/ Language: Русский / Genre:detective,love_detective, / Series: Дамские детективы

Любитель Сладких Девочек

Галина Романова

Сидорова Марь Иванна… Стоит ли жить с таким именем? Стоит ли пытаться быть счастливой? Особенно если злодейка-судьба занесла тебя в стан воров, убийц, злостных хулиганов, карточных шулеров. От таких пощады не жди! Так оно и вышло. К Маше пытается приставать бандит Федька, которому она прилюдно отвешивает пощечину, после чего ожидает расправы. Но события разворачиваются неожиданным образом. Федора находят мертвым.., в ее комнате. Маше угрожает серьезная опасность — именно ее обвиняют в убийстве. Выручает девушку Володя Панкратов — он женится на ней, увозит из этих ужасных мест и отправляет на дачу своего друга. А потом.., исчезает. Машу одолевают сомнения: почему он женился на ней, какая участь ей уготована? Что это — добрый жест с его стороны или наглая подстава? Нужно попробовать разобраться со всем этим самостоятельно. А вдруг на этот раз повезет?..

ru ru Black Jack FB Tools 2006-03-19 OCR LitPortal 371AE5A1-1B6B-411B-8765-2724C571B845 1.0 Романова Г.В. Любитель сладких девочек: Повесть Эксмо-Пресс М. 2005 5-699-09677-9

Галина РОМАНОВА

ЛЮБИТЕЛЬ СЛАДКИХ ДЕВОЧЕК

Глава 1

— Машка! Ты попала! Ты хоть понимаешь, в какую конкретно ситуацию ты попала? Ее даже дерьмовой назвать нельзя!

Глаза напарницы светились возбуждением, предвкушением и еще бог знает чем. Но определенно чем-то таким, что необыкновенно ее радовало. Надо полагать, что как раз эта самая ситуация, которую даже «дерьмовой» она назвать остерегалась.

Нина — так звали напарницу — громко звякала ложкой о дно тарелки, хлебая столовский борщ.

Спецовочная выцветшая куртка, хлопчатобумажные штаны в пятнах, серый платок на плечах, который она сдернула с головы, резиновые сапоги до колена. Серые тонкие прядки волос до плеч, заправленные за уши. Темно-синие глаза с жирной полосой подводки по верхним векам. Узкие губы, выкрашенные неимоверно яркой помадой. Впалые щеки со скорбными складками в углах рта и недвусмысленно намекающее на возраст, сильно размытое очертание линии подбородка. Распухшие от работы пальцы с розовыми крепкими ногтями. И.., и удивительное выражение лица, роднящее их всех, находящихся сейчас в этом зале. Усталость, обреченность, настороженность. Именно так они все смотрели друг на друга. Как волки в стае волков.

Готовые разорвать в клочья любого уготованного им судьбой на роль жертвы на их волчьей тропе.

Сейчас в роли жертвы, по-видимому, выступала Мария.

Покрутив головой по сторонам, она окончательно утвердилась в этой мысли. Косые, пристальные, вороватые — все взгляды неизменно пересекались в той точке, где она сидела. Народ замер в ожидании. И она — Машка — просто не имела права обмануть их ожидание. Такое здесь не прощалось. Впрочем, как не прощалось и то, что она десять минут назад посмела сотворить…

— Убери руки! — потребовала она высокомерно, даже не поворачивая головы на того, кто облапил ее сзади и крепко прижал к себе. — Я внятно выражаюсь?!

Толпа, вмиг окружившая их, затаила дыхание.

— А то что? — глумливо прогундосил ей в ухо самый отвратительный из всех голосов на свете.

Мужские руки с ее талии поползли вверх, подбираясь все ближе к груди.

Лишь на одно мгновение она позволила страху выползти изнутри. Лишь на одно крохотное мгновение. Но и тут же погасила его. Он выполз, но не стал достоянием этого вожделенного внимания.

Почему ей удалось справиться с этим так быстро? Да потому что всю свою жизнь ей приходилось душить его в себе. Прятать меж ресниц, зарываясь лицом в мягкие лапки плюшевых игрушек.

Меж страниц учебников, меж своих девичьих грез, когда мать ей обещала… Ах да! Она ведь ей обещала! Кто мог подумать, что будет по-другому?! Да кто угодно! Только не она. Она всегда знала, что будет дальше. С тех самых пор, как осознала вкус собственного имени. Это только дураку не дано было понять, что оно в себе несет. Она-то была умной.

Она-то никогда не была дурой — Сидорова Мария Ивановна…

У кого хватит ума назвать свое дитя Марией, когда ее фамилия Сидорова, а отчество Ивановна?!

Был бы мальчик, мать бы непременно назвала его Иваном, а коли родилась девка, то Машка! Кто же еще? Сидорова Марь Иванна… Стоит ли жить с таким именем? Пожалуй, что стоит. Стоит ли пытаться быть счастливой? Вряд ли… Мать всегда думала иначе. Потому и назвала ее Машкой. Назвала, не задумываясь: как ей будет, каково, с кем ей будет это каково? Она никогда и ни о чем не задумывалась. Машке пришлось…

Маша поставила поднос, на котором гнездились тарелки с бултыхающимся борщом с нагло вылезающими наружу изуверски наструганными кусками капусты и свеклы, с сизым картофельным пюре и жуткого вида котлетой, вкус которой был ей так ненавистен. Вкус чеснока, муската и чего-то еще жутко пряного, но уж никак не мяса. Она все это поставила на свободный от зрительского присутствия стол. Толпа испуганно колыхнулась серой безликой массой и отпрянула. Даже руки, мнущие ей грудь, обмякли.

И она неторопливо повернулась к нему.

Если существовал демон в обличье человека, то он был выдворен небесными силами именно в этот забытый всеми рабочий поселок. Этот человек с изрытым оспинами лицом, черными горящими глазами и узкой полоской рта был олицетворением всех сил зла. Все темное, порочное и гнусное нашло себе воплощение в нем одном. Этот изувер стоял прямо перед ней и глумливо ухмылялся в ожидании развязки. Она — эта развязка — была предначертана. Она была обязана произойти в этом месте при подобных обстоятельствах, но… Но все пошло не так. Черт возьми! Не имела права девка с таким тривиальным именем так вести себя! Но она, дрянь, скомкала все представления о порядке, устоях и уставе этого мелкого местечкового сообщества.

Она его ударила!

Да!

Поставила красный пластиковый поднос, сальный от долгого и безалаберного употребления на освободившийся стол. Повернулась лицом к нему и смачно, наотмашь ударила его по щеке.

В этот момент на рабочую столовую опустилась такая тишина, что Маше показалось вдруг, что она оглохла. От собственной смелости, шибанувшей в голову, неоправданной дерзости. Куда в этот момент подевался ее страх — ее вечный ангел-хранитель, не раз помогавший ей и спасающий от беды?!

Она посмела преступить запретную черту, преступать которую не было дозволено никому. Этот страшный человек был здесь неформальным лидером, некоронованным королем, авторитетом, «живущим по понятиям». Плевать ему было на то, что его «понятия» шли вразрез с общепринятыми: он так решил и сказал — значит, так оно и должно быть. А Машка посмела бросить ему вызов. Посмела не подчиниться. Это был конец для нее…

Он не ударил ее в ответ. Даже не замахнулся.

Покривил тонкогубый рот в гадкой многообещающей ухмылке. Потом сунул подбородок в сильно растянутый ворот серого свитера. Буркнул что-то наподобие «ну все, сука, тебе конец» и тут же растворился в спецовочной массе окруживших их любопытных. Маша взяла со стола свой поднос с тарелками и, пройдя по мгновенно образовавшемуся живому коридору, села на свое обычное место у окна. Понемногу все рассредоточились за соседними столами. Нинка серой мышкой скользнула на свой стул напротив Маши и тут же зашипела на нее полуозабоченно-полуобрадованно.

— Федька тебе этого ни в жисть не простит! — пообещала она Маше с набитым ртом. — Он ведь тут почти всех красоток через себя пропустил. Тебя вон и так долго не трогал. Сколько ты здесь уже?

— Три месяца. — Маша бултыхала ложкой в тарелке с борщом, все никак не решаясь подцепить кусок капусты, скрипучий даже на вид.

— Во-о-о! — Нинка попыталась присвистнуть с набитым ртом, но лишь расплевала по столу крошки картофельного пюре. — А все в целках ходишь!

Здесь так не принято!

— А как здесь принято?

Черпнув ложку бурой жижи, Мария все же отправила ее в рот. Борщ оказался вполне сносным, и она пошустрее заработала ложкой, боясь, что не успеет за Нинкой и останется в столовой одна под огнем перекрестных взглядов.

— Здесь-то?.. — Нинка подскребла остатки с тарелки коркой хлеба и с удовольствием ее разжевала. — А здесь ведь как карта ляжет. Приглянулась ты кому, все — твоя песенка спета. Будешь жить с ним, пока ему не надоешь. Потом он может тебя завещать кому-нибудь, когда лыжи навострит на Большую землю.

— Так уж прямо…

— Ну, может, и не совсем так, но в основном так и случается. И слава богу, что так. А то нашлет господь такую напасть, как вот на тебя… Чего пялишься? Теперь тебя Федька застолбил, а это хуже смерти. Мало того, он себе право первой ночи присвоит, так потом определит тебя к какому-нибудь уроду, и будешь влачить здесь дни без радости.

— Нин, ты чего это такое говоришь, не пойму?! — Маша оторопело хлопала глазами, не желая верить в этот бред. — Что за средневековые штучки?! Право первой ночи! Плевать мне на этого придурка! Раз схлопотал по физиономии, еще раз схлопочет. И пошли уже. Обеденный перерыв кончается.

Она с грохотом отодвинула стул; натянула на голову такой же, как и у Нинки, серый платок и, аккуратно стянув его концы у себя на затылке, забормотала:

— Право первой ночи, елки-палки! Придумают же такое?! Тут ментов на каждого из нас по пять человек, а она — право первой ночи! Видали?! Может, я и перегнула палку с этой пощечиной, но никто не давал ему права лапать меня при всех.

Нинка лишь пожала плечами и пошла следом за ней, на ходу продолжая все так же пожимать плечами, когда натыкалась на чей-нибудь вопрошающий взгляд. Они вышли из жаркого нутра столовой на улицу, и тут же в лицо им швырнуло сухой снежной крупкой.

— Холодно…

Маша поежилась и плотнее запахнула на груди телогрейку, которая документально значилась как хлопчатобумажная куртка на утепленной основе.

Основа была так себе — хиленькая, дрябленькая.

Пока они шли до цеха готовой продукции, где они с Нинкой на пару упаковывали копченого палтуса по коробкам — все тепло рабочей столовой из них было вытравлено нахальными порывами студеного северного ветра. Он деловито заползал под короткие полы телогрейки, рвал с головы платок, засыпал им пригоршни снега в широкие рукава и буквально примораживал подошвы резиновых сапог к ледяной земле.

Маша холод ненавидела.

Нинка, напрягшись изо всех сил, потянула на себя тяжеленную железную торцевую дверь их цеха, и они быстренько юркнули в образовавшуюся щель. Тут же их окутал густой, как клейстер, духмяный запах коптящейся рыбы. Им тут было пропитано все: большие коробки толстого картона, фартуки, в которых они работали, столешницы, на которых они ворочали жирные рыбьи тушки, стулья, куда в редкие часы отдыха они падали без сил, двери, за которыми открывался вид на снежную равнину с выстроенными почти в шахматном порядке бараками. Маше казалось, что даже куски туалетного мыла в душевой насквозь пропитаны этим запахом. Его она ненавидела тоже. Как возненавидела рыбу, аппетитные кусочки которой по первости все норовила сунуть себе в рот.

Все ей здесь было ненавистно. Вечная стужа, слепящая глаза бескрайней снежной равниной без единого намека на растительность. Дикие, неуправляемые ветры, поднимающие с помоек горы мусора и швыряющие в лицо прохожим пустые сигаретные пачки и рваные полиэтиленовые пакеты.

Скупое солнце, которое никак не хотело согреть ее, а все норовило завалиться в пухлые барханы темных облаков и уснуть там вечным сном. Серые, неструганые доски бараков, которые тут горделиво именовались общежитиями. Нет, это были именно бараки. Такие она видела в кино про фашистов.

Они туда сгоняли пленных, там их гноили в вечном голоде и болезнях, а потом сжигали в печах крематория… Ей были ненавистны дощатые строения общего пользования, претензионными скворечниками торчащие в торцах бараков. Вечные ,тазики под умывальниками и постирушки в них. Но более всего этого ей были неприятны люди, с которыми ей пришлось здесь столкнуться.

Господи! Разве могла она подумать что-нибудь подобное?! Разве именно этого она ждала от судьбы?! А все мать! Она ей обещала светлое место под солнцем, заставляя беспрекословно слушаться и всегда и во всем понукая ею.

Заставляла ходить к репетитору и заниматься английским, хотя Маша боялась этого слащавого вертлявого старикашку, норовившего усадить ее к себе на колени и ущипнуть за тощий девчоночий зад.

Заставляла ходить в музыкальную школу и часами тренькать на пианино. А Маша потом плакала ночью, потирая ноющие от напряжения пальцы.

Заставляла иметь в друзьях только умных и нужных, не желая принимать к сведению тот факт, что Машка стыдится своего поношенного платья и прошлогодних босоножек с подбитой подошвой.

Что замирает от страха, когда со стола на пол из ее рук выпадает вилка с нацепленным на нее куском мяса в жирной подливке.

Матери было плевать на ее страх, смущение и слезы стыда. Она перла буром, стуча себя кулаком в грудь и убеждая дочь в том, что она обязательно сделает ее судьбу сказочной.

Сделала…

Нет, поначалу все казалось и вправду сказочным. И экзамены вступительные в институт Маша выдержала блестяще. И училась успешно, не забывая быть вежливой и приветливой с перспективными молодыми людьми, которых мать всеми правдами и не правдами заманивала к ним в дом. Она даже тренькала им на пианино под их восторженные аплодисменты какие-то сюитки. И позволяла себя провожать, при этом не позволяя ничего лишнего.

Потом была благополучная защита диплома. Прекрасное место работы с повышением зарплаты каждые три месяца. На горизонте обозначился вполне конкретный перспективный претендент на ее руку и сердце, и вот тут-то мать дала маху…

То ли сыграл с ней злую шутку печальный опыт собственного замужества. То ли какой-то злой рок решил посмеяться надо всеми ее жизненными потугами по устройству дочериного счастья. То ли просто ума не хватило разглядеть в «перспективном и благонадежном» отъявленного мерзавца. Но на сей раз мать облажалась. Она сама провозгласила ей об этом, самым странным образом присовокупив к своему имени еще и ее, Машкино. С какой стати? Да все с той, что взваливать свою собственную вину на одни свои плечи было ей очень обременительно.

— Дочь, мы облажались, — объявила она, выпуская тонкую струйку сигаретного дыма в Машкину сторону. — Мы с тобой наделали кучу ошибок. Тебе надобно срочно уехать. Как можно быстрее и как можно дальше. Здесь тебе оставаться нельзя.

Она снова наплевала на ее чувства, на то, что Машке страшно. Что она уже неделю не может подняться с дивана и заставить себя сделать хоть что-нибудь. Мать исчезла на два дня и две ночи, а потом ворвалась в квартиру, потрясая в воздухе какой-то бумагой и воодушевленно гикая что-то о том, что победа будет за ними, а все виновные все равно будут наказаны.

— Это то, что тебе нужно! — уже совершенно спокойным голосом увещевала она трясущуюся в лихорадке Марию, а сама потихоньку складывала в чемоданы ее колготки, свитера, джинсы и лифчики. — Это так далеко! Тебя там никто и никогда не достанет! Ни одна гадина не посмеет сделать тебе там плохо… Тебе нужно будет это платье? Вряд ли, Маш. Мне в нем так здорово, и эти туфли… Пожалуй, их надо оставить. Там, говорят, немного прохладно…

Там, куда спровадила ее мать, не было прохладно. Там было жутко холодно, пусто, сиро и убого.

Только потом ей стало понятно значение косых взглядов в головном управлении их рыбпромхренхоза, куда она сдавала свою трудовую книжку. Только потом она поняла, почему кадровичка, доверительно склонившись к ее уху, уговаривала ее почти по-родственному:

— Вам нужно крепиться, дорогая. У каждого в жизни случаются черные полосы, это нужно постараться пережить.

Те люди, в окружение которых попала Марь Иванна Сидорова, сами по себе уже были черными полосами. Олицетворением самых что ни на есть черных жизненных зон: Воры, непредумышленные убийцы, злостные хулиганы, карточные шулеры и прочая шушера, как называла их всех Нинка.

Поселенцы…

Сюда старательно спроваживали так называемых выселенных на сто первый километр либо условно освобожденных под надзор и ждущих окончательного помилования в честь какой-нибудь очередной круглой даты. Потом амнистированные уезжали, им на смену приезжали другие. И так шло из года в год.

Правда, за все время своего существования поселок успел обрасти и честным людом. Кто приезжал на заработки, поскольку консервный заводик процветал и средняя зарплата здесь давно обскакала средний прожиточный минимум их региона. Кто — как вот ее напарница Нинка — приехал сюда в поисках счастья, то бишь по переписке. Написал ей какой-то «жутко одинокий и несправедливо осужденный», она и хвост распушила. Продала квартиру в Москве. Приехала, устроилась на работу. Зажили с «несправедливо осужденным» одной семьей.

Но счастья у них не вышло. Он уехал, а Нинка с чего-то вдруг осталась. Да, собственно, ей и ехать было особенно некуда. Деньги, вырученные от продажи квартиры, ей помог прожить ее «жутко одинокий» избранник. Родственники ее не ждали. Вот она и осела здесь — почти на краю земли, зарабатывала деньги и никуда уезжать пока не собиралась.

Кстати, таких, как Нинка, здесь было предостаточно. Держались они все больше по парам. Многие, которым особенно повезло, переселились жить «за кордон» в бамовские вагончики, которые по сходной цене им сбагривало рыбпромхренхозовское руководство. Кордоном здесь называли дальний угол поселка, где четыре ряда бамовских вагончиков, похожих на огромный конфетный батончик, организованно именовались Стрелецкими переулками под номером один, два, три и четыре — соответственно.

У них там был свой собственный магазинчик, куда вход «выселенным» строго был заказан. Свое почтовое отделение. Свой фельдшерский пункт.

Общей у них была лишь столовая.

А вообще, там все было свое. Свои порядки, свои устои, и даже мужчин и женщин здесь делили между собой по своим собственным законам. Холостяки если и не особенно приветствовались, то и не преследовались волчьей стаей с таким остервенением. Не то что в их закордонном барачном захолустье. Здесь каждой твари должно было быть по паре. Иначе человек превращался в изгоя, как вот она…

— А чего ты хотела?! — вытаращила на нее глаза Нинка, когда они сдали смену и, еле волоча ноги, — двинулись в душевую. — Ты вообще куда приехала-то?! Тут прынцев нету и быть не может! Я и сама уже третьего мужика переживаю. Думаешь, мне так уж хочется, что ли?! А что делать?! Да и деньги нужны. Еще немного скоплю и за «кордон» переселюсь. А в нашем гадюшнике по-другому нельзя. Здесь не принято по-другому. А ты уже три месяца в холостых. Удивляюсь, как это ты до сих пор одна? А Федька — он зверь. Не знаю, Машка, как ты сегодня ночь переживешь… Угораздило же тебя отделиться от других!

— Не могу я трусами трясти у посторонних людей перед носом, понятно? — огрызнулась до сего молчаливо ступавшая по ее следам Маша и принялась с гримасой отвращения стягивать с себя прокопченную спецуху. — Пусть уж лучше такой закуток — два на два с половиной, зато с отдельным входом и своим собственным окном…

— Во-во! Будет тебе отдельный вход, уж поверь!

Эта тварь тебе устроит еще не одну «варфоломеевскую» ночь. Тебе бы за «кордон», там почти безопасно. А тут…

— А милиция? — вяло поинтересовалась Маша, переступая на цыпочках по холодному бетонному полу к единственной лейке в их душевой. — Может, у них попросить помощи?

— Совсем больная. — Нинка села на скамейку, где холмиком высились их рабочие тряпки. — Они сами в очередь к тебе выстроятся. К тому же Федька… У него здесь все куплено. Уж за что он здесь — не знаю, но что блатной — это точно. Это тебе о чем-то говорит?

Маша слушала ее вполуха. Горячие струи воды, бившие косо из давно забившейся проржавевшей лейки, стекали по закостеневшему от нудной работы позвоночнику и исчезали в осклизлом стоке.

Серо и убого… Гадко и противно…

В их квартире была огромная чугунная ванна с литыми золочеными ручками, медными сверкающими кранами и веселой мощной струей воды, взбивающей душистые пенки и масла в густую крепкую пену. Маленьким ребенком Маша держалась за ручки, боясь нырнуть с головой. Будучи взрослой, ухватывалась за них, чтобы рывком выпростать свое сильное тело из воды. Потом обычно сдергивала с крючка огромное мохнатое полотенце, обматывалась им и, оставляя на полу следы мокрых ног, шла к себе в комнату. Там она насухо вытиралась и облачалась либо в пижаму, либо в домашний шелковый костюм, на котором всегда настаивала мать.

— Женщина не должна выглядеть кухаркой ни при каких обстоятельствах! — увещевала она дочь, застав ту дома в халате либо в футболке и стареньких джинсах. — Ты всегда должна чувствовать себя женщиной! Всегда! Даже в поле!

Что бы она сказала сейчас, увидев свою дочь на. сером дощатом полу в убогой душевой консервного заводика? Ужаснулась бы, упала бы в обморок, узнав, в окружении какой шушеры живет она? Или отреагировала как-то еще?..

Этот вопрос мучил Машу все три месяца, которые она здесь провела.

Знала ли мать об участи, которая ждала ее дочь в этом дальнем уголке нашей необъятной родины?

И если знала, то как могла ввергнуть в пучину такого ужаса?

— Хорош баландаться! — Нинка звучно шлепнула ее сильной ладонью по голому боку и тут же вытеснила из-под редких спасительных струй воды. — Обсыхай пока, теперь моя очередь.

Нинка мылась всегда суетно, суматошно. То и дело роняла скользкий кусок мыла и долго его поймать потом не могла. Наскоро мылилась, наскоро ополаскивалась, кое-как вытиралась и поспешно втискивала себя в чистую одежду, которую они оставляли на пластиковых крючках в предбаннике.

— Голову будем сушить? — озадачилась напарница, обнаружив сломанную сушилку. — Или так пойдем?

Маша не отреагировала, скрутив волосы жгутом и пряча их под толстой шерстяной шапочкой.

Провести здесь лишние несколько минут — в душном, прокоптившемся пару душевой — было выше ее сил. У нее всего лишь по три часа в день, не считая выходного, перед тем как в общагах отрубали свет. И эти три часа всегда были ее личным и неприкосновенным временем. Временем уединения, отдыха и блаженного покоя перед телевизором — крохотным черно-белым «Рекордом». Маша приобрела его по случаю в областном центре в тот день, когда оформлялась в головном управлении.

Купила в комиссионке по такой смешной цене, что надежды на то, что телевизор находится в рабочем состоянии, у нее практически не было никакой. Но .телик показывал. Как только она водрузила его на казенную тумбочку в крохотном закутке, выделенном ей в «порядке исключительного исключения», нажала «патриархальный» тумблер, он сразу же забубнил, выдавая ей программу за программой. Тогда она, как наивная чукотская девушка, вдруг поверила в то, что у нее все здесь получится. Что она привыкнет и втянется. Но.., не слюбилось и не срослось. Через три месяца ее пребывания в этом затерявшемся среди снегов поселке кривая ее радужной эмоциональной эйфории резко поползла вниз.

Единственной радостью в жизни оставались эти вот три часа после рабочей смены.

Она шла с Нинкой с работы. Заходила, как привязанная, следом за ней в магазин. Скупала все, что можно было скупить: от засахарившегося варенья и черствых перемерзших кренделей до глянцевых красивых журналов и оригинальных фарфоровых пепельниц. Она выстраивала их строем на подоконнике, который выстлала мягким блескучим мехом какого-то животного. Его ей втиснул «за бутылку» местный поселенец, убедив, что сей мех когда-то носил самый настоящий соболь. Ему Маша верила мало, зная, что местный контингент нередко грешит против правды. Но мех на подоконнике со стройным рядом фарфоровых пепельниц смотрелся великолепно. К тому же закрывал собой нижнюю часть рамы, из щелей которой садил такой ветер, что к утру стекло со стороны комнаты покрывалось густым шершавым инеем. И хотя она его завесила бамбуковой вьетнамской шторкой, это мало спасало от холода.

Тумбочку и узкую пружинную кровать, визгливо выражавшую протест при каждом ее вторжении, Маша также застелила меховыми шкурками, которые самоотверженно сшивала в аккуратные квадраты в единственный выходной день в неделю. Получилось красиво и почти уютно. Войдя во вкус, благоустраивая свою крохотульку комнатку, она увешала стены глянцевыми картинками из купленных журналов, втиснув их в пластиковые рамки, застелила некрашеный дощатый пол толстым ковром, который, вняв ее просьбам, приобрела ей одна «закордонная» барышня в своем магазине. И маленький дощатый пенал, коим сначала ей показался выделенный угол, превратился в миленькую обжитую комнатку.

— Ничего себе! — завистливо выдохнула через нос Нинка, как-то напросившись к ней в гости. — А то у меня… Что ни куплю, все пропивают. Сейчас я уже поумнела, стала просто деньги копить. А жить приходится, как на вокзале, хотя комната больше твоей раза в четыре. Какая ты…

— Какая? — Маша гремела в тумбочке пластиковыми кружками, собираясь угостить Нинку чаем.

— Не такая, как все. Странно, что ты вообще здесь оказалась… Тут ведь у нас либо за длинным рублем, либо с длинным хлыстом, либо со сроком.

Ты не за деньгами, это точно.

— С чего ты так решила? — осторожно поинтересовалась Маша, выдвинула на середину комнатушки две табуретки и, накрыв их льняной салфеткой, устроила подобие стола.

— Так покупаешь всякую лабуду! Чего же тут непонятного? Те, кто за деньгами сюда едет, те денежки куркулят. На журнальчики и пятилетнее варенье ни рубля не потратят. А ты то циновки какие-то на окна вешаешь, то все пластмассовые рамки с пепельницами в магазине скупаешь. Благо бы курила, а то ведь от дыма тебя воротит!

— Так ведь красиво, сама сказала, — попробовала выразить протест Маша, накладывая это самое варенье горкой в пластиковую розеточку. — Чего же жить, как в хлеву?

— Тю-ю-ю, — присвистнула Нинка, жадно ощупывая глазами каждый сантиметр Машиного жилища. — Как бы это да на всю жизнь. А то ведь при первом удобном случае сорвешься отсюда. Только он предоставится — случай-то — так и упорхнешь.

И чего ты сюда приперлась вообще, не пойму?..

С тех пор этим вопросом она терзала Машу постоянно, при каждом удобном и неудобном случае: в обеденный перерыв и минуты перекура, когда Нинка завешивалась от нее плотной пеленой вонючего едкого дыма. В душевой и магазине, по дороге с работы и обратно. Вопрос всегда звучал грубо и никогда не вуалировался никакими предлогами. Идет-идет, да вдруг как брякнет:

— Чего ты вообще сюда, Машка, приперлась, не пойму? Не убогая и не хромая, не нищая и не в отсидке, чего же тогда влачишь свои дни среди этой шушеры? Приключений захотелось? Подожди, тебе их тут устроят, только наливай…

Поначалу Маша шарахалась при подобных проявлениях Нинкиного «народного» любопытства, потом привыкла. Научилась не обращать внимания. Но сегодня все с самого утра пошло не так. То ее письмо, адресованное матери, обнаружилось на пороге ее комнаты со штемпелем «адресат не проживает». То дикая сцена в столовой. Потом наскоки сменного мастера, забраковавшего целую партию упаковочного материала и с чего-то наоравшего именно на них, словно это они с Нинкой целый день сидели и мяли задницами этот плотный гофрированный картон, превратив его в непригодную ни для чего тару. И тут еще снова Нинка со своим любопытством…

Они вышли из душевой и двинулись длинной кишкой коридора, окаймляющего коптильный цех и цех готовой продукции. Пробираться приходилось в полутьме, по пути натыкаясь на блоки упаковки и всякий хлам, сгружаемый в контейнеры, которые почти всегда стояли переполненными.

Маша шла впереди, отчаянно тараща глаза и старательно огибая каждый опасный участок. Нинка сзади что-то бубнила ей в спину, то и дело чертыхалась, проглядев то или иное препятствие и поддевая его своими ботинками.

Уродливые тени жались к стенам, тонущим в полумраке, и каждая из них отчего-то сегодня казалась Маше зловещей. Что-то надрывно саднило сегодня в ее душе. И на предчувствие это было совсем не похоже, а вот поди же ты, ноет и все… Какой-то сгусток темноты впереди вдруг заметался и тут же замер. Показалось?.. Показалось или нет?

Маша остановилась и, пропустив мимо ушей возмущенный вопль Нинки, уткнувшейся ей в спину, изо всех сил напрягла зрение.

До выхода оставалось метра четыре, не больше.

Контейнеров там более быть не должно. Зато стоял огромный железный шкаф со слесарными инструментами. Он высился бесформенной громадиной, заполонившей почти весь проход, и всякий раз им приходилось его огибать, соблюдая меры предосторожности. И что это сегодня ей вдруг вздумалось увидеть, что рядом с темным монолитом этой железяки что-то или кто-то шевелится?.. Нервы…

Точно нервы! Нинка настращала жутковатыми прогнозами про Федькину месть, вот и мерещится непонятно что.

— Ты чего остановилась-то? — взвизгнула напарница, больно саданув ей меж лопаток острым кулаком. — У меня волосы мокрые совсем! Просквозит — и заболею! За мной ухаживать некому!

И хаты такой у меня нет, как у тебя, с мехами да портретами! Давай шевелись уже, Машка!

Маша двинулась было вперед, но снова замерла. Нет, что хотите, но там кто-то был. Темный силуэт рядом со слесарным шкафом шевелился и раздваивался, то увеличиваясь в размерах, то снова сжимаясь. Кто-то определенно там прятался. Почему прятался? Да потому что в противном случае давно бы уже окликнул их. В смене каждая собака друг друга знала наперечет. А здесь тишина, если не считать, конечно же, Нинкиного недовольного брюзжания за спиной.

— Ты долго каланчой будешь торчать, у меня уже вся жопа в мурашках! — заорала вдруг та громко и, словно разбуженный ее воплем, сгусток тени у шкафа снова заворочался. — Иди быстро! Господи, зачем ты вообще свалилась на мою голову?! И так чудо чудом, а теперь и с Федькой в контрах! Со мной из-за тебя скоро ни один порядочный человек здороваться не будет.

— Порядочный? — Последние Нинкины слова отвлекли ее от напряженного вглядывания в темноту коридора, и Маша невольно рассмеялась. — Где же это ты здесь встречала порядочных? Я за три месяца Ни об одного не споткнулась. Одна шушера кругом…

— Шушера? — зашлась Нинка в праведном гневе, совершенно забыв, что данное определение впервые исторгли ее уста, и совсем не подозревая, что до знакомства с ней Маша с таким определением не сталкивалась. — Мы — шушера? А кто ты такая?

Кто, спрашиваю? Приехала тут! От кого бежала и куда? Что совершила такого, что залетела на самый край земли? Может, ты воровка? Может, убийца?..

— Так говорят… — тихо обронила Маша, не спуская глаз с темного жерла коридора.

— Что говорят? — Нинка неожиданно икнула, то ли от холода, то ли от страха, и громко скребыхнула подошвами зимних ботинок об пол.

— Говорят, что я убийца, — как можно громче проговорила Маша, заметив, как от шкафа отделяется вполне различимый теперь силуэт и медленно удаляется в противоположную от них сторону.

Было очень тихо. Нинка потрясенно сопела за спиной, переваривая услышанное и не зная, что теперь делать с долгожданным для нее Машкиным признанием. А человек — это., несомненно, был человек, в привидения Маша никогда не верила, даже в детстве — почти незримым призраком уплывал в сторону выхода. Вот сейчас он откроет входную дверь, впустив в помещение верткие языки начинающейся метели, и потом исчезнет. И они никогда не узнают, кто ждал их возвращения из душевой и с какой целью…

— Эй! — неожиданно для самой себя крикнула в темноту Маша. — Стой!

— Чего орешь? — Нинка снова икнула и тут же с вполне объяснимой живостью, подталкиваемая вполне объяснимым любопытством, спросила:

— И кого же ты убила?

Силуэт замер. Почти достиг тяжеленной входной двери, четко обозначился на ее фоне и неожиданно замер. Что его остановило? Тривиальное любопытство или нежелание выходить на холод?

— Я?.. Говорят, что я убила своего мужа, — смакуя злорадство, произнесла Маша и удовлетворенно улыбнулась про себя, заметив, как в изумлении дернулся человеческий абрис на импровизированном дверном экране.

— Во как! — квакнула Нинка и, кажется, попятилась. — А ты и правда его убила?

Дождавшись момента, когда фантом вольного или невольного слушателя повернет в их сторону голову, Маша с облегчением проговорила:

— Нет! Я его не убивала…

Глава 2

Все зло от баб! Всегда и все! Он готов кинуть камень в любого, кто скажет, что это не так! В его жизни все и всегда было завязано именно на этом.

Только-только начинает везти, только-только жизненные блага начинают сыпаться так, что только успевай руки подставлять, как обязательно на горизонте возникает какая-нибудь очередная горгона в образе длинноногой серны. И пошло-поехало…

Сначала она сводит его с ума, сладкоречиво обволакивая несовершенное мужское сознание ядовитой лестью. Словно гадкая паучиха оплетает его всего, делает безвольным, слабым, чуть обалдевшим, способным ради нее на многое. Даже на то, чтобы совершить нечто для него нехарактерное и совсем уж ему несвойственное…

Но потом…

Потом она непременно ввергает его в пучину ада, проводит по семи его кругам, а далее следует неизбежная развязка, и как-то так само собой он оказывается в одной из сточных жизненных канав.

Затем он долго зализывает раны, дает себе сотни три зароков даже головы не поворачивать в сторону этого адского племени. Начинает долго и исступленно работать. И как только страшно нудный и изматывающий процесс жизнеутверждающего подъема замирает на самом верху, в самой высокой победной точке, на горизонте непременно появляется очередной злой демон в образе…

Нет, он, конечно же, не собирался подводить под ту же черту происшедшую только что идиотскую сцену. Совершенно не виделось ему в этой самой сцене ничего судьбоносного. И уж совсем-пресовсем не тянула на титул дамы его сердца эта девица в замызганной спецовке и сером платке — тьфу, гадость какая! — и все же… Все же живший где-то глубоко внутри него концумент отчего-то вдруг затрепетал ноздрями. Что за черт? Неужели снова? Нет! Ни за что! Такого больше просто не может с ним случиться! Дважды обжегшись на молоке, он теперь на воду не то что дует, он к ней даже не приближается. Ну какого же черта этот неугомонный хищник вдруг запрядал ушами и ни с того ни с сего колупнул когтями землю?

Только не сейчас, упаси господи! Только не в этом месте!

Володя оставил далеко позади себя здание консервного заводика. Порывы ветра безжалостно стегали в лицо, блудливо кружили вокруг него снежными хороводами, норовя облапить во всех местах сразу. Он кутал подбородок в шарф. Поглубже втискивал в карманы озябшие пальцы рук. Прибавлял шагу, почти срываясь на бег, но помогало мало.

Было жутко холодно. Скорее бы уж дойти. Вот еще совсем немного — минут пять, и он будет на месте.

С какой стати было сегодня задерживаться? Ушел бы как все — вовремя. Не пытался бы решить то, что не под силу даже его руководству. Нет же! Надо же было доказать всем им и самому себе, что он тертый калач и знает толк…

«Я в поросятах знаю толк!» — всплыла вдруг в голове строчка из детской постановки. Вот-вот, именно в поросятах, только правильнее бы сказать — в свинках. Молоденьких, розовеньких, свеженьких и с такими нахальными поросячьими рыльцами, что порой ему хотелось убить самого себя за то, как умело они использовали его и обводили вокруг пальца.

Жилой массив поселенцев он обошел стороной, дав крюк метров в триста. Не беда, что ветер при такой траектории стал бить ему в левое ухо.

Это даже хорошо — правое пока отдыхало. Зато избавил себя от возможных неприятностей, могущих возникнуть, пойди он освещенной улицей вдоль бараков. Их обитателей хлебом не корми — дай за что-нибудь зацепиться. Совершенно на ровном месте найдут зацепку и в любой безобидной фразе раскопают предлог для драчки. И если на заводе с ним здоровались, уважительно срывая с голов шапки и кепки, то в поселке на их улице он ни кто иной, как «закордонщик». А их тут не жаловали. Как, впрочем, и поселенцев у них. Нет, надо было все же ехать вместе со всеми на дежурной пассажирской «Газели», которая развозила их по утрам и вечерам.

Теперь вот приходится шлепать пешим порядком, да еще и развлекать себя всякими бредовыми мыслями, чтобы не свалиться обмерзшим кулем в какой-нибудь канаве и не уснуть насовсем.

Ага! Вот, оказывается, откуда крылья растут у его непонятного интереса к этой высоченной девице. Просто чтобы не думать о том, как замерз, он развлекается тем, что думает о ней. Круто!

Какого черта представлять себе собственные костяшки пальцев, покрасневшие от мороза, если можно вспомнить, к примеру, сцену в столовой?

Как чужие руки собственнически мяли и тискали ее грудь. Это куда интереснее собственных коленок, на которых волосы, наверное, уже дыбом встали от мороза и ветра, давно заползшего под штанины брюк и хозяйски пузырящего там трикотаж его новеньких кальсон. И как смело она врезала этому отморозку по его гнусной физиономии! Ох, как тихо тогда стало в столовой. Кажется, даже ровный гул электропечей стих, замерев в ожидании последствий ее дерзости. Чем-то теперь для нее обернется все это?.; Вот о чем надо думать, а не о камне в левой почке, вторую ночь не дающем ему покоя.

Наверняка где-то под сквозняк подставился, и теперь, как следствие, неделя бессонных ночей ему обеспечена…

До мостка над глубоким оврагом, соединяющего два вражеских берега, оставалось три-четыре шага, когда суетное мельтешение теней у крайнего барака поселенцев привлекло его внимание. Что бы просто отвернуться да идти своей дорогой? Так нет! Зачем же? Нужно было, идиоту, вернуться, согнуться в три погибели, подбородком почти бороздя землю. Конспиратор тоже, мать его ети!.. Что хотел увидеть-то? Ну, что хотел, то и увидел. А, увидев, уже не мог просто так повернуться и уйти. Увидев начало одноактной пьесы, непременно должен был досмотреть ее до конца. Совсем позабыл, что сотни раз зарекался никогда и ни во что не вмешиваться. Что попал сюда, на самый край земли, пройдя по самому краю пропасти. Что его и вовсе не должна была волновать эта суета под окнами крайнего общежития. Все забыл. Все забыл напрочь.

Даже про то, что промерз до самой последней кости и каждого нервного окончания. Ухнулся прямо на землю, поворочался осторожно, зарываясь в снег, и, сильно напрягая зрение, принялся смотреть. И чем дольше смотрел, тем страшнее ему становилось.

Вот он и ответ на вопрос… Чем-то теперь ей обернется ее смелость?.. Кажется, над этим он ломал голову несколько минут назад. Вот вам и ответ, батенька. Вот она и обернулась в чудовищную сцену изуверства, насилия и жестокости. Каким же надо было быть чудовищем, чтобы сотворить такое?

Володя не был тринадцатилетним гимназистом, немало успел повидать в своей жизни, но от увиденного и его стошнило.

Зарываясь в снег лицом, содрогаясь от спазм в тот же миг возмутившегося желудка, он в панике начал отползать. — Как он добрался до рва и перемахнул мосток, как в тридцать три прыжка проскакал четыре переулка и затем, открыв дверь в свой дом, заперся в нем — он не помнил. Один свист в ушах и дикое стремление побыстрее спрятаться. Больше ничего, никаких желаний.

Он долго сидел в темноте на табуретке у входа и слушал. Конечно же, никто его не заметил, никто и не думал его преследовать… А вдруг? Потом Володя все же нашел в себе силы подняться и включить свет. Овальное зеркало, скорее зеркальце, чем зеркало, отразило его бледную перекошенную от ужаса физиономию. И почти тут же, срикошетив от его портрета, перед его глазами всплыло другое лицо.

Боже, что будет с ней? Если он, мужик совсем не робкого десятка, которому в «девках» не раз ломали в драках ребра, и то еле-еле сумел взять себя в руки, что же тогда говорить о ней?

Надо же, опять он думает о ней! Начинается?!

Тьфу, чертовщина какая!

Скинув пуховик прямо на пол, Володя задумчиво уставился на свою дверь. Невелик заступ, но все же он чувствовал себя здесь в относительной безопасности… А как же она?

Нет! Не стоит об этом думать, по крайней мере сейчас. Все, что ему сейчас нужно, это повесить на вешалку куртку. Смести снежный валик у входа и приткнуть куском старой овчины. Вот ведь беда: сколько ни пытался забить щель внизу, все без толку. Проныра-ветер непременно к его возвращению наметет аккуратную стопку снежных крупок. Погода… Немилосердно все здесь и безжалостно. Что погода, что люди… Нет! Стоп! Не стоит опять съезжать на только что проложенные самим рельсы. Все, тупик!

Остервенело размахивая веником, Володя вымел на улицу снежную крупу. Подоткнул овчиной входную дверь, тщательно запер ее и для верности потряс за дверную ручку. Потом повключал свет по всему вагончику, состоящему из крохотулечного коридора, плавно перетекающего в псевдогостиную с дверной нишей, указывающей путь в его опочивальню. Помещения были крохотными, словно клетки для морских свинок.

В коридорчике он уместил вешалку для одежды, маленький холодильник «Норд», стол с электроплиткой и навесную посудную полку. Поставил под стол пару ведер для воды. Постелил циновку, благо торговали ими в их магазине бесперебойно, и кухня-столовая была готова. Маленькая гостиная удостоилась куда больших стараний с его стороны.

