/ Language: Русский / Genre:prose_classic,

Камень Для Дэнни Фишера

Гарольд Роббинс


harold Robbins A Stone for Danny Fisher

Гарольд Роббинс

Камень для Дэнни Фишера

Есть ли между вами такой человек, который, когда сын его попросит у него хлеба, подал бы ему камень?

От Матфея 7,9

Жене моей, Лил, которой я обязан.

Пролог

На кладбище Горы Сионской можно попасть по-разному. Можно поехать на автомобиле по многочисленным прекрасным дорогам Лонг-Айленда, можно проехать на метро, автобусе или троллейбусе. Много путей ведет на кладбище Горы Сионской, но на этой неделе нет из них такого, который не был бы переполнен толпами людей.

— С чего бы это так? — спросите вы, поскольку в буйном цветении жизни есть что-то пугающее в том, чтобы идти на кладбище за исключением определенных случаев. Но эта неделя, неделя перед Великими Святыми Днями, — как раз и есть один из таких случаев. Так как именно на этой неделе Господь Бог Иегова собирает вокруг себя своих ангелов и раскрывает перед ними Книгу Жизни. И твое имя записано на одной из этих страниц. На этой странице изложена твоя судьба на будущий год.

В течение этих шести дней книга будет открытой, и у тебя будет возможность доказать, что ты достоин Его доброты. В течение этих шести дней ты занимаешься актами благотворительности и послушания. Одним из этих актов и есть ежегодное посещение мертвых.

И чтобы удостовериться в том, что твой визит к усопшим замечен и должным образом учтен, ты подберешь на земле под ногами камешек и положишь его на могилу с тем, чтобы его увидел Ангел-свидетель, проходящий по кладбищу каждую ночь.

Вы встречаетесь в условленное время под аркой из белого камня. На камне над вашей головой высечены слова «Кладбище Горы Сионской». Вас шестеро. Вы неловко смотрите друг на друга, и губы с трудом выговаривают слова. Вы здесь все. Как бы по тайному согласию, не проронив ни слова все вы начинаете двигаться одновременно и проходите под аркой.

Справа от вас здание хранителя, слева — ЗАГС. Здесь, с указанием номера участка и похоронной конторы, даны адреса многих людей, которые ходили с вами по этой земле, и многих, которые ходили по ней до вас. Вы не останавливаетесь, чтобы подумать об этом, так как для вас все, кроме меня, принадлежат ко вчерашнему дню.

Вы идете по длинной дороге, отыскивая определенную тропу. Наконец вы видите ее: белые цифры на черном диске. Вы сворачиваете на эту тропу, читая глазами названия похоронных контор над каждым из участков. Имя, которое вы искали, теперь видно, это черные полированные буквы на сером камне, вы входите на участок.

Маленький старичок с седыми пропитанными табачным дымом усами и бородой торопится вам навстречу. Он робко улыбается, а пальцы его теребят маленький значок на лацкане. Это поминальщик из похоронного бюро. Он прочтет за вас молитву на иврите, этот обычай существует уже много лет.

Вы бормочете ему имя. Он кивает головой как птица, ему известна могила, к которой вы идете. Он поворачивается, и вы следуете за ним, осторожно переступая через тесно расположенные могилы, так как земля здесь дорогая. Он останавливается и указывает рукой, старой дрожащей рукой. Вы киваете, да это та самая могила, и он отступает.

Над головой гудит самолет, идущий на посадку на близлежащий аэродром, но вы не смотрите вверх. Вы читаете слова на памятнике. На вас снисходит мир и спокойствие. С вашего тела спадает напряженность. Вы подымаете глаза и слегка киваете чтецу молитвы.

Он делает шаг вперед и становится перед вами. Он спрашивает имена с тем, чтобы включить их в молитву. Друг за другом вы отвечаете ему.

Мать.

Отец.

Сестра.

Зять.

Жена.

Сын.

Его молитва похожа на напев, неразборчивая тарабарщина слов, монотонным эхом звучащая среди могил. Но вы его не слушаете. Вы наполнены воспоминаниями обо мне, и для каждого из вас я совсем другой человек.

Наконец молитва закончена, плакальщику заплачено, и он уходит куда-то еще выполнять свои обязанности. Вы оглядываетесь, пытаясь найти под ногами какой-нибудь камешек. Вы осторожно держите его в руке и, как остальные, по очереди делаете шаг вперед к памятнику.

Хотя холод и зимний снег, а также солнце и летний дождь близки мне с тех пор, как вы были здесь вместе в последний раз, мысли ваши опять такие же, какими они были тогда. Я хорошо запечатлен в памяти всех присутствующих за исключением одного.

Для матери — я испуганный ребенок, копошащийся у ее груди и ищущий защиты в ее руках. Для отца — я трудный ребенок, чью любовь было трудно завоевать, и все же она была такой же крепкой, как и моя к нему.

Для сестры — я смышленый младший брат, чьи проделки были причиной любви и страха.

Для зятя — я друг, с которым он делил надежду и славу.

Для жены — я любимый, который ночью рядом с ней боготворил алтарь страстей и соединился с ней в ребенке.

Для сына же, для сына я не знаю, кто я такой, так как он меня не знал.

Вот уже пять камней лежат на моей могиле, и ты, сын мой, удивленно стоишь там. Для всех остальных я реален, но только не для тебя. Тогда зачем же ты стоишь здесь и скорбишь о ком-то, кого ты и не знал. На душе у тебя груз детского неприятия. Ведь я тебя подвел. Тебе так и не пришлось похвастать, как это любят делать дети: «Мой папа самый сильный, или умный, или добрый, или самый любящий». В горестном молчанье со все возрастающим отчаяньем ты слушал такие слова, которые другие говорили тебе.

Не сердись и не проклинай меня, сынок. Если можешь, воздержись от суждений и выслушай историю своего отца. Я был человеком, а значит, был грешен и слаб. И хотя в жизни своей я наделал много ошибок и подвел многих людей, тебя я подвел не по своей вине. Послушай меня, прошу тебя, выслушай меня, сын мой, и узнай все о своем отце.

Вернись со мной к началу, к самому истоку. Ибо мы, бывшие одной плоти, одной крови и одного сердца, теперь сошлись все вместе в одной памяти.

День переезда

1 июня 1925 года

Я возвращаюсь к самому началу памяти, и это день моего восьмилетия. Я сижу в кабине грузовика и взволнованно разглядываю надписи на перекрестках. Огромный грузовик подъехал к одному из углов и притормозил.

— Этот квартал? — спросил водитель чернокожего грузчика, сидевшего рядом со мной.

Огромный негр повернулся ко мне.

— Этот квартал, мальчик? — спросил он, и на лице его сверкнули огромные белые зубы.

Я так разволновался, что едва мог разговаривать.

— Да, этот, — пропищал я. Я повернулся, чтобы лучше разглядеть улицу. Да, это она. Я узнал дома, которые были похожи друг на друга, перед каждым из них росло стройное молодое деревце. Она выглядела точно так же, как и тогда, когда мы ездили сюда с мамой и папой, в тот день, когда они купили этот дом мне на день рождения.

Тогда все улыбались, даже торговец недвижимостью, который продал отцу этот дом. Но папа не дурил. Он был настроен серьезно. Он сказал торговцу, что дом должен быть готов к 1 июня, потому что это мой день рожденья, и дом предназначен мне в подарок.

И он был готов к первому числу, как раз как этого хотел папа, потому что сегодня было первое июня, мне исполнилось восемь лет, и вот мы переезжаем.

Грузовик медленно повернул и поехал вдоль квартала. Было слышно, как шины вгрызаются в гравий на дороге, когда машина съехала с мощеной улицы.

На нашей новой улице еще не было асфальта. На ней был только серовато-белый гравий. Камешки погромыхивали, когда шины подхватывали и швыряли их на брызговики.

Я вскочил на ноги в кабине грузовика.

— Вот он — закричал я, показывая пальцем. — Вот мой дом! Последний в ряду! Единственный, что стоит особняком!

Грузовик начал тормозить и остановился перед домом. Я увидал нашу машину, которая стояла в проезде. Мама с моей сестрой Мириам, которая на два года старше меня, уехали раньше нас с буханкой хлеба и коробочкой соли, чтобы приготовиться к нашему приезду. Мама хотела, чтобы я поехал с ней, но мне хотелось проехаться на грузовике, а старший водитель разрешил.

Я попытался открыть дверь машины еще до того, как она остановилась, но негр держал на ручке свою руку.

— Погоди минутку, мальчик, улыбаясь сказал он. — Теперь ты здесь надолго.

Когда грузовик остановился, он открыл дверь. Вылезая из кабины, я второпях поскользнулся на подножке и растянулся на дороге. Я услышал, как кто-то вполголоса ругнулся, и затем почувствовал, как сильные руки подхватили меня и поставили на ноги.

Негр низким голосом сказал мне на ухо: «Ты не ушибся, мальчик?»

Я покачал головой. Вряд ли я мог тогда разговаривать, даже если бы и захотел, настолько я был захвачен видом своего дома.

Он был наполовину из буро-коричневого кирпича, а выше, вплоть до конька крыши был покрыт коричневой дранкой. Крыша была из черной дранки, а у фасада дома было небольшое крылечко, или что-то вроде этого. Таких красивых домов я еще не видал. Я глубоко вздохнул я горделиво огляделся, не смотрит ли кто-нибудь на нас. Но там какого не было. Изо всего квартала мы переехали сюда первыми.

Негр стоял рядом со мной.

— Да, хорошенький домик, — сказал он. — Тебе очень повезло, что ты завладел таким домом.

Я благодарно улыбнулся ему, потому что, когда я ему говорил, что папа подарил мне его на день рожденья, он лишь усмехался как и все.

Затем я взбежал по ступенькам и застучал в дверь. — Мама, мама, — завопил я. — Это я. Я уже здесь!

Дверь открылась, и в ней показалась мать, голова у нее была повязана какой-то тряпкой. Я протиснулся мимо нее в дом и остановился посреди комнаты. Все в доме пахло новизной. Краска на стенах, древесина лестницы, все было новенькое.

Я услышал, как мать спросила шофера, почему он так долго ехал. Ответ его я не расслышал, так как смотрел вверх на лестницу, но мама вернулась в комнату, говоря, что он тянул резину, потому что им платят повременно.

Я схватил ее за руку.

— Мама, где моя комната? — спросил я. Ведь у меня впервые будет своя собственная комната. До этого мы жили на квартире, и у нас с сестрой была комната на двоих. Затем однажды утром мама вошла к нам в комнату, когда я сидел в постели и смотрел, как одевается Мими. Мама посмотрела на меня, а потом за завтраком сказала, что мы собираемся купить дом, и что отныне у меня будет собственная комната.

А теперь она высвободила свою руку.

— Первая со стороны лестницы, Дэнни, — взволнованно ответила она. — А теперь не мешай. У меня много дел!

Я рванулся вверх по лестнице, и только каблуки ботинок громко застучали по ней. На лестничной площадке я задержался и огляделся. У отца с матерью была большая комната прямо, затем комната Мириам, затем моя. Я открыл дверь своей комнаты и тихонечко вошел в нее.

Это была небольшая комната, примерно три на четыре метра. В ней два окна, через которые виднелись окна дома напротив. Я вернулся и закрыл за собой дверь. Пересек комнату и прижался лицом к оконному стеклу, но так было неудобно, и я открыл окно.

Я смотрел на проулок между нашими домами. Прямо подо мной была крыша нового «пейджа», машины, которую только что купил отец, а дальше по проулку за домом был гараж. За гаражом не было ничего, кроме полей. Это была новостройка во Флэтбуше. Все эти участки когда-то были болотом, но городские власти их засыпали. За углом от нас строились еще дома похожие на наш, их можно было разглядеть, если высунуться из окна.

Я вернулся на середину комнаты. Медленно повернулся вокруг, рассматривая каждую стену.

— Моя комната, это моя комната, — еще и еще раз повторял я про себя.

Я почувствовал, как комок подкатил мне к горлу, очень странное чувство.

Как тогда, когда я стоял у гроба дедушки, держась за руку отца и гладя вниз на неподвижное белое лицо с маленькой черной ермолкой на голове, которая так контрастировала с простой белой простыней. Голос у папы был очень мягок. — Посмотри на него, Дэнни, — промолвил он как бы про себя. — Это конец, к которому приходят все люди, сейчас мы смотрим на его лицо в последний раз. — Затем папа склонился и поцеловал неподвижное лицо в гробу, и я сделал то же самое. Губы у дедушки были ледяные, и они не шевельнулись, когда я коснулся их. Какой-то холодок от них пробежал у меня по телу.

Рядом с гробом стоял какой-то человек с ножницами. Папа расстегнул пиджак, и человек отрезал у него кусочек галстука. Затем он вопросительно посмотрел на меня. Папа кивнул и заговорил на идише.

— Он его крови, — сказал он. Человек отрезал кусочек моего галстука, и к горлу у меня подкатил комок. Это был новый галстук, и одел я его в первый раз. Теперь уж мне не придется его поносить. Я посмотрел на отца.

Он опять смотрел на гроб, и губы у него шевелились. Я напряг слух, чтобы услышать, что он говорил, но ничего из этого не вышло. Он отпустил мою руку, она упала вниз, и я убежал к матери с комком в горле.

Вот и сейчас у меня было такое же ощущение. Я бросился на пол и припал к нему щекой. Пол был прохладный, а запах лака попал мне в нос, и у меня защипало глаза. Я закрыл их и несколько минут полежал так. Затем я повернулся и прижался губами к прохладному полу.

— Я люблю тебя, дом, — прошептал я. — Ты самый красивый дом во всем мире, ты — мой, и я люблю тебя.

Дэнни, что ты там делаешь на полу?

Я быстро вскочил на ноги и повернулся к двери, это была Мириам.

У нее на голове был повязан платок как у матери.

— Ничего, — неловко ответил я.

Она как-то странно посмотрела на меня. Видно было, что она никак не может сообразить, что же это я делал. — Мама велит тебе спуститься вниз и не путаться под ногами, — начальственно заявила она — Грузчики сейчас будут подымать мебель по лестнице. Я спустился вслед за ней. Новизна дома уже начинала меркнуть. На некоторых ступеньках под нашими ногами уже отошла краска. Мебель уже была в гостиной, а ковер, навернутый на бамбуковую палку, стоит в углу, готовый к тому, чтобы его развернуть, как только грузчики закончат. Мама стояла посреди комнаты. На лице у нее были следы грязи.

— Может быть я могу что-нибудь сделать, мама, — спросил я.

Я услышал, как Мириам презрительно фыркнула сзади меня. Она не любила мальчишек и считала, что они ни на что не годятся. Я разозлился.

— Ну, мама, же? — повторил я.

Мама улыбнулась мне. Когда она улыбалась, у нее смягчалось лицо. Мне нравилось, когда она мне улыбается. Она положила мне на голову руку и взъерошила мне волосы. — Нет, русачок, — ответила она. — Отчего бы тебе не пойти на улицу и не поиграть там? Я позову тебя, когда ты мне понадобишься.

Я улыбнулся ей в ответ. Я знал, что у нее хорошее настроение, раз она называет меня русаком. Я также знал, что Мими при этом сердится. Только у меня в семье русые волосы, у всех остальных они были темные. Папа иногда поддразнивал маму по этому поводу, и она всегда сердилась непонятно почему.

Я сделал Мими рожу и пошел на улицу. Грузчики уже разгрузили машину, и на дороге было много мебели. Я постоял там некоторое время, наблюдая за ними. День был теплый, негр снял рубашку, и видно было, как мускулы ходят у него под кожей. Пот тек у него по лицу, потому что большую часть работы выполнял он, а второй мужчина все время разговаривал да указывал, что надо делать.

Немного погодя мне надоело смотреть на них, и я стал глядеть в другую сторону квартала по направлению к углу, мне хотелось узнать, что же у нас по соседству. Меня заинтересовали открытые поля на задворках моего дома, которые я высмотрел из окна. В старом районе не было ни одного пустого участка, одни только большие уродливые многоквартирные дома.

Сквозь открытую дверь дома было видно, что мать занята, и когда я спросил, нельзя ли мне прогуляться до конца квартала, она не ответила. Я спустился с крыльца, направился на угол, чувствуя себя довольным я гордым: у меня такой чудный дом, и денек прекрасный. Мне захотелось, чтобы все мои дни рождения были такими же.

Как только я завернул за угол, то сразу услышал испуганное повизгивание собаки. Я посмотрел в том направлении, откуда слышался звук, но так и не понял, откуда же он доносится. В ту сторону я и пошел.

Окрестности только-только начинали приводить в порядок. Их называли Гайд-парк, это в районе Ист-Флэтбуш в Бруклине. Я пошел вдоль улицы с недостроенными домами, их обнаженные белые деревянные каркасы сияли на ярком полуденном солнце. Я пересек следующую улицу, и дома остались позади. Здесь было только чистое поле. Испуганный лай собаки теперь стал несколько громче, но я все же не мог определить, откуда он доносится.

Странно, как на открытом пространстве далеко разносятся звуки. Там, где мы жили раньше, у аптеки, которую держал отец, нельзя было расслышать даже того, что происходило сразу за углом. Поле в следующем квартале еще не было засыпано и представляло собой ничто иное, как глубокую пустую котловину от одного угла до другого. «Как только эти котловины засыпят, подумал я, — так сразу же начнут строить и здесь.»

Теперь стало понятно, откуда доносится визг собаки, это было через квартал отсюда. Я увидел двух мальчиков, стоявших там на краю котлована.

Они смотрели куда-то вниз. Собака, должно быть, свалилась туда. Я ускорил шаг и через несколько мгновений уже стоял рядом с мальчиками. Небольшая коричневая собачонка визжала, пытаясь выкарабкаться по склону котловины.

Ей удавалось преодолеть только часть пути, затем она соскальзывала и падала на дно. Вот тогда-то визг был громче всего, когда она скатывалась вниз. И оба мальчика при этом начинали смеяться, непонятно почему. Мне же это вовсе не казалось смешным.

— Это ваша собака? — спросил я.

Оба они повернулись, посмотрели на меня, но ничего не ответили. Я спросил снова. Больший из мальчиков спросил: «А кто спрашивает?» Что-то в тоне его голоса испугало меня. Он был совсем недружелюбен.

— Я же просто спросил, — сказал я. Он подошел ко мне, слегка покачиваясь. Он был больше меня.

— А я сказал «Кто спрашивает?» Теперь его голос стал еще грубее. Я отступил назад. Зря я ушел из нового дома. Мать ведь только велела не мешать, пока грузчики не кончат вносить мебель в дом. — Это ваша собака? — спросил я, стараясь улыбнуться так, чтобы голос у меня не дрожал. Большой мальчик приблизил свое лицо ко мне. Я твердо посмотрел ему в глаза, — Нет, — ответил он.

— А-а, — протянул я и повернулся снова, глядя на собачонку. Она по-прежнему пыталась выкарабкаться по косогору. Голос мальчика прозвучал у меня над ухом. — Ты откуда? — спросил он. — Что-то я тебя не видел здесь раньше. Я снова повернулся к нему. — Восточная сорок восьмая улица. Мы только что переехали. В новые дома. Мы переехали первыми во всем квартале.

У него было мрачное и хмурое лицо. — Как тебя зовут? — спросил он.

— Дэнни Фишер, — ответил я. — А тебя?

— Пол, — сказал он. — А это мой брат, Эдди.

Какое-то время мы помолчали, глядя на собаку. Она преодолела примерно полпути и свалилась вновь.

Пол засмеялся. — Смешно, сказал он. — Этот глупый щенок и понятия не имеет, как выбраться оттуда. — Ничего смешного, — сказал я. — Бедная собачка может вообще не выбраться оттуда.

— Ну и что? — фыркнул Пол. — Так ей и надо, раз уж она туда свалилась.

Я промолчал. Мы постояли еще на краю обрыва, глядя вниз на собаку. Я услышал какое-то движение с другой стороны от себя и обернулся. Это был Эдди. Он был меньше меня. Я улыбнулся ему, и он улыбнулся мне в ответ.

Пол обошел вокруг меня и остановился рядом с ним. В его поведении было нечто такое, что мы оба перестали улыбаться. Эдди выглядел немного виноватым. Интересно, с чего бы это?

— В какую школу ты будешь ходить? — спросил Пол.

— Не знаю, — ответил я. — Наверное в ту, что около Ютики, на авеню Д.

— В какой класс?

— Четвертый А.

— А сколько тебе лет?

— Восемь, — с гордостью ответил я. — Сегодня у меня день рожденья.

Поэтому мы и переехали. Папа купил мне дом в подарок на день рожденья.

Пол презрительно хмыкнул. Видно было, что он не поверил. — Ты шустер, а? Ты пойдешь в мой класс, а мне девять лет.

— Ну, я пропустил третий В, — как бы извиняясь объяснил я.

Глаза у него похолодели и стали злыми.

— Ты будешь ходить в Святое Сердце?

Я удивился.

— А что это такое?

— Церковь Святого Сердца, — ответил он. — Около Трои.

— Нет, — ответил я, покачав головой.

— Священный Крест? спросил он, — Это большая церковь, которой принадлежит кладбище.

— Какое кладбище? — спросил я. Мне было как-то не по себе. Мне не хотелось отвечать на этот вопрос. Интересно, что тут такого важного, что он все настаивает на ответе.

Он показал рукой через дорогу Кларендон-роуд. Где-то в квартале дальше виднелась черная железная ограда кладбища. Я снова повернулся к нему.

— Нет.

— А в какую церковь ты ходишь? — напирал он.

— Ни в какую, — ответил я.

Он помолчал минутку, обдумывая услышанное.

— Ты что, не веришь в бога? — наконец спросил он.

Конечно верю, — сказал я. — Но в церковь я не хожу.

Он скептически посмотрел на меня.

— Если ты не ходишь в церковь, значит не веришь в бога, — подчеркнуто произнес он.

— Верю, — настаивал я. Я почувствовал, как от обиды слезы стали подступать у меня к глазам. Он не имеет права так говорить. Я выпрямился во весь рост. — Я еврей, — крикнул я срывающимся голосом, и хожу в синагогу.

Братья переглянулись, и в их глазах появилось понимание. Их лица превратились в недружественные маски. Пол угрожающе шагнул ко мне.

Инстинктивно я отступил. Сердце у меня заколотилось. Что я такого сказал, что они так рассердились?

Пол повернулся ко мне лицом. — Зачем вы убили Христа? зарычал он на меня.

Я совсем испугался от его дикого голоса. — Я не убивал, — замялся я.

— Я даже не знал его.

— Убили! — голос Эдди был выше, чем у брата, но такой же дикий. — Папа нам говорил! Он говорил, что евреи убили его и даже распяли на кресте. Он говорил нам, что жиды заселят все новые дома в округе Я попытался успокоить их. — Может быть какие-то незнакомые мне евреи и убили его, — умоляюще произнес я, — но мама мне всегда говорила, что он царь евреев.

— И все равно они его убили, — твердил Пол.

Я задумался на мгновенье. Собака снова стала скулить, но я боялся повернуться и посмотреть. Я попытался сменить разговор. — Надо попробовать достать собаку оттуда.

Они не ответили. Видно было, что они все еще сердятся. Я попробовал придумать что-нибудь, чтобы угодить им. — Может быть, они убили его потому, что он был плохой царь, — предположил я. У них побледнели лица. Я перепугался и повернулся было бежать, но не успел. Пол схватил меня и прижал мне руки к бокам. Я попытался высвободиться, но не смог и заплакал.

На лица у Пола вдруг появилась презрительная улыбка. Он отпустил мне руки и отступил.

— Так ты хочешь достать оттуда собаку? — спросил он.

Я попытался заглушить рыдания. Одной рукой вытер глаза. — Да-а, протянул я.

Он глубоко вздохнул, все еще улыбаясь. — Отлично, еврейчонок, доставай ее! — Внезапно он бросился на меня с вытянутыми вперед руками.

В ужасе я хотел было увильнуть, но он толкнул меня в грудь, и я задохнулся. Затем я стал падать, кувыркаясь, по склону котлована. Я пробовал было ухватиться за что-нибудь, чтобы не скользить, но ничего не вышло. Я докатился до дна и с минуту лежал там, собираясь с духом.

Тут я услышал, как кто-то радостно заскулил, и почувствовал, как теплый язык начал лизать мне лицо. Я сел. Махонькая коричневая собачонка, совсем щенок, лизала мне лицо, помахивая хвостиком и тихонько счастливо повизгивая.

Я встал на ноги и посмотрел вверх. Мне было стыдно, оттого что плакал, но собачка почему-то была так счастлива, увидев меня, что я больше уже не боялся.

Пол и Эдди смотрели вниз на меня. Я погрозил им кулаком. — Негодяи! — крикнул я. Это было худшее из всех известных мне слов.

Я увидел, как они нагнулись и стали что-то подбирать с земли.

Мгновение спустя на нас обрушился град камней и гальки. Собака взвизгнула, когда в нее попали. Я закрыл голову руками до тех пор, пока этот град не прекратился, но ни один из них в меня не попал.

Тогда я снова посмотрел вверх.

— Я вам покажу, — крикнул я.

Они нахально рассмеялись. — Еврей, сукин сын, — крикнул Пол.

Я подхватил камень и бросил в них, но он не долетел, и снова на меня посыпался град камней и гальки. На этот раз я не успел прикрыть лицо, и один камень поранил мне щеку. Я бросил в них еще один камень, но он тоже не долетел. Они нагнулись и снова стали собирать камни.

Я развернулся и побежал в центр котлована, куда их камни не долетали.

Рядом со мной бежала собака. В центре котлована я сел на большой камень.

Собачка подошла ко мне, и я погладил ее по голове. Я вытер лицо рукавом и снова посмотрел на братьев.

Они кричали и грозили мне кулаками, но я не мог разобрать ничего.

Собака сидела у меня на ноге, помахивая хвостом и глядя мне в лицо. Я наклонился и прижался щекой к ее морде. — Ну ничего, собачка, — прошептал я. — Когда они уйдут, мы выберемся отсюда. — Затем я выпрямился и показал им нос. Они взбеленились и снова стали кидаться камнями, но я только смеялся в ответ. Оттуда они не могли достать меня.

Когда они, наконец, ушли, солнце стало клониться к западу. Я еще посидел на камне с полчаса, подождал, прежде чем решил, что они все-таки ушли. К этому времени почти стемнело. Я снова вернулся к откосу котлована и посмотрел вверх. Склон был довольно высокий и крутой, но я полагал, что выбраться наверх будет не так уж трудно. Там было много камней и кустиков, за которые можно будет ухватиться. Я вцепился в огромный камень и стал медленно подниматься, становясь на четвереньки, чтобы не сползти вниз.

Взобрался было футов на пять, как услышал, что внизу заскулили. Я обернулся. Собачонка сидела в котловане и следила за мной своими светлыми сияющими глазами. Когда она увидела, что я обернулся, она резко и счастливо взвизгнула. — Ну, давай, — сказал я. — Чего ты лаешь? — Она прыгнула на склон и стала подползать ко мне. Она тоже ползла на пузе. Не доходя до меня с фут, она стала сползать вниз. Я протянул руку, схватил ее за шиворот и подтащил к себе. Она радостно замотала хвостом, — Давай, — сказал я. — Надо выбираться отсюда.

Я снова двинулся вверх и прополз несколько футов, но когда посмотрел, что делает собака, то увидел, что ее нет рядом. Она скорчилась там, где я ее оставил, с опущенным хвостом. Я позвал ее. Она помахала хвостом, но не сдвинулась с места. — В чем дело? спросил я. — Ты что, боишься? — Она лишь пошевелила хвостом в ответ. Она не собиралась двигаться, и я полез опять вверх. Я продвинулся еще на несколько футов, и тут она снова заскулила на высоких жалобных тонах. Я остановился и посмотрел вниз. Она сразу перестала скулить и начала опять махать хвостом. — Ну хорошо, — сказал я. — Сейчас спущусь и помогу тебе.

Я осторожно соскользнул туда, где была собака и снова ухватил ее за шиворот. Придерживая ее одной рукой, я стал опять медленно продвигаться вверх. У меня ушло почти пятнадцать минут на то, чтобы добраться до половины пути. При этом приходилось подтягивать ее за собой после каждого шага. Затем я остановился передохнуть. Руки и лицо у меня были измазаны грязью, а рубашка и штаны были замызганы и изорваны. Мы с собачкой прижались к откосу котлована, страшась пошевельнуться, чтобы не сползти вниз. Некоторое время спустя мы снова двинулись вверх. Мы уже почти добрались доверху, когда камень подался у меня под ногой, и я поехал. В отчаянии я отпустил собаку и стал хвататься за землю, пытаясь удержаться от падения. Я спустился на несколько футов и затем пальцами ухватился и удержался за землю. Собачка начала скулить. Когда я обернулся, чтобы посмотреть, ее уже не было. Я посмотрел вниз, в котлован. Она только начала подниматься. Она глянула на меня и отрывисто гавкнула, но когда я отвернулся и начал взбираться вверх, снова начала скулить. Я старался не слушать ее тихие жалобные стоны, исходящие из глубины души. Она бегала взад и вперед, поминутно останавливаясь, взывая ко мне. Казалось, что она хромает. Я позвал ее. Она остановилась и поглядела на меня со склоненной набок головой.

— Ну давай, песик, — позвал я.

Он прыгнул на откос и попробовал вскарабкаться ко мне, но свалился назад. Я позвал его еще раз, он сделал еще одну попытку и упал. В конце концов он сел, подняв одну лапу ко мне и залаял. Я сел и сполз вниз до конца. Он бросился мне на руки, болтая хвостом. У меня на рубашке от его лапы оставались кровавые следы, когда я поднял его, чтобы лучше рассмотреть. Подушечки у него на лапах были порезаны и исцарапаны о камень.

— Ну хорошо, песик, — тихо сказал я, — мы выберемся отсюда вместе Я не оставлю тебя. Казалось, он понял меня, так как хвост его радостно описывал круги, а сам он своим мягким влажным языком обтирал мне лицо. Я положил его на землю и пошагал к другому краю котлована, чтобы найти место попроще, где было легче выбраться. А он бежал рядом со мной, заглядывая мне в глаза. Только бы мама разрешила мне оставить его себе!

Уже почти совсем стемнело. Мы снова начали карабкаться, но толку из этого не вышло. Не добравшись и до половины обрыва, я соскользнул и снова очутился на дне. Я очень устал, мне страшно хотелось есть. Ничего из этого не выйдет. До тех пор, пока не взойдет луна, бесполезно даже пытаться.

Я уселся на камень в центре котлована и попытался придумать, что мне теперь делать. Мама будет сердиться, потому что я не пришел вовремя ужинать. Стадо холодать. Я задрожал и попробовал застегнуть ворот рубашки, но пуговица оторвалась. Какая-то серовато-черная тень промелькнула в темноте. Собака зарычала и щелкнула зубами вдогонку. Я вдруг испугался — в котловане были крысы. Я обнял собаку и заплакал. Никогда мы отсюда не выберемся. Еще одна крыса пробежала мимо нас в темноте. Испуганно завизжав, я побежал к откосу котлована и попытался выкарабкаться. Снова и снова старался я выбраться, но каждый раз сваливался назад.

Наконец я свалился на землю и так выдохся, что не мог даже пошевелиться. Я был мокрый и несчастный. Я глубоко вздохнул и стал орать.

— Мама! Мама! — Голос мой глухим эхом отдавался в котловане. Я кричал до тех пор, пока не охрип и просто стал пищать. Ответа не было.

Взошла луна, и ее белый свет отбрасывал глубокие тени у каждого камня. Ночь была наполнена странными звуками и какими-то особенными движениями. Когда я стал подниматься на ноги, какая-то крыса откуда-то свалилась мне на грудь. Я упал на спину, визжа от ужаса. Собака прыгнула вдогонку крысе и схватила ей на лету. Сердито мотнув головой, она перекусила ей шею и отбросила крысу прочь.

Я встал на ноги и прислонился спиной к обрыву котлована. Мне было так холодно, и я был так напуган, что не мог ничего делать, кроме как смотреть в темноту. Собака стояла передо мной и шерсть у ней вздымалась дыбом, когда она лаяла. Эхо звучало так, как будто сотня собак будила ночь.

Не знаю, сколько я простоял так. Глаза у меня слипались, я старался удержать их открытыми, но не мог. Наконец я устало опустился на землю.

Теперь я уже не отдавал себе отчета, будет ли мать сердиться на меня или нет. Я ведь не виноват. Если бы я не был евреем, Пол с Эдди не спихнули бы меня в котлован. Когда я выберусь, я попрошу маму, нельзя ли нам быть кем-либо другим. Может быть, тогда они не будут больше сердиться на меня. Но в глубине души я чувствовал, что ничего хорошего из этого не выйдет. Если бы даже мать и согласилась, отец не изменится. Это-то я знал точно. Если уж он что-нибудь решил, то не отступится. Наверное поэтому он и оставался евреем все эти годы. Нет, никакого толку из этого не выйдет.

Мама будет очень сердиться на меня. Жаль, припомнил я, начиная дремать, жаль, что это случилось именно в тот день, который так хорошо начался.

Лай собаки стал громче, и где-то смешавшись с его хриплым эхом, послышалось, как чей-то голос зовет меня. Я попробовал раскрыть глаза, но не смог. Я так устал. Но голос стал громче, настойчивей. — Дэнни! Дэнни Фишер! — Глаза у меня раскрылись, и я увидел, как неверный белый свет луны отбрасывает невероятные тени в котловане. Мужской голос снова позвал меня.

Я с трудом поднялся на ноги и попробовал было ответить, но у меня пропал голос. Раздался только слабый хриплый писк. Собака снова стала неистово лаять. Я услышал голоса наверху обрыва, а лай собаки стал еще более резким и возбужденным.

Луч фонарика опустится в котлован и задвигался в поисках меня. Я знал, что они меня не могут услышать, и поэтому побежал за лучом света, стараясь попасть в него. По пятам за мной бежала собака, по-прежнему лая.

Вдруг свет попал на меня, и я остановился. Закрыл глаза руками, так как свет резал их. Мужской голос прокричал: «Вот он!»

Другой голос раздался в темноте надо мной. — Дэнни! Дэнни! — Это был голос отца, — Ты жив?

Затем послышался шум и шорох гальки, когда мужчина стал спускаться по склону ко мне. Плача, я подбежал к нему. И почувствовал, как меня подхватили на руки. Он весь дрожал. Тут я ощутил его поцелуи на своем лице. — Дэнни, у тебя все в порядке? спрашивал он.

Я прижался к нему лицом. Лицо у меня было исцарапано и горело, но мне было приятно чувствовать грубое сукно его костюма. — Все в порядке, папа, ответил я всхлипывая. — Но мама будет сердиться, я написал в штаны.

Что-то похожее на смех булькнуло у него в горле.

— Мама не будет сердиться, — заверил он меня. Подняв голову в направлении берега, он закричал: «У него все в порядке. Бросайте веревку и вытащим его».

— Не забудь песика, папа, — сказал я. — Его тоже надо вытащить.

Отец нагнулся и потрепал пса за ухом. — Если бы не его лай, мы бы и не узнали, где ты. — Вдруг он повернулся и посмотрел на меня. — Не из-за него ли ты тут оказался?

Я покачал головой. — Пол и Эдди сбросили меня сюда, потому что я еврей.

Папа как-то странно посмотрел на меня. Веревка упала нам под ноги и он нагнулся, чтобы поднять ее. Я с трудом расслышал слова, которые он пробормотал: «Район новый, а люди те же самые».

Я не понял, что это значит. Он завязал веревку у себя на поясе и подхватил меня одной рукой, а другой — собаку. Веревка натянулась и мы начали подниматься по склону.

— Папа, ты ведь не сердишься?

— Нет, Дэнни, не сержусь.

Я некоторое время помолчал, пока мы медленно продвигались по склону, — Тогда ничего, если я оставлю собаку себе, папа? — спросил я, — Он такой милый пес. — Пес, видимо, знал, что я говорю о нем, его хвост застучал по боку отца. — Мы назовем его Рекси Фишер, — добавил я.

Папа посмотрел вниз на щенка и затем на меня. Он рассмеялся:

— Ты хочешь сказать, мы назовем ее Рекси Фишер. Это не он, а она.

В комнате было темно, но мне было тепло и уютно после ванной, когда я уже лежал в постели. В ночи были новые звуки, новые звуки, влетающие в окно из новой округи. Новые звуки, с ними теперь жить.

Глаза у меня были широко раскрыты от изумления, но я больше не боялся. Бояться нечего. Я ведь у себя в доме, в своей собственной комнате.

Вдруг глаза у меня стали закрываться. Я повернулся в постели и задел рукой за стену. Она была шершавой от свежей краски.

— Я люблю тебя, дом, — прошептал я, засыпая.

Под кроватью пошевелилась собака, и я свесил руку вниз. В ладони у себя я почувствовал ее холодный нос. Я почесал пальцами у нее за ухом.

Шерсть у нее была влажная и прохладная. Мама заставила папу выкупать Рекси, прежде чем разрешила пустить ее в мою комнату. Она полизала мне пальцы.

— Я люблю тебя, Рекси, прошептал я.

Ощущение теплоты, удобства и причастности пронизывало все мое существо. Постепенно я почувствовал, как остатки напряженности покидают меня, и погрузился в ничто, то есть сон.

Я был дома. И первый день моей жизни, который я запомнил, отошел во вчера, а все дни моей жизни стали завтра.

Все дни моей жизни

Книга первая

Глава 1

Солнышко тепло прижалось к моим закрытым векам. Слегка потревоженный, я прикрыл глаза рукой и беспокойно зашевелился на подушке. Несколько минут мне было хорошо, затем свет как-то подполз мне под руку и отыскал меня. Я перестал прятаться от него и сел в постели, протирая глаза. Я проснулся.

Потянулся. Зевнул. Откинул волосы с глаз и сонно посмотрел в окно.

Было светлое, ясное утро. Я хотел было еще поспать, но мои окна выходили на восток, и первые лучи утреннего солнца все время попадали мне в глаза.

Я лениво осмотрелся. Одежда моя ворохом лежала на стуле. Теннисная ракетка с наполовину натянутой сеткой, которую мне все некогда было починить, стояла у комода. Старый будильник на комоде рядом с расческой и щеткой для волос показывал четверть восьмого. Красный с белым галстук школы имени Эразма Холла свешивался с зеркала.

Я поискал глазами на полу у кровати свои тапочки. Их не было на месте. Я ухмыльнулся про себя. Я-то уж знал, где они. Рекси обычно утаскивала их под кровать и делала из них себе подушку. Я потянулся вниз и погладил ее. Она подняла голову и лениво помахала хвостом. Я еще раз погладил ее и забрал у нее шлепанцы. Затем я встал с постели и надел их.

Рекси закрыла глаза и снова уснула.

Из комнаты родителей послышался слабый звук, когда я проходил мимо раскрытого окна. И тут я вспомнил. Завтра будет большой день — мой день Бар-Мицва. Я ощутил в себе нервную дрожь. Только бы мне не забыть ничего из затейливого еврейского ритуала, который я специально разучивал к данному случаю.

Я стоял у раскрытого окна и глубоко дышал. Медленно стал считать про себя: «Вдох, два, три, четыре. Выдох, два, три, четыре.» Немного спустя я почувствовал, что нервная дрожь проходит. Все будет хорошо, я ничего не забуду. Все еще стоя лицом к окну, я снял через голову куртку пижамы и бросил ее на кровать позади себя. Как бы там ни было, мне надо делать гимнастику, иначе я не наберу достаточно веса, чтобы попасть к осени в футбольную команду.

Я растянулся на полу и сделал десять отжиманий, затем встал и начал приседать. Я посмотрел себе на ноги. Тонкие шнуроподобные мускулы на моем теле резко выявлялись, и можно было сосчитать ребра. Я внимательно осмотрел себе грудь, не появились ли за ночь на ней настоящие волосы, но там по-прежнему был лишь мелкий золотистый пушок. Иногда я жалел, что волосы у меня не черные, как у Пола, а русые. Тогда бы они четче выделялись.

Я закончил приседания и подхватил пару гантелей, стоявших в углу комнаты. Снова став у окна, я стал размахивать ими. Через открытое окно послышался щелчок выключателя, и окно в доме напротив через проулок ярко засветились. Почти мгновенно я упал на колени и стал осторожно выглядывать из-за подоконника.

Это была комната Марджори-Энн Конлон. Она была лучшей подругой Мими.

Иногда занавеска у ней была поднята, и мне удавалось все хорошенько разглядеть. Я был рад, что окна у нее выходили на запад, потому что из-за этого ей приходилось каждое утро включать свет.

Я осторожно выглянул из-за подоконника и затаил дыхание. Занавески подняты. Вот уже третий раз на этой неделе, как она забывает опустить их.

В прошлый раз, когда я наблюдал за ней, мне показалось, что она знает, что я подсматриваю, поэтому надо быть особо осторожным. Она была очень забавной девочкой, всегда дразнила меня и смотрела на меня в упор, когда я обращался к ней. За последние несколько недель мы несколько раз горячо спорили по пустякам, и мне не хотелось приглашать ее к себе на праздник Бар-Мицва, а Мими настаивала на этом.

Я увидел, как дверь встроенного шкафа приоткрылась, и она вышла из-за нее. На ней были всего лишь одни трусики. Она остановилась на мгновенье посреди комнаты в поисках чего-то. Наконец, она нашла то, что искала и наклонилась к окну, чтобы поднять его. Я почувствовал, как у меня на лбу выступил пот. Мне было прекрасно видно ее.

Пол как-то сказал, что у нее самая хорошая фигура во всей округе. Я не согласился с ним. У Мими фигура гораздо приятнее. И кроме того, у Мими грудь не так чрезмерно раздута, как у Марджори-Энн.

Пол тогда же предложил затащить девочек в подвал и все выяснить. Я очень разозлился, схватил его за грудки и сказал, что вытрясу из него душу, если он попробует сделать это. Пол только рассмеялся и отбросил мою руку. Он сказал, что единственное, из-за чего я не решаюсь на это, так это потому, что боюсь, что Мими наябедничает на нас.

Марджори-Энн теперь стояла лицом к окну, казалось, она смотрит на меня. Я еще ниже опустил голову. Она улыбалась про себя, застегивая крючки на бюстгальтере, и мне стало как-то неловко. У нее была очень понимающая улыбка. Интересно, она знает, что я подглядываю? В том, как она двигалась по комнате, была какая-то особенная осознанность этого.

Она наполовину надела бюстгальтер, и вдруг по лицу у нее промелькнула хмурая тень. Она тряхнула плечами и бюстгальтер соскользнул ей на руки.

Она взяла снова груди в ладони и подошла поближе к окну, как бы разглядывая их на свету.

У меня страшно забилось сердце. Пол прав. У нее и вправду настоящая грудь. Она подняла голову, на лице у нее появилась горделивая улыбка, и она опять ушла в глубь комнаты. Она аккуратно надела бюстгальтер и застегнула крючки на спине.

За дверью в холле послышался шум. Я услышал голос Мими. Я быстро повернулся и нырнул в постель. Мне не хотелось, чтобы Мими застала меня за подглядыванием. Я кинул быстрый взгляд в окно и увидел, что свет в комнате Марджори-Энн погас. Я вздохнул.

Этим все подтверждалось. Я был прав, она знала, что я подсматриваю.

Уловив шаги по направлению к своей двери, и закрыв глаза, я притворился спящим.

Из дверей донесся голос Мими : «Дэнни, ты встал?»

— Да, уже встал, — ответил я, садясь в кровати и протирая глаза. — Тебе чего?

Она скользнула взглядом по моей обнаженной груди и плечам. — А где твоя пижамная куртка? — спросила она. Затем она увидела ее в ногах постели.

— Ты уже вставал? Я уставился на нее:

— Да.

— А что ты делал? — подозрительно спросила она.

Она прошлась взглядом в направлении окон Марджори-Энн через проулок.

Я сделал большие невинные глаза. — Зарядку, — ответил я. — Затем снова лег подремать.

Видно было, что мой ответ ее не устраивает, но она ничего не сказала.

Она наклонилась к подножью кровати и подняла мою пижамную куртку, которая наполовину свешивалась на пол. Грудь у нее сильно натянула тонкую пижаму, которая была на ней. Я не мог оторвать глаз от нее.

Мими заметила, куда я смотрю, и лицо у нее вспыхнуло. Она сердито бросила куртку пижамы на кровать и пошла к двери. — Мама велела мне разбудить тебя и напомнить принять душ, — бросила она через плечо. — Она хочет, чтобы ты был чистым к своему Бар-Мицва.

Я выпрыгнул из кровати, как только дверь закрылась за ней, и сбросил штаны. Мне было жарко, и тело покалывало, так было всегда после того, как я смотрел на Марджори-Энн. Посмотрел вниз на себя. Я неплохо сложен. Росту во мне пять футов четыре дюйма, а весил я почти сто четырнадцать фунтов.

Еще четыре фунта, и будет достаточно, чтобы попасть в футбольную команду.

Я знал, как справиться с дрожью, это-то меня не волновало. — Холодный душ, ребята, — говорил в школе учитель физкультуры, — Холодный душ. — И именно холодный душ я сейчас и приму.

Я накинул халат и выглянул в холл. Там было пусто. Дверь в ванную была открыта, и я направился к ней. У Мими дверь также была открыта, она заправляла постель. Проходя мимо, я показал ей нос, и у меня распахнулся халат. Я резко запахнул его. Черт побери! Теперь она поняла, что я чувствовал, когда она заходила ко мне в комнату. Может мне лучше помириться с ней, а то наябедничает. Я никак не мог понять ее. Я вернулся к ее двери, придерживая халат.

— Мими.

Она посмотрела на меня. — Чего тебе надо? холодно спросила она. Я посмотрел себе на шлепанцы. — Может ты хочешь пойти в ванную первой?

— Это почему же? — подозрительно спросила она.

Было слышно, как папа с мамой разговаривают внизу. Я старался говорить как можно тише. — Я, это, собираюсь принимать душ, а ты, может, торопишься?

— Никуда я не тороплюсь, — ответила она сухо и безразлично. Было видно, что она сердится. — Мими, — снова позвал я.

— Ну что? — она уставилась на меня.

Я опустил глаза под ее взглядом, — Да ничего, — ответил я, стал поворачиваться, и затем вдруг глянул на нее.

Она смотрела мне на руки там, где они придерживали халат. На этот раз опустила глаза она.

— Вы, мальчишки, отвратительны, — пробормотала она. — Ты все больше становишься похож на своего приятеля Пола. Он всегда так смотрит.

— Я не смотрел, — возразил я.

— Да, да, смотрел, — с укором сказала она. — Могу спорить, что ты подсматривал и за Марджори-Энн.

У меня вспыхнуло лицо. — Не подсматривал! — воскликнул я, взмахнув руками. Полы халата снова разошлись. Я торопливо запахнул его.

— Да и ты не прочь посмотреть, барышня-сударыня!

Она не обращала больше на меня внимания. — Я скажу маме, чем ты занимаешься, — сказала она.

Я быстро пересек комнату и схватил ее за руки. — Не смей.

— Больно. — Она отвернулась было, но затем снова уставилась на меня.

— Не смей! — хрипло повторил я, еще крепче сжимая ей руки. Она посмотрела мне в лицо, ее карие глаза были широко раскрыты и испуганы, а где-то в глубине все же таилось любопытство. Она глубоко вздохнула, — Ну хорошо, — ответила она. — Я не скажу маме, но скажу Мардж, что она была права. Она говорила мне, что ты подглядываешь. Скажу ей, чтобы задергивала занавеску!

Я отпустил ей руки. По мне прокатилась неясная волна удовлетворения.

Я прав, Мардж все время знала, что я наблюдаю за ней. — Если Мардж оставляет занавески открытыми, — произнес я с презрением в голосе, — то знает, зачем это делает.

Я оставил Мими у постели и пошел в ванную. Папина кисточка для бритья сохла на краю раковины. Я убрал ее в аптечку и закрыл дверцу. Затем бросил халат на крышку унитаза и стал под душ.

Вода была ледяной, но я стиснул зубы. Немного спустя у меня застучали зубы, но я продолжал стоять. Это мне на пользу. Я знал, что мне нужно.

Когда я, наконец, вышел из-под душа и посмотрел в зеркало, то губы у меня были синие от холода.

Глава 2

Закончив застегивать рубашку, я посмотрел в окно. Взял расческу и снова провел ею по волосам. Мама будет довольна. Кожа у меня чистая и блестящая, даже волосы по цвету казались светлее.

Я нагнулся и посмотрел под кровать. — Просыпайся, Рекси, — позвал я.

— Пора выходить. — Она вскочила на ноги, мотая хвостом. Я наклонился и почесал у ней за ухом. Она лизнула мне руку.

— Ну как ты сегодня, девочка? спросил я, слегка обняв ее. Хвост у нее завертелся кругами, и она потерлась мне о штаны.

Я вышел из комнаты и спустился по лестнице. Из кухни слышался мамин голос. Казалось, она чем-то взволнована. Она говорила: «Ты ведь знаешь свою свояченицу Бесси. Ей только и надо о чем-нибудь посудачить. Она считает, что кроме нее никто и не сумеет организовать Бар-Мицва. Ее Джоел...»

