/ Language: Русский / Genre:thriller,det_action, / Series: голливуд

Одинокая Леди

Гарольд Роббинс

Мечтам и надеждам молодой актрисы и писательницы, утратившей гордость и чувство собственного достоинства на тернистых дорогах искусства, не суждено было сбыться: на вершине успеха Джери-Ли ждало разочарование.

ru en Ю. Кошкин Roland roland@aldebaran.ru PHP Conv 2003-11-16 Литературный сетевой ресурс 2621 1.0 Одинокая леди АСТ Москва 1993 5-88196-239-7

Гарольд Роббинс

Одинокая леди

ЧАСТЬ I

МАЛЕНЬКИЙ ГОРОД 

Глава 1

Она сидела на верхней ступеньке лестницы и плакала...

Такой она видела себя тысячи раз в тот краткий миг пробуждения, который отделяет обычно сон от бодрствования. Это началось со дня смерти отца.

Вот и сейчас, выбираясь из глубокого наркоза, она видела маленькую девочку. Та плакала, закрыв лицо руками, а на лоб ее ниспадала густая масса золотистых вьющихся волос-Видение расплылось, исчезло...

Постепенно к ней возвращалось нормальное зрение, и наконец она различила лицо доктора, склоненное над ней.

— Все хорошо, Джери-Ли, — сказал он и улыбнулся. Она обвела взглядом комнату. Рядом, на кроватях-каталках, лежали несколько женщин.

Доктор ответил на ее вопрос раньше, чем она успела его задать:

— Вы в послеоперационной палате.

— Кто у меня был — мальчик или девочка? — спросила она.

— Какое теперь это имеет значение?

— Для меня имеет.

— Слишком маленький срок, чтобы говорить с уверенностью.

Уголки ее глаз заблестели. Это был явный намек на приближающиеся слезы.

— Вынести столько мучений, переживаний и даже не знать, кто бы мог у тебя родиться...

— Поверьте, так лучше, — убежденно сказал доктор. — А теперь попытайтесь вздремнуть и отдохнуть.

— Когда я смогу уйти отсюда?

— После полудня. Как только я получу результаты анализов.

— Каких анализов?

— Обычных, — сказал доктор. — Мы вначале не знали, что у вас отрицательный резус-фактор. Когда мы будем знать это наверняка, вам сделают укол...

— Укол? Но зачем?

— Это необходимо для того, чтобы во время следующей беременности не возникло никаких осложнений.

— Значит, если бы я оставила... то есть я хочу сказать, в том смысле... что и на этот раз могли бы возникнуть осложнения?

— Вполне вероятно.

— Выходит, даже хорошо, что я сделала аборт?

— Возможно. Но теперь вам следует быть более осторожной.

— Другого аборта не будет, — сказала она твердо. — В следующий раз я оставлю ребенка. Мне наплевать, что станут говорить. И если папаше это не понравится, он может трахать сам себя.

— Вы решили завести ребенка? — спросил доктор с некоторым удивлением.

— Нет. Но вы же не советуете мне принимать таблетки из-за моей склонности к тромбозам, а я не выношу все эти кольца, колпачки — как их там... Когда я ношу в сумочке маточный колпачок или тюбик контрацептива, я чувствую себя идиоткой.

— Нет никакой необходимости ложиться в постель с каждым мужиком, который вам встретится, Джери-Ли, — сказал доктор. — Тем более, что этим вы никому ничего не докажете.

— А я и не ложусь с каждым, кто мне встретится, — раздраженно ответила она. — Я ложусь только с теми, кто мне нравится.

Доктор покачал головой.

— Не понимаю я вас, Джери-Ли? Вы, такая умная, такая блестящая женщина, — как вы можете допускать все это?

Она улыбнулась.

— В этом заключается одна из опасностей быть женщиной. Мужчина может трахать всех, кого ему вздумается, я ничего с ним не случится. А женщина — она, как минимум, может залететь. Вот и получается, что именно она и должна соблюдать осторожность. Я всегда думала, что таблетки уравнивают женщину с мужчиной. Ну а мне просто не повезло, потому что я не могу ими пользоваться.

Доктор подозвал сестру.

— Во всяком случае, одна таблетка вам не повредит, — сказал он, выписывая назначение. — Чтобы немного отоспаться.

— Я смогу завтра начать работать? — спросила она.

— Я бы рекомендовал подождать несколько дней, — ответил он. — Вам не повредит, если вы отдохнете подольше. Кроме того, вполне вероятно, что усилится кровотечение. А сейчас сестра отвезет вас в вашу палату. Я зайду попозже и перед выпиской осмотрю вас еще раз.

Сестра взяла листок назначения н покатила кровать в коридор.

— Минутку, — попросила Джери-Ли. Сестра остановилась.

— Сэм!

— Да? — отозвался доктор.

— Спасибо! — сказала Джери-Ли.

Он кивнул, и сестра покатила кровать дальше, по длинному коридору к лифту. У двери она нажала кнопку вызова и спросила Джери-Ли с профессиональной приторной улыбкой:

— Все обошлось хорошо, не так ли, дорогая моя?

— Джери-Ли уставилась на сестру.

— Какого черта хорошо — и ее глаза налились слезами. — Я только что угробила своего ребенка...

— Почему ты плачешь, Джери-Ли? — спросила ее тетушка, выходя из комнаты матери Джери-Ли и обнаружив девочку плачущей на ступенях внутренней лестницы.

— Папа умер... Правда, он умер? — девочка подняла заплаканное лицо.

Тетушка ничего не ответила.

— Он не будет больше приходить к нам? Мама сказала, что будет...

Тетушка наклонилась к нем и взяла на руки, прижав к себе.

— Нет, — сказала она мягко, — он "Не придет никогда.

Слезы перестали течь из глаз девочки.

— Значит мама солгала мне! — вскричала она, и в голосе ее прозвучали обвинение и упрек.

— Мама хотела как лучше, боялась расстроить, огорчить тебя, хотела поберечь тебя, деточка. Она вовсе не собиралась причинять тебе боль, — мягко сказала женщина.

— Но она обычно говорит мне совсем другое. Она говорит, что я всегда должна говорить только правду, независимо ни от чего!

— Пойдем-ка и умоемся холодной водой, — сказала тетушка. — Тебе станет легче.

Джери-Ли послушно пошла за тетушкой в ванную комнату.

— А мама скажет Боби? — спросила она, когда тетушка вытерла ей лицо.

— Твоему братику всего только четыре года. Я не думаю, что он достаточно взрослый, чтобы понять.

— Может, я сама ему скажу?

— А ты считаешь, что должна это сделать, Джери-Ли?

В глазах тетушки светились участие и забота.

— Пожалуй, не следует ему говорить, — сказала девочка задумчиво. — Наверное, он и вправду слишком маленький для этого.

Тетушка улыбнулась и поцеловала ее в щечку. — Ты умная девочка, — сказала она. — Для восьмилетнего человека ты приняла очень важное решение, взрослое решение!

Джери-Ли было приятно, что тетушка одобрила ее. Правда, через несколько лет, когда девочка подросла, она, как ни странно, стала сожалеть о своем решении, потому что ее первый взрослый поступок оказался компромиссом.

А той ночью она допоздна лежала, не смыкая глаз и прислушиваясь.

Наконец она услышала, как поднимается в спальню мама, и с замиранием сердца все ждала, что вот-вот раздадутся шаги отца. Обычно он гасил свет и шел вслед за мамой. Но никаких шагов она не услышала. И только тут окончательно поняла, что никогда уже не услышит их больше. Она уткнулась в подушку и разрыдалась. Она оплакивала его и себя...

Ей было немногим больше трех лет, когда мать, тщательно причесав ее золотистые вьющиеся крупными локонами волосы, нарядила ее в белое полотняное платье с пышными рукавами.

— Будь осторожна, не запачкай платье! Сегодня ты должна выглядеть красивой! — сказала она. — Мы идем на станцию встречать твоего папу. Он возвращается домой!

— Война закончилась, ма?

— Нет. Папа больше не служит в армии — его уволили.

— Почему, ма? Его ранили?

— Да, немного... Ничего серьезного, — ответила мать. — У него повреждена нога, и он ходит, чуть прихрамывая. Но ты не должна говорить ему об этом. Сделай вид, что не замечаешь.

— Хорошо! — Джери-Ли отвернулась и стала рассматривать себя в зеркале. — Как ты думаешь, папа узнает меня? Я ведь теперь совсем взрослая!

— Я уверена, что он узнает тебя, — ответила со смехом мать.

В таком городе, как Порт-Клер, приезд первого уволенного по ранению солдата не может остаться незамеченным.

Мэр города, городской совет и оркестр колледжа — все собрались по этому случаю на железнодорожной станции. Поперек пути висел плакат с надписью, сделанной красными и голубыми буквами: «Добро пожаловать домой, Бобби!»

Но Роберт Джерарти поступил типично для себя: спрыгнул из вагона не на стороне станции, а на противоположной, прямо на пути. Потому что так ему было ближе к дому.

Тем временем его искали. Люди возбужденно суетились на платформе в поисках пропавшего героя.

— Вы уверены, что он должен приехать именно этим поездом? — с нарастающим раздражением добивался мэр у матери Джери-Ли.

Мать еле сдерживала слезы.

— Он в письме назвал именно этот поезд, — говорила она.

Наконец поезд медленно отошел от платформы.

И в тот же момент раздался крик: «Да вон он?» Роберт был уже на противоположной стороне путей. Он услышал крик, остановился, снял армейскую фуражку, почесал в затылке. Оркестр колледжа грянул марш «Привет герою-победителю'». Мэр, позабыв о своем достоинстве, соскочил с платформы и стал перепрыгивать через рельсы.

Толпа бросилась за ним. Началась суматоха. Мэр, отказавшись от заранее разработанной церемонии встречи, произнес приветственную речь тут же, на пыльной улице, рядом с железнодорожными путями:

— Мы собрались здесь, чтобы приветствовать первого героя Порт-Клера, настоящего героя, получившего ранение в бою за родину, — рядового первого класса Роберта Эф Джерарти...

Но тут к толпе присоединился оркестр, медленно шествовавший через пути, и заглушил остальные слова приветствия. Мэру пришлось умолкнуть.

Отец одной рукой подхватил Джери-Ли, другой обнял мать за плечи.

Джери-Ли подергала его за рукав. Он обернулся к ней, улыбаясь.

— Ты что-то хочешь спросить, Джери-Ли?

— Тебя застрелили в ногу? — прошептала она. Отец рассмеялся, — Нет, лапочка.

— А ма сказала, что ты ранен и теперь будешь хромать.

— Вот это правда, — кивнул отец. — Но меня ранили не в бою.

На лице девочки появилось удивленное выражение.

— Как бы тебе сказать... Боюсь, что твой папка оказался достаточно глупым, чтобы умудриться попасть под машину на войне.

— Но ведь тогда ты не герой, — сказала Джери-Ли с разочарованием.

Он прижался щекой к ее щечке и, улыбаясь, приложил палец к губам.

— Я никому не скажу, если ты не проболтаешься. Она начала смеяться.

— Я тоже — никому, никому... — пообещала она, потом задумалась и спросила:

— А маме можно?

Он ухмыльнулся и поцеловал ее в щечку.

— Подозреваю, что мама уже знает. — Он отстранился немного и вгляделся в ее лицо. — Скажи, тебе кто-нибудь уже говорил, что ты как две капли воды похожа на Ширли Темпл?

Она широко улыбнулась, так, чтобы на щеки выпрыгнули две ямочки.

— Все это говорят, папка! — сказала она гордо. — А ма говорит, что я пою и танцую даже лучше, чем она.

— А мне ты станцуешь и споешь, когда мы придем домой?

Она обхватила ручонками его шею и прижала к себе.

— Да, папка!

— Оставайтесь так! — закричал фотокорреспондент. Для газеты!

Отличный снимок!

Джери-Ли застыла с одной из самых великолепных улыбок — под Ширли Темпл — на губах, но в этот момент мэр каким-то образом всунул свою физиономию между девочкой и фотографом, и когда снимок появился в газете «Еженедельный бюллетень», все, что осталось на нем от Джери-Ли, были руки, обнимающие шею отца.

Джери-Ли дремала, когда сестра принесла ленч. На мгновение она испугалась: прошлое вспомнилось таким живым в полудреме, что настоящее показалось ей вторжением.

Ее отец был удивительным, особенным человеком. Он смеялся над всем окружающим его миром, над городом Порт-Клер и над лицемерием его обитателей.

— Отныне ничто уже не имеет смысла, Джери-Ли, — как-то сказал он дочери. — Однажды они обнаружат, что война действительно изменила мир.

Свобода для нации — нечто большее, чем просто слова. Это очень личная штука.

Тогда она не поняла, что он имел в виду.

В то время она знала только, что мама часто сердилась на отца и почти всегда находилась в состоянии раздражения. Все, что делал отец, а вернее, не желал делать, становилось причиной этого раздражения, и оно частенько выплескивалось на нее, Джери-Ли.

Ее брат, родившийся через год после возвращения отца, не испытал на себе вспышек дурного настроения матери. Он был еще слишком мал. А характер девочки с годами становился все больше и больше похожим на отцовский, о чем мать не уставала повторять ей. Именно это и вызывало гнев матери...

Сестра подала ей меню.

— Доктор сказал, что вы можете взять все, что захотите, при условии, что не будете есть много.

— Я не голодна, — сказала Джери-Ли.

— Но вам нужно хоть что-то съесть, — стала настаивать сестра. — Доктор так сказал.

Джери-Ли бросила беглый взгляд на меню.

— Тогда сандвич с горячим ростбифом. Без подливки. Желе «Джеллиоу» и кофе.

Сестра кивнула.

— Чудесно. Теперь повернитесь на бок, и мы сделаем укол.

Джери-Ли поглядела на шприц.

— Что еще за укол? — — Разве доктор не сказал вам? Это связано с резус-фактором. Если вы еще раз забеременеете, у вас не будет осложнений с ребенком.

Джери-Ли повернулась на бок. Сестра сделала укол быстро и умело.

Джери-Ли даже не почувствовала, как иголка вошла в тело.

— Я не собираюсь еще раз влипнуть, — сердито буркнула она.

Сестра рассмеялась и сказала назидательно:

— Все так говорят, дорогуша. И все возвращаются к нам.

Джери-Ли проследила взглядом, как сестра вышла из комнаты.

«Высокомерная сучка! Стоит им надеть белый халат, и они думают, что все на свете знают».

— Она откинулась на подушки. Слабость сказывалась, но вовсе не такая сильная, как она ожидала. Все говорят об абортах, мол, сегодня это не страшнее, чем обычный насморк. Может быть, они правы, подумалось ей.

Она взглянула в окно. Утренний смог над Лос-Анджелесом уже поднялся.

День обещал быть ясным и солнечным. Она пожалела, что не догадалась заказать телефон в палату. Но они же сказали ей, что все займет только несколько часов. А в результате этот чертов резус-фактор задержит ее здесь на целый день.

Интересно, как проходит встреча? Ее литературный агент должен сейчас уже встретиться с продюсером. С самого начала ей страшно хотелось самой написать сценарий по своей книге. Сценарист, к которому обратились в первый раз, напортачил, как ленивый поденщик. И в конце концов им ничего не оставалось делать, как обратиться к ней.

Джери-Ли казалось, что ее литературный агент несколько зарывается. Он утверждал, что продюсер приперт к стене, и потому стремился выжать из него все, что можно. Он собирался запросить целую сотню тысяч долларов! Она считала, что он сошел с ума. Сто тысяч — это больше, чем заплатил ей за книгу издатель! А она с радостью написала бы сценарий бесплатно...

— Предоставь это мне, милая, — сказал литературный агент миролюбиво.

— Это моя работа. И я знаю, как ее делают. Кроме того, мы всегда можем и скинуть немного.

— О'кей, — неохотно согласилась она. — Только не спугни его, ради всего святого!

— Ни в коем случае! — пообещал агент и, взглянув на нее, спросил:

— Где тебя найти завтра утром? Я спрашиваю на тот случай, если мне нужно будет посоветоваться с тобой.

— Скорее всего дома.

— А если нет?

— В больнице «Кедры».

Он поглядел на нее с удивлением.

— А это еще тебе Зачем?

— Почиститься.

— Тебе? — спросил он, и в голосе его прозвучало крайнее удивление.

— А почему бы и нет? — взвилась она. — Я что не баба? Женщины иногда беременеют. Представь себе! Даже в наши дни и в моем возрасте!

Он вдруг стал ужасно заботливым.

— У тебя есть все необходимое? Я бы мог отвезти тебя...

— Ты прелесть, Майк, — перебила она его. — Но все уже сделано, все подготовлено. Беспокоиться не о чем.

— Но ты позвонишь мне? Когда все будет позади...

— Как только я вернусь домой.

Он вышел из машины и проводил ее до двери дома.

— Ты должна беречься.

— Обязательно, — пообещала она.

Отец как-то сказал, что свобода — штука очень личная. Она задумалась: а что бы он сказал, если бы узнал, что она сегодня сделала? Возможно, он захотел бы только убедиться, что это ее собственный свободный выбор, а не давление обстоятельств. Для него именно это и означало свободу.

Но все кругом думали несколько иначе, чем он. Точнее, даже совершенно иначе. Ее мать, например. Она до сих пор нисколько не изменилась. Узнай она, что дочь сделала аборт, она была бы шокирована. Да и не только она, но и многие другие. Даже среди ее так называемых свободомыслящих друзей были такие, для которых слово «аборт» все еще оставалось почти непристойным.

Она взглянула на поднос с ленчем, стоящий перед ней.

Ростбиф имел тот бледный, анемичный вид, который отличает больничную пищу. Настороженно и брезгливо она стала резать упругое, как резина, мясо и бросила нож и вилку с отвращением. Она действительно не хотела есть.

Джери-Ли опять взглянула в окно. Там уже торжествовал яркий калифорнийский день. Ничего общего с тем, что было в январе в далеком Порт-Клере...

Ей вспомнился один снежный день...

Северные ветры приносили с пролива пронизывающий холод. Она торопливо шла к остановке автобуса, чтобы успеть к началу занятий в школе. Шла и дрожала от холода.

Снег падал всю ночь и теперь лежал чистый, ослепительно белый, искристый. Он скрипел под ее галошами. Чтобы согреться, она побежала по тропинке.

Бульдозер работал с самого раннего утра, расчищая дорогу. Снег был аккуратно уложен в два сугроба по обе стороны проезжей части. Она взобралась на сугроб и, скользя, спустилась по другой его стороне на шоссе. Здесь, на асфальте, снег был заляпан грязью от проезжающих машин и успел от этого побуреть... Месиво...

Вдалеке появился автобус.

Казалось, все это было безумно давно.

В прошлом веке.

Впрочем, в известной мере так оно и было — в прошлом веке...

Глава 2

— Всегда в такую погоду словно умираешь... — сказал сосед.

Джери-Ли отвернулась от окна и взглянула на него.

Уже три месяца, как она ездит этим автобусом в Порт-Клерский Центральный колледж, и каждый раз этот человек оказывается сидящим рядом с ней.

Но только сегодня он заговорил с ней.

— Да, — ответила она, и ее глаза неожиданно для нее самой наполнились слезами.

А сосед продолжал смотреть мимо нее в окно.

— Снег... Почему каждый раз этот проклятый снег? — спросил он, не обращаясь ни к кому в отдельности.

— Снег, снег... Мне хочется умереть, — продолжал он, произнося это как-то между прочим.

— Мой отец умер, — сказала Джери-Ли.

Первый раз за все это время он посмотрел прямо на нее. В его голосе появилась нотка смущения.

— Извините, — сказал он. — Я не заметил, что говорю вслух.

— Не беспокойтесь.

— Я вовсе не хотел... чтобы вы заплакали.

— Я не плачу! — сказала она с вызовом.

— Конечно, не плачете, — согласился он тут же. Она ощутила странную боль в животе, какой прежде не испытывала, и с чувством стыда подумала, что уже долгое время не вспоминала об отце. Пожалуй, отчиму оказалось совсем не так уж и трудно занять место отца в ее сознании.

Лицо соседа показалось ей худым и морщинистым.

— Вы ездите в колледж? — спросил он.

— Да.

— Какой курс?

— Второй.

— Вы выглядите старше, — сказал он. — Я бы подумал, что вы уже выпускница.

Его бледные щеки слегка порозовели. Может, от смущения?

— Я надеюсь... Я имел в виду... Я вовсе не хотел вас обидеть. Я не так уж много знаю о молоденьких девушках...

— Все о'кей, — сказала она. — Мне обычно дают больше лет, чем на самом деле.

Он улыбнулся, почувствовав, что сделал ей приятное своей ошибкой.

— И тем не менее, простите меня, — сказал он и представился:

— Уолтер Торнтон.

Она совсем по-девчоночьи вытаращила глаза.

— Вы — тот самый? Он не дал ей закончить.

— Да, да, тот самый Уолтер Торнтон, — сказал он торопливо.

— Но, — выдохнула она, — вы каждое утро ездите этим автобусом... Он рассмеялся.

— А вам известен иной путь к станции?

— Но у вас две пьесы на Бродвее одновременно... и еще фильм...

— И еще я не вожу машину, — он взглянул на нее. — Откуда вы знаете все это обо мне?

Он спросил это из чистого любопытства.

— Господи, здесь все это знают!

— Странно. Обычно в школах девочки знают об актерах, а не о писателях.

— Я хочу стать писателем, — сказала она гордо.

— А почему не актрисой? — удивился он. — Вы достаточно красивы, чтобы стать актрисой.

Она вспыхнула до корней волос.

— Почему вы так говорите? Разве я не могу хотеть стать писателем?

— Конечно можете, — признался он. — Просто это несколько необычно.

Большинство девушек мечтают поехать в Голливуд, стать кинозвездами.

— Может быть, я тоже поеду туда, — сказала она задумчиво.

Тем временем автобус замедлил ход, — они приближались к железнодорожной станции. Мужчина встал и улыбнулся девушке.

— Увидимся завтра и еще поговорим.

— О'кей, — согласилась она.

Джери-Ли следила за его высокой фигурой в развевающемся на ветру плаще до тех пор, пока он не скрылся в зале ожидания нью-йоркского экспресса, прибывающего в 8.07.

Берни Мэрфи, парень, с которым она в тот год дружила, ждал ее перед школой.

— Ты знаешь, с кем я познакомилась сегодня в автобусе? — спросила она его возбужденно, не успев даже поздороваться. — С Уолтером Торнтоном!

Представляешь? Я сидела рядом с ним целых три месяца и даже не знала, кто рядом со мной!

— А кто он, этот Уолтер Торнтон? — спросил Берни.

— А кто такой Микки Маус? — фыркнула она с презрением.

Когда Джери-Ли было десять лет, произошли два события, изменившие ее жизнь. Во-первых, ее мать вышла замуж во второй раз. И во-вторых, Джери-Ли написала рассказ, который впоследствии поставила как пьесу на школьном выпускном вечере.

Назвала она пьесу «Кровавая волшебная сказка». И она действительно была кровавой: когда упал занавес, все персонажи уже были трупами.

Поскольку она совмещала в едином лице автора, режиссера и продюсера, Джери-Ли взяла себе единственную роль, в которой было две ипостаси: поварихи, казненной по приказу злого короля, и ведьмы, в которую превратилась повариха, восстав из могилы. Ведьма вернулась на землю, чтобы отомстить королю.

Джери-Ли наслаждалась ощущением власти. В те, увы, быстро пролетевшие дни она была самой значительной персоной среди учащихся пятого выпускного класса. Тогда впервые она почувствовала, какое влияние может оказывать на людей, и инстинктивно поняла, что именно написанные ею слова стали источником этой кружащей голову власти и могущества.

После спектакля, прижимая к груди награду за литературное творчество, с лицом, все еще со следами черного, как зола, грима ведьмы из спектакля, она прибежала к матери и объявила о своем решении:

— Я собираюсь стать писателем, ма1 Ее мать, сидевшая рядом с мистером Рэндолом из Фермерского банка, неопределенно улыбнулась. Она едва видела спектакль — слишком была занята тем, что обдумывала предложение, которое сделал ей предыдущим вечером Джон Рэндол.

— Чудесно, милая, — сказала она. — Но ты ведь собиралась стать актрисой, насколько я помню.

— Собиралась, — подтвердила Джери-Ли. — Но я передумала.

— Насколько я могу судить, ты выглядела очень красиво на сцене. Но это мнение матери. А как вы считаете, Джон?

— Она была самой красивой девочкой на сцене, — искренне присоединился к мнению матери Джон.

Джери-Ли вытаращила на них глаза. Господи, да они ослепли, что ли? В том-то и заключалась ее главная задача как актрисы, чтобы выглядеть как самая отвратительная ведьма!

— Значит мой грим никуда не годился, — заявила она.

Мать улыбнулась снисходительно.

— Не волнуйся, девочка, мы с Джоном считаем, что ты была очаровательна.

После торжества они пошли ужинать в ресторан «Порт-клерский кабачок».

Там подавали при свечах, их стол стоял на террасе с видом на пролив.

— Мы должны сказать тебе нечто очень важное, девочка! — объявила мать после десерта.

Но Джери-Ли была занята тем, что наблюдала за подвыпившей парочкой за столиком напротив — они откровенно тискались.

— Джери-Ли! — прикрикнула на нее мать, заметив, куда направлены взгляды девочки. Джери-Ли перевела взгляд на мать.

— Я сказала, что мы должны сообщить тебе нечто очень важное!

— Да, мама, — и Джери-Ли сразу же стала послушным ребенком.

Мать заговорила смущенно:

— Видишь ли... С тех пор, как умер твой отец... словом, ты понимаешь, как трудно мне одной заботиться и о тебе, и о твоем брате, и ходить на работу в банк каждый день...

Джери-Ли сидела молча. Она начала понимать, о чем пойдет речь, но еще не знала, как она ко всему этому отнесется.

Мать поглядела на Джона Рэндола в поисках поддержки. Он благодушно кивнул. Тогда мать нашла его руку под столом и ухватилась за нее.

— Мы... Я подумала, что было бы лучше, если бы и ты, и твой братик опять бы имели отца, — и она добавила торопливо:

— Бобби скоро исполнится шесть лет, и ему нужен отец, чтобы узнать многие важные для мальчика веши... Ты же знаешь — игры в мяч, рыбалка и все такое прочее в этом роде...

Джери-Ли внимательно посмотрела в глаза матери, потом перевела взгляд на мистера Рэндола.

— Ты хочешь сказать, что решила выйти за него замуж?

В ее голосе отчетливо прозвучала нотка удивления, даже недоверия: ее отец был так непохож на мистера Рэндола. Он всегда смеялся и всегда в нем бурлили какие-то проказы, шутки, затеи. А мистер Рэндол практически не улыбался.

Мать умолкла.

Заговорил мистер Рэндол.

Мягко, вкрадчиво, доверительно, словно он разговаривал с клиентом в банке, пытающимся выяснить, откуда возникла неточность в его месячном банковском отчете.

— Я буду очень хорошим отцом для вас обоих. Ты очень милая девочка, и твой брат мне нравится.

— А я вам не нравлюсь так, как он? — спросила Джери-Ля с детской безошибочной логикой.

— Конечно же нравишься, — сказал он быстро. — Я думаю, что дал это понять достаточно ясно.

— Но вы этого не сказали.

— Джери-Ли! — в голосе матери опять появились нотки возмущения. — Ты не имеешь никакого права разговаривать так с мистером Рэндолом.

— Все в порядке, Вероника, — сказал он тем же мягким, вкрадчивым голосом. — Ты мне нравишься, Джери-Ли. И я был бы горд, если бы ты согласилась, чтобы я стал твоим отцом.

Джери-Ли смотрела ему прямо в глаза. Впервые она заметила, что в самой глубине их теплится настоящая доброта и внимание к людям. И вей в ней мгновенно ответило на это. Но сама она ничего не смогла произнести в ответ.

— Я знаю, что никогда не сумею занять место твоего настоящего отца, но я люблю твою мать и буду очень заботливым отцом и тебе и Бобби, — сказал он со всей искренностью, на которую был способен.

— А вы разрешите мне держать цветы на венчании? — спросила неожиданно Джери-Ли и улыбнулась от предвкушения этой радостной процедуры.

Джон Рэндол с облегчением рассмеялся. — Ты можешь делать все, что захочешь! — сказав он и положил руку на руку матери. — Кроме одного — быть невестой.

Через год они обвенчались. Джон Рэндол оформил отцовство по всем законам, и ее имя стало теперь Джери-Ли Рэндол.

Когда она впервые подписалась этим новым именем, она испытала странную легкую грусть. Теперь уже практически ничего не осталось из того, что напоминало бы ей об отце и связывало с ним. Бобби, который никогда его толком не знал, уже все забыл. Возможно, что и она со временем забудет, подумала Джери-Ли.

Глава 3

Джон Рэндол оторвал взгляд от «Нью-Йорк Тайме» и оглядел поверх газеты вошедшую в комнату к завтраку дочь. Джери-Ли обошла стол и поцеловала его в щеку, Он уловил легкий запах ее духов.

Она села на свое обычное место и произнесла ясным, радостным голосом, как обычно:

— Доброе утро, папа!

Он с улыбкой поглядел на нее — Джон Рэндол по-настоящему полюбил свою приемную дочь.

Удивительно — в ее лице не было, казалось бы, ни одной правильной черты, как бывает обычно, если женщина красива. Нос был чуть великоват, вернее даже длинноват, рот слишком крупный, скулы выдавались, а глаза казались слишком большими для такого лица. И все же все вместе это производило удивительный эффект: достаточно было один раз взглянуть на нее, чтобы уже никогда не забыть это лицо.

Она была по-своему блистательна красива.

Этим утром он заметил, что дочь уделила своей внешности гораздо больше внимания, чем обычно. Волосы казались еще более шелковистыми, чем всегда, кожа ослепительно белой и нежной. Хорошо, что она практически не пользуется косметикой, хотя многие девушки в ее возрасте уже злоупотребляют гримом.

— Что-то с тобой происходит, — сказал он.

Она взглянула на него, наливая себе молока в корнф-лекс.

— Что ты сказал, папа?

— Я сказал, что-то происходит с тобой.

— Ничего особенного.

— Ладно, ладно, — сказал он мягко. — В вашей группе появился новый мальчик?

Она рассмеялась и покачала головой.

— Ничего подобного!

— Значит, по-прежнему Берни?

Она продолжала смеяться, но ничего не ответила.

— Должен же быть кто-то.

— Папа, почему каждый раз это обязательно должен быть какой-то парень?

— Потому что ты девушка.

— Ничего подобного! Просто я встретила вчера одного человека. В автобусе.

— В автобусе? — переспросил он с недоумением.

— Он сидел рядом со мной вчера, — сказала она. — Представляешь, три месяца он сидел рядом со мной, и я даже подумать не могла, кто он!

— Он? — теперь Джон действительно недоумевал. — Да кто он?

— Уолтер Торнтон, — сказала она. — Я-то всегда думала, что он приезжает сюда только на лето. Никогда не предполагала, что он тут живет постоянно.

— Уолтер Торнтон? — переспросил он, и в голосе его прозвучал намек на неодобрение.

— Да. Величайший американский писатель!

— Но он коммунист! — неодобрение в его голосе стало отчетливым, настоятельным.

— Да кто это сказал? — возмутилась она.

— Сенатор Маккарти. Более двух лет назад. Торнтон был вызван в комиссию на основании пятой поправки об антиамериканской деятельности и давал показания. А всем известно, что это означает. Когда газеты сообщили об этом, мы в банке серьезно рассматривали возможность попросить его перейти в какой-нибудь другой банк.

— Так почему же не попросили? — Сам не знаю, — ответил он задумчиво.

— Возможно, нам стало жаль его. В конце концов, в нашем городе мы — единственный банк. Для него было бы крайне неудобно искать банк в другом месте и, может быть, даже уезжать из города.

Джери-Ли достаточно много слышала разговоров о банковском бизнесе, чтобы иметь общее представление об основах его.

— У него достаточно большая сумма в нашем банке? — спросила она с невинным видом.

Отчим покраснел.

Она попала в самое больное место. Если говорить с предельной откровенностью, у этого писателя самый большой счет и самые крупные поступления наличностью. Никакой другой клиент не мог сравниться с ним.

Словом, еженедельный его доход был фантастическим.

— Да, — пришлось сказать ему.

Она не стала продолжать эту тему, добравшись до сокровенной сути всей этой истории.

Отчим посмотрел на нее. Она неуловимо отличалась от других девушек и даже женщин, которых он знал. Бесспорно, ее мать не обладала такой способностью сразу же добираться до скрытой сущности вещей, как эта девочка, еще только вступающая в юношеский возраст. Он замечал, что во многих вопросах она мыслила скорее как мужчина и в то же время оставалась абсолютной женщиной.

— Что он из себя представляет? — спросил он с любопытством.

— Кто этот он, который что-то из себя представляет? — спросила Вероника, внося бекон и яйца из кухни.

— Уолтер Торнтон. Джери-Ли встретила его, когда ехала в автобусе.

— О, вы о нем? Я прочитала в газете, что он сейчас разводится.

Она подошла к внутренней лестнице, ведущей на второй этаж, и позвала:

— Бобби! Спускайся завтракать! Ты уже опаздываешь в школу.

Сверху донесся голос мальчика:

— Я не виноват, мам! Это Джери-Ли все утро торчала в ванной.

Вероника возвратилась к столу.

— Я совершенно не представляю, что с ним делать. Каждый день он опаздывает и каждый день у него новая причина.

Джон бросил хитрый взгляд на дочь. Джери-Ли чуть-чуть покраснела.

— Не стоит волноваться, — сказал он успокоительно жене. — Обычно это бывает у мальчишек в таком возрасте. Но я всегда могу подвезти его по дороге в банк.

Вероника обратила, наконец, свое внимание на дочь.

— Так что он из себя представляет? Как он выглядит? Мистер Смит из супермаркета говорит, что каждый раз, когда миссис Торнтон приходит за покупками, от нее пахнет алкоголем! Порой она бывает даже просто пьяна, как ему кажется. Все они так ему сочувствуют!

***

Джери-Ли пожала плечами.

— Мне он показался очень симпатичным. Спокойным. Никогда бы не подумала, кто он на самом деле.

— Ты ему сказала, что хочешь стать писателем? Джери-Ли кивнула.

— Что он сказал?

— Он сказал, что это неплохо. Он разговаривал очень вежливо.

— Хорошо если бы он прочитал что-нибудь из твоих рассказов. Он мог бы дать тебе совет.

— О, мама! Не говори так! — воскликнула Джери-Ли. — Такой человек, как он, не станет утруждать себя чтением всякой ерунды, написанной школьницей!

— Не знаю, не знаю, ты во всяком случае...

— Я не думаю, что Джери-Ли следовало бы обременять его такой просьбой, — перебил ее Джон. — Джери-Ли права. Он профессионал. И просить его читать что-то просто нехорошо. У него наверняка масса гораздо более серьезных и важных дел.

— Но... — начала было Вероника. И опять муж перебил ее.

— Кроме того, он не совсем тот тип человека, с которым Джери-Ли может иметь дело. Он совершенно из другого мира, не такой, как мы. У него другие мерки, другие взгляды. Наконец, общеизвестно, что у коммунистов очень свободные взгляды на мораль...

— Он коммунист! — охнула Вероника. Джон кивнул.

— Мистер Карсон сказал, что банку следует быть осторожным в делах с этим человеком. Нам бы не хотелось, чтобы у кого-нибудь возникли неверные представления о нашем банке из-за того, что у нас лежат его деньги.

Мистер Карсон был президентом банка, одним из лидеров республиканской партии в городе и весьма влиятельным человеком в Порт-Клере. На протяжении двадцати лет именно он лично подбирал мэра города, хотя и был слишком скромен, чтобы занять это кресло самому.

***

— Конечно, если мистер Карсон сказал... — Вероника не скрывала, что для нее это мнение решающее.

— А я считаю, что все это совершенно несправедливо! — с неожиданной горячностью вступила в разговор Джери-Ли. — Есть много людей, которые считают, что сенатор Маккарти еще хуже, чем коммунисты.

— Сенатор Маккарти истинный американец. Только он один тогда встал между нами и наступающим коммунизмом. И преградил ему путь. Так, как повел себя тогда Трумэн... Боже, да мы должны быть счастливы, что не отдали им всю страну! — твердо сказал Джон.

— Твой отец совершенно прав, милая, — сказала Вероника. — И чем меньше ты будешь иметь дел с ним, тем лучше.

Внезапно Джери-Ли почувствовала, что она на грани слез.

— Я не имею с ним никаких дел, мама! Он всего-навсего сидел рядом со мной в автобусе!

— Значит, все в порядке, Джери-Ли, — голос матери стал мягким и успокаивающим. — Просто проследи, чтобы люди не видели тебя слишком часто разговаривающей с ним.

В столовую ворвался Бобби, выдвинул с грохотом стул, плюхнулся на него и стал накладывать себе на тарелку бекон и яичницу.

— Что с тобой произошло, Бобби? Ты забыл правила приличия! Где твое «доброе утро»? Ты даже не сказал «доброе утро»!

— Доброе утро, — пробормотал Бобби с полным ртом и хмуро поглядел на сестру. — Это все она виновата. Если бы она не торчала так долго в ванной, я бы не опаздывал.

— Не стоит так волноваться и переживать, — сказал примирительно Джон. — Я подброшу тебя к школе. Бобби с торжеством взглянул на сестру.

— Блеск, па! Спасибо!

На мгновение Джери-Ли почувствовала ненависть к брату и к тому чувству мужской солидарности, которое связывало его и их отца. Впрочем, может быть, так оно и должно быть. В конце концов, она ведь девочка. Но все же обидно, что жизнь устроена так несправедливо. То, что она девочка, вовсе не причина, чтобы заставлять ее каждый раз чувствовать себя лишней в мужском мире, выталкивать ее из него.

— Она встала из-за стола.

— Я пошла.

— Хорошо, дорогая моя, — сказала мать, собирая грязные тарелки.

Джери-Ли обошла стол и как послушная девочка поцеловала мать и отца.

Взяла учебники, вышла на улицу и заспешила к автобусной остановке.

В это утро мистера Торнтона в автобусе не было. И на следующее утро его тоже не было, и на следующее...

Через несколько дней она прочитала в газете, что он уехал в Голливуд на съемки своего нового фильма и что затем он отправится в Лондон, где поставлена одна из его пьес.

Только на следующее лето, через день после того, как ей исполнилось шестнадцать лет, она снова увидела его. Но к этому времени она уже не была девочкой. Она была женщиной.