Диван, красивое бра в изголовье. Телевизор, видеомагнитофон, книжные полки, заваленные журналами и автомобильными каталогами. Толстый, просто неприлично дорогой ковер на полу. Он его затребовал у ребят сразу, как только переступил выхлопотанный для него порог. Прислали с оказией едва ли не через неделю… Далее спальня. Гм-м-м… с постоянно открывающимися дверцами двухстворчатого шкафа, вечно разобранной постелью и пустыми пивными бутылками на полу. Ну любил он на сон грядущий опорожнить пол-литра пенистого напитка, что тут поделаешь. Водился, водился за ним такой грешок: припасть к исходящему легким дымком горлышку, мысленно отослать из мозгов куда подальше своих недругов на ближайшие полчаса, а затем под медленно наплывающий хмельной туман помечтать о своем возвращении…

Сегодня мечтать не хотелось. Он наскоро поужинал вчерашней картошкой с тушенкой. Запил чаем второго розлива. Очень уж не хотелось ему сегодня вытряхивать заварку в помойное ведро, ополаскивать чайник, а потом ждать долгие пять минут, пока заварится. Куда проще плеснуть кипяток в подсохшую листву. Она жадно впитает в себя стоградусную влагу и затем благодарственно возвратит ее уже изрядно помутневшей. Вкуса нет? Да черт с ним! Он сегодня никакого вкуса вообще не ощущает. Гадостное ощущение во рту, будто съел дохлую жабу, хотя его продукты в принципе еще ничего…

Что же с ней будет, когда она вернется? Он ведь не был дураком — Панкратов Владимир Николаевич, тридцати лет от роду, с двумя высшими образованиями в багаже знаний и двумя неудавшимися браками за плечами. Он сразу понял, что затевается суматоха под окнами ее барака. Ведь она жила именно там… Наверняка она жила именно там. Ошибиться он не мог. Все, что он там видел, готовилось к ее возвращению. И именно сейчас она должны была уже вернуться, протащив свое уставшее после смены тело по выстуженным ветрами и снегом улицам поселка. По привычке зайти в магазин. Накупить там какой-нибудь дряни.., был он там, был, знает, чем торгуют!.. Потом отстучать каблуками своих почти омоновских ботинок по доскам длинного барачного коридора и, открыв свою дверь, войти туда…

Как же это все произойдет, интересно…

Глава 3

Маша с совершенно тупым выражением на лице рассматривала в магазине репродукцию неизвестной картины неизвестного автора, которая появилась здесь только сегодня. Она была в этом уверена, потому как с ревностной брезгливостью относилась к подобным проявлениям творчества…

Огромный кусок освежеванной баранины, в котором торчала рукоятка ножа, возлежал на разделочном столе неизвестного зрителю заведения. Капли крови, выписанные художником с виртуозной тщательностью, рубиново алели на столе. Рядом же стоял высокий фужер то ли с красным вином, то ли с только что пролитой кровью бедного животного.

И к нему тянулись руки оставшегося за кадром алчущего возлияний человека. Длинные нервные пальцы с сильно развитыми суставами и огромным рубином на безымянном пальце правой руки… Ощущение подрагивания перстов жаждущего выпивохи было столь велико, что Маша беспрестанно ежилась.

— Откуда это у вас? — спросила она продавщицу, которая куталась в огромную пуховую шаль и с вожделенным ожиданием посматривала на Машин кошелек.

— Купи — продам! — гикнула та обрадованно и эдаким ватно-пуховым колобком подкатилась поближе.

— Нет, не нужно. — Маша даже попятилась. — Ее здесь не было. Еще вчера не было…

— Что, не нравится? А по-моему, красиво! — И продавщица с торгашеской назойливостью принялась уговаривать ее приобрести натюрморт. — Хоть и подарок, но все равно готова продать. Верь, как от сердца отрываю! И возьму недорого!

— Нет, нет, спасибо, мне не нужно… — Маша все пятилась и пятилась, пока каблуки не повисли в воздухе на последней ступеньке, ведущей к выходу из него.

Она тут же развернулась и почти бегом выскочила из магазина.

На улицу! Под освежающие серпантинные метельные струи! Пусть стегают по лицу, пусть заползают под одежду, лишь бы вытравили из памяти это жутковатое наваждение. Надо же!.. Расскажи кому — не поверят. Более того — засмеют и сочтут чокнутой. Давно забытые картинки из детства… Чертовщина, да и только! Нет, ну а как иначе, если этот омерзительный натюрморт как две капли воды был похож на мазню, выползающую из-под кисти ее благословенного родителя, то бишь Сидорова Ивана Ивановича?

Самого его Маша помнила очень плохо. В памяти остались лишь вечно трясущиеся с похмелья руки, перепачканные в краске брючины да кисловатый приторный запах, который шлейфом тянулся за Иваном Иванычем. Ни лица, ни голоса, ни тем более слов, обращенных к единственной дочери, она не запомнила. Но вот эти его мерзкие картинки… Какое-то время они даже снились ей. Огромные куски кровоточащей говядины, бараньи ноги и головы, отсеченные здоровенными ножами мясников. Попадались еще и блюда с губами и свиными ушами, но много реже. Основной же темой «творчества» ее папаши были и оставались освежеванные окровавленные туши.

Дубейный художник! Так называла его мать в те редкие дни, когда он появлялся дома. Уже став старше, Маша узнала, что производной к такому обращению явилось название одного из произведений Лескова. Узнала и то, что прославленный классик имел в виду обычного гримера. И даже обиделась на мать за то, что та посмела своей неосторожной метафорой осмеять нетленное произведение. По ее же мнению, папашка вообще не подпадал под определение художника, и место ему было в психушке. Нормальный человек, опять же по ее расчетам, не мог с таким наслаждением выписывать лохматящиеся окровавленные сухожилия и отчлененные от туловища головы бедных животных с синюшными толстыми губами и остановившимся стеклянным взглядом. Но Иван Иваныч в психушку не спешил.

И более того — весьма и весьма успешно сбывал свою мазню. Маша подозревала, что таким же психам, как он сам. Вот тогда они и удостаивались видеть дома «великого мастера» пред своими очами.

В дни коммерческой удачи Иван Иваныч обычно бывал пьян и весел. Он приходил к ним с гостинцами, включающими в себя всегда один и тот же гастрономический набор продуктов: круг «краковской» колбасы, палка колбасного сыра, банка консервов в томате, одно большое яблоко и горсть карамели в слипшихся бумажках. То ли он был не очень изобретателен в вопросах выбора презента, то ли причиной являлся финансовый предел, переступать который он не имел права. Но приносил он всегда одно и то же. Маша тогда награждалась легким потрепыванием по затылку отцовской дланью, мог последовать еще и шлепок по ее тощей заднице. Мать получала в награду получасовое сюсюканье на тему, как она прекрасна и великодушна. Потом родители отправляли Машу спать, а наутро отца уже не было. Со временем визиты становились реже, а вскоре и совсем прекратились. Но вот эти его картины… Все кошмарные сны ее детства были связаны именно с ними. Мать ее даже к невропатологу водила, пытаясь выявить причину нервозности дочери. Назначали лечение, чередовали его с отдыхом в детских лагерях и санаториях…

Все проходит, стирается из памяти, испарилась и эта ее зависимость видеть в каждом бегущем навстречу баране освежеванную тушу. И тут вдруг нате вам… На самом краю земли, в благословенном краю заблудших душ стародавний толчок, и прямо в сердце…

— Чего это ты? — уставилась на нее Нинка, стоя у открытых дверей барака и смоля третью по счету сигарету. Бычки от первых двух еще дымились у ее ног.

— Чего? — тяжело дыша, ответила вопросом на вопрос Маша. — Чего я?

— Летела как сумасшедшая. Думала, что фонарный столб сейчас повалишь. И не купила ничего. Чего в магазин тогда ходила? — Нинка швырнула бычок к ногам и полезла за четвертой сигаретой.

— А ты чего тут столбом торчишь? То вопила, что волосы не просушила и холодно тебе, а теперь на таком сквозняке никотин поглощаешь! Случилось что?

Нинка судорожно затянулась, всхлипнула и, так и не раскурив четвертую сигарету, горько разрыдалась.

— Ты чего, Нин? — Маша опешила. Ее собственные страхи, разбуженные наваждением, показались ей сейчас смешными и ничтожными перед лицом такого горького горя, что выливалось у напарницы вместе со слезами.

— Пришла… Пришла, открываю комнату, а там!..

Эта сволочь нашла мои деньги и все… Представляешь, Машка, все до копейки пропил! А я так мечтала, что месяца через два за овраг переметнусь. А он нашел и все пропил! Что же мне теперь, тут до самой смерти гнить, в этом гадюшнике? Ненавижу! — Она принялась колотить кулаками о дощатую дверь, помогая себе пинками и ругательствами. — Сволочи! Сволочь на сволочи и сволочью погоняет! Отбросы! Ты права, Машка, одни отбросы здесь!

И ты… Ты правильно сделала, что укокошила одного из них!

— — Я не… — Маша хотела было возразить, но Нинка ее не слушала.

Безумно вращая глазами, она колошматила ни в чем не повинную многострадальную дверь, которой и без того доставалось в дни великих попоек и выходных, и орала что есть мочи:

— Всех их нужно мочить, козлов! Всех! Все гады! Исключений быть не может! Машка, он просто взял и все пропил!!! А сам теперь валяется посреди комнаты задом кверху и храпит так, что стены содрогаются… Как же я?.. Что же?.. Ненавижу! Слушай! — Нинка внезапно прекратила свои бессмысленные истязания бесполезной деревяшки и, подлетев к Маше вплотную, вцепилась в ее куртку. — А пошли к тебе! Мне даже ночевать негде! Ну что?

Что нос воротишь? Не пустишь, что ли?

Ей, конечно, не хотелось ни с кем делить свой закуток, будь то друг или недруг. Она любила спать одна и, кутаясь по самый нос в теплое одеяло, посмаковать пробуждение. Но не бросать же Нинку в таком состоянии на морозе, в самом-то деле!..

— Идем, — решительно оторвав ее цепкие руки от своей куртки, Маша шагнула в барачный коридор. — Идем, а то холодно здесь…

Все последующее произошло так быстро и неожиданно, что сколько она ни пыталась впоследствии припомнить какие-то детали, чтобы воссоздать полную картину поджидавшего ее ужаса, у нее ничего не выходило.

Как шли с Нинкой длинным коридором к двери ее комнаты, она помнила хорошо. Кто-то высунул нос из-за одной двери, разбуженный грохотом их шагов до деревянным доскам. Кто-то, кажется, шел им навстречу и даже, помнится, поприветствовал их. Кто именно — она не помнила. Потом она достала ключ из кармана. Вставила его в дверь, но он не поворачивался. И тут кто-то, кажется, Нинка, пнула дверь носком своего ботинка. Она непонятно почему отворилась. И еще не включив света, Маша уловила этот запах. Запах крови и смерти.

Несколько минут назад она очень живо представляла его себе, замерев перед неизвестной картиной неизвестного автора. И тут он вдруг ударяет ей в нос, свербя ноздри тошнотворной обволакивающей сладковатостью.

Она тянет руку вверх, ползет пальцами по стене, стараясь нащупать выключатель. Но, странное дело, он никак не хочет находиться. А Нинка все напирает и напирает сзади, колошматя ей в спину своими сильными руками. Что за дурацкая привычка у человека, право слово? Чуть что совать ей меж лопаток своим кулаком!.. Что-то ведь кричала она ей тогда в ухо, но вот что? Разве вспомнишь после всего, что было потом?

Свет она все же включила. И за секунду до того, как ему вспыхнуть, она крепко зажмурилась. И тут же в ухо ей ударил отчаянный Нинкин вопль. Так визжат на живодерне, ей-богу! Кажется, она даже сорвала голос и натужно потом кашляла опять же ей в ухо. За ее спиной загрохотал целый камнепад чьих-то шагов. Суета, колгота, сдавленный шепот и повизгивание. Никто более не решился так какофонить ей в ухо. Никто, кроме Нинки.

— Батюшки! — ахнул отчетливо чей-то женский голос. — Вот беда-то! Что-то теперь будет?!

Сегодня она уже слышала несколько раз подобный вопрос. Даже самой себе его задавала. Но ни разу никто на него не ответил. Странно, но сейчас ответ прозвучал.

— А то и будет! — Ага, уже мужской голос с вполне прослушивающимся злорадством. — Каюк кому-то будет! Причем по вышке!

И тут она открыла глаза. То ли оттого, что сзади немилосердно напирали, норовя вдавить ее в зону, где, плотоядно ухмыляясь, поселилась смерть. То ли оттого, что веки вдруг зажгло, а колени свело так, что еще мгновение — и они подломятся. Но Маша открыла глаза и тут же снова их захлопнула, однако, пересилив себя, опять распахнула.

Она не завизжала. Она просто отвернулась и, ловко работая локтями, стала выбираться на волю.

Прочь! Прочь от развороченного Федькиного тела.

Прочь от ярких пятен крови, которыми была заляпана, казалось, вся комната до потолка. Прочь от еле сдерживаемого страха, овладевшего серой толпой, сразу ставшей вражеской монолитной субстанцией. Прочь отсюда!

Наконец-то Маша вырвалась из плотного кольца остолбеневших тел. Вжалась в дощатую стену и несколько непозволительно долгих мгновений смотрела в ровный ряд спин, выстроившихся у распахнутой двери ее комнаты. Потом тихо сползла по стене вдоль неструганых досок на пол и тут же отключилась.

Глава 4

Первый раз за год ему так не терпелось попасть на завод. Новости там передавались из уст в уста с суперкосмической скоростью, и пускай конечная версия сильно отличалась от первоначальной, правдивая суть в ней всегда присутствовала.

Володя шагнул внутрь салона «Газели», сдержанно поздоровался с сидящими и сел на свое обычное место рядом с водительским сиденьем. Народ не в пример обычному его состоянию настороженно помалкивал. Так, значит, вести от поселенцев просочились и в их благословенное закордонье, и теперь каждый сидит в одиночку, переваривая случившееся. Ментов сейчас понагонят — это точно, шмон устроят — это наверняка, начнут тягать в кабинет к начальству на предмет осведомленности — это как пить дать. Вышеперечисленные перспективы никого не радовали. Мало всем было проблем от уголовников, так теперь еще и это…

— Слыхал, Володь? — осторожно поинтересовался водитель, молодой, только что вернувшийся из армии парнишка.

— Что именно? — на всякий случай решил уточнить тот, чтобы не влезть лаптями в лужу.

— Федьку замочили! — трагическим шепотом поведал водитель и резким рывком отпустил сцепление. — Представляешь? Только вчера он деваху одну в столовке полапал на виду у всех, а вечером его уже того.., тю-тю! Во, блин, дела! Теперь начнется!

— Что именно? — Машина только что миновала мосток через овраг, и Володя осторожно, чтобы, не дай бог, кто не заметил, косил взглядом в сторону крайнего барака.

— А то и начнется! Менты, шмон, дознания.

Так это опять же все ерунда. — Водитель вдруг сорвал правую ногу с педали газа и со всего маху опустил ее на тормоз. — Во, во! Володь, смотри! Вот здесь она живет!

— Да кто она-то? — решил он ломать ваньку до конца.

— Так эта девушка, из-за которой Федьку замочили! — почти возмутился паренек, кажется, его звали Сергеем.

— Так его что же, из-за нее? — Как ни старался он казаться равнодушным, но подобная трактовка происшедшего отчего-то ему самому не понравилась.

— А то из-за кого же? Все только об этом и говорят. Он ее обидел, а она его ударила. При всех, прикинь! Федька, говорят, полдня носился по поселку злой, будто черт. Водки выхлестал немеряно.

И все орал, что она будет на коленях у него прощения вымаливать. И тут вдруг к самому ее возвращению такая оказия…

— Какая? — Этого он и в самом деле не знал, и это его как раз и интересовало более всего: как там и что было потом.

— Его, говорят, чуть не на куски порезали и к ней в комнату на кровать подложили. Во, блин!

А она пришла с работы вместе со своей напарницей, а там такой сюрприз. Напарница ее, говорят, визжала, будто резаная. А она — Машка эта — хитрющая, все стояла столбом, а потом развернулась и прямо в коридоре упала…

— Как упала?! — Машина уже въезжала в заводские ворота, а он так ничего толком и не узнал.

— Сознание потеряла, что ли… Я толком не понял. Там потом полночи и «Скорая» стояла, и ментовский «уазик», и народ толпился. Мне от моего вагончика с крыльца хорошо все видно. Выйду покурить, а там все толпятся и толпятся…

— Девушку забрали?

— Какую девушку? — Сергей припарковался на обычном месте: небольшой площадке перед той самой злополучной дверью, через которую Володя вчерашним вечером выходил.

— Ту самую! Как там ты ее назвал?.. Маша, кажется. — На самом деле он с первого раза отлично уловил ее имя и даже несколько раз повторил про себя, примеряя его к ее высокой нескладной фигуре, облаченной в серую мешковатую спецовку.

— Нет, не забрали. Хотя болтают всякое про нее… Могла и она все это подстроить…

Володя резко, пожалуй, излишне резко, развернулся и посмотрел туда, куда Сережа повел подбородком. Так и есть: Маша медленно брела по узкой тропке вдоль высоких сугробов снега, сваленных дворовой бригадой. Сказать, что она паршиво выглядела, значило бы погрешить против истины.

Она выглядела никак. Темная безликая тень, еле влачившая свое тело на подламывающихся ногах.

Шапка, словно монашеский клобук, опущена так низко, что скрывает даже брови. Бескровные губы…

Руки, спрятанные в рукава. Ввалившиеся щеки…

— Приехали! — весело оповестил водитель Сережа и обернулся к народу, зашевелившемуся на своих сиденьях. — Давай на выход, братва! И до вечера…

Снег препротивно заскрипел под ногами, когда Володя спрыгнул на землю. Вышел одним из последних, чтобы незаметно ото всех пристроиться за напарницами и попытаться подслушать что-нибудь из их разговора. Хотя, судя по шевелению их губ, говорила все больше напарница. Та, что была пониже. Маша угрюмо молчала.

— Уезжать тебе надо, Машка! — с заметной досадой в голосе громко шептала ей та почти в самое ухо.

— Некуда…

Такое безнадежное и пустое слово. Некуда…

Здешнее поселение полупридурков было тупиком для нее. Концом всех ее путей. И даже эта конечная станция не стала для нее пристанищем. И отсюда ее гонят. Гонят люди, гонят обстоятельства…

Володя мысленно чертыхнулся. Нет, ну откуда эта непонятная жалость к этой непонятной девице?

Устал от отсутствия проблем? Нужны чужие, да побольше? Нет, нет и еще раз нет!.. Но черт бы все побрал, ведь она совсем ни при чем! Пришлась как нельзя кстати ее пощечина, ко времени, так сказать. Он не сразу догадался об этом. Проворочался большую часть ночи без сна. Наплевал на свою ежевечернюю сиесту с бутылочкой пивка и все думал и думал. Потом надумал и ужаснулся.

И теперь, идя след в след за парочкой в серых ватниках и изо всех сил стараясь казаться равнодушным, Володя напряженно размышлял.

Вмешаться или нет? Вмешаться или нет?.. Если вмешаться, то.., то, черт возьми, это может ему так аукнуться, что мало не покажется. А если не вмешиваться, то аукнется этой высокой барышне с темным прошлым. Что-то она такое вчера говорила о своем прошлом?.. Кажется, что ее подозревали в убийстве мужа. С чего бы тогда не начать ее подозревать и в убийстве Федьки? Запросто! Ведь только ему, Владимиру, известно, что ее там не было.

Но попробуй доказать это кому-то еще…

С милицией все понятно, они не дураки, разберутся сразу. Опросят свидетелей. Сопоставят время и все такое…

Другое дело — местные авторитеты… Н-да, здесь могут быть самые плачевные и непредсказуемые последствия. Пусть даже и они сами его убили, что скорее всего так и было, они теперь не имеют права не отомстить за смерть своего кореша. Нужно искать крайнего. А крайняя — вот она, еле плетется длинным коридором и еле слышно отвечает на назойливые вопросы подруги. Да и подруга ли она?

Может, ему показалось, а может, нет, но когда Маша уже скрылась за дверью, ее напарница суетливо заозиралась, словно искала кого-то. Володя проследил за ее взглядом, но никого не увидел. Но вот это ее визуальное сканирование заводского подворья отчего-то ему не понравилось. Очень не понравилось…

До обеденного перерыва оставалось минут сорок, не больше, когда камень в левой почке опять о себе напомнил. Он только-только запер шкаф со слесарными инструментами, пытаясь отыскать там непонятно куда пропавшие сверла, и начал выпрямляться, когда острая боль располосовала ему левый бок, обильно сыпанув потом по всему телу.

Володя даже охнуть не успел, просто кулем свалился на пол и инстинктивно поджал колени к груди.

Вот оно! Уже аукается его вчерашнее подглядывание. Провалялся в снегу, вместо того чтобы домой шмурыгать, вот теперь получай воспалительный процесс со всеми вытекающими отсюда последствиями. Он попытался вдохнуть и выдохнуть.

Чуть отпустило, но не совсем. Еще немного стоит полежать без движения, а потом вставать. По полу несет таким холодом, что похлеще лежания в сугробе. Да не хватало еще, чтобы на него кто-нибудь наткнулся здесь. Кажется… Кажется, уже кто-то идет. Володя попытался было встать, но боль вернулась снова и снова пригвоздила его к бетонному полу. Тогда он чуть отполз с прохода, спрятавшись в тени между мусорным контейнером и металлическим шкафом. Авось пронесет и его никто тут не заметит. Не заметит его немощи и слабости перед этой немощью. А значит, не будет повода для лжесочувствующих и презрительных взглядов. Этого он не терпел. Ни жалости, ни презрения. Лучше равнодушие, чем одно из этих чувств, и еще неизвестно, какое хуже…

— Стой! — слабый окрик, хотя и был еле слышным, все же, судя по всему, принадлежал мужчине.

Шаги, вспугнувшие Володю, моментально стихли. И тут же раздались другие, вкрадчивые, едва различимые. Потом стихли и они, и снова раздался невнятный мужской шепот:

— Ну что? Уговорила?

— Да как я ее уговорю-то? Одно дело на ночлег напроситься и представление перед всеми разыграть, а другое вытащить ее на мороз бог знает куда и бог знает под каким предлогом! Что я ей скажу?

Что?

— Не ори!..

Донеслись звуки какой-то возни, сдавленный женский вскрик. Потом она всхлипнула и сквозь всхлипывания попросила:

— Ну отстань ты от нее! Чего она тебе?

— Заткнись, дура! Заткнись, пока я тебя головой в этот бак не сунул. Чего она мне? Давай, замени ее. Мне все равно, кого…

И тут он добавил такое, что Володя молниеносно позабыл обо всем. И о боли в левом боку, и о том, что валяется в приступе почечной колики на бетонном полу, да и вообще о том, что у него в организме где-то присутствует такой орган, как зашлакованная почка. Он снова покрылся потом, только теперь уже совсем по другой причине, и постарался дышать потише.

Чего это его второй раз выносит не в то место и не в то время? Или как раз наоборот?.. Или судьба нарочно посылает его, чтобы он сумел-таки вмешаться и защитить ее… Ой, вот только снова этого не надо! Никаких слабых и беззащитных! Никаких милых завитков на затылке и нежного чистого дыхания! Никаких хрупких ключиц и сексуальных родинок под одной из них! Не надо, не надо, не надо!!!

— Приведешь ее, как только все в столовку потянутся, поняла?

Снова и снова вклинивался в Володины мозги голосовой шелест. Гвоздил туда, разрушая всю его защитную броню, которой он отгородился от всего этого адского племени «милых и беззащитных».

— Ума не приложу, как я это сделаю?! — снова всхлипнула женщина, которая всего лишь каких-то несколько часов назад увещевала свою напарницу уехать, скрыться от неприятностей. — Туалет, что ли, забейте!

— Чего-чего?

— Мы всегда перед тем, как идти в столовую, с ней в туалет бегаем. Дверь забейте, тогда у меня будет хоть повод предложить ей пройтись туда…

— Ну вот! — почти в полный голос обрадованно произнес мужчина, и Володя без труда узнал в нем сменного электрика. И даже вспомнил, что именно ему одалживал сверла, которые так безрезультатно проискал перед тем, как свалиться.

Н-да… Дела… Что же делать-то? Играть в благородство или постараться списать все на собственное равнодушие и подлость? Заманчиво, конечно, но не в его стиле. И поэтому спустя полчаса Володя, словно закланный ишак, как он сам себя поименовал, поплелся в противоположную от столовой сторону. Туда, куда пошла влекомая своей напарницей Маша…

Место «авторитетными мстителями» было выбрано верное. Туда никто и никогда без лишней нужды не заходил и не забегал, на то кладбище старой, давно отработанной тары и оборудования.

«Отстойником» именовал его каждый вновь заступающий директор, и каждый поочередно пенял тому, кто сподобился начать это гиблое дело — складировать там отходы. Но каждый следующий упорно и последовательно отвоевывал у пустоши все новые территории.

Об этом месте ходила дурная слава. Поговаривали, что оно было разбито на сектора и каждый из них принадлежал кому-то, а уж потом этот кто-то использовал каждый свой сектор по назначению.

Кто торговал паленой водкой. Кто травку сбывал.

Кто в покер резался на большие ставки. А может, во всем этом не было и доли правды, но тем не менее Машу ждали именно там…

Володя еле дотерпел до начала обеденного перерыва, одним из первых выскочил на улицу и почти тут же, невзирая на боль в боку, согнулся в три погибели и для отвода глаз принялся мусолить шнурки на ботинках.

Народ повалил ровно в двенадцать, беспрестанно молотя тяжеленной дверью о железную притолоку. Маша с напарницей вышли в общей толпе, но тут же отделились и, энергично трамбуя снег подошвами резиновых спецовочных сапог, заспешили за угол. Им предстояло пройти метров двадцать вдоль корпуса завода, затем выйти через северные ворота проходной, которая именовалась так чисто символически, поскольку не имела ни турникета, ни охранника. Потом преодолеть метров десять неогороженной незахламленной территории. За ней начиналась территория отстойника с вбитыми в промерзшую землю покосившимися кольями, кое-как обмотанными давно проржавевшей колючей проволокой. С целым разветвлением пешеходных тропок и огромными грудами разного хлама, образующего высокие, почти двухметровые стены вдоль этих дорожек. Жутковатое местечко!

Нормальный человек в доброй памяти вряд ли туда пошел бы добровольно. А Машка тем не менее шла.

Володя, осторожно следуя за ними, поражался ее тупоумию. Неужели так тяжело понять, зачем ее туда тащат? Ни одна естественная нужда не заставит плестись в отстойник, тем более что большая половина заводских барышень нашла для этого дела места и поближе. А она идет! Идет и даже головы не повернет! Хотя все может еще и обойтись и все его страхи, невзирая на подслушанный разговор, могут оказаться надуманными.

И снова непонятный жалостливый укол в сердце заставил его поморщиться. Ладно бы просто из благородства волочился следом, так еще и это. Жалость-то тут при чем? Что она ему — Эта нескладная деваха с мучнисто-белым лицом и неуклюжими, заплетающимися одна за другую ногами? Благо была бы красавицей…

Две головы в серых платках мелькнули на фоне груды ржавого железа и изодранного в клочья потемневшего картона и тут же исчезли. Володя прибавил шагу. Теперь главное не упустить их из виду, что запросто может случиться в этом лабиринте.

Он тут же побежал и уже через несколько минут беспомощно метался по истоптанным человеческими следами дорожкам. Кто бы мог подумать, что сие место столь посещаемо! А он так надеялся отыскать девушек по следам… Теперь же оставалось только бегать и прислушиваться. И снова бегать.

Но сколько Володя ни напрягал слух, он так ничего и не уловил. Прошло уже почти пять минут, секундная стрелка немилосердно ползла к шестой, а кругом стояла та же тишина, ни крика, ни стона, ни скрипа снега под ногами. Может, и правда все обойдется. Может, и в самом деле его страхи беспочвенны…

— Черт! Черт! Черт! — шептал он, покрываясь ледяным потом от мысли, что сейчас может происходить в недрах этого жуткого места.

И тут снова — хрясь ему в левый бок! Да так, что в глазах разом померкло. Он почти навзничь упал в снег и, боясь дышать, замер. Нет, с этим надо что-то делать. Еще парочка таких приступов — и он может не подняться. И это в тридцать-то лет! Нет, пора.., пора здоровьем заниматься основательно, а не играть в Робин Гуда и не хлестать пиво на ночь. Второй приступ задень, это уже.., это уже… И тут, чуть повернув голову вбок, он в который раз похолодел душой и телом. Все-таки это уже того.., действительно перст судьбы. И не просто так он второй раз за день валится с ног. Это все же рок какой-то укладывает его на обе лопатки, с тем чтобы дать возможность расслышать…

Не дураки были наши далекие предки, что припадали ухом к земле, выслеживая вражескую конницу, ох не дураки. Владимир услышал не только отчетливые звуки борьбы и сдавленных ругательств, но и увидел суетливое мельтешение чьих-то ног в соседнем с ним ряду. В узкую, почти у самой земли, щель в ржавой автомобильной двери отчетливо просматривались четыре пары мужских ног, которые без устали сновали взад-вперед. Они словно, исполняли ритуальный танец, кровавый смысл которого был слишком понятен.

Куда опять подевалась его боль, одному богу было известно. Но в соседнем ряду он очутился минуты три спустя.

— Эге-гей! — крикнул он громко и для чего-то захлопал в ладоши. — Господа, попрошу внимания!

Именно так он входил в свой офис в той, прежней, благополучной жизни. Именно так всегда смотрел на своих подчиненных: чуть свысока, чуть иронично и почти всегда снисходительно. Даже когда ему совсем нечем было их порадовать, даже когда новости были из разряда «плохих» и «очень плохих».

Он всегда смотрел на них так. И это всегда срабатывало. Ему даже не нужно было повышать голоса.

Упаси бог кричать! Персонал смотрел ему в рот и ловил каждое слово. Это всегда срабатывало тогда.

Как-то пройдет это сейчас?..

Их было четверо. Здоровенные ребята. Распаленные и возбужденные, они на мгновение отступились от своей жертвы и теперь, выталкивая из ходивших ходуном легких клубы воздуха, настороженно взирали на непрошеного гостя.

Тот самый электрик, что забрал у него сверла да так и не вернул. В распахнутом на груди бушлате, с непокрытой головой и почти расстегнутыми штанами.

Двое незнакомых парней, совсем еще молодых, с испещренными татуировками запястьями. С ними все понятно…

И еще один. Этот был охранником. Их заводским охранником. Ему Володя собственноручно подписывал табеля. Ловил на себе его подобострастные взгляды и улыбки, когда закрывал глаза на его прогулы и опоздания. Теперь он был в стане врагов и, видно, перетрусил больше всех. Это было много хуже первых трех.

Маши он за их спинами не увидел. Но, судя по ее отчаянным судорожным всхлипываниям, она была жива. Это уже хорошо.

Ее напарница, почти свернувшись клубком, присела на корточках в метре от него. Плечи ее вздрагивали то ли от страха, то ли от рыданий. Володя склонялся к первому.

— Ходи мимо, — сдавленно пробормотал один из молодцов в наколках. — Не твой базар, не лезь.

— Ты бы это.., правда… Николаич, шел бы от греха подальше, — встрял второй скрипкой охранник, облизнув судорожно подрагивающий рот.

Вот эти судорожно подрагивающие губы и были по-настоящему опасны. И еще его пальцы, вцепившиеся в каркасину старой железяки. Те — другие — его не боялись, и с ними можно было попробовать договориться, но вот этот мгновенно струхнувший перед возможным разоблачением мужичонка мог наворотить дел.

— Мне ваш базар без надобности, — спокойным и ровным голосом пояснил Володя, сделав пробный шаг им навстречу. — У меня просто возникла одна проблема и, подозреваю, вы мне можете помочь.

— Что за проблема? — Электрик метнул настороженный взгляд себе за спину и приник плечом к ребятам в наколках.

— Да и не проблема даже, а так.., пустячок. — Володя полез в карман и вытащил початую сигаретную пачку. Он всегда держал ее там на всякий случай. Сам не курил, а для любителей пострелять держал. — Покурим, братва?

Не то чтобы атмосфера разрядилась, но все же что-то дрогнуло в их лицах. Пропала настороженность, испуг в глазах охранника стал пожиже. Клубы воздуха, вырывающегося из их луженых глоток, стали поразряженнее. И тут — о чудо! — электрик поддернул на себе штаны, застегнул верхние две пуговицы и потянулся к пачке со словами:

— Можно и курнуть. Чего же… А то в глотке пересохло, пока эту лярву брыкастую ломали…

Володя сделал вид, что не расслышал, и тут же без промедления принялся угощать мужиков сигаретами. И пальцы его при этом абсолютно не дрожали, хотя внутри все вибрировало, словно плохо зажелированное заливное. Маша так и не показалась из-за их спин, продолжая всхлипывать, что-то там с ней… Ее напарница странно как-то подхрюкивала, все так же подергивая плечами. И тут еще этот охранник…

Все четверо дружно закурили, молчаливо сверля Володю глазами.

Понятно… Настала пора приступить к объяснениям. Его уважили, оторвавшись от своего дела. Закурили, тем самым соблюдя приличия. Теперь он, как говорится, должен был и честь знать.

— Мужики, гм-мм, — Володя прокашлялся, наподдал ногой какую-то жестянку и, подняв к сумрачному небу подбородок, как бы нехотя обронил:

— У меня тут с Витебским встреча была пару дней назад… Просил его помочь в одной моей проблеме.

Он обещал… Да, обещал… Только, думаю, опоздает…

Все, кто стоял сейчас напротив него, замерли с поднесенными к губам сигаретами.

Личность Витебского в поселке была известна каждой бродячей кошке. Его побаивались даже такие закоренелые отморозки, как покойный Федор.

И не потому, что Витебский был ментом при звании и курировал местное поселение. А потому, что ходили слухи, и Володя небезосновательно предполагал — верные, о том, что тот был смотрящим региональной бандитской диаспоры. О такой крыше можно было только мечтать, и далеко не каждому оказывалась такая честь, но здесь его боялся каждый.

Сейчас, опираясь на зловещий авторитет Витебского, Володя блефовал лишь наполовину. На самом деле он имел беседу с этим господином, называть которого товарищем либо гражданином у него не повернулся бы язык. И они даже пришли к консенсусу, но вот только.., совсем по другому вопросу, который к теперешнему имел такое же отношение, как земляной червь к межпланетному кораблю многоразового использования.

— Ну и че? — первым опомнился один из за татуированных поселенцев. — Мы-то че?

— Заткнись, Слав, — сурово оборвал его охранник, что совсем не показалось Володе странным.

Слава проглотил невысказанные вслух слова. — Николаич.., ты это… Хорош темнить. Говори по существу.

«Ага! Вот кто, оказывается, у нас главный! Недаром ты мне с самых первых минут не понравился больше всех…» — Володя мысленно похвалил себя за ловкий психологический маневр и, решив, что опасная стадия в переговорах осталась позади, огляделся.

Н-да… Не его бы величество случай, искал бы он Машу в этих трущобах еще дней десять. С трех сторон перевернутые на бок проржавевшие в труху кабины грузовых автомобилей. Они давно обросли горами рваного картона, ветоши и дровяных щепок, образовав почти уютную гавань в этом море разливанном отжившего хаоса. Это был своего рода маленький тупичок, попасть в который, петляя по длинным рядам мусорного кладбища, было очень затруднительно. Нужно хорошо ориентироваться здесь, чтобы догадаться откинуть брезентовый полог, закрывающий собой вход сюда. Хорошо все же, что ему снова прострелило левый бок. Хотя хорошо или нет, ему еще предстояло узнать…

— Я говорил, что у меня одна малюсенькая проблемка? — Володя дернул губами, пытаясь изобразить улыбку. — Так, мизер какой-то.

— Стал бы ты по малюсенькой проблемке с Витебским балакать! — не оценил по достоинству его юмор парень, названный Славиком, но тут же снова осекся, поймав на себе предостерегающий взгляд заводского охранника.

— Что за проблема? — устал ждать электрик и нервно придавил окурок в утоптанный их ногами снег. — Мы-то тут при чем?

— А проблема моя — вон, за вашими спинами носом хлюпает, — как можно спокойнее пояснил Володя, хотя внутри у него все затрепетало пуще прежнего. Сейчас или никогда, и если не сейчас, то уже и никогда… И он зачастил, зачастил, плохо подбирая правильные слова, но не сворачивая с выбранного пути ни на шаг:

— Устал уже, честное слово, из всяких передряг ее вытаскивать. То одно, то другое. Так не то что до золотой, до самой первой свадьбы с ней не доживешь, честное слово! Машка, ты чего там притихла? Иди сюда немедленно! Я уже устал! Только-только с Витебским перетерли насчет тебя. Только-только на свадьбу его успел пригласить, как ты опять по уши вляпалась. Чего там хлюпаешь, иди сюда немедленно!

Все, кто стоял сейчас на этом крохотном пятачке, остолбенели. Монолог свалившегося им на голову — словно черт из табакерки — Николаича, как величал его заводской охранник, произвел эффект разорвавшейся бомбы. Парни ошалело хлопали глазами, поочередно переводя взгляд друг на друга. Электрик что-то беззвучно бормотал, опустив глаза на носы своих тупорылых спецовочных ботинок. Охранник был единственным среди них, кто смотрел прямо на Володю. Противно так смотрел, недоверчиво, с омерзительной кривоватой ухмылочкой. Да еще Машкина напарница подняла голову и перестала наконец трясти плечами. Все молчали. Молчали минут пять, никак не меньше.

Даже всхлипывания за их плечами прекратились.

Через пять минут беззвучного кривоватого похмыкивания охранник сунул руки в карманы форменного бушлата и, разом посуровев лицом, процедил сквозь зубы:

— Если я правильно понял, то эта паскуда, что порешила Федьку, твоя баба?

— Про Федьку не будем. — Володя напрягся, не сводя глаз с его крепко сжатых кулаков: кто знает, что он может извлечь из этих карманов. Здешний народ на запреты о ношении холодного и огнестрельного незарегистрированного оружия плевал с высоты своих авторитетов. — А девушка моя…

Потом мысленно обмахнул себя крестным знамением и, как в омут головой, брякнул:

— Жениться собираемся…

— А чего же с Витебским-то перетирал? Благословения, что ли, испрашивал? — Опять отвратительная ухмылка исказила далеко не совершенные черты охранника. — Так его по такой мелочи может разве что дурак беспокоить. И вообще, Николаич, не верю я тебе. Свадьба какая-то… Хм-м, первый раз слышу! Чего же я тебя ни разу вместе с ней не видел? И в тот день, когда Федор ее тискал в столовке… Чего же не вступился-то, жених?!

— Я не видел! — совершенно искренне возмутился Володя, а между лопаток предательски взмокло. — Разве же я бы позволил?!

Он видел. Он все видел от начала и до конца.

Но не знал, видел ли кто его там, потому что его взгляд в тот момент был прикован к контуру ее груди, который очертили порочные Федькины руки.

Он уповал на то, что внимание присутствующих в тот момент было сконцентрировано на том же.

— К тому же наше с ней решение мы держали в тайне в связи с обстоятельствами, которые тебе знать совсем не обязательно. — Володя начал злиться. Объяснение с этим человеческим отребьем жутко действовало ему на нервы. А тут еще Машка не откликнулась на его призыв, притихла там чего-то, и даже ее дыхания не стало слышно.

— Но если я захочу… — Охранник все еще продолжал держать стойку, но уже без былого напора.

А его дружки как-то так, боком-боком, отодвинулись, и стало заметно, что ситуация их явно тяготит и что они совсем даже и не против смыться отсюда подобру-поздорову.

— А мне плевать на то, что ты захочешь! — обнаглел окончательно Володя, поняв, что первую партию он выиграл и теперь оставалось только вытащить из снега Машку. Какого черта она там притихла?.. — Я пришел за своей женщиной и уйду отсюда только с ней! Вопросы есть?

Вопросов ни у кого не было.

У него самого, правда, к самому себе вопросов появилась уйма, но задаваться ими сейчас было не время. Нельзя было позволить, чтобы взбороздило лоб морщинами неудовольствия собственным труднообъяснимым благородством, чтобы губы сами собой начали выдавать бранные слова в свой адрес.

Потому самым благим делом было доиграть свою роль великодушного идиота до конца.

— Ладно… — с плохо завуалированной угрозой процедил сквозь зубы охранник и, едва не задев его, пошел следом за своими подельщиками. Потом все же не удержался, притормозил и ткнул Панкратова в плечо. — Ты это, Николаич, не сильно надейся на то, что тебе это сойдет с рук. Я и на Витебского выйти могу, будь уверен. И уж ежели ты мне сбрехнул, то.., сам знаешь…

Они все ушли, не забыв на прощание пробормотать еще что-то угрожающее.

Володя мог об этом только догадываться, но плохо вслушивался в угрозы. Все его внимание сейчас было приковано к свернувшейся клубком на снегу Маше.

Черт знает что происходит с этим миром! На дворе двадцать первый век, а здесь такое средневековое варварство!

Маша была почти голая. От тех вещей, в которых она вышла в обеденный перерыв с завода, на ней не осталось почти ничего. Обрывки серой ткани, едва прикрывали ее белое, очень белое — о черт! — тело. Мерзавцы ухитрились стянуть с нее даже резиновые сапоги. Они валялись в стороне, перекрестившись друг с другом резиновыми трубами негнущихся голенищ. Спецовочные штаны, куртка, платок — все было изодрано в клочья. Невредимой оставалась лишь телогрейка, видимо, ее они стянули в первые минуты нападения либо просто сил не хватило разодрать еще и ее. Хорошо хоть, пока Владимир проводил с четверкой негодяев непринужденное психологическое облапошивание, Маша догадалась подтянуть к себе телогрейку и кое-как накинуть ее на свои вздрагивающие плечи.

— Поднимайся! — Володя подошел к ней, не решаясь нагнуться и поднять со взрытого их ногами снега. — Промерзла совсем.