Отец прервал ее:

— Ну погоди, Мэри, — примирительно сказал он, — успокойся. Все будет хорошо. Ведь все-таки именно ты решила сделать прием дома.

Я облегченно вздохнул. По крайней мере, они говорили не обо мне. Мими не проболталась. Этот спор уже идет шесть месяцев, с тех пор, как возник разговор о моем Бар-Мицва.

Отец хотел было снять небольшой зал для приема, а мать и слышать об этом не хотела. — Ты не умеешь беречь деньги, сказала она. — Ты знаешь, как плохо идут деда, ты и так еле-еле выплачиваешь ссуду. А зерновой биржевой банк не будет ждать своих трех тысяч долларов.

Отец уступил ей. Он вынужден был сделать это, у него не было другого выхода. Дела шли вовсе неважно. Если уж судить по тому, как все выглядело вокруг дома, то они шли еще хуже. За последние несколько месяцев он стал очень нервным и раздражительным.

Я распахнул дверь и вошел в кухню. Рекси следовала за мной по пятам.

— Доброе утро, поздоровался я с ними обоими. — Что тебе нужно в магазине? спросил я мать.

Она едва глянула на меня. — Как обычно, Дэнни, — ответила она.

— Можно я куплю арахисовых орешков, мам?

Она улыбнулась. — Хорошо, Дэнни. — Она взяла доллар из стеклянной рюмки с полки над раковиной и подала его мне. — Все-таки сегодня твой день Бар-Мицва.

Я взял доллар и направился к кухонной двери. Вдогонку я услышал мамин голос. — Не забудь посчитать сдачу, Дэнни.

— Хорошо, мам, ответил я через плечо, открывая дверь, чтобы выпустить Рекси. Собака помчалась по дорожке передо мной, подбегая к канаве.

Выходя из заулка, я услышал голоса на крыльце у Конлонов. Боковым зрением я увидел Мими и Марджори-Энн, головы которых склонились друг к другу. Я пошел мимо них так, как будто не замечаю их, но из-за Рекси мне пришлось остановиться перед крыльцом. Мардж посмотрела на меня и начала хихикать. Я почувствовал, как у меня краснеет лицо.

Я приду к тебе на праздник сегодня, — крикнула она.

Мне стало так обидно за себя, оттого что покраснел.

— Не делай мне одолжений, — сердито ответил я. — Ради меня можешь и не приходить.

Смех у нее задиристый. — Да что ты, Дэнни, как ты разговариваешь! — насмешливо проговорила она. — Ты же знаешь, что тебе будет не по себе, если ты не увидишь меня! И к тому же ты станешь мужчиной, когда вернешься с Бар-Мицва. Вот будет весело посмотреть, как ты тогда будешь вести себя!

Рекси весело побежала вдоль по улице. Я последовал за ней, ничего не ответив.

Свет в синагоге был тусклым и серым, поступая из окошечек высоко на стенах. Я нервно оглянулся. Я стоял на небольшом возвышении перед Торой.

Три старика, стоявшие со мной на возвышении, были все в черных ермолках.

Моя же была из белого шелка.

Лица под платформой выжидательно смотрели на меня. Я узнал их почти все. Это были мои родственники. В глубине синагоги стоял небольшой стол, уставленный пирогами и бутылками виски и вина, мерцавшими в полумраке.

Мой наставник, почтеннейший Херцог, снял Тору и раскрыл ее. Он сделал мне знак подойти к ограде и затем, повернувшись к собравшимся, заговорил на идише.

— В эти тревожные дни, — заговорил он тонким, неровным голосом, очень приятно встретить мальчика, который не стесняется быть евреем.

Приятно также быть человеком, который учит такого мальчика. Большая честь подготовить такого мальчика к Бар-Мицва и приветствовать его в качестве еврейского мужчины. Он торжественно повернулся ко мне. — У меня есть такой мальчик. — Он снова повернулся к собравшимся и продолжил речь.

Я старался не подавать виду. Старый лицемер! Он орал на меня все время, пока давал уроки. Я ни на что не годен, никогда из меня ничего не выйдет, я никогда не смогу пройти Бар-Мицва, потому что я слишком туп.

Я глянул мельком на лицо сестры, смотревшей на него. На лице у нее было напряженное, увлеченное выражение. Она вдруг улыбнулась мне, в глазах у нее засветилась гордость, и я улыбнулся ей в ответ.

Голос почтеннейшего Херцога стал затихать, и он повернулся ко мне. Я медленно подошел к центру платформы и положил руки на Тору. В волнении я прочистил горло. Я видел, что мать с отцом выжидательно улыбаются мне. На мгновенье я все забыл, и меня охватила паника. Я забыл сложный ритуал, на запоминание которого ушло столько месяцев.

Я услышал, как почтенный Херцог зашептал мне на ухо: «Бороху эсс...»

Я с благодарностью подхватил подсказку: «Бороху эсс Адонай...» Теперь я уже пришел в себя, и остальные слова вспоминались легко. Мама с гордостью улыбалась стоявшим вокруг нее людям.

Я почувствовал торжественность молитвы. Пожалел, что недостаточно внимательно вникал в смысл слов, которые я так лихо произносил на иврите.

Я с трудом вспомнил, что прошу божьей помощи в том, чтобы стать достойным мужчиной, чтобы вести праведную еврейскую жизнь. Меня охватило глубокое чувство ответственности. То ты был мальчик, и вот уже мужчина. Клянусь перед лицом родственников и друзей, что я всегда буду исполнять долг правоверного еврея.

Я никогда не задумывался об этом раньше. В глубине души я знал, что не хочу быть евреем. Я вспомнил первый раз, когда подумал об этом. Это было тогда, когда Пол и его братишка Эдди столкнули меня в котлован на углу улиц Кларендон и Трои, день, когда я нашел Рекси. Котлован теперь засыпан, и на этом месте настроили домов, но я никогда не забываю об этом, проходя мимо. Я помню, как на следующий день спросил маму, нельзя ли нам быть кем-нибудь другим, а не евреями. Теперь уже неважно, что она ответила тогда. Сейчас же я посвящал себя в евреи. Последние слова молитвы сорвались с моих губ, и глядя вниз на собравшихся, я почувствовал прилив гордости. Мама плакала, а отец сморкался в большой белый платок. Я улыбнулся им.

Почтенный Херцог накинул мне на плечи мантию, белую шелковую накидку, которую мне купила мама, с голубой звездой Давида, вышитой на ней. Я произнес еще несколько слов, и все кончилось.

Я сбежал по ступенькам. Мама обняла меня и поцеловала, вновь и вновь повторяя мое имя. Мне стало неловко, хотелось, чтобы она отпустила меня. Я же ведь теперь, кажется, мужчина, а она вела себя так, как будто бы я все еще мальчик.

Папа похлопал меня по плечу. — Молодец, Дэнни, — улыбался он. Он обернулся к почтенному Херцогу, который спустился по ступенькам вслед за мной. — Он ведь показал себя молодцом, почтеннейший, не так ли? — спросил он.

Почтенный Херцог отрывисто кивнул, ничего не отвечая, и протолкался мимо отца, направляясь к столу с закусками. Остальные мужчины с платформы быстро последовали за ним.

Отец взял меня за руку и повел к столу. Видно было, что он доволен.

Он чопорно налил немного виски в картонный стаканчик и подал его мне.

Гарри! — раздался протестующий голос мамы. Он счастливо улыбнулся ей.

— Ну что ты, Мэри, — миролюбиво произнес он, — мальчик теперь уже мужчина!

Я кивнул. Папа прав. Я взял стакан.

— Лхайм! — сказал отец.

— Лхайм, — ответил я.

Отец запрокинул голову и вылил виски в рот. Я сделал то же самое.

Оно обожгло меня огнем до самого желудка. Я задохнулся и закашлялся.

— Видишь, что ты наделал, Гарри, — укоризненно сказала мама. Я посмотрел на отца сквозь слезы на глазах. А он смеялся. На меня снова напал припадок кашля, и мама притянула мне голову себе на грудь.

Глава 3

Дом переполнен народом. Мне пришлось посадить Рекси в свою спальню и запереть дверь. Она всегда беспокойно вела себя при большой толпе. Я протолкался через гостиную и направился к лестнице в подвал. Мать устроила там игровую комнату для детей.

Меня подозвал к себе мой дядя Дэйвид. Он стоял в углу комнаты, разговаривая с отцом. Я подошел к нему, и он протянул мне руку.

— Мацелтов, Дэнни!

— Спасибо, дядя Дейвид, — автоматически улыбнулся я. Взяв меня за руку, он повернулся к отцу.

— Кажется только вчера я был у него на Бриссе, Гарри, — оказал он.

Отец согласно кивнул головой.

В нетерпении я вспыхнул. Я знал, что он сейчас скажет, я уже слышал это двадцать раз сегодня. И он не разочаровал меня.

— Как летит время, а? — Дядя Дейвид тоже кивал головой. — А теперь ты уже парень. — Он сунул руку в карман и достал оттуда монету. — Вот тебе, Дэнни.

Я повертел монету в руках — это была десятидолларовая золотая монета.

— Спасибо, дядя Дейвид, — поблагодарил я. Он ухмыльнулся мне. — Большой парень, — сказал он, повернувшись к отцу. — Скоро он сможет тебе помогать в лавке, как это делает мой Джоел.

Отец отрицательно покачал головой. — Нет, Дэнни не будет работать в лавке, — твердо заявил он. — Мой Дэнни пойдет учиться. Он будет юристом или, может быть врачом, и если дела пойдут хорошо, я открою ему когда-нибудь отличную контору.

Я с удивлением посмотрел на отца. Я в первый раз такое слышу. Я в общем-то никогда и не задумывался о том, кем собираюсь стать. Да и мне было все равно.

У дяди Дэйвида на лице появилось понимающее выражение. — Да, конечно, Гарри, конечно, — примирительно сказал он. — Но ты знаешь, какие теперь времена. Ничего хорошего. Тебе и так-то приходится вертеться будь здоров.

Так вот, если бы Дэнни пошел работать ко мне в лавку на лето, как Джоел, разве это ему повредило бы? Отнюдь. Да и тебе будет экономия в пять долларов в неделю. Пять долларов — это все-таки пять долларов. — Он поглядел на меня. — А Дэнни отличный парень. Я уверен, что он захочет помогать мне, как это делает Джоел. Не так ли, Дэнни?

Я кивнул. Никто не может сказать, что мой двоюродный брат Джоел лучше меня. — Конечно, дядя Дейвид, — быстро согласился я.

Отец посмотрел на меня. В глазах у него промелькнула тревожная тень.

— Еще есть время обсудить все это, Дэнни, — медленно произнес он. — До каникул еще целый месяц. Тем временем сбегай-ка вниз. Дети тебя уж, наверное, обыскались.

Я направился к лестнице, сунув монету в карман. Уходя, я слышал, как дядя Дейвид повторил, что мысль-то неплохая, да и не повредит мне это.

На лестничной площадке я остановился и заглянул в игровую комнату.

Мама развесила гирлянды на стенах и потолке, и комната выглядела очень веселой и праздничной, но дети что-то притихли. Наверху взрослые разговаривали очень громко, каждый пытался перекричать остальных, все говорили одновременно, как будто у них больше никогда не будет возможности поговорить друг с другом; их голоса глухо доносились сюда. Все мальчики собрались на одной стороне комнаты, девочки — на другой. Голоса у них были приглушены и осторожны. Все это совсем не походило на то, что было наверху.

Когда я направился к мальчишкам, мой двоюродный брат Джоел сделал мне шаг навстречу. Он был года на полтора постарше меня, и лицо у него было в прыщах. Я уже слыхал, как об этом рассказывали, и надеялся, что у меня их не будет.

— Здравствуй, Джоел, — смущенно заговорил я. — Веселитесь? — Он вежливо кивнул, не сводя глаз с одной девочки напротив. — Конечно, — быстро согласился он, слишком быстро. Я проследил за его взглядом. Он смотрел на Марджори-Энн. Она увидела, что я смотрю на нее и что-то прошептала моей сестре, которая тут же захихикала. Я подошел к ней, Джоел со мной.

— Что смешного? — сердито спросил я. Я подумал было, что они смеются надо мной.

Мими покачала головой и снова захихикала. Мардж загадочно улыбнулась.

— Мы ждали, что ты придешь и оживишь нам компанию, — сказала она.

Я принужденно улыбнулся и осмотрелся. Все дети торжественно смотрели на меня. Она была права, праздник затухал. Взрослые веселились, а дети не знали, чем заняться.

— Эй, что это мы приуныли? — завопил я, подымая руки. — Давайте поиграем во что-нибудь.

— Во что? — с вызовом спросила Мими.

Я растерянно посмотрел на нее. Я и не подумал об этом. Беспомощно я оглядел комнату.

— Как насчет почты? — предложила Мардж. Я сделал кислую морду.

Именно в эту игру мне не хотелось играть. Детские штучки.

— Ну а во что ты хочешь играть? — отрезала она, увидев мое выражение лица. — В пятнашки?

Я раскрыл было рот, но Джоел прервал меня.

— Отлично, — поспешно произнес он. — Я согласен.

Я с отвращением повернулся к нему. Теперь мне понятно, откуда у него прыщи, это все девочки.

Я готов был поспорить с ним, но все остальные дети с удовольствием подхватили предложение.

Когда мы расселись полукругом по полу, я угрюмо уставился на свои скрещенные ноги, сожалея, что не сумел придумать другой игры. Джоел позвал Мардж в небольшую котельную, которая служила нам почтой и я был уверен, что она пошлет за мной, когда подойдет ее очередь.

Я оказался прав. Дверь в котельную открылась, и Джоел остановился против меня. Он показал большим пальцем на закрывшуюся за ним дверь. У меня вспыхнуло лицо, когда я поднялся на ноги.

— Вот это девочка! — прошептал он, когда я проходил мимо него. Я посмотрел на Мими. Она раздраженно глядела на меня. Я чувствовал, что у меня горят щеки. Я слегка помедлил перед дверью в котельную, затем открыл ее и шагнул внутрь. Прислонился к закрытой двери, пытаясь разглядеть что-либо в полумраке. Свет проникал сюда лишь через крохотное оконце в углу.

— Я здесь, Дэнни, — раздался голос Мардж с другой стороны котла.

Я все еще держался за ручку двери. В висках у меня застучала кровь. — Что, что тебе надо? — хрипло промямлил я. Я вдруг испугался. — Зачем ты меня позвала?

Она прошептала:

— А как ты думаешь, зачем я тебя позвала? — В ее голосе было что-то дразнящее. — Хотела посмотреть, действительно ли ты мужчина.

Мне не было видно ее. Она стояла за котлом. — Оставьте меня в покое, — сердито сказал я, не отходя от двери.

Голос у нее теперь стал бесстрастным. — Если ты хочешь покончить о этим, лучше подойди сюда. — Я услышал, как она беззвучно смеется.

— Я тебя не обижу, мальчик Дэнни.

Я обошел котел. Она стояла, прислонившись к нему, и улыбалась. Зубы у нее сверкали в полумраке, а руки она держала за спиной. Я молчал.

Глаза у нее смеялись. — Ты подглядывал за мной через окно сегодня утром, — вдруг бросила она мне. Я замер. — Нет!

— Да, да, — резко сказала она. — Я видела тебя. Да и Мими мне говорила то же самое.

Я уставился на нее. Задам я Мими за это.

— Раз уж ты так была уверена, — зло сказал я, — то почему же не опустила занавески?

Она шагнула ко мне. — А может я не хотела, — задиристо произнесла она.

Я посмотрел ей в лицо. Это мне было непонятно.

— Но ведь...

Пальцы ее оказались у меня на губах и заставили меня замолчать. Лицо у нее приняло напряженное, строгое выражение — А может быть хотела, чтобы ты смотрел. Она помолчала мгновенье, глядя мне в лицо.

— Тебе не понравилось то, что ты видел?

Я не знал что ответить.

Она тихонько засмеялась. — Понравилось, — прошептала она. — Я знаю, что понравилось. Твой двоюродный брат Джоел считает, что я великолепна, а ведь он не видел и половины того, что видел ты.

Она стала почти вплотную ко мне. Обняла меня за шею и потянула меня к себе. Я двигался как деревянный. Почувствовал ее дыхание у своего рта, затем губы. Я закрыл глаза. Это был такой поцелуй, какого никогда раньше не было. Он не был похож ни на мамин, ни на сестрин, ни какой-либо другой, с кем бы я не целовался.

Она убрала свое лицо от моего. Я все еще чувствовал ее дыхание у себя на рту. — Дай мне руку, — быстро потребовала она.

Совсем одурев, я протянул руку. Голова у меня закружилась, и комната закачалась как в тумане. Вдруг что-то ударило меня по пальцам как электрический ток. Она положила мою руку к себе на платье, и я почувствовал ее грудь с твердыми соском. Перепугавшись, я отдернул руку.

Она тихо рассмеялась, глаза у нее блестели.

— Ты мне нравишься, Дэнни, — прошептала она. Она пошла к двери и повернулась, чтобы посмотреть на меня. На лице у нее снова появилась насмешка.

— Кого тебе послать сюда теперь, Дэнни? — спросила она. — Твою сестру?

Глава 4

Я прошел по гостиной, по пятам за мной бежала Рекси. — Дэнни, зайди-ка сюда на минутку, — донесся голос отца с кушетки, где он сидел рядом с мамой.

Мама выглядела усталой. Она только что закончила уборку после того, как все ушли. В доме теперь было удивительно тихо.

— Да, папа, — я остановился перед ними.

— Ты хорошо отпраздновал Бар-Мицва, Дэнни? — полувопросительно спросил отец.

— Очень хорошо, папа, — ответил я. — Спасибо.

Он слегка махнул рукой. — Не благодари меня, — сказал он. — Благодари мать. Это она все делала.

Я улыбнулся ей.

Она устало улыбнулась мне, похлопывая рукой по подушке, лежавшей рядом. Я сел. Она подняла руку и взъерошила мне волосы. — Русачок мой, — задумчиво проговорила она. — Ты теперь совсем, совсем взрослый. Скоро жениться пора.

Папа рассмеялся. — Ну не так уж скоро, Мэри. Он еще достаточно молод.

Мама посмотрела на него. — Достаточно скоро, ответила она. — Смотри, как быстро прошли эти тринадцать лет.

Отец хмыкнул. Он достал из кармана сигару и закурил, на лице у него установилось задумчивое выражение. — Дейвид предложил Дэнни поработать у него в лавке летом.

Мать дернулась вперед со своего места. — Но, Гарри, ведь он еще совсем ребенок!

Отец захохотал. — То он уже женится, а то летом будет слишком молод, чтобы поработать. Он повернулся ко мне. — Что ты думаешь на этот счет, Дэнни?

Я глянул на него. — Я сделаю все, как ты хочешь, папа, — ответил я.

Он кивнул головой. — Вот так я и думал. Но я ведь спрашиваю тебя, чем бы ты хотел заняться. Кем ты хочешь стать?

Я замешкался. — Я, право, не знаю, признался я. Я даже и не думал об этом.

— Пора уже начинать задумываться. Дэнни, — серьезно сказал он. — Ты смышленый мальчик. Ты уже год учишься в средней школе, а тебе только тринадцать лет. Но любой ум не приведет ни к чему хорошему, если только ты не поставишь себе цели. Ты будешь как корабль без руля.

— Я пойду летом работать в магазин, папа, — поспешно ответил я. — В конце концов, если это тебе поможет, я этого и хочу. Я знаю, что дела нынче идут неважно.

— Действительно неважно, но и не так уж плохи, чтобы заставлять тебя делать то, чего тебе не хочется, — промолвил он, глядя на сигару. У нас с матерью на тебя большие надежды. Что ты будешь доктором или юристом, поступишь в колледж. Может быть, если пойдешь в магазин, то учиться не придется. Так получилось у меня. Я так и не закончил школу. Не хотел бы, чтобы так же произошло и с тобой.

Я посмотрел на него, затем на мать. Они опасались, как бы со мной не случилось того, что стало с ним. И все же дела шли плохо, и отцу нужна была моя помощь. Я улыбнулся им. — Если я поработаю в магазине летом, это еще ничего не значит, папа, — сказал я. — Осенью я снова пойду в школу.

Он обернулся к матери. Они долго смотрели друг на друга. Затем мать слегка кивнула головой, и он снова повернулся ко мне. — Ну хорошо, Дэнни, — с трудом произнес он. — Пусть будет так некоторое время. А дальше видно будет.

Ребята кричали, в то время как волейбольный мяч летал взад и вперед над сеткой. В школьном спортзале одновременно шли четыре игры. Краем глаза я заметил, что г-н Готткин направляется к нам. Я снова стал следить за мячом. Но мне очень хотелось смотреть на Готткина, ведь он был тренером футбольной команды.

Мяч летел ко мне высоко над головой, но я прыгнул и ударил по нему.

Он зацепился за сетку, перекатился на другую сторону и упал на пол. Я горделиво огляделся, мне было очень приятно. Это было восьмое очко, забитое мной из четырнадцати. Г-н Готткин не мог не заметить этого.

Но он даже не смотрел в мою сторону. Он разговаривал с каким-то мальчиком на соседней площадке. Мяч снова вошел в игру. Я пропустил пару, как казалось, простых мячей, но их каждый раз подхватывали. Когда вдруг стала выигрывать команда противника, я мельком глянул на учителя.

Сзади я вдруг услышал, как крикнул Пол:

— Дэнни, твой мяч!

Я резко повернулся. Мяч легко летел через сетку в мою сторону. Я приготовился и прыгнул. Темная фигура с другой стороны сетки промелькнула прежде меня и послала мяч вниз. Рука у меня автоматически дернулась, чтобы прикрыть лицо, но я не успел. Я рухнул на пол. Сердитый, я встал на ноги, одна сторона лица у меня была красная и горела, там, куда попал мяч.

Темнокожий паренек с другой стороны сетки ухмылялся.

— Ты сделал фол! — бросил я ему.

Улыбка слетела у него с лица. — В чем дело, Дэнни? — усмехнулся он. — Ты разве единственный герой во всей этой игре?

Я бросился под сетку за ним, но чья-то рука крепко ухватила меня за плечо и остановила меня.

— Продолжай игру, Фишер, — спокойно сказал г-н Готткин. — Никакого бузотерства.

Я нырнул назад под сетку на свою сторону и рассердился еще больше, чем раньше. Теперь Готткин запомнит только то, что я злюсь.

— Я тебе покажу, — прошептал я парню.

Он только лишь презрительно скривил губы и сделал неприличный жест.

В следующей же игре мне подвернулся случай. Мяч летел на меня, а этот парень прыгнул к нему. Я бросился и свирепо ударил по мячу обеими руками.

Мяч попал ему прямо в рот, и он покатился по полу. Я громко прогудел ему.

Он вскочил с полу и, бросившись под сетку, схватил меня за ноги. Мы покатились по полу, метеля друг друга. Его жаркий злой голос зазвучал у меня над ухом: «Сукин ты сын!»

Готткин растащил нас. — Я же говорил не бузотерить.

Я угрюмо смотрел в пол и молчал.

— Кто начал? — спросил Готткин жестким голосом. Я посмотрел на парня, а он уставился на меня, но ни один из нас не ответил. Учитель физкультуры не стал дожидаться ответа.

— Продолжайте игру, — с отвращением произнес он. — И никакого бузотерства. — Он отвернулся от нас. Как только он повернулся спиной, мы автоматически вцепилась друг в друга.

Я ухватил темнокожего за пояс и мы снова покатились по полу. Г-н Готткин снова разнял нас. Он держал нас за руки по обе стороны от себя. У него был утомленный, выжидательный взгляд. — Так вы все-таки хотите подраться? он, пожалуй, сказал это утвердительно, а не вопросительно.

Мы оба промолчали.

— Ну хорошо, — продолжил он, — если уж драться, то будем драться по-моему. Все еще удерживая нас, он подозвал через плечо подменного учителя, своего помощника. — Достань перчатки.

Помощник вернулся с перчатками, и Готткин дал нам по паре. — Надевайте, — почти дружески произнес он. Затем обернулся к ребятам, которые уже начали собираться вокруг. — Лучше заприте двери, ребята, — сказал он. — Не надо, чтобы кто-нибудь вошел сюда.

Они весело смялись, пока я путался в незнакомых мне перчатках. Я знал, почему они смеялись. Если бы вошел директор, то всем крепко попало бы.

Мне было неловко в боксерских перчатках. У меня никогда раньше их не было. Пол молча стал шнуровать их мне. Я посмотрел на этого парня. Первый порыв гнева у меня уже прошел. У меня не было ничего против этого паренька. Я даже не знал, как его зовут. У нас были совместные уроки только по физкультуре. Мне показалось, что он чувствует то же самое. Я подошел к нему. — Это глупо, — сказал я.

Г-н Готткин ответил прежде, чем парень успел раскрыть рот.

— Сдрейфил, Фишер? — усмехнулся он. У него в глазах было какое-то странное возбуждение.

Я почувствовал, как кровь бросилась мне в лицо. — Нет, но...

Готткин оборвал меня. — Тогда вернись вон туда и делай то, что я тебе скажу. Приступайте к бою. Если один из вас упадет, то другой не трогает его до тех пор, пока я не разрешу. Понятно?

Я кивнул. Пацан облизнулся и тоже кивнул.

Я понял, что Готткину это понравилось. — Ну порядок, ребятки, — сказал он, — вперед!

Я почувствовал, как кто-то подтолкнул меня вперед. Темнокожий двинулся ко мне. Я поднял руки и попробовал держать их так, как у боксеров в кино. Я осторожно кружился вокруг мальчика. Он был так же осторожен, как и я, и внимательно следил за мной. В течение почти минуты мы не сходились ближе двух шагов.

— А я-то думал, что вы хотите подраться, — сказал Готткин. Я глянул на него. Глаза его все еще горели от возбуждения.

Тут у меня из глаз полетели искры. Я услышал, как завопили ребята.

Еще одна вспышка, затем резкая боль в правом ухе и во рту. Я почувствовал, что падаю. В голове у меня со скрежетом гудело. Я сердито замотал головой, чтобы прийти в себя и открыл глаза. Я, оказывается, стоял на четвереньках, и смотрел вверх.

Паренек танцевал передо мной. Он смеялся. Эта гнида ударила меня тогда, когда я отвернулся. Я встал на ноги, во мне клокотал гнев. Я видел, как Готткин хлопнул его по плечу, и тогда он снова бросился на меня. В отчаянии я сблизился с ним, схватил его за руки и стал удерживать.

У меня пересохло в горле, я чувствовал, что дыхание просто жжет его.

Я тряхнул головой. Невозможно думать, когда там так гудит. Тряхнул еще раз. Вдруг шум прекратился, и у меня отпустило дыханье.

Я почувствовал, как Готткин нас растащил. Его голос хрипло прозвучал у меня в ушах. — Расцепитесь, ребятки.

Ноги у меня теперь окрепли. Я поднял руки и стал ждать, когда пацан нападет на меня.

Он и набросился, широко размахивая руками. Я отпрянул в сторону, и он пролетел мимо. Я чуть не улыбнулся про себя. Все очень легко, просто надо иметь голову на плечах.

Он развернулся и снова напал. На этот раз я уже ждал его. Было видно, что кулаки у него подняты высоко. Я двинул ему правой в живот. Руки у него опустились, и он согнулся пополам. Колени у него подогнулись, и я отступил. Я вопросительно глянул на г-на Готткина.

Он грубо толкнул меня обратно к мальчику. Я дважды ударил его, и он выпрямился, но взгляд у него был мутный.

Я теперь твердо стоял на ногах. Почувствовал прилив сил со всего тела в руки. Правой рукой почти с самого пола я попал ему прямо в подбородок. У меня даже рука задрожала от этого удара. Он повернулся один раз вокруг себя и затем плашмя упал вперед.

Я отступил и посмотрел на г-на Готткина. Он стоял с ошарашенным взглядом, глядя вниз на паренька. Он нервно водил языком по губам, кулаки у наго были сжаты, а рубашка на спине взмокла от пота, как будто бы он сам дрался.

В зале вдруг наступила тишина. Я повернулся к пацану, который неподвижно лежал на полу. Г-н Готткин медленно стал на колени рядом с ним.

Он перевернул паренька на спину и шлепнул его ладонью по лицу.

Учитель был бледен. Он глянул на помощника. — Принеси нюхательную соль, — хрипло крикнул он.

Когда он водил пузырьком под носом мальчика, руки у него сильно дрожали. Он, казалось, просил: «Ну очнись, малыш. Ну давай». Капли пота выступили у него на лбу.

Я смотрел на них сверху вниз. И чего это он не встает? Не следовало мне втягиваться в драку.

— Может быть лучше позвать доктора, — испуганно зашептал помощник Готткина.

Готткин ответил тихим голосом, но я, нагнувшись, расслышал: «Нет, если тебе дорога эта работа.»

— А если умрет?

Вопрос помощника остался без ответа, а к лицу мальчика стала приливать кровь. Он попытался было сесть, но Готткин прижал его к полу.

— Погоди, малыш, — почти с нежностью произнес Готткин. — Через минуту все пройдет.

Он поднял мальчика на руки и посмотрел вокруг. — Вы, ребята, об этом помалкивайте. Понятно? — В голосе прозвучала угроза. Все молча согласились. Он обвел их взглядом и остановился на мне. — А ты, Фишер, — хрипло оказал он, — пойдешь со мной. Остальные продолжайте игру.

Он пошагал к себе в кабинет с мальчиком на руках, я последовал за ним. Он положил его на кожаный топчан, а я закрыл за нами дверь.

— Подай-ка мне кувшин с водой вон там, — сказал он мне через плечо.

Я молча подал его ему, и он опрокинул его на голову мальчика.

Мальчик, отфыркиваясь, сел.

— Как себя чувствуешь, малыш? — спросил Готткин. Мальчик вымученно улыбнулся. Он робко посмотрел на меня. — Как будто бы меня лягнул мул, — ответил он.

Готткин облегченно рассмеялся. Затем его взгляд остановился на мне, и улыбка исчезла.

— Почему ты мне не сказал, что умеешь боксировать, Фишер? — рявкнул он.

— Да я... Я никогда раньше не дрался в перчатках, г-н Готткин, — быстро пробормотал я. — Честно.

Он с сомнением посмотрел на меня, но, видимо, поверил, так как снова повернулся к мальчику. — Ты не против, если мы все это забудем? — спросил он его.

Мальчик посмотрел на меня, снова улыбнулся, и кивнул. — Даже не хочется вспоминать, — искренне произнес он.

Готткин оценивающе посмотрел на меня.

Тогда пожмите друг другу руки и выметайтесь отсюда.

Мы пожали руки и двинулись к двери. Закрывая дверь, я увидел, что г-н Готткин открыл ящик стола и что-то вынул оттуда. Он стал подымать руку ко рту.

Как раз в это время его помощник пролетел мимо меня в кабинет.

— Дай-ка и мне немного этого, — сказал он, пока закрывалась дверь.

— Да чтобы еще раз такое случилось в моей жизни!

Голос Готткина пробубнил за закрытой дверью. — Этот паренек, Фишер, — прирожденный боец. Ты видел...

Я застеснялся и поднял голову. Мой бывший противник ждал меня. Я неуклюже взял его за руку, и мы пошли обратно играть в волейбол.

Глава 5

Я в нетерпении стоял на углу Бедфорд и Черч-авеню позади школы, поджидая Пола. Часы в витрине аптеки через дорогу показывали три с четвертью. Подожду еще пять минут, а потом пойду домой один.

Я все еще переживал новое ощущение. Новость о бое в гимнастическом зале пронеслась по школе как пожар. Все мальчики по новому зауважали меня, а девочки смотрели на меня с едва скрываемым любопытством. Несколько раз я слышал, как в группах говорили обо мне.

Родстер «форд» подрулил к тротуару впереди меня и погудел. Я посмотрел туда.

— Эй, Фишер, подойди-ка сюда. — Из машины выглядывал г-н Готткин. Я медленно подошел к нему. Что теперь ему надо? Он открыл дверцу.

— Залезай, — пригласил он. — Я подвезу тебя домой.

Я посмотрел на часы и быстро решился. Полу придется идти домой одному. Молча я забрался в машину.

— Куда тебе ехать? — дружеским тоном спросил г-н Готткин, отъезжая от тротуара.

— На Кларендон.

Несколько кварталов мы проехали молча. Я поглядывал на него, не поворачивая головы. У него должна быть какая-то причина, раз уж он предложил мне поехать с ним. Интересно, когда же он заговорит? Вдруг он притормозил и подъехал к тротуару.

Там шла молодая женщина. Готткин высунулся из машины и окликнул ее:

«Эй, Сейл!»

Она остановилась и оглянулась. Я узнал ее — это была мисс Шиндлер, учительница изобразительных искусств. У нее были очень интересные уроки.

Девочки не могли понять, почему это все мальчики на третий семестр записались в художественный класс, а мне было все понятно. На следующий семестр я тоже запишусь к ней.

У нее были каштановые волосы, темные глаза и слегка загорелая кожа.

Она училась когда-то в Париже, и ребята говорили, что она не носит бюстгальтера. Я слыхал, как они разговаривали о том, как это выглядело, когда она склонялась над партой.

— А, это ты, Сэм, — улыбаясь, сказала она и вернулась назад к машине.

— Садись, Сейл, — пригласил ин, — я подвезу тебя домой. — Он повернулся ко мне. — Подвинься, малыш, — сказал он. — Дай ей место.

Я подвинулся ближе к нему, а мисс Шиндлер села рядом со мной и закрыла дверцу. Места на сиденье было только-только на троих. Я чувствовал прикосновение ее бедра. Я искоса глянул на нее. Ребята были правы. От неловкости я заерзал.

Голос у Готткина был громче обычного. — Что-то тебя давно не видно, детка? Где ты была?

Она же ответила тихим голосом. — Да все здесь, Сэм, — уклончиво сказала она, глядя на меня.

Готткин перехватил ее взгляд. — Ты ведь знаком с мисс Шиндлер, Фишер? — спросил он.

Я покачал головой: «Нет.»

— Это Дэнни Фишер, — сказал он ей.

Она повернулась ко мне, любопытство засквозило у нее в глазах.

— Так это тот мальчик, который подрался сегодня в школе? — полувопросительно воскликнула она.

— Ты уже знаешь об этом? — удивленно произнес Готткин.

— Да вся школа об этом говорит, Сэм, — ответила она каким-то особым тоном. — Ваш мальчик — герой дня сегодня.

Я постарался подавить горделивую улыбку.

— У нас ничего нельзя сохранить в тайне, — проворчал Готткин. — Если об этом прослышит старик, я пропал.

Мисс Шиндлер посмотрела на него. — Я всегда тебе говорила об этом, Сэм, — сказала она тем же самым особенным тоном. — У учителей не бывает частной жизни.

Озадаченный, я быстро глянул на нее. Она перехватила мой взгляд и покраснела.

— Говорят, у вас был настоящий бой, — сказала она.

Я не ответил. Мне подумалось, что ей вовсе неинтересна была эта драка.

За меня ответил Готткин. — Да уж. Фишер встал с пола и согнул противника в дугу. Вы такого, пожалуй, и не видели.

В ее темных глазах промелькнула тень.

— Ты не можешь забыть, кем ты был когда-то, — горько произнесла она, — так ведь, Сэм?

Он промолчал.

Она снова заговорила тем же тоном. — Можешь высадить меня здесь, Сэм. Вот мой угол.

Он молча остановил машину. Она вышла и облокотилась на дверцу.

— Очень приятно было познакомиться, Дэнни, — мило улыбнулась она, — постарайся больше не ввязываться в драки. До свидания, Сэм. — Она повернулась и пошла прочь. Походка у нее тоже была очень милая.

Я повернулся к учителю физкультуры. Он задумчиво глядел ей вслед, губы у него были плотно сжаты. Он включил скорость. — Если у тебя есть время, малыш, — сказал он, — то я хотел бы, чтобы ты заехал ко мне. Я хочу тебе кое-что показать.

— Хорошо, г-н Готткин, — ответил я, снедаемый любопытством.

Я проследовал за ним через полуподвальный вход небольшого дома на две семьи. Готткин показал мне на дверь. — Зайди сюда, малыш, — сказал он мне. — Я сейчас буду.

Я посмотрел ему вслед, пока он взбегал по лестнице на верхний этаж, затем повернулся и вошел в указанную комнату. Открывая дверь, я услышал голоса на верхнем этаже. Я остановился на пороге, в изумлении разглядывая комнату. Она была оборудована под небольшой, но полностью оснащенный спортзал: брусья, груша, конь, перекладина, гири. На небольшом кожаном топчане у стены лежало несколько пар боксерских перчаток. На всех стенах комнаты были развешаны фотографии. Я стал их разглядывать. Это были снимки г-на Готткина, но он там был совсем другой. На нем были трусы и боксерские перчатки, а на лице у него свирепое выражение. А я и не знал, что он боксер.

На небольшом столике у топчана зазвонил телефон. В нерешительности я посмотрел на него. Он зазвенел снова. Когда он прозвенел еще раз, я снял трубку и только было собрался ответить, как услышал голос г-на Готткина.

На втором этаже, очевидно, был параллельный аппарат.

Я стал слушать. Никогда раньше я не пользовался параллельным аппаратом и боялся положить трубку, чтобы не прервать связь. Теперь говорил женский голос. — Сэм, — говорил он, — какой же ты дурак набитый, что подвез меня вместе с мальчишкой.

Я узнал голос и продолжал слушать.

Голос у Готткина был умоляющим. — Но, детка, — сказал он, — я больше не могу терпеть, мне надо тебя видеть, слушай, я схожу с ума.

Голос у мисс Шиндлер стал жестким. — Я же сказала, что все кончено, и так оно и есть. Дура я, что связалась с тобой с самого начала. Если бы об этом узнал Джефф, то нам был бы каюк.

— Детка, он никогда не узнает. Он слишком поглощен своими уроками.

Он даже не знает, какой сегодня день. Как ты только могла выйти замуж за такого обормота?

— Да уж не дурней тебя, Сэм. Когда-нибудь Джефф Роузен будет директором. Он пойдет дальше тебя, — как бы оправдываясь сказала она. — А ты же кончишь тем, что тебя выгонят.

Готткин теперь стал поуверенней — Но, детка, он ведь даже не обращает на тебя внимания. С этой вечерней школой и всем прочим, у него просто нет времени уделять внимание такой женщине как ты, и сделать ее счастливой.

— Сэм, — слабо запротестовала она.

Голос по телефону у него был твердым. — Вспомни, что ты говорила в последний раз, Сейл? Как это было у нас? Никогда ничего подобного не было.

Ты помнишь, это говорила ты сама? А я помню. Мне трудно даже вспоминать об этом. Приходи, детка, ты мне нужна.

— Не могу, Сэм. — Теперь голос у нее был умоляющим. — Я же сказала...

— Неважно, что ты сказала, Сейл, — прервал он. — Приходи. Я оставлю открытой дверь внизу, и ты можешь просто нырнуть туда. Наступила пауза, затем в трубке с трудом раздался ее голос.

— Ты меня любишь, Сэм?

— Безумно. Ты придешь?

Я почти зримо почувствовал ее нерешительность, затем ее голос тихо произнес: « Я буду там через полчаса, Сэм.»

— Буду ждать, детка, — с улыбкой сказал Готткин.

— Я люблю тебя, Сэм, — сказала она, и со щелчком телефон замолк. Они положили трубки. Я тоже. На лестнице послышались шаги, и я повернулся к фотографиям на стене.

Позади меня открылась дверь, и я обернулся.

Г-н Готткин, — сказал я, — я и не знал, что вы боксер.

Лицо у него пылало. Он быстро глянул на телефон, затем снова на меня.

— Да ответил он. — Я хотел показать тебе свои снаряды, и если тебя заинтересует, то буду давать тебе уроки. Мне кажется, у тебя есть данные для большого боксера, малыш.

— Ух, г-н Готткин, хочу, — быстро ответил я. — Начнем сейчас?

— Да я бы рад, малыш, — он несколько смутился, — но тут возникло одно непредвиденное дело, и я не могу. Я тебе завтра в школе скажу, когда можно начать.

— М-да, г-н Готткин, — разочарованно протянул я. Он положил мне руку на плечо и повел к двери. — Извини, малыш, дело. Понимаешь?

Я улыбнулся ему из дверей. — Конечно, г-н Готткин, понимаю. Завтра все будет в порядке.

— Да, малыш. Завтра. — Готткин быстро закрыл дверь.

Я быстро перебежал улицу и вошел в проулок. Уселся так, чтобы была видна его дверь, и стал ждать. Прошло примерно пятнадцать минут, прежде чем она прошла по улице.

Она шла быстро, не оглядываясь, пока не дошла до двери. Затем она посмотрела в обе стороны и нырнула в дверь, закрыв ее за собой.

Я посидел там еще минут пятнадцать и затем встал. Г-н Готткин очень удивился бы, если в знал, как много я понял. Какой день! Сначала бой в школе, а теперь это. А мисс Шиндлер к тому же была замужем за г-ном Роузеном, учителем математики. У меня появилась новая уверенность в своих силах. Стоит мне только сказать слово, и они все пропали.

По пути мне попался пожарный гидрант. Я легко перепрыгнул через него.

До чего же хорошо, что Пол задержался!

Глава 6

У меня устали руки. Пот стекал по лбу на глаза, и мне жгло их. Я смахнул пот тыльной стороной перчатки и повернулся к учителю. Голос у него был хриплый, и он тоже обливался потом.

— Держи левую, Дэнни. И бей. Резко! Не размахивай, как балерина. Бей с плеча. Быстро! Смотри, вот так. — Он повернулся к груше и ударил по ней левой. Рука у него двигалась так быстро, что даже сливалась. Груша бешено билась о доску. Он опять повернулся ко мне. — Теперь бей меня — быстро!

Я снова поднял руки и осторожно пошел вокруг него. Это продолжалось уже две недели, и я уже достаточно научился, чтобы быть с ним осторожным.

Он был суровым учителем, и если я делал ошибку, то, как правило, приходилось расплачиваться ударом в челюсть.

Он кружился со мной, перчатки у него слегка двигались. Я сделал обманное движение правой рукой. В мгновение ока я заметил, что он следит взглядом за ней, и закатал ему левой в лицо точно так, как мне было сказано.

Голова у него дернулась от удара назад, и когда она вновь пошла вперед, на скуле у него был красный ушиб. Он выпрямился и опустил руки.

— Хорошо, малыш, — удрученно сказал он. — На сегодня хватит. Ты быстро схватываешь.

Я благодарно вздохнул. Устал. Потянул шнуровку на перчатках зубами.

— На следующей неделе кончаются занятия в школе, Дэнни, — г-н Готткин задумчиво посмотрел на меня. Мне удалось снять одну перчатку. — Знаю.

— Собираешься на лето в лагерь? — спросил он. Я отрицательно покачал головой. — Нее. Я буду помогать отцу в магазине.

— Мне предложили на лето должность спортивного инструктора в одном из пансионатов в Кэтскилльских горах, — сказал он. — Я мог бы тебя устроить посыльным там, если хочешь. Мне хотелось бы продолжить уроки.

— Мне тоже, г-н Готткин, — заколебался я и стал разглядывать свои перчатки, — но не знаю, разрешит ли мне отец.

Он сел на топчан. Окинул меня взглядом.

— Сколько тебе лет, Дэнни?

— Тринадцать, — ответил я. — У меня был Бар-Мицва в этом месяце.

Он удивился. — Только-то? — разочарованно протянул он. — Я думал, ты старше. Ты больше ростом, чем большинство пятнадцатилетних ребят.

— Я все-таки спрошу отца, — поспешно сказал я, — Может он и разрешит мне поехать с вами.

Готткин улыбнулся. — Да, малыш. Так и сделай. Может и разрешит.

Я бросил кусочек мяса под стол Рекси и посмотрел на отца. Казалось, он был в хорошем настроении. Он только что икнул и отпустил ремень. Он размешивал сахар в стакане с чаем.

— Папа, — нерешительно начал я.

Он глянул на меня. — Да?

— Учитель физкультуры летом будет работать спортинструктором в одном из пансионатов за городом, — торопливо проговорил я, — и он говорит, что может устроить меня посыльным, если я хочу.

Отец продолжал помешивать чай, пока я смотрел на него. — Ты говорил матери об этом? — спросил он.

В это время как раз из кухни вышла мать. Она посмотрела на меня.

— Говорил мне что?

Я повторил то, что сказал отцу.

— А что ты сказал ему? — спросила она меня.

— Я сказал, что собираюсь помогать отцу в магазине, но он велел все равно спросить.

Она глянула на отца и опять повернулась ко мне.

— Тебе нельзя ехать, — окончательно заявила она, взяла посуду и отправилась снова на кухню.

Я был разочарован, хотя она ответила именно так, как я и предполагал.

Я посмотрел на стол.

Отец позвал ее назад. — Мэри, — мягко сказал он, — не такая уж это плохая и мысль.

Она обернулась и нему. — Ведь уже было решено, что этим летом он будет работать в магазине, там он и будет работать. Я не собираюсь отпускать его на все лето одного. Он еще ребенок.

Отец медленно отхлебнул чаю. — Он не такой уж ребенок, раз пойдет работать в магазин. Ты же знаешь нашу округу. К тому же, ему очень полезно будет провести лето за городом. — Он опять повернулся ко мне. — Пансионат хороший?

— Не знаю, папа, — с надеждой сказал я. — Я его не спрашивал.

— Разузнай все толком, Дэнни, — сказал он, — а затем мы с матерью будем решать.

Я сидел на крылечке, когда они вышли из дома. Отец остановился передо мной.

— Мы идем в Ютику в кино с г-ном и г-жой Конлон, — сказал он. — Не забудь лечь спать в девять часов.

— Хорошо, папа, — пообещал я. Я не хотел делать ничего такого, что могло бы пошатнуть мои шансы поехать за город с г-ном Готткиным.

Отец пересек проулок и позвонил Конлонам. На крыльцо вышла Мими в пальто. Я вопросительно посмотрел на нее. — Ты тоже идешь? — спросил я.

Мне в общем-то было все равно. У нас с ней были неважные отношения со дня Бар-Мицва. Она хотела, чтобы я ей рассказал, что мы с Мардж делали в котельной, а я ответил, чтобы она выяснила это у своей подруги, если уж это ей так интересно.

— Мы с Мардж идем, — важно сказала она. — Папа мне разрешил. — Она надменно спустилась по ступенькам.

Конлоны тоже вышли на крыльцо. Мардж с ними не было. Мими спросила:

— А разве Марджори-Энн не идет, г-жа Конлон?

— Нет, Мими, — ответила она. — Она устала и идет спать пораньше.

— Может и ты останешься дома, Мими? — нерешительно спросила мать.

— Но ты же разрешила мне, — умоляюще произнесла Мими.

— Пусть идет, Мэри, — сказал отец. — Мы же обещали ей. Вернемся к одиннадцати.

Я проследил, как они все уселись в отцовский «пейдж». Машина отъехала.

В гостиной я посмотрел на часы на камине. Было без четверти восемь.

Мне захотелось покурить. Я встал и пошел к встроенному шкафу в холле, где и нашел мятую пачку «Лаки» в одном из пиджаков отца. Затем я вернулся на крыльцо, сел и закурил сигарету.

На улице было тихо. Слышно, как ветерок шелестит листьями на молодых деревцах. Я прислонился головой к прохладным кирпичам и закрыл глаза. Мне нравилось прикосновение щекой к стене. Мне все нравилось в нашем доме.

— Это ты, Дэнни? — раздался голос Мардж.

Я открыл глаза. Она стояла на своем крыльце.

— Да-а, ответил я.

— Ты куришь? — изумленно спросила она.

— Так что? я с вызовом затянулся. — Кажется, твоя мать сказала, что ты пошла спать.

Она подошла к нашему крыльцу и остановилась внизу у ступенек. Ее лицо сияло белым пятном в свете уличных фонарей.

— Да мне что-то не хочется, ответила она.

Я затянулся последний раз, отбросил окурок и потянулся. — Пожалуй, пойду спать.

— А надо ли? спросила она.

Я посмотрел на нее сверху вниз. Лицо у нее было напряженным.

— Не-а, — коротко ответил я, — но можно и поспать. Все равно делать тут нечего.

— Можно посидеть и поговорить, — быстро проговорила она.

То, как она это сказала, вызвало у меня любопытство. — О чем?

— Да так, — туманно ответила она. — Мало ли о чем можно поговорить.

Меня стало наполнять какое-то особое возбуждение. Я снова сел на ступеньки. — Хорошо, — сказал я нарочито небрежно. — Давай поговорим.

Она села на ступеньки позади меня. На ней был халат с завязками с одной стороны. Когда она повернулась, чтобы посмотреть на меня, он слегка разошелся, и я увидел, как тень пролегла у нее между грудей. Она улыбнулась.

— Чему ты улыбаешься? спросил я с вызовом.

Она дернула головой. — Ты знаешь, почему я осталась дома? парировала она.

— Нет.

— Потому что я знала, что Мими идет в кино.