Впрочем физически она созрела уже давно. Груди у нее начали наливаться, когда ей только-только исполнилось одиннадцать лет. К двенадцати годам у нее начались месячные. К пятнадцати в ее лице еще оставалась детская пухлявость, но за зиму она совершенно исчезла, и щеки ее словно обточил талантливым резцом неведомый мастер. Тогда же она заметила, что под мышками и на лобке волосы у нее загустели. Как и все другие девочки, она стала брить подмышки и пользоваться дезодорантом, но одновременно она уловила в себе и некоторые другие изменения.

Началось все весной, когда она как член девчачьей группы поддержки бейсбольной команды колледжа пришла болеть за них на городской стадион.

Как и все другие девочки, она надела специальную форму болельщиков — свободный свитер с крупными оранжево-черными буквами ПК, что означало Порт Клер, на белом фоне и очень короткую юбочку — впоследствии ее назовут мини, едва прикрывающую бедра.

Девочки, как обычно, заняли места на своей трибуне, то есть сразу же за «домом» своей команды и дальше, по направлению ко второй и третьей базе.

Мисс Каррузерс, педагог по физическому воспитанию колледжа, выстроила их, как обычно, перед трибуной, а сама вместе с Джери-Ли, которая в прошлом году была лидером группы поддержки, встала впереди и руководила «скандиркой», призванной воодушевлять команду.

Минут через пятнадцать мистер Лоринг, тренер колледжа по бейсболу, подошел к ней, хмурый и решительный.

— Мисс Каррузерс, могу ли я поговорить с вами?

— Конечно, мистер Лоринг, — ответила преподавательница, ожидая продолжения.

— Конфиденциально, — мрачно уточнил тренер. Она кивнула, и они отошли в сторону ложи для гостей. Оглянувшись и убедившись, что поблизости нет никого, кто мог бы расслышать, о чем он говорит, мистер Лоринг сказал раздраженно:

— Скажите, мисс Каррузерс, что вы вознамерились сделать с моей командой?

— Я... я не понимаю вас, — ответила она в полной растерянности.

— Вы что, ничего не видите? — сказал он резко. — За те пятнадцать минут, что вы на трибуне, мои мальчики пропустили два легких удара, один полевой игрок споткнулся на бегу, заскочив за поле, а питчер принял простой, не крученый мяч животом, вместо того, чтобы легко поймать его.

Она все еще не понимала.

— Помилуйте, мистер Лоринг, какое отношение все это имеет ко мне и моим девочкам?

— Боже! — взорвался он. — Или вы уберете этих ваших девочек отсюда, или у меня больше не останется команды к тому времени, когда начнутся календарные игры, — они все будут валяться с травмами.

— Мистер Лоринг! — возмущенно начала она. — Мистер Лоринг, мои девочки совершенно не мешают вашим мальчикам, они просто выполняют свое дело!

— Ваше дело — подбадривать ребят, — огрызнулся тренер, — а не дразнить и искушать их и не сводить с ума. Вы посмотрите вон на ту, — тренер указал на девушку, стоявшую впереди группы, — разве не видно, что из нее просто выпирают все ее прелести...

— Вы имеете в виду Джери-Ли?

— Вот ту, ту! — яростно повторил он. — Может быть, вы скажете, что это пуговицы у нее на свитере?

Некоторое время мисс Каррузерс молча разглядывала Джери-Ли. Да, не было ни малейшего сомнения в том, что ее животная женственность бросалась в глаза. А соски под свитером, твердые и четко обрисованные, действительно торчали, как пуговицы.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — пробормотала она задумчиво.

— Вы должны что-то сделать с ней, — продолжал наступать тренер. — Хотя бы заставьте ее носить бюстгалтер или еще что там у вас есть...

— Все мои девочки носят бюстгалтеры, — обрела голос преподавательница.

— Тогда достаньте такой, чтобы он держал как следует! — рявкнул тренер.

В этот момент с дальнего конца бейсбольного поля донесся грохот — полевой игрок со всего разбега врезался в ограждение и шлепнулся на землю.

К нему бросились другие игроки. Тренер побежал туда.

Когда Лоринг прибежал, парень уже сидел и поводил головой, словно побывал в нокдауне.

— Черт бы тебя побрал, Берни! — заорал тренер. — Ты что, решил покончить жизнь самоубийством?

— Нет, сэр. Я хотел поймать мяч, но солнце ослепило меня, и я потерял его из виду, сэр!

Лоринг поднял голову и стал подчеркнуто внимательно разглядывать небо.

— Солнце? Какое солнце? — спросил он наконец, еле сдерживая гнев. — Какое солнце, черт побери, если все небо затянуто облаками?

Но тут он опустил голову и увидел Джери-Ли. Даже на таком расстоянии можно было различить, как волнующе двигались под свитером ее груди.

Сдерживать себя дальше он уже не мог.

— Мисс Каррузере! — заорал он на весь стадион. — Уберите ваших девиц с моего поля!

Берни поджидал Джери-Ли после окончания занятий. Ом зашагали к остановке автобуса, я он легко попал в ногу с девушкой.

— Ты не ушибся тогда, Берни? — спросила она.

Он отрицательно покачал головой.

— Но ты действительно врезался в забор, правда ведь? Тебе бы следовало лучше смотреть, куда бежишь. О чем ты думаешь?

— Я... я загляделся на тебя, — признался он.

— И глупо! Тебе следует смотреть на мяч.

— Будто я не знаю. Тренер сказал то же самое.

— Тогда почему же ты смотрел не на мяч, а на меня? — настаивала с невинным видом девушка.

— Будто ты не знаешь.

— Не знаю.

— Ты очень выросла с прошлого года.

— Конечно, я выросла, глупый. И ты вырос.

— Я не в том смысле, — сказал он, поднимая руку над головой. — Я в том смысле, что... — и он выставил обе ладони перед грудью.

— Ты имеешь в виду...

— Угу. Прямо как у Мэрилин Монро. Все ребята говорят.

Она покраснела и невольно опустила глаза вниз, словно хотела убедиться в правомерности такого сравнения.

— Они идиоты, эти твои ребята, — фыркнула она, но в то же время почувствовала, что соски напряглись, и по всему телу прошла неведомая теплая волна.

Глава 4

«Пляжный клуб», расположенный на самом мысе, обычно открывал сезон в середине мая. К этому времени сюда начинали съезжаться отдыхающие из Нью-Йорка, которые приезжали только на лето. Впрочем, сначала они приезжали только на уик-энды, а когда заканчивались занятия в школах и колледжах — и на все лето. К этому времени клуб уже всю неделю был переполнен детьми, а к концу недели и отцы семейств выбирались на пляж, чтобы подставить солнцу побелевшие за зиму тела, и лежали разморенные после тенниса или гольфа. Каждый воскресный вечер клуб устраивал обед с буфетом и с танцами для своих членов.

Работать в этом клубе мечтали все местные молодые люди. Берни первый подал Джери-Ли мысль попробовать предложить им свои услуги.

— Я этим летом буду работать в клубе, — похвастал он.

— Это в каком же качестве? — Спасателем.

— Так ты же плохонький пловец. Даже я плаваю лучше, чем ты.

— Они это знают, — усмехнулся Берни.

— И все равно тебя берут?

— Угу, — кивнул он. — Они полагают, что поскольку я большой и сильный, ребятня станет слушаться меня.

Она кивнула. В свои семнадцать лет Берни вымахал за сто восемьдесят, раздался в плечах, был мускулистым.

— Кроме того, они уже наняли двух потрясных пловцов, чтобы охранять морской пляж, — именно там они нужны. А я буду работать в бассейне. Там легче и проще.

— И кроме того, именно там вертятся все городские девчонки, — сказала она, испытывая странные уколы ревности. — Ты действительно хорошо устроился.

Он покраснел.

— Ты даже и не думай, Джери-Ли. Ты же знаешь, я не смотрю на других...

— Даже если они заявляются в этих модных купальниках, которые французы назвали бикини?

— Да разве можно их сравнить с тобой? — пробормотал он смущенно. — Слушай, а почему бы и тебе не попытаться получить в клубе работу?

— А что я могу делать?

— Я слышал, как мистер Коркорэн кому-то говорил, что им нужны официантки. Вовсе не такая уж плохая работа: несколько часов в ленч и в обед. А все остальное время ты свободна. И мы сможем часто быть вместе...

— Не знаю, — протянула она нерешительно. — Не думаю, что отец согласится. Ты же знаешь, как он относится ко всем этим отдыхающим.

— Но почему бы тебе не спросить?

— А почему ты думаешь, что я могла бы получить работу официантки?

— Мистер Коркорэн говорил, что многие девушки, с кем он уже разговаривал, недостаточно хороши. А для клуба очень важно, чтобы в нем работали красивые люди. — Он бросил на нее взгляд. — У тебя никаких проблем не будет.

— Ты действительно так считаешь? — улыбнулась она.

Он кивнул.

— Может быть, и правда стоит спросить отца...

Отец согласился, что идея хорошая.

Он давно заметил, что дочь бурно развилась физически, н у молодых людей так же бурно возник к ней повышенный интерес. И он подумал, что теперь, когда занятия в колледже окончились, и у нее будет много свободного времени, было бы лучше, чтобы у нее появилось какое-нибудь постоянное занятие. Ну а коль скоро Джон дал согласие, он постарался сделать больше — встретился с мистером Коркорэном, переговорил с ним, после чего работа ей была обеспечена, поскольку банк владел первой закладной на клуб.

До окончания занятий она работала только по уикэндам. Днем она сервировала ленч у бассейна, а воскресными вечерами работала как официантка в клубном обеденном зале.

С ленчем у нее никаких сложностей не возникало, Простое меню: в основном гамбургеры и горячие сосиски, несколько типов сандвичей и к ним еще заказывали чаще всего капустный салат, картошку и жаркое по-французски. Когда ленч заканчивался — обычно это происходило около трех часов дня, она освобождалась до шести вечера. В шесть ей следовало быть в обеденном зале и помочь накрывать столы.

Три другие девушки, с которыми она работала в обеденном зале, уже имели опыт работы в клубе — за плечами у них было по два сезона — и потому великолепно ориентировались в обстановке. В результате Джери-Ли обнаружила, что самая грязная работа странным образом досталась только ей.

Кроме того, обеды превращались в кошмар еще и потому, что метрдотель и шеф-повар, братья-итальянцы, создавали атмосферу нервозности и паники, истерически выкрикивая что-то друг другу по-итальянски и командуя всеми на ломаном английском.

Когда в школах закончились занятия и все отдыхающие уже перебрались сюда на лето, по воскресеньям начались танцы. Маленький оркестр приехал из Нью-Йорка. После завершения обеда Джери-Ли и другие девушки могли перейти в бар, где располагалась площадка для танцев, посидеть на террасе, послушать музыку и наблюдать, как танцуют члены клуба.

Берни и еще один юноша обслуживали небольшие столики для коктейлей, поставленные вокруг танцевальной площадки, и Джери-Ли обычно ждала, когда Берни освободится, потому что он отвозил ее домов. Чаще всего это бывало около часу ночи.

Отец Берни принял участие в оплате автомашины «Плимут Бельведер» 1949 года выпуска. Тем не менее, на нее ушли почти все заработанные юношей деньги. За это лето, ухаживая за машиной" работая на пляже в в баре, Берни заметно повзрослел, загорел, волосы его выгорели под солнцем, — он уже не был мальчиком.

Его взрослению способствовали и юные девицы, дочери членов клуба. В качестве спасателя он в очередь с другим юношей всегда был у бассейна, н девицы всячески испытывали действие своих юных чар именно на нем.

Джери-Ли отлично все это видела — обычно после полуденной работы она переодевалась в купальник и шла окунуться в бассейн, чтобы остыть после беготни, отдохнуть.

Девицы беспрерывно просили Берни то принести коку, то сигареты, то полотенце или показать, как плавать, как исправить движение рук или научить нырять.

Джери-Ли ловила себя на том, что где-то в глубине души у нее шевелится ревность от того, что Берни пользуется таким вниманием и явно наслаждается этим. Но она никогда не позволила себе даже намекнуть ему, что замечает все это. Чтобы совладать с собой, она обычно соскальзывала в бассейн и начинала плавать взад и вперед, делая энергичные, сильные гребки до тех пор, пока ее руки не уставали и не делались свинцовыми, словно налитые свинцом. Затем она выбиралась из бассейна в дальнем конце, в стороне от кресел спасателей, раскладывала полотенце на цементном полу, окружающем бассейн, и читала. Когда подходило время возвращаться ва работу, она сворачивала полотенце и покидала бассейн" не оглядываясь и не обращая внимания на спасателей.

Вскоре Берни обратил внимание на странное поведение Джери-Ли и спросил вечером по дороге домой:

— Слушай, а почему ты не разговариваешь со мной, когда приходишь искупаться днем?

— Следи за дорогой, — сказала она, не отвечая на-его вопрос.

— Ты на меня за что-то сердишься?

— Нет, — коротко ответила она. И добавила:

— Ты же знаешь правила.

Мистер Коркорэв не потерпит, чтобы служащие общались и болтали" когда вокруг члены клуба.

— Перестань, о чем ты! Никто не обратит внимания, и ты это прекрасно знаешь.

— И кроме того, ты слишком занят, — и в голосе ее появился легкий нью-йоркский говорок, — о, Берни, погляди, не слишком ли короткий я делаю гребок, когда плыву кролем? Берни-и, я умираю, как хочу коку... Бе-ер-ни, дай прикурить, пожалуйста!

— Слушай, похоже, ты ревнуешь?

— Я? Ни капельки!

— Но все это входит в мои обязанности.

— Конечно! — ответила она с отчетливо различимой ноткой сарказма в голосе.

Берни молчал всю дорогу до самого мыса. Там он поставил машину на место парковки — оттуда открывался великолепный вид на пролив — и заглушил мотор. Рядом стояли еще две или три машины с выключенными моторами и погашенным светом. Было еще очень рано. Позже, когда бар в клубе закроется, здесь будет полно машин... Из соседней машины донесся звук музыки, — там включили радиоприемник.

Берни придвинулся к Джери-Ли и сделал попытку ее обнять. Она оттолкнула его руки.

— Я устала, Берни. Я хочу домой.

— Просто ты ревнуешь.

— Просто мне не нравится, что они делают из тебя дурака — вот и все.

— Они вовсе не делают из меня дурака, — сказал он быстро. — Я обязан быть внимательным к членам клуба.

— Точно.

— И кроме того, никто из них не достоин даже нести твой шлейф. Они все жутко самодовольные, надутые, пустые и деланные.

— Ты действительно так считаешь?

— Он кивнул.

— Даже Мэриэн Дейли?

Семнадцатилетняя блондинка Мэриэн Дейли беззастенчиво пользовалась снисходительностью своих родителей, которые любили ее до идиотизма. Она носила самые крохотные бикини во всем клубе и, как говорили. по широте взглядов превосходила остальных нью-йоркских девочек.

— А она — самая пустышка из всех, — горячо заявил Берни. — Все парни знают, что она самая гнусная ломака из всех!

Сам того не подозревая, он сказал именно то, что нужно было для успокоения Джери-Ли. И она смягчилась.

— А я-то уж было подумала... Она ведь ни на минуту не оставляет тебя в покое.

— Она ни на минуту не оставляет в покое и других ребят тоже, — сказал он, давая понять, что больше не хочет о ней говорить, и опять потянулся к девушке.

Она прильнула к нему и подняла лицо, подставляя губы поцелую... Его губы были теплыми и мягкими.

Она задохнулась и положила голову ему на плечо.

— Здесь слишком тихо, — сказала она задумчиво.

— Угу... — отозвался он и снова принялся целовать ее.

На этот раз его губы были не такими мягкими, а поцелуи стали более требовательными.

Она почувствовала возбуждение. Что-то в ней отвечало его волнению.

Сердце начало колотиться. Она приоткрыла губы и почувствовала, как его язык скользнул внутрь. Сразу же по всему телу пробежала теплая волна и словно вымыла из нее все мысли... Она прижалась к нему сильнее.

Его руки соскользнули с ее плеч, опустились вниз и легли ей на груди.

Он почувствовал, как затвердели ее соски.

— О Господи... — задохнулся он и стал расстегивать пуговицы на ее блузке. Она остановила его руку.

— Нет, Берни, не надо... Не надо все портить.

— Ты сводишь меня с ума, Джери-Ли, — прошептал он осевшим голосом. — Я умираю, как хочу потрогать их... Просто потрогать, ничего больше...

— Ты же знаешь, что это нехорошо и к чему все это ведет...

— Черт побери! — воскликнул он вдруг, отталкивая ее. — Ты еще хуже ломака, чем Мэриэн Дейли. Она-то по крайней мере позволяет трогать грудь и соски.

— Значит, и ты этим с ней занимался?

— Я нет, — буркнул он, зажигая сигарету.

— Насколько я понимаю, тебе нельзя курить.

— Сейчас я не тренируюсь.

— Так откуда же ты знаешь, что она позволяет и что нет, если ты с ней не занимался этим?

— Мне говорили ребята, которые все это проделывали. Хотя... и я бы мог, да!

— Так почему не поехал с ней? Если это то, чего ты хочешь?

— Да не нужна она мне, я не хочу с ней... Я хочу с тобой! Ты моя девушка. Мне не нужен никто другой.

Она посмотрела на него: лицо его было несчастным, взволнованным. И она мягко сказала:

— Берни, мы слишком еще маленькие, чтобы чувствовать и делать так...

Она говорила и в то же время ощущала, как в ней зреют непонятные пока ей самой силы, которые ведут ее все ближе и ближе к порогу сексуальной готовности.

Глава 5

— Ты здесь новенькая, не ошибаюсь? Джери-Ли лежала лицом вниз у самого края бассейна. Открыв глаза, она увидела первым делом белые городские ноги. Перекатилась на бок и, прикрыв глаза рукой, взглянула вверх.

Рядом с ней стоял высокий юноша, не такой широкий и мускулистый, как Берни, но жилистый и крепкий. Его черные волосы курчавились. Он улыбнулся.

— Можно угостить тебя кокой? Она села.

— Благодарю вас, — сказала она церемонно.

— Брось ты, — сказал он. — Мы все здесь друзья. Она покачала отрицательно головой.

— Я здесь работаю. Правилами мне запрещено...

— Идиотские правила! — он ухмыльнулся и протянул ей руку. — Меня зовут Уолт.

— Джери-Ли, — ответила она, взяла руку и почувствовала, что ее поднимают на ноги.

— Все равно я угощу тебя кокой, — сказал он. — Хотел бы я посмотреть, как мне запретят.

— Ради Бога, не надо. Прошу тебя. Мне вовсе не нужно, чтобы из-за меня гнали волну, — она подняла полотенце. — И кроме того, мне пора накрывать столы к обеду.

Она пошла прочь.

— Тогда можно мы встретимся ва танцах после обеда? — крикнул он ей вслед.

— Нам не разрешено танцевать.

— В таком случае мы можем поехать вместе в ресторанчик на перекрестке, там танцуют под радиолу.

— Будет очень поздно. Я должна быть дома.

— Сдается мне, что ты просто не хочешь пойти со мной.

Не отвечая, она поспешила отойти, прислушиваясь к возникшему вдруг странному ощущению: в ногах дрожь, а внизу живота словно образовался какой-то горячий узел.

Вечером она увидела его снова во время обеда. Он сидел в компании юношей и девушек рядом с Мэриэн Дейли и, как ей показалось, был поглощен разговором с ней. Он поднял голову, увидел ее — она как раз проходила мимо, — улыбнулся и кивнул. Она прошла в кухню и опять почувствовала то же необычное и необъяснимое ощущение слабости. Слава Богу, что он сидит не за ее столиком!

— Останешься посмотреть на танцы? — спросила ее Л Лайза, одна из официанток, составляя грязную посуду со столиков на тележки.

Джери-Ли не отвечала, пока не вытерла руки.

— Пожалуй, нет... Я думаю, лучше пойти домой.

— Говорят, что новый певец потрясающе поет, почти как Фрэнк Синатра.

— Я очень устала. Если увидишь Берни, скажи, что я поехала прямо домой. Хочу успеть на автобус одиннадцать тридцать.

— О'кей, увидимся завтра.

— Точно, — ответила Джери-Ли. — А ты развлекайся. Желаю хорошо повеселиться.

Когда она проходила мимо клубного здания, до нее донеслась приглушенная музыка, и ей отчетливо пред-. ставилась танцплощадка в баре... Он танцует с Мэриэн Дейли... Та нежно прижимается к нему, ее полные груди торчат над вырезом платья, и она улыбается мокрыми губами прямо ему в лицо. А он смотрит на нее и прижимает к себе все сильнее и сильнее, не переставая танцевать. Вот он что-то прошептал ей на ухо, она рассмеялась, кивнула, и они вместе уходят с площадки, бегут к его машине...

Все привидившееся казалось ей настолько реальным, что на мгновение она подумала: сейчас столкнется с ними на дорожке, ведущей к месту парковки машин! Она заспешила, чтобы избежать встречи, но тут вдруг сообразила, что все это виделось только в ее воображении, и тогда остановилась.

— Едешь автобусом, Джери-Ли? — услышала она позади себя голос.

Она обернулась. Ее догонял Мартин Финнеган, один из пляжных спасателей. Он тоже работал по воскресеньям, обслуживая столики с коктейлями у танцплощадки в баре. Все считали его несколько странным, потому что он большую часть времени оставался в одиночестве.

— Да, Мартин, — ответила она.

— Ты не против, если я пойду с тобой?

— О'кей.

Ни слова не говоря, он пошел рядом с ней, приноравливая свой шаг к ее шагам. Они прошли почти квартал, прежде чем он заговорил.

— Вы что поссорились с Берни?

— Нет. Почему ты так подумал?

— Раньше я никогда не видел, чтобы ты ездила автобусом.

— Просто сегодня я слишком устала, чтобы оставаться и смотреть на танцы. А ты никогда не остаешься на танцы, да?

— Да.

— Разве ты не любишь танцы?

— Конечно, люблю.

— Тогда почему уезжаешь?

— Мне нужно рано вставать, чтобы успеть на работу.

— Но обычно вы не появляетесь на пляже раньше, чем в десять тридцать.

— По воскресеньям я еще работаю у Ласски. К пяти утра я должен быть на железнодорожной станции, чтобы забрать нью-йоркские газеты, — он искоса взглянул на нее. — В будни вы, например, получаете «Геральд Трибь-юн», а по воскресеньям еще и «Тайме».

— Откуда ты знаешь?

— Я раскладываю газеты для разносчиков по домам. Я знаю совершенно точно, какую кто газету читает.

— Как интересно!

— Конечно. Удивительно просто и много можно узнать о людях только на основании того, какую кто из них получает газету. Вот, к примеру, босс твоего отца, мистер Карсон. Его любимая газета — «Дейли Миррор».

— "Дейли Миррор"? — удивилась Джер-Ли. — Хотела бы я знать, почему.

Юноша усмехнулся.

— А я знаю. Это единственная газета, в которой публикуются полные данные обо всех результатах скачек и бегов на всех ипподромах страны. Я частенько думаю, что бы сказали люди, если бы узнали, что президент единственного в городе банка играет на бегах?

— Ты точно знаешь, ты уверен, что он играет?

— Видишь ли, Ласски называет эту газету рулончиком для клозета для всех, играющих на скачках и бегах. А если серьезно, то эту газету выписывают только они. Вот и делай вывод.

Они подошли к остановке автобуса.

— Скажи, Джери-Ли, — нерешительно спросил Мартин, — Берни правда твой постоянный парень?

— Берни мой хороший друг.

— Он говорит, что ты его девушка.

— Мне он очень нравится, но у него нет никаких прав так говорить, — заявила Джери-Ли.

— А ты бы приняла приглашение другого парня, если бы тот осмелился?

— Возможно.

— Пойдем как-нибудь куда-нибудь? — выпалил он. Джери-Ли не ответила, — уж больно нелепо звучало приглашение.

— У меня, конечно, нет таких денег, как у Берни, и нет машины, — торопливо заговорил он, и в голосе его звучали и сомнение, и робость, — но я бы мог пригласить тебя в кино и угостить кокой, если бы ты согласилась...

— Может быть, как-нибудь сходим в кино, — сказала она мягко, чтобы не обидеть юношу, и быстро добавила:

— Но только если на немецкий счет.

— Ну уж этого не надо! Честное слов, я могу оплатить... я могу себе позволить, правда...

— Я знаю. Но именно так мы ходим с Берни.

— Точна?

— Точно.

— В таком случае пусть будет так, — сказал он и неожиданная улыбка осветила его лицо. — Так это совсем другое дело... Сколько раз я хотел тебя пригласить куда-нибудь, но всегда боялся, правда!

— И оказалось, что не так уж и трудно?

— Да... Слушай, а если на следающей неделе — идет?

— Идет.

Автобус со скрипом затормозил прямо перед ними, дверь открылась, они вошли. Он настоял, чтобы она разрешила заплатить за нее. Автобусный билет стоил всего десять центов, и она разрешила.

— Знаешь, Джери-Ли, ты классная девчонка!

— Ты тоже вполне ничего, мистер Финнеган, — только тут она обратила внимание, что в руках у него книга. — А что ты читаешь?

— Роман Джеймса Фаррела «Юные годы Стада Лонигана».

— Никогда не слышала. Интересно?

— На мой взгляд, да. В каком-то отношении, напоминает мне мою собственную семью. Понимаешь, это история одной ирландской семьи, поселившейся в Чикаго, на южной стороне.

— Ты мне дашь почитать, когда сам закончишь?

— Книжка библиотечная, но я продлю и дам тебе на следующей неделе.

Она выглянула в окно, — они подъезжали к остановке.

— Я выхожу здесь, — сказала она. Он пошел к выходу вместе с ней.

— Я провожу тебя до дому.

— Не надо, незачем. Со мной все будет в порядке.

— Но ведь уже почти полночь, — сказал он твердо. — Я провожу тебя до дому.

— Тогда тебе придется ждать слудующего автобуса.

— Ничего страшного, подожду. У дверей своего дома она сказала:

— Огромное тебе спасибо, Мартин. Он попрощался с нею за руку.

— Это тебе спасибо, Джери-Ли. Не забудь, ты обещала пойти со мной в кино.

— Не забуду.

— А я не забуду, что обещал дать тебе книгу, — сказал он. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Мартин! — она задумчиво смотрела, как он спускался со ступенек крыльца, потом повернулась и вошла в дом.

Родители сидели в гостиной и смотрели телевизор. Когда она вошла, оба обернулись к ней.

— Я не слышала, как подъехала машина Берни, — сказала Вероника.

— Я приехала автобусом. Мне не захотелось оставаться там до конца танцев.

— С тобой все в порядке, дорогая моя? — спросила Вероника.

— Все о'кей, ма. Просто немного устала, вот и все.

— Ты возвращалась одна? — спросил Джон. — Не могу сказать, что мне по душе такие поздние возвращения. Может быть, в следующий раз, если ты решишь уйти пораньше, ты позвонишь мне, и я приеду за тобой на машине?

— Я была не одна. Мартин Финнеган провожал меня до самых дверей, — сказала она и заметила, как что-то изменилось в выражении лица отчима. — Он был очень мил. И очень вежлив.

— Он — может быть, не стану ничего говорить. Но его семья пользуется плохой репутацией. Его отец годами не работает и тем не менее он и его жена проводят все время в барах. Не могу себе представить, на какие средства они существуют.

— Мартин совсем на такой. Знаешь, кроме того, что днем он работает в клубе, он еще у Ласски работает п0 утрам.

— Все это очень мило, но все же я бы рекомендовал тебе не проводить с ним слишком много времени. Я не хочу, чтобы люди считали, что я одобряю семьи, подобные его.

— Не понимаю, кому какое дело, с кем я встречаюсь или не встречаюсь.

— Если ты работаешь в банке, — все, что ты делаешь, касается твоих соседей и вкладчиков. Как иначе, по-твоему, можно заслужить их доверие?

Она подумала о мистере Карсоне, президенте банка, и о том, что рассказал ей Мартин. Ей захотелось рассказать об этом отцу и какой-то момент она испытывала сильное желание так и сделать, но промолчала.

— Я очень устала, — сказала она. — Приму горячую ванную и лягу спать.

Она поцеловала родителей, пожелала им спокойной ночи и поднялась по внутренней лестнице в свою комнату.

Пустив горячую воду в ванну, она начала раздеваться. Подумала о Мартине, потом ее мысли перескочили-на Уолта. И опять по всему телу прошла теплая волна, и она почувствовала, как ослабели ноги.

Она поглядела на свое обнаженное тело в зеркало.

Ослепительная белизна грудей и темное, загорелое тело. Соски набухшие, твердые, казалось вот-вот взорвутся. Они болели. Она потрогала их пальцами, и вдруг во всем теле возникло волнение, возбуждение. Горячая волна прокатилась по животу и сконцентрировалась там, внизу, между ног, да так сильно, что ей пришлось опереться на подзеркальник.

Она медленно опустилась в горячую воду и легла на спину. Внизу живота болело, ныло, тянуло, в сосках покалывало и тоже болело, но боль была приятной, такой, какую она никогда до этого не испытывала. Горячая вода обняла ее нежно. Она начала намыливаться. Рука двинулась вниз — возбуждение и удовольствие возросли. Почти в полусне она прикоснулась к волосам на лобке, стала намыливать их, двигая рукой вверх и вниз, потом, почти против ее воли, пальцы скользнули вниз, внутрь, она откинулась, закрыла глаза, прислушиваясь к тому, как в ней нарастает возбуждение — и тут движения пальцев стали ускоряться, независимо от нее...

Перед мысленным взором возникло лицо Уолта — и сразу все мышцы напряглись, что-то внутри ее взорвалось, ее пронзила вспышка болезненного белого огня, она едва не вскрикнула, изгибаясь в консульсиях от первого в ее жизни оргазма. Потом все прошло, и она осталась лежать в ванне, безжизненная, слабая, удовлетворенная и одновременно опустошенная.

«Это и есть в действительности любовь?» — подумала она лениво.

Она продолжала удивляться новому ощущению, далеко заполночь лежа без сна в своей удобной, теплой постели.

«Это и есть любовь?» — думала она.

Глава 6

Неожиданно оказалось, что этой новой «любовью» наполнено все, что окружало ее: и в журналах, и в газетах, и в книгах, которые она читала, в фильмах, на которые она ходила, в рекламе, и в коммерческих передачах по телевизору, в разговорах друзей и знакомых. И то, что она видела во всем, говорило ей о ее растущей сексуальности.

Произошло так, словно Уолт нажал на таинственный спусковой крючок, который вызвал в ней бурную реакцию, и теперь словно ее увлекают на дорогу, по которой ей вовсе не хочется двигаться. Во всяком случае, она еще не уверена, что ей хочется вступать на нее... У нее не было уверенности, что она хочет исследовать новый путь, и потому ей приходилось бороться со смутным желанием все же вступить на него. Видимо, из-за того, что она так и не могла понять, что же она хотела бы — или не хотела — открыть на нем.

А тем временем ее сны наполнялись фантастическими сексуальными картинами, в которых участвовали все, кого она знала, даже родители и младший брат. По утрам она теперь просыпалась измученной от бесплодного желания спокойно уснуть.

Теперь она занималась мастурбацией регулярно. Вначале только в своей ванне, затем и в кровати. Но вскоре и этого оказалось недостаточно. День между сном и бодрствованием стал казаться ей слишком долгим. Она научилась так манипулировать, что умудрялась избавиться от напряжения буквально за считанные минуты. Несколько раз в день во время работы в клубе она вдруг исчезала в дамском туалете. Тщательно запирала за собой дверь. Лихорадочно задирала платье. Спускала трусики. Откидывалась на сидении унитаза и отдавалась тому сладостному чувству, которое приносили ей ее собственные нежные пальцы. Через несколько минут она уже возвращалась на работу, словно ничего не произошло.

Но за все то время, пока в ней развивался этот бурный внутренний процесс, внешне она почти не менялась. Во всяком случае, на ее лице ничего не отражалось. Может быть, она стала вести себя с молодыми людьми чуть более напряженно, резко просто потому, что не доверяла себе. Она теперь избегала парней, старалась не прикасаться к ним и не позволять им прикасаться к ней. Даже Берни, если, конечно, ей удавалось. Теперь она не дожидалась, чтобы он подвез ее на машине, а уходила сразу же после окончания работы, стараясь как можно скорее укрыться в безопасности своей постели.

Однажды Берни остановил ее.

— В чем дело, Джери-Ли? — спросил он. — Я что-то не так сделал?

Она покраснела.

— Не понимаю, о чем ты говоришь. Ничего не произошло.

— Уже больше двух недель прошло с тех пор, как мы были вместе. И ты ни разу больше не просила подвезти тебя домой.

— Я последнее время слишком устаю, чтобы ждать, когда ты освободишься.

— Это правда? Ты уверена, что причина только в этом?

— Уверена.

— А сегодня подождешь меня?

Она поколебалась мгновение, затем кивнула: О'кеи!". В горле возник комок, и со странным ощущением, что она вот-вот расплачется, она поспешила в обеденный зал накрывать к обеду свои столы.

По дороге домой Берни свернул к площадке на мысе.

— Не останавливайся, Берни, — попросила Джери-Ли напряженным, чужим голосом. — Я действительно очень устала.

— Я хочу поговорить с тобой, вот и все, — сказал Берни, останавливаясь и выключая мотор.

В тишине стала слышной музыка, льющаяся из автомобильного радиоприемника. Звуки ее уплывали к морю, растворяясь в ночном воздухе...

Он достал сигареты.

— Ты все еще куришь?

— Угу... — он обернулся к ней и посмотрел на нее в профиль. Она сидела, прислонившись к дверце так, чтобы быть как можно дальше от него. — Я тебе больше не нравлюсь, Джери-Ли?

— Ты мне нравишься по-прежнему, так же, как и всегда.

— Появился кто-то еще другой? — спросил он. — Я знаю, ты ходила в кино с Мартином пару недель назад. Она медленно покачала головой.

— Тогда я ничего не понимаю, — сказал он растерянно и обиженно одновременно.

— Отвези меня домой, Берни.

— Джери-Ли, я люблю тебя!

Его слова будто прорвали незримую плотину — она почувствовала, что из глаз у нее потекли слезы, и, закрывая лицо руками, она сотрясалась от рыданий.

Он перегнулся к ней и привлек к себе.

— Джери-Ли, — прошептал он мягко. — Что с тобой? Что случилось? В чем дело, девочка?

— Не знаю... Ничего не знаю, — ответила она еле слышно, так как уткнулась ему в плечо. — Мне иногда кажется, что я схожу с ума... У меня появляются такие дикие мысли...

— Дикие мысли?

— Я просто не могу даже сказать вслух! Это слишком... это ужасно, — ей удалось взять себя в руки. — Прости, Берни.

— Господи, Джери-Ли, за что я должен тебя прощать? Я хотел бы помочь, если бы смог.

Он осторожно взял ее за подбородок и, повернув ее лицо к себе, нежно поцеловал.

В первый момент губы ее были мягкими, дрожащими. Но вдруг ее язык проник между его губ. Сначала он растерялся от изумления, затем ее возбуждение передалось ему. С силой, даже с откровенной грубостью он привлек ее к себе так, что ее упругие груди вдавились где-то около его сильно бьющегося сердца. Она замерла. Тогда он, словно пробуя, осторожно взял одну ее грудь в свою широкую ладонь и сразу же почувствовал, как участилось ее дыхание. Но она не оттолкнула его, как делала прежде.

Ее покорность придала ему смелости, — он просунул руку под платье, а затем и под бюстгалтер. Погладил теплую нежную кожу, начал ласкать, нащупал сосок, затвердевший под его пальцами. Она застонала, ее затрясло в его объятиях, и он почувствовал, как все его естество напряглось до предела. Он выдохнул, почти простонав:

«Джери-Ли!», — опрокинул ее на сиденье, накрыв своим тяжелым сильным телом, и стал судорожно возиться с ее платьем. Одна грудь Джери-Ли выскользнула, и он приник к ней ртом, целуя твердый, торчащий сосок. Она стала задыхаться и одновременно почувствовала, как что-то твердое и горячее уткнулось ей между ног, настолько горячее, что она ощутила это сквозь ткань его брюк и своего платья. Джери-Ли начала ритмично покачиваться...

Оргазм пришел к нему внезапно и был для него полной неожиданностью — все его большое тело вдруг дернулось, словно от судорог, его выгнуло, и сразу же в брюках стало мокро и горячо. Сперма, казалось извергалась бесконечно.

— О Боже! — вздохнул он наконец и затих.

Некоторое время и она продолжала изгибаться под ним, крепко зажмурившись, затем замерла и открыла глаза.

Он посмотрел в них.

Что-то новое появилось в их выражении, такое, что он раньше никогда не видел ни в ее глазах, ни тем более в глазах других девушек.

Если бы он осмелился спросить Джер-Ли, она бы могла сказать ему, что открыла в себе нечто такое, о чем давно догадывалась и чего боялась.

Но он ни о чем не стал спрашивать. Он сел, не спуская с нее глаз.

Брюки промокли так сильно, что промочили даже ее платье.

— Ради Бога, извини, — пробормотал он наконец.

— Ничего... — сказала она тихо.

— Я потерял голову. Запачкал тебе платье...

— Не беспокойся, — сказала она неожиданно для него совершенно спокойным голосом.

— Больше этого никогда не случится, я обещаю.

— Я знаю, — сказала она. — Теперь ты отвезешь. меня домой?

— Но ты не сердишься на меня? Скажи, правда не сердишься!

— Нет, Берни, не сержусь, — она вдруг улыбнулась и поцеловала его в щеку. — Спасибо, Берни!

— За что? — удивился он.

— За то, что ты помог мне понять... Он повез ее домой, ломая голову над тем, что она имела в виду, но так и не понял.

Как ни странно, после того вечера наступил перелом. Стало легче.

Наверное, потому, что она убедилась: ее подозрения относительно своих физических особенностей подтвердились. Она теперь воспринимала собственную сексуальность как данность.

К сожалению, ей не с кем было поговорить. Во всяком случае, не с матерью, которую Джери-Ли считала последним человеком на земле, с которым могла бы заговорить на эту тему.

Вероника принадлежала к тому довоенному поколению, для которого правила поведения в отношениях мужчины и женщины были простыми и строгими.

Хорошие девочки не позволяют себе ничего такого с мальчиками, а плохие девочки позволяют и поэтому подвергаются наказанию и даже беременеют. Сама она всегда была сдержанной в постели и вела себя пристойно. Даже с первым мужем, отцом Джери-Ли, который обладал способностью возбуждать ее до такого состояния, что она почти забывалась и теряла контроль над собой, она умудрялась в последний момент все же брать себя в руки и останавливалась за мгновение до того, как мог бы произойти оргазм. Но дело в том, что она никогда не испытывала потребности в этом. У добропорядочной женщины всегда есть о чем думать, чем занять свои мысли. Секс — дело необязательное, случайное. Главное — вести дом, воспитывать детей, создать хорошую семью.

