/ / Language: Русский / Genre:sf_fantasy, / Series: Сварожичи

Легенда О Велесе

Галина Львовна Романова

Велес, жаждущий отомстить Перуну, принимает его облик и обманывает Диву, жену Перуна, которая рожает от Велеса шестерых детей. Перун, узнав об этом, не только объявляет Велесу войну: в гневе и отчаянии он проклинает свою жену и пытается уничтожить ее детей от Велеса. Велеса нельзя считать негодяем: это сложная и противоречивая, обуреваемая страстями личность. Если Перун собирается сжечь детей Велеса, то Велес освобождает из темницы сына Перуна… Удастся ли Перуну обуздать свою неистовую ярость и примириться с Дивой? Удастся ли Велесу увидеть своих детей? Третий роман фантастического цикла «Сварожичи».

ru ru Black Jack FB Tools 2006-03-12 D9F466FF-573D-41AC-9DDB-A65CEAD812A3 1.0 Романова Г. Л. Легенда о Велесе Армада М. 1998 5-7632-0595-2

Галина РОМАНОВА

ЛЕГЕНДА О ВЕЛЕСЕ

ПРОЛОГ

Глухая осенняя ночь нависла над миром, обняв его холодными крыльями. Завывал ветер, кружа в вышине. Грозно рокотало море, ярясь от бесплодных попыток сокрушить северные скалы. Опухшие сизые тучи не спеша брели по небу. Наталкиваясь на башни одинокого замка, они спотыкались и беспорядочно напирали друг на друга. Ветер атаковал их, стараясь расцепить и развести в стороны, но все попытки терпели неудачу. Бесконечный дождь то лил как из ведра, то сеял невесомой водяной пылью.

Замок спал. Ни единого огонька не горело в нем — даже стража погасила факелы и костры на маяке — все равно ни одна живая душа не рискнет появиться здесь этой ночью.

Неожиданно в небе блеснула молния под раскаты грома. Она погасла слишком быстро, и никто не заметил появившуюся на стене фигурку человека. Пригибаясь под порывами ветра и закрываясь полой плаща от струй косого ливня, он торопливо побежал к башне. Ступив на опоясывающий ее парапет, он подкрался к окну и стукнул в ставень.

В комнате царили тишина и мрак. Смутно белело ложе, на котором разметалась женщина. Услышав стук, она беспокойно шевельнулась во сне.

Стук повторился громче и настойчивее. Одновременно чей-то низкий голос хрипло и требовательно назвал ее по имени.

Женщина вскрикнула, пробуждаясь.

— Кто тут? — прошептала она дрогнувшим голосом.

— Я, — ответил человек за окном.

Соскочив с ложа, Дива, как была, в одной легкой рубашке, бросилась к окну и рывком распахнула ставень. Отступивший при этом в сторону гость снова шагнул вперед. Новая вспышка молнии, на сей раз не сопровождавшаяся громом, осветила широкое загорелое лицо в обрамлении окладистой бороды.

— Перун! — ахнула Дива, отпрянув и закрывая себе рот ладонью.

Ночной гость одним прыжком соскочил на пол комнаты. Он был без кольчуги и панциря, но в подкольчужной куртке. Оружия при нем тоже не было. Вода текла с его плаща на пол. Сварожич сорвал и куртку, небрежно кинув ее на лавку у окна. Под курткой оказалась белая рубашка с вышитым по вороту узором.

Все это время Дива простояла как каменная, глядя на явление мужа огромными глазами. И только увидев рубашку — когда-то она сама вышивала этот узор и не могла его спутать ни с чем — женщина тихо вскрикнула и бросилась к мужу.

— Вернулся! — Ее тонкие руки оплели его шею. Перун подхватил жену на руки и жадно поцеловал.

— Родной мой, — прошептала она, когда поцелуй наконец прервался. — Я так ждала… Так скучала… Ты насовсем?

— Нет, ласочка моя. — Все еще держа ее одной рукой на весу как пушинку, другой он осторожно приласкал распущенные волосы Дивы. — На миг я — залетел только повидаться.

Женщина огорчилась при этих словах.

— Опять? — понурилась она и крепче сцепила руки у него на шее. — Когда ж ты насовсем вернешься?.. Извелась я дожидаючись-то! До срока остарею!

— Ты остареешь, сердечко мое? — усмехнулся Перун. — Ты нисколько не меняешься! Я вот только подле тебя молодым не кажусь!

Это было правдой — за прошедшие годы Перун раздался вширь, заматерел, округлился. В темно-рыжей бороде мелькала седина, белые пряди виднелись и на висках, глаза совершенно почернели. А жена его не изменилась — будто и не было семнадцати лет замужества.

— Уж прости меня, — повинился Перун, — ты сама не знаешь, как мне одиноко без тебя в дальней стороне. А только долг не велит оставаться. Одна радость, что могу вот так, ночью, на краткий миг явиться, повидать тебя и детишек.

— Когда вернешься?

— Точно не ведаю. По весне или летом. Я скажу — ты жди!

Дива спрятала лицо у него на груди.

— Ты меня любишь? — тихо вымолвила она.

— Больше жизни! — пылко ответил Перун. — Никого и никогда так не любил. Ты и дети — все, что у меня есть!

Дива вдруг подняла лицо, взглянула в глаза мужу и потянула его за собой.

Ощупью находя дорогу, Дива провела Перуна по узким ходам башни на другой этаж, где толкнула дверь и проскользнула в просторную комнату.

Здесь топили камин, и отблески тлеющих углей немного разгоняли полумрак. Протянув над углями руку, Перун взмахнул ладонью — и разгорелось пламя, без дров и дыма. Желтоватым светом оно озарило красиво убранные покои. В разных концах комнаты стояли четыре кроватки — две с одной стороны и две с другой. Дива потянула мужа к тем, что слева.

В одной кроватке спала девочка — дочь кормилицы, в другой — два мальчика-близнеца, прижавшиеся друг к другу. В блеске желтого пламени ясно было видно, что чертами лица и цветом волос они напоминают мать.

— Наши младшие, — прошептала Дива. — Через месяц будет два годика.

Перун привлек жену к себе, с явной гордостью и грустью взирая на малышей. Наклонившись, Перун осторожно, чтобы не разбудить детей, погладил их по головкам. Мальчики вдруг одновременно улыбнулись, и взгляд их отца затуманился нежностью.

Дива не могла наглядеться на мужа. Десять лет Перун не проявлял никаких чувств к жене — он сам как-то признался, что взял ее не по любви, а из чувства долга, чтобы защищать от Велеса. Но Велес не тревожил их, и Перун словно забыл о существовании Дивы. Он легко расстался с нею, кажется не расслышав даже ее последних слов — она была тяжела. Семь долгих лет он появлялся дома вот так, неожиданно, ночью, чтобы с первым лучом солнца исчезнуть, как туман или наваждение. Но он не был ни тем, ни другим — доказательством служили рожденные от него за это время дети. Ночами Перун был нежным, ласковым, сетовал на то, что не может дольше побыть с сыновьями. Дива была счастлива — муж наконец-то переменился к ней, но как знать, не станет ли все по-прежнему, когда он вернется насовсем?

Перун тем временем склонился над постелью старших детей — тоже близнецов. Похожие на своих младших братцев, эти двое отличались неожиданно темными волосами, что не встречалось ни у кого из Сварожичей, ни в роду их матери. Витязь приласкал мальчишек так же, как и их братьев.

Дива осторожно приблизилась. Перун почуял ее присутствие и обернулся к жене, открывая ей свои объятия.

Она прильнула к его широкой груди.

— Поклянись, что вернешься, — вдруг попросила она.

— Жизнью детей клянусь, — Перун поцеловал ее в макушку и вскинул на руки. — Мне без вас жизни нет, но я воин. Как ни рвется сердце, а есть у меня дела в дальней стороне! Вы — моя жизнь, они — моя честь.

Стараясь не скрипеть половицами, витязь отнес Диву обратно в изложню, где бережно опустил на постель и склонился над нею…

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Расставшись с Кощеем [1], Черный Змей долго плескался в холодном море, смывая грязь и старую кожу. Он кувыркался в песке и на камнях, нарочно кидался в самое кипение прибоя и немилосердно драл себя когтями, словно намеревался разорвать себе брюхо. Присохшая, покрытая коркой кожа слезала клоками. Новая оболочка, показавшаяся под нею, была еще тонка и приятно саднила. Пока она не затвердела, Змей все пил и пил, запасая силы. Кожа растягивалась, а сам он рос, толстел. К тому времени, как кожа обрела привычную крепость и упругость и перестала увеличиваться, Змей стал на три сажени длиннее и почти на две толще в обхвате. С трудом ворочая жирное колышущееся тело в камнях, он смотрел на свое отражение в море.

Угольно-черное, с сизым и зеленым отливом, рыхлое тело напоминало больше гусеницу с рогами и лапами. Сложенные на спине крылья делали его похожим на недоразвитую бабочку или саранчу. Уродливую голову усеивали щупальца, гребни и шипы. Глаза мерцали, окрашенные в разные цвета, в пасти извивался тонкий длинный язык и блестели небольшие кривые клыки — как раз такие, какие нужно. Ничего лишнего и никаких недостатков. Разве что цвет кожи ему не нравился — раньше на ней можно было разглядеть сеточку линий, как прожилки на листьях деревьев. Но в остальном Змей остался собою доволен. Он пока еще не пробовал изменить свой облик, но был уверен, что и это ему под силу.

Теперь оставалось только решить, что делать на приволье. Змей еще никогда не был предоставлен самому себе, не был свободен от приказов и чужой воли. Весь мир лежал перед ним. Хотелось сделать что-нибудь такое, чего хватало бы на много лет — завоевать какую-нибудь землю, разрушить что-то или просто отправиться на поиски приключений.

* * *

Черный Змей не умел развлекаться, хотя и очень этого хотел. Немного подумав, он решил отправиться куда глаза глядят.

Лететь на север он боялся — там простирались владения северян. Этот неугомонный Перун наверняка где-то там, а с ним обязательно Ящер и Святогор — пара, о которой Змей вспоминал с содроганием. На востоке лежало Пекло, но на него имел виды Кощей, и Змей решил ему не мешать. Что лежало дальше к востоку, за горами, он помнил смутно и вспоминать не хотел. Лететь на юг, во владения своего семейства, тоже желания не было — не так-то приятно сознавать, что все родственники уважают тебя как предка, но при этом смеются над твоей непроходимой глупостью и заявляют это прямо в глаза. Проще всего было отправиться на запад — там Змей не бывал ни разу.

* * *

… Клубы черного дыма окутывали его. Снизу казалось, что это идет огромная грозовая туча, и люди испуганно вскидывали головы. Многие разбегались, и Змей радовался, глядя на их суету.

Он не спешил, развлекаясь как мог — поджигал леса и потом охотился на спасающихся бегством зверей; меняя облик, подкарауливал одиноких путников на дорогах ночами; вызывал бураны, опрокидывал и ломал сохнущие в ожидании весны лодьи, нарочно насылал на землю то лютые морозы, то оттепели. Порой, прикидываясь странником, заходил в гости и пугал доверчивых хозяев, предсказывая им то повальную болезнь, то рождение чародея, то раннюю смерть детей, то голод или войну. Люди дрожали от страха, а Змей еле сдерживался, чтобы не рассмеяться.

За осень и зиму он облетел и обошел много земель. Не сунулся только в Дикие Леса Вогеза, где творили свои загадочные чудеса колдуны-друиды, и в Кельтику — там воевал Перун, и слава о Сварожиче гремела на полземли.

В последние дни зимы, когда уже стало ясно, что самые страшные холода позади, Змея занесло на восточные склоны Рипейских гор.

Пролетая над ними, он неожиданно наткнулся на надежные заставы и укрепленные поселки там, где в его время — то есть до того уже далекого дня, когда юные Даждь и его верный неразлучный друг Велес заточили его и Скипера в Пекленскую тюрьму — были лишь глухие непроходимые леса. С гор бежали реки, а на их берегах Змей с удивлением увидел города. И, судя по всему, люди жили тут давно — высокие стены явно успели выдержать не одну осаду геттов-кочевников, у пристаней стояли суда, побывавшие в иных морях, во все стороны разбегались торные дороги. Княжеств было несколько, одно соблазнительнее другого. Змей решил начать с того, что больше всех.

Незаметно облетев его вдоль и поперек, все в той же туче, он спустился в самое сердце гор, где сменил свое обличье, и осторожно пополз к замеченной с высоты заставе.

Он приземлился в долине, где, наверное, годами не ступала нога человека. Скалистые утесы поднимались стенами, смыкающимися над головой. В них разместились отличные пещеры, где было просторно и вольготно не только одному Змею, но и всем, кто бы ни появился. Одна-единственная дорога пересекала горы в этом месте. Там, где она взбиралась на перевал, чтобы устремиться в широкие, плодородные, заселенные людьми долины, подле нее на скале прилепилась застава.

Две рубленые жилые избы соединялись между собой навесом, где стояли лошади. Здесь же располагалась кузня, склады, столы для летней трапезы и стоял врытый в посыпанную золой землю небольшой деревянный идол, изображающий воина с мечом и рогом для вина. На свободном пространстве посередине земля была утоптана до твердости камня, и даже теперь, когда снег только начал таять, здесь его уже не было. Вся застава была обнесена тыном с торчащими на нем черепами — лошадиные и коровьи чередовались с человечьими.

Дымки поднимались из-за тына, когда Змей выполз из ущелья и направился прямиком к заставе. Ради такого случая он сменил облик на вид огромной ящерицы, которую от обычной отличали только невероятные размеры да темно-бурый, с кровавыми разводами цвет. Снег таял под ее лапами и стекал водою.

Сторожа на заборолах сначала не поверили своим глазам, когда существо не спеша выбралось из зарослей и вскинуло голову, языком пробуя воздух. Они стряхнули оцепенение, только когда оно обернулось и двинулось к ним.

— Ламя! Ламя идет! — закричали сторожа.

Застава вмиг ожила. Отовсюду выскакивали воины, спешно хватали оружие и бежали к стенам. Появились горящие сучья. Кто-то уже пустил зажженную стрелу, но она погасла, ударившись о влажное, рыхлое тело.

Змей подошел к тыну, не обращая внимания на град стрел и летящие в него камни. Они отскакивали от его шкуры, и люди, видя его неуязвимость, один за другим бросали оружие. Кто-то кинулся спасаться бегством, но большинство осталось, надеясь на ближний бой.

Поравнявшись с тыном, Змей одним рывком встал на задние лапы. Люди бросились кто куда, когда он всем телом навалился на ворота. Некоторые защитники ринулись было туда, но было уже поздно. От удара массивного тела створки дрогнули. Наспех сваленные к ним столы разлетелись в стороны, и ворота, вырвавшись из пазов, рухнули на землю.

В проеме показался Змей.

— Бей ламю! — С криками воины бросились в бой, подняв мечи, но остановились, не добежав нескольких шагов.

Из ноздрей лами вдруг повалил густой темный дым. Не поднимаясь кверху, он стлался по земле, заполняя собой внутреннее пространство заставы. Люди, которых он коснулся, замирали, не в силах сдвинуться с места. Другие пытались бежать, но ноги их подкашивались. Отдельные клочья дыма устремлялись за бегущими, окутывали их тела и бросали на землю.

Заполнив собой всю заставу, дым наконец стал оседать, превращаясь в темно-серый пепел. Постепенно он покрывал общинные дома, тын с черепами, двор. Под ним шевелились присыпанные пеплом тела людей. Они лежали там, где их застали чары. Многие сжимали в руках оружие, другие разметались в причудливых позах.

Черный Змей свысока оглядел двор и увидел, что некоторые стали проявлять признаки жизни. Люди поднимались на ноги, стряхивая с себя пепел, вставали один за другим, но когда воины открывали глаза, их взгляды были пусты, а лица ничего не выражали. Они не были больше людьми.

Один за другим зачарованные воины подходили к Змею и преклоняли перед ним колени. А он гордо посматривал на свою первую армию и думал о том, что сделает с их помощью.

* * *

Лихую весть принес случайный гонец.

Заморенный конь, шатаясь, внес пропыленного всадника на княжий двор и рухнул наземь прежде, чем челядь выскочила навстречу. Человек высвободил ногу, вскочил и рванулся к крыльцу:

— Срочное дело к княгине!

Холопы помчались докладывать — прибывший был не простолюдин, а княжий посадник, большой человек, известный в стольном граде. Дважды в год — по весне, как раз в эти дни, и осенью, после сбора урожая — привозил он из нижних городов урочную дань. Раз явился один — знать, дело и впрямь было неладное.

— Княгиня! Княгиня-матушка, беда!

Высокая, немолодая, но по-прежнему статная женщина быстро поднялась навстречу. Бывший у нее на беседе конюший отвесил короткий поклон и вышел.

Посадник рухнул княгине в ноги.

— Беда, матушка-княгиня! — воскликнул он, обнимая ее сапожок.

— Война?

Синегорка, княгиня-вдова Синегорья, сжала кулаки. Это было единственное, чего боялась она, недавно простая женщина. Четверть века минуло, как появилась она в Синегорье, неся одну дочь на руках и другую во чреве. На счастье иль беду, случаем углядел ее князь и просватался. Его не смутили две девочки — народ принял его жену. Одного за другим родила она мужу троих сыновей, но дети не жили — померли все, кроме меньшего, которому пошел пятнадцатый год. Десять дет, как погиб распоротый на охоте вепрем князь. С той поры Синегорка правила одна, поджидая совершеннолетия сына и приискивая женихов для дочерей. По сию пору оставались они незамужницами — никто ведь не ведал, кто отец княжьих падчериц. Но правила Синегорка твердой рукой, и война оставалась единственным, чего боялась она, в юности сама бывшая поляницей.

Посадник приподнялся.

— Беда, матушка! — повторил он. — Вел я тебе обоз назначенный, да у самого Козьего перевала налетели лихие люди: отдавайте, кричат, повелителю нашему, Змею, все добро!.. Я и опомниться не успел, как небо потемнело, гром грянул, смотрю — и верно, летит ламя крылатая — огнем пышет, хвостом ели сгибает. Дыхнула раз — и все люди мои наземь попадали. Один я чудом уцелел…

Он свесил голову, застонал и запричитал как дитя.

Синегорка притопнула ногой.

— Стыд и позор тебе ровно женщине слезы лить, — прикрикнула она. — Змей то иль что иное — сперва вызнать надобно!

На ее крик мигом вбежали кмети, что неотлучно находились при ее покоях. Княгиня отдала приказ сей же день вызнать, что правда, а что ложь.

* * *

Через несколько дней она знала все — посадник не только не соврал, но и преуменьшил опасность, не приметив всего. Крылатый змей начал появляться на окраинах — жег дома, рушил стены, в то время как орда его слуг подбирала добро, а то и самих жителей. Постепенно он начал подбираться все ближе и ближе к самой столице.

Отдав приказ о сборе дружины, Синегорка велела кликнуть дочерей.

Они явились почти одновременно. Еще с порога княгиня оглядела их и в который раз подивилась, как они похожи меж собой и в то же время отличны.

Старшая, крепкая телом и духом Рада уже который год была полноправным кметем княжьей дружины, водила в бой сотню. Не допустили бы сего бесчестья, да княгиня молодость свою вспомнила и настояла. И сейчас девушка явилась в мужской одежде, в сапогах и с воинским поясом. Длинную косу она закручивала вокруг головы, чтобы не мешала. Рада была красива, но казалась старше своих лет и привыкла уже не молодиться — разучилась носить поневу [2] и украшать грудь ожерельями.

Ее сестра Мера мало отличалась статью от сестры, но была мягче, нежнее. Ее не прельщала воинская доблесть. По виду и нраву она была больше княжной, но порой не в меру строга и придирчива.

Обе девушки были как на подбор — высокие, стройные, темноглазые и темноволосые, лишь косы Меры отличались от сестриных рыжиной. И все же сердце Синегорки часто сжималось от обиды — меньшей днями минуло двадцать пять лет, Рада была почти на четыре года постарше. Будь они природные княжны, давно б нашлись им пары, но падчериц синегорского князя никто не хотел брать в жены.

Княгиня кивнула дочерям, чтобы они сели подле. Рада устроилась ближе к матери, устремив на нее преданный взор, а Мера все не спешила отойти от окна и поглядывала на двор, словно выжидала кого-то.

— Позвала я вас, дочери, — начала Синегорка, — чтобы донести до вас недобрую весть. На границах объявилась тварь незнаемая — змея-ламя. Соглядатаи доносят, все ближе и ближе проклятая ко граду подбирается.

— Значит, быть сече! — воскликнула Рада, притопнув ногой.

— Да, дочь моя. — Княгиня пригладила черные волосы поляницы. — Приказала я готовить дружины к бою. Через три дня выступаем. Хотелось бы и мне пойти — все же в юности приходилось меч в руках держать, да только годы не те. Поведете полки ты, Рада, и брат твой.

Девушка радостно ахнула и подалась вперед.

— Спасибо, матушка! — пылко воскликнула она. — Вот это подарок! Братец знает?

— Да, я сказала ему. В советчики даю вам отцова воеводу Боровка — он человек смышленый, где надо — подскажет, а полки водил, когда тебя и на свете не было.

При последних словах Рада скривилась, но промолчала.

— За ним уже послано, — продолжала княгиня, — должен вот-вот здесь быть. Тогда мы вчетвером все обговорим, а покамест хочу я вам, дочери, вот что сказать. Время нынче неспокойное, соглядатаи змеиные небось повсюду рыщут, а потому воздержитесь-ка, ровно девки дворовые, бегать всюду в свое удовольствие. За тебя-то, Рада, я спокойна, а о Мере душа болит… Да слышишь ли ты, глупая?

Мера тем временем высунулась из окна, глядя вдаль. Услыхав запоздало материн окрик, она оглянулась:

— Что, матушка?

— Что! — покачала головой Синегорка. — Все-то ты, дочь, мимо ушей пропускаешь!.. Ведаю — чуть зиму проводили, полюбила ты на реку, в рощу тайком бегать. Ровно медом для тебя там намазано!.. А про ламю что я сказала, помнишь?

Мера покраснела при упоминании о роще, но твердо ответила:

— Помню, матушка.

— Не помнишь ты ничегошеньки, — отмахнулась княгиня. — А вот тебе мое материнское слово — пока змея не побьют, чтоб ни ногой из терема! И что за блажь — одной по целым дням на реке пропадать!

Мера вспыхнула, алея до ушей, и бросилась к матери.

— И вовсе не одна я хожу, и ты про то ведаешь! — воскликнула она, — Стривер меня провожает и встречает! Помнишь его? Он на Масленицу здесь появился…

Упоминание этого имени заставило Синегорку нахмуриться.

— С ним — тем более, — непреклонно молвила она. — Никто не знает, кто он такой!

— Я знаю! — почти закричала Мера. — С севера он, из Ирия!

Княгиня вскинулась, меняясь в лице. Слишком хорошо помнила она северные гордые скалы, именуемые их обитателями Ирием в память о родине, что осталась где-то далеко на востоке. Ей не было и восемнадцати, когда повстречала она одинокого странника, немолодого уже витязя Ирия. Охваченная безрассудством юности, вызвала она его на бой, да была побеждена. И быть ей убитой, но разглядел витязь косу и пощадил смелую девицу, предложил стать его спутницей. Звали его Святогором.

Десять лет вместе кочевали они по миру рука об руку, душа в душу. На одиннадцатый год понесла Синегорка, и пришлось Святогору бросать кочевую жизнь ради семьи. Поселились они в тихом месте, стали растить маленькую Раду. А через три года надоела Святогору мирная жизнь, и ушел он от жены, оставив в ее чреве Меру. Отправилась было Синегорка искать мужа, да набрела на синегорского князя, который усмотрел знак богов в том, что эта женщина носит имя его вотчины. Потому и женился, на дочерей не посмотрев.

Княгиня очень хорошо запомнила Святогора и боялась, что и Мера повторит ее судьбу.

Не ответив дочери, Синегорка хлопнула в ладоши. Вошла ключница, и княгиня встала, поманив меньшую дочь,

— Идем, — позвала она.

Не только Мера, но и Рада двинулись за нею. Сопровождаемая ими, Синегорка прошла к покоям дочерей и толкнула дверь в светелку Меры:

— Взойди-ка…

Ожидая, что мать последует за нею, девушка переступила порог и тут же услышала, как за ее спиной захлопнулась дверь. Она круто обернулась — для того лишь, чтобы услыхать, как ее запирают на крюк и мать отдает ключнице приказ не выпускать княжну впредь до личного разрешения княгини.

Мера бросилась к окну, распахнула его и высунулась на улицу. Как хотелось ей оборотиться птицей и упредить друга, да только где его искать?

* * *

Стривер сам искал Меру, в одиночестве бродя берегом реки. Только-только ушла вода, и под ласковым солнцем просохли берега. Молодая нежная травка покрывала землю, на деревьях раскрывались крошечные листики. Весна была в самом разгаре. Любовью было напоено все вокруг — даже сейчас, хоть и начали всюду пахать, доносилась издалека чья-то песня о любви и счастье, и сердце Стривера летело за ней.

…Она прибегала перед самым полднем. Сначала долетал ее звонкий голосок, а потом меж берез мелькал светлый подол. Девушка сбегала вниз по склону прямо в его распахнутые объятья. Потом они долго бродили, держась за руки, бегали, веселясь, как дети, под деревьями и, присмирев, сидели на берегу, не сводя друг с друга глаз и боясь вымолвить хоть слово. Они бегали в сад и в сам детинец на праздники, ходили улицами города, но потом снова возвращались в рощу, где никто им не мешал и где весь мир принадлежал им.

Соскучившись ждать, Стривер рискнул отправиться в городец. Бывал-то там всего дважды — на масленичные дни, когда вдруг увидел в толпе играющих черные глаза и замер как вкопанный, и вскоре после этого, когда рыскал по улицам в надежде снова углядеть тот взор. Она, как оказалось, искала его, и он почти не поверил, когда встретил девушку у княжьего терема. В тот же день он видел и ее мать, но потом ему через холопа передали, чтоб он поменьше вертелся поблизости, и больше в городе Стривер не бывал.

Но сейчас он шел нагретыми весенним солнцем улицами, пробираясь к терему и стараясь не пропустить, если девушка уже вышла ему навстречу. Он знал, что она княжна, и раздумывал — вдруг сейчас приехали издалека послы сватать ее за своего князя? А он в мыслях ее своей называл, готов был руки просить, а сам посвататься не удосужился. Да и что скажут его родители, вздумай он жениться? Да, патриарх Сварг богат, и род его славен, но Стривер-то кто? Не безродный ли приемыш, незаконный сын полуптицы-полуженщины., у которого всего добра два крыла и любовь к небу! Никакая мать не согласится отдать за него свою дочь! И не всякая девушка пойдет за безродного!

Занятый такими мыслями, Стривер на удивление скоро оказался у княжьего терема.

За тын пускали далеко не всех, но и не каждый мог сравниться со Стривером в ловкости и проворстве. Легко, словно на ногах его были крылья, он вскочил на кровлю сарая, перепрыгнул через забор, усевшись на нем верхом, и в следующий миг соскочил в сад на задах терема.

Еще только лопались почки на вишнях и яблонях, и сад стоял совсем голый, а потому Стривер, пригибаясь, побежал к терему, прячась за деревьями, чтобы его не заметили.

В сад выходили окна горниц княжеских дочерей и светелки их подруг и служанок. Мера не указала, какое окно ее, и Стривер растерялся, вертя головой.

Наверху, под самой кровлей, несколько окошек было распахнуто. Свистнув наудачу, он поспешил спрятаться.

Но почти тут же вернулся к окнам, увидев в одном из них Меру. Княжна удивленно оглядела сад и ахнула, найдя Стривера.

— Пришел, — прошептала она, наваливаясь грудью на оконницу. — Сыскал-таки!..

Ее длинная коса свесилась так низко, что ее можно было достать, подпрыгнув.

— Как я мог не прийти, когда сердце с тобой осталось! — отозвался Стривер. — Я тебя у реки ждал, измаялся — ноги сами сюда принесли… Скажи, — голос его упал до шепота, — что случилось?

— Мать меня заперла и выходить запретила.

Стривер закусил губу.

— Сваты?

Мера посмотрела на его лицо и весело рассмеялась.

— Не бойся, — ласково ответила она, — не сваты. Матушка, конечно, недовольна тем, что я к тебе бегаю — не к лицу, мол, княжне, как простой девке, на свидания бегать, да только иного она страшится… — Мера осторожно оглянулась по сторонам. — Сказать?

Глаза ее взволнованно блестели, и Стривер попросил: — Скажи.

— Говорят, Змей в округе бродит, — тут же выпалила девушка. — Рада полки поведет в бой против него, а меня заперли, чтоб чего не случилось.

Это Стривер мог понять — когда-то, уже очень давно, точно так же скрывали, держа взаперти, Диву Додолу. Но на сей раз враг не охотился прямо за девушкой — княжну берегли просто так, на всякий случай.

— Значит, мы больше не увидимся? — спросил он. — Пока Змея не позобьют?

Мера ненадолго исчезла, но потом появилась снова и решительно уселась на окно, свесив ноги.

— Поможешь мне?

Стривер ахнул, протягивая к ней руки:

— Ты хочешь?

— Я не знаю, сколько меня здесь продержат, — молвила девушка, — и я не пойду против воли матери, но не попрощаться с тобой, не пройтись последний раз по нашим местам я не могу. Помоги мне!

— Прыгай!

Мера легко соскочила прямо в объятья Стривера. Ее руки обвились вокруг его шеи, лица оказались так близко — ближе, чем всегда. Стривер крепче обнял девушку, не ставя ее на землю, и она не подумала вырываться. Пальцы Меры нежно перебирали его длинные светлые волосы, рассыпавшиеся по плечам, и Стривер осторожно потянулся к девушке губами.

Она не отпрянула, отвечая, но только сильнее прижалась к нему. Оторвавшись от ее губ, Стривер словно впервые взглянул ей в лицо.

— Научить тебя летать? — вдруг выпалил он самое заветное.

Не первый раз предлагал он это девушкам, а потом они все улетали от него, то ли испугавшись, то ли слишком поверив в свои силы. Но на сей раз он не боялся открыть свою тайну — он чувствовал, что наконец нашел ту, что искал.

И Мера кивнула согласно и задорно:

— Научи!

Прячась и пригибаясь, они тайком пробирались по городу, стараясь, чтобы их никто не увидел. Вырвавшись наконец из-за стен детинца и оказавшись рядом на склоне горы, у подножия которой текла речка и раскинулась их роща, они, смеясь как дети, побежали вниз, держась за руки. Быстрее, быстрее, быстрее…

На бегу Стривер вдруг резко притянул Меру к себе, оттолкнулся от земли — и два крыла, раскрывшись с тихим щелчком, подхватили их и понесли над равниной.

Девушка тихо закричала от волнения, но витязь шепнул ей на ухо:

— Не бойся, я с тобой! — И она притихла, через плечо глядя на удаляющийся склон.

Неся девушку на руках, Стривер слегка поводил плечами. Крылья послушно отзывались на малейшее движение, ловя ветер. На лету он чуть покачивался, как парящий орел, медленно, по дуге спускаясь к опушке рощи. Ветер бил им в лица, но они лишь крепче сжимали объятья.

— Осторожно, — коротко молвил Стривер. Продолжая сжимать Меру правой рукой, он освободил левую и выбросил ее в сторону, ловя ремни крыла. Ухватившись, он качнул крыльями, меняя высоту. Они пошли вниз, скользя вдоль склона все быстрее и быстрее, но в самый последний момент, когда Мера уже готова была закричать от ужаса, вдруг взмыли к небу и пронеслись над верхушками берез, едва не задев их. Забыв о недавнем страхе, девушка смотрела вниз, и ее любопытство странным образом заставило Стривера чувствовать гордость за нее.

— Приготовься, — шепнул он ей на ухо.

Мера улыбнулась и спрятала лицо у него на плече.

Все еще действуя только одной рукой, Стривер совершил поворот и, пользуясь тем, что ему помогает вес девушки, круто пошел на снижение. На одной из террас у реки лежал валун, напоминающий голову комолого быка. На него сначала ступил витязь и спрыгнул на траву. Мера все еще цеплялась за его шею. Глаза ее были плотно закрыты.

Стривер не отказал себе в удовольствии поцеловать сомкнутые веки, ставя девушку на землю:

— Мы прилетели!

Мера открыла глаза и огляделась.

— Это чудо! — воскликнула она и снова повернула сияющее лицо к Стриверу. — Ты не говорил мне, что умеешь летать!

— Я боялся, что ты испугаешься…

— Тебя? О нет!

— Другого, — Он замялся и отпустил девушку— Видишь ли, я не знал, как ты отнесешься к моему дару…

Мера было кинулась к нему с пылкими уверениями в том, что его умение летать только восхищает ее, но Стривер имел в виду вовсе не то. С виноватым видом он полез под камень и извлек на свет угольно-черные с золотым отливом сложенные крылья.

— Я сделал их давно, — признался он, не глядя на застывшую в изумлении княжну, — и, должен сознаться, для другой женщины. Но она не осталась со мной. — Он отвернулся, глядя на реку и долины за нею. — Я так хотел подарить их той, которая… но девушки не любят подарков, что изначально предназначались другим…

Нежные руки обвились вокруг его шеи, и Мера пылко поцеловала его в щеку:

— Спасибо!

Стривер посмотрел на нее, не веря себе.

— Ты…ты… — только и мог выдавить он.

— Ты научишь меня? — Мера со стыдливой улыбкой опустила глаза и прошептала совсем тихо: — Я хочу с тобой…

Их руки и мысли путались, они то улыбались, то отводили глаза, когда Стривер помогал Мере облачаться и объяснял, что надо делать, чтобы взлететь, а потом опуститься. Он, проживший на свете в полтора раза дольше, чем эта девушка, запинался и краснел как мальчишка, и все, что получалось у него более-менее складно, было: «Не бойся, я подхвачу тебя!»

Сильный ветер вдруг поднял девушку на руки и закружил над рекой. Мера завизжала, оказавшись вдруг высоко в небе совершенно одна, но в следующий миг к ней присоединился Стривер. Раскинув руки, он поднялся чуть повыше и подмигнул девушке, отчаянно пытавшейся выглядеть храбро — если бы не прыгающие губы, это бы ей удалось.

— Я держу тебя! — крикнул он и перевернулся в воздухе. — Не бойся ветра — он не собьет тебя!

Мера раскинула руки, подражая ему — ветер тут же принял ее на спину и толкнул в левое крыло, вместо нее делая поворот. Девушка бросила быстрый взгляд через плечо — Стривер следил за нею прищуренными глазами. Его ветер не трогал — он парил в воздухе словно подвешенный.

— Я не хочу! — окликнула его девушка. Пытаясь справиться с ветром сама, она покачала крыльями. И — о, настоящее чудо! — ветер ее послушался. Сделав поворот, он осторожно подтолкнул ее к Стриверу.

— Я с тобой, — повторил он. — Не бойся!

Теперь они висели рядом, не прилагая для этого никаких усилий.

— Это сделал ты? — догадалась Мера.

По узкому обветренному лицу Стривера пробежала тень.

— Я, — храбро сознался он и поспешил добавить: — Я почти двадцать пять лет, с тех пор как начал летать самостоятельно, еще отроком учился повелевать ветрами. Моя мать — полуптица, она научила меня многому. Я теперь тоже могу очень много, но, — еще быстрее добавил он, — я не хочу причинять никому зла. Я знаю, что даже простые люди могут силой мысли разгонять тучи или насылать дожди…

— Я знаю, — перебила Мера. — Ты чародей.

Стривера насторожило странное спокойствие, звучавшее в ее голосе.

— Я вниз хочу, — не то попросила, не то приказала Мера.

Он кивнул, и ветер толкнул девушку в бок. Могучая спираль вихря понесла ее к земле, прижимая, несмотря на все ее попытки, к самому берегу реки. Стривер спускался следом, на следующем витке спирали, но перед самой землей обогнал девушку и ступил на берег первым, протягивая ей навстречу руки.

— Прыгай!

Мера вдруг резко сложила крылья, явно подражая настоящим птицам. Она сделала это так быстро, что ни витязь, ни созданный им ветер не успели отозваться на ее порыв. Девушка почти упала в траву, но успела подняться на ноги прежде, чем Стривер подскочил на помощь. Сама, вспомнив его уроки, девушка высвободила руки. Лишенные основной опоры, крылья сложились сами — нужно было лишь немного помочь им улечься на спине. Это вручную сделал Стривер — Мера стояла неподвижно.

— Все сделано очень просто, — осторожно заговорил он, — так, чтобы мог справиться любой. Я хотел, чтобы не только я — все могли летать…

— Ты чародей, — вдруг сказала Мера, — ты летаешь потому, что умеешь управлять ветрами…

— Но если очень сильно захотеть, то полетит любой, даже если он тысячу раз не чародей! — воскликнул Стривер, волнуясь. — Дело здесь только в желании…

Мера подняла на него глаза. В них было нечто, заставившее Стривера притихнуть.

— А твои родители — они чародеи тоже? — спросила девушка.

— Да, особенно отец. А также мои братья и сестры. И мои дети, которые пока не родились, тоже станут чародеями…

— А я?

— А тебя я люблю.

Это выговорилось так легко и свободно, что только по вспыхнувшим щекам девушки Стривер догадался, что он, собственно, только что сказал.

* * *

По роще торопливым шагом, плавными движениями обходя стволы берез, шел молодой человек с решительным, строгим лицом. Безумным огнем горели глаза с длинными ресницами, красивые губы были плотно сжаты. Одет он был в жалкие остатки дорогого платья — лишь расшитый узорами пояс сохранял чистоту и целостность, остальное носило на себе следы долгого и трудного пути.

Человек шел напрямик, двигаясь целеустремленно, как одержимый или зачарованный. Кроме безумия, в его глазах было нечто зловещее — он появился здесь далеко не случайно и не с добрыми намерениями.

Постепенно безумец приближался к берегу реки. Тишину весеннего леса нарушали доносившиеся оттуда счастливые голоса — звонко смеялась и кричала что-то женщина, ей отзывался мужчина.

Эти двое были заняты только собой и не заметили бы и орду всадников, явись она перед ними, крича и потрясая оружием. Безумец направился прямо на голоса.

Подходя, он с удивительным для человека в его состоянии разумением таился, подкрадываясь так, словно подстерегал дичь. Ноги его ступали так тихо, что он и сам не мог различить своих шагов. Он почти сливался с березами и неровностями склона. Последние сажени он вообще прополз, двигаясь плавно, как настоящая змея.

Меж деревьями замелькали силуэты — девушка и витязь. Держась за руки, они сбежали по траве к воде, и девушка зашла в реку, замочив подол. Ее спутник что-то сказал — она весело рассмеялась на его слова.

Безумец внимательно посмотрел на девушку и перевел оценивающий взгляд на ее спутника. Сразу видно, что он лет на пятнадцать постарше — высокий, худощавый, но плечистый, с сильным и гибким телом. Длинные светло-русые волосы волнами падают на плечи и спину. Узкое лицо потемнело от загара и обветрено, на нем выделяются ярко-голубые глаза. В каждом движении его сквозила чародейная сила.

Девушка, в противоположность спутнику, была идеально сложена и сильна. Взглянув раз на ее туго обтянутое платьем тело, безумец сразу почувствовал сильное желание. А когда он разглядел темные, с чуть заметной рыжиной пушистые волосы, собранные в толстую косу, и такого же цвета зазывные глаза и маленькие яркие губы, он не выдержал и пристукнул кулаком по земле.

— Я хочу ее, — прошептал он горячо, словно кому-то доказывая. — Я хочу ее, и она станет моей!

Смущало одно — у девушки и чародея на плечах было что-то, что при ближайшем рассмотрении оказалось сложенными крыльями. Оставалась надежда лишь на то, что ни он, ни она не успеют ими воспользоваться.

Безумец осторожно попятился и пополз прочь. Он исчез так бесшумно, что не спугнул даже птаху, присевшую на куст неподалеку.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Словно кто гнался за нею, Мера бежала по роще. Ее и в самом деле настигал Стривер, но убегала девушка вовсе не от него — от тех слов, что сорвались у нее с языка. Она бежала, закрыв ладонями пылающее лицо. Наткнувшись на ствол раздвоенной березы, девушка застыла, обхватив оба ствола руками. Стривер подбежал и остановился, не дойдя нескольких шагов. Мера стояла к нему спиной и тяжело дышала не то после бега, не то еще от чего-то.

— Ты… Мне не послышалось? — решился спросить он. Ее слова не радовали, а пугали.

— Послышалось, — выдохнула девушка. — Все послышалось. Уйди и крылья свои забери!

Но при этом она не шевелилась, и Стривер осторожно приблизился.

— Как же я могу? — тихо молвил он. — Без тебя мне и день темной ночью кажется. Ты всего меня спалила — в душе живого места нет, только ты!

Мера вдруг оглянулась. Она не вымолвила ни слова, только стыдливо отвела взор, но ее смущение было красноречивее слов, и Стривер, догадавшись обо всем по ее молчанию, совсем потерял голову.

— Я жить без тебя не могу, — взяв ставшие безвольными руки девушки, он прижал их к груди. — Не гляди, что я чародей — ради тебя я все брошу. Только назовись моей…

Он бережно притянул девушку к себе, и она ткнулась лицом в его грудь.

— Матушка и слышать о тебе не хочет, — глухо молвила Мера. — За что она сердита на тебя? Ты ж ей на глаза всего один раз показывался.

— Она может нам помешать…

— Теперь уж поздно. — Мера вздохнула. — Меня, верно, хватились, ищут. Явись я сейчас, крик подымут, еще бесстыдницей назовут. Княжна, и вдруг такое… Увези меня!

— Что? — не поверил своим ушам Стривер. Мера крепко обняла его, прильнула всем телом.

— Увези, — повторила она, — Укради, тогда никто помешать нам не сможет. Тогда я совсем твоей стану, и даже отец твой слова поперек не скажет.

Стривер обернулся на реку — слышала ли она слова девушки?

— Сейчас разве что? — предложил он. Мера просияла:

— А ты можешь?

Стривер подхватил ее на руки и закружил по поляне.

— Мне же не померещилось, — с улыбкой напомнил он недавние слова девушки.

— Глупый, — улыбнулась в ответ Мера. — Поцелуй меня!

* * *

Призывное ржание заставило обоих вздрогнуть.

Вдоль самой кромки воды широким шагом шел крупный вороной жеребец. Долгая грива его и хвост были спутаны и заляпаны грязью. В грязи были и стройные ноги, и поджарое брюхо. На шее болтались остатки веревки — жеребец явно сорвался с привязи. Кося синим глубоким глазом, он шел прямо на влюбленных, но заметил людей слишком поздно и встал как вкопанный, осторожно прядая ушами.

Мера было отшатнулась, и Стривер поспешил загородить ее собою, но жеребец не двигался с места.

— Откуда он тут взялся? — прошептала девушка.

— Не ведаю, но странный какой-то, — ответил Стривер и шагнул к коню. Тот дернулся, вскинув голову, но не сдвинулся с места. В глазах его мелькнул огонек безумия — тот самый, что горел и в глазах молодого человека, подглядывавшего за ними.

Протянув руку, словно на ладони у него был хлеб, Стривер осторожно приблизился. Странный жеребец оказался мирным как ягненок и позволил не только подойти к себе, но и взять за гриву и погладить.

— Не бойся, — позвал витязь девушку, — подойди. Жеребец насторожился, когда Мера приблизилась, но не отпрянул под ее ласковой рукой. Наоборот, он потянулся к ней мягкими губами и вздохнул.

— Беглый, — протянула девушка. — Небось украли, да сладить не смогли…

Она отступила, и жеребец пошел за нею как собака, тычась носом ей в ладонь.

— А сама чародеев испугалась! — рассмеялся Стривер. — Вон как зверя приворожила — вместо хозяина тебя признал! — Он огладил коня, осмотрел. — Добрый конь! На таком не стыдно где хошь показаться!

— Отдай его матери моей, — вдруг предложила Мера. — Авось глянется он ей или Раде под седло — тогда она и о тебе слушать станет.

— Разумница ты моя! — похвалил Стривер. — Идем скорее!

Он схватил жеребца, но Мера тронула его руку.

— Подсади меня, — попросила она. — Прокатиться хочу!

— Притомилась, никак? — угадал витязь и протянул руки. — Давай!

Жеребец напрягся всем телом, когда девушка уселась ему на спину. Выгнув шею, он выкатил налитые кровью глаза и всхрапнул. Посмеявшись его неожиданному норову, Стривер взял было его за гриву, но жеребец с неожиданным проворством отпрянул.

Мера удивленно вскрикнула, когда он рванулся с места в карьер и помчался прочь. В три прыжка преодолев расстояние до реки, жеребец взвился в небо одним долгим скачком.

Девушка скорчилась у него на спине, цепляясь за гриву. Жеребец взмывал все выше и выше, разворачиваясь, чтобы лететь прочь к горам, встающим над рекой.

Распахнув крылья, Стривер тоже поднялся в воздух, устремляясь в погоню. Летящий конь обернулся на него через плечо, и витязя передернуло — таким осмысленным был его взгляд. В следующий миг жеребец вытянулся в струну, поджал ноги и полетел с такой скоростью, что Стриверу пришлось вызывать ветер, чтобы не отстать. Отчаянно пытаясь настигнуть похитителя, он взял круто вверх, а потом камнем пошел наперерез.

В самый последний момент жеребец резко вильнул вбок. Стривер закувыркался в созданном противопотоке и еле выровнялся — вихрь подхватил его и приостановил падение.

Издалека донесся испуганный крик Меры, и Стривер, забыв обо всем, снова кинулся вдогонку. Теперь он оказался много ниже коня, почти под его брюхом.

— Прыгай! — крикнул он изо всех сил. — Прыгай, я подхвачу тебя!

Он был уже близко — только протянуть руку — но Мера зажмурилась и помотала головой. Она оказалась слишком высоко. Под нею стремительно проносились места, где она никогда не бывала. Родной град, посад, река, рощи и долины вокруг давно исчезли за горизонтом. Остался только странный черный жеребец и Стривер. Он настигал коня. При той скорости, с какой он летел, их столкновение должно было опрокинуть жеребца.

Тот вдруг начал меняться. Силуэт его затуманился, черты стали сливаться и расти. Он словно разбухал, приобретая новые жуткие формы. Мера закричала от ужаса — лошадиная спина стала вдруг размером с телегу, покрылась влажной кожей, напоминающей рыбью. Грива и хвост исчезли, лапы укоротились, а морда вытянулась. По бокам распахнулись два крыла. Сразу увеличив скорость, крылатый зверь стремительно пошел за облака.

Стриверу показалось, что он сходит с ума, и было от чего. На его глазах неизвестное чудовище унесло его невесту! Призвав на помощь ураган, из последних сил он ринулся наперерез. Пусть ветер перевернет Змея, пусть Мера даже упадет с его спины — все, что угодно, только бы не досталась злодею! Стривер сумеет ее поймать — или разобьется вместе с нею…

Длинный хвост изогнулся и шлепнул по воздуху, создав встречный поток. Попавший в него Стривер перевернулся вверх тормашками. Он еле успел сложить крылья, выравниваясь и снижаясь. Пока он боролся с ураганом, Змей успел исчезнуть, бесследно растворившись в вышине.

* * *

Громкий рык Ящера, что возник в воздухе в сотне саженей от стены замка, поднял по тревоге всех его обитателей. Стража на стенах вскинула копья, приветствуя витязя; слуги, выбежавшие было на двор, снова кинулись кто куда, домочадцы поспешили обрадовать его семью.

Громко трубя, Ящер сделал круг над башнями замка, а затем аккуратно нырнул во двор. Люди шарахнулись в стороны, но огромный зверь опустился на камни удивительно осторожно и сразу уменьшил свой гигантский рост почти на треть — чтобы не мешаться.

Он еще складывал крылья и топтался на месте, устраиваясь поудобнее, а Перун уже лихо соскочил с его спины и на бегу бросил слуге меч.

Он двигался с удивительной для его фигуры быстротой и легкостью. В несколько прыжков преодолев не занятую Ящером половину двора, он взбежал на высокое крыльцо, где собралась его семья.

Отец и мать стояли рядом. Патриарх Сварг согнулся, остарел, стал совершенно белым. Лицо его потемнело, глубже стали морщины, тусклее глаза. Волки, не отходившие от него, теперь держались ближе, как будто были готовы подхватить его в любой момент.

Мать, леди Лада, была единственной, кто не переменился с годами: по-прежнему молодая и стройная, с редкими сединками в косах и печальной мудростью женщины, вырастившей слишком много детей, чтобы что-то могло ее удивить. Она казалась сейчас старшей сестрою младшим своим детям — Живе и Смарглу, что застыли плечом к плечу.