— А мне казалось, что Мими тебе нравится, удивился я.

— Да, серьезно ответила она, но я знала, что, если Мими пойдет, то ты останешься дома, поэтому и я не пошла. — Она таинственно посмотрела на меня. Меня снова охватило возбуждение, но я не знал, что сказать, и поэтому промолчал. Я почувствовал, как она тронула меня за плечо и подпрыгнул.

— Не смей, — крикнул я.

Она сделала круглые невинные глаза. — Тебе не нравится? спросила она.

— Нет, — ответил я. — Меня дрожь берет.

Она тихо рассмеялась. — Значит нравится. Так оно и должно быть.

Ее следующего вопроса я не ожидал.

— А тогда зачем же ты всегда подглядываешь за мной из окна?

Я почувствовал, как в темноте у меня покраснело лицо. — Я тебе уже говорил, не смотрел я!

Она снова с жаром прошептала. — А я подсматриваю за тобой. Почти каждое утро. Когда ты делаешь зарядку. И на тебе нет никакой одежды.

Поэтому-то я и оставляю занавески поднятыми, чтобы ты мог видеть меня.

Я закурил новую сигарету. Пальцы у меня дрожали. При свете спички было видно, что она смеется. Я отбросил спичку. — Ну смотрел, с вызовом сказал я. — Что теперь?

— Ничего, — ответила она по-прежнему улыбаясь. — Мне нравится, когда ты смотришь на меня.

Мне стало неловко от того, как она на меня смотрит.

— Я ухожу, — сказал я, подымаясь.

Она, смеясь, тоже встала. — Ты что боишься побыть здесь со мной?

— бросила она.

— Нет, с жаром возразил я. — Я обещал отцу, что лягу спать рано. Она быстро протянула руку и схватила мою. Я стал отстраняться от нее. — Пусти!

— отрезал я.

— Ну теперь я знаю, что ты трус! с вызовом бросила она. Иначе ты бы остался. Ведь еще рано.

Теперь я уже не смог уйти и снова сел. — Ну хорошо. Останусь до девяти.

— Какой ты смешной, Дэнни, — задумчиво произнесла она. — Ты совсем не похож на других ребят.

Я затянулся сигаретой. — Как это?

— Ты даже не пытаешься потрогать меня или еще чего.

Я посмотрел на окурок у себя в руке. — А зачем?

— Все ребята так делают, — буднично сказала она, даже мой брат, Фред. — Она рассмеялась. — Ты знаешь что? спросила она.

Я молча покачал головой. Голосу своему я уже больше не доверял.

— Он даже пытался делать больше, но я не позволила ему. Сказала, что расскажу отцу. Если отец узнает, он его убьет.

Я ничего не ответил. Затянулся сигаретой. Дым обжег мне легкие. Я закашлялся и выбросил ее. Это испортит мне спортивную форму. Я снова глянул на нее. Она смотрела на меня. — Ну чего смотришь?

Она не ответила.

— Пойду попью, — сказал я. Поспешил в дом и прошел через темные комнаты на кухню. Включил воду, налил стакан и жадно выпил.

— А мне не дашь? — спросила она меня через плечо.

Я обернулся. Она стояла сзади меня. Я и не слышал, как она шла за мной.

— Конечно, — ответил я. И снова налил стакан.

Она подержала его немного в руках, затем поставила его нетронутым на край раковины. Она положила свои руки мне на лицо. Они были холодными от стакана.

Я стоял как деревянный, тело у меня было напряжено и неподвижно.

Затем ее рот оказался рядом с моим. Она наклоняла меня назад, через раковину. Я попытался отпихнуть ее, но уже потерял равновесие.

Я крепко схватил ее за плечи и услышал, как она охнула от боли. Я стиснул еще сильнее, и она снова вскрикнула. Я выпрямился. Она стояла передо мной, в глазах у нее плавала боль. Я засмеялся. Все-таки я сильнее ее. И снова я стиснул ей плечи.

Она скривилась и отчаянно схватилась мне за руки. Губы ее прошептали мне на ухо: «Не дерись со мной, Дэнни. Ты мне нравишься. И вижу, что нравлюсь тебе!»

Я резко оттолкнул ее. Она спотыкаясь, отступила на несколько шагов, затем остановилась, глядя на меня. Глаза у нее блестели, почти светились, как у кошки в темноте, а грудь у нее вздымалась от напряжения. И глядя на нее, я понял: она права.

Послышался шум машины, поворачивающей в нашем направлении. Голос мой испуганно прозвучал в ночи. — Они возвращаются! Лучше тебе выметаться отсюда!

Она рассмеялась и шагнула ко мне.

Охваченный непонятным мне страхом, я бросился к лестнице и остановился на ступеньках, прислушиваясь к ее голосу, плывущему ко мне из темноты.

Она была так уверена, так умна. Она знает гораздо больше меня, и когда я отвечал ей, то понимал, что толку в этом нет. Ничем нельзя было остановить то, что происходило со мной.

Затем она ушла, в доме стало тихо, и я медленно поднялся по лестнице к себе в комнату.

Глава 7

Я лежал в постели, напряженно глядя в темноту. Не спалось. Ее смех, самоуверенный и многозначительный все еще звучал у меня в ушах. Я чувствовал себя изгаженным и испоганенным. Теперь я не смогу смотреть людям в глаза, ведь все наверняка теперь знают, что произошло.

— Никогда больше, сказал я ей.

А она рассмеялась своим особенным уверенным в себе смехом. — Это ты так просто говоришь, Дэнни. Но ты не сможешь теперь остановиться.

— Ну уж только не я. — Но понимал, что уже лгу. Только не я. Мне так это погано.

Ее смех преследовал меня на лестнице. Она была так уверенна в себе.

— Ты не сможешь остановиться, Дэнни. Ты теперь мужчина и никогда не перестанешь делать это.

Я стоял на верху лестницы, мне хотелось крикнуть ей, что она не права, но все было бесполезно. Она уже ушла. Я пошел к себе в комнату, разделся в темноте и бросился в постель.

В теле чувствовалась слабость, и почему-то болели руки. Я пробовал закрыть глаза, но сон не шел. Я чувствовал себя опустошенным и истощеннным.

Я услышал, как в ее комнате щелкнул выключатель. Автоматически я глянул туда. Она была там, глядя в сторону моих окон и улыбаясь. Она медленно сняла халат, и ее обнаженное тело засияло в электрическом свете.

Хриплым полушепотом, который исходил из открытого окна она произнесла:

«Дэнни, ты не спишь?»

Я закрыл глаза и отвернулся от окна.

Не буду смотреть. Не буду отвечать.

— Не дурачь меня, Дэнни. Я же знаю, что ты не спишь. — Голос у нее стал еще более хриплым, в нем появились властные нотки. — Посмотри на меня, Дэнни!

Я больше не мог выносить ее дразнящего голоса. Рассердившись, я подошел к окну и облокотился на подоконник. Тело у меня дрожало.

— Оставь меня в покое, — попросил я ее. — Ну, пожалуйста, оставь меня в покое. Я же сказал тебе «Никогда больше».

Она лишь рассмеялась на это. — Посмотри на меня, Дэнни, — тихо произнесла она. — Разве тебе не нравится смотреть на меня? — Она гордо выгнулась, вытянув руки вверх, запрокинув голову.

Я стоял, молча уставившись на нее. Смотреть мне не хотелось, но и отвернуться я не мог.

Она выпрямилась и рассмеялась. — Дэнни!

— Что? — мучительно выдавил я.

— Включи у себя свет. Я хочу тебя видеть!

Сначала я не понял, затем ее слова дошли до моего сознания. У меня перехватило дыхание, и затем я вдруг пришел в себя. Меня предали. Меня предало свое же тело.

— Нет! — выкрикнул я. Меня охватил стыд и страх. Я отошел от окна.

— Оставь меня в покое, говорю тебе, оставь меня в покое!

— Включи свет, Дэнни. — У нее был мягкий, убедительный голос. — Ну ради меня, Дэнни, пожалуйста.

— Нет! — крикнул я, во мне вспыхнуло противодействие. Несколько мгновений я было поколебался, рука у меня потянулась к выключателю. Она права. Мне не уйти от нее. Я пропал.

— Нет! — взвизгнул я, все еще сопротивляясь. Как противно было все, что происходило со мной, все что со мной будет, наступающее взросление, и то, как оно выражается.

— Не включу! — крикнул я и выбежал, захлопнув дверь в свою комнату и вместе с ней все, что было видно из нее.

Я побежал в ванну, снял пижаму и стал разглядывать свое предательское тело. Я шлепнул себя со злостью. С болью появилось чувство некоторого удовлетворения. Так и надо. Я заставлю его расплатиться за то, что оно делает со мной. Я снова ударил себя. Боль пронизала мне тело, и я согнулся.

Держась одной рукой за раковину, я включил воду в душе. Шум льющейся в ванну воды подействовал успокаивающе. Я еще постоял немного и затем шагнул под душ.

Холодная вода ударила по разгоряченному телу и быстро меня охладила.

Я крепился под колющими струями. Затем резко выскочил из ванны на пол и заплакал.

Поутру, когда я проснулся, все было так, как будто бы ничего и не произошло. Как будто ночь была частью сна, кошмара, который смыло за ночь.

Я вычистил зубы и причесался. Одеваясь, я уже мурлыкал какую-то песенку. Я с удивлением разглядывал себя в зеркале. Изумившись, я обнаружил, что внешне со мной ничего не произошло. Все, что говорилось о том, что со мной будет, — ложь. Глаза у меня ясные и голубые, кожа — гладкая и блестящая, губы больше не болят.

Улыбаясь, я вышел из комнаты. Никто и не узнает, что случилось. В холле была Мими, она направлялась в ванную. — Доброе утро, — пропел я.

Она глянула на меня и улыбнулась. — Доброе утро, — ответила она. — Ты так крепко спал вчера вечером, что даже не слышал, как мы вернулись.

— Знаю, — ухмыльнулся я ей в ответ. Пожалуй, наша частная война закончена. По лестнице вслед за мной спустилась Рекси.

— Здравствуй, ма, — произнес я, входя на кухню. — Сегодня булочки?

Мама снисходительно улыбнулась мне. — Не задавай глупых вопросов, Дэнни.

Хорошо, мам. — Я взял деньги из фужера у раковины и направился к двери.

— Пойдем, Рекси.

Помахивая хвостом, она вышла за мной из дому, пробежала мимо меня по переулку и выбежала на улицу, где и уселась на дороге. Я смотрел на нее, улыбаясь. Утро было прекрасное и день будет чудный. Сияло солнце, а воздух был свежим и бодрящим.

Рекси направилась вдоль квартала, и я пошел вслед. Ночь прошла это был просто дурной сон, вот что это такое, в самом деле ничего и не было. Я глубоко вздохнул. Почувствовал как грудь натянула рубашку, когда легкие наполнились воздухом.

— Дэнни!

Ее тихий, мягкий голос остановил меня. Я медленно обернулся и посмотрел на ее крыльцо. Она стояла там, а ее проницательные глаза улыбались.

— Почему ты убежал вчера вечером? — почти с упреком спросила она. Во рту у меня появилась горечь. Все верно. Это был не сон. От этого не уйдешь. Я начал ненавидеть ее. Плюнул на тротуар. — Сука ты!

Все еще улыбаясь, она спускалась ко мне с крыльца. Тело ее дышало уверенностью в себе. Походка ее напоминала мне то, как она смотрела вчера вечером перед сном. Она подошла ко мне вплотную, а губы у нее при этом улыбались. — Я тебе нравлюсь, Дэнни, так что не надо ссориться, — льстиво произнесла она. — И ты мне нравишься.

Я холодно уставился на нее. — Терпеть тебя не могу, — ответил я.

Она посмотрела на меня. Улыбка сошла у нее с лица, и оно приняло возбужденное выражение.

— Тебе так кажется, но это не так, сказала она, подняв руки и сделав какой-то любопытный жест. — Это пройдет. Тебе захочется еще.

Я смотрел на ее пальцы, когда она провела указательным пальцем по ладони другой руки. Снова я посмотрел ей в лицо, она улыбалась. Я понял, что это значит. Она права. Я еще вернусь.

Я быстро повернулся и побежал по улице, окликнув Рекси. Но я бежал не за собакой, я просто убегал от нее. Я уже знал, что не смогу бежать настолько быстро, чтобы уйти от взросления.

Глава 8

Я никак не мог дождаться последнего урока. Г-н Готткин сообщил мне все, о чем просил отец, и я решил сбегать в магазин и рассказать ему. Папа будет рад, он всегда рад, когда я прихожу к нему. Помню, когда я был поменьше, отец посылал меня во все магазины в округе, чтобы похвастаться мной. Я обычно пользовался этим, они все так умилялись мной.

Я вскочил на троллейбус на углу улиц Черч и Флэтбуш, проехал к центру и пересел на поперечную ветку, которая тянулась вдоль Сэндз-стрит у военно-морских складов. Я сошел с троллейбуса в двух кварталах от магазина.

Мне хотелось, чтобы отец отпустил меня за город с г-ном Готткиным.

Теперь мне этого хотелось больше, чем когда-либо. Только так можно было избавиться от Марджори-Энн. Меня пугала она сама и то чувство, которое она во мне вызывала. Будет лучше, если я уеду на все лето.

До меня донесся звук трубы. Я посмотрел через дорогу на военно-морские склады. Было четыре часа, и там шла смена караула. Я решил посмотреть — ведь несколько минут ничего не решат.

Меня там не было, когда... отец поднял крышку кассового аппарата и заглянул внутрь. Табло показывало девять долларов, сорок центов. Он покачал головой и посмотрел на большие часы на стене. Уже четыре часа. В нормальные времена в кассе было бы в десять раз больше. Он не знал, как можно выплачивать деньги по займу, если дела пойдут так и дальше.

Услышав, что перед магазином остановился грузовик, он выглянул. Это был грузовик Таунза и Джеймза. Он вел с ними дела всю свою жизнь. Шофер вошел в магазин о небольшим свертком под мышкой.

— Здравствуй, Том, — улыбаясь сказал отец.

— Привет, доктор, — ответил мужчина. — У меня для тебя пакет.

Двенадцать, шесть.

Отец вынул из кармана карандаш. — Хорошо, — сказал он. — Я подпишу.

Водитель покачал головой. — Извини, доктор, наложенным платежом.

— Наложенным платежом? — переспросил отец, и в глазах у него мелькнула боль. — Но я же ведь с ними работаю почти двадцать лет и всегда плачу по счетам.

Водитель сочувственно пожал плечами. — Знаю, док, — мягко сказал он, — но ничего не могу поделать. Таково указание. Оно проштамповано на счете.

Отец выключил кассовый аппарат и медленно отсчитал деньги. Водитель взял деньги и оставил сверток на прилавке. Отцу было стыдно смотреть на него. Он всегда так гордился своей репутацией.

В магазин вошла какая-то женщина, и отец изобразил на лице улыбку. — Да, мэм?

Она положила на прилавок гривенник. — Дайте мне пару пятаков, док. Я хочу позвонить.

Он молча взял гривенник и подвинул ей два пятака. Он проследил за ней взглядом, когда она прошла в телефонную будку. Сверток все еще лежал на прилавке там, где его оставил водитель. Отцу не хотелось его распаковывать. Ему не хотелось даже дотрагиваться до него.

Я завернул за угол перед забегаловкой и посмотрел через дорогу. В глаза мне бросилась вывеска над витриной:

АПТЕКА ФИШЕРА

ФАРМАЦИЯ ИТАЛЬАНА НОРСК АПОТЕКЕ

ЭКС — ЛАКС

Я проскочил мимо открытой двери забегаловки. Изнутри доносились громкие сердитые голоса, но я не стал задерживаться. Там всегда о чем-нибудь спорили.

Я остановился в дверях аптеки. За прилавком стоял отец, небольшой смуглый человек в светлобежевом форменном пиджаке. Казалось, он изучает пакет, лежавший перед ним на прилавке. Я вошел внутрь.

— Привет, папа. — Слова мои гулко прозвучали в пустом зале. Знакомый едкий запах лекарств ударил мне в нос. Я теперь всегда буду вспоминать этот запах при виде аптеки. Еще маленьким я чувствовал этот запах на одежде отца, когда он приходил с работы.

— Дэнни, — довольным голосом сказал отец. — Он вышел из-за прилавка.

— Как ты здесь оказался?

— Я все узнал о загородной гостинице от г-на Готткина, — объяснил я, глядя ему в глаза.

Отец слабо улыбнулся. Он, казалось, очень устал.

— Я так и знал, что у тебя есть причина, — сокрушенно промолвил он — Да я так и так собирался сюда, — быстро вставил я. Отец понимающе поглядел на меня. Его не обманешь. Он ласково погладил меня по голове. — Ну хорошо, — мягко сказал он. — Заходи в кабинет и все обговорим.

Я пошел было за ним в кабинет. Но только я успел обогнуть прилавок, как в дверях раздался крик. Вздрогнув, я обернулся.

— Док! — снова крикнул какой-то мужчина.

Я почувствовал руки отца у себя на плечах, он толкнул меня к себе за спину. Лицо у него побледнело.

Мужчина в дверях был весь в крови. На щеке у него была большая рваная рана вплоть до самой шеи. Рана зияла, и под выступающей кровью белела кость челюсти. Неверными шагами он ступил в аптеку, кровь капала ему на ноги. Он нащупал руками прилавок и отчаянно ухватился за него, повернув к нам искаженное болью лицо.

— Они зарезали меня, доктор.

Руки у него ослабли, и он начал сползать на пол. Он опустился на колени перед прилавком, все еще держась за его край над головой, повернув к нам лицо. Он был похож на молящегося человека.

— Помоги мне, док, — промолвил он слабым хриплым шепотом. — Не дай мне помереть.

Пальцы у него сорвались, и он растянулся на полу у наших ног. Было видно, как кровь медленно набухает в ране. Я глянул на отца. Он был бледен, а губы у него беззвучно шевелились. Казалось, ему плохо. На лбу у него выступили капли холодного пота.

— Папа! — вскрикнул я.

Он глянул на меня пустыми глазами, в них стояла боль.

— Папа, — ты что, не собираешься помочь ему? — Я не мог поверить, что он позволит этому мужчине умереть тут.

Отец угрюмо сжал губы. Он припал на колено рядом с мужчиной. Человек потерял сознание, рот у него был раскрыт. Отец глянул на меня.

— Пойди к телефону, Дэнни, — спокойно оказал он, — и позвони в скорую помощь.

Я побежал к телефону. Когда я вернулся назад, в аптеке было полно народу вокруг лежащего на полу, и мне пришлось проталкиваться сквозь толпу.

Отец умолял их. — Отступите. Дайте ему воздуху. — Но никто не обращал на него внимания. Но тут другой голос подкрепил просьбу отца, голос полицейского.

Слышали, что сказал док, — проскрежетал он с привычной властностью.

— Делайте, что он говорит!

Скорая прибыла слишком поздно. Мужчина был уже мертв. Он помер здесь на полу из-за того, что поссорился с кем-то из-за кружки пива. Я и не думал, что кружка пива может оказаться настолько важной, но эта оказалась таковой. Она стоила человеку жизни.

Я закончил вытирать следы крови на прилавке. Отец следил за мной из глубины зала. Все было так странно. Я повернулся к нему. — Ну, папа, — с обожанием произнес я, — ты так смело поступил, так помог человеку. Я бы так не смог. Меня бы стошнило.

Отец с интересом посмотрел на меня. — Мне было плохо, Дэнни, — тихо ответил он, — но ведь ничего другого не оставалось.

Я улыбнулся. — Я передумал, папа, — сказал я. — Я больше не хочу уезжать на лето. Здесь часто такое случается?

— Нет, — ответил он. Он взял пачку сигарет с прилавка позади себя, вынул одну и закурил. — Ты поедешь, — сказал он.

— Но, папа... — с искренним разочарованием протянул я.

— Ты слышал, что я сказал, Дэнни, — твердо ответил он. — Ты поедешь за город.

Я медленно выпрямился. Что-то было не так, чего-то не хватало.

— Ты взял пакет с прилавка, папа? — спросил я.

Отец удивленно посмотрел на прилавок. На глаза у него набежала тень, но быстро исчезла. Он глубоко вздохнул, а губы у него изогнулись в кривой усмешке.

— Я не брал его, — ответил он.

Я был в недоумении. — Думаешь, его стащили, папа?

Усталые морщины резко выступили у него на лице.

— Неважно все это, Дэнни. Все это ерунда. Да и не нужен он мне был совсем.

Глава 9

Я сидел тихонько на крыльце, почесывая голову Рекси. Сегодня мой последний вечер дома. Завтра утром г-н Готткин заедет за мной на своем «форде», и мы поедем за город. Мне было грустно. Впервые я уезжал из дому на более-менее продолжительный срок.

На нас тихо опустилась ночь. В доме было темно. Свет горел только на кухне, где отец с матерью все еще разговаривали. Я наклонился к собаке. — Будь умницей, пока маня здесь не будет, — прошептал я ей.

Она слабо помахала хвостом. Она понимала все, что я ей говорил. Такой умной собаки я еще не видал.

— Лето не такое уж длинное, — сказал я. — Не успеешь оглянуться, как наступит осень, и я вернусь.

Она сунула свой холодный нос мне в ладонь, а я почесал у нее подбородок. Ей это очень нравилось.

Послышался стук открывшейся у Конлонов двери. На крыльцо вышла Марджори-Энн. Я быстро поднялся, позвал Рекси и пошел по улице. Мне не хотелось с ней разговаривать.

— Дэнни! — я услышал, как Марджори-Энн бежит за мной. Я обернулся.

Она догнала меня, совсем запыхавшись.

— Ты завтра уезжаешь?

— Да, — кивнул я.

— Можно, я пройдусь с тобой немного? — попросила она тоненьким покорным голосом.

Я удивленно посмотрел на нее. Это было совсем не похоже на нее.

— У нас свободная страна, — ответил я и пошел дальше. Она пристроилась в такт к моему шагу. — Все сдал, Дэнни? — участливо спросила она.

— Ага, — гордо ответил я. — В среднем восемьдесят пять баллов.

— Хорошо, — с похвалой заметила она. — А я чуть не провалила математику.

— Математика — это просто, — бросил я.

— Но не для меня, — отпарировала она. Мы молча завернули за угол, наши шаги глухо звучали на тротуаре. Мы прошли целый квартал, прежде чем заговорили снова.

— Ты все еще сердишься на меня, Дэнни?

Я бросил на нее косой взгляд. У нее было обиженное выражение на лице.

Я не ответил.

Мы прошагали почти еще один квартал. Затем послышалось, как она всхлипнула. Я остановился и повернулся к ней. Уж чего-чего, а девчоночьи нюни я не терплю.

— Ну, чего теперь, — хрипло спросил я.

В глазах у нее блестели слезы. — Мне так не хочется, чтобы ты уезжал сердитым, Дэнни, — всхлипнула она. — Ты мне нравишься.

Я презрительно фыркнул. — Странно как-то это у тебя проявляется.

Всегда дразнишься и заставляешь меня делать то, чего мне не хочется.

Она теперь уже ревела вовсю. — Я, я только хотела делать то, что тебе нравится, Дэнни.

Я снова двинулся вперед. — Так вот, мне это не нравится, — отрезал я.

— Это нервирует меня.

— Если я пообещаю больше не делать этого, ты не будешь сердиться на меня? Она схватила меня за руку.

Я посмотрел на нее сверху вниз. — Не буду, только если ты по настоящему пообещаешь, — ответил я.

— Тогда обещаю, — быстро сказала она, улыбнувшись сквозь слезы.

Я улыбнулся в ответ. — Тогда я больше не сержусь, — ответил я. — Я вдруг понял, что в действительности вовсе не сердился на нее. Я сердился на самого себя. Мне нравилось то, что она делает со мной.

Мы пошли дальше, она по-прежнему держала меня за руку. Рекси убежала куда-то на пустырь, и мы ждали, пока она выйдет.

Марджори-Энн посмотрела мне в лицо. — Можно я буду твоей девочкой, Дэнни?

— Господи святый! — невольно вырвалось у меня.

Слезы сразу же брызнули у нее из глаз. Она повернулась и рыдая бросилась бежать прочь.

Мгновенье я постоял в растерянности, глядя на нее, затем побежал и схватил ее за руку. — Марджори-Энн!

Она повернула ко мне лицо, все еще содрогаясь от рыданий.

— Перестань ныть, — сказал я. — Можешь быть моей девочкой, если хочешь.

— Ох, Дэнни! — Она бросилась меня обнимать и попробовала поцеловать.

Я вырвался. — Ну перестань, Мардж. Ты ведь обещала.

— Только один поцелуй, Дэнни, — быстро проговорила она. — Это ничего, раз я твоя девочка.

Я уставился на нее. Невозможно было спорить с такой логикой. К тому же и мне хотелось поцеловать ее. — Ну хорошо, — согласился я — но на этом все!

Она наклонила мне голову и поцеловала. Я почувствовал, как ее теплые губы шевелятся в моих. Я притянул ее к себе, и она спрятала лицо, уткнувшись мне в плечо. Я еле различал ее голос.

— Теперь, когда я твоя девушка, я сделаю все, что ты хочешь, Дэнни!

— Она прижала мне руку к своей груди. — Все, что захочешь, — повторила она. — Я больше не буду тебя дразнить.

Глаза у нее по настоящему сверкали. Она была совсем не похожа на ту девочку, которую я знал все это время. В ней было такое тепло, какого я никогда раньше не встречал.

Я снова медленно поцеловал ее. Почувствовал, что она тесно прижимается ко мне, и у меня забурлила кровь. В висках у меня застучало. Я быстро оттолкнул ее.

— Тогда пойдем домой, Марджори-Энн, — серьезно сказал я. — Ничего другого мне не надо.

Отец окликнул меня, когда я поднимался по лестнице. Я вернулся назад:

«Да, папа?»

На лице у него было смущенное выражение. Он посмотрел на мать, но та читала вечернюю газету и даже не подняла головы. Он остановил взгляд где-то на полу и кашлянул. — Ты впервые уезжаешь, Дэнни, — робко проговорил он.

— Да, папа.

Теперь он смотрел в потолок, тщательно избегая моих глаз. — Ты уже большой мальчик, Дэнни, и есть такие вещи, которые мы с матерью должны тебе сообщить.

Я ухмыльнулся. — Насчет девочек, папа? — спросил я.

Он с удивлением посмотрел на меня. Мать отложила газету и теперь тоже смотрела на меня.

Я улыбнулся. — Ты немного опоздал, папа. Теперь этому учат в школе.

— Неужели? — изумился он.

Все еще ухмыляясь, я кивнул. — Если ты что-нибудь хочешь узнать, папа, не стесняйся. Просто спроси.

На губах у него появилась улыбка облегчения.

— Видишь, Мэри, — сказал он. — Я же говорил, что ему не надо ничего рассказывать.

Мама с сомнением посмотрела на меня.

Я ободряюще улыбнулся ей. — Не беспокойся, мама, — заверил я ее. — Я могу о себе позаботиться.

Подымаясь по лестнице, я все еще улыбался. Они просто не знают, с кем имеют дело. Я же ведь эксперт в девочках. Разве я не доказал это только что, сегодня вечером?

Глава 10

— Она дает, Дэнни? — Я с отвращением посмотрел на пацана. Лицо у него было возбужденное, а глазами он следил за девушкой, всходящей на крыльцо.

Я потянулся вниз и запер прилавок, только потом ответил ему. С тех пор, как я приехал сюда, я слышал этот вопрос и не раз, и не тысячу. Уже третье лето я провожу в гостинице «Монт-Ферн» и в загородном клубе.

— Да все они такие, — небрежно ответил я. — Какого черта, ты думаешь, они приезжают сюда подышать свежим воздухом, да позагорать?

Все остальные ребята у прилавка дружно рассмеялись, но он все еще смотрел на нее. — Мужики, — сказал он с ужасом в голосе, — есть все-таки что-то такое у дамочек в брюках!

— А кто смотрел на брюки? — небрежно бросил я. — Я лично смотрю только на блузку. Я начал запирать шкаф, а они все еще смеялись. Эти официанты и посыльные никогда не тратили ни цента. Они и приезжали сюда за несколькими долларами да юбкой. Они даже работали кое-как, но руководству гостиницы было все равно. От них лишь требовалось, чтобы постояльцы были довольны, а постояльцами были в основном дамы, так что всех устраивало такое положение.

Ребята высыпали на веранду, а я посмотрел им вслед. Большинство из них было старше меня, но я считал их малышами. Я чувствовал себя бывалым.

Может быть, благодаря росту, — во мне было пять футов одиннадцать дюймов — или может просто оттого, что я провожу здесь уже третье лето. Я взял ведомость дневного поступления и стал подводить итоги. Сэм любил, чтобы счета были в порядке.

Я вспомнил свое первое лето здесь. Я был тогда совсем еще зеленым.

Это было сразу после моего Бар-Мицва. Я был тогда просто сосунком и надеялся, что Готткин зачислит меня в футбольную команду по осени. Какая же была все это чепуха!

Готткин так и не вернулся в школу. В первый же вечер он обчистил хозяйку в крэп. А на следующий день был уже в деле. Не прошло и недели, как он решил не возвращаться назад.

— Вот это по мне, — помнится, говаривал он. — Пусть кто-то другой вытирает сопли малышне.

Вместо того, чтобы работать в гостинице, я помогал ему, а у него все ладилось. Зимой он съездил в Майами-Бич, а на следующее лето взял в аренду как эту гостиницу, так и следующую по дороге. Этим летом у нас их уже было пять. Пару ребят в каждой точке, а ему лишь оставалось появиться там раз в день да собрать деньги. Он больше не довольствовался «фордом», а ездил на «пиерс» родстере с опускающимся верхом.

Но то первое лето было трудным. Все меня считали желторотым. Не было такой шутки, которую бы не сыграли со мной ребята, а девушки дразнили меня до одурения. Сэму в конце концов пришлось приказать им отцепиться от меня.

Он опасался, что они выведут меня из себя, и я отлуплю одного из них.

На следующее лето я не хотел ехать, но когда Сэм приехал к нам домой и сказал, что арендует вторую точку, управлять которой буду я, согласился.

Нам нужны были деньги. У отца дела шли хуже некуда. К концу лета я собрал пятьсот долларов.

Я помню, какое лицо было у матери, когда я выложил бабки на кухонный стол и сказал, что это все ей. На глазах у нее были слезы, она повернулась к отцу, стараясь скрыть их от меня. Губы у нее дрожали, но я расслышал, как она сказала: «Русачок мой». Вот и все.

Отец и сам очень растрогался. С каждым днем в аптеке становилось все хуже и хуже. Деньги доставались туго. Но губы у него сжались в горделивом упрямстве. — Положи их в банк, Дэнни, — сказал он тогда. Они тебе понадобятся для учебы в колледже.

Я же только улыбнулся. Уж он-то меня не надует, я сам с усами.

— Можно израсходовать бабки теперь, — заявил я с непреложной логикой. — У меня до колледжа еще два года. Вот тогда и подумаем об этом.

Отец, казалось, очень долго смотрел на меня. Затем он протянул дрожащую руку и взял деньги.

— Хорошо, Дэнни, — сказал он тогда. — Но мы запомним это. Когда дела поправятся, ты получишь их обратно.

Но уже тогда мы все понимали, что деньги ушли. Дела вовсе не шли на поправку, а становились хуже. Они шли туда же, куда шло все: псу под хвост. Но теперь было последнее лето, а я уже распрощался с бабками. Этим летом Сэм пообещал мне лишнюю сотню, если я увеличу выручку по сравнению с прошлым годом. Я подсчитал сумму в ведомости и подбил итог за сезон. В эти последние несколько недель сезона мне нужен был перерыв, а я был занят.

Времени оставалось только-только на то, чтобы искупаться перед обедом.

Я запер шкаф и вышел на веранду. Какая-то новая шалава и пацан с большими глазами играли в настольный теннис. Техника у девушки была ничего, но отмашку можно было бы подправить.

Я подошел к ней сзади и взял ракетку у нее из рук. — Слабо, детка, слабо, — уверенно заявил я. — Смотри-ка. У тебя все слишком сковано.

Большеглазый сердито посмотрел на меня и швырнул в меня шарик. Я легко его отбил. Он снова стрельнул в меня. И снова я отпарировал. Играл я хорошо и знал об этом. В следующий раз я крутанул шарик слегка по-английски, и он резко ушел в сторону от его отчаянного удара.

Я улыбнулся девушке. — Видишь, детка, все просто.

— То, как ты это делаешь, — она осыпала меня улыбками, — но не для меня.

— И для тебя, — небрежно ответил я. — Сейчас покажу.

Я вложил ракетку ей в руку и стал сзади нее. Потянулся и взял ее за руки сзади. Медленно я протянул ее правую руку на левую сторону почти у самого плеча. Она прижалась ко мне спиной, когда наши руки скрестились.

Она ничего не могла поделать, я связал ее. Предплечьем я чувствовал ее грудь и понимающе улыбнулся большеглазому. Тот бушевал от гнева, но не смел даже вякнуть. Я был слишком велик для него.

Я дал ей время прочувствовать это и глядел, улыбаясь, вниз. — Разве это сложно? — любезно осведомился я.

У нее стало краснеть лицо. Я видел, как краска поднимается от горла.

Она попыталась незаметно высвободиться. С таким же успехом она могла бы попробовать взлететь. Не смогла. Я был слишком силен для нее. Она ничего не смела сказать, потому что все парни смотрели на нас, и ее потом заклеймили бы недотрогой.

— Нет, пожалуй нет, — наконец ответила она.

Я ухмыльнулся и отпустил ее. Этот урок настольного тенниса она не скоро забудет. И ребята его тоже не забудут. Я видел, как они смотрели на меня с завистью в глазах. Здесь ценились не доллары, а дамочки, никто из них теперь и не подумает, что я провожу здесь лето только из-за денег.

— Тренироваться надо, детка, — сказал я и продефилировал с веранды очень довольный собой.

Я пересек игровое поле в направлении казино. У нас с Сэмом был на двоих небольшой однокомнатный домик позади него. В первый год здесь мы спали в комнате над казино и никак не могли как следует отдохнуть. В этом году Сэм поселился в домике, который служил нам и складом, и спальней. Сэм даже провел сюда телефон, так что у нас была связь с другими гостиницами.

Я отпер дверь, вошел в домик и с отвращением осмотрелся. Такой беспорядок. По всей комнате валялись коробки и ящики. У меня как будто не хватало времени навести здесь порядок. С веревки над кроватью я снял выцветшие габардиновые плавки и надел их. Осторожно ступая между ящиками, я прошел к двери и вышел на улицу. Я пообещал себе привести комнату в порядок после обеда. Тщательно запер дверь и пошел в бассейн.

В бассейне было как раз так, как мне нравилось — пусто. Я любил плавать свободно. Поэтому я приходил сюда утром, а постояльцы редко показывались здесь до полдника. Я посмотрел на старое объявление над входом в бассейн и прошел под ним. Это объявление выработало у меня привычку. В начале лета оно было ярко красного цвета, когда его только что покрасили, а теперь оно выцвело и остался от него только нежный шепоток.

БЕРЕГИТЕСЬ ГРИБКА

ПРЕЖДЕ ЧЕМ ВХОДИТЬ В БАССЕЙН ВСЕ КУПАЮЩИЕСЯ

ДОЛЖНЫ ПРОЙТИ ВАННУ ДЛЯ НОГ

Приказ отдела здравоохранения

Я строго соблюдал этот приказ. Грибок мне был вовсе ни к чему. Я простоял в ванне почти две минуты и только затем вышел на борт бассейна, на цементном полу за мной потянулись мокрые следы.

Я посмотрел на веранду, не наблюдает ли кто-либо за мной.

Большеглазый со своей дамой все еще был у теннисного стола. Никто не смотрел.

Я чисто вошел в воду и живо поплыл в дальний конец бассейна. Вода этим утром была холодная, и мне нужно было двигаться, чтобы не замерзнуть.

И прекрасно. Я буду отрабатывать кроль, пока никого нет. Иногда я сбивался со счета и вдыхал, когда надо было выдыхать, и набирал полный нос воды.

Тогда я выскакивал из воды, отфыркиваясь и задыхаясь, чувствуя себя сбитым с толку. Затем я вошел в ритм, угрюмо ведя счет. Я проплавал так минут пятнадцать, когда услышал, что меня зовет мужской голос, сбился со счета и набрал в рот воды. Рассердившись, я посмотрел вверх.

Это был один из посыльных. — Там какая-то дама у стойки спрашивает твоего начальника.

Я подплыл к краю бассейна и глянул вверх на него. — Ты же знаешь, что его здесь нет, — горячо возразил я, — так зачем беспокоить меня? Скажи ей, чтоб катилась.

— Я так и сказал ей, — поспешно ответил посыльный, — тогда она спросила тебя.

Кто бы мог спрашивать меня? — Она назвалась? поинтересовался я.

Посыльный лишь пожал плечами. — Откуда мне знать? Я и не спрашивал. Я только успевал глаза таращить на детку. На твоем месте я бы встретился с ней. Такая дамочка! Он выразительно закатил глаза и чмокнул губами, Я усмехнулся и вылез из бассейна. Вода стекала с меня и образовала лужицы вокруг ног. Я взял полотенце и начал вытираться. — Чего же ты тогда ждешь? спросил я. — Пусть идет сюда.

Он скабрезно посмотрел на меня: «Хорошо, Дэнни.»

Уходя, он рассмеялся. — Но на твоем месте я бы покрепче подтянул трусы, прежде чем она придет сюда.

Закончив вытираться и сев на скамейку, чтобы надеть сандалии, я увидел, как на ноги мне легла тень. Я поднял голову.

— Здравствуй, Дэнни. — Передо мной стояла, улыбаясь, мисс Шиндлер.

Внезапно смутившись, я вскочил на ноги. С изумлением обнаружил, что я на добрую голову выше ее. — Ух, мисс Шиндлер, — промямлил я.

Она смотрела на меня, запрокинув голову и все еще улыбаясь. — Ты так вырос, Дэнни. Я бы не узнала тебя.

Я смотрел на нее сверху вниз. Странно как-то, но из-за нее я сразу подумал о доме. Здесь был совсем другой мир. Я вдруг вспомнил, что надо ответить на письмо матери. Оно лежало на столе в моем домике уже почти неделю.

Глава 11

— Сэма сейчас здесь нет, — ответил я ей на вопрос. — Он проверяет другие точки. Вернется вечером.

На лице у нее появилось какое-то выражение облегчения. — Я тут была по соседству, — быстро проговорила она. — Дай, думаю, загляну. — Она неудобно стояла в ярком солнечном свете и сощурившись смотрела мне в лицо.

Я постарался сохранять невозмутимость. По соседству. Девяносто миль от города.

— Ага, — сказал я. У меня возникла мысль. — Где вы остановились? Он может заехать к вам, когда вернется.

— О нет, он не сможет сделать этого! — ответила она. Слишком поспешно, — одумал я. Муж у нее где-нибудь поблизости, и она не хочет, чтобы он узнал. Она, должно быть, угадала, о чем я подумал. — Видишь ли, я путешествую и еще не знаю, где остановлюсь ночевать.

— А как насчет того, чтобы переночевать здесь, — догадливо предложил я. — Место здесь хорошее, и я могу устроить вам со скидкой. Она лишь покачала головой.

— Сэм обидится, если я скажу ему, что вы уехали, не дождавшись его, — сказал я.

Она проницательно посмотрела на меня. — Нет, — твердо ответила она.

— Лучше не надо.

Я огорчился и вдруг понял, что мне самому хочется, чтобы она осталась. В некотором роде она напомнила мне о доме, и я был рад видеть ее. В домике зазвенел телефон. Я схватил полотенце и побежал туда.

— Подождите минутку, — крикнул я ей через плечо. — Может это звонит Сэм. Я скажу ему, что вы здесь.

Я распахнул дверь и схватил трубку. — Хэлло, Сэм?

— Да. — Голос в трубке был хрипловатым. — Как дела?

— Хорошо, Сэм, — ответил я. В моем голосе просквозило волнение. — Мисс Шиндлер здесь и хочет тебя видеть.

Голос Сэма стал еще хриплее. — Что она там делает?

— Она говорит, что просто проезжала мимо и подумала было навестить тебя.

— Скажи ей, что смогу вернуться только поздно вечером, — быстро произнес он. — Устрой ее в хорошую комнату, и пусть подождет меня..

— Но, Сэм, — возразил я. — Я уже предлагал ей, но она не хочет оставаться.

Голос у него стал доверительным. — Послушай, малыш, я полагаюсь на тебя. Если только ты когда-нибудь испытывал к кому-либо такие чувства, как я питаю к ней, то ты поймешь меня. Дай ей все, что угодно, только уговори ее остаться. Я вернусь чуть раньше часа ночи.

Трубка в руке у меня умолкла. Я бестолково уставился на нее. На что он рассчитывает? Чтобы я ее умыкнул? Я медленно положил трубку и повернулся к двери. Сэм говорил со мной так, как будто бы я знаю, что делать, как будто он говорил с мужчиной, а не подростком. Я почувствовал в себе прилив гордости, направляясь к двери, но не успел дойти до порога, как она появилась в двери.

Она с любопытством заглянула в домик. — Можно войти? — спросила она.

Я так и замер посреди комнаты. — Да, конечно, мисс Шиндлер. — Я растолкал ящики на полу так, чтобы она могла пройти. — Мне нужно прибрать здесь, но у меня не было времени, — объяснил я.

Она закрыла за собой дверь, и я выпрямился, став лицом к ней. Лицо у меня вспыхнуло.

— Это был Сэм? — спросила она.

Я встретился с ней взглядом и молча кивнул.

— Что он сказал?

— Он сказал, чтобы я устроил вам комнату и все, что вы пожелаете и чтобы я удержал вас здесь до его возвращения, смело сказал я. В ее голосе послышался вызов и подозрительность.

— Он, кажется, слишком самоуверен, не так ли?

Я почувствовал, что краснею еще больше, отвел глаза от ее прищуренного взгляда, и ничего не ответил.

Теперь она почти рассердилась. Слишком уж я умничал. Каким-то образом она поняла, что я все знаю. — И что же ты ему скажешь, если я не останусь?

— резко спросила она.

Я отвернулся, стал двигать ящики и по-прежнему ничего не ответил. Она схватила меня рукой за плечо и повернула к себе. Лицо у нее теперь было красное. — Что ты ему скажешь? — возбужденно повторила она. Я внимательно посмотрел ей в глаза. Да черт с ней? Что она мне может сделать? Я уже больше не школьник.

— Да ничего, — с вызовом ответил я и убрал ее руку со своего плеча.

Она посмотрела на мою руку, сжимавшую ее кисть, затем медленно обвела взглядом комнату. Видно было, что она обдумывает свое решение. Взгляд ее снова вернулся ко мне. — Хорошо, — вдруг сказала она. — Я остаюсь. Наведи мне порядок в этой комнате.

Я вздрогнул. — Но Сэм велел мне снять вам комнату, номер...

В голосе у нее появилось упрямство. — Я сказала, что останусь здесь.

— Но здесь такой беспорядок, — запротестовал я. — Вам будет гораздо лучше в гостинице.

Она повернулась к двери и открыла ее. — Сэм велел тебе сделать все, что я пожелаю, лишь бы осталась. Так вот я останусь здесь. — Она остановилась на пороге. — Пойду запру машину. Можешь прибрать здесь, пока я хожу.

Я смотрел, как она закрывает дверь. Она подцепила меня и прекрасно это понимала. Я же никак не мог понять, отчего она так сердится, ведь я вовсе не давал ей никакого повода. Я подошел к окну и посмотрел ей вслед.

Она скрылась за бассейном. Мне были понятны чувства Сэма. Своей походкой она впечатляла гораздо больше, чем большинство баб своими купальными костюмами.

Отвернувшись от окна, я с отвращением посмотрел вокруг. Последнее письмо матери белело на столе. Я так на него и не ответил до сих пор, вот уже больше недели. Теперь опять будет некогда.

Меня там не было, когда... мама подпоясывала халат, спускаясь по лестнице. Воздух был тих и спокоен, она знала, что сегодня снова будет жарко. День еще только начался, а она уже устала. В последнее время она всегда быстро уставала.

Ей плохо спалось.

Отец принес ей из аптеки тонизирующее средство. Она принимала его каждое утро в течение недели, но это не помогало. Но она, конечно, говорила ему, что помогает, ему от этого легче. Мужчина должен чувствовать себя полезным, а он был расстроен тем, как шли дела.

Она жалела отца. Вчера во сне он плакал. Его голос в темноте разбудил ее, и она тихо лежала, прислушиваясь к его тихим невнятным словам, исходящим из самого сердца.

После этого она не могла уснуть. Казалось, этой ночи не будет конца.

Теперь она опять уже устала, и ничто ей больше не поможет. Душная жара утра не способствовала облегчению. Эти последние недели августа были обычно хуже всего. Она чувствовала, что больше не может выдержать такой жары, ей хотелось бы, чтобы лето скорее кончилось.

Она прошла на кухню, открыла дверцу холодильника и заглянула внутрь Он был почти пуст. Она всегда гордилась тем, что холодильник у нее всегда полон. Она всегда говорила, что ей нравится, когда в доме всего полно, и не надо каждый день ходить в магазин. Теперь же его скудость лишь добавляла ей боли. Кусочек льда, уменьшившийся со вчерашнего дня, почти пустая коробка яиц, половина чевертьфунтового куска масла. Даже молочная бутылка, в которой было немного молока, казалось, причиняла ей боль. Она медленно затворила холодильник. Этих трех яиц хватит на завтрак. Она вдруг обрадовалась, что меня нет дома. Она решила посмотреть в почтовый ящик, не пришло ли письмо от меня.

Послышался шум молочной цистерны. Она почувствовала себя лучше, у молочника можно будет кроме молока взять яиц и масла. Он, по крайней мере, запишет товар на ее счет, так что она сможет потратить те несколько долларов, что лежали в фужере на раковине, на цыпленка в суп. Она заспешила к парадной двери, чтобы не упустить его.

Молочник стоял на колене перед ящиком, когда она открыла дверь. Он медленно поднялся на ноги, на лице у него было какое-то особо виноватое выражение. — Доброе утро, г-жа Фишер, — сказал он натянутым, расстроенным голосом.

— Доброе утро, Борден, хорошо, что я вас застала, — ответила мать.

Слова так и слетали у нее с губ, она даже слегка задыхалась от волнения.

— Сегодня мне надо яиц и масла.

Молочник виновато потоптался. — Да уж, г-жа Фишер, к сожалению, но..., — голос у него стал совсем беззвучным.

На лице у нее отпечаталось разочарование. — То есть все кончилось?

Он молча покачал головой. Он показал рукой на ящик, стоявший перед ней на крыльце.

Мать сбилась с толку. — Я, я не понимаю, — запинаясь, произнесла она, следя взглядом за его рукой. Затем она вдруг поняла. В ящике был желтый листок. Только листок, молока не было.

Она медленно взяла листок и начала читать его. Они прекращают ее обслуживать. Она должна им по счетам за три недели. Она подняла глаза на молочника, в них сквозил ужас. У нее было бледное и больное лицо.

— Сожалею, г-жа Фишер, — сочувственно пробормотал он.

На газон перед домом брызнула струя воды. Она вдруг заметила, что г-н Конлон поливает сад. Он смотрел на них.

Она уловила его взгляд. — Доброе утро, г-жа Фишер, — пробубнил он.

— Доброе утро, — автоматически ответила она. Надо что-то делать. Она уверена, что он все видел и слышал. Она снова посмотрела на счет: четыре доллара и восемьдесят два цента. В фужере на раковине было как раз пять долларов..

Она с трудом обрела дар речи и попробовала улыбнуться. Губы у нее были совсем белые, а улыбка больше походила на гримасу каменной статуи. — Я как раз собиралась заплатить вам, — сказала она молочнику нарочито твердым голосом. — Подождите минутку.

Она быстро закрыла за собой дверь. На мгновенье она слегка прислонилась к ней, счет выскользнул у нее из дрожащих рук и упал на пол.

Она и не попыталась поднять его, боялась, что упадет в обморок, если сделает это.. Вместо этого она поспешила на кухню и взяла деньги из фужера над раковиной.

Она медленно, неохотно пересчитала деньги, как будто при пересчете они вдруг каким-то чудесным образом удвоятся.

Было ровно пять долларов. Ей стало холодно. Ее охватила нервная дрожь, когда она повернулась и пошла обратно к двери.

Молочник стоял на крыльце, там, где она его оставила, но теперь у него было молоко, масло и яйца в небольшой проволочной корзине, которую он держал в руке. Она молча вручила ему деньги, он положил их в карман и отсчитал ей в руку восемнадцать центов.

— Вот ваш заказ, г-жа Фишер, — понимающе сказал он, стараясь не смотреть ей в глаза.

Она хотела было сказать, чтобы он оставил себе сдачу, но не посмела.

Ее охватил стыд, когда брала корзинку из его рук, и она промолчала.

Он кашлянул. — Это не моя вина, г-жа Фишер. Это все кредитчик в конторе. Понимаете?