Маша никак не прореагировала. Сидела, содрогаясь всем телом, и тупо смотрела в одну точку перед собой. Колени крепко сжаты и подтянуты почти к подбородку. Руки с посиневшими костяшками пальцев судорожно вцепились в фалды телогрейки, скрестились локтями на груди. И абсолютно никакой реакции. Бездумный взгляд, устремленный в груду ржавого металла. Почти безжизненное тело, сведенное судорогой страха. С этим нужно было незамедлительно что-то делать.

Володя перевел взгляд на ее напарницу и с плохо скрытой брезгливостью попросил:

— Давай-ка помоги мне. А то, чувствую, она тут еще полдня просидит, пока окончательно не закоченеет.

Нинка цепным Шариком подкатилась к его ногам, судорожным движением подняла свое мосластое тело со снега и, заискивающе улыбаясь, пробормотала:

— Мы это мигом… Ей переодеться бы, так я сбегаю, принесу чего-нибудь.

— Ну давай тогда, беги. А я тут постараюсь сам справиться. Одна нога здесь, другая уже там. Бегом!

Нинка упорхнула огромной молью, и Володя почувствовал вдруг, что ему стало легче дышать.

Надо же, как на него все еще давит человеческая подлость! Сколько лет живет, сколько лет его жизнь учит, а вот поди ж ты, никак не привыкнет к ее липучей лицемерной въедливости. Всякий раз у него в носу свербит от ее близкого присутствия и хочется вымыть руки. Он и в самом деле опустился коленями в снег и глубоко зарыл в его вспененном крошеве кисти рук. Потом отряхнул их и полез было за носовым платком в карман, но вспомнил, что забыл его утром на туалетной полочке перед зеркалом. Когда брился и нечаянно порезался. Промокнул порез платком, положил его рядом с пеной для бритья, там он и остался.

— Вот, возьмите…

Он поднял глаза и оторопело уставился на кружевной, кипельно белый четырехугольник, который протягивала ему синюшная от потрясения и холода Мария.

Надо же, ожила! И за платком в карман телогрейки успела слазить, и даже голосом вполне натурально владеет.

— Спасибо, Маша. — Он принужденно улыбнулся, взял платок из ее ходящей ходуном руки, отер пальцы и тут же попросил:

— Ты бы встала, что ли. Простудишься, свалишься, что мне потом с тобой делать прикажешь?

Маша, дернув шеей, согнала с лица длинную челку и уставилась на него темно-серыми — точь-в-точь сизое небо над их головами — глазами и, еле разжимая бескровные губы, спросила-таки наконец:

— А что именно вы собрались со мной делать?..

Глава 5

Этот вопрос волновал ее с той самой минуты, как этот человек возник в поле ее зрения. Сначала она услышала его голос. Так, ничего себе голос, хотя особенной мужественности в его вальяжных перекатах при слове «господа» она не услыхала.

Потом появились его ботинки на толстой подошве, добротные и наверняка дорогие. Брюки.., хм-м, аккуратно выглаженные, но почему-то все в снегу.

Как если бы он долгое время катался по земле, имитируя лошадиные забавы. Теплая пуховая куртка…

Ну, конечно же, «Блок Бастер», и не из тех, что на рынке по полторы тысячи рэ. В этом Маша разбиралась неплохо. Стильная вязаная шапочка, низко надвинутая почти на глаза. Рассмотреть их цвет не представлялось возможным: перед ней постоянно метались тени ее мучителей. И этот непонятно откуда взявшийся человек то появлялся, то вновь исчезал из поля ее зрения. Они закурили, потом что-то обсуждали. Говорили даже что-то о ней. Пару раз недоуменно ударило по ушам патриархальным словом «свадьба», непонятно, конечно же, в какой связи. Ей удалось незаметно ото всех за рукав подтянуть к себе отброшенную ими телогрейку и кое-как пристроить ее на своем почти обнаженном теле. Холодно было до зубовной ломоты. Еще больше стыдно — за свою беспомощность и глупость.

Мелькали же в мозгу подозрения, что Нинка неспроста отлучалась пару раз, а потом вдруг ни с того ни с сего поволокла ее бог знает куда по мизерной нужде. Нет, поперлась. И вот, пожалуйста… Хорошо, что этот добряк вовремя появился, а то бы разнесли ее клочки по закоулочкам этого кладбища разлагающегося хлама. Хотя кто его знает — такой ли уж он добряк?..

Она стала вслушиваться, и когда тот внезапно отвердевшим голосом начал требовательно называть Марию своей женщиной, ей снова сделалось жутко.

Почему, спрашивается, каждый считает своим долгом вмешиваться в ее жизнь и корежить там все, выворачивать наизнанку, навязывать ей что бы то ни было? Это что, епитимья такая на нее наложена вкупе с традиционными именем, фамилией и отчеством? Когда же ей будет дозволено, наконец, сделать хоть что-то самостоятельно? Принять какое бы то ни было решение? Устроить все так, как хочется ей и только ей одной. Без вмешательства пап, мам, мужей, друзей…

Но тут он упал перед ней на колени. Зарыл свои длинные, совсем не рабоче-крестьянские кисти рук в грязный снег и принялся тереть их друг о друга.

Маша поняла это по-своему. Потому и протянула ему свой платок. Скользнула быстрым взглядом из-под упавших на лоб волос по его лицу и подивилась темным кругам у него под глазами. Сами же глаза были совершенной, нетронутой ни единым вкраплением прозрачной голубизны. Девчоночьи длинные ресницы, бровей видно не было из-за нижнего края шапки, но ресницы были приятного темно-русого оттенка. Голубые глаза, пушистые ресницы, яркий, совсем не властный рот, далекий от совершенства хрящеватый нос и эти темные полукружья… Нет, что-то с ним все-таки было не так, с этим парнем. Вроде на первый взгляд приятен и презентабелен: одежда, манеры, опять же глаза смотрят достаточно открыто, пусть с легкой самоиронией, но безо всякого зла на самом их дне.

Но вот как раз это-то и настораживало…

С чего бы такому славному парню оказаться в их захолустье? Что он забыл на их консервном заводишке? Пускай платят неплохо, но совсем недостаточно для того, чтобы носить на мизинце золотую печатку с россыпью бриллиантов по черному полю оникса… И уж совсем-совсем непонятен его рыцарский порыв, затащивший его в этот отстойник. Она же не была дурочкой и знала, что бесплатный сыр может быть только в мышеловках.

А отсюда следует: если он взялся вытаскивать ее из дерьма, значит, что-то ему от нее нужно.

Об этом она у него прямо и спросила.

Первое мгновение, самое первое крохотное мгновение, он озадачился враждебностью, с которой Маша задала вопрос. Но тут же беспечно пожал плечами и совсем уж беззаботно брякнул:

— А черт его знает! Сам не знаю, что на меня накатило! Ладно, поживем-увидим. Ты бы это.., встала все же. У вас ведь, женщин, там всякого добра внутри полным-полно. Застудишься, начнутся какие-нибудь осложнения, потом рожать не сможешь.

— А нужно, чтобы я рожала? — подивилась она такому повороту и сделала попытку приподняться со снега.

Заледеневшие ноги плохо слушались и расползались в разные стороны, колом торчали посиневшие коленки, руки не хотели разжиматься. Тут ведь еще нужно было заботиться о том, чтобы никакая часть ее тела не стала предметом достояния его пристального внимания. А смотреть, да как пристально, он умел. Серьезный, ничем не замутненный взгляд. Смотрит, как на копошащегося под микроскопом паука и гадает, наверное, как долго еще протрепыхается ее приплюснутое обстоятельствами тельце.

«Упрямая…» — думал Володя, наблюдая за тем, как Маша пытается подняться на ноги.

Его помощь она отвергла сразу, не позволив даже подхватить за локоть. Отчаянно затрясла заострившимся подбородком и пискнула что-то жалобно-беспомощное. При всем при том старательно пыталась скрыть от его глаз свою наготу. Чудачка!..

Пока она куталась в свою уцелевшую телогрейку, он предостаточно натаращился на все, что плохо скрывали разодраные в клочья ее тряпки. Все рассмотрел и с прискорбием констатировал, косясь на нежно-розовый сосок груди, что девочка-то, оказывается, очень-очень даже ничего. Почти даже в его вкусе. Поразительно белая и, невзирая на крупные пупырышки мурашек, гладкая кожа. Длинные ноги. Странно, что он этого не заметил раньше.

Хотя такие порты да сапожищи любое совершенство изуродуют. Объем груди — к чести его надо отметить — Володя определил навскидку еще в столовой. Как только Федька облапил ее, выставив на всеобщее обозрение, так он сразу, почти автоматически его и засвидетельствовал. И сейчас удовлетворенно хмыкнул, поняв, что не ошибся: конкретный третий, сомневаться не приходилось. В этот момент, поймав его взгляд, сопровождающийся удовлетворенным похмыкиванием, Маша как раз в очередной раз съезжала по бортику ржавого автомобильного кузова в снег. Руки ее, словно крылья, инстинктивно разлетелись в разные стороны, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь. Телогрейка свалилась с голых плеч, и ее белые крупные груди, словно ошалевшие голодные поросята, вывалились наружу, розовыми пятачками сосков целясь прямо в него.

«Черт, черт, черт!» — мысленно простонал Володя, едва не дав отсюда деру. — Вот влип так влип!

Гарик меня повесит за одно место, если узнает! Могу представить его вселенский вопль по этому поводу! Черт, но хороша же… Ну так хороша… Хотя при таком теле мордашка могла бы быть и поинтереснее… Нет, надо срочно спасать ситуацию!"

Как это ни странно, спасти ситуацию удалось Нинке. Словно и не она являлась участницей подлого тайного заговора против своей напарницы.

И вовсе не она завлекала ее в ловко расставленные отщепенцами сети. Она ворвалась с накрашенным возбуждением лицом и, рухнув перед Машей на колени прямо в снег, принялась натягивать на нее принесенную одежду. Чьи-то гигантских размеров спецовочные штаны и растянутый до размеров ветряной мельницы неопределенной расцветки свитер.

— Давай, Машунь, — хлопотала благочестивая Нина, терпеливо втискивая негнущиеся Машкины ноги в широченные штанины. — Твоих вещей что-то в шкафу не оказалось. Вот, принесла что сыскалось. Застыла совсем, беда какая…

О том, что беда с той могла произойти порядков на сотню покруче, Нина благополучно подзабыла. Прямо как подключилась к акции по спасению, так все напрочь из головы и вылетело. Ухлопотала Машу едва не до обморока, не поленившись даже завязать концы платка у той на затылке.

— Все, Мань, порядок, — с воодушевлением пробормотала Нинка и любовно оглядела напарницу с головы до ног. — Будто ничего и не случилось.

Только это… Чего же дальше-то теперь будет?

И тут ее взгляд переметнулся на Володю. И его снова, в который раз за сегодняшний день покоробила ее подлючая сущность. Только-только буквально захлебывалась в добродетельном порыве и тут же — бац! — все пропало. Настороженное любопытство проступило на ее лисьей физиономии, как проступает портрет лица из купающегося в ванночке с химикатами негатива.

«Тьфу ты, чертово отродье! — выругался про себя Володя, почти грубо хватая Марию за руку и увлекая за собой. — Надо же было Машке так вляпаться! Мало ей было очутиться именно в этой географической точке, тоже ведь не за романтикой сюда рванула, наверняка не за ней.., так еще господь ей эту бабищу послал в подруги…»

— Эй, Николаич! — растерянно крикнула ему в спину Нина, с точностью копируя манеру обращения к нему заводского охранника. — Так что там теперь будет с Машкой-то?

Он разозлился, загородил собой Марию, неуклюжей тряпичной куклой перебирающую ногами, и с неожиданным апломбом заявил:

— Все с ней будет хорошо, понятно? Более того, с ней теперь уже ничего плохого не будет! Ничего и никогда! Поняла? И передай там это по своей сети!

— Ишь ты! Вот ведь… — ошарашенно моргала круто подведенными глазами Нинка, потом, когда они уже почти скрылись из вида, опомнилась и загорлопанила:

— А по какой сети-то, Николаич?

Что за сеть? Я ведь не поняла ничего!

В ее растерянность ему верилось мало. Но не возвращаться же с объяснениями, в конце концов!

Тем более что Мария того и гляди снова сил лишится. А дотащить ее он вряд ли сможет. И не потому, что девушка была достаточно высокой и совсем не хрупкого телосложения, а потому что проклятый камень снова омерзительно шевельнулся, полоснув по левому боку острой болью.

Володя не повел ее тем путем, которым сам сюда попал. Белым днем попадать под перекрестные взгляды любопытствующих ему очень не хотелось.

Они сделали крюк в полкилометра и зашли в его заповедное закордонье совсем с другой стороны.

Все то время, что они месили ногами крупку наметенного зимними ветрами снега, пробираясь окольными путями, Маша терпеливо плелась следом и молчала. Но стоило подойти к крыльцу его вагончика, как она вдруг строптивой жихаркой уперлась обеими руками в притолоку входной двери и отчаянно замотала головой.

— Ну что, опять? — не в силах более сдерживаться, заорал Володя, стараясь не корчиться от того, как тупой бритвой вгрызается ему в левый бок боль. — Чего ты головой мотаешь из стороны в сторону? Не хочешь идти?! Не надо! К черту! Вали отсюда! Я и так влип с тобой в, историю! Теперь придется перед Витебским объясняться, а бесплатно это не делается!

Маша вдруг ослабила оборонительный упор руками и, изумленно заморгав ему прямо в лицо, еле слышно пробормотала:

— Так я вас об этом не просила.

— Не просила, конечно! А что, надо было дать им разорвать тебя на куски?! Сначала от души дать покуражиться, а потом позволить пустить тебя на ремни? Машка, ты знаешь хоть, что ты дура? — Последние слова он почти простонал, потому что въедливая боль сползла по боку в ногу, и теперь у него отнималось колено.

— Знаю, — согласно кивнула она и уронила руки вдоль тела. — Идемте в дом. Вам плохо. Я вижу, что вам плохо. Идемте.

Самокритичность он уважал. Но всегда считал, что женщинам подобная добродетель не свойственна. Ему, во всяком случае, с такими встретиться не пришлось, Нет, мог кто-нибудь из них лицемерно воскликнуть, крутясь перед зеркалом накануне званого ужина: «Господи, какая я уродина!» Говорилось все это с одной единственной целью — выкружить у него пару-тройку сотен долларов на очередной гарнитурчик либо туфли. Он вслушивался плохо в этот лепет, заведомо зная, что подобные дерзновения ему бы не простились никогда. А тут поди же ты… Согласилась, что дура. Может, все-таки судьба сжалилась над ним наконец и послала ему в Машкином лице надежду на тихую надежную заводь с уютным домиком, кучей ребятишек, умной верной супругой и тихой спокойной старостью? Нет, одно слабое место во всем этом уже было: сама же призналась, что она дура. К тому же что-то такое она там говорила о своем муже вчерашним вечером в заводском коридоре. Так что и верность под вопросом…

Н-да, Гарик точно его убьет. Либо пошлет ко всем чертям и перестанет носиться с его проблемами, как со своими собственными. А дело только-только сдвинулось с мертвой точки. Нет, наверное, дурак все-таки он, а не Машка. Или оба. Вот и не верь после этого в народную мудрость, что дурак дурака видит издалека…

Володя переступил следом за Машей порог. Запер дверь. Снял куртку, шапку, ботинки, все развесил и расставил по своим местам, старательно не замечая ее изучающего взгляда. Привычно смел снежный валик у двери, потревоженный их подошвами, и подоткнул овчиной дверь.

— Заходи, — буркнул он, абсолютно не имея понятия, о чем можно с ней разговаривать. Подвергать сейчас анализу последние несколько часов ему хотелось меньше всего, оттого глубоко внутри проклюнулось и начало разрастаться сизой плесенью по организму глухое недовольство собой. — Тапочек запасных у меня нет. Придется шагать к тебе и брать тапки. Есть такие?

— Были, — кивнула она и одним ловким движением освободилась от резиновых сапог и телогрейки. — Но после того, что там.., там произошло, я не могу…

— Что не можешь? — Раздражение начало набирать обороты. — Сходить к себе в комнату и забрать свои вещи не можешь? Кому же ты их подарила? Этой дамочке с физиономией хорька? Или в сэконд-хенд отправила?

Она снова оторопело заморгала и опять резонно парировала:

— А это не ваше дело.

— Ага, вот так вот! Значит, так мы умеем разговаривать!

У него уже болело все тело: сердце, печенка, ноги, руки. Он подозревал, что губы его превратились в две обугленные желчные нитки, а язык сейчас напоминал раздвоенное жало змеи. Но позволить боли взять верх над ним он не мог. Не мог позволить ей глумливо опрокинуть его на глазах у этой долговязой девицы на диван и заставить корчиться и стонать, стонать от боли и холодного ужаса перед этой болью, которой, казалось, не будет конца.

— Вам надо лечь, — спокойно сказала Маша, и ее холодные пальцы вцепились ему в запястье. — Идемте. Вам совсем не обязательно корчить передо мной героя. Всю глубину ваших душевных качеств я уже успела оценить по достоинству. Что это — язва?

— Ка-амень… — Володя, сцепив зубы, шел за Марией, почти не видя нелепого очертания ее фигуры в огромных портках и длинном, вытянутом в разные стороны свитере. — Ка-амень в поч-ч-чке.

О черт, я сейчас издохну! Скорее бы уже!

"Вот они, мужчины! — Ироничная улыбка еле заметно скользнула по ее губам. — Где бы им еще и родить… Это точно был бы конец света…

Она едва не волоком дотащила Володю до его спальни, где огромным парусником белела неприбранная постель. Аккуратно закинула его ноги на простыню, так как он, едва почуяв подушку, сразу обмяк и кулем свалился навзничь, сняла тапочки и тут же укрыла одеялом до подбородка. Потом присела на маленькой табуреточке в изголовье и уставилась на него с любознательностью первоклашки, изучающей кляксу на девственно-белом листе своей первой тетрадки.

Выглядел Володя паршиво. Щеки побледнели до синевы. Темнота под глазами светилась сизыми полукружьями, словно он по странной прихоти облачился в солнцезащитные очки. Губы побелели, и их разом обметало. Дышал часто и коротко. Видимо, каждый вдох отдавался коликой в почке и потому он старался делать это очень осторожно. Ему было больно. И Маша не без изумления вдруг почувствовала, как в промерзшей ее душе шевельнулось что-то такое, что отдаленно напоминает жалость. Каких-то полчаса назад она боязливо разглядывала этого человека и силилась угадать, что именно сподвигло его на опрометчивый поступок, граничащий с глупостью. Страх, неверие, и вдруг — жалость… Она и правда дура. А точнее — кошка.

Бездомная облезлая кошка, вопящая от страха и одиночества в подворотнях и ищущая себе любого пристанища. Стоило этому незнакомому, в сущности, человеку лишь немного постараться, как она уже готова ластиться у его ног, заискивающе мурлыкать и заглядывать в глаза. Ну, может быть, и не совсем так-то уж, но помочь очень-очень хотелось.

— У вас есть баралгин? — решилась она на вопрос и тихо тронула его за плечо.

— Что? — еле просипел Володя и слегка приоткрыл лихорадочно поблескивающий левый глаз.

— Баралгин у вас есть? Это обезболивающее такое, достаточно сильнодействующее.

— Да-да, знаю, слышал… Не знаю, есть ли, нет.

Нужно в аптечке посмотреть. Там, где-то на книжных полках. Поищи, а то я сейчас точно издохну.

Баралгин нашелся минут через пять суматошных поисков. Падали на пол какие-то глянцевые журналы, дразня на разворотах загорелыми женскими задницами. Автомобильные каталоги осыпались ворохами, ненавязчиво предлагая заграничный комфорт, сверкающий лощеными, словно у дельфинов, боками дорогих машин. Альбом для фотографий ей встретился всего один, и Маше до зуда в ладонях хотелось полистать его. Но за спиной, стиснув зубы, стонал и метался ее спаситель, и ей приходилось спешить.

— Вот, выпейте сразу две. — Она протянула ему на узкой ладони две таблетки, в другой руке держа кружку с водой. — С одной лучше не будет…

Володя принял лекарство, отвернулся от нее на правый бок, и тут же его голова с коротким ежиком русых волос скрылась под одеялом.

— Конечно, конечно… — тихо молвила Маша в его свернувшуюся бубликом спину. — Поспите…

А я пока расставлю по местам все ваши журналы.

На самом деле ей не терпелось полистать альбом фотографий, на который она наткнулась, разыскивая аптечку.

Небольших размеров, с твердыми темно-синими обложками и с золотым тисненым экслибрисом в верхнем правом углу. Маша села с ним на диван, положила на колени и несколько мгновений поглаживала гладкие корочки, не решаясь перевернуть их. Ей самой не очень нравилось непрошеное вторжение в чужую жизнь, но коль уж так распорядилась судьба и все считали своим долгом вмешиваться в ее жизнь, то чего уж ей-то…

Она открыла альбом, несколько минут недоуменно моргала, потом долго листала его, снова и снова возвращаясь к первой странице.

Фотография была всего одна. Большой, на всю страницу портрет женщины. Красивой женщины…

Нет, не так. Это был портрет божественно красивой женщины. Фотограф, снимавший ее, несомненно, должен был быть безумно влюблен в нее.

Задний план, свет, поворот головы — все было продумано до мелочей и очень выгодно оттеняло ее красоту. Это мог сделать только человек, влюбленный либо в свою профессию, либо в женщину. Маша подозревала, что профессия здесь ни при чем.

Смотреть на эту даму и не заболеть ею было просто невозможно.

Пронзительные черные глаза, высокие скулы, изумительной формы тонкий нос с трепетно нежными дужками ноздрей, и рот… Господи, даже евнух возжелал бы припасть к этим сочным капризным губам и впиться в них в жажде испить до дна всю красоту их сладкого яда.

Нет, не ревность и даже не зависть забурлила в ее груди в тот момент, когда она захлопнула альбом и осторожно пристроила его поверх стопки журналов. Какой-то непонятный стыд, сожаление и еще робкое желание рассмотреть себя в зеркале. Будто оно могло отразить что-нибудь новое, а не ее темные невыразительные глаза с запущенными бровями и стрельчатыми ресницами, которые ни одна крутая тушь не способна была загнуть кверху. А нос?!

Боже, Маша ненавидела его всем сердцем. В его «милой курносости», как определяла для себя ее мать, Маше виделась картошка. А в тонких, будто обведенных слабым розовым карандашом, губах, вопреки материной «аристократичности», угадывалась безвольная нетронутость. Что уж говорить о волосах… Разве могут ее серые патлы, летом выцветающие отдельными пегими прядями, сравниться с блестящей шевелюрой черноволосой красавицы? Нет, не станет она смотреться в зеркало.

И спрашивать о ней она ничего не станет, когда он проснется. Не потому, что прав на это у нее никаких не имеется, а потому, что глупо задавать вопрос, на который заведомо знаешь ответ.

Почему-то Маша была уверена, что эта красавица приходилась ему женой. Причем женой горячо и преданно любимой. Оттого и не нашлось в альбоме рядом с ней места никому из его друзей и близких. Там на этих пустых, нетронутых страницах царила только она. И только она царила в его сердце.

Почему же тогда он здесь? Почему не рядом с ней? Вопросы, вопросы, вопросы… Будет ли когда-нибудь конец им, наступит ли когда-нибудь ясность?..

Осторожно ступая. Маша подошла к нише, ведущей в его крохотную опочивальню, и прислушалась. Дыхание ровное и достаточно глубокое, значит, боль отступила. Спит… Ну и пусть себе спит.

О чем и как с ним разговаривать, она пока представляла с трудом. Как с трудом представляла возможность совместного проживания в этом крохотном вагончике. Хотя спать она вполне смогла бы и на диване, его даже раскладывать нет необходимости: сиденье достаточно мягкое и широкое. Другой вопрос: найдется ли у него подушка с одеялом и сменой белья. Все ее имущество, уцелевшее в кровавой вакханалии, было добросовестно разворовано еще ночью. Той самой ночью, которую она провела в многочасовых допросах, а потом корчилась на узкой Нинкиной койке в ее комнате. Утром оказалось, что пломба с двери кем-то сорвана, а все, что подверглось милицейской описи, подверглось позже набегам алчных соседей. Ни денег, ни относительно приличных вещей Нинка там не нашла. Хотя могла и соврать…

Маша оторвала взгляд от его спины и снова огляделась. Чисто, тихо и вполне уютно. Все это она научилась ценить — покой, тишину. Когда никто не старается залезть тебе в душу. Не теребит с решениями. Не торопит с действиями. Хорошо бы случилось так, что ей вдруг повезло с ним — этим современным рыцарем…

Маленький холодильник, больше напоминающий тумбочку, был почти пуст. Десяток яиц, два перемороженных окорочка и ополовиненная коробка сметаны. В отделении для фруктов, правда, корчилась в предсмертных муках пересохшая морковка и луковица, пустившая длинный-предлинный хвост зеленых стрелок. В навесном шкафу нашлась горсть риса и упаковка вермишели быстрого приготовления. Маша убрала вермишель подальше. Слишком уж скептическим было ее отношение к подобного рода гастрономическим удобствам.

Кофе три в одном, бульонные кубики со вкусом свинины или курицы. Никакие пищевые добавки, хорошо сдобренные химикатами, не способны заменить кусок хорошо прожаренной отбивной или зажаренной в духовке курицы.

Быстро разморозив окорочка в кастрюле с горячей водой, она освободила мясо от костей и мелко его порубила. Бросила все это в глубокую сковороду с растительным маслом, накидав сверху измельченные овощи. И спустя полчаса засыпала все это рисом. Это, конечно же, не было пловом. Тем пловом, который они так любили стряпать с матерью, но все же это было лучше, чем столовская еда, при воспоминаниях о которой к горлу подкатывал неизменный тошнотворный комок.

Еда поспела. Тарелки были извлечены из сушки.

Чай вскипел и был заварен. Маша нарезала хлеб, аккуратно уложив его в мелкой плетеной сухарнице, в которой хозяин хранил оторвавшиеся и вовремя не пришитые пуговицы. Придирчиво оглядела накрытый на две персоны стол и решительно пошла будить персону номер один. Болезнь болезнью, а кушать надобно всегда. К тому же и она не железная. Обеденный перерыв пропустила, перенервничала, пока готовила, слюной исходила, и терпеливо ждать теперь, когда он соизволит открыть глаза, было выше ее сил.

— Эй, проснитесь! — Маша склонилась над согбенной под одеялом фигурой хозяина и прислушалась: дышит, конечно же, дышит. — Давайте просыпайтесь! Будем ужинать. Время близится к вечеру, а мы с вами еще и не обедали. Вы слышите меня?

Володя пробормотал что-то нечленораздельное, еле заметно шевельнулся под одеялом и тут же потянулся, комично, словно на физзарядке вытянув руки и ноги. Потом перевернулся на спину и, не открывая глаз, ухватил ее за затылок. Привлек к губам ее голову и жарко зашептал в самое ухо:

— Катька-а, сладенький мой… У-у-ум-м, какая ты… Иди ко мне сейчас же! И прекрати упираться, а то отшлепаю. Я так соскучился, иди ко мне немедленно.

И он что-то еще говорил и говорил. Быстро, красиво и требовательно. Говорил и тянул ее на себя. Маша не знала, что и делать. Опершись руками о край дивана и изо всех сил стараясь не свалиться, она лихорадочно соображала.

Он спит! Точно спит! Спит и видит сон, в котором принял ее — Марию — за свою жену. Стало быть, ее зовут Катериной. Надо было срочно разжать рот и развеять его иллюзии относительно собственной персоны, не идущей ни в какое сравнение с его «милой, родной Катенькой». Но язык, как на грех, сделался вдруг деревянным и никак не хотел шевелиться. Губы дрожали и не слушались, руки от напряжения онемели. Еще мгновение — и он сломит ее сопротивление. Она упадет. Упадет и испугает его. Она же совсем-совсем не умеет быть грациозной. Терпеливой, молчаливой, гордой — это да. Да какой угодно, но только не красивой и не грациозной. Вот сейчас она ухнется на него и спугнет его красивый бред. Вот стыдоба-то! Надо было срочно что-то делать…

— Катенок мой… — простонал в последний раз Володя и открыл глаза.

В следующий момент его замутненный сном взгляд сделался испуганно-безумным. Рука, все еще продолжавшая крепко сжимать Машин затылок, мгновенно разжалась и безвольно упала на диван. Колени подтянулись к животу, и тут же, простонав что-то сквозь зубы, Володя отвернулся от нее.

Маша выпрямилась и только тогда перевела дыхание. В голове все ухало и стучало. Щеки горели нещадно, руки подрагивали. Но более собственного смущения, которое ей не так уж легко было согнать с себя, ее беспокоило его безмолвие. Уж лучше бы накричал, чем выставлять ей на обозрение свою согбенную горем спину. Она знала в этом толк, точно знала и безошибочно угадала по испуганному взмаху его ресниц, как больно ему далось пробуждение.

— Идемте ужинать, — со вздохом произнесла Маша, несколько раз повторив эту фразу про себя, прежде чем решилась сказать ее вслух. — Все остывает.

— Иди ко всем чертям, — отозвался он с вполне милой интонацией.

— Только недавно как оттуда, собственно говоря, — печально ухмыльнулась Маша, вспомнив заводской тупик, и решительно потянула с него одеяло. — Я совсем не хотела красть ваших снов. Я пришла позвать вас покушать, а вы вцепились мне в волосы и…

— Не нужно мне об этом говорить! — Володя сбросил с себя одеяло и, приняв низкий старт, рванул в кухню. Маша поспешила следом. А ну как, движимый порывом, хлобыстнет сковородкой об пол. Плакал тогда ее ужин. В магазин сейчас не выбраться, к тому же не с чем. Просить у него денег она не станет. Поэтому летела за Володей стрелой, зорко отслеживая каждый взмах его руки. Но он пролетел мимо накрытого стола и спустя мгновение уже хлопал входной дверью.

Раздетым на мороз — и это с больными-то почками! Н-да… Ситуация из разряда запущенных.

Бедная, бедная Катенька. Пришлось, наверное, повоевать с этим господином, отстаивая право на дрейф в его территориальных водах.

Володя вернулся быстро. Вымыл руки над помойным ведром. Тут же сел к столу и потянулся к куску хлеба.

— Чего уставилась, присаживайся! — буркнул он и принялся щедро наваливать себе рис из сковородки. — Пахнет вкусно. Сама готовила?

— Нет, по соседям прошлась, — едко парировала Маша, седлая вторую табуретку и тоже накладывая себе.

— Ладно, извини. — Володя неловко, словно стесняясь, тронул ее за плечо. — Так вышло… Я спал.

Приснилось, понимаешь…

— Понимаю. — Маша заученно аккуратным движением отправила в рот ложку с крохотной щепоткой риса. — Она ваша жена?

— Кто?

— Катенька, — без намека на сарказм уточнила Маша и подивилась бледности, выползшей на его лицо. — Вы именно так ее называли, пока.., пока спали.

Он успел опорожнить тарелку, подложить себе добавки и снова съесть все, прежде чем невнятно выдавить из себя «да».

— Она очень красивая, — постаралась хоть как-то утешить его Маша, совсем не опасаясь вопроса: откуда это она могла узнать, уж не в личных ли вещах хозяина пошарила, пока он спал… — Я видела фотографию в альбоме, когда искала аптечку.

Вы, наверное, счастливый человек.

— Был. — Бледность на его щеках сменилась сизой рябью, и Володя с грохотом отодвинул от себя тарелку. — Я был счастлив какое-то время. Очень счастлив. Но потом все рухнуло, все. В один день, час, минуту. Знаешь, как это бывает, когда узнаешь…

— Знаю, — перебила его Маша, опасаясь его дальнейшей откровенности, от которой ей вдруг стало неуютно. — Когда выходишь из дома вполне нормальным, пусть и не совсем счастливым человеком, а возвращаешься в него, уже став изгоем…

Володя резким движением схватил со стола кружку и начал излишне торопливо лить в нее кипяток, заварку, сыпать сахар, роняя сахарные крупинки на стол и тут же сдувая их, смешно надув щеки.

— Ты сказала тогда в заводском коридоре, что убила своего мужа… — Он шумно втянул в себя кипяток, зорко следя за ее реакцией поверх края кружки.

— Вы не совсем внимательно меня слушали. — Лицо ее словно покрылось коркой льда после его слов. — Я сказала, что меня подозревали в его убийстве, но я не делала этого. К тому же нашлись свидетели, подтвердившие мое алиби.

— Тогда почему ты здесь?

«Хотела бы я знать!» — едва не фыркнула ему в лицо Маша, но потом передумала. С чего это ей пускаться в откровения с малознакомым человеком, пускай даже ей и придется жить с ним под одной крышей? Вместо этого она вкрадчиво поинтересовалась, аккуратно положив подбородок на сцепленные пальцы:

— А вы?

— Я? А при чем тут я? Мы говорили о тебе! — Под ее спокойным, словно замороженным взглядом ему сделалось неловко. Вот ведь затеяли такой никчемный разговор!..

— Нет, мы говорили о вашей жене. Потом вы сказали, что были счастливы какое-то время, потом…

— Потом все кончилось. Счастье очень быстротечно. Почти так же, как любовь и доверие. Согласна?

Она промолчала, неуверенно пожав плечами.

Ей не понравилась его реакция. Она не была подвластна ее пониманию и будила ненужные подозрения, а это уже лишнее. Это шло вразрез с их программой «совместного проживания под одной крышей».

— Любить красивую женщину очень сложно. — Володя выхлебал-таки свой чай, поставил пустую кружку на столешницу и принялся крутить ее так и сяк, дергая за дужку ручки.

— А некрасивую легче?

— Нет, наверное. Хотя не знаю. Не приходилось. Может, с некрасивой все проще. Может быть…

У меня всегда все сложно как-то… Посмотришь вокруг, люди как люди. Семья, дети, положение. А у меня все не так…

— А как?

— Помнишь, как покойный Тальков пел? А у нас все через з… Н-да… Вот и с тобой тоже…

— А что со мной не так? Ну про то, что я некрасива, можете не напоминать. Про это я знаю сама.

А что еще со мной не так?

Он вдруг бросил вертеть пустую кружку по столу и уставился на нее так, словно видел впервые. За то время, пока он спал, она успела умыться и причесаться. Стащила с себя дурацкие брюки, благо свитер закрывал ее ноги почти до колен. Поела, правда, мало. Пригубила чаю. Немного порозовела и.., не то чтобы вдруг превратилась в красавицу, но немного посвежела, это точно. К тому же тело, которое он видел сегодня, с лихвой компенсировало ее невыразительную неухоженную мордашку.

Но не говорить же ей об этом сейчас, когда опять проснулся с именем бывшей супруги на устах! Кто бы мог предсказать, когда перестанет наконец мучить его это наваждение. Может, присутствие этой леди сумеет хоть немного скрасить его одиночество и сможет вытеснить образ Катерины из его памяти…

— Так что со мной не так? — Маша, устав дожидаться, дернула его за рукав джемпера. — Куда вы смотрите, наконец?

— А? Ах да! С тобой, в принципе, все в порядке.

За исключением одной маленькой особенности.

Поправь меня, если я ошибусь… — Он почти виртуозно сманеврировал, отцепив ее руку от своего рукава, уложив ее ей на колено и пристроив радом свою ладонь: оно было голым, гладким и теплым.

Таким теплым, что мысли мгновенно приняли иное направление и он сказал совсем не то, что собирался сказать.

— Первое впечатление, которое ты производишь на мужчин, это жалость. Нет, не так. Сначала раздражение по поводу твоей беспомощности, а потом жалость и желание уберечь. Уверен, что соверши ты на самом деле преступление, тебе бы легко удалось избежать наказания. Поверить в твою виновность очень сложно, очень…

— Как и в твою! — крикнула вдруг звонко Маша, тяжело задышав и резким движением высвобождая свое колено. — Уверена, что сюда никто не приехал за туманами! Уверена, что каждый привез сюда с собой свою тайну и по большей части они ужасны! Вот вы.., ты!.. Ты сюда почему приехал?

Занимаешь привилегированное положение на заводе, однако каждый день наверняка ставишь отметку у коменданта!

— Наблюдательная… — задумчиво хмыкнул Володя, потирая пальцы, хранившие восхитительную упругость ее колена.

— Какую тайну ты оберегаешь? Что произошло в твоей шикарной жизни? Отчего ты оставил свою красавицу жену и укатил к черту на кулички? — Маша выслушала его замечание и продолжала кричать, всплескивая руками, с которых до самых локтей скатывались рукава широкого свитера. — Только последний идиот способен оставить такую женщину в одиночестве! Подобных красавиц не оставляют даже на день…

— Это она меня оставила, а не я. — Володя с грохотом поставил локоть на край стола, уложил на сжатый кулак щетинистый подбородок и задумчиво уставился на Марию. — Я никогда бы не посмел оставить ее. Никогда. Это она меня оставила. Просто взяла и ушла из моей жизни навсегда. И уже никогда и ни за что не вернется. Потому я и здесь.

Все просто.

— Чушь! Нельзя было так просто сдаваться! Когда-нибудь она все равно вернулась бы. Ты же любил ее. Любил?

— Больше жизни. Так, во всяком случае, мне тогда казалось. Казалось до тех пор, пока… — Он умолк, не отводя взгляда от ее раскрасневшихся щек.

— Она все равно вернулась бы!

— Ты не поняла. — Володя медленно, словно в кадре замедленной съемки, протянул к ней руку и легонько коснулся ее порозовевшего лица. — Ты очень-очень молода… Молода и прекрасна… И нужно совсем немного усилий, чтобы сделать это лицо совершенным.

Он принялся водить кончиком пальца по ее бровям, векам, овалу лица и контуру губ, слегка надавливая, приподнимая и поглаживая кожу, словно умелый скульптор, пытающийся придать несовершенной заготовке законченный вид.

Маша зачарованно молчала. Ее никто и никогда прежде не трогал именно так. Гладили, ласкали, тискали, принимая такой, как есть: невыразительной, блеклой и безнадежной. Пытаться что-то вылепить из ее внешности не пробовал никто и никогда, даже мать, поставившая на Машино будущее все свое состоятельное "я".

— Твои губы удивительной формы, — продолжал говорить Володя, взяв ее лицо теперь уже в обе ладони. — Такой нежной, непередаваемо нежной формы и цвета. Кажется, что тебя никогда и никто прежде не целовал. Это самообман… Конечно же, это самообман, но он прекрасен…

И он поцеловал ее. Без всякой предварительной подготовки и вступлений. Просто приблизил свое лицо к ее и, не отнимая своих рук от ее щек, долго и жадно поцеловал ее.

— Как тебя зовут? — спросила она, когда он отпрянул, тяжело и прерывисто дыша.

— Хорошенькое начало… — последовало его смущенное покашливание, и он запоздало представился:

— Владимир… Панкратов Владимир Николаевич. А ты Мария.

Он силился уловить какой-нибудь ответ на дне ее непроницаемо-темных глаз, но тщетно: там было сумрачно, как в омуте. Ни малейших намеков на лихорадочный блеск, разбуженный его прикосновением, ни трепета острых ресниц, таких прямых и длинных, что, кажется, уколешься. Стоит только прижаться щекой покрепче, и уколешься непременно, но она этого не хотела. Он понял сразу. По тому, как она целовалась, как просто, без эмоций отреагировала на его поцелуй. И как смело и выжидающе смотрела на него после всего этого.

— Да, я Мария. — Она шумно втянула в себя воздух и со злобной гримасой, мгновенно исказившей ее лицо до неузнаваемости, выпалила:

— Сидорова Марь Иванна. Как тебе это? Не слабо? Чуть лучше, конечно, чем Иванов Иван Иваныч, но тоже хорошо. Это для меня похлеще родимого пятна на щеке. Это епитимья, которую наложили на меня мои родители. И, наверное, именно из-за этого мне постоянно не везет! Только-только пытаюсь войти в нужную мне комнату, как непременно попадаю в другую, выход из которой непременно упирается в тридцать три тупика. Черт знает что!.. Что ты так смотришь на меня?!

Володя нехотя отвел глаза и быстро, словно боялся, что его перебьют, заговорил:

— Гм-м-м… Твоя теория относительно твоего имени ошибочна, поверь мне. Над каждым из нас тяготеет рок. Просто иной умеет его обойти, свернув в нужный момент, другой просто-напросто не заметит. Ну а такие вот, как мы с тобой, обречены всю жизнь тащить его досаждающую тяжесть. Сгибаться до самой земли, корчиться и кряхтеть… Потом пытаться все это сбросить с себя, но… Но мы обречены…

Она вдруг все поняла. Почему? Ни за что на свете она не смогла бы дать вразумительного ответа на этот вопрос. В какой-то непередаваемо краткий момент это ударило ей в голову, и она все поняла.

— Как давно умерла твоя жена?.. Ты убил ее?..

Володя не отпрянул, не вскинулся в гневном протесте, не накричал на нее. Его спина мгновенно прогнулась, превращая его молодое тренированное тело в жалкое немощное туловище нахохлившегося старца. Голова безвольно повисла меж поникших плеч, и тут он отчаянно замотал ею из стороны в сторону, скорбно выкрикивая:

— И ты туда же?! И ты тоже?! Как ты могла?!

Как ты могла подумать такое?! Ты!.. Которая прошла тот же путь, что и я! Да я любил ее! Любил даже тогда, когда узнал о ее изменах… Представляешь, она мне изменяла! Хотя это невозможно представить!..

— Это не так уж трудно, — Маша заметила, как уязвленно дернулся его подбородок, и поспешила утешить:

— Я не тебя имела в виду, а себя. Мой муж… Все дело в нем… Мой покойный муж считал делом чести трахнуть любую женщину, подошедшую к нему ближе, чем на пару метров. Он был… таким.., безупречно красивым.., мерзавцем… Боже, каким красивым было его тело! Его совершенное, гладкое тело в буграх мышц. Такого золотистого оливкового цвета, которое хочется гладить и ласкать бесконечно… Он любил, когда на него смотрели.