Смаргл, только-только перешагнувший тридцатилетний возраст, не подрос и на волосок за семь лет, что братья не виделись, но зато раздался в плечах и заматерел. Волосы и бородка его были коротко подрезаны, от него чуть попахивало углем и гарью — последнее время он все торчал в кузне, переняв искусство отца. Жива сохранила свое обаяние и привлекательность, но видно было, что начала блекнуть. Она не утратила стройности и грации, по-прежнему была гибкой и крепкой, но вся как-то потускнела. И лишь глаза полыхнули прежним огнем юной Живы, когда она бросилась брату на шею.

— А где Даждь? — воскликнула она.

— У жены, должно быть, — коротко обронил Перун и, вяло ответив на приветственный поцелуй сестры, прошел к родителям. Жива, смущенная таким приемом и вестью, держалась позади.

Поприветствовав родных, Перун вспомнил и о жене: — А Дива где?

— Ждет, — ответила мать, приглашая сына следовать за собой.

Решительным шагом витязь направился в замок, сворачивая к покоям жены. Только на втором повороте его обогнала Жива, помчавшаяся хлопотать по хозяйству.

Оставшийся один во дворе, Ящер подогнул сразу все четыре ноги и упал на камни, встав с них уже бурым конем. Отряхнувшись как собака, конь сам потрусил к распахнутым настежь дверям конюшни.

* * *

Когда громовой рык возвестил о появлении Перуна, Дива сидела у окна и вышивала мужу рубашку. Увидев огромного зверя, снижающегося во двор, она встала было, чтобы идти, но ноги подогнулись, и она без сил опустилась на лавку. Вбежавшая служанка что-то спросила — Дива только покачала головой, даже не расслышав ее слов.

С той осенней ночи Перун являлся еще пять раз — первый раз через месяц, когда младшим близнецам исполнилось два года. Он так бережно взял детей на руки, что они даже не проснулись. В эти мгновения у него было такое лицо, что Дива чуть не плакала — казалось, витязя сжигает какая-то тревога и боль, как будто скоро ему предстояла разлука с детьми. Его даже не обрадовала весть о том, что Дива, скорее всего, в третий раз тяжела от него. Сейчас шел уже шестой месяц, но на первый беглый взгляд казалось, что женщина просто пополнела. Впрочем, Перун знал об этом — он даже пытался послушать, как шевелится внутри ребенок. По его словам выходило, что надо опять ждать двойни, но Дива ему не верила.

Он вошел неожиданно и замер на пороге, во все глаза глядя на жену. Дива поднялась, прижимая руки к груди. Рубаха сползла с ее коленей на пол.

— А я… я вот хотела для тебя подарок, — вымолвила она. — Не успела…

— А я думал — больна, — коротко сказал Перун, приваливаясь к косяку. — Ты — как? Здорова?

— Да…

— И хорошо, — Он опять выпрямился и скинул на пол плащ — как всегда ночами во время коротких встреч. — Я устал — сейчас в баню, грязь смыть, а потом — к столу. Позже все расскажешь!

И он вышел, жестом предложив ей следовать за собой. Он вел себя так, словно не было тех ночей. Дива сжала кулаки и отправилась за ним.

В бане, пока она оттирала его черное от загара тело, сплошь состоящее из могучих мускулов, он все время что-то говорил, расписывая свои похождения. Во время ночных визитов о них он не обмолвился ни словом, и сейчас Дива принимала его словоохотливость как должное. Она не обращала внимания на то, что он не давал ей вставить слово даже потом, во время ужина, когда ему внимали уже отец, мать, брат и сестра. Жива больше слушала из-за Даждя — все в замке успели понять, что брошенная своим якобы женихом Велесом девушка сохнет по Даждю, своему родному брату. Это обсуждали все, забывая, что и Марена Даждю сестра. Что до Смаргла, то он жадно, как дитя, впитывал слова брата — младший Сварожич, несмотря на возраст, мало и ненадолго покидал северные земли. Сердце его плакало и пело, когда он слышал о дальних землях и приключениях.

Дива, как и остальные, просто любовалась мужем, утешая себя тем, что потом они останутся наедине и она вознаградит себя за все. Но в изложне ее ждало разочарование — добравшись до постели, Перун заснул так быстро, что не успел даже поцеловать жену. Она полночи проплакала в подушку, а наутро у нее пропало всякое желание напоминать ему о детях. Он вернулся — и все началось сначала.

* * *

Слуги Змея сбились с ног, бегая по огромному лабиринту пещеры, где устроил свое обиталище их господин. Сложнее всего оказалось услужить недавно пойманной пленнице.

Мера, который день не покидавшая большой комнаты, куда ее поместили, и часа не просидела спокойно. Она то барабанила в тяжелую дверь кулачками, то металась из угла в угол, то с досады принималась бить все, что попадалось под руку. Слуги входили к ней на цыпочках — забившись в угол, девушка сверкала оттуда настороженными глазами, и стоило кому-то замешкаться, уходя, в него тут же летела только что принесенная еда. В первый день пленница вообще опрокинула на слуг все, что они ей принесли, и вдобавок разбила о чью-то голову кувшин. Сейчас она вела себя тише — принимала угощение, но с таким видом, словно ей предлагали камни и ядовитых змей, а остатки неизменно оказывались на лицах слуг, когда те приходили чуть позднее. Будь ее воля, Мера вообще не пускала бы никого к себе, но стоило чуть задержать обед, как она поднимала такой шум, от которого в пещерах при сильном эхе мало кому было сладко. С облегчением все вздыхали, когда она засыпала.

Иногда же ей приносили совсем иные дары — меха, украшения, редкие ткани. Черному Змею ничего не стоило добыть все это или вообще создать — он ведь был чародеем и мог сотворить многое — и он хотел поразить пленницу и заставить ее быть смирнее. Ее и так поселили в комнате хоть и небольшой, но роскошно убранной. Стены были увешаны тканями, привезенными издалека, пол устилали пушистые ковры. Изящную и богатую обстановку освещали выкованные из золота светильники. На выбор пленнице были предоставлены самые разнообразные наряды и украшения, к ее столу подавалось все лучшее. Занятый добычей всего этого, Змей даже забыл о княжестве, что находилось у него под боком. Он мог бы его завоевать, но тратил время на поиски того, что могло бы покорить девушку. Шли дни, а дикая кошка продолжала буянить.

— Пошли прочь! Все вон! — визжала Мера, топая ногами.

Уставшие от ее капризов и криков, слуги торопливо собирали с пола осколки кувшинов и блюд. На ковре растекалась лужа только накануне принесенного Змеем иноземного вина — чуть попробовав, Мера заявила, что ее хотят отравить, и перевернула столик с яствами. Сама она сейчас стояла на лавке, сжимая в руке подушку.

— Вон!

Схватив светильник, девушка запустила им в слуг. Масло — его только что залили снова — разлилось, смешавшись с вином, и вспыхнуло.

Мера завизжала, отскочив. Пламя пожирало ковер в центре комнаты. Слуги бросились его тушить. Прибив огонь, они поспешили убраться, потому что Мера уже оценила происшествие и нацеливалась опрокинуть еще один светильник, чтобы создать пожар. Раньше, чем девушке это удалось, все слуги, толкаясь, выскочили вон. оставив ее одну.

Впрочем, смутить этим пленницу было трудно. Внезапно, словно решившись на последний шаг, Мера принялась торопливо стаскивать в кучу подушки, подволакивать лавки, сворачивать ковры и ткани. В центре комнаты она сооружала большой костер, располагая остальные вещи вокруг таким образом, чтобы огонь потом пошел по ним.

Оставалось только полить костер маслом из светильников и поджечь, но в этот миг дверь распахнулась от резкого рывка, и на пороге возник незнакомец.

Мера застыла, глядя на него во все глаза. Вошедший витязь был так красив и строен, что у нее в первый миг захватило дух. Казалось, такой красоты не способна создать человеческая природа — так мог выглядеть только молодой бог. От его лица словно исходило сияние, глазе лучились добротой и умом, а ласковая улыбка могла привлечь чей угодно взор. Обежав глазами погром в комнате витязь тревожно вскинул брови.

— Ты собралась покончить счеты с жизнью? — в ЯВНОЗУ испуге воскликнул он. Голос его, мягкий, ровный, был тоже красив, как и он сам. — Не надо!

Несколько смущенная его появлением — в легендах девиц, как она слышала, похищают только чудовища, не похожие на людей — Мера немного попятилась, отступав к единственному окну.

— А кто ты такой, чтобы приказывать, что мне надо а что нет? — молвила она.

Витязь прошел в комнату, оставив дверь открытой, но не приближаясь вплотную.

— Я тот, для кого ты могла бы стать спасением от самой большой и страшной беды, — произнес он так искренне, что Мера невольно прислушалась к его словам.

— Ты что, — догадалась она, — тоже пленник?

— Увы, да. — Витязь опечалился, что сделало его лицо еще прекраснее. — Но пленник самого себя. Никто не может мне помочь, кроме той, которая добровольно согласится на это…

— Ты говоришь обо мне? — Мера сделала шаг к окну. Витязь улыбнулся ей из-под длинных ресниц.

— Я понимаю, что тебе такое слышать оскорбительно, — ты ведь попала сюда не по своей воле, — заговорил он, — но если бы ты попыталась понять меня и отыскать в своей душе хотя бы одно оправдание, то я… Я все исполню, что ты ни прикажешь!

Он уже стоял всего в трех шагах от девушки и при этих словах бросился к ней, но Мера была начеку. С быстротой молнии отскочив в сторону, она со всех ног кинулась к открытой двери.

Казалось, еще шаг — и она на свободе, но дверь вдруг захлопнулась перед ее носом, и в тот же миг руки витязя обняли ее.

— Я исполню любое твое желание, — умоляюще зашептал он, — я сделаю для тебя все, только полюби меня!

Витязь притянул девушку к себе, торопясь насладиться ее поцелуем, но не зря ее старшая сестра была воительницей. Рада хорошо знала, как надо управляться с такими мужами, и кое-чему обучила сестру.

И Мера ударила. Державшие ее руки мигом разжались. Согнувшись, витязь упал на колени, а девушка в два прыжка оказалась на окне, распахнутом настежь.

Единственное окно комнаты, большое и высокое, в рост девушки, не закрывалось не потому, что освещало покои — на это есть светильники — но потому, что из него невозможно было убежать. Оно выходило в пропасть, дно которой скрывая вечерний мрак — только зловещие зубцы скал грозно мерцали, поджидая жертву. Решись она выброситься из окна, то погибла бы еще до того, как долетела бы до середины. Качнувшись назад и уже приготовившись сделать последний шаг, она крикнула витязю:

— Только шевельнись — и я прыгаю!

Тот вскинул голову. Мера и в самом деле хотела этого в тот миг, и Змей ей поверил.

— Только не это! — Не решаясь встать, он пополз к ней на коленях, но замер на полдороге, опасаясь, что это спугнет ее. — Все, что угодно, только не это!

— Отпусти меня домой! — потребовала девушка.

— Пойми — я любви, а не разлуки у тебя ищу, — возразил он и тут же испуганно осекся. — Прости, но я не могу помыслить, что расстанусь с тобой! Что тебе в доме?.. Девушка выходит замуж и покидает родину — хорошо, если ее увозят в соседний дом, а бывает, и на чужбину… Стань моей! Ведь не такой уж я урод, чтоб бояться меня! И я могу быть добрым — только поверь и полюби!

Он и в самом деле был красив — изящнее и привлекательнее худощавого Стривера с его узким строгим лицом, длинными волосами и короткой бородкой.

— Ты забудешь его! — говорил тем временем Змей.

— Забуду его, как же! — мигом перебила Мера, — Он меня взаперти не держал, я свободно бегала, делала что хотела — он мне не препятствовал. А здесь я в четырех стенах умру с тоски! Мне бы воздухом вольным подышать, пение птиц послушать… Я как у матушки жила? Была пташка вольная! В сад ходила, с девушками играла, с парнями под горой… А здесь? Сиди себе, на холопов твоих любуйся! А мне на простор хочется!

Змей медленно поднялся на ноги.

— А если ты выйдешь отсюда, — молвил он, — полюбишь меня тогда?

Мера взглянула в пропасть, потом подняла глаза к клочку неба вдалеке, словно раздумывая.

— Может быть, и полюблю, — наконец сказала она, — если и вправду сделаешь то, что скажу!

— Я согласен! — быстро крикнул Змей. Мера спрыгнула на пол.

Змей сдержал слово. Всего за один поцелуй Мера упросила его вернуть ей крылья — чтобы последний раз подышать волей. Она не знала, в какую сторону надо было лететь, но крепко помнила слова Стривера: «Если очень захотеть, то полетит любой, будь он тысячу раз не чародей!» А она хотела этого так, что захватывало дух.

Стараясь выглядеть веселой и счастливой, девушка бегала по горам. Змей отпустил ее погулять в узкой голубой долине, где было совсем мало зелени — только какие-то бледные цветочки в камнях. Стремясь их достать, Мера полезла вверх. Скоро она обогнала следовавших за нею по пятам слуг и продолжала лезть выше, надеясь, что с высоты увидит родной город и полетит к нему. Пока слуги побегут докладывать своему красавцу господину, пока он призовет того страшного змея — она успеет спастись. Только бы удалось взлететь сразу.

Но воины упорно лезли вверх с каменными лицами. Смотреть в их пустые глаза Мера боялась и поднималась не оборачиваясь и стараясь выглядеть беззаботной.

На вершине она оказалась первой и в изнеможении опустилась на колени, еле переводя дух. Эта гора была не самой высокой здесь — совсем рядом поднимались под облака сразу две вершины, а далеко у окоема вообще вставали такие великаны, что дух захватывало. Пещеры Змея находились довольно близко от вершины, и девушка понимала: чудо уже то, что она оказалась здесь.

Мера не знала, что ее отцом был тот, для кого подъем и на большую вершину был детской забавой, и что она унаследовала от него силу и выносливость. По незнанию ей казалось, что так и должно быть, и не задумывалась над тем, почему отстали ее охранники — они, обычные люди, не могли выдержать воздуха высокогорья и предпочли спуститься.

Торопясь, пока они не поднялись, Мера поправила на плечах крылья и огляделась, прикидывая, куда лететь. Впереди открывалось ущелье. Постепенно расширяющееся впереди, оно могло вывести ее в горную долину, откуда добраться назад было бы проще.

Она подошла к краю и раскинула руки. Ветер подхватил ее под крылья, отрывая от камней. Ощущение было так похоже на тот полет со Стривером, что Мера не выдержала и закричала во все горло:

— Лови меня, Стривер!..

— Поймал! — раздалось сзади.

Мера дернулась, но чья-то жесткая рука схватила ее за подол и вернула на место. Тут же сильные руки вцепились в нее, безжалостно сдирая крылья. Мера отчаянно сопротивлялась, но справиться с мужчиной ей было не под силу. С треском порвалась на плечах одежда, крылья сорваны и брошены в пропасть. Мелькнув последний раз, они растаяли во тьме бездны. А затем отбивающуюся девушку вскинули на плечо, и похититель шагнул вниз…

Он тоже умел летать, но без крыльев. Красивый витязь, с которым она говорила накануне, кругами снижался на дно вместе со своей ношей. Земля приближалась так быстро, что в глазах Меры помутилось от страха и она лишилась чувств.

* * *

Очнулась она уже не в своей комнате. На сей раз пленницу посадили в крошечную и темную каморку, напоминающую дно глубокого колодца. В тереме княгини Синегорки даже узилища не были такими мрачными. Стены и пол представляли собой голые скалы. От них веяло холодом и сыростью. Потолок терялся где-то в вышине, там тускло мерцал маленький светильник. Круто вверх уходила кривая, вырубленная в камне лестница.

Девушка сидела на охапке соломы и на каких-то шкурах, а цепь на ее ноге тянулась к кольцу в полу. Она была так коротка, что пленница не могла бы добраться даже до третьей ступеньки лестницы. На полу стояла миска с водой. Вот и все.

Мера оглядела мрачные стены, сжимаясь в комочек. Какая же она была глупая, что решила бежать! Но она не могла знать, что этим все кончится!.. В легендах о деяниях богов и героев, которые рассказывали жрецы и бахари по праздникам, все было не так! А может, так — просто она невнимательно слушала старых сказителей? Но одно дело мечтать о войне, слушать о девушке Ненаглядной Красе, а другое — самой оказаться на ее месте. Ненаглядную Красу спасал сказочный герой, а кто спасет Меру? Стривер? Скорее бы! А то когда светильник погаснет, она останется здесь в полной темноте… А что, если о ней никто так и не вспомнит?

Чьи-то шаги раздались на лестнице, прежде чем страх овладел девушкой. Она вскочила, готовая кинуться на шею спасителю, но он остановился, не доходя нескольких шагов, и Мера с содроганием узнала того красивого витязя. Сейчас и здесь его красота пугала больше, чем жуткая морда чудовища.

Змей догадался обо всем при первом взгляде на Меру.

— Ты боишься и ненавидишь меня, — заговорил он, — а ведь все могло быть иначе, если бы ты не попыталась бежать! Я пришел сказать тебе, что ты будешь сидеть здесь, пока не смиришься и не согласишься полюбить меня.

— Ты глуп, если в этом уверен, — возразила девушка.

— Ты еще пожалеешь об этом! — вспылил Змей, которому опять напомнили о его главном недостатке — глупости. — Будешь сидеть здесь, пока не попросишь прощения!

Лицо его исказилось от гнева, и это было просто жутко. Он притопнул ногой и ринулся вон.

Вслед ему полетела миска.

Выбежав наверх, Змей привалился спиной к стене и медленно принял свой настоящий облик, растягиваясь по полу. Его туша мелко дрожала от гнева и желания выместить его на ком-нибудь. Злость его была еще больше от того, что он сам только что поступил как последний глупец. Мог бы околдовать пленницу и заставить ее пожелать разделить с ним ложе, но всякое колдовство рано или поздно спадает, и о том, что может сделать человек, освободившийся от заклятья, лучше не задумываться. Самое меньшее, он убивает того, кто наложил на него заклятье. И лишь кровь — кровь родного человека — способна навеки, безо всяких условий привязать к нему пленницу.

Если он правильно понял слова своих слуг, у этой дикарки есть сестра. И это было лучшее, что мог пожелать Змей.

Синегорка и слушать не стала Стривера, который, забыв свою гордость, стоял перед нею на коленях. Подле матери с каменными лицами замерли пятнадцатилетний отрок, меньший брат девушек, и сама воительница Рада — видом вовсе мужчина, кабы не коса и черты безбородого лица. Девушка-воин опиралась на меч и буравила Сварожича такими злыми глазами, словно это он сам отвез ее сестру Змею и приполз замаливать грех.

Стривер чувствовал свою вину и был готов на что угодно — только бы простили и поверили, что он жизнь положит за освобождение своей невесты. Но княгиня не дала ему договорить и велела убираться, пока его не подняли на копья. Рада при этих словах с готовностью вскинула меч, и Сварожичу пришлось уйти.

Его все-таки проводили вон из города и вытолкали за ворота, передав приказ княгини — не показываться здесь под страхом смерти. Но его боль была сильнее страха, а потому он тотчас же полетел на север — звать на подмогу родных. Не вечно же Перуну и Даждю бродить по свету — они вернутся и помогут ему. Он вместе с братьями привезет девушку назад, и ее матери придется уступить силе.

Сердце его готово было вырваться из груди, все тело ныло и словно одеревенело от усталости и напряжения полета, но все это прошло в один миг, когда на стене замка он увидел отдыхающего Ящера.

Стривер чуть не кувырком свалился во двор, напугав всех. Он тоже больше года не показывался дома, а потому весть о его возвращении была встречена радостно. Слуги засуетились, но Стриверу было не до отдыха, и он сразу кинулся искать Перуна.

Вся семья как раз была вместе — отец, мать, братья, Жива и Дива, все за общим столом. Не хватало только детей — Перун сам не вспоминал о них, будто их и не было, и Дива, обиженная, молчала.

Перун первым вскочил, когда в зал ворвался Стривер.

— Ого, братец, — радостно вскрикнул Перун, — явился и ты! Вот здорово! Теперь бы Даждя от его Марены оторвать — и все были бы в сборе! — Он стиснул плечи Стривера. — Ну, поведай, что тебя привело!

Тяжело дыша после выматывающего полета, Стривер оперся о широкое плечо брата. Руки и плечи ныли так, что не пошевельнешь, и он еле сдерживал стон.

— Здорово ты похудел. — Перун хлопнул Стривера по спине, отчего тот побледнел и скрипнул зубами, и потащил к столу. — Рассказывай!

Он обнял младшего брата за плечи, и Стривер вскрикнул. Жива тут же сорвалась с места.

— Что с тобой? — Она глянула на плечи Стривера и ахнула. — Кровь! Ты весь в крови!.. Что случилось?

Рубашка на Стривере насквозь пропиталась кровью. Думая только о том, как бы поскорее добраться до дома, он не чувствовал ничего, но сейчас вдруг застонал, бессильно повиснув на брате и сестре.

Перун застыл как столб, а Жива решительно подставила раненому плечо.

— Его надо уложить, — сказала она и накинулась на Перуна: — Не стой как истукан! Я одна его не подниму!

Очнувшийся Перун вскинул Стривера на руки. При этом он ухватил его за окровавленные плечи, и тот вскрикнул, вырываясь.

— Не надо! — взмолился он. — Я сам натер… крыльями… Я здоров!

Но на его слова не обратили внимания. Жива вновь накинулась на Перуна:

— Ты совершенно бесчувственный! Ему же больно!

Стривера уложили в его комнате, и Жива осторожно спорола с его плеч рубашку или, вернее, то, что от нее осталось, ибо там, где ее касались сочленения крыльев, она была истерта до дыр и крылья разодрали кожу. Приподнявшись на локтях, Стривер терпел, пока Жива и Дива обрабатывали ссадины. Жива еле слышно бормотала заговор, заживляющий раны, и Стривер по мере сил помогал ей. Исцелять раны он не мог, это удавалось только Даждю и, как говорили, Хорсу и Велесу.

Наконец боль отступила, и Стривер поднял голову. Перун и Смаргл стояли рядом, не отходя ни на шаг. Здесь же была и Лада, его мачеха, помогавшая молодым женщинам.

— Матушка, — шепнул ей Стривер, — я дочь тебе выбрал, а себе жену…

— Ты лежи пока, — Лада погладила его по голове, — потом скажешь, кто она.

— Но я не могу ждать! — Стривер вскинулся к братьям. — Беда!

— Что? С кем? — наклонились к нему оба Сварожича.

— Змей в Рипейских горах завелся. — Стривер выпрямился, насколько мог. — Города зорит, людей в полон берет. Невесту мою… тоже… Не смог я в одиночку ее отбить…

Глаза Перуна полыхнули огнем.

— Где твой Змей? — воскликнул он.

Уловив в его голосе опасные нотки, Дива бросилась к мужу:

— Не пущу!

Но Перун отодвинул жену и склонился над Стривером;

— Говори!

— Княжество Синегорье в Рипейских горах, на востоке, — ответил тот. — Помоги!

— Едем непременно, — заверил Перун. — Вот встанешь — и полетим! Ящер нас в несколько дней домчит, а тем временем ты подлечишься!

Обрадованный тем, что брат не отказывает в помощи, Стривер осторожно сел.

— Я готов, — объявил он, протягивая руку Перуну. Из глаз Дивы брызнули слезы.

— Ты холодный и равнодушный! — выкрикнула она в лицо Перуну, — Ты ничего не хочешь знать, кроме своей войны! Ты ничего не замечаешь!

Она зажала себе рот руками и бросилась вон. Жива и Лада направились за нею.

Младшие Сварожичи вопросительно переглянулись, но Перун развеял их сомнения, снова напомнив о предстоящем пути. Заставив себя забыть о свежих, еще не подживших ссадинах, Стривер горячо заговорил о том, что случилось с ним на юге.

Маявшийся подле Смаргл (так хотелось броситься утешать Диву, и не было сил оставить братьев!) наконец подошел ближе.

— Я хочу поехать с вами, — сказал он. — Я могу пригодиться!

Перун, присевший рядом со Стривером, поднял на него глаза.

— Конечно, — сказал он.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Всего один день миновал, как изгнала княгиня Синегорка с глаз долой того витязя с севера, с которым вместе пришла в ее дом беда. Дружина уже была собрана, обозы готовы, назначен и сам день похода, как вдруг выяснилось, что это еще полбеды. Настоящая беда была еще впереди.

Они появились внезапно — как налетает в солнечный день ураган, неожиданно — как снег в конце весны, и необоримо — как собираются грозовые тучи. Еще вчера до окоема все небо было чисто и лишь солнце садилось за облака, предвещая ненастный день, а наутро побежали сторожа со стен будить княгиню и ее ближников, поднимать их тревожной вестью. За ночь, откуда ни возьмись, под стенами города появилась целая орда.

Встревоженная Синегорка с Радой и ближниками спешно поднялась на стену. Весь склон до рощи и реки усеивали войска. За повозками, табунами и кострами не было видно земли, а где она виднелась — то лишь уже вытоптанная дочерна. Словно мураши, суетились люди, скакали всадники. Дым костров сливался в одну серую, едко пахнущую пелену, что затягивала все вокруг. Ветер с трудом ворочал тяжелые клубы и тащил их в сторону городских стен, обдавая людей смрадом и гарью и мешая дышать. Земля мелко дрожала от топота многих тысяч ног. Приходилось кричать, чтобы что-то расслышать в шуме и гаме. Вдали, у рощи, все сливалось в дыму, и казалось, что несметные полчища вырастают прямо из земли.

Сжав кулаки, Синегорка с бессильной яростью смотрела на орду.

— И откуда они взялись? — прошептала она.

Рада, обычно скорая в таком деле на речи, на сей раз помалкивала — она понимала, что одолеть такую силу они не смогут.

Воительница сощурила глаза — зрение у нее было орлиное и наметанное.

— Стяги незнаемые, — наконец протянула она. — Из земель южных, должно, — я тамошних народов не знаю.

— Откуда сила такая взялась? — повторила княгиня. — Змей, Мера, а тут еще и это…

Все молчали — понимали, что это уж слишком.

— Авось боги что присоветуют, — наконец подал голос кто-то, усердно прячущийся за чужие спины.

Синегорка даже не обернулась на говорившего.

— Что тут присоветуешь, — тихо прошептала она.

— По крайности, умрем с честью, как воины, — молвил пятнадцатилетний княжич.

Рада зло пихнула брата локтем, чтоб замолчал. Наконец Синегорка подняла голову.

— Зовите жрецов, — приказала устало. — Что им боги молвят, то и сделаем: сражаться — мечи, сдаваться — ключи…

Не прибавив более ни слова, она повернулась и пошла со стены. За нею потянулись остальные. Только Рада задержалась, еще раз оглядывая скопившуюся под стенами силу — словно черное людское море лениво билось у стен. Но дай ему знак — и оно погребет под разбушевавшимися волнами город и всех его жителей.

* * *

Разрешилось все в полдень, когда жрецы в капище спешно резали жертвенный скот и готовились кинуть жребий о человеческой жертве. Вражий стан пришел в движение — люди подтягивались, тушили костры, откатывали в сторону повозки. Всадники садились в седла, пешие нацеливали луки. По знакам строились тысячи, готовые скакать на приступ — уже в задних рядах суетились, подносили лестницы.

В городе ударили в било. Сборные дружины, приведенные за стены, бросились разбирать оружие, горожане забегали — кто лез в подполье прятаться, кто спешил на подмогу. Княжьи кмети тоже кинулись к воротам. Рада сорвалась с места, готовая хоть сразу в сечу — даже ее меньший брат не отставал.

В один миг город приготовился к бою, но все разрешилось намного проще. Под прикрытием орды к воротам подъехало человек десять, высоко поднимая на копьях бунчуки и стяги с изображением диковинных чудовищ.

Вперед вырвался парень с безусым еще лицом, завертелся под стеной на горячем поджаром скакуне. Люди, свесившись вниз, с настороженным любопытством разглядывали его расцвеченный пестрыми красками наряд и темное, на жарком солнце загоревшее лицо.

— Эй! — закричал он на знакомом языке удивительно чисто. — Мы хотим говорить с вашим князем! И немедленно!.. Ему лучше не отказываться от беседы!

— А кто вы такие? — прокричали сверху. Парень оскалился, горяча коня.

— То послы скажут лишь вашему князю! — нахально огрызнулся он. — И поторопитесь — иначе мы пойдем на приступ и все равно поговорим с князем, но тогда уже иначе!

Рада стояла в задних рядах — воеводы не пустили княжну-воительницу вперед: а ну как кто снизу ее приметит и стрелкам укажет? Рада с дружиной до самого Срединного моря доходила, о ней слава еще дальше прошла. Сейчас воительница тянула шею, стараясь из-за плеч вятших [3] мужей разглядеть послов.

Услыхав про дело княжеское, те сами повернулись к ней, глазами спрашивая совета.

— Что ж, — молвила Рада, сдвинув брови. — Они сами того захотели… Велите обождать — я матушке скажу, а там — как она порешит!

Прихватив за локоть брата, Рада покинула стену. За ее спиной послам закричали, чтоб те ждали решения.

* * *

Синегорка не долго раздумывала — раз есть послы, знать, еще можно решить дело миром, спасти людей от гибели, а град — от огня. Придется, наверное, платить дань — а что иначе делать?

Послов упредили, чтоб входили одни, без охраны и поодиночке. За каждым зорко наблюдали десятки глаз, и еще сотни не спускали взглядов с оставшихся врагов — не замыслил ли кто предательства. Не дав послам осмотреться, ни словом перемолвиться, их окружили плотной толпой и повели в княжий терем.

Принимала их сама Синегорка, спешно сменившая наряд на расшитый цветной нитью навершник и снежно-белый убрус. Прямая, строгая, с холодным красивым лицом, она замерла на стуле с резной спинкой, глядя прямо перед собой и чуть сведя на переносье брови. Она была еще красива, и сейчас это было видно особенно ясно.

Рада замерла подле нее — в доспехах и при оружии. Девушку в ней выдавали только черты лица и коса на груди. Обнажив меч, она опиралась на него. Ее брат отошел к младшим отрокам — чтоб в случае чего остаться неузнанным.

Послы вошли скорым чеканным шагом — лица большинства говорили о том, что то были люди с близких к Синегорью земель, но черные одежды явно были чужие. Подойдя, они разом поклонились княгине.

— Приветствуем тебя, — заговорил один из них, шагнув вперед. — Или князь твой занемог, что ты сама решила нас принять?

Рада было дернулась при этих словах, но Синегорка шевельнула пальцем — и дочь ее замерла как истукан.

— Говорите со мной или идите своей дорогой, — ледяным тоном отмолвила княгиня. — Я сама могу принять решение. Чего бы от меня ни потребовалось!

— Всегда приятно говорить с разумной женщиной, — кивнул посол. — Слушай же, княгиня! Послал нас господин наш, Черный Змей. Собирает он силу великую — то, что видишь ты под стенами, лишь первые отряды и далеко не лучшие. Мы можем всю землю огню и мечу предать, и от твоего града, пойди мы на рассвете в бой, к полудню одни головешки останутся… Но Змей не желает напрасной крови, более того — он готов заключить вечный мир и породниться с тобой, княгиня синегорская. Есть у тебя дочь, Мера. — На этом месте посол остановился, но все вокруг и так слушали его затаив дыхание. — Увидел ее как-то Змей, влюбился без памяти и пожелал женой своей сделать…

Рада скрипнула зубами, белыми пальцами стискивая рукоять меча. Так бы и всадила послу в живот!.. А тот продолжал:

— Невеста уж и согласие дала, да есть у нее условие — должна прибыть на свадьбу ее сестра, красавица Рада. Коли выдашь господину нашему дочь свою, княгиня, вся сила отступит от города, а воспротивишься — дочь твоя убита будет, а княжество разорено!..

Синегорка невольно вскинула глаза на дочь. Рада стояла ни жива ни мертва, только закусила губу. Почувствовав, что на нее выжидательно смотрят все, даже послы, воительница очнулась и выговорила:

— Коль обо мне идет речь, мне и ответ держать… Я из воли матери не выйду — что прикажет она, все исполню, а только и у меня условие есть: коль верно все, что вы говорите, дайте мне и матери моей срок подумать.

Синегорка посмотрела на дочь — та еле заметно кивнула.

Посол прижал руки к сердцу:

— Сожалею, княжна, но срок дать мы можем лишь до вечера — жених ждать не хочет!

— Хорошо. — Княгиня выпрямилась. — Ждите слова нашего. Мы позже ответ дадим!

Послы повернулись и вышли. Вслед за ними поспешили приведшие их воины, а потом и остальные. Не прошло и минуты, как в горнице остались лишь Синегорка, Рада и маявшийся у двери княжич.

Княжна-воительница с досадой грохнула меч об пол и припала на колени перед матерью. Та откинулась назад, жмуря глаза. Рада взяла ее безвольную руку и прижалась к ней лицом, заставив Синегорку содрогнуться.

— Ты идешь? — срывающимся голосом прошептала она.

— Видно, нет мне иного пути, — глухо ответила Рада. — Не верю я, что Мера добром за Змея идет!

— Тогда что ж?

— Не пойду — град пожжет, людей побьет и сестры не пощадит. А пойду — и себя, и сестру от бесчестья избавлю!

— На смерть идешь! — ахнула Синегорка.

— А все одно — смерть, — отмахнулась Рада. — Вели-ка воротить послов и скажи — пусть орду от града уводят, а мне покамест приготовиться надобно! — Она встала с колен, одергивая рубашку и кольчугу.

— На кого ж бросаешь? — глухо вскрикнула княгиня.

— Вон, — Рада кивнула на брата, — не младенец он — князь будущий… Да мужи у тебя мудрые — не покинут небось!

Она обняла мать, которая не могла даже поднять рук, и вышла, забыв меч на полу.

Княжич, не отходивший от двери, осторожно приблизился и поднял меч сестры. Синегорка отрешенно глянула сквозь него, но постепенно взор ее просветлел, и она приказала:

— Послов покличь, сын!

* * *

На следующее утро опять выполз откуда-то густой туман. Еще с вечера он залил долину реки и низины, к полуночи подступил к самым стенам и только с первыми лучами солнца начал не спеша откатываться назад, словно волны в отлив. Люди на стенах следили за ним затаив дыхание — а ну как обманут пришельцы, не уберут своей силы от града? Сквозь туман глухо раздавались топот и ржание коней, скрип повозок и мычание тяглового скота, крики людей, Какие-то тени непрерывной волной двигались прочь, и люди успокоенно вздыхали — все вершилось без обмана.

Но в тумане можно было заметить, что от города уходила совсем небольшая группа — всего около двух сотен всадников, среди которых находился и сам Змей, и несколько повозок. Опытный искусник и чародей, он с легкостью отвел глаза целому городу, создав орду захватчиков из ничего. Переходя вброд реку, его воины таяли, как дым, растворяясь в воздухе, и после переправы путь продолжила всего лишь одна сотня всадников — другая, по уговору с княгиней, осталась на том берегу, поджидая Раду.

Город же, проводив врага, погрузился в печаль — девушке дали всего три дня, дабы прилично подготовить ее к прощанию: все были убеждены, что назад она не вернется.

* * *

Рада уже оплакала свою косу и свое девство, как любая девушка, на которую пал жребий быть принесенной в жертву богам. Эти дни она провела с девушками — настоящих подруг у нее не было. Ей так хотелось хоть ненадолго сбежать к княжеским кметям и последний раз побыть с ними, но за нею зорко следили, не сводя глаз.

Последний день она постилась, запертая ото всех в темной келье без окон на задах капища. Обхватив колени руками, девушка не сомкнула глаз всю ночь, ожидая рассвета. Она была совершенно нагая, если не считать накидки на плечах и пояса воина, надетого на голое тело — с ним Рада не согласилась бы расстаться, даже если ее попросят об этом сами боги. За пояс девушка заткнула длинный, чуть не в две ладони, нож — он еще пригодится ей, когда она увидит наконец сестру. Всего два удара — в нее и в себя — и все будет кончено.

Сквозь щели в стенах проник свет серого раннего утра, когда за нею пришли. Два жреца встали на пороге, а к ней вошли их молодые помощники. Перед глазами вскочившей на ноги Рады развернулась груботканая рубаха из некрашеного полотна с глубоким вырезом на груди. Только по вороту шла вышивка. Взглянув на нее, Рада все поняла и молча протянула руки.

Жрецы помогли ей одеться и отступили прочь, нарочито не приглашая следовать за собой. Девушка вышла из клети и, окруженная жрецами, пошла к центру капища.

Дорогой на нее не обращали внимания — Рада надела смертную рубаху, в которой жертве ходить недолго, всего лишь до того мига, когда на плоском камне ей перережут горло. Кровью потом напитают жадных до жертв богов, а тело сожгут на священном огне.

Капище было готово еще со вчерашнего дня. Не только жрецы, посвященные в тайны и имеющие право приносить кровавые жертвы, но и младшие их помощники, и кощуны, и бахари — все собрались здесь. Широкие тесовые ворота ради скорбного праздника были распахнуты, дабы любой мог войти, и на пороге уже теснилась толпа. В числе прочих Рада углядела кое-кого из кметей, мелькнуло лицо брата. Он не показывался на глаза, но Рада все равно улыбнулась ему на прощанье.

Девушку оставили в центре капища, где находился плоский жертвенный камень с ложбинкой для стока крови — уже были подставлены священные чары, чтобы собирать ее. Слева уже возвышалась готовая к сожжению крада [4], подле нее стояли отроки с факелами. А над самой девушкой купно стояли высеченные из дерева боги — сам творец мира Род, слева — его жена и дочь Рожаницы, справа — сын, покровитель и отец воинов с мечом и конем. По бокам и чуть позади теснились остальные боги — внуки, слуги, помощники. Нахмуренные брови Рода смотрели гневно и отрешенно, и Рада невольно содрогнулась, представив, как нож взрежет ей горло. Неужто мать на свой страх и риск переменила слово или жрецы решили поступить по-своему?

Она продолжала терзаться этими мыслями и не заметила начала обряда. Рада словно стояла одна посреди чистого поля, голоса и шум долетали до нее приглушенно, как во сне.

Девушка очнулась лишь в тот миг, когда рядом послышались окрики и мычание. Она глянула мимо, лишь постепенно понимая, в чем дело. К жертвеннику подогнали двух бычков, белого и черного, украшенных лентами и цветами. Привычно ловко их повалили, спутав ноги, и подняли на камень одного за другим. Воззвав к богам принять жертвы, жрец перерезал горло первому и подождал, пока кровь не стечет в чаши, а бычок не перестанет биться. Тогда тушу прямо на камне разрубили на части, и настала очередь второго.

Окровавленные части обеих туш потащили к краде готовить к сожжению, и Рада немного успокоилась — во всяком случае, этот огонь предназначался для нее. Она даже с интересом наблюдала, как жрец мажет богам свежей кровью губы, как поджигают краду под молитвы и пение и как потом к ней самой подходят жрецы.

Невнятно бормоча заговоры, старший жрец окропил лоб, лицо и руки девушки теплой дымящейся кровью. Несколько капель при этом попало ей на рубаху и волосы. Рада воспринимала его действия со спокойствием одурманенной — ее тоже приносили в жертву, а жертвы ничего не чувствуют и ничего не замечают. И она даже сама пошла к краде, над которой клубился черный дым.

Плакальщицы голосили, как на похоронах, царапая себе лица и оседая на землю. Едкий дым окутывал девушку, стоящую так близко, что случайному прохожему могло показаться — она сейчас прыгнет в пламя. От дыма у нее кружилась голова и хотелось спать. Рада еще не понимала, что все нарочно, но уже ничего не чувствовала.

Она смутно помнила, как потом, когда крада прогорела и начала оседать, ее отвели к идолам богов, присыпали землею в знак перерождения и потом трижды окатили водой, что должна была смыть с нее все прошлое. Обычно этот обряд растягивали на три дня, но обстоятельства требовали спешки.

Волосы Рады еще не успели просохнуть, когда появились девушки и стали ее обряжать, как одевают невесту перед свадьбой — или перед праздничным принесением в жертву, когда невесту водяного топят в реке или море. Все было как всегда в таких случаях — только невеста так и не рассталась с военным поясом, полученным при посвящении, и длинным ножом.

Всадники уже ждали ее у ворот, что в знак беды были распахнуты настежь. Они держали мечи наготове и зло косились по сторонам — не пришло бы в голову кому-нибудь пустить стрелу.

До ворот Раду провожали почти все, кто собрался на капище, да те, кто пристал по дороге. В гуле голосов, оплакивавших ее судьбу, Раде показалось, что она различает плач и причитания матери — княгиня вполне могла, как любая мать, затеряться в толпе, прощаясь с дочерью. Но измотанная обрядом и еще не отошедшая от дурмана жертвенного дыма, Рада даже не подумала обернуться. Взгляд ее остановился на сизых далях. Молча, двигаясь как больная, она села на коня и позволила охране увезти себя.

* * *

Синегорка и в самом деле смешалась с толпой и издалека видела все, что происходило с дочерью. На капище, пред ликами грозных богов, она боялась даже стонать, кусая себе руку, но по дороге к воротам, где некоторые матери всхлипывали, оплакивая участь обеих княжон и оставшуюся без дочерей княгиню, где на глаза ей попалось несколько кметей, ходивших с Радой в походы, схоронивших многих друзей и не раз смотревших в лицо смерти — сейчас они отводили глаза, порой утирая их рукавами — она не выдержала. Когда Рада и провожавшие ее жрецы вышли за ворота, чтобы передать девушку всадникам Черного Змея, княгиня закричала в голос.

Стоявшие подле подхватили ее, когда Синегорка стала оседать на землю, словно в приступе падучей. Она забилась на державших ее руках, заголосила, схватившись за голову. Ее признал кто-то из княжеских слуг, и несколько человек чуть не волоком повели княгиню назад, в терем.

Вскоре туда же прибежал юный княжич — он пробрался за ворота, провожая сестру, но его вернули. Синегорка билась и рыдала как безумная, пока на нее лили воду и бегали за знахарями. Примчавшиеся на зов ведуны еле усмирили княгиню, окурили ее сушеной одолень-травой пополам с плакуном и дурманом. Смирённая их чарами, княгиня провалилась в тяжкий обморочный сон. Все в один голос твердили, что Синегорка обмерла и надо готовиться к ее кончине, но на следующее утро она очнулась и объявила траур по обеим дочерям — говорила, будто ей привиделось, что обе они навсегда потеряны для нее.

За один-единственный день Синегорка изменилась так, словно миновало лет десять. Лицо ее осунулось, чело избороздили морщины, глаза и губы поблекли, в косе яснее проступила седина. Она преисполнилась уверенности, что доживет только до осени.

Вслед за княгиней в печаль и скорбь погрузился весь город — не успели справить тризну по двум княжнам, как скоро настанет пора провожать в подземный мир и княгиню. Знахари и ведуны толпились у княжеского крыльца, перед идолами денно и нощно горели костры — молился и плакал весь город и не все узнали о явлении новых гостей.

Ящера никто не видел и не подозревал о его существовании — огромный крылатый зверь не долетел до стен города и даже рощи под горой. Стривер отлично знал все вокруг и указал на долину реки чуть в стороне. Там Сварожичи наконец ступили на землю — и вскоре три всадника на одинаковых бурых конях с черными гривами птицами вылетели из долины.

Случайно видевшие их люди долго не верили своим глазам — три жеребца летели, почти не касаясь земли, а если и касались, то все вокруг содрогалось и с деревьев падали листья. По одинаковым коням и всадники казались близнецами, тем более что у всех троих были решительные лица.

На склоне, откуда была видна почти вся гора, река с притоками, роща, пашни и несколько небольших селений-вотчин, стоял град, окруженный посадами. По склону к нему вело с разных сторон четыре дороги. Весь склон был изрыт копытами лошадей, колесами повозок и покрыт пятнами костров, но сам град стоял целехонек.

Оглядев следы странной осады, понаторевший в таких делах Перун молвил всего одно слово, кивнув на град:

— Этот?

— Он самый, — тихо вымолвил Стривер, озирая холм. Он не верил своим глазам.

— Что тут было? — спросил Смаргл.

— Сейчас узнаем, — обронил Перун, направляя коня напрямик к городской стене.

Четыре дороги под стенами сходились в две — по числу ворот, открывающихся в две стороны. До ближних было саженей десять, но Перун не захотел свернуть.

Увидев трех всадников, что во весь опор неслись к стене, с заборол закричали, замахали руками, но странные гости не обратили никакого внимания на стражу. Три жеребца одновременно толкнулись в землю, взрыв ее почти на аршин, и взвились в воздух, как три птицы. Распластавшись, они перелетели не только стену, но попавшуюся угловую сторожевую башню и тяжело опустились на доски мостовой-настила. Полетели в стороны обломки и щепки, когда мостовая затрещала, ломаясь. Жеребцы увязли чуть не по бабки, но седоки не дрогнули на седлах.

— Ну, — Перун кивнул Стриверу, — веди к княгине!

Тот вздрогнул, сжимая кулаки, и махнул рукой вперед.

Княжеские палаты находились в самом центре городища, на небольшом возвышении. Широкая улица разрезала град на две части, идя от ворот к терему, который тоже имел стены, сторожевые башни и стражу на заборолах и так же был окружен рвом. Три терема, сад, дружинные избы кметей и конюшни, избы слуг и холопов, ключни и кладовые — это был настоящий град в граде.

Три бурых жеребца неслись в указанном Стривером направлении, перемахивая палаты, гридницы, лавки торговых людей и ремесленников, избы посадских и сады при домах.

В городе началась паника — люди метались по улицам, прячась, кто мог, в подполах или разбегаясь в стороны. Страхи некоторых были обоснованны — порой тяжелое копыто опускалось не на двор, а на крышу, и тогда во все стороны летели обломки, клочья соломы, а угол проседал, разметанный конем.

Всадников заметили со стен. Кмети похватали оружие, бросились затворять ворота, всадникам закричали, приказывая остановиться и не творить бесчинств, но Стривер по дороге успел рассказать братьям, как его взашей выгнали из города, и Смаргл, а тем более вспыльчивый Перун не собирались подчиняться. Не обращая внимания на людей, все трое подхлестнули лошадей — и три жеребца мелькнули над головами людей, приземлившись уже на дворе.

Не дожидаясь, пока осядет пыль, братья спешились и, бросив лошадей, решительно направились в палаты.

Здесь дорогу преградили им княжеские гридни, выскочившие на шум из дверей. В руках их оказались мечи и щиты, но Перун, разогнавшись, уже не мог остановиться. Скачка по городу распалила его. Прокладывая братьям путь, он лишь выставил вперед плечо и с маху врезался в строй. Щиты разлетелись в стороны. Державших их воинов он небрежными взмахами рук раскидал, освободив путь. Тех, кто стоял по бокам и мог заступить дорогу, оттолкнули Смаргл и Стривер, и трое Сварожичей вломились в терем. Перун по-прежнему шел впереди, громко требуя, чтобы его немедля проводили к княгине.

Перед нежеланным гостем пробовали запирать двери, но он просто высаживал их, даже не удосуживаясь складывать кулак — одними ладонями. Идущие вслед за ним молодцы тоже были настроены решительно, и с ними предпочитали не спорить.

Сварожичи ворвались так стремительно, что Синегорку не успели предупредить. Она только ахнула, приподнимаясь со стула, когда гости вошли в светлицу. Окружавшие ее сенные девушки и боярыни брызнули во все стороны, а гридни у дверей лишь беспомощно развели руками.

Стривер с первого взгляда узнал княгиню, хотя та и переменилась со дня отъезда Рады. Сейчас она казалась старухой, и только глаза ее блеснули прежним огнем, когда она увидела Стривера за плечом Перуна.

Тот, догадавшись по лицу княгини, что она его узнала, еле успел одернуть брата.

Уловив знак, Перун на ходу отвесил короткий поклон сидящей у окна женщине и, подойдя, сразу заговорил о главном.

— Проведал я, — сказал он, — что за беда у тебя приключилась, княгиня, — Черный Змей житья не дает. Города жжет, людей в полон берет, твой род — и то обидел…

Вспомнив при этих словах о дочерях, Синегорка отвернулась к окну, закусив губу, чтобы не разрыдаться при чужаках. Последние дни она только плакала или сидела, отрешенно глядя вдаль.

Улучив момент, Стривер выступил из-за спины брата.

— Уж прости, княгиня-матушка, — заговорил он, — но не мог я мимо горя твоего пройти. Не только твоя — это и моя печаль… Утешься и не плачь — один я не смогу, а с братьями точно привезем мы тебе дочь любимую, а там…

Синегорка резко повернулась к нему, сжимая побелевшими пальцами ручки стула.