Она кивнула. Она все прекрасно поняла. Он повернулся и сбежал по ступенькам, а она проводила его взглядом. Снова раздался гулкий голос г-на Конлона.

— Ну и жарища будет сегодня, г-жа Фишер, — улыбался он.

Она рассеянно посмотрела на него. Она думала совсем о другом. — Да, г-н Конлон, — вежливо ответила она и, закрыв за собой дверь, пошла опять на кухню.

Задумавшись, она положила молоко, масло и яйца в холодильник. Все равно он казался пустым. Ей хотелось заплакать, но глаза у нее были сухими. На лестнице послышался шум. Она быстро закрыла холодильник. Семья собиралась к завтраку.

Несколько минут спустя молоко, масло и яйца появились на столе, и они стали есть. Когда она смотрела на них, на душе у нее потеплело.

Мими была взволнована. Вчера вечером в газетах было объявление. В одном из бруклинских универмагов, «А и С», требовались продавщицы на неполный рабочий день, и она пойдет туда. Отец завтракал молча. У него было усталое, осунувшееся лицо, на нем проступили морщины, свидетельствовавшие о том, что во сне он не отдохнул.

Затем кухня опустела, и мать осталась одна. Она медленно закончила мыть посуду. Затем заметила, что молоко, масло и яйца все еще на столе.

Она взяла их и взвесила на руке. Свободной рукой она открыла холодильник и положила продукты внутрь. От куска льда ничего не осталось, он весь растаял. Она закрыла дверцу.

На крыльце послышались шаги. Наверное, почтальон, подумала она. Она побежала к парадной двери и открыла ее. Почтальон уже ушел к следующему дому. Она быстро открыла ящик, вынула оттуда несколько писем и повертела их в руках. Ничего от меня. Только счета. Она медленно вернулась на кухню, открывая письма на ходу. Газ, телефон, электричество — все просрочено.

Она бросила их на стол, оставив в руке еще один нераспечатанный конверт. Адрес был незнакомый. Она раскрыла его. Это было извещение из банка о том, что просрочена закладная на дом.

Она тяжело села на стул рядом со столом. От тряски дверца холодильника медленно открылась. Она так и сидела, глядя в раскрытый холодильник. Надо встать и закрыть дверцу. Весь оставшийся там холод ведь выйдет, но это было неважно. У нее не было сил встать и закрыть дверцу. Ей теперь все безразлично, у нее нет сил даже заплакать. Все тело ужасно ослабло. Она все смотрела и смотрела в почти пустой холодильник. Казалось, что он становится все больше и больше, и она затерялась в его полупустом полухолодном мире.

Глава 12

Я стоял и трепался с какой-то бабенкой после того, как запер ларек, и тут увидел, что в казино вошла мисс Шиндлер. Я искоса наблюдал за ней, пока она стояла в дверях и осматривалась вокруг.

Я видел ее до вечера только один раз, когда бегал в домик, чтобы взять несколько упаковок сигарет, которые мне нужны были у стойки. Была такая ночь, что, казалось, протяни руку и достанешь звезды, которые ярко висели над головой, такая ночь, какую никогда не увидишь в городе. Она сидела на переднем крыльце коттеджа, а из казино слабо доносились звуки музыки. Она посмотрела на меня и, мне показалось, что она хочет заговорить, но, очевидно, передумала. Она не произнесла ни слова, просто угрюмо и молча смотрела на меня, когда я брал упаковки и вышел. Я тоже не стал разговаривать с нею.

Я посмотрел на часы. Одиннадцать тридцать. Там в домике ночь, наверное, томительно тянулась. Весь вечер я только и думал, придет ли она сюда.

Взгляд ее остановился на мне, и она направилась в мою сторону. Я быстро тряхнул стоявшую со мной девушку. — Детка, вон идет жена хозяина, — соврал я. — Нужно доложиться.

Я покинул ее, хотя на лице у нее появилось сердитое выражение, но мне было все равно. Мы встретились с мисс Шиндлер посреди зала.

— Хэлло, — сказал я, улыбнувшись ей. — Я все думал, скоро ли вы придете сюда.

Она улыбнулась мне в ответ. Это была искренняя улыбка, и я понял, что злость у нее прошла. — Хэлло, Дэнни, — сказала она. Ее глаза встретились с моими. Извини, что я так вела себя днем.

Я проверил по глазам. Она действительно говорила правду.

Настороженность моя пропала, и у меня появилось теплое и дружественное чувство к ней. — Ладно, мисс Шиндлер, — мягко ответил я. — Вы просто были расстроены.

Она протянула свою руку к моей. — Мне было так одиноко там в домике.

— Я знаю это чувство, — медленно проговорил я, глядя вниз на ее руку. — Иногда я тоже так себя чувствую там. В городе этого не замечаешь, а здесь, в деревне такое огромное небо, что ощущаешь себя каким-то маленьким.

Мы постояли так еще немного в неловкой тишине, затем я услышал, как оркестр заиграл румбу. Я улыбнулся. — Хотите потанцевать, мисс Шиндлер?

Она кивнула, и я повел ее по залу. Я полуобнял ее, и мы вошли в ритм музыки. У нее легкая походка, и танцевать с ней было просто.

— Ты очень хорошо танцуешь, Дэнни, — улыбнулась она. — Ты и все остальное делаешь так же хорошо?

— Боюсь, нет, мисс Шиндлер, — я сокрушенно покачал головой. Я, однако, знал, что танцую хорошо; после трех лет здесь так оно и должно было быть. — Но Сэм говорит, что у меня хорошее чувство ритма. Он говорит, что поэтому-то я хороший боксер.

— Ты все еще хочешь быть бойцом? — с любопытством спросила она.

— Да я и не хотел бы, — ответил я, — но Сэм говорит, что у меня все естественно хорошо получается, и что, когда я подрасту, то смогу заработать кучу денег на этом.

— А деньги так важны?

Я чувствовал уверенное движение ее бедра у себя под рукой, когда пришлось выполнить сложную фигуру.

— Да уж не скажите, мисс Шиндлер, — парировал я. — Разве не так?

Она ничего не ответила на это. Никто не может дать ответа, когда разговор идет о деньгах. Она посмотрела на меня снизу вверх. — Не обязательно быть таким формальным здесь, Дэнни, — с улыбкой произнесла она. — Меня зовут Сейл.

— Я знаю, — тихо ответил я.

Мы продолжали танцевать, и я мурлыкал мелодию музыки себе под нос.

Сибоней — там, ти там там, ти там — Сибоней. Есть что-то особенное в музыке румбы. Если она вам действительно нравится, то в танце совсем теряется чувство времени. Мне она нравилась, и я чувствовал, что ей тоже.

Именно так музыка сблизила нас. Было такое ощущение, как будто бы мы танцевали вместе много раз и прежде.

Оркестр вдруг переключился на «Олд ланг сайн» и мы слегка удивились.

Мы неловко стояли, улыбаясь друг другу.

— На сегодня все, Сейл, — сказал я. — Должно быть двенадцать часов.

Она посмотрела на часы. — Точно.

— Благодарю за танец, мисс Шиндлер.

Она рассмеялась. Я удивился, услышав ее смех. Он прозвучал впервые с тех пор, как она приехала сюда. — Я же сказала тебе — Сейл, — улыбнулась она.

Я тоже рассмеялся. — Мне понравился танец, Сейл, — быстро проговорил я, — но теперь мне надо раздобыть себе комнату, иначе придется ночевать на веранде.

Она спросила сокрушенно: «Я тебя выставила из твоей комнаты?»

Я улыбнулся ей сверху вниз. — Это ничего, Сейл, вы ведь не знали.

— Ты уж извини меня, Дэнни, — твердо сказала она. — Ты сумеешь найти себе место?

Я ухмыльнулся. — Никаких проблем. — Повернулся, чтобы идти. — Спокойной ночи, Сейл.

Она схватила меня за руку. — Мне хочется выпить, Дэнни, — быстро произнесла она. — Ты можешь мне достать?

На лице у нее было нервное выражение, какое бывает, когда кого-нибудь ждешь и не знаешь, появится ли он. Мне стало жалко ее. — У меня есть немного холодного «Три целых две десятых», оставленного для Сэма, я могу вам его дать, — сказал я. Пиво « Три целых две десятых» только что разрешили законом этой весной.

Она деликатно поежилась. — Нет, не пиво. Есть что-нибудь другое?

— У Сэма есть бутылка «Оулд Оверхолт» в домике. Я могу достать вам сельтерской и льду.

Она улыбнулась. — Вот это чудно.

Я отпер небольшой холодильник за стойкой, взял оттуда бутылку сельтерской и протвешок со льдом, и снова запер холодильник.

В казино было почти пусто, когда я вернулся к ней.

— Ну вот, — улыбнулся я. — Я сейчас отнесу это вам в домик и покажу, где стоит спиртное.

Она последовала за мной в ночь. Когда мы вышли из казино, кто-то выключил свет, и окрестности погрузились во тьму. Я почувствовал, что она нерешительно топчется рядом со мной. — Держитесь за руку, — предложил я. — Я знаю дорогу.

Я думал, что она положит мне руку на плечо, но она взяла меня под ручку и пошла близко рядом со мной. Я так стеснялся, что несколько раз чуть не споткнулся. Когда я включил свет в домике, то почувствовал, что лицо у меня раскраснелось и горит.

Я стоял и смотрел на нее. Глубоко в глазах у нее таился смех. У меня в душе все смешалось. Я не знал, что и говорить.

— Мне все еще хочется выпить, Дэнни, — многозначительно сказала она.

Повернувшись поспешно в смущении к серванту, я открыл выдвижной ящик и вынул бутылку.

Она пила уже третий, а может быть и четвертый стакан, мы сидели на ступеньках домика, когда зазвонил телефон. Она все смеялась надо мной и дразнила меня оттого, что я не пью.

Я вскочил на ноги, вошел внутрь и снял трубку. Она не спеша двинулась за мной. К этому времени виски уже разобрало ее, и она была слегка хмельна, но, когда я ответил по телефону, она уже стояла рядом со мной.

Голос Сэма проскрипел в трубке и загремел в полутемной комнате.

— Дэнни?

— Да, Сэм.

— Я не смогу приехать сегодня, как обещал.

— Но, Сэм..., — запротестовал было я.

В трубке раздался женский смех. Сейл резко затаила дыхание рядом со мной. Лицо ее в потемках казалось очень бледным.

Сэм, казалось, очень тщательно подбирал слова. — Скажи тому парню, что ждет меня, что я задерживаюсь и что буду завтра утром после завтрака.

Тогда и завершим сделку, понял?

— Да, Сэм, я все понял. Но...

— Ну и отлично, малыш, — прокричал Сэм в трубку. — Увидимся завтра.

Трубка умолкла, и я положил ее. Я повернулся к Сейл. — Сэм задерживается по делу, — неловко проговорил я. — Он не сможет приехать сюда сегодня.

Она уставилась на меня слегка пошатываясь. Но она была не настолько пьяна, чтобы не давать себе отчета. — Не лги мне, Дэнни! — голос у нее опять осип от гнева. — Я все слышала!

Я посмотрел на нее. У нее было обиженное выражение липа. И во второй раз за этот вечер мне стало жалко ее. Я двинулся к двери. — Пожалуй, я лучше пойду, Сейл.

Вдруг я почувствовал, что она схватила меня за руку и удивленно обернулся. Я увидел, как она взмахнула другой рукой, и хотел увернуться.

Но не успел. Одна щека у меня горела от оплеухи, и затем она стала бешено хлестать меня обеими руками.

В потемках я схватил ее за кисти рук и стал удерживать. — Какого черта вы это делаете? — изумленно воскликнул я.

Она попыталась было высвободить руки, но это ей было не по силам.

Голос у нее был хриплый и злой, когда она бросила мне такие слова. — Тебе все это смешно, не так ли? — закричала она. Голос ее эхом отозвался в ночи.

Я попытался было удерживать ее одной рукой и прикрыть ей рот другой.

Она вцепилась мне зубами в пальцы и, вскрикнув от боли, я отдернул руку.

Она дико захохотала. — Больно, ага? Теперь ты знаешь, что чувствую я.

Теперь, может быть, тебе это не будет так смешно!

— Сейл! — тревожно зашептал я, сердце у меня колотилось. — Пожалуйста, тише. Меня же выгонят отсюда!

Ночному сторожу наплевать, что здесь происходит, если только не было шума.

Но мне не стоило беспокоиться, так как она уже слабо прислонилась ко мне и всхлипывала. Я тихо стоял, не смея пошевелиться от страха, что все начнется сначала.

Всхлипывая, она глухо пробормотала мне в грудь.

— Негодяй, негодяй. Все вы такие. Негодяи. Я погладил ей волосы. Они были очень мягкие.

— Бедная Сейл, — тихо произнес я. Мне действительно было жалко ее.

Она подняла голову и посмотрела на меня. Глаза у нее не могли сосредоточиться в темноте. Она слегка покачивалась у меня в руках.

— Да, — согласилась она. Гнев у нее перемешался со спиртным, и от этого она еще больше охмелела. — Бедная Сейл. Только Дэнни знает, что она чувствует.

Глаза у нее выжидательно прищурились. — Дэнни знает, зачем Сейл пришла сюда?

Я не ответил. Я не знал, что ей сказать.

Руки ее обвили мне шею, она повернула ко мне свое лицо. — Дэнни жалеет Сейл, — прошептала она. — Поцелуй Сейл.

Я стоял как деревянный, боясь пошевелиться. С меня и так уж достаточно приключений.

Она еще крепче сжала руки у меня на шее и притянула мою голову в себе. Я почувствовал, как ее зубы впились мне в нижнюю губу, и вздрогнул от боли. Она прошептала мне: «Дэнни знает, зачем Сейл пришла сюда, и он не отпустит ее отсюда просто так, а?»

Я попытался разглядеть в темноте ее лицо. Глаза у нее были закрыты, а губы — мягкими. Я вдруг рассмеялся. Это все для меня.

Я обнял ее крепче и поцеловал. Еще и еще раз. Зубы ее сильно прижимались к моим губам. Она как-то прогнулась у меня в руках и обмякла.

Я подхватил ее и понес к постели. Когда я клал ее на кровать, она кусала меня зубами за шею.

Я стоял и смотрел на нее, а пальцы мои торопливо расстегивали одежду.

Затем я нагнулся над ней и плотно наложил ей свои руки на тело. Ее руки взметнулись вверх ко мне в темноте. Послышался треск ее платья, когда я навалился на нее.

Шепот ее гремел у меня в ушах, а мой, сначала звучавший приглушенным эхом, медленно вздымался и затем слился с ее визгливым крещендо.

— Дэнни!

— О боже, мисс Шиндлер! Сейл!

Ночь была тихой, и я слушал мягкое дыханье Сейл у своего плеча. Я нежно тронул ей глаза, — они были закрыты, — ее щеки, — они были мокрыми, она плакала, ее губы были в синяках и слегка припухли. Они шевелились под моим прикосновеньем. Я наклонился, чтобы поцеловать ее.

Она отвернула лицо, губы у нее шевельнулись. — Хватит, Дэнни. Хватит, пожалуйста.

Я улыбнулся про себя и сел в постели. Потянулся и ощутил тепло и покалывание в теле. Встал с кровати, подошел к двери и открыл ее. Ночной воздух овеял меня прохладой. Я спустился по ступенькам на траву и стал втыкать пальцы в землю, ощущая как сила земли вливается мне в тело. Я поднял руки к ночному небу, пытаясь дотянуться до сияющих звезд. Высоко прыгнул в воздух за ними, упал и покатился по земле, давясь от душившего меня смеха.

Это была радость открытия. Так вот для чего я создан, вот почему я нахожусь в этом мире! Я схватил пригоршню земли и руками размял ее у себя в ладонях. Это моя земля, мой мир. Я — его часть, и он — часть меня.

Я развернулся, пошел обратно в домик и растянулся рядом с ее нагим телом. Через мгновенье я крепко уснул.

Глава 13

Чья-то рука сильно тряхнула меня за плечо, и я сел в кровати, сонно потирая глаза. В ушах у меня гремел голос Сэма: «Где она?»

Глаза у меня мгновенно распахнулись. Постель рядом со мной была пуста. Мягкая серость утра уже вползла в домик. Сэм с налитыми кровью глазами сердито смотрел на меня. — Где она? — снова заревел он.

Я глупо уставился на него. Я не знал, что ответить. Сердце у меня испуганно колотилось. В домике кроме нас никого не было, но я слишком перепугался, чтобы лгать.

Он схватил меня за плечи и вытащил из постели. — Не пытайся лгать мне, Дэнни! — грозно сказал он, размахивая кулаком у меня под носом. — Я знаю, что она была здесь. Портье сказал мне, что она не снимает номера, она остановилась здесь. Ты спал с моей девушкой!

Я открыл было рот, чтобы ответить, но оказалось, что в этом нет необходимости. В дверях раздался голос Сейл.

— Кто твоя девушка, Сэм?

Мы оба обернулись и с удивлением увидели ее. Я инстинктивно схватился за простыню и завернулся в нее, когда хватка Сэма ослабла. На ней был купальный костюм, с которого после бассейна все еще капала вода. От ее ног на полу остались мокрые следы, когда она подошла к нам. Она остановилась перед Сэмом и посмотрела ему в лицо.

— Так кто же твоя девушка, Сэм? — спокойно повторила она.

Тут пришла его очередь смутиться. — Ты же сама приехала сюда ко мне, проговорил он.

Глаза у нее стали большими. — Я тоже так думала, Сэм, — сказала она все тем же низким голосом, — но все оказалось не так. — Она отступила на шаг от него и оглянулась. — Но ты все-таки не знаешь, почему я на самом деле приехала сюда, так ведь, Сэм?

Он покачал головой и посмотрел на меня. Я уже натягивал на себя штаны. Он снова повернулся к ней.

Она говорила низким и жестким голосом, не глядя ни на кого из нас. — Я приехала сюда, чтобы сказать тебе, что поверила всем твоим обещаниям.

Что разведусь с Джеффом и буду жить с тобой.

Сэм сделал шаг в направлении к ней. Она подняла руку и оттолкнула его. Снизу вверх она смотрела ему в глаза.

— Нет, Сэм, — быстро сказала она. — Это было вчера. Сегодня же совсем другое дело. Я стояла совсем рядом с телефоном, когда ты разговаривал с Дэнни вчера вечером, и слышала все, что ты говорил. — Губы у нее скривились в горькой усмешке. — И тут-то я впервые все поняла. О тебе, о себе. Впервые я была совершенно откровенна сама о собой. Дело не в том, что ты мне нужен, или я тебе нужна. Дело в том, что мы одинаковы. Мы просто хотели. Точка. Кого? Это не имело значения.

Она взяла со стола сигарету и закурила. — А теперь убирайтесь оба отсюда к чертям, я хочу одеться.

В дверях я обернулся. Я так и не понял и половины из того, о чем она говорила, но некоторым образом я был ей благодарен. Она не смотрела на меня, а просто дымила сигаретой.

В неловком молчанье мы с Сэмом пошли к гостинице, и наши ботинки скрипели на росистой утренней траве. Голова у него была опущена, казалось, он глубоко задумался.

— Извини, Сэм, — сказал я.

Он даже не посмотрел на меня.

— Я ничего не мог поделать. Она была вне себя, — продолжил я.

— Заткнись, Дэнни, — грубо оборвал он меня.

Наши шаги глухо простучали по деревянным ступенькам гостиничного крыльца, и мы прошли к стойке портье. Я зашел за прилавок и взял сводку. — Я уеду, как только подведу итоги, — принужденно сказал я.

Он задумчиво посмотрел на меня. — Зачем? — спросил он.

Я удивился. — Ты же знаешь почему, — ответил я.

Он улыбнулся вдруг, протянул руку и взъерошил мне волосы. — Не бери в голову, чемпион. Никто ничего и не говорил о твоем отъезде.

— Но, Сэм...

К чертям! — громко засмеялся он. — Ведь не думал же я, что ты останешься малышом навсегда. И к тому же, пожалуй, ты мне сделал при этом услугу.

Я уехал на следующий день после Дня труда с шестьюстами долларами в кармане. Положил деньги на кухонный стол, чувствуя себя почти чужим в доме. За это лето все мы очень изменились.

Я вырос еще больше. Я уже больше чем на голову выше отца и матери.

Казалось, что они как-то неопределенно съежились. Они оба похудели по сравнению с весной, круглые щеки отца стали впалыми, а под глазами у него странные голубые круги. У матери волосы стали совсем седыми. На этот раз они и не скрывали своего отношения к деньгам. Нужда была слишком очевидна.

О многом мы переговорили во время первого совместного ужина, но кое-что осталось недосказанным. Да так оно и лучше. Незачем говорить о том, что мы и так знали. Это было написано у нас на лицах и выражалось в том, как мы говорили и действовали.

После ужина я вышел посидеть на крыльцо. Рекси подошла ко мне и растянулась рядом. Я почесал у нее за ухом. — Ты скучала без меня, девочка? — тихо спросил я. Она помахала хвостом и положила голову мне на колени. Конечно же, она скучала. Она была рада, что я дома.

Я посмотрел на улицу. И она тоже изменилась за это лето. Ее заасфальтировали, и от этого она стала ярче и новей.

Вышла Мими и села на ступеньку рядом со мной. Мы долго сидели так молча. Толстяк Фредди Конлон вышел из дома и, увидев меня, поздоровался. Я помахал рукой и посмотрел ему вслед.

Наконец Мими заговорила. — Нынче летом Марджори-Энн обручилась.

Она внимательно посмотрела на меня.

— Да, — мимоходом ответил я. Я уже не испытывал к ней никаких чувств. Она была объектом моего детства, — С полицейским, — продолжила Мими. — Они поженятся, когда она закончит школу в январе. Он гораздо старше ее. Ему уже за тридцать.

Я повернулся и посмотрел на нее. — Ну и о чем тут беспокоиться? — прямо спросил я.

Она покраснела. — Я просто тебе рассказала о том, что произошло здесь за лето, — обиженно произнесла она.

Я снова отвернулся и стал смотреть на улицу. — Ну и что? — спокойно ответил я. По крайней мере здесь ничего не изменилось. Не прошло и нескольких часов, как мы уже опять ссоримся с Мими.

Голос у нее стал тверже и принял какой-то несносный тон. — Я думала, ты любишь ее.

Я чуть не улыбнулся про себя. — С чего это ты взяла?

Она посмотрела на Рекси, лежавшую между нами, и почесала ей голову. — Я думала, что она тебе всегда нравилась. Она говорила мне..

— Что она тебе говорила? — прервал я ее.

Наши глаза встретились в молчаливой борьбе. Она первой опустила взгляд. Я же по-прежнему смотрел на нее, широко раскрыв глаза и не мигая.

— Она, она говорила мне, что у вас с ней было, — промямлила она.

— Что было? — напирал я.

— То, чего нельзя делать, — ответила она, разглядывая свой маникюр.

— Когда ты уехал в июне, она сказала мне, что боится, как бы у нее не было ребенка.

Я вдруг улыбнулся. — Да она с ума сошла! — взорвался я. — Я даже не трогал ее.

По глазам Мими было видно, что у нее отлегло на душе.

— Правда, Дэнни?

Я все еще улыбался. Я вспомнил, что случилось в деревне. Марджори-Энн совсем спятила. Никто еще никогда не беременел от пальца. Я снова посмотрел на нее. — Правда, Мими, — тихо ответил я. — Ты же знаешь, что я тебе врать не буду.

Она улыбнулась мне в ответ. — Я в общем-то и не верила ей, Дэнни. Она так часто фантазирует. Она слегка коснулась моей руки. — Я рада, что она выходит замуж и уезжает отсюда. Она мне больше не нравится.

Мы молча смотрели вдоль улицы. Начало смеркаться и уличные фонари вдруг вспыхнули желтым светом.

— Дни снова становятся короче, — сказал я.

Она не ответила, и я повернулся к ней. В свете уличного фонаря она была похожа на ребенка, черные волосы падали ей на плечи. Хотя она была старше меня на два года, я чувствовал себя гораздо старше. Может быть это оттого, что у нее такие черты лица. У нее была тонкая кость, а рот неясно выражен. Интересно, ее кто-нибудь уже целовал? То есть по настоящему.

Затем я быстро отогнал от себя эту мысль. Только не моя сестра, она не такая девушка.

— Отец с матерью выглядят уставшими, — сказал я, — меняя разговор. — В городе, должно быть, очень жарко.

— Не только поэтому, Дэнни, — ответила она. — Ничего хорошего нет.

Дела идут плохо, и мы должны по всем счетам. На позапрошлой неделе молочная компания чуть ли не перестала нас обслуживать. Хорошо, что я устроилась работать на полставки в «А и С», иначе было бы еще хуже.

Я вытаращил глаза. Я знал, что дела неважны, но не думал, что все настолько уж плохо. — Я и не знал, — сказал я. — Мама ничего не писала об этом в письмах.

Она серьезно посмотрела на меня. — Ты же знаешь маму. Она никогда и не напишет об этом.

Я не знал, что сказать. Полез в карман и достал пачку сигарет. Сунул одну себе в рот и уже стал было прикуривать, как она прервала меня.

— И мне, Дэнни, — попросила она.

Я протянул ей пачку. — Я и не знал, что ты куришь, — удивленно сказал я.

— И я не знала, что ты куришь, — возразила она. Она посмотрела на дом. — И надо быть поосторожней, чтобы мать не видела, а то нам достанется обоим.

Мы вместе посмеялись и стали держать сигареты в кулаке.

— Как я рада, что кончаю школу летом, — сказала Мими. — Тогда я, может, сумею найти работу и смогу по настоящему помогать.

— Неужели все так уж страшно, а? — задумчиво произнес я.

— Да, — просто ответила она. — Мама даже поговаривает о том, чтобы отказаться от дома. Мы не успеваем платить до закладной.

— Этого нельзя делать! — Я теперь не на шутку взволновался. Это же мой дом! Да поверить в это просто невозможно.

Мими выразительно пожала плечами. — Можно или нельзя — это от нас не зависит. У нас просто кончаются деньги.

Некоторое время я помолчал. Я уже больше не ребенок, и никогда по настоящему и не верил, что это мой дом, как когда-то говорил отец, но я не хотел выезжать из него. Мысль о том, что в доме будут жить другие люди, другая семья будет есть в столовой, кто-то другой будет спать в моей комнате, тревожила меня. Мне здесь нравилось, и я не хотел уезжать отсюда.

— Может мне надо уйти из школы и поступить на работу, — осторожно начал я.

— Дэнни, нельзя! — протестующе воскликнула она. Тебе надо кончать школу. Мама с папой так настроены на это.

Я промолчал.

— Не беспокойся, Дэнни, — утешительно произнесла она, кладя мне руку на плечо. — Все образуется. Я знаю.

Я с надеждой посмотрел на нее. — Ты правда так думаешь?

Она улыбнулась. — Конечно. Она поднялась на ноги и бросила сигарету.

— Пойду-ка помогу мыть посуду, а то мама задаст мне.

Как мне хотелось думать, что она права! Она должна быть права. Мы просто не можем уехать отсюда. Что касается меня, так на свете просто не было другого места, где можно было бы жить.

Глава 14

Меня зовут Дэнни Фишер. Мне пятнадцать лет и четыре месяца. Я учусь в шестом классе средней школы Эразма Холла и хожу в первую смену. Сейчас час дня, и на сегодня уроки кончились. Я стою на углу Флэтбуш и Черч-авеню и смотрю на поток школьников, возвращающихся домой.

Говорят, в школе более трех тысяч учеников, и кажется, что сейчас все они проходят мимо этого угла. Они смеются, некоторые ребята заигрывают с девочками. С завистью в глазах я смотрю на них. Их ничто не заботит.

Их ничто не тревожит до завтрашнего дня, когда надо будет возвращаться в класс. А у меня другое дело. У меня есть дом, который я хочу сохранить во что бы то ни стало. Поэтому мне надо идти работать. Я смотрю на часы в витрине. Уже несколько минут второго. Я тороплюсь, так как мне в половине второго надо быть на работе.

Я иду по Флэтбуш-авеню. Сейчас конец октября, и уже чувствуется первый холодок зимы. Я плотнее запахиваю свою куртку. На минутку я останавливаюсь у кинотеатра и читаю афиши. Кажется, неплохая картина, и пока я там стою, некоторые ребята из школы идут ее смотреть. Мне тоже хотелось бы попасть в кино, но времени нет. Я опять иду дальше.

Прохожу по оживленному торговому кварталу. Лавки здесь поменьше, и они рассчитаны на местного покупателя в отличие от тех магазинов, что расположены рядом со школой. Я ускоряю шаг. Здесь почти что не за что зацепиться взглядом и нечему удержать меня.

Через полчаса ходьбы я добрался до шести углов, где сходятся Флэтбуш и Нострэнд. Здесь конечная станция ветки Флэтбуш линии метро ИРТ.

На этом перекрестке много продовольственных магазинов: «А и П», Бохэка, Роулстона, Даниэля Ривза, Фэер Март. В этот последний я вхожу и иду по длинному узкому магазину.

Мужчина за прилавком поднимает взгляд и орет мне. — Пошевеливайся, Дэнии. У нас куча неисполненных заказов!

Я перехожу на бег и попадаю в подсобное помещение. Кладу учебники на полку, беру с нее передник и бегу обратно в магазин, на ходу одевая его.

Заказы лежат на полу у двери, и я начинаю вытаскивать их наружу к тележке.

Выходит один из клерков и проверяет со мной счета. Он дает мне точную сдачу на доставку, и я отправляюсь. Я с тележкой вплетаюсь в ткань улиц и транспорта на весь день до захода солнца в шесть часов вечера. Затем беру тяжелую швабру и начинаю подметать магазин.

В семь часов я снимаю передник, аккуратно складываю его, кладу обратно на полку, чтобы он был под рукой завтра. Беру свои учебники, выхожу из магазина, а приказчик выпускает меня и тщательно запирает за мной дверь. Я торопливо иду по Нострэнд авеню до Ньюкэрк. У станции метро стоит автобус, и я сажусь в него. Приходится стоять, так как в автобусе много народу, возвращающегося с работы.

Я схожу на своем перекрестке и шагаю по кварталу. Ноги у меня болят, мускулы шеи и плеч ломит от множества поднятых за день коробок, но я забываю об усталости, когда Рекси бежит мне навстречу по улице и приветствует меня. От волнения она машет хвостом, а я смеюсь и треплю ей голову. Вхожу в дом все еще улыбаясь, мне тепло и радостно от нашей встречи.

Я бросаю пригоршню мелочи на кухонный стол. Медленно перебираю пятаки и гривенники. Восемьдесят пять центов. Сегодня хорошие чаевые. Я кладу двадцать пять центов в карман и ссыпаю остальную мелочь в фужер под раковиной.

Все это время за мной следит мама. Теперь она говорит. — Пойди наверх и умойся, Дэнни. Ужин готов.

Отец уже сидит за столом. Он протягивает руку и как бы похлопывает меня по плечу, когда я прохожу мимо. Он ничего не говорит, молчу и я. Мы оба сознаем наши чувства. Я доволен этим.

Каждый день получается небольшой приток мелочи, а по субботам, отработав полный день с семи утра до одиннадцати вечера, я получаю у управляющего зарплату за неделю. Три с половиной доллара. В добрую неделю получается иногда долларов десять вместе с чаевыми.

Хорошо, что мне учеба дается легко, потому что по вечерам я засыпаю над домашними заданиями и приходится доделывать их во время занятий на следующий день. Я валюсь в постель и засыпаю мертвецким сном, но, просыпаясь на следующее утро, я снова полон сил и бодр. На моей стороне неутомимость молодости.

Иногда я наблюдаю, как ребята на улице играют в пятнашки, и мне тоже хочется поучаствовать. Иногда я беру в руки футбольный мяч, который упустил кто-либо из ребят. Я подхватываю его, а пальцы мои инстинктивно ласкают его мягкую гладкую кожу. Я вспоминаю, как мне хотелось попасть в школьную команду. Затем бросаю мяч назад. Я смотрю, как он лениво кружится в воздухе и попадает в руки ловца. Затем я отворачиваюсь.

У меня нет времени играть. Я мрачен и задумчив. Я занят гораздо большей игрой. Я работаю, чтобы обезопасить свой дом.

Но действуют и силы, о которых мне ничего не известно. Холодные бесстрастные механизмы финансов и кредитов, механизмы бизнеса и экономики, которые взвешивают каждую жизнь в любом из слоев общества, и которые для меня лишь пустые слова в учебнике. И есть также люди, которые следят за этими механизмами.

Они очень похожи на отца и мать, на Мими и меня. Они одновременно и жертвы и администраторы. Они так же подчиняется правилам взвешивания, как и те люди, которых они взвешивают. Когда стрелка весов отклоняется слишком далеко, они делают пометку на клочке бумаги. Эту записку затем передают другим людям. Если те согласны с первыми наблюдателями, то заполняются другие бумажки и посылаются дальше, а затем отбрасываются все правила взвешивания. Потому что их действия настолько расстраивают весы, что уже невозможно ничего взвешивать, исходя из прежнего уровня.

Затем мы превращаемся в статистические данные. Эти данные очень строгая штука. Это весы другого рода, которыми заведуют актуарии. По ним определяются многие дела. Из них выводятся всевозможные причины, как источник нашей неспособности сохранить равновесие нашей экономики. Но ничто из этого не суммирует моих эмоций, моих чувств, чтобы научиться на ошибках. Ни моих, ни моей семьи, их интересует только равновесие, а не то, что мы чувствуем.

И конечно же не то, что я почувствовал в тот вечер в конце сентября, когда пришел домой с работы и увидел, что мама плачет.

Глава 15

Меня там не было, когда... мама посмотрела вверх на часы. Через несколько минут будет пора обедать. Она удивилась, как быстро прошло утро.

Проснулась она с таким сильным предчувствием беды и несчастья, что заставила себя работать не разгибаясь. Она вымыла и вычистила все уголки в доме, даже спустилась в подвал и переворошила золу, чтобы выбрать непрогоревшие куски угля, которые проваливались в колосник, когда вытряхивали решетку. Но несмотря на все заботы это предчувствие так и не покидало ее. Оно так и таилось в глубине сознания.

Она заспешила на кухню, налила в кастрюлю на плите воды и зажгла огонь. Тут она услышала какой-то шорох на полу. Рекси встала из-под кухонного стола и подошла к двери, где и остановилась, махая хвостом и глядя назад на маму.

— Хочешь на улицу? — спросила мама собаку, открывая кухонную дверь.

Собака, радостно лая, выбежала вон, а мать вернулась обратно к плите.

Она опустила яйцо в только что закипавшую воду.

Поев, она убрала со стола и сложила посуду в раковину. Устала.

Постояла, глядя на посуду в раковине. Она слишком устала даже для того, чтобы вымыть посуду.

Вдруг она почувствовала, что у нее тяжело заколотилось сердце, так что оно чувствовалось во всем теле. Она перепугалась. Много раз она слышала о том, как без всякого предупреждения с людьми происходят сердечные приступы. Она прошла в гостиную и села на кушетку, откинувшись на подушки. На ладонях у нее выступил пот. Она закрыла глаза и расслабилась.

Постепенно сердцебиение прошло. Ей стало легче дышать, и страх прошел. — Я просто устала, — произнесла она вслух. Слова эти гулко отдались эхом в пустой комнате. Она примет горячую ванну, при этом расслабится, и ей станет легче. Это все нервы, решила она. Она разделась в ванной, пока набиралась вода, аккуратно сложила одежду, положила ее на полку для полотенец и посмотрела в зеркало.

Рука ее нерешительно поднялась и тронула волосы. В них было много седины, а черные волосы, казалось, полиняли и стали тусклыми. Ведь вроде бы только вчера они были живыми и блестящими. А на лице у нее появились усталые морщинки, кожа уже не была такой мягкой и гладкой, какой она помнила ее. Казалось, что это вовсе и не она, а кто-то другой смотрит на нее из зеркала.

Она расстегнула лифчик. Груди ее, освободившись от механической поддержки, выпали из него и бесформенно опустились. Стала рассматривать себя в зеркале. Она всегда гордилась своей грудью. Помнится, как хорошо она была всегда скроена, какой твердой, крепкой и брызжущей жизнью была она, вскармливая детей. Отец бывало наблюдал за ней с восхищением. Он сидел и некоторое время спустя со смехом говорил ребенку: "Эй, ты, сосунок, может хватит? Может оставишь немножко папе?. Она вспыхивала при этом, смеялась, прогоняла его прочь и велела ему не быть свиньей, но тем не менее гордилась. А теперь посмотрите на нее. Она его больше не радует.

Да и кто теперь может польститься на это? Она повернулась от зеркала к ванне. Теперь уж это было неважно. У них обоих не осталось никаких желаний. Борьба последних нескольких лет унесла у них все. Воспоминания об удовольствии лишь тускло мерцали в памяти. Лучше всего оставить все это молодежи и тем, у кого нет забот.

Она осторожно опустилась в ванну. Постепенно тепло воды пронизало ее.

Ей стало легко и свежо. Нежное журчание воды, казалось, отгоняло ее страхи, и снова ей стало легко и спокойно. Она откинулась назад, ей было приятно ощущение струй воды на плечах. Она оперлась головой о кафель над ванной. Ее охватила дрема, и веки у нее отяжелели.

Я становлюсь старой глупой бабой, — подумала она, закрыла глаза и задремала.

И вновь у нее забилось сердце. Она попробовала было двинуть руками, но они отяжелели и стали безжизненны. Надо встать, — отчаянно подумала она, — надо встать. С усилием она приподняла голову, открыла глаза и стала испуганно озираться.

Вдруг ей послышался телефонный звонок. Она сразу проснулась.

Вспомнила, что поднялась наверх, чтобы принять ванну. Она, должно быть, вздремнула, посчитала она, — ведь вода была почти холодной. Телефон внизу звонил так настойчиво, что нельзя было его проигнорировать. Она быстро вылезла из ванны, торопливо вытерла ноги о коврик и, завернувшись в полотенце, побежала вниз отвечать. Подняв трубку и услышав голос отца, она поняла, что случилось что-то плохое. Ведь она весь день ждала этого.

— Мэри, — простонал он нетвердым голосом, — банк вынес решение не в нашу пользу, и они собираются исполнить его завтра!

Она постаралась быть спокойной. — А ты с ними разговаривал? — спросила она, и в ее голосе отразились его страхи.

— Я сделал все, — отрешенно ответил он. — Я просил их, умоляя дать мне больше времени, но они сказали, что больше не могут сделать ничего.

— А ты говорил со своим братом, Дейвидом? — спросила мать. — Может быть, он уделит тебе денег?

— Говорил и с ним, — ответил он. Он немного помолчал и с отрешенностью в голосе произнес : «Мы пропали, все.»

— Гарри, что же делать? — Перед ней мелькнуло видение семьи, бредущей по улицам в лохмотьях. Она сдерживала в себе приступ истерии.

— Сегодня вечером приедет на машине Дейвид, — ответил отец. — Мы попробуем освободить магазин, насколько это возможно. Спрячем товар у него, пока я не найду способ открыть дело где-нибудь еще.

— Но если вас поймают, тебя посадят в тюрьму, — закричала она.

— Что ж, пойду в тюрьму, — ответил он глухим, обыденным голосом.

— Бывает гораздо хуже. — Говоря о том, что случилось, он утратил способность к эмоциям.

— Они присовокупили и дом. — Он перешел на идиш, что с ним случалось довольно редко. — Аллес исс форлорен, сказал он, — все пропало.

Вот в этот вечер я пришел домой и застал мать плачущей у кухонного стола. А Мими, тоже со слезами на глазах, держала ее за руку.

В тот вечер я ушел не поужинав, отправился к отцу в магазин и стал помогать переносить поспешно упакованные ящики с товаром в машину дяди Дейвида.

В эту ночь, в два часа, я стоял на темной улице, а отец мой, горько плача все это время, смотрел на окна магазина и бормотал: «Двадцать пять лет, двадцать пять лет.»

В эту ночь я видел, как отец с матерью, рыдая, упали друг другу в объятья и понял, что у них тоже есть чувства, которыми они не в силах управлять. Впервые в жизни я увидел страх, отчаяние и безнадежность явно выраженными у них на лице. Я тихо прошел в свою комнату, разделся, влез в постель и лежал, глядя вверх в темноту. Их приглушенные голоса доносились снизу. Я не мог уснуть и смотрел, как утро вползает ко мне в комнату, и ничего нельзя было поделать.

Ничего!

В эту ночь я впервые признался себе, что это не мой дом, что в действительности он принадлежал кому-то другому, и что в душе моей больше не оставалось места для слез.

День переезда

1 декабря 1932 года

Не так. Все было не так, все шло кувырком. Я понял это в тот миг, когда, вместо того, чтобы идти домой, вошел в станцию метро ДМТ на Черч-авеню. Когда я встал утром, у меня было ощущение, что кто-то ударил меня в солнечное сплетение, и оно становилось все хуже в течение дня.

Теперь я чувствовал, как эта боль растекается у меня по всему телу. Я возвращался из школы, но возвращался уже не домой.

Когда я спустился по ступеням, на станции стоял экспресс, и я машинально побежал к нему. Я вбежал в вагон как раз тогда, когда двери уже закрывались. Свободных мест не было, и я прислонился к двери на противоположной стороне. Эта дверь открывается только один раз на всем пути, на Атлантик-авеню, так что, по крайней мере, можно стоять там почти безо всяких помех.

В поезде было холодно, и я запахнул поплотнее воротник своей цигейковой куртки вокруг шеи. Несколько дней тому назад прошел снег, но теперь улицы были достаточно хорошо вычищены. На путях еще было немного снегу, когда поезд подошел к Проспект-парку. На нас надвинулся туннель и скрыл от нас белый свет...Я глубоко вздохнул, пытаясь избавиться от тошнотворного ощущения. Но не помогло. Даже стало хуже.

Сегодня утром тюки и ящики в уже каких-то странных и пустых комнатах напомнили мне: день переезда. Я тогда вышел из комнаты, не оглядываясь, по пятам за мной следовала Рекси. Мне хотелось забыть обо всем этом, забыть, что я когда-то был ребенком и верил, что это в самом деле мой дом. А теперь я уже стал достаточно взрослым и знал, что такие сказки говорят только детям.

Вдруг в вагоне снова стало светло. Я выглянул в окно: мы ехали по Манхэттенскому мосту. Следующая остановка — Канал-стрит. Там мне надо делать пересадку на ветку Бродвей-Бруклин. Поезд снова нырнул в туннель, и через мгновенье двери открылись. Мне пришлось подождать несколько минут следующего поезда, но все равно, когда я вышел наверх на углу улиц Эссекс и Дилэнси, было еще только без четверти четыре.

Это был совсем другой мир. Улицы заполнены людьми, которые непрерывно двигались, разговаривая на разных языках. Много уличных торговцев с тележками, кричали стоявшие на перекрестках со своими лотками зазывалы, всегда готовые свернуть их и бежать, если полицейские прикажут им убираться прочь. Было холодно, но многие были без пальто и головных уборов, у женщин на плечи накинуты шали. И везде вокруг слышен тихий, приглушенный голос бедности. На улице почти не было слышно смеха, за исключением детского, и даже дети, проявляя радость, вели себя сдержанно.

Я прошел по Дилэнси мимо дешевых лавок с шумными распродажами, мимо кинотеатра с большими афишами, рекламирующими утренние сеансы стоимостью в 10 центов. На углу Клинтон-стрит я свернул влево и два квартала до Стэнтон прошел с опущенной головой. Мне не хотелось смотреть вокруг, а тяжелое чувство у меня в груди подымалось к горлу.

Тут я посмотрел вверх. Да, это он: старый серый дом с полинявшими узкими окнами, вздымающийся на пять этажей вверх в небо. Ко входу вело небольшое крыльцо, а по обе стороны его были лавки. Одна из них была портновской мастерской, окна которой покрыты пылю, другая была пустой.

Медленно, неохотно я поднялся по ступеням. Наверху остановился и посмотрел на улицу. Вот здесь мы будем жить. Из дома вышла какая-то женщина и протиснулась мимо меня вниз по ступеням. Я почувствовал, как от нее пахнет чесноком. Я проследил за ней, пока она переходила улицу и подошла к торговой тележке, где остановилась и стала болтать с каким-то мужчиной.

Я повернулся и вошел в дом. В парадной было темно, и я споткнулся обо что-то на полу. Ругнувшись вполголоса, я нагнулся и стал было подымать этот предмет. Им оказался бумажный мешок, наполненный мусором. Я бросил его там, где нашел, и стал подниматься по лестнице. Три пролета вверх и на каждой лестнице стояли у дверей мешки в ожидании дворника, который должен убирать их. Тяжелый кухонный дух стоял в затхлом холодном воздухе коридоров. Я узнал нашу квартиру по багажу, стоявшему в вестибюле рядом с дверью. Постучал.

Дверь открыла мать. Мы постояли мгновенье, глядя друг на друга, затем, молча, я вошел в квартиру. Отец сидел у стола. Голос Мими доносился откуда-то из передней.

Я постоял на кухне, стены которой были покрыты странного цвета белой краской, под которой виднелись пятна грязи. Ярко-желтые занавески, которые Мими уже повесила на небольшое окошко у стола, создавали принужденное радостное впечатление. Она выжидательно посмотрела на меня. Я не знал, что и сказать. В это время ко мне из другой комнаты выбежала Рекси, помахивая хвостом, и я опустился на колени, чтобы приласкать ее.

— Очень мило, — сказал я, подняв голову.

Все помолчали некоторое время, краем глаза я увидел, что мать с отцом переглянулись. Затем заговорила мать. — Не так уж и плохо, Дэнни. На первое время, пока отец снова станет на ноги, сгодится. Пойдем, я покажу тебе квартиру.

Я последовал за ней по комнатам. Смотреть-то особо было не на что, да и что вообще можно разглядывать в небольшой четырехкомнатной квартире. Моя комната была вполовину меньше прежней, да и у них не намного больше. Мими собиралась спать на диване в гостиной.

Осматривая комнаты, я промолчал. Стены в них были окрашены все той же невзрачной белой краской. Что можно было сказать? Но главное — плата была невысока: двадцать пять долларов в месяц с паровым отоплением и горячей водой.

Мы вернулись на кухню. Рекси все так же следовала за мной по пятам.

Отец не проронил ни слова. Он просто сидел у стола и курил сигарету, поглядывая на меня.

Я потрепал собаке ухо. — С Рекси не было хлопот? спросил я его.

Он покачал головой. — Нет, она не беспокоила, — почти сухо ответил он. У него был другой голос, совсем не похожий на его, как будто бы он не совсем уверен в себе.

— Пойди погуляй с ней, Дэнни, — сказала мать. Она не выходила сегодня вообще. Думаю, что ей немного не по себе.

Я обрадовался, что надо что-то делать, пошел к двери и позвал ее.

— Возьми поводок, Дэнни, здесь незнакомое место, и она может затеряться, — сказал отец, протягивая его мне.

— Да, верно, — ответил я. Мы с Рекси вышли в темный коридор и направились вниз по лестнице.

Примерно на половине первого пролета я понял, что она не идет со мной. Она стояла на верху лестницы и смотрела вниз на меня. Я позвал ее:

«Пойдем, девочка.» Она не пошевелилась. Я позвал снова. Она уселась на пол и смотрела на меня, нервно помахивая хвостом. Я вернулся на площадку и прицепил поводок к ошейнику. «Ну, пошли, — сказал я ей, — не будь такой дурашкой».

Когда я снова стал спускаться по лестнице, она осторожно последовала за мной. На каждой площадке мне приходилось понукать ее идти дальше.

Наконец мы вышли на крыльцо, где она остановилась, глядя на улицу. Вдруг она дернулась было обратно в парадную. Поводок натянулся, и она села. Я стал рядом с ней на колени и взял ее голову в руки. Я чувствовал, как она дрожит. Я поднял ее и отнес вниз с крыльца. На улице она, казалось, не так уж боялась, но когда мы направились в сторону Клинтон-стрит, она испуганно озиралась. Ее вроде бы пугал шум транспорта.

Дальше по кварталу было меньше движения, и я решил прогулять ее в эту сторону. Перед кондитерским магазином я остановился у светофора. Мимо с грохотом проехал грузовик, и она сильно натянула поводок. Я услышал, как у нее захрипело в груди, когда поводок стал душить ее. Хвост у нее был опущен между ног. Теперь она действительно была напугана. Когда я снова стал на колени, чтобы успокоить ее, то услышал позади себя нахальный смех и оглянулся через плечо. Перед кондитерской стояли три паренька примерно моего возраста. Один из них хохотал над испуганной собакой. Они заметили, что я смотрю на них.

— В чем дело, друг? — с усмешкой спросил тот парень, который смеялся, — Твой щенок сдрейфил?

— Не больше твоего, друг, — съязвил я, все еще пытаясь успокоить ее.

Двое остальных ребят примолкли, услышав мой ответ. Они выжидательно посмотрели на того, с кем я говорил. Он многозначительно посмотрел на них и затем вразвалку подошел ко мне. Ситуация была слишком знакома. Ему придется постоять за свои слова. Я угрюмо усмехнулся. Вот ему будет сюрприз. Я почувствовал себя немного лучше, вероятность драки как-то ослабила боль в моей душе.