К ее великому счастью, второй муж исповедовал столь же консервативные взгляды на секс и полностью ей соответствовал. Джон Рэндол не был на войне, к своему величайшему разочарованию. Он не раз записывался добровольцем, но его обычно не брали. Другие уезжали на войну, а он оставался на службе в банке и поскольку был одним из немногих молодых мужчин, остававшихся в банке, неуклонно продвигался вверх по служебной лестнице.

Именно во время войны Вероника Джеррарти впервые пришла работать в банк — ее муж служил в армии, и ей необходимо было зарабатывать на семью.

Несмотря на то, что она была замужем, она произвела на Джона сильное впечатление. Она не походила на большинство молодых замужних женщин, солдатских жен, вернее было бы назвать их девочками. Они постоянно твердили, как им не хватает мужей, и откровенно намекали, что не отказались бы от свидания, многообещающе улыбаясь.

Вероника была тихой, спокойной, приятной, часто улыбалась. Правда, улыбалась по-дружески, без игривости или обещаний. Потом ее муж вернулся с войны, и Джон уже не видел ее так часто, за исключением тех случаев, когда она приходила в банк снять деньги или положить их на счет. В этих случаях она всегда останавливалась у его конторки и спрашивала, как он поживает. И всегда была мила и внимательна.

Потом случилась эта трагедия — ее муж погиб в автомобильной катастрофе на шоссе поздно ночью. Ходили слухи, говорили разное. Боб всегда отличался вспыльчивым, неуправляемым характером. В тот

вечер он сильно выпил, и его видели с женщиной, у которой была дурная репутация. Но в газетах, широко писавших о гибели первого героя войны, жителе города, эти слухи не появились.

Джон Рэндол отлично помнил, как после смерти Боба он проверял его банковское дело. Для такого неуправляемого и необузданного человека его финансовые дела были в удивительном порядке. Тогда он полагал, что заслуга принадлежит миссис Джеррарти. На совместном счету лежало около одиннадцати тысяч долларов и еще семь сотен на текущем. Из дела явствовало, что она владела более чем двумя тысячами долларов, полученных от военных займов по их полной цене. Закладная, которую банк выдал на их дом, — на двадцать пять тысяч долларов — была практически полностью выплачена за счет сбережений по страхованию жизни, так же, как выплачен и небольшой заем, выданный ей лично в размере одной тысячи долларов. Этот заем Боб сделал за месяц до гибели. Кроме того, имелась страховка компании «Джи Ай» на десять тысяч долларов, превращенная в страховой полис. В банке считали, что есть и еще несколько более мелких полисов, общая сумма которых оставалась неизвестной. И наконец, в добавление ко всему, вдова имела право на различные воспомоществования и пенсии на себя и на детей. Все вместе говорило о том, что она обеспечена гораздо лучше, чем большинство людей в их местах.

Джон Рэндол послал Веронике записку с выражением соболезнования и сочувствия и получил вежливый ответ с искренней благодарностью.

Через несколько недель после похорон она пришла в банк, и он помог ей переоформить счета на ее имя. После этого он не видел ее почти два месяца, до того дня, когда она снова пришла в банк и спросила, не найдется ли работы для нее. Как сказала Вероника, ей хочется работать не потому, что есть финансовая необходимость, а просто потому, что она будет чувствовать себя лучше, зная, что полностью обеспечивает текущие расходы из заработной платы. Он подумал, что она проявляет удивительное благоразумие. Если бы существовало больше женщин, подобных ей, в мире было бы гораздо меньше различных проблем. К счастью, как раз в это время в банке открылась вакансия, и она начала работать со следующей недели в качестве младшего клерка в окошке личных сбережений.

Она проработала около трех месяцев, когда он решился и пригласил ее в ресторан.

Она засомневалась.

— Не знаю, — сказала она. — Мне кажется, что это слишком рано...

Люди могут плохо подумать.

Он согласился и сказал, что понимает ее и разделяет ее взгляды. Он знал, о чем она думала, — мистер Кар-сон, президент банка, был ревностным пресвитерианцем, и у него были четкие представления о том, как должны себя его служащие в тех или иных случаях. Он регулярно высказывался самым критическим образом о разлагающем воздействии современного мышления на мораль страны.

— Я буду ждать, — сказал Рэндол.

— Благодарю вас, — ответила Вероника.

Прошло еще три месяца, и, наконец, состоялся первый их совместный вечерний выход — вначале в кино, а затем в ресторан, поужинать.

Она вернулась домой к одиннадцати. У порога ее дома он пожелал ей спокойной ночи.

Возвращаясь к своей машине, он кивнул сам себе — да, дом чудесный, уютный, комфортабельный, хотя и небольшой, в образцовом порядке и в замечательном месте. Она станет очень хорошей женой для серьезного человека, даже если он собирается быть президентом банка.

Медовый месяц они провели на Ниагарском водопаде.

В первую брачную ночь Джон стоял у окна в новой пижаме и шелковом халате. Рядом с ним на столике в ведерке со льдом мерзла бутылка шампанского, которую отель обычно презентовал всем новобрачным. Проспект обещал прекрасный вид на водопад из окна каждого номера, но забыл, правда, упомянуть, что этот вид ограничивают два других отеля так, что видно только узенькая полосочка воды. Зато можно было невозбранно любоваться облаками над водопадом, что он и делал, когда в комнату вошла Вероника.

На ней была ночная рубашка из тончайшего шелкового шифона с шелковой же отделкой на груди, а сверху наброшен прозрачный пеньюар. На лице застыло почти испуганное выражение.

— Ты не возражаешь против бокала шампанского? — спросил он.

Она кивнула.

Неумело он откупорил бутылку. Пробка хлопнула, вылетела и отскочила от потолка. Он засмеялся.

— Именно этим и отличается хорошее шампанское от плохого, — сказал он с видом знатока. — Пробка должна лететь в потолок.

Засмеялась и она.

Он наполнил два бокала и один подал ей.

— У меня тост. За нас! — сказал он при этом. Они пригубили искристый напиток.

— Неплохое шампанское, — сказала она.

— Иди сюда, посмотри в окно, — позвал он. Она взглянула ему в глаза и покачала головой.

— Пожалуй, я лягу в постель. Я немного устала после такой долгой поездки.

Он наблюдал, как она укладывает пеньюар на стул, ложится в кровать, закрывает глаза.

— Тебе не слишком режет глаза свет, дорогая? — спросил он.

Она кивнула, не открывая глаз.

Он выключил верхний свет и подошел к кровати с другой стороны.

Укладываясь, он услышал ее легкое дыхание. Осторожно прикоснулся к ее плечу.

Она не пошевелилась.

Тогда он повернул ее лицо к себе. В слабом свете ночника он увидел, что глаза ее открыты.

— Пожалуйста, помоги мне, — прошептал он смущенно. — Я никогда... видишь ли... еще ни разу... — он совсем смутился и умолк.

— Ты хочешь сказать... — спросила она и умолкла.

— Да! — вздохнул он. — Конечно, я бы мог... Но я знал, что не смогу себя заставить лечь ни с кем, кроме как со своей женой.

— Господи, как это прекрасно! — воскликнула она. Все ее страхи мгновенно рассеялись. Наконец-то по крайней мере никто не будет сравнивать ее с другими бабами, как, несомненно, сравнивал вечно Боб. И требовать, чтобы она кончала, и говорить, что ей никогда не будет хорошо, если она не научится кончать. Нет, она сделала правильный выбор!

— Джон... — прошептала она.

— Да?

Она протянула к нему руки.

— Первое, что ты должен сделать, — прижаться ко мне и поцеловать меня.

Медленно, нежно она провела его через все таинства своего тела до того момента, пока вздрагивающий от желания его член не стал таким твердым, что он уже больше не мог терпеть. Тогда она взяла его в руки и впустила в себя.

С непроизвольным стоном он тут же мгновенно излился в долгом болезненном, сотрясающем все тело оргазме. Когда он затих, она взяла в руки его взбухшие яички и, нежно массируя, выдавила остатки спермы из них, как учил ее Боб. От ее прикосновения он застонал опять, потом умолк, тяжело дыша. Тогда она выскользнула из-под него.

Он погладил ее лицо с удивлением и благодарностью.

— Я никогда ничего подобного не испытывал, — сказал он.

Она не ответила.

— А тебе было хорошо?

— Очень хорошо, — ответила она сонным голосом.

— Я слышал, если мужчина кончает слишком быстро, женщина не получает никакого удовлетворения. Она улыбнулась снисходительно:

— Не правда. Может быть, женщины определенного сорта... Ты мне дал все, чего я желала.

— Ты не просто так говоришь, чтобы успокоить меня? — спросил он озабоченно.

— Конечно, нет. Я говорю тебе истинную правду. Мне никогда не было так хорошо, даже с Бобом. Я вполне удовлетворена.

— Я страшно рад, — прошептал он.

Она подвинулась к нему и поцеловала нежно.

— Я люблю тебя, — сказала она тихо.

— И я люблю тебя, — ответил он и вдруг добавил с ноткой удивления в голосе. — Знаешь, я думаю... я опять хочу...

— Постарайся не думать об этом. Больше одного раза за ночь вредно, это может вызвать серьезные нарушения, и ты навредишь своему здоровью.

— Потрогай меня еще, — попросил он. — Он опять твердый...

Она разрешила ему взять свою руку и положить туда. Ей показалось, что он высечен из камня. Она удивилась: даже Боб никогда не возбуждался вторично так быстро.

— Мне кажется... если только сегодня... второй раз, то ничего страшного не будет, а? — сказал он умоляюще. — Возьми меня... пусти к себе...

Она со вздохом покорилась, взяла его и помогла войти в себя. На этот раз он продержался дольше, но все равно взорвался в ней буквально через несколько минут. Он застонал от странной комбинации боли и наслаждения, когда его почти пустые железы напряглись, чтобы вытолкнуть из себя то, что в них еще оставалось.

Наконец, он буквально скатился с нее и лег рядом, тяжело дыша.

— Ты знаешь, — сказал он немного погодя, глядя на нее, — пожалуй, ты была права.

— Конечно же, я была права, — согласилась она и поцеловала его в щеку. — Теперь постарайся заснуть, — добавила она ласково. — Выспишься, отдохнешь и завтра все будет в порядке. Одного раза достаточно...

С этой ночи у них все так и происходило...

Глава 7

Увидев Джери-Ли, Берни спустился с вышки спасателей и подошел к ней.

Она расстилала полотенце в своем излюбленном месте.

— Ты не сердишься на меня за вчерашнее? — спросил он.

— А разве я должна сердиться? — улыбнулась она.

— Я вовсе не хотел...

— Все о'кей, — быстро сказала она. — Ничего страшного не случилось.

И вообще, мне тоже понравилось...

— Джери-Ли! — воскликнул он, пораженный.

— А что? Разве что-нибудь не так? Разве тебе не было хорошо? Он не ответил.

— Может быть, мне не дозволено получать удовольствие? — воинственно спросила она. — Или только мальчишки обладают чувствами?

— Но, Джери-Ли, девушкам полагается быть совсем другими...

Она рассмеялась.

— Если они другие, то они просто несчастные, лишенные радостей жизни создания, вынужденные делать то, что им вовсе не нравится!

— Знаешь, Джери-Ли, я тебя совершенно не понимаю. Один день ты такая, другой — совсем непохожая.

— Какая есть! И, по крайней мере, мои слова соответствуют тому, что я считаю в данный момент правильным, — сказала она. — И вообще, девушки, как известно, в этом возрасте меняются! — она откровенно смеялась над Берни. — А вот платье ты мне испортил основательно. Матери я сказала, что выплеснула что-то на себя в кухне, — она продолжала смеяться.

— Ничего смешного. Я из-за этого не спал всю ночь, чувствовал себя ужасно виноватым.

— Даже так? Не стоит терзаться. Просто в следующий раз будь чуть-чуть осторожней.

— Следующего раза не будет, Джери-Ли, — я обещаю, что больше не потеряю головы.

Она посмотрела на него испытывающе и чуть насмешливо.

— Обещаю, правда. Я слишком уважаю тебя...

— Ты хочешь сказать, что не станешь этого делать, даже если я захочу, чтобы ты...

— Но ты не можешь хотеть! — сказал он с убежденностью.

— Ну если ты так считаешь, тогда объясни, почему я позволила тебе все это вчера?

— Потому что и ты потеряла голову.

— Нет, Берни, причина совсем не в этом. Я позволила тебе все это только потому, что сама того хотела. Совершенно неожиданно для себя я вдруг поняла, почему последнее время чувствовала себя так странно, почему была такой нервной, взвинченной. Просто потому, что я все время старалась убежать от тех инстинктов, которые бушевали во мне.

— Бог мой, Джери-Ли! Ты просто не отдаешь себе отчета в том, что сейчас говоришь!

— Просто я сейчас предельно честна и с тобой и с собой. Я не желаю притворяться перед кем бы то ни было, а перед собой тем более мне не хочется. Может быть, именно теперь я смогу совладать со своими чувствами и переживаниями.

— Джери-Ли, хорошие девочки не позволяют себе так чувствовать. — Берни был крайне смущен и обеспокоен. — Может быть, тебе следует поговорить с кем-нибудь?

— С кем? С матерью? — спросила она, саркастически улыбаясь. — С ней я не могу говорить. Она никогда меня не поймет.

— Тогда что же ты собираешься делать?

— То же, что делаешь и ты, — она ухмыльнулась. — Возможно, со временем мы лучше поймем, что все это означает.

Он ничего не ответил и побрел к своей вышке. Весь день Берни наблюдал за Джери-Ли. Все произошло как-то не так, как положено. Он бесконечно сожалел, что начал все это с ней.

— Ты прочитала книжку? — спросил Мартин, когда она вернула ее.

— Конечно.

— И что ты думаешь?

— Есть места, которые я просто не поняла. Но большую часть времени я испытывала во время чтения сострадание ко всем им. Они произвели на меня впечатление таких потерянных и таких несчастных, независимо от того, что они делали.

— А что ты не поняла?

— Ну, ты сказал, что герои напоминают тебе твою собственную семью.

Но ты ничего общего не имеешь со Стадсом Лониганом.

— Я бы мог стать таким, как он, если бы позволил себе пить, как это делал он, — сказал Мартин. — А мои предки такие же лицемеры, как и его.

Они вечно потчуют меня расхожими истинами, а сами живут совсем не так, как требуют от меня.

— А ты никогда не пробовал с какой-нибудь девушкой так, как Лониган?

Мартин пунцово покраснел.

— Нет.

— А что-нибудь другое?

— Я... я... не понимаю, о чем ты, — сказал он, спотыкаясь на каждом слове.

— А я думаю, что отлично понимаешь. Он покраснел еще больше, хотя это, казалось, уже и невозможно.

— Бог мой, Джери-Ли, не надо... Люди не говорят о таких вещах и не задают подобных вопросов...

— Ты краснеешь. Значит тебе нравится?

Он не ответил.

— А как часто ты это делаешь?

— Джери-Ли! Так нечестно! А как бы ты себя чувствовала, если бы я стал задавать тебе такие же вопросы?

— Возможно, ты прав, — сказала она, подумав немного. — Я пошла в библиотеку и взяла пару книг Джеймса Фаррела. Он мне понравился.

Понимаешь, он, по крайней мере, честен.

— Он хороший писатель, — согласился Мартин. — Я пытался уговорить отца прочитать его книги, но он не захотел и слушать. Сказал, что отец Донлан в церкви говорил об этом писателе, что, мол, того отлучили от церкви за непристойные слова в книгах.

— Я знаю, — сказала Джери-Ли. — Когда я брала книгу, библиотекарша поглядела на меня как-то странно и заявила, что, насколько она может судить, мне еще рано читать такие книги, как романы Фаррела.

Теперь рассмеялся Мартин.

— Я давно поражаюсь, неужели они всерьез думают, что мы все еще дети?

Джери-Ли стояла на террасе и слушала музыку, доносящуюся из открытых дверей танцевального зала.

Уже несколько недель в клубе играл негритянский оркестр. Поначалу некоторые члены клуба возражали. Они утверждали, будто единственная причина, по которой Коркорэн нанял черный оркестр, в том, что он дешевле, чем белый. Но уже после первого же вечера все, кроме самых что ни на есть твердолобых, признали, что этот оркестр лучший из всех, когда-либо игравших в клубе.

Джери-Ли и другая официантка Лайза сидели на перилах. Музыка кончилась, и оркестранты высыпали на террасу. Они сгрудились у дальней стены, разговаривая между собой. Но через некоторое время молодой человек, исполнитель песен, подошел к перилам и встал недалеко от девушек, глядя на водный простор океана.

— Последняя песня мне очень понравилась, она прекрасна, — сказала ему Джери-Ли. — Вы пели почти как Нат Кинг Коул.

— Спасибо.

У нее возникло смутное ощущение, что ему пришелся не по вкусу такой комплимент.

— Готова спорить, что вам все так говорят, — сказала она, пытаясь исправить положение. — А вам все это уже осточертело, да?

Он повернул к ней голову и внимательно посмотрел на нее. В его глазах читалось одобрение.

— К сожалению, это именно то, что хочет слушать публика, — сказал он, и в его речи она уловила мягкий акцент в сочетании с не правильностью, характерной для негров, и еще намек на застарелый антагонизм.

— Простите, я хотела сделать вам комплимент. Он почувствовал себя свободнее.

— Нам приходится давать людям то, что они хотят, — повторил он, но уже не так агрессивно.

— В этом нет ничего плохого.

— Может быть, вы и правы, — согласился он.

— Меня зовут Джери-Ли, — сказала она. — Я здесь работаю.

— А меня Джон Смит, я тоже здесь работаю, — и он легко рассмеялся.

Она рассмеялась вслед за ним.

— Джон Смит — ваше настоящее имя?

Его глаза сверкнули в темноте.

— Не... Мой папа всегда предупреждал меня: никогда не называй белым своего настоящего имени.

— А как ваше настоящее имя?

— Фред Лафайет.

— Я рада с тобой познакомиться, Фред, — сказала Джери-Ли и протянула руку.

Он осторожно взял ее руку, поглядел близко-близко ей в глаза и сказал:

— Я рад с тобой познакомиться, Джери-Ли.

— Мне действительно очень нравится, как ты поешь.

— Спасибо, — он благодарно улыбнулся. Оркестранты потянулись в зал.

— Мне нужно уходить, — сказал извиняющимся тоном Фред. — Надеюсь, еще увидимся, — и ушел.

— Он даже похож на Ната Кинга Коула, — прошептала Лайза, когда музыкант скрылся в зале.

— Да, — задумчиво ответила Джери-Ли. Она прислушивалась к тому легкому волнению, которое возникло в ней, когда она прикоснулась к его руке. Прислушивалась и думала с опаской, со всеми ли мальчиками она будет испытывать такое ощущение или же только с некоторыми? Внезапно она спросила у Лайзы:

— Ты можешь мне ответить, только честно?

— Спрашивай.

— Ты девушка?

— Ой, Джери-Ли, какие вопросы ты задаешь!

— Скажи, девушка?

— Конечно! — ответила Лайза гордо.

— Тогда ты сама ничего не знаешь, — вздохнула Джери-Ли.

— А что именно?

— Как это все...

— Не знаю! — резко сказала Лайза.

— И тебе никогда не хотелось узнать? Лайза ответила не сразу:

— Иногда...

— А ты кого-нибудь спрашивала?

— Нет. Да и кого спросишь?

— Я понимаю тебя... — прошептала Джери-Ли.

— Наверное, это то, что каждая девушка должна сама для себя открыть.

Джери-Ли ничего не ответила, а про себя подумала, что ее подружка по-своему все очень точно сказала и обобщила.

Глава 8

Солнце изливало на нее свои лучи, и по всему телу расходились волны тепла. Она дремала, уткнув лицо в сгиб локтя, прикрыв глаза от всепроникающего солнечного света рукой. Она загорала...

Не успел он произнести и двух слов, она сразу же узнала его голос, хотя и слышала его только раз, да и то больше месяца тому назад.

— Привет, Джери-Ли. Я вернулся и собираюсь угостить тебя кокой.

Она приоткрыла глаза, и взгляд ее упал на его ноги. Теперь они были бронзовыми от загара.

— Где ты был? — спросила она.

— В Калифорнии, гостил у матери, — ответил он. — Они в разводе с отцом. Она промолчала.

— Ты все еще побаиваешься нарушать правила?

Она отрицательно покачала головой.

По мере того как раскалялось лето, правила, определяющие взаимоотношения между членами клуба и обслугой, расшатывались. Больше того, началось какое-то братание с обслугой. От Лайзы она узнала, что так происходило каждое лето.

Джери-Ли поднялась на ноги — он оказался значительно выше, чем запомнилось ей.

Они пошли к бару, и он непринужденно взял ее за руку. Ей показалось, что по телу прошел электрический ток от его руки. А в том месте, куда он прикоснулся, вдруг стало покалывать, словно иголочками. Ноги внезапно ослабели, в самом низу живота возник знакомый болезненный узел. Она с удивлением и недоумением вопрошала себя: почему с ним все это оказалось гораздо сильнее, чем с другими?

Он указал ей на один из пустых маленьких столиков под ярким солнечным зонтиком.

— Садись сюда, — сказал он. — Здесь прохладнее, чем в баре. Я принесу коку.

— Мне, пожалуйста, вишневую коку.

Он вернулся очень скоро и принес для нее коку и баночку пива для себя. Сев напротив, он улыбнулся.

— Будь! — и сделал большой глоток из банки. Она стала потягивать коку через соломинку и рассматривать его. Он оказался чуть старше, чем она думала. Во всяком случае, ему должно было уже исполниться восемнадцать, для того чтобы получить в баре пиво.

— Вкусно? — спросил он. Она кивнула.

— Как тут было без меня? Все хорошо?

— Все о'кей.

— Я имею в виду погоду.

— А я о погоде и ответила.

Они смущенно умолкли. Через несколько минут он заговорил снова:

— Ты первая, кого я стал искать, вернувшись.

— Почему? — она посмотрела ему прямо в глаза. Он улыбнулся.

— Может быть, потому, что ты такая красивая.

— Тут есть девочки и покрасивее меня, — она сказала это без тени кокетства или тем более притворства, — просто констатировала факт.

— Ну, это вопрос взглядов и вкусов, — сказал он с улыбкой. — Ты же, наверно, отметила, что я не забыл твое имя? Готов биться об заклад, что мое ты забыла.

— Уолт.

— А дальше?

— Ты не сказал.

— Уолтер Торнтон-младший. А ты?

— Рэндол, — ответила она и спросила:

— Твой отец писатель?

— Угу. Ты что, знаешь его?

— Вроде бы знаю. Он сидел рядом со мной в автобусе всю зиму, когда ездил на вокзал, к поезду. Он рассмеялся.

— Это точно мой папаша. Он не водит машину.

— А он сейчас здесь? Я слышала, он уезжал в Европу.

— Вчера вернулся. Я специально прилетел из Лос-Анджелеса, чтобы встретить его.

— Я не знала, что он член клуба. Я его никогда здесь не видела.

— А он просто никогда и не ходит в клуб. Не думаю, что он вообще хоть раз тут появлялся. Просто он купил членство для моей матери. Она обычно жаловалась, что ей нечего делать, когда он ездит по своим делам.

— Как жаль, — сказала она разочарованно. — Я надеялась, что смогу поговорить с ним. Я хочу стать писателем, а он, как мне кажется, один из настоящих.

— Я могу попросить отца поговорить с тобой.

— Спасибо. Он улыбнулся.

— Ну а теперь, может быть, мы поговорим с тобой, а?

— Мы же разговариваем.

— Не совсем. В основном, я отвечаю на твои вопросы.

— Но я не знаю, о чем говорить.

— Вот это честно, — опять рассмеялся он. — Что тебя интересует в жизни?

— Я же сказала, что хочу стать писателем.

— А кроме того? Ты увлекаешься спортом? Танцами?

— Да.

— Не очень-то подробный ответ.

— Боюсь, что я не очень интересная собеседница. Не то, что девушки, которых ты знаешь.

— Почему ты так думаешь?

— Они умеют развлекаться и весело проводить время. А я — не умею.

Вообще-то Порт-Клер — не самое лучшее место для тех, кто здесь родился.

Тут никогда ничего не происходит.

— Ты придешь сегодня вечером на танцы? Она молча кивнула.

— Я надеюсь встретить тебя на танцах.

— Ладно, — она встала. — Спасибо за коку. Мне пора идти.

— Так мы еще увидимся, — сказал он утвердительно и долго смотрел ей вслед.

Да, в одном она была права: она никак не походила на других девушек, которых он знал. Любая из них — так ли, иначе — была кокеткой и лицемеркой и умело играла в извечную женскую игру поддразнивания и обещаний, а она, — и он почему-то был в этом совершенно уверен — эту игру не признавала и никогда в нее играть не станет.

А Джери-Ли прислушивалась к своим ощущениям — только когда она вошла В здание клуба, мышцы немного расслабились. Удивительно, какое странное воздействие оказывает на нее этот парень — необъяснимое, внезапное ощущение собственного "я" и одновременно нарастание сексуального напряжения. Больше того, все время, пока она была с ним, она чувствовала, что в промежности у нее мокро и горячо.

Она вошла в душевую, сбросила купальник и встала под холодный дождь.

Не помогло... Намыливаясь, она случайно скользнула пальцами в горячую, сокровенную глубину плоти и тут же почти упала от внезапного и сильного оргазма.

Только немного придя в себя, она прижалась головой к холодному кафелю душевой кабины. Нет, что-то в ней было не так, что-то испорченное, очень испорченное. Она была уверена, что ни одна из ее знакомых девушек не испытывает того, что она, и не проходит через такие мучения.

— Похоже на то, что ты теряешь свою новую маленькую подружку, Фред, — сказал Лафайету барабанщик Джек, указывая палочкой на танцевальную площадку.

Там танцевали среди других Джери-Ли и Уолт. Слоу-фокс позволил ему прижать к себе девушку, прижать слишком даже плотно, подумал Фред. На ее лице застыло выражение, которого он никогда раньше не видел у нее, — она вся излучала напряжение, и он ощущал его даже здесь, на подиуме сцены.

Не делая паузы, без остановки он стал петь что-то в стиле быстрой линды. Оркестр на мгновение споткнулся, но сразу же подхватил.

Джек ухмыльнулся.

— Теперь уже не поможет, дружище. Ты вел себя с ней слишком сдержанно, как ледышка, парень.

— Она не такая! — яростно прошептал в ответ Фред. — Она прямая, откровенная и чистая

девочка.

— Кто спорит? Она чудо как откровенная и вполне созрела. Эта пушистая, мягкая беленькая крошечка уже созрела и умоляет сорвать ее.

— Чего это ради ты возомнил себя таким знатоком? — рассердился Фред.

— Потому что у меня на уме только две вещи — мои барабаны и все крошечки. И если я не думаю об одном, я думаю о другом, — и он захохотал.

— Так что ты уж мне поверь.

Фред посмотрел на танцевальную площадку, — Джери-Ли и Уолт ушли...

Уолт прижал ее к себе, ведя в медленном танце, и сразу же почувствовал, как ее груди уперлись в его тело, так, словно на нем не было рубашки. Он был уверен — она не носила лифчика. И тут же ощутил, как плоть его напряглась и затвердела. Он попытался танцевать не так близко и слегка отодвинул ее от себя, чтобы она не почувствовала этого, но Джери-Ли прижалась к нему, тихонько вздохнула и положила голову на его плечо.

— Эй...

Она подняла глаза.

— Ты всегда так танцуешь?

— Не знаю, — прошептала она. — Я просто следую за музыкой.

— Ты понимаешь, что ты со мной делаешь? — хрипло сказал он. — Ты меня жутко возбуждаешь.

Она не отвела взгляда и продолжала смотреть ему прямо в глаза.

— Я вовсе не думала, что возбуждаю тебя. Я полагала, что это ты возбуждаешь меня.

— Ты хочешь сказать, что ты тоже?..

— Боюсь, что если ты отпустишь меня, я просто шлепнусь. Ноги как ватные...

Он уставился на нее. Господи, как же он ошибался!

Все это время он считал, что она маленькая, невинная, ничего не понимающая девочка.

Оркестр внезапно заиграл какой-то танец в быстром темпе. Он остановился, поглядел на нее сверху вниз.

— Пойдем-ка отсюда, Джери-Ли.

— Пойдем, — ответила она покорно и последовала за ним на воздух через дверь, ведущую на террасу.

Они пересекли лужайку и направились к площадке для парковки автомобилей. Она молчала, пока он не открыл перед ней дверцу машины.

— Куда мы едем?

— Куда-нибудь, где мы будем с тобой одни. Она молча кивнула ему в ответ, словно заранее зная, что он скажет, и села в машину.

Минут через десять они въехали на асфальтированную дорожку, ведущую к небольшому дому, расположенному недалеко от моря.

— Дома никого нет, — сказал он. — Отец не вернется из Нью-Йорка до завтра, а прислуга ушла домой.

Она внимательно посмотрела на него и ничего не ответила.

— Ты ничего не собираешься мне сказать? Она стала разглядывать свои руки — они напряженно лежали на коленях, словно чужие, сжимая одна другую.

Потом она взглянула на него.

— Я немного боюсь.

— Чего? .. — Не знаю.

— Не стоит, — мягко произнес он, не догадываясь об истинной причине ее страхов. — Никто даже не догадается, что ты здесь. Ближайшие соседи живут в полумиле отсюда по берегу.

Она не ответила.

— В доме есть бассейн с подогреваемой водой, — сказал он. — Купаться ночью в нем просто потрясно. Хочешь?

Она опять молча кивнула и потом сказала:

— Но у меня нет купальника.

— Именно в этом и заключается прелесть ночных купаний — темно. — Он выбрался из машины, обошел ее и приблизился к противоположной дверце. — Идем?

Она неожиданно рассмеялась.

— А почему бы и нет?

— Над чем ты смеешься?

— Боюсь, что ты никогда этого не поймешь. Впервые за этот долгий месяц она начала чувствовать себя хорошо. Пришло облегчение, словно началось то, что должно было произойти, чего с напряжением вот уже целый месяц она ожидала.

Они вошли в дом, прошли до задней двери и вышли через нее к бассейну.

Он указал ей на небольшую кабинку.

— Там ты можешь оставить свое платье.

— О'кей, — ответила она и пошла к кабинке. — А ты куда? — спросила она, заметив, что он возвращается в дом.

— Я вернусь через минутку, — ответил он. — Принесу чего-нибудь холодненького выпить.

Войдя в кабину, Джери-Ли внимательно оглядела себя в зеркале, висевшем над небольшим туалетным столиком. На лице было абсолютное спокойствие, поразившее даже ее самое, потому что оно совершенно не отражало того сильного возбуждения, которое бурлило внутри нее. Она быстро расстегнула блузку, — груди буквально выпрыгнули на свободу, словно засидевшиеся зверьки. Соски были набрякшими, вздутыми. Она слегка прикоснулась к ним. Было больно, но приятно. Собственно, только поэтому она и не носила бюстгалтеры: они причиняли ей боль. Она еще раз прикоснулась к соскам и надавила на грудь. Почувствовала, как что-то приятное прокатилось по телу и отдалось внизу живота. Она сбросила юбку.

Трусишки были уже влажными. Темный треугольник завивающихся волос отчетливо просвечивал сквозь нейлон. Медленно она спустила трусики, переступила через них, а потом, подумав, подняла и повесила так, чтобы они могли подсохнуть.

Все это время она пыталась представить себе, что он сейчас думает. Ей вспомнилось, как торчал у него во время танца — это было настолько сильно, что ей делалось даже больно, когда он слишком уж приближался к ней.

Дважды, танцуя, она чуть не споткнулась и не упала, потому что кончала. И оба раза она испуганно думала, не заметил ли он, что с ней произошло, но по нему ничего нельзя было понять.

Донесся его голос.

— Я уже вернулся. Ты выходишь? Она выключила свет, кабинка погрузилась в темноту, и только тогда она открыла дверь.

Он расстилал несколько полотенец на качалках у противоположного конца бассейна. Раздеться он еще не успел. Она тихонько скользнула в воду. Он был прав — вода оказалась теплой, прекрасной.

Он быстро оглянулся.

— Это нечестно, — крикнул он, — ты забралась в воду раньше, чем я тебя разглядел!

— Это с твоей стороны нечестно! — крикнула она. — Ты даже не разделся сам.

Он не ответил, нагнулся над столиком и включил портативный радиоприемник, — он принес его с собой. Над бассейном негромко полилась музыка. Стоя спиной к ней, он быстро разделся, бросая одежду на землю, стремительно повернулся к бассейну и прежде, чем она успела его разглядеть, нырнул, Вынырнул он в другом конце бассейна.

— Тебе нравится? — спросил он. — Вода достаточно теплая?

— Здорово! Я первый раз купаюсь голышом, ей-Богу! Дивное ощущение!

Не сравнить с тем, что в купальнике.

— Отец то же самое всегда говорит. Он утверждает, что если бы природа считала, что нам необходима одежда, мы бы так и рождались — в одежде.

— Возможно, твой отец и прав. Просто мне никогда это не приходило в голову.

— У отца куча самых странных мыслей и идей. Обо всем на свете. Он говорит, что если бы только люди научились быть честными сами с собой, отпали бы почти все проблемы, раздиравшие мир.

— А ты честен сам с собой? — спросила она.

— Стараюсь.

— А ты мог бы быть честным со мной, как ты думаешь?

— Думаю, да.

— Тогда скажи, почему ты меня привез сюда?

— Хотел остаться с тобой наедине. А почему ты приехала?

Она не ответила.

Вместо этого она поплыла к глубокому концу бассейна. Он поплыл за ней. Внезапно она нырнула, повернулась к нему, вынырнула рядом и поплыла.

Он рассмеялся и нагнал ее на мелководье. Взял за руку.

— Ты так и не ответила на мой вопрос.

— Потому что ты со мной не откровенен, — она строго посмотрела ему прямо в глаза.

— Тогда скажи сама, почему, по-твоему, я привез тебя сюда?

— Потому что... — она немного замялась, поколебалась и потом выпалила, так и не подобрав других слов чтобы выразить то, что имела в виду, — потому что ты хотел утрахать меня.

— Но если ты так думала, почему же ты приехала? — удивленно воскликнул он.

— Потому что я хотела, чтобы ты меня трахнул.

Он неожиданно оттолкнул ее руку и выбрался из бассейна. Поднял полотенце, обмотал его вокруг бедер, налил себе рому и добавил коки. Сел и стал потягивать, ни слова не говоря.

Она подплыла к краю бассейна и лежала на воде, держась за бортик.

— Ты что, рассердился? Я что-нибудь не так сказала? Он сделал еще один хороший глоток, прежде чем ответить.

— Господи, Джери-Ли, ты говорила, как вульгарная дешевка.

— Прости. Я всего-навсего хотела быть с тобой честной. Я чувствовала тебя во время танца, я... чувствовала тебя, какой ты напряженный, и подумала, что ты хочешь...

— Но девушки не должны так себя вести! — запротестовал он. — И вообще, нельзя же с каждым парнем, у которого на тебя встал...

— Я ни с кем!

— Но ты так говоришь... Что я должен был подумать?

— Вот, значит, как ты считаешь.

— Да я просто ничего не считаю! Я не знаю... У меня никогда до тебя не было девочки, которая бы так себя вела!

И тут вдруг радостное, ясное настроение оставило ее, и она почувствовала, что вот-вот заплачет. Какое-то время она молчала, а когда заговорила, голос ее был спокойным и холодным:

— Уже очень поздно, Уолт. Пожалуй, будет лучше, если ты отвезешь меня домой. Родители будут волноваться, что со мной случилось.

Он остановил машину перед поворотом к ее дому, открыл дверцу, но сам из машины не вышел.

— Спокойной ночи, Уолт, — сказала она.

— Спокойной! — ответил он коротко, включил мотор и уехал, оставив ее на дорожке.

Она медленно пошла к дому, поднялась по ступенькам и вошла.

Отец сидел перед телевизором, и когда она вошла в комнату, оглянулся.

Она чмокнула его в щеку.

— А мама где? — спросила Джери-Ли.

— Она устала и легла пораньше, — ответил он. — Ты тоже рано пришла.

Кто тебя провожал?

— Один мальчик, его зовут Уолт. Он член клуба.

— Симпатичный?

— Да, — она собралась было уже выйти из гостиной, как вдруг спросила, — папа!

— Да?

— Скажи, можно ли быть слишком честным?

— Весьма странный вопрос, дорогая. Почему ты об этом спрашиваешь?

— Не знаю сама. У меня просто сложилось такое впечатление, что когда я отвечаю на вопросы совершенно искренне и честно, мои друзья пугаются или начинают чувствовать себя неуютно. Он задумчиво посмотрел на нее.

— Иногда люди действительно не хотят слышать правду. Они бы предпочли жить с иллюзиями.

— И так всегда?

— Полагаю, что в определенной мере всегда. Я, например, пытаюсь быть настолько честным насколько мне это удается в отношениях с людьми. Но бывают такие ситуации, когда это оказывается невозможным.

— А со мной ты честен?

— Надеюсь, что да.

— Ты любишь меня?

Он протянул руку, выключил телевизор, затем обернулся к ней, протянул руки.

— Я думаю, ты сама знаешь, что люблю. Она опустилась на колени перед его креслом, прижалась щекой к его груди. Он обнял ее и тихонько прижал к себе.

Они долго молчали.

Наконец она сказала тонким, детским голосом, в котором звучала боль:

— Если бы ты знал, папа, как это трудно вырастать и становиться женщиной.

Он поцеловал ее в щеку и почувствовал соленый вкус ее тихих слез. Его охватила непонятная грусть.

— Пожалуй, я знаю, дорогая моя девочка, — сказал он как можно мягче.

— Но мне кажется, что вообще вырастать и становиться чем-нибудь или кем-нибудь очень трудно, — согласись.

Глава 9

Ощущение было такое, словно пронесся шторм.

Неделями ее мучила тяжесть от сознания того, что она разрывается на части от собственной сексуальной натуры. И вдруг в одно прекрасное утро она проснулась и почувствовала, что все куда-то ушло.

Она поняла то, что не все еще знает. Но уже больше не ощущала безумного желания узнать, ускорить знание. Все, что она чувствовала, составляло часть того бесконечно раздвигающегося нового мира и своего самоощущения в нем, которое — теперь каким-то чутьем она поняла это — в свое время само полностью станет для нее ясным. Она стала больше сама собой, не такой зажатой, и опять смогла получать удовольствие от простых радостей и общения с другими людьми.

И с Берни она опять смогла вернуть прежние дружеские отношения.

Теперь, когда они ездили на мыс, она могла отвечать на его ласки и при этом отдаваться полностью своим желаниям. Секс по-прежнему заполнял все ее мысли. Но она знала, что все придет в свое время. Но придет только тогда, когда она будет во всеоружии знания своей сущности и своих стремлений.