— Ты, — прошептала она, закусывая губы, — все ты!.. Что ты натворил!.. А теперь у тебя хватает смелости являться после того, как тебя взашей вытолкали?.. Да я тебя казнить в тот день могла лютой смертью, как чуженина!.. А ты…

Она не договорила — Перун и Смаргл, не сговариваясь, одновременно шагнули вперед, заслоняя брата от пылающей гневом Синегорки. Перун положил руку на меч.

— Ты здесь хозяйка, — прогудел он угрожающе, — а мы лишь гости и чужаки. Ты имеешь все права, ты можешь нам приказать, и мы должны повиноваться тебе, но я никому не позволю чернить моего единокровного брата. Будь ты мужчина и воин, я бы не посмотрел на то, что я гость, но ты женщина и мать. Горе помутило твой разум, но ты должна понять, что виновна перед нами.

Синегорка возмутилась было и собиралась кликнуть стражу, но взглянула на кулаки Перуна, на широкие плечи его и спутников и поняла, что она больше положит народу, пытаясь задержать строптивых гостей. А потому она только сжала кулаки, белея от душившего ее гнева.

Положение спас Стривер, снова выступив вперед.

— Прости княгиня-матушка, — быстро заговорил он, — брат не со зла, а от досады. Ему известно, как ты со мною обошлась. Моей вины в том, что случилось с Мерой, нет, а коли есть, то готов искупить ее — и братья мои в том мне порука и подмога. Ты же благослови нас на бой с твоим обидчиком, а заодно… Заодно обещай мне руку твоей дочери, княжны Меры, что отдашь ты мне ее в жены, когда спасу ее и приведу назад целой и невредимой!

Он говорил горячо и вдохновенно, Перун и Смаргл согласно молчали, и это тронуло Синегорку сильнее всего. Она уронила голову на грудь и сдержанно зарыдала, стесняясь своих слез.

Озадаченный ее слезами, Стривер замолчал.

— Что с тобой, матушка? — удивленно спросил он.

— Ты… ты, — еле выговорила Синегорка. — Теперь уже поздно!

Сварожичи переглянулись.

— Она за Змея замуж выходит, — выдавила княгиня и, прерывая речь рыданиями, рассказала об осаде города и об условии, которое поставил Змей.

— Раду уже третий день как увезли, — молвила она под конец. — Сейчас, верно, она уже там… Вы опоздали — и явились только для того, чтобы напомнить мне о моем горе…

Перун топнул ногой:

— Где это?

— В первый раз видели его у Козьего перевала, в восточной стороне.

— Верхами до него сколько?

— Как раз три дня, коль спешить…

— Верно, они не доехали, — молвил Перун. — А значит, мы успеем… Жди нас с дочерьми, княгиня!

Он махнул рукой братьям и первым ринулся к выходу так же стремительно, как и вошел. Княгиня посмотрела им вслед.

— Постой, — вдруг вымолвила она.

Уходивший последним Стривер остановился на пороге, готовно обернувшись.

— Если исполнишь, что задумал, — прошептала Синегорка, — тогда поговорим… о сватах…

Она отвернулась, чтобы скрыть волнение, и Стривер бегом догнал братьев.

Пока Сварожичи говорили с княгиней, к их оставленным без присмотра коням никто не решался подойти — встав плечо к плечу, те выкатывали налитые кровью глаза, лязгали зубами, как голодные волки, и ревели от ярости. Сварожичи вскочили им на спины, задержавшись только для того, чтобы вызнать, в какой стороне Козий перевал — и исчезли тем же путем, что и приехали.

* * *

Козий перевал встретил Раду темнотой и безмолвием. Окруженная чужими молчаливыми всадниками, над которыми, даже она чувствовала, витали чары, воительница испытывала страх и неуверенность. Она не боялась за себя, но понимала — исполнить то, что задумала, будет почти невозможно.

День еще не кончился, а в ущелье, из которого начинался Козий перевал, уже спустилась ночная тьма. Факелы в руках ее стражей бросали зловещие тени на скалы, казавшиеся толпой пробужденных чудовищ. В прошлом Рада не боялась видений, но сейчас страхи обступили ее со всех сторон, и она молча молилась богам, чтобы послали ей твердость духа и удачу.

Козий перевал вставал на фоне темного леса черной стеной. Когда всадники подъехали ближе, на его склоне замерцали огни и послышался искаженный эхом шум — навстречу всадникам двигались еще люди. Рада поняла, что пропала. Она нашарила под рубахой нож, готовая выставить его.

Но ничего не случилось. Без приключений отряд с пленницей поднялся к заставе, которую по весне разгромил Змей, миновали ее и стали спускаться в ущелье. Рада, заглянув с высоты в темноту, поняла, что это ее последний день на свободе, а может, и в жизни.

И тут сзади послышался свист рассекаемого воздуха, словно огромная птица или крылатая змея камнем падала из-за облаков. Всадники сразу оглянулись и застыли на месте, увидев троих витязей на одинаковых бурых конях, что появились действительно с небес. Припав к гривам распластавшихся в полете жеребцов, витязи вскинули мечи, с которых сыпались искры. Падая, они поджигали все, чего касались, и в рядах всадников началась паника прежде, чем витязи налетели на них, рубя сплеча.

Началась жестокая сеча — незнакомцы не щадили ни людей, ни лошадей и безжалостно добивали раненых. Быстро сообразив, что пощады не будет, большинство всадников бросилось удирать. На склоне среди камней была всего одна или две подходящие тропы, и там возникла давка. Чья-то лошадь споткнулась на осыпи и рухнула с седоком, увлекая за собой еще нескольких. Образовался затор, и всадникам поневоле пришлось снова принять бой.

О Раде все забыли. Девушка припала к шее коня, все силы прилагая только на то, чтобы удержать его на месте. В полутьме, разрываемой вспышками молний от мечей незнакомых витязей, ее белая рубашка виднелась издалека. Несколько всадников из числа слуг Змея прорвались к ней, но молнии достали двоих из них. Падая с седел, они выронили оружие. Раде удалось завладеть одним мечом, и она сама вступила в схватку. Ощутив в руке привычную тяжесть, она обрела уверенность и остановилась только тогда, когда занесенный для удара меч встретил пустоту.

Девушка выпрямилась в седле. Все произошло так быстро, что она не успела ничего понять и только озиралась.

Кругом валялись трупы людей и лошадей — большинство оказались спаленными. Где-то далеко еле слышно стучали копыта — удирали остатки отряда. Единственными живыми существами, кроме самой Рады, были те трое витязей. Они еще держали мечи обнаженными, и их лезвия светились как факелы.

Витязи подъехали к Раде. Один из них оказался Стривером — девушка узнала его и успокоилась.

— Мы приехали, чтобы спасти тебя и твою сестру, — сказал Стривер. — Ты в безопасности, княжна!

Он склонил голову в знак почтения, и Рада на него не рассердилась.

— Это твои друзья? — Она с интересом посмотрела на двух других витязей.

— То мои братья. — Стривер поспешил представить их. Перун и Смаргл подъехали ближе. Старший улыбался — ему понравилось, как сражалась девушка, но он вдруг показался Раде очень старым. Вот меньший из трех братьев — другое дело. Надев привычную одежду, Рада почувствовала себя женщиной. Она улыбнулась обоим витязям, но тут же выбросила из головы все лишние мысли.

— Моя сестра! — воскликнула она. — Мы должны торопиться.

Стривер тут же натянул повод, разворачивая коня.

— Да-да, скорее…

Но Перун не тронулся с места, протянув руку с мечом в долину.

— Поздно, — сказал он.

Все обернулись и увидели, что навстречу поднимается бесформенная темная масса. Это был Черный Змей.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Уцелевшие воины донесли господину о том, что произошло на перевале, и он поспешил в бой. Издалека он увидел четверых всадников со светящимися мечами, и внутри у него зашевелился страх — а вдруг среди них Сварожич? Во всяком случае, этого противного Ящера поблизости не было, и, стремясь поскорее разделаться с противниками, Змей кинулся в атаку.

Молния расколола небо и ударила в камни. Кони еле успели шарахнуться в стороны — склон ожил и рухнул вниз, увлекая за собой тела павших. Те из них, на кого попало пламя, сгорели вмиг. Вслед за первым на всадников обрушился град ударов. Камни взлетали вверх, поднялась стена дыма и пыли, земля осыпалась. Змей кружил на одном месте, поливая из пасти огнем те места, где в дыму виделось движение.

Испугавшись первых ударов, конь под Радой завизжал, вставая на дыбы. Только привычка помешала девушке вывалиться из седла, но она наверняка упала бы, если бы не Стривер и Смаргл, что, вынырнув из облаков дыма и пыли, подхватили ее коня под уздцы. Наклонившись к залитым кровью глазам коня, Смаргл что-то зашептал ему, и тот стих. — Уходим! — Стривер потянул повод на себя.

— А как же Мера? — запротестовала девушка. — Трус! Ты не мужчина!

Смаргл взял ее за руку.

— Доверься нам! — мягко сказал он. — Без твоей сестры нам пути назад нет, но главное сейчас не это!

Они потянули всадницу за собой, и она сквозь дым и пыль увидела разъяренного Змея. Встав на стременах и держа меч двумя руками, Перун отбивался от него, прикрывая остальных. Поглощенный боем, Змей не замечал ничего.

Три всадника помчались прочь, стремясь укрыться с другой стороны перевала. Вскоре вокруг них начали рушиться скалы, а еще через несколько мгновений их нагнал Перун. Змей реял над беглецами черным облаком. Обернувшись на скалу, Перун взмахнул мечом — молния ударила в самую середину туши, и Змей закувыркался в воздухе. Но почти тут же выровнялся — и шквал огня, плотный как ливень, обрушился на головы беглецов.

Запахло паленым, и в тот же миг лошадь Рады одним движением сбросила с себя девушку и ринулась прочь, но огонь настиг ее и превратил в живой факел.

Никогда не видевшая ничего подобного Рада завизжала и непременно потеряла бы голову от страху и погибла следом, но тут две сильные руки легко подняли ее. Девушка оказалась в объятьях Смаргла, подсадившего ее к себе в седло.

Бросив мечи, Сварожичи все втроем вскинули руки ладонями вверх — даже Смаргл, на мгновенье отпустив девушку. Рада вцепилась ему в плечи и расширенными глазами следила за своими спасителями.

Они не говорили ничего, не делали загадочных движений, но пламя не попадало на всадников, отклоняясь в стороны. Только немыслимый жар окутывал их — удушливый, как четвертый пар в бане.

У Рады закружилась голова, горячий пот тек по лицу и телу, сердце бешено колотилось. Почти теряя сознание, она приникла к плечу Смаргла, и рука его дрогнула. Пламя прорвало невидимую преграду и обрушилось бы на людей, если бы в самый последний миг его не отвел меч Перуна. Он оттянул гибель, но ненадолго.

— Смотрите, что там! — вдруг воскликнул Смаргл. Сквозь пламя и дым ему почудилось в стене ущелья на высоте трех-четырех саженей над их головами неприметное отверстие, похожее на вход в пещеру.

Надо было во что бы то ни стало выбираться отсюда, и никто не стал раздумывать. Как неживую перебросив Раду в седло Стриверу, Смаргл первым ринулся в стену огня.

Пламя охватило его вместе с конем. Рада завизжала, пряча лицо на груди Стривера, но Смаргл успел укротить огонь прежде, чем тот смог причинить ему вред. Около него образовалось пустое пространство, в которое тут же скакнул жеребец Стривера, а за ним — и Перуна.

Три всадника во весь опор поскакали к пещере. Змей, сообразив наконец, что огонь им не страшен, прекратил изрыгать пламя и взлетел повыше, но зато на головы людей и лошадей посыпались камни. Свергаясь с горы, они породили настоящую лавину, которая погребла бы всадников под собой, если бы они не успели укрыться в пещере.

Ход был до того узок, что въезжать пришлось по одному, наклоняя голову почти к самой шее коня. Пропустив Стривера с девушкой вперед, Смаргл и Перун чуть придержали жеребцов. Переглянувшись, они одновременно вскинули руки — и багровое сияние, встав стеной, закрыло вход. В тот же миг камни обрушились на него, отрезав беглецов от внешнего мира.

Змей долго не мог понять, что произошло. Но наконец до него дошло, что он натворил, и он опустился на изуродованный склон и принялся быстро разгребать завал.

* * *

Внутри пещеры стояли тьма и тишина, нарушаемые только дыханием людей и лошадей да постепенно стихающим эхом обвала. Тускло мерцало острие меча в руке Перуна, при его свете можно было рассмотреть лишь рядом стоящего.

Рада все еще прижималась к Стриверу, но глаза ее уже горели прежним огнем воительницы. Само ее присутствие напоминало тому о необходимости действовать.

— Что будем делать? — заговорил Стривер.

— Идти вперед, — Перун взмахнул мечом, и огонек на нем засиял ярче, разбрасывая искры.

Смаргл тут же полез в — седельную сумку, доставая готовые факелы — обмотанные просмоленной и промасленной паклей палки. Две он зажег от меча и шагнул вперед, осматриваясь.

Беглецы находились в просторной пещере. У дальней стены возвышалась бесформенной грудой темная, смутно знакомая масса, но дальше все терялось во мраке. Оставив один факел братьям, Смаргл пошел дальше.

В это время позади послышался скрежет когтей — кто-то резкими сильными движениями отбрасывал камни, расчищая путь.

— Змей, — прошептали одновременно все четверо. Соскочив с коня, Перун первым бросился к завалу, прислушиваясь. Змей работал истово и сосредоточенно.

До цели ему было еще далеко, но никто из беглецов не сомневался, что рано или поздно он до них доберется.

Некоторое время все молчали, переглядываясь. Сварожичи понимали друг друга — в этом Рада была уверена. Она догадывалась также, что сейчас они слышат мысли друг друга — как иначе можно было истолковать их взгляды?

— Эй! — вдруг крикнул Перун. — Это ты, Змей?

Скрежет и грохот прекратились, и послышалось сопение.

— Не признал, Скиперов прихвостень? — продолжал Перун. — Это я, Сварожич!

Змей за стеной вздохнул.

— Как не признать, — прозвучал его утробный голос, — сразу признал… Ящер с тобой?

— А то нет! — Перун весело подмигнул остальным. — А еще со мною братья… С одним-то Сварожичем тебе легковато будет справиться, так уж попробуй с тремя!.. Не оплошаешь?

Некоторое время Змей сосредоточенно ковырял камень, а потом признался:

— Когти Ящера я крепко запомнил, да и с вами тремя мне ратиться неохота…

— Так, может, разойдемся полюбовно? — перебил его Стривер.

Раду от этих слов затрясло. И это говорит тот, кто обещал жизнь положить за ее сестру! Но Черный Змей охотно отозвался:

— Я готов! Перед Сварожичами у меня долгов нет, я вас выпущу и даже помогу камешки откатить — по моему слову они упали, по моему и поднимутся… Только есть у меня условие…

Рада почувствовала, как жесткая ладонь Смаргла сжала ей руку — он стоял далеко от входа, подле нее и лошадей, Но девушка и сама затаила дыхание, ожидая слов Змея.

— С вами есть девушка, — услышала она с ужасом. — Была она мне честно ее родом обещана, ее ко мне везли, а вы налетели, не разобравшись, и отбили… Верните что положено и можете быть свободны!

Еще полдня тому назад Рада мечтала встретиться со Змеем и отплатить ему за все, но сейчас она почувствовала страх и безотчетно прижалась к Смарглу.

— А ты уверен, — в высоком голосе Стривера зазвенел металл, — что мы захотим ее отдать?

— Уверен, — прогудел Змей в ответ, — деваться-то вам некуда! Если я до вас докопаюсь, миловать не буду!

Снова заскрежетали выворачиваемые камни. Змей торопился — было ясно, что до рассвета он ворвется в пещеру.

— Дай нам подумать! — крикнул Стривер, но Перун махнул ему рукой, и тот замолчал.

— Надо отсюда выбираться, — уверенно сказал Смаргл. — Не может эта пещера быть без второго входа! Его надо только найти! И поскорее!.. Вы тут покараульте, а я схожу погляжу. Кто со мной?

Три жеребца, что до сего часа стояли плечом к плечу, вдруг зашевелились. Два с боков прижались к третьему. Очертания их стали блекнуть и растворяться в воздухе, зато третий жеребец толстел на глазах.

Рада расширившимися от ужаса глазами смотрела на превращение. Три коня слились в одного могучего темно-бурого жеребца с длинной косматой гривой. Встряхнувшись как собака, он вдруг подогнул все четыре ноги и рухнул на пол. Облако пыли и тумана взметнулось ввысь, а когда оно опало, перед людьми стоял крупный угольно-черный волк с мощной шеей, широкой грудью и горящими алыми глазами.

Рада шарахнулась от оборотня прочь и завизжала, но ее крик не успел прокатиться под потолком пещеры, как Смаргл с быстротой молнии оказался рядом и обнял девушку, зажимая ей рот.

— Молчи, — приказал он. — Не бойся! Облик менять могут лишь те, в чьих жилах течет кровь жителей подземного мира. Черный Змей из их числа, но там много и тех, кто от века был нашими друзьями и союзниками.

Девушка покосилась на молодого витязя, подчиняясь. Смаргл был ниже ее на полголовы, и сейчас это почему-то само собой пришло на ум. Он отстранился, разжимая руки, и почти не удивился, когда Рада послушно двинулась за ним.

Держась за руки, они отправились в сопровождении волка-Ящера в глубь пещеры, в то время как Перун и Стривер остались у завала, прислушиваясь к работе Змея.

Ящер первым добежал до того, что до сих пор казалось бесформенной тенью, и завертелся подле, ведя себя совершенно как пес — не хватало еще, чтобы все, кому не лень, узнали, что он разумен.

Подойдя следом, Смаргл ахнул, высоко поднимая факел над головой. Перед ним, заваленная мусором и пометом летучих мышей, раскинулась самая настоящая, хоть и древняя, кузня — камень-наковальня, несколько металлических болванок, клещи и молоты, сваленные кучей пополам с прочими вещами, даже зев печи открывался в стене.

Забыв о девушке и всем прочем, Смаргл засуетился, осматриваясь. Кое-как смахнув грязь с наковальни, он выложил инструменты, не забывая осматривать их, откатил болванки в сторону, заботливо отделив их по видам, слазил в горн, забравшись в него чуть не целиком — там, внутри, еще сохранились угли, часть из которых даже не прогорела. Ящер тем временем обегал все вокруг.

Рада стояла на месте. Смаргл сунул ей в руку факел, велев светить ему, а потом, когда настала пора лезть в горн, он вообще скинул ей на руки перевязь с мечом, плащ и рубаху с кольчугой, оставшись полунагим. Видя его широкие плечи и крепкое тело, девушка воззрилась на него столь откровенно, что Смаргл поспешил нырнуть в горн.

Вывалившись оттуда в облаке пепла, весь перепачканный сажей, он ринулся к братьям. Лицо его сияло.

— Я знаю, что делать! — прошептал он. — Давайте пообещаем ему девушку, а сами… — И он что-то быстро заговорил Перуну на ухо.

— Отлично придумано! — просиял тот и хлопнул Стривера по плечу. — Займи его пока чем-нибудь!

— Хм, займи! — фыркнул Стривер, пожимая плечами. — А чем?

— Пообещай что угодно, болтай без умолку, — замахнулся Перун, — хоть вон ее отдай, а только чтоб он запала не потерял! Можешь даже его поддразнить немного!

Братья поспешили к наковальне, оставив Стривера у стены в одиночестве. Не смея уйти с поста, он вытягивал шею, стараясь понять замысел братьев, но потом, увидев, что делает Смаргл, догадался, что от него требовалось, и стукнул кулаком по камню.

— Эй, ты! Змей! — крикнул он. — Слышишь меня?

Не прекращая ворочать камни, тот пропыхтел:

— Слышу. Дальше что?

— Мы тут посовещались, — заговорил Стривер, не сводя глаз с братьев, — и решили, что ты прав. Мы обследовали стены этой пещеры — здесь и правда нет другого выхода. Мы в ловушке…

Змей прервал работу и с удовольствием расхохотался.

— А я что говорил? — самодовольно проурчал он. — Вот как со мной спорить! Я старше и знаю, что говорю!

— Да, ты оказался прав, а потому мы решили отдать тебе то, что ты просишь. Девушка твоя!

Рада, услышав эти слова, чуть не упала в обморок и уже развернулась, чтобы по достоинству ответить предателю, но тот продолжал медленно и внятно:

— Только есть у нас одно маленькое условие. Выполнишь его — все получишь!

Змей взревел так, что в пещере родилось эхо, потрясшее всех.

— Ты! — заорал он, кидаясь на камни всем телом. — Как ты смеешь!.. Здесь только я ставлю условия! Я победитель!.. Ты не смеешь! Вот я тебе покажу!

Он продолжал бесноваться, бодая головой завал так, что стены пещеры содрогались. Стриверу пришлось отойти на несколько шагов — сверху начали сыпаться мелкие камешки.

— Да погоди ты, дай сказать! — закричал он, перекрывая шум. — Сам рассуди — деваться нам некуда. Можем мы напоследок немного позабавиться, чтоб не так стыдно было перед самими собой? Все равно ты победитель, так согласись — что тебе стоит!

О непроходимой глупости Черного Змея ходили легенды, но Стривер. знавший об этом с юности, все равно чуть не закричал от радости, когда шум снаружи прекратился и Змей заговорил вполне мирным голосом:

— А ты прав, человек! Деваться вам некуда… Но учти — если условие твое окажется трудным или глупым, я его выполнять не стану! Понял?.. А теперь говори!

Стривер набрал полную грудь воздуху — теперь самое главное соврать поправдивее.

— Нас завалило, — наудачу заговорил он, — да так, что и сам Ящер не сразу откопался бы… А вот если ты сможешь в одиночку, действуя только когтями, разобрать все камни, тогда…

Змей начал было хохотать над таким простым условием.

— Да я и так скоро до вас докопаюсь, — выговорил он, отсмеявшись.

— Это еще не все, — безжалостно продолжал Стривер, — мы тебе помогать не станем, даже наоборот… Вот если ты нас пересилишь, тогда, считай, победил!

Некоторое время Змей молчал, переваривая его намек.

* * *

Перун и Смаргл отошли к наковальне. Младший брат висел на локте у старшего и торопливо нашептывал ему свой замысел. Перун слушал, сдвинув кустистые, сросшиеся на переносье брови. Рада по-прежнему стояла у наковальни, светя им.

— Хорошо, — наконец кивнул старший брат. — Неплохо придумано. Только как ты это сделаешь?

— Пока вы с Даждем по дальним землям путешествовали, я у отца в кузне пропадал, искусство его перенимал, — с гордостью возразил Смаргл. — Доверься мне и помоги. Вот увидишь: набросим на Змея кованый ошейничек — сразу станет послушнее!

Обнадеженный этим, Перун принес свой меч и положил его на наковальню.

Смаргл же подошел к пустому и холодному горну. Немного знавшая кузнечное искусство Рада даже подивилась ему — что он будет делать? Ведь достать для топки дров было неоткуда. Но витязь протянул руку к мертвому зеву, шевельнул пальцами — и внутри заплясало пламя. Сперва небольшое и робкое, оно разгоралось сильнее и сильнее. Вроде нечему было гореть, но в горне плясал самый настоящий огонь. И жар от него был настоящим. Смаргл даже заслонился от него рукой, но не убрал вторую от огня, следя за пламенем.

Перун, на ходу снимая кольчугу, подошел к горну.

— Здорово, — похвалил он. — Где ты так выучился?

— У отца, — ответил Смаргл.

— Здорово, — повторил Перун, небрежно вкладывая свернутую кольчугу в руки Раде. — Поделишься со мной тайной?

— А то нет?

Сварожичи подошли к наковальне. Перун взял самый большой молот и уже поигрывал мышцами, готовясь к простой, но тяжелой работе молотобойца. Жар лился из горна с необыкновенной силой. Рада, отошедшая на несколько шагов, чувствовала, что у нее кружится голова. Хорошо, сказывалась привычка к долгим походам, когда летний зной пробирает тело под кольчугой и: ждешь, как милости богов, мига, когда можно будет броситься в воду, смывая грязь и пот. Но витязи не просто дали ей факел, но и нагрузили своей одеждой, оставшись полунагими. Чуть заплывшие жирком плечи и торс Перуна уже не слишком прельщали, но плотное тело Смаргла будило совсем иные, доселе неведомые мысли и желания. Рада вспомнила, как он обнимал ее, успокаивая, и ей захотелось снова оказаться в кольце его крепких рук. Но она была воином и понимала, что сейчас не время для таких дел. Ей оставалось только смотреть и дивиться.

Сварожичи словно не чувствовали удушающего жара, что вырывался из горна. Твердой рукой Смаргл опустил в самый огонь меч Перуна, и пламя взметнулось, светлея. Языки его чуть не опалили Смаргла, но не причинили ему вреда. Стоя так близко, что искры попадали на кожу, он ждал. Губы его шевелились — без колдовства и тайного знания не следовало приступать к такому делу. Ни слова не было сказано, но и он, и Перун понимали, что оставили в горах кузню не простые люди — возможно, сам Святогор.

Меч раскалился так, что больно было даже глазам стоявших поодаль Рады и Стривера. Тот и не смотрел вовсе — отвернувшись к завалу, он говорил со Змеем, лишь иногда косясь на братьев.

Те не замечали его, занятые мечом, и только один раз, услышав об условии, Перун оглянулся на Стривера и одобрительно кивнул.

Тем временем меч начал плавиться. Смаргл подхватил его за рукоять и вытащил!

Рада зажмурилась — Сварожич подобрал валявшиеся на полу кожаные рукавицы, но все равно хвататься за раскаленный металл было опасно. Она ждала запаха горелой плоти и сдерживаемого стона сквозь зубы, но вместо этого послышался согласованный звон молотов.

Девушка приоткрыла глаза. Сварожичи как ни в чем не бывало колотили по белому, брызжущему искрами мечу. Оба работали играючи, и она залюбовалась их уверенными движениями — в свое время Перун тоже проходил обучение в отцовской кузне, и тогда Смаргл был у него в помощниках.

На глазах Рады меч начал превращаться во что-то очень знакомое.

* * *

А Змей и Стривер продолжали беседу. Задумавшись над тем, что хотел сказать его противник, Змей неожиданно услышал из глубины пещеры странные звуки — приглушенный грохот и звон.

— Эй! — рявкнул он, ударив лапой в завал. — Что там у вас?

Стривер с тревогой оглянулся на работающих братьев. В кузнечном деле он понимал ровно столько, чтобы указать кузнецу, что требуется сковать. Но сейчас он понял, что у братьев много работы и им не до него.

— А это, — заговорил он как можно громче, стараясь перекричать шум, — и есть то, о чем я тебе говорил! Ящер, насколько я знаю и насколько помнишь ты, подземный житель. Вот он и роет для нас ход в скале. Сможешь докопаться до нас первым — твоя взяла. Не сможешь, что ж, не обессудь!

Волк-Ящер, стоя на задних лапах и не сводя глаз с наковальни, обернулся на эту выдумку, а остальные просто вытаращились на Стривера. Но тот только развел руками.

Змей подпрыгнул.

— Ну, держитесь! — завопил он. — Посмотрим, кто кого!

Земля и камни полетели из-под его лап с таким азартом, что люди почувствовали это по шуму.

— И кто тебя за язык-то тянул! — зашипел с досадой на брата Перун. — Не мог придумать что-нибудь другое?

— Не отвлекайся! — Смаргл снова сунул измененный меч в горн. — Стривер дело сказал — кто быстрей.

В другое время Перун, не привыкший к тому, чтоб им командовали, вспылил бы, но вовремя вспомнил, что на сей раз брат прав, и прикусил язык. Что за штуковину ковал Смаргл, он понимал с трудом. Что-то очень знакомое, оставалось лишь вспомнить…

Ящер первым догадался о терзающих старого друга сомнениях. Его мысль осторожно коснулась сознания Перуна:

«Ты растерян и взволнован, Индар. В чем дело?.. Может, я смогу чем-то помочь?»

«Ох, Ящер, — в тоне Перуна явственно чувствовалось облегчение, — если бы знал… Я не представляю, как справиться со Змеем с помощью того, что делает Смаргл. Это же обыкновенное бычье ярмо! И даже с плугом!»

«Успокойся и вспомни, что делают с дикими быками».

«Усмиряют, но…»

«Боишься, что не сладишь с ним?.. — послышался довольный смешок. — А если в другую половину ярма суну голову я?»

Пораженный столь простым решением проблемы, Перун уставился на огонь горна.

— А ты прав! — воскликнул он вслух. — Ты прав, Ящер!

Рада посмотрела на Сварожича едва ли не с ужасом, не догадываясь ни о чем, но Смаргл понял все и, только привлекая внимание брата, буркнул:

— Не спи! Пора!

Снова застучали молоты, и постепенно глазам девушки предстало изобретение Смаргла — двойное ярмо, такое, в какие запрягают быков, но соединенное с плугом, лезвие которого было выковано из меча Перуна. Не переставая орудовать молотом, Смаргл покосился на Стривера — чего замолчал?

Черный Змей уже проделал почти всю работу — чувствовалось, что он вот-вот разгребет завал и ворвется в пещеру. Стривер приложил ладонь к камням — они чуть дрожали и шатались.

— Эй, Змей! — позвал он. — Напоследок не откроешь мне кое-чего?

На несколько мгновений шум прекратился.

— Не заговаривай мне зубы, — пропыхтел Змей, переводя дух. — Думаешь, я не догадываюсь, зачем ты болтаешь? Ты отвлекаешь меня от дела!

— И все-таки, — не унимался Стривер, — зачем тебе девушка? Ты намерен жениться?

За завалом послышался звук, как будто упала лепешка сырого теста — Змей сел.

— Как ты догадался? — просвистел он удивленно.

— Да все этого хотят!.. Просто я не уверен, что она согласится за тебя пойти.

— А чего ей не соглашаться? Я прирежу ее сестру — родная кровь вкупе с моими чарами привяжет ее ко мне навеки!

Стривер остолбенел. Он не знал, кто должен был умереть, но не мог представить, что потеряет Меру навсегда.

— Ты не сделаешь этого, — прошептал он непослушными губами, — ты не смеешь… не должен отнимать ее у меня…

Змей не расслышал за звоном молотов его шепота, но зато Рада, хоть и стояла далеко, разобрала каждое слово Змея.

— Чтоб ты сдох! — выругалась она. — Не получишь ты ни меня, ни сестры! Лучше умереть, гадюка вонючая! Слизняк! Червяк паршивый!

В эти минуты она готова была задушить не только Змея —любого голыми руками, кто бы ни заикнулся о ней и ее сестре. Но Змей, услышав ее голос, вскочил и набросился на стену с удвоенной силой. Под его когтями затрещали последние камни, лежавшие между ним и обитателями пещеры.

Стривер с тревогой смотрел на подрагивающую стену. Казалось, позади него время остановилось, но зато впереди летит с бешеной скоростью. Змей пыхтел и сопел, подкапывая валуны. Они катились вниз по склону, и надежды оставалось все меньше и меньше. А два кузнеца работали так спокойно, словно не было на свете ни Змеев, ни врагов вообще. Только у Перуна на лбу морщились сердитые складки.

Последние камни дрогнули. Они забились в самый ход, выкопать их Змей не мог и предпочитал протолкнуть внутрь. Стривер бросился к завалу, навалясь со всей силы, и закричал братьям:

— Да что же вы! Скорее! Он сейчас ворвется!

Ответом ему был довольный смех.

Не выдержав, Рада кинула на пол вещи кузнецов и, подхватив меч Смаргла, ринулась на подмогу. В другой руке у нее был факел.

Из стены выскочил камень. В завале образовалось отверстие, в которое протиснулся длинный раздвоенный язык Змея. Тяжко дыша, тот ощупывал языком воздух пещеры.

Рада подлетела как раз в этот миг и с размаху ударила горящим факелом по языку:

— Получай, проклятый!

Вслед за этим она ткнула в отверстие мечом.

Змей взревел, отпрянув. Рада успела угостить его еще одним ударом, и теперь пещера содрогалась от громового рева и толчков в скалу.

— Только попробуй сунься! — победно закричала Рада. И Черный Змей попробовал. Под его напором несколько вылетевших из завала камней сбили с ног Стривера и саму Раду. Мигнул огонь в горниле, порыв ветра ворвался под своды, а в образовавшуюся щель заглянул выпученный глаз Змея.

— Ну, теперь держитесь, — шепеляво возгласил он. — Шутить не буду!

— Видишь, что ты наделала? — шепотом напустился на Раду Стривер. — Нам конец!

Но двое остальных Сварожичей были уверены в успехе. В тот миг, когда Змей заглянул в пещеру, Смаргл опустил молот и кивнул Перуну:

— Готово! Пора!

Тот с сомнением оглядел работу:

— Остынет пусть сперва!

Но в это время Змей снаружи проревел последнюю угрозу и пошел в атаку. Раздумывать было некогда.

Волк-Ящер опять подогнул лапы и грянулся всем телом о землю. Поднявшаяся пыль скрыла его от взоров людей, а когда она осела, на ноги поднялся крупный черный бык-тур с загнутыми рогами. Встряхнувшись, он, не раздумывая, устремился к Перуну.

Тот еле успел отшвырнуть молот и подхватить еще не остывшее ярмо. В тот же миг последний удар сотряс пещеру. Завал разлетелся по камешкам, и в образовавшемся отверстии показалась морда Змея.

— Я победил! — заорал он. — Давайте мне ее!

Рада вскочила на ноги и ринулась в бой, пользуясь тем, что голова врага торчала очень удобно, но Перун опередил ее. Первым оказавшись у пролома, он с разбегу замахнулся ярмом и одним ударом насадил его Змею на голову.

Почувствовав себя в ловушке, тот дернулся и заревел, оглушив всех. Пытаясь освободиться, Змей уперся лапами в стены хода, стараясь выдернуть голову из ярма. Перун, вцепившийся в другой конец, изо всех сил налегал, упираясь ногами в землю и не давая противнику сделать шага.

Но силы были слишком неравными. Ярость неудачи удесятерила силы Змея. Вонзая когти в камень, он рвался на волю, и Перун мало-помалу проигрывал. Побагровев от натуги, напрягая каждую жилу, он еще удерживал Змея на месте, но ноги его скользили все сильнее.

Рванувшись так, что полетели камни, Змей выиграл еще шаг. Перун чуть не упал от неожиданного толчка. Когтистая лапа уже поднялась, чтобы сбить его с ног, растоптать и отбросить в сторону, но в этот миг черный тур изловчился и буквально подлез под ярмо.

Перуна отбросило в сторону, когда тур занял его место и, не долго думая, сунул рогатую голову прямо в ярмо. Теперь Змей и Ящер были в одной упряжке.

Змей словно взбесился. С громким ревом он заметался, стараясь высвободить голову, но на сей раз его противником был не человек, а зверь, не уступавший ему ни в силе, ни в проворстве. Тур не сопротивлялся, но каждая победа давалась Змею слишком дорогой ценой. Тур сам налегал то боком, то плечом, выталкивая врага-пленника наружу.

Перун последовал за противниками. Очутившись наконец в горах, Змей попытался взлететь, но оторвать от земли тура оказалось делом немыслимым. Ловко уворачиваясь от когтей Змея, тот все гнул и гнул голову к земле. Остывающее ярмо, сдавливая шею Змея, помогало туру. Если первое время Змей еще мог освободиться, то сейчас это было практически невозможно.

Задыхаясь, Змей наконец обмяк, распластавшись на камнях. Тур же совсем не вспотел и возвышался над поверженным противником спокойный, свежий и по-коровьи благодушный.

Перун подошел и наступил ногой на мягкую упругую шею Змея.

— Что, попался? — молвил он.

Змей являл собой жалкое зрелище — он спал с тела, посерел и еле дышал. Обожженный язык распух и не помещался в пасти. Глаза заволокло дымкой, рога и наросты беспомощно обвисли. Он даже не покосился на человека, принимая его присутствие как должное. Взгляд его остановился на туре.

— Ящер, — прохрипел он, — ты?

— Я. — Взгляд быка потемнел.

— О, — бессильно простонал Змей, прижимаясь к земле, — как я мог! Как я мог так ошибиться?.. Я должен был догадаться: где один, там и другой!.. Я должен был сразу… Отпустите меня — я уступаю вам девушку! Делайте с нею что пожелаете, только отпустите…

— Э нет. — Перун энергичным пинком привлек к себе внимание пленника. — Сначала заплатишь нам!

— Золото, табуны, земли? — зачастил Змей, несколько оживившись. — Я готов…

— Служба у тебя будет другая, — остановил его Перун. — Правда, Ящер?

— Правда. — Тур кивнул головой. — Поднимайся!

Он отступил, натягивая ярмо. Поджав лапы, Змей волочился по камням.

— Что вам нужно? — завыл он в ужасе. — Что вы задумали?

— Там узнаешь! — Перун снова пнул Змея. — А ну, поднимайся, живо! Хуже будет!

Всхлипывая и стеная, Змей с трудом поднялся на лапы. Он слишком хорошо помнил давний бой с Ящером в небе над Пеклом и понимал, что пощады ждать нечего и на победу можно не рассчитывать.

— Я не пойду! — запротестовал было он.

— Пойдешь, — пообещал Перун, становясь к плугу, — потому что мы намерены поделить землю.

От удивления Змей забыл о страхе.

— Поделить? — переспросил он у Ящера. — Что он говорит?

— Мы проложим границу, за которую ты не должен будешь переступать, — объяснил Перун. —Живи там, где вздумается, только за границу — ни лапой, ни хвостом. А нарушишь ряд — прощайся с жизнью! А Ящер тебе поможет, если ты вдруг устанешь!

Упоминание о Ящере испугало Змея.

— Нет, — уперся он лапами в землю. — Что хотите со мной делайте, а я не пойду! Знаем мы ваши границы!

Но черный тур уже двинулся вперед, и Змей, хоть и упирался изо всех сил, вынужден был двинуться следом, спотыкаясь на каждом шагу.

Обойдя упряжку сзади, Перун налег на рукоять плуга, глубоко всаживая его в землю. Почувствовав дополнительную тяжесть, Змей дернулся, но потом все-таки пополз, таща на себе ярмо. Позади плуга оставалась глубокая борозда, в которую человек мог провалиться по колено.

Из развороченного отверстия пещеры выбежали Стривер, Смаргл и Рада. Занятый своим делом, Перун даже не обернулся на них, и они не окликнули его — их ждали пещеры Черного Змея.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Мера потеряла счет дням. Ее навещали не часто — принесут воды и хлеба, поставят на камень светильник и уйдут, не сказав ни слова, молчаливые, угрюмые слуги со странным блеском в глазах. Красавец Змей не появлялся, забыв о пленнице, и та изводилась в раздумьях о своей участи. Ей уже начало казаться, что она проведет здесь всю оставшуюся жизнь.

Окончательно девушка уверилась в этом, когда о ней все забыли. До того она определяла время по частоте посещений тюремщиков, но они все не шли и не шли. В кромешном мраке и холоде силы быстро оставили пленницу, и Мера погрузилась в полусонное оцепенение, скорчившись на полу и тщетно стараясь согреться.

Ее пробудило громкое эхо — кто-то ворвался в ее темницу и бегом торопился к ней. Девушка очнулась, трепеща от страха. Она так боялась, что о ней забудут, но сейчас, когда ее уединение оказалось нарушено, испугалась.

— Мера! Мера! — послышался крик.

Голос был до того знакомым, что девушка не поверила своим ушам.

Прыгая через ступеньки, Стривер ворвался в темницу. Пламя факела, который он принес с собой, дрожало, освещая его взволнованное лицо. Он резко остановился, увидев сидящую на полу девушку в грязном платье.

— Мера! — воскликнул он, бросаясь к ней. —Наконец-то!

Чуть не уронив факел на грязную солому, Стривер упал перед девушкой на колени. Она отпрянула, настороженно блестя глазами.

— Нет! Нет! Это невозможно! — прошептала она в ужасе и вдруг с коротким криком сама бросилась ему на шею.

— Ты! Не может быть, — шептала она. — Я не верю! Это ты!

— Я, сердечко мое. — Стривер обнял девушку. — Я с тобой навсегда! Ты свободна!

Они ненадолго замерли в объятьях друг друга, забыв обо всем на свете. Напомнил им о внешнем мире странный гулкий шум, доносившийся издалека.

— Слышишь? — Мера встрепенулась, крепче вцепившись в плечи Стривера. — Что там?

— Успокойся, Мера. Там наверху заканчивается бой.

— Бой? — Девушку передернуло.

— Твоя сестра и мой брат со Змеевыми слугами разбираются, — объяснил Стривер. — А я не мог удержаться — помчался тебя отыскивать…

Он склонился над цепью, охватывавшей лодыжку девушки, провел над нею рукой — и Мера оказалась свободна. Не дав ей опомниться, он вскинул княжну на руки и понес к выходу.

Мера обнимала его за шею, не сводя влюбленных глаз. Он наконец-то с нею, и теперь ничто не сможет их разлучить! Пусть только попробуют — она убежит из дома, как когда-то мечтала. Смущаясь, девушка поведала Стриверу о попытке побега.

— Знаешь, я совсем не боялась, — молвила она, когда Стривер удивленно покосился на нее. — Ведь ты учил меня… мой чародей!

— Я рад этому, — ответил Стривер, — ведь наши дети унаследуют отвагу своей матери!

— Дети? — ахнула девушка. — Ты хочешь сказать…

— Я просил твоей руки у княгини Синегорки, — сказал Стривер. — Теперь она согласится.

Не веря счастью, Мера прижалась к нему.

Наверху и в самом деле кипел бой. Большая часть воинов Змея погибла в первом сражении со Сварожичами, но в пещерах оставалось достаточно много народу, а потому витязям сразу же пришлось столкнуться с отчаянным сопротивлением одержимых чарами людей. Не чувствуя боли, они готовы были сражаться даже тяжело раненными — если им отсекали руку, они перекладывали меч в другую и бились до тех пор, пока вместе с кровью не уходила и сама жизнь. Казалось, их не мог остановить даже вид собственной крови — самое действенное средство, когда имеешь дело с зачарованными. Сварожичей и сражавшуюся наравне с ними Раду спасло лишь их собственное колдовство — Стривер на крыльях перенес брата и девушку через заслоны. Но даже сейчас, когда опасность миновала, невдалеке звенели мечи и слышались крики.

Стривер вынес Меру в пустой широкий коридор, тускло освещенный факелами. Вдалеке открывались ходы — оттуда лился слабый дневной свет и слышался шум.

Измученная княжна еле держалась на ногах. Поддерживая ее за талию, Стривер поднял меч, готовый в случае чего защитить свою невесту.

Не успели они сделать и шага от дверей темницы, как навстречу им бросилась Рада. Воительница разодрала подол и повязала его на бедре, чтобы свободнее двигаться. Ее меч был окровавлен, подобранный где-то щит носил следы ударов, на щеке виднелась царапина — косой след от стрелы. Увидев сестру подле Стривера, княжна радостно закричала и, роняя оружие, схватила девушку в объятья, закружив ее.

— Живая! Живая! — кричала она.

Мера не могла вымолвить ни слова в ответ.

Стриверу еле удалось привлечь к себе внимание девушек.

— Где Смаргл? — спросил он у Рады.

— Там, — воительница махнула рукой. — Мы победили!

* * *

Путь до моря оказался дольше и труднее, чем представлялось.

Сначала Черный Змей шагал в охотку и даже пытался шутить, но потом сник и стал упираться. Шедший с ним в паре тур гнул до земли толстую шею, почти цепляя рогами траву. Он шагал так тяжело, что вздрагивали листья на деревьях. Перун тоже изо всех сил налегал на рукояти плуга, нарочно ведя его по корням и камням, чтобы затруднить движение. Змей прыгал и бился в ярости, пробовал скакать вперед, то кидаться из стороны в сторону, то менять обличье. Но все его усилия были тщетны. Одолеть Ящера, который вышагивал подле спокойно и ровно, ему было не по силам.

Выдохшись, Змей стал спотыкаться и падать, нарочно замедляя ход. Силы он черпал из воды, но напиться ему не давали — зная об этой его особенности, Ящер нарочно выбирал путь так, чтобы не оказываться вблизи водоемов, будь то река или лужа. Чтобы оказать достойное сопротивление, Змею необходимо было напиться, и он валился с лап не только из притворства, но и от настоящей усталости.

В один прекрасный час силы и на самом деле покинули его, и он, вывалив язык, растянулся на земле длинной дряблой гусеницей. Глаза его закатились, затянувшись пленкой, бока мелко дрожали. Шлепнулся он так неожиданно, что Ящер вынужден был остановиться.

— Все, — заплетающимся языком пролепетал Змей, — больше не могу!

— Вставай, падаль вонючая! — Перун пнул ногой тушу. — Не обманывай — не поверю!

— Ты устал, — поддержал Перуна Ящер, — но у меня еще много сил!

— Помилосердствуйте! — заскулил Змей, вытирая лапой морду. — Будьте людьми!.. Я же стар…

— И я немолод, — как ни в чем не бывало вставил Ящер.

— Ну вы же меня знаете, — продолжал увещевать Змей. — Кто я такой?.. Да, враг, да, поджигатель и вообще злодей, но у меня есть смягчающие обстоятельства — я доверчив!.. Вы сами только что обманули меня, и, как попавший в плен, я требую милосердия.

Дальнейшие его слова перекрыл довольный смех Перуна.

— Милосердия тебе? — молвил он. — А ну, поднимайся!

Змей застонал, изображая умирающего, но его стенаний не стали слушать. Убедившись, что он не собирается трогаться с места, Ящер двинулся дальше. Поджавший лапы пленник волочился за ним по земле, и Перун то и дело нарочно побольнее задевал сапогом кончик его хвоста. Голова Змея билась о камни и корни деревьев.

Он некоторое время терпел, надеясь, что Ящер устанет или ему надоест везти его на себе, но тур только задышал глубже и стал сильнее упираться в землю. Перун же со своей стороны сильнее налегал на рукояти плуга.

Змей попытался встать, но не тут-то было.

— Эй! — запротестовал он. — Вы чего удумали?.. Так нечестно! Дайте мне подняться!

Но его враги словно оглохли, продолжая путь.

Змей дергался, упирался, колотил хвостом по земле, орал и скулил, требуя и умоляя, но все было напрасно. Охрипнув, Змей зажмурился, доверился своей судьбе и уже не замечал, куда его волокут.

Путь продолжался долго, но в конце его Змей даже немного воспрянул духом, когда впереди послышался шум прибоя.

Ящер шел прямо к морю. Спускался вечер, и вода потемнела, раскрашенная закатом. Длинные тени Ящера, Змея и Перуна далеко обогнали своих владельцев, пересекли песчаный ровный пляж и достигли прибоя. Тур грудью раздвинул кусты, выходя на берег.

— Э, мы так не договаривались! — воскликнул Змей. — Чего вы задумали?

— Ничего особенного, —ответил Перун, выдирая плуг из песка, — Помнишь, мы договаривались о разделе земли?.. Я помню об этом! Сейчас мы дошли до берега, дальше отправимся через море на ту сторону и продолжим путь до самого края земли. Северную половину возьму я, там моя родина, а юг достанется тебе — там ведь живут твои родичи!

— Ты это серьезно? — засомневался Змей.

— А то нет? Иначе чего ради мне было портить свой меч да еще тащиться с тобой в такую даль?

Ящер съехал по склону в туче песка, увлекая за собой Змея. Вслед за ними к берегу сбежал Перун. Выровняв плуг, он вонзил лемех в мокрый песок, и Ящер решительно направился в море. Спотыкающийся Змей следовал рядом. Попробовав воду, он решительно замотал головой:

— Я такую пить не буду! Погодите, дайте мне найти подходящую, иначе я не доберусь до того берега!

— Прекрати ныть! — осадил его Перун, — Мы с тобой в равном положении — я-то ведь тоже не собираюсь в пути отдыхать и восстанавливать силы!

Ящер и Змей вошли в воду, Перун ступил в прибой вслед за ними. Он сделал несколько шагов, зайдя по колено, когда Ящер на ходу обернулся, дугой выгибая крутую шею, и, поймав взгляд друга, подмигнул ему. Поняв, что теперь Ящер все берет на себя, Перун остановился и потихоньку выбрался на берег.

Змей и Ящер успели сделать еще несколько шагов на глубину, прежде чем Змей заподозрил неладное. Внезапно обернувшись, он увидел, что Перун спокойно стоит на берегу и не собирается лезть в воду.