Он остановился надо мной. Я посмотрел на него снизу вверх, руки мои все еще были заняты собакой.

— Что ты сказал, друг? — медленно произнес он. Я криво улыбнулся. — Ты прекрасно все слышал, друг, — ответил я, копируя его голос, и стал подыматься на ноги.

Я видел, как подымается у него нога, но не сумел достаточно быстро увернуться. Он попал мне ботинком прямо в рот и я покатился навзничь на панель. Поводок вылетел у меня из рук. Я отчаянно перевернулся, чтобы схватить его, но он ускользнул. Я тряхнул головой, пытаясь прояснить ее и вдруг услышал визг.

Я вскочил на ноги, совсем позабыв о драке. Рекси бежала посреди улицы среди машин, испуганно кидаясь то туда, то сюда.

— Рекси! — завопил я.

Она развернулась и бросилась назад ко мне. Я услышал ее высокий визг, когда она исчезла под колесами небольшого грузовичка, поворачивавшего за угол и спешившего успеть на зеленый свет. Она взвизгнула еще раз, но уже слабее. Она лежала на панели на боку, грудь у нее вздымалась, ее прекрасный коричневый мех был забрызган кровью и грязью. Я упал на колени на панель рядом с ней.

— Рекси, — крикнул я сдавленным голосом. Когда я поднял ее, она тихо застонала, почти вздохнула. Глаза у нее затуманились от боли. Она мягко высунула язык и лизнула мне руки, на которых остался кровавый след.

Я прижал ее к себе, тело у нее слабо колотилось. Вдруг она выдохнула и замерла. Лапы у нее безвольно повисли. Свет померк у нее в глазах.

— Рекси, — умоляюще промолвил я. Я не мог поверить, она была такой живой, такой красивой.

— Рекси, девочка.

Какой-то мужчина протолкался сквозь обступившую меня толпу. Лицо у него было бледное.

— Господи, детка, — я даже не видел ее.

Я посмотрел на него невидящим взглядом. Мне запомнилось лишь его бледное лицо, ничего больше. Я направился к дому с Рекси на руках. Люди молча расступались передо мной. Плакать я не мог. Глаза у меня жгло, но плакать я не мог. Я поднялся на крыльцо, прошел затем в темную парадную, на странную лестницу с тяжелым запахом и остановился перед дверью. Я открыл ее ногой.

Мать, вскрикнув, вскочила со стула, — Дэнни! Что случилось?

Я глупо смотрел на нее. Вначале я не мог ничего сказать. Отец и Мими вбежали в комнату, услышав ее крик. Теперь они стояли передо мной, безмолвно глядя на нас с собакой.

— Она погибла, — наконец выдавил я и не узнал своего голоса. Он был хриплым и сипел. — Ее задавили.

На полу передо мной стояла пустая картонная коробка. Я стал на колени и осторожно опустил ее туда. Медленно прикрыл створки коробки и встал.

В глазах у Мими стояли слезы. — К-как это случилось?

Я позавидовал ее слезам. Мне тоже хотелось заплакать, может быть станет легче. К горлу у меня подступила горечь. — Так уж вышло, — просто ответил я. — Какая теперь разница как?

Я смыл у раковины кровь с рук и вытер их полотенцем. Затем взял коробку и пошел открывать дверь.

Голос отца остановил меня. — Ты куда?

— Похоронить ее, — глухо ответил я. — Нельзя же ее оставить здесь.

Он положил мне руку на плечо и посмотрел мне в глаза. — Как жаль, Дэнни, — участливо произнес он. В глазах у него светилось понимание, но это было уже неважно, теперь уже все было все равно.

Я устало смахнул его руку со своего плеча. — Да, очень жаль, — сердито сказал я. — Это все ты виноват. Если бы мы не потеряли свой дом и нам не пришлось бы переезжать, то этого никогда бы не случилось.

В глазах у него мелькнула вспышка боли, а руки у него буквально упали. Я ушел в коридор и закрыл за собой дверь. Это все он виноват. Не надо было терять дом.

Я сел на троллейбус Ютика-Рейд на площадке под мостом и держал коробку на коленях весь долгий путь через мост, через Уильямсбург и, наконец, вот Флэтбуш. Я вышел из троллейбуса на Кларендон-роуд, а коробка в руках казалась такой тяжелой, пока я шел по знакомым улицам. Я представлял себе, как она бежит за мной, помахивая хвостом. Мне даже слышался ее лай, когда она встречала меня. Мне виднелся ее прекрасный рыжевато-коричневый мех, и я как бы ощущал его шелковистую мягкость, когда гладил ее по голове. Я ощущал ее прохладный, влажный язык, лизавший мне уши, когда я становился на колени, приветствуя ее.

Когда я добрался до дома, было уже темно. Я остановился на улице поглядеть на него. Окна в нем были широко раскрыты, зияющие и пустые. Мы выехали только сегодня утром, но у него уже был отрешенный, заброшенный вид. Я посмотрел в обе стороны улицы, не видит ли кто-нибудь меня. Улица была пуста.

В доме Конлонов кое-где горел свет, когда я тихонько прошел по проулку, но меня никто не слышал. Я пошел на задний двор и положил коробку. Так будет правильно. Здесь она жила, здесь и будет покоиться.

Там, где она была счастлива.

Я осмотрелся. Мне понадобится лопата, чтобы зарыть ее. Интересно, осталась ли еще та лопата в подвале, которой мы выгребали золу. Я направился к дому. Затем остановился и пошел обратно к ней. Она не любила оставаться одна.

У меня в кармане все еще был ключ, и я открыл дверь. Я внес коробку в дом и положил ее на ступенях кухни. В доме было темно, но свет мне был не нужен. Я его знал наизусть.

Я спустился в подвал. Лопата стояла рядом с угольным баком, там где она всегда и была. Я взял ее и пошел назад по лестнице. Хотел было взять ее с собой на улицу, пока буду копать могилу, но передумал и оставил ее на ступеньках кухни. Она всегда робела при лопате.

Я старался копать как можно тише, мне не хотелось, чтобы кто-нибудь услышал. Холодный ночной ветер стал хлестать мне в лицо, но мне все было нипочем. В своей цигейковой куртке я даже вспотел. Когда яма оказалась достаточно большой, я вернулся в дом, взял коробку и вынес ее на улицу.

Там я осторожно положил ее на землю. Когда я встал и взялся за лопату, в голову мне пришла мысль, а что, если она не умерла? Что, если она еще жива?

Я опустился на колени, поднял створки коробки, приблизил лицо к ящику и прислушался. Ничего не слышно. И все же я не верил сам себе. Я сунул руку в коробку и пощупал ей морду. Тепло уже ушло из ее тела. Медленно закрыл я коробку и поднялся на ноги.

Когда я засыпал ее землею, на глазах у меня выступили слезы. Молятся ли о собаках? Я не знал этого, поэтому прочел ей молитву. Она беззвучно слетела у меня с губ в ночи, и наконец земля выровнялась над ней. Я утоптал землю ногами. Взошла луна, и ее холодный зимний свет отбросил таинственные тени во дворе. Она любила холодную погоду, при ней она становилась живой и бодрой, ей хотелось побегать. Я пожелал ей хорошей погоды там, где бы она не оказалась.

Не знаю, сколько простоял я там с лопатой в руке, но, когда отвернулся, то совсем озяб. Слезы струились у меня по щекам, но вслух я не плакал.

Я вернулся в дом и, ни о чем не думая, поднялся к себе в комнату.

Приставил лопату к стенке и подошел к тому месту, где стояла моя кровать.

При ярком свете луны из окна на полу были видны отметины там, где Рекси обычно спала у меня под кроватью. Я лег на пол и заплакал. Соленая горечь слез стекала мне в рот, пока тело мое реагировало на скорбь души. Наконец я иссяк и отупело поднялся на ноги. Не оглядываясь, я вышел из комнаты, прошел вниз до лестнице и вышел из дому.

Когда я выходил из проулка, толстый Фредди Конлон возвращался домой.

Он с удивлением посмотрел на меня. — Дэнни! Что ты тут делаешь? — спросил он. — Что-нибудь забыл?

Я прошел мимо него, ничего не ответив, а он остался стоять на улице позади меня. Да, я что-то действительно забыл. Даже больше, чем предполагал.

Часы в витрине ювелирного магазина на углу Клинтон и Дилэнси-стрит показывали девять часов, когда я свернул и пошел вдоль квартала. Я двигался как во сне. Вокруг меня толпился народ, кругом был шум и сутолока, но я ничего не видел и не слышал. В теле у меня клокотала глухая боль и саднило лицо там, где меня ударили.

Я уже был на ступеньках дома, когда вдруг очнулся. Услышал шум транспорта, голоса людей. Я посмотрел вокруг, как будто бы видел все в первый раз. Свет из кондитерской на углу, казалось, манил меня. Ватага ребят все еще болталась у входа. Я спустился с крыльца и направился к этому углу.

Там я остановился и посмотрел на шайку, стоявшую у входа. Его там не было. Спокойно понаблюдав за ними некоторое время, я уже было собрался уходить, как вдруг увидел его. Он был в кондитерской, сидел за стойкой и потягивал молочный коктейль.

Я тихонько вошел в кондитерскую. Он сидел спиной к двери и меня не видел. Я похлопал его по плечу. Он обернулся. На лице у него промелькнуло узнавание.

— Выйдем, — махнул я рукой.

Он посмотрел на меня, потом на других ребят в кафетерии. Я не дал ему времени на раздумье, и снова ткнул его в плечо, на этот раз жестко.

— Выйдем, — повторил я грубым и безучастным голосом. Он оттолкнул от себя стакан и встал. — Сохрани его для меня, Мойше, — сказал он продавцу с гонором. — Я вернусь через минуту.

Я взял стакан и вылил его в раковину за прилавком. Все вытекло в грязную воду. — Забудь, Мойше, — сказал я все тем же бесцветным голосом. — Он не будет пить это.

Я повернулся к нему спиной и вышел на улицу. Его шаги простучали позади меня на бетонном полу. У края панели я остановился и обернулся. — Подними руки, — почти небрежно сказал я.

Он глянул на меня, затем подошел ко мне вплотную и полуоскалился. — Ты что, крепыш? Думаешь, силен, да? — усмехнулся он.

То жуткое чувство, которое весь день мучило меня, вновь вспыхнуло. — Да достаточно си... — начал было я и вдруг вспомнил.

Я резко отпрянул, но недостаточно быстро. Он ударил меня коленом в пах, а кулаком по лицу. Я упал вперед на руки и колени. Увидел, как его ботинок нацелился мне в лицо и попытался откатиться. Носком он попал мне в голову позади уха, и я растянулся на земле.

Шум транспорта доносился как бы издалека, в голове у меня страшно шумело. Я встряхнулся и снова стал на колени.

Он смеялся надо мной. — Ну, что, силен?

Я ухватился за гидрант рядом со мной и, подтянувшись, встал. Снова тряхнул головой. Она быстро прояснялась, и я почувствовал во рту теплый вкус крови.

Он все еще смеялся, все дразнил. — Ну а теперь каково, гамнюк?

Я с опаской поглядывал на него, все еще держась за гидрант. Пусть поговорит, он мне делает одолжение. Я почувствовал, как ноги у меня вновь наливаются силой.

Он снова стал медленно, с расстановкой приближаться ко мне, ничуть не торопясь. Он был полностью уверен в себе.

Все еще стараясь выиграть время, я отступил за гидрант. Мне нужно было еще несколько секунд. Хоть раз я теперь был доволен, что Сэм научил меня распределять силы и экономить их.

Он остановился и снова стал задираться. — Струсил, да? — напирал он.

— Совсем как твоя собака!

Я отпустил гидрант. Теперь я опять в норме. Вышел из-за гидранта. Он бросился на меня с размаху правой. Он и не догадывался, но в этом была его вторая ошибка, и этого было достаточно. Первая его ошибка была в промедлении.

Левой рукой я отбил его правую, а правую воткнул ему в живот, чуть пониже пояса. Он стал клониться вперед, а руками потянулся к паху, а в это время я сделал ему апперкот левой по скуле. Он полуразвернулся и начал падать. Я ударил его восемь раз по лицу и скуле до того, как он упал на панель.

Там он и растянулся у моих ног. Я наклонился над ним. Он, должно быть, был сильным, как конь, так как попытался встать. Я стукнул его по голове, и он растянулся совсем.

Несколько мгновений я поглядел на него, затем повернулся и пошел прочь. Тут я впервые понял, что вокруг нас собралась толпа. И вот я уже не услышал, а почувствовал внезапное движение сзади.

Я мгновенно обернулся. Он бежал за мной. Что-то блестящее из его поднятой руки промелькнуло вниз в мою сторону, и я прыгнул вбок. Я почувствовал, как у меня трещит рукав. Складной нож! По инерции он пролетел мимо, и я ударил его по затылку наотмашь.

Толпа расступилась перед ним, и он уткнулся в стену здания. Я быстро догнал его, нельзя было дать ему возможности обернуться.

Я схватил его руку с ножом и дернул ее назад к себе. Он взвыл. Я дернул еще раз, и нож, лязгая, полетел на панель. Я отбросил его ногой и развернул парня. Лицо у него исказилось от боли и страха. Глаза вылезали из орбит. Удерживая его голову прижатой к кирпичной стене, я стал молотить его по лицу свободным кулаком.

Во мне бушевала дикая радость. Впервые в жизни я насладился дракой. Я вдавил ему кулаком нос и почувствовал, как под ним хрястнула кость. Он снова вскрикнул. Я дико рассмеялся и ударил ему в рот. Когда он раскрыл его, чтобы хлебнуть воздуху, я увидел у него между зубами дыру. Я был счастлив. Никогда раньше я не был так счастлив. По щеке у него текла кровь. Мне хотелось, чтобы у него все лицо было в крови, я хотел, чтобы у него вообще не осталось лица. На глаза у меня опустилась красная пелена, я смеялся и бил его, и вопил от радости.

Затем я почувствовал, как чьи-то руки схватили меня и стали оттаскивать от него. Я попытался отбиться от них. Внезапная боль вдруг возникла у меня в затылке, и я как-то странно ослаб. Я отпустил его и упал вперед на землю. Мне прижали руки к бокам. Я глянул вверх, чтобы посмотреть, кто меня держит. Когда красноватая пелена стала подыматься, я разглядел темно-синюю форму полицейских.

Они отвезли меня в участок рядом с Уильямсбургским мостом и бросили в камеру. Меня навестил какой-то мужчина, доктор, который наложил мне пластырь на порезанную руку. Потом он ушел.

Я просидел там почти четыре часа, прежде чем кто-то снова пришел ко мне в камеру. Я очень устал, но спать не мог. Веки у меня отяжелели, но не закрывались. Я мог только думать. Перед глазами у меня стоял крошечный рыжевато-коричневый щенок, пытающийся выкарабкаться за мной по стенке карьера.

Дверь камеры щелкнула. В ней стоял полицейский. — За тобой пришел отец, сынок, — мягко сказал он.

Я встал и взял свою куртку с нар. Все было почти так, как будто бы я много раз уж проделывал это, но я ничего не чувствовал. Я медленно последовал за ним по серому коридору и вверх по лестнице. Он открыл дверь и жестом велел мне войти. Там в комнате сидел мой отец с каким-то еще мужчиной.

Отец вскочил на ноги. — Я пришел забрать тебя домой, Дэнни, — сказал он.

Я тупо уставился на него. Домой? В это место? Оно никогда не будет мне домом.

Человек, сидевший рядом с отцом, встал и посмотрел на меня. — Повезло тебе, мальчик, мы выяснили, что произошло. Этот парень, которого ты избил, будет неделями лежать в больнице. Но он негодник, и ты, пожалуй, сослужил нам хорошую службу. Ну, иди теперь и не причиняй нам больше хлопот.

Я не ответил ему и пошел к двери. Отец остался в комнате и стал благодарить его за то, что он сделал. Я прошел по зданию участка и вышел на улицу, где меня догнал отец и пошел рядом. У Дилэнси-стрит мы остановились у светофора.

— Мы с матерью так перепугались, Дэнни. Мы же не знали, что случилось с тобой. Голос у него был сиплый, но он старался говорить непринужденно. Обычно румяное лицо его было бледным в свете уличного фонаря. Мне казалось, что я уже слышал эти слова. Когда-то в другое время, где-то в другом месте. Я ничего не ответил.

Светофор переключился, и мы перешли улицу. На другой стороне он снова попытался заговорить. — Зачем ты это сделал. Дэнни? — На лице у него было написано страдание. Случилось нечто, чего он не понимал. — Это ведь на тебя не похоже.

Может быть, раньше это так и было, но теперь все стало иначе. Я был уже совсем в другом мире, и может я теперь уже другой Дэнни Фишер. Я этого еще не знал. И снова промолчал.

Он еще раз попробовал заговорить и затем умолк. Мы прошли еще два квартала и свернули на нашу улицу. На углу мы что-то замялись, посмотрели было друг другу в глаза и затем отвернулись в разные стороны.

Улица была пустая и грязная. На ней был скопившийся за день мусор.

Наши шаги простучали по панели.

Пошел снег. Я поднял воротник своей куртки. Краем глаза я видел, что отец идет рядом. И вот тогда-то я впервые представил себе, что будет дальше: мы с отцом чужие люди, молча шагающие в ночи.

Все дни моей жизни

Книга вторая

Глава 1

Когда мы выходили из темного подъезда на улицу, отец посмотрел на часы. Он быстро сунул их обратно в карман и неуверенно глянул на меня. — Без четверти три, — пробормотал он. — Надо торопиться, а то опоздаю.

Я посмотрел на него безо всякого интереса. Мы живем здесь пять месяцев, а кажется, что нас разделяют годы. С самого первого дня, как мы переехали сюда, все шло наперекосяк. Теперь отец получил работу в аптеке на Дилэнси-стрит. Двадцать три в неделю.

— Пойдешь со мной? — спросил отец.

Я молча кивнул. Можно и пройтись. Я собирался встретиться с компанией на углу около пятидолларового с гривенником магазина. Ускорил шаг, чтобы поспеть за ним.

Память об этих пяти месяцах еще была свежа у нас. Те дни, когда я приходил домой из школы, а он сидел на кухне нашей захудалой квартиры, глядя на стены с выражением безнадежности и отчаяния на лице. Я пытался было жалеть его, но не мог. Он сам навлек на себя все это. Если бы только он был чуточку порасторопней.

И все же было нечто особенное в выражении его лица в тот вечер, когда он пришел домой несколько дней тому назад и рассказал нам о работе, которую ему только что удалось заполучить. Оно поразило меня, и у меня засосало под ложечкой. Двадцать три доллара в неделю для дипломированного фармацевта с двадцатилетним стажем. Это несправедливо. Этого хватит всего-навсего на пропитание.

Мы повернули за угол на Дилэнси и оказались перед аптекой, где работает отец. Он остановился и в нерешительности посмотрел на меня. Было видно, что он хочет спросить, что я собираюсь делать весь вечер, но гордость помешала ему сделать это. А сам я не стал ему ничего говорить.

— Скажи маме, что я вернусь домой к двум тридцати, — наконец произнес он.

Я кивнул. Он раскрыл было рот, как будто бы хотел сказать еще что-то, но затем закрыл его, как будто передумав. Вместо этого он слегка покачал головой и, расправив плечи, вошел в аптеку. На часах в окне было ровно три, когда он вошел внутрь. У меня еще оставалось свободное время, я прислонился к витрине аптеки и стал смотреть на прохожих. Из аптеки донесся чей-то голос, и я повернулся, чтобы посмотреть внутрь.

Из-за прилавка вышел какой-то человек, на ходу снимая куртку. — Боже мой, Фишер, — сказал он таким голосом, который слышно на двадцать ярдов вперед, но ни дюйма назад, — как я рад убраться отсюда! Боссу под хвост попала шлея, и он весь день не слезает с меня.

Отец молча взял у него куртку и посмотрел на настенные часы. На лице у него промелькнуло облегчение.

Маленький грузный человечек с сердитым лицом вышел из задней комнаты.

Он оглядел аптеку, и толстые стекла его очков заблестели на свету.

— Это ты, Фишер? — спросил он тонким, раздраженным голосом и не стал дожидаться ответа. — Поторапливайся, — продолжал он, — у меня есть пара рецептов для тебя.

В голосе отца прозвучал страх и покорность. Никогда раньше я не слышал такого.

— Да, г-н Гоулд, — ответил отец. Он поспешил в глубь аптеки. Шляпа и пиджак были у него уже в руках, когда он с извиняющимся видом повернулся к коротышке. — Я и не думал вас задерживать г-н Гоулд.

Человечек презрительно посмотрел на него. — Мог бы прийти и пораньше, не рассыплешься.

— Прошу прощенья, г-н Гоулд, — жалко пролепетал отец.

— Ну не стой здесь как пень, Фишер, — сказал г-н Гоулд, сунув два листка бумаги отцу в руки. — Надевай куртку и принимайся за работу. — Он повернулся спиной и ушел прочь.

Отец некоторое время смотрел ему вслед, на лице у него было отсутствующее выражение. Затем он посмотрел на рецепты, которые держал в руках, и медленно пошел к рецептурному прилавку. Он положил свой пиджак и шляпу на стул и быстро накинул форменную куртку.

Он положил рецепты на прилавок, разгладил их рукой и снова стал их изучать. Затем он взял с полки пузырек и мензурку. Я почти слышал тихое позвякивание пузырька о мензурку, когда он наливал жидкость трясущимися руками.

Вдруг он поднял взгляд и увидел, что я смотрю на него. В глазах у него мелькнула растерянность, а по лицу разлилась краска стыда. Я сделал вид, что ничего не заметил, отвернулся и небрежно пошел прочь.

Когда я пришел на место, компания уже была в сборе. Потихоньку мы отошли от угла. Нам не нужны были лишние глаза. Я не стал терять время и сразу приступил к делу.

— Вы знаете, что надо делать, — сказал я тихим, спокойным голосом. — Потихоньку заходим внутрь. По двое. Спокойно. Когда войдем все, я подам сигнал. Спит и Солли начинают драку в дальнем углу магазина. Когда все повернутся смотреть туда, вы займетесь своим делом. И запомните вот что.

Не хватайте, что попало, только то, что можно продать. Не болтайтесь попусту, глядя, что делает другой. Как только взял свое, вали. Ничего не жди. Уходи быстро. Все вы знаете, где собираемся потом. Прежде, чем являться, выждите час.

Я оглядел их. Лица у них были серьезные. — Поняли? — Ответа не последовало. Я ухмыльнулся. — Ну ладно. Я ухожу. Смотрите на меня и ничего не предпринимайте, пока я не подам сигнал.

Ватага рассыпалась, и я быстро пошел прочь. Завернул за угол и вошел в магазин «Пять долларов десять центов». Там было много народу. Хорошо, так будет легче.

Я протолкался по проходу вдоль прилавка с газ-водой. Затем взобрался на стул и подождал, когда ко мне подойдет девушка и начнет обслуживать меня. В зеркале за прилавком я увидел, что Спит и Солли прошли мимо меня.

Продавщица остановилась передо мной. — Что будете брать?

— А что у тебя есть, детка? — отпарировал я. Надо было протянуть время. Не все еще было готово.

Она устало посмотрела на меня, откинув со лба растрепавшиеся пряди волос. — Все написано на табличках, — ответила она скучным, усталым голосом. — Читайте.

Я сделал вид, что читаю таблички на зеркале позади нее. Вошли еще два пацана.

— Мороженое с двойным шоколадом и сиропом, — сказал я. — Особое, за гривенник.

Девушка прошла вдоль прилавка и наложила мороженое с небрежностью опытного работника. Столько-то сиропа, столько-то газ-воды, затем мороженое — две ложки, горкой в сторону клиента, чтобы он не сразу смог увидеть, что они полупустые, — затем еще газ-воды. Я огляделся.

Ребята были на местах и готовы действовать. Я подождал свой коктейль, надеясь, что она не расплескает его. Мне вдруг захотелось убраться отсюда.

Когда мы обговаривали это дело, идея казалась блестящей, но теперь мне было не по себе. Она вернулась назад по проходу и поставила коктейль передо мной на прилавок.

Я подал ей гривенник, и она звякнула кассой. Ребята наблюдали за мной краем глаза. Я воткнул трубочки в стакан, помешал ими и начал сосать.

Почувствовал сладкий вкус во рту, и в это время сзади раздался шум драки.

Медленно поворачиваясь в сторону шума, я усмехнулся про себя. Солли в это время падал в витрину, уставленную консервными банками. Грохот раздался на весь магазин, и люди побежали туда. Ребята работали чисто. Продавщица заговорила и я, вздрогнув, подпрыгнул. Она смотрела мимо меня.

— Что там происходит?

— Не знаю, наверное, драка.

— Мне кажется, это все подстроено, — сказала она.

У меня нервно застучал пульс. — То есть как? — спросил я.

— Эти ребята дерутся понарошку, — отметила она. — Могу спорить, что их друзья сейчас чистят лавку. Это старый прием. — Она обшарила глазами магазин. — Посмотри вон туда, видишь?

Она заметила одного из ребят, который набивал себе карманы у парфюмерного прилавка. Как раз в это время пацан обернулся и посмотрел на меня. Он было заулыбался, но я быстро качнул головой, и он бросился к дверям.

Я снова повернулся к прилавку. Девушка, широко раскрыв глаза, смотрела на меня.

— И ты с ними, — прошептала она.

Я быстро протянул руку через прилавок и ухватил ее за локоть, холодно улыбаясь.

— И что ты намерена делать при этом? — тихо спросил я.

Мгновенье она посмотрела на меня и улыбнулась в ответ. — Да ничего, — ответила она. — Это меня не касается. У Барбары Хаттон не убудет.

Я отпустил ее руку и посмотрел назад в лавку. Все ребята уже ушли, а пара мужчин выталкивала Солли из дверей. На лице у меня появилось выражение облегчения. Все еще улыбаясь, я вернулся к своему коктейлю и положил в рот ложку мороженого. Почувствовал, как шоколад тает во рту.

— Паршивый у тебя коктейль, — сказал я.

Она снова улыбнулась. У нее были густые черные волосы, а глаза — светло-карие. Губная помада ярко-красным пятном выделялась на ее бледном тонком лице. — А ты ловкий парень, — прошептала она.

Я почувствовал, как меня обдало жаром. Я понял, что понравился детке.

— Как тебя зовут, крошка? — спросил я.

— Нелли, — ответила она.

— А меня — Дэнни, — сказал я. — Живешь тут по соседству?

— На Элдридж-стрит.

— Когда заканчиваешь?

В девять часов, когда закрывается магазин.

Я вальяжно поднялся, чувствуя себя очень уверенно. — Встречу тебя на углу, — сказал я. — Может быть достанем что-нибудь клевое. — Не стал дожидаться ответа и пошагал туда, где мужчины поднимали витрину, в которую упал Солли. Некоторое время я понаблюдал за ними и вернулся к прилавку.

Девушка все еще смотрела на меня. Я ухмыльнулся ей. — Увидимся в девять, Нелли.

Она сразу же улыбнулась. — Я буду на углу, Дэнни. Я сделал ей ручкой и пошел к выходу, чувствуя, что она следит за мной взглядом. Проходя мимо парфюмерного прилавка, я взял расческу и провел ею по волосам. Затем пошел к дверям, бросив расческу в нагрудный карман рубашки.

Глава 2

Торговец серьезно посмотрел на меня. — Где ты взял все это? — спросил он.

— Вы хотите купить товар? — саркастически ответил я. — Или вам нужна его родословная?

Он посмотрел на коробку. Взял в руки банку пива и нервно перекладывал ее из руки в руку, пока говорил. — Не хочу, чтобы меня беспокоили менты, — сказал он. Я решительно протянул руки к коробке. — Тогда это купит кто-нибудь другой.

Он быстро схватил меня за руку. — Погоди. Я же не говорил, что мне это не нужно.

Я отпустил коробку. — Тогда не задавай лишних вопросов, пятнадцать долларов — и это все твое.

У него раздвинулись губы над пожелтевшими зубами:

— Десять.

— Четырнадцать, — быстро произнес я. Начался обычный ритуал. Здесь, на Йст-Сайде торгуются обо всем. Это и ожидалось.

— Одиннадцать.

Я покачал головой.

— Двенадцать, — он внимательно смотрел мне в лицо.

— Не-а, — ответил я.

Он резко вдохнул. — Двенадцать пятьдесят, — почти прошептал он. — Это предел.

Я посмотрел мгновенье ему в лицо, затем протянул руку. — Давай. — Он полез в карман, вынул оттуда грязный бумажник и раскрыл его. В нем был небольшой рулон денег. Он тщательно отсчитал деньги мне в руку. Я пересчитал их, запихал деньги в карман и повернулся было уходить, но торговец окликнул меня.

— Когда добудешь еще товара, — с жадностью сказал он, — приноси мне.

Я заплачу хорошо.

Я смотрел на него невидящим взглядом. Все было как в дымке.

Двенадцать пятьдесят поделить на семь будет меньше двух долларов каждому.

Игра не стоила свеч.

— Конечно, — ответил я, поворачиваясь. — Я запомню. — Но он меня больше не увидит. В этом деле нет навара.

Переходя Ривингтон-стрит, я посмотрел на часы. Было почти шесть. Мне же нужно встретиться с шайкой у кондитерского магазина только в семь. Я решил зайти домой и захватить ужин для отца. Мать каждый день посылала ему ужин в магазин. Тем самым я избавлял ее от лишней ходьбы.

В парадном воняло. Я с отвращением отметил мешки с мусором, стоявшие у дверей. Негодяй дворник был снова пьян и забыл убрать мусор утром. Как я ни насмотрелся на это, привыкнуть никак не мог.

Спотыкнувшись на шаткой ступеньке, я ругнулся себе под нос. Как мне все это обрыдло! Хорошо бы собрать достаточно денег, чтобы съехать отсюда.

Когда-нибудь я накоплю денег, мы выкупим свой дом и уедем из этого вонючего района.

Я открыл дверь и вошел в квартиру. Мать склонилась над плитой. Она устало посмотрела на меня.

— Отец сказал, что вернется домой к двум тридцати, — сообщил я ей.

Она кивнула.

— Я, пожалуй, снесу ему ужин, — предложил я. Она удивленно посмотрела на меня. С тех пор, как он устроился на эту работу, я впервые предложил свою помощь. — Может сначала поужинаешь сам? — спросила она.

Я мотнул головой. — Не хочу, — соврал я. — Меня угостили бутербродом с сосиской у Каца.

— Может быть, поешь супу? — настаивала она.

— Нет, мама, — ответил я. — Я сыт. — По величине кастрюли было видно, что еды еле-еле хватит и без меня.

Она слишком устала, не стала спорить, взяла из чулана эмалированный бидончик и стала наполнять его. Закончив, она тщательно завернула его в бумажный пакет и подала его мне. Я двинулся к двери.

— Приходи сегодня домой пораньше, Дэнни, — сказала она мне вдогонку, пока закрывалась дверь.

— Обязательно, мам, — ответил я и двинулся вниз по лестнице. Я остановился перед аптекой и заглянул внутрь. Там было несколько посетителей и их обслуживал приказчик. Отец, должно быть, в задней комнате. Я вошел в магазин и остановился у прилавка.

Резкий мужской крик донесся из задней комнаты. Я невольно прислушался, припомнив, что уже слышал его сегодня.

— Ты глупый осел, — кричал противный тонкий голос. — Не знаю, зачем только я взял тебя на работу. Все вы, кто раньше имел свое дело, ведете себя так. Вы считаете, что все знаете и не хотите никого слушать!

Голос затих и вместо него послышалось низкое бормотанье отца. Слов я не смог разобрать и поэтому посмотрел назад через стеклянную перегородку, отделявшую заднюю комнату от торгового зала. Отец стоял там и что-то говорил г-ну Гоулду. Гоулд свирепо смотрел на него, лицо у него было красным от гнева. Он снова начал кричать, не дожидаясь, когда отец закончит.

— Мне не нужны ваши отговорки и оправдания! Я пожалел тебя, когда ты пришел сюда и плакался, что тебе нужна работа, но, черт побери, либо ты будешь работать так, как мне этого нужно, либо полетишь отсюда вверх тормашками! Слышишь, Фишер? Либо по моему, либо вон! Вот так вот!

Теперь я отчетливо слышал отца. — Извините, г-н Гоулд, — бормотал он.

Он говорил пришибленным, подобострастным тоном, от чего мне стало не по себе. — Этого больше не повторится, г-н Гоулд, обещаю.

Во мне вспыхнула ярость. Я готов был убить сукина сына, который позволяет себе так разговаривать с моим отцом, который заставляет его так пресмыкаться. Никто не имеет права поступать так с человеком. Отец повернулся к этому человечку. Сквозь стеклянную перегородку мне была видна лишь его спина, плечи у него тяжело опустились, голова почтительно согнута.

Мои мысли прервал голос клерка. — Чем могу быть полезен, сэр?

Я оторопело повернулся к нему. На смену ярости пришло тошнотворное чувство. Я покачал головой и сердито двинулся к двери. Затем вспомнил, что в руках у меня бидончик с ужином, вернулся к прилавку и поставил его там.

— Это ужин доктора Фишера, — сказал я клерку и выбежал в дверь, а в ушах у меня все стоял визгливый голос Гоулда.

— Доллар с полтиной каждому? — сердито пробормотал Спит.

Я холодно посмотрел на него и спокойно ответил. — Сумеешь сделать лучше — делай сам.

Из угла губ Спита мелкими каплями стекала слюна, как это бывало всегда, когда он волновался. — Ну ладно, Дэнни, ладно, — поспешно заговорил он. — Я ведь не спорю.

Я закончил раздавать деньги, затем посмотрел на них. Я удержал с них два доллара, но они причитались мне. Ведь это моя затея.

— Что будем делать дальше, Дэнни? — спросил Спит, выжидательно глядя на меня.

— Не знаю, — ответил я, доставая сигарету. — Но только не это. Это дело не стоит выделки. — Я закурил. — Не волнуйтесь, что-нибудь придумаю.

Посмотрел на часы. Скоро семь. — Попробую сыграть в крэп в гараже, — сказал я. — Кто-нибудь пойдет со мной?

— Только не я, — быстро отказался Спит. — У меня свидание с дамой.

По крайней мере я так получу кое — что за свои деньги.

Шайка разошлась, и я один пошел за угол. Спит напомнил мне. У меня ведь свидание в девять с продавщицей из буфета. Кажется, она смышленая девушка. Вот это мне и подходит, я люблю таких. Терпеть не могу глупых. У них только одно на уме, когда начнешь зажимать их в углу. Нет. Смышленых же иногда можно и уговорить.

Я уже почти дошел до гаража. Подходя ко входу, я чувствовал себя уже лучше. Три с половиной доллара у меня в кармане — это ведь почти ничего.

Хорошо, если сумею купить даме кое-что выпить.

Остроносый мальчонка-итальянец стоял у входа в гараж на атасе. Я прошел мимо. Тот вытянул руку, останавливая меня. — Куда ты идешь? — спросил он.

Я убрал его руку ничуть не рассердившись. — Не беспокойся, — улыбнулся я. — Хочу попытать счастья.

Итальянец улыбнулся, узнав меня. — Ладно, Дэнни, — сказал он, возвращаясь обратно ко входу.

Я прошел через полутемный гараж к освещенному в глубине месту. Там, в скрытом от окружающих взоров автомобилями пространстве, стояла полукругом группа мужчин и подростков. Они переговаривались тихими низкими голосами, которые прерывались лишь металлическим позвякиванием костяшек. Когда я подошел, кое-кто из них глянул на меня, и, узнав, снова быстро перевел взгляд на пол. Их внимание было приковано к костяшкам, которые катались по полу и отскакивали от стены.

Я тихо постоял несколько минут, пытаясь уловить ощущение игры. Я не верю в то, что можно манипулировать костяшками, попытался угадать, кому везет, а затем старался следовать за ним. Там был один крепыш у которого, казалось, все идет хорошо. Понаблюдал за ним некоторое время. Он выиграл два кона, и я решился. В следующий раз, когда он делал ставку, я поставил туда же. Я бросил доллар на пол.

— Против, — сказал я. Крупье накрыл его.

Метавший набрал очки, и я проиграл. Затем я снова сделал как крепыш.

На этот раз выиграл. Снова делаю ставку и выигрываю. Почувствовал, как во мне забурлило возбуждение. Поставил снова и выиграл. Теперь у меня стало семь долларов, и я почувствовал себя счастливым.

Тот, кто метал, поднял голову. — У меня все, — с отвращением сказал он, вставая и отряхивая брюки.

Крупье посмотрел вокруг. — Кто хочет? — спросил он. Желающих но было.

Никто не хотел метать. Крупье был к этому привычен. Было что-то, что на языке игроков гласило о том, что метающий обречен на неудачу. И все же ему надо было продолжать игру. Он посмотрел на меня. — Возьми их, Дэнни, — показал он жестом. — Первый доллар бесплатно.

Я неохотно двинулся вперед и подобрал кости. У меня не было выбора. Я вступил в игру последним, а правило гласило именно так. Отказаться я не мог. Я начал трясти костяшки в руке.

И вдруг меня охватило чувство уверенности. У меня взволнованно забилось сердце. Я не могу промахнуться. Мне стало жарко. Бросил два доллара на пол. Еще один доллар опустился рядом с ними, это была ставка крупье. Я жарко подышал себе в ладони, когда на пол полетели еще деньги.

Бросил кости. Они бешено ударились об станку и замерли.

Свои! Я снова подобрал кости и снова стал их перетряхивать. На этот раз я их заговорил. Заговор, который постороннему не понять. Я чувствовал, как они согреваются у меня в руке, и знал, что они понимают меня, даже если никто другой не понимает. Я выиграл эти шесть долларов.

Выпало четыре очка. Я снова собрал их и продолжал нашептывать.

Уговорив их, я бросил и набрал нужное число.

Я снял девять долларов и оставил остальное на кону. В то время, как кости перекатывались у меня в руке, я почувствовал, что на лице у меня выступает пот. Меня трясла лихорадка.

Было чуть ли не без четверти девять, когда я опомнился и посмотрел на часы. Я отдал кости и вышел из игры. У меня было больше двадцати фишек.

Рубашка у меня взмокла и прилипла к спине, когда я выходил из гаража.

Паренек у дверей ухмыльнулся мне. — Уже чист, Дэнни? — подковырнул он.

Я тоже ухмыльнулся и бросил ему полдоллара. — Купи себе какую-нибудь шкуру, — сказал я. — Это гораздо большее удовольствие, чем кулак.

Глава 3

Я стоял на тротуаре перед «Пятью-десятью» и смотрел на выходящих из него девушек. Закурил сигарету. Было десять минут десятого. Она явно не торопится. А может она устраивает мне выдержку. Дам ей еще пять минут, а потом пусть катится ко всем чертям.

— Салют, Дэнни, — тихо сказала она. Она стояла рядом со мной. Я видел, как она выходила из дверей, но не узнал: в своей одежде она выглядела гораздо моложе, чем в форме.

— Привет, Нелли, — глаза у меня широко раскрылись. Она была совсем еще девочка. Во всяком случае, не старше меня.

— Ты не проголодалась? — спросил я поколебавшись некоторое время.

Она просто кивнула. Казалось, она несколько смущена, и не так самоуверенна, как была за прилавком в магазине.

Я взял ее за руку и повел к перекрестку, искоса поглядывая на нее.

Волосы у нее были очень черные, и голубоватые отблески отсвечивали в них, когда на них падал свет из витрины. Глаза широко раскрыты и, идя рядом со мной, она смотрела прямо перед собой. Губы у нее накрашены, но более мягким тоном по сравнению с тем, что было днем.

— Ты выглядишь моложе, — воскликнул я несколько удивленный.

Она повернула ко мне лицо. — Многие девушки гримируются, чтобы выглядеть старше в магазине. Иначе могут не удержаться на работе. — В глазах у нее появилось застенчивое тепло. — А ты выглядишь старше, чем прежде.

Я улыбнулся ей в ответ. От этого мне стало приятно. Мы стояли перед рестораном, тусклые желто-зеленые огни вывески которого мерцали нам в лицо.

ЧАУ МЕЙН 30 ЦЕНТОВ ОТБИВНАЯ СЬЮИ — Давай поедим, — предложил я, открывая дверь и пропуская ее вперед.

Усталый иссохший старик — китаец провел нас к столику. Он бросил нам на стол два меню и медленно шаркая прошел обратно к двери. Ресторан был полупуст, только два других столика были заняты. Для приличия я заглянул в меню, но уже знал, что мне нужно.

Затем посмотрел через стол на нее.

Она посмотрела мне в глаза. — Мне чау мейн, — улыбнулась она.

— И жареный рис. Мы смешаем все это, — быстро дополнил я. Мне не хотелось, чтобы у нее сложилось неверное впечатление. Я ведь не купаюсь в деньгах.

Молодой официант-китаец, такой же усталый как и старик, усадивший нас, поставил на стол чайник и томно стал ждать заказа. Я быстро его сделал, и он ушел. Затем я снова повернулся к девушке. Когда наши взоры встретились, она опустила глаза. По лицу у нее стал разливаться слабый румянец, и между нами вдруг возникла напряженность.

— В чем дело? — спросил я.

Она подняла глаза, и мы встретились взглядами.

— Мне не следовало бы быть здесь, — нервно ответила она. — Я ведь даже не знаю, кто ты такой. Мой отец...

— Твоему отцу это не понравилось бы? — прервал я, уверенно улыбаясь.

Я чувствовал себя теперь гораздо спокойней. — А сколько тебе лет?

Ее глаза твердо посмотрели на меня. — Семь... нет, шестнадцать, неуверенно ответила она.

— И давно ты там работаешь? — спросил я.

— Почти год, — сказала она. — Они думают, что мне больше лет.

— Старик с тобой обходится сурово? — спросил я. Сочувствие, которого я не мог сдержать, просквозило у меня в голосе и, кажется, отчужденности между нами несколько поубавилась.

— Да нет, он нормальный человек, пожалуй. Но ты ведь знаешь старомодных итальянцев. Только и талдычит, вот на родине то, на родине это. — Она откровенно посмотрела мне в глаза. — Я должна с работы приходить сразу домой. Я уже достаточно взрослая, чтобы врать насчет возраста для получения работы и чтобы приносить домой деньги, но еще недостаточно взрослая, чтобы гулять с мальчиками. Если бы он узнал, что я пошла с тобой, он задал бы мне трепку.

Я задумчиво разглядывал ее, удивляясь тому, что она так долго подбирается к сути. — Тогда зачем же ты пошла? — спросил я.

Она улыбнулась. — А может мне уж надоело жить по старинке. Может пора ему дать понять, что здесь совсем другая страна. Ведь здесь поступают совсем иначе.

— И это единственная причина? — спросил я, по-прежнему всматриваясь ей в лицо.

Под моим взглядом она снова стала краснеть. — Нет, не только, — призналась она, слегка покачав головой. — Мне хотелось пойти с тобой. Мне хотелось узнать, что ты из себя представляешь.

— Ну и как, понравилось?

Она утвердительно кивнула, а на лице у нее все еще играл румянец.

— А тебе? — тихо, застенчиво спросила она. Я потянулся через стол и взял ее за руку. Это будет легкая добыча. — Да, конечно, Нелли, — уверенно произнес я. — Конечно.

Она остановилась на углу под фонарем. — Лучше оставь меня здесь, Дэнни, — попросила она, глядя на меня снизу вверх. — Отец, может быть, ждет меня на крыльце.

— Вот так засада, — холодно сказал я. На глаза у нее набежала тень. — Нет, Дэнни, — искренно сказала она. — Поверь, нет. Ты просто не знаешь моего отца.

Ничего нельзя было поделать, она продала меня.

— Конечно, — небрежно сказал я, — я знаю эту старую шутку, и все-таки попался на нее. Я тебе почти не верю.

Она схватила меня за руку. — Поверь мне, Дэнни, — быстро заговорила она. — Я не стану тебя дурачить. Честное слово.

Я крепко держал ее за руку. — А что ты ему скажешь по тому поводу, что так поздно пришла?

— Я скажу, что задержалась на работе. Он знает, что иногда нам приходится так делать.

— И он рассердится?

— Нет, — ответила она. — Если так, то ему безразлично. Его не интересует, как поздно мне приходится работать.

Я отпустил ее руку и отступил в дверной проем магазина подальше от уличного фонаря.

— Иди сюда, — сказал я.

Она понаблюдала за мной мгновенье, затем нерешительно шагнула ко мне.

В голосе у нее вдруг зазвучала тревога. — Зачем?

Я спокойно смотрел на нее. — Ты знаешь, зачем, — проговорил я. — Иди.

Она сделала еще полшага и остановилась. На лице у нее появилось обиженное выражение. — Нет, Дэнни, я не такая.

Тогда я сказал резким и жестким голосом: « Тогда это ловушка». Вынул из кармана сигарету и сунул ее в рот. — Ну хорошо, детка. Вали.

Потешилась.

Я зажег спичку и поднес ее к сигарете. Когда я поднял взгляд, она все еще наблюдала за мной. В том, как она стояла, была какая-то особая настороженность, как у готовой убежать лани. Свет от уличного фонаря отбрасывал голубой искрящийся свет на ее волосы.

Я пустил в нее клуб дыма. — Ну, чего ждешь? Иди домой. Твой старик ведь ждет.

Она сделала еще один шаг ко мне. — Дэнни, я совсем не хочу так. Я не хочу, чтобы ты сердился на меня.

Я начал раздражаться. Коль уж попался, так попался, ну и все. Я и не надеялся выиграть тысячу. Но почему она так щепетильно подходит к этому? Я передразнил ее: « Дэнни, я совсем не хочу так!» Я горько рассмеялся. — И на кой ляд я пошел с тобой? — резко бросил я ей. — Чтоб попасть в ловушку на углу? Да у меня сколько угодно дамочек. Мне вовсе незачем было с тобой связываться.

У нее в глазах появились слезы. — Мне подумалось, что я тебе нравлюсь, Дэнни, — протянула она плаксивым голосом. — Ты мне нравишься.

Я быстро выскочил, схватил ее за руку и потащил за собой в полутемный дверной проем. Бросил сигарету на землю и обнял ее.

Почувствовал, как она вся напряглась, глядя на меня снизу вверх, глаза у нее были широко раскрыты от страха. Но она стояла совсем не шевелясь. — Дэнни!

Я резко поцеловал ее, чувствуя, как ее губы прижались к зубам. У нее были холодные губы. Я снова поцеловал ее. Теперь они стали теплей и слега разжались. Почувствовав, что они шевельнулись, я снова поцеловал ее.

Теперь они уже были теплыми и прижались к моим. Я смотрел на нее сверху вниз, слегка улыбаясь.

— Разве так уж плохо, Нелли?

Она уткнулась лицом мне в плечо. — Ты подумаешь, что я плохая, заплакала она.

Я был в замешательстве. Я ожидал вовсе не этого. Волнение сказалось на моем голосе: «А для чего же ты подыгрывала мне сегодня? Тебе уж пора понимать, что к чему. Ты же ведь не ребенок.»

Она посмотрела на меня вверх, ее темные широко раскрытые глаза смягчились, и страха в них больше не было.

— Ты мне понравился, Дэнни, вот почему. Потому-то я и не пошла домой, когда ты прогнал меня.

Я посмотрел на нее некоторое время, затем снова потянулся к ее губам.

Тело у нее расслабилось, напряженность улетучилась, и она ответила мне на поцелуй. Это был настоящий поцелуй. Я прижал ее к себе. — Но ты вела себя так хитро, — прошептал я. — Во время драки и потом. Ты поняла, что Спит и Солли играют. Откуда ты знаешь такие вещи, если сама не водишься со шпаной?

— Мой старший брат Джузеппе был боксером, — ответила она, не шевелясь у меня в объятиях. — Он научил меня различать, когда дерутся не по настоящему.

В темноте наши глаза встретились и задержали взгляд. — А ты меня опять не надуваешь? — У меня улетучивались последние сомнения.

— Нет, Дэнни, — ровным голосом сказала она.

Я снова поцеловал ее. На этот раз все оказалось иначе. В поцелуй была вложена раскованность и понимание. Из него исчезла жгучая нетерпеливость.

— Ты мне нравишься, — внезапно рассмеявшись, воскликнул я. — Ты смешная, но милая.

Она улыбнулась. — Больше не сердишься?

Я покачал головой. — Нет, крошка.

На этот раз она подняла лицо ко мне в ожидании моих губ. Я же не двигаясь, смотрел на нее сверху вниз. Глаза у нее были закрыты.

— Дэнни, — робко прошептала она, — поцелуй меня, Дэнни.

Я почувствовал, как изменились у нее губы. Они вдруг раскрылись, и она отчаянно прижалась ко мне. Я еще крепче обнял ее. Опустил руку у нее на спине и прижал к себе.

Глаза у нее по-прежнему были закрыты. Мы плыли в туманном облаке.

Исчез перекресток, пропал уличный фонарь, не было дверного проема. Исчезло все кроме давления наших губ. Я закрыл глаза, а руки мои искали тепла ее тела.