И так теперь было не только с Берни, но и с другими, с кем она иногда встречалась. Мартин оказался хорошим другом. Частенько они сидели у ее крыльца и болтали о книгах, которые читали, или обсуждали обывателей городка. Порой они покатывались со смеху, замечая одновременно, как некоторые их соседи надуваются от важности, тянутся на цыпочки, чтобы придать себе больше значимости. Один раз она даже дала прочитать Мартину рассказ, который написала недавно.

Речь в нем шла о мэре маленького городка. Во время войны у него началась депрессия, потому что во всех городках в округе были свои герои войны, а в его городе такого не было. Поэтому он решил, что сделает героем войны первого же вернувшегося с фронта солдата, Так случилось, что им оказался человек, освобожденный решением врачей по состоянию здоровья от участия в боевых действиях и никогда даже близко к фронту не подъезжавший.

И тем не менее, этого солдатика мэр решил встретить с подобающей случаю торжественной церемонией. Только с самого начала все пошло вкривь и вкось.

Рассказ во многом основывался на том, что произошло с ее настоящим отцом. Но Джери-Ли сама придумала новый поворот в сюжете.

В разгар торжественной встречи появляются два чина военной полиции и уводят героя потому, что, как выяснилось, есть подозрение, что он подделал медицинское заключение психиатра.

— Грандиозно, Джери-Ли! — воскликнул Мартин с искренним восторгом, закончив читать. — Я узнал почти всех наших. Ты должна послать в журнал!

Она вздохнула.

— Нет, я еще не готова. Рано. Я чувствую, что в рассказе есть еще масса шероховатостей и ошибок. Кроме того, сейчас я пишу другой рассказ, и мне кажется, он будет куда лучше.

— О чем он?

— О девушке, вроде меня. О том, как девушки взрослеют в таком городишке, как наш.

— Ты дашь мне прочитать, когда закончишь?

— Не знаю... наверное, я не закончу его еще долго. На свете существует еще очень много вещей, которые я должна познать, прежде чем писать о них.

— Да, я тебя понимаю, — согласился Мартин. — Хемингуэй сказал, что лучше всего получается тогда, когда пишешь о том, что прочувствовал собственной шкурой и даже кишками.

— Хемингуэя я не люблю. Он ничего не знает о женщинах. Как мне кажется, они просто безразличны ему, совершенно.

— А кто тебе нравится?

— Фицджеральд. Он, по крайней мере, ощущает характер женщины и уделяет ему внимание в своих рассказах не меньше, чем характерам мужчин.

Мартин помолчал, обдумывая сказанное.

— На мой взгляд, — сказал он наконец, — все его мужчины немного странные, в какой-то мере слабые. И, как мне кажется, побаиваются женщин.

— Как интересно, — я думаю то же самое о Хемингуэе. Мне кажется, что его мужчины тоже боятся женщин и поэтому вечно озабочены тем, чтобы доказать, что они именно мужчины.

— Ты знаешь, об этом нужно подумать, — сказал он, поднимаясь на ноги. — Мне, пожалуй, пора домой.

— Дома у тебя теперь все в порядке? — спросила она.

Они давно уже перестали умалчивать в разговорах о своих делах, и она прямо спрашивала его, как обстоит дело с его родителями.

— Немного получше, — сказал он. — По крайней мере, они не пьют теперь столько, с тех пор как отец получил работу на автозаправочной станции.

— Рада за тебя, — она встала. — Спокойной ночи. Мартин не ответил.

Он стоял, не двигаясь, и смотрел на нее.

Она прикоснулась к его щеке.

— Что-то не так?

— Нет.

— А почему ты так на меня уставился?

— Я прежде не понимал, насколько ты красива. Правда, по-настоящему красива.

В другое время она, возможно, и улыбнулась бы, но сейчас в его голосе звучала неподдельная искренность, и она тронула ее.

— Спасибо, Мартин, — сказала она просто.

— Потрясно красива, — повторил он и сбежал по ступеням. — Спокойной ночи, Джери-Ли! — крикнул он, убегая.

Понемногу, изо дня в день популярность Джери-Ли росла. В ней было что-то такое, что привлекало к ней людей, и они становились ее друзьями — как мальчики, так и девочки. Может быть, потому, что с каждым она вела себя так, как он того хотел бы, и всегда в пределах их собственных представлений о дружбе. И в то же самое время она всегда оставалась сама собой и была очень, если можно так выразиться, внутренне самостоятельным человеком. Помимо всего, молодежь любила с ней вести разговоры еще и потому, что она умела слушать.

К разгару сезона, когда понаехало много народу, в клубе можно было получить поздний обед с вином каждый вечер, а танцы теперь устраивались не только по воскресеньям, но и по средам и субботам. И поскольку для оркестрантов теперь не имело смысла возвращаться каждый день в Нью-Йорк, мистер Коркорэн выделил им маленький коттедж за теннисными кортами. Задняя дверь в коттедж выходила на плошадку для парковки, откуда вела дорожка прямо на террасу, и музыкантам не нужно было проходить через клуб, чтобы попасть на сцену.

В этот вечер Джери-Ли, которая теперь работала по средам допоздна, сидела на террасе, взобравшись на перила ограды, потягивая коку и болтая с Фредом в перерывах между его номерами. К ней подошел Уолт.

— Джери-Ли, — сказал он, совершенно не обращая внимания на Фреда.

Он обратился к ней первый раз за весь месяц, прошедший с тех пор, как она побывала у него дома.

— Да? — отозвалась она.

— Мы тут с друзьями из моей школы решили съездить на пляж искупаться. Может быть, ты присоединишься к нам?

Джери-Ли бросила взгляд на Фреда — на его лице застыло безразличное выражение. Она обратилась к Уолту:

— Ты знаком с Фредом?

— Да. Хелло, Фред.

— Хелло, Уолт, — протянул Фред. Лицо его оставалось бесстрастным.

— Будет здорово, — сказал Уолт весело. — А если море холодное, всегда есть бассейн у меня дома.

— Право, не знаю... Пожалуй, не смогу, — сказала Джери-Ли. — Мне завтра рано приходить, я обслуживаю ленч.

— Да брось ты, Джери-Ли, пустое! Пошли — мы недолго. Немного выпьем, посмеемся, искупаемся и все.

— Нет, благодарю, — сказала она с подчеркнутой вежливостью. — И вообще, я как раз подумывала о том, Чтобы пораньше поехать домой. Я смогу еще успеть на автобус в одиннадцать тридцать.

— Господи, зачем тебе еще автобус? Мы можем подвезти тебя прямо домой.

— Не хочу доставлять вам беспокойство. Мой дом в стороне, и вам придется делать крюк.

— Да какой крюк — чепуха! И никаких беспокойств.

— Что ж, о'кей.

— Я скажу ребятам, — бросил Уолт и пошел обратно в зал для коктейлей.

Фред внимательно посмотрел в лицо девушке.

— Ты к нему неравнодушна?

Джери-Ли подумала, прежде чем ответить.

— Насколько я могу судить, я была неравнодушна. Но не теперь. Это все уже прошло.

— Он почему-то зол на тебя, — сказал Фред.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Джери-Ли.

— Я чувствую. Но возможно, я и ошибаюсь. Он ведь меня недолюбливает.

Хотя, может быть, он просто терпеть не может черных.

— Хотелось бы мне, чтобы ты ошибался. Он, скорее всего, немного испорчен, но не в такой степени, чтобы так о нем думать.

Закончился кратковременный отдых, оркестранты побрели на сцену.

— Увидимся в субботу? — спросил, прощаясь, Фред.

— Конечно, — кивнула она. — Иди и спой так, чтобы ОНИ завелись.

Джери-Ли улыбнулась.

— Я всегда пою только так!

— Спокойной ночи, Фред.

— Спокойной, Джери-Ли.

Звуки музыки полились из дверей на террасу как раз когда появился Уолт.

— Все в порядке, Джери-Ли, — он спустился с террасы на лужайку. — Мы можем пройти отсюда прямо к парковке.

— А где твои друзья?

— Они уже пошли к машинам вместе с Мэриэн Дейли.

Она пошла вслед за ним через лужайку, мимо теннисных кортов к площадке для парковки машин. Когда они подошли, Джери-Ли услышала смех, доносящийся из машины.

— Честное слово, Уолт, я вам все испорчу. Я еще успею на автобус.

Мне не хочется затруднять вас.

— Я же сказал, что все будет о'кей, — так или не так? — в его голосе послышалось раздражение.

— Ладно, — согласилась она.

Оставшийся путь до машины они прошли молча. Вечер был теплый, и просторный лимузин с откидным верхом стоял с забранной крышей.

— Где вы там запропастились? — крикнул кто-то из машины, когда они приблизились.

— Я подписывал чек в баре, — сказал Уолт. Он открыл дверцу машины.

— Друзья, познакомьтесь, это — Джери-Ли. А это Джо и Майк Херроны. Они братья. Мэриеэн ты знаешь.

Джери-Ли кивнула.

— Привет!

Мэриэн выглядела неприветливой. Один из парней взял бутылку и протянул ее Джери-Ли.

— Догоняй нас — выпей.

— Нет, спасибо, не хочется.

— А я сделаю глоток, — сказал Уолт, взял бутылку, приложил к губам и сделал хороший глоток, после чего вернул бутылку. — Вполне приличный ром.

— А каким же ему еще быть? — засмеялся один из братьев. — Твой отец держит только самое лучшее.

Уолт захлопнул дверцу и сел за руль. Включил мотор и вывел машину на дорогу, но сразу же повернул в противоположную сторону от дома Джери-Ли.

Она спокойно взглянула на него и сказала:

— Мы едем не туда.

— Я подумал, что лучше, если мы их забросим раньше, а потом я отвезу тебя домой, — сказал он.

Она ничего не ответила. С заднего сиденья донесся смех. Она оглянулась. Оба брата одновременно старались расстегнуть пуговицы на блузке Мэриэн, а та хихикала и шлепала их по рукам.

— Нечестно, нечестно! Двое на одну! Джери-Ли отвернулась, взглянула на спидометр. Стрелка дрожала у отметки семьдесят миль.

— Не гони так, Уолт, — сказала она. — Полицейский патруль в это время выезжает на шоссе.

— Я с ними договорюсь, — мрачно буркнул Уолт.

Звуки на заднем сиденье утихли. Джери-Ли взглянула в зеркальце заднего обзора. Мэриэн странным образом куда-то исчезла. Не успев ничего подумать, Джери-Ли обернулась и заглянула на сиденье. Мэриэн лежала так, что голова ее была на коленях у Джо. Прошла целая секунда, прежде чем Джери-Ли сообразила, что делает девушка — она держала в руке пенис Джо и тянулась к нему губами, собираясь взять в рот...

Джери-Ли стремительно отвернулась. Она вновь почувствовала все то же болезненное потягивание внизу живота и слабость. Неизвестно почему и каким образом, но она точно знала, что так не должно быть. Ей было известно, чем занимаются обычно парни и девушки в машинах, но то, что она сейчас увидела, было совсем не то, что ей представлялось. Она в панике подумала: скорее бы Уолт отвез их и наконец доставил ее домой.

Неожиданно Уолт свернул к своему дому и затормозил.

— Приехали! — сказал он. — Все выходят! Он открыл свою дверцу, вышел из машины, обошел ее и подошел со стороны Джери-Ли.

— Ты обещал отвезти меня домой, — сказала она.

— Конечно, отвезу, — согласился он, — о чем разговор? В прошлый раз ты даже подождать не хотела.

— В прошлый раз все было иначе. И ты был другим. Тем временем Мэриэн и братья Херрон выбрались из машины.

— Давай, выходи, — сказала, смеясь Мэриэн, — не порти всем вечеринку.

— Точно, — немного выпьем, и я отвезу тебя домой. 0бещаю, — сказал Уолт.

Неохотно, чувствуя, как все в ней противится этому, Джери-Ли вышла из машины и пошла за ними в дом.

Они прошли через все комнаты и вышли на задний дворик к бассейну. С громкими воплями братья сбросили с себя одежду и нырнули.

— Блеск! — закричал Майк. — Давайте сюда!

Она оглянулась в поисках Уолта. Его не было. В глубине дома зажегся свет — он прошел на кухню. На столике у бассейна заиграла радиола. Мэриэн стала танцевать под джазовую музыку.

Из дома вышел Уолт с подносом, на котором стояла бутылка коки и ведерко со льдом. Он подхватил бутылку рома, которая стояла рядом с радиоприемником, и торопливо смешал подобие коктейля. Один бокал протянул Мэриэн, и та жадно выпила, другой — Джери-Ли.

— Нет, спасибо.

— Слушай, от тебя мухи дохнут.

— Я же сказала, что хочу ехать домой. Прости.

— Ладно, черт побери, тебе придется подождать, пока я не пропущу пару глотков, — раздраженно сказал он, поднимая бокал.

— Перестань выпендриваться, Джери-Ли, не будь занудой! Ты среди друзей, — не очень-то любезно бросила ей Мэриэн, не переставая танцевать.

— Выпей, — еще раз протянул ей бокал Уолт.

— Нет, — повторила Джери-Ли еще раз. — Благодарю вас, — и пошла к дому.

Уолт положил руку ей на плечо.

— И куда это ты собралась идти?

— Я вполне могу перехватить автобус на шоссе.

— Я сказал, что отвезу тебя! — раздраженно сказал он. — Или моего слова тебе недостаточно?

Не успела она ответить, как почувствовала: чьи-то руки ухватили ее за ноги пониже коленок и потащили в бассейн. Она вывернулась и стала колотить парня, который схватил ее за ноги.

— Э, да она поиграть хочет! — воскликнул второй из братьев.

Тут же вторая пара рук ухватила ее за плечи, подтащила к бассейну, и усилия обоих братьев закончились тем, что ее окунули в воду. Она попыталась вырваться, вывернуться, но внезапно платье ее треснуло под их грубыми руками, и затем ее снова окунули в воду. Она вынырнула и, отфыркиваясь, ухватилась за бортик бассейна. Подняла глаза на Уолта — они горели от готовых брызнуть слез.

— Пожалуйста, отвези меня домой, — сказала она, чуть не плача.

— Обязательно, — ответил он и поднес бокал к губам. — Как только твое платье высохнет.

Глава 10

Берни отыскал Фреда на террасе.

— Скажи, ты не видел Джери-Ли?

— Нет.

— Если увидишь, скажи, что звонил ее отец. Он просил, чтобы она привезла домой мороженого. Фред задержал его.

— Давно он звонил?

— Только сейчас. Я снял трубку в баре.

— Странно. Сколько времени надо, чтобы доехать отсюда до ее дома?

— Если машиной, — меньше десяти минут, если автобусом, то полчаса.

— В таком случае она должна была уже быть дома. Она уехала около часа назад. — На его лице появилось странное выражение. — Скажи, ты знаешь, где живет этот Торнтонов сынок?

— На той стороне мыса. А что?

— Я так понял, что он предложил забросить ее домой. Но он был на хорошем взводе, и парочка его дружков тоже набралась. Я видел, как в баре они лакали ром с кокой, словно это вода. Он настаивал, чтобы она поехала с ними на пляж, но она твердила, что хочет домой.

Берни уставился на Фреда.

— Я видел, как эта парочка уходила с Мэриэн Дейли. Она пыталась уговорить кого-нибудь из девушек поехать с ними, но никто не согласился.

— Мне все это не нравится, — сказал Фред. — Джери-Ли в любом случае должна была бы уже приехать домой. Ты на машине?

— Да. Я сбегаю за ключами — они в костюме, а ты жди меня на стоянке, — крикнул Берни, убегая.

Джери-Ли плакала.

Она лежала голая на траве рядом с бассейном, пытаясь прикрыться.

Над ней склонился Джо.

— Кончай скулить! — сказал он и с некоторым беспокойством в голосе спросил:

— Будто ты никогда раньше так не делала?

— Никогда...

— Не ври! Уолт рассказывал нам, как вы сюда приезжали.

— Но тогда ничего не произошло! — закричала она. — Честное слово, ничего!

— Ты врешь без остановки! — он повернулся к бассейну и крикнул:

— Эй, идите сюда и сделайте что-нибудь с этой сучкой или я выпорю ее!

Подошел Уолт. Походка его была нетвердой, он покачивался и все еще держал в руке бокал с выпивкой.

— Послушай, Джери-Ли... Перестань! Мы хотим чуточку повеселиться.

Выпей и ты почувствуешь себя на уровне, — он протянул ей бокал.

— Нет!

С другой стороны бассейна доносились голоса и шум. Джо посмотрел туда и захихикал.

— Посмотри-ка, Уолт, ты только посмотри!

Джери-Ли машинально взглянула тоже: на траве лежали, сплетаясь, Мэриэн и второй брат. Парень стонал и дергался как заведенный. Его стоны неслись над водой и умирали в ночи.

— Во красотища, а? — Джо поглядел на Джери-Ли. — Они уже занялись делом. Не пора ли и тебе спуститься с небес, а? Чтобы и у нас началось настоящее веселье?

Она не ответила.

Джо начал злиться.

— Тогда какого дьявола ты притащилась сюда с нами, ты, затраханная сука, ломака-недотрога?

— Я не притащилась! — закричала она и тут вдруг поняла, что Уолт не сказал братьям о своем обещании отвезти ее сразу же домой и что, больше того, он и не собирался вовсе отвозить ее. Ей все стало ясно с этим обманом, но все же она в отчаянии обратилась к Уолту с мольбой:

— Уолт, скажи им, Уолт! Я не хотела ехать... Джо встал рядом с ней на колени, схватил за волосы и с силой откинул ее голову.

— Дай-ка мне сюда бокал! — скомандовал он Уолту. — Тот молча протянул руку. Тогда Джо запрокинул девушке голову, заставил открыть рот и влил ей алкоголь прямо в глотку.

Она захлебнулась, задохнулась, закашляла. Сладковатая обжигающая жидкость полилась по щекам, по плечам, по груди. Джо не отпускал ее, пока не вылил весь бокал. Затем отбросил его. Она услышала, как стекло разбилось о бетонный пол. Потом он притянул ее лицо к своему.

— Ну а теперь ты будешь — ха-ха! — сотрудничать? Или мне придется обойтись с тобой покруче.

Джери-Ли пыталась задержать дыхание, чтобы не ощущать перегара, глаза ее расширились, она просила:

— Пожалуйста, отпусти меня, прошу тебя, слышишь! Вместо ответа он вдруг налег на нее, придавил к земле всем своим мощным телом, пытаясь целовать ее и тискать грудь.

Она яростно сопротивлялась, отворачиваясь от его жадных поцелуев, извивалась что было сил. Неожиданно она ткнула его коленом в пах. Он вскрикнул от боли и с воплем: «Сука!» ударил ее по лицу.

— Подержи-ка ее! — скомандовал он Уолту. — Еще ни одна сучонка не била меня коленом по яйцам! Это тебе так не сойдет!

Уолт стоял рядом в нерешительности.

— Держи, я что тебе сказал! — заорал Джо. — Давно пора выдать ей все, что ей причитается!

Уолт опустился на одно колено и прижал руки Джери-Ли к земле.

И тут она почувствовала острую боль в груда. Она закричала отчаянно.

Краем глаза она увидела, как Джо поднимает горящую сигарету с улыбкой:

— Не понравилось, а?

Она в ужасе смотрела на него, не в состоянии сказать ни слова.

Он опять опустил руку с сигаретой. Дикая боль обожгла вторую грудь.

Она закричала снова.

— Ты можешь надорвать глотку, лопнуть, — никто тебя здесь не услышит, — ухмыльнулся Джо, раскуривая сигарету.

— Уолт, умоляю, останови его, Уолт!

— Может быть, действительно, нам не стоит... — начал тот.

Джо перебил его.

— Пошел прочь! Не лезь! Это мое с ней дело, личное, понимаешь? Когда я с ней разберусь, она уже не сможет мотать яйца парням и дразнить их, ясно?

Он раздвинул коленями ее ноги и полез рукой к ней в промежность.

— Вот, какие мы тут розовенькие, вкусненькие... С этими словами он изогнулся, склонился и укусил ее чуть ниже лобка.

Она закричала от боли, попыталась вырваться, но не смогла, а он выпрямился и рассмеялся.

— Не так плохо, маленькая киска... не так уж и плохо, — он раскурил сигарету еще раз и медленно поднес ее туда, к промежности, приговаривая при этом:

— А теперь тебе станет действительно жарко, очень жарко!

Завороженно, словно это змея, она смотрела, как пылающий кончик сигареты медленно движется к ее телу, ближе, ближе, — она почувствовала тепло и в ужасе зажмурила глаза...

Они услышали крик боли, когда свернули к дому со стороны шоссе.

Выскочили из машины, пробежали через весь дом...

Берни первым оказался у бассейна. Он замер в ужасе от того, что увидел: два парня держали за руки Джери-Ли, а она кричала, кричала, надрываясь...

— Что это? — растерянно крикнул он.

Но выбежавший вслед за ним Фред действовал с быстротой закаленного в уличных драках человека — прыгнул и ударил в челюсть Джо с такой силой, что бук-. вально приподнял его в воздух. Джо грохнулся на землю, но Фред уже навалился на него и колотил его головой" о бетонное ограждение бассейна. Уолт попытался было подняться на ноги, но Фред мгновенно отбросил Джо и нанес Уолту удар кулаком по носу, затем в зубы, да так, что сам почувствовал боль в костяшках пальцев. Уолт упал навзничь, словно его ударили топором.

Фред склонился над Джери-Ли и приподнял ее голову.

Она плакала от боли.

— Не надо, не делай мне больно, не надо... — всхлипывала она, не разжимая век.

— Все о'кей, девочка, — сказал он ласково. — Никто больше не обидит тебя.

— Фред! — раздался предостерегающий крик Берни. Фред обернулся и увидел, что еще один парень приближается к нему, быстро выпрямился, чтобы встретить его. Но Берни перехватил парня приемом нападающего в футболе, и они покатились по земле. Джо поднялся на ноги и бросился на Фреда. В руках у него было что-то, смутно различимое в темноте и напоминающее камень.

Фред отступил, нагнулся и извлек из-под штанины нож. Он нажал пружину, и острое лезвие, тонкое и блестящее, выскочило со звоном наружу.

Он выставил нож перед собой.

— Только пошевелись, белый мальчик, и я отрежу тебе яйца! — сказал Фред негромко и совершенно спокойно.

Джо замер, вытаращив глаза на нож, не опуская руки. Фред теперь разглядел, что это был вовсе не камень, а портативный радиоприемник. Он отступил бесшумно, по-кошачьи мягко, так, чтобы видеть всех сразу.

— Достань что-нибудь и прикрой ее, — сказал он Берни, который к тому времени отпустил своего противника. — И давай сматываться отсюда.

И тут он услышал, как кто-то еще идет со стороны бассейна. Это Мэриэн брела к ним, пошатываясь, с бутылкой в руке.

— А что такое? — спросила она. — Что, вечеринка уже окончилась?

— Вот именно, закончилась, милочка, — сказал Фред, и в голосе его звучало неприкрытое презрение.

Они кое-как прикрыли Джери-Ли остатками ее платья и полотенцем и отвели в машину.

Она сидела между ними, содрогаясь от холода и рыданий, постанывая от боли, положив голову на грудь Фреду. Берни вел машину.

Когда Фред попытался помочь ей выбраться из машины, она вдруг отказалась.

— Я боюсь... — прошептала она.

— Больше тебе бояться нечего, Джери-Ли, — стал успокаивать ее Фред.

— Ты дома, все позади...

Но что-то подсказывало ей, что это только начало ожидающего ее ужаса.

И она оказалась права.

Глава 11

Крупными буквами черным жирным мелком, выделяющимся на белом фоне ограды, было написано: «Джери-Ли трахается. Джери-Ли трахается. Джери-Ли трахается.»

Джон Рэндол молча уставился на надпись. Потом заметил, что чуть в стороне стоит Бобби, прижимая носовой платок к разбитому носу. Кровь уже остановилась, но платок был весь испачкан.

— Я увидел, как они писали, когда подходил к дому, папа, — сказал мальчик.

— Кто — они? — спросил Джон и почувствовал, как на сердце становится тяжело.

— Большие мальчишки, — ответил двенадцатилетний Бобби. — Я их раньше никогда не видел. Когда я подошел и потребовал, чтобы они прекратили, они ударили меня.

Джон подошел к сыну.

— Там, в гараже, стоит банка белой краски, — сказал он, рассматривая лицо мальчика так, словно увидел его впервые. — Принеси. Мне бы хотелось успеть все закрасить до того, как твоя мать и Джери-Ли вернутся из магазина.

— Хорошо, пап! Но почему они это говорят про мою сестру?

— Некоторые люди не совсем нормальны" И глупы.

— Какая гнусность! Я хотел поубивать их, этих парней!

Джон еще раз внимательно посмотрел на сына — лицо мальчика было мрачным, челюсти сжаты.

— Принеси краску, — сказал он негромко. Бобби побежал через лужайку к гаражу, а Джон оглянулся — улица была пуста. Никого, ни души. Он пошарил в карманах в поисках сигареты...

Да, прошло меньше месяца с той страшной ночи. Ночи, когда открылась дверь, и появились двое молодых людей, держа под руки испуганную, избитую Джери-Ли.

...Поздняя телевизионная передача уже подходила к концу, когда в дверь позвонили. Он поднялся из кресла, стоящего, как всегда, перед телевизором. В этом кресле он подремывал во время вечерних развлекательных передач. Он поглядел на часы — был час ночи.

— Наверно, это Джери-Ли. Забыла ключ, — сказал он.

Вероника, увлеченная происходящим на экране, сказала только:

— Объясни ей, пожалуйста, чтобы она не забывала ключи. В следующий раз мы, возможно, будем спать.

Он прошел в маленькую прихожую, подошел к входной двери.

Звонок зазвонил опять.

— Иду, иду, — отозвался он и повернул ключ.

Дверь распахнулась, хотя он и не успел к ней прикоснуться.

Какое-то время он стоял, ошарашенный увиденным:

Джери-Ли стояла между двух парней, ее платье изодрано, на щеке — кровь, она сочится и стекает на почти обнаженную грудь. Берни поддерживает ее, обхватив за талию.

В ее глазах он прочитал ужас, когда она подняла их и взглянула ему в лицо.

— Папа... — произнесла она дрожащим голосом и сделала неверный шаг к нему.

Он подхватил ее и не дал упасть. Он прижал ее к себе так сильно, что почувствовал, как колотится ее сердце.

— Бог мой! — воскликнул он. — Что случилось? Темнокожий юноша — он его никогда раньше не видел — заговорил первым:

— Мы вам все расскажем, мистер Рэндол, но вначале позовите доктора для Джери-Ли. Вы же видите, она избита и потрясена.

Подошла Вероника. Увидела дочь, остолбенела и только и смогла сказать тонким, чужим голосом:

— Джон...

Джери-Ли обернулась к матери.

— Мама, мама...

Вероника уже обрела голос, и в нем зазвучали привычные нотки раздражения и даже злости:

— В какую еще глупость ты умудрилась попасть на этот раз, Джери-Ли?

— Вероника! — крикнул Джон, и голос его прозвучал непривычно резко.

— Позвони доктору Бейкеру и попроси его немедленно приехать к нам' И, не дожидаясь ответа, поднял Джери-Ли и понес по лестнице наверх, в ее комнату. Там осторожно положил на кровать.

Она еле слышно застонала. Остатки платья, которые прикрывали ее грудь, соскользнули, и в глаза ему бросились ожоги на незагорелом белом теле.

— Я боюсь, папочка, — произнесла она со слезами.

— Теперь тебе больше нечего бояться, детка, ты дома и в безопасности.

— Но у меня все болит, все... папа!

— Ничего страшного, — доктор Бейкер уже едет к нам и он поможет тебе справиться с болью.

— Он сейчас будет, — сказала Вероника, входя в комнату и оглядывая дочь. — Так что случилось?

— Уолт сказал, что отвезет меня домой... — начала Джери-Ли.

— Уолт? Какой еще Уолт? Этот цветной, что там, внизу? Сколько раз я тебе говорила, чтобы ты не связывалась с такими людьми...

— Нет! — затрясла Джери-Ли головой. — Он не Уолт, он Фред! Он приехал с Берни и вытащил меня. И опять Вероника перебила дочь:

— Вытащил? Откуда вытащил? Куда ты еще попала? Ты ведь должна была быть на работе!

Джон увидел, как в глазах Джери-Ли нарастает паника.

— Вероника! — сказал он достаточно резко. — Хватит вопросов. Вначале постараемся сделать все, чтобы ей было удобно и спокойно до приезда доктора. Принеси купальную простыню и теплую воду.

— Все в порядке, детка, — сказал он, когда Вероника вышла из комнаты.

— Я не хочу, чтобы проснулся Бобби, не хочу, чтобы он видел меня такой.

— Не волнуйся, — успокоил он ее, — твой братишка способен проспать землетрясение.

Прозвенел звонок у входной двери.

— А это, наверное, уже и доктор приехал, — Джон нежно прикоснулся к девушке и убрал со лба ее волосы. — Придет доктор и все будет в порядке...

— Мать ужасно рассердилась на меня, я знаю...

— Нет, не рассердилась, она просто разволновалась.

Доктор Бейкер жил в этих местах уже очень давно. После сорока лет практики ему не нужно было выслушивать пациента, он видел и понимал больше, чем мог ему рассказать пациент. Ни слова не говоря, он открыл черный врачебный саквояж, быстро сделал инъекцию и похлопал девушку по руке.

— Это снимет боль, Джери-Ли, — сказал он, обернулся к родителям и добавил. — Спуститесь вниз, пожалуйста, пока я осмотрю ее.

— Она поправится? — спросил Джон.

— Конечно, она поправится, — ответил доктор. Они спустились в гостиную, где их с нетерпением ждали молодые люди.

— Ну как она? — спросил Берни.

— Доктор Бейкер заверил, что все обойдется, — ответил Джон. — А теперь, молодые люди, расскажите мне, пожалуйста, что произошло.

— Она устала и хотела пораньше уехать домой, — начал Берни. — Уолт сказал, что он подбросит ее к дому. С ним поехали его друзья. Когда вы позвонили и сказали, что ее еще нет дома, Фред решил, что случилось что-то и... что-то там не так. И тогда мы поехали вслед за ней.

— А почему вы подумали, что должно что-то случиться? — спросил Джон Фреда.

— Уолт и его друзья основательно выпили, — ответил Фред. — И я обратил внимание на то, что в их поведении есть что-то нехорошее, агрессивное.

— А кто он такой, этот Уолт, о котором вы говорите? — спросила Вероника. — Я не слышала, чтобы Джери-Ли упоминала когда-нибудь его имя.

— Уолт Торнтон, — ответил Берн. — Он живет в доме у мыса.

— Сын писателя? — спросил Джон.

— Да.

— И что же случилось, когда вы приехали в этот дом?

— Она лежала на земле, а Уолт держал ее. Другой парень, — Фред стал подбирать подходящее слово, — делал с ней всякую гадость. Она плакала и кричала. Так громко, что мы услышали ее, когда подходили к дому с другой стороны.

Лицо Джона застыло, он взял трубку телефона.

— Что ты делаешь? — спросила обеспокоенно Вероника.

— Вызываю полицию, — ответил он сдавленным голосом.

— Подожди минутку, — сказала она, отбирая у него телефонную трубку и опуская ее на рычаг. — Мы же не знаем, сделали они с нею что-нибудь или нет.

Джон вытаращил глаза.

— Ты же видела, что они уже сделали! Поступили, как последние скоты!

Они мучали ее. Этого недостаточно?

— А вы видели" как они делали с ней еще что-то? — спросила она Фреда совершенно спокойно.

Лицо молодого негра ничего не выразило. Он ответил тихо:

— Я не понимаю, мэм, что вы имеете в виду.

Она покраснела, но уточнила:

— Вы видели, как кто-нибудь из них совершал с нею непристойный акт?

— Нет, мэм, — так же ровно и сдержанно ответил Фред. — Я не думаю, что они зашли так далеко.

— Видишь? — спросила она мужа. — Они ничего не сделали.

— Они натворили более чем достаточно! — сердито сказал Джон.

— Ты вызовешь полицию — и все в городе будут знать, что случилось, — сказала она. — И я не думаю, что это понравится мистеру Карсону.

— А мне плевать на то, как отнесется к этому мистер Карсон!

— Кроме того, мы же не знаем, что именно, возможно, сделала Джери-Ли, чтобы спровоцировать их на^. такое!

— Неужели ты веришь, что она могла?

— Это первое, что подумают люди. Я знаю наш город, и ты знаешь его не хуже.

Некоторое время Джон размышлял.

— Хорошо. Подождем, пока не выйдет доктор, и послушаем, что он скажет. — Он обратился к молодым людям. — Я даже не представляю, как мы сможем отблагодарить вас, молодые люди, за то, что вы сделали. Если бы не вы... — у него перехватило горло, и он умолк.

Юноши в крайнем смущении смотрели в сторону.

— Вы не откажетесь от чашечки кофе и, может быть, еще чего-нибудь? — спросила Вероника.

— Нет, спасибо, мэм, мне нужно возвращаться в клуб. Там уже, наверное, удивляются, куда это я запропастился, что со мной стряслось. Мы только подождем, пока не выйдет доктор, узнаем, что он скажет.

— Вам вовсе незачем ждать, — сказала быстро Вероника.

Она вдруг захотела, чтобы эти ребята как можно скорее убрались из ее дома. Если с Джери-Ли случилось еще что-то, кроме того, что они успели увидеть, она ни в коем случае не желала, чтобы они об этом узнали.

— Я позвоню вам сразу же, утром. Берни заколебался, ему не хотелось ждать до утра, но он взглянул на Фреда и кивнул, соглашаясь.

— Ладно, — произнес он неохотно.

Они повернулись и пошли к выходу.

Вероника откашлялась, прочищая горло, и сказала:

— Я была бы вам крайне обязана, если бы вы никому ничего не стали рассказывать. У нас маленький городок. И вы знаете, как болтают языком люди даже тогда, когда и говорить-то не о чем.

— Не волнуйтесь, миссис Рэндол, мы никому ничего не скажем.

Они вышли. Джон подошел к жене и обеспокоенно сказал:

— Доктор уже довольно давно там.

— Всего пятнадцать минут, — ответила Вероника и бросила быстрый взгляд на внутреннюю лестницу. — Никак не могу понять, каким образом Джери-Ли позволила втянуть себя в подобную ситуацию.

— Ты слышала, что сказали молодые люди, — ответил Джон. — Они обещали завезти ее домой.

— Ты веришь этому?

— Да, — ответил Джон просто и посмотрел прямо в глаза жене.

— Я не верю, — сказала она без колебаний. — Я знаю Джери-Ли. Она гораздо больше походит на своего отца, чем мне хотелось бы думать. Он никогда не думал о проблемах совести. И она такая же. Я уверена, что она отлично понимала, что делает.

— Ты несправедлива к ней! — возмутился Джон. — Джери-Ли хорошая девочка!

«Как он наивен!» — подумала Вероника.

— Подождем, что скажет нам доктор, — заявила она неуступчивым тоном.

— А пока я поставлю варить кофе.

Она едва успела поставить на огонь кофеварку, как сверху спустился доктор.

— С ней все в порядке, — сказал он сразу же. — Она спит. Я сделал ей инъекцию.

— Чашечку кофе, доктор? — предложила Вероника. Доктор устало покивал головой и сказал: «Благодарю».

Вероника налила чашечку, поставила перед доктором, затем подала кофе мужу и налила себе.

— Скажите, они ее... Доктор поглядел на нее.

— Нет, — сказал он твердо.

— Она все еще девушка?

— Если это единственное, что вас заботит, — сказал он с явной неприязнью, — могу ответить: да, она девушка.

— Значит, ничего не произошло, — сказала Вероника с облегчением.

— Ничего не произошло, — повторил доктор саркастически. — Ничего, если не считать безжалостное избиение, ожоги третьей степени на груди и в промежности, разбитый нос и следы укусов. И такие следы зубов, словно ее покусали дикие звери.

— Я хочу вызвать полицию, — сказал Джон. — Нельзя допустить, чтобы эти молодчики остались безнаказанными.

— Нет! — твердо заявила Вероника. — Самое лучшее — забыть. В любом случае, мы не знаем, что она сделала, чтобы спровоцировать их. И даже если она ничего не сделала, вам отлично известно, что скажут люди. В глазах обывателя всегда виновата девушка.

— Вы согласны, доктор Бейкер? — спросил Джон.

Доктор сидел и молчал. Он знал, что испытывает и чувствует сейчас Джон. Он чувствовал бы себя точно так же, если бы оказался на его месте.

Но при всем том Вероника была права. Самое лучшее — заткнуться и молчать.

— Боюсь, ваша жена права, Джон, — сказал он наконец. — Люди воспринимают подобные вещи несколько странно.

Джон стиснул зубы, отчего губы его вытянулись в ниточку.

— В таком случае эти скоты останутся безнаказанными, так?

— Может быть, вы бы могли обсудить все с их родителями конфиденциально? — предположил неуверенно доктор.

— А что это даст? — спросил Джон. — Уверен, что парни постараются все свалить на нее и сделать девочку виноватой.

— Я именно это все время имею в виду, — быстро проговорила Вероника.

— И в том, и в другом случае вся эта история станет достоянием города. Я считаю, что мы просто должны забыть все.

Джон внимательно смотрел на жену, пока она произносила эти слова. Ему показалось, что сегодня он впервые увидел ее. Она оказалась гораздо более напуганной и одновременно гораздо более расчетливой, чем он мог предположить. И когда он заговорил, в его голосе отчетливо звучала боль:

— Может быть, мы и сможем забыть, только вот как насчет Джери-Ли? Ты полагаешь, что и она тоже сумеет все забыть?

Глава 12

— Да провались ты со своими замашками мальчика из колледжа, — чертыхался Джек, бросая свои вещи в потрепанный чемодан.

Фред курил сигарету и молчал.

— Лучше бы собрал свои шмутки! Этот тип велел выматываться до полудня. Фред встал.

— Пожалуй, я выйду, — сказал он.

На лужайке он поглядел на солнце, сощурив глаза.

Оно ярко светило с совершенно ясного неба. День обещал быть изнурительно жарким. Он пересек площадку для паркинга и пошел прямо к морскому пляжу. Остановился у самого берега и посмотрел на пролив.

Море мерцало и поблескивало, переливаясь зелено-голубыми, отороченными крохотной белой гривкой барашками. Они выкатывались на ослепительно белый песок и мягко разбивались. Он сбросил туфли, закатал брюки до самых колен и, держа туфли в одной руке, побрел вдоль берега по той самой линии, у которой умирали волны, вдыхая крепкий и свежий океанский воздух.

Да, Джек был прав: мир здесь был прекрасным, изумительным, ничего похожего на то, что ожидало их по возвращении в Гарлеме.

Прошло меньше недели после той страшной ночи. Джери-Ли не выходила на работу, не показывались в клубе и Уолт с дружками. Даже Мэриэн Дейли не появлялась. Но по городку уже поползли слухи.

Один из гостивших у Уолта братьев обратился в больницу, расположенную в Джефферсоне — около тридцати миль от Порт-Клера. У него были переломы скулы, Челюсти и нескольких ребер. Он заявил, что с ним произошел несчастный случай — неудачно упал.

Вполне вероятно, что он не привлек бы к себе внимания, если бы у Уолта тоже не обнаружились царапины и ссадины. Все вместе вызвало вопросы.

Одновременно мать Мэриэн расспрашивала всех друзей дочери. В ту ночь Мэриэн не ночевала дома. К утру мать начала беспокоиться, выяснила, что дочь поехала к Уолту, стала звонить, но телефон не отвечал, и она поехала туда.

У входной двери никто не ответил на ее звонки. Она толкнула дверь, та оказалась не запертой, и мать Мэриэн вошла. Не обнаружив никого на первом этаже, она вышла через заднюю дверь к бассейну. Кругом валялись перевернутые шезлонги, столики, разбитые бутылки. Она оглядела все это месиво, вернулась в дом,

сняла трубку телефона, чтобы звонить в полицию.

И в этот момент она услышала шаги на лестнице, ведущей на второй этаж. Сверху спускалась Мэриэн. Совершенно голая. Несколько секунд они стояли, онемевшие от неожиданности, и тут на лестнице появился паренек, которого мать Мэриэн никогда до того не видела.

***

Он тоже был совершенно голый.

Миссис Дейли первой обрела дар речи.

— Немедленно оденься, Мэриэн, и едем со мной! Она повернулась, пошла к машине, пройдя через дверь в комнаты первого этажа, не дожидаясь ответа.

Через несколько минут Мэриэн вышла одетая и села молча рядом с матерью. По-прежнему, не говоря ни слова, мать включила мотор и выехала через подъездной путь на шоссе. Она заговорила только тогда, когда они оказались уже на улице города.

— На этот раз ты действительно стала... — мать не закончила. — Когда отец узнает, я даже не представляю, что он сделает.

Мэриэн заплакала. Хлюпая носом, она за пару минут выдала матери свою версию происшедшего. Мать не перебивала ее. Когда дочь закончила, мать внимательно ее оглядела и спросила:

— Ты говоришь, что и Джери-Ли была с тобой?

— Да, — быстро сказала Мэриэн. — Мы только собрались искупаться, поплавать. Но тут внезапно появились Берни и Фред. Учинили ужасную драку и забрали Джери-Ли с собой.

— А где в это время были Уолт и другой мальчик? — спросила мать Мэриэн, — Парня так избили, что Уолт повез его в больницу в Джефферсон.

— Почему там оказался этот черномазый?

— Не знаю, — торопливо ответила Мэриэн, — не знаю, только Джери-Ли с ним очень дружна, они всегда вместе бывают в клубе.

Миссис Дейли поджала губы.

— Я говорила Коркорэну, когда он нанимал этих музыкантов, что не следует доверять черномазым. У негров нет никакого уважения к людям.

— Что ты собираешься сказать папе, мама? — спросила Мэриэн тихонько, как маленькая девочка.

— Еще не решила, — ответила мать. — Он взбесится, если только узнает, что ниггер был там и видел тебя такой... Во-первых, я поговорю с матерью Джери-Ли и выясню, знает ли она, что там делала ее дочь. Затем я переговорю с Коркорэном. Если он хочет сохранить клуб с избранными членами, то пусть вышвырнет ниггеров!

Джон только что вернулся с ленча. На его письменном столе зазвенел телефон. Он снял трубку.

— Рэндол слушает!

— Джон, — услышал он взволнованный голос Вероники.

Его охватило тяжелое предчувствие и страх.

— С Джери-Ли все в порядке? — быстро спросил он.

— Да, да, но понимаешь, только что позвонила миссис Дейли. Она сказала мне, что один из мальчиков в больнице, в Джефферсоне — его пришлось уложить, настолько сильно он избит.

— Ужасно, — потянул издевательски Джон. — Да если бы я мог, я бы убил его!

— Не в этом дело! Она сказала, что Джери-Ли очень дружила с этим цветным, очень близко, понимаешь, и что они часто ходили вместе, и что он потому помчался в тот дом, что страшно ревновал ее.

— Чушь! Совершеннейшая чушь!

— Она сказала, что и Мэриэн была там. И что Мэриэн сказала, будто Джери-Ли сама пошла с ними. И никто не собирался завозить ее домой.

— Эта девчонка Дейли — лгунья!

— Она спрашивала меня, благополучно ли добралась домой Джери-Ли и все ли с ней в порядке.

— И что ты ей сказала?

— Сказала, что добралась и все в порядке. Тогда она захотела узнать, кто привез Джери-Ли домой. Я сказала. И тогда она сообщила, что едет в клуб и потребует, чтобы Коркорэн прогнал негритянский оркестр и что мне следует построже следить за дочерью и за ее знакомствами.

— Мы не можем этого допустить, — возмутился Джон, — Парень заслужил медаль за свой поступок. Перезвони ей и скажи все, что в действительности произошло.

— И не подумаю! Она мне не поверит ни в коем случае. Она уверена, что Джери-Ли поехала с ее дочерью и они были вместе. И даже если она поверит, вся эта история станет достоянием кумушек города в один миг.

— Лучше так, чем сознавать, что парень потерял работу из-за своего благородства.

— Да никто нам не поверит! Все считают, что виновата Джери-Ли. Да нам просто глаз нельзя будет поднять на улицах, если слухи просочатся! И ты сам отлично знаешь, как относится мистер Карсон к репутации банковских служащих. Одно дурное слово — и все будет для нас кончено.

— Он поверит мне, если я расскажу ему всю правду, — сказал Джон. — Пожалуй, мне стоит пойти и рассказать ему раньше, чем все это станет предметом обсуждений.

— А я думаю, что тебе не следует ввязываться.

— Я уже ввязался. Я не могу допустить, чтобы парень пострадал из-за того, что спас мою дочь от насильников и от изнасилования! — Джон положил трубку на рычаг и пошел в кабинет президента банка. У стеклянной двери он остановился и постучал.

Донесся голос президента:

— Входите.

Он открыл дверь и сделал полшага в кабинет.

— Мистер Карсон, — сказал он самым вежливым тоном, каким мог, все еще оставаясь на пороге кабинета, — вы не могли бы уделить мне немного времени?

Мистер Карсон поднял глаза.

— Конечно, Джон, — сказал он приветливо. В любое время. Моя дверь всегда открыта, вы знаете.

Джон согласно кивнул, хотя отлично знал, что это не правда. Он осторожно закрыл за собой дверь.

— Вопрос сугубо личного характера, мистер Карсон.

— Никаких ссуд, — быстро сказал президент. — Вы отлично знаете наш принцип. Мы повышаем оклады раз в год.

— Я знаю, мистер Карсон. Речь не об этом. Я вполне доволен тем, что вы мне платите.

Лицо мистера Карсона расплылось в улыбке.

— Рад слышать, рад слышать... Люди обычно, как мне кажется, недовольны тем, что имеют. — Он указал рукой на кресло, стоящее напротив его письменного стола. — Садитесь, садитесь. Так о чем вы хотели со мной поговорить?

— Разговор строго конфиденциальный.

— Вы могли бы и не говорить, Джон. Все, сказанное здесь, навеки остается в этих четырех стенах!

— Благодарю вас, мистер Карсон. Речь идет о моей дочери Джери-Ли.

— Ох, не говорите, Джои/Проблемы, проблемы... У меня у самого дети...

Джон потерял терпение.

— Прошлой ночью ее избили и чуть не изнасиловали, — выпалил он.

— Бог мой! — сочувствие президента было искренним, — С ней все в порядке?

— Да. Доктор Бейкер осмотрел ее и сказал, что она поправится.

Мистер Карсон достал носовой платок и вытер пот со лба.

— Слава Богу, — сказал он с облегчением. — Вам повезло, — он положил платок на стол. — В наше время, когда мир идет черт знает куда... Надеюсь, вам удалось поймать злодеев, ответственных за все?

— Речь именно об этом, — сказал Джон. — Вероника считает, что мы не должны никому ничего говорить, потому что в таком случае Джери-Ли рискует оказаться в центре публичного скандала.

— В том, что говорит ваша жена, есть смысл, — согласился Карсон. — Но вы не должны позволять человеку, способному на насилие, оставаться безнаказанным. Мы не знаем, на кого он набросится в следующий раз!

— Именно так рассуждаю и я. Но возникли еще обстоятельства, тоже весьма неприятные. Один из юношей, помогавших Джери-Ли, наверняка потеряет работу в клубе только потому, что он пришел моей дочери на помощь.

Карсон был далеко не глуп, и инстинкт делового человека подсказал ему, что лучше всего постараться узнать как можно больше обо всей этой истории.

— Вы бы не могли рассказать мне все с самого начала?

Он внимательно и не перебивая выслушал все, что Джон ему рассказал.

— Я не совсем понимаю, каким образом оказалась замешанной эта девица Дейли и насколько, — сказал он, подумав.

— Скорее всего, она была там, когда все произошло. Джери-Ли говорила, что когда ее увозили, Мэриэн оставалась там.

— А ей тоже досталось?

— Не знаю.

— Как ее мать узнала? Джон пожал плечами.

Банкир задумался. Если бы Джон не был ведущим работником банка, все было бы очень просто.

— Вы обращались в полицию?

— Я хотел, но Вероника потребовала, чтобы я подождал. Думаю, что сейчас настало время...

— Нет-нет! — быстро сказал Карсон. — Я полагаю, что подобные вещи лучше всего решать в частном порядке.

— Но как? — спросил Джон растерянно. — Я же не могу просто явиться к Торнтону и заявить ему, что его сын пытался изнасиловать мою дочь, или к миссис Дейли И сказать, что ее дочь лжет.

— Пожалуй, не можете, — сказал Карсон задумчиво.

— А тем временем бедный парень потеряет работу, — В соответствии с моими принципами я бы не стал вам советовать воздержаться, но в данной ситуации я полагаю, что миссис Рэндол права и что лучше всего оставить все так, как оно идет. Будучи одним из руководителей банка, вы, несомненно, знаете, что мистер Торнтон держит у нас крупные суммы, а мистер Дейли, глава крупной строительной фирмы, обеспечивает нам клиентов в своей области, где у него огромные возможности. Если возникнет неприятная история, они могут забрать из банка свои средства.

— Но так поступать, по крайней мере, глупо.

— Конечно, конечно, — не стал спорить Карсон. — Но вы же знаете клиентов. Мы, случалось, теряли их по гораздо менее серьезным причинам, чем обида. А эти двое клиентов для нас очень важны.

— А что же с парнем?

— Я тихонько переговорю с Коркорэном, когда буду в клубе, думаю, я что-нибудь смогу сделать. — Карсон вышел из-за стола, положил дружески руку на плечо Джона и сказал как можно мягче:

— Поверьте, я отлично понимаю, как вы воспринимаете все это и что вы чувствуете, но, согласитесь, есть вещи, о которых лучше промолчать. А что касается парня, то он здесь работает всего несколько недель, а нам в этом городе жить.

Джон ничего не ответил.

Карсон снял руку с плеча Джона. И когда заговорил, это был уже голос делового человека и руководителя.

— Кстати, я тут краем уха услышал за рюмочкой. вина, что контролеры из банка штата собираются нанести нам неожиданный визит. Я бы попросил вас проверить все отчеты, чтобы быть уверенным в полном ажуре.

Джон встал.

— Я немедленно займусь этим, мистер Карсон!

— Хорошо, — сказал Карсон. — Главное, что ваша дочь в порядке. И не беспокойтесь ни о чем. Время обычно ставит все на свои места.

— Благодарю вас, мистер Карсон, — сказал Джон и вернулся к себе.

Сел, задумался, ощущая какую-то необъяснимую безнадежность и пустоту.

Карсон не сделает ничего. Он знал точно. Больше того, Карсон сам все это достаточно ясно выразил. Во главе угла должны стоять интересы банка — всегда и во всем.

Миссис Дейли понадобилось всего четыре дня, чтобы добиться увольнения Фреда.

Глава 13

Во время своей обычной прогулки, проходя мимо дома Рэндолов, доктор Бейкер увидел Джери-Ли, сидящую на крыльце. Глядя на нее, он подумал о той поистине фантастической силе юности, способной исцелять раны, которая никогда не переставала поражать его. Отеки вокруг перебитого носа почти исчезли, и сине-черные круги под глазами пропали совершенно.

— Я не думал встретить вас здесь, — сказал он.

— Я устала сидеть в своей комнате. Доктор поднялся по ступеням.

— Как мы себя чувствуем?

— Гораздо лучше. А у меня останутся шрамы на... — она не закончила вопроса.

— Нет. Белые пятнышки на тех местах, где сейчас ожоги, некоторое время сохранятся, но постепенно они сойдут.

— Хорошо бы... Я уже начала волноваться, — и в ее голосе послышалось отчетливо облегчение. — Они так страшно выглядят сейчас.

— Теперь я вижу, что вы поправляетесь, — сказал он, улыбаясь.

Забавно, как возвращается к ней тщеславие, подумал он и предложил:

— Может быть, войдем в дом, и я осмотрю вас? Они поднялись в ее комнату. Она быстро разделась, не испытывая смущения, и обмотала полотенце вокруг себя. Он достал рефлектор и надел на голову — не потому, что нуждался в нем, а потому что чувствовал себя более уверенно в броне профессионализма. Она легла на кровать. Он откинул полотенце, снял повязку, осторожно удалил мазь, разглядывая ожоги. Удовлетворенно кивнул и выпрямился.

— Все идет отлично. Думаю, что повязку можно снять. Просто не носите первое время ничего, что бы вызывало раздражение.

— Вы имеете в виду лифчик? Он кивнул.

— А я не могу.

— Почему? Никто ничего не разглядит под блузой.

— Не в этом дело, доктор. Понимаете... они очень колышатся. Это смущает. Врач рассмеялся.

— Постарайтесь ходить плавно. Помедленней. И все будет в порядке, — он поднялся. — Все идет хорошо, и нет необходимости в моих визитах к вам.

Я жду вас у себя в кабинете через... — он задумался, — скажем... неделю, и мы посмотрим, как идут дела.

— Хорошо, — сказала она, вставая с кровати. — Я могу пойти на работу?

— А вы хотите?

— Да.

— Но вы можете встретить там снова этих молодых людей.

— Я не боюсь их. Они не осмелятся снова что-то сделать. И потом, доктор, не могу же я сидеть все время дома.

— Если вы действительно хотите, можете вернуться на работу. Но не торопитесь. Вы еще не восстановили здоровье в полной мере.

— Я думаю, что побуду дома до воскресенья и выйду с понедельника.

Так проще — начать с первого дня недели.

— Пожалуй, — согласился он. — Но не смущайтесь и немедленно вызывайте меня, если что-то не так со здоровьем.

— Спасибо, доктор, — она подождала, пока за ним не закроется дверь, и стала одеваться.

Джери-Ли ощутила какое-то беспокойство, совершенно необъяснимое и непонятное. Берни и Фред звонили ей по телефону каждое утро, интересовались ее здоровьем, настроением. Но сегодня звонка не было... Она спустилась вниз и без размышлений позвонила Берни домой, хотя и знала, что в это время он должен быть на работе. Но то было какое-то наитие.

К телефону подошел Берни и сразу же сказал:

— А я только что собирался позвонить тебе. Она взглянула на часы — был уже двенадцатый час.

— А почему ты не на работе?

— Коркорэн уволил нас.

— Тебя и Фреда? — воскликнула она с искренним удивлением. — За что?

— Не знаю. Знаю только, что мать Мэриэн разво-нялась. Одному Богу известно, какую гнусность наплела ей доченька.

— А где Фред?

— Он ушел собирать вещи. Уволили весь оркестр.

— Я должна повидаться с ним. Ты отвезешь Меня? Берни заколебался.

— Видишь ли, он очень взвинчен...

— Я тоже, — сказала она. — Подбросишь?

— О'кей. Когда?

— Прямо сейчас. Я буду готова через десять минут.

— Фред! Фред! — голос ее полетел над дюнами, подхваченный порывом ветра.

Она стояла на вершине невысокого холма, отделявшего пляж от клубного комплекса.

Фред заметил ее, поднял руку, помахал. Она побежала вниз. Он побрел к берегу, выбираясь из воды, наблюдая, как она бежит, и думая, что в ее движениях есть что-то удивительно естественное, напоминающее движения животного.

Они встретились на берегу. Ни слова не говоря, она ? взяла его за руку. Некоторое время он стоял молча и неподвижно, впитывая тепло ее пальцев. Потом так же молча они повернулись и пошли, держась за руки, вдоль берега.

— Все это гнусно! — сказала она. — Несправедливо. Он попытался заглянуть ей в глаза.

— А что справедливо в нашем мире, маленькая девочка? — спросил он мягко.

— Почему ты называешь меня так?

— Потому что ты и есть маленькая девочка. Которая растет и пытается стать женщиной.

— Может быть, ты прав. Иногда я и сама себя так ощущаю.

Они помолчали, и она снова сказала:

— Они не должны были так поступить с тобой! Не могли!

Он усмехнулся.

— Не могли — но сделали.

— Они бы никогда так не поступили, если бы знали правду, — сказала она. — Не представляю, что там наговорила мать Мэриэн, но когда я расскажу мистеру Коркорэну, что в действительности случилось, он возьмет тебя обратно! Вот увидишь!

— Ничего ты этому сукиному сыну, чертову гомику не расскажешь! — сказал он яростно и злобно, почти угрожающе.

Она взглянула на него с удивлением.

Он вовсе не собирался пугать ее. Но она не знала ничего о тех слухах, которые распускали и Коркорэн и миссис Дейли. По их рассказам получалось, что именно Джери-Ли — воплощение порока, а Мэриэн впору примерять нимб святой.

— Работу я найду в другом месте, — сказал он гораздо спокойнее. Она остановилась.

— Но где я найду друга, такого, как ты? Ее слова ударили его в самое сердце, и в глазах его неожиданно появились слезы.

— Ты очаровательная девушка, Джери-Ли, — сказал он. — У тебя в жизни будет много верных друзей, — он отвернулся от нее и долго смотрел на море, опасаясь, что если он посмотрит на нее, то не удержится и обнимет ее и тем самым потеряет в ее глазах то, чего, возможно, у него и нет в действительности.

— Здесь прекрасно, — сказал он. — Все такое мирное...

Она не ответила.

— Думаю, что мне будет не хватать этой умиротворенности. Бродить босиком вдоль кромки моря поутру, пока еще никто не проснулся и не нарушил очарования. Черные не могут иметь ничего подобного там, в Гарлеме!

— Ты не заедешь как-нибудь повидать меня? Он отпустил ее руку.

— У меня здесь не будет никакого дела. Кроме того, я буду занят — все лето работать, чтобы пойти в сентябре в колледж.

— Но у тебя будут и выходные, хотя бы изредка?

— Джери-Ли, оставь меня в покое! — взмолился он, и в голосе его прозвучала боль.

Он увидел, как ее глаза наполнились слезами, но нашел в себе силы отстраниться от нее.

— Мне нужно идти и закончить сборы, — сказал он торопливо. — Иначе мы пропустим автобус в "Нью-Йорк.

Она молча кивнула и взяла себя в руки.

— Я провожу тебя.

Они не видели полицейских, пока не спустились с дюны. Два человека в форме преградили им путь. Тот, что покрупнее, уставился на Фреди и спросил:

— Ты Фред Лафайетт?

Фред бросил взгляд на Джери-Ли, прежде чем ответить.

— Да.

Полицейский достал из кармана бумагу.

— У меня ордер на твой арест.

Фред взял бумагу, но не стал ее читать.

— За что?

— Нападение и избиение опасным для жизни оружием человека по имени Джо Херрон в ночь на десятое июля. Ты будешь вести себя смирно и пойдешь с нами или надеть наручники?

— Я буду вести себя смирно, — сказал Фред.

— Умный мальчик, — и полицейский немного расслабился. — Пошли.

— Куда вы его забираете? — наконец обрела голое Джери-Ли.

— В тюрьму штата в Джефферсоне.

— Я знаю шефа полиции Робертса. Могу ли я поговорить с ним?

— Вы можете говорить с кем вам угодно, леди, но он не имеет никакого отношения к этому делу. Мы из департамента шерифа графства.

— Фред, ты только не волнуйся. Я скажу отцу, и он все уладит.

— Лучше бы ты не вмешивалась, Джери-Ли. Я сам все улажу.

— Как я могу не вмешиваться, — воскликнула девушка, — когда я уже по уши замешана!

Глава 14

Судья Уинстед посмотрел на большие старинные золотые карманные часы, которые его отец подарил ему пятьдесят лет назад, когда он впервые вошел в свою адвокатскую контору.

— Двенадцать сорок пять, — сообщил он, захлопывая крышку и возвращая часы в карман. — Первый раз с того дня, когда объявили войну, Карсон опаздывает.

Артур Дейли согласно покивал.

— Наверное, произошло нечто невероятное, раз он задержался.

Этот завтрак давно превратился в своеобразный ритуал — раз в месяц, в третью пятницу, они втроем за завтраком обсуждали все дела и заботы городка. Вместе они составляли ту тайную власть, которая правила жизнью Порт Клера, Ничто не совершалось в городе без их согласия, хотя никто из них ни разу не был избран ни на один срок, и тем не менее, все в городе, и не только политики, отлично знали, что единственный возможный путь добиться чего-нибудь здесь лежал через столик, накрываемый к завтраку раз в месяц.

— Выпьем еще? — спросил судья строителя.

— Нет, спасибо. Мне еще на стройплощадку надо поехать к двум часам, И нужна свежая голова.

— А я выпью, — судья подал знак официанту. — Как идут дела?

— Отлично. Первые десять домов будут готовы к сентябрю.

— Неплохо.

— Но я все еще не получил согласия графства на прокладку водопроводных магистралей и канализационных труб.

— Городские власти дали разрешение?

Дейли кивнул.:

—  — В таком случае нет никаких проблем, — сказал судья. — Я могу нажать через соответствующую комиссию в правительстве штата.

— Это поможет, — согласился Дейли.

— А как обстоит дело с закладными?

— Пока не знаю. Хочу как раз поговорить с Карсоном об этом. Тридцать тысяч долларов, на мой взгляд, достаточно высокая цена по закладным. Если я оценю дома ниже, мы не сможем продать их именно тем людям, которых хотели бы видеть в нашем городе.

— Этого мы просто не можем допустить. У нас есть обязательство перед общественностью города не снижать уровень.

— Да-да, — сказал без всякого энтузиазма Дейли.

Они оба понимали, что наиболее действенным способом не пускать в город нежелательных людей остается высокая цена на недвижимость.

Судья поднял голову:

— А вот и он!

К столику торопливо шел Карсон. Лицо его раскраснелось от непонятного волнения, он сел за столик, не извиняясь за опоздание.

— Мне необходимо выпить!

Двое других мужчин с пониманием смотрели, как он с непривычной жадностью сделал пару добрых глотков дорогого шотландского виски, опустошив стакан, поставил его на стол и объявил:

— Мы оказались в трудном положении. Мы попали в переделку!

Ждать их вопросов он не стал.

— Ваша жена, Дейли, заварила жуткую кашу! — это он сказал раздраженно. — Почему вы не обговорили со мной все до того, как позволили ей набрасываться на людей?

Дейли искренне недоумевал.

— Совершенно не представляю, о чем вы говорите.

— О том, что произошло в доме Торнтона в прошлое воскресенье, вечером.

— А что там произошло?

— Вы не знаете?

Дейли потряс отрицательно головой.

— Ваша дочь и Джери-Ли поехали туда из клуба. По-видимому, двое юношей попытались изнасиловать Джери-Ли и избивали ее, когда там появились двое друзей Джери-Ли из клуба — сын Мэрфи и ниггер из клубного оркестра.

Ниггер набросился на одного из юношей, и он теперь в Джефферсоне, в госпитале.

— Не вижу, какое имеет ко всему этому отношение моя жена?

— Я полагаю, что вашей жене все это стало известно, не знаю, каким образом, и она ринулась в бой, добиваясь, чтобы нигтеру вложили ума. Для начала она убедила Коркорэна уволить сына Мэрфи и нигтера. Если бы она на этом успокоилась, ничего страшного не произошло бы. Я бы мог держать все под контролем. Мне уже удалось уговорить Рэндола ничего не предпринимать.

Но ваша жена пошла дальше и уговорила родителей парня подать заявление в полицию о нападении и избиении не только его, но и торнтоновского сына и второго брата. Она также заявила, что будет свидетельствовать против ниггера. Если она это сделает, Порт Клер получит такую громкую и скандальную известность, о которой даже думать не хочется. Представляю, как будут смаковать газетчики в заголовках: сын самого популярного американского писателя с приятелями пытается изнасиловать девушку!

— Может быть, удастся уговорить девицу не подавать встречный иск?

Попытаться поговорить с отцом? Карсон перебил судью:

— Нет и нет! Ее отец так же возмущен, как и девушка. Он бы обратился в полицию на следующий же день, если бы я не отговорил его. Но теперь, когда он услышал, что говорят в городе — что именно его дочь соблазняла мальчиков, — он просто кипит. — Карсон внимательно посмотрел на мистера Дейли. — Вы точно ничего не Знаете о том, что ваша дочь была там?

— Нет, — ответ Дейли прозвучал холодно, даже немного агрессивно. — Моя жена никогда мне ничего об этом не говорила.

— В таком случае, вы единственный человек в городе, который ничего не слышал об этой истории. — Карсон повернулся к судье. — А вы?

— Я кое-что слышал.

— И что же мы теперь будем делать?

— Если бы обвинение в избиении парней забрали, думаю, нам удалось бы все дело замять и спустить на тормозах. Но кто-то должен убедить родителей мальчика и Рэндола.

— Я могу взять на себя Рэндола, — сказал Карсон. — Но кто-то должен будет убедить родителей братьев, — он посмотрел прямо на Дейли. — Ваша жена начала все, полагаю, ей и следует вызволять нас.

— Но я не вижу, как это можно сделать, — запротестовал мистер Дейли, — если юноша действительна избит так, что попал в больницу...

— Вы бы лучше подумали, как все провернуть. И не забывайте, что ваша дочь тоже замешана.

— Она никакого отношения ко всей этой истории не имеет!

— Откуда вы знаете? — спросил Карсон жестко. — Ваша дочь и оба парня были пьяны, когда уезжали из клуба в тот вечер. Ваша жена обнаружила дочь и одного из братьев голыми, когда она приехала на следующий день утром искать ее.

— О Господи! — застонал Дейли. — Сколько раз я твердил Салли, что ее попустительство

до добра не доведет, она готова даже закрыть глаза на убийство...

— Думаю, что вам просто пока везло, потому что дело вполне могло дойти и до убийства, — сказал презрительно Карсон.

— Пожалуй, я не буду завтракать и прямо поеду домой, поговорю с женой! — сказал Дейли.

Карсон мрачно смотрел, как тот встал из-за стола, взял шляпу и быстро пошел к выходу. Когда Дейли ушел, Карсон сказал судье:

— А вы, судья, свяжитесь с прокурором штата, в чьем ведении Джефферсон, и попросите его не торопиться. Мол, по вашим сведениям, исковое заявление будет отозвано.

— А что если он уже назначил дело к слушанию на суде присяжных?

— Тогда попросите просто притормозить.

— О'кей, — сказал судья со вздохом.

— Он вас послушается, — сказал доверительно Карсон. — Без портклерских голосов ему никогда не добиться избрания и переизбрания. Он помнит...

— Какого черта ты не сказала мне, что происходит? — кричал Дейли на жену. — Я чувствовал себя полным идиотом! Единственный человек в городе, когорый ни черта не знает!

— Но я просто не хотела волновать тебя, Артур, — попыталась утихомирить мужа Салли. — У тебя достаточно своих забот о новом строительстве, милый...

— Черт бы тебя побрал, женщина! Сколько раз я тебе говорил, чтобы ты сразу же шла ко мне, как только возникает проблема! Я хоть раз отказался помочь тебе, поговорить с тобой? Она молчала.

— И вот теперь мы вляпались в такую историю! Мало того, что наша дочь трахается до потери рассудка с этими прохвостами, так теперь еще все выплеснется на страницы газет!

— Никто не поверит тому, что скажет Джери-Ли, — быстро сказала Салли. — Ее слово и слово какого-то там ниггера против слов Мэриэн и трех мальчиков?

— Многие поверят, особенно после того, как доктор Бейкер даст показания, как безобразно была избита Джери-Ли.

— Я об этом ничего не знала до сегодняшнего дня.

— Конечно, не знала, — сказал он саркастически. — Тебе бы неплохо бы хоть немного подумать, когда ты обнаружила нашу дочь с голой задницей с парнем, подумать и оставить всю эту историю в покое! Ну почему ты не успокоилась, когда добилась, чтобы ниггера выгнали? Что заставило тебя уговаривать родителей пострадавшего парня подавать в суд?

— Я не уговаривала, — запротестовала она. — А что я могла еще сказать, когда мать позвонила мне и попросила подтвердить версию, выдвинутую ее сыновьями? Особенно после того, как я накричала на Коркорэна, требуя уволить ниггера за то, что он избил парня, и они знали это?

— Но ты еще сказала, что поддержишь заявление в суд!

— У меня не было выбора! Или я иду с ними до конца, или признаю, что мне известно все, что вытворяла там Мэриэн. В тот момент я не думала, как далеко все может зайти...

— В том-то и вся беда — ты не думала. Ты никогда не думаешь, ты просто дура! Она заплакала.

— Перестань реветь! — закричал он в ярости. — Слезы еще никогда ничему не помогали! — он задумался и спокойно спросил. — Где они сейчас?

— Кто? — всхлипнула жена.

— О ком, черт бы тебя побрал, я все время говорю? Родители этого парня!

— Они гостят у Торнтона.

— Позвони им и скажи, что нам необходимо встретиться. И что это крайне важно!

— Я не могу... я недостаточно хорошо знаю их.

— О Боже праведный! — застонал он в отчаянии от упрямства жены. — Скажи им, что твоя дочь трахается с их сыном, а может, и с обоими. Это делает нас практически родственниками. Вполне достаточная причина.

— Почему ты должен делать все так, как говорит тебе Карсон? Неужели хоть раз ты не можешь поступить по-своему!

— Хотя бы потому, что я должен ему двести девяносто тысяч долларов — мой заем под строительство. Вот почему. И если бы не он, я бы все еще оставался простым плотником и строил бы от силы один дом в год... Так что — иди к телефону! Мне плевать, что ты скажешь. Добейся встречи, — и он двинулся к выходу.

— Ты куда?

— Наверх. Посмотреть на эту маленькую сучку, которую мы называем своей дочерью. И если она не скажет мне всю правду о той ночи, я из нее выбью!

Он захлопнул за собой дверь.

До ее слуха донеслись тяжелые шаги по лестнице... Она вздохнула и подошла к телефону. Начала набирать номер, но тут донесся истошный крик — кричала ее дочь. Пальцы Салли замерли на диске телефона. Но крик больше не повторился, и она вновь стала набирать номер.

Мистер Дейли нажал кнопку дверного авонка и привычным взглядом строителя осмотрел дом и участок. Отличная собственность — прямо на берегу моря, простор. По крайней мере — сорок тысяч за акр. А дом, тот стоил порядка семидесяти тысяч.

Дверь открыл худощавый усталый человек на вид лет пятидесяти.

— Я Уолтер Торнтон, — представился он. — Входите.

— Артур Дейли, — ответил мистер Дейли и вошел. — Со мной жена и дочь Мэриэн, — на них он не поглядел даже.

Торнтон пожал ему руку и поклонился женщинам.

— Мистер и миссис Херрон в библиотеке.

— Прошу меня простить за то, что я действую с таким напором, — сказал Артур Дейли, познакомившись со всеми, — но нам предстоит, как я понимаю, обсудить очень важные вопросы, касающиеся всех здесь присутствующих.

— Насколько мне известно, все, что необходимо, уже сделано, — сказал мистер Херрон. — Полиция задержала парня.

— А я не уверен, что мы, так сказать, не поторопились в этой истории.

— Я вас не совсем понимаю, мистер Дейли, — сказал Уолтер Торнтон.

— Что я хочу сказать, — мистер Дейли немного поколебался, в его голосе послышалось смущение и неуверенность. — Видите ли, мне кажется, что нам известна не совсем правдивая версия события, которое действительно произошло в ту ночь.

— Моего сына зверски избили, — сказала миссис Херрон, — и больше я ничего не желаю знать. И не вижу никакой необходимости.

— Миссис Херрон, возможно вам и не понравится то, что я сейчас расскажу, но неужели вам ни разу не пришла в голову мысль, что ваш сын сам был причиной того, что с ним произошло? — Дейли сердился на себя за то, что мямлил, но ничего не мог с собой поделать и продолжал, — Может быть, он делал что-то такое, чего не должен был бы делать?

Зазвонил звонок входной двери. Торнтон с удивлением посмотрел на собравшихся.

— Это, видимо, судья Уинстед и Джон Рэндол, — сказал быстро мистер Дейли. — Я взял на себя смелость пригласить их присоединиться к нам. Джон, скорее всего, знает больше об этом, чем кто-либо из нас, а судья — мой хороший друг, и нам всем понадобится его совет.

Торнтон пошел к двери и вскоре вернулся с обоими мужчинами, о которых сказал Дейли.

— А теперь, мистер Дейли, надеюсь, вы продолжите, — сказал холодно хозяин дома.

— Я попросил Джона Рэндола прийти потому, что его дочь оказалась в центре всего происшедшего.

— Именно, в центре, — это ее черный дружок избил моего сына.

Джон встал. Голос его был спокоен, но его трясло.

— Я собираюсь сказать это только здесь и не намерен больше нигде повторять: ваш сын, миссис Херрон, и ваш сын, мистер Торнтон, пытались изнасиловать мою дочь. Они жестоко избили ее и зверски прижигали грудь сигаретами, грудь и тело! Они затащили ее сюда под предлогом, что отвезут домой после работы. Наши друзья уговорили нас не обращаться в полицию и не поднимать дело ради сохранения доброй репутации города, но теперь, когда мальчик, спасший мою дочь, сидит в тюрьме, мы не можем молчать. И несмотря на то, что никто из нас не желал бы публичного разбирательства и внимания газет, мы, то есть я и моя дочь, намерены подать дело в суд на ваших сыновей прямо завтра утром.

Первым прервал наступившее тяжелое молчание Торнтон:

— Совершенно очевидно, что вы, мистер Дейли, верите всему сказанному, потому что вы привели сюда мистера Рэндола. Чего я не могу понять, так это — почему вы так убеждены в том, что все было именно так?

Артур откашлялся.

— Там была и моя дочь. Она полностью подтверждает все, сказанное Джери-Ли.

— Они обе лгут! — закричала миссис Херрон. — И что она там делала, когда все происходило? Стояла рядом и смотрела?

— Скажи ей, Мэриэн, — приказал Артур. Мэриэн начала плакать.

— Скажи ей! — крикнул он.

— Майк и я... Мы с Майком... обжимались на другой стороне бассейна, а Джо и Уолт были с Джери-Ли... — она захлюпала носом.

— И вы не видели, что там происходит? — спросил Торнтон.

— В темноте мы не могли толком рассмотреть... И потом мы считали, что они... они просто дурачатся... До этого они столкнули ее в бассейн прямо в платье...

— Я все равно не верю вам! — быстро вмешалась миссис Херрон. — Ни один из моих мальчиков не способен совершить ничего такого...

— Салли! — сказал Артур, — Расскажи миссис Херрон, что ты обнаружила, когда приехала утром за Мэриэн.

— Они оба спускались со второго этажа по внутренней лестнице. И оба были... голые, — сказала она глухим голосом еле слышно.

Торнтон встал и подошел к двери, ведущей во внутренние комнаты.

— Уолт! — позвал он. — Майк с тобой? Зайдите сюда оба, — и вернулся, не дожидаясь ответа.

Через минуту оба парня появились в комнате и остановились в нерешительности, увидев Мэриэн и ее родителей.

— Вы не рассказали мне всего, что пытались сделать с Джери-Ли в ту ночь — да или нет? — спросил Торнтон сына с болью в голосе.

Юноша уставился в пол.

— Мы не хотели причинить ей боли, папа, — ответил он и голос его дрогнул. — Все началось в шутку.

— Выходит, что все мы жестоко ошибались, — сказал Торнтон. — Давайте думать, что можно сделать, чтобы исправить положение.

— Именно потому я и попросил прийти со мной судью. Думаю, он сумеет дать нам хороший совет, — сказал Дейли.

Глава 15

В кабинете шерифа Фреда ожидали Джек и пожилой мужчина солидного вида, которого Фред никогда до этого не видел. Доставивший его в кабинет полицейский вышел, и шериф сказал:

— Ты свободен, парень. Обвинение взято обратно, — он достал из стола конверт плотной бумаги и положил на стол перед Фредом.

— Здесь все твои вещи. Проверь, все ли на месте. Фред открыл конверт и осмотрел содержимое. Десятидолларовые часы, золотое кольцо — подарок матери к окончанию школы, серебряная пластинка на браслете с его именем и фамилией — подарок сестры, две смятых банкноты по доллару и семьдесят центов мелочью — вот и все. Он надел часы, браслет и кольцо, а деньги сунул в карман.

— Все на месте, парень? — повторил вопрос шериф.

— Да.

— Подпиши, это расписка.

Фред взял ручку и подписал расписку в получений. вещей.

— Теперь все в порядке, — сказал шериф. — Можешь вдти.

Джек бросился к нему с протянутой рукой.

— Рад, что ты выбрался. Я только что разговаривал с нашим агентом — он раздобыл нам приглашение в Уэст-порт.

Тут Джек заметил, что Фред с любопытством смотрит на пожилого человека..

— Это судья Уинстед, — сказал он. — Это он добился твоего освобождения... Судья протянул Фреду руку.

— Рад с тобой познакомиться, Фред, — сказал он.

— Благодарю вас, судья. Судья обернулся к шерифу.

— Пек, у тебя найдется комнатка, где бы я мог переговорить с моим клиентом?

— Конечно, судья, — сказал шериф и показал на дверь. — Через эту дверь — там пустая комната.

Фред и Джек последовали за судьей в другую комнату. Судья подвинул стул к маленькому столику и тяжело сел.

— Чем старше я становлюсь, тем жарче лето... Интересно, что это означает? — он жестом предложил молодым людям сесть. — Если вы недоумеваете, почему я вмешался во все это, — сказал он неторопливо, — то могу пояснить: я представляю интересы Джери-Ли и ее отца.

***

Фред понимающе кивнул.

— Когда сегодня утром они пришли ко мне и рассказали все, как было, я сразу же увидел, что может произойти ужасная несправедливость. Я не мог этого допустить.