— Эге, а это что такое? — Змей остановился, упираясь лапами. — Ты плавать не умеешь? Или… Что вы задумали?

Не дав ему на размышление и секунды, Ящер с силой потянул его вперед. Сообразив наконец, в чем дело, Змей обиженно заревел.

— Это нечестно! — вопил он, колотя хвостом по воде. — Вы мне обещали!

— Что? — с берега отозвался Перун. — Жизнь сохранить? Свободу? Такого разговора промеж нас не было, правда, Ящер?

Тот не отвечал — согнув шею и спину дугой, он изо всех сил тащил Змея на себе. Тот извивался, бил лапами и хвостом, пробовал кусаться, но Ящер выигрывал шаг за шагом, увлекая противника на дно. Вот уже его спину захлестнула вода. На поверхности остались только большие турьи рога. Ящер-тур сделал последний рывок — и ушел под воду.

Вода и берег содрогнулись. Приливная волна хлестнула по камням у ног Перуна, заставив его отступить, и на поверхности показался чешуйчатый хвост Ящера.

Ярмо лопнуло, разорванное непомерно широкой шеей старого зверя. Не ожидавший этого Черный Змей кувырнулся через голову, задрав над волной лапы. Ненадолго он потерял ориентацию в пространстве, а когда пришел в себя, на него ринулся Ящер с разинутой пастью, в которой сверкали клыки, не предвещавшие ничего хорошего.

Змей завопил в ужасе, захлебываясь водой, и ринулся на берег спасаться, но Ящер ударил его наотмашь хвостом, сбил с лап и, перевернув на брюхо, попытался откатить противника подальше от суши.

Защищаясь, Змей вцепился в лапу Ящера, и в воде завертелся клубок переплетенных в драке тел.

Над поверхностью замелькали хвосты и лапы. Поднятая дерущимися приливная волна накинулась на берег, и Перун, спасаясь, отбежал подальше. Он не боялся за Ящера, но его тревожила мысль о том, что он ничем не может помочь — в битве гигантов нет места маленькому человеку. Взобравшись на каменистую гряду, отделяющую берег от зарослей мелколистного кустарника, он остановился и приготовился ждать.

В бушующих пенных валах нельзя было что-либо разглядеть — шевелилась только огромная тень. Но постепенно она стала отодвигаться прочь от берега, становясь все бледнее и бледнее. Противники почти не сражались — внутренним зрением Перун видел, что Ящер просто волочит на себе Змея. Тот упирался больше для виду, потому что противник намертво стиснул челюстями его горло. Змей задыхался и почти не сопротивлялся.

Они продвигались все глубже и глубже, постепенно пропадая из виду. Взбудораженное ими море понемногу успокоилось.

За спиной оставшегося в одиночестве Перуна солнце опускалось к закату — день почти закончился. Витязь сел на прогретые камни и приготовился ждать. Вскоре после полуночи он незаметно задремал.

Разбудил его всплеск воды и шумное фырканье.

Вскочив, Перун увидел Ящера, который не спеша выходил из моря, отряхиваясь от текущей с него ручьями воды. Прикрыв глаза, он сосредоточенно мотал головой, словно приходя в себя, и тяжело дышал. Был уже день, но пляж не успел как следует нагреться.

Выбравшись на берег, Ящер с блаженной улыбкой, которая показалась бы угрожающей любому, растянулся на твердой земле и помахал крыльями, расправляя их.

Перун обошел его кругом и осмотрел. Если не считать нескольких небольших ранок и содранной кое-где кожи, тот был невредим.

— Ну, как? — спросил Перун, остановившись около морды Ящера. Тот оскалился еще шире — улыбнулся веселее:

— Отволок его к Черномору — тот обещал присмотреть. А то ему делать нечего у себя в чертогах!.. Змею там будет хорошо — век не удерет!

Как-то однажды, разоткровенничавшись, Ящер рассказал другу обо всех своих родичах, близких и дальних, к каковым относился и Черный Змей. А потому Перун не удивился упоминанию о каком-то Черноморе — тот доводился Ящеру племянником.

Когда зверь отдышался, Перун спросил:

— Возвращаемся в Синегорье?.. Надо посмотреть, как там дела у братьев. Да и на Стриверову невесту поглядеть охота!

Ящер утробно заворчал, в душе не одобряя спешки, но поднялся на лапы и расправил крылья.

— Летим, — согласился он. — Только все равно придется завернуть в долины — я голоден. Да и ты тоже!

* * *

В пещерах Черного Змея братьям пришлось ненадолго задержаться. В первой схватке полегли почти все воины Змея. Уцелели лишь немногие пленные, которых повязала сама Рада, обращавшаяся с ними со знанием дела. Пленников оказалось чуть более трех десятков. Все они были под чарами Змея — в их пустых глазах застыла ненависть. Только к исходу дня на лицах некоторых начало появляться осмысленное выражение. Сердобольный Смаргл рискнул освободить нескольких пленников, и с их помощью утром второго дня Сварожичи отправились в обратный путь, в Синегорье.

В пути вся забота легла на плечи Смаргла — Стривер был слишком занят Мерой, чтобы обращать внимание на что-то еще. Влюбленные не сводили друг с друга очарованных глаз и вели между собой нескончаемые разговоры о будущей семейной жизни. Частенько на привалах они уходили в ночь, взявшись за руки и оставляя своих брата и сестру одних.

Ободренная примером сестры, Рада тоже поглядывала на Смаргла. Вечерами, оставшись с ним у костра, воительница не сводила с молодого витязя глаз, вспоминая их знакомство. Вот он снова сжимает ее в объятьях, успокаивая, как маленькую девочку, под огнем Черного Змея. Вот осторожно ведет за собой по темной пещере, держа за руку. Вот в свете горна мелькают его широкие плечи — шире, чем у любого известного Раде воина. Вот они снова в бою — и Смаргл бережно опекает ее: она девушка, а потому слабее и не столь неутомима. Он был легко ранен в плечо — чей-то удачливый меч порезал загорелую кожу. Рада вспомнила его снисходительную и смущенную улыбку, когда после боя предложила перевязать рану. Казалось, он был больше раздосадован тем, что кровь испачкала рубашку, и смущен, что за ним ухаживает женщина. Он выглядел совсем не искушенным женской лаской и любовью. Рада приписывала это его небольшому росту и чувствовала жалость.

В дороге Рада старалась держаться поближе к Смарглу, а когда вечерами Стривер уводил Меру в тень, где никто не мог им помешать, незаметно подсаживалась ближе. Несколько раз она заводила беседу, но Смаргл отмалчивался. Подле этой девушки он чувствовал смутную тревогу, не зная, что она скрывает от него, и от души порадовался, когда их путь был окончен.

Небольшой караван — три повозки и несколько всадников — со стен заметили издалека. Дозорные подняли тревогу, и к тому времени, когда вырвавшаяся вперед Рада подъехала к воротам, об их возвращении уже знали все в городе.

Княгиня Синегорка вышла на красное крыльцо встречать дочерей и их спасителей. Она молодела прямо на глазах — не исчезла лишь горькая седина в волосах, но княгиня тщательно убрала их под повойник и венец. Наспех одетая служанками для радостной встречи, она не могла сдвинуться с места, только на глазах ее блестели слезы, которые Синегорка и не думала прятать.

Остановив коня у самого крыльца, Стривер прыжком спешился и осторожно ссадил Меру. Рада, хотя ей не терпелось подбежать к матери, осталась в седле, и Смарглу пришлось помочь ей сойти с коня.

Сварожичи подвели девушек к княгине. Стривер, как старший, первым вложил в руку матери ладонь своей спутницы.

— Я исполнил свою клятву, княгиня, — молвил он, отступая и почтительно склоняя голову, — вернул твою дочь живой и невредимой!

Синегорка посмотрела на его склоненную голову и улыбнулась.

— Благодарю тебя за честность и верную службу, витязь, — заговорила она, — но ты привел мне не мою дочь. Ты представил мне свою невесту, и я рада твоему выбору!

Пораженный Стривер вскинул лицо. Мера смешалась, пряча глаза, а княгиня взяла молодую пару за запястья и вывела вперед. Снизу на них смотрела толпа — дружинники, княжьи холопы, работные люди и пробравшиеся вслед за гостями горожане. В распахнутых воротах толпились те, кого не мог вместить широкий двор, — многие, чтобы лучше видеть, лезли на заборы.

— Люди! — зычно позвала Синегорка. Ее низкий красивый голос прокатился над головами, и наступила завороженная тишина — все уже начали догадываться, в чем дело. — Люди! — продолжала княгиня. — Витязь, что стоит здесь, когда-то просил у меня руки моей дочери. Ныне он спас ее от врага, вызволил из плена. Какова должна быть награда победителю?

Все закричали вразнобой, кто-то засмеялся, кто-то завопил, но постепенно все перекрыл и поглотил в себе густой многоголосый слитный рев:

— Княжна! Княжна!

Мера густо покраснела и дернулась прочь — убежать в терем, прийти в себя. Стривер, неверно понявший ее смятение, обратился в ее сторону с такой заботой, что стоявшие поблизости разом восторженно загалдели.

— Что ж! — Княгиня опять возвысила голос, перекрикивая толпу. — Мне любо такое решение!.. В награду за сие деяние отдаю я меньшую дочь в жены! Быть по сему!

Отступив, она соединила руки Меры и Стривера. Обеими руками стиснув пальцы княжны, Стривер подтянул ее к себе, не веря чуду. Он ждал, что придется еще отвоевывать ее у матери, только что обретшей дочь. И вот она — невеста!

Девушка подняла счастливо блестящие глаза и вдруг вырвалась и бросилась в дом. Под крики ликующей толпы Стривер последовал за ней.

Подле Синегорки остались лишь Рада и Смаргл. Девушка-воин досадливо хмурилась, еле сдерживаясь, дабы не омрачать матери радости, но продолжала сжимать в своей руке ладонь Смаргла.

Впрочем, княгиня вспомнила о ней сама и подозвала дочь, приветствуя ее и младшего Сварожича. Увидев их соединенные руки, она все поняла и вторично повернулась к толпе.

— Люди! — воззвала она. — Обычай дедов велит, чтобы ни одна девушка не осталась незамужницей, ни одна не прожила жизнь бесплодной. А потому возвещаю вам, что и моя вторая дочь тоже станет замужней в один день со своей сестрой!

Громкие крики веселья заглушили протест Смаргла — предвкушая две свадьбы и двойное веселье, люди не хотели его слушать.

* * *

В отчаянье Смаргл почти бежал за княгиней.

— Милости прошу у тебя, княгиня, — повторял он, — освободи меня!

Рада догнала его, взяла за руку.

— Мы будем счастливы, — пообещала она. — Я тебя люблю и хочу стать твоей женой!

Смаргл остановился как вкопанный. Сразу вспомнилось все — и забота девушки о его пустячной ране, и ее готовность помочь, и взоры, что бросала она на него, и все нежные слова, будто ненароком сорвавшиеся с губ. Рада была красива, но не так, как понимал красоту Смаргл. Он посмотрел на нее снизу вверх и почувствовал тоску.

Синегорка внимательно посмотрела на пару.

— За вас все решили боги, дети мои, — вздохнула она. — Так, видно, суждено!

— Прости, княгиня, прости и ты, Рада, — последний раз взмолился Смаргл, — но не могу я!

— Ваши законы запрещают иметь вторую жену? — догадалась Рада.

— Нет у меня жены и детей пока что не было, — сказал Смаргл, — просто… не люба ты мне! Прости…

Воительница задохнулась, словно ее ударили по лицу. Синегорка гневно свела брови — это было диковинкой, чтобы жених от такой девушки отказывался.

— Таков обычай, — промолвила она твердо сквозь стиснутые зубы. — Ты ее от Змея спас — тебе она судьбой в жены предназначена… И не положено, чтобы старшая сестра при младшей незамужницей оставалась!

Последнее было для Рады страшнее всего. Лицо ее жалобно дрогнуло, и Смаргл понял, что пропал.

— Ну, тогда и мое слово выслушайте, — взмолился он напоследок. — Не спешите со свадьбой — у нас третий брат есть, Перун. Он в горах остался, прибудет позже — прошу его подождать. Здесь он мне и Стриверу взамен отца станет!

На это мать и дочь согласились.

* * *

Смаргл от души надеялся, что Перун подаст ему совет, как избежать женитьбы, или сможет переубедить княгиню и тем спасет младшего брата. Но бесчувственный Перун, прибыв через четыре дня, выслушал сбивчивый рассказ Смаргла, исподтишка смерил глазами крепкую фигуру Рады и шепнул:

— Хороша, братишка! Хвалю, и да будет вам счастье!.. Она тебе крепких сыновей родит!.. А что сильна да смела, так ты ж воин. Не все тебе дома сидеть — мир-то, он большой! Места всем хватит!

— Да не лежит у меня к ней душа! — доказывал Смаргл. — Прямо холодом по сердцу тянет… Тебе вот хорошо — ты Диву-Додолу по любви брал…

Перун неожиданно помрачнел и стиснул кулаки.

— Сам ведаю, что по любви, — проворчал он почти зло. — А что ты со своим отказом братнину счастью мешаешь, о том ты подумал?

Свадьба Стривера с меньшей сестрой Рады могла и не состояться, если старшая княжна оставалась незамужницей. Этим уже пробовали припугнуть Смаргла, и, услышав те же слова из уст Перуна, он смешался и замолчал, не заметив, что брат чем-то раздосадован.

Как оказалось, старшего из трех братьев Сварожичей действительно что-то больно задело. Не слушая просьб и приглашений, Перун уехал один накануне свадьбы.

* * *

Гулять должен был весь город три полных дня. Все припасы, оставшиеся к середине лета в княжестве, свезли в столицу. Дело было небывалое — не каждый день отдают в жены сразу двух княжон. Княжьи люди ходили такие гордые, словно дочери Синегорки становились женами кого-то из них.

По обычаю, на княжескую свадьбу приглашали всех — даже бродяг и чужеземцев, буде таковые встретятся. А на две свадьбы и вовсе откуда-то понаехало так много народу, что брачный пир раскинули у реки близ рощи, где места должно было хватить для всех.

Пир уже был в разгаре. Пьяные молодым летошным вином, гости уже веселились кто во что горазд. Весь склон холма, на котором когда-то гуляли Стривер и Мера, был усеян зажженными к ночи кострами, подле которых сидели, лежали и плясали люди. Отовсюду доносился густой дух печева и варева, звучали песни и голоса девушек. Те, ради кого все это затеялось, Стривер и Мера, уже удалились на покой, но это мало кто заметил.

Смаргл сидел у костра, глядя на огонь. Его не раз окликали, но Сварожич ничего не слышал. Словно в насмешку, его собственная свадьба должна была состояться лишь завтра.

Зашуршало подолом праздничное платье. Рада легко и бесшумно — сказывалась воинская выучка — опустилась на колени и заглянула в лицо Смарглу преданным взором. Видно, она только что плясала и еле отдышалась.

— Не грусти, милый мой, — молвила она, погладив его по плечу. — Что ты затуманился? Идем в круг!

Им кричали, махали руками, но Смаргл отвернулся.

— Ты иди, мне неохота, — выдавил он.

— Ну, так и я никуда не пойду, — решительно сказала девушка, садясь у огня.

— Иди, очень тебя прошу— От досады Смаргл заговорил решительнее. — Или уйду я!

Он вскочил и пошел прочь. Ноги сами несли его в темную чащу, подальше от костров и чужого веселья. Рада, не раздумывая, бросилась за ним.

— Я с тобой!

— Да пойми ты! — всплеснул руками Смаргл. — Не по сердцу мне эта свадьба! Что за жизнь у нас будет, когда меня на тебе насильно женить хотят!

— Но я люблю тебя! — Рада вдруг преградила ему путь/ Ее руки оплели его шею, девушка прижалась к нему и Жадно, неумело поцеловала в губы.

Сдавленно вскрикнув, Смаргл вырвался из ее объятий, оттолкнул княжну и опрометью бросился куда глаза глядят. Вслед ему несся отчаянный крик Рады.

* * *

Раздирая о ветки руки и рубаху, Смаргл мчался по чаще, боясь оглянуться. Ему казалось, что все духи леса гонятся за ним, все мыслимые и немыслимые злые боги ополчились на него.

Скатившись по заросшему мелким колючим кустарником склону, он застыл, пригнувшись и дыша ртом. Сердце колотилось у самого горла, его стук мешал прислушиваться.

Его преследовала Рада. Воительница шла по следу жениха, как волк за раненым оленем. Смаргл терзался сомнениями — он мог заблудиться в незнакомом лесу, а оставлять брата одного в городе не хотелось. Неизвестно, что предпримет отвергнутая невеста. Поэтому он волей-неволей кружил на одном месте, чувствуя, как в душе волной поднимается страх.

Зашуршала трава под стремительными шагами.

— Смаргл?.. Смаргл, где ты? — послышался осторожный шепот. — Я чую — ты недалеко… Отзовись!

Зажав рот рукой, Смаргл осторожно двинулся прочь по дну оврага. Наверху девушка нашла его следы — примятую траву и взлохмаченные ветки — и теперь спускалась за ним.

Впереди пахло водой. Река должна была сбить преследовательницу со следа. Ободренный этой мыслью, Смаргл прибавил ходу, не заботясь об осторожности.

Треск ветвей выдал его. Радостно вскрикнув, Рада припустила за ним.

Сломя голову Смаргл ворвался в заросли — и свалился вниз по склону, рухнув как раз в сплетение ивняка у самой воды.

Брызнули в стороны перепуганные лягушки, закричали спросонья птицы. Рада замерла, удивляясь шуму.

— Смаргл? — послышался ее голос, и Сварожича всего затрясло. — Что с тобой? Ты жив?

Беглец не успел пошевелиться — над ним раздался веселый смех. Вскинув глаза, Смаргл остолбенел.

Над ним у самой воды в полосе лунного света стояла девушка невысокого роста. Единственной ее одеждой были длинные волосы, спускавшиеся до колен и закрывавшие фигуру. Она просвечивала сквозь них загадочно и маняще. В ее раскосых глазах отражалась луна и светилось такое веселье, что Смаргл почему-то обрадовался ей как лучшему другу.

Обхватив себя руками за плечи, девушка смотрела, как он выбирается из кустов.

— От кого ты убегал, молодец? — ласково и напевно молвила она.

— Сма-аргл! — донесся голос Рады.

— От нее, — сознался он, и девушка снова зашлась смехом, чуть не сгибаясь пополам.

— Ой, держите меня! — заливалась она. — Воин от девушки бегает!

Смаргл бросился к незнакомке и схватил ее за руки.

— Избавь меня от нее! — взмолился он. — Что хочешь для тебя сделаю! — И выпалил неожиданно для себя: — В жены тебя возьму!

Девушка дернулась было из его рук, но раздумала вырываться и прислушалась к шорохам леса. За это время Смаргл успел заметить, что она ниже его ростом.

— Добро, — улыбнулась своим мыслям незнакомка. — Идем!

Она перехватила запястья витязя и шагнула назад. Двинувшийся было вслед, он остановился, недоумевая:

— В воду?

Девушка опять расхохоталась. Она стояла босыми ногами на поверхности воды, будто ничего не весила.

— Да идем же, Смаргл, — улыбнулась она и пропела, явно подражая Раде: — Сма-аргл…

Того словно хлестнули плетью, и он сделал шаг.

Девушка ступала по глади уснувшей реки легко и бесшумно, лишь чуть морща ногами серебристую лунную дорожку. И Смаргл, идущий за нею, чувствовал, как его что-то влечет над самой водой — он словно ступал по чему-то мягкому и упругому, но на воду смотреть боялся, не сводя глаз с девушки. Та же нарочно не обращала никакого внимания на его жадные взоры.

Река сделала поворот, и они повернули вместе с нею. Здесь ее берега были гораздо круче, а русло уж и точно глубже. Высокие плакучие ивы толпились вдоль воды, свесив ветви в реку. Девушка решительно направилась к одной из них и отвела ветви рукой.

— Входи!

Доверившись незнакомке, Смаргл сделал несколько шагов.

Под корнями кряжистой ивы было устроено небольшое, но уютное логовище. Пол был земляной, густо обсыпанный для тепла опавшими листьями, стены и потолок слагала сама древесина ивы, ветви образовывали вход. Сквозь листву лился свет луны, позволяя осмотреться.

Дав гостю обвыкнуть, незнакомка неслышно скользнула следом. Во тьме пещерки вдруг оказалось, что ее кожа светится розово-золотистым светом. Не смущаясь своей наготы, она откинула волосы назад и уселась на подстилку из листьев, жестом пригласив присесть и витязя. Откуда ни возьмись, в ее руках оказались не ко времени зрелые дикие яблоки.

— Ты водяница? — спросил Смаргл, осторожно принимая угощение.

Девушка снова рассмеялась.

— А ты испугался? — весело молвила она, приблизив лицо к его глазам. — А хвалился замуж взять!.. Впрочем, что взять с того, кто от девки убегал!

— Да не люба она мне! — объяснил Смаргл. — Силком оженить хотят, потому как мы с братом ее от Змея выручили. А это вроде благодарности…

Девушка недоверчиво прищурилась, и Смаргл откровенно поведал ей обо всем, начиная с того момента, как Стривер явился в замок звать братьев на подмогу. Выслушав его торопливый рассказ, девушка кивнула и встала, отряхнув колени.

— Что ж, — молвила она, — ты прав — силой ничего хорошего сотворить нельзя… Подожди меня здесь — я скоро!

Она шагнула вон, отводя ветки, но Смаргл поймал пушистую прядку ее волос.

— Погоди, — взмолился он, — честно скажи — не причинишь ли ты ей зла?.. Такой ценою не хочу от нее избавиться!

— Что ты, — девушка взяла в ладони его лицо, — глаза ей отведу — пусть тебя в роще ищет, с лесовиками развлекается… Лесовики у нас как на подбор — молодые красавцы. Авось какой полюбится взаболь!

Она выскользнула вон, оставив Смаргла стоять на коленях и с волнением прислушиваться к звукам ночи.

Шурша ветками, пролетел в ивах ветер. Он принес с собой голоса людей — кого-то окликали девушки, им отзывались мужчины. Вот донесся знакомый оклик — витязя всего затрясло от волнения, — но голоса стали удаляться, растворяясь в шорохе листвы. Еще раз донесся чей-то смех, нежный голос затянул песню — и все стихло. Людей сменили лесные звери — неподалеку плеснула щука, крикнула сова — и снова все затихло.

Смаргл, насторожившись, слушал тишину. Бродя в скалах на родном севере, он научился распознавать и самые тихие шорохи, но здесь он не успел и вздрогнуть — ветви ивы качнулись в стороны, и незнакомка шагнула к нему.

Увидев ее окутанный волосами силуэт, витязь притянул ее к себе, обнимая прохладное тело. Голова закружилась от ароматов летней ночи, исходивших от нее.

— Пришла, пришла, — шептал Смаргл, касаясь губами ее шеи. — Я так ждал…

Девушка молчала и не сопротивлялась, упираясь руками ему в грудь.

— Пусти, — наконец молвила она. — Гость, а ведешь себя непотребно!

Смаргл заглянул в ее горящие глаза.

— Поедем со мной, — предложил он. — Я на север тебя свезу, к матери моей, отцу.

Девушка засмеялась, высвобождаясь из его рук.

— Ведаешь ли ты, кого за себя зовешь? — сказала она. — Ни имени не спросив, ни рода-племени…

— А ты назовись — я знать буду, кого перед отцом-матерью женой назвать. — Смаргл все стоял на коленях.

— Луной меня зовут, — подумав, ответила девушка. — Луной Купальницей, Девоны-водяницы дочерью…

…Проблуждавшая всю ночь по лесу Рада наконец забылась беспокойным сном под ракитовым кустом в объятьях молодого лешака. Крепко спящая, она не почуяла, как на самом рассвете мимо нее проскакали всадники. Стривера и Меру сопровождал Смаргл. Впереди него на луке седла сидела легкая как перышко Луна Купальница.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Не оставшись на свадьбе братьев, Перун не спешил возвращаться домой, к жене. Сам о том не ведая, Смаргл своей просьбой отговорить княгиню Синегорку от свадьбы его с Радой тронул в душе старшего Сварожича незаживающую рану.

Диву-Додолу Перун действительно брал без любви — лишь потому, что был обязан защищать ее от Велеса. За долгие годы он успел привыкнуть к доброй и самозабвенно любящей его жене, но сам полюбить ее не смог.

Все это время в сердце была она — его первая и последняя настоящая любовь, погибшая уже невесть сколько лет назад дочь Непры-княгини, нежная красавица Ршава. С годами образ ее стерся, поблек, утратил четкость, но память жила постоянно. Отправляясь в дальний путь, Перун в каждой светловолосой девушке видел Ршаву. Порой ему казалось, что он почти нашел ее — но стоило взойти солнцу, и пелена спадала с глаз. Он искал ее везде — на востоке в неизведанных безымянных краях, где с гор когда-то спустился род его отца Сварга, и в непролазных дебрях Диких Лесов, населенных еще более дикими обитателями, на севере в вечно заснеженных скалах и на юге, среди крошечных островков и болот теплых земель. Искал везде — но только не здесь. Слишком ясно помнилось все случившееся на берегах Рось-реки, чтобы ему хотелось еще раз испытать ту же боль.

Ящер втайне не одобрял намерений друга через столько лет впервые появиться в тех местах, откуда они когда-то начали свой путь. По его мнению, Перун должен был явиться сюда сразу после завершения работы над Рунами — или не являться совсем. Но старый зверь молчал и хранил мысли свои при себе, послушно вышагивая в облике бурого коня под седлом друга.

— Ящер, — вдруг окликнул его Перун, ослабляя повод, — как думаешь, может, нам лучше вернуться?

Жеребец встряхнул гривой, меняя шаг.

— Давно пора, — прозвучал его задумчивый голос. — Места знакомые близко — что ж себя зря неволить-то!..

— Не то ты помыслил. — Перун пришпорил остановившегося было коня. — Я про Синегорье толкую — не зря ли я Смарглу в подмоге отказал. Как он с нелюбимой жить станет?

Большие глаза коня вдруг полыхнули зловещим кровавым светом.

— О том раньше думать надо было, — ответил он. — Уж несколько дней миновало, и он либо женат, либо удрал… Да ты за него не тревожься — дело молодое! Годы и не такое смиряют! — Он собирался говорить и дальше, но почувствовал, что его друг не хочет слушать, и замолчал.

Перун откинулся в седле, отпустив повод и глядя по сторонам. Ночь недавно вступила в свои права — на западе только-только догорел закат, казалось, небо, подобно углям потухшего костра, еще хранило его тепло. Крупные летние звезды высыпали на небе, окружая полную луну, сиявшую сверху как глаз невиданного зверя. Она медленно плыла по ночному небу за всадником, отмечая его путь.

Холмистая степь, поросшая кое-где островками леса, мирно дремала. Горизонты пропадали во тьме, и только ближние холмы вставали вокруг, как спины спящих зверей, с торчащей щетиной лесов. Заросшая по обеим сторонам Рось извивалась между ними, как змея. Вода ее при свете луны мерцала, как настоящая чешуя. Пробегавший порой ветер морщил речную гладь и шевелил кроны деревьев.

Ночь была наполнена шорохами и звуками. Трава шуршала под копытами коня, неумолчно голосили сверчки, где-то внизу, у самой воды, разливалась песня соловья. Вдалеке затявкала лисица, послышался крик ночной птицы.

Крутобокий холм, поросший густым лесом, выплыл из темноты неожиданно, будто нарочно ждал Перуна. Не вглядываясь, тот сразу же узнал место — где-то здесь он впервые увидел Ршаву, а чуть дальше будет остров, подле которого она утонула.

Ящер тоже узнал эти места и прибавил шагу, дабы поскорее миновать их, но Перун осадил бурого коня.

— Узнаешь? — спросил он, простирая руку. — Наша заводь!

— Узнал лучше тебя, — ворчливо отозвался Ящер, потихоньку трогаясь с места. — Ты немного ошибся — наша заводь на другой стороне за рощей.

— Какое это имеет значение! — отмахнулся Перун. — Здесь прошли самые счастливые дни моей жизни! Здесь я полюбил первый и последний раз в жизни, а ты… Ты-то хоть знаешь, что такое любовь?

Последние слова он произнес очень тихо. Чутко понимавший все чувства друга, Ящер вздохнул.

— Любовь? — Бурый конь опустил голову. — Это такое незнакомое и вечно чужое чувство, когда начинаешь жалеть, что ты — это ты, а не самый лучший, самый красивый и самый сильный; когда ненавидишь все вокруг, если нет любви, и любишь все вокруг, когда она появляется…Знавал я, когда помоложе был, одну… Случалось, себя подле нее забывал… Где-то она теперь?

Свесившись вперед, Перун с удивлением слушал Ящера.

— Вот как, — молвил он. — Что ж ты раньше молчал, старое бревно?

— А ты б поверил, — притворно обиделся зверь, — что я не всегда был бревном, да еще и старым? Да если вспомнить, кем она была!

— А кем? — немедленно отозвался Перун.

— Человеком, — фыркнул Ящер так, что трава вокруг полегла, как от урагана. — Таким же, как и ты, с руками-ногами… Чародейкой она была из древнего народа, сейчас уже исчезнувшего в веках, а я молод был, зелен…

— И что ж, она тебя, такого зубастого, с крыльями, и любила?

— Зачем с крыльями! — В брюхе Ящера что-то зарокотало. — Я к ней молодцем летал. Она молчала, не догадывалась, пока младенец не народился…

Последнее было Перуну близко и понятно.

— И младенец был? — переспросил он.

— А то нет? — Ящер гордо выгнул шею. — Весь в меня уродился!

— Такой же зверь?

— Зверь… Тут она все поняла, да и я таиться от нее перестал — так и летал к ней в открытую. А вскоре потоп случился, ну, тот, про который мы со Святогором тебе рассказывали. Тогда мы друг дружку и потеряли. Я надолго в Пекле застрял, а потом ты появился… Так-то вот. А ты говоришь — любовь!

Оба друга притихли. Холм остался далеко позади. Бурый жеребец широким шагом шел вниз по течению Роси, постепенно приближаясь к берегу. Глухая ночь была тиха и пустынна. В тишине и покое хорошо думалось. Уйдя мыслями в прошлое, Перун потерял чувство реальности.

Неожиданно Ящер вскинул голову, дернув ухом:

— Слышишь ли?

Витязь выпрямился. С высоты седла он не только услышал, но и увидел, что они не одни в ночи.

Впереди, в полуверсте от всадника, Рось делала поворот — тот самый, за которым был мост и остров. С высокого берега ровная гладь реки была хорошо видна. В воде резвились купающиеся женщины, морща серебристую лунную дорожку. Их нежные напевные голоса далеко разносились по реке.

— Водяницы гуляют, — молвил Перун. — Как раз в том месте, где…

Ящер кивнул.

Сколько раз за годы странствий видел Перун девок-водяниц, живущих в реках, морях и ручьях. Многих он знавал, со многими проводил ночи, а потом случаем узнавал о зачатых младенцах. Он забывал их тут же, как забывают летом о холодах прошедшей зимы, но сейчас вдруг ясно вспомнилось, что и Ршава тоже стала водяницей, унеся под сердцем его ребенка. Все дети, забытые раз и навсегда, не стоили для него этого нерожденного малыша. Перун забыл обо всем на свете при взгляде на играющих в лунном свете водяниц и пришпорил Ящера, направляясь к ним.

Не доезжая шагов ста, он спешился и, бросив коня, крадучись углубился в заросли, закрывшие его от купальщиц. Осторожно раздвигая руками мокрые от росы ветки, он подбирался все ближе и ближе, пока наконец не оказался на самом обрыве.

Берег здесь довольно резко спускался к воде, но, поскольку Рось тут поворачивала, у обрыва образовался песчаный пляжик, небольшой, но достаточный для его обитательниц.

Вода в ночи казалась черно-седой. Больше десятка нагих водяниц отдыхали на узком бережке или с веселыми криками плескались на мелководье, толкая друг дружку, ловя за светло-зеленые волосы и в шутку опрокидывая на спину.

Перун не сводил с них жадного взгляда. В каждой он видел Ршаву, но водяницы все были похожи как две капли воды, и он не мог распознать ее. А в то же время что-то нашептывало ему, что она может быть здесь. Увидеть ее еще раз, перемолвиться хоть словом, сказать, что не забыл — Перун хотел этого так сильно, что, не сумев совладать с собой, выпрямился во весь рост и шагнул к бережку из кустов.

Но он не сделал и трех шагов, как его заметили. Прекратив игры, водяницы разом обернулись. Полтора десятка юных прекрасных лиц словно вспыхнули у него перед глазами.

— Ршава! — позвал Перун.

Сгоряча ему показалось, что одна из девушек вздрогнула, узнавая его, и он бросился к ним. Но в тот же миг водяницы хором завизжали и опрометью бросились в реку, перегоняя друг дружку.

— Ршава! Ршава! Вернись! — закричал Перун, кидаясь следом.

Водяницы уже скрылись, оставив лишь расходящиеся круги и легкие следы на песке. Не помня себя, Перун бросился за ними в реку. Он был готов гнаться за ними под водой, преследовать каждую, пока хватит жизни — одна из них была ею, его погибшей любовью. Если она забыла Перуна за годы, его жаркие объятья заставят ее вспомнить — водяница, не забоявшаяся встретить зарю подле любимого, может снова стать человеком. И на сей раз он не отпустит ее ни за что!

Сзади затрещали кусты, раздался гневный окрик. Решив, что это Ящер, Перун отмахнулся, на ходу срывая с себя плащ и рубаху, но прежде чем он забежал в воду по колено, преследователь настиг его и остановил резким рывком.

— Назад! — прозвучал срывающийся от ярости молодой голос. — Назад, негодяй!

Это было так неожиданно, что Перун не успел ничего понять. В следующий миг тяжелый удар сбил его с ног, вываляв в песке. Витязь растянулся на земле, а над ним вырос гневно сверкающий глазами коренастый юноша.

— Как ты смеешь! — закричал он ломающимся голосом. — Не сметь мешать моей матери, или я тебя размажу по песку — следа не останется!

Перун снизу вверх взглянул в замутненный взор юноши и почувствовал, как в нем самом закипают гнев и ненависть. Еще никто не сбивал его с ног и не грозился убить безнаказанно. Давняя привычка не давать спуску задирам, тем более таким юным и глупым, взяла верх, и он забыл обмолвку парня.

— Значит, ты уверен, что сможешь со мной совладать? — спросил он, оттягивая время.

— Убью и рода-племени не спрошу! — воинственно заявил парень. — Узнаешь ты у меня…

— Нет уж, ососок, узнать придется тебе! — перебил его Сварожич.

Парень двинулся на лежачего, сжав кулаки, но Перун был опытным бойцом. Горсть мелкого речного песка полетела в лицо нападавшему. Тот на миг дернулся, отводя взгляд — и этого Перуну хватило, чтобы одним прыжком вскочить на ноги.

— Ну, — молвил он, — поглядим, кто кого обучать станет.

Зло оскалившись, парень откинул с лица вьющуюся прядку. Лунный свет упал ему на лицо, и оно показалось Перуну до странности знакомым. Но сообразить, кого так напоминает ему незнакомец, он не успел — тот со сдавленным рычанием бросился на противника.

Перун и не думал уходить от удара — парень врезался в него, как в скалу, и тут же был отброшен назад так, что чуть не упал на песок. Еле выровнявшись, он смерил пришельца взглядом.

— Я убью тебя! — взревел он, мгновенно распаляясь, и вторично устремился на врага.

На сей раз Сварожич не стал дожидаться. Он двинулся чуть вбок — и парень проскочил мимо. Не успев затормозить, он влетел в реку — и в тот же миг тяжелый пинок заставил его рухнуть на четвереньки.

— Охолонись малость. — Перун окунул голову парня в воду и немного подержал так. — Будешь знать, на кого кидаться. Молоко сперва с губ оботри!

Парень только мычал сквозь стиснутые челюсти. Отбросив его в сторону, Перун отправился было назад, но не прошел и трех шагов, как сзади снова послышался крик и свист рассекаемого воздуха. Витязь успел развернуться навстречу, и подобранная парнем коряга пришлась ему по плечу.

Это рассердило Перуна, враз задурманив голову. Коряга с треском сломалась, и, вырвав из рук парня обломки, Сварожич рявкнул:

— Ну, прощайся с жизнью, щенок! — и бросился в бой. К его удивлению, парень сам устремился ему навстречу.

Он был без оружия, в ношеных портах, босой, да и сам Перун оставил меч у седла Ящера, а потому они схватились врукопашную.

Противнику Перуна было не больше двадцати лет, а потому Сварожич удивился его буйной силе. Несмотря на юность и неопытность, парень оказался грозным соперником. Обхватив Сварожича за бока, он словно врос в землю, сопя от натуги. Оставалось лишь дивиться тому, каким станет он, когда чуть заматереет и войдет в полную силу.

Занятые только собой, противники не могли видеть, что спугнутые водяницы не спешили покидать берега. Отплыв на безопасное расстояние, они из воды с волнением наблюдали за схваткой, затаив дыхание. Особенно волновалась одна из них, подплывшая ближе всех к берегу. Она чуть не закричала, когда стало видно, что одолеет старший.

Стиснув зубы, Перун сдавил ребра парня так, что тот вскрикнул. Обоим показалось, что что-то хрустнуло внутри. В следующий миг Сварожич одним рывком оторвал от себя противника и со всей силы бросил о землю.

Ударившись об обломки своей коряги, парень скрипнул зубами, но не успел пошевелиться — победитель набросился на него и прижал к земле, схватив за горло. В другой его руке блеснул нож.

Водяницы разом нырнули, не в силах вынести этого зрелища, и только одна появилась на поверхности снова, кинувшись к берегу.

Придавив парня к земле так, что тот и не думал сопротивляться, Перун приставил к его горлу нож.

— Ты похвалялся, что убьешь меня и рода-племени не спросишь напоследок, — молвил он. — Что теперь скажешь?

Парень дернулся, когда холодное лезвие слегка царапнуло ему шею.

— Зверь, — прохрипел он, — пес поганый… Не смей смотреть на мою мать! Не смей!

Перун уже собрался перерезать вздрагивающее горло, но вдруг что-то остановило его. Парень был молод и в последнюю минуту жизни думал не о себе — о матери.

— Кто ты? — спросил Сварожич. — Откуда? Как зовут? Кто твои родители?

Парень презрительно скривил дрожащие губы.

— Зачем тебе? — прохрипел он наконец. — В горе их утешить? Нашелся жалостливый!

— И все-таки скажи, — настаивал Перун. Сейчас, когда повергнутый противник лежал в песке не в силах пошевелиться, он уже не казался грозным и страшным — просто мальчишка, которого много баловали, но мало учили.

— Мне твоего имени было не надобно, — гордо отозвался парень. — И тебе мое знать ни к чему! А решил убить — убивай! Мне-то что…

Рука Перуна, сжимавшая нож, странно дрожала.

Одно нажатие — и освобожденная кровь зальет убийцу и его жертву… Но именно потому, что на ум приходило это слово «убийца», Перун долго не мог заставить себя покончить с парнем.

Тот щурил странно знакомые глаза в издевательской усмешке.

— А ты старик, — вдруг протянул он, — трусость в тебе старческая…

И в тот же миг рука Перуна перестала дрожать. .

— Я не старик, — возразил он, — но тебе уже поздно раскаиваться в ошибке.

Он коротко взмахнул ножом, но тут рядом раздался плеск воды и отчаянный женский крик:

— Нет! Не смей! Это твой сын!

Бледное тело метнулось к противникам. Мокрые холодные ладони остановили занесенную руку в полете, отводя ее в сторону. Пораженный внезапным вторжением, Перун обернулся.

Подле него на коленях стояла водяница и изо всех сил выворачивала его руку, нацеливая нож себе в грудь. В какой-то миг ей удалось отвести клинок от шеи парня, и она, налегая на лезвие телом, заглянула Перуну в лицо.

— Не смей, — прошептала она. — Не смей его трогать, Индар! Это твой сын!

Оба противника замерли, одинаково пораженные, уставившись на водяницу как на лишившуюся рассудка. Не пытаясь вырвать руку из ее ладоней, Перун медленно выпрямился, не замечая, что коленом сильнее упирается в грудь совсем переставшего дышать парня.

— Индар? — переспросил он, не веря своим ушам. — Ты?..

Глаза водяницы вмиг наполнились слезами, и влага потекла по ее бледным щекам.

— Узнал, — простонала она, пытаясь улыбнуться. — А я-то…

— Ршава!

Отбросив нож, Перун бросился к водянице, ловя ее в объятья.

Та сама устремилась к нему, обхватив руками за шею. Тело ее было холодное, мокрое и скользкое, от него пахло илом и рыбой, но где-то в глубине еле-еле заметно постукивало сердечко, и Перун уловил этот стук. Схватив в ладони лицо любимой, он жадно поцеловал твердые неподатливые губы. В какой-то миг ему удалось их оживить, заставить ответить, но потом водяница вдруг выскользнула у него из рук, словно не имела костей.

— Нельзя, — прошептала она с сожалением, — ты живой, я мертвая.

Взгляд ее скользнул вниз, и Перун вспомнил о парне.

Тот лежал, разметавшись на песке, и лицо его было Велес луны. Прижатый Перуном, он еле дышал. На шее виднелась косая царапина от ножа.

— Это правда? — выдохнул Перун, жадно пожирая глазами запрокинутое лицо.

Ршава бросилась парню на грудь, тормоша и причитая. Захватив в горсть прядь своих волос, она обтерла лицо и шею парня. От знакомых прикосновений он пришел в себя и открыл глаза.

— Мама…

— Сынок! — Водяница за плечи подняла его, приглаживая взлохмаченные волосы и с нежностью лаская. — Все хорошо, сынок! Не бойся!

Поддерживаемый ею, парень сел на песке, поморщился, коснувшись пальцами царапины на шее. Ршава заботливо осматривала его, словно забыв о присутствии Перуна.

Тот, онемев, не сводил глаз с парня. Угар боя прошел, и теперь он с удивлением разглядывал его, понемногу понимая, на кого похож парень. Светлые волосы и глаза достались ему от матери, но черты лица и фигура — их Перун столько раз видел в своем отражении, что терялся в догадках: как он мог не признать юношу раньше?

— Ршава, — наконец позвал он, — неужели это правда?

Водяница и ее сын разом обернулись на витязя. Мать выпрямилась, гордо улыбаясь.

— Да, — сказала она. — Я обещала, что он родится — и он родился. Его имя Тарх.

Парень сбоку глянул на мать:

— Кто он такой?

В глазах медленно вставшей Ршавы по-прежнему светилась гордость.

— Это твой отец, — прошептала она, подходя к Перуну и подводя к нему сына. — Я так счастлива, что вы встретились. Я жила ради этого дня.

Отец и сын стояли друг против друга и глядели во все глаза, словно стараясь запомнить увиденное на всю жизнь. Перун чувствовал, как у него сжимается сердце. Шагнув к сыну, он взял его за плечи.

— Так вот ты какой, — промолвил он, — Тарх…

Парень дернул плечами, высвобождаясь:

— Я не знаю тебя!

— Ну так и я не знал!

— Нет, знал! — Тарх отступил, сжимая кулаки. — Мать еще давно мне все поведала, когда я совсем малой был. Ты знал обо мне. Знал, но бродил где-то все это время! Мы были тебе не нужны…

Ршава испуганно отшатнулась, зажимая себе рот руками. В глазах ее мелькнул ужас. Она метнулась было к Перуну, словно тот уже готов был накинуться на ее сына с кулаками, но оба спорщика не замечали ее.

— Это неправда, сын! — воскликнул Перун. — Вы мне нужны! Вы — моя семья. Я любил… люблю твою мать!

— Но ты ее бросил! С младенцем под сердцем!

— Не бросал я! — В душе Перуна опять зашевелился гнев. — Но я думал, что вы погибли — и Ршава и ты… Я совершил с тех пор много ошибок, но я хочу исправить хоть одну из них! И я возьму вас с собой на север — мы будем жить вместе. Ради вас я оставлю Диву…

Он осекся, потому что Тарх перебил его.

— У тебя есть другая? — ахнул парень.

— Да, но ты должен меня понять — я…

— Сначала ты бросил мою мать, поверив, что она мертва, — голос парня дрожал от гнева, — а теперь ты хочешь ради нее бросить обманутую женщину! А может, где-то есть третья, ради которой ты оставишь мою мать?

— Но, сын!..

— Я тебе не сын, — гордо отрезал Тарх, отворачиваясь. — И если ты не уедешь немедленно, я найду способ расправиться с тобой!

— Еще захотел, щенок? — вспылил Перун.

Он двинулся было на Тарха, но Ршава бросилась между ними, закрывая сына своим телом.

— Не трогай его! — закричала она. — Прошу тебя! Ради нашей любви! Он еще молод и не знает жизни! Он поймет потом! Уезжай, Индар! Уезжай пока!

Тарх оттолкнул мать и ринулся на отца. Тот .уже успел отойти на несколько шагов вверх по склону, где маячила голова бурого коня. Тяжелые шаги за спиной заставили его обернуться — Тарх налетел на него, едва не сбив с ног.

— Пес! Поганый пес! — хрипел он в бешенстве. — Ненавижу!

— Молчи, — закричала Ршава, кидаясь к нему. — На отца!

Но Тарх в ярости ничего не слышал и не видел. Словно обезумевший, он замахал кулаками. Будь у него нож, он бы не тратил время на бесполезные раздумья и давно уже пырнул бы отца.

Пропустив несколько ударов, Перун перехватил одной рукой оба запястья Тарха и подтянул к себе багрового от ярости парня. Даже в злобе он походил на отца — так же быстро распалялся, забывая в ненависти себя и не замечая ничего вокруг. И даже огонь, пылавший в его глазах, был знаком Перуну. Велес тоже мог бы его узнать, но сам Сварожич только содрогнулся.

— Я был бы рад назвать тебя сыном, — молвил он. — Я искал тебя и мать — я любил только ее, а ты растоптал мою память о ней. Сегодня ты не захотел назвать меня отцом, но ты и сам однажды не сможешь никого назвать сыном! У меня нет более сына — так пусть и у тебя его не будет!

Перун не успел прибавить ни звука — низовой сильный ветер пронесся над рекой, поднимая волну и сгибая кусты. Испуганно мигнули звезды, прячась за невесть откуда взявшиеся тучи, с небес докатился раскат сухого грома.

Ршава завизжала в ужасе, упав на колени. У самого Перуна в душе что-то оборвалось, но он оттолкнул Тарха так, что парень, пролетев несколько шагов, плюхнулся в реку на мелководье.

— Запомни мои слова! — прогремел голос Сварожича.

Вспыхнувшая в ночи молния озарила его, замершего с простертыми руками. На миг он показался высоким — выше деревьев. Потом мрак снова окутал землю, и над притихшей рекой прокатился второй раскат грома.

Ветер немного растолкал тучи, очищая небо для звезд. Когда чуть развиднелось, Перун уже исчез. Ветер стер его следы на песке, разгладил потревоженные кусты, и только вдалеке, напоминая, что это не сон, стучали тяжелые копыта бурого коня.

Очнувшаяся Ршава бросилась к сыну. Тарх все сидел в воде, ошеломленно хлопая глазами. Он никак не мог прийти в себя после видения и не понимал, что с ним. Мать прижала его голову к своей груди, целуя мокрые щеки и что-то бессвязно лепеча в утешение ему и себе.

— Ты это видела? — прошептал Тарх наконец. — Молнию и гром…

— Да, сынок, да. — Ршава плакала, вытирая лицо собственными волосами. — Не обращай внимания…

Ее сжимал страх надвигающейся беды — в отличие от Тарха, она понимала, что означают последние слова Перуна. Проклятье должно будет свершиться над ее единственным сыном рано или поздно — через год или десять лет, не важно. Оно найдет свою жертву, и избавить от него сможет лишь сам Перун, если простит Тарха.

— Ты видела? — повторял тот, — Мой отец чародей?

— Да, сынок, да, но лучше бы тебе не знать этого!

— Нет, мама, это ему лучше бы забыть обо мне. — Тарх встал, выходя на берег. — Ибо я найду его! Найду, и тогда — чародей он или нет — я заставлю его пожалеть о том, что он сделал с тобой!

— Не смей, сынок! Не смей! Он погубит тебя! — закричала ему вслед Ршава, но Тарх даже не обернулся, уходя.

* * *

Где-то на севере уже вступала в свои права осень — меняли наряд леса и долины, сбирались последние урожаи, завершалась заготовка припасов к зиме. В лесах раздавались голоса влюбленных оленей и лосей, к югу тянулись стаи птиц. Хотя солнце еще дарило тепло, но уже не радовало.