Когда им любовались… Представляешь, он заставлял меня присутствовать в ванной, пока он купается! Я могла делать что угодно: сидеть на стульчике и смотреть на него, чистить зубы, сушить волосы феном, но мое присутствие было для него обязательным. Сначала мне это нравилось, потом ничего, кроме боли, не причиняло. А однажды он рассмеялся мне в лицо, открыв совершенный по форме рот. Оскалил безукоризненные зубы в хищном оскале… И сказал мне, что трахнет мою мать… Что она осталась единственной женщиной в городе, которую он еще не трахнул… И я…

— И ты швырнула ему в ванну включенный фен?! — Спина Панкратова выпрямилась и натянулась тетивой, а руки впились в край стола, словно он боялся лишиться опоры и упасть, услышав ее ошеломляющий ответ.

Если бы он ее ударил, ей было бы легче. Но он произнес вслух то, что она больше всего боялась услышать.

Маша взвилась с табуретки, подскочила к нему вплотную, ухватила за плечи и начала трясти что было сил, громко вопя и брызжа слюной ему в лицо.

— Я не делала этого, понял? Я не делала этого!

Меня вызвали на улицу телефонным звонком! Кто-то позвонил и сказал, что на нашей машине сработала сигнализация. Он ударил меня пинком в зад и отослал во двор. Это был его «Форд Сьерра»! Как же! Его любимая тачка, почти новенькая. И он шлепнул меня мыльной ступней по заднице, оставив на ней мокрое пятно, и выгнал на улицу проверить, так ли это. А когда я вернулась, все уже.., все уже случилось! Он лежал, аккуратно уложив голову на подголовник и свесив свои умопомрачительные кисти в клочьях пены. Рот оскален… Глаза открыты… И фен… Он всегда был включен в розетку и висел на крючке. Там, с той стороны, где ноги. Теперь же фен плавал меж островков пены, а он.., он был мертв…

Володя встал, оторвал ее руки от своих плеч и крепко прижал к себе. Дрожащую, вопящую и брыкающуюся, пытающуюся вырваться из его рук и что-то доказать кому-то незримому за его спиной.

— Меня спасло от тюрьмы только то, что кто-то из соседей видел меня… И еще какого-то человека, выходившего из нашей квартиры в тот самый момент, когда я была во дворе и ублажала его машину, которая вопила и вопила и все никак не хотела униматься! Боже мой! Володя, это было так… так ужасно! Он был совершенно недвижим… Еще не заходя в ванну, я поняла: что-то случилось..

— Почему? — тихо шепнул он ей в ухо, легонько поглаживая ее спину, постепенно под его руками становившуюся податливой. — Потому что дверь была приоткрыта? А ты точно помнила, что запирала ее, так? Или потому, что он не распевал своих дурацких куплетов «Мама, а я доктора люблю…»?

— Нет. — Маша отстранилась и удивленно посмотрела ему в лицо. — Он все время пел: «Почему я водовоз…»

— Почему?

— Не знаю. Может, потому, что он занимался этим. Держал заводик по производству газированной воды и сбывал ее по торговым точкам области.

А.., твоя… Катенька.., она что же, пела про доктора?

— И еще про шофера и про летчика, который высоко летает и много денег получает. — Глубокие складки, вмиг обозначившиеся скобками вокруг его рта, сделали его лицо скорбным и жалким. Не говоря ни слова, он увлек Машу в комнату и, усадив на диван, крепко прижался к ее теплому боку. — Она совершенно не умела петь. Во всем остальном она была совершенна! Лицо, фигура, манеры, секс… Все, кроме пения. У нее абсолютно не было слуха, и меня это бесило. Особенно в те моменты, когда она собиралась невесть куда. На все мои вопросы о том, куда она собирается, она смеялась мне в лицо и отчаянно фальшивила про доктора… Это было.., так мерзко…

— Потому что ты знал обо всем?

— Да. Я все знал почти с самого начала. Их было много у нее. Я бы мог еще понять, если бы возникло чувство. Но всякий раз это происходило с совершенно случайными людьми. С каким-нибудь грязным пацаном на мойке машин или заправке.

Продавцом газет или разносчиком пиццы… Последнее время я опасался к ней прикасаться из боязни подхватить какую-нибудь заразу. Но эта дрянь всякий раз соблазняла меня! Я был слаб перед ней!

Очень слаб. И не могу до сих пор простить себе этого…

Он замолчал. Маша не спешила нарушать тишину, которую любила слушать.

Тоненько подвывая, крался во входную дверь ветер. Ранние сумерки за окном быстро линяли, уступая место чернильной темноте. Скоро на небе .должны были зажечься холодным неоновым светом первые звезды, и ощущение собственной заброшенности станет более острым. Так всегда бывало с ней прежде. Ветер, темнота и ледяной свет бесчувственных звезд, льющийся с небес.

Сейчас все было так и не так. Они сидели, тесно прижавшись друг к другу, и не говорили ни слова. Каждый думал о своем, но ощущения собственной изоляции пропало. Плечо человека, сидящего рядом, приятно согревало и дарило странное чувство защищенности. Казалось, с чего бы это?.. После таких-то обнажающих душу исповедей, которые каждый с надрывом выдергивал изнутри, и вдруг такое блаженное тепло…

За дощатой стеной вагончика громко заскрипел снег под чьими-то быстрыми шагами, кто-то заговорил на повышенных тонах, выматерился, и наваждение начало медленно таять, как свет уходящего дня за окном.

— Как она умерла? — решилась на вопрос Маша просто потому, что молчание становилось тягостным.

Володя тяжело вздохнул. Нашарил в темноте ее руку. Крепко стиснул пальцы и, уже не выпуская их, заговорил быстро, с болезненным надрывом:

— В тот день мы громко ссорились. Так громко, что соседи слева и справа облепили все заборы.

Я не выдержал и несколько раз ударил ее по щекам, при этом что-то орал. Помню плохо, но опять же все те же соседи заявили следователю, что я якобы грозился ее убить. Может быть… Может быть, и грозился, плохо помню. Короче, все произошло до безобразия банально. Такое повторялось и повторялось всегда. Катька выскочила из дома вся в слезах. Кто-то видел на ее лице кровь. Я не заметил.

Я ничего не мог видеть после того, как она надела короткое платье на голое тело… Она села в машину и, стартанув с места, умчалась в неизвестном направлении. Я напился и уснул. Разбудил меня Гарик.

— Кто это? — встрепенулась Маша, замерев от странного чувства, толчками бьющегося в сердце оттого, с какой нежностью он перебирал ее пальчики.

— Это мой самый лучший и надежный друг.

Адвокат — по совместительству — в моей компании. Мы с ним со школы вместе, и только благодаря его таланту я здесь, а не на нарах. Он разбудил меня и надавал по мордасам. Орал на меня и плакал. Это точно запомнилось. Так странно было видеть его в слезах… Потом обнял меня и начал что-то говорить про Катьку. Я с трудом соображал тогда.

Потом заявились менты и все расставили по своим местам… Катька врезалась в опору моста на скорости сто километров в час — отказали тормоза.

Потом оказалось, что кто-то специально вывел их из строя. Гарик чуть из собственной шкуры не выпрыгнул, доказывая всем, что я ни за что не смог бы этого сделать, потому что ни черта не смыслил во внутренностях машины. Приводил кучу доводов, толпу свидетелей, утверждавших то же самое.

Потом раскопал копию счета из автосервиса, где Катька якобы ремонтировала машину. Тут еще механик, который занимался ремонтом, бесследно исчез. Его характеризуют как нерадивого, и обвинение в предумышленном убийстве с меня снимают. Но труп есть, дело заведено, значит, должен кто-то отвечать. Ушлый следопыт поперся по соседям, те в один голос вещали про нашу ссору, ну и…

И инкриминировали мне статью о нанесении телесных повреждений средней тяжести, в результате которых жертва была в аффектном состоянии, что повлекло за собой ее смерть. Два года выселок. И вот я здесь… Это конец моей истории, Маш. Вернее, он намечался на следующий месяц.

— Как это?

— Витебский… Ты должна знать его… — Володя вытянул руку в сторону и зашарил по стене, щелкнул чем-то, и мягкий оранжевый свет залил комнату. — Мое дело о досрочном освобождении должно было быть представлено на рассмотрение сегодняшним утром. Ведено было залечь на дно и не двигаться, пока все не будет решено. Залег…

— Я не просила… — начала было Маша, виновато покраснев до остреньких стрелок черных ресниц.

— Тс-с, теперь уже поздно. — Он приложил палец к ее губам и опять, как в кухне, начал медленно обводить их контур. — Говорить о чем-то уже поздно. Изменить уже ничего нельзя. Пусть все идет так, как должно… Пусть?.. Маша, не молчи! Скажи мне…

Ее сердце сделалось огромным, как резиновый шар. Оно заполонило собой все внутри. Билось в горле, заставляя ее захлебываться воздухом, который пытался ухватить ее широко раскрытый рот.

Стучало в висках, груди, животе, заставляя внутри все клокотать и мучительно сжиматься. Глаза ее были широко раскрыты, но она не видела ничего, кроме огромного светящегося абажура теплого апельсинового цвета. Даже его лицо исчезло куда-то, только этот теплый, мягкий, обещающий надежду свет…

Все было ново, неузнаваемо, недоказуемо и… бесполезно. Их отношения, которых, в сущности, не было и не должно было быть. — Которые начались на пустом и грязном месте и которым скорее всего не суждено было перерасти во что-то большое и прекрасное. Сиплое, сдавленное дыхание друг друга. Шепот, скорее похожий на тоскливый шорох засохшего тростника. Руки, переплетающиеся и тискающие ноющую плоть, обречено ищущие спасения в нем — другом…

Боже, как ей было сладко и больно. Больно и сладко… Такая тоска от наслаждения, которым она едва не захлебнулась, что Маша, не выдержав, разрыдалась на его плече, когда все кончилось.

Володя расслабленно погладил ее мокрую щеку и еле слышно пообещал:

— Все будет славно, Машка, не плачь. Вот увидишь, мы со всем справимся.., вдвоем…

Глава 6

Здание, в котором его ждал Витебский, носило патриархальное, возвращающее к временам фашистской оккупации, название.

«КОМЕНДАТУРА» — значилось на фасаде длинного одноэтажного строения, выкрашенного коричневой краской.

Володя обстучал ноги от снега о высокий деревянный порог и вошел в полутемный мрачный коридор с одной-единственной дверью. Слева от входа, правда, виднелось крохотное зарешеченное оконце, где вечно либо спал, либо зевал дежурный.

Он поднял на Володю осоловевшие от долгого сидения на одном месте глаза и вопрошающе насупился.

— Меня ждут, — кратко пояснил Володя и, не дожидаясь ответа, пошел к двери, втиснувшейся в монолит стены милицейского барака претенциозным мореным дубом.

Она вела в кабинет Витебского. Все остальные помещения имели отдельный вход с торца здания.

Здесь же была только его обитель — великого и неподражаемого цезаря, вершащего и творящего, милующего и казнящего. И именно он возжелал сегодняшним утром лицезреть пред своими очами Панкратова Владимира Николаевича.

— Кто-нибудь объяснит мне, что происходит? — мягко прожурчал голос Витебского, стоило Володе переступить порог его кабинета. Ни слов приветствия, ни кивка головой, ни приглашающего жеста — ничего. Лишь вкрадчиво льющийся из полусомкнутых саблевидных губ то ли вопрос, то ли приговор. — Что за игру ты затеял, сынок?

Это было уже слишком, учитывая, что Витебскому было едва за тридцать пять. Вся его внешность — от худосочного телосложения до плещивой белокурой головенки — никак не располагала к тому, чтобы считать его своим отцом. Хотя… Хотя, учитывая его неограниченную власть, авторитет и умение всем этим воспользоваться, можно было смело именовать его «крестным папой» всего разношерстного люда, собранного заложниками на этой географической широте.

Не дождавшись приглашения, Володя сел в кресло для визитов, которое всегда устанавливалось в центре кабинета, закинул ногу на ногу и как можно беспечнее разулыбался, — Добрый день. Вызывали?

Были бы желваки у Витебского, они бы загуляли сейчас под синюшной кожей изможденного лица. Но ими его природа обделила, потому он ограничился нервным подергиванием ноздрями и угрожающим поскрипыванием кожаного кресла под его худосочным задом.

— Улыбаемся? Ну-ну… — Витебский свел белесые брови к переносице, минуту размышлял, вяло гоняя карандаш по столешнице, потом поднял на Володю тяжелый взгляд и спросил:

— Знаешь, во сколько тебе обойдется твое веселье?

— Ну… Скажем, очень-очень приблизительно. — Володя смиренно вздохнул и с добродушной улыбкой развел руки в сторону:

— Ваше слово — закон! Как скажете, так и будет!

— Гм-м-м, ну-ну… — Витебский оторвал свой зад от кресла и зашагал вдоль окна, выходившего на заснеженную равнину. — Сколько было — шесть с половиной?.. Да, точно — шесть с половиной.

Плюс пятьсот за веселье. Это для ровного счета.

Ну, и еще столько же…

— Как?! — Володя недоуменно заморгал. — Как — еще столько же?! Это уже четырнадцать!!!

— Именно. — Теперь уже улыбался Витебский, маленькое звездное мгновение, но оно мигом слизало с его лица природную непривлекательность. — Четырнадцать! Шесть с половиной — досрочное освобождение. Пятьсот — за смех без причины.

И еще шесть с половиной.., за самодеятельность.

Володя понял. Дурак бы был, если бы не понял.

Все дело было в Машке. Лихо! Ничего не скажешь, лихо ребята сработали, успев уже оповестить.

— Что-то, Володюшка, не улыбаешься больше?

Али не до веселья тебе? А может быть, я опять что-то пропустил в этой жизни и у тебя какие-то проблемы? Так ты скажи только, мы их того — мигом!.. — Витебский от души куражился, преображаясь с каждой минутой. Куда подевались бледность и желчная отрешенность? Весь подтянулся, напружинился. Стал даже выше ростом казаться. Веселость так и брызгала из широко открытых глаз.

С трудом удерживали смех подергивающиеся губы.

Походка резвая, того и гляди от счастья скакнет на карниз со шторами и сальто крутанет. Козел…

Надо было полагать, что четырнадцать тысяч долларов — это еще не окончательная цена, которую Володя должен был заплатить за свое нелепое вмешательство в изломанную судьбу незнакомой .девушки.

— Ну! Что молчишь? — Витебский не стал прыгать на карниз, он просто-напросто вышел из-за стола и, приблизившись к озадачившемуся посетителю, склонился к его лицу, пахнув в нос морозной свежестью «Стиморола». — Четырнадцать — это потолок… Плюс… Плюс… — «Чего же ты жилы тянешь, гадина?! — Спина у Володи взмокла, мыслям стало тесно в лабиринте вопросов, что начали выскакивать, как поганки после дождя. — Говори, не тяни! Говори же! Все одно меня Гарик теперь уроет. Выдернуть беспроблемно из дела такую сумму — быть либо идиотом, либо самоубийцей. У них там сейчас и без меня трудности. Подошел срок выплаты по векселям, за новое оборудование надо вносить залог. Н-да… Отбил барышню от хулиганов, идиот!»

— Так что плюсом? — Володя вымученно улыбнулся. — Четырнадцать и?..

— Не догадываешься? — Витебский мелко рассмеялся, сделавшись похожим на большую блеклую крысу.

— Нет.

— А расходы на свадьбу?

Смех стал раскатистым и таким отвратительным, что впору плевать ему в рожу, но Володя благоразумно сдержался.

— Ты же жениться собрался, или я не прав?

Или меня обманули? Вот паразиты! Все норовят меня вокруг пальца обвести… Что же делать-то, Володюшка? А?..

Ручейки леденящего пота струились по спине, словно в половодье. Сердце ухало как оглашенное.

А в голове по-жабьи квакало: свадьба, свадьба, свадьба…

Хотел отвертеться, дорогой? Думал, пустишь все на самотек — и твой словесный понос в помойном тупике сойдет на нет и через недельку о тебе и Машке никто и не вспомнит? А хренушки! Не было и нет тут дураков… Коли козырнул имечком, так отвечай… Все это слишком отчетливо читалось во взгляде Витебского, который не сводил глаз с Володи и ждал.

— Так что со свадьбой-то, Вэлл? Будет свадьба-то али нет? Чего молчишь-то, Вэлл?

Любил, любил Витебский закорячить имечко.

Сергей непременно должен был быть Сержем, Александр — Саньей, А Володя — Вэллом. Вот скотина! Чего же так душу-то изматывать? Какая, к хренам, свадьба? Совсем ума лишиться, женившись на незнакомке, подозреваемой в убийстве собственного мужа. Одно дело перекантоваться с ней под одной крышей пару недель, не без пользы для души и тела, конечно, но жениться… Это просто маразматический припадок! Так ему Гарик и скажет, если не похлеще. Он на его возвращение такую ставку делает. Готовит почву, распускает слухи, кристаллизующие до белизны его подпорченную репутацию. И тут такое…

— Володя, ау-у! Заваркой писаешь от собственного благородства, да? — Витебский ощерил острые зубы, еще больше сделавшись похожим на крысу. — Теперь сидишь, потеешь и не знаешь, как соскочить? Хренушки, Володюшка, хренушки! Кабы ты там сам за себя базарил, другое дело. А затронул мое имя… Ну да что мне тебе рассказывать, сам знаешь, не дурак.

Он вернулся к столу и с излишней церемонностью уселся в свое любимое кресло. Полистал какие-то бумаги, вытащив их из папки. Нацепил стильные очки на нос, которые, Володя слышал, носил больше из форса, чем из надобности. Потом поверх стекол посмотрел на него, скукожившегося и нахохлившегося, и, одобрительно хмыкнув, проговорил:

— Не тушуйся ты так. За те шесть с половиной', которые ты мне сверху заплатишь, я все организовал самостоятельно.

— Что именно?! — подскочил на стуле Володя.

— Роспись у вас сегодня в три часа дня. Банкет… Думаю, что вам не до банкетов. Распишитесь — и дня через три, думаю, можешь паковаться. — Витебский снова погрузился в изучение бумаг.

— Дня через три… — попугаем повторил Володя. Он предположил куда больший срок, а всего-то три дня нужно было потерпеть и не совать свою безмозглую голову в петлю. — Три дня…

— Да, через три дня. Приказ о твоем досрочном освобождении уже подписан. Кстати, я позаботился и о том, чтобы оповестить твоего адвоката о твоих.., как бы это поудачнее выразиться.., жизненных коллизиях — во! Не скажу, что он обрадовался, но деньги обещал доставить в срок. Ты иди уже, Вэлл, иди. А то твоя нареченная, наверное, в истерике сейчас. Нужно бы ее успокоить. Шутка ли: нежданно-негаданно снова замуж выскочить — и за кого!

Везет девке, скажу я тебе.

— Почему? — вяло поинтересовался Володя, студнем сползая со стула и направляясь к двери.

— Одного бизнесмена на другого поменять в течение трех месяцев… И один другого лучше и… обеспеченнее… Кстати, слыхал, как ее первый муженек почил?

Володя сделал неопределенный жест рукой, могущий означать что угодно. Витебский понял это по-своему и продолжил бормотать, не поднимая глаз от бумаг:

— Кто-то кинул ему в ванну включенный фен.

— Она?

— А кто же знает! — фыркнул Витебский и тут вдруг швырнул на стол бумаги. — Подобралась парочка, скажу я вам, люди добрые! Ты жену укокошил, она мужа… Специально, что ли, господь вас свел вместе, не пойму.

— Я никого не убивал, — без лишней эмоциональности возразил Володя и взялся за дверную ручку. — Она, думаю, тоже. Не похожа она на убийцу.

— Ага, правильно, — согласно кивнул Витебский и снова мелко захихикал. — По-твоему, все убийцы одноглазы, одноноги и с головы до ног увешаны арбалетами. Мне-то, Володюшка, можешь об этом не петь. Знавал, знавал всяких. И поверь, в таких вот омутах чертей до едрени фени. И вообще.., не нравится она мне, хоть убей! За тебя ничего не могу сказать наверняка: убил ты или нет. К тому же такую курву, как твоя покойная Катюша, сам бы удавил. А вот про нее…

— А что с ней не так? — Володя раздражение умолк.

Умел Витебский интриговать, слов нет — умел.

Мало ему было без штанов его оставить, выкружив такую аховскую сумму, недостаточно было заставить жениться на первой встречной, так дай ему еще жилы повыкручивать. Наверняка напоследок какую-нибудь еще пакость ему уготовил. Он будет не он, если в спину ему какое-нибудь желчное словцо не пустит.

Володя не ошибся. Он почти уже закрывал за собой дверь, когда вслед ему прошелестело:

— Федюхая-то никто из наших не трогал. Сторонний работал. На кого?.. Даже я не знаю… Так что ты думай, с кем судьбу свою связываешь. Вот ведь беда-то, а по-другому нельзя. Ну никак нельзя…

Федюхай — это, стало быть, покойный Федор.

Сторонний — это тот самый убийца, которого Володя собственными глазами запечатлел за «работой». Рассмотреть, конечно же, не удалось, учитывая темное время суток и вечную экономию энергоресурсов.

«Даже я не знаю…»

Этой коронной фразой Витебский расписывался в собственном бессилии. Произносилась она приблизительно раз в три года, а то и того реже.

И если произносилась, то это могло означать только одно — Витебский озадачен. Донельзя озадачен.

Если даже его сеть информаторов, докладывающая ему о размере и расцветке трусов каждого поселенца, оказалась бессильна, то что тогда выходит? Что человек, убивший Федора, убил его за что-то такое, что никак не пересекалось с его уголовным делом, что никак не было связано с его прошлым и настоящим. И означать это могло только одно — Федор пострадал из-за своей глупой выходки в столовой? Кто-то заботливо оберегал Марию? Нет, чертовщина какая-то, да и только. Если его убили, отомстив за нанесенное ей оскорбление, то какого черта позволили сотворить с ней такое на свалке?

Володя оторопело потирал виски, замерев у окошка дежурного, которого раздирала такая зевота, что, казалось, он сейчас проглотит и решетку, и Володю, и сам стол, за которым сидит.

Из головы не шло последнее предостережение, почти прошептанное Витебским.

Что он хотел этим сказать? Что во всем этом замешана Машка? Так не было ее там! Он-то знает это точно. И опять же никто не поспешил к ней на выручку, когда она сама оказалась в беде… Бредятина — да и только. Заморачивайся теперь на всей этой истории сколько хочешь, тем более что времени для этого будет предостаточно.

И тут, как ушат холодной воды на голову, в памяти всплыло «свадьба». Черт! Как он успел забыть?

У него сегодня бракосочетание, и его нареченная сейчас, должно быть, его дожидается… Мара-а-азм!

Что скажет Гарик?! Господи, что скажет Гарик?!

Глава 7

— Сука! — всхлипнул Гарик, повисая тряпичной куклой на его плече и молотя ему кулаком в спину. — Какая же ты сука, Володька!

Они стояли, обнявшись, в тесном коридоре его вагончика и смущенно выговаривались.

— Гарик! Дружище!.. Когда ты приехал, чертяка? Так неожиданно… — Володя силился поверх его головы уловить хоть какое-нибудь движение в недрах своего жилища, но тщетно.

Машка не подавала признаков жизни. Может, испугавшись, удрала? Может, и правда удрала! Ну не дура же она совсем, чтобы так вот с бухты-барахты выскакивать замуж за первого встречного, не соблюдя приличий своего вдовствующего положения…

Нет, вряд ли. Это было бы слишком хорошо, чтобы случиться. К тому же Гарик при подобном раскладе не стал бы так убиваться. А то повис сосиской на его плече и поминутно выплевывает оскорбления в его адрес.

Тогда где же она?..

— Где Маша? — Володя выскользнул из объятий вконец расклеившегося друга и, привычно швырнув куртку на вешалку, громко позвал:

— Машка, ты где? Э-э-й! Ты где там?

— Ее нет, — подсказал Гарик, выныривая из-под его руки и с лживой участливостью поинтересовался:

— Ты где же сумел откопать сокровище такое, придурок? Так боялся остаться в одиночестве? Или гормоны вконец задушили? Так отзвонил бы, мы бы тебе гарем сюда переправили. Сам же говорил, что тебе никто не нужен, и…

— Говорил! — оборвал его Володя и не без раздражения наподдал выпавшую из рук к ногам шапку. — Где она?

— Кто?

Гарик был адвокатом, хорошим адвокатом, и в любой щекотливой ситуации умел построить разговор так, что у собеседника уже через десять минут общения с ним начинало ломить в висках. Володе это нравилось, когда дело касалось бизнеса, но сейчас-то они были не на переговорах, и впаривать себе кому бы то ни было он не позволит.

— Га-арик! — рыкнул он на друга и в два прыжка облетел свое жилище. — Ты что, выгнал ее?!

— Посмел бы я, — сфальшивил друг и со вздохом девяностолетнего старца ухнулся на диван; закинул руки за голову, выставив на обозрение умопомрачительный галстук за полторы сотни баксов, и снова вздохнул. — Сама ушла. Вы с ней разминулись всего лишь минут на пять.

— Куда? — Володя угрожающе навис над другом, ухватив его за золотую булавку. — Ты выставил ее?.. Ты выставил ее, говнюк? Ей же идти некуда, ты это понимаешь?!

— Я? — Гарик гневливо засопел и, осторожно высвободив стильную булавку из цепких пальцев, заверещал:

— Я-то как раз все понимаю! Очень прекрасно понимаю, а вот ты!.. Ты нас всех подставил! Мы на залог под оборудование по сусекам скребли, а ты… Я едва из штанов не выпрыгивал, собирая эти четырнадцать штук! Ты!.. Ты просто!.. Мудилище ты огородное! Четырнадцать штук «зелени»! За что?! За убогую! Господи, тебе Катька меньших средств стоила! А тут какая-то дрянь подзаборная! На ней же ни кожи, ни рожи! Курносое огородное пугало!

По тому, как разошелся Гарик, Володя понял, что разговор с Машей у них все-таки состоялся.

И надо полагать, Гарик оказался не на высоте. Чем-то таким она его сумела поддеть. Иначе с чего бы это ему так петушиться? Ну не из-за денег же, в самом деле…

Гарику всегда было свойственно скопидомство.

Где затраты были копеечными, он вопил о рублях.

А где рублевыми, он корчился в суицидальном припадке. Потом, когда дело наконец-то выгорало и они наваривали на сделке огромные проценты, он закидывал ноги на стол в Володином кабинете и с ленивым превосходством приговаривал:

— Твой главбух пусть пойдет в жопу. Все его прогнозы — туфта! Видишь, опять все сошлось по-моему, а ты меня в прижимистости обвинял. Помни, Володенька, в опасении половина спасения…

Нет, сейчас точно дело было не в деньгах. Тогда в чем?..

— У нее очень красивое тело, — процедил Володя прямо в открытый для нового вопля рот своего друга. — И такой нерастраченный темперамент…

— Что она так вот запросто может отправить тебя на тот свет! — все-таки нашелся Гарик, но на всякий случай отодвинулся в глубь дивана. — Если про мужчину говорят: синяя борода, то что можно сказать про бабу? Мужа аккуратненько на тот свет спровадила. Потом этого, как его…

— Федора, — ласково подсказал Володя, не отрывая взгляда от его лица.

— Во-во! Говорят, на куски порезала! Теперь что же — твоя очередь? Мазохист чертов! — Гарик не любил, когда шеф смотрел на него так вот пристально, словно сканируя его потаенные мысли.

Он вдруг завозился на месте и, срываясь на фальцет, заверещал:

— Как?.. Как, спрашиваю, ты собираешься с ней в город заявиться?

— Легко!

— Не получится! — Он сжал кулаки и принялся колотить ими по сиденью, выбивая застоявшуюся в нем годичную пыль. — Я тебе, придурку, уже партию высмотрел. Не для брака, конечно же, но с пользой для дела! Дама красивая, респектабельная, с положением. Она нам так нужна для дела, кабы ты мог себе представить!

— Для какого? — Володя сел рядом с другом и устало привалился к его плечу, облаченному в модный пиджак «от кого-то там». — Какое, к черту, дело, Гарик, если я в отсидке? Какая респектабельная дама захочет со мной связываться? Если, конечно… Она уродина? Нет… Тогда у нее в ушах и носу растут длинные волосы! Опять мимо? Зубы в шахматном порядке? Снова нет… Кривоногая, рябая?.. Почему же тогда она меня вдруг возжелала?

— Ей за сорок, — небрежно обронил Гарик.

Пожалуй, слишком небрежно, чтобы Володя мгновенно не почувствовал в этом подвох.

— И как ей за сорок?

— Ну… — Гарик откровенно растерялся.

— Ну-ну! Как ей за сорок? Ей до хрена за сорок, Гарик! Я понял это сразу. И мне такая плешь ни к чему! И вообще, сегодня у меня свадьба, а невесту ты уже куда-то спровадил. И это неумно, учитывая обстоятельства!

На Володю вдруг накатило необъяснимое бесшабашное веселье. Захотелось беспрестанно дурачиться и острить. Непременно вывести Гарика из себя, чтобы тот пошел красными пятнами и принялся, как всегда, хвататься за узел галстука и хлопать себя по карманам в поисках несуществующего валидола. Валидола в карманах никогда не было и быть не могло: Гарик обладал стопроцентным здоровьем. Но ритуал имел право на существование, и Володе просто до колик в животе захотелось все это встряхнуть в памяти и возродить к жизни.

— Так, ты будешь у меня за свидетеля. — Он ушел в свою спальню, скрипнул там дверцей шкафа и принялся вышвыривать на кровать свои шмотки. — Черт, даже надеть нечего. Гарик, ты не догадался привезти мне костюм? А кольцо? Господи, я совсем забыл о кольце! Ты привез кольцо?

— Иди к черту! — огрызнулся Гарик, сразу поняв, куда клонит друг, и не приняв подачи. — Мне не до веселья, Володь! Мне как сообщили, так веселье сразу и закончилось. А кольцо.., кольцо я, конечно, привез. Костюма нет, уж извини, не успел. Пойдешь в моем.

— А ты? — Володя выглянул из дверной ниши и любовно оглядел франтоватого Гарика, умел тот выглядеть, слов нет — умел. — Как же ты переживешь весь процесс в моем свитере?

— Я при этом фарсе присутствовать не желаю! — Он оскорбление насупился. — И вообще не представляю, как я буду объясняться со Стэллой! Она уже выкупила тур на двоих во Францию. Недельный тур в пятизвездочном отеле.., идиот! Так ждала твоего возвращения. Такая.., такая шикарная женщина!

— Ага! После трех подтяжек, шейпингов, массажей и двенадцатичасового сна до полудня. Нет уж, дружище! Даром мне не надо твоих юных дам престарелого возраста! — посмеивался Володя, натягивая на себя единственно приличную рубашку, светло-серую в еле заметную серебристую змейку. — С морщинистой кожей под мышками и характерным блеском в глазах…

— А что же у твоей.., этой, как там ее, — с плохо скрытой брезгливостью отозвался Гарик.

— Маша, — подсказал Володя, засовывая рубашку в брюки и оглядываясь в поисках ремня. — Мария ее имя, а не «как там ее»… Красивое, исконно русское имя.

— Мария, значит, ну-ну… — Гарик желчно рассмеялся, приговаривая:

— У нее что же, блеск в глазах другой? И кожа во всех местах натянута?

— Ага! И светится в темноте, словно яблоко в густой листве. Правда, Гарик, правда. Ты не смейся, а лучше давай мне сюда галстук. И глаза у нее… как это…

— Как два тумана! — едко вставил Гарик, стягивая с себя галстук и пиджак и швыряя все это в руки друга. — Придурок!

— Может, да, а может, и нет! Может, это судьба? Посылала мне, посылала испытания, и теперь вдруг — бац! — и награда за все мои страдания! Чего ржешь? Не веришь?

— Да нет, верю. Просто… Просто все это я уже слышал. И про «бац», и про судьбу, и про испытания… И если в первом случае ты отделался алиментами на ее содержание и парой поломанных ребер, то про второй не мне тебе напоминать. А уж как ты вляпался сейчас, я… Я просто — пас. — Гарик поднял кверху руки и на вопросительный взгляд Володи пояснил:

— Я не буду больше вытаскивать тебя из дерьма, поверь.

— Будешь! Еще как будешь! И сейчас мы вместе пойдем искать мою.., гм-м.., невесту. И ты поможешь мне во что-нибудь ее нарядить.

— Вот это увольте! — завопил Гарик и заметался по вагончику, задевая табуретки и сдвигая волнами толстый дорогой ковер на полу. — Этого я делать не буду!

— Будешь, дружище! Еще как будешь! И хватит мне тут, как птица Феникс, умирать всякий раз…

Володю забавляло все. И излишняя горячность Гарика, и его гнев, и судорожные метания. Он так давно всего этого был лишен, так устал от одиночества, от пустоты, что теперь почти с умилением наблюдал за проявлением импульсивного норова своего компаньона. Крики, вопли, скандалы… Так бывало почти всегда прежде. Ни одна их сделка, ни один совместно разработанный проект не проходили без склочного колыхания воздуха. Но потом, в какой-то неуловимый момент, все стихало и катилось по прочно уложенным рельсам. Вот и сейчас. Наметавшись и наоравшись вдоволь, Гарик залпом опрокинул в себя целую кружку воды, зачерпнув ее прямо из ведра, взлохматил длинные ухоженные пряди волос и с виноватой улыбкой сказал:

— Норовистая она у тебя, Володь! Необъезженная какая-то… Я ведь привез ей платье по приблизительным размерам, которые мне Витебский обрисовал по телефону, а она знаешь что мне посоветовала?

— Нет!

— Наденьте, говорит, на себя. При вашей, говорит, смазливой внешности оно вам будет к лицу.

Ну не сука?!

Гарик выглядел откровенно расстроенным. Вечные шутки на предмет утонченно-изнеженных черт его лица изрядно портили ему кровь. И если друзьям он это еще прощал, то незнакомцы, осмелившиеся преступить запретную черту, обычно в страхе ретировались с поля брани. Видимо, Машке все же досталось.

— Еще что-то такое намекала на наши с тобой нетрадиционные отношения, дрянь. И где ты ее только откопал?

— На свалке, — хохотнул Володя и, немного подзабытым движением затянув узел галстука, набросил на плечи пиджак.

— Как это на свалке? Шутишь?

— Шучу, шучу. Конечно, шучу. — Из опасений вызвать очередную волну взрыва неудовольствия Володя быстро съехал с опасной темы на нейтральную. — Давай-ка лучше расскажи мне, как там наши дела. Сильно пострадал бюджет из-за моей выходки? Как ребята? Как у Ольги дети? Давай про всех и все. Даже сплетни. Ну и про эту, как там ее…

— Стэллу.

— Во-во, можешь и про нее чего-нибудь. Давай быстро одевайся. Ноги в руки, и пойдем. По дороге будешь рассказывать. — Володя вышел в коридор, надел куртку, шапку и, ухватив за руку упирающегося Гарика, шутливо возмутился:

— И пошли уже искать мою невесту. Час расплаты за легкомыслие близок, мой друг. Идем…

Глава 8

Все получилось, как всегда. Ее снова ни о чем никто не спросил. Нет, поначалу чернявый верткий хлыст — как она сама для себя его определила — что-то бормотал о чести, долге и совести. Они даже немного поскандалили, при этом ухитрившись не повысить голоса. Но потом все покатилось как снежный ком с горы. Впрочем, удивляться она уже устала. Все всегда решали за нее другие, почему бы на этот раз должно быть все по-другому…

Володя нашел ее в заводской бытовке, где она, раскачиваясь на хлипком скрипучем стуле, дожидалась Нинку. Хоть и подлая та, но все же, считай, не чужая. Явилась по первому зову, и пусть с явной неохотой, но все же обещала достать ей денег на дорогу.

— А куда же поедешь-то? — сгорала от любопытства вероломная Нинкина душа. — Сама же говорила, что мать на последнее письмо не ответила.

А больше у тебя никого… И дадут ли тебе уехать?

Последний вопрос содержал в себе вполне конкретный намек на сомнение, но Маша не предполагала, что все разрешится именно так…

— Ты хочешь моей смерти? — тихо спросил у нее Володя, едва узнав о ее планах. — Это хобби у тебя такое, что ли, не пойму?

— П-п-почему смерти? — побелев, переспросила Маша, стараясь не замечать искрившихся сарказмом глаз его друга и юриста по совместительству.

Тот ужом на сковородке вертелся за спиной Панкратова и прибегал к тысяче мелких уловок: от закатывания глаз к потолку до нервного похрустывания пальцами, чтобы показать всю силу своего негодования на предмет свершающегося действа.

— Потому что как только ты удерешь, то меня сразу и того… Все не так просто, как тебе кажется. — Он загородил собой исходившего конвульсиями Гарика и протянул ей руку. — Идем, Маш, хорош выделываться. У меня у самого, если честно, от всего этого голова кругом, а тут ты еще…

— Кто просил тебя говорить о свадьбе? Я? Я не просила! Зачем тогда? — Она тяжело и часто задышала, опустив голову и старательно пытаясь проморгать слезы.

— О господи! — Раздражаться сейчас было не время и не место, но изнутри уже поперло. — Ну что ты такая тупая, ей-богу! Что я должен был говорить там в тот момент? Ребята, давайте жить дружно?

Так послали бы они меня, а сами бы продолжили!

И вообще, куда ты собралась? Кому ты нужна?

За его спиной слабо охнул Гарик. Видимо, этот последний порыв был расценен им совсем не так, как того хотелось бы. И сейчас он наверняка заламывает руки в горестном протесте. Но плевать! До назначенного Витебским времени оставался час с небольшим, а они еще и с места не тронулись.

— Ма-а-аша! — Володя стащил ее, упирающуюся, со стула, крепко прижал к себе и, невзирая на участившееся дыхание друга за спиной, продолжил:

— Прекрати мотать мне нервы! Сейчас ты переоденешься…

— Не буду! — замотала она головой, ударяясь подбородком о его плечо.

— Еще как будешь! Не идти же тебе под венец в этой телогрейке! — Он протиснул руки ей под ватник и начал слегка поглаживать по спине. — Ну, Маша, будь умной девочкой. Мы же с тобой ничего не теряем…

— Ага! — вскричал скрипучим голосом Гарик откуда-то из-за плеча. — А как насчет того, что два черта в одном болоте не уживаются?..

Его слова остались без ответа: их просто стало некому сейчас комментировать.

Поглаживания по спине тем временем стали более настойчивыми, и ладони сами собой по-хозяйски полезли под свитер, ощупывая теплую гладкую кожу и все норовя пробраться к груди поближе. Маша затихла, перестала упрямиться, и тело ее сделалось вдруг податливым и нежным, как прошлой ночью.

— Гм-м, — зашелся в вежливом кашле Гарик. — Ничего, что я здесь? Не мешаю, нет? Ну и слава богу! Ты бы это.., поторопил свою нареченную с решением. Время в нашем случае — деньги!

Маша тут же испуганно вздрогнула и отстранилась, но руками все еще продолжала удерживать Володю за рукава пуховика. Глаза она по-прежнему прятала от него, буравя взглядом заплеванный, давно не крашенный пол бытовки.

— Решение? А какое может быть еще решение?.. — Устав смотреть ей в макушку, Володя приподнял ее голову за подбородок и почти силой заставил посмотреть себе в лицо. — Ну что, Машка, пойдешь за меня замуж? А?

— А куда мне еще идти? — обреченно выдохнула она, снова повисая на нем. — Мне больше идти некуда, только как за тебя замуж…

Они расписались, по обыкновению, в присутствии двух свидетелей. Со стороны жениха — Гарик. Со стороны невесты — Витебский. Смешно?

Может быть. Но Маше было не до смеха. Она старательно загоняла в угол мысли о том, что их обоих ждет впереди. Да им просто не находилось места сейчас в ее голове — этим мыслям — под натиском сверлящих глаз этих двух свидетелей. Они буравили ее голые ключицы и глубокий вырез на груди, не отворачивались от ее спины и ног.

Выбрал же платье, мерзавец, словно нарочно выставив на обозрение всю ее: голые плечи, глубокое декольте, обнаженная до поясницы спина и огромный разрез по боковому шву. Такой огромный, что когда Маша, мелко переступая, двинулась к столу, на котором были разложены документы, все взгляды мужчин вперились в верхний край ее чулка. О! Он и об этом позаботился. Именно чулки!

Какой прок от колготок, когда верхний кружевной край чулок так будоражит мужское воображение.

Маше казалось, что еще немного, и все они начнут облизываться и хватать ее поочередно. Она краснела, ежилась, покрывалась мурашками и молила бога о том, чтобы эта фарсовая процедура поскорее завершилась. Но не тут-то было!

Как только кольца были водворены молодоженами на свои места, откуда-то были извлечены бутылка шампанского, коробка конфет и огромный кулек с апельсинами.

— По причине скоропалительности решения моего друга не могу вам предложить ничего более изысканного, — осклабился в сатанинской ухмылке Гарик, не переставая смотреть на нее и только на нее. — Банкет, слышал, тоже отменяется. Так что ограничимся традиционным угощением и отпразднуем в узком кругу это, гм-м.., радостное событие.

Володя беспечно улыбался. Его сейчас уже почти все устраивало. Черт с ними, с деньгами, еще заработает. Гарик исходит сарказмом… Ну и пусть его… Может, он завидует? Кто бы мог подумать, что девочка окажется столь сексапильной. Держится, правда, чересчур скованно, но хороша же. Так хороша, что в первую минуту, увидев ее в этом донельзя открытом платье и туфлях на высоком тонком каблуке, он опешил. В какой-то момент даже поймал себя на мысли, что хочет снять с себя пиджак и скрыть от чужих глаз гладкий мрамор кожи ее плеч и груди. Но потом сдержался: ни к чему давать повода для лишнего зубоскальства. Гарику — ему только преподнеси тему, начнет язвить и по делу и без дела. Вот и сейчас каждое его слово, каждый жест и взгляд полны скрытого подтекста. Вот, мол, детка, ты пей, закусывай и снова пей, но в то же время знай и помни, что глаз с тебя никто и никогда не спустит.

— Я не собираюсь никого убивать, если вы именно это имели в виду, — не выдержала Маша очередного наскока с его стороны и поставила нетронутый фужер с шампанским на стол. — И даже вас… не знаю вашего имени, простите.