Шепот ее почти криком прозвучал у меня в ушах. — Дэнни, Дэнни, перестань! — Она судорожно хваталась мне за руки, отталкивая их от себя.

Я ухватил ее за запястья и стал удерживать их. Тело у нее испуганно дрожало. — Спокойно, детка, спокойно, — нежно произнес я. — Я не сделаю тебе больно.

Так же внезапно, как испугалась, она перестала паниковать и вновь уткнулась лицом мне в плечо. — О, Дэнни, я никогда раньше такого не испытывала.

Я взял ее подбородок в ладонь и поднял ей голову. В глазах у нее стояли слезы. — Я тоже, — искренне произнес я. И это действительно было так.

Глаза у нее широко раскрылись и округлились от удивления. — Дэнни, ты..., — она замешкалась. — Как ты думаешь, может мы влюблены?

Я смутился. Сам не знаю. Попытался улыбнуться.

— Может быть, да, Нелли. Может быть.

Почти в то же время, как я произнес эти слова, между нами, казалось, проскользнуло смущенье, и мы отстранились друг от друга. Она посмотрела вниз и стала оглаживать платье. Когда она закончила, я уже курил сигарету.

Она протянула руку и взяла ее. Так мы стояли молча, рука в руке, пока сигарета не сгорела вся.

Затем я бросил ее, она упала на мостовую, рассыпаясь искрами, а мы повернулись и стали смотреть друг на друга. Я улыбнулся. — Привет, Нелли.

— Привет, Дэнни, — застенчиво прошептала она. Мы еще посмотрели друг на друга мгновенье и вдруг рассмеялись. Вместе со смехом, казалось, исчезло и смущенье. Я наклонился и быстро поцеловал ее, а руки наши сжимались и разжимались, когда встречались и расходились губы.

— Надеюсь, отец твой не будет серчать, — сказал я.

— Не будет, улыбнулась она. Я скажу ему, что работала. Мы вышли из дверного проема и подошли к перекрестку под уличный фонарь. Лицо у нее было разрумянившимся и светлым, глаза сияли совершенно новой теплотой, а ее белые зубы сверкали между красных губ, когда она улыбалась мне.

— Я говорил тебе, что ты красивая? — игриво спросил я.

— Нет.

— Наверное, мне было некогда, — ухмыльнулся я. Так что говорю тебе об этом сейчас. Ты очень красивая. Как кинозвезда.

— О, Дэнни! — она очень крепко сжала мне руку.

— Тебе, пожалуй, пора идти, — серьезно сказал я. Она кивнула.

— Ну тогда, спокойной ночи, — сказал я, отпуская ее руку.

— Мы увидимся еще, Дэнни? — тихо спросила она.

— Обязательно, — сразу же улыбнулся я. — Я зайду в магазин завтра. У нее посветлело лицо. Я тебе приготовлю особый коктейль. Три полных ложки мороженого.

— Три ложки! — воскликнул я. — Тогда я там и останусь! Она снова улыбнулась. — Доброй ночи, Дэнни.

— Доброй ночи, крошка.

Она пошла было через дорогу, но затем вернулась ко мне. У нее было озабоченное выражение лица. — Ты ведь не приведешь своих приятелей, так?

Ведь их могут поймать.

— Ты беспокоишься о них, Нелли? — рассмеялся я.

— Мне наплевать на них, — сердито оказала она. — Я беспокоюсь за тебя.

Я почувствовал, как по мне прокатилась теплая волна. Хорошая она пацанка! — Я не приведу их.

У нее было все еще серьезное лицо. А зачем тебе водиться с ними и заниматься такими делами, Дэнни? Тебя ведь могут поймать. Ты разве не можешь устроиться на работу?

— Нет, — сдержанно ответил я. — Мои не позволят мне бросить школу.

Она протянула руку и понимающе сжала мою. В глазах у нее сквозила глубокая озабоченность. — Будь осторожен, Дэнни, — тихо попросила она.

Я снова улыбнулся. — Обязательно, — пообещал я.

Она поднялась на поребрик и быстро поцеловала меня. — Спокойной ночи, Дэнни.

— Спокойной ночи, детка.

Я проследил, как она перебежала улицу и скрылась в парадном. На мгновенье она задержалась там и помахала мне рукой. Я помахал ей в ответ.

Затем она исчезла в подъезде.

Я повернулся и пошел по улице. Настроение у меня было прекрасное. Оно было настолько хорошим, что я почти забыл, насколько противно мне жилось здесь. Затем я переходил Дилэнси-стрит и снова увидел г-на Гоулда.

Глава 4

Он стоял перед аптекой и запихивал в карман небольшой парусиновый с кожей мешочек. Я сразу понял, что это такое. Этот мешочек предназначался для сдачи ночной выручки в банк.

Я автоматически нырнул в какой-то подъезд и стал наблюдать за ним.

Глянув на часы, увидел, что было без нескольких минут двенадцать. Он еще раз глянул в витрину, затем направился по Дилэнси-стрит в направлении Эссекс. Я медленно поплелся за ним, отстав примерно на полквартала.

Сначала я не отдавал себе отчета, зачем я это делаю, но, следуя за ним, понял наконец причину. Он свернул на Эссекс и ускорил шаг. Я, не отставая, перешел на другую сторону улицы, а в это время у меня в мозгу созревала идея.

Он шел в банк на углу авеню А и 1-й улицы. Там он вынул мешочек из кармана и бросил его в ночной сейф. Затем повернулся и пошел к началу авеню А.

Я помедлил за углом, наблюдая, как он уходит. Меня не интересовало, куда он пойдет дальше. Я закурил сигарету и задумался.

Когда я впервые переехал сюда, казалось, что попал в совсем другой мир. Так оно и было. Этот мир отличался от всего того, что я знал раньше.

Здесь действовало только одно правило: либо бороться, либо голодать. И при этом не соблюдалось никаких правил.

Дети знали об этом даже лучше взрослых. Их воспитывали так, чтобы они добывали себе все, что можно, как можно раньше. Они здесь были жестокими, злыми и циничными. Сверх всякой, как мне казалось, меры. Меня спасало от смерти здесь только одно. Я дрался лучше их и нередко соображал быстрее.

Однако, на это потребовалось некоторое время. Вначале они смотрели на меня искоса. Они никак не могли понять меня. После драки в тот день, когда задавили Рекси, они несколько зауважали меня. Но познакомился я с ними только тогда, когда начал болтаться у кафетерия.

С этого момента я стал командовать парадом. Паренек, которого я избил, был вожаком шайки. Теперь же они болтались бесцельно. Спит и Солли попытались было занять его место, но не сумели завоевать уважение остальных. Они понимали только один язык — язык физического превосходства.

Однажды Спит подошел ко мне, когда я ел гоголь-моголь. Обрызгав меня слюной, он пригласил меня вступить в шайку. Я выслушал его настороженно, но некоторое время спустя сошелся с ними. Мне здесь было слишком одиноко, мне нужно было к кому-то прибиться. Ну что ж, хотя бы к ребятам со Стэнтон-стрит.

Но больше всего меня волновали деньги. Отсутствие денег, как миазмы витало над нижним Ист-Сайдом. Это была просто чума. Оно просматривалось везде, куда ни повернись: в грязных улицах, в афишах на витринах магазинов, в плохо ухоженном жилище. Оно было слышно везде: в криках уличных торговцев на Ривингтон, в тщательном отношении к мелкой монете в лавках.

Коль у тебя в кармане есть доллар, то ты король. Коль у тебя его нет, то надо искать кого-либо, у кого он есть, и кто может за тебя заплатить.

Но короли больше не проживали на Ист-Сайде за исключением тех, кто мог набрать достаточно грошей при общей бедности и обеспечить себе более менее сносную жизнь.

Их было много таких: букмекеров, ростовщиков и шпаны. Они были ловкачи, герои. Им завидовали, они были сильными, им удавалось выжить. Они служили нам примером, мы их считали выдающимися.

Они были такими людьми, какими хотелось стать нам. Не такие размазни, как наши отцы, которые оказались на обочине, потому что неспособны справиться с временем. Отцы наши были людьми Ист-Сайда. И их было предостаточно. Но мы уж не будем такими, как они, если повезет. Мы шустрее их. Мы будем королями. И когда я стану королем, выкуплю свой дом в Бруклине и уеду из этого гиблого места.

Я пошагал назад к дому. Спит спрашивал, что будем делать дальше.

Тогда я не знал этого. Я только знал, что пятидолларовая с гривенником работа не стоит хлопот. Но теперь знаю. Тем самым я убью двух зайцев. Я решил зайти в кондитерский магазин, прежде чем пойти наверх и обговорить все это со Спитом и Солли.

Я беспокойно ворочался в постели, так как был слишком возбужден и не мог уснуть. На улице у меня под окном громко прозвучал автомобильный сигнал. Я молча слез с кровати и сел у окна. Закурил сигарету и стал смотреть наружу.

На улице стоял грузовик мусоросборник. До меня доносились слабые металлические звуки мусорных бачков, стучавших по бортам машины, когда их опорожняли. Мне вспомнилось выражение лица Спита, когда я впервые объяснил смысл работы пацанам. Он испугался. Но Солли горячо поддержал идею, поэтому согласился и Спит. Все это можно сделать втроем. Но прежде нужно будет проверить распорядок Гоулда, это было очень важно.

Одному из нас нужно будет следить за ним несколько вечеров подряд после выхода из магазина и уточнить все его остановки и привычки. А затем в одну прекрасную ночь мы набросимся на него.

Я сообщил им, что в мешке было пару сотен долларов. Нам нужно лишь оглушить старикана и хапнуть бабки. Дело верное. Я не говорил им о том, что мой отец работает в этой аптеке. Это их не касалось.

В одном из открытых окон послышался девичий голос, и я подумал о Нелли. Странная она была пацанка для итальяшки. Они обычно вели себя шумно и грубо, и как только открывали рот, сразу было понятно, что они итальянцы. Но она была совсем другой. Она разговаривала тихо, была мягкой и милой.

И я ей тоже нравлюсь. Я уже знал об этом. Интересно, как иногда все складывается. Начинаешь ухаживать за дамой с одной целью и вдруг обнаруживаешь, что все оказывается совсем иначе. Что дама оказывается порядочной, и что она тебе действительно нравится. И тогда уж больше не хочется делать ничего такого, что могло бы ей не понравиться.

Очень все это необычно. Я никогда еще на испытывал подобных чувств к какой-либо даме. Помню, как она сказала: «А может мы влюблены?» Может быть так. Я не мог придумать никакого другого объяснения этому. Никогда у меня не было такой дамы, которую достаточно было держать в объятьях, разговаривать с ней и просто быть рядом. Может быть, она и права была, когда говорила это.

До меня вновь донесся девичий голос. Я вытянул шею и высунулся в окно, чтобы увидеть ее. Но улица была пуста. И тут снова послышался этот голос. В нем было что-то знакомое, мне знаком этот голос, но он казался каким-то странным, доносясь ко мне в окно.

Девушка снова заговорила. На этот раз я понял, что голос исходит с крыши у меня над головой. Посмотрел вверх. Над парапетом я заметил огонек сигареты. Это был голос Мими. Интересно, что это она делает на крыше в такое время? Было уже больше часа ночи. Тогда я вспомнил, что она говорила что-то о свидании с парнем с ее работы, в которого она втюрилась, какой-то Джордж. Я подковыривал ее тем, что она гуляет с хлыстом, который работает в конторе, а она сердилась. — Уж он-то лучше той шпаны, с которой ты ошиваешься, — возразила она.

Я решил подняться наверх и посмотреть, чем занимается барышня-расфуфыря. Уж я то знал, что, если в этом районе ты лезешь ночью на крышу, то вовсе не для того, чтобы любоваться на звезды. Я натянул штаны и молча вышел из комнаты.

Дверь на крышу была открыта, и я тихонько вышел наружу. Спрятавшись в тени двери, я стал выглядывать оттуда. Это точно была она, и, конечно же, он. Они тесно сплелись. Я наблюдал за ними.

Они отстранились друг от друга, и в свете луны я рассмотрел лицо Мими. Я резко затаил дыханье. Теперь уж она не была такой паинькой. Парень заговорил глухим голосом. Слов я не мог разобрать, но, кажется, он упрашивал ее. Мими покачала головой, и он разразился еще одним потоком слов.

Она снова покачала головой и заговорила сама. — Нет, Джордж, и не говори о женитьбе. Ты мне очень нравишься, но мне уже надоело беспокоиться о деньгах, и все у нас будет точно так же. Я этого не хочу.

Я усмехнулся про себя. Мими вовсе не дурочка. Деньги есть деньги. И все же было как-то забавно слышать о том, что она может выйти замуж. Я теперь понял, что она совсем взрослая, что она больше не ребенок.

Парень снова притянул ее к себе. Он что-то сказал и поцеловал ее. Я смотрел на него все еще ухмыляясь. Несмотря на все ее чопорные манеры она знала толк в том, как целоваться. Видно было, что она далеко не в первый раз здесь на крыше. Я молча повернулся и спустился по лестнице к себе в комнату.

Минут пятнадцать спустя я услышал, как открылась дверь и вышел в коридор. Она молча закрывала дверь и, когда обернулась и увидела меня, даже подпрыгнула.

— Что ты здесь делаешь, Дэнни? — удивленно спросила она.

Я ничего не ответил, а просто стоял и улыбался.

Она сердито уставилась на меня. — И чего ты ухмыляешься?

— У тебя размазалась губная помада, — сказал я, еще шире и понимающе улыбаясь.

Она подняла руку ко рту. — Ты не спал, чтобы шпионить за мной?

— Не-а, — покачал я головой. — Ты со своим дружком так шумела на крыше у меня над головой, что спать невозможно.

— У тебя лишь дурное на уме, — бросила она мне.

— Разве? — спросил я, все еще улыбаясь, и показал ей на платье. Она посмотрела вниз, и глаза у нее распахнулись от удивленья.

Весь перед ее платья был усыпан пятнами губной помады. Она посмотрела на меня, и у нее покраснело лицо.

— Послушай совета своего братишки, детка, — сказал я. — Когда пойдешь в следующий раз на свидание, сотри сначала помаду. Она не отстирывается, и при этом сэкономишь на платье.

Она сердито закусила губу. От ярости она не нашлась, что ответить.

Я снова усмехнулся и пошел назад к себе в комнату. — Спокойной ночи, Мими, — бросил я через плечо. — Не забывай, о чем я говорил.

Глава 5

Отец пришел к завтраку, когда мы уже начали есть. Я глянул на него снизу вверх. На лице у него были морщины, которые появились не только от усталости. Полосы боли и отчаяния, вызванные унижением, четко проступали на когда-то круглых щеках.

Меня охватила волна сочувствия к нему. Пронзительное чувство гордости, которое я испытывал всем своим существом, омрачалось медленным распадом его сущности. Я встал. — Садись сюда, папа, — быстро проговорил я, к окну. — Это было самое удобное место на кухне.

Он медленно опустился на стул и с благодарностью глянул на меня.

— Благодарю за то, что принес мне ужин, Дэнни, — устало сказал он. — Я был занят и не видал, как ты приходил.

Я кивнул. — Приказчик говорил мне, — сказал я, щадя его чувства. Было видно, что ему не хочется, чтобы я признался, что слышал, как Гоулд орал на него.

Мама подошла к столу и поставила тарелку каши перед ним. — Что ты не поспал подольше, Гарри? — озабоченно спросила она.

Он поднял на нее глаза. — Разве можно спать, когда наступает день? Я никак не могу привыкнуть к этому.

— Однако тебе нужно отдыхать, сказала мать. — Ты так много работаешь.

Он взял ложку и, не ответив, начал есть. Но аппетита у него не было, и вскоре он отодвинул тарелку от себя. — Дай мне просто кофе, Мэри, — устало произнес он.

Мать поставила перед ним чашку кофе. — Вчера было много работы?

— спросила она.

— Г-н Гоулд нагрузил меня, — ответил он, не поднимая головы. Затем он глянул на меня, осознав, что сказал. Было видно, что он задумался о том, что мне было известно.

Я же сделал беспристрастное лицо. Что касается его, то я ничего не знаю, ничего не видел, ничего не слышал. — А что из себя представляет этот Гоулд? спросил я, глядя себе в тарелку.

Почувствовал, что отец смотрит на меня. — А почему ты спрашиваешь?

Я так и не поднял головы. — Да так. Просто интересно, — ответил я. Не могу же я сказать ему настоящую причину.

Отец поразмыслил некоторое время. Потом заговорил, тщательно подбирая слова. Он удивил меня своими недомолвками. — Да он в порядке, только очень нервничает. У него очень много дел, ему многое нужно обдумать.

Я положил еще ложку каши себе в рот. — Тебе нравится работать у него, папа? — спросил я как будто совсем невзначай.

Наши взгляды встретились, и он опустил глаза на чашку с кофе. — Работа есть работа, — уклончиво ответил он.

— Как получилось, что он стал руководителем? — спросил я.

— Тот, что был до него, заболел, и ему пришлось уволиться. Гоулд работал на моем месте и был единственным дипломированным специалистом. Так что, естественно, получил повышение. Я заинтересованно посмотрел на него.

В этом что-то есть. — Если он уволится, ты получишь это место, пап?

Отец смущенно рассмеялся. — Не знаю, но, пожалуй, да. Я нравлюсь управляющему.

— А кто он такой?

— Это руководитель группы магазинов. Он работает в главной конторе.

— Он начальник и г-на Гоулда? — продолжил я. Отец кивнул. — Надо всеми. — Он посмотрел на меня с лукавой улыбкой. — Не слишком ли много вопросов, Дэнни? — поддразнил он. — Ты что, собираешься поработать в аптеке этим летом?

— Может быть, — уклончиво ответил я.

— Ты что, больше не хочешь работать у г-на Готткина за городом? — спросил он.

— Не знаю, — ответил я, пожав плечами. — Я даже не слыхал про него с тех пор.

Меня это тоже разочаровало. Я полагал, что он черкнет мне пару строк, но, видимо, тот случай с мисс Шиндлер допек его очень сильно, хоть он и не подал вида.

— А почему бы тебе не написать ему? предложила мать.

Я повернулся к ней. — Куда? Я даже не знаю, где он есть. Он все время в разъездах. Полагаю, он даже бросил это дело. — Не мог же я сказать им настоящую причину того, почему я не стану писать ему.

Как раз в это время вбежала Мими. — У меня только-только времени на кофе, мама, — сказала она. — А то опоздаю на работу.

Мать покачала головой. — Не знаю, что с тобой происходит, так поздно ложишься, что не можешь встать поутру.

— А я знаю, — сказал я, вспоминая прошлую ночь. — У Мими есть кавалер.

Отец заинтересованно посмотрел на нее. — Хороший он парень, Мириам?

— спросил он.

Пока она собиралась, ответил я. — Шантрапа, — быстро сказал я. — Прощелыга у нее на работе.

— Отнюдь! — сердито отпарировала она. — Он действительно очень хороший парень, папа. Учится на вечернем отделении.

— Ну да, — поддразнил я ее. — В Тарабарском университете.

Она в ярости повернулась ко мне. — Помолчи! — отрезала она. — По крайней мере у него хватает ума на то, чтобы не болтаться как ты день и ночь у кафетерия. Из него, по крайней мере что-нибудь получится, а не какой-либо уличный бродяга.

Мама примирительно протянула руку. — Не говори так своему брату. Это нехорошо.

Мими сердито повернулась к ней. Голос у нее дрожал от ярости. — А почему бы и нет? — поинтересовалась она, чуть не крича. — Кто он такой?

Бог, что ли? За кого он себя принимает, что все должны бояться говорить правду? С тех пор, как мы переехали сюда, только и слышно: «Дэнни — то, Дэнни — это». Когда ему пришлось сменить школу, это было ужасно, а как я перешла в другую школу в последнем классе, так никто и слова не сказал.

Пытается ли он подыскать где-нибудь место после школы, чтобы подработать?

Он знает, как нам нужны деньги, но палец о палец не ударит, чтобы помочь нам, и никто ему ничего не говорит. Все щадят его чувства. А он только болтается день и ночь у кафетерия со своей кодлой, а домой приходит только есть и спать, как король. Он балбес, просто-напросто обалдуй, и кому-то давным-давно пора ему было об этом сказать!

— Мими, замолчи! — Отец вскочил, лицо у него побледнело. Он виновато посмотрел на меня.

Она же смотрела на него, и в глазах у нее стояли слезы. Затем она повернулась ко мне. Я холодно уставился на нее. Мгновенье она поглядела на меня, затем повернулась и, плача, выбежала из кухни.

Отец тяжело сел и посмотрел на меня. Мать тоже глядела на меня. Они ждали, что я скажу, но мне сказать было нечего. Наконец отец принужденно заговорил. — Она не так уж и не права, Дэнни, — мягко сказал он.

Я не ответил. Губы у меня сурово сжались.

Эти ребята у кафетерия — нехорошие ребята, — продолжал он. Я отодвинул тарелку и встал. — Я не выбирал это место жительства. И я не виноват, что мы переехали сюда. Вы что, хотите, чтобы я стал отшельником только потому, что Мими не нравятся мои друзья?

Отец покачал головой. — Нет, но нельзя ли найти других друзей?

Я уставился на него. Бесполезно. Ему не понять. Да и нечего было говорить. Отчужденность, которую я почувствовал между нами в первый же день после переезда сюда, еще больше усилилась. И уже было поздно возвращаться. — Других друзей найти нельзя, — отрезал я.

— Но ведь все равно что-то можно сделать, — настаивал он. — Должно же быть что-то.

Я решительно качнул головой. — Дело не в том, отец, что я могу сделать, холодно сказал я. — Только ты можешь что-то сделать.

— И что же? — спросил он.

Мать шагнула в мою сторону. — Да, что же это? — повторила она.

— Вернуть назад мой дом, — медленно произнес я. — Ты потерял его. Ты и верни его назад. Тогда, может быть, начнем все сначала.

Я увидел, как растет боль у них в глазах, и больше вытерпеть этого не смог. Тогда я вышел из квартиры.

Она сразу же заметила меня, как только я вошел в дверь. Я прошагал вдоль прилавка к тому месту, где стояла она. Заметил, как она торопливо глянула в зеркало позади себя и поправила волосы. Я взобрался на стул, и она обернулась, улыбаясь.

— Привет, Дэнни, — застенчиво прошептала она. Я видел, как румянец поднимается у нее от шеи к лицу.

Я улыбнулся ей в ответ. Она была милая пацанка. — Салют, Нелли, — тихо прошептал я. — Отец серчал?

Она покачала головой. — Он поверил мне, — шепнула она. Вдруг она подняла голову. Я увидел в зеркале, что к нам идет управляющий. — Шоколадный коктейль, — быстро проговорила она деловым тоном. — Да, сэр.

Она повернулась и взяла с полки позади себя стакан. Я улыбнулся ей в зеркало. Управляющий прошел мимо нас даже не глянув. Она облегченно вздохнула и занялась приготовлением коктейля.

Она снова вернулась к прилавку и поставила коктейль передо мной. — У тебя такие светлые волосы, почти белые, — прошептала она. — Я тебя видела ночью во сне.

Я изучающе посмотрел на нее. Детка совсем втюрилась. И я почувствовал себя польщенным.

— Хороший сон? — спросил я, опуская соломинки в коктейль. Она кивнула, а в глазах у нее светилось волнение. — А ты думал обо мне?

— Немного, — признался я.

— Я хочу, чтобы ты думал обо мне, — быстро проговорила она. Я уставился на нее. Лицо у нее было раскрасневшимся и привлекательным.

Сегодня у нее было меньше макияжа чем вчера. Она выглядела моложе.

Она стала краснеть под моим взглядом.

— Ты встретишь меня сегодня вечером? — с надеждой спросила она.

Я кивнул. — В том же месте.

Тут я увидел, что управляющий снова идет к нам.

— С вас десять центов, — сказала она опять деловым тоном. Гривенник звякнул по прилавку, и она подобрала его. Она нажала клавиши на кассовом аппарате и, когда открылся ящик, звякнул звонок. Она бросила туда гривенник и закрыла его. Управляющий ушел. Она вернулась ко мне. — В девять часов, прошептала она.

Я снова кивнул, и она отошла обслуживать другого клиента. Я быстро допил коктейль и вышел из магазина.

Мы все трое шли по Дилэнси-стрит. Солли шаркал ногами, слушая наш разговор со Спитом.

Я остановился перед аптекой. — Вот это место, — сказал я.

Спит изумился. — Так ведь здесь работает твой старик, — сказал он.

Тут пришла моя очередь удивляться. Я и не думал, что он знает об этом. Но мне следовало подумать, так как тут секретов не было.

— Ну так что? — вызывающе спросил я.

— А что, если он пронюхает? — возбужденно спросил Спит.

— Что он может пронюхать? — возразил я. — Да они никогда и не подумают обо мне.

— Но ведь это фирма «Мак-Кой», — сказал Спит. — Это не грошовое дело.

Если попадешься полиции, то посадят в каталажку и забросят ключи.

— Тебе нравится работать в пятерке с гривенником на орехи? — саркастически спросил я, — или же тебе нужны настоящие деньги?

Наконец сказал свое слово Солли. — Дэнни прав. К чертям мелочевку.

Мне это дело подходит.

Я благодарно глянул на него. Мы дошли до угла и снова остановились. Я повернулся к Спиту липом. — Перестань юлить. Идешь с нами или нет? — прямо спросил я его.

Спит перевел взгляд на Солли. Мы спокойно выдержали этот взгляд. У него вспыхнуло лицо. — Хорошо, — быстро согласился он. — Я с вами.

Лицо у меня расслабилось, и я улыбнулся. Сердечно хлопнул Спита по плечу.

— Молодец, — тихо сказал я. — Я знал, что на тебя можно положиться.

Ну, теперь слушай, работать будем так...

Мы стояли на углу и обговаривали свое дело. Вокруг нас бурлил голодный Ист-Сайд. В нескольких футах от нас стоял полицейский, но не обращал на нас никакого внимания. Мы тоже. У него не было оснований беспокоить нас. Пацаны всегда торчали здесь на углу улиц и всегда будут.

Он не в состоянии гоняться за ними. Если бы он и попробовал заняться этим, у него не осталось бы времени ни на что другое.

Глава 6

Капал дождичек, и мы стояли обнявшись в подворотне через дорогу от дома Нелли. В некотором роде мы считали ее уже своей, и, если кто-либо приближался к ней, то мы относились к нему как к покушающемуся на наше добро. На губах у меня был сладкий привкус ее губ, теперь мы стояли спокойно, обнявшись, и смотрели на мокрые темные улицы. Ее голос как бы плыл в ночи. — На той неделе наступит июнь, Дэнни.

Я кивнул и посмотрел на нее сверху вниз. — Да, — ответил я.

Взгляд у нее был почти застенчивый, когда она посмотрела на меня снизу вверх.

— Мы знакомы почти три недели, но мне кажется, что я знала тебя всю жизнь.

Я улыбнулся. У меня было такое же чувство. Мне было хорошо, когда она была рядом. Это было так же приятно, как возвращение домой.

— Ты меня любишь, Нелли? — забросил я удочку.

Глаза у нее теперь сияли. — Люблю ли я? — тихо прошептала она. — Да я с ума схожу от любви. Я люблю тебя, Дэнни. Я так люблю тебя, что мне даже страшно.

Я прижал свои губы к ее. — Я тоже люблю тебя, — прошептал я в ответ Она тихо вскрикнула горлом, а руки ее притянули меня к себе. — О, Дэнни, — воскликнула она. — Как жаль, что мы слишком молоды и не можем пожениться!

Все это показалось мне сначала очень забавным. Губы у меня расползлись в улыбке. Она отвернулась. — Ты смеешься надо мной!

Я покачал головой, стараясь подавить улыбку. — Да нет, куколка ты моя. Правда. Я просто подумал, что сказал бы твой старикан, если бы узнал об этом.

Она снова притянула вниз мою голову. — Да кому какое дело, что он скажет после того, как мы поженимся, отчаянно прошептала она.

Я снова поцеловал ее и крепко обнял. Она задрожала у меня в руках.

— Держи меня, Дэнни, — беззвучно воскликнула она. — Держи меня. Мне так это нравится. Мне так нравятся твои руки, обнимающие меня. И плевать на то, что говорят, что это грех!

Я удивленно посмотрел на нее. — Грех? — спросил я. — Кто это сказал?

Она прижимала мои руки себе к груди, а своими большими черными глазами смотрела на меня. — Да мне действительно наплевать, Дэнни, — искренно сказала она. — Даже если Отец Келли скажет это. Я готова на любую жертву, только бы ты не разлюбил меня.

Я задумался. — А какое отношение имеет к этому Отец Келли? — Тут я впервые задумался о том, что мы исповедуем разные религии.

Она доверительно поглядела на меня. — Я не должна говорить об этом, но каждую неделю после исповеди он читает мне из-за тебя мораль.

— Ты рассказываешь ему о нас? — с интересом спросил я. — И что же он говорит?

Она положила мне голову на плечо. — Он говорит, что это грех, и что мне надо это прекратить, — тихо ответила она. — И что в твоем случае это еще хуже.

— С чего бы это? — спросил я, начиная сердиться.

— Потому что ты даже не католик. Он говорит, что мы никогда не сможем пожениться. Ни одна церковь не примет нас. Он говорит, что мне и думать не стоит о тебе, что мне нужно найти хорошего парня-католика.

— Вот негодяй! — горько сказал я. Посмотрел через дорогу на ее дом.

И какое ему дело до того, что она делает? Я снова перевел взгляд на нее.

— А что, если он скажет отцу? — встревожено спросил я. Она удивилась моему вопросу.

— Он никогда этого не сделает! — быстро ответила она испуганным голосом. — Священник никогда не скажет. То, что ему говорят — это только для ушей Господа-Бога. Он лишь посредник в твоей вере. Я думала, что тебе это известно.

— Я не знал этого, — признался я. Я все еще удивлялся ее взаимоотношениям со священником.

— И что он заставляет тебя делать, когда ты рассказываешь ему о нас?

— Мне нужно молиться и просить искупления у Девы-Богородицы. А после этого — все в порядке.

— Он не наказывает тебя? — спросил я.

Она, казалось, растерялась. — Ты не понимаешь, Дэнни, — ответила она.

— Он просто старается дать тебе понять, что ты согрешил и должен раскаяться. Если раскаялся, тогда ты уже достаточно наказан.

Я задумался. Это еще ничего. — И ты раскаиваешься? спросил я.

Она виновато посмотрела на меня. — Нет, я вовсе не раскаиваюсь, — удивленно произнесла она. — Может быть, именно в этом-то вся и беда.

Наверное, мне никогда не простят этого.

Смеясь, я притянул ее к себе. — Ну и не бери тогда в голову, — заверил я ее. — Ничто не может быть не правильным, коль мы любим друг друга. — Я хотел было поцеловать ее, но тут услышал приближающиеся к нам шаги. Мы торопливо отстранились друг от друга. Мимо прошел какой-то мужчина даже не взглянув на нас.

Я посмотрел на часы. — Боже! Двенадцатый час! Тебе надо идти, а то твой старикан затеет бучу!

Она улыбнулась. — Не хочется уходить, Дэнни. Мне хочется стоять тут с тобой всегда!

Я ухмыльнулся ей в ответ. Мне тоже не хотелось уходить, но сегодня у меня были кое-какие дела. Мы, наконец-то, решили, что сегодня мы все-таки провернем свое дело. Спит и Солли будут ждать меня у магазина в половине двенадцатого. — Иди, — с принужденной легкостью сказал я. — Тебе, может, и не надо, а мне надо идти домой.

Она прижалась ко мне. — Хорошо, Дэнни. — Она поцеловала меня. — Завтра, вечером?

Я улыбнулся. — Завтра вечером.

Она перешла через дорогу. Я видел, как она подошла к дому и остановившись в подъезде, помахала мне. Я махнул ей в ответ, и она исчезла.

Я снова посмотрел на часы. Было двадцать пять минут двенадцатого. Мне придется поторопиться, чтобы успеть вовремя. Я затрусил было, но затем вдруг сбавил ход. Слишком многим бросилось бы в глаза, если бы по улицам в такое время бежал какой-либо парень.

Солли стоял на углу через дорогу от магазина.

— Где Спит? — спросил я слегка запыхавшись.

Солли сделал жест рукой. — Вон там. — На другом углу, ухмыляясь, стоял Спит.

Через дорогу г-н Гоулд стоял посреди аптеки и разговаривал с отцом..

Отец слушал его с испуганным выражением лица. Сукин сын, наверное, опять отчитывает старика, огорченно подумал я. Снова повернулся к Солли.

— Надеюсь, старина не пойдет с ним на этот раз, иначе придется отложить до следующей недели.

Именно поэтому у нас так затянулось это дело. Иногда отец сопровождал г-на Гоулда до самого банка. Уже два раза мы совсем было собрались сварганить дело, но каждый раз приходилось откладывать.

Взгляд у Солли был бесстрастным. — Посмотрим, сдержанно произнес он.

Я глянул на него. Солли молодец, он не очень разговорчив, но на него можно положиться. Я повернулся спиной к стенке и, мы спокойно продолжали ждать.

Г-н Гоулд все еще разговаривал с отцом. При этом он размахивал руками. Они все время были в движении, то указывали в одну сторону, то в другую. Он, казалось, был очень раздражен. Отец терпеливо стоял и слушал, плечи у него были безвольно опущены. Да, его отчитывали. Я это понимал.

Губы у меня сердито сжались. После того, как мы с ним сейчас разделаемся, он не будет таким разговорчивым.

Солли тронул меня за руку. — Он собирается уходить.

Я повернул голову, чтобы посмотреть, что делает Гоулд. Он отошел от отца и посмотрел на кассу. Он показал пальцем на кассу, а губы у него быстро зашевелились. Отец медленно подошел к нему, кивая головой. Гоулд вышел из-за прилавка и направился к двери, а отец остался стоять у кассы.

Выражение лица у него было усталое.

Я быстро повернулся к Солли. — Помнишь, что я тебе говорил? — В голосе у меня прозвучало легкое возбуждение.

Солли кивнул. — Помню.

— Хорошо, — торопливо произнес я. — Дай-ка мне эту штуку. — Я протянул руку, и Солли быстро протянул мне колотушку. Я сунул ее в карман и пошел через дорогу.

— Пошли, парень, — сказал я, прихватив Спита на другом углу. Мы свернули на улицу и пошли в противоположном направлении к маршруту Гоулда, дошли до следующего угла и посмотрели назад.

Гоулд как раз поворачивал на Эссекс-стрит. Солли, следуя за ним, казалось, возвращался домой с позднего сеанса. Я понял, что он видит, что мы наблюдаем, так как он сделал нам знак рукой, сложив колечком большой и указательный пальцы. Порядок.

Я сделал ему ответный знак, и минуту спустя мы быстро пошагали по Ладлоу-стрит, которая идет параллельно Эссекс. Мы двигались быстро, дыханье от волненья участилось.

Я глянул на Спита. — У тебя все в норме?

— Да, Дэнни. Все есть. — Лицо у него было мокрым от пота до самого подбородка. Он обтер его рукавом, и мы пошли дальше.

Я сделал знак головой, и мы поспешили дальше. Время поджимало. Мы прошли три квартала и вышли на пустырь перед Хаустон-стрит. Я глянул на Спита. Здесь. Пустырь был до самой Эссекс. Тут мне стало страшно. Напрасно я затеял это дело. Затем я вспомнил, как Гоулд разговаривал с отцом.

— Оставь его мне, — сказал я. Голос гулко отдался у меня в ушах. Спит усмехнулся. — Счастливо.

Я толкнул Спита и попытался улыбнуться. Не знаю, как это получилось, но он свернул и пошел дальше к углу. Я видел, как он скрылся за углом, затем нырнул в тень пустыря.

Я стоял в темноте, прижавшись спиной к стене дома. Сердце у меня стучало так, что его было слышно за полквартала. Я затаил дыханье, пытаясь приглушить шум. От этого стало как будто хуже. Я сунул руку в карман, вынул колотушку и похлопал ей, примеривая ее к руке. Раздался мягкий глухой шлепок. Руки у меня вспотели, и я вытер их об штаны.

Я начал тревожиться. Что если что-то случилось? Почему их нет? Мне очень хотелось выглянуть из-за угла и посмотреть, идут ли они, но стал рисковать. Глубоко вздохнул. «Перестань волноваться», — сердито приказал я себе. Ничего не может случиться. Я все очень хорошо проработал.

Все очень просто. Слишком просто для того, чтобы что-то испортить.

Солли должен идти по улице за Гоулдом. Так ему будет видно всех, кто идет к нам навстречу. Спит же идет по улице навстречу им. Он увидит любого, кто идет позади них. Если появится хоть малейшая опасность, что нас заметят, они начнут свистеть и я свободно пропущу Гоулда. Всего-навсего. И ничего тут не случится. Я прислонился к стене и стал смотреть на дальний угол дома, ожидая от Спита знак о том, что они приближаются.

Секунды, казалось, замерли. Я снова стал нервничать. Хотелось закурить. Я напряг зрение в темноте. На тротуаре послышались шаги в моем направлении. Это был Спит со своей забавной шаркающей походкой. Вдруг нервозность у меня прошла, и я успокоился. Назад пути больше но было. Я опустил руку с колотушкой, и став на цыпочки, стал ждать сигнала к действию.

Я начал медленно считать про себя. Попытался установить ритм как для боксерской груши. «Раз, два, три, четыре, раз, два...»

Спит поднял руку к щеке. Я стал быстро двигаться к краю здания. Г-н Гоулд показался с той стороны здания, и я молча скользнул за ним.

В темноте быстро промелькнула падающая колотушка. Раздался глухой противный звук, Солли подхватил падающего человека и потащил его в темноту пустыря.

Гоулд молча лежал на земле, а мы смотрели на него. Голос у Спита был испуганным, слова его посыпались потоком мне в лицо. — А может ты укокошил его?

Я почувствовал, как у меня екнуло сердце. Я опустился на колено и сунул руку за пазуху Гоулду. С облегчением почувствовал что сердце у него бьется. Я вынул руку и слегка ощупал ему голову. Вмятины нет, крови нет.

Мне повезло. Нет ни пролома, ни сотрясения.

Голос Солли раздался у меня над головой. — Кончай суетиться! — резко сказал он. — Доставай деньги. Не всю же ночь здесь торчать!

Его слова рассеяли мой страх. Солли прав. Не для того мы занялись этим, чтобы тут играть роль доктора. Я быстро обшарил ему карманы и нащупал мешочек как раз тогда, когда Спит опустился на колено рядом со мной и стал ковыряться у запястья Гоулда.

— Что ты там делаешь? — гавкнул я.

— Снимаю часы. Прелесть просто.

Я ударил его по руке. Я уже пришел в себя, теперь уже начал думать и понял, что больше не боюсь. — Брось! Оставь! Ты хочешь, чтобы полиция тут же схватила тебя, как только ты покажешься с ними?

Спит, ворча, поднялся на ноги. Я снова положил руку на грудь Гоулду.

Сердце у него билось уже сильнее. Я убрал руку и встал.

— Ладно, — прошептал я, — валим.

Но не успел я двинуться, как чья-то рука схватила меня за лодыжку.

Голос Гоулда прозвучал как фанфары на пустыре. — Помогите, полиция!

Спит и Солли бросились бежать. Я оторопело посмотрел вниз. Гоулд держал меня за ногу обеими руками и орал, что было мочи, а глаза у него были крепко зажмурены.

В отчаянье я посмотрел вокруг. Спит и Солли уже исчезали из виду за Эссекс-стрит. Сердце у меня бешено заколотилось. Я дернулся было, но не смог вырваться. От страха у меня отнялись ноги. Я посмотрел через пустырь.

Кто-то выскочил из магазина Каца и побежал к нам.

Нужно было убираться отсюда. Я ударил Гоулда ногой по руке. Под ногой у меня что-то хрустнуло, человек застонал, затем завыл от боли, а я уже освободился и бросился бежать.

Улица позади меня вдруг зашумела, но я в это время уже был за углом на Стэнтон-стрит. Инстинктивно перестал бежать и остановился на углу в нерешительности. Я быстро соображал. Мне нужно выяснить, видел ли он меня.

Я пошел обратно вдоль квартала. На пустыре собралась толпа.

Я протолкался сквозь нее. Полицейские уже были там и велели всем посторониться. Гоулд сидел на земле, держась за руку и раскачиваясь от боли.

— Что случилось? — спросил я одного из собравшихся. Человек ответил, не поворачивая головы. Он был слишком занят, разглядывая Гоулда. — Вот этого мужика ограбили.

Я протолкался поближе к Гоулду. На коленях рядом с ним стоял полицейский. Я видел, что у него шевелятся губы, но не было слышно, что он говорит. Я уже почти совсем забрался на них, когда услышал голос Гоулда.

Его слова избавили меня от страха.

— Ну как я мог видеть, кто это был? — вопил Гоулд, голос у него визжал от боли. — Я ведь был без сознания, я же вам говорил. Он снова застонал. — Ой, позовите врача. Сукин сын сломал мне руку.

Я постепенно откатился с отступающей толпой. Когда я уже был на краю, полицейские стали разгонять нас. — Проходите, — говорили они. — Расходитесь.

Толпа стала расходиться, и я пошел тоже. Я последовал их совету и направился домой. Тихонько вошел в дом, и только тогда, когда снял штаны, вспомнил, что у меня мешочек с деньгами. Я шмыгнул в ванную и закрыл за собой дверь. Затем вскрыл мешочек перочинным ножом и сосчитал деньги.

Целое состояние! Сто тридцать пять долларов!

Я сунул деньги в карман и осмотрелся. Нужно избавиться от мешочка.

Над туалетом было маленькое окошко, выходившее в вентиляционную шахту, которую никогда не чистили. Я взобрался на стульчак и выбросил мешочек в окно. Я услышал, как он, падая, прошуршал по стенкам шахты, вернулся назад к себе в комнату и лег в постель.

Я закрыл глаза и постарался уснуть, но мысли бешено роились в голове.

А что, если полицейские просто прикидывались? Что, если Гоулд вспомнит, когда боль у него утихнет? У него было достаточно времени, чтобы разглядеть меня. Пижама у меня стала влажной от пота и прилипла к телу. Я крепко зажмурил глаза в темноте и попытался уснуть. Но все бесполезно.

Нервы у меня вздрагивали при каждом малейшем звуке в ночи. Хлопнула дверь, и я сразу же сел в постели. За мной пришли.

Я соскочил с кровати, быстро натянул штаны и бросился к двери, напрягая слух, чтобы расслышать голоса. Но это были голоса отца с матерью.

Отец только что вернулся домой.

Я сбросил штаны и снова улегся в постель. Со вздохом облегчения я откинулся на подушку. Дурак я! Никто и не может подозревать меня. Я постепенно успокоился, но уснуть все-таки не мог.

Ночь, казалось, длилась, тысячу часов. Наконец я повернулся на бок и закусил угол подушки, чтобы не закричать. Молча я начал молиться. До этого я никогда сознательно не молился. Я умолял Бога, чтобы меня на поймали.

Клялся, что никогда больше такого делать не буду.

Серый утренний свет влился в комнату еще до того, как мои измученные глаза закрылись наконец. Но и тогда я все-таки не поспал по настоящему.

Поскольку в ушах моих все стоял страшный хруст ломающейся кости Гоулда и его пронзительный крик.

Глава 7

Меня кто-то тряс. Я попытался отодвинуться от державших меня рук.

Поднял свои, чтобы отвести эти трясшие меня. Почему меня не оставят в покое? Я ведь так устал.

Чей-то голос орал мне в ухо. Он снова и снова повторял одни и те же слова. — Проснись, Дэнни, Проснись!

Я отклонился на свою сторону. — Я устал, — промямлил я, зарываясь лицом в подушку. — Уходи.

Я услышал удаляющиеся из комнаты шаги и напряженно задремал. Я ждал сигнала. Вот он: Спит поднимает руку к лицу. Я быстро пошел вперед. Гоулд как раз миновал угол здания. Рука у меня поднялась. В ней ощущался вес колотушки. Она начинает опускаться. И как раз в этот миг Гоулд обернулся.

Он уставился на меня со своим бледным испуганным лицом. — Я знаю тебя! — завопил он. — Ты — Дэнни Фишер! — Как раз в это время колотушка опустилась и попала ему сбоку по голове. Он стал падать.

— Нет, простонал я. — Никогда больше. — Попытался зарыться в подушку. Но чья-то рука опустилась мне на плечо, и, обернувшись, я подпрыгнул в кровати. Глаза у меня были широко раскрыты и вытаращены.

— Дэнни! — голос матери был встревоженным. Я быстро сел в постели, глаза постепенно осмысливали реальность комнаты. Я тяжело дышал, как будто после бега.

Мать внимательно смотрела мне в лицо. Я чувствовал, что у меня бледное лицо, на нем была испарина. — Дэнни, в чем дело? Ты плохо себя чувствуешь?

Я посмотрел на нее и затем медленно опустился назад на подушку. Я очень устал. Это был всего лишь сон, но он был совсем как наяву.

— Я здоров, мама, — медленно выдавил я.

В ее взгляде промелькнула озабоченность. Она потрогала мой горячий лоб своей прохладной рукой и прижала мне голову к подушке.

— Поспи, Дэнни, — мягко промолвила она. Ты сегодня всю ночь плакал во сне.

Солнце ярко светило на улице, когда я снова открыл глаза. Я лениво потянулся, вытянув ноги до самой спинки кровати.

— Теперь лучше, русачок?

Я резко крутанул головой. Мать сидела рядом с кроватью. Я сел.

— Да, скривившись ответил я. — Интересно, что это со мной такое? — Я был рад, что мать не стала настаивать на ответе на мой вопрос.

Она лишь протянула мне стакан чая. — На, — тихо сказала она. — Выпей чаю.

Входя в комнату, я посмотрел на кухонные часы. Было уже больше двух часов.

— А где отец? — спросил я.

— Ему пришлось пойти на работу с утра, — ответила мать, не оборачиваясь от плиты. — Что-то случилось с г-ном Гоулдом.

— Ага, — безразлично протянул я, направляясь к двери и открывая ее.

Она обернулась на звук. — Куда ты? — встревожено спросила она. — Тебе нельзя выходить, раз ты так себя чувствуешь.

— Мне нужно, — ответил я. — Я обещал ребятам встретиться с ними.

— Спит и Солли уже, наверное, разыскивают меня.

— Ну и встретишься с ними в другой раз. Не так уж и важно. Иди и ложись в постель.

— Не могу, мама, — поспешно ответил я. — К тому же мне не мешает прогуляться! — Я захлопнул дверь и сбежал вниз по лестнице.

Проходя мимо кафетерия, я встретился взглядом с Солли, подмигнул ему и пошел дальше вдоль квартала. Несколько подъездов спустя я нырнул в одно из зданий и стал ждать в парадном. Мне не пришлось долго ждать. Когда они вошли, деньги были у меня в руках.

— Вот вам, — сказал я, давая им деньги. Солли быстро сунул деньги в карман не считая, а Спит стал ковыряться в банкнотах. Он подозрительно посмотрел на меня.

— Всего тридцать долларов? — спросил он.

Я выдержал его взгляд. — Радуйся, что получил хоть это, — отрубил я.

— Да за то, как вы вели себя, я вообще ничего не должен бы давать вам.

Спит опустил глаза. — Я думал, будет больше.

Я сжал кулак. — Так почему же ты не остался там и не пересчитал? — почти зарычал я на него.

Он вдруг поднял взор и посмотрел на меня прищуренными глазами. Было видно, что он мне не верит, но боится что-нибудь сказать. Я уставился на него, и он снова опустил глаза. — Ладно, Дэнни, — сказал он, окатив меня мелкой слюной. — Я не жадный. — Он повернулся и молча выскользнул из дверей.

Я обернулся к Солли. Он наблюдал за нами. — Ну а ты чего? — с вызовом спросил я. Губы Солли расползлись в улыбке. — Ничего, Дэнни. У меня нет жалоб.

Я ухмыльнулся и положил ему руку на плечо, легонько подтолкнув его к дверям. — Ну иди тогда, вали, — мягко оказал я. — Я не собираюсь торчать здесь весь день.

Мы сошли с троллейбуса, и Нелли взяла меня за руку. Она посмотрела мне в лицо.

— Куда мы идем? — с любопытством спросила она.

— Сейчас увидишь, — улыбнулся я, не желая говорить ей все сразу.

Так было в тот вечер. Я встретился с ней у магазина после закрытия.

— Пойдем, — сказал я ей. — Я хочу тебе кое-что показать.

Она с удовольствием пошла со мной на площадь, и мы сели на троллейбус Ютика — Рейд. Всю дорогу мы молчали, глядя в окно, а руки у нас тесно сплелись. Я хотел было ей сказать, куда мы едем, но побоялся. Боялся, что она станет смеяться надо мной. Но теперь можно сказать, потому что мы уже приехали. Мы стояли на темном пустом углу почти в десять часов вечера в таком районе Бруклина, о котором она и не слыхивала. Я поднял руку и показал через дорогу. — Видишь?

Она посмотрела туда, затем повернулась ко мне с недоумением на лице.

— Что? — спросила она. — Там ведь ничего нет, просто пустой дом.

Я улыбнулся. — Вот именно, — счастливо кивнул я. — Красивый, не так ли?

Она повернулась и снова посмотрела туда. — Но в нем никто не живет, разочарованно сказала она.

Я тоже повернулся к дому. — Вот его-то мы и приехали посмотреть, — сказал я ей. На мгновенье я почти забыл, что она рядом. Я напряженно всматривался в дом. Я полагал, что не так уж и трудно будет вернуть дом, когда отец получит место Гоулда.

Ее голос прервал мои мысли. — Так мы сюда затем и приехали среди ночи, чтобы увидеть это, Дэнни? — спросила она. — Пустой дом?

— Это не пустой дом, — ответил я. — Это мой дом. Я когда-то жил здесь. И, может быть, вскоре мы сможем вернуться сюда.

В глазах у нее вспыхнул свет. Она быстро перевела взгляд с дома на меня. Рот у нее смягчился. — Это прекрасный дом, Дэнни, — понимающе сказала она.

Я сжал ей руку. — Отец подарил мне его на день рожденья, когда мне исполнилось восемь лет, — объяснил я ей. — В день нашего переезда я свалился в котлован и нашел там собачонку. Им пришлось вызывать полицию, чтобы найти меня. — Я глубоко вздохнул. Воздух здесь был свежий и приятный.

— Когда мы переехали на Манхэттен, она погибла. Ее задавили на Стэнтон-стрит. Я привез ее сюда обратно и похоронил здесь. Это был наш единственный дом, и я любил эту собачку больше всего на свете. Поэтому я и привез ее сюда. Только здесь она...мы можем быть счастливы.

Ее нежные глаза сияли в ночи. — А теперь ты переедешь сюда обратно, — нежно прошептала она, уткнувшись лицом мне в плечо. — О, Дэнни, я так рада за тебя!

Я глянул на нее сверху вниз. Во мне вспыхнуло теплое чувство. Я знал, что она поймет, как только узнает об этом. Я взял ее за руки и прижался губами к ее пальцам. — Ладно, Нелли. Теперь можно ехать назад. — Теперь я уж возвращался без особых возражений. Я знал, что теперь ненадолго.

Я стоял в дверях, моргая глазами в ярком свете кухни. Отец с матерью стали смотреть на меня, как только я вошел в комнату. — Ты сегодня вернулся рано, — улыбаясь сказал я ему. Может быть, у него уже хорошие вести.

Лицо у отца было напряженным и сердитым. — Зато ты — поздно, — отрезал он. — Где ты был?

Я закрыл дверь и посмотрел на него. Он вел себя совсем не так, как я ожидал. Может быть, что-то стряслось, может Гоулд узнал меня.

— Да тут неподалеку, — осторожно сказал я. Лучше пока ничего не говорить.

Несмотря на все его самообладание, гнев отца все-таки прорвался.

— Неподалеку? — вдруг закричал он. — Что это за ответ? Мать тут волнуется из-за тебя всю ночь. Ты не приходишь домой, ничего не говоришь, ты просто здесь неподалеку! Где ты был? Отвечай!

Я упрямо сжал губы. Что-то определенно случилось. — Я говорил маме, что здоров, ей незачем было волноваться.

— Почему ты не приходил ужинать? завопил отец. Мать понятия не имеет, что с тобой случилось. Да ты, может быть, уже валяешься мертвым на улице, а мы ничего не знаем. Она чуть с ума не сошла.

— Извините, — угрюмо произнес я. — Я и не подумал, что она будет беспокоиться.

— Не извиняйся! — заорал отец. — Отвечай, где ты был?

Я некоторое время молча смотрел на него. Теперь ему бесполезно что-либо говорить. Он весь покраснел от гнева. Я повернулся и пошел было из комнаты, не проронив ни слова.

Внезапно рука отца оказалась у меня на плече и развернула меня к себе. От удивления я вытаращил глаза. Отец держал в руке кожаный ремень и угрожающе размахивал им.

— Не смей уходить, не ответив мне! закричал он. — Хватит с меня твоих высокомерных манер! С тех пор, как мы переехали сюда, ты считаешь, что можешь приходить и уходить когда и куда угодно, и не давать никому отчета. Ну нет, с меня довольно. Тебе придется опуститься с небес на землю, даже если мне нужно будет для этого тебя выпороть! Отвечай!

Я плотно сжал губы. Никогда в жизни отец в гневе не бил меня. Я не мог поверить, что он это сделает сейчас. Сейчас, когда я больше его ростом, и стою здесь, глядя на него сверху вниз.

Он грубо потряс меня. — Где ты был?

Я не ответил.

Ремень со свистом прорезал воздух и попал мне по щеке. Искры посыпались у меня из глаз, и я услышал, как закричала мать. Я тряхнул головой и открыл глаза.

Мать хватала его за руку, умоляя его перестать. Он оттолкнул ее прочь, воскликнув: «С меня достаточно, говорю тебе достаточно! Человек может вытерпеть многое, но от своего собственного сына он добьется должного уважения!» Он повернулся ко мне, и ремень снова засвистел по воздуху.

Я поднял было руки, чтобы защититься, но ремень снова попал мне по лицу. Пряжка попала мне в лоб, и я как в тумане рухнул на пол.

Я глядел на отца снизу вверх, плавая в море боли. Не следовало ему бить меня. Я мог бы отобрать у него ремень в любое время. И все же я не сделал этого. Я даже не попытался увернуться от следующего удара. Ремень снова опустился, и я стиснул зубы от боли.

Мать обхватила его руками. — Перестань, Гарри! Ты убьешь его! — запричитала она.

Он тряхнул рукой, и она беспомощно упала назад в кресло. У него же, смотревшего на меня сверху вниз, глаза были красными и припухшими, как будто он плакал. Ремень поднимался и падал, взлетал и опускался до тех пор, пока, казалось, я навсегда поселился в этом странном мире боли. Я закрыл глаза.

До меня как по волнам донесся его голос. — Ну а теперь ты будешь отвечать?

Я посмотрел на него. У отца было как бы три головы и все они ходили кругами одна за другой, а затем проплывали насквозь. Я тряхнул головой, пытаясь прояснить голову. Отец снова вскинул три руки. Три ремня полетели вниз на меня. Я быстро зажмурился. — Я ездил домой!

Удар, которого я ожидал, не состоялся, и я открыл глаза. Три ремня висели в воздухе у меня над головой. Откуда-то издалека донесся голос отца. — Какой дом?

И только тогда я понял, что ответил ему. Я медленно вздохнул. Вместо ответа я просто пискнул и даже не узнал своего голоса. — Наш дом, — ответил я. — Я ездил туда посмотреть, не живет ли кто-нибудь уже в нем. Я подумал, что раз нет г-на Гоулда, отец будет управляющим в аптеке, и мы сможем вернуться назад!

В комнате установилась тишина, которая, казалось, продлится вечно. У меня в ушах раздавался лишь хриплый звук моего дыханья. Затем мать опустилась на пол рядом со мной, обхватив мне голову руками и прижав ее себе к груди.

Я открыл глаза и посмотрел на отца. Он изможденно опустился в кресло и смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Он как-то сразу постарел и съежился. Губы у него беззвучно шевелились. Я еле разобрал, что он говорит.

— И с чего ты взял это? — говорил он. — Вчера вечером Гоулд сказал мне, что аптека закрывается в конце месяца. Она была убыточной, и меня увольняют с первого числа.

Я не мог поверить этому. Этого просто быть не может. Слезы закапали у меня из глаз и покатились по щекам. Затем я понемногу стал соображать.

Именно об этом Гоулд и говорил отцу в ту ночь, когда позвал его к кассовому аппарату. Вот почему у отца был такой вид.

Теперь мне все стало ясно. Гнев отца, тревожный взгляд матери сегодня утром, ее суета у плиты. На мгновенье я снова стал младенцем, повернул голову и уткнулся ей в грудь лицом. Все пошло прахом. Вся эта дурацкая затея пошла псу под хвост. Сколько же можно жить ребенком и по детски мечтать? Пора с этим кончать. Нет такого способа на этом белом свете, чтобы вернуть дом.

Глава 8

Я легко увернулся от вялого удара правой и резко вскинул левую.

Почувствовал, как она прорвалась сквозь защиту парня, и понял, что я его достал. Только я было поднял правую, как прозвучал гонг, и раунд закончился.

Я быстро опустил руки вниз и прошлепал в свой угол. Плюхнулся на скамеечку и ухмыльнулся мужчине, который взбирался на ринг с полотенцем и ведром воды. Я открыл рот и всосал немного воды с губки у себя на лице.

— Как ты себя чувствуешь? — озабоченно спросил он.

Я снова ухмыльнулся. — Хорошо, Джузеп, — уверенно ответил я. — В этом раунде я его возьму. Он уже выдохся.

Джузеппе Петито шикнул на меня. — Помолчи, Дэнни. — Он прошелся губкой у меня по шее и плечам. — Будь осторожен, — предостерег он. — У парня еще очень коварная правая. Не шути. Я обещал Нелли, что не позволю тебе раздражаться. Она башку мне свернет, если что будет не так.

Я ласково погладил Джузеппе перчаткой по голове. Мне нравится этот парень.

— Да на этот раз тебе, пожалуй, не о чем беспокоиться, — улыбнулся я.

Джузеппе улыбнулся мне в ответ. — Уж не подведи, — ответил он. — Она, может, и твоя девушка, но мне она сестра, и я знаю ее лучше тебя. Она еще до сих пор допекает меня за то, что я тебя втянул в это дело.

Я хотел было ответить, но тут прозвенел гонг. Я вскочил на ноги, а Джузеппе вылез из ринга. Я быстро прошел к центру и коснулся перчатками перчаток противника. Судья ударил по перчаткам, и я еле увернулся от внезапного удара слева.

Я поднял руки высоко и свободно перед собой, осторожно кружась вокруг парня, поджидая возможности нанести удар. Я слегка опустил левую руку, стараясь побудить его к удару правой. Но парень не клюнул на это, и я отступил.

Я снова стал кружить около него. Публика начала кричать и топать ногами в унисон. Я почувствовал, как завибрировал туго натянутый брезентовый пол ринга. Чего же они хотят от нас за десятидолларовые золотые часы? Чтобы мы поубивали здесь друг друга? Я озабоченно глянул в свой угол.

Шестое чувство подсказало мне нырнуть. Краем глаза я увидел, как его правая рука идет к моему подбородку. Она просвистела у меня над плечом, и я оказался внутри обороны парня.

Я вскинул правую в апперкоте, вложив в нее всю инерцию тела. Она попала точно в подбородок. Глаза у него вдруг вспыхнули, и он качнулся ко мне, пытаясь войти в клинч.

Теперь толпа снова заревела. Я быстро отступил от него и ударил левой. Кулак попал в незащищенное лицо парня, тот качнулся вперед и упал плашмя на лицо. Я повернулся и уверенно вернулся к себе в угол. Мне не нужно было говорить, что бой закончен.

Джузеппе был уже на ринге и набросил мне полотенце на плечи. — Боже!

— ухмыльнулся он. — Жаль, что тебе нет еще восемнадцати!

Я рассмеялся и вернулся в центр ринга. Подошел судья и поднял мне руку. Он прошептал мне краем рта: « Ты уж слишком хорош для таких потасовок, Фишер.»

Я снова посмеялся и вперевалку пошел к себе в угол.

Джузеппе сунул голову в раздевалку. — Ты уже оделся, пацан? — спросил он.

— Зашнуровываю ботинки, Зеп, — отозвался я.

— Пошевеливайся, Дэнни, — сказал Зеп. — Босс хочет видеть тебя у себя в кабинете.

Я выпрямился и последовал за ним в коридор. Шум толпы слабо доносился сюда.

— Что ему надо, Зеп? — спросил я. В общем, когда Скопас хотел видеть кого-либо из боксеров, это не предвещало ничего хорошего. Все знали, что Скопас служил лишь прикрытием для драчунов, хотя официально он числился управляющим арены.

Зеп пожал плечами. — Не знаю. Может он хочет вручить тебе медаль или еще что-нибудь. — Но по тону его голоса я почувствовал, что он встревожен.

Я вопросительно посмотрел на него и ответил небрежно и ядовито. Мне не хотелось, чтобы он подумал, что я тоже встревожен. — Да мне все равно, что он мне даст, только бы позволил драться за десять долларов.

Мы остановились у двери с надписью: «Личный кабинет». Джузеппе открыл ее. — Заходи, малыш.

Я с любопытством вошел в комнату. Никогда раньше я здесь не бывал.

Она предназначалась только для избранных парней, парней, которые работали за деньги, а не для нас, мелюзги, которая дралась ради ручных часов. Я неприятно удивился, увидев, что это была небольшая комната с грязно-серыми крашеными стенами с несколькими фотографиями боксеров, развешанными на них. Я ожидал чего-то более величественного.

В комнате было несколько мужчин, все они курили сигары и разговаривали. Когда я вошел, они замолчали и обернулись, чтобы посмотреть на меня. У них были проницательные, оценивающие глаза.

Я быстро осмотрелся и, не обращая внимания на их взгляды, посмотрел на человека, сидевшего за небольшим захламленным столом.

— Вы вызывали меня, г-н Скопас?

Он поднял на меня взгляд. Глаза у него были серые и невыразительные, а лысая голова блестела в свете единственной висевшей над головой лампочки.

— Ты — Дэнни Фишер? — спросил он таким же бесцветным голосом, как и глаза.

Я кивнул.

Скопас равнодушно улыбнулся мне, обнажив неровные пожелтевшие зубы. — Ребята говорят, что у тебя неплохие данные. Слыхал, что у тебя уже большая коллекция часов.

Я улыбнулся в ответ. В его словах не прозвучало ничего страшного.

Была бы, — ответил я, — если бы я оставлял их себе.

Джузеппе нервно толкнул меня локтем. — То есть, он отдает их старику-отцу, г-н Скопас, — быстро вставил он. Глаза у него сверкнули, как бы предлагая остерегаться остальных мужчин в комнате. Я сразу же понял, что он имел в виду. Один из них мог оказаться инспектором по делам несовершеннолетних.

— Скопас повернулся к Джузеппе. — А ты кто такой? — спросил он.

Теперь уже пришлось вмешаться мне. — Он мой тренер, г-н Скопас.

Когда-то он выступал под псевдонимом Пеппи Петито.

Глаза у Скопаса несколько расширились. — А, помню. Капризный пацан со стеклянной челюстью. В голосе у него проступил холодок. — Так вот чем ты теперь занимаешься — возишься о сопляками.

Джузеппе неловко замялся. — Нет г-н Скопас, я...

Скопас прервал его. — Вали, Петито, — холодно сказал он. — У меня дело к твоему другу.

Джузеппе посмотрел на него, затем на меня. Сквозь смуглую кожу у него проступила бледность. Он поколебался было, а затем с несчастным видом поплелся к двери.

Я положил ему руку на плечо и остановил его. — Погоди, Зеп, — и он снова повернулся к Скопасу. — Вы неверно его поняли, г-н Скопас, — быстро проговорил я. — Зеп — брат моей девушки. Он присматривает за мной только потому, что я просил его об этом. Если он уйдет, я уйду вместе с ним.

Выражение лица у Скопаса сразу изменилось. Он улыбнулся. — Так что же ты сразу не сказал? Это совсем другое дело. — Он вынул из кармана сигару и предложил ее Джузеппе. — Возьми, Петито, сигару и не обижайся.

Зеп взял сигару и положил ее в карман. Обиженное выражение во взоре у него исчезло, и он заулыбался.

Я уставился на Скопаса. — Вы меня звали, — прямо спросил я. — Зачем?

Лицо у Скопаса стало бесстрастным. — Ты неплохо проявил себя здесь в клубе, так что я хотел тебе об этом сказать.

— А-а, спасибо, — насмешливо отрезал я. — А что это за «дело», о котором вы только что упоминали?

На мгновенье в глазах у него вспыхнул огонь, а затем они стали такими же холодными, как и прежде. Он продолжал говорить так, как будто бы я и не прерывал его. — Ребята в центре города всегда ищут подающие надежды молодые таланты, и я рассказал им о тебе. Хочу тебе сказать, что они видели несколько из твоих последних боев, и что ты им понравился. — Он важно помолчал, сунул в рот новую сигару и пожевал ее некоторое время, прежде чем заговорить снова. — Мы считаем, что ты уже перерос эти детские игры, малыш, и отныне тобой будем заниматься мы. Хватит тебе выступать ради часов. — Он чиркнул спичкой и поднес ее к сигаре.

Я подождал, пока спичка догорит, и тогда заговорил. — И за что же теперь я буду драться? — бесстрастно спросил я. Бесполезно было спрашивать ради кого. Это я уже знал.

— За славу, малыш, — ответил Скопас. — Ради славы. Мы решили взять тебя в команду боксеров «Главз», чтобы создать тебе репутацию.

— Отлично! — воскликнул я. — А как насчет денег? Здесь я по крайней мере получаю десять долларов за часы.

Улыбка у Скопаса стала такой же холодной как и его глаза. Он выдохнул в мою сторону клуб дыма. — Мы не игроки на бирже, малыш. Ты будешь получать сотню в месяц, пока не подрастешь достаточно, чтобы стать профессионалом, а тогда уж будем делить твои заработки.

— Я посылаю в нокдаун больше чем на десять часов в месяц и здесь, горячо возразил я и почувствовал сдерживающую руку Джузеппе у себя на локте. Я сердито откинул ее, ведь стремился я вовсе не к этому. — А что, если я не соглашусь? спросил я.

— Тогда ты не получишь ничего, — просто ответил Скопас. — Но ты все-таки смышленый пацан. Тебе не следует больше возиться с мальчишками. У нас тут даже есть парень, который станет твоим менеджером, когда ты перейдешь в профессионалы.

Я хмыкнул. — Вы так уверены. А с чего вы взяли, что я вообще хочу быть боксером?

Глаза у Скопаса стали мудрыми. — Тебе нужны деньги, — малыш, — твердо произнес он. — Поэтому ты будешь боксером. Поэтому-то ты и выступаешь сейчас за золотые часы.

В этом он был прав. Мне действительно нужны деньги. Отец снова оказался без работы, и это был единственный способ достать деньгу, помимо того, чтобы треснуть кого-либо по башке. А мой опыт с Гоулдом научил меня, что такое дело мне не по нутру. Но теперь и это мне надоело. Оно годилось лишь на то, чтобы сшибить доллар-другой то тут, то там, но жить на это было нельзя. Я уже видел слишком много парней с подбитым глазом. Это не по мне.

Я повернулся к Зепу. — Ладно, пошли, — отчетливо произнес я.

Посмотрел назад на стол. — Всего, г-н Скопас. Благодарю вас, как говорится, не за что. Приятно было познакомиться с вами.

Я распахнул дверь и вышел. У двери стоял какой-то мужчина, протянувший было руку, чтобы остановить меня. Не глядя я откинул его руку и стал было обходить его, как услышал знакомый голос. — Эй, Дэнни Фишер, ты что, не хочешь поздороваться со своим новым менеджером?

Я резко поднял голову, и на лице у меня вспыхнула ухмылка. Я вскинул руку и схватил его за плечо. — Сэм! — воскликнул я. — Сэм Готткин! Как же я вас не узнал?

Голос Скопаса прозвучал у меня за спиной. Тон его был несколько извиняющимся.

— Пацан не соглашается, г-н Готткин.

Сэм вопросительно посмотрел на меня. Я сразу же решился. С улыбкой на лице я повернулся к Скопасу. — Если вы не против, г-н Скопас, — сказал я, — то можете сообщить своим друзьям, что они заполучили себе нового парнишку!

Глава 9

— Пошли, Дэнни, — сказал Сэм некоторое время спустя. — Я добуду тебе что-нибудь поесть.

Я ухмыльнулся. — Конечно, Сэм, — сказал я. — Одну только минуту. — Я подошел к столу Скопаса и посмотрел на него сверху вниз. Напряженность в комнате исчезла, и даже Скопас улыбался. Остальные внимательно наблюдали за мной. Они знали, что раз уж мной занялись ребята из центра, то я действительно на коне.

— Г-н Скопас, — с улыбкой сказал я, — извините, я погорячился.

Благодарю вас за то, что вы мне сделали.

Он улыбнулся мне снизу вверх. — Да ладно, малыш.

Я протянул руку. — Но не забудьте о моих часах.

Он громко рассмеялся и повернулся к остальным присутствующим. — Вот это паренек! — заявил он. — Он далеко пойдет. Было бы у меня пять штук, я бы сам его взял.

На лице у меня было написано удивленье, и все вокруг засмеялись. Я посмотрел на Сэма, и тот кивнул мне. Я снова вопросительно повернулся к Скопасу. Дела у Сэма, должно быть, шли неплохо, раз он в состоянии отвалить пять тысяч за меня.

Скопас выудил из кармана две банкноты и положил их мне в ладонь.

— У меня с собой сейчас нет часов, малыш, так что на этот раз обойдемся без посредников.

Я положил деньги в карман. — Ладно, г-н Скопас, — сказал я и снова подошел к Сэму, ощутив новый прилив уважения к нему. — Пойдем.

Я с сожалением посмотрел себе в тарелку. Есть такая особенность у жаркого по-румынски в ресторане у Глюкштерна: коль сумел съесть все — то ты просто герой. Я положил вилку. — Больше не могу, — признался я и повернулся к Джузеппе. — А как у тебя?

Джузеппе улыбнулся, прожевывая мясо. — Порядок, Дэнни.

Я посмотрел через стол на Сэма. Он тоже перестал есть. Он наблюдал за мной с любопытным выражением на лице. — Я вижу, и тебе не осилить этого, — произнес я.

— Слишком много, — сказал он. Мне сейчас нужно следить за весом.

Да, это верно. С тех пор, как мы виделись последний раз, он немного пополнел.

— А почему ты не ответил мне на письмо, которое я послал тебе в прошлом году? — вдруг спросил он.

Я удивленно посмотрел на него. — Я ничего не получал, — просто ответил я.

— Я искал тебя, — сказал он. — Я даже ходил к тебе в старый дом, но ни у кого не нашел твой новый адрес. — Он прикурил сигарету. — У меня была для тебя работенка.

— Прошлым летом? — спросил я. Он кивнул.

Я вытащил сигарету из пачки, которую Сэм оставил на столе. — Закурю, пожалуй, — сказал я. — Дела шли неважно.

— Ты уже кончил школу?

Я покачал головой. — Закончу в июне.

Я с любопытством посмотрел на Сэма. — А как тебе удалось разыскать меня? — спросил я. — Последний раз, когда я что-либо слышал о тебе, так это то, что ты уехал во Флориду.

— Да, действительно ездил, — ответил Сэм. — И очень даже удачно. Но не забывал и о тебе. Я всегда говорил, что когда-нибудь сделаю из тебя чемпиона, потому и попросил кое-кого из друзей поискать тебя. Я полагал, что рано или поздно ты где-нибудь объявишься. Тот, кто делает такие успехи, не может исчезнуть бесследно. — Он потянулся через стол и с улыбкой вынул у меня изо рта сигарету. — Ты этим больше увлекаться на будешь, если собираешься работать со мной.

— Я хочу работать с тобой, — ответил я, глядя как он гасит окурок. — Но что-то я никак не пойму, хочется ли мне стать боксером.

— А что же ты тогда делал в этих грошовых клубах, выступая ради часов? — строго спросил он.

Я кивнул в сторону Джузеппе. — Мне нужны были бабки, а он знал, где можно заработать трое, а то и четверо часов в неделю за трехраундовый любительский бой. Заработок показался мне легким, вот я и пошел. Я и не думал становиться профессионалом — это только до тех пор, пока не кончу школу.

— Ну и что же ты тогда собираешься делать? — спросил Сэм. — Покорить мир? Получить работу за десять долларов в неделю? Это, если еще повезет.

Я покраснел. — Я и не думал об этом, — признался я. Сэм улыбнулся. — Я так и знал, — уверенно произнес он. — Но отныне думать за тебя буду я.

Зеп покинул нас на углу. Он пошел было прочь, но я окликнул его.

— Минуточку, Зеп, ты что-то забыл. — Я протянул ему банкноту. — Скажи Нелли, что это в ее счет.

Зеп положил деньги в карман. — Хорошо, скажу, Дэнни.

— Передай ей, что встречу ее у магазина завтра вечером, — крикнул я ему вдогонку и повернулся к Сэму. — Хороший он парень.

Сэм вопросительно посмотрел на меня. — Итальяшка?

Я холодно уставился на него. — Ну так что?

Сэм протестующе поднял руки. — Да для меня это ровно ничего не значит, малыш, — торопливо произнес он, — но что говорят у тебя в семье по поводу, что ты гуляешь с итальянкой?

Я внимательно посмотрел на него. — Им это не нравится, но, черт побери, в ее семье ко мне относятся так же. Они говорят «жид» так же, как мы говорим «чурек». Но ведь это никого не касается, кроме меня и Нелли.

— Конечно, малыш, — примирительно сказал Сам. — Не обижайся.

— Я и не обижаюсь, — тихо сказал я. Но в самом деле я сердился. Дома все это продолжалось без конца.

Сэм взял меня за руку. — Пойдем к машине и я тебе расскажу суть дала.

Я изучающе посмотрел на него, когда он оперся спиной на машину. Дела у него шли неплохо, это было очевидно. Лицо у него округлилось и появилось небольшое пузцо. Это все от хорошей жизни. Он вынул сигару, откусил кончик, сунул ее в рот и задумчиво пожевал ее. — Так вот, — тихо произнес он, — выслушай меня внимательно и запомни, что я скажу. Потому что отныне и до тех пор, пока ты не станешь профессионалом, мы будем видеться не очень часто. Но связь будем поддерживать, понимаешь?

Я кивнул. Я все понял. Правила поведения для боксеров-любителей были довольно строгими.

Сэм поднес спичку к сигаре. Она вспыхнула, озарив его лицо похожее на луну. — Завтра сходи в Ист-Сайдский клуб мальчиков. Разыщи Моу Спритцера, сообщи ему свою фамилию и скажи, что ты от меня. Он знает, что нужно делать. У него уже есть пропуск в команду «Главз» на твое имя, и тебе надо лишь подписать его. Отныне, до тех пор, пока ты не перейдешь в профессионалы, он будет твоим тренером. Делай все, что он тебе скажет, понял?

— Понял. — Несмотря ни на что, я удивился. Сэм позаботился обо всем.

— Ежемесячно, если будешь исправно посещать занятия, Моу будет выдавать тебе сотню долларов. Будешь увиливать — отчислят. Веди себя хорошо, малыш, и птица счастья — у тебя в руках. Я время от времени буду наведываться в клуб, чтобы посмотреть, как ты работаешь. Когда я появлюсь, не подавай виду, что видишь меня. Если мне нужно будет поговорить с тобой, я сам устрою это.

Он открыл дверцу машины и сел за руль. — У тебя есть вопросы, Дэнни?

Я было мотнул головой, но затем передумал. Один вопрос я все-таки хотел задать. — А что, если у меня не получится в «Главз», Сэм? Что тогда?

Сэм некоторое время поглядел на меня и только потом ответил спокойным низким голосом. — Тогда у меня пропадут пять штук, которые я выложил за тебя, малыш. Ребята только-только положили глаз на тебя, и тут я их опередил. — Глаза у него вдруг посветлели и стали жесткими в тлеющем свете сигары. — Ты станешь тем, чем не смог стать я, Дэнни. Я выложил за тебя кучу с трудом заработанных денег и не хотел бы их потерять.

Он включил зажигание и завел мотор. Голос его стал еле слышен из-за шума мотора.

— Ты уже больше не мальчик, Дэнни. Ты попал в жесткое дело. Я не буду требовать от тебя невозможного, но раз уж ты взялся за это, то не перечь мне. Мне это будет не по нутру.

Машина отъехала, а я почувствовал, как у меня от возбужденья бьется сердце. Сэм не шутил, он говорил очень серьезно.

На плечо мне опустилась чья-то рука, и я с удивлением обернулся.

Рядом со мной стоял Зеп.

— Ты слыхал? — спросил я. Я знал, что он не уйдет слишком далеко.

Зеп кивнул.

— Ну и что ты думаешь?

Он встретился своими темными глазами с моим взглядом, и губы у него расплылись в улыбке.

— Он положил на тебя кучу денег, но ничем не рискует и прекрасно знает об этом. Когда-нибудь ты будешь чемпионом, малыш, я это твердо знаю.

Даже сейчас дело уже в шляпе.

Я обернулся и посмотрел вслед машине. Ее задние огни как раз в это время скрылись за углом. Я все еще сомневался. — Думаешь, мне следует браться за это, Джузеп? — спросил я.

У меня в ушах прозвучал его взволнованный голос. — Неужели ты откажешься от миллиона долларов, Дэнни?

Глава 10

Я посмотрелся в зеркало. Кроме небольшого синяка на щеке на лице на было никаких следов вчерашнего боя. Я ухмыльнулся своему отображению. Мне везет.

Я причесался и вышел из ванной. Подходя к кухне, я услышал голос отца и, улыбаясь, вошел в комнату. — Доброе утро, — сказал я.

Отец прервал фразу на полуслове, повернулся ко мне, но ничего не ответил.

— Садись, Дэнни, — поспешно сказала мать, — начинай завтракать.

Я легко скользнул на свой стул. Отец наблюдал за мной все это время.

С каждым днем на лице у него становилось все больше морщин, морщин тревоги и безнадежности. Глаза у него как бы покрылись пленкой отчаяния, которое исчезало только в пылу гнева и эмоций. С течением времени отец стал чаще раздражаться, как будто бы находя в этом некоторое облегчение своим тревогам.

Я сунул руку в карман, вынул десятидолларовую бумажку и положил ее на стол.

— Я заработал вчера несколько долларов, — как бы невзначай бросил я.

Отец посмотрел на деньги, затем на меня. Глаза у него загорелись. Мне был знаком этот взгляд, это был признак того, что он сейчас взорвется. Я наклонился над тарелкой и начал быстро работать ложкой, черпая овсяную кашу. Мне хотелось избежать сцены, которая должна была вот-вот начаться.

Некоторое время отец сдерживался, затем его вдруг осипший голос резанул меня по ушам. — Где ты взял их? На боксе?

Я кивнул, не подымая головы, и продолжал быстро доедать кашу.

— Дэнни, ведь это не так? — взволнованно переспросила мать, а лицо у нее покрылось тревожными морщинками.

— Мне пришлось, мам, — быстро ответил я. — Нам ведь нужны деньги.

Где же их еще взять?

Мать посмотрела на отца. Лицо у него несколько побледнело. У него было нездоровое осунувшееся лицо. Она снова повернулась ко мне. — Но мы ведь говорили тебе не заниматься этим, — слабо возразила она. — Ты можешь получить травму, мы и так как-нибудь перебьемся.

Я посмотрел ей в лицо. — Как? — прямо спросил я. — Работы нигде нет.

Нам придется сесть на пособие.

Лицо у матери стало строгим. — Так, может быть, будет и лучше, чем рисковать, что ты убьешься.

— Но, мам, — возразил я. — Я ничем не рискую. Я уже провел тридцать боев, и худшее, что было — так это царапина на лбу, которая зажила через день. Я веду себя осторожно, а деньги пригодятся.

Она обреченно повернулась к отцу. Спорить со мной бесполезно. На моей стороне логика.

Лицо у отца совсем побелело, а пальцы, державшие кофейную чашку, дрожали. Он смотрел на меня, но, не обращаясь непосредственно ко мне, заговорил с матерью.

— Это все его девчонка, — сказал он противным гадким голосом, — эта штучка. Это она побуждает его заниматься этим. Ей наплевать на то, что его там могут убить, лишь бы получить деньгу и поразвлекаться.

— Нет, — горячо возразил я. Где-то подсознательно я чувствовал, что это случится, с того самого времени, когда увидел его сегодня утром. — Она так же против этого, как и вы! Я занимаюсь этим только потому, что это единственный известный мне способ заработать!

Отец не обращал на меня внимания. Его лихорадочно горевшие глаза были единственным живым местом у него на лице. Голос у него стал ледяным от презрения. — Мерзкая тварь! — продолжал он, буравя меня взглядом. — Сколько ты платишь ей за ночи, что проводишь с ней в подъездах и на углах улиц? Еврейки тебе не подходят? Нет, еврейка не станет заниматься тем, что делает она. Еврейская девушка не позволит парню драться ради нее за деньги, не допустит, чтобы сын стал чужим своим родителям. Сколько ты платишь ей, Дэнни, за то, что своим она отдает бесплатно?

Я почувствовал, как ледяная ненависть сменила у меня прилив гнева. Я медленно поднялся на ноги и посмотрел на него сверху вниз. Голос у меня дрожал. — Не говори так папа, не смей больше так говорить о ней. Я не хочу больше этого слышать.

Я представил себе бледное испуганное лицо Нелли. Так она выглядела, когда я впервые сказал ей, что собираюсь подработать боксом.

— Она хорошая девушка, — продолжал я, с трудом выговаривая слова, ничуть не хуже наших, и лучше, чем большинство из них. Не срывай на ней свои неудачи. Это ты виноват, что мы оказались в таком положении, а не она.

Я перегнулся через стол, пожирая его глазами. Некоторое время он выдерживал мой взгляд, затем опустил глаза и поднял к губам чашку с кофе.

Мать положила мне руку на плечо. — Садись и кончай завтракать. Он уже стынет.

Я медленно опустился на стул. Есть мне уже не хотелось. Я устал, и мне жгло глаза. Оцепенев и почти ничего не чувствуя, я взял свою чашку кофе и быстро осушил ее. Его тепло наполнило меня и согрело мне тело.

Мать села рядом со мной. Атмосфера в кухне еще некоторое время оставалась напряженной. Голос ее глухо прозвучал в тишине. — Не сердись на отца, Дэнни, — промолвила она. — Он ведь хочет тебе добра. Он так беспокоится за тебя.

Я как-то обиженно глянул на нее. — Но она ведь хорошая девушка, мама, — горько произнес я. — Он не должен так говорить.

— Но, Дэнни, она же ведь все равно не нашей веры, — урезонивающе сказала мать.

Я не ответил. Это толку? Они ведь никогда не поймут. Я знаю массу еврейских девушек, которые просто потаскушки. Чем же они лучше Нелли?

— Может быть, отец получит работу, и ты перестанешь драться на ринге, — с надеждой добавила она.

Я вдруг почувствовал себя взрослым, совсем взрослым. Ее слова это все детский лепет, я его уже слышал. Пора дать им это понять.

— Слишком поздно, мама, — отрешенно ответил я. — Теперь я не могу бросить.

— Что, что ты говоришь? — голос у нее задрожал.

Я поднялся. — Я больше не занимаюсь любительским боксом. Ребята из центра считают, что я талантлив. Я заключил с ними договор. — Я посмотрел на отца. — Я поступаю в клуб «Главз» и начинаю строить себе репутацию. Они будут платить мне сотню в месяц, а когда я достигну совершеннолетия, стану профессионалом.

Мать смотрела на меня с исказившимся лицом. — Но...

Мне стало жаль ее, но ничего я тут поделать не мог, есть-то ведь надо. — Никаких «но», мама, — прервал я ее. — Я заключил договор, и теперь отступать слишком поздно. Сто долларов в месяц, — это столько же, сколько заработал бы отец. На это можно прожить.

На глаза у нее навернулись слезы, и она беспомощно повернулась к отцу. — Гарри, что же мы теперь будем делать? — запричитала она. — Он же ведь еще ребенок. Что, если его травмируют?

Отец смотрел на меня, и на скуле у него зашевелился желвак. Он глубоко вздохнул. — Пусть его, — ответил он, не сводя глаз с моего лица. — Пускай его изувечат, так ему и надо!

— Гарри, — в ужасе вскрикнула мать. — Он же ведь наш сын!

Глаза у него прищурились и пробуравили меня. — Он больше похож на исчадие ада, — сказал он низким горьким голосом, — чем на нашего сына.

Глава 11

Я вышел из темного подъезда, моргая от яркого солнечного свата, и помедлил, упиваясь теплым весенним воздухом. Дом еще не стряхнул с себя холод и сырость зимы, а не успеешь и глазом моргнуть, как он превратится в дымящийся очаг.

Чувствовал я себя великолепно. Прошло четыре месяца с тех пор, как я стал работать у Сэма. Это были чудесные месяцы! Я прошел отборочные соревнования в «Главз», теперь мне надо было выиграть еще один бой, и тогда я попаду в финал в «Гарден», разумеется, если выиграю. Но насчет победы у меня сомнений не было.

Я вдохнул полные легкие свежего воздуха. Воротник врезался мне в шею, и я расстегнул его. Все воротники мне теперь тесны. Это все результат тренировок. Спритцер был дока в подготовке. Сэм тоже. Они заставляли меня строго выдерживать режим и были правы. Хорошая форма — это уже половина победы.

Если бы только отец мог понять, что это просто один из способов зарабатывать на жизнь, то все было бы прекрасно. Но он этого не понимал, он постоянно пилил меня, сваливал вину за это на Нелли и говорил, что только дураки становятся боксерами. Теперь мы почти не разговаривали друг с другом. Он не уступал ни на йоту. Он слишком упрям, вот как сейчас, когда я выходил из дому.

Отец читал газету, разложенную на кухонном столе, когда я проходил через комнату. Он даже не глянул на меня.

— Сегодня вечером я приду чуть попозже, мам, — сказал я матери.

Она встревожено спросила: "Опять бой?!

Я кивнул. — Полуфинал, мам. В клубе «Гроув» в Бруклине, — с гордостью сообщил я. — А после этого финал в «Гардене», и на этом все до будущего года.

— Ты будешь осторожен, Дэнни? — с сомнением спросила она. Тогда я уверенно улыбнулся. — Не волнуйся, мам, — все будет в порядке.

На мои слова отец тогда поднял голову от газеты и сказал матери так, как будто меня вовсе не было в комнате.

— Не волнуйся, Мэри, у него все будет в порядке. Послушай, что пишут о нем в этой газете. — И он начал читать глухим ядовитым голосом. — Дэнни Фишер сенсационная ист-сайдская звезда, у которой динамит в каждом кулаке, вероятно продвинется еще на одну ступеньку в чемпионате в своей группе, встречаясь сегодня с Джои Пассо в полуфинале «Главз» в зале Гроув. Фишер, которого многие называют «молотилкой со Стэнтон-стрит» за то, что он выиграл нокаутом последние четырнадцать боев, привлекает пристальное внимание всех боксерских кругов. Ходят очень упорные слухи, что он собирается стать профессионалом, как только достигнет совершеннолетия.

Стройный блондин со спокойной манерой разговаривать на ринге Фишер превращается в холодного беспощадного убийцу, который молотит противника без какого-либо сострадания, как автомат. Автор несомненно считает, что такого беспощадного подающего надежды любителя, как Фишер, ему еще не приходилось видеть. Тем любителям бокса, кто придет сегодня в «Гроув», можно смело обещать, что они будут довольны. Вы увидите там кровь, раны и внезапную смерть, так как когда Фишер начинает работать любой рукой, друзья, — это почти верная «смерть»!

Отец бросил газету на стол перед собой и посмотрел на мать.

— Приятно почитать такое о собственном сыне: убийца, безжалостен, внезапная смерть. После этого остается только гордиться своим ребенком.

Мать нерешительно посмотрела на меня. Было видно, что она расстроена.

— Дэнни, это правда, то, что пишет этот человек?

Я попытался успокоить ее. Мне было стыдно. — Да, нет, мам, ты ведь знаешь, как это бывает. Ведь его газета — спонсор «Главз», и они раздувают это для того, чтобы продать больше билетов.

Однако я ее не убедил. — Все равно, будь поосторожней, Дэнни, настаивала она.

Отец только хохотнул. — Не беспокойся, Мэри, — саркастически произнес он. — С ним ничего не случится. Его не травмируешь. Ему покровительствует сам сатана.

Он повернулся ко мне. — Давай, убийца, — издевался он. — За доллар ты поубиваешь всех своих друзей.

Это были его первые слова, обращенные непосредственно ко мне за последние несколько недель. За это время я уж достаточно наслушался косвенных оскорблений, но помалкивал. Теперь же мне это надоело. — Да, я их поубиваю за доллар, пап, — выдавил я сквозь зубы, — ради того, чтобы ты отсиживался здесь на кухне на своей толстой заднице и жил на это!

Я хлопнул тогда дверью и сбежал вниз по лестнице, но теперь на солнышке, дыша свежим воздухом, почувствовал себя лучше. Глянул на часы. Я обещал Спиртцеру, что буду в зале к четырем часам. Оставалось двадцать минут. Размеренным шагом я направился к перекрестку.

Когда я заворачивал за угол, меня кто-то окликнул. У дверей стоял Спит и махал мне рукой.

— Эй, Дэнни, подойди-ка на минутку.

— Не могу, Спит, опаздываю, — ответил я, ускоряя шаг. Спит побежал за мной и возбужденно схватил меня за руку. — Дэнни, мой босс хочет встретиться с тобой.

— Я глянул на него. — Кто? Филдз?

— Да, да г-н Филдз. — Голова у Спита задергалась вниз и вверх. — Я сказал ему, что знаком с тобой, и он велел мне привести тебя.

Дверь, из которой вышел Спит, была входом в магазин. На стеклянной витрине была надпись: « Выдача наличных по чекам Филдза».

— Хорошо, — ответил я. С такими людьми как Филдз здесь шутки плохи, если не хочешь нажить врага. А Филдз был крупной шишкой в округе.

Политика, азартные игры, ростовщичество — все это его дело. Он был тут воротилой.

Я вспомнил, как некоторые ребята из нашей шайки завидовали Спиту, когда он сообщил нам, что его дядя уговорил Филдза устроить Спита посыльным. Он с гордостью показывал нам свои рабочие бумаги и хвастался, что ему больше не надо ходить в школу, что когда-нибудь он подобно Филдзу, будет большим человеком, а мы так и будем ломать себе голову над тем, как прожить. Я редко виделся с ним после того, как он устроился на эту работу, но было видно, что устроился он не блестяще. Вот и теперь на нем была все та же замусоленная одежда, забрызганная слюной, рубашка, лоснящиеся штаны и грязные стоптанные ботинки.

Я проследовал за Спитом в лавку и прошел через маленькую комнату с клетушками как в банке. Какой-то мужчина за клеткой безо всякого любопытства глянул на нас, когда мы вошли туда через заднюю дверь. Затем прошли еще одну комнату, где стояло несколько человек, лениво разглядывая большую классную доску. Они тоже не обратили на нас никакого внимания, когда мы прошли насквозь и очутились на лестнице. Я проследовал за Спитом на первую площадку, где он остановился перед какой-то дверью и тихо постучал.

— Войдите, — прогремел чей-то голос.

Спит открыл дверь и вошел. Я остановился как вкопанный, заморгав от удивления глазами. Я слыхал о таком, но никогда по сути дела не верил в подобное. Комната была обставлена как в кино, она никак не вписывалась в эту почти проклятую старую трущобу.

Крупный мужчина с красным лицом, толстым пузом и неимоверно большими ботинками подошел к нам. Не нужно мне было никаких пояснений: Это был Макси Филдз. Он даже не взглянул на меня. — Я же ведь говорил тебе не беспокоить меня, Спит, — гневно заорал он.

— Но, г-н Филдз, — промямлил Спит, — вы же велели мне привести Дэнни Фишера, как только я его найду. — Он повернулся ко мне. — Вот он.

Гнев у Филдза прошел так же быстро, как и возник. — Ты — Дэнни Фишер?

Я кивнул.

— Меня зовут Макси Филдз, — сказал он протягивая руку. Последовало хорошее теплое рукопожатие — слишком уж теплое. Он мне не понравился.

Он повернулся к Спиту. — Хорошо, пацан, сыпь отсюда. Улыбка у Спита исчезла. — Да, г-н Филдз, — торопливо буркнул он, и дверь за ним закрылась.

— Я хотел познакомиться с тобой, — сказал Филдз, вернувшись в центр комнаты. — Я много слышал о тебе. — Он тяжело сел в кресло. — Хочешь выпить? — небрежно спросил он.

— Нет, спасибо, — ответил я. Может быть он и не такой уж плохой мужик в конце концов? По крайней мере, он не обращался со мной как с шантрапой. — У меня сегодня вечером бой, — поспешно добавил я.

Глаза у Филдза заблестели. — Я видел тебя на той неделе. Молодец!

Везет же Сэму.

Я удивился. — Вы его знаете?

— Я знаю все и всех, — ответил он улыбаясь. — Здесь нет ничего такого, чего бы я не знал. Нет таких секретов, которых бы не знал Макси Филдз.

Я слыхал об этом. Теперь я этому поверил.

Он сделал мне знак рукой. — Садись, Дэнни. Мне надо поговорить с тобой.

Я продолжал стоять. — Мне надо бежать, г-н Филдз. Я опаздываю на тренировку.

— Я сказал — садись. — Голос у него был дружелюбный, но в нем появились повелительные нотки. Я сел. Поизучав меня некоторое время, он повернул голову и крикнул в смежную комнату. — Ронни! Принеси мне выпить!

— Он снова обернулся ко мне. — Так ты не будешь?

Я покачал головой и улыбнулся. Незачем было раздражать его. В это время в комнату вошла молодая женщина со стаканом. Я снова заморгал. Эта дамочка тоже была совсем из другого мира. Как и эта квартира она была из центра города.

Она подошла к креслу Филдза. — Вот, Макси. — Она с любопытством посмотрела на меня.

Залпом он выпил почти весь стакан, поставил его и вытер рот рукавом.

— Боже, как мне хотелось пить, — провозгласил он.

Я ничего не сказал, а только смотрел на девушку, стоявшую рядом с его креслом. Он засмеялся, протянул руку и похлопал ее по заду.

— Иди, Ронни, — любезно произнес он. — Ты отвлекаешь нашего друга, а мне надо поговорить с ним.

Она молча повернулась и вышла из комнаты. Я почувствовал, как у меня вспыхнуло лицо, но не мог отвести от нее глаз до тех пор, пока за ней не закрылась дверь. Тогда я посмотрел на Филдза.

Он улыбался. — У тебя хороший вкус, малыш, — сердечно произнес он, — но еще надо, чтобы он был по средствам. Такой товар стоит двадцать долларов в час.

У меня округлились глаза. Я и не знал, что потаскушки могут стоить так дорого.

— Даже когда она лишь подает выпивку? — спросил я.

Он захохотал на всю комнату. Перестав смеяться, он сказал: « Ты молодец, Дэнни. Ты мне нравишься».

— Благодарю, г-н Филдз.

Он еще раз хлебнул из стакана. — Ты собираешься выиграть бой сегодня вечером? — спросил он.

— Думаю, да, г-н Филдз, — ответил я, удивляясь вопросу.

— Я тоже думаю, что ты победишь, — сказал он. — И так думают многие.

Знаешь ли, очень много людей считает, что ты выиграешь чемпионат.

Я улыбнулся. Мой отец может и не очень высокого обо мне мнения, вот многие другие считают иначе. — Надеюсь не разочаровать их, — скромно сказал я.

— Пожалуй, не разочаруешь. Тут мои ребята этажом ниже говорят, что выиграли около четырех штук, ставя на тебя. Даже для меня это большие деньги, но ты мне кажешься подходящим парнем, и теперь, познакомившись с тобой, мне их не очень жаль.

Эта речь оказалась слишком длинной для него, и он закончил ее уже задыхаясь. Он схватил стакан и опорожнил его.

— Я и не думал, что вы играете на любителях, — сказал я.

— Мы играем на всем. Работа у нас такая. Ничто для нас слишком велико, ничто для нас слишком мало, Филдз берется за все, — закончил он чуть ли не скандируя и смеясь.

Он совсем сбил меня с толку. Зачем я ему здесь нужен? Интересно, к чему он клонит? Я молча сидел и слушал.

Филдз вдруг перестал хохотать. Он наклонился и хлопнул меня по колену. — Молодец, малыш, ты мне нравишься. — Повернувшись, он крикнул. — Ронни! Принеси еще выпить.

Девушка снова вошла в комнату со стаканом. Я уставился на нее. Она поставила стакан и пошла было из комнаты.

— Не уходи, детка, — окликнул ее Филдз.

Она остановилась на полпути и посмотрела на нас. Филдз хитро подмигнул мне. — Ну, как, тебе нравится такое, малыш?

Я почувствовал, что у меня запылало лицо.

Он ухмыльнулся. — Да, ты определенно мне нравишься, малыш, и я тебе скажу вот что. Выиграешь сегодня бой и приходи сюда. Тебя здесь будут ждать, а удовольствие за мой счет. Как тебе это?

Я сглотнул. Попытался заговорить, но в горле у меня возник комок. В этом не было ничего страшного, насколько я себе это представлял, но некоторым образом я понимал, что это не для меня. Нелли многое изменила в моей жизни.

Филдз внимательно смотрел на меня. — Не тушуйся, пацан, — усмехнулся он. — Она-то не тушуется.

Я обрел, наконец, голос. — Нет, благодарю, г-н Филдз, — промямлил я.

— У меня есть девушка. И к тому же я тренируюсь.