А в этих краях все еще продолжалось лето, словно не веря в то, что где-то может быть холодно. Ни единой сединки не было в косах деревьев, все еще мелькали в траве огоньки цветов, перекликались птицы, а с берега ближнего моря доносился манящий шум прибоя.

Здесь и деревья росли не такие, как на севере, — они были выше, шире, гуще. По их стволам вилась повитель, по склонам невысоких, гладких от времени гор взбегали к вершинам пестрые луга.

Тарх шел куда глаза глядят. Он хоть и заблудился, все же отказывался себе признаваться в этом.

Первые два-три дня парень еще шел по следам, оставленным бурым жеребцом отца. Глубокие, с вывороченной землей и обломанными кустами ямы от копыт виднелись издалека, но потом пропали. Тарх и не подозревал, что на самом деле под седлом его отца был Ящер, снова принявший свой настоящий облик.

Тарх продолжал следовать в том же направлении, надеясь, что рано или поздно опять нападет на следы. Но миновало слишком много времени — очевидно, Перун свернул в сторону.

Однако унаследованное упрямство мешало Тарху повернуть, и он продолжал безнадежный путь.

Склон, по которому он шел, зарос густым лесом. Узкая тропинка извивалась меж стволов и камней. В кронах попискивали птицы.

Неожиданно тишину леса нарушили постепенно приближающиеся странные звуки — звонкий топот, фырканье, взвизги и лопотание, будто невнятно спорили несколько девушек.

Уже третий день Тарх не встречал ни одного человека, а потому поспешил на шум.

Тропа сделала поворот, резко метнулась по склону вниз и выскочила на небольшую прогалину, с другой стороны которой открывалась расщелина, где звенел ручеек. Оттуда по той же самой тропе прямо на Тарха двигались те, чье присутствие он почуял недавно. Увидев, кого он принял за играющих девушек, парень застыл на месте.

На прогалине веселились десятка полтора молодых кобылиц. Все они на первый взгляд казались одинаковыми — высокие, тонконогие, светлой масти, с длинными мягкими гривами и хвостами, явно никогда не знавшие узды и седла. Весело фыркая, они скакали и катались по траве.

Пораженный увиденным, Тарх сделал несколько шагов, прежде чем одна кобылка случайно не заметила его. Взвившись на дыбы, она завизжала совсем как маленькая девчонка, которая внезапно увидела, что за нею наблюдает парень.

Кобылицы мигом прекратили игру и сбились в кучу, топорща хвосты и настороженно блестя глазами. Они явно боялись человека.

Тарх протянул к ним руку.

— Простите меня, — заговорил он тихо, — я чувствую — мать меня обучила, — что вы не просто лошади, а юные девушки. Кто-то наложил на вас заклятье. Не бойтесь меня! Я заблудился в этих краях и прошу у вас помощи и совета!

Это и в самом деле было так. Выросший среди речной и лесной нежити, Тарх с младенчества знал, что есть на свете такие, кто может не только менять свой облик, но и превращать других людей в животных и чудовищ. Несомненно, эти девушки когда-то встретились с чародеем.

Кобылицы с любопытством блестели глазами, раздумав убегать. Тарх осторожно подошел — между ним и ближайшей кобылкой было не такое уж большое расстояние — только протяни руку.

— Я прошу у вас помощи, — снова заговорил Тарх. — Мне нужно найти того чародея, что заколдовал вас. Я понимаю, вы наверняка боитесь и ненавидите того, кто обратил вас в лошадей, но если вы мне поможете, то сначала я попрошу его отомстить одному человеку, а потом уничтожу его. Тогда чары с вас спадут и…

Кобылицы заметно заволновались.

— Вы думаете, что я не справлюсь? — догадался Тарх. — Ничего, я смогу! Я…

Внезапно он рванулся вперед, и кобылицы бросились врассыпную. Все, кроме одной — Тарх крепко держал ее за гриву. Она жалобно заржала, пытаясь вырваться. Ее подруги, опомнившись, накинулись было на Тарха, но тот ужом скользнул между ними и одним прыжком оказался на спине пленной кобылицы, цепляясь изо всех сил.

— А ну, неси меня к чародею! — приказал он. — Иначе пожалеешь!

Кобылица встала на дыбы, потом прянула вверх, поддавая задом, заметалась на поляне, прыгая и брыкаясь. Остальные метались подле, стараясь зубами — стащить человека, но больше мешали друг другу. Вырвавшись наконец из кольца, кобылица ринулась куда глаза глядят вместе с вцепившимся в ее гриву Тархом.

Обхватив руками гибкую шею кобылицы, Тарх зажмурился, отдавшись на милость судьбы. Лошадка неслась напролом по лесу, не замечая преград — вламывалась в заросли, одним скачком преодолевала русла ручьев, овраги, чуть не кувырком скатывалась со склонов. Она то брыкалась, то принималась кататься по земле, то вертелась волчком, то с размаху ударялась боком о дерево. Ее жалобное ржание, напоминавшее крик ужаса, далеко разносилось окрест. Взволнованные голоса ее подруг давно стихли вдали.

Исхлестанный ветками Тарх даже не заметил, когда прекратились бесконечные толчки и прыжки. Кобылица была покрыта пеной, тяжело дышала и гнула гордую шею до земли. Парень выпрямился и пнул пятками крутые бока:

— Живо вези меня к чародею!

Кобылица почти застонала, пошатнулась, но Тарх кольнул ее ножом в бок, и она была вынуждена подчиниться. Непрестанно подгоняя ее ножом, Тарх гнал кобылицу через лес.

Испуганная, исцарапанная, та мчалась вперед.

Лес раздался так резко, что Тарх не успел как следует рассмотреть выдающийся в море одинокий голый утес, казавшийся мрачным даже при ярком солнце. Море билось о камни. Самые большие валы почти достигали сложенной из валунов и стволов старых деревьев ограды. Неровный, кое-где устроенный поверх ограды тын был украшен странно знакомыми предметами, но Тарх рассмотрел их позже — когда кобылица поднесла его к распахнутым настежь воротам и мостку, перекинутому через ров с отвесными стенками. За миг до того, как кобылица одним прыжком влетела в ворота, парень успел узнать странные предметы.

Это были человеческие черепа.

Тарх почувствовал тревогу, но было поздно — он уже оказался во дворе, где замученная кобылка упала на колени.

Парень спешился, оглядываясь.

Во дворе царил ужасный беспорядок — какие-то кости, части доспехов и конской упряжи, исковерканная домашняя утварь, ржавое оружие. В центре двора стоял сложенный наполовину из камней, наполовину из бревен приземистый грубый дом, украшенный черепом твари, которую Тарх никогда раньше не видел. Дом издалека напоминал чудовище, присевшее и распахнувшее крылья — скаты крыши.

У высокого узкого крыльца-влазня толпились давешние лошади, со страхом глядя на изнемогающую подругу. Удивляясь, как это они оказались здесь раньше его, Тарх не увидел хозяйки здешних мест, пока она не подошла ближе.

Это была женщина высокого роста. Годы согнули ее, и все-таки она была огромна — плотная, сильная, закутанная в шкуры диких зверей и кованые доспехи. Густая грива волос окутывала ее до пояса. Грубое лицо напряглось, маленькие глазки под тяжелыми веками полыхнули ненавистью, когда она посмотрела на кобылицу.

Тарх решительно заступил ей дорогу.

— Ты не причинишь ей вреда, — заявил он, сунув нож под нос женщине. — Иначе я разрежу тебя на кусочки. Но я не трону тебя, если ты согласишься помочь мне!

Женщина проворно отпрянула. Глаза ее забегали, словно в испуге.

— Помочь тебе? — хрипло буркнула она. — Не много ль просишь, молодец? И того ль, чего тебе нужно? Обычно у меня иного просят — чтоб смилостивилась и отпустила живым и здоровым!

Она презрительно усмехнулась, но Тарх только подбоченился.

— Не пугай меня! — заявил он. — Если захочу — я в любой час отсюда выйду!

— Ты в этом уверен? — Женщина показала ему рукой за спину. Тарх мгновенно обернулся — для того, чтобы увидеть, как ворота с треском захлопнулись.

Он развернулся к хозяйке, сжимая кулаки. В глазах его загорелось бешенство.

— Немедленно прекрати издеваться! — крикнул он. — И отвечай: согласна ты помочь мне?

Кобылицы шарахнулись в стороны с ужасом. Женщина тоже отпрянула.

— О помощи, стало быть, просишь? — выдавила она. — Только с тебя за нее кое-что потребую!

— Я готов! — пылко воскликнул Тарх.

Грубые пальцы тут же вцепились ему в запястье:

— Пошли!

Женщина потащила гостя через двор. Кобылицы смотрели ему вслед, и Тарх был готов поклясться, что в их ржании слышалась насмешка.

Хозяйка подвела Тарха к низкой деревянной дверке в стене у самого пола и пинком распахнула ее.

— Иди, — приказала она. — Внизу увидишь кадку. Сможешь ее поднять да на свет вынести — считай, половину отработал.

— Раз плюнуть! — фыркнул Тарх и прыгнул вниз. Ступеней не было. Охнув от неожиданности, парень упал на ворох соломы.

Здесь было темно, хоть глаз коли. Привстав, Тарх повел протянутыми руками по сторонам, ища ощупью кадку, и вздрогнул, когда что-то щелкнуло и холодные железные обручи сомкнулись на его руках.

Рванувшись назад, Тарх обернулся ко входу.

— Хозяйка! — позвал он. — Хозяйка! Здесь…

Но голос его осекся — дверь захлопнулась, и он услышал, как на нее снаружи повесили замок. Затем раздалось довольное хихиканье женщины.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

В ту ночь Дива не спала. Которую уже ночь она проводила без сна — только под утро усталость заставляла ее задремать, но лишь для того, чтобы тут же вскочить и не присесть до самого вечера.

Ох и шумно стало в северной твердыне с некоторых пор! Вернулись Смаргл и Стривер — оба с молодыми женами. Смаргл, правда, вскоре покинул замок — его ладная маленькая жена больше любила берега рек и тенистые рощи. Пока еще было тепло, супруг разыскал неподалеку брошенную несколько лет назад заставу. Она стояла на островке посреди устья одной из речек, берега которой густо поросли лесом. Луне с первого взгляда понравилось новое место, и молодая семья на лето и осень переселилась туда. В замке остались Стривер и Мера.

Оба Сварожича, конечно, в первые же дни рассказали Диве о Перуне — он покинул Синегорье первым, но до сих пор от него не было ни слуху ни духу. И чем больше проходило дней, тем тревожнее было на душе у Дивы.

Но не только одиночество томило ее и мешало жить — за десять дней до возвращения братьев она в очередной раз стала матерью. И снова родилась двойня, как и предсказывал Перун, и снова мальчики. Оказавшаяся связанной по рукам и ногам шестью детьми, Дива сбивалась с ног и от души благодарила Меру, которая, чуть обжившись, принялась ей помогать. Молодая женщина тоже мечтала иметь много детей. Целые дни она проводила с малышами — старшие дети полюбили ее как сестру.

Теперь только отсутствие мужа тревожило Диву, но в ту ночь он явился.

Комната была погружена во мрак. Огарок свечи разгонял тени по углам, бросая загадочные отсветы на стены, своды потолка, дверь в нише, постель под пологом и узкое окно. Дива сидела на лавке подле колыбельки, где спали близнецы, борясь с дремотой. В противоположность остальным, эти малыши росли беспокойными — подолгу не засыпали, часто капризничали и хныкали. Лада, мать Перуна, тоже имевшая шестерых детей, уверяла, что дети здоровы — их беспокоит что-то другое. Возможно, этих двоих ждет особая, ни на что не похожая судьба.

Уставшая за день кормилица давно спала на лавке, а Дива все не могла сомкнуть глаз. Тревога не давала ей покоя — что ждет ее детей? Она задумалась так крепко, что не заметила, как подкралась дрема…

Крик ребенка пробудил ее мгновенно. Женщина бросилась к колыбели, ожидая самого худшего, но мальчики были на месте и лишь ревели в два голоса. Еще не прикоснувшись к ним, Дива поняла, что они голодны — как и их старшие братья в этом возрасте, близнецы постоянно хотели есть.

Разбудив кормилицу, Дива передала ей одного сына и взяла другого.

Накормив детей, обе женщины принялись их успокаивать, но близнецы не желали засыпать. Они расшумелись так, что грозили разбудить и старших братьев.

— Подумать только, — вдруг встрепенулась кормилица, — за окном-то что творится! Настоящая буря!

Дива сердито обернулась, собираясь урезонить женщину, но ее взгляд упал на окно, и она поняла, что та права.

Снаружи бушевала летняя гроза, гневная и жуткая, какая бывает только в горах. Молнии сыпались, как горох из мешка. Гром ревел непрерывно, и монотонный гул дождя заглушал все прочие звуки. Казалось, что вот-вот не выдержат и треснут стены замка или рухнет разбитый молниями утес.

— Неудивительно, что они не могут заснуть, — ворчала кормилица.

Вдали послышался чей-то отчаянный рев. Дива метнулась к окну.

— Сходи к старшим, — быстро приказала она. Не став спорить, кормилица ушла.

Молодая мать не успела пошевелиться, как снаружи в окне что-то мелькнуло. Дива вгляделась, с удивлением узнавая знакомые широкие плечи. Пошатываясь от порывов ветра и пригибаясь под дождем, по крепостной стене к окну бежал ее супруг. Издалека в неверном свете молний витязь показался Диве выше ростом и крупнее, но то был лишь обман зрения. Поняв все, женщина бросилась открывать окно.

Перун подбежал как раз в тот миг, когда обе створки распахнулись. Молния последний раз вспыхнула над башнями замка, озарив его со спины кровавым светом, и он спрыгнул на пол прямо в объятья заждавшейся Дивы.

— Опять ты за свои шутки, — улыбнулась женщина, прижимаясь к его мокрой груди. — Не устал?

— Вестимо, устал, — согласился Перун, отодвигая жену, чтобы снять плащ и пояс. — А еще больше тебя замучил… Заждались тут меня небось?

Дива отвернулась, пряча улыбку — во время своих ночных явлений Перун всегда был мягче, нежнее, словно в нем жили два разных человека. И, сказать по правде, этот второй, что говорил с нею сейчас, нравился ей гораздо больше. Если б он и приходил почаще!

— Заждались, — кивнула Дива. — Братья твои с женами молодыми уж давно вернулись, а Смаргл успел и новое жилье для семьи присмотреть. Все вернулись — лишь тебя дома нет! Что задерживает тебя? Долг?

Перун вздохнул:

— И долг, и боль. А тяжелее всего, что от тебя вдали. И дети наши без меня растут…

При упоминании о детях Дива странно улыбнулась.

— А у меня для тебя добрая весть, — прошептала она. Но Перун уже и сам догадался — младенцы чуть попритихли, когда окно распахнулось и ночной холод ворвался в окно, но потом словно опомнились и начали снова похныкивать.

— Что, уже? — ахнул Перун.

— Тридцать три дня, — прошептала Дива и спрятала лицо на груди супруга. — Мальчики…

— Ай, спасибо тебе, солнышко ясное! — Перун подхватил женщину, закружил по комнате. — Вот так подарочек! Лучше не придумаешь! Спасибо!

Он крепче обнял жену, целуя ее. Ноги Дивы не касались пола, но она и не думала вырываться, а сама обхватила руками шею супруга. Он целовал ее нежно, исступленно, но когда, перехватив поудобнее, поднес было к постели, женщина мягко отстранилась:

— Не надо! Погоди немного, устала я…

В прежнее время Перун бы вспылил, как порой случалось, когда жена отказывала ему в ласке, но сейчас он лишь тихо молвил, кивая на колыбель:

— Ну, так хоть на сыновей взглянуть можно?

Маленький ребенок, пока не научился сам защищаться от зла, легко может погибнуть даже от неосторожного слова или сглаза, а потому все матери так страшатся в первые дни за жизнь своих детей. Сама Дива коршуном кидалась к любому, захотевшему взглянуть на детей Перуна в неурочное время — младших ее близнецов еще не видел никто, кроме Лады и кормилицы, а средних пока прятали даже от мужчин. Но сейчас, когда нежно любящий муж ласково заглянул ей в глаза, Дива только кивнула:

— Будь осторожен!

Тенью следуя за женой, Перун крадучись подошел к колыбели и склонился над младенцами. Они были похожи на средних близнецов — те же светлые волосики завивались мелкими кудряшками, те же синие глаза. В первый миг малыши залились таким ревом, что даже Дива поморщилась, не ожидая от них такого шума, но Перун вдруг протянул руку и качнул колыбель.

— А вы что шумите? — тихо молвил он. — Кричите лягушками на болоте, матери вашей уснуть не даете! Сейчас ночь темна, пришло время сна. День потом придет, радость принесет!

Он еще что-то пошептал, низко склоняясь над колыбелью, и оба близнеца неожиданно успокоились и заулыбались. Изумленная Дива только смотрела на супруга, который ласково успокаивал детей, напевая что-то тихое. Она не подозревала, что ее муж способен на такое, но приходилось верить глазам, когда близнецы вдруг притихли и заснули.

Перун гордо выпрямился навстречу жене:

— Уснули…

— Ты настоящий чародей! — Дива обняла его, ласкаясь. — Даже я не справляюсь с ними… Это Ящер тебя научил?

— Он, — кивнул Перун. — Знаешь, я поклялся себе, что не будет мне покоя, пока я не постигну все, что он знает и умеет. Я давно у него учусь…

— И поэтому тебя так долго нет? — догадалась Дива.

— Да, моя ласочка. — Посмотрев последний раз на спящих детей, Перун отошел от колыбели. — И сегодня мне пора.

Дива не смогла скрыть разочарования.

— Все уходишь и уходишь, — воскликнула она. — Опять меня одну оставляешь!

— На сей раз ненадолго, — Перун набросил на плечи мокрый плащ. — Ты подожди — через несколько дней я вернусь! Не век тебе одной оставаться!

Нежно поцеловав жену в висок, Перун вскочил на подоконник и шагнул наружу.

Ночная тьма поглотила его фигуру, но Дива все смотрела и смотрела вслед мужу, свесившись из окна и не обращая внимания на дождь. Гроза ушла, все вокруг стихло и погрузилось во мрак. И все-таки Дива упрямо смотрела вдаль. Еще один раз увидела она пробирающуюся по стене тень, которая мелькнула и пропала, но женщина успела увидеть большие, чуть изогнутые рога, похожие на рога Велеса.

* * *

Несколько дней потом Дива размышляла над тем, что ей примерещилось. Можно было подумать, что на север явился Велес, но после того случая на свадебном пиру, когда Жива запретила Перуну убивать ее жениха, изгнанник не появлялся поблизости от замка, и даже на границе его никто не видел. Куда он исчез, что с ним — не знал никто. Да и знать никому не хотелось.

Поразмыслив, Дива для себя решила, что ей это померещилось от усталости — хлопоча о детях, она не смыкала глаз несколько ночей подряд. Конечно, усталость и ожидание с кем угодно могли сыграть злую шутку, а потому вскоре Дива забыла и думать о видении и принялась готовиться к встрече с супругом.

Перун не сказал ей, в какой день его ждать. Дива каждое новое утро просыпалась с мыслью, что он вернется сегодня, и каждый вечер засыпала, уверенная, что новый день принесет ей встречу.

Перун явился неожиданно, вечером одиннадцатого дня. Обитатели замка собрались на вечернюю трапезу, когда вдруг снаружи послышался шум крыльев, свист рассекаемого воздуха и чье-то огромное тело закрыло в окнах свет. Затем послышались приветственные крики стражи — их перекрыл ликующий рык Ящера.

— Вернулся! — Дива вскочила с места.

Не помня себя, она вспрыгнула на стол — обходить ей показалось просто невозможным — перебежала его, спрыгнула с другой стороны и первая, обгоняя Живу, бросилась во двор.

Ящер уже складывал крылья, стараясь ничего не зацепить.

Перун, на ходу освобождаясь от плаща и оружия, которые небрежно сбрасывал на руки спешивших за ним слуг, шел через двор. Он нисколько не удивился, когда двери распахнулись и Дива выскочила ему навстречу.

— Вернулся! — закричала женщина, кидаясь ему на шею. — Вернулся! Я так и знала! Я знала, что ты приедешь именно сегодня!

С дороги Перун устал, но был спокоен и рад встрече. Обняв жену и на руках внося ее в дом, он улыбнулся:

— А разве я мог не вернуться?

Дива поджала ноги, устраиваясь поудобнее у него на руках.

— Ты вернулся именно в тот день, когда я тебя ждала!

— А что сегодня за день?

— Ты сам мне о нем сказал, — стыдливо улыбнулась Дива, удивляясь, что Перун забыл про это.

— Когда?

— Когда был последний раз…

На лице Перуна отразилось такое искреннее недоумение, что Дива могла бы заподозрить неладное, но в этот миг он дошел до зала, где собрались его родные. Разговор с женой вылетел у Перуна из головы, и он приветствовал отца, мать, Стривера и Меру. Отсутствие Смаргла сразу бросилось ему в глаза. Он завел беседу о младшем брате и его свадьбе и совсем забыл о собственной жене.

Только поздно вечером, когда они остались одни, Перун словно впервые за весь день увидел Диву. Готовя ложе для сна, она почувствовала тяжелый жадный взгляд мужа, которым он следил за нею.

Перун исподлобья смотрел на жену, невольно по давней привычке сравнивая ее со Ршавой. Даже мертвая, дочь Непры продолжала оставаться страстной и любящей, а Дива и в первую их ночь была холодна. Она вечно чего-то боялась, чего-то ждала и годы спустя продолжала оставаться такой же скромной. И дети… В памяти снова и снова вставал Тарх — так похожий на него, но в то же время такой чужой. А согласись он и Ршава последовать за ним на север — и он бросил бы Диву не раздумывая. Велес исчез, больше он ее не тронет. Поискала бы себе другого мужа!

Дива опустилась перед Перуном на колени, снимая сапоги. Глядя на ее склоненную голову, он стащил с себя рубашку и поднял женщину за плечи:

— Иди ко мне!

Дива покорно села ему на колени. В глазах ее светилась тревога, когда она заглянула в лицо супругу. Женщина искала в нем следы той нежности, которой были полны их тайные свидания по ночам, но Перун истолковал ее испуг по-своему.

— Все боишься? — молвил он. — Чего ты испугалась?

— Ничего, — ответила Дива.

В тот же миг Перун опрокинул ее на ложе и навалился сверху, торопливо сдирая с нее рубашку и шаря руками по обнажившемуся телу. Его жесткие губы закрыли ей рот, мешая вздохнуть. Зажмурившись, Дива сжалась в комочек, подчиняясь силе мужа. После первой ночи он мало времени провел на супружеском ложе, чаще устало засыпая подле заждавшейся жены. И только в те таинственные ночи его словно подменяли — но пришел день, и все вернулось.

Уставшая после недавних родов, Дива только стонала и вскрикивала, подчиняясь яростному напору. Перун словно сорвался с цепи. Он неистовствовал, и когда наконец все кончилось и он отвернулся от Дивы, тяжело и громко дыша, она, измученная, едва нашла в себе силы прошептать, прижимаясь щекой к его лоснящемуся от пота плечу: — Ты никогда еще не был таким… страстным!

Перун на миг перестал дышать и стиснул зубы. Не ее — Ршаву сегодня хотел он держать в объятьях.

* * *

Все сыновья вернулись домой — и жизнь опять пошла своим чередом.

Перун не мог долго усидеть на месте. Несколько дней он отдыхал, а потом как-то на рассвете вывел бурого коня и отправился искать Смаргла и его жену. Вернувшись от брата успокоенным по поводу его судьбы, он всего два дня провел в родных стенах — кмети Стривера обнаружили вторгшихся в южные пределы земли чужаков, и Перун отправился их изгонять.

Миновало больше месяца. Дива привыкла к тому, что ее супруг то и дело исчезает на день-два — точно так же они уже прожили первые восемь лет своей жизни, — и только одно тревожило ее. До сих пор Перун ничего не знал о детях, просто не обращая внимания на осторожные разговоры жены. Дива не знала ничего о Тархе и его размолвке с отцом — для Перуна же после того, как он узнал о существовании парня, перестали иметь значение все остальные дети — как живые, так и еще не рожденные.

Тайна перестала быть тайной внезапно. Кроме двоих старших близнецов, другие малыши постоянно были с Дивой, особенно младшие. Женщина даже немного радовалась, что муж не замечает ее — она могла все тепло и любовь отдавать им без остатка. Мальчики росли более живыми и бойкими, чем их старшие братья, и требовали больше заботы.

Однажды ночью тишину комнаты нарушил двухголосый детский рев. Дети плакали и раньше, но не тревожили отца. Но в тот день Перун, спавший чутко перед предстоявшей ему дальней дорогой, проснулся. Приподняв голову, он с удивлением увидел, как Дива поднялась, оправила рубашку и поспешила вон.

За низкой дверкой в нише вспыхнул огонек свечи, и послышался голос Дивы, успокаивающей малышей. Она уговаривала их не шуметь и не будить отца.

Удивленный Перун встал и последовал за женой. В щель приоткрытой двери он увидел колыбель. Дива склонялась над двумя младенцами. Нежность, с какой она смотрела на них, не оставляла сомнения — это были ее дети.

Перун шагнул в комнату, распахивая дверь. Свечка замигала, едва не погаснув. Дива в первый миг вскинулась, загораживая малышей, но узнала Перуна и улыбнулась.

— Прости, — с виноватой улыбкой молвила она, — разбудили мы тебя!

Перун подошел к колыбели, посмотрел на детей. Дива исподтишка разглядывала его лицо, ища знакомую грустную нежность.

— Дети? — спросил вдруг Перун. — Откуда здесь дети? Чьи они?

Дива удивленно заморгала — она не ожидала этих слов.

— Твои, — прошептала она. — Это твои сыновья, Перун…

Витязь отчужденно глянул на малышей. Устав плакать, они только нудно хныкали.

— Мои? — переспросил он таким тоном, что Диву всю передернуло от страха. Чтобы не выдать своего смятения, она склонилась к сыновьям.

— Твои, — тихо отвечала она. — Я так хотела, чтобы ты увидел их… еще раз… Но ты все сражаешься, все спешишь куда-то и не замечаешь ничего. Прости, что я так говорю, но ты воин, что мы тебе!..

Перун стоял и смотрел, как его жена хлопочет, успокаивая детей. Понемногу малыши стихли, чувствуя тепло и заботу матери, и только тогда Перун подал голос.

— Скажи мне, Дива, — прошептал он, — я ничего не понимаю, но ты-то… когда ты успела?

Женщина изумленно выпрямилась:

— Забыл?.. А та осенняя ночь, когда…

Она недоговорила — Перун задумчиво потер лоб.

— Осенняя ночь, говоришь? — переспросил он. — Это когда я…

Он осекся, вспоминая свое возвращение из Диких Лесов как раз незадолго перед тем, как явился Стривер звать братьев на подмогу.

— Да, да, тогда, — торопливо добавила Дива. — Забыл?

— Забыл, — кивнул Перун, и взгляд его неожиданно стал теплеть. — Значит, ты все-таки родила мне сыновей?

Он еще раз оглянулся на колыбельку и вдруг сгреб Диву в объятья, закружив ее по комнате.

— Родила, родила, — повторял он. — Все-таки родила!.. И ты молчала! Да об этом надо было сказать давно… Когда они родились?

Дива молчала, сбитая с толку — Перун вел себя так, словно и не знал ничего о близнецах. Но кто, как не он, успокаивая их полтора месяца назад? Кто, как не он, стоял перед нею на коленях, слушая, как малыши шевелятся во чреве? Кто, как не он, зачал их?

— Недавно, — вымолвила она наконец. Ей хотелось сказать, что недавно малышам исполнилось два месяца, но Перун не дал ей договорить и, поставив на ноги, поцеловал.

— Верно, устала ты с ними, — сказал он. — А мне поведать о том боялась… Ну что ж, теперь все по-иному пойдет! Теперь ты увидишь, что будет!

Улыбаясь так весело и молодо, что у Дивы сжалось сердце, Перун оглянулся на близнецов и, подмигнув им на прощанье, поспешил прочь, увлекая жену за собой.

Дива прижалась к его плечу. У Перуна что-то случилось с памятью, но теперь все позади. Теперь он переменится, и к ней наконец-то придет счастье — не во сне, а наяву.

* * *

Дремавший на крыше южной башни Ящер проснулся уже давно и щурился на встающее солнце. Перун мог явиться в любой момент — сегодня они намеревались слетать в заливы, где якобы видели странных морских тварей.

Ящер медленно расплел длинное тело, расправил крылья, затекшие в прохладном воздухе ранней осени, и зевнул. На ходу разминая лапы, он стал не спеша спускаться на двор.

Перун выскочил ему навстречу, когда огромный зверь уже устроился на прохладных плитах. На ходу поправляя кольчугу, витязь со всех ног мчался к другу.

— Опаздываешь, — проворчал тот, подставляя спину. — Ты впервые проспал рассвет!

Не обращая внимания на ворчанье Ящера, Перун кинулся к его морде, радостно ткнув кулаком в нос зверю.

— Я отец, Ящер! — крикнул он. — Отец!

— Подумать только! — По голосу Ящера трудно было догадаться о его чувствах. — Вот это новость… Но ради нее ты, надеюсь, не отложишь наш полет? Я голоден!

— Нет, конечно. — Перун торопливо перебрался на затылок зверя и пришпорил его пятками. — Я по дороге расскажу!

Ящер довольно заурчал и взлетел, оттолкнувшись лапами от плит. Он поднялся в воздух прямо, как вспугнутая птица, выровнял полет над шпилями замка и полетел в сторону заливов.

Подавшись вперед, Перун дышал полной грудью. Ящер отчаянно работал крыльями, торопясь поскорее найти подходящую дичь. В ушах у них свистел ветер, но они давно научились понимать друг друга при любом шуме.

— Я отец, Ящер! Понимаешь? — воскликнул Перун.

В сознании зверя промелькнул образ Ршавы и парня подле нее, но Перун энергично замотал головой, едва уловив его.

— Вовсе нет! Я узнал это только что!.. Представляешь, Дива родила мне двоих сыновей!

— Сразу? — Сложив крылья, Ящер перевернулся в воздухе несколько раз, выражая восторг и восхищение. — И ты поэтому опоздал? Был подле нее? А почему я ничего не почувствовал?

— Чудак! Она родила недавно! Помнишь, мы ненадолго прилетали?

— Тогда тебе надо быть с ней поосторожнее, — сказал Ящер. — И с детьми особенно…

Окончание своей мысли он скрыл, но Перун почувствовал неладное. Он стукнул кулаком по лбу зверя:

— Что ты мелешь? Как поосторожнее?

— Может, я чего-то не так понял, — в голосе зверя зазвучала обида, — но мать моего младенца была человеком, и я кое-что узнал от нее о людях. Последний раз мы залетали сюда весной…

— Правильно! — подхватил Перун. — Тогда я и зачал мальчишек…

— Если так, то твоим сыновьям еще рано рождаться! — рявкнул Ящер. — Одно из двух — или ты что-то не понял, или здесь что-то не так и тебя обманывают. Твоя жена не успела бы выносить детей за столь короткое время…

В ту же секунду на голову Ящера обрушился удар — сразу две или три молнии разрядились о его лоб.

— Замолчи! — закричал Перун. — Замолчи! Ты это нарочно?

Ящер не издал больше ни звука, но его молчание заставило задуматься.

Размышляя, Перун принялся загибать пальцы. Ящер действительно оказался прав. Но тогда выходило, Дива весной встретила мужа уже непраздной. Если это так, то не он отец ее детей. А кто тогда?

— Эй! — Перун ткнул Ящера в бок. — Поворачивай! Летим обратно!

* * *

Дива впервые по-настоящему была счастлива. Ее супруг наконец-то вел себя по-человечески — прощаясь, обнял и шепнул на ухо: «Не скучай, я скоро вернусь!» Ожидая мужа, она вышивала ему ворот праздничной рубахи. Иногда она поднимала глаза на близнецов — малыши не спали, тараща глазенки.

Одиночество матери нарушала только Мера, возившаяся в стороне со средними детьми. Старшие близнецы носились по двору с детьми остальных обитателей замка — из окна доносился их веселый гомон.

Оторвавшись от работы, Дива залюбовалась на Меру и сыновей. Молодая женщина, почувствовав ее взгляд, подняла глаза и улыбнулась.

— Хочешь таких же? — спросила Дива.

— Да, — призналась Мера.

— Еще родишь, — сказала Дива. — Дети — радость.

— Ты про всех сказала? — вдруг молвила Мера.

— Нет пока. — Дива вздохнула, прислушиваясь к голосам во дворе. — Сам пусть вспомнит…

Мера хотела что-то сказать, но снаружи послышался знакомый уже свист рассекаемого воздуха, сопровождаемый визгом, в котором смешались страх и восхищение — приземление Ящера неизменно вызывало восторг и ужас детворы, которая бежала со всех ног посмотреть на это зрелище.

То, что явился именно Перун, подтвердил громоподобный крик зверя. Обе женщины переглянулись, и Мера встала.

— Пойду к себе, — сказала она. — Не хочу вам мешать!

Дива только счастливо кивнула — Перун вернулся еще раньше, чем обещал, и она считала это добрым знаком.

Коротко попрощавшись с детьми, Мера направилась было прочь, но едва дошла до двери, как та распахнулась, и на пороге возник Перун.

Обе женщины замерли. Сварожича как подменили — с потемневшим лицом, с налитыми кровью глазами, он тяжелым взглядом окинул комнату, и под его взором Мера и Дива отпрянули, а игравшие у очага дети с ревом бросились к матери.

Перун едва сдержался, чтобы не закричать, но вовремя увидел Меру, застывшую перед ним. С трудом совладав с собой, он кивнул ей на дверь, молча приказывая выйти. Княжна шагнула было прочь, но поймала взгляд Дивы и осталась.

— Я сказал, иди отсюда! — вскипел Перун и за локоть вытолкал Меру прочь.

Захлопнув за нею дверь, он повернулся к жене. Дива не смела поднять на него глаз, прижимая к себе заливающихся испуганным плачем детей.

— Это тоже мои? — спросил он требовательно. Дива подняла дрожащее лицо.

— Да, средние, — ответила она тихо, но Перун расслышал.

— Ах, средние… Значит, есть еще и старшие?

— Да, двое… Мальчики…

— А эти где?

Дива не успела ответить — дверь распахнулась, и старшие близнецы ворвались в комнату, очевидно самостоятельно решившие последовать за отцом в покои матери. Им было лет по шести, и уже ясно можно было сказать, что они совершенно не похожи на Перуна. Встретив враждебный взгляд, мальчики попятились, но присутствие матери удержало их на месте.

— Сколько им? — спросил Перун. Его холодный голос заставил вздрогнуть и мать, и детей.

— Шесть… седьмой пошел, — тихо ответила Дива и незаметно кивнула детям, чтобы они уходили. — Я называла их сама — тебя не было… Их зовут…

— Меня это не интересует, — отмахнулся Перун. — Скажи лучше — откуда у тебя дети?

Дверь за старшими мальчиками уже закрылась, и Дива пожалела, что не удалила с ними и их братьев.

— От тебя, — ответила она. — Ты их отец!

— Этих? — Перун кивнул на дверь и колыбель. — Меня семь лет не было дома, а старшим нет и семи!

— Позволь мне сказать… Ты уехал в Дикие Леса, оставив меня с младенцем под сердцем. В день прощания я пыталась тебе все сказать, но ты так спешил, что не понял меня или не захотел понять. Только Даждь меня выслушал — я просила его поберечь тебя для твоего ребенка.

— Если Даждь явится сюда и сам подтвердит твои слова, я готов буду ему поверить, — сказал Перун. — Но откуда взялись остальные?

Понимая, что происходит, дети снова разразились плачем. Но Дива не стала их утешать, а гордо выпрямилась, взглянув в глаза Перуну.

— Не заставляй меня оправдываться, — бросила она ему в лицо. — Они все от тебя! Вспомни — ты являлся ко мне за эти годы несколько ночей и…

— Являются только призраки и духи, — перебил Перун. — Меня здесь не было.

Глаза его сердито сверкнули, и Дива отшатнулась.

— Но это был ты! Ты! — воскликнула она. — Я не могла ошибиться!

— Скажи уж лучше — не хотела! — Внезапно Перун понял все. — Кто-то бегал сюда, оставляя тебе детей, а когда вернулся я, вы с любовником решили скрыть ото всех твою измену и придумали для меня отговорку! Надеялись, что я настолько занят своими делами, что ничего не пойму?.. Как, должно быть, смеялись вы, сочиняя для меня басню, да только я не поверил!.. Говори, кто он!

Перун сделал шаг вперед, сжимая кулаки. Решив, что он хочет ее ударить, Дива отпрянула к стене, но потом бросилась к детям и закрыла их собой. Тело ее напряглось в ожидании удара.

— Это был ты… Ты, — прошептала она и заплакала. Дети испуганно притихли. Замер и Перун.

Долго Дива не решалась поднять глаз. Когда же она взглянула на то место, где только что стоял Перун, его в покоях уже не было.

Перуна не было и в самом замке. Выскочив из покоев жены, он со всех ног кинулся к Ящеру и улетел в неизвестном направлении.

Не желая никого видеть, Сварожич забился на один из необитаемых островков в заливе, до которого так и не смог добраться сегодня утром. Несколько дней он не казал оттуда носа. Даже исконные обитатели островка — десяток птичьих семей и мелкие зверьки — не знали о его присутствии. Все это время Перун просидел в маленькой пещерке в камнях, слушая крики птиц и строя планы мести. Чтобы не мешать ему, Ящер ненадолго убрался с глаз долой и все это время охотился за акулами в открытом море. Он рискнул вернуться на десятый день — к тому времени Перун успел проголодаться и в его голове созрел план.

Теперь друзья ждали наступления темноты. Короткое северное лето кончалось, ночи становились все длиннее и темнее. Стоило закату расцветить красками небеса, Ящер потихоньку взлетал и вместе с Перуном отправлялся к замку. Там, приняв над башнями облик огромной тучи, он проводил всю ночь и только перед рассветом возвращался на остров.

Перун ждал появления своего соперника. Рано или поздно, решив, что Сварожич уехал надолго и вряд ли вернется до зимы, тот должен поверить в это и прийти. Тогда-то ему не поздоровится.

Но миновало почти тридцать дней напряженного ожидания, прежде чем в одну из осенних ночей, холодную и сырую, засевший на крыше главной башни Перун заметил внизу какое-то движение. Пользуясь тем, что в руках стражи гасли факелы, неизвестный почти ползком, чтобы не заметили его на гребне стены, пробирался к женской башне.

Перун мысленно окликнул висевшего в поднебесье Ящера, призывая его быть готовым ко всему, и стал спускаться. У двери в покои Дивы они окажутся одновременно. Будет ли она тогда отрицать свою измену?

Но когда Перун добрался до двери, то сразу догадался, что неизвестный гость уже опередил его.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

На сей раз Диву разбудил осторожный стук в ставень. Снаружи было тихо, только свистел ветер, и кто-то настойчиво и упрямо стучал в окно.

Дива щелкнула огнивом, затеплила свечу — от волнения с первого раза не получилось — и села на постели, не решаясь спустить ноги на пол.

— Кто тут? — шепнула она.

— Открой, — молвил смутно знакомый, хриплый голос. После того как Перун ясно дал ей понять, что она ему не нужна, Дива запирала на ночь окно, выбросив из головы все, что связано с мужем. Ничего глупее он придумать не мог, кроме как обвинить ее в измене. Она не виновата, что у него плохо с памятью! Если он так хочет, пусть вообще не является больше! Только и умеет, что зачинать ей детей — недавно, три дня назад, Дива с ужасом поняла, что снова тяжела от него, и решила, что больше не допустит мужа на свое ложе. Она сильно устала после третьих родов и боялась за свою жизнь и жизнь этого нового младенца. Гость постучал настойчивее.

— Кто ты? — громче повторила Дива. — Имя!

Она сузила глаза, шепча про себя заговор от ночных духов.

Некоторое время гость молчал, словно и впрямь был духом.

— Я это, Дива, — наконец виновато ответил он. — Перун…

Дива запнулась на полуслове.

— Нет! — прошептала она. — Уходи откуда пришел!

Гость стукнул уже кулаком.

— Открой! — повысил он голос. — Открой, честью тебя прошу! Два слова всего сказать…

— Что я не жена тебе больше и ты рвешь со мною? — перебила его Дива. — Это я и сама поняла… Знаю, какой позор на меня ляжет… а только сумею сыновей твоих поднять. Братья твои из них воинов сделают не хуже, чем мог бы ты! Вырастут, будь уверен!

— Но Дива! — взмолился гость. — Ради детей открой! Я тотчас же уйду, но не могу я то, с чем пришел, в пустоту говорить — мне глаза твои видеть надобно! Позволь сказать, что наболело, а потом я уйду, коли гонишь! Детьми в том клянусь!

Запоздало коря себя за то, что делает, Дива встала и подошла к окну. Перун за ставнем почти перестал дышать.

— Скажешь, что хотел, — и уходи, — последний раз предупредила Дива и откинула щеколду.

Ставень распахнулся от мощного толчка. Перун ввалился в покои прямо к ногам Дивы. Она отступила, ожидая, когда он встанет, но Сварожич не собирался этого делать. Выпрямившись, он снизу вверх глянул на жену.

— Говори, — потребовала она.

— Я в вине пришел сознаться, — покаянно молвил Перун, опуская голову. Взлохмаченные непослушные волосы его рассыпались по плечам, и Дива некстати вспомнила, как нравилось ей перебирать и причесывать его кудри. Чтобы не оттаять душой, она закусила губу и поднесла свечу к запястью, нарочно причиняя себе боль.

— Прости меня, — тем временем молвил Перун, не поднимая лица, — Обидел я тебя, доверие и любовь твою растоптал. Ни в чем ты не виновата, а из-за меня теперь на тебя позор ляжет… И дети — заугольниками их кликать станут, а их-то вины нет. Все я! Прости… Я много думал… Права ты — нельзя нам больше вместе, не хочу я тебе больше горе причинять. Уйду я навсегда, даже имени моего ты никогда не услышишь, а если долетит, то новое, ибо я прошлое свое уничтожить хочу. Только ты прости, если сможешь, потому что, боюсь, нет мне прощения… Что я наделал!

Он схватился за голову и глухо застонал.

Дива все держала огонек свечи у ладони. Стиснув зубы, она терпела, но потом не выдержала и тихо вскрикнула.

Перун мгновенно вскинул голову и увидел на ее нежной коже след ожога.

— Что ты! Что ты! — вскрикнул он, бросаясь к женщине. — Зачем? Ради меня? За что?

Схватив обожженную руку, Перун торопливо поцеловал красное пятно. Под его прикосновениями боль неожиданно быстро стала спадать, а красное пятно начало уменьшаться.

Исцелив ожог, Перун не выпустил руки Дивы.

— Не стою я того, чтобы ради меня на такое идти, — молвил он. — Побереги себя хотя бы ради детей.

Он притянул ее к себе, но Дива и не думала вырываться. Даже позволила взять из рук свечу и отставить ее в сторону. Перун осторожно обнял ее ноги.

— Ухожу я, — повторил Перун. — Молчи! Все решено! Не отговаривай меня! Я люблю тебя и соглашусь лучше навеки расстаться с тобой, чем оставаться подле. Ты еще не понимаешь до конца всю боль, что я тебе причинил…

— Исцелил, — прошептала Дива.

— Раны на теле исчезнут, в душе — останутся навсегда, — возразил Перун. — Нет мне прощения. Когда-нибудь ты еще проклянешь меня и благословишь лишь за то, что я покинул тебя… Я сейчас уйду, но пообещай мне, что мои дети не помянут меня недобрым словом. Обещай, что не взрастишь в них ненависти ко мне! Пусть не знают обо мне ничего — ни хорошего, ни дурного… Обещаешь?

— Ты уходишь насовсем? — Дива осторожно дотронулась до его волос.

— Насовсем, ибо не могу больше лгать. Обещай лишь, что дети…

Он недоговорил — Дива наклонилась и поцеловала его в губы.

— Обещаю, — просто сказала она. — У них будет самый лучший отец в мире!

Перун вновь обнял ее ноги, прижимаясь к ней всем телом.

— Я люблю тебя, — сказал он. — А теперь прощай!

— Нет, на сей раз тебе придется немного задержаться!

Новый голос заставил обоих вздрогнуть. Дива оглянулась и закричала. Перун, от которого она невольно загородила дверь, не сразу нашел глазами пришельца. То, что он увидел, заставило его отпрянуть от Дивы. Лишившись опоры, молодая женщина покачнулась, падая, и он немедленно вскочил, обнимая ее. Но даже находясь в полуобморочном состоянии, Дива все-таки нашла в себе силы отстраниться от него.

Она была в ужасе, но и ее спутник тоже казался удивленным. И немудрено — в дверях, держа на отлете обнаженный меч, стоял один Перун, а подле женщины, бережно поддерживая ее — второй. Оба Перуна были похожи друг на друга как две капли воды — даже волосы обоих одинаково топорщились от ветра — только один был в кольчуге и в полном вооружении, а у второго не было ничего, кроме ножа за поясом.

Соперники пристально смотрели друг на друга, а Дива безмолвно переводила взгляд с одного на другого. Она бы давно упала, если бы второй Перун не держал ее за локоть.

Пришелец сделал шаг от двери и не глядя затворил ее.

— Отойди от нее, самозванец, — приказал он, наставляя меч. — Подними руки и назовись. А лучше скинь маску, дабы я мог видеть, кого сейчас убью!

Дива вздрогнула, но человек крепче сжал руки, подтягивая ее к себе силой.

— Ты прольешь кровь здесь, в ее покоях? — спросил он.

— Я пролью и ее кровь, если она не уберется, — был ответ, — Иди вон, Дива, пока я не вспомнил о твоей измене!

Женщина попыталась сдвинуться с места, но не смогла пошевелиться.

— Пожалуйста, не надо, — попросила она еле слышно.

— Пошла вон!

— Оставь ее в покое, Перун! — воскликнул человек. — Ей дурно!

— Притворяется, — фыркнул Перун. — Надеется отвлечь меня… Видишь, Дива, к чему привело твое вранье? Ты и не пыталась скрыть, что этот неизвестный — твой любовник!.. Эй! Покажись, кто ты? От кого она прижила детей?

Не дожидаясь ответа, Перун шагнул к нему, поднимая меч. Лезвие блеснуло перед глазами Дивы. Ей показалось, что из кончика меча вырвалась молния и опалила ее. Вскрикнув, женщина покачнулась и упала на руки незнакомца.

Над нею завис меч, почти доставая грудь человека.

— Я убью тебя, — пообещал Перун, — если ты и дальше будешь испытывать мое терпенье.

Незнакомец поднял на руки Диву и, пятясь, пошел в глубь комнаты. Не сводя глаз с идущего следом Перуна, он опустил женщину на ложе и медленно выпрямился.

— Обещай, что не причинишь ей вреда, — сказал он. Дива с тревогой взглянула на противников. У Перуна, стоявшего подле нее, не было ни одного шанса уцелеть — простой нож не оружие против меча. Но спину его скрывал плащ — может быть, под ним… Диве очень не хотелось, чтобы здесь убили безоружного, кем бы он ни оказался на самом деле — он ведь просил за нее!

Незнакомец сделал незаметное движение, Перун уловил его и шарахнулся в сторону, но было поздно — сорванный с плеча плащ взвился в воздух и упал на его голову. Дива вскрикнула — сзади за пояс незнакомца был заткнут двузубый топор, точь-в-точь такой, какой был у Велеса, но с короткой рукоятью. Незнакомец выдернул его и бросился на Перуна.

— Не смей! — завопила Дива, вскакивая с постели. Незнакомец помедлил — и этого хватило Перуну, чтобы сбросить с головы плащ. Меч и топор встретились, и противники закружили по комнате, осыпая друг друга ударами. Оба они были отличными бойцами, достойными друг друга. Дива с ужасом смотрела на их одинаковые лица, одинаково искаженные гневом и ненавистью.

Сражение тем временем разгоралось — оба Перуна знали, с кем бьются. Остановить бой могла только случайность — оплошность со стороны одного из них, которая будет стоить ему жизни.

Постепенно один из Перунов начал теснить своего противника. Отражая град ударов, тот пятился, постепенно приближаясь к ложу, на котором скорчилась Дива. Испуганная женщина не сводила глаз — ей самой хотелось узнать, кто из них настоящий, но она не смела и молиться за победу одного из противников, скованная страхом.

Тот Перун, что вошел к ней первым, уже стоял над нею. Несколько раз он пытался прорваться к окну или двери, но второй не давал ему этого сделать.

Первый в очередной раз рискнул прорваться, приняв тяжесть меча противника на рукоять топора, он отбросил Перуна на несколько шагов и рванулся в сторону распахнутого окна. Стремясь срезать угол, он зацепился за ложе. Этой краткой заминки хватило, чтобы второй Перун догнал его.

Отчаянный крик Дивы, над которой взвился меч, заставил беглеца обернуться. Уворачиваясь от лезвия, описывающего сверкающую дугу, он шарахнулся прочь — и врезался лбом в витой столбик полога.

Послышался треск. Столбик переломился, но и Перун упал на колени, хватаясь за голову. Под пальцами его показалась кровь из рассеченного лба. Он не успел пошевелиться, как его противник вырос над ним, занося меч для последнего удара.

Однако Перун не смог опустить оружия на поверженного. На его глазах оглушенный болью противник начал меняться. Рана помешала ему контролировать себя, и он стал самим собой.

Прежде чем Перун опомнился, перед его глазами взметнулись вверх изогнутые рога, рассыпалась по широким плечам угольно-черная грива — и в следующий миг Велес проворно откатился в сторону, попутно подхватывая оброненный было топор.

— Велес… — только и смог вымолвить Перун. — Ты?

Изгнанник пригнулся, поудобнее перехватывая топор и исподлобья глядя на противника. Лоб его над глазами был рассечен, и кровь заливала горбатый нос, что придавало сыну Земун зловещий вид.

— Значит, это был ты, — Перун пошел на него, — ты — тот, с кем эта женщина приживала все эти годы детей… Ты решил, что так сумеешь отомстить мне? Но ты немного просчитался. Этот день станет последним в твоей жизни, а также в жизни твоей любовницы и ваших…

В этот миг Велес бросился на него.

Прыжок его был так стремителен, что Сварожич еле успел поднять меч для защиты. Топор обрушился на него с такой силой, что металл жалобно заскрипел. Глаза противников встретились. Перун был моложе, но Велес значительно сильнее. Налегая плечом так, что затрещала ткань его рубахи, он заставил Перуна опустить меч и боднул его головой, как настоящий бык.

Запрокидываясь назад, Перун рухнул на пол, роняя оружие. Дива закричала, когда над ним оказался Велес, но изгнанник не стал тратить время на упавшего. Перешагнув через противника, он кинулся к женщине и одной рукой подхватил ее, перебросив через плечо.

Дива забилась в его руках, но с таким же успехом можно было сухому листику спорить с ураганом. Придерживая ее так легко, словно она ничего не весила, похититель бросился к окну.

Перун вскочил на ноги в тот миг, когда Дива оказалась в руках Велеса. Не помня себя, он бросился вдогонку, но опоздал — похититель уже скрылся в темноте ночи вместе со своей жертвой.

Высунувшись из окна, Перун до боли в глазах всматривался во тьму, одновременно призывая Ящера. Зверь отозвался мгновенно, но ошеломленный случившимся Сварожич не сразу это понял. Выбравшись из окна на узкий каменный парапет, он отчаянно вертел головой, напрягая все чувства в надежде заметить хоть какое-то движение.

Ящер плавно соскользнул к нему по стене. Его огромная тень шевельнулась в поле зрения Перуна, привлекая внимание.

— Случилась беда, — уверенно изрек зверь.

— Велес, — только и смог вымолвить Перун. — Он был здесь… и похитил ее…

— Садись. — Плоская голова придвинулась к нему. Одним прыжком Перун перебрался на затылок зверя, и тот оторвался от стены, не тратя времени, чтобы выровняться. Толкнувшись, он взмыл вверх, поднимаясь над замком, и тут же резко спланировал вниз, описывая круг у самой земли. Его светящиеся в темноте глаза обшаривали каждый камень, каждую трещину в скалах. Похититель не должен был далеко уйти со своей добычей, он где-то здесь. Настроившись, Ящер ловил тепло, исходящее от двух тел, но горы были холодны и мертвы. И нигде не было даже следов Велеса.

— Он должен быть где-то здесь! — вскипел Перун после третьего крута. — Он не должен успеть вырваться! Не улетел же он по воздуху!

Мысль Ящера тут же кругами устремилась в стороны, ощупью изучая пространство вокруг, проникала внутрь спящего замка и в подземелья. Нигде никакого движения, нигде нет и следа присутствия чужака. Поднявшись выше, вровень с крепостной стеной, он сделал еще один круг.

— Хватит топтаться на месте! — не выдержал Перун. — Лети вперед!

— Куда? — отозвался Ящер. Голос его звучал невозмутимо, хотя в сознании все смешалось. — Должен признаться, я ничего не понимаю. — Он отвел глаза даже мне! Я ничего не чувствую, словно он прошел сквозь пространство!

— Он украл мою жену! Это ему даром не пройдет! Я отомщу ему!

— Согласен, но сначала его надобно отыскать!

— И мы сделаем это сейчас же!

Перун с силой грохнул по голове Ящера, и тот, решив не спорить, опять отправился в облет замка, описывая все большие круги в надежде, что наткнется на след Велеса.

* * *

Когда Велес перебросил Диву через плечо, она принялась отчаянно отбиваться, стараясь выскользнуть из его рук. Не обращая внимания на ее сопротивление и крики, похититель выскочил из окна и помчался в темноту, куда глаза глядят.

Страх придал Диве силы. Она забилась в руках похитителя, грозя свалиться с его плеча, и он перехватил ее двумя руками так, что у нее потемнело в глазах. Силы покинули ее, и Дива лишилась чувств, успев заметить лишь провал бездны, в которую спрыгнул ее враг.

…Она долго не приходила в себя — сказывались страх и усталость. Но наконец мрак небытия отступил — словно волны черного ледяного океана разомкнулись, вытолкнув ее на поверхность, к свету и теплу.

Еще не открывая глаз, Дива вспомнила все, что с нею случилось. Ночной бой, страх, боль, Велес — все смешалось в ее сознании. Последнее, что она помнила, было падение в бездну.

Но сейчас все было позади. Она лежала в тепле, на мягких шкурах. Неподалеку потрескивал огонь, а поодаль глухо завывал ветер. Почему-то было так сладко слушать вой непогоды сейчас, здесь.

Дива даже улыбнулась, и тотчас рядом кто-то пошевелился. Хозяин этих мест придвинулся ближе, склоняясь над нею. Он боялся дотронуться до нее, причинить боль — это было слышно в его тяжком дыхании. Он мягко дотронулся до ее щеки, и Дива открыла глаза.

Только что она готова была поверить, что все случившееся с нею — страшный сон. Но нет, это была самая настоящая явь. Она лежала на низком массивном ложе, заботливо укрытая шкурами медведей. Над ее головой смыкались грубо сработанные стены лесной заимки, сложенные из толстых бревен с низким потолком. Темноту разгонял огонь в каменном очаге, а над нею склонялся Велес. Взглянув на его рога, в его раскосые блестящие глаза, Дива снова почувствовала дурноту. Превозмогая слабость, она рванулась прочь, как раненое животное. Ужас схватил ее за горло. Парализованная страхом, она только моргала.

— Успокойся, — первым нарушил молчание Велес и дотронулся до ее руки. — Ты еще слишком слаба.

Его прикосновение заставило женщину передернуться от отвращения. Она попробовала отодвинуться, но Велес притянул ее назад.

— Лежи смирно, — строго приказал он. — Ты чуть не потеряла ребенка. Не двигайся, если хочешь его сохранить.

Но Дива и так уже начала чувствовать тянущую боль, поднимающуюся снизу. Мысль о ребенке заставила ее оцепенеть, а Велес вдруг бережно погладил ее по голове.

— Через день-два ты будешь совсем здорова, — тихо пообещал он. — Только не губи себя.

Понимая, что женщине тяжело видеть его так близко от себя, Велес перебрался к огню. Там на углях стоял закопченный горшок. Хозяин занялся им, совершенно забыв о гостье. Дива мужественно боролась с приступами боли и слабости, но соблазнительный дух, поднимавшийся от горшка, заставил ее забыть о недомогании.

— Где я? — решилась спросить она.

— У меня, — отозвался Велес, не повернув головы. — Это мой дом… Прости, что пока не могу предложить тебе ничего получше,

— От тебя я не приму ничего, — ответила Дива,

— Я в самом деле не готов был к похищению. — Велес, казалось, не слышал ее слов. — Если бы я решился на это заранее, я бы позаботился о более удобном доме… Правда, тогда он не был бы настолько безопасен, но какое это имеет значение, когда в нем ты!

Он повернулся к Диве от очага. Свет огня падал на его морду сбоку, и Дива ясно увидела свежую рану у него на лбу — свидетельство недавнего боя. Кровь запеклась горкой, пряди гривы прилипли к ране. Это напомнило Диве о том, что случилось, и она приподнялась на ложе.

— Немедленно доставь меня назад!

Велес опять пропустил ее слова мимо ушей. Перелив часть варева из горшка в миску, он из-под старой, но чистой тряпицы достал добрый ломоть хлеба и ложку и поднес все это Диве.

— Ешь, — сказал он. — Тебе надо восстанавливать силы после болезни!

Дива ожгла его взглядом, в котором смешались гнев и презрение. Она холодно посмотрела на явно самодельную утварь.

— Как ты низко пал! — прошептала она. — Ты же был лордом! И был равен моему отцу и Сваргу! И что теперь?

— Я здесь потому, что любил и люблю тебя, — спокойно отозвался Велес. — И я пойду на все — лишь бы ты жила! А сейчас успокойся и поешь — тебе надо поскорее восстановить силы.

— Ты немедленно вернешь меня назад, к Перуну, — ответила Дива, — если так любишь, как говоришь.

— Нет, — сказал Велес, — ты не выйдешь отсюда по крайней мере еще несколько дней. — Он повернулся к остолбеневшей от возмущения Диве и объяснил: — Ты здесь уже два дня. Все это время ты не приходила в себя. И сейчас еще слишком слаба.

Забыв о боли, Дива села, спустив ноги на пол. Ей показалось, что она ослышалась.

— Как — два дня? — прошептала она. — Целых два дня?.. Да как ты посмел? Как ты мог!.. А мои дети? А мой супруг? Ты о них подумал? Да там же все с ума сходят! А Перун? Ты его не знаешь! Он же теперь… Он убьет меня! Что ты наделал!.. А ну отправь меня назад, чудовище!

Дива сорвалась на крик и разрыдалась, повторяя без конца «чудовище» и «ненавижу».

Велес вдруг вскочил. Его огромная уродливая тень взметнулась, закрыв весь потолок и половину дома. Во тьме глаза вспыхнули огнем, и Дива отпрянула, завизжав. Велес шагнул к ней, и этого оказалось достаточно, чтобы женщина упала на ложе. С ужасом глядя из-под руки на своего похитителя, Дива вдруг поняла, что он может сделать с нею все, что захочет — ударить, убить, сделать своей женой насильно: для этого Велес и похитил ее.

— Рано или поздно ты поймешь: для тебя быть здесь — лучшее, что ты можешь пожелать, — тихо произнес он.

— Нет! — изо всех сил закричала Дива. — Нет!

Велес сжал кулаки.

— Успокойся, — решительно приказал он и, резко повернувшись, вышел, прежде чем Дива выкрикнула ему вслед хоть слово.

Женщина осталась одна. После вспышки гнева боль снова сковала ее, заставив ненадолго взять себя в руки и подумать о ребенке. Она сидела неподвижно, пока внутри все не успокоилось. Страх за свою участь уступил место страху за своих детей — как они там без нее? Не сделает ли Перун им чего-нибудь дурного? Ведь выходит, что они — дети Велеса, по крайней мере четверо младших, зачатые после отъезда Сварожича в Дикие Леса. А может, все-таки нет?

Дива сидела одна еще очень долго, пока ее внимание снова не привлекло угощение, оставленное Велесом. Едва она придвинула миску к себе, как почувствовала, что проголодалась. Еда успела остыть, а хлеб слегка зачерствел, но Дива не заметила этого.

Поев, она снова задумалась о судьбе своих детей и своей собственной, но огонь в очаге догорал, понемногу впуская в дом ночной мрак. Вместе с сытостью подкатывала усталость. Велес не собирался нарушать уединения пленницы. Дива свернулась калачиком на краю ложа с намерением дождаться его возвращения, чтобы опять потребовать отправить ее домой, но не заметила, как уснула.

Когда она проснулась, было позднее утро.

Лучи солнца проникали в дом сквозь небольшие окошки. Светлые пятна лежали на сухих камышах, густым слоем устилавших пол. Дверь была плотно прикрыта, в очаге оставались лишь холодные угли.

Дом был пуст — судя по всему, Велес больше не приходил сюда, оставив пленницу в покое.

Дива села, натянув на плечи шкуру, которой только что укрывалась. В доме царила мертвая тишина, снаружи долетал шум леса — голоса поздних птах, шорох падающей листвы. Издалека донесся рев какого-то зверя. Некоторое время женщина прислушивалась, надеясь уловить хоть один звук, говоривший о том, что ее похититель поблизости — ведь он провел снаружи всю ночь — но все было напрасно. Выходило, что она одна в лесу на целые версты.

Будь она помоложе, Дива, не раздумывая, стала бы готовиться к побегу, но сейчас к ней вернулась вчерашняя слабость. Усмехнувшись мысли о побеге, она осторожно дошла до двери и толкнула ее.

Дверь оказалась не запертой, и Дива тихонько вышла. Остановившись на пороге, она оглядела густой дремучий лес, заросший мелколистным кустарником так, что не было видно ни малейшего просвета. Вековые деревья смыкали кроны над массивной крышей невысокой избушки. В листве были заметны первые просветы — начинался листопад — и в них проникали солнечные лучи. Один из лучей упал на лицо Дивы, и женщина улыбнулась его теплу.

Правее заросли были гуще. Судя по всему, там был склон, а внизу бежала речка. Притворив за собой дверь, Дива прошла туда и поняла, куда девался Велес.

Он сидел на склоне над рекой, и сквозь кусты виднелась его широкая спина. Грозные рога смотрели вверх, как обугленные пожаром сучья. Подтянув колени к груди, изгнанник, не отрываясь, смотрел на лениво ползущую меж крутых берегов реку. По темной воде куда-то плыли опавшие листья, кусты клонились к самой поверхности. Трава вокруг Велеса была примята — тут он лежал, дожидаясь утра.

Велес так глубоко задумался — или же бесконечно доверял ей — что не обернулся на подошедшую женщину.

Дива старалась идти как можно тише, раздвигая кусты. Почти бесшумно ей удалось подобраться на расстояние нескольких шагов, но тут мужество покинуло пленницу, и она остановилась.

Велес медленно выпрямился, устраиваясь поудобнее.

— Это мое любимое место, — вдруг сказал — он, и Дива поняла, что он прекрасно слышал ее приближение. — Я часто сижу здесь. В той стороне, — он махнул рукой куда-то вниз по течению, — эта река впадает в другую реку, а та течет на юг, в места, где живут они…

— Кто — они? — почему-то спросила Дива.

— Люди, — вздохнул Велес. — Те, кого обычно называют смертными дикарями… Я много времени провел с ними после того, как Перун сбросил меня с Пекленских гор. Я повидал все племена, что живут в той стороне, и в каждом находил друзей… Но время для них течет не так, как для нас. Мы говорим — «год», а у них успевает смениться два-три поколения. Измеряя жизнь их годами, я прожил, по их счету, больше, чем все Сварожичи, вместе взятые… Конечно, они боялись моего долголетия — им казалось, что я бессмертен. Меня называли богом, но я уходил сразу, как только мне начинали поклоняться и приносить жертвы… Знаешь, они добры и доверчивы, как дети… Странный и удивительный народ, не такой, как в других частях света. Мне кажется, они в родстве с нами — то есть с вами: лица их девушек и женщин чертами так похожи на лица наших женщин… И наречие — ты бы поняла многих из них с полуслова!.. Они звали меня Волосом и считали, что я приношу богатство. Знаешь, — Велес вдруг привстал, словно увидел что-то на том берегу, — а ведь кое-кто из нашего народа живет там…

Велес говорил тихим голосом, словно беседовал сам с собой. Он ничего не спрашивал, ничего не просил — просто рассказывал, и Дива вдруг почувствовала, что больше не боится его. Она осторожно подошла еще ближе.

— А Родомысл, — решилась она наконец перебить его, — ты ничего не слышал о Родомысле?.. Перун сказал, что он взял себе жену из простых смертных и ушел в восточные леса…

Велес впервые оглянулся на женщину.

— Он основал город на междуречье — великой Ра и Йоки, как ее называют местные племена, — объяснил он. — В самом сердце болот. Сейчас, правда, городов там уже несколько — Хитеж, Резня, Чарград… Я видел его…

— Родомысла? — Дива придвинулась вплотную и, забывшись, потормошила Велеса за плечо. — Как он?

— Слишком стар, чтобы казаться твоим братом. — Велес не смотрел в ее сторону, но рука женщины по-прежнему лежала на его плече. — Сейчас он больше похож на твоего деда… Его потомков уже можно называть народом — так их много… Знаешь, — Велес вдруг просиял, словно только что увидел Диву, — я не говорил, но если бы мы с тобой явились туда, он был бы только рад! Он ведь тоже почти изгнанник, только по доброй воле. И он тоже никого не видел из своей родни, как и я… Впрочем, я, с тех пор как покинул восточные леса и поселился здесь, видел кое-кого — тебя, детей, Перуна… Поедем со мной туда! — Он развернулся к Диве, напугав ее резким движением, — Будешь жить где пожелаешь, хоть подле брата, хоть в ином городе! Ты права — здесь тебе не место. Так я предложу тебе почти княжескую жизнь — ты же знаешь, как я к тебе отношусь!

Велес выпрямился, стоя перед Дивой на коленях. Женщина попятилась, отталкивая его.

— А мои дети? — возразила она.

— Они будут с нами! — воскликнул Велес. — С тобой! Разве я могу разлучить вас?

— Я люблю Перуна, — отрезала Дива. — А ты обманул меня и его!

— А любит ли он тебя? Я не спрашиваю, любит ли он тебя так, как я — просто любит ли он? Способен ли понять и простить? Может ли дать тебе счастье?

Дива отпрянула, прижавшись к дереву.

— Он мой муж, — прошептала она, закрывая глаза, — и отец моего ребенка!.. А ты? Что ты понимаешь в любви и преданности? Ты всегда поступал так, как хотелось тебе. Ты когда-нибудь думал о других? Ты желал только наслаждений и мести — и ты их получил, разбив мою жизнь и мою семью. Ты готов уничтожить все, что мешает тебе. Настанет день, когда и я стану для тебя помехой — и ты расправишься со мной, а может быть, и с детьми… Верни меня домой, прошу тебя!

Велес не двинулся с места, выслушав эту отповедь и не пытаясь возразить. Потом встал, отступил назад.

— Ты еще слишком слаба, — тихо ответил он, — Тебе нельзя волноваться, иначе потеряешь ребенка. Вспомни, как ты перенесла эту дорогу. Подожди. Я хочу, чтобы ты и младенец окрепли для долгого пути!

Дива неверяще распахнула глаза, но Велес молча обошел женщину и направился прочь.

Она долго стояла над водой, погрузившись в раздумья. Когда же, решившись, вернулась в дом, там вовсю хозяйничал Велес. На огне очага опять кипел горшок. Поприветствовав женщину взглядом, Велес заботливо усадил ее у стола, предупредив, что надо немного подождать.

Терпеливо сидя на лавке, Дива при свете дня окинула пристальным взглядом скромное убранство одинокого домика и поняла, что ей очень хочется остаться здесь — навести порядок.

* * *

Осень стояла в тот год неожиданно теплая и долгая. Лишь изредка шли небольшие дожди — чаще небо было чистое, весенне-голубое, щедро дарившее земле тепло. Лето словно решило задержаться здесь подольше — чтобы обитателям одинокой избушки жилось как можно лучше.

Дива жила, сама не понимая, кто она — гостья или пленница. Велес берег ее, как последнюю на свете женщину, терпеливо сносил порой ее упреки, не гнушался приняться за женскую работу, если это было нужно. Но одновременно он следил за Дивой, не позволяя отлучаться далеко без его ведома, и постоянно сопровождал ее во время прогулок по лесу, наблюдая за каждым ее шагом.

Поначалу Дива боялась его — помня его страсть, она все ждала, что однажды он воспользуется их уединением и возьмет ее силой. Но Велес не прикасался к ней. Сам установив границы, за которые нельзя переступать, он медленно приручал к себе Диву. Не раз и не два ловила она на себе его тревожный взгляд, полный тоски и нежности. Он был ласков и предупредителен с нею, но одна мысль о том, что где-то там остались без нее дети, что у нее есть муж, отец ребенка, которого она носила, и что он рыщет по свету в поисках своей жены, мучаясь от горя и ревности, одна мысль о том, что она станет преступницей, воспылав нежными чувствами к своему похитителю, приводила Диву в трепет.

А младенец рос во чреве, и Велес уже начинал прислушиваться к его шевелению, ожидая появления ребенка на свет. Вспоминая, как когда-то он точно так же прикасался ладонью к ее животу, мысленно разговаривая с сыновьями, Дива все сильнее начинала тосковать о них. Миновало уже три месяца, подступала зима.

В ту ночь Велес почувствовал тревогу. Вскочив, он бросился от порога, где спал, к ее ложу. Дива лежала, свернувшись в комочек, и беззвучно давилась слезами. Бережно, как ребенка, Велес поднял Диву и обнял.

— Малыш, да? — молвил он осторожно. Дива покачала головой.

— Я не могу больше, — простонала она. — Я хочу домой. Отпусти меня!

— Если ты тоскуешь о сыновьях, — начал было Велес, — то я…

— Нет! — Дива выпрямилась. — Я хочу к Перуну. Я и так запятнала себя. Я должна вернуться сама, иначе всем будет хуже — ему, тебе, детям. Отпусти меня, если я и вправду что-нибудь для тебя значу. Пойми, это мой долг. Что бы ни случилось, мы никогда не будем вместе. Перун мой муж, он не отпустит меня, но даже если он и согласится, я сама не уйду от отца своих детей.

— Это мои дети, — напомнил Велес.

— Не все! Ты совершил преступление, зачав их, но ты совершаешь новое, разлучая меня с теми, кого я люблю…

— Меня ты никогда не полюбишь, — мрачнея, перебил Велес.

— Пойми, ты не такой, как все! Ты хочешь слишком многого и пойдешь на все, лишь бы получить свое… Тебя, наверное, сможет полюбить какая-нибудь женщина, та, которая ждет тебя, единственного, но мое сердце занято. И я не верю, что ты любил меня когда-нибудь…

— Дива!

— Да, — женщина освободилась от его объятий, села на постели, отвернувшись, — ты не такой, как все. Всю жизнь ты чувствовал это и хотел, чтобы различие исчезло. Многие смотрели на тебя как на ошибку природы, в том числе и женщины, которых ты знал до меня. Две-три неудачи — и ты озлобился на них и на всех женщин в мире. А тут подвернулась я. И ты не мог упустить такого случая.

— Ты не права, — Велес с трудом сдерживался.

— Уверен?.. Хоть раз в жизни посмотри правде в глаза! Вспомни, я же не предавала тебя, не давала тебе надежды. Ты был мне всего лишь другом, братом, но не более!.. Я тебя не виню — ты не был избалован вниманием женщин и мою дружбу принял за любовь. Желаемое ты принял за действительное. Может, это и хорошо — твоя сила, твой пыл — но это не для меня. Где-то на земле есть та, что назначена тебе — твоя единственная, она все поймет, все примет, все простит…

— Будто это правда, — прошептал Велес дрогнувшим голосом.

Дива круто обернулась к нему, заглядывая в его потемневшие глаза.

— Она твоя судьба, — воскликнула она, — а значит, вы обязательно встретитесь! А я должна идти навстречу своей судьбе… Может, там меня ждет гибель, но это мой путь. Никто не должен мешать кому бы то ни было сделать выбор, пусть ошибочный, но свой! Ищи свою судьбу, а меня… отпусти. Так будет лучше…

Велес взял женщину за плечи. Дива отвела взгляд, обнимая округлившийся живот.

— О, если бы твои слова были правдой, — прошептал изгнанник и замолчал.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Несколько дней Велес не разговаривал с Дивой, с головой уйдя в свои мысли, но в день, когда выпал первый снег, он откуда-то привел коня и коротко кивнул пленнице: «Собирайся!»

Дива не осмелилась перечить — взгляд Велеса был такой мрачный, словно он готовился умереть. Оказавшись в его объятьях на луке седла, она зажмурила глаза, вверяясь судьбе.

Конь понесся через чащу, вламывался в кусты, прыгал по камням, как горный баран. Каждую минуту Дива ждала, что он споткнется и все трое упадут в пропасть или в ледяную воду горной реки. Но все окончилось благополучно, и Дива не поверила собственным глазам, когда вокруг вдруг замелькали знакомые места, а потом с вершины сопки ей открылся каменистый утес над морем, на котором высился замок патриарха Сварга.

Велес на миг сдержал коня, давая Диве возможность осмотреться.

— Узнаешь? — спросил он. Дива только кивнула.

— Последняя просьба. — Велес посмотрел в сторону замка. — Ты позволишь мне увидеть их?.. Когда-нибудь, при случае… один раз…

Дива обернулась на своего похитителя, не веря своим ушам.

— О Велес, — только и смогла вымолвить она, — какой ты добрый…

* * *

Сторожа на стенах не поверили своим глазам, когда узнали подъезжающего всадника и его спутницу. Вообще-то Велеса многие из них не знали точно и потому не думали, что он решился появиться здесь в открытую, да еще вместе со своей жертвой. Поэтому перед всадником сразу же открыли ворота, позволив беспрепятственно въехать в замок, и только гонец поспешил оповестить Перуна о возвращении его жены.

Сварожич явился этой ночью перед самой полуночью, залетев ненадолго — вызнать, не объявились ли следы похитителя и его жертвы. С рассветом он хотел возобновить поиски и сейчас собирался в дорогу. Услышав, что рогатый всадник, очень похожий на Велеса, привез Диву, он выскочил во двор.

Это действительно было так. Сторожа топтались у распахнутых ворот, отовсюду выглядывали жители замка, Ящер с гребня стены внимательно разглядывал гостей, а по опустевшему двору не спеша ехал Велес, бережно придерживая Диву. Он с любопытством осматривал замок, который при свете дня последний раз видел, много лет назад. Ящер, разлегшийся на стене и сверкающий оттуда глазами, вызвал его интерес. Несколько секунд огромный зверь и изгнанник пристально смотрели друг другу в глаза. Потом Ящер отвлекся, заметив что-то позади гостя, и Велес обернулся.

На крыльце замер Перун. Он был уже готов для дальней дороги — в доспехах, при полном вооружении. Вытаращив глаза, Перун смотрел на старого врага, но его удивление уступило место ярости, когда он увидел Диву.

Встретившись взглядом с полыхавшими ненавистью глазами Перуна, Велес ничуть не смутился. Одним прыжком он спешился и осторожно помог сойти женщине, поддерживая ее.

Перун покачнулся, опираясь на копье. Перед глазами у него все поплыло, когда он увидел, что идущая к нему женщина беременна. Опираясь на руку Велеса, Дива свободной рукой оберегала начавшее расти чрево. Она смотрела прямо в глаза Перуну, лицо ее с каждым шагом светлело, и Сварожича понемногу начало трясти от бешенства. При одной мысли о том, что невесть сколько человек увидят эту встречу, у него помутилось в сознании, и он не разобрал, что сказал Велес.

Тот с первого взгляда догадался, о чем думал Сварожич, и, остановившись, отступил от женщины.

— Не кори своей жены, Перун Сварожич, — молвил он, — она была верна тебе. Коли хочешь мести — меня одного карай! Люблю я ее и не хочу, чтоб ей было причинено зло. Гордись своей женой, я же от нее отрекаюсь и до конца жизни больше не посмотрю на нее…

Дива ахнула и оглянулась на него. Перун же, расслышавший только последние слова Велеса, вздрогнул, приходя в себя, и окинул пару тяжелым взглядом, задержавшись на фигуре Дивы.

— Никак, опять тяжела? — подал он голос. Дива опустила глаза, прикрывая руками чрево.

— Уже четыре месяца, — шепотом ответила она. — Пятый…

— С привеском вернул! — воскликнул Перун. — Потешился — и в сторону! Ты — муж, ты и корми, а я чист! Так, что ль?

Поудобнее перехватив копье, он бросился с крыльца на Велеса.

— Да ты что! — Дива метнулась к мужу. — Твое это дитя! Твое!

— Пошла прочь, потаскуха! — Не останавливаясь, Перун оттолкнул жену так, что она едва не упала. — Чем ты ее прельстил, урод?

Велес не дрогнул, глядя на Сварожича.

— Выслушай меня… — начал было он.

— Ты все сказал! — обрубил Перун.

— Велес, беги! — отчаянно закричала Дива.

Оба соперника вздрогнули от ее крика, но Перун, которому это восклицание придало сил, тут же бросился в бой. Не смущаясь тем, что его противник безоружен, он налетел на него, готовый с маху поразить незащищенную грудь Велеса.

Тот увернулся в самый последний момент. Краем глаза он увидел Диву, оседающую на землю с белым от ужаса лицом. Она любила Перуна, у нее под сердцем был его ребенок, старшие близнецы могли быть тоже его детьми…

Эти мысли молнией пронеслись в голове Велеса, и он сделал рывок. Перун так и не понял, что произошло, но копье, только что нацеленное в грудь врагу, вдруг ожило и вырвалось из руки, отлетев на несколько шагов. Обезоружив противника, Велес кинулся к коню.

— Закрыть ворота! — закричал Перун. — Ящер, ко мне! В один миг Велес был в седле, но тут же понял, что опоздал. Сторожа сообразили все раньше и уже опустили решетку, закрывая путь к отступлению. А сверху уже расправил крылья Ящер. Его горящие глаза неотступно следили за пришельцем, когти напряглись — зверь готовился схватить его.

И все-таки оставался еще один путь — тот, каким Велес всегда приходил к Диве и каким он унес ее. О нем никто не знал. И Велес кинулся наперерез снижающемуся Ящеру, торопясь проскочить к стене в Девичьей башне.

Огромные когти Ящера щелкнули впустую — зверь промахнулся. Увернувшись от хвоста, Велес помчался наверх, стремясь достичь гребня стены прежде, чем Ящер развернется и кинется на него.

Вихрь, поднятый огромным зверем, толкнул его в спину. Ящер тяжело шлепнулся на двор, на несколько мгновений закрыв беглеца от Перуна, он тут же круто развернулся, убирая крылья и открывая обзор, но за это время Велес успел через три ступеньки взлететь на галерею. Оставалось всего ничего — по другой лестнице добраться до верхнего парапета стены и прыгнуть вниз из бойницы, доверившись силе и удаче.

Поудобнее перехватив копье, Перун в два прыжка запрыгнул на плоскую голову Ящера. Не дожидаясь, пока друг сам выберет наиболее удобную позицию, он притопнул ногой, требуя от зверя немедленно замереть на месте, и прицелился. Велес уже стремительно взбегал по ступеням наверх, к спасению, и Перун понял, что враг сейчас уйдет.

Вложив в бросок всю силу и ярость, он метнул копье в темный силуэт. Плечи беглеца исчезли за камнями стены, но Сварожич мог поклясться, что за мгновение до этого они дрогнули, словно от сильной боли.

— Есть! — закричал он и непременно шагнул бы с головы Ящера вниз, если бы зверь не поспешил сам поднести его ближе к ступеням. Выхватив меч, Перун спешил добить раненого врага.

* * *

О приезде жены Перуна Живе сообщила девушка-холопка, влетевшая в ее покои и застывшая на пороге — госпожа была строга и запрещала входить к ней без разрешения.

— Что случилось? — Жива поднялась.

— Миледи Дива… — От волнения холопка не находила слов.

— О ней что-нибудь известно? — догадалась Жива.

Об исчезновении жены Перуна и матери шестерых детей знали все и терялись в догадках, что могло с ней случиться.

— Да, хозяйка. — Девушка чуть осмелела, заметив, что ее не отчитывают за вольность. — Я слышала только, что ее привел какой-то… — холопка показала руками большие рога, — странный человек…

Когда изгнали Велеса в день свадьбы Перуна, этой девушке было всего два года, она просто не могла ничего знать о Велесе, чье имя запрещалось упоминать. Но Жива прекрасно помнила, кого Перун еще долго презрительно называл ее женихом. Порой во сне Жива слышала его голос: «Когда-нибудь полюбят и тебя…» Неужели он вернулся?

Она сдвинула брови, смерив холопку холодным взглядом:

— Что ты стоишь? Живо отправляйся к себе, и чтобы я тебя здесь больше не видела!

Холопка убежала, забыв закрыть за собой дверь.

Жива торопливо накинула плащ и выбежала из своих покоев. Ее окна выходили в другую сторону — ни двора, ни ворот из них не увидишь.

Девичья башня, что была почти пуста, имела несколько выходов. Главный открывался во двор. Еще один вел на крепостную стену, и два были тайными — из одного можно было потихоньку перебраться в любую часть замка, а из другого открывались подземные ходы, о которых вспоминали в случае осады.

Жива бросилась к ходу в стене, но, еще не добежав, поняла, что подле него кто-то находится. Дверь была распахнута, заливая ход светом. Выскочив из-за угла, Жива чуть не наткнулась на гостя. Вырвавшийся крик замер у нее на губах, и она пошатнулась, побелевшими глазами уставившись на него.

…Копье с глухим стуком вошло в спину чуть ниже лопатки, едва не сбив его с ног. Велес споткнулся, чувствуя, как деревенеет от боли тело, как перестает слушаться правая рука. Перед глазами поплыли кровавые пятна, и он понял, что до спасительной стены ему не добраться, а если и доберется, то прыжок будет означать смерть. Оставалось одно — та маленькая дверь в конце галереи. Каким-то чудом он оказался лицом к ней. Еще можно было попытаться укрыться за нею — если, конечно, Перун не заметит, куда он спрятался…

Раненый рывком выпрямился, хватаясь руками за стену и стараясь удержаться на ногах. Торчащее копье мешало ему — все силы он тратил на то, чтобы сдерживать кровь, не давая ей вытекать из раны. Рога взметнулись перед самым носом Живы, и глаза женщины и беглеца встретились.

Чтобы не закричать, Жива зажала себе рот руками, но в глазах ее стоял ужас. Велес покачнулся, едва не падая на нее, и привалился боком к стене.

— Я… — прошептал он еле слышно, — сейчас уйду… Отдохну и уйду… Только ты… задержи его.

Ноги его подкосились, и он рухнул на колени.

Жива бросилась к нему, пытаясь поднять. Велес, теряющий сознание от боли, только мотал головой и натужно хрипел, задыхаясь — копье пробило грудь чуть не насквозь. Все же ему удалось встать, но было видно, что на большее он не способен.

— Туда! — приказала Жива, указывая на коридор. — Не стой, если хочешь жить!

— Глаза ему… отведи, — еле слышно выдохнул Велес и сделал шаг.

Сцепив пальцы, Жива бросила на него последний взгляд и побежала на двор.

Сделав всего три шага, она нос к носу столкнулась с Перуном, торопящимся ей навстречу с обнаженным мечом. От неожиданности Жива вскрикнула — ей показалось, что брат уже все знает и пришел за нею.

— Где он? — Перун сам был удивлен сестре.

— Кто? — отшатнувшись, Жива не отрывала глаз от лица Перуна — так чары быстрее подействуют.

— Не бойся меня, Жива. — Сварожич отвел меч в сторону. — Я искал Велеса…

— Я сама хотела спросить тебя о нем, — вдруг выпалила Жива.

— А тебе-то он зачем?

— Понимаешь, — Жива отступила еще на шаг, — мне сказали, что он приехал. Я и поспешила — вдруг мне удастся его увидеть? Все-таки когда-то он считался моим…

Она недоговорила и опустила глаза, потому что Перун расхохотался.

— Твоим женихом? — добавил он, — Ты что думала, он к тебе рвался?.. Нет, сестра, ты никогда не повзрослеешь!.. Велес — к тебе? Да ему о спасении своей шкуры надо думать, а не о развлечениях!

— Что ты хочешь с ним сделать?

— Убью, а шкуру повешу вместо вымпела на башню! — Перун огляделся, и вдруг взгляд его упал на камни под ногами. — А вот и следы!

Жива невольно опустила глаза. Здесь, очевидно, беглец упал, торопясь добраться до ее покоев — на камнях виднелись кровавые следы! Еще одно пятно крови оказалось в щели бойницы.

Сломя голову Перун бросился к бойнице и высунулся из нее чуть ли не по пояс, высматривая врага. Жива последовала за ним, от души молясь, чтобы он увидел то, что хотел.

— Ага, что я говорил! — воскликнул Перун, — Вон, внизу!

Жива выглянула. У подножия замка густо разрослись кустарники и молодые деревца, кое-где образовывая почти сплошной ковер. С утра все они были засыпаны снегом, но сейчас, ближе к полудню, снег растаял, и заросли снова превратились в темную бесформенную массу. На голых ветвях болтался, зацепившись, плащ Велеса — шкура пещерного медведя. Возможно, ее наугад швырнул туда беглец в надежде сбить погоню со следа. Сверху были отлично видны кровавые следы на ней.

— Удрал, — сквозь зубы процедил Перун. Лицо его потемнело от ярости. — Но ничего — далеко не уйдет!

Он нацелил меч на шкуру. Сноп искр вырвался из острия и ударил в нее. Сила была такова, что вспыхнула не только шкура, но кусты вокруг, занявшись веселым золотистым пламенем.

Тишину внезапно прорезал короткий стон боли, быстро заглушенный треском огня.

— Все, конец! — Перун торжествовал.

Жива выпрямилась, сжимая кулаки. В глазах ее стояли слезы. Увидев их, победитель неожиданно утратил веселость.

— Ты плачешь? — ахнул он, бросившись к сестре. — Что с тобой?

— Как ты мог! — закричала Жива. — Как ты мог так с ним поступить? За что?

— Ты ничего не знаешь, Жива. — Несколько опешивший от ее напора, Перун отступил. — Ты ничего не знаешь, что он сделал с моей семьей — по закону, я должен теперь покарать Диву… Мне придется это сделать из-за него! Он убил меня! Он разрушил покой всех живущих в этом доме, а ты его жалеешь! Ты о нас подумала?

— Никогда, — прошипела Жива, наступая на брата, — слышишь — никогда не смей больше являться ко мне!

Повернувшись, она решительно направилась к себе. Перун только пожал плечами.

* * *

В коридоре Велеса не было, но следы его вели к покоям. Обходя кровавые отпечатки, Жива ворвалась к себе, заперла дверь на крючок и только тут огляделась. С первого взгляда ей стало ясно, что за стон слышали они на стене.

Просторная уютная комната Живы была обставлена сообразно ее привычкам, оставшимся от дома ее воспитателей в Аркариме. Она была поделена на две половины. В глубине, за пышным занавесом, располагалась изложня, а впереди — горница, где Жива проводила большую часть дня. От ее покоев, тех самых, где ее много лет назад успокаивал Велес в день свадьбы Даждя, нынешние отличались размерами и местоположением в Девичьей башне — были не в пример больше и занимали верхний этаж вровень с крепостными стенами.

Сейчас уютная комната была в беспорядке — несколько лавок были опрокинуты, вещи разбросаны по полу, а через комнату в сторону изложни вели кровавые следы.

Велес сидел на полу, боком неловко опираясь о ложе. При первом же взгляде на него Жива застыла на месте, не в силах даже заплакать. Пол и вещи вокруг были заляпаны кровью, сам Велес тоже был в крови. Рука его лежала на Перуновом копье с обломанным древком — он сам вырвал его из раны и даже попытался остановить кровь, но боль помешала ему. Беглец не открывал глаз, он не шевельнулся, когда захлопнулась дверь, и только по булькающему дыханию можно было догадаться, что он еще жив.

Подбежав, Жива опустилась перед ним на колени, не решаясь прикоснуться к изгнаннику. Все-таки он почувствовал ее присутствие — вздохнул поглубже, попытался пошевелиться, и Жива еле разобрала его шепот:

— Я… я скоро… прости…

Глаза его остановились, и дыхание замерло на посеревших губах.

Жива заглянула в искаженную болью морду полузверя, в тот же миг слезы градом хлынули у нее по щекам, и она припала к груди раненого.

— Ненавижу тебя!.. Ненавижу! — всхлипывала она сквозь рыдания. — Что ты со мной сделал!

* * *

Велес пришел в себя от мягкого прикосновения женских рук к его истерзанному болью телу. Некоторое время он провел в полузабытьи между жизнью и смертью, не понимая, где он и что с ним. Мир вокруг был наполнен болью — даже дыхание, даже биение сердца, даже простая мысль: «Я жив» — все отзывалось мукой. Эта боль долгое время держала его без сознания, но наконец чуть ослабила тиски, и он вернулся в реальный мир.

Не замечая, что причиняют ему боль, или не ведая, что он еще может что-то чувствовать, руки касались раны, промывая ее. Это, очевидно, была не просто вода — рану щипало, а ноздри щекотал терпкий запах трав.

Велес застонал от боли и бессилья — любое движение было для него сейчас слишком болезненно.

— Потерпи, — глухо донесся женский голос. — Сейчас будет легче!

Зажурчала вода. Мягкая ткань живительной прохладой прикоснулась к ране, и ловкие руки снова возобновили свою работу, накладывая тугую повязку. Велес покорно позволил делать с собой что угодно — даже если бы его сейчас жгли огнем, у него не было сил сопротивляться.

— Ну вот и все. — Говорившая, судя по всему, устало улыбнулась. — Спи!

Его аккуратно перевернули, устраивая на чем-то мягком. Велес хотел было открыть глаза, но боль уходила, а вместе с нею улетали силы и наваливалась усталость… Он еще долго пребывал в забытьи, просыпаясь порой от того, что нежные руки касались его раны, меняя повязку. В редкие минуты просветления Велес понимал, что он мог бы выздороветь за день-два, если бы не потеря крови и слабость — его жизненных сил хватило бы на трех здоровых людей. И чем дальше, тем яснее он начинал понимать, что не умрет.

Когда он это понял окончательно, то открыл глаза.

Все расплывалось в розоватой дымке, предметы то приближались, то удалялись, двигаясь по своему желанию. С отвычки его замутило, но прежде чем он снова провалился во тьму, кто-то склонился над ним, закрыв собой свет.

— Очнулся, — послышался голос. Тот самый, который он уже слышал раньше. — Наконец-то…

Нежные, тоже знакомые, руки коснулись его щек, пробежали по высокому лбу и надбровным дугам, спустились по горбатому носу до сухих твердых губ, двигаясь осторожно и цепко, как у слепого. Велес отчаянно моргал, стараясь избавиться от дымки и узнать лицо, черты которого он смутно различал.

— Кто ты? — спросил.

Он не услышал своего голоса — тот отказывался повиноваться — или же дело было в глубокой ране в груди, но женщина ласково положила ладонь ему на губы.

— Молчи, — прошептала она. — Пока молчи… Все будет хорошо, ты будешь жить…

Отвернувшись так быстро, что он не разглядел ее исчезновения, она сдавленно заплакала. Велес догадался об этом по ее изменившемуся дыханию. Слепо, на звук, он потянулся к женщине, и его рука встретила ее пальцы.

— Лежи. — Голос ее и правда дрожал от слез. — Лежи…

Велес откинулся назад, запрокидывая голову, и почувствовал, как женщина обняла его за плечи, склоняясь к груди.

А потом настал день, когда он открыл глаза и не увидел розовой дымки. Осторожно протянув левую руку — правая сторона тела почти не двигалась — Велес протер глаза, оглядываясь.

Этой комнаты он не знал. Память подсказала, что он уже видел нечто подобное, но тогда, теряя сознание от боли и потери крови, он не мог позволить себе осматриваться. До сего мига он вообще не знал, где находится. Помнил — удар, сводящая с ума боль, сознание того, что надо укрыться вон за той дверкой, затем лицо женщины, вынырнувшей из-за поворота, ее голос, прикосновения, а дальше только боль и тьма. И поэтому сейчас, придя в себя в незнакомом месте, Велес с удивлением рассматривал убранство покоев — стены и пол, устеленные шкурами, очаг и уголок духов подле него, лавки, крытые узорной тканью, окованные сундуки, рукоделье у окна, светец, стулья с высокими резными спинками и огромное, в рост человека, зеркало, в деревянную раму которого был воткнут нож. Рукоять его была увешана нитками бус, подле рядком стояли мисочки с притираниями, но Велес смотрел только на нож. И постепенно в памяти его стало всплывать воспоминание — он узнал этот нож и понял, где находится. Когда-то это лезвие дрожало в опасной близости от девичьей груди, готовое пронзить ее, а он, Велес, выкручивал руки девушке, в отчаянье решившей броситься на нож.

И только он подумал про нее, как она вошла.

Жива не посмотрела на раненого — руки ее были заняты горшком, от которого поднимался пар и исходил терпкий запах целебных трав. Он жег ей руки, и женщина поспешила притворить дверь и поставить горшок на лавку. Только после этого она выпрямилась, обернувшись к ложу.

Их глаза встретились, и Велес сразу узнал ту, чье лицо в тумане вставало перед его воспаленным взором. За годы Жива изменилась — исчезла девичья гибкость стана, она стала резче в движениях, казалось, даже немного пополнела. Все еще задорно-рыжие волосы теперь не витали вокруг головы непослушным облачком, а, заплетенные в косу, послушно лежали на спине. Краски лица потускнели, оно как-то осунулось, под глазами залегли тени. Но, увидев, что гость смотрит на нее, женщина улыбнулась, и глаза ее заблестели прежним огнем юности.

Подойдя, Жива присела на край ложа, заботливо поправив шкуру, которой был укрыт ее гость.

— Очнулся, — улыбнулась она и потянулась к его щеке, но не донесла руку. — Хорошо…

— Я у тебя? — Не доверяя своему голосу, Велес говорил еле слышно.

— Уже несколько дней, — ответила Жива. — Я так рада, что ты жив!

Она произнесла эти слова так, что у Велеса перехватило горло. Он попытался что-то сказать, но опустил голову. Жива тоже почувствовала смущение и отвернулась.

— Тебя все считают мертвым, — пустым голосом сказала она.

— Знаю… — Велес попытался потянуться к ней непослушной правой рукой, но женщина отстранилась, не поднимая глаз.

— Зачем ты приехал? — Голос ее дрогнул от горечи. — Если бы ты знал, что ты наделал! Теперь Диву…

— Ты должна знать, — Велес повысил голос, не обращая внимания на растущую при каждом слове боль в груди, — что я не прикасался к ней в тот, последний раз… Ну, когда унес ее… Просто у меня не было выхода — я испугался, что Перун убьет ее. Она к тому времени уже была тяжела от него, ребенок в ее чреве — от Перуна, я тут ни при чем… Если бы она порвала с ним, я бы взял ее и не стал бы делать различий между ее детьми… Но она оказалась такой… Я не знал ее раньше, не понимал! — Голос его сорвался. Он натужно закашлялся, и Жива испуганно рванулась к нему, но Велес все-таки договорил: — Теперь она мне как сестра — я отказался от нее… отпустил, и мне жаль…

— Тебе жаль? — ахнула Жива. — А ее Перун запер в башне и запретил кому бы то ни было видеться с нею! Он даже не позволил ей побыть с сыновьями! Она уже несколько дней сидит под замком, и неизвестно, что ее ждет, а ты говоришь — жаль!

— Да! — Велес рванулся к женщине, выпрямляясь и забыв о ране. — Я говорил с Дивой и впервые понял ее. Потому и решил сам вернуть ее Перуну. Если бы он дал мне шанс все объяснить, я бы сказал ему, что преклоняюсь перед его женой и отказываюсь от борьбы за нее. Если бы несколько лет назад я знал о ней то, что знаю теперь, ничего бы этого не было, и я…

Он не договорил — силы покинули его, он закашлялся, падая в постель. На губах его и повязке на плече выступила кровь.

Жива забыла о споре.

— Потерпи, я сейчас! — воскликнула она, бросаясь к оставленному на лавке горшку. — Потерпи немного!

Принесенное варево успело поостыть, и Велес ничего не чувствовал, когда Жива промывала рану и меняла пропитавшуюся кровью повязку. Успокоившись, он терпеливо ждал, но женщина еще долго не решалась заговорить. Наконец она мягко дотронулась до его руки и прошептала:

— Прости. Я не хотела тебя обидеть — совсем забыла, что тебе нельзя волноваться!

Велес посмотрел на свою забинтованную грудь.