— О-о-о! — Почва ненадолго была выбита у Гарика из-под ног, но он тут же нашелся:

— Вот и славно! Вам бы еще и самой уцелеть в горниле семейной жизни…

«Что он несет? — вяло перекатывались мысли в голове Володи, которой то и дело запускал взгляд в низкий вырез ее платья. — Если бы не был уверен в обратном, то подумал бы, что Машка самому другу понравилась. Но нет… Гарик чрезмерно щепетилен в выборе. Последняя его пассия была то ли с гарвардским, то ли еще с каким замороченным образованием и с трех лет музицировала на чем-то. Машка для него не выше придорожного сорняка. Хотя, не знай я ее историю, вполне мог бы увлечься ею всерьез. И теперь она моя жена. Чертовщина, да и только! Что называется, из огня да в полымя… Что-то там Гарик говорит насчет горнила семейной жизни? И вправду — не сгореть бы. А еще лучше не влюбиться. Не дать ей ничего-ничего сотворить с собой».

— Пора… — Витебский высокомерно повел подбородком и, не обращаясь ни к кому конкретно, загадочно обронил:

— Мир вам, молодые люди, любовь и покой.

Уж какой покой имелся в виду, поди разберись.

То ли семейный, то ли вечный. Но сердце у Маши препротивно заныло. А тут еще успела поймать искрометный взгляд, которым обменялись друзья — Володя и Гарик — загадочный и многозначительный до тошноты. Не прошло мимо и таинственное хмыканье обоих.

Зачем она здесь? Что делает в этом месте в этом дурацком платье, которое скорее делает ее раздетой, чем наоборот? Что нужно от нее этим людям?

Зачем затеян ими весь этот фарс с женитьбой? Ее используют — это бесспорно, но вот для чего?

Его жена погибла при загадочных обстоятельствах. Он отделался легким испугом и двумя годами выселок. Это смех, а не приговор, учитывая тот факт, что он вполне мог сам устроить эту жуткую аварию. И теперь вдруг, не успев остыть от «потрясения», эта нелепая женитьба на ней. Зачем? Может быть, он маньяк, методично и целенаправленно отправляющий своих жен на тот свет? Не просто же так Витебский недвусмысленно пожелал им обоим покоя. Он-то наверняка знает побольше, чем она. А что в сущности она знает о нем? Ничего!

Только то, что он ей наговорил вчерашним вечером под легкий шелест умирающего дня за окном.

А она сидела и как безмозглая соломенная кукла верила каждому его слову.

Он обвинил свою жену в сотне грехов, но забыл рассказать, отчего он так долго и снисходительно терпел ее выходки. Что останавливало его развестись с ней? Может, имелся какой-нибудь маленький пунктик в ее завещании? Может быть, она была баснословно богата и…

А ведь и правда, кем же на самом деле была эта безумно красивая и порочная — по его словам — женщина? Супермоделью, манекенщицей, ведущей какого-нибудь продвинутого телевизионного шоу? Где откапывают таких красавиц такие удачливые парни, как.., как теперешний ее муж?

Ее покойный супруг был менее удачлив в этом вопросе. Он отчего-то остановил свой выбор именно на ней. Хотя был обвешан поклонницами, словно рябина гроздьями в урожайный год. А остановился именно на ней. Что подкупило его? Ее непорочность и неиспорченность? Вполне возможно, потому что он ценил эти качества в женщинах.

Внешность? Так ее внешние данные далеки от совершенства. Тогда почему он женился на ней, ее красивый и испорченный супруг, ныне числящийся в мертвецах? И почему женился на ней сегодня этот — другой?.. Пусть он не столь красив, как прежний, но удачливости и умения поиграть в русскую рулетку с капризной фортуной ему не занимать. Каким же боком она-то здесь? Какая роль отведена ей?

Этими вопросами Маша промучилась большую часть дня. Все дальнейшие события от возвращения в их с Володей вагончик и общения с его ехидным услужливым другом до размещения на ночлег ее занимали мало. Ей было тревожно, неуютно и маетно от тех мыслей, что теснились в голове и мешали сконцентрировать внимание на том, что происходит вокруг. Они настолько поглотили ее, что сам факт того, что молодой супруг лег спать отдельно, не смутил ее.

— Нам надо о многом поговорить, — объяснил он лаконично, укрывая ее одеялом до подбородка в своей мини-спальне. — Надеюсь, ты не будешь обижаться.

Она не обиделась. Ей было не до того. К тому же представить себе первую брачную ночь в непосредственной близости от злого демона Гарика ее воображение напрочь отказывалось. А он возжелал переночевать именно у них. Странно? Может быть, если учесть тот факт, что уехать он собирался сразу же по завершении процедуры их бракосочетания.

Но отчего-то остался. И проговорили они с Володей большую часть ночи. Тихо, ровно, без эмоциональных выплесков и так, что сколько она ни напрягала слух, разобрать ни слова не могла.

А через два дня они уехали. Втроем. Гарик и не подумал убраться наутро следующего дня, продолжал ерничать по поводу их скоропалительной женитьбы и на все лады прогнозировал им невеселое будущее.

В действительности все оказалось намного хуже. Будущее, которое рисовалось Гариком в мрачных тонах, оказалось не невеселым. Оно оказалось никаким…

Глава 9

Странность и двусмысленность своего положения Маша начала ощущать почти сразу же по приезде.

Перво-наперво, о том, что жить они будут не в Москве, как первоначально предполагалось, а в далеком пригороде, она узнала за пятнадцать секунд до того, как бампер машины уперся в кривой ствол березы у покосившейся калитки, висевшей на одной петле.

Ее изумление было более чем красноречивым, поэтому новоиспеченный супруг все же решил снизойти до объяснений.

— Не крути головой, Маш. Жить будем в этом доме. — Кажется, он подавил печальный вздох, уловив обиженное подрагивание ее губ, но все же не менее жестко закончил:

— По крайней мере пока.

И постарайся не изводить меня капризами на предмет отсутствия удобств. к Ничего такого она не собиралась делать. Просто можно было и объяснить, куда они так долго и нудно добирались, содрогаясь всеми внутренностями на каждой кочке подмерзшей грунтовой дороги. А то многозначительное молчание до последней минуты и не менее многозначительное переглядывание все с тем же Гариком, а потом…

— Хорошо, — смиренно произнесла она и, выбравшись из машины, принялась рассматривать пейзаж.

Увиденному обрадоваться могла разве что законченная идиотка. Все то, от чего она так старательно стремилась избавиться, словно брело за ней следом, чтобы настичь ее и здесь.

Пейзаж был сер и уныл, если не сказать мрачен.

Когда-то это поселение, наверное, было богатым хутором, и те четыре дома, что зияли сейчас заколоченными окнами, наверняка были добротными, теплыми и уютными. Но было-то все это в начале прошлого столетия! Сейчас же избушки являли собой жалкое зрелище, чернея плесневелыми бревнами старых срубов. Изгороди давно сгнили, или их задушили сорняки. Жалобно скрипел ржавыми уключинами колодезный журавль, и надсадно, раздирая душу в клочья, ныли над головой провода. Ага! Провода все-таки имеются…

— Свет есть, есть, не переживай, — сжалился над ней Гарик, отследив ее мятущийся взгляд. — И даже вода подведена во двор. Я себе здесь дачу третий год обустраиваю. Запутался от санаторных коммуникаций — он здесь в полутора километрах.

Ремонт, правда, поверхностный сделан. Но если честно, то гостей в это время года не ждал. А мне одному для охоты и рыбалки — самое то. Заходите, господа, и не обессудьте, если что не так…

Не так было многое. Вода, тонкой струйкой бьющая из крана под старой яблоней, оказалась ржавой и неприятной на вкус. Половицы в коридоре напрочь прогнили, и пробираться по ним приходилось с мастерством скалолаза, дабы не переломать рук, ног и шеи. Вход в жилой отсек дома был настолько низок, что Маше приходилось сгибаться почти вдвое. Две комнаты и кухня-столовая хотя и были отремонтированы, но производили весьма унылое впечатление. Кучи мусора, махровая паутина по углам, горы грязной заплесневелой посуды и все тот же уличный промозглый холод, бьющий изо всех щелей. Как-то не верилось, что это помещение использовалось минувшей зимой в качестве охотничьей заимки…

— Н-да… — Володя задумчиво обвел взглядом стены, поймал ее взгляд и неожиданно тепло улыбнулся. Так же тепло, как до появления Гарика в их жизни: он, словно злой демон, украл у них это тепло, которое начало понемногу согревать их обоих. — Ничего, Машка, это ненадолго. Потерпим?

Она с облегчением улыбнулась и только было открыла рот для ответа, как Гарик украл и его тоже — зашедшись саркастическим кашлем и похлопывая себя по груди, затараторил:

— Володя, как ненадолго? Как ненадолго?! Я же тебе все объяснил! Зачем повторяться, тем более в ее присутствии? Для того чтобы было ненадолго, нужно было возвращаться в одиночестве, а не тащить на буксире жену с таким прошлым.

«Таким» он произнес с особым чувством, словно пытался подавить рвотный спазм, и Маша невольно отодвинулась от него подальше. Не приведи бог, стошнит парня прямо на ее новенькую дубленку, которую Володя купил ей в дороге, что тогда делать. Ближайшая химчистка за сто верст, как, впрочем, и все блага цивилизации. До санатория, если верить другу их семьи, полтора километра полем и лесом. Здесь же не только химчисток, ни одной живой души, так что лучше от него держаться подальше.

— Ладно, я понял. — Володя мгновенно посуровел и больше уже не смотрел в ее сторону, общаясь все больше с другом. — Давай, что ли, начнем…

Разбирались они до позднего вечера. Выметали мусор, мыли окна и полы, размещали весь тот нехитрый скарб, что привезли с собой. В основном это были продукты, постельные принадлежности и носильные вещи.

— Мы здесь ненадолго, — упрямо повторил Володя, проигнорировав злобное фырканье Гарика. — Ни к чему здесь вещами обрастать, как в том поселке. Там хоть было кому продать их, а здесь ни души…

Но люди все-таки были. Дважды за неделю Маше удалось обнаружить свежие следы от чьих-то валенок, еще пару раз за окном проскользнула группа лыжников, с удивлением поглядывающая на дымок, вьющийся из трубы необитаемого прежде дома. А в выходной, когда она совершала пешую прогулку по окрестностям, ей встретился пожилой мужчина с охотничьим ружьем.

— Здравствуйте! — Он сдвинул на затылок ушанку и приветливо улыбнулся:

— Снимаете домик, значит…

Маша молча кивнула и с интересом уставилась на охотника. Ватник, перепоясанный армейским ремнем, ушанка, валенки с галошами и на удивление располагающее к себе выражение на морщинистом лице.

— Хорошее дело. Я вот завсегда с природой на «ты», — продолжал развивать тему мужчина. — Город, он что? Дым, пыль, солнца не видать. А здесь…

Красотища…

— А чего же тогда вы с ружьем? — вдруг вырвалось у нее. — Жалко зверушек.

— Жалко. — Он согласно кивнул и, обрадовавшись завязавшейся беседе, еще с полчаса разглагольствовал о пагубной привычке некоторых людей палить по беззащитным тварям. — Я ружье-то таскаю за собой скорее из других соображений… Человек — он ведь похуже любого зверя будет. Озоруют тут…

— Да? — удивилась Маша вполне искренне. — А мне казалось, что здесь совсем безлюдно.

— Да так-то оно так: постоянно никто не живет. Но ведь наезжают! А как наедут, то все — пиши пропало. Девки в озеро голышом прыгают, будто русалки. Мужичье куражится, винище хлещет, а то еще чего позабористее удумают — начинают па" лить в белый свет из пистолетов. Пару раз чуть до убийства не доходило…

— А к кому же они тут приезжают? Ну.., эти люди, которые из пистолетов и голышом в озеро?..

Тут ведь кругом такое запустение. Наш дом и то мало похож на жилой, что уж говорить про остальные.

— Так в ваш дом и приезжали. Хозяин этого дома с гостями своими ненормальными! — Охотник отер рукавом ватника вспотевший лоб и вдруг начал прощаться:

— Пора мне, а то в марте быстро смеркается. Не смотри, что солнышко ласково пригревает, сейчас за лес ухнется, и все — темнотища. А мне еще полем три километра чесать. А ты, девонька, коли скучно будет, прибредай ко мне.

Я вон за полем прямо и живу. Там у нас полюднее будет. И почта имеется, и телеграф даже. Ежели какое дело, завсегда сможешь сообщить куда следует…

Занятный мужичок. Главное — заботливый.

Как бы вскользь, но все же шепнул ей все жизненно важное: и телеграф, и почта, и сообщить возможность имеется куда следует, «ежели что»… Но вот что? Что, собственно, имелось в виду? Что ее голой бросят в полынью, угрожая пистолетом? Но до этого ее супруг, каким бы странным он ей ни казался, вряд ли додумается. Хотя.., кто знает, что у него на уме. Угрюм, скучен, молчалив последнее время.

Гарик уехал, и Володя мгновенно сник. Ночами он тискал и мял ее тело, разбивая сердце своим безмолвием. Днем уходил куда-то. Возвращался еще более угрюмым, с потухшим взглядом и нервно подрагивающими пальцами. Садился к столу, молча наблюдал за тем, как она подает ему тарелки. Потом так же молча наблюдал, как она убирает со стола. Затем по-хозяйски выбрасывал вперед руку и призывно шевелил пальцами. Она была девочкой догадливой и не строптивой. К тому же… К тому же близость с ним была ей более чем приятна.

В такие минуты, слыша его хриплое дыхание и сдавленные стоны Маша слепо верила, что не все так безнадежно, и что все еще может получиться у них двоих. Кто сказал, что на старом пепелище нельзя воздвигнуть новый дом? Все можно, нужно только очень-очень хорошо постараться.

Стараться ей приходилось в одиночку. Володя, который вдруг ни с того ни с сего начал страдать сомнамбулизмом, не шевелил даже пальцем, чтобы помочь ей. На все ее вопросы слышались однозначные ответы типа: «да», «нет», «не знаю». Свои отсутствия, которые становились все более продолжительными, никак не комментировал. А когда она робко пыталась донести до него мысль о собственном одиночестве, с которым ей очень неуютно, он лишь равнодушно пожимал плечами и.., снова уходил.

Маша страдала. Она вся извелась в той изоляции, в которую ее умышленно — а как же еще? — запихнули. К тому же, с детских лет вымуштрованная матерью, она маялась от бездеятельности. Приготовление завтраков, обедов и ужинов не занимало у нее много времени. Пешие прогулки по окрестностям, которые она ограничила периметром — пятьсот на пятьсот метров — ей давно обрыдли. Телевизора, радио, газет — ничего этого не было. Порой ей хотелось выть от тоски и бежать отсюда. Бежать, забыв обо всем, но стоило услышать шаги мужа на ступеньках и затем его негромкое чертыхание в коридоре, как она обо всем забывала. Пусть он молчит, пусть ни во что ее не посвящает, зато он рядом, и, вглядываясь ночами в его широченную спину, она уговаривала себя поверить в то, что с ним ей намного надежнее и безопаснее.

Но однажды она не выдержала и, швырнув об пол стопку тарелок, со слезой в голосе посмела возроптать:

— Я так больше не могу, Володя! Это просто кошмар какой-то!

— Что именно? — Он красноречиво посмотрел на осколки на полу. — Разбитая посуда кошмар?

Тут не могу с тобой не согласиться, дорогая.

— Хватит! — вдруг закричала она не своим голосом. — Прекрати издеваться надо мной! Чего ты выжидаешь? Почему мы никуда отсюда не едем?

Прошел уже месяц, как мы здесь! Апрель кончается, а мы все здесь!

— И что? — Он сверлил равнодушным взглядом ее тело, не поднимая глаза выше уровня плеч. — Какая тебе разница, где жить? Здесь ты не работаешь, не должна бояться за свою жизнь, да и я за свою тоже…

— Что ты имеешь в виду? — Маша похолодела, уловив в его сарказме более чем недвусмысленный намек.

— Ничего. Давай закончим этот бессмысленный разговор. — Володя встал и снова пошел к выходу, на ходу срывая легкую ветровку с гвоздя.

— Давай! — Маша снова повысила голос. — Давай больше не будем вообще ни о чем разговаривать!.. И я… Я уеду от тебя, Володя! Я разведусь с тобой!

Ей все же удалось растолкать его дремлющее сознание. Он остановился на пороге, все еще стоя к ней спиной, потом медленно обернулся и, чеканя каждое слово, изрек:

— Ты уедешь отсюда, только когда я захочу! А о разводе забудь! Он случится, когда я и только я сочту нужным. В противном случае…

— Об этом случае я наслышана, — притворно елейно пробормотала Маша, возвращая ему его же ехидство. — Приблизительно представляю, чем может закончиться мое самоуправство.

Он минуты три сверлил взглядом ее переносицу, потом вяло пробормотал «дура» и ушел из дома на целых три дня.

В эти долгие три дня Маша едва не сошла с ума от страха. Днем еще ничего, не так жутко, но ночью… Она куталась в теплое пуховое одеяло, закрывала уши влажными ладонями, сжималась в комок, подтягивая колени к подбородку, когда с улицы доносился какой-нибудь странный незнакомый звук. Но сколько Маша ни старалась, она не могла себя убедить в том, что это происки подзагулявшего апрельского ветра, который скребет ветками старой яблони о крышу и вовсю молотит акацией по стеклам: ей все чудилось, что вокруг дома кто-то ходит и заглядывает в окна. Что вот сейчас еще немного, и входная дверь со стуком распахнется, и тогда.., тогда непременно с ней произойдет что-нибудь еще более страшное, чем уже случилось.

Что с ней может случиться, она представляла с трудом, поскольку мотивов для убийства не находилась — кому она вообще нужна, Сидорова Марь Иванна, с неудавшейся корявой судьбой в свои неполные двадцать пять? Кого может заинтересовать ее неказистая личность, когда вон и собственный муж, не выдержав, сбежал… При мыслях о Володе ей становилось совсем худо, и она принималась тихонько плакать, еле слышно подвывая в подушку.

Слезы обычно помогали. Измучившись, она забывалась тревожным сном.

Утром ей становилось чуть легче. Весеннее солнышко ласково пригревало, высушивая раскисшую землю и обозначая окрест множество троп, по которым хотелось идти куда-нибудь, не останавливаясь. Много раз Маша уходила «насовсем». Так, во всяком случае, ей казалось: вот сейчас она пойдет этой тропой и ни за что ни разу не оглянется и уж тем более ни за что не вернется обратно. Но как только коньки почерневших от времени крыш скрывались из виду, она тут же разворачивалась и бежала назад. Дыхание сбивалось, волосы лезли в лицо, мешая смотреть. Она спотыкалась, иной раз падала, но тут же вскакивала и стрелой летела к только что брошенному дому. Но тот, кого она так ждала, не появлялся. Всякий раз она вбегала в дом в надежде напороться на его тяжелый вопрошающий взгляд — «где это ты шляешься, дорогая?» — но в доме по-прежнему было пустынно и холодно. Странное ведь дело — сколько Маша ни топила печь, ни затыкала оконные щели и ни пыталась сохранить тепло в доме, оно обязательно улетучивалось. Словно само провидение наталкивало ее на мысль о том, что тут нет и не может быть места ничему доброму, что все здесь было выстужено задолго до того, как им двоим тут поселиться.

Но она все равно верила. Верила и ждала. Считала минуты, часы, дни и упрямо ждала его возвращения.

На третий день она не выдержала. Он вообще не задался с самого утра — этот дурацкий день, Прокисло и свернулось молоко, которое она вылила в алюминиевую кастрюльку, мечтая сварить себе кашу. Срок годности на пакете несусветно врал, уверяя в том, что молоку этому скисать еще где-то через полгода, а оно возьми и свернись. Потом обнаружилось, что макароны закончились, и те два яйца, что она приготовилась разбить на сковородку, издавали резкий неприятный запах. Пометавшись где-то с полчаса и отревизировав наличие продуктов, Маша пришла к неутешительному выводу, что назавтра у нее может начаться самый настоящий голод и что ей жизненно важно пополнить запас продуктов.

Она вышла на крыльцо и бросила вожделенный взгляд через поле. Дальний край его терялся далеко в утренней туманной дымке. Где-то там жили люди и тот приветливый пожилой охотник, который настоятельно советовал ей посетить их почтовое отделение, «ежели что». Постояв еще немного и взвесив все «за» и «против», Маша решила, что это «ежели что» как раз наступило сегодняшним , утром и ей просто необходимо попасть туда, на тот край поля.

Она вернулась домой и в считанные минуты собралась в дальний путь. Не такой, конечно же, он был и дальний, но если учесть, что дальше чем на пятьсот метров она никуда не уходила, то расстояние в три километра — путь был неблизкий.

Маша надела новехонькие голубые джинсы, которые сидели на ней как влитые, темно-синий теплый свитер с высоким горлом. Подумала и натянула сверху еще и джинсовую куртку, которую Володя купил ей в комплекте с джинсами. Натянула кроссовки, благо сушь кругом стояла вот уже как с неделю. Тщательно расчесала волосы, продернула их хвостом в прорезь бейсболки и, нашарив по всем карманам ни много ни мало, а аж двести рублей, двинула в свое первое значительное путешествие.

Широкая пыльная тропинка вывела ее за хутор и, петляя, погнала полем вдоль чахлой осиновой посадки. Над полем гулял легкий ветерок. Вовсю светило солнце. Пахло землей, набухшими клейкими почками и свежей молодой травой, которую осторожно приминали подошвы ее кроссовок.

Маша шла не торопясь, глубоко втягивая свежий пахучий воздух, который неизменно возвращал ее мыслями к мечтам о семейном счастье и теплом уютном доме, где почему-то непременно должно было быть много детей. Не один и не два, а три или даже четыре. Два мальчика и две девочки.

И пусть кто-то из них будет похож на отца, а кто-то на нее. Но если все пойдут в него, она все равно не обидится и будет любить их всем сердцем, всей силой своей нерастраченной любви, которая до сих пор, оказывается, так никому и не понадобилась.

В носу снова защипало, Маше пришлось остановиться и, прислонившись к гладкому осиновому стволу, долго и часто моргать, чтобы не выпустить наружу слезы, не оставляющие ее в покое минувшие три дня. Она смотрела в безоблачное весеннее небо и умоляла себя не раскисать. Вот сейчас она доберется до поселка. Накупит всякой вкуснятины.., хотя что можно купить на двести рублей в поселковом магазине?.. И, вернувшись, закатит себе пир. А потом.., потом, может быть, он все же вспомнит о ней и вернется… И уж тогда она ни за что не позволит себе больше такой вольности — колошматить посуду об пол. И уж тем более никогда не повысит на него голоса. И что, спрашивается, на нее нашло в тот момент: верещала, как склочная торговка. Кому это понравится? Да никому! Потому и станет она себя вести тихо, спокойно и, может, с достоинством. Хотя последнее вряд ли возможно: слишком уж слаба оказалась Маша перед ним, слишком. И слабость эта оказалась на поверку куда серьезнее, чем в первом ее браке…

Поселок был расположен в низине и насчитывал более сорока домов, самых разных. Тут были вросшие в землю по самые окна кривобокие избушки. Деревянные добротные срубы с резными наличниками и коньками крыш. Одно— и двухэтажные кирпичные дома с пышными тюлевыми занавесками в широченных оконных проемах. По кривым разбитым улочкам сновали люди, урча, волочились трактора, вспархивали из-под голых еще кустов полусонные куры. Без труда отыскав магазин, Маша купила хлеба, колбасы, макарон, яиц и, решив побаловать себя немного, приобщила к покупке двести граммов шоколадных конфет. Перепрыгивая с колдобины на колдобину, она перебралась на другую сторону улицы, где, похваляясь открытой настежь дверью, располагалось поселковое отделение связи.

Охотник ее не обманул. И телеграф, и переговорная кабина — все здесь имелось. Беда была в том, что ни звонить, ни телеграфировать Маше было некому. Еще когда она жила на самом краю земли, мать не отвечала на ее звонки, а последние письма к ней вернулись, не отыскав адресата. Номера мобильника Володи Маша не знала. И потому, постояв у витража с поздравительными открытками, она двинулась к выходу, но тут же внезапно остановилась. Схватила со стола чистый бланк телеграммы и, перевернув его обратной стороной, быстро застрочила на чистом белом поле листа.

Потом так же быстро, словно боясь передумать, она запечатала свое послание в конверт. Сунула его одуревшей от безделья девице и попросила:

— Отправьте заказным, если можно.

— А чего же нельзя-то, конечно, можно. — Девица меланхолично взяла в руки конверт, повертела его так и сяк, потом тяжело вздохнула и принялась ушлепывать конверт штампами.

Маша расплатилась, проводила взглядом конверт, исчезнувший в жерле брезентового мешка и, тщательно подавляя в себе невесть откуда взявшееся неприятное чувство, пошла к дверям.

Сколько раз потом она ругала себя за этот опрометчивый порыв. Сколько раз пыталась припомнить, что стояло за этим ее бесшабашным поступком. Неужели страх перед еще одной одинокой ночью в старом доме довел ее до того, что она начала совершать одну глупость за другой, совершенно утратив осторожность? Но ведь этот ее страх раньше, как раз наоборот, — помогал ей, предостерегал. Почему же в тот день он опять подвел ее? Почему не остановил, когда она размашистым почерком подписывала конверт и совала его в почтовое окошко зевающей поселковой девушке?

Но что случилось, то случилось. А что должно было случиться, того она еще знать не могла, потому, подавив в себе неприятно корябающее предчувствие, она с легким сердцем выпорхнула на крыльцо почтового отделения.

Солнце тут же ударило ее по глазам полуденной яркостью, и она зажмурилась. А когда глаза немного попривыкли к ослепительному свету и Маша, проморгавшись, огляделась, то, к удивлению своему, обнаружила у крыльца магазина невесть откуда взявшуюся иномарку.

Огромный черный внедорожник с наглухо тонированными стеклами высился претенциозной монолитной глыбой. Высокомерно сверкая хромированными ручками и бамперами, он как бы насмешливо взирал на сирость и убогость окружающего пространства, не торопясь являть миру своего хозяина, наверняка не уступающего размерами своего снобизма габаритам этой спесивой машины.

Откуда в этой глуши такая тачка? Это был первый вопрос, который она задала себе, проходя мимо и старательно отводя глаза в сторону.

А может, тут каждый второй ездит на такой?

И этот поселок есть не что иное, как загородная резиденция московских толстосумов, где коров поят растворимым кофе, а полы на фермах моются вручную? Это были второй и третий вопросы, которые списали на нет всю ее тревогу, необъяснимой волной поднявшуюся в душе после первого.

Нет ей никакого дела до местных нуворишей.

И до тачек их крутых нет никаких дел. Она просто проходит мимо и даже головы не повернет в сторону этой черной громадины, стекла которой кого-то определенно скрывают.

Ах, что бы ей в тот самый момент оглянуться и присмотреться повнимательнее! Что бы споткнуться! А еще лучше упасть, с тем чтобы привлечь к себе внимание и поднять суету вокруг своей скромной неудачливой особы. Тогда, глядишь, и явил бы свое лицо белому свету тот человек, который прятался сейчас в спасительной тени зеркальных стекол. И который вытаращил глаза от изумления, заметив выпорхнувшую на ступеньки почтового отделения Машу.

Он судорожно дернул кадыком, провожая ее взглядом и походя отметив, как ладно на ней сидит новенький джинсовый костюмчик и как аппетитно выглядит ее туго обтянутая джинсами попка. Он не переставал мучиться вопросами. Что она здесь делает, какого черта притащилась сюда, в такую даль, что делала на почте? Звонила, давала телеграмму — но кому? Выйти из машины сейчас и начать вытрясать сведения из девки с почты он никак не мог.

Деревня есть деревня, такие, как он, здесь чужаки.

Сразу пойдут разговоры, а это лишнее в их деле.

В том самом деле, которое задумано и на которое сделаны большие ставки. Только бы эта самая Сидорова Мария Ивановна не испортила всю канитель своими необдуманными действиями. Только бы потерпела еще немного и не совала свой очаровательный носик туда, куда ей ход заказан. Осложнения в этом деле никому не нужны. И если она вдруг надумает мешаться и путаться под ногами, то придется разыграть все по уже отлаженному сценарию, и пусть тогда пеняет на себя. Да, только на себя…

Глава 10

Она все успела вовремя. Сварила макароны и, вывалив их в глубокую сковороду, залила яйцами.

Нарезала колбасы. Вскипятила чайник и заварила чай. Накрыла стол чистой скатертью, только что снятой с веревки, опоясавшей стволы двух корявых вишен. Гладить было нечем, и Маша долго ездила по ней ладонями, расправляя складки. Поставила одну тарелку. Долго смотрела на нее задумчивым взглядом и, тяжело вздохнув, поставила напротив вторую. Вилки, чашки для чая, салфетки. Все было расставлено заученными привычными движениями. В комнате приятно запахло едой. Маша положила себе солидную порцию, полила остатками соуса, который вытрясала минут пять из стеклянной бутылочки. Уселась на свое место, взяла в руки вилку и, старательно обходя взглядом пустующий стул напротив, пробормотала:

— Приятного аппетита, милый…

И тут над самым ее ухом прошелестело, заставив ее подпрыгнуть и выронить вилку из рук:

— А тарелка-то пустая, милая!

Он вернулся, он все-таки вернулся! Он не бросил ее насовсем! Просто у него в городе были дела, и поэтому он так долго отсутствовал! А теперь он приехал, и она.., она так рада, черт бы побрал всю на свете гордость! Она так обрадовалась, что слова укора вязли в горле, а наружу вырывались лишь те, которые ей больше всего хотелось ему сказать:

— Ты здесь? Господи! Володя, ты вернулся!

Я.., я…

Она смотрела снизу вверх на его щетинистый подбородок и чуть припухшие веки, ловила его насмешливый взгляд своим и бормотала, бормотала без конца:

— Я так рада тебя видеть! Я.., я скучала без тебя! Правда! Ты мне не веришь? Ты мне не веришь!

Володя, не бросай меня больше.., так надолго! Пожалуйста! Мне плохо одной.., без тебя… Честно! Ты мне веришь?..

Он верил и не верил. Такого приема, если честно, он не ожидал'. Всякого другого, но только не такого. В какой-то момент ему даже сделалось жаль ее и стыдно за самого себя, такого удачливого и… лживого. Но это быстро прошло. А она все говорила и говорила, плотно прижавшись к спинке стула и не пытаясь встать на ноги. Вся эта новая одежда, которую он купил ей в дороге, очень шла ей. Как-то так получалось, что ей одинаково хорошо было и в джинсах, и в вечернем платье. Удивительная женщина! Удивительная и очень странная. Смотрит на него так, будто и в самом деле скучала без него. Верить, конечно же, хочется, но лучше не надо. Это будет лишним. Это будет ему очень мешать, когда он решится на то, на что решиться просто обязан. Но какого черта она так смотрит на него?

— Ты ведь простишь меня, правда? — Маша поймала его руки, поразившись тому, как холодны его пальцы, и неожиданно для себя всхлипнула. — Ты простишь меня, Володя?

Черт! Этого в его сценарии не было и не должно было быть. Он устал от чувств в любом их проявлении. Лучше пустота, чем все это ванильно-розовое с непременной траурной каймой по кругу. Не нужны ему ни любовь, ни ревность, ни верность, ни тем более слезы.

— Перестань, Маш, ну чего ты, в самом деле!

Он присел перед ней на корточки и хотел было утереть ей щеки, но она не дала. Вцепилась пуще прежнего в его ладонь и вдруг начала целовать ее, быстро и горячо, попутно уливая слезами.

Вот дерьмо! Ну что ему со всем этим теперь делать! Просит прощения через слово. Умоляет не бросать ее никогда. И что-то еще о своих чувствах.

А вот этого-то ему как раз и не нужно! Но попробуй убедить ее в этом сейчас. Вцепилась в него, будто клещ, и смотрит так, что камень лопнет под таким взглядом. А он тоже не железный. Что только что она прошептала, сдвинув его руки себе на грудь?

Нет, только не сейчас!

— Володя, милый, — Маша громко, совершенно по-детски всхлипнула. — Я скучала! Пожалуйста, не отталкивай меня!

Смог бы он? Может быть, кабы не его предательские руки, уже вовсю колдующие над застежкой ее лифчика. Боже, ну почему ей обязательно быть такой притягательной? Почему не быть уродиной с синюшной пупырчатой кожей и маленькой обвислой грудью? Для чего ты создал ее именно такой, господи?.. Сколько нежности в ней, господи! «Не отталкивай»… Придумает же! Попробуй теперь убрать руки с ее тела. Попробуй не слышать ее дыхания и не видеть, как в бешеном ритме бьется крохотная жилка над ключицей. Не прижимать ее к себе, всю такую податливую и, черт возьми, почти свою… Нет, главное, не забывать. Главное, не терять голову…

— Машка, что ты делаешь? — простонал он, услышав визг расстегиваемой ею «молнии». — Не нужно так торопиться… Подожди… Нет! Не убирай руки! Да, да, малыш! Так, все правильно…

Еда давно остыла, когда они смогли наконец оторваться друг от друга.

— Есть хочу! — Володя с хрустом потянулся и шутливо шлепнул жену по голой попке. — Давай-ка, милая, расстарайся. Я привез целую гору продуктов.

— Макароны есть. Чай. Еще конфеты, — полусонно пробормотала Маша, изо всех сил стараясь потянуть время и не вставать с кровати. — Можно подогреть.

— Макароны с чем? С мясом? — Он отчего-то напрягся, поглаживая ее порозовевшую кожу.

— Нет, с яйцами. Откуда мясу взяться?.. Как не хочется вставать! Представляешь, я не спала целых три ночи.

— Почему? — Он привстал и с пристальным вниманием начал разглядывать всю ее от ступней до взлохмаченной макушки.

— Страшно было без тебя и одиноко. И еще было страшно, что ты никогда больше не вернешься… И…

«Замолчи, идиотка! — подхлестнуло Машу ее осоловевшее от счастья достоинство. — Ну нельзя же так вот, прямо… Мужчинам нельзя открывать своего сердца. Никогда и ни при каких обстоятельствах! Всегда должно там оставаться что-то недоступное их взору! Так что замолчи!»

Маша неожиданно запнулась и, напоровшись на его недоверчивый взгляд, смутилась еще сильнее.

— И — что? — Он вдруг резко поднялся с кровати и тут же натянул на голое тело спортивный костюм.

Не сказать, что его раздражали ее слова, но ощущение какой-то непонятной неловкости не проходило. Был он уже, был и пупсиком, и мусиком, и заинькой, и паинькой. К черту все! Сначала сопли на кулак наматывают, потом нервы. Нет уж, мадам, на сей раз номер не сработает. К тому же…

— Ты ходила куда-нибудь сегодня? — спросил он как-то слишком уж походя, громыхая крышками кастрюлей и сковородок.

— Нет! — поспешно ответила Маша и следом за ним, в точности повторяя его движения, принялась судорожно одеваться.

Господи! Зачем она соврала? Что стоило сказать ему правду? В ней ведь не было ничего постыдного или запретного. Тогда почему? Боялась лишних вопросов? Можно было бы на них и не отвечать, уклониться в конце концов. А вот взяла и соврала. Дура! Трижды дура! Прав был Володя, обозвав ее так перед своим исчезновением. Зачем начинать с вранья? Зачем? Маленькая ложь, как известно, рождает большие подозрения. А если он видел, как она возвращалась? Если приехал задолго до того, как она вошла в дом и… Нет, она определенно свихнулась, раз ее поганый язык вывернул этот лживый пируэт из двух согласных и одной гласной.

Маша подлетела к нему, почти силой выдернула из его рук поварешку и сдвинула сковородку на огонь.

— Я сейчас, — засуетилась она, старательно пряча глаза. — Ты пока обещанные продукты неси.

Будем разбирать, что там у тебя есть вкусненького…

Володя излишне громко стукнул дверью о притолоку, выходя на улицу. Не хотел ведь сердиться, заранее зная, что это ничего не изменит, а вот поди ж ты.

Зачем она соврала? Разве так трудно было сказать ему, что уходила? Что таит в себе ее ложь? Какой такой секрет в этой ее прогулке?.. Идиотка чертова! Сама не ведает, что творит. Или ведает?.. И так все сложно, без пол-литра, как говорится, не распутать, надо было все еще сильнее усложнить!

Он с еще большей злостью захлопнул багажник, подхватил два огромных пакета с продуктами и пошел в дом. Прежде чем предстать перед ней, он пару минут помешкал. Нельзя, чтобы она догадалась, что он догадался. Никак нельзя подавать вида, а то начнется все снова-здорово, а ему и без того тошно. Вот ведь послал ему господь избавление!

Кто бы мог подумать, что так вляпается…

Он тихо прикрыл за собой дверь в комнату. Так тихо, что Маша не услышала его. Она стояла, замерев у плиты, и судорожно сжимала ручку огромной ложки. Спина ее натянулась тетивой. Голова с кое-как приглаженными волосами была повернута чуть вбок, и ему хорошо был виден ее профиль.

Какому идиоту пришла в голову мысль сказать, что она лишена привлекательности? Девочка даже больше чем хорошенькая. Так мало этому идиоту было ей об этом сказать, надо было сказанное застолбить в ее мозгах. Отсюда и масса комплексов.

И не в этом ли причина ее скрытой агрессивности?

А что? Чем не повод для такого диагноза, а его он самолично прочел на днях.

Избавиться ей от всего этого было парой пустяков. Немного усилий рядом живущих, и все — комплексов как не бывало. Но уж он-то точно не станет этого делать. Ни за что! Потому что он удачливый, лживый, гадкий и подлый! Таким его считают, таким он и останется в их мнении. А что касается его собственного мнения.., то оно никого, ну совсем никого не касается. Так-то вот, господа присяжные заседатели.

— Маш, — позвал он и невольно поморщился от того, что снова напугал ее — она вздрогнула, ложка выпала из ослабевших пальцев и загрохотала по голым доскам пола. — Давай разбирать сумки.

Там фрукты, тортик, мясо. Мяса хочу. Ты сумеешь его приготовить?

— Я много чего сумею, — с неожиданной грустью в голосе ответила она. — Было бы оценено…

Ужин, приготовленный супругой, Володя оценил. Мало того, что фаршированные черносливом телячьи антрекоты были умопомрачительно вкусны, так Маша еще ухитрилась так красиво сервировать стол, что, усаживаясь за него, он пожалел, что не в смокинге.

— Умница, — чмокнув жену в щеку, он принялся собирать грязную посуду. — Все было очень, очень… Ты, Маша, вообще женщина на все сто.

— Ага, — печально кивнула она в ответ, поставив локти на стол и укладывая подбородок в ладошки. — Кабы не моя особенность всегда оказываться не в том месте и не в то время.

— Ну как же так? Все как раз наоборот, дорогая. — Ему очень не хотелось, чтобы она уловила в его словах какой-то тайный подтекст, видит бог, он очень старался, но упрямое ехидство просто распирало его изнутри. — Ты просто умница, что спустилась во двор в тот день и именно в то время к своей машине. Представляешь, что было бы, не уйди ты из дома?

— Что? — Маша настороженно посмотрела в его сторону, силясь понять, куда он клонит.

— Тебя просто-напросто убрали бы, как свидетеля убийства, и все!

— Почему?

— Да потому что к убийству, если оно не совершено в состоянии аффекта, нужно очень долго и тщательно готовиться. Нужно было все спланировать. А для этого необходимо было по меньшей мере знать, в какое время твой супруг обычно принимает ванну. Он ведь всегда принимал ванну в одно и то же время, не так ли? — Нет, он все-таки не сумел справиться с голосовыми модуляциями, и вопрос его получился донельзя переполненным сарказмом.

Но Маша, казалось, этого не заметила. Она как-то вся сжалась, превратившись из высокой женщины в крохотный растрепанный комочек, обхватила себя руками и часто-часто замотала головой в разные стороны.

— Нет, нет, он мог принимать ванну до пяти раз на день! Как трахнет в подсобке какую-нибудь продавщицу или кладовщицу, так приезжает домой мыться. Представляешь, какая мразь?! Он был помешан на чистоте, сволочь… — Маша глубоко и протяжно вздохнула. — Я ведь говорила, что у него был цех по производству газированной воды? Кажется, говорила… Так еще имелась пара магазинов и целая сеть торговых палаток. И везде, представляешь, везде торговали женщины. И ни одна, ни одна не прошла мимо него. А как же иначе? Может быть, кто-то следил за ним. Давно… Были ведь и обманутые мужья, и юноши, потерявшие возлюбленных из-за его кобелиной сущности. Я так следователю и сказала тогда. Он меня пожалел и даже подписки о невыезде не взял с меня. И я сбежала.

— Как же так.., я в том смысле, что нашла в себе силы на сборы, билеты и все такое. — Володя вернулся за стол и, сидя теперь напротив Маши, пристально смотрел ей в лицо.

— Мать… Это все она придумала с отъездом…

Мне ведь начали звонить, приходить, угрожать.

Кто-то рыдал по безвременно ушедшему. Какая-то девочка кричала, что я убила отца ее ребенка. Это был.., это был такой кошмар, Володя… Тебе очень трудно меня понять, потому что я выходила замуж по любви…

Оп-па! Вот тебе и десерт, Вова!

Он подивился холоду, который мгновенно камнем упал в желудок и ударил в голову при последних ее словах.

С чего это ты так разволновался? Ты же подлый, гадкий и лживый! Плевать тебе на всю эту дребедень! А все же, елки, все же… По любви, значит, мать твою! А с ним, значит, по обстоятельствам!

А как же еще? Она его и в глаза прежде не видела, и знать не знала, что такой-то и такой-то месит ногами снег рядом с ней…

Что-то он разошелся нынче не на шутку. Надо бы тормознуть. Ну любила и любила. Ему-то что с того? Его интерес вообще совсем в другой плоскости.., — С чего ты решила, что мне тебя так уж трудно понять? — с излишне простецкой улыбкой выдавил он из себя. — Я ведь тоже женился по любви.

И обожал свою Катьку. Да что мне тебе рассказывать, ты сама знаешь обо всем…

Она поняла, на что он намекает. Тогда в полусне он принял ее за погибшую жену, привлек к себе и даже пытался ласкать. И если бы она так отчаянно не упиралась руками в край дивана, кто знает, что могло бы быть дальше. И это все понятно. Не любить такое совершенство мог разве что слепой.

Но ей-то зачем обо всем этом знать? И главное, с чего это вдруг он завел с ней разговор о ее муже?

О том, что убийство всегда тщательно планируется и… О боже, нет! Что он имел в виду, когда говорил об этом? Со знанием дела и… Что ее собирается спровадить на тот свет так же, как и свою горячо любимую Катеньку? Но тогда для начала ее нужно посадить за руль автомобиля. А она ни в жизнь не усядется за руль той расхристанной «Нивы», на которой он приехал. Хотя способов отправить человека на тот свет множество. Нужно только очень тщательно обдумать и подготовить все необходимое. Так, кажется, он говорил. Ну-ну, посмотрим.

То есть, как это обычно говорят: поживем — увидим. А что не увидим, о том догадаемся.

Маша смотрела на мужа, смутно подозревая, что каждое его слово несет в себе что-то. Какую-то информацию, которую ей надлежало считать с коры его замороченного головного мозга. Она пыталась это сделать, видит бог — пыталась. Но все бесполезно. Все ее усилия спотыкались: все, буквально все в нем мешало ей. Рот, недоверчиво кривившийся и совсем не слушавшийся своего хозяина, который изо всех сил заставлял его улыбаться. Глаза, потемневшие от подозрительности и просверлившие в ней сто сорок две дырки, будто что-то там в глубине ее должно было открыться ему. Руки, которые нервно барабанили по столешнице и которые каких-то пару часов назад с такой неистовой горячностью ласкали ее всю.

— Володя, — тихо позвала Маша и, накрыв его пальцы своими, жалобно попросила:

— Давай не будем больше о призраках…

— Да мы совсем и не о том! Я согласен. А о чем бы ты хотела со мной поговорить, дорогая? — Первым порывом было отдернуть руку, но под ее ладошкой было так покойно и тепло, что он передумал. Еще успеет…

— Я хотела? Гм-м… Я хотела бы говорить только о нас тобой! И ни о чем больше. Только о нас…

«Да нет ни черта никаких нас! Понимаешь ты или нет?! Неужели совсем слепа? Неужели совершенно ничего не хочешь понимать? Нет, не было и не может быть никаких нас! Потому что у нас нет никакого будущего! Абсолютно никакого! На старом пепелище не строят дома! Никто и никогда!»

Все это хотелось ему выплюнуть ей в лицо.

Гневно, не выбирая слов. Вырваться и убежать на апрельскую волю распластавшихся под небом полей и лесов. Убежать как можно быстрее и дальше… Но он не удрал. Нет. Зачарованно смотрел, как подрагивают острые стрелки ее черных ресниц, как набухают слезой ее необычно темные глаза.

Опускал свои ниже и ловил взглядом волнующий трепет ее маленького сердца. Как бы ему хотелось, чтобы оно не лгало! Подумав так, он вдруг испугался. А как же это его — ни за что и ни-ког-да?! Неужели так важно осознавать, что тебя не могут обмануть? Да, наверное, важно. Но сейчас не время раскисать и расслабляться. Может быть, когда-нибудь… Но не сейчас. Слишком глубоко он увяз во всем, чтобы позволить себе сейчас под натиском каких-то ненужных непонятных чувств все испортить.

Но черт же все побери, почему она так желанна? И кто и когда сказал, что он не может желать свою жену, пусть даже и женой она ему стала при таких «отягчающих вину обстоятельствах»?

— Машка, — голос странно сипел, сев до неузнаваемости.

— Да! — Она призывно подалась ему навстречу. — Что, Володя?

— Иди ко мне, девочка. Пусть все катится ко всем чертям. Сегодня наш с тобой вечер, дорогая.

«Пусть даже он будет одним из последних», — мелькнуло в его голове, но он прогнал прочь эти мысли. Только не сейчас. Может, потом когда-нибудь. Но не сейчас…

Глава 11

Маша стояла на дороге и, приложив козыречком ладонь ко лбу, смотрела на клубящуюся по дороге пыль.

Он опять уехал.

После того чудного вечера он высидел рядом с ней в относительном спокойствии всего лишь неделю. Затем ставший уже привычным его сарказм начал набирать обороты, и Маша с удивлением вдруг обнаружила, что уже сама мечтает о его отъезде.

Володю что-то определенно угнетало. Он метался, маялся от бездеятельности, придирался по мелочам, закидывал то и дело в угол бесполезный мобильник, потому как жили они вне зоны приема.

И наконец собрался и уехал.

Как и полагалось добродетельной супруге, Маша проводила его до машины. Прощальный поцелуй, скороговоркой непонятные его слова и какие-то нелепые обещания не скучать и не болтаться где ни попадя. И потом пышный шлейф пыли на дороге.

— Ну и черт с тобой! — пробормотала Маша, убирая ладонь со лба и возвращаясь в дом. — Если опять уедешь более чем на день, убегу. Так и знай, убегу!

И она даже начала собирать вещи, не забывая укладывать в сумку все, что он ей купил. Кстати, надо было отдать должное, он ни разу не приехал к ней с пустыми руками. Всякий раз это была какая-нибудь деталь туалета. То футболка, то премиленький кашемировый свитерок, то колготки с туфлями, которые были нужны ей здесь, как корове роликовые коньки.

— Это возьмем? — Маша встряхнула тонкую шифоновую кофточку цвета вишни и тут же решительно сунула ее в сумку. — Возьмем! Ему она уж точно ни к чему!..

Вещи были собраны и уже стояли у порога, когда на ступеньках неожиданно раздались чьи-то шаги. Быстро глянув на сумку и внезапно осознав всю нелепость своего поведения, Маша быстро задвинула вещи под кровать и стянула покрывало с нее до самого пола. Узнает, что собралась удрать, непременно посадит на цепь.

Шаги между тем приближались. Раздалось дежурное ругательство. Понятное дело, в таком коридоре кто угодно ноги может переломать. Но не это показалось ей странным. Тогда что же ее так внезапно насторожило? Маша похолодела. Это был чей угодно голос, но только не голос ее мужа. Точно! Вот выругались еще раз и опять не его голосом.

Маша уже почти догадалась, кто именно сейчас стоит по ту сторону двери. Она обессилено упала на стул и затравленно уставилась на дверной проем.

Вот сейчас, сейчас еще мгновение, и дверь распахнется. Человек этот переступит порог ее, нет не ее — их с Володей дома, и все. Всему тому малому, что у нее имелось, придет конец. Это она поняла как-то вдруг и сразу. И поняла только сейчас, сидя у стола и с ужасом ожидая появления гостя.

Дверь распахнулась.

— При-иве-ет! Ну ты и в глушь забралась, елки!

Еле-еле удалось тебя отыскать! А это не твой благоверный сейчас мимо меня промчался? Я только-только из посадки на проселочную дорогу вышла, а он на бешеной скорости мимо.

Маша не успела открыть рта для ответа, да он и не требовался. Гость, вернее, гостья ввалилась в дом. Покидала разом все сумки, что были перекинуты у нее через плечи. Шумно выдохнула «у-у-ух» и, обведя взглядом обстановку, с кислой миной на лице затараторила:

— Да уж.., хоромы, скажу тебе, так себе… Чего же в Москву-то тебя не везет? Рылом не вышла или еще какая причина? И тачка у него дерьмовая. С его-то доходами на таком рыдване ездит… Нет, тут что-то определенно не так. Ты, Машка, как была ребенком великовозрастным, так им и осталась. Мужик тебе уже второй месяц по ушам ездит, а ты сидишь в этой глуши и бездельничаешь. Чего, спрашивается, ждешь?

— Остановись, — взмолилась Маша, только сейчас в полной мере осознав всю нелепость своего недавнего порыва на почте. — Чего ты? Лучше расскажи, как тебе удалось так быстро меня разыскать?

— А чего тебя искать-то? Тю-ю-ю, иголка какая в стоге сена! Получила твое письмецо, написала заяву на отпуск, выпросила пораньше отпускные и на самолет. И вот я здесь. Только, думаю, что зря приехала. — Нинка подбоченилась и пошла по дому, заглядывая во все углы. Не обошла вниманием и пространство под кроватью. — А это чьи вещички?

— Мои, — не стала юлить Маша, потому как соври она, Нинка непременно полезет в сумку.

— А куда это ты собралась в отсутствие горячо любимого супруга, а?

Нет, определенно никакие обстоятельства и расстояния не способны изменить человека настолько, чтобы напрочь искоренить из него любопытство. Как была Нинка охочей до чужих секретов, так такой и осталась. Глаза мгновенно загорелись, нос заострился, а рот принялся исторгать версию за версией, причем одну живописнее другой. Договорилась даже до того, что Машка держит вещи собранными для того, чтобы супруга прикончить и без лишней суеты отсюда смыться.

— Ты явно перегрелась. — Маша тяжело вздохнула, поднялась со стула и пошла в закуток, где обычно готовила. — Есть будешь?

— Нет, — отрезала категорично Нинка, продолжая покрывать широкими шагами площадь дома.

— А чай?

— Чай можно.

Шаги внезапно стихли за Машиной спиной, раздалось робкое покашливание, что совсем не вязалось с Нинкиной натурой и что донельзя насторожило, если не испугало ее. Несколько томительных минут молчания и затем…

— Машка, а мать-то твоя.., того… — сипло пробормотала Нинка.

— Что того?!

Силы мгновенно ее оставили, их не хватило даже на то, чтобы оглянуться и вцепиться в Нинкину наглую физиономию, которая несла здесь всякий вздор битых полчаса, а самое главное оставила напоследок.

— Что с матерью? — Спазм страха тут как тут: сдавил сердце своими щупальцами, вцепился в горло и начал рвать из него застревающий крик. — Не молчи же!

— Пропала она! Без вести пропала, представляешь? А ты чего подумала-то? Не дыши ты так страшно! Не знаю я, жива ли она, нет ли. Просто пропала, и все! А ты чего это… Дура ты, Машка, сразу о плохом. — Поняв, что своими интригующими переходами сильно перегнула палку, Нинка затрещала без умолку. — Я ведь нашла в твоей комнате твои возвернувшиеся письма к ней с адресом и еще раз написала ей про тебя. Тебе-то было некогда.

Оно и понятно: сначала чуть хором не трах… Ой, извини, чуть не изнасиловали. Потом сразу замуж непонятно за кого. Дай, думаю, напишу твоей матушке. Увезли, мол, дочку твою, Лидия Васильевна, непонятно куда непонятно кто. А попутно, вослед за этим письмецом, запросец сегодня обила в местные органы, так сказать. И тоже с полным раскладом, так сказать…

— Какая же ты.., какая же ты идиотка! Кто тебя о чем просил? Что ты постоянно лезешь не туда, куда надо?! — Маша повернулась и даже было потянулась к Нинкиному лицу, но та быстро среагировала и отскочила на безопасное расстояние, наблюдая уже оттуда, как ее бывшая напарница по обработке тушек палтуса с перекошенным лицом кричит ей:

— Какой запрос?! Чего тебе вообще нужно?! Что ты вообще сюда приперлась? Мало мне проблем, так теперь еще с тобой разбирайся!

— Во как! — Нинка с совершенно обалдевшим видом плюхнулась на стул и обиженно замотала головой. — Это я ведь тебе написала, что тебе одиноко и тошно, да? Я просила у тебя совета? Я непрозрачно намекала, что неплохо бы увидеться и все такое?.. Нет, Машка, ты все-таки придурочная. Отсюда и все твои беды. Что такого, что я про мамашу твою поинтересовалась? Чего ты так вызверилась!

Я просто через нее хотела тебя найти, и чего такого?..

Конечно же, Нинка врала. Маша догадывалась об этом по ее бегающим хитрющим глазам, которые она старательно не поднимала на нее. Пальцы судорожно цеплялись друг за друга. Пятки выбивали нервозную чечетку об пол. Врет. Конечно, врет.

Но зачем? Зачем ей чужая мать? Послала запрос в милицию… Хм-м-м… Сама она до этого не додумалась бы. Вернее, подобная мысль мелькала в ее голове, но до дела так и не дошло. Раскрывать собственное местонахождение кому бы то ни было, а уж тем паче милиции, Маша не собиралась. А Нинка вот не побоялась…

— И чего тебе ответили из местных органов? — пропустив справедливые Нинкины упреки мимо ушей, спросила Маша.

— Да так, вода одна. — Нинка как-то судорожно дернула плечом, но глаз от стола так и не подняла. — Что данная особа по данному адресу не проживает и что настоящее ее местонахождение никому не известно.

— И что? — Маша не верила в то, что Нинка так вот запросто удовлетворится подобным ответом, наверняка пошла много дальше.

И она не ошиблась.

Гостья не очень убедительно беспечно рассмеялась и, еще менее убедительно смущаясь, пробормотала:

— А ничего. Там на бланке этой казенной ксивы номер телефонный имелся, я возьми да и позвони. Дурочку включила, типа я — это ты. Ну и…

— Ну что «ну и»? Чего мямлишь, сидишь, как я не знаю кто? — Маша не выдержала и снова сорвалась на крик. — Сказать не можешь прямо, что и как тебе ответили? Чего крутишь вокруг да около?

— Чего орешь-то? — возмутилась-таки Нинка и подняла все же на нее глаза. — Там вообще болото какое-то. Убийца твоего мужа так и не найден. Подозреваемый… Ну ты знаешь, наверняка, о ком я…

— Нет, но догадываюсь, — быстро оборвала ее Маша из простого нежелания позволить ей копаться в своем прошлом.

— Так вот, подозреваемый как в воду канул.

Его фоторобот по всей России разослали, но все бесполезно. Кстати, твоему, то есть, пардонте, моему звонку этот малый очень обрадовался. Слава богу, говорит, что вы объявились. А то, говорит, хотели уже и вас в розыск объявлять. Думали, что вас, говорит, следом за мужем спровадили. А потом, значит, и мамашу. — Нинка обеспокоено завертелась на стуле. — Да не бледней ты так, Машка! С ней вообще ничего непонятно, с матерью твоей! Незадолго до того, как ей исчезнуть, у нее хахаль появился.

Во как! Ее, значит, спровадила, а сама устремилась личную жизнь налаживать! Лихо, ничего не скажешь. Машина, шмотки тут как раз кстати пришлись, наверное. Неспроста же она настаивала на том, чтобы Маша большую часть своего гардероба оставила дома. А он у нее был очень неслабый… Хоть ее покойный супруг — отъявленный мерзавец, но одевал ее, как супермодель, никогда не скупясь и не подсчитывая убытков. Другой вопрос, что самой ей никогда не хотелось выглядеть как надо, тем более для него.

Маша задумчиво смотрела в окно, пытаясь вспомнить последнюю свою встречу с матерью. Что тогда та ей говорила? Как выглядела? Блестели ли ее глаза при этом? Нет, вспомнить ничего невозможно. Слишком тогда Маша была поглощена своим горем. Слишком сильным было ее потрясение, чтобы задаваться еще такими вопросами, с кем и как давно спит ее мать. Она и раньше-то этим мало интересовалась. Угол ее зрения в этом направлении был смещен в сторону ее кобелиного супруга.

А уж после того, как с ним произошла трагедия, она и вовсе перестала замечать все вокруг. Где уж тут вспомнить, как и о чем говорила с ней мать…

— Так что там с хахалем? — устало поинтересовалась Маша, заметив, что Нинка замолчала и выжидательно смотрит на нее.

— А кто знает-то? Молодой, говорят, не местный — это точно. Респектабельный, на дорогой машине. Марку не помнит. А может, врет…

«Или ты врешь, — машинально отметила Маша, не переставая следить за своей гостьей. — Как это милиционер может не запомнить марку машины? Он ее должен по меньшей мере записать в блокнот. А по большому счету — запротоколировать…»

— Отношения, говорит, особо не афишировали. Нырнут в подъезд, и будто их и не было. Зима, темнеет рано, особо не разглядишь. Их и так случайно подсекла соседка по площадке, да и то только со спины. А машину ее хахаль оставлял всегда за квартал от твоего дома…

— Почему от моего? — поразилась Маша.

— А я тебе разве не сказала, что после твоего отъезда твоя мать переехала в вашу квартиру? Так вот, она переехала. Говорила соседям, что ремонт там затевает, чтобы к твоему возвращению было все неузнаваемо.

— Так мой муж ремонт закончил недели за две до своей смерти! — опять поразилась Маша. — Зачем ей нужно было лгать?! Черт-те что творится!

И зачем ей вдруг понадобилось переселяться?

— Так у тебя наверняка там хоромы! — Нинка хотела было добавить что-то еще, но вдруг словно споткнулась и ненадолго замолчала. Потом прокашливалась нарочито долго, протяжно и снова заговорила:

— Так вот, твоя мать свои отношения со своим молодым человеком ото всех скрывала. И если бы не твой папочка, о них бы вообще никто не узнал. Это он выследил эту сладкую парочку и поднял в подъезде бучу, колотил ногами в дверь и орал на всею округу. И это только после его оперативного вмешательства соседка проявила бдительность, о чем потом в милиции и доложила. Вот…

Нинка рассказала не все. Самую основную и важную часть она наверняка оставила при себе. И, кажется, Маша начала догадываться, о чем та умолчала. Наследство… Ее покойный муж оставил после себя немалые средства, о которых она до сего момента даже и не вспоминала. Открытие ее и обрадовало, и испугало одновременно. Если она права и все ее догадки не лишены здравого смысла, то жить ей оставалось… Так, все правильно — месяц с небольшим. А может, и того меньше. Все будет зависеть от долготерпения людей, ее окружающих.

И еще от того, как ловко они сумеют обыграть друг Друга.

— Ну и что тебе еще рассказал этот разговорчивый милиционер? — спросила Маша, совершенно небезосновательно подозревающая Нинку в неискренности. — Каким образом было установлено, что мать моя пропала без вести? Она что, перестала ходить на работу или вовремя не внесла квартплату?

— Да нет. Все не так. Все дело в том, что и за квартиру она уплатила за год вперед. И с работы рассчиталась загодя. И кошку свою перепоручила соседке. И даже похвалялась той, что купила путевку в какой-то дом отдыха. А потом исчезла.

— Ну почему сразу исчезла, если человек, может быть, просто-напросто взял и уехал в этот свой санаторий? — тут же зацепилась Маша за эту деталь, хотя внутри все мгновенно помертвело.

Нет, наверняка у Нинки имелся какой-нибудь козырной довод, укладывающий на обе лопатки ее неверие в тот факт, что с матерью непременно что-то случилось.

Так и было. Нинка понуро уронила голову на грудь. Потом несколько минут изображала беспросветную тоску, беспрестанно судорожно вздыхая, и рассказала-таки конец этой истории, которую она, якобы, узнала из телефонного разговора со словоохотливым милиционером.

— В санаторий она так и не приехала. А путевка осталась лежать на столике в прихожей… Дверь в квартиру так и осталась открытой. Она вышла вынести мусорный пакет, и как была одета в старенькую твою шубку из нутрии и стоптанные сапожки, так и пропала. Никто ее возвращения не видел.

А дверь открыта… Соседи вызвали милицию. Сделали обыск. Нашли путевку, билет, чемодан с вещами. Но саму ее, как ни пытались, так и не обнаружили…

Со своей ролью трагика Нинка справилась великолепно: где надо, выдерживала паузы, где было необходимо, судорожно вздымала грудь, где требовалось, часто-часто моргала, якобы для того, чтобы сбить непрошеную слезу. Не учла одного: информированность ее ну никак не могла не вызвать подозрений. Но Маше сейчас было не до этого. Больше всего ее сейчас волновал сам факт исчезновения матери, а не то, зачем Нинке понадобилось ехать в ее родной город и рыскать там в поисках ответов на волнующие ее вопросы. Поверить в болтливость милиционеров, пусть даже разговаривающих с дочерью пропавшей без вести женщины, она ну никак не могла. Нинка туда ездила. Это бесспорно. И узнала много больше того, о чем говорила.

И ее появление здесь, у нее, — это вовсе не дружеский порыв в ответ на Машино тоскливое послание.

Нет, та здесь появилась с вполне определенной целью…

— Чем собираешься заниматься? — Маша решительно отвергла все попытки бывшей напарницы продолжать муссировать тему исчезновения собственной матери. — Как видишь, я тебе не соврала, говоря о своей незавидной доле.

Нинка несколько минут ошарашенно моргала, не в силах поверить, что Маша совсем не желает говорить о том, что ее так волнует. Потом принялась вертеть головой с такой интенсивностью, что было удивительно, как это она у нее все еще удерживается на плечах. И, наконец, почти беспечно шлепнула себя по ляжкам, обтянутым невообразимого лилового цвета спортивными штанами. Пробормотала еле слышно «ладно» и тут же начала нести что-то о природе, погоде и нехватке средств.

Остаток дня они провели в относительном согласии. Вместе приготовили картошку с мясом.

Сварили кисель из растолченной вдрызг клюквы, которую Нинка волокла вроде бы с самого Севера.

Поставили тесто на блины, которых вдруг им обеим захотелось съесть с сахаром, запивая густым пахучим киселем. Даже по одновременному негласному соглашению принялись убираться в доме. Темы, которая волновала и ту и другую, они более не касались, но несколько раз натыкались на внимательные изучающие взгляды друг друга.

На дружеской ноте им удалось прообщаться до самого ужина. Они вымыли посуду. Вытерли тарелки и расставили их по местам. Маше даже на какое-то коротенькое мгновение показалось, что Нинка и впрямь появилась здесь для того, чтобы скрасить ее вынужденное одиночество. Но с этой мыслью ей тут же пришлось распрощаться.

— Ты куда? — изумилась она, когда Нинка вдруг начала хватать свои вещи и забрасывать лямки сумок себе на плечи.

— Я?.. А я., это.., пойду, наверное… — стала юлить напарница, продолжая пятиться к двери. — Неровен час, вернется твой благоверный, что тогда? Что ты ему скажешь?

— Ну.., скажу что-нибудь…

— Что? Сама же сказала, что скрыла от него свой поход в поселок. Как же тогда объяснишь ему мое появление здесь?

— Да скажу, что ты нашла меня сама, — промямлила Маша, понимая, как бледно будет выглядеть подобное объяснение.

— Ага! Синица мне твой адрес прочирикала! — Нинка коротко хохотнула и потянула на себя дверь. — Ты не переживай, я буду рядом. Тут домов до черта пустых. Показываться на глаза твоему благоверному мне не резон, поэтому буду где-нибудь там… Оно мне и удобнее. Я про него знаю, а он про меня нет. И тебе спокойнее.

— Да почему? — против воли вырвалось у Маши, хотя она совершенно не собиралась обсуждать проблемы своего супружества с кем бы то ни было, тем более с Нинкой.

— Не нравится он мне! — взорвалась вдруг непонятно с чего та. — Мутный какой-то! Тоже мне, благодетель… Мне ведь тогда приказали тебя привести, а то бы я, наверное, тебя потащила! Мой грех, и мне за него отвечать. Я ведь, может, и подлая, но в силу обстоятельств. А вот с каких таких обстоятельств он такой благородный, еще нужно разобраться… Все, пошла я. Ко мне не ходи, когда он здесь. Я сама буду приходить. Как увижу, что он уехал, так приду. И это… Машка, ты ушки-то держи востренько, мало ли что… Все тут вокруг тебя нечисто. Только я не пойму, с какого такого боку.

Но разберусь, точно разберусь. И тогда посмотрим, кто из нас кто.

Нинка ушла, громко топая в коридоре и не менее громко чертыхаясь. Под окнами раздались ее торопливые шаги, и потом все стихло. На дом опустилась такая тишина, что, казалось, заложило уши.

Хотя, может, их и вправду заложило от такого потока информации и обличительных речей.

— А ты сиди теперь и думай, — вполголоса пробормотала Маша, чутко прислушиваясь к звукам извне. — Ху из ху… Где черное, где белое, не разобрать. Куда же ты опять, Марь Иванна, влипла?

И где, черт возьми, может быть мать?..

Она какое-то время ходила по дому, старательно обходя самые скрипучие половицы. Потом, влекомая вполне объяснимой тоской, вышла на улицу и замерла на ступеньках крыльца.

Кругом было безмолвно и пустынно. В далеком черном небе пестрели звезды, насмешливо подмигивая ей сквозь миллионы световых лет. Легкий теплый ветерок обдувал разгоряченное лицо, шутливо зарывался в волосы, забрасывая пряди на лицо.

Маша убирала их, заправляя за уши, но они снова непослушно выползали оттуда, налезая на щеки.

На земле перед домом четко обозначились три светящихся четырехугольника окон. Тьма вокруг них сгустилась до непроницаемости, и тьма эта показалась Маше зловещей. Одна… Ведь совершенно одна. Нинка сказала, что попробует обосноваться в одном из домов, но нигде не слышно ни звука, хоть как-то намекающего на присутствие человека. Может быть, опять соврала? Тогда куда она могла подеваться? Уйти пешком через поле в поселок? С такой ношей — вряд ли. Значит, она была не пешком. Почему не спросила, как она добралась сюда? Кто ее подвез, привез или сама она была за рулем, а машину где-то прятала?..

Постояв так еще несколько минут у порога и не сумев расслышать ничего, кроме отчаянного стука своего сердца, Маша пошла в дом. В темноте отчетливо загремела дверная щеколда запираемой двери, затем дежурное чертыханье и грохот шагов на исковерканных половицах коридора. Потом все стихло…

И только тогда человек, который пристально наблюдал за ней все это время, сумел перевести дыхание и расправить занемевшее от долгого неподвижного сидения тело. Он видел все. Чего не увидел, о том безошибочно догадался.

Итак, думал он, в противоборствующей группировке пополнение. Это хорошо или плохо? С одной стороны — плохо, так как лишние свидетели в этом деликатном деле ему ни к чему. А с другой…

С другой стороны, ему это даже на руку, поскольку сыграть на «дружеских» чувствах этих двух барышень будет делом совершенно беспроигрышным и беспроблемным. Все, что ему сейчас для этого требуется — это время. Сейчас еще слишком рано, чтобы начинать игру. Осталось совсем немного, и тогда… Тогда, господи, ты должен воздать с лихвой за все его старания и многодневные мольбы. И плевать ему на то, что в этой игре окажется слишком много пострадавших. Плевать! В его деле цель оправдывала средства, а все остальное не более чем эмоции…

Глава 12

— Ароматизироватъ, Володя? — Статная массажистка с шикарной грудью и несоизмеримо узкой талией склонилась почти к самому его лицу. — Лимончик, шалфей, лаванда?..

— Ничего не нужно, ступай. — Володя слегка приподнял голову от деревянного лежака и, подобающим образом отреагировав, шлепнул ее по голому заду. — Хороша ты, Валюха. Ох и хороша!

Та довольно захохотала, откинув голову назад.

Потом внезапно смолкла и какое-то время буравила взглядом поднос с ароматизаторами.

— Чего это ты? — насторожился Володя, заведомо зная, что подобные метаморфозы происходили с той, как правило, не случайно.

— Да так… — Валентина дернула гладким плечом, потом опасливо кинула взгляд за спину, потопталась на месте и, поставив поднос на соседний топчан, присела у Володи в ногах. — Разговоры тут всякие ходят…

— Не крути, Валь, ты же меня не первый год знаешь и выручала не раз. Так что давай выкладывай, кому и как понадобилось языком трепать, — скороговоркой выпалил Володя, чуть отодвигая ноги в сторону и на всякий случай натягивая простыню на интимное место. Не время сейчас предаваться утехам, на которые Валентина была большой мастерицей.

Та догадливо хмыкнула, но промолчала и молчала еще какое-то время, продолжая рассматривать его чересчур пристально. Потом глубоко и протяжно вздохнула и, осторожно взвешивая каждое слово, спросила:

— Это правда, что ты со Стэлкой крутишь посерьезке?

Начинать сейчас ломать дурачка, тараща глаза по типу: «С какой Стэлкой?» или «Как это крутишь?», Володя поостерегся: слишком вспыльчива была его школьная подруга. Могла фыркнуть, послать куда подальше и уйти, так ничего и не рассказав. А новости, видимо, имелись, раз она затеяла с ним разговор не где-нибудь, а прямо в бане.

— Ну и че? — лениво отозвался он, потягиваясь и пытаясь всем своим видом показать, как незначительна по важности подобная новость.

— Ну-ну… — Валентина закусила нижнюю губу и несколько минут ее жевала. — И что дальше? Женишься, что ли?

— Хм-м, может, и женюсь, а че? Она женщина интересная, помогает забыться, расслабиться, не думать о проблемах, о бизнесе, в который я сейчас окунулся с головой. А че? — Он не сразу понял, куда она клонит.

— Чего ты как заведенный заладил, «че» да «че»? — повысила Валентина голос и тут же, испугавшись чего-то, заозиралась по сторонам. Пусть для массового посещения время было неурочное, но, кто знает, где тут могут быть охочие до чужих секретов уши. — Женится он! А как же твоя жена?

— Сама знаешь, что она умерла. — До него наконец-то стало доходить, что за нервозностью Валентины скрывается нечто большее, чем тривиальная ревность к время от времени подворачивающейся ему под руку женщине. — Мне ли тебе напоминать, если ты самолично присутствовала на ее похоронах.

Ему все же удалось вывести ее из себя. Она вспыхнула до корней волос, сделавшись такой же пурпурной, как и спутавшиеся от влаги пряди, топнула сильной ногой об пол и звонко шлепнула себя по голым коленям.

— Ты чего это надо мной измываться вздумал, однокашничек? — зашипела Валентина, надвигаясь на него всем телом. — Совсем меня за дуру держишь? Думаешь, это такой большой секрет, что ты с отсидки себе молодую жену приволок? И что прячешь ее у Гарика на даче? Только вот с какой целью, непонятно!

— А с какой?

Он наконец-таки прозрел. Вот, оказывается, что так взволновало его бывшую подружку. Тому причиной его молодая жена. Вернее, всякие разные и непроверенные слухи, бродящие вокруг этого сумасбродного поступка. Интересно, каковы же на вкус эти самые соленые новости, раз Валентина так озабочена?

— А с такой! Снова не терпится загудеть куда-нибудь?

— С какой это стати? — Он насторожился, боясь ляпнуть что-нибудь такое, что выдало бы его с головой.

— А с такой! Ты здесь человек новый.., ну ладно тебе морщиться, оговорилась. Недавно прибывший, скажем так. Ты же ничего не знаешь, — попробовала пояснить ему суть дела Валентина, сдвинув бровки домиком.

— О чем?

— Хотя бы о том, что об этом месте, где ты оставляешь молодую супругу в одиночестве, ходит дурная слава. — Заметив, что ей удалось-таки пробудить от полудремы своего товарища, Валентина заметно приободрилась. — То там стрельбу кто-то устроит, то пожар. Какие-то крутые, которым твой Гарик вроде как обязан, однажды там так покуражились, что об этом половина Москвы битый месяц судачила. А совсем недавно прошел слух, что там завелся кто-то типа оборотня!

Володя хотел бы остаться серьезным, да не выдержал — рассмеялся. Прагматичный потенциал его романтической натуры был столь велик, что верить в оборотней, привидения и чертей он напрочь отказывался. В нем великолепно уживались восторженный легкомысленный любовник и замороченный цифирью деловой человек. И редко когда одно мешало другому. Но сейчас это был не тот самый случай, потому что Валентину его веселье не впечатлило. Она разозлилась, вскочила с места и принялась шутливо наносить ему шлепок за шлепком по голым плечам, спине и торсу.

— Придурок чертов! Самый настоящий придурок! Ты хоть понимаешь, что творишь? Там люди пропадают уже вот как месяца три! Шел себе человек, шел и пропал, словно его и не было. А потом его останки оказываются развешанными на деревьях. Это, по-твоему, норма? Это что, не оборотень?

У какого нормального человека, пусть даже и убийцы, хватит ума и выдержки разделать тело и раскидать его части по разным сторонам?

Один удар оказался особенно ощутимым, и Володя, поймав ее руки, прикрикнул:

— Хватит уже! Мне больно! Успокойся и давай поговорим по-человечески!

Тяжело вздымая пышную грудь, Валя рухнула на свое прежнее место и угрюмо молвила:

— Страшное это место, Вовка, очень страшное!

И то, что ты там поселил свою молодуху, свидетельствует только против тебя.

— Понял… — мрачно пробормотнул он себе под нос и поднялся с места, зло обмотался простыней и двинулся в душевую.

— Ничего ты не понял! — крикнула она ему в спину. — Знаешь, что говорят про тебя?

Володя не обернулся и не остановился, поэтому Валентина продолжила голосить ему в след:

— Что ты специально поселил ее там! Чтобы она погибла, а с тебя взятки гладки! Кто-то уже примеряет на тебя прозвище «синей бороды». А ты еще тут с этой лярвой спутался! Зачем тебе эта старая паскуда, коли дома молодая и длинноногая? Эй, постой!

Валентина сорвалась с лежанки и, громко шлепая босыми ступнями по кафелю, кинулась за ним вдогонку. Добежала до него, ухватилась за край простыни и резко крутанула на себя.

— Правда, что она красива? Ответь мне! Я имею все-таки на это право после стольких лет и всего такого… — Груди Валентины ходили ходуном, нацелившись в него темными пиками вздыбившихся сосков. — Хоть я и подстилка, но свои права тоже имею и, будь уверен, сумею их защитить!

— Чего ты хочешь, Валь? — спокойно поинтересовался Володя, не сводя глаз с ее груди. Она была сейчас само совершенство, смуглая и крепкая, с темными, почти черными капельками сосков..

Машка же белокожа, и грудь ее алебастрово-белая, с бледно-розовыми сосками, нежными и крохотными, такими крохотными, что он с трудом ловил их губами…

— Черт! — Выругался Володя, поняв, что порочное течение его мыслей не прошло незамеченным. — Давай закругляться, подруга. Я тороплюсь.

— Да? — Валентина блудливо вильнула бедрами и вплотную прижалась к нему. — А он говорит об обратном. Так кого будем слушать, а, Вова?

Ее руки тут же стиснули его ягодицы и потянули с него простыню, слишком ненадежный барьер для них обоих.

— Она и вправду красивая, Валь, — бухнул он первое, что пришло в голову, надеясь этим спасти ситуацию, начинающую выходить из-под контроля. — Высокая, красивая и очень, очень уязвимая.

— Поэтому ты ее и оставляешь одну там в глуши, да? — взвизгнула Валентина, отскочив от него едва ли не на полметра. — Для того, чтобы ее уязвимость сыграла тебе на руку и все свершилось именно так, как тебе того нужно? И ты будешь тогда с этой сукой? И все будут довольны! И ты, и эта старая, набитая силиконом Стэлла! Придурок! Какой же ты придурок, Панкратов! Сколько раз тебя уже использовали, сколько раз тебя обводили вокруг пальца, а ты снова и снова наступаешь на одни и те же грабли! И-ди-от!

Она уже не заботилась о конспирации. Ей уже было плевать, что на ее громкие крики уже дважды кто-то любопытный выглядывал из-за колонны и, кажется, продолжал там стоять, ожидая развязки столь пикантной ситуации.

— Хорош орать! — тихо обронил Володя, и Валентина мгновенно умолкла.

Она знала этот тон и то, что за этим последует.

Еще одно слово из ее уст — и он ее непременно ударит. Такое случалось редко, но если случалось, то ей приходилось несладко. Поэтому она замолкла и выжидательно уставилась на своего бывшего одноклассника, спать с которым было делом давним, привычным и приносящим стабильный и довольно-таки приличный доход. Его долгое отсутствие ощущалось ею почти болезненно. Вот он вернулся, и что? А ничего! Мало того, что вернулся с какой-то непонятной женой, так теперь еще и Стэлла! И если само понятие жены не включало в себя потерю в его лице потенциального сексуального партнера для нее лично, то со Стэлкой ей не справиться. Одно дело — непостижимая провинциальная клуша, которую он до сих пор держит взаперти и не спешит выставить на всеобщее обозрение, другое — Стэлла. Эта медуза горгона сцапает и Вовочку, и все его состояние и походя расплющит об асфальт всех шавок вроде нее, Валентины. А тут еще эти разговоры. Что же получается: ждала-ждала, и все напрасно. А так мечталось вновь прильнуть к кормушке и пожить еще хоть годик-другой на полном пансионе…

— Что-то я не пойму тебя, Валь, — начал медленно Панкратов, пытаясь угнаться за ее мыслями, четко обозначившимися на ее исказившемся лице. — То про Стэлку орешь, то про жену. Сначала пристаешь с вопросами, а когда получаешь на них ответ, вопишь, будто тебя режут. В чем проблема?

Ревнуешь что ли?

— Может, и ревную, а что, нельзя? — огрызнулась Валентина, стараясь не раздражать его сверх меры и не навлечь на себя лишнего неудовольствия. — А как прикажешь понимать тебя? Женился так женился. Жену спровадил непонятно куда, а сам здесь с этой сухопарой кобылой крутишь, причем крутишь в открытую. Знаешь, что про тебя тут говорят?..

— Ну?

— Что ты на девке той женился, не зная про Стэлку. А узнав, растерялся. Развестись, якобы, ты с ней не можешь по какой-то там причине, вот и выжидаешь подходящий момент, — зачастила Вадентина, покрываясь мурашками под его тяжелым колючим взглядом. — Ну а когда окажешься свободным, то тут же тебя под белы ручки эта самая…

— Сухопарая кобыла, я понял, — оборвал ее пламенную речь Володя. — Только я не понял, что мне мешает развестись с Машкой? Коли все кругом так великолепно осведомлены, расскажи мне, почему я не могу просто развестись со своей женой, а? Ответь, Валь, почему?

— Ты чего, Панкратов, дурака тут включаешь! — фыркнула Валентина, снова забывая об осторожности. — Просто развестись!.. Так ведь это не про тебя, дорогой! Чтобы просто развестись! С первой помнишь что было? Застал с любовником и измудохал обоих едва не до полусмерти. Результат: ее инвалидность и полная импотенция ее любовника.

Сам-то отделался, кажется, парой поломанных ребер и алиментами на ее содержание. Ну понятно — состояние аффекта, первый случай, ты выкрутился. С Катькой, тут расклад вообще понятен. Баба трахала все, что дышало. Кому это понравится?

Никому! Ты все быстренько устроил, тем более что девочка оставила после себя более чем приличное состояние…

— Заткнись! — крикнул Володя и, шагнув к Валентине, ухватил ее за волосы. — Заткнись немедленно, или я за себя не отвечаю!

— Что, и меня убьешь? Бей, бей! За все эти годы пару раз синяки от тебя зализывать приходилось. Но знай, это тебе с рук не сойдет! На этот раз тебе отвечать придется по вышке! И вообще, я больше знать тебя не желаю!

Володя с силой оттолкнул Валентину от себя, и она, не удержавшись на ногах, с глухим шлепком ухнулась голым задом на пол. Пару минут озабоченно моргала, глядя снизу вверх на сжимающего кулаки Володю, а потом вдруг звонко расхохоталась.

— Ты чего это так перепугался, Вова? Толкаешься, вместо того чтобы просто по мордасам мне влепить! Я же не себя имела в виду, когда говорила, что тебе это с рук не сойдет. Я же эту твою Маньку имела в виду! Ее и только ее, понял? Убьешь ее, и тебе уже никогда не отмазаться. Никогда и ни в жисть! В лучшем случае — пожизненное, в худшем — вышка!

— Зачем мне убивать ее, дура? Может, я люблю ее. — Он уже почти успокоился и говорил теперь только лишь для того, чтобы позлить Валентину. — А Стэлка — это так…

— Что так? — Ноздри у Валентины гневно затрепетали. — Не слишком ли у тебя много этих самых — так?

— Бизнес, дорогая. У Стэллы связи, деньги, кредиты, да и как ты уже говорила, с такой женщиной не стыдно появиться на людях.

— Я не говорила! — снова взвизгнула Валентина.

— Да? А, ну значит, подумала…

И он снова повернулся, чтобы уйти, искренне надеясь, что у нее хватит ума не добавлять более ничего к тому, что она уже сказала. Но она была бы не она, если бы не заорала ему обиженно в спину:

— Конечно, кто я такая?! Всего лишь нищая массажистка, которая давала тебе сначала списывать, потом отдавала себя. Зачем тебе себя растрачивать на меня, когда кругом такие кандидатки?!

Меня даже убить не за что, не то что твою Машку.

Нет, он, наверное, никогда не уйдет отсюда. Вот пришлось снова останавливаться, поворачиваться, сдерживая себя из последних сил, чтобы не подскочить к этой голой дуре и не начать трясти ее, чтобы выбить из нее всю дурь и сквернословие. Да тут еще, как на грех, собственное любопытство дало о себе знать…

— Так чем таким удалось прославиться Машке, что ее надлежит убить? — с непонятной блуждающей улыбкой поинтересовался Володя, боковым зрением уловив еще какое-то движение в зале.

— А то мы такие дураки, да, Володя? — Она снова расхохоталась, потрясая грудями, будто огромными виноградными гроздьями. — Мы уж знаем, на ком жениться и кого на тот свет спроваживать!

— Говори! — снова потребовал он угрожающе тихо.

— Как будто не знаешь! — Смех ее оборвался мгновенно, и Валентина обескураженно заморгала, застигнутая врасплох его тоном. — Все же говорят…

— О чем?

— А это… Все ведь говорят, Володь, чего ты… — Она отползла по полу подальше от него, сделавшегося мгновенно черным и страшным, как грозовая туча. — Чего ты так… Все же говорят про тебя и про нее…

— Ну?

— Вроде мужик у нее был, он умер и оставил ей в наследство завод, магазины, торговые точки всякие разные, счета в банке и что-то там еще. Что, это, она…, того.., охренеть какая богачка. Ну чего ты на меня так смотришь, я не могу!

— Что-нибудь еще говорят? — спросил он тихо, брезгливо обегая взглядом распластавшуюся на кафельном полу голую подружку.

— Что, это.., ты ее, как Катьку, из-за денег хочешь.., того.., убить…

Глава 13

Маша еле успела разлепить глаза, когда на ступеньках крыльца загрохотали чьи-то шаги. Входная дверь со стуком отлетела. Затем — обязательное ругательство в полутемном коридоре с вывороченными половицами. И ,следом вполне оптимистичное:

— Во, блин, она все спит! Здорово! Вставать давно пора, а ты все тянешься! Подъем!

Маше очень хотелось запустить в свою гостью подушкой, заставить ее заткнуться и, черт возьми, не излучать столь радужного настроения. Но она этого не сделала. Во-первых, глаза она сомкнула совсем недавно, проворочавшись большую часть ночи без сна. Во-вторых, сил на то, чтобы попасть подушкой в топчущуюся у порога Нинку, у нее не было. А в-третьих, ей было лень. Лень вставать с кровати, лень готовить и затем заставлять себя завтракать, лень вступать в какие бы то ни было дебаты, чего уж тут говорить о подушке. Все осточертело ей. Осточертело настолько, что собственное существование на этой грешной земле стало казаться совершенно бессмысленным. И тут еще этот незапланированный визит…

— Машка, поднимайся! — скомандовала Нинка, сбросила с ног кроссовки и, подойдя вплотную к кровати, уселась у нее в ногах. — Чего ты в самом деле? День какой славный. Солнышко. Пойдем погуляем, что ли?

— Ты где была? — хриплым спросонья голосом поинтересовалась Маша и, выпростав из-под одеяла бледные руки, принялась внимательно рассматривать сломанный третьего дня ноготь.

— Когда? — Нинка испуганно округлила глаза.

— Тогда. Хватит юлить. Ты мне сказала, что поселишься в одном из этих заколоченных домов. Так?

— Так.

— Так чего же не поселилась? Я все облазила кругом, от чердаков до подвалов. Не поленилась даже в скворечник и колодец заглянуть.

— И че? — Нинка виновато шмыгнула носом.

— А то! Не было тебя там. Не было и быть не могло. Везде слой пыли и паутины. Врешь ты все.

Врушкой была, врушкой и осталась. — Маша снова спрятала руки под одеяло и хотела было отвернуться, но реакция напарницы ее остановила и заставила присмотреться к ней повнимательнее.

— Я вру?! Я — вру! Конечно, я болтушка, кто же еще? — Нинка часто-часто задышала и даже принялась раскуривать сигарету, извлеченную из кармана джинсовки, но потом отчего-то передумала и, скомкав ее, сунула обратно. — Я хуже всех.

Все кругом хорошие и честные, а я плохая и… Да, пусть я соврала, что остановлюсь на ночлег в доме напротив. А может, я испугалась? Может, мне показалось, что кто-то следит за мной! И что тогда?!

— Ты чего орешь-то, Нин? — Маша приподнялась на локтях, подбила повыше под спину подушку и с интересом уставилась на разгневанную гостью. — Я тебе на больной мозоль наступила, да?

Что-то я в последнее время всех гневаю. Ты не находишь странным, что…

— Нахожу, елки! Еще как нахожу! — Нинка вскочила с кровати и заметалась в лучах солнечного света, пронизавших неприбранную комнату. — Я все здесь нахожу странным, милая! Буквально все!

Уж не знаю, почему тебе показалось странным то, что я побоялась селиться в заброшенном доме, когда как твой драгоценный.., невообразимо драгоценный супруг, доезжая до соседнего села на разбитой «Ниве», пересаживается там в обалденно шикарный черный джип и затем мотается по всем мыслимым и немыслимым злачным местам столицы! Личная массажистка, личная маникюрша и педикюрша, все сугубо личное и дорогостоящее! Это ли не странно? Нет, конечно, если учесть, что его молодая новоиспеченная супруга ютится в полуразвалившейся избе у черта на куличках! И, уж конечно же, мне не кажется странным тот факт, что вечерами твой любимый Володенька посещает престижные рестораны с высоченной и сухой, как жердь, миссис.., как ее там. Они так воркуют, так воркуют.

А рядом с ними ужом крутится тот хлыст, что приезжал за вами зимой. И я вовсе не заметила, чтобы подобное положение вещей кого-то расстраивало.

Нинка выпалила все это и тут же успокоилась.

Прекратила свои метания, застыла у окна. Покопалась в кармане и достала измятую сигаретную пачку. Не спрашивая разрешения, закурила, шумно пуская дым в потолок. Вид оскорбленной непонятно кем и чем добродетели, в позе коей она застыла, просто просился на холст.

Маша все это отметила походя с удивительным спокойствием. Нинкины откровения ее и расстроили, и нет. Что-то подобное она ожидала услышать: женщины, злачные места, личные массажистки со всеми вытекающими отсюда…

А что еще можно ждать от фиктивного брака, в коем они оба оказались по воле судьбы или случая?

Другой вопрос, зачем все это продолжать? Почему не расставить где нужно точки и с прощальными поцелуями не разбежаться в разные стороны? Странно, но и на эти вопросы у нее был заготовлен ответ.

И Нинкино заявление о странных манипуляциях ее супруга с машинами только еще больше утвердило ее в уверенности, что пока она им нужна. Кому им? Вот здесь она немного терялась, поскольку предполагаемых кандидатов с каждым днем становилось все больше. А тут еще непроходящее странное ощущение, которое ее начало терзать после первого Нинкиного визита.

— Нин, слушай, — Маша откинула теплое одеяло, поежилась, лишившись своего пухового укрытия, но все же преодолела ленивую слабость и встала босыми ступнями на пол. — Что ты там говорила насчет собственного страха?

Гостья застыла с поднесенной ко рту сигаретой и недоверчиво покосилась на хозяйку: серьезна ли та или это очередная уловка с ее стороны, чтобы поймать ее на какой-нибудь нелепой оговорке?

Что и говорить, Машкиной замороченности на пятерых хватило бы. Попробуй разгадать, что именно кроется за каждой ее фразой. Но, вроде, нет… Вполне серьезна и даже слегка озабочена.

— А че? — молвила Нинка, придавливая бычок о подоконник. — Че тебе мой страх? Ты о своих страхах позаботься…

— Вот я как раз об этом. — На негнущихся ногах Маша прошлась по комнате и остановилась у маленького зеркала. — Н-да… Видец у меня…

— Краше в гроб кладут, — охотно подхватила Нинка, подбоченившись. — Что с тобой, Маш?

Что там с твоими страхами?

— Мне кажется, что за мной кто-то следит, — просто ответила та, вгрызаясь гребенкой в спутанные пряди. — Раньше такого не было. А после того, как ты тут объявилась, наваждение какое-то. Вчерашней ночью вполне определенно слышала шаги под окном. Я громко позвала тебя по имени. Ты не отозвалась.

— Это была не я, — пробормотала Нинка, сильно бледнея и невольно оглядываясь на окно. — Я, если честно, и не собиралась тут останавливаться.

Так, брякнула тебе первое, что в голову пришло.

— Где же ты тогда остановилась? — казалось, безо всякого интереса спросила Маша, высоко поднимая волосы и закалывая их на затылке тяжелым узлом.

— Я угол в столице на окраине снимаю. — Опять последовало виноватое шмыганье носом. — Уже после визита к тебе сняла. Почувствовала, что-то здесь нечисто, и срулила.

— Это ночью-то? — Маша звучно пошлепала себя по щекам, пытаясь вернуть им нормальный цвет.

— А я это.., и машину.., того.., одолжила. — Нинка смутилась окончательно, поняв, что проговорилась. — Ну ладно, ладно. Будем считать, что ты меня поймала на слове… На тачке я. Купила рыдван по дешевке.

— Ого! Не с моих ли денег так раскрутиться сумела? — Маша криво усмехнулась, вспомнив, какому нашествию подверглась ее комната в ночь после убийства Федора.

— Да ладно тебе, Машка, мелочиться. — Нинка беспечно махнула рукой. — Тебе ли из-за полштуки баксов печалиться, муж вон какой богатый.

— Ты о котором? — вполне невинно решила уточнить Маша и, не дожидаясь ответа от ошарашенной гостьи, спросила:

— Так что там за темные дела у моего благоверного? Надо полагать, ты за ним все эти три дня следила и узнала много интересного? Давай, поделись со мной, дорогуша. А там, глядишь, и я с тобой поделюсь…

Нинка вполне отчетливо выругалась и топнула об пол ногой в махровом носке. Стук получился неубедительным, что опять-таки не прибавило ей уверенности. А тут еще напарница смотрела с таким насмешливым пониманием, что впору сквозь землю проваливаться. Ну да ладно, переживет, коли обещано оплатить щедростью за «чистосердечное признание», а оно, как известно, все смягчает. Смягчит и степень ее вины за то, что за ее спиной делами ворочает. Несомненно смягчит, когда она поведает все, о чем успела разузнать, рыская по Москве по пятам за неразлучной троицей: ее благоверным, другом его вертлявым и бабой, сухой словно жердь. Где им было заметить ее «Мазду», сорок раз перекрашенную и сливающуюся последним своим окрасом с пыльно-серо-бетонным столичным обликом. А вообще-то ей порой казалось, что поезжай она за ними хоть на танке, они и тогда бы ее не заметили: уж слишком эти трое были поглощены собой, слишком беззаботными и счастливыми выглядели, чтобы предаваться такому унылому и малоприятному занятию, как отслеживание «хвоста».

— Ну чего, Нинок? Бум, бум делиться, как говорил какой-то киногерой, или как? — Маша прошла в кухню и загромыхала там чашками и чайником. — Ты ведь неглупая женщина и должна понимать, что одна против них ты — пыль. А вместе с тобой мы уже сила.

— Хм-м, сила, говоришь? — Нинка закусила губу и несколько минут напряженно размышляла.

Раскрывать все свои карты она, конечно же, не собиралась. Поэтому нужно было взвесить все «за» и «против», прежде чем попасться в ловко расставленные силки, а Машка, по ее подозрениям, была по этому делу большой мастерицей.

— Завтракать будешь? — Маша отломила кусочек крекера и отправила в рот со словами:

— Если будешь, давай что-нибудь сообща приготовим. Мы ведь с тобой теперь, как-никак, команда. Нам сам бог велел держаться вместе, коли ты уж взвалила на себя решение моих проблем.

От того, какое ударение Маша сделала на слове «моих», Нинка невольно поежилась. Ну вот! Так и знала. Не может, ну совсем не может говорить прямо и открыто, все с каким-то переподвывертом. То ли на самом деле обо всем догадалась, то ли умело блефует в надежде, что ее вислоухая гостья преподнесет ей все на блюдечке с голубой каемочкой.

— Что ж, давай приготовим, — обреченно выдохнула Нинка и пошла на звук грохочущей посуды. — А потом поговорим. Только ты меня выслушаешь молча и не задашь ни единого вопроса.

— Типа каких? — Маша перестала жевать и вроде как изумленно заморгала.

— Типа, как ты до этого додумалась или зачем тебе это нужно…

— Хорошо, не задам, — пробормотала Маша, подвязывая прямо на теплую пижаму передник и ставя сковородку на огонь. — Ни единого вопроса, кроме одного…

— Ну? — Нинка по ее примеру повязалась передником и, взяв в руки глубокую миску, принялась разбивать туда яйца.

— Кто из них, как думаешь, шатается здесь по ночам? — Маша пристально наблюдала, как плавится в глубокой сковороде огромный кусок сливочного масла, и старательно не смотрела в сторону гостьи. — Кто-то же это делает! Нам с тобой не могло это показаться. Ладно мне одной, но нам обеим — это уже перебор.

— Это не они, — без задержек ответила Нинка, выливая в сковороду взбитые в крепкую пену яйца. — В ту ночь все трое отдыхали в одном из кабаков для особ, как бы это выразиться поточнее, ну, особо привилегированных, что ли. Когда я вышла и почувствовала это… Трудно объяснить даже, как я тогда перепугалась. Еле машину завела, а ее я оставила довольно-таки далеко. Как до нее добежала и не умерла от страха, до сих пор не понимаю.

И вообще… Если бы знала, что вокруг тебя все так… так жутко, никогда бы не полезла в это дело.

— Чего же не отступилась, когда узнала? — насмешливо перебила ее Маша, высыпая на подернувшуюся пленкой яичницу горсть зеленого лука.

— Машка! — возмутилась Нинка и снова неубедительно топнула ногой об пол. — Ты же обещала — никаких вопросов! Будешь язвить, вообще замолчу!

Маша ответила ей смиренным вздохом и полезла на верхнюю полку утлого настенного шкафчика за пакетом, в который аккуратно заворачивала хлеб.

— Это кто-то другой, — пробубнила Нинка ей в спину. — Кто, не знаю. Но эти голубчики были все в одном месте, и к моменту моего появления двое из них лыка не вязали.

— Кто же это?

— Твой Володенька и его дружочек. Кто из них кого подпирал, трудно было определить. Готовы были оба.

— А эта, их сопровождающая? — Удивительно, но голос ей отчего-то изменил, чуть дрогнув.

— Миледи была на высоте. Как всегда… — Нинка с пониманием хмыкнула, уловив дрожащие нотки в голосе Маши. — Не переживай ты лучше. Она старая, и вообще, нигде у нее ничего нет. А у тебя вон как всего много и шикарно.

— Ладно, я не об этом, — Маша недовольно поморщилась. — Так кто, по-твоему, здесь сшивается?

— Маньяк, наверное. — Нинка беспечно дернула плечами, схватила полотенце, обмотала им ручку сковородки и потащила ее в комнату, на ходу добавив:

— Прихвати тарелки.

Маша еще какое-то время ошарашенно моргала, прежде чем схватила из затрапезной металлической подставки для посуды пару тарелок, две вилки и ринулась следом за ней в комнату.

— Какой маньяк, чего ты мелешь?! — пробормотала она, с грохотом обрушивая посуду на стол. — Поумнее ничего придумать не могла?!

— Ты присаживайся, Маш. Чего столбом стоять? — Нинка вывалила добрую половину содержимого сковородки себе на тарелку и, ухватив большой ломоть хлеба из плетеной сухарницы, пробормотала недовольно:

— Я придумала, елки! Больше мне делать нечего! Это не я, это газетчики все придумали, дорогуша.

— Какие газетчики?! — Маша обессиленно рухнула на стул и, проигнорировав полотенце, машинально вытерла руки о пижаму. — Ты что же, общалась с журналистами?

— Ага! Станут они со мной общаться, как же! — Нинка хохотнула с набитым ртом. — Ты ешь, Маша, ешь, все же остынет.

— Нинка! Я тебе сейчас как дам, и будет больно! — Маша пристукнула ладонью по столешнице и почти с мольбой произнесла:

— Потом поешь.

Какой маньяк?! Какие газетчики?! Ты можешь толком мне все рассказать?!

— Ты вот думаешь, Нинка дура, а я совсем даже и ничего… — Она самодовольно ухмыльнулась, незаметно цепляя со сковороды и Машину порцию яичницы. — Я ведь как на твоего благоверного-то вышла? Опять же через газетчиков. Пришла в читальный зал одной затрапезной библехи, что неподалеку от того места, где я снимаю койку, и начала мусолить подшивки газетные. Три дня листала, но нашла! И про несчастье, приключившееся с его неотразимой супругой, и про бизнес его процветающий, зародившийся не без помощи ее приданого, и Много еще про что.

— Например? — Маша жадно впитывала каждое слово гостьи, пытаясь выловить что-то значительное в этом словесном мусоре.

— Ну, например, про то, какие ужасы с недавних пор творятся в этом вот благословенном местечке. — Нинка вновь опасливо оглянулась на окно и зябко поежилась. — А творится здесь, Машка, ужасное! Объявился тут некто, убивающий людей, расчленяющий затем несчастных и развешивающий их останки, словно майские полотнища. Бр-р-р!

Я когда прочла про это, у меня просто волосы дыбом на голове встали. Представила тебя в роли жертвы и чуть в обморок не упала…

— Ладно тебе каркать! — не совсем вежливо пресекла ее причитания Маша и встала из-за стола. — Что конкретного ты там вычитала?

Нинка заскрипела колченогим стулом и вполне отчетливо забубнила что-то о плодах дурного воспитания, но хватило ее ненадолго, и спустя пару минут она все же начала рассказывать.

Если можно было верить тому, о чем взахлеб и наперебой вопили некоторые представители дешевых периодических изданий, то в местных лесах обитал самый настоящий оборотень. Приводились душераздирающие, леденящие кровь истории. Цитировались очевидцы, в полный голос заверяющие, что не раз слышали страшный вой, доносившийся из чащи леса. Кто-то даже пытался пофантазировать о горящих в темноте огромных глазах, но сей факт был взят корреспондентом под сомнение, и рассказчик не стал далее развивать эту тему.

Одним словом, последние полгода здешние окрестности стали местом диким, ненадежным и очень опасным. Огромными буквами на первых полосах были выведены призывы не забредать в те места, дабы не быть съеденными заживо. И так далее и тому подобная дребедень. Нинка бы никогда не поверила в подобную чушь, кабы не фотодокументы, свидетельствующие о том, что жертвы все же имели место быть. Кто и за какую мзду допустил рьяных представителей желтой прессы до расчлененных трупов, оставалось загадкой, но Нинка самолично видела на газетных листках фрагменты изуродованных тел.

— Это кошмар! — закончила она свой рассказ. — И то, что он тебя тут поселил, наводит на размышления. Еще на какие размышления, подруга! Так что…

— Так что — что? — Маша побродила по комнате и встала у гостьи за спиной. Плечи у той сами собой приподнялись, а короткие волоски на затылке как-то странно топорщились. — Что ты там на мой счет придумала?

— Уехать тебе нужно отсюда, понятно? — Нинка, чуть повернув голову, исподлобья глянула на Марию.

Та промолчала, не без ехидства отметив про себя, что со своей трогательной заботой Нина вроде как-то запоздала. Узнала из газет про Панкратова и маньяка. Добросовестно следила за первым и отчего-то умолчала о втором. Почему?..

— Ну что? — Нинка все же не выдержала и встала: неуютно чувствовать, как затылок тебе сверлит проницательный до тошноты взгляд твоей напарницы. Она отошла от Маши подальше и с безопасного расстояния спросила:

— Едешь со мной или нет?

Видя, что Маша в замешательстве, она решила поднажать. А чтобы ее напористость, упаси бог, не показалась чрезмерной и навязчивой, Нинка начала суетливо убирать со стола.

— Вот и не съела почти ничего, — попеняла она вскользь, благополучно забыв, что почти весь завтрак умяла одна. — Ну да ладно, обедать будем уже у меня. Я на койке лягу, а тебе на полу постелю. Оно не хоромы, конечно, комната в коммуналке. Клоповник в спальном районе. Но все же лучше, чем ничего. И много дешевле самой дешевой гостиницы. Зато в безопасности. Соседей двое: старушка — божий одуванчик и пацан-наркоша. Первая постоянно в полудреме, второй вечно в торчке.

Так что нам никто мешать и домогаться не будет.

Собирайся… Хотя вижу, вещи у тебя давно собраны. Сейчас ходко до машины, она тут в соседней посадочке припаркована, и через пару часов мы в белокаменной.

Она болтала без умолку. Маша с досадливым вниманием отслеживала, как бывшая напарница по рыбному цеху убирает со стола, моет посуду, расставляет ее в допотопной сушке и приводит ей довод за доводом, в силу которых ей нужно бежать отсюда безостановочно и не оглянувшись.

Конечно, она во многом права. И все ее подозрения не были беспочвенны. История на поверку выходила скверная. Даже более того — мрачноватая вырисовывалась историйка. И, по-видимому, запросто так Маше не удастся отлежаться на койке, дожидаючись, пока господин Панкратов сподобится с ней развестись.

«Обложили со всех сторон! — неприязненно подумалось ей. — С одной стороны — благоверный с его меркантильными интересами, с другой — Нинка, которую бросает из стороны в сторону и которая до сих пор так и не определилась, какого же ей берега держаться. Так мало этого… Теперь еще и оборотень!»

В рассказы про оборотня Маша не верила. Но факт оставался фактом: на этом заброшенном хуторе кто-то бродит ночами, и этот кто-то может оказаться на поверку опасным рецидивистом с огромным багажом из расчлененных трупов за плечами.

Надо бежать! Бежать, как выразилась Нинка, безостановочно и не оглянувшись. Но куда? С Нинкой она не поедет — это однозначно. Уйти от волка да напороться на медведя? Нет уж! Хватит ее дружеского участия. За глаза хватит. Нужно попробовать выбраться из всего этого самостоятельно. Вопрос в другом: хватит ли сил снова бежать без оглядки.

— Чего надумала? — настороженно поинтересовалась Нинка, успев к тому времени не только убрать остатки их совместного завтрака, но также выудить из-под кровати Машину сумку, покидать в нее разбросанные по комнате вещи, обуться в кроссовки и застыть в боевой готовности у порога. — Идем?..

— Идем, — согласно кивнула Маша, решив, что сбежит от Нинки при первой же возможности.

Она стянула с себя пижаму, под завистливым взглядом гостьи облачилась в успевшую полюбиться джинсовую пару и, выпроводив Нинку из дому, застыла у порога.

Ее взгляд метался по комнате, поочередно останавливаясь на каждом предмете и будя пусть мимолетные, но совсем не неприятные воспоминания.

Ваза на подоконнике… Ее привез Володя после очередного долгого отсутствия. Сунул ей в руки и, буркнув что-то едва различимое, выудил из-за спины букет гвоздик. Ей было очень приятно. Пусть это был не знак внимания. Пусть скорее выглядело дополнением к купленной вазе, но ей все равно было приятно получить от него цветы, пусть и в такой вот неказистой форме.

Шелковый халат на гвоздике у кровати… Странно, что Нинка его не взяла, собирая ее вещи. Помнится, он накинул его на ее голые плечи, игнорируя запреты не входить в кухню, где она мылась в тазике, поливая себя горячей водой из глиняного кувшина с отколотым соском. Он тогда подхватил ее на руки, халат соскользнул с плеч, намокнув и оставшись в тазике, пока она утром его не прополоскала и не вывесила на улицу сушиться.

Стол, за которым они вместе завтракали, обедали и ужинали. Стулья, салфетки, тарелки… Все те предметы, которых они касались, живя бок о бок. Кровать, в которую они ложились, с наивным упрямством ощущая себя семьей. Ею, во всяком случае, так ощущалось. Пусть гнала от себя эти мысли, пусть цинично высмеивала себя, самозабвенно уступающую его желаниям. Крепилась и старалась быть сильной. Теперь-то чего уж… Чего теперь кривить душой перед самой собой: ей было очень хорошо с ним. Так хорошо, что до боли хотелось верить в то, что все у них получится. Не получилось…

— Едем. — Маша села рядом с Нинкой, и та, послушно кивнув, завела машину.

Они ехали очень долго. Настолько долго, что Маша небезосновательно начала подозревать Нинку в очередном злом умысле. С какой, собственно говоря, стати той нужно было трижды сворачивать? То МКАД-Восток, то МКАД-Запад, то опять вырулила на Кольцевую. Либо заблудилась, либо путает следы. С последним она явно перестаралась.

Маша совершенно не знала Москвы и, торча последние полчаса в очередной пробке, была в состоянии, близком к истеричному припадку. Кругом машины, машины. Сотни, тысячи машин. Снующих без устали, урчащих и плюющихся удушливыми выбросами, которыми заволокло все вокруг и которые, казалось, впитались в каждую клетку ее тела. Воздуха катастрофически не хватало. Вот еще совсем чуть-чуть, и она непременно хлопнется в обморок либо умрет от недостатка кислорода. Мысли сделались неповоротливыми и тяжелыми. Тело обмякшим и безвольным. В горле застрял горький комок, проглотить который не представлялось никакой возможности.

— Долго еще? — просипела, не выдержав, Маша, когда Нинка, в который раз перестроившись, опять куда-то вильнув.

— Устала? — сочувственно промурлыкала та и, негромко выматерив незадачливого мотоциклиста, пообещала:

— Нет. Тут недалеко. Уже скоро.

Маша расслабленно откинулась на спинку сиденья и впервые с внимательным любопытством уставилась в окно.

Странное дело, но местный ландшафт совершенно не вписывался в понятие «клоповника в одном из спальных районов». Все выглядело с точностью только наоборот. Высокие заборы. Бетонные, монолитные, с витыми чугунными калитками и воротами. За ними угадывались богатые особняки под черепичными крышами. Соответственным образом должны были выглядеть и обитатели сих угодий. Нинка ну никак не могла претендовать на то, чтобы снимать здесь угол. С ее лиловыми портками и лисьей физиономией, в выражении которой безошибочно угадывались все тридцать три порока, ей могли сдать здесь разве что собачью конуру. И то сомнительно…

— Куда ты меня завезла? — Маша завертела головой, натыкаясь взглядом на заросли боярышника и проглядывающий сквозь колючий кустарник дощатый забор. — Это что, и есть твой клоповник?

— Смеешься! — фыркнула Нинка, заглушила мотор и открыла дверцу машины.

— Вылезай, Машка. На экскурсию тебя свожу.

Занимательная экскурсия, скажу я тебе. Должна понравиться…

Маша выбралась следом за ней из машины и прислушалась. Тишина для города стояла невообразимая. Ни криков детей, ни гула моторов, ни скрипа качелей. Ровным счетом ничего. Складывалось ощущение полной изоляции этого местечка от всего внешнего мира. Будто и не ревел надрывающимися машинами и людским рокотом в полукилометре отсюда многомиллионный мегаполис.

Будто не было ничего вокруг, кроме этих непроходимых зарослей боярышника, благоухающих белым цветением, да дощатой изгороди, которую давно никто не красил.

— Сейчас, — понизила голос до шепота Нинка, осторожно ступая впереди. — Сейчас уже скоро.

И ты все увидишь.

Маша хотела было поинтересоваться, что именно она должна увидеть, но потом передумала. Впереди забрезжил какой-то просвет. Затем раздался непонятный шаркающий звук, заставивший Нинку настороженно замереть с открытым ртом.

— Черт! — еле слышно выдала та и оглянулась на Машу. — Он дома, оказывается! Гараж запирает или открывает, не пойму…

— Да кто он-то?

— Кто, кто? Мужик твой законный, вот кто!

Давай, пригнись лучше. Росту в тебе, что в каланче пожарной. Не приведи господь, увидит — тогда все…

Повторять дважды было не нужно. Ухнув на коленки, Маша вжалась в колючий кустарник, совсем не замечая, как больно он царапает ее лицо и руки. Дыхание тут же сбилось, а сердце принялось вытворять черт знает какие кульбиты. Колени моментально начало саднить, но все это было сейчас неважно. Важным казалось другое. Вот сейчас он запрет свой гараж и войдет в дом. Или, наоборот, запрет его и промчится мимо них на своей крутой тачке. Ведь это, несомненно, его джип она видела тогда напротив почтового отделения, когда совершила импульсивный необдуманный поступок, отослав Нинке приглашение скрасить собственное одиночество. И Володя в тот день видел ее, отсюда и его интерес на предмет ее времяпрепровождения.

А она соврала ему тогда. Соврала непонятно по какой причине, будучи движима непонятно каким чувством. Ну и пусть! Он-то ей врал все это время, отчего же ей не пойти тем же путем…

За забором хлопнула дверца машины, мягко заурчал мотор, и минуты через три Панкратов промчался на своем громадном черном джипе мимо, щедро обдав их пылью.

— Уехал! — возликовала Нинка. — Теперь не скоро вернется. Пойдем посмотрим, как приличные люди живут, а заодно и вопросами зададимся, отчего это при таких сказочных условиях они собственных жен держат на задворках. Идем, я тут немного успела уже осмотреться…

Как выяснилось, осмотрелась Нинка основательно. Знала, где Панкратов прячет ключ — под нижней ступенькой крыльца с правой стороны.

Была знакома с расположением комнат, очень уверенно маршируя по отполированному ламинату.

Небезызвестно ей было и содержимое его шкафов и холодильника.

— Смотри, Машка, чем большие ребята питаются! — восхищенно выдохнула она, застыв у раскрытых недр огромного холодильника. — А ты макароны трескаешь, елки…

Справедливости ради стоит отметить, Володя себя в черном теле не держал — икорка, балычок, копчености, экзотические морепродукты, фрукты и овощи.

— Слушай, давай сопрем что-нибудь, а? — Нинка в надежде оглянулась на потемневшую, будто предгрозовое небо, Машу. — Куда ему столько? А то у меня ведь ничего, кроме яиц, нет. Что скажешь, Маш? Отпраздновали бы освобождение…

— Закрой, и пошли отсюда, — скомандовала та, изо всех сил стараясь сохранять самообладание. — Вернется.., либо еще кто заметит нас. Загудим в милицию. Будет тебе тогда праздник. Да и душно тут…

Ей и в самом деле стало душно. Мерзко, больно и душно. Желчь волнами поднималась изнутри, вытравливая все хорошее, что еще оставалось в ее сердце. Все то, что успело прорасти там под воздействием неуправляемых, наивных ее эмоций.

Все! Хватит! Хватит пудрить ей мозги и заставлять делать все так, как того хотят другие. Теперь все будет иначе. Буквально все. И первые шаги в этом направлении она уже успела совершить, блуждая анфиладами шикарно обставленных комнат в доме собственного мужа.

Кто бы мог подумать, что это дом ее мужа?!

Куда подевались ханжеские рассуждения о непереносимости супружеских измен? Если Катеньке своей покойной не мог подобного простить, то неужели от самого себя с души не воротит? Сплошь порножурналы и целая полка видеокассет того же содержания. В видеомагнитофоне какая-то дрянь под названием «Страсть обжигает». На одной из кроватей на втором этаже женские трусики. В гостиной пара чулок. В ванной два тюбика губной помады.

К чести обладательницы сказать, очень дорогой помады приятных пастельных оттенков.

Маша, не удержавшись, сплюнула. Неприличный жест, конечно же, для молодой женщины, но что поделаешь, если чувствуешь себя так, словно тебя опустили в чан с нечистотами по самые уши.

— Кобель! — выдохнула она, выбегая по ступенькам на улицу.

— Это точно! — подхватила вездесущая Нинка, следуя за Машей. — Одного не пойму — чего тогда тебя нужно было от тех мужиков отбивать, коли жить с тобой не собирался?..

— Слушай, хватит! — Маша резко остановилась и, развернувшись, вцепилась в Нинкины плечи. — Хватит, поняла?! Все ты понимаешь! Все! И про меня, и про него, и про себя тоже! Нечего здесь передо мной ваньку валять, надоело! Я же вас всех насквозь вижу! Все ваше благородство поганое у меня вот где сидит!..

Она оторвала руки от ее плеч и резанула себя ребром ладони по горлу. Потом ухватила не ожидавшую подобного наскока Нинку за рукав и поволокла сквозь заросли боярышника к припрятанной машине. Там, с силой толкнув ее на водительское сиденье, она громко и отчетливо выругалась, а потом, склонившись почти к самому ее лицу, произнесла:

— Мне плевать, что задумали они! Но я знаю, что задумала ты. И мне приходится играть с тобой в одной команде. Но не вздумай!.. Слышишь, не вздумай пытаться обойти меня или сыграть за моей спиной! Поняла?

— Ага! — кивнула та оторопело, но тут же природная вредность взяла верх над осторожностью, и заухмылявшись, она вызывающе спросила:

— А то что? Что мне тогда будет?

Маша думала чуть меньше минуты. Какое-то чудовищно краткое мгновение она смотрела на Нинку, как на досадное недоразумение, потом дернула плечом и как-то так запросто, без излишнего трагизма в голосе, ответила:

— Тогда я тебя убью…

Глава 14

Сбежать от Нинки оказалось делом достаточно хлопотным. Во-первых, дрянная баба выкрала у нее паспорт. Теперь стал понятен ее суетливый порыв по сбору Машиных вещей в загородном доме Гарика. А куда она без паспорта в Москве? Первый милиционер, который захочет удостоверить ее личность, запрячет в обезьянник. Во-вторых, она буквально не оставляла Машу ни на мгновение. Куда бы та ни шла, будь то магазин либо ванная, Нинка следовала за ней по пятам. И Маше, даже если бы она и захотела, не предоставлялось никакой возможности провести обыск в крохотной комнатке запущенной коммуналки на окраине Москвы. Но она решила не торопиться. Непонятно откуда в ней вдруг зародилось желание осмотреться вокруг себя как следует, прежде чем что-либо предпринимать.

А может, она просто не знала, с чего начинать, и терпеливо ждала его величества случая, способного сподвигнуть ее на какие-либо действия. Эта ее нерешительность самым удивительным образом примиряла ее и с ужасными условиями, в которых она оказалась. И с теми людьми, которые, по мнению Нинки, не должны были никоим образом помешать им. Но соседи, мягко говоря, не прониклись ее уверенностью и считали своим долгом напоминать о своем существовании с раннего утра до позднего вечера.

— Слышь, белобрысая! — тонким фальцетом верещал «пацан-наркоша», труся следом за Машей в обшарпанную кухню. — Нет сороковки, а? Я отдам! Богом клянусь, отдам! Хреново мне, понимаешь! Дай сороковку, а?

Хреново, по всей видимости, ему было всегда, потому что к Маше он прилипал с упорным постоянством — в десять утра и в десять вечера. Денег она ему, конечно же, не давала, хотя и выкрала у своего благоверного, блуждая по его дому, три сотни долларов, без ложной скромности решив, что они помогут ей в тот момент, когда она, наконец, решится ступить на путь восстановления справедливости: Маша «отщипнула» несколько хрустящих бумажек от увесистой стопки.

Старушка — божий одуванчик, которая, опять же со слов Нинки, должна была спать с утра до ночи, занятию этому предавалась крайне редко и все больше горланила песни военных лет, сводя присутствующих с ума жутким тембром своего скрипучего фальшивого голоса.

Но Маша терпела. Готовила неприхотливую еду на грязной кухне. Принимала душ в огромной отколотой чугунной ванне, не без брезгливости всякий раз начищая ее «Пемолюксом». Спала на полу на тощем матраце. И терпеливо ждала.

По опыту прожитых лет она знала, что такое относительное затишье рано или поздно закончится. Что непременно произойдет что-то, с чего начнет закручиваться новый жизненный виток. Но даже в самом кошмарном сне ей не могло привидеться, что он начнет закручиваться именно таким образом…

Тот день ознаменовался тем, что Нинка, вопреки обыкновению, вдруг засобиралась куда-то.

— Я это.., отлучусь тут ненадолго, — начала она мямлить, суетливо натягивая свои жуткие спортивные штаны на мосластые ноги.

— Куда? — сразу насторожилась Маша, а внутри мгновенно все оборвалось: вот оно — начинается.

— Закудахтала! — недовольно буркнула. Нинка, старательно избегая встречаться с ней взглядом. — Сказано, отлучусь! Что здесь такого?

— Да нет, ничего. Только… Только ты паспорт мой верни, пожалуйста. — Маша встала со своей жесткой лежанки и, игнорируя протестующий вопль Нинки, встала у двери. — Не выпущу, пока не отдашь.

— Чего привязалась, дура? — вызверилась бывшая напарница и заметалась по комнатушке, то и дело спотыкаясь о разложенный на полу матрац с подушкой. — Нету у меня его, поняла?

— Есть, — твердо стояла на своем Маша, решив, что ни под каким видом не уступит своих позиций. — Отдаешь паспорт и беспрепятственно выходишь отсюда. В противном случае…

— Что? Что в противном случае? Убьешь меня?

Да, конечно, ты крутая! Тебе человека убить, что два пальца об асфальт! — Нинка заорала страшно и принялась колотить кулаком по облупившемуся подоконнику, беспрестанно повторяя:

— Ты мужа родного не пощадила! Любила и все равно убила, чего ж со мной церемониться! Паспорт ей понадобился! А потом тебя ищи-свищи! Отойди от двери, дура! Я сейчас закричу!

О том, что она уже орет будто резаная последние пять минут, Нинка как-то упустила из виду, но все ее вопли протеста не достигли желаемого результата.

Сжав зубы, Маша с относительным спокойствием наблюдала за беснованием своей напарницы и не отходила от двери ни на шаг. Она слышала, как хлопнула дверь соседней комнаты — любопытный сосед наверняка приложил ухо к замочной скважине и ловит каждое слово. За стеной на втором куплете оборвалось «Прощание славянки» — еще один слушатель… Да черт с ними со всеми!

Сейчас — или никогда…

— Паспорт — и ты катишься на все четыре стороны! — тихо обронила Маша, когда поток ругательств в ее адрес пошел на убыль.

— С-сука! — прошипела Нинка злобно, пошарила за батареей, и уже через мгновение в Машину сторону полетел ее паспорт, увитый клочьями махровой паутины. — На, подавись! И куда ты с ним рванешь, интересно? К Володе вернешься? Три «ха-ха»! Ты ему нужна, как трава прошлогодняя.

Мамку твою наверняка давно замочили. Будет знать, как по молодым мужикам шастать! И куда ты теперь, идиотка? Тебе просто-напросто некуда теперь ехать…

Все! Терпение, каким бы вынужденным оно ни было, тоже не может быть безграничным. Обобрав паутину с паспорта и упорно сверля взглядом босые ступни своих ног, Маша едко заметила:

— Ты совсем забыла, дорогуша, что теперь я богатая наследница. И в права наследования должна вступить чуть меньше чем через пару недель.

И ехать, стало быть, мне есть куда.

— Ага! — согласно кивнула Нинка, кулем оседая на продавленный диван. — Только бы тебе еще успеть туда доехать…

И хотела еще что-то добавить, но вдруг передумала, сильно побледнела и, взяв с места в карьер, выскочила из комнаты, а потом и из квартиры…

Решение всплыло мгновенно, из ниоткуда.

Какие-то доли секунды Маша тупо глазела на огромный кусок штукатурки, вывалившийся из трещины над входной дверью. Потом перевела взгляд на позеленевшего то ли от любопытства, то ли от очередной ломки соседа, застывшего у коридорной стены, и елейно поинтересовалась:

— Ну что, будем зарабатывать сороковку или как?..

Вернулся он где-то через час. С темными полукружьями под мышками на линялой майке. С всклокоченными прядями вечно нечесанных волос. Еще более позеленевший, чем прежде, но жутко довольный собой.

— Гони монету, белобрысая! — заорал он с порога, и за стеной вновь смолкло пение. — Так я со школьных лет не бегал. Шутка ли, за джипом круги нарезать!..

Рассказчиком он оказался толковым и обстоятельным. Перемежая свой рассказ солеными словечками, он во всех подробностях поведал Маше о встрече, которая состоялась у Нинки с каким-то крутым козлом, подъехавшим к назначенному времени на шикарной тачке. На вопрос, отчего это он решил, что время было оговорено заранее, он выкатил на Машу мутные глаза и тут же покрутил пальцем у виска со словами:

— Я че, белобрысая, совсем обколотый, что ли?

Не могу понять, что если телка то и дело таращится на часы и крутит башкой во все стороны, то она кого-то непременно ждет? Тут все белыми нитками по воде, или как там…

— Неважно. Он опоздал? — Маша допрашивала соседа в их с Нинкой комнате, попутно укладывая свои вещи в сумку.

— Нет, вряд ли. Ни одному же идиоту не придет в голову назначить свидание, к примеру, на десять восемнадцать. Так? Так… Так вот он подъехал ровно в половине одиннадцатого. Вышел к ней. Поулыбались. Она прыгнула к нему в джип, и они поехали. Свою развалюху она на стоянке оставила.

Я проверял.

— Далеко уехали? — Маша застегнула «молнию» на сумке и растерянно огляделась. — Так, кажется, все…

— Нет, недалеко. В блинной засели и заказ сделали: оладьи с медом, как на поминках, елки… Сваливаешь? — Сосед с пониманием хмыкнул. — Оно и верно. Мутная она, Нинка эта. Целыми днями пропадала. Иногда и на ночь не приходила. И ведь, сука, ни разу, слышь, ни разу чирика не дала. А при бабках была! Я видал, как она деньги считала.

Маша проследила за его кивком. Указывал он на дверь, а точнее, на замочную скважину, в которую прежние жильцы вставляли старомодный ключ с двумя бородками. Ключ, видимо, был утерян, так как теперь комната захлопывалась на обычный «английский» замок.

— Какие-то газеты все читала. Лыбилась, как дура, — продолжал поносить Нинку сосед, с лихвой отрабатывая деньги, которыми его премировала Маша. — Почитает, почитает, а потом хихикает.

Вот после этого и начала пропадать. А один раз к ней кто-то приходил.

— Кто? — тут же насторожилась Маша, закончив со сборами и решив присесть перед дорогой, которая может оказаться очень долгой.

— А я почем знаю, — пожал он плечами. — Мужик какой-то. Я под дозой как раз был. Слышу звонок в дверь. Потом мужской голос. Значит, к ней.

Старуху никто не навещает, тем более мужчины.

Он мелко захихикал, решив, что шутка удалась, и вскоре растворился за дверью, напоследок взяв с Маши обещание обращаться к нему в случае крайней нужды.

После его ухода она пробыла в коммуналке недолго. Попыталась было разыскать газеты, о которых толковал ей сосед, но тщетно — их нигде не оказалось. Старый платяной шкаф зиял пустыми полками. На вешалке, правда, моталась Нинкина ветровка, но карманы были пусты. Ни в диване, ни за ним, ни за батареей — нигде и ничего, кроме клочьев паутины и плотного слежавшегося слоя пыли. Очевидно, свои вещи Нинка держала в машине, потому как тех сумок, что она скинула со своих плеч, заявившись к ней за город, нигде Маша не обнаружила.

Она захлопнула дверь комнаты и, быстро преодолев три лестничных пролета, вышла на улицу.

Двор был почти пуст. До обеденного перерыва еще полчаса. Детвора по детским садам и школам.

А старушки после зимней спячки еще не успели облюбовать знакомые скамейки. Потоптавшись на рассыпавшихся от времени бетонных ступеньках подъезда, Маша посетовала на свою несообразительность. Коли уж навязал ей случай в советчики соседа-наркомана, нужно было хоть узнать, как добраться до ближайшей станции метро. Плутай теперь окраиной и приставай к каждому встречному с вопросами, а этого она не любила с детства.

— Простите, — окликнула она пожилую женщину с доверху набитой сумкой, — вы не подскажете, как пройти к станции метро?

— Нет, детка. — Женщина перекинула сумку с руки на руку и для убедительности часто-часто затрясла головой. — Сама в гостях у племянницы.

Вот на рынок бегала. Рынок могу сказать где…

— Нет, спасибо, не нужно.

Маша быстро пошла вперед, внимательно следя за указателями. Асфальтированная пешеходная дорожка петляла среди пятиэтажек, то и дело сворачивала, обрывалась тупиками и упиралась в витрины магазинов. Ей пришлось еще трижды обратиться с вопросами к прохожим, но ей не повезло: кто мямлил что-то маловразумительное, кто ссылался на нехватку времени, кто просто-напросто не обращал внимания на ее вопросы. Ее мытарствам, казалось, не будет конца, как вдруг тротуар, в очередной раз вильнув, вывел ее прямиком к библиотеке. Еще не совсем осознав, зачем она это делает, Маша открыла жутко скрипнувшую застекленную дверь и вошла, сразу очутившись в гулком полупустом фойе. И лишь войдя внутрь, поняла: подшивки!.. Газетные подшивки прошлых лет… Вот что ей нужно. — Когда-то здесь было красиво и даже, может быть, шикарно, но с тех пор минуло много лет. Тяжелые бархатные портьеры выцвели и вытерлись. Паркет жалобно скрипел под ногами, забыв, что такое лак и мастика. Филенчатые двери растрескались, и огромные пальмы в деревянных кадках упирались хилыми пожелтевшими ветвями в потолок.

«Директор» — значилось на одной из дверей, «заведующая складом» — на другой. Третья была приглашающе распахнута, и оттуда слышался чей-то негромкий разговор.

— Добрый день, — поздоровалась Маша с милой блондинистой девушкой, восседающей на высоком стуле за стойкой. — Простите меня, пожалуйста…

— Минутку, — попросила библиотекарша и, прикрыв трубку рукой, пояснила:

— Брат звонит из Мурманска! Мы с ним два года не виделись, так что…

— Хорошо, хорошо, — поспешила успокоить ее Маша, окидывая взглядом помещение, и тут же поинтересовалась:

— А где тут у вас старые газетные подшивки?

— Какой именно год вас интересует? — Девушка приветливо улыбалась, но ноги нетерпеливо подергивались на подставке.

Маша назвала приблизительно, высчитав в уме год смерти Катерины Панкратовой.

— Это средняя полка слева. Вы смотрите те газеты, что с правой стороны, потому что другие у нас недавно подверглись вандализму. Кто-то вырвал целых три номера… Извините… — И она мягко пискнула в трубку:

— Да, мой милый!

Странноватое обращение к брату, даже если и не видеться с ним последние два года. Но это, собственно, не ее дело. У нее есть проблемы поважнее.

Маша прошла за стеллажи и быстро нашла нужную газетную стопку.

Итак, Нинка все же не соврала ей в такой малости: она и в самом деле была в библиотеке и рылась в подшивках, пытаясь натолкнуться на что-то, ее интересующее. Вопрос был в другом: что именно ее интересовало. Машу вот, например, интересовали подробности смерти своей предшественницы. Недоставало всего какой-то пары малюсеньких пунктиков, чтобы все понять, и ей очень верилось, что ответы на свои вопросы она найдет на газетных страницах. И уж тогда…

Что будет тогда, Маша представляла пока с трудом. Просто в ее мозгах прочно укоренилась мысль накопать побольше компромата на Панкратова, чтобы окончательно уверовать в его подлость.

Он мерзкий! Гадкий и гнусный убийца собственных жен, наживающийся на их смерти! По нему не только не стоило скучать, нельзя даже допускать мысли, чтобы он проник в ее сердце! Потому что это грех! Страшный и непростительный. И все его вздохи и ахи — это не что иное, как блажь постельная. И все его восторги в ее адрес — всего лишь гормональный всплеск, не более того. И верить ему нельзя! И уж тем более — любить! Только распоследняя дура может позволить себе подобную прихоть.

«А я дура и есть! — с горечью подумала Маша, отыскав-таки то, что нужно. — Непроходимая и слепая…»

Смерть бедной Катерины была ужасной. Когда прибыли машины «Скорой помощи» и пожарных, она была уже мертва. Ее красивое совершенное тело было превращено в жуткое кровавое месиво, зажатое безжалостно искореженным металлом. Тот, кто осмелился совершить подобное, поистине обладал черной душой и вовсе не имел сердца. Маше как-то не верилось, что Панкратов мог совершить подобное. Любым другим способом, но только не так. Это было равносильно тому, чтобы пропустить женщину, которую безумно любил когда-то, через мясорубку. Но факт оставался фактом г он это сделал. Об этом совершенно недвусмысленно намекала каждая вторая статья, рассказывающая о трагедии.

Холодными пальцами прикрыв горящие веки, Маша попыталась справиться со слезами, которые вдруг ни с того ни с сего прихлынули к глазам.

«Какое тебе-то до всего этого дело, идиотка? — пыталась она уговорить себя. — Это его прошлое, и ему с ним жить! Ты в то время была очень-очень далеко отсюда. И уже сегодня поезд помчит тебя как можно дальше от этих мест и от этих страшных людей. И может случиться так, что ты больше никогда о них не услышишь…»

Чтобы как-то отвлечься и прийти в себя, она выхватила с полки другую газетную подшивку и начала машинально листать, почти не видя того, что листает. Но потом в какой-то поразительно краткий момент вдруг остановилась: что-то только что мелькнуло перед ее неосмысленным взором и заставило передернуться. Интересно, что?

Маша прочла название издания: «Гаражный вестник» — значилось на подшивке. Ну и что? Гаражный так гаражный, хоть дворовый, хоть подъездный. Но руки послушно вернулись к той странице, с которой она начала бездумное перелистывание.

Медленно, внимательно вглядываясь в заголовки и фотографии под ними, она начала обратный отсчет, пытаясь вновь вернуть себе то ощущение, которое испытала мгновение назад. Карданный вал…

Сцепление… Коробки передач… Сплошная техническая галиматья, интересующая только фанатов-автолюбителей. Что могло ей здесь показаться странным или более того — ужасным?

— Я тоже очень скучаю, лапонька моя… — без устали щебетала библиотекарша с «братом», мешая ей сосредоточиться и сконцентрироваться в поиске. Трубка уже наверняка раскалилась докрасна от ванильных соплей девушки, а она и не думала униматься и уже перешла к тому, что «тоже целует его во все места сразу». Это брата-то! Н-да, тут откровенно начало попахивать инцестом…

Маша чуть скосила взгляд в сторону девушки и только-только собралась было с осуждением качнуть головой, когда один из снимков привлек ее внимание, и почти тут же ее обдало могильным холодом.

— О черт! — только и выдохнула она, тут же забыв и о библиотекарше, и о ее испорченном «брате», и даже о том, зачем она вообще притащилась сюда, на самую дальнюю окраину столицы. И тут же, в точности копируя варварские методы своей бывшей напарницы, Маша с оглушительным, как ей показалось, треском выдрала страницу из подшивки, свернула ее вчетверо, сунула в карман джинсовой курточки и, подхватив свою сумку, ринулась прочь из библиотеки.

Спрашивать у продолжающей щебетать девушки о том, в какой стороне здесь станция метро, она не стала. Она никуда не едет!

Все не так! Все совсем, совсем не так, как ей представлялось изначально. Как именно — она еще не знала, потому что все моментально перепуталось в ее голове. Но узнать об этом она собиралась непременно. И потому с отъездом придется повременить.

Маша обессилено опустилась на скамейку в липовой аллее, поставила рядом с собой сумку, которая уже изрядно оттянула ей руки, и надолго задумалась.

Мимо нее шли какие-то люди. Катили коляски выпорхнувшие на майский солнцепек мамаши. Их малыши верещали, радуясь теплу и солнцу. Но Маша ничего этого не замечала. Все ее мысли сейчас были сосредоточены на одном: как суметь и успеть во всем разобраться, чтобы никто более не пострадал и чтобы не было больше бессмысленных жертв. И чтобы, черт бы все побрал, у нее получилось все именно так, как ей того хочется. Да, ей будет очень тяжело, и она об этом знала. Ей мало кто поверит, об этом она знала тоже, но она, вопреки всему, сделает все, что задумала. И, может быть, тогда, господи, ты сжалишься над ней и подаришь, наконец, долгожданный и выстраданный покой…

Глава 15

Панкратов въехал во двор собственного дома, заглушил мотор и обессиленно откинулся на кожаное сиденье. Сегодня все словно сговорились его достать.

Сначала дикая сцена в сауне с Валентиной. Ведь не собирался же туда ехать, но потом что-то в голову шарахнуло, и завернул. И чем все кончилось?

Кончилось все ее слезами. Рыдала, просила прощения и висла на его голом плече, а он потом ловил в душевой косые взгляды двух молодых бизнесменов, с пониманием хмыкающих ему в спину.

Ишь, черти догадливые. Но опять не это его обеспокоило тогда, а то, что в порыве гнева успела натрещать ему Валентина. Кто бы мог подумать, что ситуация настолько вышла из-под его контроля?..

Володя открыл дверь джипа, впустив в салон поток горячего майского воздуха. Жара третий день стояла нещадная. Под ногами плавился асфальт.

Внутри, казалось, все шипело раскаленным утюгом, когда он банку за банкой поглощал газировку.

Впору влезать в плавки и прыгать в озеро.

Озеро… Там она в трех минутах ходьбы от крыльца. Крыльца, на котором его, должно быть, ждут.

А на этом его не ждет никто. И вообще, кому он нужен в этой жизни? Весь из себя такой лощеный, удачливый и скользкий. Скользкий настолько, что ему постоянно удается уйти от возмездия. Так, кажется, о нем говорят. Что-то там Валька трещала насчет того, что на сей раз ему не поздоровится.

Вот дура, а! Ему — и не поздоровится! Много понимать стала, давно пора ее на место ставить, а то распустилась…

В кармане заплясал мобильник, и Володя недовольно поморщился. Если это опять Гарик, он его непременно пошлет куда подальше. И со всеми его проблемами, которые на поверку выеденного яйца не стоят. И со Стэллой его, перезревшей еще в прошлом столетии. И вообще нет у него никакого желания сегодня общаться ни с ним, ни с кем бы то ни было. Но абонент, видимо, был другого мнения, потому что телефон в кармане не унимался.

— Да! — рявкнул Панкратов, выудив мобильник из внутреннего кармана легкого пиджака.

— Только не ори! — без предварительных вступлений сразу начал Гарик. — Сначала выслушай, а уж потом…

— Ну! — Володя тяжело выбрался из машины и мгновенно покрылся испариной, оказавшись под палящими лучами. — Только быстро, в душ хочу.

— Что так? Посреди дня… Ты же вроде только после душа, — поразился Гарик, вполне, правда, миролюбиво.

— Жара. Вся одежда к телу прилипла. Чего хотел-то? — Володя нашарил ключ под ступенькой и через минуту уже входил в дом. — Быстро и по пунктам, я устал.

Гарик минуту нерешительно сопел в трубку, словно и в самом деле разбивал свою речь на пункты, потом осторожно поинтересовался:

— Володь, ты сейчас где?

— Что, черт возьми, ты лопочешь? — взорвался Панкратов, снимая ботинки и с облегчением шевеля пальцами ног. — Еще спроси: ты в чем! Чего тебе конкретно нужно от меня сейчас, мы вроде все успели обсудить! И про то, что я забил на бизнес!

И про то, как ты измучился один тут без меня! И про то, какой я козел, потому что Стэлла плачет…

— Да ладно тебе, — примирительно хохотнул Гарик, что Панкратова не могло не насторожить и что уж само по себе было удивительным, и пробормотал:

— Извини, брат. Это и в самом деле не мое дело. Ну, я в том смысле, с кем тебе спать и все такое…

— Что случилось? — В голове у Панкратова вдруг что-то тонко и пронзительно зазвенело.

— Дело в том… Только ты, это.., не бесись сразу… Мне, короче, позвонили твои соседи, я же, ты знаешь, просил их приглядывать за твоим домом в твое отсутствие. Так вот, они мне тут позвонили и сказали, что пару дней назад к тебе наведывались две дамы.

— И что? — не сразу понял Володя, падая на диван в холле и пытаясь восстановить в уме события двухдневной давности. — Меня иногда посещают женщины, ты же знаешь.

— Да нет, ты не понял. — Гарик чуть слышно выругался, значит, начинал терять терпение, с ним у него всегда была напряженка. — Они посещали тебя в твое отсутствие, понял? Говорят, что только-только ты отъехал, как они заявились. Одна из них Нашла твой ключ и открыла им дверь. Слушай, Панкратов, ты что, и вправду законченный придурок?

Кто сейчас, скажи, оставляет ключ под ковриком?

— Под ступенькой. — Володя насупился: он все никак не мог вспомнить, где и с кем провел позавчерашний день.

— Неважно! — Гарик все же повысил голос. — Так вот, они пробыли в доме какое-то время, потом вышли и, нырнув в кусты, исчезли.

— Инопланетяне, — обреченно выдохнул Володя, гадко радуясь тому, какой шквал эмоций сейчас поднимется после его легкомысленного заявления.

Но Гарик снова удивил его, рассмеявшись в ответ на его замечание.

— Может, да, а может, и нет. Проверил бы, ничего не пропало? Кстати, я попросил описать этих двух дам, и ты знаешь… — Гарик виновато прокашлялся. — Только не вздумай упрекать меня в предвзятости… Короче, внешность одной из них мне не показалась знакомой, а вот другая…

— И? — Володя к тому времени успел уже отбросить в сторону галстук, вытащить из-под ремня брюк рубашку, когда ноющая нота в голове зазвенела немыслимо тонко.

— Очень уж она на эту, как ее там.., на Машку твою похожа. — И боясь, что его сейчас перебьют или, упаси бог, отключатся, Гарик затараторил:

— Прикинь, Володь, ну просто копия. И рост, и волосы, и джинсовая одежда. Твоя соседка даже походку описала в точности: идет, говорит, еле ногами перебирая…

Пауза, которую Володя не спешил нарушить, была не очень продолжительной. Гарик вновь прокашлялся и теперь уже более уверенно снова начал говорить:

— Так я, прикинь, не успокоился. Взял и мотнул на свою дачу. А там…

— Да что там, елки?! Долго будешь вокруг да около ходить?!

— А там никого, Володь. Вещей ее тоже нет.

Один шелковый халат висит на гвозде — и все. Сбежала она, Володь! И не одна сбежала, а, кажется, с подругой. С кем-то ведь она была в твоем доме!

Гарик просто захлебывался горечью, но Панкратов знал, что душить злорадное ликование тому удается с великим трудом. Как же: он ведь оказался прав! Прав, как всегда, заранее предсказав печальный финал их с Машкой наполовину фиктивного брака. Ну и черт с ним, пусть ликует.

— У тебя ничего не пропало? — обеспокоился опять Гарик.

— А чему у меня можно пропасть? — Володя все же обвел взглядом холл и даже, привстав, заглянул в гостиную. — Телевизор на месте, мебель, кажется, тоже, если ты об этом.

— А деньги? — взвизгнул Гарик.

— У меня они всегда в сейфе. Она его не открыла бы, даже если бы и захотела.

— Такая прожженная штучка и…

— Все, хватит. Пока.

Далее выслушивать оскорбления в адрес Марии Володя поостерегся. Не иначе выдаст себя чем-нибудь, а это сейчас и вовсе ни к чему. Звенящая струна в голове вдруг с отчаянным визгом лопнула, и внутри тут же сделалось пусто. Пусто до болезненной тошноты. Он замер и прислушался. Нет, не показалось: ему и в самом деле тошно и больно.

Больно ведь, елки! Да так, что дышать сделалось трудно…

Это что же получается? Машка его бросила, что ли? Просто взяла и наплевала с высокой колокольни на все его запреты и угрозы, собрала свои вещички и уехала? Куда, спрашивается? К кому? Домой? Дура! Трижды дура! Учила ее жизнь, учила, да так ничему и не выучила. И что, спрашивается, там за подруга у нее объявилась? Уж не Валька ли какую свою игру затеяла за его спиной? Убить не жалко, гадину! Мало ему сейчас проблем, так еще бабы эти свалились ему на голову со своими заморочками; Где вот теперь ее искать? Это ведь Москва, а не деревня Дубки и не пригородное Вознесенское.

О том, что искать он ее станет непременно, Володя не сомневался ни секунды. Сам факт ее отсутствия в его жизни пока никак не мог уложиться в сознании. Пусть потом, может быть, но не сейчас. Сейчас ему и так трудно. Да как! А она тут со своими бабскими капризами, дрянь! Конечно, он отдавал себе отчет в том, что поступал не правильно, оставляя ее одну в том доме, но она же не могла знать, что так было нужно…

— Дрянная девчонка! — в сердцах выпалил Панкратов и пошел в кухню, на ходу снимая через голову рубашку и отшвыривая ее в сторону. — Не сиделось ей там! Что теперь будет?

Он распахнул огромный, будто шкаф, холодильник и, выхватив бутылку пива, жадно припал к горлышку. Первая бутылка пива почти за две недели. После той памятной гулянки он дал себе зарок не напиваться. А все Гарик, сволочь. Острил, сыпал шутками, не забывая подливать и себе, и ему.

В результате нализались до чертей. Как они выкатывались из бара, как потом разъезжались по домам, он не помнил. Помнил только ощущение непереносимого стыда, когда утром очнулся рядом с малознакомой женщиной. Стыд этот был ему внове. Потому что стыдился он не столько самого факта ее присутствия в своей постели, а того, что не успел предотвратить брезгливой гримасы в тот момент, когда разглядывал ее. Женщина открыла глаза и заметила. Он попытался было исправить положение, прильнув к ней, но получилось только хуже.

— Извини, — буркнул он тогда вконец расстроенной Стэлле и ретировался в душ.

Он долго стоял под его обжигающими струями и молил провидение вразумить эту женщину убраться из его спальни к моменту его возвращения.

Бог вразумил: Стэлла самым невероятным образом испарилась, не оставив после себя никаких следов пребывания.

С тех пор Володя не прикасался даже к пиву.

А тут вот защемило и захотелось надраться. С чего бы это так реагировать? Самолюбие заело или как?..

Он обошел весь дом, не забыв заглянуть в шкатулку с мелочью в одном из шкафов. Все, вроде, на месте. Хотя пропади сотни три-четыре, он бы вряд ли заметил. И не потому, что нуворишем был с большой буквы, а потому, что мозги его сейчас работали совсем в другой плоскости. Задаваться вопросами, украла ли его супруга у него деньги или нет, ему было недосуг. В конце концов, что бы там ни говорил Гарик, она имеет полное право опустошать панкратовский кошелек. Во всяком случае до тех пор, пока является его женой.

Володя с грохотом швырнул пустую бутылку из-под пива в мусорное ведро и, поморщившись от неприятной горечи во рту, пошел в душ. Там его ждал неприятный сюрприз. Кабина зияла развороченным нутром. Все никелированные части кранов были свинчены и сложены аккуратной горкой на туалетной тумбочке. Там же лежала записка от домработницы следующего содержания: «Извините, придется пару дней попользоваться ванной, так как в душе потек кран горячей воды, а запчасти к нему слесарь обещал достать не ранее, как послезавтра».

— Черт! — выругался Панкратов, с недовольной миной на лице оглядываясь на ванну. — Придется лезть в это корыто…

Ванну свою он не любил. Огромных размеров, со встроенным гидромассажем, она всякий раз производила на него удручающее впечатление. В такой ванне можно целую команду по синхронному плаванию выкупать, чего ему там одному делать. Другой вопрос, когда ты не один. Когда бутылка шампанского на краешке этой самой ванны, напоминавшей айсберг, пара бокалов на высоких тонких ножках и огромное блюдо с фруктами… Машку в ней он так и не выкупал, а неплохо было бы. И чего продержал ее там так долго, спрашивается? Все хотел предостеречь и уберечь. Уберег, называется!

Панкратов заткнул слив блестящей пластиковой пробкой и пустил воду попрохладнее. Так… Пока эта бадья будет наполняться, он успеет сделать пару звонков. Володя вернулся в гостиную и, вооружившись трубкой, принялся разыскивать нужных ему людей, тех самых, кто взялся помогать ему.

С одним проблем не возникло — откликнулся сразу, тут же понял, что конкретно от него хотят. Но вот другой… Мало того что Панкратов нашел его с пятого захода, так еще оказалось, что парень третий день с бодуна и выходить из этого состояния пока не собирается. Он долго и беспросветно что-то врал о депрессии, потом нес несусветную чушь о растянутой лодыжке, а когда наконец начал внятно рассуждать, то Володя пожалел, что связался именно с ним. Такого шквала вопросов он не ожидал.

Он просто-напросто не был готов на них ответить.

Кончилось все тем, что он разозлился и послал этого беспробудного пьянчужку к черту, на что тот с готовностью возопил:

— Так я могу быть свободен?

— Нет! — рявкнул Панкратов, вспотев пуще прежнего.

Парень поскучнел, звучно поскребыхал щетину, отчего у Володи едва не заложило ухо. Потом трижды вымученно вздохнул и наконец промычал:

— Ладно, поищу…

Все, Володя тут же дал отбой. Если сказал, что поищет, значит, найдет. Этот пройдоха, невзирая на скотский образ жизни, которому предавался временами, способен был отыскать потерявшийся пятиалтынный в час «пик» в метро, чего уж говорить о Сидоровой Марии Ивановне. Внешность достаточно приметная. Фамилия, имя, отчество, ставшее притчей во языцах, мгновенно привлечет внимание любого администратора в любой гостинице. Найдет! Непременно найдет. Нужно только набраться терпения.

Немного просветлев душой, Володя снова оглядел гостиную. Представить разгуливающую по его комнатам Машу было удивительно и как-то необъяснимо волнующе. С каким чувством она смотрела по сторонам? Как касалась его вещей? О чем думала в тот момент?.. Ему было жаль, что он пропустил это. Непременно, непременно нужно будет все это повторить.

Раздевшись до трусов, Панкратов кинул брюки на подлокотник кресла и, еле слышно насвистывая, пошел в ванную. На минуту задержался у окна в маленьком коридорчике, что выходило на соседний двор. Какая-то странная тень у забора привлекла его внимание. Неужели там до сих пор не успокоились и, затаившись, ждут новых волнующих моментов? Чтобы он начал орать, сквернословить и крушить мебель? Чтобы полностью потерял контроль над собой и, выглянув в это самое окошко, начал кричать любопытной тетке, прильнувшей к забору: «Что тебе нужно, карга старая?» Нет, господа соседи, не дождетесь. Можете горными козлами скакать, подстерегая вожделенного мгновения, можете сколько угодно пускать слюни в предвкушении — не дождетесь. Он теперь поумнел. Подобный кошмар уже не повторится никогда. Щелкнув пальцами по стеклу и так и не увидев того, кто так стремительно скрылся в зарослях боярышника, Володя шагнул к двери в ванную. Потянул ее на себя, переступил порог и тут же замер, как вкопанный. Если бы он мог сейчас испустить вопль, то непременно заорал бы. Но памятуя об обещании, только что данном самому себе, он лишь еле слышно выдохнул:

— Что за черт?!

Все моментально закружилось у него в голове и перед глазами. Каждая последующая мысль была на порядок паскуднее предыдущей. И все то хорошее, что вибрировало на тонкой ноте в его сердце только что, упорхнуло без следа.

— Дело дрянь! — прорычал глухо Володя, подходя к ванне, успевшей доверху наполниться водой. — Что, черт возьми, здесь только что произошло?

Ответить было некому. Да ему и не был нужен этот ответ. Он понял все сразу — его приговорили к смерти, только что ясно дав ему об этом знать. И, выуживая из ванны плавающий там фен, Володя, кажется, догадывался, кто это мог сделать…

Глава 16

— Эй, белобрысая, а ну-ка постой!

Голос показался знакомым, и Маша остановилась. Повертела головой по сторонам, но в сгустившихся майских сумерках не просматривался ни один знакомый человек. Правда, на скамейке, мимо которой она только что бездумно промчалась, угадывался чей-то силуэт. Мужчина сидел, вальяжно отвалившись на спинку скамейки, и, закинув правую ногу на левую, методично подрыгивал ей.

— Вы мне? — Убедительности ради она ткнула себя в грудь щепотью пальцев.

— Тебе, тебе, белобрысая! — Он фыркнул и постучал рукой по скамейке рядом с собой. — Ты присаживайся, разговор есть. Вот не думал, что так повезет. А говорят еще, что Москва город большой.

Большая деревня, елки! Хотя наш район еще не вся Москва, а ты, кажется, и не думала нас покидать…

Так и есть, тот самый сосед-наркоман, что напрашивался ей в помощники и который выследил Нинку, когда та встречалась с каким-то «богатым козлом». Вот уж не чаяла с кем встречи!..

— Привет, — вяло поприветствовала его Маша и присела рядом. — Чего здесь, косячок караулишь?

Сосед фыркнул и удовлетворенно похлопал себя по оттопыренному карману джинсовой рубашки:

— Уже все на базе, белобрысая!

— Так чего же ты прохлаждаешься здесь до сих пор?"

— Предвкушение, знаешь… — Он поменял ноги местами и пуще прежнего затряс теперь уже левой. — А может… А может, я тебя здесь пасу?.. Такая мысль тебе в голову не закрадывалась?

— Нет, — твердо ответила Маша и насторожилась: что-то было не так. — А зачем я тебе, поделиться хочешь?

— Поделиться-то я хочу, только вот вопрос — чем! — Он скинул ногу на землю и приблизил свое лицо вплотную к ее. — Новости у меня. Новостями я бы с тобой поделился с радостью, только вот…

— Денег у меня нет, если ты об этом, — неучтиво перебила его Маша, отстраняясь. — Что было, пришлось отдать в залог за комнату. Осталась сущая мелочь, только чтобы не умереть с голоду. Так что, если у тебя для меня что-то есть — выкладывай, но сделать тебе это придется чисто из меценатских соображений.

Сосед по Нинкиной коммуналке заметно сник и минут пять размышлял, мурыжа заросший подбородок. Потом чему-то мрачно хмыкал, чеканя пальцами дробь по доскам скамейки. Затем все же решился и заговорил, понизив голос почти до шепота:

— Новости у меня, белобрысая, левые… Может, они для тебя и не новости вовсе, как говорят большие парни в погонах, только что-то подсказывает мне, что ты здесь совсем ни при чем, белобрысая… Слушай, а ты и вправду Сидорова Мария Ивановна?

— И что?! — Маша мгновенно вскинулась. Давно ведь уже повзрослела, даже успела пару раз замуж сходить, а вот со своей реакцией на удивление окружающих с самого детства не умела справляться. — Это и все твои новости?!

— Ладно тебе, белобрысая, обижаться-то, — миролюбиво хохотнул парень и тут же без перехода брякнул:

— Ты ведь не убивала ее, так? Я в людях совсем неплохо разбираюсь, как-никак медуху закончил, а там нам курс лекций и по психологии читали, и про старину Фрейда балакали. Кое-что я все же успел уловить.

— И ты уловил, что я не убивала.., кого? — вскипела Маша, едва сдерживаясь, чтобы не шмякнуть парня по башке чем-нибудь тяжелым. — Ты долго будешь жилы из меня тянуть? Говори немедленно!

— Нинку, — он шмыгнул носом и вдруг, очевидно, сам не сознавая, почему, отодвинулся от Маши подальше. — Нинку убили.

— Ни-и-инку?! — Впервые со дня смерти мужа Маша почувствовала, как внутри у нее все медленно отмирает. Клеточка за клеточкой, нерв за нервом, и самой ее уже вроде как и нет, а есть что-то окостеневшее, лишь отдаленно напоминающее живого человека. — Что за вздор ты несешь? Ты под дозой, что ли? Я тебя сейчас… Бред! Ты обкололся с утра, а сейчас… Черт, черт… Этого не может быть… Кому была нужна эта дура? Что она собой представляла в своих лиловых штанищах?.. Как?.. Как ее… Я хотела сказать, как ее…

— Грохнули, — догадался парень и снова пододвинулся к Маше, доверительно укладывая ей на плечо свою руку:

— Ей швырнули в ванну включенный фен, когда она купалась, и она захлебнулась водой. Бабка отпела уже весь репертуар Кобзона и спала, аки младенец. Я был под кайфом. Так что ничего слышать, а уж тем более видеть мы не могли. Обнаружилось все это только утром, и то потому, что в квартире выбило пробки и пришлось вызывать электрика. Потом вдруг бабке понадобилось умыться… Прикинь, белобрысая, месяцами из своей конуры не выползает, а тут умыться вздумала… Дверь открыла и как запоет… Что потом поднялось, елки!..

— Могу представить, — только и вымолвила Маша.

— Черта с два ты можешь себе это представить! — возмущенно завопил парень и, вскочив со скамейки, начал совершать маятниковые колебания у нее перед носом. — Они меня взяли! Конечно! Раз наркоман, значит, непременно преступник! Целый день… Я в камере целых двенадцать часов просидел, и все из-за тебя!

— Почему из-за меня?

— Потому что не хотел про тебя ничего им рассказывать! Благородством своим похвалялся, придурок, и перед кем? Перед ментами! Они меня быстро научили мое благородство засунуть в одно место, ну и я.., и я все им рассказал.

— Ты все рассказал им именно обо мне, — догадалась Маша.

— Да нет, не все… Так, отдельные детали… — Парень прекратил мельтешение и опять сел рядом с ней. — Там тоже не дураки, знаешь. У этой шавки в тачке и письма твои сыскались с обратным адресом, и адресок колонии, где вы вместе срок мотали, они мне все эти доводы совали в нос, когда я Дон Кихота пытался перед ними разыгрывать. Пришлось частично проболтаться. Но я не хотел, падлой буду! И ни черта им не сказал про слежку и про того блатного, с кем она в кафе торчала. Слышь, белобрысая, а правда ты своего мужика таким же способом замочила?

— Да пошел ты! — устало огрызнулась Маша и встала со скамейки.

— Это они мне сказали, менты, значит. Говорят, что легко вычислят тебя по почерку. Ты, мол, всех неугодных людей подобным образом на тот свет спроваживаешь. Они, короче, так думают.

— Ага, а вместе с ними кто-то еще. Кто-то очень-очень умный. Умный и опасный. — Ей вдруг стало так холодно, что отчетливой дробью застучали зубы. Маша обхватила себя обеими руками и всхлипнула. — Какая-то сволочь, дружок, вдруг ни с того ни с сего решила сжить меня со света. Что делать теперь, ума не приложу… Либо идти дальше ее путем, либо остановиться…

— Слышь, белобрысая, ты чего лопочешь-то?

Ты это, часом, не того?.. — Парень подскочил к ней и участливо пробормотал:

— Вот, елки, как получается, и помочь тебе нечем. Слышь, а может, я того, все-таки помогу тебе чем?

— Чем?! — простонала Маша, отступая назад. — Чем и как ты можешь мне помочь, если ты был под дозой, когда ее убивали? Что такого она могла узнать? Я ведь сейчас ступаю строго по ее следам, почему же меня до сих пор не убили?! Почему пытаются подставить таким вот убогим методом, оставляя в живых? Ведь я нужнее им мертвая…

Зачем меня подставлять? Если только… Если только это совсем не те люди, на которых я думаю.

— Или просто до тебя еще не добрались, или ты еще не добралась туда, откуда Нинка не вернулась, — высказал вполне дельную мысль бывший Нинкин сосед и вдруг засобирался. — Ладно, пора мне. И так уже задержался тут с тобой. А ты где вообще обретаешься-то сейчас? В гостинице или на частной?

Он даже не стал дожидаться ответа на свои вопросы, повернулся и пошел прочь прыгающей нервной походкой. Видимо, счел, что процесс предвкушения слишком подзатянулся и кое-кому пора и честь знать. Маша ни на чем не настаивала и, уж конечно, не собиралась посвящать его в свои тайны. Она просто пошла в противоположную сторону, все ускоряя и ускоряя шаг.

В какой-то момент она почувствовала вдруг, что внутри у нее уже не так пусто, страшно и холодно. Что все ее жуткие и необратимые прогнозы могут быть ошибочны и что, возможно, у нее еще остается пусть маленький, но все-таки шанс. И потому найти убийцу ее бывшей напарницы по рыбному цеху есть для нее дело первоочередной важности, а уж потом можно будет кое-кому предъявлять обвинения в меркантильности и неверности. Лишь бы только в этом вопросе этим все и ограничилось, лишь бы этим. Это все поправимо. Непоправимой бывает только смерть. Ей ли не знать об этом: смерть — это то, что нельзя откорректировать.

Нинка… Что такого она смогла узнать, что мгновенно превратилась в мишень? Неужели у идиотки хватило ума, разжившись сведениями, начать кого-то шантажировать? Зная ее жадность, Машу сей факт не удивил бы. Но вот что узнала Нинка? Сама она пока лишь сделала пару пробных шагов по тому пути, который прошла напарница с момента появления в Москве до момента своей кончины. И назавтра Маша собиралась-таки сделать третий и, как она считала, один из решающих шагов. Страшно было до тошнотворной боли под ложечкой, но она все же решила посетить ту самую авторемонтную мастерскую, гордо именующую себя «Автосервисом».

Третьего дня, как только наткнулась на любопытную статью в газете, она уже предпринимала попытку там побывать. Что скрывалось за высоким забором этого самого сервиса. Маша не узнала, но снаружи вид его был весьма непрезентабельный: проржавевшие железные ворота с затрапезным амбарным замком, на которых красовалась надпись:

«Закрыто до среды». Бетонные плиты ограждения, выщербленные временем и осадками, в окружении поднимающего голову сорняка. Она тогда обогнула территорию по периметру вдоль этого самого забора, но ничего интересного, а уж тем более способного пролить свет на ее проблему, не обнаружила.

Все на редкость прозаично и неказисто.

Назавтра была среда, и автомастерская должна была открыться. У нее не было абсолютно никакого плана, как не было и машины. И посему делать там ей вроде как и нечего. Но она все равно решила идти до конца. И если там не найдется ответов на часть ее вопросов, то найти их она уже не сможет нигде…

Маша подошла к пятиэтажке, в которой ей удалось недорого снять комнату на неделю, и, не входя в подъезд, огляделась. Странное чувство, которое охватило ее сегодняшним вечером, отчего-то не проходило: ощущение, что за ней следят, как раз наоборот, становилось все острее.

«У меня паранойя, — думала Маша, пытаясь уговорить себя сдвинуться с места и не прятаться в тени высоких кустов сирени. — Я не могу быть никому нужна. Милиция подобными глупостями не занимается. Уже давно бы нацепили наручники и уволокли в кутузку. Панкратов?.. У Панкратова свои проблемы, и он, возможно, даже радуется, что я так беспроблемно исчезла из его жизни. Да и не тот он человек, чтобы следовать за мной по пятам и наблюдать…»

Маша постояла еще минут пять, внимательно прислушиваясь к звукам извне, но ничего, кроме ровного гула замирающего на ночь города, не услышала. Она влетела в подъезд, толкнула входную дверь, которую семейная пара из ближнего зарубежья, снимающая две другие комнаты, почти никогда не закрывала, и лишь с третьей попытки попав в замочную скважину, заперлась в своей комнате.

Ненадежным было укрытие, но все же…

Не включая света, Маша на цыпочках прокралась к окну. Чуть сдвинула в сторону тюлевую шторку и принялась вглядываться в темноту московского двора. Ничего заслуживающего внимания. Качели, скамейки, столики, песочницы — все скорее угадывалось, чем отчетливо просматривалось. Одинокий фонарный столб на углу рассеивал жидкий свет в радиусе пяти метров. И все же.., все же какое-то движение она уловила. Вернее, сначала она ничего не смогла разглядеть, но как только глаза немного попривыкли к темноте, она увидела этих двоих.

Каждый из них существовал как бы отдельно от другого. То есть находились они друг от друга метрах в десяти, никак не меньше. Не переговаривались, не пытались привлечь к себе внимания. Странность же их поведения заключалась в том, что один в точности копировал каждое движение другого.

Сначала силуэт высокого худощавого мужчины долго находился в тени кустов сирени, тех самых, возле которых не так давно стучала зубами Маша.

Потом он легкой пробежкой двинулся по двору, старательно обходя пятно света от фонарного столба. На мгновение замер на самом углу, прежде чем нырнуть в спасительную темень арки проходного двора. И затем, в два прыжка преодолев самый освещенный участок, исчез.

Другой — тот был чуть меньше ростом и не обладал такой прыткостью, в точности скопировал все его движения.

«Он много старше, — сделала вывод Маша, зачарованно наблюдая за мужчинами. — Может быть, это отец выслеживает своего отпрыска?.. Или чей-то обманутый муж пытается поймать с поличным соперника?..»

Наивно прячась за возможными разгадками, кроящимися в странном поведении двух мужчин, Маша все же с замиранием сердца ждала, когда появится в освещенном ореоле второй. Почему ей казалось это важным, она не знала. Просто стояла, затаив дыхание, и ждала. А он все медлил. Долго топтался на месте, не делая ни шага вперед. Ей даже показалось в какой-то момент, что он оглянулся на ее окно. Но она поспешила прогнать эту мысль из головы. С чего бы это ему глазеть на ее окно?

Лезет же в голову подобная бредятина!

Маша крепко зажмурилась, потом с силой раскрыла глаза и какое-то время фокусировала взгляд, искренне надеясь, что никого уже не увидит. Но второй все еще стоял там, не предпринимая никаких попыток догнать того, кто исчез под аркой проходного двора.

— Отойди от окна и займись делом! — вслух приказала сама себе Маша. — Прогрессирующая паранойя — достаточно серьезный диагноз и…

Закончить фразу она не успела, потому что мужчина — как ей показалось — робко двинулся вперед. И он, конечно же, попал в полосу света, которая в контрасте с темнотой показалась Маше ослепляющей. Или просто человек, которого она тут же узнала, ослепил ее мгновенным ужасом, который внушал ей всегда.

Она не помнила, как осела на пол. Не помнила, сколько времени просидела так: прижав колени к подбородку и крепко обхватив их трясущимися руками. Позвоночник упирался в ребристую поверхность радиатора. Все тело затекло от неподвижности. И ей, наверное, было больно. Наверное, потому, что она ничего не могла испытывать сейчас, кроме панического страха.

Ей не показалось: за ней действительно следили. Что бы там ни нарисовало ей ее воображение, оно ошиблось. Этим двоим была нужна она. Они выслеживали ее, а заодно и друг друга.

Кто из них враг, а кто друг? Что им от нее нужно? Как далеко они продвинулись в своих наблюдениях? Что успели и чего не успели узнать?..

— Боже, боже, боже мой! — тихонько заплакала Маша, не ко времени вспомнив о матери, сам факт исчезновения которой теперь казался ей еще более зловещим, чем прежде. — Что теперь делать? Кого просить о помощи, если я совсем одна?..

За тонкой фанерной дверью раздался какой-то шум, потом сдавленный хохоток, и следом приглушенный шепот соседей, перемежающийся громкими восклицаниями. Так, все ясно: супруги вернулись с вечерней смены. Вернулись, как обычно, навеселе. А значит, будут долгие выяснения отношений, потом сцена примирения и под занавес бурный, со стонами и отчаянным скрипом кровати, секс. Все это Маше приходилось выслушивать каждую ночь. И обычно она реагировала на это достаточно спокойно. Но не сегодня…

Сегодня собственное одиночество и заброшенность ощущались ею как никогда остро. Пару раз в голове проскочила трусливая мыслишка вернуться к Панкратову и попытаться хоть как-то урегулировать отношения. Пусть не на супружеском, а хотя бы на дружеском уровне. Но, подумав, она решила не идти на поводу у собственной слабости.

Нет, сначала все же придется сделать то, что намечала, и завтрашним утром она отправится в «Автосервис». Невзирая на тошнотворную слабость, которая всякий раз накатывала на нее перед общением с незнакомыми людьми, непременно найдет там кого-то, кто хорошо помнил того человека, чей портрет из газеты она носила в кармане своей джинсовой куртки. Затем ей нужно будет сделать один важный телефонный звонок. Она, правда, мало верила в то, что на том конце провода снизойдут до общения с ней, но попробовать стоило. Если оба этих этапа будут пройдены ею без помех, тогда можно и поразмышлять над тем, что делали эти двое под ее окном, убравшись затем из двора самым странным образом, какой только можно было себе представить.

От долгого сидения на полу у нее начало покалывать все тело. Цепляясь за батарею, Маша с трудом поднялась и какое-то время вышагивала по комнате на негнущихся ногах. Затем, как была в одежде, кулем рухнула на панцирную койку и тут же забылась тяжелым сном, прерывисто дыша и громко всхлипывая во сне. Она не слышала, как человек, внушивший ей ужас своим внезапным появлением в свете уличного фонаря, вновь вернулся и остановился под ее окном. Не слышала, как он, встав на бровку фундамента, пытался заглянуть в него, а затем, для чего-то попробовав оконную раму на прочность, спрыгнул на землю и долго не уходил, курил, то и дело оглядываясь на подъезд.

Все это осталось для нее неведомым. Когда она проснулась, его уже не было. Следы от его ботинок и куча окурков под окном не привлекли ее внимания, когда, низко надвинув на глаза козырек бейсболки, Маша поутру вышла из подъезда.

Глава 17

— Спишь, сволочь?! — Голос Гарика в трубке звучал донельзя зловеще.

— И что? — Панкратов вытянулся под простыней, звучно зевнул и, бросив заспанный взгляд на электронное табло будильника, поинтересовался:

— А что, по-твоему, я должен делать в половине четвертого утра?

— А вот мне не спится! — порадовался почему-то Гарик и тут же без перехода брякнул:

— И все из-за твоих баб, мать их ети! Обвешался ты ими, Панкратов, будто елка шишками, только шишки эти все в меня летят.

Это уже было серьезно, и Володе пришлось заставить себя проснуться окончательно. Он привстал на локтях и поискал глазами сигаретную пачку.

Вчера он закурил и долго кашлял, привыкая к давно забытому горьковатому привкусу во рту. Потом ходил по спальне и все думал, думал. Думал и курил. Странное дело, но когда заныло с левой стороны груди, голове стало легче. Сейчас, видимо, ему сигаретка как раз будет кстати. Неспроста Гарик поднял его в такой час, ох неспроста.

Сигареты нашлись на полу справа от кровати.

Панкратов глубоко затянулся и, выдыхая дым, нетерпеливо подхлестнул напарника:

— Ну и долго будешь паузу выдерживать? Что там опять с моими бабами? И которую из них ты имеешь в виду? Если опять со Стэллой ко мне полезешь, пошлю к черту, так и знай.

— Тю-ю-ю, — присвистнул Гарик невесело. — Стэлла второй день в Париже. Сказала, что ты безнадежный придурок, и все такое. Кстати, не могу с ней не согласиться, ты и в самом деле…

— Я все про себя знаю, — перебил его неучтиво Володя. — Дальше…

— Машка твоя… Ох, я как задницей чувствовал, что с этой мерзкой бабой мы горя хватим! И ведь не ошибся! