наперерез ему скакал игрок из команды противника. Дакс повернул лошадь и ударом клюшки отпасовал мяч через все поле своему товарищу по команде. Тот, в свою очередь, послал мяч вперед, где Дакс, оказавшийся в одиночестве, отправил его в ворота, после чего, развернув лошадь, присоединился к своей команде в центре поля.

— Мсье Ксенос?

Консул обернулся. Голос принадлежал худому морщинистому человеку, от которого пахло лошадьми.

— Да?

— Я тренер Фернан Арнуиль. Для меня большая честь познакомиться с вами.

Хайме Ксенос наклонил голову.

— Очень рад.

— И я рад, что вы выбрали время приехать. Наблюдали за сыном?

— Только несколько минут. Должен признаться, что я не знаком с этой игрой.

— Что вполне понятно, — вежливо ответил тренер. — К большому сожалению, в последние годы популярность этой игры упала. — Тренер кивнул в сторону машины. — Я считаю, что не последнюю роль в этом сыграло развитие машиностроения.

Ксенос кивнул.

— Молодые люди не желают больше обучаться верховой езде, их больше интересуют автомобили. Вот почему очень важно, чтобы ваш сын продолжал развивать свой талант.

— Значит, он делает успехи? Арнуиль кивнул.

— Он как будто воскрешает добрые старые дни. Ваш сын создан для этой игры, такое впечатление, что он родился в седле.

— Лестно это слышать. — Консул посмотрел на поле. Игра продолжалась, Дакс снова рвался вперед, направляя лошадь коленями и стараясь не упустить мяч.

— Он понимает, что мяч ему не удержать, — пояснил тренер. — Посмотрите, как он отдал пас своему товарищу по команде через все поле.

Дакс пригнулся в седле и ударил по мячу, который пролетел между ногами его лошади. Товарищ по команде поймал мяч и помчался вперед, в то время как Дакс продолжал увлекать за собой игроков противника.

— Великолепно! — тренер повернулся к консулу. — Вам, наверное, интересно, почему я попросил вас приехать?

Консул кивнул.

— В следующем году вашему сыну исполнится шестнадцать и он сможет выступать в регулярных соревнованиях, проводимых между школами.

— Отлично.

— Но для этого у него должны быть собственные лошади. Правила очень жестки на этот счет.

— А если у него их не будет?

Арнуиль пожал плечами, как типичный галлиец.

— Тогда он не сможет выступать, как бы хорошо он ни играл.

Хайме Ксенос снова посмотрел на поле.

— Сколько нужно лошадей?

— Минимум две, — ответил тренер, — хотя лучше три и даже четыре. По свежей лошади на каждый тайм. Консул продолжал смотреть на поле.

— А сколько стоит такая лошадь?

— Тридцать — сорок тысяч франков.

— Понятно, — задумчиво ответил Ксенос.

Тренер прищурился и пристально посмотрел на него.

— Если вам трудно найти таких лошадей, — дипломатично заметил он, — я могу подыскать спонсора, и вам это будет менее обременительно.

Ксенос прекрасно понял тренера и выдавил из себя улыбку.

— Если вы считаете, что Даксу стоит продолжать выступать, то у него будут собственные лошади.

— Я рад, что вы так настроены, ваша светлость. Вы об этом не пожалеете. Ваш сын станет одним из величайших игроков нашего времени.

Они обменялись рукопожатием, и консул посмотрел вслед Арнуилю — маленькому кривоногому человеку, который пошел на поле. Консулу было интересно, что по этому поводу думает Котяра. Он вернулся в автомобиль и подождал, пока Котяра протиснется за руль.

— Ну, что скажешь? Котяра пожал плечами.

— Но ведь это просто игра. Ксенос покачал головой.

— Это больше, чем просто игра. Это игра для тех, кто может себе это позволить.

— Тогда не будем в ней участвовать.

— Но мы не можем позволить себе не участвовать в ней.

— Но и участвовать тоже не можем, — возразил Котяра. — Слишком уж тут мною всяких требований.

— Но таким образом Дакс может стать символом нашей страны, и французы помогут нам.

— Тогда попросите президента прислать сто шестьдесят тысяч франков на лошадей.

Консул посмотрел на Котяру и неожиданно улыбнулся.

— Котяра, ты гений.

Но Котяра не понимал, о чем говорит консул, он внимательно посмотрел на него в зеркало заднего вида.

— Не деньги, а лошадей, — сказал Ксенос. — Наши выносливые пегие пони, похожие на горных козлов, должны как нельзя лучше подойти для этой игры. Уверен, что президент будет рад прислать несколько пони.

Тренер поймал Дакса, когда тот выходил из раздевалки после игры.

— Я только что говорил с твоим отцом, — сказал он. — Он уверил меня, что в будущем году у тебя будут собственные лошади.

— Он так сказал?

Тренер кивнул.

Дакс бросил взгляд на поле.

— Отец здесь?

— Вон там, в конце, рядом с воротами. Но Дакс уже и сам заметил автомобиль и побежал к нему через поле. Отец вылез из машины и обнял его.

— Почему ты не сказал мне, что приедешь? — спросил Дакс.

Отец улыбнулся. Дакс здорово вырос, он был ему уже по плечо. Еще год, и он уже не сможет смотреть на него сверху вниз.

— Я не был уверен, сумею ли приехать.

— Я рад, что ты приехал. — Отец впервые приехал к нему в школу.

— Мы можем где-нибудь здесь выпить чая?

— В деревне есть кафе. Они сели в машину.

— Тренер сказал, будто ты пообещал, что в следующем году у меня будут собственные лошади.

— Да.

— Но где мы возьмем деньги? — спросил Дакс. — Мы не можем себе этого позволить. Консул улыбнулся.

— Президент пришлет нам четыре горных пони. Дакс молча смотрел на отца.

— Что-то не так? — спросил консул.

Лицо его светилось такой убежденностью, что у Дакса просто не хватило смелости сказать, что для подготовки хороших лошадей для игры в поло требуются годы тренировки. Напротив, Дакс взял отца за руку и крепко пожал ее.

— Это чудесно.

— Не будь дураком, — сказал Сергей. — Поехали с нами на лето в Канны. У отца Роберта там вилла и яхта.

— Нет. Мне надо заниматься с лошадьми, чтобы подготовить их к осени.

— Ты просто напрасно потеряешь время, — убежденно сказал Сергей. — Из этих горных козлов ты никогда не сделаешь лошадей для игры в поло.

— Тренер считает, что у меня есть шанс.

— Не понимаю, почему твой отец не купил нормальных лошадей? Все знают, что вы, южноамериканцы, набиты деньгами.

Дакс улыбнулся — если бы Сергей знал правду.

— Если все получится, это будет очень полезно для моей страны. Как обычно говорит мой отец: возможно, это убедит европейцев, что мы можем кое-что еще, кроме выращивания кофе и бананов.

Сергей поднялся.

— Я собираюсь в деревню, там в кафе появилась новая официанточка. Пойдешь со мной?

Дакс покачал головой. Свои пять франков он мог потратить с большим толком.

— Нет, я буду готовиться к экзаменам. Сергей ушел, а Дакс остался сидеть за своим столом. Почувствовав усталость, он поднялся и подошел к окну, устремив взгляд на лужайку и аккуратные клумбы. Он жил во Франции уже три года.

Внезапно его охватила тоска по лесу, он заскучал по диким, пустынным горам. Здесь повсюду царил порядок. Здесь нельзя было испытать радости, отыскав новую тропу в горах. Здесь везде были уже готовы.

И, наверное, так было во всех цивилизованных страдах. Даже его отец, всегда готовый соблюдать и уважать законы, не считал повсеместные ограничения правильными. С каждой новой неудачей, с каждым новым разочарованием он все больше и больше замыкался в себе. Предательство Рамиреса было только началом.

Были случаи более изощренные и губительные, были лживые обещания поддержать Кортегуа в ее стремлении добиться политической и финансовой независимости от Америки и Англии. На лице отца появились морщины, которых Дакс не видел раньше, а в поступках — нерешительность, что свидетельствовало о том, что он начинает стареть. Последние три года, сплошь сопровождавшиеся неудачами, сделали свое дело.

Дакс все это прекрасно понимал, и иногда ему хотелось крикнуть отцу, что такая жизнь не для них, что им нужно вернуться домой к полям и горам, в тот мир, который они понимали. Но слова эти так и остались невысказанными. Он знал, что отец не будет его слушать, просто не сможет. Он еще крепко верил в то, что сумеет выполнить свою миссию и добиться успеха.

Раздался осторожный стук.

— Войдите, — крикнул Дакс оборачиваясь. Открылась дверь, и в комнату вошел барон де Койн. Дакс не был знаком с ним.

— Я отец Роберта. А ты, наверное, Дакс?

— Да, мсье.

— Где Роберт?

— Он скоро вернется.

— Можно присесть? — Не дожидаясь ответа, барон опустился на стул и бегло осмотрел комнату. — Мало что изменилось с тех пор, как я был здесь.

— Не сомневаюсь.

Внезапно барон посмотрел на Дакса.

— Я считаю, что на самом деле редко что меняется, как бы нам ни хотелось этого.

— Не знаю, мсье. — Дакс не совсем уловил смысл слов, сказанных бароном. — Наверное, это зависит от того, что мы хотим изменить. Барон кивнул.

— Рорберт упоминал, что ты, возможно, проведешь лето вместе с нами.

— Боюсь, нет, мсье. Но я очень благодарен вам за приглашение.

— А почему ты не можешь поехать?

— Я тренирую кортегуанских пони для игры в поло, — сказал Дакс и почувствовал неубедительность своего ответа.

Барон понимающе кивнул.

— Очень похвально. Я буду внимательно следить за твоими успехами. Если ты выиграешь, это поднимет престиж твоей страны. Тогда Франция увидит, что Кортегуа умеет что-то еще, кроме выращивания кофе и бананов.

Дакс изумленно уставился на барона. Так, почти слово в слово, говорил его отец. Дакс почувствовал прилив душевных сил. Если такой человек, как отец Роберта, рассуждает подобным образом, то, возможно, дела не так уж плохи. Может быть, еще есть надежда на то, что отец выполнит свою миссию.

6

Сильвия начала собирать тарелки, и Дакс поднялся из-за стола. Спустя некоторое время он вышел на улицу. Арнуиль и Котяра удобно устроились в креслах, Котяра принялся сворачивать сигарету.

Арнуиль несколько минут молчал, потом сунул в рот окурок сигары и подождал, пока Котяра дал ему прикурить.

— Парню, наверное, скучно. Он никогда не улыбается, — наконец сказал он.

Клубы дыма окутали лицо Котяры, он промолчал.

— Ему не надо было оставаться здесь и работать все лето, — продолжал тренер. — Надо было уехать вместе с друзьями.

Котяра пожал плечами.

— Разве он плохо готовит пони?

— Хорошо, а кроме того, эти пони просто рождены для поло, это будет настоящая революция в игре. Но все-таки отцу надо было бы проследить, чтобы парень развлекался.

Котяра вынул изо рта сигарету и посмотрел на нее. Не так плохо для французского табака, возможно, несколько сладковат, но, в общем, ничего.

— Дакс не похож на других мальчишек. В один прекрасный день он станет лидером нашей страны, а может быть, и президентом.

— Даже Наполеон когда-то был мальчиком, — ответил трекер. — Но я уверен, что он не лишал себя юношеских забав во имя своей цели.

— Наполеон стал солдатом добровольно, ему не пришлось быть воином уже в возрасте шести лет.

— А Даксу пришлось?

Котяра посмотрел на тренера и кивнул.

— Когда Даксу еще не было семи лет, президент лично дал ему автомат, и Дакс расстрелял убийц своей матери и сестры.

Некоторое время тренер молчал.

— Неудивительно, что он никогда не улыбается.

Ночь была тихой, с запада дул прохладный ветерок, Дакс вошел в конюшню. Услышав его шаги, лошади заржали, и Дакс угостил каждую куском сахара, который постоянно таскал в кармане. Зайдя в стойло, он ласково потрепал лошадей по холкам, и они снова тихонько заржали.

— Мы все скучаем по дому, — прошептал Дакс. Лошадям не нравились тесные стойла, они привыкли к просторным коралям.

— Дакс? — раздался от двери голос Сильвии.

— Я здесь, с лошадьми.

— А что ты там делаешь? — с любопытством спросила девушка, подходя к нему.

Дакс посмотрел на нее через барьер.

— Решил немного побыть с ними. Ведь они тоже оторваны от дома.

Сильвия облокотилась на барьер.

— Так ты чувствуешь себя одиноким, Дакс? Дакс посмотрел на нее, она была первой, кто задал ему такой вопрос. Он помялся.

— Иногда.

— У тебя дома осталась девушка?

На какое-то мгновение Дакс подумал об Ампаро, которую не видел уже три года. Интересно, как она сейчас выглядит. Он покачал головой.

— По правде говоря, нет. Однажды, когда мне было девять лет, одна девочка решила выйти за меня замуж. Но теперь она уже выросла, а тогда ей было только семь лет и она была очень легкомысленной.

— А у меня есть парень, — сказала Сильвия, — но он сейчас служит на флоте. Его уже нет полгода, и пройдет еще столько же, пока он вернется.

Дакс снова посмотрел на Сильвию, сейчас он впервые подумал о ней как о девушке. До сих пор она была для него безликой фигурой — одной из тех, кто постоянно крутился возле конюшни, скакал на лошадях и валял дурака. Ничего, кроме длинных волос, не указывало на ее принадлежность к женскому полу, никаких округлостей не угадывалось под мужской рубашкой с закатанными рукавами и узкими хлопчатобумажными брюками. Внезапно Дакс почувствовал в ней женственность.

— Извини, — сказал Дакс, сам не понимая точно, за что извиняется. Может быть, за то, что сейчас она, как и он, и лошади, была такой одинокой.

Лошади снова заржали, Дакс дал Сильвии несколько кусочков сахара.

— Они хотят, чтобы ты их угостила.

Сильвия взяла сахар и пролезла в стойло между загородками. Лошади потянулись к ней, требуя своей доли. Она засмеялась. Одна лошадь толкнула ее мордой, и Сильвия отшатнулась к Даксу. Он непроизвольно обнял ее.

Несколько секунд Сильвия, подняв голову, смотрела ему прямо в глаза, потом Дакс резко отстранил ее. Низ живота у него заныл, он сам удивился, как хрипло прозвучал его голос:

— Думаю, с них хватит.

— Да. — Казалось, Сильвия чего-то ждет.

Дакс почувствовал комок в горле, кровь застучала в висках. Он повернулся и стал пролезать через заграждение, но голос Сильвии остановил его.

— Дакс!

Дакс посмотрел на нее, одна нога у него была уже занесена над перекладиной.

— Мне тоже одиноко.

Он продолжал стоять не двигаясь. Сильвия подошла к нему и коснулась рукой его окрепшей плоти. У Дакса вырвался болезненный стон, он притянул Сильвию к себе, и все напряжение юности и одиночества вылилось в яркую вспышку пламени.

Потом он тихонько лежал в своей комнате, прислушиваясь к спокойному дыханию Котяры, спавшего на соседней кровати. Боль, мучившая его, исчезла. Внезапно в темноте прозвучал голос Котяры:

— Ты трахнул ее?