— Ты уже дважды спасаешь мня от Перуна, — сказал он. — Я твой вечный должник…

— Тебе вредно много разговаривать, — остановила его Жива. — Ты должен восстановить силы…

— И уйти отсюда? От тебя? — Дотянувшись, Велес накрыл ладонью руку Живы. — Что мне сделать для тебя?.. Понимаю, после того, что случилось с Дивой по моей вине, ваша семья меня на дух не переносит… Но если бы ты знала, что творится у меня внутри!

Продолжая говорить, он осторожно взял безвольную руку Живы и подтянул женщину ближе. Она не сопротивлялась, пока не оказалась в его объятьях. Горячее дыхание обожгло ей щеку. Не удержавшись, Жива оперлась о грудь Велеса. Он уже потянулся к ней, но, словно опомнившись, Жива вдруг повела плечами.

— А ну пусти, — прошептала она и рванулась прочь.

— Не бойся меня! — Велес схватил ее за плечи. — Пойми, я…

— Нет! — Жива отстранилась, с силой упираясь ладонями ему в грудь. Зеленые очи ее сверкали почти так же неистово, как глаза Перуна. — Это ты пойми меня! Я до сих пор помню, что ты не дал мне убить себя в ночь свадьбы Даждя. Ты разбудил во мне жажду жизни, воскресил меня, дал надежду… В ту ночь я почти полюбила тебя!.. — Не веря своим ушам, Велес встрепенулся, но Жива остановила его твердым взглядом. — Да, — продолжала она, — я тебя любила в ту ночь! И бросилась защищать от брата потому, что ты для меня очень много значил. Я даже не догадывалась о том, кто ты на самом деле. Что ты сделал с нами, я узнала от брата, когда он вез меня домой… Но мне было все равно, что говорят про тебя. Я думала — ты вернешься однажды и сам мне все расскажешь. Я ждала — годы ждала твоего возвращения! Я думала, что ты погиб… Но я тебе верила, а потому терпела одиночество… А ты вернулся только для того, чтобы снова все разрушить!

Она замолчала и отстранилась, словно сама испугалась своих слов. Велес не мог поверить. Он только смотрел на немолодую рыжеволосую женщину, с трудом воспринимая происходящее.

— Я отрекся от Дивы, — наконец выговорил он. — Она мне говорила… почти то же самое, что я сказал тебе… Я помнил о тебе эти годы, но… Что я наделал!

Велес откинулся назад, закрывая глаза. Лицо исказила судорога боли, и Жива мигом оказалась рядом.

— Болит? — участливо спросила она, касаясь плеча под повязкой.

— Прости, — только и смог выдавить Велес.

Шли дни — время не стояло, словно торопясь поскорее отодвинуть последние события в прошлое. Вскоре после возвращения Дивы выпал снег и пришла зима. А потом покинул замок Перун — Сварожичу нагадали, что его противник еще жив, и он отправился его искать.

Поиск ничего не дал — следов Велеса обнаружить не удалось. Вернувшись через четыре дня злой на весь свет, витязь ушел в себя. Он бродил по замку мрачнее тучи и не хотел никого видеть. Он рассорился даже с Ящером, и зверь нарочито не обращал внимания на бывшего друга, целыми днями то летая в одиночестве над занесенными снегом долинами, то отсиживаясь на крепостной стене и греясь в лучах зимнего солнца. Приближались самые короткие дни — время перелома года.

Обычно в эту пору готовятся проводить прошлое и встретить будущее. По легендам, в эти дни, когда здесь, на севере, люди еще не селились, случилось несчастье — солнце погасло вообще. Одни считали, что это сделали злые духи, другие — что всему виной были грехи предков. Те, кто знали правду, погибли в то время, а уцелевшие придумывали сотни историй, одна другой страшнее и чуднее. Но все сходились в одном — только чудо тогда спасло мир от полного уничтожения. Оно изменило жизнь всей планеты, и с тех пор самые короткие дни в году считались днями перелома — днями, когда меняется сама жизнь.

Вступая в новое время, обычно все радовались, но сегодня в замке Сварга царила необычная тишина. Лишь простые люди привычно отмечали праздник — прочим было не до веселья. Леди Дива до сих пор сидела под замком, и ее супруг не собирался прощать жену-изменницу. Его близкие не смели перечить Перуну, с тревогой ожидая, чем это кончится.

Все же праздники прошли. Родился новый мир, молодой и сильный. В первые дни после праздников ударили морозы.

Натягивая на голову плащ и пригибаясь под пронизывающим северным ветром, Жива торопилась в Девичью башню. Последнее время она редко делила трапезу с остальными родичами, предпочитая одиночество, а с тех пор как вернулась Дива, сестра Перуна вообще уединилась.

Два или три дня она не покидала своих покоев и запретила даже холопкам приходить к ней. Лишь на праздники она нарушила уединение — может быть, потому, что патриарха Сварга навестили соседи, желая просватать его дочь. Но Жива не стала слушать послов, и они уехали ни с чем. Жива оставалась незамужней.

На сей раз Перун ее понял, решив, что сестра убивается по погибшему Велесу.

Меньше всего на свете дочь Сварга сейчас думала о женихе — пусть и сыне соседа. Прижимая к груди горшок с настоем, она спешила к Велесу. Все праздничные дни он провел почти один — Жива забегала сменить ему повязку, прибраться и накормить больного: отойти надолго мешали гости. Проводив их, Жива неожиданно поняла, что готова прожить жизнь одна — лишь бы не выходить замуж за другого. А он, единственный, был рядом.

Над ее головой жестко, как схваченные морозом листья, зашуршали перья. Остановившись как вкопанная, Жива обернулась. На улице уже стемнело, свет давали только горящие окна и пляшущие на ветру факелы, но она все равно разглядела сидящую на гребне крепостной стены огромную, чуть ли не в рост человека, лохматую птицу. Перья ее стояли дыбом от ветра. Жива остолбенела — голова, шея и плечи птицы были человеческими. От холода обнаженная кожа покраснела. Птица закрывала шею поднятыми крыльями, выглядывая из-за них то одним, то другим глазом.

Несколько мгновений женщина молчала, переводя взгляд с когтистых лап и крыльев на лицо полуптицы и обратно, а потом тихо спросила, видя, что существо не нападает, а только с любопытством разглядывает ее:

— Кто ты — человек или птица?

Гость поежился, открывая разрумянившееся на морозе лицо вечно молодого мужчины с веселым блеском светлых глаз.

— Ни то ни другое, — чуть хрипловатым голосом заявил он. — Я Гамаюн, сын Сирин. А ты кто? Перуну не родня ли?

— Сестра, — согласилась Жива. — Живой зовут.

— Моя мать — враг Перуна, — открыл Гамаюн.

Жива обернулась назад, на главную башню, откуда только что ушла. По дороге она столкнулась с Перуном, но тот даже не посмотрел в сторону сестры.

— Он уже несколько дней ничего от ненависти не видит, — сказала Жива. — Если ты знаешься с его врагами, лучше улетай, пока не поздно. Если он найдет здесь тебя…

— Убьет, — пожал плечами Гамаюн. — Мы виделись только что!

Жива ахнула.

— Тогда тебе повезло. — Она подошла ближе. — Эти дни к нему лучше не подходить. Он со всеми перессорился — даже с Ящером. Во всем мире только Даждь мог бы его остановить, но Даждя нет!

Гамаюн наклонился так низко, что его глаза оказались на одном уровне с лицом женщины. Он с таинственным видом обнял ее крылом за плечо, не давая отойти.

— Если ты мне поверишь, — загадочно шепнул он, — то я тебе такое скажу!..

Глаза полуптицы поблескивали во тьме. Жива разглядела в них боль и страх и кивнула:

— Говори!

— Я весть о Дажде принес. Помощь ему нужна! Жива ахнула, чувствуя, как подкашиваются ноги.

Вспомнилось забытое когда-то дорогое лицо, ее первая, еще полудетская любовь и боль потери, от которой ее избавил Велес. Вспомнились ее тревоги и зависть, когда она, одинокая, каждый день видела Марену и Даждя — сначала счастливых, а потом постепенно становящихся друг другу чужими. Даждь в те годы часто заходил к ней, подолгу сидел молча, но чувствовалось, что в тихих покоях Живы он старался избавиться от гложущей его боли. Жива одна понимала, что всему виной Марена, и она догадалась, что была права, когда имя сестрицы-соперницы прозвучало из уст гонца.

— Прости, я не могу говорить о ней, — потупился Гамаюн. — Я должен найти помощь поскорее, иначе она его убьет. Но здесь никто не будет меня слушать…

Он осекся, потому что Жива решительно взяла его за лапу.

— Я, кажется, смогу найти помощь, — сказала она, — Но только надо, чтобы никто не догадался, что это сделала я. Подожди здесь до ночи, когда погасят огни и все уснут. Тогда я приду на это самое место… Ты будешь ждать?

Гамаюн выпрямился, оглядывая замок. Он не верил, что помочь ему может хрупкая женщина с испуганными глазами, так похожая на Перуна. Но она крепко держала его за лапу, и Гамаюн, отбросив колебания, посмотрел на нее.

— Я буду ждать, Жива, дочь Сварга, — сказал он.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Вбежав в комнату, Жива заперла дверь на крючок, что делала в редких случаях. Заждавшийся Велес с тревогой следил за нею с ложа. Он давно уже чувствовал, что силы возвращаются к нему, только правая рука все еще была слаба да в груди что-то подозрительно хрипело при вздохах. Это могло ему стоить жизни в бою, а потому он, зная, что находится под носом у смертельного врага, втайне от Живы начинал вставать с постели и разминал руку. Сейчас он успел вернуться на ложе, будто ничего не было, но взволнованное лицо женщины заставило его забыть об осторожности. Велес сбросил шкуру и вскочил, протягивая к ней здоровую руку.

— Что случилось? — спросил он. — Перун, да?

Жива поставила на камни очага горшок и откинула со лба накидку плаща. Взгляд ее скользнул по фигуре Велеса — полуобнаженный, он и сейчас, с висящей правой рукой, являл собой грозного бойца.

— Ляг, — негромко приказала она. — Тебе нельзя.

— Но Перун…

— Это не он! — Жива сбросила плащ, пригладила волосы.

Велес жадно смотрел на ее нежно-зеленое платье, туго обтягивающее ладное, крепкое тело.

— А кто тогда? Что случилось?.. На тебе лица нет!

— Вернись в постель, — повторила Жива. — Тогда скажу!

Велес послушно сел.

— Я воин, — негромко сказал он. — Я не могу долго сидеть на одном месте. Подле тебя я в безопасности, но если Перун заподозрит неладное, лежачий я не смогу тебя защитить.

Он протянул здоровую руку, и Жива подошла, взяла ее в ладони, отогревая свои замерзшие пальцы. Велес потянул ее к себе, и женщина, не выпуская его руки, присела к нему на колено.

— Я кое-что принесла тебе с праздничного стола, — сказала она. — Праздники закончились, а для тебя пусть они немного продолжатся.

— Когда ты здесь, для меня уже праздник, — неловко молвил Велес. — Эти дни ты и минутки лишней не была со мной. Я тебя обидел?

Вынув ладонь из рук Живы, он осторожно обнял женщину за плечи, привлекая к себе. Она не сопротивлялась впервые за долгое время, приникла к его широкому плечу, а щекой — к теплой твердой коже. Густая полуседая грива Велесовых волос смешалась с ее чуть растрепавшимися рыжими. Больная правая рука Велеса лежала на коленях Живы. Женщина чувствовала, как напряжено его тело, как он борется с собой, не зная, раздавить ее в объятьях или выпустить нежные плечи, пока они не хрустнули под его рукой. Желая успокоить его, Жива легонько погладила Велеса, и он прерывисто вздохнул, прижимая ее к себе.

— У нас гость, — касаясь губами его кожи, молвила Жива.

Велес немедленно отстранил ее, заглядывая в глаза. На дне его темных зрачков мелькнул страх.

— Кто он? — выдохнул он.

— Я не знаю, — ответила Жива, высвобождаясь из объятий. — Но вы должны увидеться. Я чувствую, что это необходимо — мне он ничего не говорит. Может быть, ты сумеешь заставить его все открыть.

— Кто он? — повторил Велес.

— Я приведу его ночью, чтобы никто не догадался, — ушла от ответа Жива, вставая.

Остаток вечера Велес угрюмо молчал, не сводя с женщины пристального взгляда. О его присутствии в замке не знал никто, и кроме Перуна он никого не ждал. Возможно, это друг Живы, у которого случилась беда. Если так, то не проболтается ли незваный гость о местонахождении изгнанника?

Наконец снаружи послышались глухие протяжные удары — били в большой медный диск. Это означало, что день кончился и все, кроме стражи, уходят на покой. Услышав последний удар, Жива строго приказала Велесу сидеть смирно и ушла.

Она провела Гамаюна почти через всю Девичью башню, нарочно выбирая самый запутанный путь, чтобы сын Сирин не смог потом внятно объяснить, где искать Велеса. Когда-то они были дружны — это Жива слышала от Перуна — но с тех пор Велес изменился. А вдруг его предаст бывший друг?

Остановившись у двери, она обернулась на Гамаюна. Полуптица едва доставала ей макушкой до плеча.

— Помни, — сказала Жива, — ты не должен никому говорить о том, что увидишь!

— Клянусь! — сверкнули глаза Гамаюна, и Жива скользнула в покои.

Велес не терял времени даром. Оставшись один, он достал свой нож — единственное оружие, которое было при нем, когда он повез Диву назад — и спрятал его у левой руки. Кто бы ни ворвался, он успеет выхватить оружие и встретить врага, как положено воину.

Жива вошла очень осторожно, словно догадываясь о его намерениях. Окинув комнату взглядом, она кивнула Велесу и распахнула дверь.

— Вот он, — просто сказала она, ни к кому не обращаясь.

Гамаюн боком шагнул через высокий порог и остановился, раскинув крылья. Велес полулежал в слабо освещенной половине комнаты, а потому полуптица некоторое время только неверяще хлопала глазами. Узнав Гамаюна, Велес подался вперед. Глаза его сверкнули.

Жива осторожно притворила дверь.

Гамаюн шагнул вперед, всплеснув крыльями. Лапы его дрогнули, и он чуть не упал.

— Ты? — выдохнул Велес.

— Отец! — воскликнул Гамаюн и бросился к нему, распахивая крылья. Вскочив на постель, он прижался к раненому, пряча лицо у него на плече. — Живой…

Велес обнял его здоровой рукой, запуская пальцы в лохматое оперение. Не сразу он вспомнил о Живе и поднял на нее глаза.

Женщина стояла у двери, глядя на них. Поймав взгляд Велеса, она попыталась улыбнуться, но в зеленых глазах ее стояли слезы. Не в силах бороться с собой, она молча опустилась на лавку и закрыла лицо руками.

* * *

Гамаюн наконец вспомнил, зачем явился. Подняв голову, он взглянул Велесу в глаза.

— Я искал тебя, — сказал он. — Ты единственный, кому я могу довериться, кто поверит мне… кроме моего хозяина.

— У тебя есть хозяин? — переспросил Велес.

— Есть, и самый лучший из всех! — Гамаюн выпрямился на ложе, пошире расставив ноги. Он снова улыбался, но в глазах его жила тревога. — Тот, кто спас мне жизнь, кто поверил мне и позволил сопровождать, тот, кого я люблю почти так же сильно, как и тебя, и которому нужна помощь! [5]

— Кто он?

— Ты должен понять, — замялся Гамаюн. — Ведь вы когда-то были… — Он осекся под строгим взглядом Велеса и выпалил: — Даждь Сварожич!

Остолбеневший Велес в волнении оглянулся на Живу. Женщина отняла руки от заплаканного лица и жадно прислушивалась к их разговору. Перехватив ее взгляд, Велес задержал дыхание и помертвевшим голосом выдавил:

— Он не примет моей помощи!

— Но он в беде! Ему грозит гибель! Если не ты, то больше никто ему не поможет!

Жива обратила на Велеса полные мольбы глаза. Не выдержав ее взгляда, он отвернулся.

— Когда-то Даждь был моим другом и названым братом, — негромко сказал он. — И вряд ли забыл, что я с ним сделал, хотя действительно он ни в чем не виноват. Такое не прощают… Но раз ты говоришь, что он спас тебе жизнь и смог простить…

— Да, да! — радостно закричал Гамаюн, прыгая по ложу.

— Говори, что знаешь!

Полуптица, приседая и растопыривая крылья, торопливо затараторила, торопясь высказать все, что случилось. Гамаюн начал свой рассказ аж со дня их первой встречи с Даждем в подземельях Ехидны и подробно расписал все их путешествие. О том, где был Даждь после расставания с Перуном на границе с Кельтикой, не знал никто, и потому Жива слушала из своего угла с неослабным вниманием. Весть о том, что Даждь отправился к Марене с некоей чарой, испугала ее — Марена была не из тех, кто выпускает добычу из рук. Если Даждь решил с нею порвать, она и впрямь может убить его. А тут еще какой-то Кощей!

Велес и Гамаюн тем временем словно позабыли о женщине, углубившись в свой разговор.

— Что ты все твердишь об этой чаре? — перебил Велес полуптицу. — Что в ней такого?

— Она настолько важна для хозяина, что, боюсь, он не захочет даже под страхом смерти бросить ее, — ответил тот. — В ней спасение одного человека — хозяин не говорил, кого именно. И Марена это знает. В чаре действительно есть некая сила — иначе зачем Марене прятать ее на острове посреди Огненной Реки в самом Пекле?

— Откуда у тебя такие вести? Ты летал в Пекло? Как можно быть таким неосторожным!

— Погоди, не сердись. — Гамаюн дурашливо отскочил в сторону, прикрываясь крыльями. — Я туда и носа не казал — там меня еще по мятежу помнят! Но у Даждя есть спутник — мальчишка, который очень хочет помочь хозяину. Его зовут Агриком. Он познакомился кое с кем из местных, и те рассказали ему, что видели, а он передал мне… Ты знаешь, что такое Огненная Река?

Велес мрачно нахмурился, опустив голову на грудь. Гамаюн нерешительно топтался рядом.

— Это очень серьезно, — наконец вымолвил Велес. — Огненная Река… Живым через нее никто не переберется, но если это так важно…

— От этого зависит жизнь Даждя! — горячо воскликнул Гамаюн.

Велес бросил косой взгляд на Живу. Та тщетно старалась заняться шитьем, но дрожащие руки выдавали ее с головой.

— Дай мне время, — сухо произнес Велес. — Я почти не владею правой рукой.

— Это сделал Перун? — догадался Гамаюн. Велес кивнул, поглаживая забинтованное плечо.

— Надеюсь, что будет не слишком поздно, — пробормотал Гамаюн и неловко спрыгнул на пол.

— Я тоже надеюсь… сын, — отозвался Велес. Гамаюн обернулся, услышав последнее слово, но Велес не смотрел на него, глубоко задумавшись и растирая плечо. Пятясь, полуптица отошла к двери.

Жива поднялась, готовая проводить гостя. То и дело оборачиваясь назад, он послушно последовал за нею. Женщина проводила его в небольшую комнатку, где можно было в тепле переждать ночь. Устроив гостя на ночлег, она вернулась обратно. Велес все сидел, откинувшись назад. Он вяло поглаживал раненое плечо, остановившимся взглядом уставясь в стену. Морщины выдавали его напряжение.

Жива посмотрела на него, встав у постели.

— Кто он? — наконец решилась спросить она. — Это правда?..

— Он действительно мой сын, — не глядя на женщину, тихо ответил Велес. — Я тогда был очень молод, мало знал жизнь, а Сирин… Она очаровала меня. И она не отталкивала меня… И когда Даждь заточил ее в Пекленскую тюрьму, я взял Гамаюна к себе. Я не мог его бросить — еще неоперившегося…

— Не оправдывайся. — Жива мягко положила руку на плечо Велеса. — Ты поступил правильно!

Велес перевел на нее потеплевший взгляд, дотянулся до ее запястья, погладил.

— Я рада, что ты такой, — сказала Жива и перевела разговор на то, что сейчас волновало ее больше всего. — Ты поедешь?

— А ты этого хочешь?

— Пожалуйста, — Жива умоляюще заглянула ему в глаза, — спаси Даждя. Ты все можешь, у тебя все получится… Ты должен помочь Даждю — Гамаюн прав: кроме тебя, некому! Помоги ему! — Голос ее задрожал, она склонилась к раненому.

— Я не знаю, должен ли, — ответил Велес. — Вряд ли Даждь согласится принять мою помощь — мы ведь расстались врагами. Но ради тебя я на все пойду… Только бы он понял, как ты его любишь!

Голос его дрогнул, и Жива осторожно опустилась ему на колени, снизу вверх глядя на его тяжелый бычий профиль. Горбатый нос сморщился, большие раскосые глаза потемнели.

— Даждь самый лучший из всех, кого я знаю, — заговорила женщина. Велес сердито сжал левой рукой ее плечо, но это не заставило Живу замолчать. — Если бы он знал то, что знаю я, он бы меня понял…

— Я сделаю все, раз этого хочешь ты! — с горечью перебил ее Велес. — Для тебя!

Его тяжелая рука тискала плечо Живы. Безвольная правая рука, не шевелясь, лежала на колене женщины. Та подняла глаза, осторожно дотронулась до прядок гривы, перебирая их.

— Я хотела тебе сказать, да забыла, — вдруг тихо зашептала она. — На праздники к нам приезжали соседи — хотели сговорить меня за сына их патриарха. Это большая честь — стать женой старшего сына соседа…

Неподвижные пальцы правой руки Велеса при этих словах вдруг ожили и зашевелились.

— Зачем мне это знать? — прохрипел он. — Чтобы порадоваться за тебя?

— Я хочу, чтобы ты знал, — Жива выпрямилась, — что мне никто не нужен, кроме одного мужчины…

Жива ласково повернула к себе голову Велеса. Ее гибкие пальцы скользнули по изгибам рогов, спустились на выпуклый лоб, пробежали по надбровным дугам до глаз, прикоснулись к загнутым длинным ресницам, огладили щеки и расправили морщины на носу. Затаив дыхание, Велес не сводил с нее глаз. Он замер, не веря в происходящее, когда Жива притянула его голову ближе и осторожно поцеловала в губы.

— Ты еще не понял? — прошептала она.

Вместо ответа Велес крепче стиснул ее плечи, прижимая женщину к себе и с наслаждением вдыхая запах ее тела. Правая рука его ожила и поползла по бедру Живы. Почувствовав под платьем его руку, Жива замерла, словно околдованная, и только руки ее крепче сомкнулись на шее Велеса. Доверившись его рукам, она закрыла глаза, послушная и готовая на все.

Морщась от боли, которую причиняло каждое движение правой руки, Велес осторожно уложил женщину на ложе и склонился над нею. Она так и не открыла глаз, только вздохнула облегченно…

Забытые свечи горели всю ночь, освещая прижавшихся друг к другу любовников. Жива всем телом приникла к Велесу, положив голову на его широкое плечо и блаженно улыбаясь.

* * *

С того дня у изгнанника появилась цель. Все время он тратил на то, чтобы поскорее вернуть себе силы и утраченную ловкость. Прерываясь только для того, чтобы отдохнуть в объятьях влюбленной женщины, Велес разминал правую руку, чувствуя, как с каждым днем ему все легче и легче двигать ею.

Его любимый двузубый топор, с которым он не расставался много лет, в памятную ночь похищения Дивы остался в замке как добыча Перуна. Тот держал секиру у себя, дабы не забыть о мести. Ее исчезновение он бы сразу заметил, а потому вместо нее Велес пробовал свои силы с огромным двуручным мечом, самым большим из тех, что сумела достать для него Жива. С огромным, почти в его рост оружием сын Земун управлялся так легко, словно это был прутик. Холодно блестящее лезвие мелькало в воздухе, разгоняя ветер и заставляя мигать огонь в очаге.

* * *

Некоторое время спустя два всадника шагом покинули замок, воспользовавшись тайным ходом, что вился в скале над самым обрывом. Снаружи выл ветер, метель сбивала с ног. Сторожа не особо вглядывались в темноту и даже не догадались, что замок кто-то покинул.

* * *

Метель утихла только на третий день пути. Все это время всадники двигались в сопровождении снежного урагана, что не стихал ни на миг, заваливая дороги и не давая как следует осмотреться. Что днем, что ночью — одинаково трудно было отыскать дорогу. Лошади упирались, желая повернуть назад. Только привычный к походам боевой тяжелый жеребец Велеса, все это время простоявший в конюшне, упрямо продирался вперед, прокладывая путь мерину Живы и заводным лошадям.

Первые дни, пока вокруг расстилались владения Сварга и его соседей, приходилось торопиться и таиться. Про Велеса до сих пор никто не догадывался, а исчезновение Живы могли обнаружить еще утром. Перун ни за что не бросил бы последней сестры и отправился на ее поиски. Ящеру нипочем была никакая метель — он мог легко найти следы беглецов с воздуха. Помня о давнем знакомстве с его когтями, Велес то и дело в тревоге оборачивался назад, высматривая движение в небе. Но шло время, а погони не было.

И все-таки до самых границ с землями смертных дикарей беглецов не покидала тревога. Что-то должно было произойти.

Наконец горы кончились. Путники оказались в бесконечном море лесов, протянувшихся насколько хватало глаз и воображения. Отсюда было несколько дорог. На восток — в земли дикарей и дальше, туда, где жил Родомысл и его потомки. На юг — через те же леса до степей и Пекла у южного моря. На запад — в глушь Невриды, а мимо нее — до самых Диких Лесов и в Кельтику. Когда-то, много лет назад, в этих же самых местах нежить преследовала Волхова по приказу Велеса.

Как смутно помнил Велес, здесь кое-где жили люди, которым можно было довериться. Сам он мог переночевать даже в снегу, но не смел даже подумать, чтобы Жива и дальше делила с ним тяготы пути. Женщина не жаловалась — она даже шутила над его чрезмерной заботой, но чувствовалось, что ее гложет какая-то тайная печаль.

День склонился к вечеру. Лошади с трудом нашли занесенную снегом дорогу и пробирались по ней. Здесь давно никто не проезжал — дорога выглядела совсем запущенной и нехотя ползла с холма на холм, продираясь сквозь лес. Если бы не мост, на который всадники наткнулись за очередным поворотом, можно было подумать, что это запорошенное русло ручья, промерзшего до дна.

Речка извивалась меж холмов, как змея с перебитым хребтом. Густые заросли подступали к ней вплотную, спускаясь с заснеженных вершин. Заваленный снегом мост выныривал из сугробов, что намела метель, — можно было видеть только косые перила, торчащие из снега.

Лошади проваливались почти по брюхо, осторожно спускаясь по склону к мосту. В довершение ко всему ближе к вечеру снова повалил снег. Ветра не было, и он падал крупными хлопьями медленно и красиво, но путникам было не до этого.

Привстав в стременах, Велес в надвигающихся сумерках огляделся и обернулся к Живе. Почувствовав его тревожный взгляд, женщина выпрямилась и улыбнулась, кивнув ему, но Велес заметил, что сегодня она странно бледна.

— Судя по всему, на том берегу дорога идет вдоль берега реки, — сказал Велес. — Переправимся — и я постараюсь отыскать жилье… — Он осекся, видя ее белое лицо. — Зря ты поехала!

— Я тебя не оставлю, — прошептала Жива. — Я должна…

Осаживаясь на задние ноги и вздрагивая всем телом, лошади спустились к мосту. Тяжелый жеребец Велеса первым двинулся вперед, прокладывая дорогу. Уверенный в хозяине, он ступил на заледенелые бревна, и они звякнули под его широкими копытами.

Остальные лошади вслед за жеребцом осторожно вступили на мост. Конь Велеса уже почти дошел до противоположного края и нашаривал под глубоким снегом конец переправы, когда под копытами лошадей что-то затрещало.

Очевидно, мост был старым или поврежденным, чего нельзя было угадать под снегом. Лошади забеспокоились, заторопились, опора под их ногами перестала быть надежной. Мерин Живы как раз находился на самой середине моста, когда ее заводной конь вдруг споткнулся и, напуганный, с визгом шарахнулся прочь.

Напоровшись грудью на перила, он поддал задними ногами. Удар пришелся в бок мерина. Тот качнулся, оступился и, цепляясь копытами, рухнул вместе со всадницей в снег.

Обернувшийся на шум Велес увидел, как упал конь Живы. Она закричала, когда под тяжестью коня и всадницы лед треснул и плеснула темная вода. Почувствовав ее, мерин забился отчаяннее, пытаясь встать. По льду пробежали трещины, увеличивая полынью, но прежде чем лошадь и женщина провалились под лед, Велес спрыгнул с седла и бросился к Живе.

Не раздумывая, он через сугробы добрался до бьющейся лошади и выдернул из-под нее женщину. Мерин с жалобным визгом провалился в полынью и забился в холодной воде. Остальные лошади сбились в кучу на мосту, мелко дрожа и не зная, куда бежать. Вместе с упавшей лошадью оголилась часть бревен, и стало видно, что мост сильно расшатан, а середина его почти разобрана.

Велес на руках вынес цеплявшуюся за него женщину подальше от берега, к своему коню, который спокойно стоял там, где его бросил хозяин. Подсадив Живу на высокое седло, Велес вернулся за лошадьми.

Напуганные, они не сразу дались в руки и подчинились только грубой силе, но позволили вывести себя и привязать к деревьям подальше от реки. Затем Велес вспомнил о мерине. Тот еще бился в воде — река была мелкая, течение несильное и опасность ему не грозила. Поймав повод, Велес с такой яростью дернул за него, что бедный конь уже с первого рывка оказался на берегу. Толкая, как неживого, сын Земун выволок его к остальным лошадям.

Жива все сидела боком на спине жеребца, сжавшись в комочек. Обеими руками она держалась за живот и дышала так тяжело, что Велес почувствовал неладное. Встав на стремя одной ногой, он притянул к себе женщину. Даже сквозь полушубок он чувствовал, что ее колотит мелкая дрожь.

— Что с тобой? — Велес с тревогой заглянул в белое лицо женщины. Расширившиеся глаза Живы смотрели мимо него. Взгляд ее помутился, и она вдруг с коротким стоном покачнулась, ткнувшись лицом ему в грудь.

В один миг Велес оказался в седле и заботливо усадил Живу спереди. Почувствовав его сильные руки, она немного пришла в себя и прошептала, пытаясь выпрямиться:

— Все хорошо… Голова вот только…

— Молчи, береги силы, — приказал Велес, пришпоривая коня.

Привязанные лошади заржали, потянулись за ними, но Велес решительно тронул коня вперед. Понимая, что от него требуется, жеребец широким шагом направился вдоль берега реки, постепенно забирая вбок, вверх по склону.

Кусты там росли гораздо реже. Доверившись чутью жеребца, Велес не осаживал его, и тот шел очень осторожно, как волк по следу, высоко поднимая ноги.

Стемнело неожиданно быстро. Тьму разгоняли редкие звезды в просветах низких облаков. Снег тускло мерцал в их лучах, но под деревьями царил почти полный мрак.

Жеребца словно что-то тянуло вперед, и вскоре Велес с радостью увидел, что чутье коня не подвело — за стволами замелькал огонек. Жеребец шел прямо на него. Велес осторожно встряхнул за плечо прильнувшую к нему Живу:

— Впереди люди!

Женщина только вздрогнула и тихонько застонала.

Жеребец преодолел последние метры некрутого подъема и вышел на небольшую прогалину у подножия крутобокого холма-кургана. К нему лепилось бесформенное строение — крошечное окошко было освещено.

Жеребец заржал, и почти сразу же низкая массивная дверь приоткрылась и чей-то грубоватый голос бросил во тьму:

— Кого там носит?

В щели Велес увидел чью-то лохматую голову и развернул коня так, чтобы хозяин хижины мог его рассмотреть.

— У меня женщина, которой нужна помощь, — объяснил он.

— Ей я помочь уже ничем не могу, — ответил хозяин. Задохнувшийся от гнева Велес подхватил Живу на руки и спешился, перекинув ногу через холку жеребца. Заметив его движение, хозяин поспешил притворить дверь.

— Мало ли кто ходит… — услышал Велес обрывок его ворчания.

— Мне нужна помощь, и я ее получу, — прошипел он. Жива попыталась слабо сопротивляться, но он только поудобнее перехватил ее и решительно направился к хижине.

Массивная дверь распахнулась от мощного пинка. Пригнувшись, Велес шагнул в дом вместе с клубами морозного пара, плечами оберегая Живу. Ему навстречу кинулись, пытаясь остановить, но он, не глядя по сторонам, решительно прошел к очагу, сложенному в середине хижины из грубых валунов. Между ними на груде веток плясал огонь. Опустившись на колено, Велес усадил Живу у очага и пристроился рядом.

Прикрыв глаза, Жива склонила голову ему на плечо. Придерживая женщину, Велес осмотрелся.

Небольшая хижина была освещена только огнем очага и маленькой лучиной у окна. Стены строения были сложены из плохо ошкуренных бревен и камней, щели меж которыми были замазаны глиной. Кроме грубо сколоченного стола, единственной утварью были лавки вдоль стен и низкое ложе, заваленное шкурами. Недопряденная кудель лежала под лучиной. За спиной незваных гостей в полутьме можно было рассмотреть кросна, [6] шесты для растяжки шкур, какие-то мешки и горшки, прочие вещи, сваленные в беспорядке.

Хозяйка хижины была тут же. Молча притворила она тяжелую дверь, поправив ее с неожиданной для женщины силой, и встала перед гостями, скрестив руки на груди.

Была она, наверное, ровесницей Живы, но тяжелая жизнь в лесу состарила ее раньше времени. Высокая, сильная, грубоватая, в некрашеной домотканой рубахе с простым шитьем по вороту, с непокрытой головой, она производила впечатление силы и уверенности в себе. Ее желто-карие глаза смотрели с неулыбчивого лица внимательно и презрительно, и Велес, встретившись с ней взглядом, впервые почувствовал себя неуверенно.

— Имя мне Велес, сын Земун-коровы, — поспешил объяснить он, — а это Жива, дочь Сварга с севера…

Он умолк, заметив, как странно блеснули глаза хозяйки. Но женщина смотрела мимо них, и Велес осторожно обернулся.

Груда шкур на ложе зашевелилась. Из нее высунулись две головки. Девочки — наверное, дочери хозяйки — разбуженные чужаками, с любопытством рассматривали их. Встретившись взглядом с Велесом, девочки вздрогнули как зверьки, впервые выглянувшие из родной норки.

Старшая из двух девочек с некрасивым бесцветным личиком, больше похожим на мордашку водяного, пискнула и полезла прятаться под шкуры. Ее сестра с нежными голубыми глазками и золотистыми локонами не последовала ее примеру. Не отводя завороженных глаз от гостей, она медленно вылезла из-под шкур и, одергивая рубашонку, засеменила к ним.

Немного отогревшаяся Жива села прямее. Девочка подошла к ней и вдруг без слов полезла к ней на колени. Устроившись поудобнее, она склонила головку набок.

— Ты кто? — спросила она. — У тебя что-то болит?

— Нет. — Жива улыбнулась, придерживая девочку. Хозяйка следила за девочкой как коршун. Решив не портить с нею отношений, Велес осторожно потянулся к девочке, чтобы снять ее с коленей Живы. Малышка мигом развернулась к нему, с любопытством уставившись на него.

— А почему у тебя такое лицо? — вдруг спросила она.

Велес вздрогнул от неожиданности, чувствуя на себе пристальные тревожные взгляды.

— Не знаю, — выдавил он наконец. — Оно таким было всегда…

Девочка вдруг завозилась на коленях Живы, вставая. Чтобы удержаться, она схватила прядь гривы Велеса, подтягивая его ближе.

— А они настоящие? — Ее пальчик ткнулся в рога. — Их можно потрогать?

— Можно, — ответил Велес, и обрадованная девочка вновь потянула его к себе.

Подчиняясь ее маленьким ручкам, Велес послушно наклонил голову. Все-таки он был слишком высок — требуя, чтобы он наклонился еще ниже, малышка вцепилась ему в ухо. Наконец ей удалось дотянуться, и маленькие пальчики благоговейно погладили твердый, чуть шероховатый рог.

— Ух ты! — восхищенно прошептала она.

Тут хозяйка сдвинулась с места. Наклонившись, она подхватила дочку с колен Живы. Велес только поморщился, когда девочка дернула его за гриву. Успокаивая закапризничавшую девочку, женщина отошла к ложу.

Оставив там дочку, она вернулась. Теперь в ее взгляде больше не было холодности.

— Что ж, — молвила она со вздохом, — пришли — гостями будете. Говорите, зачем пожаловали!..

— Это моя жена. — Велес обнял Живу за плечи. — Занемогла она что-то. Помощь ей нужна!

Женщина наклонилась, вглядываясь в лицо дочери Сварга. Та отвела взор, прижавшись к Велесу.

— Чем же я могу ей помочь? — молвила хозяйка. — Пока ничем! Роды принимать рано, и не мне та честь предназначена!

Услышав слова хозяйки, Жива выпрямилась, вскинув на нее удивленные глаза. Смысл сказанного с трудом доходил до нее.

— Что так глядишь на меня, сестрица? — усмехнулась женщина. — Мужняя жена — должна понимать, что пора дитя иметь!

Жива обеими руками схватилась за живот, прислушиваясь к себе. В глазах ее мелькнула тревога. Обернувшись на Велеса, она хотела что-то сказать, но только закусила губу — слова застряли у нее в горле.

— Ребенок? — еле слышно переспросила она. — Это правда?

Велес притянул ее к себе, укрывая полами полушубка.

— Родная моя, — ожег щеку Живы его шепот. — Спасибо тебе! Я никогда тебя не брошу, никогда с тобой не расстанусь. Все для тебя сделаю — только ты береги его и себя и… Прости, но дети Дивы-Додолы будут ему братьями…

— Я знаю, пусть так! — прошептала в ответ Жива. Хозяйка сжала кулаки при последних словах Велеса, но тут же спокойно обратилась к гостям:

— Устали вы, а на дворе ночь. Располагайтесь. Меня Макошью зовите…

Она, очевидно, ожидала вопросов, но их не последовало. Велес только кивнул ей поверх головы прильнувшей к нему Живы. Волхва, казалось, была удивлена.

— Иль не слыхали обо мне? — спросила она. — Я-то думала, знаете вы, к кому попали!.. Хотите что еще узнать?

— О том, куда и зачем я иду, мне и так известно, — гордо ответил Велес. — И с этим я сам справлюсь. А вот она?

— О ней я позабочусь! — Макошь взяла Живу за плечи, предлагая ей следовать за собой.

— Там остались наши лошади. — Велес тоже встал. — Я приведу их!

— Смотри, дверь рогами не вышиби, — беззлобно кинула ему вслед пророчица, но он не отозвался.

Жива было обернулась к волхве что-то спросить, но та строго сдвинула брови, показывая, что сейчас не время говорить, и потянула с плеч гостьи полушубок.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Пока Велес ходил за лошадьми, Макошь расшевелила почти уснувший огонь в очаге и наскоро согрела гостям угощение. Для Живы она отдельно приготовила целительное зелье. После него Живе сразу захотелось спать. Макошь уложила ее на меховое ложе к дочерям. Старшая, некрасивая девочка, раз насторожившись, так и укуталась с головой, держась от гостьи подальше, а младшая сразу придвинулась ей под бок да там и уснула. Сама Жива долго боролась со сном, прислушиваясь к разговору, который завели у лучины Велес и волхва.

Она так и заснула под их голоса, а пробудилась уже поздним утром, когда со двора доносились фырканье и ржанье готовых к походу лошадей.

Отбросив шкуры и не обращая внимания на дурноту, Жива вскочила и бросилась вон. У крыльца вросшего в снег домика стояли Велес и Макошь. Сын Земун был уже готов к дороге. Увидев за спиной волхвы Живу, он порывисто шагнул к ней, протягивая руки.

— Уезжаешь? — догадалась Жива. — Без меня?

— Прости, родная, — Велес взял в ладони ее лицо, — но останься я — ты б сама меня в дорогу поторопила. Знаешь ведь — время Даждю дорого!

Жива отстранилась, кладя ладони ему на плечи.

— Все знаю, потому и не спорю, — сказала она. — Боялась лишь — уедешь не простясь. — Женщина прижалась к Велесу, пряча лицо у него на груди.

Макошь отошла в сторону, и Велес горячо обнял Живу.

— Я тебя никогда не забуду, — прошептал он. — Что бы ни случилось!.. Я слишком долго тебя ждал. Дождись меня — больше ни о чем не прошу. И сохрани ребенка!

Силой оторвав от себя льнувшую к нему женщину, Велес метнулся к своему коню и одним прыжком взлетел в седло. Жеребец заржал, осаживаясь на задние ноги.

Жива бросилась к Велесу.

— Он будет расти со своими братьями! — крикнула она. Велес только кивнул ей и погнал жеребца вперед.

Увлекая за собой заводного коня, тот вломился в кустарник.

Макошь властно остановила кинувшуюся вдогонку Живу, заглянула ей в лицо.

— У этого ребенка не будет братьев, — внятно сказала она, не отрывая потяжелевшего взгляда от лица Живы. — Крепись — только отвага и сила помогут тебе вырастить его!

Обняв оцепеневшую от страшного пророчества женщину за плечи, волхва повела ее обратно в избушку.

* * *

Тем временем огромный всадник мчался к югу.

Припав к косматой гриве коня, Велес торопил его, не давая поблажек ни себе, ни жеребцу. Заводных коней он оставил у Макоши, взяв себе одного порезвее, и шел сейчас одвуконь. Останавливаясь только на ночлег, он спешил, забыв обо всем. Впервые за долгое время кому-то надобна была его помощь, и ради этого он был готов на все — на новое преступление или подвиг — одинаково. Он был кому-то нужен, его ждали, в него верили, на него надеялись и его любили. Это удесятеряло его силы, и даже коням передалась часть его пыла — казалось, все трое сделаны из камня.

Версту за верстой покрывал Велес, приближаясь к цели. Он мчался напрямик, следуя местами, которые успел раньше хорошо изучить. Но даже и не зная, куда ехать, он не должен был ошибиться — впереди лежало море.

Засидевшись допоздна в избушке Макоши у лучины, Велес не расспрашивал волхву о будущем — говорил сам, не давая ей вставить слова. Он спешил рассказать хоть одной живой душе о том, что творилось с ним. Макошь не знала его раньше, она могла и должна была ему поверить. И она поверила, а из нескольких слов, брошенных ею наутро, Велес понял, где ему, вернее всего, окажут помощь. Об остальном он не хотел знать.

Запах моря он почувствовал задолго до того, как увидел его. Невысокие гладкие горы, заросшие лесами до вершин, скрывали берег в этих местах. Они защищали долины, где селились люди, и каменистые косы-полуострова. Некоторые из них были связаны с землей столь узкими перешейками, что в прилив оказывались полностью отрезанными от берега. На одном из таких островков и лежала его цель.

В последние дни болезни, когда Велес был почти готов отправиться в путь, в зиме наступил перелом. Здесь, на юге, в воздухе уже чувствовалась весна — дышалось легко и вольно, в ноздри проникали пьянящие запахи, а ухо ловило голоса птиц и вздохи просыпающегося леса: невнятное бормотание вод под снегом, сонное ворчание реки, шепот оживающих деревьев. Воздух стал прозрачен, а снег потяжелел и липнул к копытам коней. Углубившись в леса на склонах невысоких гор, Велес был вынужден придержать неистовый бег своего жеребца.

Впереди развиднелось. Тропа, явно проложенная здесь всадниками, пошла круто вверх. На вершине, к которой она вывела путника, деревья ушли в стороны, оставив только нечастые кусты. Велес остановил коня.

Отсюда открывался великолепный вид. Ровный и пологий склон горы был почти оголен — кроме островков кустарника, ничто не закрывало обзора. Тропа, местами протоптанная чуть не до земли, вела мимо зарослей и крупных валунов вниз, к каменистому берегу шириной всего саженей в десять. Хотя до него было больше версты, наметанный глаз Велеса, казалось, различал отдельные камешки там, где снега не было. От берега в море уходила широкая, не меньше сотни саженей, коса, лишенная растительности. Идеально ровная и гладкая, она примерно через полверсты заканчивалась небольшим возвышением, на котором стояла сложенная из валунов и бревен крепостца.

Зоркие глаза Велеса при желании могли бы отсюда разглядеть ее, но он даже не стал вглядываться — его внимание привлек пляж.

По камням, ломая льдинки, бродило десятка три кобылиц, выискивая мелкие травинки. Пологий склон горы, очевидно, весной превращался в отличный луг, но пока снег там был слишком глубок. Все кобылки были как на подбор — светлые, почти белые, высоконогие, изящные, с длинными гибкими шеями и нежными гривами. Они были так увлечены поисками, что дали время незваному гостю осмотреться и сразу понять, что он попал куда хотел. Полузвериным чутьем обратившись к кобылкам, Велес догадался, что ведьма, которую он искал, живет здесь — все они до одной были ее родными дочерьми.

Жеребец Велеса, ничего не знавший о колдовстве, учуял только кобыл и всхрапнул. Те мигом вскинули точеные головки и увидели всадника.

Пронзительный визг, раздавшийся над берегом, заставил гостя поморщиться. Сбившись в кучу, кобылки ринулись на него. Глаза их весело сверкали, но стремительность их атаки заставила бы отступить кого угодно.

Одним прыжком спешившись, Велес шагнул к кобылкам, раскинув руки.

— Что ж вы, девоньки, гостей так принимаете? — воскликнул он. — Али вам от своих парней отбоя нет, что вы на меня накинулись?

Галоп сбился. Подкидывая задними ногами, кобылки остановились, блестя глазами. Усмехнувшись, Велес пошел на них. Его жеребец, приученный понимать замысел хозяина, двинулся следом.

Подойдя к кобылкам, Велес приласкал ближайшую, пощекотал ее. Кобылка терпела, блестя глазами, а потом игриво фыркнула и толкнула его под локоть. Тотчас ее сестры ринулись отпихивать друг дружку носами — всем не терпелось попасть под сильную и ласковую руку. Вокруг Велеса закружился настоящий хоровод белых лошадок.

— Успокойтесь, красавицы, — Велес еле высвободился из круга. — Никого не обижу. Но сейчас мне бы до матушки вашей добраться поскорее! Надо ж ей сказать, кто приехал, а то не поймет сгоряча…

Кобылки захихикали, толкаясь и покусывая друг дружку, и расступились, освобождая дорогу. Велес пошел по косе к крепостце. Лошадки покорно топали сзади.

Крепостца возвышалась на каменистой россыпи. Огромные валуны составляли ее основу. Низ их был облизан волнами и казался гладким как лед. Море здесь не замерзало до конца — только небольшие льдинки бились в воде.

Крепостная стена была сложена из толстых стволов вековых дубов, воткнутых в камни и пригнанных так плотно, что меж ними нельзя было вонзить и иглы. Как ни высок был Велес, но бревна возвышались над кончиками его рогов на целых три локтя. Тын украшали шесты, на которых болтались выбеленные временем лошадиные и человечьи черепа. Их не было только над тяжелыми воротами, к которым через неглубокий ров вели мостки из таких же бревен, как и в стенах. Ворота были не заперты. Кобылки выскочили вперед. Две из них согласованно ударили в воротину копытами, и она распахнулась настежь, пропуская кобылок и их гостя внутрь.

Там их никто не встретил, никто не обратил внимания на вторжение, а потому Велес спокойно огляделся.

Кобылки по-хозяйски разбрелись по двору. В самой середине его стоял на каменном основании терем, сложенный из бревен. Двускатная крыша его была украшена черепом еще какой-то твари. Терем подслеповато смотрел на мир двумя небольшими окошками. Кроме терема тут были еще просторные чистые конюшни и горы мусора — от поломанных саней и телег до конской упряжи и домашней утвари. Пока гость оглядывался, его тоже увидели. Едва он сделал шаг к терему, как дверь распахнулась от сильного пинка изнутри.

Велес только понаслышке знал о ведьме и теперь с любопытством разглядывал высокую, когда-то сильную женщину. Ростом она была совсем под стать ему — с широкими плечами, крепким телом, которому внушительности добавляли шкуры, составлявшие ее одежду, и кожаный доспех с нашитыми на него срезами конских копыт. Ее густые полуседые волосы были собраны в длинную косу, обмотанную вокруг головы. Морщинистое лицо было обветренно. Тяжело опираясь на посох, увенчанный черепом волка, она сошла по крутым ступеням навстречу гостю.

— А ну-ка, кто тут явился незван-непрошен? — ворчливо осведомилась она. — Кого ветром занесло?

Кобылки со всех сторон кинулись к ней, обступили, что-то щебеча и повизгивая. Женщина не дослушала и отогнала их взмахом посоха. Велес спокойно ждал, покуда она сама подойдет поближе. Только тогда он махнул ей короткий поклон.

— Здрава буди, хозяюшка, — сказал он, — коли и впрямь ты та самая Буря, о которой весь свет наслышан!

Женщина криво усмехнулась, отчего ее грубоватое лицо еще больше собралось морщинами.

— И ты здоров будь, гостьюшка. — Она сощурилась, склоняя голову набок. — Что-то я не понимаю, кто ты такой? Вроде бы и не зверь, но и не человек…

— Велес я, Земун-коровы сын!

Буря покачала головой:

— Слышала о тебе, слышала, богатырь!.. Твоя-то славушка впереди тебя бежит по миру! Что тебя к нам привело? Таких, как ты, у нас отродясь не встречалось.

Кобылки не дали Велесу и рта раскрыть — всем скопом опять обступили Бурю, что-то бормоча ей в уши. Ведьма сердито отмахнулась от них:

— А ну, цыц, болтушки! — И снова повернулась к Велесу: — Аль запамятовал ты, как тебя родичи мои поминают? Аль не знаешь, что ход тебе сюда заказан?

— Все знаю, хозяюшка, — кивнул Велес, — да только не драться я нынче явился, а с миром. И они вон тебе подтвердят!

— Да они мне о тебе все уши прожужжали, — отмахнулась Буря. — И чем ты их приворожил?.. Ладно уж, пошли!

Стуча посохом, женщина скрылась в тереме. Пригнувшись, чтобы не зацепиться рогами, Велес последовал за нею.

В тереме Бури было темно, тесно, но удивительно чисто. Словно забыв, сколько ей лет, ведьма засновала по горнице так проворно, что Велес только удивлялся. Расшевелив огонь в очаге, она быстро накрыла стол и пригласила гостя к угощению.

Велес не стал отказываться, понимая, чем может обернуться для него любое колебание. С Бурей он не сталкивался ни разу, но с многочисленной родней воевал довольно часто, особенно в прошлом, когда еще был дружен с Даждем и пока не стал изгоем. Буря была одной из самых могущественных ведьм, с которой опасно было ссориться.

Опершись локтями на стол, Буря смотрела на гостя немигающим взглядом горящих глаз. У любого другого пропал бы аппетит от ее взгляда, но Велес нарочно не смотрел на хозяйку.

— Коль ты ищешь кого, — вдруг сказала она, — тут я тебе не помощница!

— Ты ничего не знаешь, — возразил ей Велес. — Меня самого нынче ищут — иначе б я и носа у тебя не показал!

— Это верно, —Буря заерзала на лавке, —да только смотря кто ищет! Коль кто из наших…

— Перун Сварожич. Слыхала о таком?

Хозяйка застыла, хлопая глазками.

— Это который самого Скипера прибил? — прошептала она.

Велес только кивнул не переставая жевать.

— Чем же ты его так прогневил-то? — В глазах Бури заблестело любопытство. — Ты ж вроде со Сварожичами всегда заодно был! С этим, как его, Сварговым старшим дружбу водил. Вы еще с ним у моей сестрицы мужа убили… Думаешь, не помню я?

— Меня теперь у Сварга не друзья, а смерть лютая ждет, — ответил Велес, выпрямляясь. — Даждь со мной рассорился, а Перун жены простить не может. — Он опустил глаза и фыркнул насмешливо. — Он ее у меня отбил — моей невестой должна была стать Дива. А он — красивый парень, даром что рыжий как огонь! Перебежал мне дорогу, успел влюбить в себя девушку и женился сам… А я ему отомстил — дождался, пока он уехал в Дикие Леса, и к жене его в спальню! Глаза ей отвел, чтоб ни о чем не догадывалась… Долго так мы с нею забавлялись — она мне сыновей нарожала, пока Перун воевал… Одно только не рассчитал я — он раньше срока вернулся. Ну и поймал нас… — Буря захихикала, но Велес даже не посмотрел на нее. — Что с Дивой, мне не ведомо, я вот теперь прячусь. Найдет меня Перун — головы не сносить!

— Ай, молодец! — приговаривала она сквозь смех. — Что ж ты ее не утащил совсем-то?.. То-то муженек побегал бы!

— Я того и хочу, — вставил Велес. — Проберусь на север, Диву поперек седла — и в путь! Да только мне надобно вначале место сыскать, где нас Перун не найдет… Я знаю, что безопаснее Огненной Реки и островов на ней в мире нет ничего. Никто через нее не переберется живым, коль секрета знать не будет. Ты б присоветовала, как мне через Реку перебраться — ты все знаешь!

Едва Буря услышала об Огненной Реке, ее веселость как рукой сняло. Прищурившись, она твердо взглянула в глаза Велеса:

— А не врешь?

Велес подался вперед, ответив хозяйке таким же тяжелым холодным взглядом. Широкие ноздри его раздулись, глаза налились кровью, взгляд их отяжелел, но в остальном он не выдал ни волнения, ни какого иного чувства. Буря попыталась силой мысли заставить гостя открыться, зачем ему знать, как побыстрее пробраться за Огненную Реку, но казалось, что сила ее натыкается на каменную стену, за которой лишь холодная пустота. Глаза гостя полыхнули гневными огоньками. Он чуть привстал, и ведьма откинулась назад, неожиданно понимая, что впервые встретилась с достойным противником. Он мог убить ее, если она вздумает перечить.

Буря отерла вспотевшее лицо, чувствуя на себе пристальный взгляд гостя.

— Что ж сразу не сказал, что тебе надобно? — тихо сказала она. — Своим мы завсегда помочь рады! И я тебе помогу. Как добраться туда, я укажу — есть способ… Но только должен ты мне отработать!

Сказав это, Буря сама испугалась своих слов, но Велес неожиданно кивнул:

— Само собой! — Он даже пристукнул ладонью по столу. — Разве я не понимаю? Что надобно сделать?

Он поднял на Бурю строгие глаза, но в это время окошко за спиной хозяйки с шумом распахнулось. Толкаясь и покусывая друг дружку, в него сунулись сразу две головки любопытных кобылок. Судя по шуму снаружи, остальные бросились отвоевывать у сестер удобное место. Одна из кобылок взвизгнула и исчезла, ее место тут же заняла другая.

Буря торопливо схватила ухват, радуясь помехе.

— А ну, брысь отсюда! — завопила она, замахиваясь. Кобылки в притворном ужасе закрыли глаза и с визгом отпрянули. Рога ухвата врезались в стену.

Велес сорвался с места. Оттеснив хозяйку в сторону, он высунулся, отпихивая кобылок, и успел подмигнуть им прежде, чем закрыл окно.

Буря опустила ухват, наблюдая за гостем. От нее не укрылся его намек, и она молвила, когда Велес обернулся к ней:

— Ловко ты… Отлично! Вот завтра ты ими и займешься!

— Как это? — Велес обернулся.

— Узнаешь в свое время!

* * *

До самого вечера ведьма больше не сказала гостю ни слова. Велес полночи ворочался на приготовленном ему ложе, обдумывая ее слова. Ведьма могла заподозрить неладное, когда он помешал ей проникнуть в его мысли — иначе она бы догадалась, что ей сказали только половину правды. В этом случае с мечтой помочь Даждю пришлось бы распрощаться навсегда. А это означало только одно — Велесу придется пройти через все, что приготовит для него ведьма.

Он встал задолго до рассвета, чем обрадовал свою хозяйку. Сытно накормив гостя, она буквально потащила его во двор.

Там сероватый рассвет только разгонял ночную тьму. Всюду еще лежали тени, но мрак скрадывали облака тумана, поднимавшегося от моря. Перед крыльцом собрались кобылки, во все глаза глядя на Бурю и Велеса.

Ведьма хлопнула гостя по спине.

— Вот, — довольно произнесла она. — Присмотри за моими лошадками! Я по делу твоему отлучиться должна, а их одних бросать жалко. Боюсь я за них — глупые ведь! Чуть отвернешься — что-нибудь приключится! Вот летом было — какой-то смертный парень одну из них чуть до смерти не замучил!.. Я за тебя хлопотать не смогу, коль сердце за них болеть будет. Убережешь их от беды — считай, и я свое обещание исполню. А с какой из них беда случится или вообще пропадет — сам знаешь, ничего не получишь! Понял ли?

Велес оглядел табунок.

— Понял, — коротко ответил он. — Но и ты не забывай!

Вместо ответа Буря столкнула его с крыльца, и Велес оказался окруженным кобылками, которые, тычась носами и повизгивая, стали подталкивать его к воротам.

— Если хоть одной недосчитаюсь, — прозвучал голос Бури, — пожалеешь!

И она исчезла в тереме прежде, чем Велес обернулся.

Кобылки вели себя отлично. Смирные как девушки, они отправились за Велесом обратно на берег моря, ступая чуть не на кончики копыт. Они шли медленно и осторожно, с обожанием глядя на него.

Так же тихо и мирно табунок поднялся на вершину горы и углубился в лес. Здесь снег лежал плотными слежавшимися сугробами и начинал подтаивать только вокруг стволов. Велес спокойно шел впереди, и лошадки трусили за ним.

Он так и не понял, что случилось с табунком. Внезапно одна из кобылок завизжала и поддала ногами соседку.

И тут же весь табунок с диким визгом бросился врассыпную. Взметая снег, кобылки помчались прочь, белыми тенями мелькая меж деревьев. Далеко по притихшему лесу разносилось их испуганное ржание.

В первый миг Велес бросился за ними, но быстро опомнился и, выйдя вперед, свистнул.

Оглушительный свист разнесся эхом далеко в лесу, заставив качаться ветки. Услышав его, разбегающиеся кобылки остановились, с удивлением оглянувшись.

Не дожидаясь, пока они поймут, в чем дело, Велес сплюнул под ноги и бросил нарочито громко:

— Я-то думал, что вы храбрые! А вы просто трусихи!

Махнув рукой, он повернулся и решительно пошел обратно к берегу.

Оставленные без присмотра кобылки немного потоптались, а потом двинулись за ним следом.

Велес широким шагом возвращался назад, пробираясь по снегу напрямик. Он выглядел спокойным и равнодушным, и кобылки были задеты за живое. Одна за другой они стали возвращаться к Велесу, но тот не замечал их. Взволнованные лошадки сбились в кучу за его спиной и трусили следом, иногда заглядывая ему в глаза через плечо. Но даже когда его неосторожно толкали в спину, он не замечал ничего. Это сбивало кобылок с толку.

Велес только однажды поднял глаза — когда уже почти спустился по склону к косе. В небе что-то мелькнуло, и он успел увидеть толстого крылатого змея, что исчез в облаках. Порыв холодного ветра, толкнувший его затем в грудь, подтвердил подозрения — это Буря отправилась куда-то по делам.

Все еще не оборачиваясь, но прекрасно слыша, что лошадки цокают копытами следом за ним, Велес вошел в пустой двор. Широкие двери конюшни были распахнуты настежь и манили теплом и покоем. Когда он подошел поближе, навстречу пахнуло сеном — огромная куча душистого сена занимала добрую половину конюшни.

Здесь кобылки наконец-то перестали дурачить его. Вырвавшись вперед, они попадали на землю, вставая уже девушками в одинаковых рубахах. В полутьме сарая все они казались совершенно похожими, как близнецы. Несколько десятков пар глаз в волнении уставились на Велеса. Тот только сейчас словно впервые окинул их взглядом.

— Ах, вот оно что! — рассмеялся он. — Я так и думал, что у вас на уме только это… Ну что ж! Дайте мне только закрыть двери!

Снимая на ходу полушубок, он притворил дверь, и конюшня погрузилась во тьму.

Не успел он сделать и шага, как сразу несколько пар женских рук вцепились в него и потащили за собой. Велес не сопротивлялся и готовно позволил увлечь себя на сено.

* * *

Буря вернулась в крепость перед самым закатом, когда солнце одним краем уже коснулось моря. Первое, что она увидела, отряхнувшись после долгого пути, был Велес, который, чуть пошатываясь, выходил из приоткрытых дверей конюшни. Он был занят тем, что оправлял рубаху, и не заметил хозяйки, пока она не накинулась на него в ярости.

— Так-то ты, гость дорогой, дела исполняешь! — прошипела она, потрясая кулаками перед его носом. — Я что наказывала? Теперь не добьешься ты от меня помощи, и хорошо будет, коли сумеешь доказать мне, что я должна тебя живым отпустить!

Вместо ответа Велес молча кивнул на распахнутые двери. Оглянувшись, Буря с удивлением увидела кобылок, которые по одной выходили во двор. Некоторые были в облике девушек — эти, не смущаясь матери, ласково кивали Велесу, а одна даже томно вздохнула и послала ему поцелуй.

Вытаращив от удивления глаза, хозяйка стала пересчитывать девушек и кобылок. Убедившись, что все они на месте, Буря вмиг подобрела и с ухмылкой хлопнула гостя по плечу.

— Ну, не думала, что ты так ловко с делом управишься, — молвила она. — Уж не держи зла на старуху и проходи в дом!

Ведьму словно подменили. Напряженно думая о чем-то своем, она не спускала с Велеса внимательного взгляда и невнятно бормотала себе под нос. Подавая ему умыться, она словно невзначай потрогала твердое широкое плечо. Велес притворился, что ничего не заметил.

Но теряться в догадках ему оставалось недолго. Сразу после ужина Буря притворила двери, чтобы их никто не подслушал, и с таинственной улыбкой обратилась к нему.

— Я довольна тобой, Велес, — тихо сказала она, подходя вплотную. — Дочерям моим ты сумел понравиться — это и слепому видно. Теперь сумей мне услужить!

Она игриво качнула крепким телом, и Велес подобрался на лавке, сожалея, что он здесь только гость и на многое не имеет права.

— Что, сейчас? — спросил он, смерив глазом расстояние до окна.

Очевидно, оба поняли друг друга правильно, потому что Буря довольно рассмеялась.

— Охолонь сперва! — отсмеявшись, выговорила она. — Завтра поговорим!

Но на следующее утро хозяйка напрочь забыла обо всем. Когда Велес пробудился, то оказалось, что угощение, накрытое чистой тряпицей, ждет его на столе, а самой Бури нет. Не было и ее дочерей — только распахнутые ворота и следы маленьких копытец ясно говорили о том, что кобылки рано утром покинули крепость.

Гость оказался предоставлен сам себе. Воздав должное приготовленным яствам, Велес вышел на крыльцо, по-хозяйски озираясь вокруг. Видимо, ему предстояло пройти еще одно испытание — на терпение и умение ждать.

Долгая жизнь в одиночестве приучила его спокойно относиться к необходимости провести день наедине с собой. Велес прошел к своим коням, вычистил их, накормил и вернулся на двор. Еще вчера он заметил царящий здесь беспорядок. Хоть и была хозяйка ведьмой, мужской руки ей явно недоставало. Тын с черепами покосился, кое-какие камни в стене были расшатаны, кучи мусора переросли все возможные размеры, под ногами чавкала грязь. Раздумывая, с чего начать, Велес остановился посреди двора и тут почувствовал на себе чей-то взгляд.

Он был не один. В чужом месте любой мог оказаться врагом, а потому Велес молниеносно выхватил из-за сапога нож и крутнулся на месте, готовый отразить нападение сзади. Даже нежить не успела бы спрятаться — так стремительно он развернулся, но за спиной никого не было.

Стараясь ничем не выдать волнения, Велес застыл посреди двора. Его широкие ноздри осторожно зашевелились, ловя запахи. Где-то здесь притаился человек — самый обыкновенный, не чародей. Но все-таки было в нем что-то странное.

Перекинув нож из руки в руку, Велес шагнул в сторону, выходя на открытое пространство, и тут же сзади послышался шорох. Незнакомец выдал себя.

Велес обернулся. Позади был терем Бури с прижавшимися к нему хозяйственными пристройками. Среди них гость разглядел низкую массивную дверцу, а чуть в стороне, в темном углу у самой земли — маленькое, чуть шире двух ладоней, окошко.

Оно было темно как ночь, но Велес был уверен, что не ошибся. Он подошел ближе и в самом деле увидел устремленный на него взгляд.

Человек тянулся изо всех сил — окошко было прорублено слишком высоко от пола. Темные глаза его заблестели, когда он понял, что Велес идет к нему.

— Кто ты? — спросил тот, склоняясь над окном.

— Пожалуйста, не заслоняй света, — попросил незнакомец. — Я так редко вижу его!

Велес пинком подкатил ближе к окну узловатый комель из ближней кучи, уселся в тени.

— Кто ты и что тут делаешь? — снова спросил он.

Узник прижался лицом к прутьям, крест-накрест перегораживающим окно. Лицо его заросло грязно-рыжей лохматой бородой, спутанные волосы закрывали половину лица, и он поминутно откидывал их со лба, но все равно можно было разглядеть, что он еще очень молод — наверняка ему не было и двадцати лет.

— Тархом меня звали, — ответил он. — Уже полгода я тут сижу, света не вижу. И что со мной будет дальше — не ведаю!

Он пошевелился, устраиваясь поудобнее. Послышался звон цепей.

— Ты узник? — догадался Велес. — В чем твоя вина?

— Того и сам не знаю, — сознался Тарх. — Чем-то не потрафил я здешней хозяйке, а чем — понять не могу. Только явился да о помощи ее попросил — ни добра не успел унести, ни коня угнать…

— А хотел?

— Коня-то? Да уж больно они у нее норовистые! — фыркнул парень и отвернулся. — Я одного оседлал, да тот чуть все нутро мне не отшиб, пока брыкался. Как я на нем усидел — до сих пор понять не могу.

— А ты что ж — садился на них верхом? — Велес наклонился к окошку.

— Да всего одного-то и успел… Я ведь не зла хотел — мне помощь требовалась!

— Да ты, верно, не так просил! — угадал Велес. — С чародейками поосторожней надобно — где лаской, где мольбой, а где и делом!

— Это я уже понял. — Тарх завозился, звеня цепями. — И что меня толкнуло — не понимаю! Ведь видел, чувствовал, что то не кони — люди зачарованные… Потребовал у ведьмы, чтоб она с них заклятье сняла, а не то…

Велес с удивлением воззрился на узника.

— На ее конях катался, с нее чего-то требовал, — недоуменно молвил он, — и все еще жив? Ты судьбу должен благодарить, парень, что до сей поры не погиб здесь смертью лютой! С такими, как ты, у нее разговор короткий — черепа-то видел? Вот и твой там мог оказаться!

Тарха всего передернуло при этих словах — видимо, об этом он сам порой подумывал. Лицо его потемнело.

— Скажи-ка мне лучше, — продолжал тем временем Велес, — чего ты у нее искал? Какой помощи?

Парень безнадежно махнул рукой.

— О том лучше не поминать, — горько прошептал он. — За это и несу, видать, свое наказание… Отец меня проклял, я и отправился по свету управы на него искать, а то и его самого, чтоб слова его противные ему же в глотку затолкать! Он сам виноват, — воскликнул Тарх, распаляясь, — бросил мать мою, когда я лишь во чреве у нее был. Поверил, что умерла она, и дорогу к нам позабыл, на другой женился, семью завел. А недавно случаем встретил мать мою, признал ее и позвал жить с собой. «Я, — говорит, — ради вас двоих с Дивой расстанусь, брошу ее!» А только разве это честно — сначала моя мать, потом та женщина, а потом снова Ршава? Я ему не поверил, вздул его как следует, а он на прощанье меня проклял, сказал, что я сына своего никогда не увижу… Теперь думаю, что он прав. — Тарх пригорюнился у окна. — Детей у меня не было и не будет — умру я здесь, на цепи.,.

Велес, сперва вполуха слушающий рассказ парня о его беде, вдруг уловил в его рассказе знакомое имя. Конечно, это не могла быть она, его Дива-Додола, но ведь слышал он, что будто уже была у Перуна возлюбленная и тоже вроде как погибла она. Когда-то сам Сирин за нею отправлял и ждал ее возвращения — держа девушку в плену, можно было спорить с сыном Сварга. Наклонившись и почти закрывая узнику солнце, Велес потребовал:

— А ну-ка, скажи мне, кто твои родители! Коль имен не помнишь, какие они из себя, поведай!

— Отца Индаром звали, — неохотно пробурчал парень, и Велес похолодел при звуках этого имени, — а мать при жизни Ршавой кликали. Ныне она в Роси водяницею… Град ее матери на берегу Рось-реки стоит до сей поры. А ты что, встречал кого из них?

Велес пристальнее вгляделся в лицо узника. Конечно, в полумраке темницы, заросший грязной бородой, исхудавший, Тарх не был похож на того отчаянного парня, что полгода назад кидался с кулаками на родного отца, но Велес слишком хорошо запомнил, как выглядит его враг, и теперь с некоторым содроганием узнавал в лице молодого узника знакомые черты. Те же брови, почти сросшиеся на переносье, те же прищуренные зеленые глаза — только эти больше и с длинными загнутыми ресницами. Остальное рассмотреть было невозможно, но Велес был чародеем — он почувствовал в Тархе кровь Сварожичей. Тот невольно притих под пристальным взглядом сына Земун.

— А ты отца видел? — воскликнул Тарх с юношеской горячностью.

Велес сжал кулаки. Почему-то он не мог открыть парню всю тайну и открыто назваться врагом Перуна. Еще неизвестно, как поведет себя его сын.

— Видать-то я его видал, — осторожно отмолвил он, наблюдая за лицом узника, — а только скажи мне, зачем он тебе — мести станешь искать или как?

Иметь сторонником сына самого Перуна — мог ли он мечтать о таком! Но Тарх сжал кулаки.

— Не о том думы мои, — медленно выдавил он. — Я с ним, конечно, мириться бы не стал, но упросил, чтоб он простил меня и отпустил на все четыре стороны. Как думаешь, он меня простит?

Он снова доверчиво посмотрел на Велеса, и тот отвернулся, ковыряя землю каблуком.

— Должен, — ответил сын Земун. — Он ведь отец тебе…

Он не увидел, как просиял при этих словах Тарх, отпрянув от окошка. Послышался быстро приближающийся ветер. Море потемнело, на нем вздулись волны. Они кинулись на мыс, стремясь достать крепостцу. Тарх было заволновался перемене погоды, но Велес остался совершенно спокоен — только встал, поспешно отходя от темницы. В тучах мелькнуло длинное извивающееся тело — то Буря в обличье змеи возвращалась домой.

Гость вышел на середину двора, чтобы хозяйка издалека его видела. Змея сложила крылья и камнем упала на двор. Грязь брызнула во все стороны, и за краткое мгновение ведьма успела принять свой настоящий облик. Едва отряхнувшись, она заковыляла к гостю, растирая ушибленный падением бок.

— Пошли скорее! Скажу главное! — торопилась она. — Нашла я!

Велес и бровью не повел, выражая свою радость. Он только вытер с горбатого носа ошметки грязи и широким шагом последовал за ведьмой. Тарх следил за ним из окошка со смешанным чувством ненависти и зависти.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Весь вечер Буря была как на иголках — ей не сиделось на месте. Ведьма то принималась суетиться, то начинала что-то быстро говорить, то буравила гостя таким взглядом, что Велесу поневоле становилось не по себе. Она что-то знала и горела желанием выложить все.

Пока Велес ужинал, она вертелась рядом, болтая непрерывно. Не раз и не два ведьма оказывалась слишком близко от гостя. Ее рука то касалась его руки, то приглаживала его пышную гриву, то пробовала на упругость его широкое плечо. Она еле дождалась, пока Велес отложит ложку.

— Что, гость дорогой, — пропела старуха, заметив, что тот выпрямился и больше не смотрит в сторону стола, — сыт, доволен?

— Вполне, хозяюшка. — Велес чинно склонил рога.

— Ну, а раз так, то пора и о деле поговорить! Проворно и внимательно Буря осмотрела все углы в горнице, веником прогнала какое-то мелкое существо, напоминавшее крысу, и плотно затворила окошки, устроив загадочный и немного зловещий полумрак. При свете единственного язычка пламени в масляном светильнике глаза ведьмы загорелись алым светом. Она стала уродливей и будто выше ростом. Потирая руки, Буря приблизилась к Велесу вплотную.

— Много мне постараться для тебя пришлось, — заговорила она. — Сколько я мест облетела — не счесть! А все-таки нашла то, что тебе понадобиться может. И наверняка знаю, что ничего иного искать не придется. Ошибки не будет.

— Что же это?

— На вид — так, ничего особенного, — отмахнулась Буря. — Вроде как полотно тонкотканое. И хрупко, и нежно, а чуть только раскинешь его — над водой, аль огнем, аль над пропастью — и встанет мост крепче каменного! По нему хоть пешим идти, хоть на коне скакать, хоть одному, хоть с товарищами-попутчиками — все выдержит! И не просто выдержит, а проведет куда надо и назад целым через все преграды проведет, что бы ни ждало на пути! Только нельзя сходить с него ни ногой, пока путь не закончится.

Велес, затаив дыхание, слушал ведьму. Мост через огонь, который выдержит любого и защитит путника — что может быть лучше?

— Доволен ли ты вестью, гость дорогой? — молвила ведьма медовым голосом.

— Доволен, — кивнул тот. — Так доволен, что и сказать нельзя! Спасибо тебе, хозяюшка!

— То не вся моя весть тебе. — Буря придвинулась ближе. — Где сокрыто полотно, только я знаю. Всей твоей чародейной силы не хватит у меня до срока тайну выведать, а потому придется тебе еще одно испытание пройти, прежде чем скажу я, где искать полотно заветное!

— Говори, — кивнул Велес. — Все исполню!

— Ишь, прыткий какой! — Буря одобрительно захихикала. — Погодь малость!

Она отступила, предлагая гостю пройти в его покои отдохнуть.

Спать Велесу не хотелось — весь день он прослонялся по двору и не чувствовал усталости. Стянув рубаху, он лежал поперек кровати, глядя в приоткрытое окно и с удовольствием вдыхая прохладный морской воздух. Странная тревога не давала ему покоя. Он должен был что-то сделать, и как можно скорее.

Послышался шорох, тихо скрипнула приоткрывшаяся дверь. До сей поры никто и ничто не беспокоило гостя, а потому он только приподнялся на локте, когда послышались осторожные шаги.

Чья-то тень выступила из темноты, подходя к ложу. Незнакомец был высок, но как-то странно скроен — не поймешь, мужчина или женщина — и одет в длинную, до пят, белую рубаху.

— Кто ты? — быстро спросил Велес.

Гость захихикал, и по голосу сын Земун узнал Бурю.

— Не боись, добрый молодец, — пропела ведьма медоточивым голосом, — не боись, не трону!

Она подошла вплотную, попав в полосу света из окна. Волосы ее были распущены и седоватыми прядями спадали на плечи и спину. Низкий вырез открывал когда-то высокую, но теперь отвислую грудь. Хозяйка откинула со лба непослушную прядь и улыбнулась. Сейчас она лицом казалась много моложе обычного, и только старость тела выдавала ее.

Велес сел.

— Что тебе нужно, хозяйка?

— А ты не догадываешься? — Буря остановилась так близко, что касалась края ложа. — Я впервые такого, как ты, встречаю! Муж мой когда-то молодцем был, а и ему далеко до тебя. Ты, видела я, сумел всем моим дочерям понравиться, хотя на них трудно угодить. Теперь попробуй мне понравиться!

С того мига, как она заговорила, Велес все понял и не удивился, когда Буря одним движением сорвала с себя рубаху, оставшись нагой.

Когда-то она и впрямь была красивой женщиной, но с тех пор потолстела и подурнела. Не успел Велес как следует окинуть ее взглядом, как ведьма уже оказалась у него на коленях, заигрывая с гостем.

Где-то там оставалась Жива, носящая под сердцем долгожданное дитя. Но он отправился в путь спасать бывшего друга именно потому, что так захотела она. Велес был не из тех, кто празднует труса в подобных делах. Его сила была всегда при нем. Легко обхватив Бурю за талию, он привычным движением опрокинул ее на ложе и набросился на нее, прежде чем она пошевелилась.

Довольно скоро ведьма поняла, что столкнулась с мужчиной, какого давно не встречала. Она вырывалась, стонала, кричала, но Велес не отпускал ее до тех пор, пока Буря не выбилась из сил и не провалилась в глубокий, похожий на обморок сон. Но и после этого он нашел в себе силы довершить начатое.

* * *

Всю ночь ведьма стонала и вздрагивала сквозь сон, в кошмарах возвращаясь к тому, что ей пришлось пережить. Велес почти не спал, прислушиваясь к ее бормотанию и вздохам. Он задремал только под утро, но когда вскоре проснулся, то обнаружил, что остался один. Буря пробудилась раньше и поспешила покинуть своего странного любовника.

Проклиная все на свете, Велес торопливо оделся и выскочил на улицу. Он был почти уверен, что ему готовят подвох, но на дворе его ждала Буря. Ведьма выглядела помятой, но была одета для дальней дороги и вооружена.

— Скоро же ты, — пришибленно прохрипела она и скривилась от боли в боку. — Ждать не пришлось…

Все, что хотел спросить Велес, умерло у него на губах, но Буря догадалась обо всем по его глазам и захихикала. .

— Да, витязь, да, — закивала она головой. — Я такого еще не встречала… Сумел ты… — Она неловко переступила с ноги на ногу. —Ух и силен! Может, еще на одну ночь останешься?

— Тогда это все зачем? — кивнул Велес на ее доспехи и оружие. У ног ведьмы лежали его собственный меч и шит.

— Это ты верно заметил. — Буря опять захихикала. — Куда уж вернее… Что ж, ты слово свое сдержал, придется и мне свое обещание исполнить. Садись на меня, и летим!

В первый миг подумал было Велес, что старуха выжила из ума, не перенеся ночных забав, но все-таки поднял свой меч и щит. При этом он на краткий миг потерял; ведьму из виду, но этого времени ей хватило, чтобы сменить облик. Пестрая змея с черной гривой захлопала крыльями, выгибая спину дугой. Она повелительно сверкнула глазами, и Велес уселся на нее верхом. Змея взмыла в воздух, стремительно удаляясь от земли.

Сжимая гладкие теплые бока коленями, Велес смотрел вниз. До этого летавший только единожды — и то как пленник Ящера в его когтях — он теперь боролся с дурнотой. Первое время он все ожидал, что упадет с извивающейся спины змеи, и не сразу успокоился.

Облака, в которые они нырнули, скрыли, землю, но Велес успел заметить лесостепи, где жили его знакомые смертные люди, называвшие его богом. Потом мелькнула лента Смородины-реки, за нею чащи и болота Невриды, а потом — северное море. Когда же из-за горизонта поднялась земля, Велес почувствовал страх — там, впереди, сразу за Дикими Горами, начинались владения северян, одним из которых был патриарх Сварг. Если Перун увидит со спины Ящера летящую в облаках змею со странным всадником… Но, на его счастье, Буря резко свернула к западу.

Здесь горы представляли собой беспорядочное нагромождение скал с пропастями между ними. Горы проносились внизу с такой скоростью, что разглядеть приметы было невозможно.

Вдруг змея стала стремительно снижаться. Она нырнула в ущелье, в самую темноту, и тяжело шлепнулась на камни.

Велес слез на землю. Мрачнее места ему видеть давно не приходилось. Угроза исходила здесь от каждого камня. Неприступные стены почти смыкались над головами пришельцев — только на самом верху оставалась щелка света. Кругом царило такое запустение, что Велесу показалось, будто он опять в Пекле.

Буря не дала ему времени оглядеться. Не тратя времени на перемену облика, она щелкнула хвостом по камню, с виду ничем не отличавшемуся от других.

— За ним — ход, — прошипела она. — Пойдешь все время прямо, только в самой первой развилке свернешь направо. Там тебя ждет полотно.

Велеса подмывало спросить, кто владелец пещеры, но ведьма торопила его. Обхватив хвостом камень, она откатила его в сторону и подтолкнула Велеса к открывшемуся черному провалу.

— Надо спешить, — напутственно прошипела она. — Иначе нас учует владелец пещеры. А с ним нам не совладать!

Велес спрыгнул внутрь, оказавшись в небольшой круглой пещерке, из которой куда-то вниз вел единственный ход. Похоже, что проделали его люди — в углу валялось несколько факелов. Прихватив их, Велес отправился в путь.

Ход плавно спускался вниз, ровный и гладкий. Свет факела выхватывал из мрака своды и низкий потолок. Его давно никто не посещал — Велес чувствовал, что горы с удивлением наблюдают за ним, осмелившимся нарушить их одиночество.

Шагов через сто была развилка. От нее ход круче пошел вниз, так что двигаться приходилось с большей осторожностью, то и дело проверяя каждый камень под ногами. Вход давно остался позади, и теперь свет давал только факел.

Занятый дорогой, Велес не заметил слабого пятнышка света впереди и гораздо позже понял, что в ходе стало светлее. Это мигом заставило его замереть на месте, затаив дыхание.

Свет, белый и чистый, напоминал дневной, и Велес решил, что это выход. В нем зашевелилась глухая мстительная ненависть к Буре — старуха нагло обманула его. Но потом он заставил себя задуматься — возможно, там выход к жилищу владельца полотна или светится оно само.

С этой мыслью Велес снова пустился в путь, но, подойдя ближе, понял, что ошибся.

Ход заканчивался довольно просторным тупиком. С потолка и стен свисал источник света — длинные, пушистые, очень тонкие нити, сиявшие белым чистым светом. Они переплетались, образуя сетку, похожую на паутину. В самой ее середине, вытянувшись, лежал крупный, с небольшую лошадку, волк.

Не веря глазам, Велес подошел поближе, подняв факел над головой. Волк был когда-то красивым сильным зверем с гордой осанкой и светлой шерстью. Но теперь он являл собой жалкое зрелище — шерсть свалялась и потемнела от грязи. Ребра и кости выпирали из-под шкуры, глаза ввалились. Худые лапы туго перетягивали точно такие же нити, как и сама сеть. Лобастая голова зверя беспомощно свешивалась вниз, глаза были закрыты. Зверь казался мертвым.

Но едва тяжелые шаги Велеса эхом отдались у самого уха странного волка, он пошевелился. Велес остановился у самой его морды, разглядывая узника при свете факела и сияющих нитей. Он не дрогнул, когда волк, медленно приоткрыл глаза и воззрился на него. Вначале мутный, взгляд его постепенно просветлел.

— Ты… ты кто?

Голос волка был слаб и безжизнен, но в нем чувствовалось безмерное удивление. Велес отвел факел в сторону.

— Велес имя мне, — сказал он. — Я сын Земун.

— Кого? — прохрипел волк и закашлялся.

— Матерью моей была небесная корова, — пояснил Велес.

К его удивлению, зверь прикрыл глаза и вздохнул.

— Выходит, не мерещится мне, — прошептал он. — Ты наполовину зверь?

— Да

— Я тоже, — Волк с усилием поднял дрожащую голову. В глазах его загорался интерес. — Мой отец выглядел так же, как и все люди, а моя мать… Я ее никогда не видел — был слепым щенком, когда меня от нее забрали, но все говорили, что она была чудовищем, каких мало… Я Фернир!

Сказав это, волк явно ждал от Велеса удивления или испуга, но тот и ухом не повел.

— Что ты делаешь здесь, Фернир, сын человека? — спросил он.

Волк оглядел путы на своих лапах.

— Жду конца, — с неудовольствием сообщил он. — Я вырос среди родичей моего отца-человека, но его там не любили и меня тоже. А потом один нахал… Впрочем, это наше с ним дело… В общем, он захотел меня убить, но я догадался — перехитрил его и откусил ему руку. Ту самую, которой он замахивался. — На морде Фернира появилось мстительное выражение. — За это меня посадили сюда, на привязь, как пса… Здесь меня настигнет смерть — если те, кто пленил меня, не вспомнят обо мне… Я поклялся себе, что убью первого, кто попадется мне на глаза. Пришел ты… Но ты наполовину зверь, а значит, я не должен тебя трогать.

— Стало быть, здесь темница? — Велес факелом освещал стены. Волк следил за ним взглядом.

— Не совсем, — ответил он. — А что ты здесь делаешь, друг?

Велес коротко поведал про полотно.

— Если ты ничего не перепутал, — задумчиво промолвил Фернир, — то я мог бы тебе помочь. Я же сказал, что это не совсем темница. Тут много всего спрятано, и твоя вещица тоже может оказаться здесь.

— Где она? — Велес сунул факел под нос волку.

— Убери эту штуку, — заскулил тот, отворачиваясь, — Я отвык от света!.. Твоя вещь может оказаться вон там — посмотри за мной, у самого пола.

Велес подлез под провисающую сеть и, осветив пол пещеры, обнаружил в полу у стены отверстие, достаточно большое для того, чтобы в него можно было пролезть.

— Увидел? — подал голос Фернир. — Туда свалили много всякой всячины, прежде чем мною закрыли дорогу. Некоторое время я честно выполнял свои обязанности сторожа. Посмотри по углам!

Велес вылез обратно и огляделся. Не замеченные им сначала, повсюду валялись человеческие черепа.

— Хоть и трудно приходилось, а я убивал их и съедал, — похвалился Фернир. — А иначе как бы я столько протянул?.. Знаешь, я должен был убить и тебя — только что, когда ты сам подставил свой загривок мне под зубы, разглядывая ход, но я этого делать не буду. К тебе у меня нет вражды. И драться не буду — я совсем обессилел…

— И я, — в тон ему ответил Велес, — почти не владею правой рукой.

— Тогда разойдемся мирно? — оживился волк. — Ты освободи меня и иди к своему полотну! А я на свободу побегу. Мне так хочется на волю!

Его тоскливый взгляд почему-то напомнил Велесу Тарха — совсем отрока, обреченного вечно сидеть на привязи у Бури за единственную промашку. Засунув факел в щель между камнями, он обнажил меч, примериваясь.

— Будь осторожен — не отруби лапы, — предупредил Фернир, когда Велес замахнулся.

Послышался свист рассекаемого воздуха, гулкий хлопок, и нити лопнули. Волк тяжело грохнулся наземь. Обрывки сети качались над его головой.

Опершись на меч, Велес молча наблюдал, как Фернир сучит дрожащими от слабости лапами, пытаясь встать. Оставалось только удивляться, как он вообще мог шевелиться — кости едва не протыкали свалявшуюся шкуру. Наконец он выпрямился и поднял голову. Глаза их встретились, и волк неожиданно завилял хвостом.

— Спасибо тебе, — сказал он. — Иди своей дорогой.

Вынув факел из стены, Велес кивнул зверю на прощанье и повернулся к дыре в полу. Склонившись над нею, он внимательно посмотрел вниз, освещая ее.

Глаза волка вдруг хищно сверкнули, едва взгляд его упал на широкую спину и плечи Велеса. Припав к земле, он оскалил клыки.

— Только одно, — прохрипел он, — не поворачивайся ко мне спиной!

Велес и ухом не повел, продолжая осмотр и уже примериваясь, чтобы спуститься.

— Не поворачивайся ко мне спиной! — закричал Фернир. — Не смей этого делать, потому что я хочу жрать!

При этих словах он взвился в воздух, нацеливаясь на загривок Велеса.

Тот не дрогнул, чтобы не выдать себя, но в самый последний миг метнулся в сторону, выбросив навстречу оскаленным зубам кулак. Челюсти волка сомкнулись на запястье, но прежде чем зубы впились в кожу, Велес развернулся, и его тяжелый кулак врезался в горло Ферниру. Удар отбросил зверя к противоположной стене, где он тяжело шлепнулся на камни. Некоторое время он только сучил лапами, натужно кашляя. Велес стоял над ним, растирая поцарапанную руку.

— Что ж ты, — простонал волк, — сказал, что правой рукой не владеешь?..

— А ты сказал, что вовсе обессилел и драться не будешь, — перебил Велес.

— Но я не со зла, — торопливо стал оправдываться Фернир. — Просто ты сам ко мне спиной повернулся, вот я и не сдержался… Прости, коли можешь, да отпусти подобру-поздорову!

— Иди, — приказал Велес. — Но чтоб я видел!

Волк, пошатываясь, поднялся на ноги и неверными длинными скачками устремился прочь. Велес не сводил с него глаз, пока он не скрылся из виду. Тогда он подобрал факел и спустился в дыру.

* * *

Буря терпеливо ждала Велеса, хотя с каждым часом оставаться здесь ей хотелось все меньше и меньше. Она почти обрадовалась, когда снизу послышался шум торопливых шагов.

Пестрая змея придвинулась ближе, готовая встретить Велеса, но с воплем шарахнулась в сторону, когда прямо на нее выскочил тощий грязный зверь, в котором с трудом можно было признать волка.

Фернир припал к земле, готовясь к прыжку. Взбешенный! неудачей, он был готов уничтожить любого, но вовремя узнал змею и остановился. Против нее ему невозможно было выстоять. Взревев в ярости, он кинулся прочь в поисках менее сильной жертвы.

Буря, затаив дыхание, следила за ним. Из пещеры выскочил ее сторож — значит, Велес навсегда остался там. Жалости в ее душе не было — Буря приняла смерть Велеса как должное. Обхватив хвостом камень, она снова завалила ход и улетела.

* * *

Велес не верил ни волку, ни ведьме. Они оба были там, снаружи, значит, могут договориться и попытаться его погубить. А потому он даже не поднял головы, когда подземное эхо донесло до него глухой удар — знак того, что камень вернулся на свое место, закрывая выход. Что ж — он был готов к этому. Теперь он отыщет другой путь и найдет способ отомстить Буре за предательство.

Мысль о неизбежности мщения возникла в его голове, когда он, пробираясь по низкой пещере, заваленной всякой всячиной, вдруг наступил на что-то мягкое и упругое. Факел к тому времени почти погас, освещая дорогу всего на два-три шага, а потому Велес присел и ощупью нашарил то, на чем стоял.

Это оказался мешок, в котором было что-то неожиданно теплое, почти живое. Сунув руку внутрь, Велес чуть не закричал — пальцы наткнулись на тонкую, мягкую и нежную ткань.

Торопясь, он развернул находку. Перед его глазами расстилалась серебристо-белая ткань, излучавшая слабый свет. На ощупь она оказалась удивительно прочной и тянулась из мешка до бесконечности.

— Что ж, Буря, — промолвил Велес. — Вот ты и попалась! Посмотрим теперь, кто кого!

Загасив бесполезный факел — полотно давало достаточно света — он нашел один конец, вывернув для этого мешок наизнанку, и встряхнул полотно, расстилая его.

— Ну, — сказал он, — покажи, на что ты способно! Отнеси меня к Буре — я должен с нею поквитаться!

Белая полоса взметнулась вверх и пала, прочертив на полу пещеры длинный след. Она легла удивительно прямо, и Велес, не колеблясь, ступил на ткань.

Мягкая, как пух лебедя, под его сапогами она становилась тверже камня и лишь чуть пружинила. Ее след пропадал во тьме, и Велес мог только догадываться, куда он ведет. По своему опыту он знал, что горы пронизаны сетью пещер, которые ведут иногда даже на равнину. Он не сомневался, что полотно выведет его в другую пещеру, к выходу.

Тонкая ткань слегка подрагивала под ногами, словно живая. Приглядевшись, Велес заметил, что это и в самом деле было так — полотно несло на себе хозяина.

Поняв это, Велес рассмеялся и обнажил меч. Его появление будет для Бури большой неожиданностью.

* * *

Понемногу он освоился со своей дорогой. Там, где полотно поднималось, он взбегал наверх, помогая ему. Там, где оно ныряло вниз, скользил, словно мальчишка с горки, радуясь свисту ветра в ушах. Раз или два полотно проходило так близко от каких-то подземных поселений — Пекло было далеко не единственным местом, где под землей располагались целые города — что Велес слышал шум, производимый людьми. Но его ни разу никто не заметил — он был надежно скрыт полотном.

Дорога все тянулась, и Велес успел приготовиться к любым неожиданностям. Он не удивился, когда дорога внезапно окончилась.

Полотно упиралось в самую обыкновенную дверь. Велес осторожно сошел с него и свернул ткань, запихав ее обратно в мешок. Сразу вокруг него сгустилась кромешная тьма, но зато стало ясно, что он достиг цели. Едва Велес приложил ухо к двери, как до него донесся шорох — там, за дверью, был кто-то живой. И он не собирался прятаться.

Перекинув мешок с полотном за спину, Велес обнажил меч. Кроме дыхания незнакомца и его шевеления, слышался какой-то звон — не то цепей, не то оружия. Готовый встретить еще одного волка, Велес налег плечом.

Дверь жалобно крякнула и сорвалась с петель, рухнув вперед. Подняв для атаки меч, Велес ворвался внутрь — и застыл.

ОН оказался в крошечном подвальчике, тускло освещенном единственным окошком. Многочисленные цепи свисали с вделанных в стену колец. На одной из них сидел Тарх. Перепуганный неожиданным вторжением, он не сразу узнал Велеса.

Опустив меч, тот подошел к парню.

— Ты? — только и смог вымолвить узник. — Но как…

— У меня нет времени, — оборвал Велес. — Буря надеялась, что я погиб, но она просчиталась.

— Ты убьешь ее? — Голос Тарха как-то странно дрогнул.

— Я очень спешу. Один человек нуждается в помощи — ему грозит гибель. Если я промедлю еще, он может умереть, а я не должен этого допустить — это слишком важно… А потому я не стану тратить время на месть — я просто заберу своего коня и уйду. — Он прошел мимо застывшего Тарха к дверке во внешний мир, но вдруг обернулся.

— Ты еще хочешь оказаться на свободе? — спросил он.

Тарх глухо вскрикнул и встал на колени, протягивая к нему закованные руки.

— Собирайся!

Вернувшись к узнику, Велес взялся за его оковы. Они оказались не заговоренными. Сжав их посильнее, Велес напрягся — и цепи с хрустом сломались.

Тарх с удивлением смотрел на свои руки.

— Это невозможно, — прошептал он. — Так не бывает!

— Бывает, — осадил его Велес. — Я чародей!.. А теперь спешим!

Снаружи опускался вечер, и беглецам пришлось немного обождать, пока не утихомирятся кобылки, затеявшие на дворе беготню и игры. В тереме не светилось ни одно окошко — Буря либо улетела куда-то, либо уже ушла на покой.

Дождавшись, пока кобылки скроются в конюшне, Велес осторожно снял с петель дверь, попутно выворотив и засов вместе с замком. Пригибаясь, две тени пробежали через двор и нырнули в приоткрытые двери конюшни. Через некоторое время они появились снова, ведя в поводу жеребца.

Оборачиваясь на каждый шорох, беглецы выбрались за ворота и поспешили прочь. Только на склоне горы, там, где их мог скрыть лес, они остановились, сели в седла и пустились вскачь.

Но никто из них не заметил крылатую тень, что в это время появилась в темном небе. Буря сразу почувствовала неладное и ринулась во двор.

* * *

Когда шум моря растаял вдали, беглецы сдержали коней. Откинувшись в седле, Тарх блаженно улыбался, подставив лицо ветру и глядя на редкие звезды в разрывах туч.

— Я так счастлив, —прошептал он дрогнувшим голосом. — Я и не надеялся когда-нибудь оказаться на свободе. За это можно все отдать. Каким же я был глупцом!

Он обернулся к Велесу и протянул ему руку.

— Я не знаю, что принято в землях, где ты живешь, Велес, — заговорил он, — но я хочу отплатить тебе за твою доброту. Если желаешь, я готов последовать за тобой.

Велес взял протянутую руку, крепко сжал ее. Тарх ответил неожиданно сильно — парень явно унаследовал силу Перуна.

— А куда бы ты сам отправился, если бы я тебя отпустил? — осторожно спросил он.

— Я думаю найти отца, — тихо сказал Тарх, — я больше не хочу назад. Ради свободы я готов отказаться от мести и даже попробую полюбить его…

Велес закусил губу. Если бы он был уверен в Перуне, все было бы по-другому! Он старше Сварожича, он больше видел и имеет опыт. Они бы могли попытаться понять друг друга — а это означает прощение… И тогда никому не будет грозить опасность, и успокоится Дива, и он сам сможет жить вместе с Живой и растить своих детей. Но между ними стоял Перун, который по-своему был прав, не доверяя тому, кто когда-то хотел его смерти.

— Я немного знавал твоего отца, — тихо ответил Велес. — Мы никогда не были друзьями, но… ты верь! — Солгать оказалось легче.

Тарх пылко стиснул его ладонь:

— Ты попросишь его за меня?

Велес вздрогнул, оборачиваясь на парня — знает ли он, кого просит о помощи?

— Ты должен знать, — осторожно заговорил он, — что я спешу. Сейчас для меня дорога каждая минута. Даже сейчас, хоть ты и не давал согласия следовать за мною, я еду в сторону Пекла — там мой друг. Ему грозит гибель… Я спешу!

— Отлично, — улыбнулся Тарх. — Я последую за тобой. Два меча лучше, чем один. А потом ты поможешь мне отыскать отца!

Велесу не остав