— К счастью для меня, — улыбнулся Фред. — Они собирались уже пришить мне статью.

— Такого бы не произошло, — сказал категорически судья. — Должен признать, что иногда и происходят ошибки, но в конце концов справедливость так или иначе торжествует.

Фред верил в конечное торжество Фемиды не больше, чем сам судья, но не подал и вида.

— У тебя, парень, есть настоящий друг — Джери-Ли. И ты должен это знать. Несмотря на то, что любое разбирательство повредило бы ее репутации, она готова была пойти в суд и выступить в твою защиту.

— Джери-Ли особый человек, настоящая леди.

— Согласен, она — особенный человек, — согласился судья. — И в голове у нее гораздо больше мозгов, чем у большинства девушек в наших местах. Так или иначе, как только я услышал все, что они мне рассказали, я встретился с родителями мальчиков. Мне не потребовалось очень много времени, чтобы доказать им, как они заблуждаются. Затем я поехал в клуб и повидался с Коркорэном. К сожалению, добиться вашего возвращения было уже невозможно — он заключил договор с другим оркестром. Я не считаю, что это правильно, потому что вы потеряли деньги, которые могли бы заработать, если бы продолжали выступать в клубе. Так героя не награждают.

— Да я рад уже тому, что не оказался за решеткой, — сказал Фред. — А на эту работу мне чихать. И на деньги тоже!

— И все равно, это не по совести. Кто-то должен заплатить за все те переживания и волнения, которые ты испытал.

— Точно, — подхватил Джек. — Бедный малый попал в передрягу только потому, что поступил как положено.

— Именно так смотрю на это и я. Поэтому я переговорил со всеми заинтересованными лицами, и они пришли к выводу о необходимости как-то восполнить то, что вы потеряли, утратив работу в клубе. Если считать, что все вы недоработали пять недель по двести долларов в неделю, плюс питание и жилье, что тоже составляет двести долларов, мы получаем общую сумму в две тысячи долларов.

Он полез в карман и извлек конверт, из которого достал пачку банкнот и положил их веером перед собой.

Фред бросил взгляд на двадцать стодолларовых бумажек.

— Не нужна мне их проклятая подачка! — закричал он.

— Это не подачка. Это справедливость.

— Старик, судья прав, — вмешался Джек. — Это на каждого по четыре стольника. Бери, старик. Хорошие деньги.

— Да что ты знаешь...

— Конечно знаю. Эти деньги — на всех, ведь мы все потеряли работу вместе с тобой.

— Бери, бери, сынок, — повторил судья. — Все правильно. К тому же нет никаких оснований лишать своих друзей заработка из-за того, что случилось с тобой.

Фред подумал и сказал:

— О'кей!

Судья улыбнулся.

— Вот и правильно, — сказал он, извлекая еще одну бумагу из кармана и протягивая ее Фреду. — Это взаимное обязательство в том, что вы, с одной стороны, и люди, подавшие в суд, с другой стороны, взаимно признаете, что никаких претензий друг к другу не имеете — ни сейчас, ни в дальнейшем.

Простая формальность, сынок. Подпиши — и забирай деньги. Фред подписал, не читая.

— Мне пора возвращаться в город, — сказал судья, пряча бумагу в карман. — Рад был с вами познакомиться, молодые люди. И тем более был рад оказаться вам полезным.

Фред пожал протянутую руку.

— Спасибо, судья. И не думайте, что я не ценю тога^ что вы сделали.

Я вам очень признателен.

Когда дверь за судьей закрылась, Фред посмотрел на Джека, — ударник улыбался от уха до уха.

— Чему ты радуешься, Джек?

— Этот судья дешевка, каких я мало встречал. Он надеялся заставить тебя подписать бумагу за сотню. Но я-то знал, что они у тебя в руках, и поработал-он протянул руку и стал перебирать банкноты. — Слушая, детка, недурственно выглядит, а? Такая высокая оплата за такую пустяковую работу.

Она ожидала их у выхода из офиса шерифа. И только увидев ее, Фред понял, что все время надеялся на встречу.

Он остановился на последней ступеньке небольшой лестницы.

— Джери-Ли! — воскликнул он и голос его дрогнул. Она посмотрела ему прямо в глаза.

— С тобой все в порядке?

— Все чудесно, здесь действительно вполне ничего. Пожалуй, это одна из лучших тюрем, в которой мне пришлось побывать...

У нее в глазах мелькнул испуг.

— Ты уже сидел раньше в тюрьме?

— Нет, — ухмыльнулся он. — Я просто придури-ваюсь. А тебе вовсе не нужно было приезжать так далеко — я бы и сам навестил тебя, Джери-Ли.

Она посмотрела на него с явным сомнением.

— Да нет же, правда, я хотел поблагодарить тебя за все, что ты сделала.

Джек легонько потянул Фреда за руку.

— Слушай, автобус уходит в семь, и мм лучше поторопиться, Фред, если мы хотим успеть. Это последний сегодня.

— А как ты доберешься до Порт-Клера, Джери-Ли?

— Берни одолжил мне машину. Сегодня он работает только вечером.

— Коркорэн взял его обратно?

— Да.

— А ты вернешься туда работать?

— Я собиралась, но теперь передумала.

— И что же ты собираешься делать?

— Не знаю. Буду читать целыми днями. Может быть, сумею закончить рассказ, который начала.

— Старик, нам пора! — напомнил Джек.

— Ты иди вперед, Джек, я догоню.

— А ты знаешь, где тут автобусная станция?

— Найду, не волнуйся.

— Автобус уходит в семь тридцать.

— Я успею, успею!

Джек убежал. Они смотрели ему вслед, не проронив ни слова. Потом Фред спросил:

— Ты где припарковалась? Я провожу тебя до машины.

— Недалеко — у следующего перекрестка. А что ты собираешься делать?

— Джек добыл работу в Уэстпорте.

— Рада за вас, — сказала Джери-Ли. — Берни просил меня передать тебе его наилучшие пожелания и сказать, что он был бы рад встретиться с тобой.

— Твой бой-френд о'кей.

— Он вовсе не мой бой-френд в действительности. Просто мы с ним выросли вместе.

— Обычно так все и начинается.

— А у тебя есть герл-френд?

— Да, — солгал он.

— Она хорошенькая?

— Мне кажется, да.

— Что значит — мне кажется?

— А то, что мне трудно судить. Видишь ли, мы вместе выросли.

Она поглядела на него лукаво.

— Обычно все начинается именно так, — заявила она с деланной серьезностью. Они оба рассмеялись.

— А вот и машина, — сказала она. — Я подброшу тебя до автобусной станции.

Через несколько минут она затормозила у поворота к автобусной остановке и повернулась к нему.

— Я бы очень хотела, чтобы мы были друзьями.

— А мы и есть друзья.

— Я... в том смысле... ну, еще встретиться...

— Нет, Джери-Ли, — помолчав, сказал он и открыл' дверцу машины. — Нет...

Она положила руку на его плечо.

— Спасибо, Фред, — сказала очень тихо. — Спасибо за все...

— Джери-Ли!

— Да?

— Я соврал тебе, Джери-Ли. У меня нет никакой девушки.

— Мог бы и не говорить, — улыбнулась она. — Я знала.

— Прощай, Джери-Ли! — он не стал дожидаться ответа и быстро зашагал к остановке. Он ни разу не оглянулся, пока не вошел в здание станции, а когда посмотрел в окно, машина уже уехала.

Глава 16

Джери-Ли вышла из магазина, дошла до перекрестка и остановилась под светофором, дожидаясь зеленого света. Рядом с ней притормозила машина.

— Могу ли я подвезти вас, Джери-Ли? — спросил ее, выглянув из машины, доктор Бейкер. Она села в машину.

— Я ждал, что вы придете на прием, — сказал он.

— Я себя чувствую хорошо. И мне не хотелось беспокоить вас понапрасну.

— О каком беспокойстве речь! Я ваш доктор, Джери-Ли.

Она не ответила.

— Я думал, что вы вернетесь на работу в клуб.

— Я передумала.

Он притормозил у следующего светофора и, ожидая зеленого сигнала, повернулся к ней.

— Что-то не так, Джери-Ли? Что случилось?

— Ничего.

Загорелся зеленый, и он тронул машину.

— Может быть, закурите? — сказал он, протягивая одной рукой ей пачку сигарет, когда они подъехали к ее дому.

Она покачала отрицательно головой, но не сделала попытки выйти из машины.

— Вы можете поговорить со мной, — сказал доктор и принялся раскуривать сигарету.

Она отвернулась от него и стала смотреть на улицу.

Он протянул руку, ласково повернул ее голову лицом к себе и увидел, что на ресницах у нее повисли крупные слезы.

— Вы можете поговорить со мной, — повторил он гораздо мягче. — Я ведь тоже слышал всякие росказни.

Тогда она начала плакать. Без звука — просто из глаз по щекам побежали обильные слезы.

Он открыл отделение для перчаток, достал салфетку «Клинекс» и молча протянул ей.

— Вы даже не представляете, как они на меня смотрят.

Он ничего не ответил и затянулся сигаретой.

— Бывают такие моменты, когда я жалею, что не позволила тем мальчикам сделать со мной то, чего они добивались. Тогда бы никто ничего не узнал, и не было бы никаких разговоров.

— Не правда. И вы отлично знаете это, — сказал он.

— Все верят, будто на самом деле что-то все же произошло, — сказала она, — и что именно я хотела этого.

— Никто из тех, кто по-настоящему знает вас, Джери-Ли, никогда не поверит в это.

Она горько рассмеялась.

— Боже мой, да они не поверят правде, даже если я сотни раз повторю ее. Я не понимаю, ничего не понимаю... — она взглянула на него. — Что мне теперь делать, доктор?

— Не обращать внимания. Все пройдет. Завтра у них появится что-то другое, о чем они станут сплетничать" обсуждать.

— Хотела бы я вам поверить, доктор...

— В этом вы можете поверить мне совершенно спокойно, — сказал он доверительно. — Я знаю наш город — все именно так и произойдет.

— Мать сказала, что папа, возможно, потеряет работу в банке, если мистер Торнтон заберет свои деньги. Папа говорит, что мать только поэтому не хочет, чтобы я что-то предпринимала.

— А мистер Торнтон что-нибудь говорил?

— Не знаю. Знаю только, что с того дня он еще ни разу не был в банке.

— Но это ничего не означает.

— Папа волнуется — я вижу. У него даже лицо осунулось. И еще теперь он задерживается на работе каждый день допоздна.

— Может быть, у него есть другая причина для беспокойства. Вы спрашивали?

— Нет, — ответила она. — Даже если бы я и спросила, он все равно не ответил бы мне, — Выбросьте сегодня же все эти дела из головы, а завтра утром приходите ко мне на прием. Тогда и поговорим еще.

— Хорошо, — ответила она и открыла дверцу машины. — Спасибо, док! Он улыбнулся.

— До завтра — и не забудьте, Джери-Ли!

— Ни в коем случае! — ответила она и тияала к своему дому.

Он задумчиво смотрел ей вслед. Потом тронул машину.

Злобность и глупость обывателей никогда не переставала поражать его.

Если перед ними был выбор — плохо или хорошо думать о других, — они всегда выбирают плохое.

— Содовой выпьешь? — спросил Мартата Джери-Ли, когда они вышли из кино.

— Мне бы не хотелось.

— Перестань, — сказал он. — Отвлечемся. Все идут после кино чего-нибудь выпить...

— Нет.

— В чем дело, Джери-Ли? Ты какая-то другая.

Она не ответила.

— Пойдем, выпьем содовой — я угощаю. Не хотелось бы сегодня на немецкий счет.

На ее губах против воли возникла улыбка.

— Ой, Мартин, поосторожнее. Ты что-то стал транжирой!

Он рассмеялся:

— Ты просто меня не знаешь! Десять центов здесь, двадцать там, — и он щелкнул пальцами.

Она еще немного подумала и наконец неохотно согласилась.

— О'кей!

Мартин был прав: большинство зрителей после фильма набились в кафе-мороженое по-соседству. Радиола негромко играла в углу, и люди танцевали. Им удалось углядеть свободный столик в самом конце зала. Они прошли сквозь толпу, ни на кого не глядя.

У столика стоял только один стул. Мартин заметил свободный у соседнего столика. Там сидела целая куча парней и болтала о чем-то своем.

Мартин спросил разрешения и взял стул.

Ребята замолчали, оглянулись и заметили Джери-Ли. Воцарилось довольно долгое молчание, и затем один из них сказал что-то приглушенным голосом, и все засмеялись и стали поглядывать на Джери-Ли.

Она почувствовала, как лицо ее пунцовеет под их косыми взглядами, и уткнулась в меню. Подошел официант — прыщеватый юноша, которого она знала по школе.

— Что будем заказывать? — спросил он и тут вдруг узнал Джери-Ли. — Привет, Джери-Ли! Что-то давненько тебя не было видно в наших краях.

Она услышала взрыв смеха за соседним столиком.

— Зато она была в других краях, — заявил один из парней, и все снова заржали.

Она посмотрела на Мартина и сказала:

— Я действительно ничего не хочу.

— Ну хоть что-нибудь закажи! — настаивал он. — Как насчет шоколадно-ананасового сока?

— Нет, — коротко ответила она.

Рядом опять раздался хохот. Она не слышала, что они говорили, но все время чувствовала, как они косятся и разглядывают ее.

— Я лучше пойду, — сказала она, поднимаясь со своего места. — Я не очень хорошо себя чувствую.

Не дожидаясь ответа Мартина, она почти выбежала из зала.

Он догнал ее через квартал и молча пошел рядом. Они дошли до угла, прежде чем она заговорила.

— Прости, Мартин.

— Ничего, — ответил он, — все в порядке. Но ты напрасно так реагируешь, это не правильно.

— Не понимаю, что ты имеешь в виду. Он остановился под уличным фонарем и повернулся к ней лицом.

— Может быть, я не так много и знаю, — сказал он, — но я величайший в мире эксперт по реагированию на то, как люди говорят обо мне за моей спиной. Я вырос, слыша это.

Она промолчала.

— С такими родителями, как у меня, слышишь за спиной сплетни постоянно. Не так-то просто быть сыном городских пьяниц, — голос его дрогнул, он внезапно умолк.

— Я понимаю, Марти.

Он помотал головой, несколько раз моргнул, словно смахивая невидимые слезы.

— Я научился не замечать всего этого, когда был совсем маленьким.

Если знаешь, что ты вовсе не то, чем тебя считают и называют, можно держать голову высоко поднятой, независимо от того, что они болтают. Я так и поступал. Постепенно вся их злобная болтовня перестала что-либо значить для меня. Я знаю, что я поступаю правильно.

— Если речь идет о девушке, то все выглядит совершенно иначе, — вздохнула Джери-Ли. — Никто не подходит и не говорит прямо. Нет даже крохотного шанса бороться, дать сдачи, что-то ответить...

— Со мной то же самое. Ты думаешь, кто-нибудь хоть раз подошел и прямо спросил: эй, это твой отец городской пьяница? Нет, никто! Вместо этого они шепчутся и поглядывают и косятся до тех пор, пока не начинаешь думать, что лучше бы уж прямо что-нибудь сказали в лицо, и тогда не придется делать вид, что ничего не происходит.

Она согласно кивнула, и ей вспомнилось, что говорила ее мать. когда Мартин впервые пришел к ним в дом: его родители не те люди, с которыми можно поддерживать отношения.

— Думаю, что смогу привыкнуть, — сказала она. — У меня и раньше всегда было такое ощущение, словно они пытаются заглянуть мне под платье.

Я просто чувствую, что они все думают обо мне.

— Но ты-то знаешь, что ничего такого не сделала. Это гораздо важнее, чем то, что и как думает кто-то.

— Я ничего не сделала, и именно это обстоятельство делает всю ситуацию такой ужасной и невыносимой для меня.

— Нет, нет! Наоборот — именно благодаря этому ты права, а все остальные не правы, — сказал он, и в голосе его прозвучала уверенность не по годам. — Если ты это знаешь, — никто и никоим образом не может тебя запятнать.

На следующий день она заглянула в аптеку. Парни, стоявшие у двери, увидев ее, мгновенно умолкли, но при этом расступились, чтобы дать ей пройти. Она ощущала их взгляды все время, пока шла к прилавку.

Мейхью вышел из задней комнатки.

— Добрый день, Джери-Ли, — сказал ои приветливо. — Что вы хотите?

— Зубную пасту, полоскание для рта и дезодорант. Он кивнул и быстро упаковал все. Положил перед ней.

— У нас одноцентовая распродажа на косметику «Лав-Глоу», — сказал он. — Если вы купите одну губную помаду, то вторую вы получите за пенни.

Она покачала головой.

— Нет, спасибо, пожалуй, мне не нужно.

— Очень хорошая помада, — сказал он. — Попробуйте-Не уступает ни «Ревлону», ни «Елене Рубинштейн» и всем другим популярным маркам.

— Может быть, в следующий раз, — сказала она и заглянула в список покупок. — Мне еще аспирин, пожалуйста.

Он достал пузырек с полки, расположенной прямо у него за спиной.

— Фирма «Лав-Глоу» выпускает еще и тени для глаз и лак для ногтей.

Условия покупки те же самые.

— Нет, спасибо, Мейхью.

— Распродажа только до конца недели.

— Я скажу матери. Может быть, она чем-нибудь заинтересуется.

— Обязательно скажи. Буду благодарен, — сказал он. — Записать или будете платить наличными?

— Запишите, пожалуйста. — Она подошла к столику и, пока он записывал покупки, просмотрела журнал с портретом Кларка Гсйбла на обложке. А краем глаза все время видела парней, стоящих у аптеки на улице.

— Все в порядке, Джери-Ли, — сказал Мейхью. Она отложила журнал, взяла покупки с прилавка. Когда она вышла, парни опять расступились, чтобы она могла пройти. Джери-Ли сделала вид, что вроде бы и не замечает их совсем. Она дошла уже до угла улицы, когда они догнали ее.

— Джери-Ли, — сказал один.

Она остановилась и холодно посмотрела на него.

— Как поживаешь, Джери-Ли? — спросил он.

— О'кей, Карл, — ответила она коротко.

— Больше не работаешь в клубе?

— Нет.

— Чудесно, — он усмехнулся. — Теперь, возможно, у тебя найдется время и для местных ребят?

Она ничего не ответила и не улыбнулась в ответ на его улыбку.

— Никогда не мог понять, почему наши девчонки бегают за этими нью-йоркскими парнями?.

— Я не видела никого, кто бегает за ними, — сказала она.

— Да брось ты, Джери-Ли. Ты отлично понимаешь, что я имею в виду.

— Нет, не понимаю, — ответила она и не отвела взгляда.

— Не только эти ныо-йоркцы знают, как хорошо провести время и развлечь девчонку, точно, парни? Мы умеем не хуже их, правда, парни?

Мальчишки хором подтвердили, что именно так и обстоит дело. Карл оглядел их, все так же улыбаясь. Потом, осмелев от их явной поддержки и одобрения, снова обратился к Джери-Ли:

— А что ты скажешь, Джери-Ли? Может быть, сходим в кинишко как-нибудь вечерком? А потом смотаемся на мыс? У меня тачка.

— Нет, — ответила она категорически. Он уставился на нее с обидой.

— Почему?

— Потому что ты мне не нравишься, вот почему, — сказала она ровным голосом. Он начал сердиться.

— А в чем дело, Джери-Ля? Ты предпочитаешь вштеров? Они, что — лучше?

Она влепила ему пощечину" ж он от неожиданности не успел уклониться, но тут же схватил ее за руку и сжал с такой силой, что ей стало больно.

— Тебе бы не следовало быть такой воображалой, Джери-Ли, мы все о тебе знаем.

Она смерила его презрительным взглядом.

— Дай пройти, — выдавила она побелевшими, едва подчиняющимися ей губами.

— Ты еще пожалеешь! — он отбросил ее руку. Она растолкала парней и прошла, держа голову высоко и не глядя в их лица. Только за углом, когда никто из них уже не мог ее видеть, она остановилась. Ее всю трясло настолько сильно, что ей пришлось опереться головой о холодный кирпич здания. Через несколько секунд она глубоко вздохнула, справилась с дрожью и пошла, но сама не видела, куда идет, потому что взор ее застилали слезы.

На следующий день на заборе и на стенах стали появляться надписи:

«Джери-Ли трахается!»

Глава 17

Джери-Ли с матерью подъехали на машине к дому как раз в тот момент, когда отец и брат заканчивали красить забор вокруг дома.

Мать и дочь вышли из машины, и Вероника с удивлением осмотрела работу мужчин.

— Но забор вовсе не нуждался в окраске, — сказала она.

— Какие-то мальчишки написали грязные слова, ма, — сказал Бобби.

Вероника посмотрела на Джона, тот промолчал. Только щурился от солнца и моргал. Она услышала, как Джери-Ли подходит сзади, и быстро сказала:

— Войдем в дом. Я приготовлю кофе.

— Бобби, не забудь убрать краски в гараж и отмыть кисти, — сказал Джон и двинулся к дому.

— Хорошо, пап.

Мальчик собрал кисти, захватил банку с краской и пошел наискось по газону к гаражу.

***

— Ничего, — ответил Джон.

Она взглянула на забор — краска еще не высохла, и буквы под ней можно было различить. Лицо ее словно окаменело.

— Идем в дом, дорогая, — сказала мать.

Но Джери-Ли продолжала смотреть на забор.

— Вам удалось заметить, кто это писал? — наконец спросила она звонким от напряжения голосом.

— Нет, — признался Джон. — Им повезло, что я не видел, — он взял дочь за руку. — Чашечка кофе не помешает никому из нас.

Она молча последовала за родителями в дом.

— Я не хочу кофе, — сказала она и взглянула вопросительно на отца. — Разреши мне взять машину ненадолго.

Он покосился на жену и сказал:

— Конечно, дорогая.

— Ключи я бросила в машине, — сказала Вероника. — Будь внимательная — на дорогах нынче полно маньяков.

— Обещаю, мама, — ответила ей Джери-Ли и пошла к двери. — Я хочу съездить на пляж и немного посидеть.

Они услышали, как заработал мотор машины. Джон выглянул — она уже выехала на улицу.

— Они распнут ее! — сказал он горько. Вероника не ответила, поставила кофе на стол и села напротив мужа.

— Не представляю, что еще можно было бы сделать, — сказал он.

— А что ты можешь? Ничего, — сказала Вероника. — Никто ничего не может сделать. Со временем все пройдет.

— Если бы только, раз нам удалось схватить этих негодяев, мы могли бы проучить их так, чтобы другим неповадно...

— Что бы ты — ни сделал, это только ухудшит положение, — сказала Вероника. — Нужно набраться терпения и ждать.

— Я не могу ждать! Ты жди, если можешь, а я не могу! И главное — может ли Джери-Ли? Сколько она еще может вытерпеть, прежде чем окончательно сломается? Она уже перестала встречаться со всеми своими друзьями. Никуда не выходит, ничего не делает. Берни мне сказал, что она даже не хочет ходить с ним в кино. Занятия в колледже начинаются через четыре недели. И что произойдет тогда?

— К тому времени все и забудется, — сказала Вероника.

— А если нет?

Вопрос остался без ответа.

Вероника спокойно пила кофе маленькими глотками.

Джери-Ли остановила машину в самом дальнем конце, в укромном местечке мыса, откуда открывался хороший вид на пролив. Подошла к кромке воды.

Берег здесь был усеян обломками скал. Торчали они и в воде. Купаться здесь было неудобно, и поэтому сюда редко кто забредал.

Она села на камень у самой воды и стала бездумно смотреть на воду.

Прогулочная лодка под парусом шла галсом против ветра недалеко от берега. Ослепительно белый парус выделялся на синеве довольно спокойного моря. Она задумчиво проследила взглядом за лодкой, пока та не скрылась за мысом.

— Красиво, правда?

Звук мужского голоса за спиной напугал ее, и она чуть было не вскочила на ноги, но взяла себя в руки и оглянулась.

— Простите, я не хотел вас напугать, — сказал мужчина и умолк, вглядываясь в нее. — Мы знакомы? У меня такое ощущение, что я с вами уже встречался.

— Мы однажды разговаривали, мистер Торнтон, — сказала Джери-Ли. — Мы ехали вместе в автобусе.

— Ох, да! — он щелкнул пальцами, припоминая. — Вы — та самая девушка, которая хотела стать писателем. Она улыбнулась — он все помнил.

— Вы по-прежнему ездите этим автобусом? — спросил он. — Я вас не встречаю последнее время.

— Просто нет занятий, — ответила она, — каникулы.

— Конечно, конечно, — сказал он и спросил. — А как обстоит дело с писательством?

— Последнее время мне не удавалось поработать.

— И мне тоже, — усмехнулся он. — Вы часто сюда приходите? — и он обвел взглядом море и берег.

— Иногда, когда мне нужно подумать.

— Для размышлений тут действительно хорошее место, — согласился он.

— И обычно никого вет, — он порылся в карманах в поисках сигарет, вытащил пачку, предложил ей. Прикурил, глубоко затянулся, закашлялся и тут же выбросил. — Я пытаюсь бросить курить, — объяснил он свои действия.

— Довольно забавный способ, — сказала она.

— Я обнаружил, что если глубоко затягиваться, то у меня тут же начинается кашель. Если я кашляю, я вспоминаю, какой вред приносит курение и бросаю сигарету.

Она рассмеялась.

— Я обязательно расскажу отцу о вашем методе бросать курить. Может, и он попытается.

— А он много курит?

— На мой взгляд, слишком много.

— А чем он занимается?

— Он работает в банке.

Он рассеянно кивнул, не спуская глаз с моря. Ова проследила за направлением его взгляда — из-за мыса показалась возвращающаяся парусная лодка.

— Уолтер! — донесся женский голос.

Они оба обернулись — на вершине дюны, там, где дорога подходила к берегу, стояла женщина и размахивала рукой.

Он помахал ей в ответ.

— Моя секретарша, — объяснил он Джери-Ли. — Что случилось? — крикнул он.

— Вас вызывает Лондон! — крикнула в ответ женщина. — Я приехала на машине за вами.

— О'кей! — крикнул он и обратился к Джери-Ли. — Мне надо бежать. Вы сюда еще придете?

— Наверное.

— Может быть, нам удастся встретиться.

— Может быть...

Он посмотрел на нее заинтересованно. — Надеюсь... — поколебался мгновение и сказал:

— У меня странное ощущение, что я вторгся в ваши мысли в то время, когда вы хотели побыть в одиночестве.

— Ничего страшного, — сказала она. — Я была рада повидаться с вами.

Он улыбнулся и протянул ей руку:

— До встречи!

Его пожатие было твердым и теплым.

— До встречи, мистер Торнтон, — сказала она. Он повернулся и двинулся к дюнам, но через несколько шагов остановился и сказал:

— Но вы так и не назвали себя.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Джери-Ли. Джери-Ли Рэндол.

Некоторое время он смотрел на нее, видимо, вспоминая имя. Потом повернулся к секретарше, которая все еще стояла на вершине дюны, и крикнул:

— Скажите им, что я перезвоню сам, — отвернулся и пошел к берегу, к тому месту, где стояла Джери-Ли.

— Почему вы сразу не сказали, кто вы?

— Вы не спрашивали.

— Я не представляю, что я могу сказать...

— Вам ничего и не надо говорить.

— Вы не сердитесь на меня?

— Нет.

— То, что сделал мой сын, невозможно простить, — сказал он. — Я очень виноват. Она не ответила.

— Если вы не хотите со мной разговаривать, — я пойму.

— Вы не имеете никакого отношения к тому, что случилось, — сказала она наконец. — И, кроме того, я разговариваю с вами с удовольствием. Вы — единственный настоящий писатель, которого я знаю!

Он опять извлек сигарету и закурил.

— Вы действительно хотели бы стать писателем?

— Да, — ответила она и с улыбкой показала глазами на сигарету. — Теперь вот вы не выбросили ее. Он с удивлением посмотрел на сигарету в руке.

— Да, верно... Но на этот раз я и не закашлялся.

— Ваш метод не срабатывает. Вы так никогда не бросите курить.

Неожиданно он улыбнулся.

— Я и сам знаю, — он сел рядом с ней на камень. — Вы сказали, что приходите сюда думать. О чем?

— О разных вещах.

— Я хотел спросить — сегодня?

Она бросила на него взгляд и отвела глаза.

— О том, чтобы уехать.

— Куда?

— Не знаю, — сказала она, не отводя глаз от моря. — Куда-нибудь...

Просто уехать отсюда.

— Вы всегда хотели уехать?

— Нет.

— Только после того... ну... после того, как это случилось?

Она немного подумала и ответила: «Да...» и вновь посмотрела ему в глаза.

— Порт-Клер любопытный городок. Вы этого не поймете, если не выросли здесь. Дело в том, что тут все придумывают различные истории, росказни...

— Про вас?

Она кивнула.

— Они считают, что я... — и не закончила.

Он промолчал, потом сказал:

— Мне очень жаль. Простите.

Она старалась смотреть в сторону, мимо него, но он заметил слезы на ее щеках, достал носовой платок и протянул ей.

— Джери-Ли!

Она посмотрела на него.

— Я хотел бы быть вашим другом. И вы бы выговорились мне.

Слезы потекли сильнее.

— Нет! — воскликнула она. — Я не могу ни с кем говорить... никто ничем мне не может помочь!

— Но я могу попробовать, — сказал он со всей искренностью, на какую был способен. — По крайней мере, я вам должен это за то, что натворил мой сын!

— Вы мне ничего не должны!

— Поговорите со мной, Джери-Ли! Может быть, вам станет легче.

Она молча покачала головой. Все еще не выпуская ее руку, он встал и притянул ее к себе.

— Иди ко мне, девочка, — сказал он ласково, прижимая ее головку к груди.

Рыдания сотрясли ее. Он почувствовал это и долго молчал, обнимая трясущиеся плечи. Наконец, она успокоилась. Высвободилась из его рук, отступила слегка и посмотрела ему в лицо.

— Вы очень добрый человек.

Не отвечая, он достал пачку сигарет и на этот раз предложил и ей. Она взяла, он дал ей прикурить и сам прикурил. Вдохнул дым с видимым удовольствием.

— Мне на самом деле нравится курить, — признался он ей. — И я думаю, что брошу бросать курить.

Она засмеялась — именно на это он и рассчитывал.

— Вы очень забавный. Он улыбнулся ей в ответ.

— Нет, просто я смотрю на вещи реалистически.

— Вы действительно хотите помочь мне? — спросила она.

— Я же сказал, что да.

— Вы не смогли бы прочитать кое-что из моих вещей?

— Конечно.

— И вы скажете мне правду, какой бы горькой она ни была. Если то, что я пишу, плохо, — вы не будете вежливо ходить вокруг да около.

— Я слишком уважаю писательский труд, чтобы фальшивить. Если ни к черту-я так и скажу. Если хорошо, я тоже так и скажу.

Она помолчала еще немного, потом добавила:

— Есть еще одна вещь, которую вы могли бы для меня сделать?

— Что именно?

— Если у вас найдется время, конечно... — сказала она с сомнением в голосе. — Было бы очень хорошо, если бы вы зашли в банк и дали бы им понять, что вы не в претензии к ним из-за моего отца...

— А они что — там, в банке, — так думают? — воскликнул он с нескрываемым удивлением. Она кивнула.

— Но ведь это же просто глупо!

— Я же вам сказала, что вы сможете понять наш городок, только если выросли в нем, — вздохнула грустно Джери-Ли. — Они считают именно так — из-за вас. Мама страшно беспокоится, что отец потеряет работу, если вы заберете в банке свои деньги. Она не хочет ничего предпринимать только из-за боязни... Отец страшно сердился. Он хотел подать в суд, но она его отговорила.

— А что заставило его в конце концов действовать?

— Просто мы не могли позволить, чтобы Фред, негр из оркестра в клубе, пострадал из-за нас и попал в тюрьму.

Он задумался: да, скорее всего девушка была права, когда говорила, что жителей городка можно понять, только если вырастешь вместе с ними. — Ваш отец отсюда родом?

— Нет, — ответила она.

Да, и в этом есть свой оттенок, подумал он.

— Я выберу время и обязательно зайду в банк, — сказал он.

— Спасибо! — ее лицо просияло.

Неожиданно он почувствовал, что ему необходимо встретиться с ее отцом.

— И я бы с удовольствием позавтракал с вашим отцом, если вы не возражаете.

— Как вы хотите. Но вполне достаточно, если вы зайдете в банк.

— Я бы хотел познакомиться с ним, — сказал Торнтон. — Судя по тому, что я слышал, он очень хороший человек.

— Он самый благородный, самый добрый человек во всем свете, — сказала Джери-Ли, не задумываясь, — слова вырвались, казалось, прямо из самого сердца.

Глава 18

Лето еще не кончилось, а Порт-Клер получил новую тему для сплетен и пересудов: Джери-Ли и Уолтер Торнтон.

Вначале они встречались на пляже у мыса и сидели там часами, разговаривая. Его буквально заворожила ее и способность читать в душах людей в сочетании с жадным любопытством к ним. Ведомая удивительным инстинктом, она умела непостижимым для своего возраста образом добраться до самых сокровенных, тайных мотивов, которые двигали поступками людей.

Когда же погода ухудшилась и для прогулок по берегу моря стало слишком холодно, она стала регулярно, два ли три раза в неделю, приезжать к нему домой.

Он прочитал ее рассказы, сделал профессиональные замечания и высказал пожелания. Она переработала рассказы, он прочитал еще раз и помог ей разобраться, что из написанного заново работает на сюжет, а что нет. И, наконец, он дал ей свою пьесу.

Взяв рукопись она спросила, может ли она прочитать ее дома или еще где-нибудь — там, где рядом никого не будет. Он неохотно разрешил забрать пьесу с собой.

Три дня она не появлялась. Затем, как-то после занятий, почти к вечеру, она вошла в дом с рукописью в руке и отдала, не сказав ни слова.

— Что вы об этом думаете? — нетерпеливо спросил он. — Внезапно он понял, как для него важно, чтобы пьеса ей понравилась.

— Не знаю... — сказала она. — Я прочитала дважды, но не уверена, что все поняла.

— В каком смысле?

— В прямом. И больше всего у меня вопросов к образу девушки. Этот персонаж просто не работает. Я понимаю, что вы попытались сделать ее похожей на меня, но она получилась совсем непохожей. Во-первых, я вовсе не такая ловкая и умная. А во-вторых, ваша девушка слишком ловкая и хитрая, чтобы быть при этом такой наивной, как вы ее написали.

Выслушав ее оценку, он первым делом почувствовал, что его отношение к ней несколько изменилось — он раньше не предполагал, что она так остро и болезненно воспринимает свою собственную наивность.

— Но если она не сможет вертеть теми, кто ее окружает, не будет и сюжета для пьесы.

— А мне кажется, что его и так нет, — сказала она с завидной прямотой. — Я совершенно не могу понять, как человек, столь талантливый, умный, как ваш Джексон, может влюбиться в девчонку, втрое моложе его. В ней нет ничего, что бы могло его увлечь, кроме ее молодости.

— Вы считаете, что этого мало? — грустно улыбнулся он.

— Я говорю не о простой физической привлекательности. И уж во всяком случае, не о ее хитрости — такое качество просто оттолкнуло бы его. Должно быть что-то большее, чем все то, что у вас написано. Вот если бы она была женщиной, настоящей женщиной, может быть, я бы еще и поняла бы... Но она не женщина.

— А что, по-вашему мнению, может сделать ее настоящей женщиной?

Она с удивлением поглядела на него.

— Конечно же время. Время и опыт. Взрослеют, только благодаря времени и приобретенному опыту. И я повзрослею только таким путем.

— А вы не думаете, что он мог бы влюбиться в то, чем она, несомненно, станет в будущем?

— Такую возможность я не рассматривала, — сказала она задумчиво. — Нужно подумать...

Несколько минут она сидела молча, сосредоточенно размышляя, потом кивнула.

— Возможно... Но тогда должны быть не просто еле заметные намеки на то, во что она обещает превратиться, а что-то такое, что позволило бы зрителю догадаться, что в ней скрывается нечто большее, чем то, что сейчас видят все.

— Что ж, все это очень обоснованно звучит в ваших устах, — сказал он. — Пожалуй, я попробую взглянуть на сюжет с вашей точки зрения.

И тут она неожиданно смутилась, и щеки ее стали багровыми.

— Господи, я чувствую себя ужасно глупой, как ребенок, который пытается учить

взрослого ходить.

— Между прочим, мы можем многому научиться у детей, — улыбнулся он.

— Если бы только научились их слушать.

— Нет, правда, вы не седитесь на меня за критику?

— Не сержусь. Больше того, я благодарен вам. Вы помогли мне взглянуть на все критически и увидеть то, что вполне могло бы сделать пьесу сценическим недоноском.

Она рассмеялась и почувствовала себя счастливой.

— Я правда помогла?

— Правда, — ответил он, улыбаясь ей в ответ, — Правда, правда! — Он потянулся за сигаретами. — Сегодня у моего повара выходной. Как вы думаете, ваши родители станут возражать, если я приглашу вас в ресторан?

Улыбка сползла с ее лица, и вместо нее появилось обеспокоенное выражение.

— В чем дело, что с вами? — спросил он.

— Не думаю, что родители станут возражать. Папа вас уважает, вы ему очень нравитесь. Но вы считаете такой выход осмотрительным?

— Вы имеете в виду...

— Да, — кивнула она энергично. — Да. Мы живем в Порт-Клере. Они начнут болтать.

— Наверное, вы правы. И я не хотел бы стать источником новых неприятностей для вас, Джери-Ли.

— Я думаю не о себе, — быстро возразила она, подошла к нему и заглянула в лицо. — Я думаю о вас. С их точки зрения, есть только одна причина, по которой мужчина повел бы в ресторан девушку, вроде меня.

Он усмехнулся.

— О, для меня даже лестно, если они так подумают. Я не представлял, что они могут до этого додуматься в отношении меня.

— Вы здесь чужой. Вы богаты. Вы разведены. Вы ездите в Голливуд и в Европу и во всякие подобные злачные места. Только небу известно, что там происходит и что вы там вытворяете.

Теперь он расхохотался.

— Хотел бы я, чтобы они хоть на мгновение представили себе, как все это в действительности скучно и однообразно. Я езжу во все эти «злачные» места работать — вот и все.

— Пусть так, — сказала она, — но вам никогда не убедить их в этом.

— Если вы не боитесь, я бы хотел сделать попытку. На этот раз она долго смотрела на него молча в, наконец, кивнула.

— Я согласна, — произнесла она твердо. — Только я бы хотела прежде заехать домой.

Вечером они пошли в ресторан "Порт-Клер Инн. А на следующее утро, как и предсказывала Джери-Ли, новость облетела весь город. Кроме того, она поссорилась с Берни — впервые с тех далеких лет, когда они были маленькими.

На следующий день после злополучного похода в ресторан, Берни работал в клубе до позднего вечера. Потом заехал за ней, и они пошли в кино. После кино сели в машину и поехали на мыс, на площадку для парковки.

Он поставил машину в стороне, включил радио. Музыка заполнила салон машины, и он привычно притянул Джери-Ли к себе.

Она отстранила его.

— Не надо, Берни, сегодня у меня нет настроения, — мягко сказала она.

Он с удивлением взглянул на нее, а она уставилась мечтательно на лунный след, рассекающий спокойное, мерцающее море. Он вынул сигарету и закурил. Оба молчали. Докурив, он вышвырнул ее из окна и включил мотор.

Она посмотрела на него с удивлением.

— Куда мы едем?

— Домой, Я отвезу тебя, — сказал он мрачно.

— Почему?

— Ты знаешь.

— Потому что у меня нет настроения тискаться?

— Не только.

— Что же еще?

Он повернулся к ней и заговорил. В голосе его послышались раздражение и обида.

— Вчера поздно я возвращался из клуба и видел тебя и мистера Торнтона, Ты вела машину.

— Конечно, — он же не водит, — улыбнулась она.

— Но его рука лежала на сиденье за твоей спиной! И вы смеялись — он и ты, а ты, когда бываешь со мной последнее время, не смеешься!

Наверное, он рассказывал что-то смешное.

— И еще я видел, как ты на него смотрела! Как... как мартовская кошка!

— Ну, знаешь, Берни! — возмущенно воскликнула она и вдруг замолчала, потому что почувствовала, что неудержимо краснеет.

Господи, хоть бы он не заметил этого в темноте! Только сейчас, после его слов, она вдруг поняла, как была вчера возбуждена и кто был причиной ее возбуждения. Она долго не могла вчера уснуть и ей пришлось успокоить себя уже привычным способом. Но только сейчас, после слов Берни, она отчетливо осознала причину — Торнтон.

— Только не надо выговаривать мне таким тоном:

«Ну, знаешь, Берни!» — сказал он, раздражаясь.

— Просто ты ревнуешь. Но у тебя нет никаких прав ревновать меня. Мы с мистером Торнтоном всего-навсего добрые друзья. И, кроме того, он помогает мне в работе над рассказом.

— Ну конечно! Такой писатель, как он, и вдруг — возится с начинающей девчонкой!

— Ты не прав! — заговорила она с жаром, удивившим ее самое. — Он мне помогает! И он считает, что у меня хорошо получается. Он даже рассказал мне о своей пьесе! И советуется со мной.

— А о всяких оргиях в Голливуде он тебе тоже рассказывает?

— Он не ходит ни на какие оргии! Он если и ездит туда, то просто работать, — неужели не понятно?

— Будто бы... Она не ответила.

— Я мог бы и сообразить, — сказал он с горечью. — Вначале ты завела шашни с сыном, а теперь со стареньким папашей. А может, именно он и был тебе нужен с самого начала? Помню, ты рассказывала, как встретила его в автобусе. Признайся, наверное уже тогда сидела с мокрыми штанишками!

— Нет! — отшатнулась от него Джери-Ли.

— Да, да! — яростно закричал он. — Какого черта! Жаль, я не знал тогда того, что знаю теперь! Может быть, люди вовсе не так уж и заблуждаются в конечном счете? Все в городе замечают, как ты ходишь: вымахиваешься, выставляешься, словно предлагаешь себя, дразнишь, не носишь лифчик и все такое прочее... Как подумаю — наверное, не стоило бы уж Так обвинять Уолта за все, что он тогда натворил.

Он замолчал, а Джери-Ли какое-то время не в состоянии была произнести ни слова. Потом обрела дар речи.

— Так вот какой ты меня представляешь? — спросила она тихо, хотя все в ней кипело от злости.

— Если ты считаешь, что я могу так о тебе думать, может, нам лучше больше не встречаться? — спросил он без видимой логики.

— Очень хорошо, я не возражаю, — отрезала она и отвернулась.

— И я не возражаю! — буркнул он, останавливая машину у поворота к ее дому.

Она молча выбралась из машины, хлопнула дверцей.

— Джери-Ли! — крикнул он ей вслед. Но она ушла в дом, не обернувшись. Он постоял и поехал...

Джон сидел перед телевизором. Услышав, как она вошла в комнату, он повернулся к ней.

— Тебя подвез Берни? — спросил он.

— Да.

Выражение ее лица насторожило его.

— Что-то случилось?

— Ничего. Он просто глуп — вот и все. Я больше не намерена с ним встречаться.

Он проследил, как решительно она поднимается по лестнице в спальню, и опять повернулся к телевизору. И хотя он весь вечер исправно смотрел на экран, вряд ли ему удалось что-нибудь увидеть в этой развлекательной передаче: мысли его были в банке. Там со дня на день ждали контролеров из управления штата. И надо же такому случиться, что буквально на днях Джон обнаружил недостачу в три сотни тысяч долларов, исчезнувших главным образом со счета Торнтона.

Глава 19

Мистер Карсон просмотрел финансовый отчет, который положил перед ним Джон Рэндол.

— Вы проверили все обязательства с передаточной надписью?

— Да, сэр, — ответил Джон.

— А подтверждения распоряжений о выплате, полученные по телеграфу?

— Там все в ажуре: налицо все подтверждающие получение денег документы.

— Тогда я абсолютно ничего не понимаю, — развел руками президент банка.

— И я, сэр, — удрученно сказал Джон. — Я просто извелся. Как только обнаружил все это, сэр, места себе не нахожу.

— Когда вы обнаружили?

— Пару дней назад.

— Почему вы не пришли ко мне сразу?

— Надеялся, что допустил где-то ошибку, и снова, и снова проверял и перепроверял. Но, к сожалению, — итог остается прежним.

Карсон поднял глаза от страничек с отчетом и строго посмотрел в глаза Рэндолу.

— Пожалуйста, оставьте все это у меня на несколько дней. Я должен подумать.

— Хорошо, сэр. Но если аудиторы из штата приедут до того...

Карсон не дал ему закончить фразу.

— Я знаю, я все знаю, — сказал он с раздражением. — И тем не менее, я хочу сам лично проверить все отчеты до того, как мы что-нибудь предпримем.

Он подождал, пока не закрылась дверь за его служащим, и снял трубку личного телефона. Набрал номер. Сиплый, низкий голос произнес безразлично:

«Хэлло!»

— Попросите мистера Дженнитури, пожалуйста. Говорит Карсон.

Голос в трубке сразу же изменился, стал обычным и даже дружелюбным.

— Это я, мистер Карсон. Что я могу для вас сделать сегодня?

— Пока еще не знаю, — сказал Карсон. — Как наши дела?

— Вчерашний день дал неплохие результаты. Та молодая кобылка пришла первой и привезла вам шесть к десяти. Так что ваш должок сократился на одиннадцать штук.

— А две другие?

— Увы, за чертой, — в голосе букмекера появились нотки сочувствия. — Это все ваша система. А так они и не должны были выиграть. Я сразу же подумал, что, ставя на них, вы дадите мне подзаработать.

Карсон промолчал. Потом сказал:

— Пит, у меня неприятности. Мне нужны деньги.

— Вы хороший клиент, мистер Карсон. Я могу одолжить вам десять штук, — не задумываясь, сказал букмекер.

— Но мне нужно гораздо больше. Очень крупная сумма...

— Сколько?

— Около трехсот тысяч. Букмекер свистнул.

— Это для меня за чертой... Вам придется обратиться к крутым парням.

— А вы смогли бы связаться с ними для меня?

— Вероятно, — ответил осторожно букмекер. — Что у вас есть? Что вы могли бы дать им за их деньги?

— Вы имеете в виду — какое обеспечение?

— Да, да, кажется банкиры называют это именно так.

— Не так уж много из того, что в случае чего можно было бы реализовать: дом, акции моего банка.

— Акции банка? — переспросил Дженнитури, — Сколько они стоят?

—  — Пять, может быть, теперь уже шесть сотен тысяч, — ответил банкир. — Но дело в том, что они привилегированные.

— В том смысле, что вы не можете их продать?

— Только по разрешению совета попечителей банка.

— И вам не так просто получить это разрешение, да?

— Мне пришлось бы рассказать им все, — сказал банкир, — чего я, как вы сами понимаете, сделать не могу.

— В таком случае все усложняется.

— Вы попытаетесь переговорить с этими людьми ради меня?

— Не так-то и легко, да...

— Но вы все же попробуете? Я буду очень обязан.

— Попытаюсь, мистер Карсон, — сказал букмекер. Карсон развернул газету и положил перед собой страницу с итогами скачек.

— Пит! — сказал он.

— Да, мистер Карсон.

— Поставьте тысячу на Ред Ривер в пятом заезде в Белмонте.

— Принято.

Карсон положил трубку, проклиная себя. Он поступил глупо и сам отлично понимал это. Но ничго не мог с собой поделать. Лошадка имела все шансы, и его расчеты говорили за то, чтобы рискнуть. Он уставился на газетный лист и почувствовал, как скрутило живот и заколотилось сердце.

Независимо от того, какие шансы, по всем расчетам, есть у облюбованной лошади, она никогда не выигрывает в тот момент, когда выигрыш особенно необходим. Он в который раз пообещал себе, что если выпутается на этот раз, больше не позволит себе даже взглянуть в сторону этой безжалостной западни, игры на бегах.

Джери-Ли вынырнула из теплой воды и вылезла из бассейна. Уолтер положил на столик газету, взял большое купальное полотенце и укутал ее плечи.

— Спасибо, — улыбнулась она. Он улыбнулся в ответ.

— Воздух в октябре, как мне кажется, вам на пользу.

— В определенном смысле я ужасно огорчена, что приближается зима.

Что мы тогда будем делать?

— Вы можете приходить и сидеть у камина.

— Наверное, это здорово. Но вы скоро уезжаете. Вы же сказали, что репетиции пьесы начнутся через несколько недель.

— Да, — подтвердил он. — Если, конечно, мы решим все вопросы с составом артистов.

— Мне казалось, что все уже оговорено и решено.

— Да, но за одним исключением, — он как-то странно посмотрел на нее.

— Вам известна семнадцатилетняя актриса, которая могла бы сыграть роль девушки так, как если бы она была женщиной?

— Никогда не задумывалась над этим. Мне всегда казалось, что таких, по крайней мере, несколько.

— Не совсем... Режиссер должен с минуты на минуту приехать ко мне, чтобы еще раз поговорить. Мы собираемся рассмотреть некоторые варианты.

— В таком случае, я вытираюсь, одеваюсь и немедленно убираюсь, чтобы не мешать вам.

— Не торопитесь, — сказал он быстро. — Вы нам не помешаете.

— Вы уверены?

— Я бы не стал говорить, если бы не был уверен.

— Я хотя бы сниму мокрый купальник. Он задумчиво смотрел, как она вошла в кабинку, и только когда она скрылась, снова взял газету. Но читать не стал. Думал. Пьесы — это одно. Тут он полностью владел ситуацией, и персонажи делали только то, чего он от них хотел. Другое дело жизнь.

Совсем другое дело...

Дверца кабинки открылась, и Джери-Ли вышла. Он поднял глаза. На ней были выцветшие до голубизны джинсы и просторный вязаный свитер. Она встретила его взгляд и улыбнулась.

— Может быть, принести вам что-нибудь выпить?

— Пожалуй, — сказал он и вдруг почувствовал, как кто-то невидимый сжал его сердце, и стало трудно дышать. — Виски с содовой.

— О'кей.

Она скрылась в доме. Нахлынувшее на него внезапное чувство, боль в сердце вдруг с отчетливостью дали ему понять впервые, что он влюблен в эту девочку.

— Хорошо, Гай, — сказал Уолт Торнтон режиссеру, — если мы не находим актрису на роль девчонки, мы не начинаем репетиции в ноябре. И тогда придется ждать весны.

— Невозможно, — твердо сказал режиссер, худощавый, долговязый человек.

Очки в тяжелой роговой оправе и манера держаться только подчеркивали облик человека, знающего, чего он хочет, и умеющего добиваться желаемого.

— Мы потеряем Бо Дрейка, если отложим и будем ждать. Он связан контрактом с киношниками и начинает сниматься в фильме в мае. А без него нам предстоит начать все с самого начала. Нам ничего иного не остается, как рисковать и начать работать с той девушкой, которая окажется наилучшей из имеющихся, так сказать, в наличии.

Уолтер задумался и покачал головой.

— Пьеса сама по себе уже достаточно необычная и предполагает большой риск, — сказал он. — А если еще и актриса нас хоть чуть-чуть подведет, то пьеса вообще провалится.

— Я никогда не давал вам плохих советов, Уолтер. Существует много возможностей несколько изменить ситуацию, акценты и не делать весь упор на девушку...

— Я не стану переписывать, — заявил Уолтер непреклонно. — Если бы я хотел, чтобы характер девушки был иным, я бы так и написал.

Гай пожал плечами и изобразил на лице покорность.

— Пьеса — ваше детище, Уолтер.

В этот момент стеклянная дверь, ведущая к бассейну, немного распахнулась от порыва ветерка и привлекла внимание режиссера. Он оглянулся и через стекло увидел Джери-Ли, сидящую в кресле и читающую газету. Он стремительно повернулся к Торнтону.

— Кто эта девушка? Подружка Уолта-младшего? Уолтер почувствовал, что краснеет, и ответил почему-то неопределенно:

— В известном смысле.

Гай сразу же почувствовал в ответе странность.

— Весьма забавный ответ, — сказал он, провоцируя драматурга. — Хотя... я уверен, что она не ваш друг, Уолтер.

— Заткнитесь, Гай! Она еще совсем ребенок.

— А сколько ей лет? — спросил режиссер как бы между прочим, тщательно гася сигарету в пепельнице. — Семнадцать?

Уолтер встревоженно поглядел на него.

— Она может играть? — продолжал режиссер.

— Да вы с ума сошли, Гай! Она студентка колледжа и мечтает стать писателем.

— А способности для этого у нее есть?

— Как мне кажется, да. В ней вообще есть что-то экстраординарное. И если она будет неуклонно идти тем путем, которым идет сегодня, я уверен, что в один прекрасный день она добьется признания.

— Но у вас есть сомнения, — режиссер не спрашивал, а утверждал.

— Пожалуй, есть лишь одно, что могло бы остановить ее на этом пути.

— И что это?

— Она девушка, и есть что-то очень животное в ней, вернее, в ее женском начале. Но она еще сама об этом не знает, не догадывается. Мне иногда кажется, что в ней притаилась тигрица, которая только и ждет возможности вырваться.

— Вы дали великолепное по точности описание героини вашей пьесы и актрисы, которую мы ищем, Торнтон. Дело за небольшим: если бы только она могла хоть как-нибудь играть.

Уолтер молчал.

— Попросите ее заглянуть к нам.

Когда она на мгновение остановилась в дверях, Гай по наитию предложил ей чисто режиссерскую игру — произнес внезапно, даже не поздоровавшись, первые строки из пьесы Уолтера: «Только что звонил ваш отец. Он хочет, чтобы вы немедленно ехали домой, и сказал мне, что не желает, чтобы я продолжал с вами встречаться».

Режиссерское чутье его не обмануло — она читала пьесу и знала ее настолько, что ответила ему точно по тексту:

"Мой отец псих. Если я не принадлежу ему, то не должна принадлежать никому — так он считает.

— Энн! Разве можно так говорить о родном отце!"

Она посмотрела на режиссера из-под ресниц, и на губах ее медленно проступила дразнящая и одновременно невинная улыбка.

"Не надо изображать, что вы потрясены и шокированы, мистер Джексон.

Неужели у вас никогда не появлялись не совсем отеческие мысли при взгляде на свою дочь?"

Гай повернулся к Торнтону, который следил за всем происходящим, как зачарованный.

— Что вы думаете?

Тот продолжал вглядываться в лицо девушки.

— Вот же она, наша девчонка, Уолтер! — сказал режиссер.

— О чем он говорит? — спросила Джери-Ли, сбитая — совершенно с толку.

Уолтер наконец обрел дар речи.

— Он хочет, чтобы ты сыграла роль девушки.

— Но я не актриса!

Режиссер снисходительно улыбнулся и изрек:

— Все, что необходимо, чтобы стать актрисой, — это быть актрисой!

— И вовсе не так все просто! — возразила она. — Я никогда по-настоящему не была на сцене, если не считать нескольких постановок в школе.

— Ваша задача — убедить ее, Уолтер, — сказал Торнтону режиссер.

Уолтер молчал, но на лице его появилось странное выражение, и он стал как-то по-иному разглядывать Джери-Ли.

Режиссер пошел к двери.

— Я возвращаюсь в город, — сказал он. — Позвоните мне, когда решите, что вы собираетесь делать.

Уолтер не ответил, продолжая рассматривать Дже-ри-Ли.

Она почувствовала его взгляд и спросила:

— Вы за что-то сердитесь на меня? Он отрицательно покачал головой.

— Тогда в чем дело? Почему вы так смотрите?

— Я вдруг осознал, что похож на отца в моей собственной пьесе — я ревную вас!

Карсон посмотрел на часы — было четыре часа дня. К этому времени они уже знают результаты пятого заезда. Он нетерпеливо набрал номер своего букмекера.

Дженнитури ответил в своей привычной осторожной манере, чуть измененным голосом: «Хелло!»

— Пит? Как прошел пятый заезд?

— Невезуха, мистер Карсон. Лошадка не привезла вам выигрыша.

Карсон помолчал, затем спросил:

— Вам удалось связаться с вашими друзьями?

— Я разговаривал, — голос Дженнитури не выражал ничего. — Они, так сказать, не заинтересовались.

— Они, наверное, просто не поняли... Я не какой-то заурядный игрок на бегах. Я заплачу!

— Они знают. Но это касается не лично вас — они просто не заинтересованы. Все, с кем я ни говорил.

Карсон поглядел в газету, лежащую перед ним. По его расчетам, в восьмом заезде шла лошадь, которая наверняка могла выиграть.

— О'кей, Пит. Поставьте две тысячи в восьмом заезде на лошадь по кличке Мен-Итер.

— Не могу, мистер Карсон-голос Дженнитури стал непреклонным, — вы уже должны мне двенадцать кусков, и я вынужден закрыть вам кредит до тех пор, пока вы не вернете долг.

— Но в прошлом я, бывало, набирал у вас гораздо больше, — пытался протестовать Карсон.

— Я знаю, — холодно подтвердил букмекер. — Но тогда дела обстояли иначе. Ваши дела, мистер Карсон. Вас не лихорадило.

— Ну хотя бы тысячу! — сказал Карсон. — Вы просто обязаны дать мне шанс хотя бы отыграться за вчерашнее.

— К сожалению, ничего не могу сделать, — сказал букмекер и повесил трубку.

Некоторое время Карсон в задумчивости разглядывал телефонную трубку в руке, потом медленно положил ее на рычаг, откинулся в кресле и так просидел почти целый час, прислушиваясь к тому, что происходило за дверью в банке. Когда он убедился, что все ушли домой, он открыл маленький ящик в самом низу тумбы письменного стола, достал револьвер, вложил дуло в рот и нажал курок.

Глава 20

Джон Рэндол устало посмотрел на большие настенные часы. Три часа дня.

Банковский охранник стоял в ожидании. Джон поднял руку и махнул. Охранник пошел закрывать входную дверь. Одновременно двое кассиров захлопнули окошечки, опустили решетки и стали запирать кассы.

Возмущенная толпа вкладчиков, стоявшая в двух длинных очередях к кассам, загудела и двинулась к Джону. Да, пдумал он, самоубийство Карсона взбудоражило Порт-Клер, словно цунами.

Он оглянулся — дверь в кабинет президента оставалась закрытой. Рядом, в помещении операционистов, контролеры из финансового управления штата продолжали педантично просматривать документы. Им удалось обнаружить еще несколько нарушений, но до окончательного результата еще было далеко — Карсон проделал все как настоящий профессионал. Документы о транс-ферных операциях, передаточные надписи, отчеты — на всех этих отчетностях все было тщательно подделано. Правда, теперь, когда вышло наружу все, никто не понимал, как мог Карсон столько времени удерживаться на плаву.

— Когда мы получим наши деньги? — закричал нервный клиент в конце очереди. — Почему вы опять закрываете кассы у нас перед носом?

— Мы всегда закрываемся в это время. Вы знаете наше расписание, — сказал Джон терпеливо. — Вы получите ваши деньги, я заверяю вас. Мы застрахованы, и все, что мы, возможно, потеряли, будет вам возвращено благодаря страховке. Не волнуйтесь.

— Откуда мы знаем, что нас не обманывают? — продолжал кричать тот же вкладчик. — Я помню, как нам говорили то же самое в тридцать втором году, когда погорел банк Соединенных Штатов.

— Тогда все было иначе, — пытался объяснить Джон, — а сегодня по федеральному закону все счета в сумме до десяти тысяч долларов обеспечены покрытием из казны. Кроме того, наш банк застрахован и против краж, и против мошенничества. Вы получите все до пенни!

— Это вы так говорите, — настаивал беспокойный клиент. — Но признайтесь, у вас нет сейчас наличных, чтобы выдать нам наши деньги.

Признайтесь, ну!

— Да, у нас нет наличных. Но ни один банк не имеет постоянно в кассе столько наличности, чтобы можно было сразу же отдать вклады такому количеству клиентов. Наличность приходит и уходит. У каждого банка точно такие же проблемы — мы должны пускать деньги в оборот для того, чтобы прирастал капитал и мы могли бы выплачивать вам проценты по вашим вкладам.

У нас сотни депозитов — и все они в обороте. Так работают все банки. И если вдуматься, то все очень просто.

— Не такой уж глупец! — не унимался человек. — Если я не уплачу проценты по закладной, вы, то есть банк, отберете мой дом. А если банк не выплачивает мне мои денежки — что я должен делать?

— Банк выплатит вам все.

— Как, если вы закрылись?

— Банк не закрылся! — повторил в который раА Джон. — У нас на счетах достаточно средств, чтобы вернуть вам всем ваши деньги. Но нам необходимо время, чтобы получить по нашим счетам наличность в других банках. И если вы дадите нам это время, я. обещаю вам, что все вы получите ваши деньги полностью.

— Мистер Рэндол, почему мы должны верить вам после того, что произошло? — спросил другой мужчина. Джон отыскал его глазами в толпе и посмотрел ему прямо в лицо. Он заговорил громко, медленно, четко, так, чтобы все могли его расслышать:

— Потому, мистер Сандерс, что я, так же, как и вы, всегда работал, чтобы заработать на жизнь, И каждый грош, который я мог отложить, вкладывал в этот банк. И я не волнуюсь.

Мистер Сандерс некоторое время молчал, вглядываясь в лицо Джона, затем повернулся к окружающим его людям и сказал:

— Я буду ждать вместе с мистером Рэндолом, люди. А как вы?

— Мы тоже, — крикнул кто-то из толпы. Мистер Сандерс протиснулся к Джону, протянул ему руку и сказал:

— Верю, что вы сдержите обещание, мистер Рэндол!

Джон кивнул. Он боялся произнести слово — в горле стоял комок. Еще несколько людей

пожали ему руку, и затем толпа медленно вылилась через открытые охранниками входные двери на улицу.

Возвращаясь к своему столу, Джон увидел, что Артур Дейли и еще несколько других членов совета попечителей вышли из кабинета президента банка и стоят в дверях, глядя на него. Несколько часов они просидели там, закрывшись с главным контролером, обсуждая положение дел, и, наверное, вышли, привлеченные шумом. Как бы в подтверждение этой мысли, Артур кивнул ему, и попечители вернулись в кабинет.

Через три дня Джон был избран президентом Порт-клерского национального банка.

Джон только что сел за завтрак, когда спустилась Джери-Ли и присоединилась к нему.

— Последнее время ты встаешь рано, — сказал он, — особенно сегодня.

— Почему особенно сегодня? Я всегда встаю рано, — возразила Джери-Ли.

— По воскресеньям? Когда нет занятий?

Джери-Ли слегка покраснела.

— Я хотела пройтись по магазинам.

— Ты? — удивленно поднял брови Джон. — Хм, я всегда считал, что ты терпеть не можешь заниматься покупками.

— Завтра день рождения мистера Торнтона, — она покраснела еще сильнее. — Я бы хотела найти для него что-нибудь особенное.

— Сколько ему исполнится?

— Сорок семь.

Джон удивился.

— Я почему-то думал, что ему гораздо больше.

— Многие так думают. Мне кажется, потому, что его первая пьеса была поставлена на Бродвее, когда ему было всего двадцать три года.

— Все равно он старше меня... — сказал Джон, которому было сорок три.

— Не так уж и намного, — возразила Джери-Ли. — Самое странное в том, что он совершенно не кажется старым, — она бросила быстрый взгляд на отца.

— Ты понимаешь, что я имею в виду?

Джон кивнул, поднял свою чашку кофе, сделал небольшой глоток.

— Вчера он заходил в банк. Мы довольно долго разговаривали.

Джери-Ли встала, подошла к плите, налила себе кофе, села и только после этого спросила:

— О чем же?

— Главным образом, о делах. Он отнесся с пониманием к тому, что произошло у нас в банке. Если бы он захотел, он мог бы доставить нам очень серьезные неприятности, поставить в трудное положение. Стоило ему решить забрать свои деньги из банка полностью, как началась бы такая цепная реакция, что нам пришлось бы закрыть банк.

— Но он этого не сделал.

— Нет, — ответил Джон и больше ничего не сказал. Но про себя подумал о том, как удивительно все складывается: если бы не Уолтер Торнтон, он бы никогда не был избран президентом банка...

Все произошло в тот вечер, когда контролеры закончили проверку банковских счетов и документов. Выяснилось, что самые большие суммы исчезли со счетов Торнтона — больше двухсот тысяч долларов. Совет попечителей в полном составе поехал к нему и обратился с просьбой выразить банку доверие и не переводить свои деньги в другой банк.

Он согласился без особых колебаний. Но поставил одно условие. Позже Артур Дейли рассказал об этом Джону и даже привел точные слова мистера Торнтона:

«Я не переведу деньги при одном условии, единственном — Джон Рэндол станет президентом банка».

По словам Артура, совет вздохнул с облегчением:

— они и сами пришли к такому же выводу, поэтому согласиться с этим условием было для них легче легкого...

Джон внимательно следил за тем, как дочь намазывает масло на тост.

— И еще мы говорили о тебе, — сказал он наконец.

— Да? — спросила она и откусила тост. Проглотив, спросила с видимым безразличием. — И что же он сказал обо мне?

— Он сказал, что у тебя есть способности и ты можешь писать. И что тебе следует очень серьезно продумать, в какой высший колледж ты поступишь после окончания нашего.

— Он мне уже говорил об этом.

— Ты действительно хочешь стать писателем? — спросил с любопытством Джон. — А что произойдет, если ты выйдешь замуж и у тебя будет большая семья?

— Ой, папа! — вспыхнула она румянцем. — Когда это еще будет! Я до сих пор еще не встретила мальчика, с которым я бы хотела, громко говоря, создавать семью. И, кроме того, писательский труд — единственное, что можно делать в любое время, по своему усмотрению, когда тебе захочется.

— Он сказал, что ты должна уже сейчас начать подавать прошения о приеме. В конце концов, до выпуска осталось не так уж много времени.

— Он обещал мне кое-что разузнать. И тогда я смогу выбирать и на чем-то остановиться.

— Он и об этом упомянул и пообещал держать нас в курсе.

— Держать в курсе? — удивилась Джери-Ли.

— Да, — подтвердил Джон. — Он собирается уехать на длительное время — Голливуд, Европа, потом опять Голливуд.

Джери-Ли некоторое время пила кофе молча. Потом спросила:

— Он ничего не говорил о пьесе на Бродвее?

— Нет, — ответил отец, — он не упоминал ничего похожего на бродвейскую постановку.

Она нажала кнопку звонка, и за дверью мелодично прозвучал сигнал.

Дверь открыла секретарша Торнтона.

— О, Джери-Ли! — воскликнула женщина. — Я не ожидала вас. Мы в разгаре сборов. Укладываем вещи. Я скажу ему, что вы пришли.

Женщина ушла в библиотеку, прикрыв за собой дверь. Подождав немного в прихожей, Джери-Ли прошла через гостиную на террасу. Бассейн был уже укрыт на зиму. Холодный ноябрьский ветер налетал со стороны пролива. Она поежилась и подняла воротник куртки.

— Джери-Ли! — он стоял в дверях. Она обернулась на звук голоса.

— Становится совсем холодно, — сказала она.

— Да, — согласился он. — Входите сюда, здесь гепло Она прошла за ним в гостиную.

— Я не ждал вас сегодня, — сказал он.

— Завтра у вас день рождения, — сказала она и протянула ему маленький, перевязанный ленточкой сверток. — Я хотела бы сделать вам подарок.

Он смущенно взял сверток.

— Откройте, — сказала она. — Мне бы очень хотелось, чтобы вам понравилось.

Он торопливо развязал ленточку, развернул сверток и извлек маленькую записную книжку в обложке из дорогой черной кожи. На корешке в специальном кармашке лежал тонкий золотой карандаш.

— Какая прелесть! Но почему вы выбрали именно записную книжку?

— Потому что вы вечно ищете, куда записали телефон.

Он кивнул.

— С днем рождения! — сказала она.

— Спасибо, — выдавил он улыбку. — Я становлюсь старым.

— Вы никогда не постареете, мистер Торнтон, — сказала она. — То, что вы пишете, делает вас вечно юным.

Он почувствовал, как что-то сдавило ему горло и перехватило дыхание.

— Спасибо... — с трудом произнес он и взял себя в руки. — Действительно, огромное спасибо. Это самое приятное из всего, что когда-либо мне говорили.

Она постояла молча, глядя на него, потом, наконец, сказала:

— Думаю, что мне надо бежать, мистер Торнтон. Меня ждут дома к обеду.

— Джери-Ли, — сказал он, не двигаясь с места.

— Да, мистер Торнтон?

— Завтра я уезжаю, — сказал он, глядя ей в глаза.

— Я знаю. Отец сказал мне.

— Меня не будет здесь долгое время.

— Отец и это сказал мне.

Он опять помолчал, потом буквально заставил себя сказать:

— Пьесу я забрал из театра. Я не считаю, что она закончена.

Она не ответила.

— Вы сами — писатель, — сказал он и криво улыбнулся, — вы скоро на собственном опыте узнаете, что иногда с нами происходят такие вещи.

Она кивнула.

— Где-то в середине повествования, — продолжал он, — вы сворачиваете на неверный путь и через некоторое время сами перестаете понимать, о чем идет речь.

— Или обнаруживаете, что слишком хорошо понимаете, о чем ведется речь, но не хотите себе признаваться в этом, — сказала она тихо.

Он опустил глаза.

— Простите меня, Джери-Ли, мне очень жаль.

— Мне тоже очень жаль, мистер Торнтон, — ответила она, и на последних словах голос ее дрогнул. Она повернулась и вышла из комнаты.

Он подошел к окну, откуда мог наблюдать за тем, как она садится в машину и медленно отъезжает.

В это время из библиотеки раздался голос секретарши:

— Уолтер, вы хотите взять с собой наброски чикагского рассказа?

Он не ответил — непролившиеся слезы жгли ему глаза. Машина Джери-Ли завернула за угол, выехала на дорогу и скрылась за поворотом.

— Уолтер, брать наброски...

— Я скоро вернусь! — крикнул он и выбежал из дома.

Глава 21

Все это происходило так давно — семнадцать лет тому назад — и в то же самое время, словно только вчера... Семнадцать лет — это что? Половина жизни? Да, половина...

Но сколько бы событий ни произошло с тех далеких осенних дней, стоило ей нажать нужную кнопку в сознании, как немедленно все возвращалось к ней, словно из таинственной бесконечной кладовой памяти. Все возвращалось...

Она отогнала воспоминания волевым усилием и посмотрела на часы, висящие на стене напротив ее больничной кровати. Было уже четыре часа дня.

Ее соседка давно покинула больничные стены, и из всех сегодняшних пациентов осталась лишь она одна.

Вошел врач и сел рядом с кроватью на ослепительно белый треногий табурет. Посмотрел внимательно сквозь сильные линзы очков на Джери-Ли, улыбнулся. Из-за этих линз глаза его казались огромными.

— Ну-с, как мы себя чувствуем?

— Подыхаю от скуки, — сказала она. — Когда мне можно убираться отсюда?

— Прямо сейчас. Я только подпишу историю болезни и заполню документы на выписку...

Он взял температурную карточку, закрепленную в ногах кровати, сделал какую-то отметку и нажал кнопку вызова сестры.

Сразу в дверях возникла крупная чернокожая добродушная сестра.

— Да, доктор? — сказала она.

— Мисс Рэндол может идти домой, — сообщил он ей. — Помогите ей, пожалуйста, собраться.

— Да, доктор, — сказала она и обратилась к Джери-Ли:

— Там, внизу, мэм, джентельмен в комнате ожидания сидит с двенадцати, ждет вас.

— Что же вы мне не сказали?

— Он сказал, что не торопится, может подождать, не хочет вас тревожить, — сестра прошла в крохотную комнатку для одежды, достала вещи Джери-Ли и принялась раскладывать их на постели. — А теперь, дорогая, разрешите, я помогу вам встать с постели.

— Я вполне оправилась, — ответила Джери-Ли, во когда встала на ноги, то внезапно почувствовала слабость и ухватилась за протянутую черную руку сестры. — Спасибо, сестра.

Та широко улыбнулась.

— Через минутку все будет в порядке, дорогая. Обычно хватает минуты, чтобы мы, женщины, смогли оклематься и утвердиться на своих на двоих.

Джери-Ли пошла в ванную комнату. Когда она вышла, доктор все еще был в палате, ждал ее.

— Я бы хотел осмотреть вас через неделю. Она молча кивнула.

— И никакого секса, пока я не разрешу, — добавил он строго и потом хмыкнул:

— Дайте отдохнуть этому местечку.

Она подняла глаза на него и улыбнулась своим мыслям: секс — самое последнее, о чем она сейчас думает. Но все же ответила в тон его неуклюжей шутке:

— А другим местом я тоже не могу работать? Теперь он засмеялся откровенно и позволил себе поерничать:

— Это уж не моя область, и вам придется проконсультироваться с дантистом!

— Заметано, док!

— Серьезно, отдохните несколько дней, не спешите окунаться с головой в работу.

— Обязательно, док. Спасибо!

Он вышел из палаты, и она начала одеваться. Когда она закончила, появилась сестра с креслом-каталкой. Джери-Ли скептически посмотрела на нее.

— Неужели мне выезжать на люди в сей карете? — издевательски спросила она сестру.

— Таковы наши правила, — совершенно серьезно ответила та. — До самой двери.

— В таком случае необходимо подкрасить губы, — заявила Джери-Ли с чисто женской логикой и внимательно оглядела себя в зеркале. Немного тона на щеки тоже не помешает, подумала она, доставая косметичку. Удивительно, как быстро появляется специфическая больничная нездоровая бледность.

В первый момент она его не узнала. Темные зеркальные очки, шатенистые накладные фальшивые усики, хотя, как правило, он не признавал никакой растительности на лице и тщательно брился. И в добавление ко всему этому маскараду еще и парик, скрывающий его от природы вьющиеся темные короткие волосы.

Узнав его, она едва сдержалась, чтобы не расхохотаться на весь приемный покой — настолько нелепо он выглядел.

— Как ты, Джери-Ли? — неестественно тонким голосом спросил он, стараясь скрыть свой глубокий, бархатный баритон.

— Просто великолепно.

— Сестра, — распорядился он, — машина ждет у входа.

Сестра кивнула и покатила кресло к двери, выехала по пандусу к машине. Он взял на прокат «Континентл» вместо своей машины — у него был великолепный «Корниш» с откидным верхом.

Он заботливо открыл дверцу, и сестра помогла Джери-Ли перебраться на переднее сидение.

— До свидания, — сказала сестре Джери-Ли. — Спасибо вам.

— Мы всегда будем рады вам, дорогая, — ответила сестра. — Желаю удачи.

Он достал двадцатидолларовую банкноту и протянул сестре.

— Благодарю вас, мистер Баллентайн, — сказала сестра, опуская деньги в карман халата. Ее черное, лоснящееся добродушное лицо расплылось в улыбке.

Она склонила голову и ушла.

Он застыл, рот его смешно приоткрылся. Потом растерянно спросил Джери-Ли:

— Как она умудрилась узнать меня? Джери-Ли от души веселилась и самым неприличным образом хихикала.

— Ох, Джордж, ты, может быть, и кинозвезда первой величины, но ни на грош не смыслишь в искусстве грима.

Он обошел машину и, хлопнув дверцей, сел за руль.

— Я не хотел, чтобы кто-нибудь узнал меня, — проворчал он обиженно, как большой ребенок.

— Не волнуйся, выбрось из головы. Кого она только тут не повидала — приезжают, уезжают. Она не станет болтать.

— Я просто не могу позволить себе такую роскошь, как новые сплетни и болтовня, — сказал он, трогаясь с места. — И без того в студии с меня не слезают с этими разговорами.

— Я сказала, не волнуйся.

Наконец, он вспомнил о главном.

— Как ты-то?

— О'кей.

— Правда о'кей?

— О'кей.

— Скажи, тебе полегчало теперь, когда все уже позади?

— А тебе? — спросила она.

— Как гора с плеч, — признался он. — По-моему, мы сделали единственно правильную вещь. Она потянулась за сигаретой.

— Разве ты так не думаешь? — спросил оя.

— Если ты так считаешь...

Он протянул руку и похлопал ее по плечу.

— Я был совершенно прав, ты сама убедишься. Завтра утром ты проснешься и поймешь, что я был совершенно прав.

— Завтра утром я собираюсь проснуться в таком жутком похмелье, что даже и не вспомню, что было сегодня, — буркнула она.

— Что с тобой, Джери-Ли? Чего еще ты от меня хочешь?

— Ничего, — ответила она искренне, — абсолютно ничего. — И она откинулась в удобном кресле.

Нет, у всех мужиков что-то не в порядке с умственными способностями, что-то не в порядке... Почему они всегда считают, что женщины хотят от них чего-то такого, чего они не собираются дать? Особенно если ты ничего ае просишь и ничего не хочешь — вот чего они совершенно не в состоянии понять своими мужскими мозгами.

В ее жизни было только двое мужчин, которые так не чувствовали и не думали. Один — ее отец, другой — Уолтер Торнтон.

Все, чего они хотели, это — давать, давать ей.

Может быть, именно поэтому она покинула их. Изменила... Просто она никогда не умела брать.

— Он слишком для тебя стар, — запротестовала ее мать и повторяла это без конца. — Он старше твоего отца! И как быть с его сыном? Тебе придется встречаться с ним?