Он очень убедительно заговорил. — Не будь дураком, пацан. Тебя не убудет. — Он повернулся к девушке. — Скинь-ка платье, Ронни. Покажи пацану, от чего он отказывается.

— Но, Макси, — запротестовала она.

Голос у него стал холодными хриплым. — Ты слышала, что я сказал!

Девушка пожала плечами. Она завела руку за спину, расстегнула пуговицу, и платье упало на пол. Филдз встал с кресла, подошел к ней, протянул руку и положил ей на грудь. Он сделал резкое движение и лифчик оказался у него в руке.

Он опять повернулся ко мне. — Посмотри хорошенько, малыш. Самая сладкая плоть в городе. Ну, что ты скажешь?

Я уже стоял на ногах и пятился к выходу. Что-то в этом человеке испугало меня.

— Нет, спасибо, г-н Филдз. — Я нащупал ручку двери. — Мне пора идти.

Я опаздываю на тренировку.

Филдз усмехнулся. — Ну ладно, малыш, не хочешь, как хочешь. Но запомни, предложение остается в силе.

— Благодарю, г-н Филдз. — Я посмотрел на девушку. Она стояла все там же, а лицо у нее было как маска. Мне вдруг стало жалко ее. Двадцать долларов в час — это большие деньги, но на них нельзя купить гордость. Она все равно остается одинаковой, хоть дорого, хоть дешево. Я принужденно улыбнулся ей. — До свидания, мисс.

Лицо у нее вдруг вспыхнуло, и она отвернулась. Я вышел за дверь и стал закрывать ее. — До свидания, г-н Филдз. — Он не ответил.

Я быстро закрыл дверь и сбежал по лестнице. Этот человек сумасшедший.

Он совсем спятил. Я с радостью выбрался на улицу. Даже грязные улицы мне показались чистыми после того, как я побыл с ним в одной комнате. Но пока я шел в клуб, меня не оставляло предчувствие, что это у нас не последняя встреча.

Глава 12

Скованно двигаясь, я вернулся в свой угол, а спина у меня и бока были красными и вспухшими от боли. Я медленно опустился на сиденье и наклонился вперед, раскрыв рот и жадно хватая воздух.

Зеп стоял передо мной на коленях, прижимая мне ко лбу мокрое полотенце. Спритцер массажировал мне бок, руки у него медленно ходили кругами. Зеп заглянул мне в лицо. — Ты в порядке, Дэнни? — Я кисло кивнул.

Мне не хотелось говорить, мне нужно было восстановить дыхание. Что-то случилось. Ведь считалось, что это для меня пустяковое дело. Я не понимал этого. Судя по газетам, я должен был победить ко второму раунду, но вот уже начинался третий, а я не сумел еще нанести ему ни одного настоящего удара.

— У него все в порядке, г-н Спритцер? — тревожно опросил Зеп.

Спритцер ответил сухо. Его голос как бы прорвался сквозь туман, клубившийся у меня в голове.

— Все у него в порядке. Просто он слишком много начитался газет, и всего лишь.

Я вскинул голову. Я понял, к чему он клонит. И он прав, я был слишком самоуверен. Я уже начал было верить всему, что читал о себе. Напротив меня в своем углу сидел Пассо, он дышал легко и уверенно, его темная кожа блестела в ярком свете.

Прозвенел звонок, и я вскочил на ноги, направляясь к центру ринга.

Пассо уверенно шел мне навстречу, на лице у него играла улыбка. Мне был знаком такой вид. У меня самого он был много раз, когда я чувствовал, что уже выиграл бой. Во мне стал закипать гнев. Этот вид сегодня был не у того человека. Я злобно выкинул вперед правую.

Фонтан боли окатил мне бок. Я промазал, а Пассо левой попал мне в почки. Я опустил руки, чтобы прикрыть бок. В это время в лицо мне полыхнула вспышка.

Я тряхнул головой, чтобы прояснить мысли. Перед глазами у меня было темно, как будто бы я только что смотрел на солнце. До меня донесся какой-то плавающий эвук. — Пять! — Я повернул голову и посмотрел в направлении звука.

Рука судьи снова вскинулась, а рот его произносил уже другое слово. Я глянул вниз и тупо удивился. Что это я делаю тут, стоя на руках и коленях?

Я ведь не падал. Я уставился на сияющий белый брезент.

— Шесть! — Меня охватил ужас. Ведь он ведет счет для меня! Этого не может быть. Я неуклюже поднялся на ноги.

Судья схватил меня за руки и вытер мне перчатки себе о рубашку. Я услыхал, как заревела толпа, когда он отступил. Однако, она шумела как-то иначе. Сегодня она приветствовала не меня, она приветствовала Пассо. Она кричала ему, чтобы он добил меня.

Я вошел в захват. Тело у Пассо было мокрым от пота. Я благодарно вздохнул за эту мгновенную передышку. Судья разъединил нас.

Снова бок мне пронзила боль, затем с другой стороны. Черное лицо Пассо плясало у меня перед глазами. Он улыбался и надвигался на меня. Его перчатки сверкали передо мной и колотили меня. Мне нужно было уйти от них, они раздирали меня в клочки. В отчаянье я глянул в свой угол.

На меня глядели широко раскрытые испуганные глаза Зепа. Я быстро повернул голову к Пассо. Он как раз замахнулся. Удар надвигался на меня, это был нокаут, я ясно понимал это. Он надвигался мучительно медленно. Во мне вспыхнул безумный страх. Я должен остановить его. Я отчаянно, дико двинул ему в неприкрытую челюсть.

Вдруг Пассо стал падать. Я шагнул к нему, но судья развернул меня и толкнул в направлении угла. Слезы боли покатились у меня по лицу. Мне нужно убираться отсюда, я больше этого не вынесу.

Зеп, ухмыляясь, перелезал сквозь канаты. Сбитый с толку, я смотрел на него. Чего он ухмыляется? Все кончено, я же проиграл. Мне стало легче, я обрадовался, что все кончилось. Остальное не имело значения.

Я лежал на массажном столе, положив голову на руки, а руки Спритцера мягко двигались у меня по спине. Боль медленно проходила, и меня охватило чувство покоя. Я устало закрыл глаза.

Я услышал, как Зеп поставил бутылку со спиртом для натирания, и до меня донесся его голос. — У него все будет в порядке, г-н Спритцер?

Руки Спритцера все еще месили мне спину. — Все у него будет в порядке. Он крепок, молод, и смел.

Я не шевелился. По крайней мере он не сердится за то, что я проиграл.

В дверь постучали, и Зеп открыл ее. Я услышал в комнате тяжелые шаги.

— Он в порядке, Моу? — раздался тревожный голос Сэма. Тренер ответил ровным голосом. — Все в порядке, Сэм. Беспокоиться не о чем.

— Так что же тогда случилось? — голос Сэма был хриплым от гнева. — Он выглядел очень паршиво. Ему крепко досталось.

Спритцер ответил сдержанно. — Не волнуйся, Сэм. Пацан просто поверил в то, что о нем пишут. Он вышел на ринг, полагая, что ему достаточно лишь глянуть на Пассо, и на этом все окончится.

— Но ведь ты должен держать его настороже, все еще строгим голосом сказал Сэм.

— Есть такие вещи, которые и мне не под силу, ответил Спритцер, — Я давно ожидал этого, но теперь-то он войдет в норму. Урок пошел ему на пользу.

Я услышал, как Сэм подошел ко мне и почувствовал, как он легонько положил мне руку на голову. Он слегка взъерошил мне волосы. Я все еще не раскрывал глаз. Мне стало хорошо, он ведь не сердится на меня.

Последние строгие нотки в его голосе исчезли, и в нем теперь слышалась гордость. — Ты видел тот последний удар, который он нанес негру, Моу? Это было убийство!

— Да, почти, — трезво ответил Спритцер. — Челюсть у парня сломана в двух местах.

Я повернулся на столе и сел. — Они все уставились на меня. — Это правда? — спросил я.

Зеп утвердительно кивнул. — Мне только что сообщили, Дэнни.

— Тогда я победил? — все еще не верил я.

Сэм улыбнулся. — Да, малыш, победил.

Я медленно опустился на стол, но ликования во мне не было. Я думал о том, что говорил отец. « Давай, убийца, за доллар ты поубиваешь всех своих друзей.»

Мы стояли на углу Дилэнси и Клинтон-стрит. Было уже за полночь.

Витрины магазинов все еще ярко светились, а на тротуарах было много народу.

— Ты доберешься домой сам, — Дэнни? — спросил Зеп.

— Да, конечно, — засмеялся я. Боль уже почти полностью прошла, только немного побаливали бока и спина. — Не строй из себя заботливую няню.

Спритцер внимательно посмотрел на меня. — Ты уверен, малыш? Я повернулся к нему.

— Я бы не стал говорить так, если бы не мог, г-н Спритцер. У меня сейчас все в порядке.

— Ну хорошо, коль ты так говоришь, — поспешно согласился он, — но сделай так, как я тебе велел. Хорошенько выспись ночью и полежи подольше в постели завтра. Не приходи в зал до послезавтра.

— Так и сделаю, г-н Спритцер, — пообещал я. Повернулся к Зепу. — Скажи Нелли, что я приду завтра вечером.

— Хорошо, Дэнни, скажу.

Мы расстались на углу, и я пошел по Клинтон-стрит по направлению к дому. Я глубоко вздохнул. Еле пронесло. Однако, г-н Спритцер прав. Я начитался газет. Больше не буду. Я свернул к себе за угол и пошел к дому.

Рядом с моей дверью из тени возникла чья-то фигура.

— Дэнни! — Там стоял Спит.

— Чего тебе надо? — нетерпеливо спросил я. Мне хотелось в постель.

— Г-н Филдз хочет тебя видеть, — ответил он.

— Передай ему, что я спекся, — быстро произнес я, оттолкнув его в сторону. — Я зайду к нему в другой раз.

Спит схватил меня за руку. — Лучше зайди сейчас, Дэнни, — сказал он.

— Филдз не такой человек, чтобы им можно было пренебречь. Он ведь может обойтись с тобой довольно круто. — Спит быстро заморгал, как это бывало всегда, когда он волновался. — Лучше зайди, — повторил он.

Я поразмыслил. Спит прав. Тут уж не отвертишься, коли Филдз посылает за тобой. Придется пойти, но я побуду там лишь несколько минут и затем уйду. — Хорошо, — буркнул я.

Я последовал за Спитом за угол. Спит вынул из кармана ключ и отпер дверь рядом с конторой Филдза. Я прошел за ним в парадную.

Он повернулся ко мне и протянул ключ. — Иди наверх, — сказал он. — Ты ведь знаешь, какая дверь.

Я посмотрел на ключ, потом не него. — А ты что, не идешь?

Он мотнул головой. — Нет. Он сказал, что хочет видеть тебя одного. Не звони, открывай ключом дверь и входи. — Он сунул мне ключ в руку и исчез, выйдя на улицу.

Я посмотрел ему вслед, а затем глянул на ключ у себя в руке. Он ярко мерцал в свете лампочки. Я глубоко вздохнул и стал подниматься по лестнице.

Глава 13

Ключ легко повернулся в замке, и дверь почти бесшумно распахнулась. Я стоял в дверях, глядя в комнату. Она была пустой. На мгновенье я заколебался. Что-то здесь не так, и вдруг я понял что: горел свет.

Я обычно выключал свет, выходя из комнаты : у фирмы «Эдисон» и так довольно денег. Но здесь горели все лампы, хотя в комнате никого не было.

Я вошел, оставив дверь открытой. — Г-н Филдз! — позвал я. — Это я, Дэнии Фишер. Вы меня звали?

На противоположной стороне комнаты открылась дверь, и оттуда вышла девушка, с которой мы уже виделись днем. — Закрой дверь, Дэнни, — спокойно оказала она. — Ты перебудишь всех соседей.

Я машинально закрыл дверь. — Где г-н Филдз? — спросил я. — Спит сказал, что он хочет меня видеть.

В глазах у нее мелькнуло сомнение. — Ты только потому и пришел?

— недоверчиво спросила она.

Я уставился на нее. И тут у меня вспыхнуло лицо, так как я вспомнил о предложении Филдза.

— Да, поэтому, — сердито ответил я. — Где он? Надо встретиться с ним и идти домой спать. Я так устал.

Она слегка улыбнулась. — Как будто и вправду ты так сделаешь.

— Конечно, — холодно ответил я. — Веди меня к нему. Нечего тянуть.

— Хорошо, — сказала она. — Иди за мной.

Она провела меня через маленькую кухню, мимо раскрытой двери в ванную и дальше в спальню. Она включила свет и сделала жест рукой в сторону кровати. — Вот он, великий Макси Филдз во всем своем великолепии. Сукин сын! — В голосе у нее прозвучала откровенная ненависть.

Я уставился на кровать. Филдз лежал растянувшись поперек кровати и крепко спал. Рубашка у него была расстегнута до пояса, и оттуда выглядывала куча волос у него на груди. Он тяжело дышал, прикрыв лицо одной рукой. В комнате сильно пахло спиртным.

Я посмотрел на девушку. — Он что, невменяем? — удивленно спросил я.

— Да, без памяти, — горько подтвердила она. — Жирная свинья!

Я вышел из спальни и протянул ей ключ. — Передай ему и скажи, что я не мог ждать. Зайду как-нибудь в другой раз.

Я направился было к выходу, но она позвала меня. — Погоди-ка, — быстро проговорила она. — Не уходи. Он велел мне задержать тебя здесь, пока не проснется.

— Боже! — взорвался я. — Да он проспит теперь до утра! Я не могу ждать.

Она согласно кивнула. — Я знаю, но погоди хотя бы немного, чтобы соблюсти приличия. Если ты уйдешь сразу, он узнает об этом и рассерчает.

— А как он узнает? — спросил я. Ведь он лыка не вяжет.

— Узнает, — тихо ответила она. Подошла к окну и подняла планку жалюзи. — Подойди, глянь.

Я выглянул в окно, но ничего не увидел. — Что? — спросил я.

— Вон там, у подъезда через дорогу.

Там маячила чья-то тень, и горел огонек сигареты. Как раз в это время какой-то автомобиль завернул за угол, его фары осветили дверной проем, и я увидел, что там стоит Спит.

Я опустил жалюзи и повернулся к ней. — Ну, следит, — сказал я. — Ну и что?

— Он скажет Филдзу, как долго ты пробыл здесь.

— Ну что тут такого? — нетерпеливо спросил я. — Он же все равно без памяти. Я не могу ждать, пока он проснется.

И снова двинулся к двери.

Она схватила меня за руку, на лице у нее появилось испуганное выражение. — Малыш, не подводи меня, — попросила она, в голосе у нее прозвучало отчаяние. — Он же отыграется на мне, если узнает, что я тебя не удержала здесь хотя бы некоторое время.

У нее были большие испуганные глаза, а рука, державшая мою, дрожала.

Я вспомнил, как мне стало жалко ее, когда мы виделись в последний раз.

— Ладно, сказал я. — Останусь.

Она сразу же отпустила мою руку. — Спасибо, Дэнни, — облегченно произнесла она.

Я сел на диван и устало откинулся назад. Пульсирующая боль вновь охватила мне тело. — Боже, как я устал, — сказал я.

Она подошла к дивану и сочувственно посмотрела на меня. — Я знаю, Дэнни, — тихо проговорила она. — Я видела бой. Может сделать тебе кофе?

Я с любопытством посмотрел на нее. — Нет, спасибо, — ответил я. Ты видела бой?

Она утвердительно кивнула. — Макси возил меня туда.

У меня вновь заболела спина, и я с трудом сменил позу. — А ему-то что до этого? — устало спросил я.

Она не ответила на вопрос. — Ты устал, — сказала она. — Ложись и устраивайся поудобнее.

Прекрасная мысль. Тело мое погрузилось в мягкие подушки, и на мгновенье я закрыл глаза. Тут было даже мягче, чем в моей собственной постели. Хорошо тому живется, у кого есть деньги. Я услышал, как щелкнул выключатель, и открыл глаза. Она выключила верхний свет, и теперь горела лишь лампа в углу. Она сидела в кресле напротив меня, а в руках у нее был стакан.

— Ты не ответила мне, — сказал я.

Она подняла стакан и отпила. — Не могу, — ответила она. — Я просто не знаю.

— Он, наверное, что-то говорил, — настаивал я. Я приподнялся и облокотился. Вдруг почувствовал приступ боли в спине, и с губ у меня сорвался стон.

Она стала на колени у дивана, обняв меня за плечо. — Бедный малыш, — тихо сказала она. — Тебе больно.

Я сел, отстраняясь от ее рук. — Спина болит, — признался я, стараясь улыбнуться. — Мне сегодня изрядно перепало.

Она опустила руку мне на спину и стала мягко поглаживать ее.

Посмотрела на часы. — Полежи еще, — тихо оказала она. — Сейчас половина первого, еще полчаса и можешь идти. Я поглажу тебе спину.

Я вытянулся, чувствуя на себе ее движущиеся руки. Их прикосновение было мягким и успокаивающим. — Спасибо, — сказал я. — Это так приятно.

Она все еще стояла на коленях, а лицо ее приблизилось к моему. Она вдруг улыбнулась. — Я рада этому, — ответила она, наклонилась и быстро поцеловала меня.

Я изумился и настороженно замер. Она сразу же убрала губы. — Это я тебя так благодарю, — объяснила она. — Хороший ты пацан, Дэнни.

Я уставился на нее. В голове у меня все смешалось. — Этого не следовало делать, — сказал я. — У меня есть девушка. К тому же, именно это он и хочет заставить меня делать, а я не люблю ничего делать против воли.

— Ты разве сам не хочешь?

— Я этого не говорил, — упрямо сказал я. — Я только сказал, что он хочет этого, а я не пойму зачем.

Глаза у нее распахнулись. — А что, если это останется между нами? Он ничего не узнает.

Я попробовал заглянуть ей в глаза. — Не верю.

Она сказала ровным голосом. — А ты поверишь мне, если я скажу, что терпеть его не могу?

— Он же платит тебе повременно? — просто ответил я. — За такие деньги я ничему не поверю.

Она помолчала некоторое время, затем опустила глаза. — А ты поверишь мне, если я скажу, чего он хочет от тебя?

Я не ответил и бесстрастно посмотрел ей в лицо, ожидая, когда она заговорит.

— Он хочет, чтобы ты уступил следующий бой. Он потеряет кучу денег, если ты выиграешь, — тихо произнесла она.

Я кивнул. Я предполагал нечто в этом роде. — Ничего у него не выйдет, — ответил я.

Она схватила меня за руку. — Ты не знаешь его, — горько зашептала она. — Он плохой и злой человек. Он не остановится ни перед чем. Если бы ты только видел его во время боя, когда тебя колотили. Он хохотал от всей души. Он очень радовался до тех пор, пока ты не нокаутировал этого парня.

Если бы ты проиграл, он и не подумал бы приглашать тебя сегодня сюда.

Я хохотнул. — Я победил, и теперь он ничего не может поделать.

Ее пальцы впились мне в руку. — Ты еще просто ребенок, Дэнни, и ты не знаешь его. Он не остановится ни перед чем. Если он не сможет так или иначе купить тебя, он натравит на тебя своих ребят. И тогда ты больше не сможешь заниматься боксом.

Я уставился на нее, и губы у меня сжались.

— Ну а ты тут причем? — спросил я.

Она не ответила да и не обязана была делать этого. Она такая же как все. Против человека с деньгами ничего не поделаешь. Все та же старая история, — горько подумал я. Но теперь-то мне все ясно. Держаться за Сэма и стать настоящим боксером — единственный мой выход, единственная возможность не превратиться в ничто, как и все остальные, в ничтожество, в одного из многих в безликой толпе на улицах города, до которых никому нет дела. Это у меня единственная возможность заработать деньги.

Я медленно сел. Она села рядом со мной, глаза у нее сочувственно горели. Она знала, о чем я думаю. — Теперь ты веришь мне? — спросила она.

Мы с тобой в одинаковом положении.

Я встал, молча кивнул и подошел к окну. Поднял жалюзи и выглянул.

Спит все еще стоял в дверях, а сигарета тлела у наго во рту.

— Он все еще там?

— Да, — угрюмо ответил я.

Она посмотрела на часы. — Через пятнадцать минут можешь идти. А пока посиди.

Я плюхнулся в кресло напротив нее и почувствовал себя совсем разбитым.

— Что будешь делать, Дэнни? — спросила она.

— Ничего, — пожал я плечами. — А что я могу поделать? Она подошла ко мне и села на подлокотник кресла. Погладила мне лоб. Я устало закрыл глаза.

— Бедный Дэнни, — мягко оказала она. — Ничего ты не можешь поделать и никто ничем не поможет, — горько произнесла она. — Он заловил тебя так же, как и меня, как и всех остальных вокруг себя. Как чудовище-кровопийца, живучий за счет всего, что находится вокруг него. — Слезы покатились у нее из раскрытых глаз.

— Ты плачешь? — удивленно спросил я.

— Да, плачу, — с вызовом посмотрела она на меня. — А что есть такой закон, по которому шлюхам нельзя плакать? А может так даже лучше?

— Извини, — поспешно сказал я. Это не ее вина. Оба мы пропали и ни одному из нас не спастись. Нечего даже строить себе иллюзий. Победить мы не можем.

Я положил ей руку на плечо, притянул ее к себе и поцеловал. Губы у нее были мягкими, и я почувствовал ее зубы. Теперь она лежала у меня на коленях и смотрела вверх на меня. Глаза у нее были широко раскрыты и удивлены.

— Дэнни, — тихо оказала она, — ты ведь говоришь, что у тебя есть девушка.

— Есть, — угрюмо рассмеялся я. — Но ведь здесь ты. — Я снова поцеловал ее. — Как тебя зовут? — вдруг спросил я.

— Ронни, — ответила она. — Но это не настоящее имя. Меня зовут Сара, Сара Дорфман. Я хочу, чтобы ты знал это.

— А какая разница? — горько засмеялся я. — Может быть и у меня не свое имя. А больше мне ничего не принадлежит. Теперь важно, раз я вынужден делать то, что он велит, то можно с таким же успехом брать все, что он готов мне дать.

Ее руки обхватили меня за шею и притянули меня к себе. Ее губы задвигались у моего уха. — То, что я должна тебе дать, Дэнни, — так это нечто, чего он никогда не сможет купить, как бы много он за это не предлагал.

Ее губы прижались к моим. Я опустил руки ей на тело, а плоть у нее была горячей. Я услышал, что она тихо заплакала.

Затем напряженность улетучилась, растворилась в кипящем котле, мы замолчали, и только наше дыхание раздавалось друг у друга в ушах. Она смотрела на меня. Я видел, что она поняла.

— Ты собираешься брать у него деньги? — разочаровано спросила она.

Я снова посмотрел на нее. — Не знаю горько ответил я. — Не знаю, что мне делать.

Глава 14

Я закрыл за собой дверь и вышел на тротуар. Ночной ветер прохладой опахнул мне лицо. Он был свеж и приятен и останется таким еще несколько коротеньких часов, до тех пор пока улица не начнет просыпаться. Затем он снова станет тяжелым и грязным, так что его будет даже противно вдыхать в легкие.

На глаза мне попался огонек сигареты через дорогу. Я быстро пересек улицу, а в душе у меня закипало раздражение. Спит все еще стоял в дверях, вокруг него повсюду были разбросаны окурки. Он повернул ко мне свое испуганное лицо.

— Дай-ка мне покурить, Спит, — голос мой холодно отдался эхом на пустой улице.

— Пожалуйста, Дэнни, — нервничая ответил Спит и протянул мне сигарету.

Я сунул ее в рот. — Огня.

— Пожалуйста, Дэнни, — рука у Спита дрожала, когда он поднес мне спичку. Она медленно разгорелась, и затем танцующая тень легла ему на лицо.

Я глубоко затянулся. Стало так приятно, я ведь давно уже не курил.

Г-н Спритцер настаивал на этом, но какая теперь разница.

— Дэнни, ты видел его? — встревожено спросил Спит. Я внимательно посмотрел на него. У него был понимающий взгляд. Даже ему было известно, чего хочет Филдз. Я почувствовал, как во мне усиливается злость. Всем на свете известно, чего хочет Филдз. И всем известно, как я поступлю. Никто и не ожидал ничего иного. Я просто очередная шестерка. У меня нет выхода.

— Нет, — ответил я внезапно сдавленным голосом. — Он невменяем. Пьян.

И ты там пробыл с этой дамочкой все это время? — с любопытством и пониманием произнес Спит.

Я молча кивнул. Она тоже ненавидит Филдза, но ведь ничего не поделаешь. Как она сказала, мы в ловушке. И от этого не уйдешь. Все козыри у него на руках.

По ушам мне резанул его ехидный голос. — Ты ведь разложил ее, Дэнни?

Я сразу же перевел взгляд на него. Из угла рта у него глупо сочилась слюна, придавая лицу его дикое и непристойное выражение. Как будто в тени позади него, нависая у него над плечом, маячил Макси Филдз. Я схватил его за рубашку и притянул к себе. — Ну и что, если и так? — хрипло спросил я, припоминая, как она говорила: «Я должна отдать тебе, Дэнни, то, чего он никогда не купит, сколько бы он ни был готов отдать за это».

— Что, если так? — сердито повторил я. Это ведь его вовсе не касалось.

Спит задергался у меня в руках. — Ничего, Дэнни, ничего. — Он испуганно уставился на меня. — Пусти.

Я холодно смотрел на него. — Зачем? — спросил я, все еще крепко удерживая его за рубаху.

Я ведь твой друг, Дэнни, — прохрипел Спит, так как ворот рубахи затянулся у него на шее и стал душить его. — Разве не я свел тебя с Филдзом? Дал тебе возможность подзаработать?

Я рассмеялся. Вот это здорово! Мой друг? Я снова засмеялся и отпустил его.

Он отступил и испуганно глянул на меня. — Боже мой, Дэнни, — сипло пропищал он. — Я было подумал, что ты собираешься меня стукнуть.

Я снова рассмеялся. Здесь он прав. Мой кулак погрузился ему в мягкое пузо почти до запястья. Он перегнулся пополам и стал падать на колени. Я с презреньем посмотрел вниз на него. — Собирался, — сказал я.

Он посмотрел на меня снизу вверх. Глаза у него помутились в дурацком смятении. Голос у него стал совсем хриплым. — Что с тобой, Дэнни? Я ведь только сделал тебе услугу.

Я ударил его ладонью по лицу, и он свалился набок.

— Не нужно мне никаких услуг, — резко ответил я.

Он полежал некоторое время растянувшись у моих ног, затем рука у него потянулась к дверной ручке, и он стал подтягиваться, чтобы встать на ноги.

Выражение его глаз сменилось на откровенную ненависть. Свободной рукой он стал шарить у себя под рубашкой.

Я подождал, пока складной нож не появился у него в руке, затем снова ударил его в пах, и нож застучал, покатившись по тротуару. Он упал вперед, и его стало сильно рвать.

Я видел, как вокруг лица у него появилась лужа рвоты, и по мне прокатилось холодное удовлетворение. Может я ничего не могу поделать с Макси Филдзом, но тут-то я могу кое-что подправить.

Он повернул ко мне лицо. — Я тебе это припомню. Дэнни, — поклялся он тихим хриплым голосом. — Видит бог, я тебе это припомню!

Я снова рассмеялся. — Не стоит, Спит, — сказал я, нагнувшись над ним и толкнув его снова в блевотину. — Твоему боссу это может не понравиться.

Я повернулся и ушел, оставив его лежать там у дверей.

В парадном я помедлил и посмотрел на часы. Было почти полтретьего. Я стал подыматься по лестнице. Когда взошел на свою площадку, то увидел, что из-под кухонной двери струится свет. Хорошо, если бы отец спал. На этот вечер мне и так уж довольно всего.

Я вставил ключ в дверь и открыл ее. На меня смотрело лицо матери. Я улыбнулся ей.

— Незачем было ждать меня, мам, — сказал я, закрывая за собой дверь.

Она встала с кресла и подошла ко мне, вопросительно глядя мне в лицо.

— У тебя все в порядке, Дэнни? — встревожено спросила она.

— Ну да, все в ажуре, — донесся голос отца из другой двери. — Это ведь Дэнни Фишер-Динамит. Его ничем не возьмешь. В утренней газете так и сказано, — потряс он газетой. — Они придумали ему новую кличку, — саркастически продолжал он, — в честь того, что он одним ударом сломал парню челюсть сразу в двух местах во время этого боя.

Я удивленно посмотрел на него. — Это уже есть в газете?

Отец снова потряс газетой. — А ты как думал? Что это останется тайной? Что ты там делал всю ночь, праздновал со своей гойкой?

Я ничего не ответил. С ним бесполезно больше разговаривать. Он ни за что не поверит, что это был несчастный случай.

Мать положила мне руку на плечо. Ее встревоженное лицо было в морщинах. — В газете говорится, что тебя сильно побили в первых двух раундах.

Я мягко пожал ей руку. — Не так уж и сильно, мама. Сейчас уже все прошло.

— Но у того парня не прошло! — взорвался отец. — Может хоть теперь ты кончишь? Или же ты будешь продолжать, пока кого-нибудь не убьешь?

— Не валяй дурака, папа, — возразил я. — Это несчастный случай. Такое иногда бывает. Я ведь не нарочно.

— Несчастный случай, ха-ха! — недоверчиво закричал отец. — Какой может быть несчастный случай, коли главная задача состоит в том чтобы отдубасить человека? Чушь! — Он повернулся к матери. — Как-нибудь у нас в доме появится убийца, и тогда он нам скажет, что это несчастный случай!

Его резкий непрестанный крик сильно действует мне па нервы. — Оставьте меня в покое! — в истерике закричал я. — Оставьте меня в покое, слышите? — я опустился в кресло и закрыл лицо руками.

Затем я ощутил, как мать взяла меня за плечи. Ее голос, исполненный тихой силой, раздался у меня над головой. — Гарри, иди спать, — сказала она ему.

— Ты поступаешь не правильно, ублажая его, — зловеще предупредил он.

— Когда-нибудь он убьет человека, и ты будешь виновата вместе с ним!

— Ну что ж, буду виновата, — без колебаний тихо ответила она. — Он наш сын, и кем бы он ни был, мы будем отвечать.

— Ты, а не я, — сердито возразил отец. — Я принял решение. Либо он бросает бокс, либо мое терпение кончится. Еще один бой, и он может не приходить домой. Я не допущу, чтобы под крышей моего дома спали убийцы!

Его шаги простучали по гостиной и заглохли в спальне. Немного постояла тишина, затем мать нежно заговорила со мной. — Дэнни, я приготовила куриный суп. Сейчас я тебе его разогрею. — Ее руки погладили мне волосы.

Я поднял голову и посмотрел на нее. Глаза у нее были наполнены скорбным сочувствием. — Я не хочу есть. — Я чувствовал себя разбитым и оцепеневшим.

— Ну поешь немного, — настаивала она. — Тебе станет легче. — Она включила огонь под кастрюлей.

Отец, может быть, и прав, но, если бы нам не нужны были так сильно деньги, этого, может, никогда бы и не случилось. Сейчас ничего другого не оставалось. Мать поставила передо мной тарелку с супом.

— Ешь, — сказала она, садясь на стул рядом со мной. Я попробовал суп. Он был вкусный, и я почувствовал, что оттаиваю. Я благодарно улыбнулся ей, и она улыбнулась мне в ответ.

После горячего супу меня стало клонить в сон. Я ощутил, как на меня наплывает усталость, и у меня снова заболели бока а спина. Я лениво взял со стола, куда бросил ее отец, газету и начал листать страницы, разыскивая спортивный раздел. Из нее высыпались какие-то листки для заметок. Я с любопытством просмотрел их. Все они были исписаны карандашом какими-то цифрами.

— Что это? — спросил я, протягивая их матери. Она взяла их. — Ничего, — ответила она. — Отец просто пытался делать какие-то расчеты.

— Какие?

— У его приятеля есть магазин, который он хочет продать отцу, и тот попытался подсчитать, откуда можно достать денег. — Она поглядела на листки. — Только все это без толку, — продолжала она, и в голосе у нее появились безнадежные нотки. — Он не может достать денег. У него достаточно товара, который он отвез дяде Дейвиду в ту ночь, когда закрыли его аптеку, но он не может собрать наличных для уплаты начального взноса.

Об этом лучше и не думать.

Я совсем уже проснулся. Может быть, если я достану денег, он не будет так плохо думать обо мне.

— А сколько ему нужно? — спросил я.

Мать встала и взяла пустую тарелку, стоявшую передо мной. Она пошла к раковине и стала мыть ее. — Пятьсот долларов, — сказала она через плечо бесцветным голосом. — Но все равно, это как пять миллионов. Мы не сможем их достать.

Я пристально посмотрел на нее. Плечи у нее устало опустилась. Во всей ее фигуре сквозила никчемность и отрешенность. Задор исчез, осталась только тревога о том, как бы прожить этот день.

Пятьсот долларов. Филдз для этого годится, даже очень просто. Он мне сам говорил, что ставил больше четырех тысяч за бои. Я вдруг поднял взгляд. Мать что-то говорила.

Она как бы разговаривала сама с собой и смотрела мне в лицо.

— Просто подумать об этом, и то было приятно, русачок. Тогда, может быть, опять все вернется на свои места. Только бесполезно все это.

Я встал. У меня созрело решение. — Устал я, мама, пойду спать. Она подошла ко мне и взяла за руку. — Послушайся отца, Дэнни, — мягко сказала она, умоляюще глядя на меня. — Брось ты это драчливое занятие. Он ведь но шутит. Он говорил об этом весь вечер.

Я хотел было рассказать ей, что произошло, но не смог. Она не поймет.

И сейчас я мог дать ей только один ответ. — Не могу, мама.

— Ну, ради меня, русачок, — умоляла она. — Пожалуйста. В июне ты закончишь школу, найдешь себе работу, и все образуется.

Я покачал головой. Посмотрел на листочки, исписанные цифрами, которые мать оставила на столе. Это не выход. И мы оба знаем об этом.

— Я не могу бросить сейчас, мама. Я обязан заниматься этим.

Когда я стал выходить из комнаты, она схватила меня за руку и притянула к себе. Она охватила мне лицо ладонями и посмотрела мне в глаза.

На лице у нее отражался страх. — Но ведь тебя могут поранить, Дэнни. Как этого мальчика сегодня вечером. — Из глаз у нее полились слезы. — Я этого не вынесу.

Я ободряюще улыбнулся ей и прижал ее голову себе к груди. — Не беспокойся, мама, — сказал я, касаясь губами ее волос. — Я буду в полном порядке. Со мной ничего по случится.

Глава 15

У конторы я помедлил, заглянув внутрь через витрину. На меня смотрело мое отображение, а волосы у меня отливали синевой, что делало их почти совсем белыми. В конторе было пусто, за исключением одного мужчины, сидевшего за клетушками. Я вошел внутрь.

Мужчина поднял на меня взгляд. — Что тебе нужно, пацан? угрюмо спросил он.

— Я хотел бы увидеться с г-ном Филдзом, — ответил я.

— Катись отсюда, пацан, — отрезал мужчина. — У Филдза нет времени на шантрапу.

Я холодно посмотрел на него. — Он меня примет, — твердо сказал я. — Я — Дэнни Фишер.

Я заметил, что глаза у него слегка расширились. — Боксер? — спросил он, и в голосе у него появились уважительные нотки.

Я кивнул. Мужчина взял телефон и торопливо заговорил в трубку. Люди стали узнавать мою фамилию. Мне это нравится. Это значит, что я уже не никто. Но так не будет вечно. После следующего боя я стану просто фамилией, еще одним неудачником, который попытался, но не сумел. Меня забудут.

Он положил трубку и сделал мне знак в направлении двери в глубине комнаты. — Филдз сказал, чтобы ты поднялся.

Я молча повернулся и прошел в дверь. Длинная комната была пустой. Все еще было утро, слишком рано для игроков. Я прошел и эту комнату, поднялся по лестнице, остановился у двери Филдза и постучал. Дверь распахнулась, в ней стояла Ронни. Глаза у нее распахнулись, и она отступила.

— Заходи, — сказала она.

Я прошел мимо нее в комнату. Там никого не было, и я снова повернулся к ней. — Где он, Ронни? — спросил я.

— Бреется. Сейчас выйдет. — Она быстро подошла ко мне. Утром сюда приходил Спит, — прошептала она, приблизив ко мне лицо. — Он рассказал Макси, что ты наделал. Макси был взбешен.

Я улыбнулся. — Ничего, обойдется, Ронни.

Она схватила меня за руку. — Вчера ночью ты называл меня Сарой. Я подумала, что ты не вернешься.

— Так то было вчера, — тихо ответил я. — Я передумал. Она впилась мне глазами в лицо.

— Дэнни, — еле слышно спросила она, — ты вернулся из-за меня?

Я отогнал воспоминания. — Да, Ронни, — прямо ответил я, сбрасывая ее руку. — Из-за тебя... и из-за денег.

— Получишь и то и другое, — раздался голос Филдза из дверей. Я повернулся и увидел, как он входит в комнату. — Я говорил, что ты шустрый малый, Дэнни. Я знал, что ты вернешься.

На нем был красный халат чистого шелка, подпоясанный по толстому корпусу контрастирующим синим кушаком, а из-под халата торчали желтые штаны пижамы. Его синеватые щеки лоснились от мыла, а в зубах уже торчала большая сигара. Он выглядел именно так, как я всегда и представлял его себе.

— Говорят, вы хорошо платите, г-н Филдз, — спокойно сказал я. — Я и вернулся, чтобы выяснить, так ли это.

Он опустился в кресло напротив и посмотрел мне в лицо. Он улыбался, но глаза у него не изменились и оставались хитрыми. — Ты отделал Спита, — тихо сказал он, не обращая внимания на мои слова. — Мне не нравится, когда с моими ребятами обращаются таким образом.

Я сохранил бесстрастное выражение лица. — Спит когда-то был мне другом, — медленно произнес я. — Пару раз мы ходили вместе на дело. Но он нарушил договор, когда стал шпионить за мной. От друга я такого не потерплю.

— Он делал то, что я ему велел, — мягко сказал Филдз.

— Ну теперь у меня к нему претензий нет, — ответил я таким же мягким тоном. — Но не тогда, когда он считался мне другом.

В комнате установилась тишина, нарушаемая лишь почмокиваньем сигары Филдза. Я посмотрел ему в глаза, пытаясь разгадать, что там происходит. Он не дурак, это мне известно. Я уже знал, что он понял сказанное мной, но не знал, согласится ли он на это.

Наконец он вынул из кармана спички, зажег одну и поднес ее к сигаре.

— Ронни, подай-ка мне апельсинового соку, — произнес он между затяжками.

Она медленно вышла из комнаты. — И для Дэнни тоже, — сказал он ей вслед, — Это не нарушит ему режим.

Когда дверь за ней закрылась, он повернулся ко мне и захихикал. — Хорошо ли она с тобой обошлась? — спросил он.

Я позволил себе мимолетную улыбку, чтобы скрыть нахлынувшее облегчение. — Достаточно хорошо.

Филдз снова громко засмеялся. — Я говорил ей, что вытрясу из нее душу, если что-нибудь будет не так. Она знает свое дело.

Я уселся в кресло напротив. Вчера ночью я целовал ее в этом кресле. И она целовала меня и говорила мне всякие разные слова. Я поверил ей. И решил сразу выяснить все. — Сколько? — спросил я.

Филдз напустил на себя недоуменный вид. — Сколько за что?

— За проигрыш в бое? — прямо выпалил я. Филдз снова захихикал. — Шустрый ты парнишка, — прокаркал он. — Ты все ловишь прямо на лету.

— Еще бы, — ядовито сказал я, чувствуя себя все более и более уверенно. — Г-н Филдз не станет тратить времени, если тут не пахнет деньгами. Я буду поступать так же. Что светит мне?

Ронни вернулась в комнату, неся в каждой руке по стакану апельсинового сока. Она молча подала их нам. Я попробовал. Очень вкусно.

Вкус был такой, какой бывает только у свежевыжатых апельсинов. Давненько не пробовал я апельсинового сока, ведь апельсины стоили достаточно дорого.

Я осушил стакан.

Филдз медленно потягивал сок, оценивающе поглядывая на меня. Наконец он заговорил. — Что ты скажешь насчет пяти сотен?

Я отрицательно покачал головой. Тут-то я был в своей тарелке. Я знал, где можно поторговаться.

— Вам придется прибавить.

Он допил сок и наклонился вперед в своем кресле. — А сколько, ты думаешь, это будет стоить?

— Штуку, — сразу сказал я. При этом ему достанется верных три по его же собственным словам.

Он помахал сигарой. — Семь пятьдесят. И вот эту куколку.

— Говорите о деньгах, — улыбнулся я. — Я уже поиграл с куклой. Она слишком шикарна на мой вкус.

— Семь с половиной — это большие деньги, — заворчал Филдз.

— Недостаточно, — ответил я. — Мне надо хорошо выглядеть. Это значит, что мне придется вынести кучу побоев, чтобы сделать вам три штуки.

Он вдруг встал, подошел к моему креслу и посмотрел на меня сверху вниз. Он тяжело опустил свою руку мне на плечо. — Ладно, Дэнни, — пробубнил он. — Пусть будет так. Получишь деньги сразу же после боя.

Я покачал головой. — Не-а. Половину вперед и половину после.

Он рассмеялся и повернулся к Ронни. — Я ведь говорил тебе, что малый смышлен. — Он снова повернулся ко мне. — Идет. Получишь в день перед боем.

А за остальными можешь придти на следующий день.

Я медленно поднялся на ноги, продолжая внимательно и настороженно вглядываться в него. Мне не хотелось, чтобы он понял, как я рад этому.

— Ну что ж, г-н Филдз, я к вашим услугам, — сказал я, направляясь к двери. — Еще увидимся.

— Дэнни, — голос Ронни заставил меня обернуться. — Ты вернешься?

Я перевел взгляд на г-на Филдза и затем обратно на нее. — Конечно, вернусь, — осторожно сказал я. — За деньгами!

Филдз расхохотался на всю комнату. — Малый в карман за словом не лезет.

От гнева у нее вспыхнуло лицо, и она угрожающе шагнула ко мне, подняв руку для удара. Я поймал ее руку на полпути и крепко сжал ее. Мгновенье мы постояли, глядя друг другу в глаза.

Я сказал тихо, чтобы слышала только она. — Брось, Сара. Мечтами сыт не будешь.

Я разжал пальцы, и рука ее опустилась. Что-то в глазах у нее показалось похожим на слезы, но я не был в этом уверен, так как она повернулась ко мне спиной и подошла к Филдзу. — Ты прав, Макс, — сказала она, повернувшись ко мне спиной. — Он смышленый малый. Слишком смышленый.

Я закрыл за собой дверь и направился вниз по лестнице. Кто-то подымался мне навстречу, и я посторонился. Это был Спит.

Узнав меня, он вздрогнул, машинально сунул руку в карман и вынул складной нож.

Я медленно заулыбался, внимательно следя за ним. — На твоем месте я бы убрал перо, — тихо сказал я. Боссу это может не понравиться.

Он быстро глянул на дверь Филдза затем снова на меня. На лице у него проявилась нерешительность. Я на сводил с него глаз. Вдруг в коридоре прогремел голос Филдза: «Спит, черт побери! Где ты там?» Нож сразу исчез в кармане Спита. — Иду, босс, — крикнул он и заспешил вверх по лестнице.

Я проводил его взглядом до тех пор, пока он не вошел в квартиру Филдза, и только потом стал спускаться по лестнице. День был яркий и светлый, и я решил сбегать к дому Нелли. Было еще рано, и у меня было немного времени, чтобы увидеться с ней, пока она не ушла на работу.

А в том состоянии, в каком я находился, увидеться с ней мне пошло бы только на пользу.

Глава 16

В то утро я проснулся под гул отцовского голоса. Сонный, я лежал в постели, пытаясь разобрать, что он говорит. И вдруг я сразу проснулся.

Ведь сегодня был тот самый день. Завтра все уже закончится, и я вернусь к нормальной жизни. Вновь стану никем.

Я спустил ноги с кровати, нащупал шлепанцы и, потягиваясь, встал.

Может быть, так оно и лучше. Тогда мой старик уж будет счастлив. Он получит свои деньги, а я брошу заниматься боксом. Тогда, может быть, здесь станет спокойно. Эту последнюю неделю время между боями превратилось для меня в ад. Отец все время придирался ко мне.

Я запахнулся в халат и отправился в ванную. Посмотрел в зеркало и пощупал себе лицо. Сегодня не стоит бриться, иначе кожа будет слишком нежной и легко ранимой. Я согласился на то, чтобы проиграть, но мне не хотелось вдобавок истекать кровью.

Я вычистил зубы, умыл лицо и причесал волосы. Душ решил принять попозже, в спортивном зале. Там ведь была горячая вода. Когда я возвращался к себе в комнату, голос отца сопровождал меня по коридору. Я оделся и пошел на кухню. Когда я вошел туда, отец замолчал. Он холодно посмотрел на меня поверх кофейной чашки.

Мать заспешила ко мне. — Садись и пей кофе.

Я молча сел за стол напротив отца. После сегодняшнего вечера ему не за что будет больше пилить меня, — подумал я. — Привет, Мими, — сказал я, когда та вошла в комнату. Дела шли так плохо, что я даже стал разговаривать с ней.

Она тепло и искренне улыбнулась мне. — Салют, чемпион, — пошутила она. — Собираешься победить сегодня вечером?

Отец стукнул кулаком по столу. — Черт побери! — заорал он. — Да что, в этом доме все посходили с ума? Я не хочу больше слышать о боксе, слышите?

Мими упрямо повернулась к нему. — Он же ведь брат мне, — спокойно произнесла она. — И я говорю ему, что хочу.

У отца отвисла челюсть. Вероятно первый раз в жизни Мими возразила ему. Он отчаянно стал хватать ртом воздух, и сдерживающая рука матери легла ему на плечо.

— Не надо спорить сегодня, Гарри, — твердо сказала она. — Пожалуйста, не надо спорить.

— Н-но ты ведь слышала, что она сказала? — смущенно произнес отец.

— Гарри! — резко и возбужденно произнесла мать. — Давайте позавтракаем спокойно.

В комнате установилась напряженная тишина, нарушаемая только стуком тарелок, перемещаемых на столе. Я ел молча и быстро. Затем отодвинул стул и встал. — Ну, — сказал я, глядя на них сверху вниз. Мне пора в спортзал.

Все промолчали. Я вымученно улыбнулся. — Может быть, пожелаете мне удачи? — спросил я. Я знал, что это ничего не решит, но так мне было бы приятнее идти туда.

Мими схватила меня за руку, привстала на цыпочки и поцеловала меня. — Успеха тебе, Дэнни, — сказала она.

Я благодарно улыбнулся ей и затем повернулся к отцу. Он склонился к тарелке и даже не глянул на меня.

Я повернулся к матери. Ее встревоженные глаза были широко раскрыты. — Ты будешь осторожен, Дэнни?

Я молча кивнул. Пока я смотрел на нее, к горлу у меня подкатил комок.

Я вдруг заметил все те перемены, которые произошли в ней за последние несколько лет. Она притянула к себе мою голову, поцеловала меня в щеку и заплакала. Я порылся в кармане. — Вот вам два билета, — сказал я, протягивая их ей.

Тут скрипнул голос отца. — Они нам не нужны! — Он гневно уставился на меня, — Возьми их назад!

Я все еще держал билеты в руке. — Я ведь доставал их для вас, — сказал я.

— Ты слышал, что я сказал! Они нам не нужны. Я глянул на мать, но она слегка качнула головой. Я медленно положил билеты в карман и двинулся к двери.

— Дэнни! — окликнул меня отец.

Я обнадежено обернулся. Я был уверен, что он передумал. Рука у меня уже была в кармане и вынимала билеты. Затем я увидел его лицо и понял, что ничего не изменилось. Он был бледен и угрюм, а глаза его невидяще смотрели на меня.

— Ты все-таки будешь драться сегодня вечером?

Я кивнул.

— После того, что я тебе сказал?

— Я обязан, папа, — просто ответил я.

Голос у него стал холодным и пустым. — Дай мне свой ключ, Дэнни, протянул он руку.

Я посмотрел на него мгновенье, затем глянул на мать. Она машинально повернулась к отцу. — На сейчас, Гарри.

Голос у отца дрогнул. — Я говорил ему, что, если он пойдет еще раз на бой, то сюда больше не вернется. Так оно и будет.

— Но, Гарри, — взмолилась мать, — он же ведь еще ребенок. Отец вспыхнул от гнева, который наполнил кухоньку как гром в летнюю грозу. — Он уже достаточно мужчина, чтобы убивать кого-либо. Он уже достаточно взрослый и может решать, что ему надо. Я долго пытался сделать из него что-нибудь. Но больше этого не будет! — Он посмотрел на меня. — Вот твой последний шанс!

Я глянул на него в один ослепительный миг. Я думал лишь о том, что он мне отец, что я его отпрыск, кровь от крови его, а теперь ему это стало безразлично. Как бы с удивлением я увидел, как ключ вылетел у ме