— Нет, не собираюсь, да и никакой необходимости не будет, — ответила Джери-Ли. — И кроме того, мать, все это не имеет совершенно никакого значения, потому что я люблю Уолтера!

Вероника принялась нервно ходить по комнате.

— Что ты знаешь о любви? — спросила она. — Ты еще совсем ребенок!

Тебе даже нет восемнадцати.

— А что такое любовь, мать? — с вызовом спросила Джери-Ли. — Он нравится мне, я восхищаюсь им, я уважаю его и я хочу быть с ним в постели.

— Джери-Ли! — охнула Вероника.

— Если это не любовь, тогда скажи мне, что оно такое! — закончила Джери-Ли, не обратив внимания на возмущение матери.

— Вовсе не то, что ты думаешь! — сказала Вероника. — Секс? Ты же видела, что чуть было не произошло у тебя с этими мальчишками.

— И это должно меня отвратить от любви?

— Господи, я вовсе не об этом говорю, — в отчаянии сказала мать и оглянулась беспомощно на мужа. — Объясни ты ей, Джон. Помоги ей понять!

Джон тихонько покачал головой.

— Не могу. Любовь такая, какой представляет ее себе каждый отдельный человек, это его личное дело. И в то же время любовь такая, какой представляют ее себе.двое любящих. И опять же — она совершенно иная для каждого любящего человека.

— Но она у нас еще совсем ребенок! — опять сказала Вероника.

— Если ты так считаешь" значит ты сама не знаешь свою дочь, — сказал Джон. — Джери-Ли перестала быть ребенком давным-давно.

— Ему исполнится пятьдесят раньше, чем ей восемнадцать.

— Если различие в возрасте превратится в проблему, то это будет их проблема. Я уверен, что они оба достаточно здраво обдумали и обсудили эту сторону своего брака и знают, что так или иначе им придется ее решать.

— И все равно, ей нужно мое письменное согласие на брак, — заявила Вероника упрямо, — а я вовсе не собираюсь его давать!

— Ничего хорошего не получится, дорогая, потому что я дам!

Веронику охватила ярость, и она закричала:

— Нет! ты не имеешь никакого права — ова тебе не дочь!

Джери-Ли увидела, как дернулось лицо отца от причиненной ему боли, но он сдержался, и голос его был спокойным и размеренным, когда он ответил после короткой паузы:

— Нет, она моя дочь! Настолько же моя, насколько ее физиологического отца. Я люблю ее, я ее удочерил и, кстати, с точки зрения закона, этого вполне достаточно.

— И что же получается, — что ты согласен подтвердить перед всеми, что все те слухи и сплетни, которые ходили по городу, — правда?

— Мне плевать на то, что болтают обыватели, что думают или даже во что свято верят. Единственное, что мне не безразлично, — это счастье моей дочери!

— Даже если ты знаешь, что она совершает ошибку и поплатится за нее рано или поздно?

— Этого я не знаю так же, как и ты. Но даже если она, как выяснится, совершит ошибку, я все равно буду ее любить, и все равно она останется моей дочерью, и я буду стараться помогать ей.

Вероника повернулась лицом к дочери.

— В последний раз, Джери-Ли! Пожалуйста, выслушай меня! В твоей жизни появятся молодые мужчины, твоего собственного возраста. И с одним из них ты могла бы стареть вместе, рука об руку, и вместе рожать, растить и воспитывать детей. Всего этого с ним ты будешь лишена.

— Ради Бога, мама! — сказала в отчаянии Джери-Ли. — Он не калека! Я уже переспала с ним, и он изумительный мужчина!

— Так... — уронила мать. — Значит, все, что говорят, — правда.

Слезы выступили на глазах Джери-Ли.

— Нет! Только в том случае, если ты веришь болтовне, — она выбежала из дома, хлопнув дверью. Джон устало посмотрел на жену.

— Вероника, — сказал он без всякой надежды, что она его услышит. — Иногда я начинаю удивляться — что я нашел в тебе много лет назад? Ты так беспросветно глупа!..

Джордж Баллентайн остановил машину перед самой дверью ее дома.

— Ты не хочешь зайти и что-нибудь выпить?

— Нет, — ответил он. — Я обещал моему агенту, что встречусь с ним и выпью в пять, в баре у стадиона для игры в поло.

— Чудесно, — она открыла дверцу и вышла. — Спасибо за то, что приехал и подбросил меня.

— О чем ты говоришь! Напротив, я виноват. Я вовсе не предполагал, что все так ужасно затянется и усложнится.

Ничего не усложнилось. Разве ты никогда не слышал: сделать аборт проще, чем вылечить насморк. — Она обошла вокруг машины и подошла с другой стороны к дверце со спущенным стеклом. — Ты уверен, что не хочешь заскочить ко мне? — спросила она, теребя его искусственный ус. — Мы не можем трахнуться, но мне не запрещается поцеловать тебя взасос туда, где ты любишь. Доктор разрешил, да. А ты же всегда говорил, что у меня самые лучшие, самые жадные губы в нашем затраханном городе.

— Ну... это... я думаю, что смог бы через полчасика после встречи с агентом заскочить... Агент не станет возражать... — и он чуть порозовел.

Она рассмеялась, сорвала усики с его верхней губы и прилепила их ему на лоб — в самой серединке.

— Ох, Джордж, и почему ты такое дерьмо? — добавила она и вошла в дом.

Заперев за собой дверь, она прислонилась к ней спиной и заплакала так, что по щекам струйками потекли слезы... Господи, да что же это такое в ней, что она всегда привлекает к себе всякое дерьмо?

Ведь не всегда же было так! Уолтер не был дерьмом. Ну, не совсем. Он просто был слабым, да. Ему вечно требовались со стороны поддержка и одобрение, даже больше, чем ей.

Она прошла через все комнаты прямо в спальню и упала на кровать, не снимая одежды. Уставилась в потолок. Глаза ее высохли. Она лежала, не шевелясь.

Зазвонил телефон, но Джери-Ли не обратила на него никакого внимания.

После трех звонков включился автоматический секретарь и взял на себя труд ответить за нее.

Она протянула руку, достала из ночной тумбочки коробку сигарет, выбрала с косячком, медленно раскурила и глубоко вдохнула. Сладкое успокоение вместе со вдохом вошло через легкие в ее кровь и растеклось по всему телу. Она нажала кнопку магнитофона, и мягкие звуки музыки заполнили комнату. Она сделала еще две глубокие затяжки, положила сигарету на пепельницу, перевернулась на живот и зарылась лицом в ладони...

И снова перед глазами возникла маленькая девочка, плачущая на верхней ступеньке внутренней лестницы в их старом доме. Возникла и — исчезла. Она села на кровати — нет, она уже не та маленькая девочка... Давным-давно не маленькая девочка. С того самого дня, когда они обвенчались с Уолтером и он увез ее в Нью-Йорк и там, по эскалатору — выше, выше — в апартаменты на самом верхнем этаже здания, откуда открывался вид на весь этот огромный город.

ЧАСТЬ II

БОЛЬШОЙ ГОРОД

Глава 1

В тот день в Нью-Йорке уже царила весна. Молодая зелень листочков на деревьях в Центральном парке, трепещущих на легком ласковом ветру, переливалась под лучами теплого майского солнца.

Мы прошли мимо скамеек, заполненных бездельниками, наслаждающимися теплом. Мы не говорили, не смотрели друг на друга — мы были вместе и, одновременно, порознь, занятые своими глухими и не слышными другому мыслями.

Он так и не заговорил, пока мы не вышли к переходу на Пятьдесят девятую стрит, что напротив нашего дома. Мы остановились под светофором, ожидая зеленого. Улицы, как всегда, были переполнены машинами...

И тут он, наконец, сказал:

— Ты можешь не торопиться с переездом. Я улетаю десятичасовым самолетом в Лондон и не вернусь раньше, чем через месяц.

— О'кей. Мне сказали, что моя квартира будет готова. Он схватил меня за руку и потянул, потому что грузовик слишком близко проехал у тротуара, и сразу же отпустил, как только мы отступили, — Просто я хотел тебе сообщить, что буду через месяц, и ты можешь оставаться в этой квартире.

— Спасибо, Уолтер, но я уезжаю домой на уик-энд. А к понедельнику, надеюсь, все будет в порядке.

Швейцар, открывший нам дверь, посмотрел на нас как-то странно.

— Мистер Торнтон, — сказал он, — миссис Торнтон! Конечно, он уже знал. Я уверена, что знал. К этому времени весь свет должен был бы уже знать. В газетах, в разделе светской хроники, писали об этом бесконечно — ну как же, Торнтоны разводятся!

Мы молча подошли к лифту, вошли, поднялись наверх, вышли в коридор, подошли к бывшим нашим апартаментам.

— У меня есть ключ, — сказал Уолтер. Его чемоданы были уже уложены и закрыты и стояли в прихожей. Он затворил за нами дверь и какое-то время стоял молча. Затем сказал:

— Думаю, что неплохо было бы выпить.

— Сейчас налью, — сказала я и привычно пошла к бару в гостиной.

— Я сам, — сказал он.

— Мне нетрудно. Не возражаешь, если я и себе налью?

Я бросила несколько кубиков льда в два бокала, налила немного шотландского. И мы с бокалами в руках поглядели друг на друга.

— Будь! — сказал он.

— Будь, — повторила я.

Он сделал большой глоток, а я пригубила.

— Шесть лет, — произнес он. — Даже не верится. Я не ответила.

— Как они промчались... И куда исчезли, куда ушли?

— Не знаю.

— Ты помнишь тот день, когда я впервые привел тебя сюда? Темнело, шел снег, и парк белел в сумерках за окном.

— Я была совсем ребенком тогда... девочкой. Но эта девочка жила в теле женщины.

В его глазах мелькнуло удивление.

— Я так и не заметил, когда же ты выросла, Джери-Ли.

— Такие вещи происходят постепенно, день за днем, капля за каплей.

— Увы, я не замечал.

— Знаю, — сказала я грустно. В том-то и все дело. Во всяком случае, больше, чем все остальное, приведшее к разводу, мне кажется, было именно то, что для него я всегда оставалась девочкой-невестой.

Он допил виски и поставил пустой бокал на крышку бара.

— Поднимусь наверх и попробую вздремнуть. Никогда не могу заснуть в этих ночных перелетах.

— О'кей.

— Машина придет за мной в восемь тридцать. Ты еще будешь здесь, когда я спущусь?

— Да, буду.

— Мне бы не хотелось уезжать, не сказав тебе «до свидания».

— И мне бы не хотелось, — сказала я, и тут словно прорвало плотину, и мои глаза наполнились слезами. — Прости, Уолтер...

На короткое мгновение его рука коснулась моей.

— Все образуется, — сказал он торопливо. — Все образуется. И я понимаю.

— Я любила тебя, Уолтер, ты же знаешь!

— Знаю.

Вот, — и больше не о чем говорить.

Он вышел из комнаты. Я услышала его шаги на лестнице и в спальне.

Затем донесся звук закрываемой двери и отозвался эхом в опустевших комнатах. Я вытерла глаза салфеткой «клинекс», подошла к окну и стала смотреть на парк.

Листья зеленели, дети весело и шумно играли, солнце сияло.

Торжествовала весна.

Будь оно все проклято!

Если и вправду пришла весна, почему я дрожу от холрда?

После его отъезда комнаты казались мне совершенно пустыми...

Телефон зазвонил, когда я шла из спальни на кухню, чтобы перехватить хоть что-нибудь. Какого черта! Кто еще?

Оказалось, Гай.

— Что ты делаешь? — спросил он.

— Ничего. Собралась приготовить себе какой-никакой обед.

— Уолтер уехал?

— Да.

— Тебе не следует сегодня оставаться в одиночестве, — сказал он деловито. — Пойдем куда-нибудь по-обедаем вместе.

— Очень мило с твоей стороны, — сказала я и действительно так подумала.

Гай за эти годы стал нашим общим другом. Он поставил первую пьесу, написанную Уолтером после встречи со мной. В ней я исполняла главную роль.

Он много возился со мной, когда я работала над ролью.

— А может, спектакль лучше отменить из-за дождливой погоды? У меня нет настроения выходить.

— Тебе станет легче.

— И все же — нет. Спасибо.

— Тогда позволь мне принести тебе сандвичи. Я тут остановился недалеко, — добавил он быстро, опасаясь, что я возражу.

Я колебалась.

— И кроме того, у меня появились кое-какие соображения, касающиеся переработки твоей пьесы, — добавил он. — Мы могли бы заодно обговорить.

— О'кей.

— Так-то лучше. Я захвачу бутылочку вина и травку. У нас будет милый, спокойный, уютный вечер. Через полчаса, идет?

— Хорошо.

Я положила телефонную трубку и пошла в спальню. Открыла шкаф, чтобы достать пару джинсов, и тут зазвонил междугородний.

Я метнулась к телефону. Это была мать.

— Джери-Ли? — спросила она.

— Да, мать.

— Когда ты вернулась?

— Сегодня днем.

— Ты бы могла позвонить мне, — заявила она раздраженно.

— У меня не было ни минутки свободной, мать. Прямо из аэропорта я поехала к своему адвокату — нам с Уолтером нужно было подписать еще какие-то там бумаги.

— Значит, развод состоялся окончательно и бесповоротно, — сказала она с явным неодобрением. — Я не предполагала, что мексиканский развод имеет юридическую силу в Нью-Йорке.

— Имеет.

— Ты все равно должна была позвонить мне. Я твоя мать. Я имею право знать, что происходит.

— Ты знаешь отлично, что происходит. Перед тем как улететь в Хуарес, я все тебе подробно объяснила. Кроме того, я приеду к тебе на уикэнд и перескажу во всех восхитительных подробностях...

— Ты вовсе не обязана рассказывать мне подробности, если у тебя нет такого желания, — заявила она с обидой в голосе.

Я изо всех сил старалась держать себя в руках. Не знаю, как, но она всегда умудряется ставить меня в ; такое положение, когда я вынуждена оправдываться. Даже больше — обороняться. Я поискала взглядом сигарету, но поблизости не было ни одной пачки.

— Проклятье, — пробормотала я.

— Что ты сказала?

— Не могу найти проклятые сигареты.

— Но это вовсе не причина, чтобы выражаться, — тут же сказала мать.

— И потом, мне кажется, что ты куришь слишком много.

— Да, мать... — я наконец нашла сигарету и закурила.

— Когда ты рассчитываешь приехать ко мне?

— Утром. Скорее всего после завтрака.

— Я приготовлю ленч. Для тебя. Так что не ешь слишком много за завтраком.

— Да, мать, — я решила сменить тему разговора. — Отец дома?

— Да. Ты хотела бы поговорить с ним?

— Пожалуйста.

Его голос даже по телефону прозвучал тепло и заботливо.

— Как там себя чувствует моя маленькая девочка? И это меня доконало: я почувствовала, как слезы опять потекли из глаз.

— Большой и избитой, — выдавила я. Вся нежность мира уместилась в одно-единственное слово:

— Тошно?

— Угу...

— Выше голову. У тебя есть мы.

— Я знаю.

— Все наладится. Потерпи. Со временем все обычно проходит.

Наконец, мне удалось взять себя в руки.

— Поговорим завтра, па. Я просто не могу дождаться, когда, наконец, смогу повидаться с тобой.

— И я.

Я положила трубку — времени оставалось в обрез, чтобы заскочить в душ и одеться До прихода Гая.

Он остановился в дверях с глупой улыбкой на лице и большим пакетом в одной руке и еще большим букетом в другой. Сунул цветы мне в руки и поцеловал в щеку. И я сразу же почувствовала, что он уже основательно приложился.

— Счастья! Счастья! — сказал он.

— Ты ненормальный, — сказала я. — Цветы-то зачем?

— Отмечать, — невозмутимо сказал он. — Не каждый день разводится лучший друг!

— Не уверена, что это смешно.

— А что бы ты хотела, чтобы я рыдал? Я не ответила.

— Я рыдал на вашей свадьбе, несмотря на все успехи, какие принес мне ваш брак, — парировал он. — А теперь вы развелись и вы оба счастливы. И это надо отметить!

— Ты все делаешь задом наперед.

— Какого черта — что так, что этак — все хорошо! Он прошел в гостиную и достал бутылку шампанского из пакета.

— Принеси бокалы. Добрый старый «периньои» — для нас самое лучшее сейчас! o— и он выстрелил пробкой.

Поднимая бокал, он сказал:

— Пьем за лучшие времена!

Я пригубила, и в нос ударил газ.

— До дна!

Я допила, и он снова наполнил мой бокал.

— Ты хочешь напоить меня?

— Обязательно, — заявил он. — Тебе не повредит. Ни-никоим образом.

Шампанское пилось так, как и должно было питься отличное шампанское.

Я почувствовала себя бодрее.

— Ты действительно ненормальный, — заявила я громко.

И тут я поймала на себе внимательный взгляд его блекло-голубых глаз и поняла, что он вовсе не так уж и пьян, как мне показалось в первый момент.

— Полегчало? — спросил он.

— Да.

— Вот и чудесно. Теперь мы будем есть. Лично я умираю с голоду.

И он принялся опорожнять содержимое пакета. Не прошло и нескольких минут, как в комнате стали витать соблазнительные запахи окорока, бастурмы, зелени и маринадов. Я проглотила слюну.

— Сейчас накрою стол, — сказала я.

— Зачем? — он схватил сандвич и впился в него зубами. Пробормотал с набитым ртом:

— Тебе ни на кого здесь не надо производить впечатление.

Я уставилась на него: при Уолтере все должно было происходить тип-топ, по раз заведенному порядку. Например, мы ни разу не ели в кухне.

Он снова наполнил мой бокал.

— Ешь, пей и расслабляйся.

Я взяла сандвич и с наслаждением откусила солидный кусок. И опять, совершенно неожиданно, увлажни-"лись глаза.

Он сразу же заметил.

— Нет, нет, только не надо!

Я хотела ответить и не смогла — в горле застрял комок, который невозможно было проглотить.

— Не плачь! — сказал он. — Я люблю тебя, — он улыбнулся и озорно подмигнул мне. — То есть я хочу сказать, что люблю тебя так же сильно, как любой гомик может любить лесбиянку.

Глава 2

Я немного набралась, немного забалдела от травки, и в голове что-то приятно гудело, отчего мне казалось, что я летаю.

Я откинулась на кушетке и посмотрела на Гая — он лежал на полу у моих ног.

— А почему это ты не встаешь с полу? — спросила я.

Он перевернулся на бок и протянув руку, взял у меня окурок с травкой.

— Не уверен, что в состоянии это сделать, — проговорил он внятно и затянулся.

— А ты попробуй. Я помогу.

— Зачем? Мне здесь удобно, я блаженствую! И никуда отсюда не упаду...

— Ладно. Так о чем мы говорили?

— Не помню.

— О пьесе. У тебя появилась какая-то идея отиосительно пьесы — что там нужно переделать.

— Я не могу даже думать об этом. Мне слишком хорошо.

Я посмотрела на окно. Ночное небо над Центральным парком — единственное, что я видела с кушетки, — было светлым от отраженных огней, — Как ты думаешь, самолет уже взлетел?

— А сколько времени?

— Почти полночь.

— Улетел... — махнул он рукой. Я поднялась на ноги и пошла к окну.

Подняла руку и помахала небесам.

— До свидания, Уолтер, счастливо, Уолтер! — и опять заплакала. — Счастливого тебе полета, — пробубнила я сквозь слезы.

Гай с трудом взгромоздился на ноги и побрел, шатаясь, по комнате, потом подошел ко мне.

— Эй, мы же отмеча-аем! Празднуем. Не плачь!

— А я ничего не могу с собой поделать. Пойми — я одна на свете...

— Ты вовсе не одна, — сказал он и положил руку мне на плечо. — Я рядом.

— Спасибо. Очень мило...

Он отвел меня обратно к кушетке.

— Еще бокальчик шампанского?

Я сделала глоток и вдруг почувствовала, что мне неприятно пить.

Возбуждение кончилось. Настроение стремительно падало.

Я поставила бокал на столик для коктейлей — вокруг стеклянной ножки возник крохотный влажный кружок на полированной поверхности. Я уставилась на него. Прежде я немедленно вытерла бы столик и поставила бокалы на серебряный поднос, специально купленный Уолтером для этих целей — он терпеть не мог винных и алкогольных пятен на тщательно подобранной им старинной мебели.

А сейчас мне было наплевать.

— Думаю, что мне пора спать, — заявила я.

— Еще не вечер! — запротестовал Гай.

— Я устала, как собака, — сказала я. — День был безумно длинным.

Бесконечным. Утром я была в Мексике, в суде — он начинался в восемь тридцать. К одиннадцати я уже сидела в самолете. Потом... За два дня ни минуты отдыха.

— Что ты сделала с обручальным кольцом? — неожиданно спросил он.

— Ничего. Ношу... — и я протянула руку. На пальце поблескивало кольцо.

— Это нехорошо. Тебе надо от него избавиться.

— Почему?

— Дурная примета. Ты не почувствуешь себя свободной, пока не избавишься от него, — он щелкнул пальцами. — Придумал! В Рено, напротив суда, есть небольшой мост. Когда женщины выходят после развода, они идут на мост и бросают кольца в реку. И мы поступили так же.

— Но мы не в Рено, — сказала я с остатками пьяной рассудительности.

— Не имеет значения — я знаю подходящее место. Только надень пальто.

Через несколько минут мы уже спустились и ловили такси.

— Озеро в Центральном парке, — сказал Гай таксисту, забираясь в машину. — Причал рядом с лодочной станцией.

— Вы не сумасшедший, мистер? — спросил таксист. — По ночам они там не дают лодки.

— Вези, мой добрый возничий! — патетически воскликнул Гай и с видом лорда неопределенно помахал в воздухе рукой. Он откинулся на сиденье, когда таксист с места набрал скорость, описал большую дугу и въехал на территорию Парка со стороны авеню Америкас. Сунул руку в карман, достал еще один косячок и тут же прикурил. Выдохнул дым и удовлетворенно затих.

Но в этот момент таксист внезапно притормозил и оглянулся на нас без всякой улыбки.

— Вы бы лучше прекратили курить, мистер, — сказал он. — Вы что, хотите, чтобы нас замели?

Гай расплылся в улыбке, протянул самокрутку шоферу и сказал с нетрезвым радушием:

— Расслабься, парень... прибалдей... Получай свой кайф от жизни.

Шофер послушно взял косячок, сделал лару основательных затяжек и вернул Гаю.

— Неплохая травка, мистер. Неужели тут достали?

— Привез лично сам из Калифорнии на прошлой неделе. Разве здесь достанешь такое отличное дерьмо? — и он сунул косячок мне. — Дерни и ты, беби.

Я затянулась. Снова стало легче. Уолтер никогда не одобрял курение всевозможных травок, разве что иногда, когда мы оставались совсем одни. Но мне никогда не удавалось забалдеть сильнее, чем ему с помощью виски.

Машина остановилась, и шофер сказал:

— Вот мы и приехали, мистер.

— Не выключай счетчик, — приказал Гай, открывая дверь. — Мы вернемся через минуту, не больше, — и дал ему остатки косячка. — На, — сокращает ожидание. Мы — туда и обратно...

Таксист одной т"укой взял бычок, а в другой я заметила у него монтировку — видимо, он поднял ее с полу кабины.

— Ладно, идите. И да поможет Господь легавому или ненормальному, если они сунутся ко мне.

Мы прошли по дорожке к пристани и, выйдя на дос-чатый помост, облокотились на перила, глядя на воду. Было совершенно тихо — ни ветерка, вода лежала неподвижно — ни морщинки, ничего...

— Сними кольцо, — скомандовал Гай. Оно не слезало-Видимо, отекли пальцы. Я посмотрела беспомощно на Гая.

— Что же теперь делать?

— Предоставь мне! — изрек он, приложил руки ладонями ко рту и закричал шоферу:

— Эй, у тебя есть напильник? Шофер тут же закричал в ответ:

— Вы полагаете, что у меня кузнечная — мастерская на колесах, а не такси?

Гай торжественно объявил мне:

— Такси нынче уже не те, что бывали o" старые времена!

Он взял мою руку и повел в темноту. Мы спустились с причала, прошли по мокрой, пружинистой траве к самой воде, и он приказал:

— Опусти руку в воду.

Я присела, вытянула руку, но дотянуться до воды н^ смогла и посмотрела на него растерянно.

— Никак не дотянусь, — сказала я, словно просила прощения — и все это совершенно серьезно.

— Дай мне вторую руку, я подержу тебя! — распорядился он с той же серьезностью.

Я подчинилась. Он крепко ухватил меня за руку, и я наклонилась к воде.

— О'кей? — спросил он.

— О'кей, — деловито ответила я и почувствовала, что вода такая холодная, что пальцы начали неметь. — Вода просто замораживает.

— Великолепно! Именно то, что нужно! — заявил он и отпустил мою руку...

У берега было неглубоко, и когда я выпрямилась, вода почти достигала колен. Я ужасно замерзла, промокла и чувствовала себя более чем неуютно.

Он протянул мне руку, я ухватилась за нее и выбралась на берег.

Весь обратный путь к машине он виновато извинялся. А я была так зла, что даже не могла слова сказать.

Таксист уставился на нас, и когда Гай открыл дверцу, сказал:

— В таком виде я вас в машину не впущу.

— Тут у меня есть десять долларов сверх счетчика, — сообщил ему Гай.

— А еще косячок найдется с калифорнийской травкой?

— Найдется.

— Тогда десять баксов и травка, — сказал таксист.

— О'кей!

Мы наконец влезли в машину и с ревом мотора покинули лодочную станцию.

— Нам надо поскорее уезжать, — пояснил шофер. — Если вас тут засекут, то потащат в участок за купание в озере.

Гай снял пиджак и набросил мне на плечи. И тут я увидела, что обручальное кольцо все еще на моем пальце, и на меня буквально накатил приступ нелепого смеха. Я хохотала так, что слезы покатились из глаз.

Гай не понимал ничего.

— Не вижу причин для веселья, — буркнуд он" — Ты можешь схватить воспаление легких.

Его тон и то, что он сказал, только подлил" масла в огонь моего истерического смеха.

— Мы... вы... ведь собирались бросить в воду обручальное кольцо, а вовсе не меня!

Дома я сразу же поднялась в спальню, сбросила мокрую одежду и спустилась вниз, закутанная в тяжелый теплый махровый купальный халат. Он сидел на краешке кушетки. Завидев меня, поднялся и обеспокоенно спросил:

— Как ты — все в порядке?

— Прекрасно! — ответила я и посмотрела на бар. — Сандвичи остались?

Купание всегда возбуждает во мне дикий аппетит.

— Осталось более чем достаточно. Я приготовлю кофе.

Мы оба заметно протрезвели.

— Я ужасно виноват, — сказал он наконец.

— Не суетись, — ответила я. — Последних два часа я наслаждалась каждой минутой, ей-Богу! Если бы ты не пришел, я б, наверное, провела ночь в тоске и мрачных мыслях, без сна, испытывая жалость к самой себе, что всегда отвратительно.

— Вот и хорошо, — улыбнулся он и стал пить кофе. Сделав несколько глотков, задумчиво посмотрел на меня.

— О чем ты думаешь? — спросила я.

— О тебе. О том, как все должно теперь измениться.

Я напряглась и молча ждала продолжения.

— Изменения в твоей жизни неизбежны. Надеюсь, ты и сама отдаешь себе в этом отчет?

— Догадываюсь — так будет точнее. Но не совсем представляю, в чем они выразятся.

— Для начала, и это первое, — ты уже не миссис Уолтер Торнтон — отныне и вовеки. И это сразу же многое меняет. Двери уже не будут открываться перед тобой так легко.

Я кивнула.

— Я до известной степени готова к этому. Я частенько думала: люди принимают меня и идут навстречу мне потому, что я им интересна или же только видят во мне жену Уолтера Торнтона?

— Скорее всего, и потому и поэтому, — сказал он дипломатично. — Но не забывай, что хорошо относиться к жене Торнтона в нашем кругу еще и выгодно.

— Но я та же самая, ничего во мне не изменилось, — неуверенно сказала я. — И у меня остались все те способности, которые все видели, когда я была его женой.

— Согласен.

— Ты что-то пытаешься мне сказать и юлишь. Говори.

Он не ответил.

И тут в глубине сознания стала смутно вырисовы-ваться одна мысль. Я интуитивно почувствовала, что мысль эта не так уж и далека от истины. Но я не сразу спросила его — так ли это.

— Фэннон по-прежнему считает мою пьесу интересной. Насколько мне известно, он приобретает на нее права, — сказала я очень осторожно.

— Да, он по-прежнему считает твою пьесу интересной, но он не собирается приобретать на нее права до тех пор, пока не увидит переработанный вариант.

Я молча обдумывала услышанное — в начале этой недели Фэннон крутился вокруг меня и чуть ли не силой пытался всучить мне чек. Так, значит, за один день буквально все изменилось. О разводе он мог прочитать в утренних газетах — они успели с информацией...

— Получается, что он считал — именно Уолтер будет переписывать пьесу за меня? — спросила я.

— Не совсем так, конечно, но... Скорее всего, он полагал, что Уолтер всегда окажется рядом в случае, если что-то нужно будет основательно переделать.

Я почувствовала, как во мне поднимается возмущение.

— Вот же дерьмо! Теперь он не получит ньесу, даже если всерьез захочет.

— Ты дослушай меня, дослушай, потому что я твой друг и я тебя искренне люблю. И кроме того, я верю в тебя — так уж получилось, да. Итак, урок номер один. Фэннон на сегодня лучший театральный продюсер в городе, и если он все же захочет получить твою пьесу, ты отдашь ее.

— Он грязный, сальный старикашка! Каждый раз, когда я с ним разговариваю, он раздевает меня глазами, и так, что я чувствую себя вываленной в грязи!

— А это уже урок номер два. Ты занялась делом, которым заправляют сальные, грязные старикашки и гомики. И с ними придется уживаться.

— Может быть, есть кто-то, кто находится между этими двумя малопривлекательными группами дельцов от искусства? — спросила я.

— Между ними находится тихий городишко Порт-Клер.

— Спасибо, знаю.

— Тогда ты должна понять и то, о чем я тебе толкую. Нью-Йорк — Великий Город! Бо-оль-шой И если ты добилась чего-то здесь, это означает, что ты добилась успеха во всем мире!

— Я начинаю бояться! — хихикнула я. — Хотя, если говорить откровенно, я понимаю, что Уолтер умудрялся каким-то образом делать так, что асе, вроде, казалось легким и простым.

Он взял меня за руку.

— А вот бояться не надо. Ты отлично справишься. У тебя есть талант.

Тебе нужно только научиться бороться.

— Если бы я знала — как, — сказала я. — Мне никогда раньше не приходилось делать это. Я ведь прямо из родительского дома попала в налаженный дом Уолтера. Маленькой девочкой... А он не хотел, чтобы я выросла.

— Ну, в этом всегда заключалась одна из стоящих перед Уолтером проблем, — заметил Гай. — Он вечно пытается переписать жизнь так, как он переписывает свои пьесы, если ему что-то не понравилось. Но в реальной жизни многое от него ускользало, и он никак не мог понять, что же происходит и почему. Именно так. А ты выросла, несмотря ни на что.

Правильно я говорю?

— Сейчас я вовсе не так уверена, что выросла.

— Во всяком случае, я так считаю! — провозгласил он и поднялся на ноги. — Уже три часа утра. Пожалуй, пора дать тебе немного поспать.

Я проводила его до двери.

— Приходи ко мне в офис во вторник, в десять утра. Мы поработаем над пьесой, И я угощу тебя ленчем.

— Спасибо, Гай, но не надо угощать меня ленчем — наверное, у тебя есть дела поважнее.

— И урок номер три: когда режиссер или продюсер приглашает тебя на ленч, ты говоришь: «Да, сэр!».

— Да, сэр.

Он рассмеялся и поцеловал меня в щеку.

Я закрыла за ним дверь, вернулась в комнату, огляделась — необъяснимым образом она вдруг показалась мне совершенно незнакомой, чужой.

И вдруг я отчетливо поняла почему.

Я больше здесь не жила.

Глава 3

Автомашина отца стояла у самой двери, поэтому мне пришлось "становиться, не доезжая до поворота к нашему старому дому. Я выключила мотор, и в этот момент из дома вышел мой брат и быстро пошел к моей машине.

В первый момент трудно было даже поверить, что это Бобби. Он вымахал за шесть футов, да еще серо-голубая форма военно-воздушных сил делала его и выше ростом, и старше на вид, чем его двадцать лет.

Он обошел машину и открыл дверцу.

— Священная корова! — воскликнул он, перегнулся, заглянул в машину и так и впился глазами в отделанную деревом панель управления «ягуара» последней модели.

— Ты бы мог вначале сказать сестре «хэлло».

— Сестра, она всегда сестра. А новая машина — это радость без конца, — сказал он, целуя меня в обе щеки.

— Почему ты в форме? Или учебный центр военной подготовки студентов

перебазировался в наш дом? Вместе с тобой?

— Не-а! — ответил он. — Я зачислен в этот центр и уже заканчиваю подготовку. Кроме того, я подумал, что пока буду доучиваться в своем колледже, война может кончиться без меня. Тогда я решил — почему бы и нет?

И вот я подал рапорт. Словом, в понедельник я уезжаю на авиабазу в Сан-Антонио, — выпалил он одним духом.

— А что сказала мама? — спросила я.

— Ты же знаешь... — он скривился. — Скандалила и плакала.

— На этот раз я ее не осуждаю — она была права, — сказала я, вышла из машины и открыла багажник. Он достал мой небольшой чемодан.

— Ради всего святого, не начинай и ты! — взмолился он. — Мать выдала мне более чем достаточно.

Я захлопнула с силой багажник и пошла за ним по дорожке к дому.

— Нам нечего делать во Вьетнаме, — сказала я ему в спину. — У нас там нет никаких дел. Мы там ничего не забыли. Но до тех пор, пока наши медноголовые будут находить парней вроде тебя, война продолжится.

— Слушай, ты стала походить на всех этих нью-йорских комми.

— Не будь дерьмом, Бобби, ты же отлично знаешь, что я просто не хочу даже думать о том, что мой маленький брат поедет подставлять свою голову под выстрелы в эти идиотские джунгли.

— Вот о чем бы уж не стал беспокоиться" сестричка, — сказал он. — Президент утверждает, что к Рождеству все будет кончена, а мне еще корпеть в военной училище два года, так что скорее всего я упущу этот шанс в любом случае.

Он остановился перед крыльцом, оглянулся ва машину и сказал:

— А я не знал, что у тебя такая новая машина.

— Ей уже скоро год.

— А выглядит как новенькая.

— Не люблю да и не умею особенно ездить на машине в городе.

— Какие обводы... — вздохнул он. — Дорогая?

— Пять тысяч. Он свистнул-Твоя или Уолтера?

— Моя. Заплатила из своих собственных денег. Уолтер считает, что ничего, кроме кадиллака, не стоит покупать.

— Значит, она у тебя и останется?

— Конечно.

Он впервые с момента встречи посмотрел мне в глаза.

— Мне очень жаль, что у тебя так получилось — развод и все такое.

Уолтер мне нравился. Я выдержала его взгляд.

— Мне тоже нравился. Но у нас ничего не получилось. И развод оказался наилучшим выходом для нас обоих.

Он открыл передо мною дверь.

— Собираешься куда-нибудь вечером пойти? Я сразу же сообразила, к чему он клонит.

— Хочешь попросить машину?

— У меня сегодня несколько свиданий, что-то вроде отвальной.

Я отдала ему ключи.

— Только смотри, будь осторожен: машина — зверь.

Он ухмыльнулся, и на мгновение я узнала в нем маленького мальчика из нашего детства, которого всегда вспоминала.

— Спасибо, сестренка. Я поведу ее, словно коляску с младенцем.

Мать до окончания обеда помалкивала, во всяком случае, не взялась за меня всерьез. Но когда со стола все было убрано, она прошла вслед за мной на веранду.

Я закурила, и некоторое время она молчала. По лицу было видно, что она категорически не одобряет мое курение, но пока сдерживается.

— У тебя уже готова квартира? — наконец спросила она.

— Да. Перебираюсь в понедельник.

— Надеюсь, дом в безопасном месте, — я каждый день читаю в газетах о всяких кошмарных случаях.

— В безопасном.

— А швейцар есть?

— Нет. Дома со швейцарами для меня слишком дороги. Не могу позволить себе такую роскошь.

— Удивляюсь, что Уолтер позволил тебе.

— Мы развелись, и это все его теперь не касается.

— Я уверена, что он выделил бы тебе больше денег, если бы ты только прямо сказала ему об этом.

Вот теперь стало ясно, к чему она завела весь разговор.

— Почему бы тебе не спросить меня прямо и откровенно о том, что у тебя на уме, мать? Ты хочешь выяснить, сколько денег выделил мне Уолтер?

— Тебе не никакой необходимости сообщать мне об этом. Это не мое дело.

— А я не собираюсь скрывать. Он не выделил мне ничего.

— Ничего? — повторила мать, и в голосе ее отчетливо послышалось недоверие. — Как он смог поступить так с тобой? Мне кажется, что это просто ужасно!

— Это я так поступила. Я отказалась от его денег. Мне ничего не нужно от него.

— Но ты же говорила мне, какую солидную сумму он платит своей первой жене. Так почему же. ты не получила ничего?

— Я сказала — я ничего от него не хочу, мать!

— Но ты была его женой шесть лет! — запротестовала она. — Как же ты собираешься теперь жить?

— Я буду работать, мать. И у меня закончена пьеса, которую, вероятно, поставят. Кроме того, у меня приглашения на несколько ролей в разных обозрениях и шоу.

— А вдруг ничего не реализуется? Что ты будешь делать?

— У меня есть небольшие сбережения. Уолтер никогда не позволял мне тратить из моих денег ни пенса. Так что все так и лежит в банке.

Она молчала, ожидая продолжения.

— Ты бы хотела услышать, сколько?

— Тебе нет никакой необходимости сообщать мне и об этом, — повторила она свою фразу, но при этом поглядела на меня выжидательно. — Все это меня не...

— Я знаю, мать, что все это тебя не касается, — сказала я с неприкрытым сарказмом в голосе. — Но я скажу тебе тем не менее: у меня на сегодня одиннадцать тысяч долларов.

— Всего-навсего? Мне казалось, что ты получала семьсот пятьдесят долларов в неделю, пока шла пьеса, и ты была занята в ней. Что ты сделала со всеми этими деньгами?

— Большую часть съели налоги. У Уолтера самый высокий процент, а мы с ним не разделяли доходы. Кроме того, машина. Платья, Наконец, мебель в новой квартире.

— Может быть, тебе следовало бы продать машину. С моей точки зрения, в городе машина вообще не нужна. Особенно такая дорогая, как эта.

— Но она мне нравится, мать. Если бы не нравилась" я бы ее не купила.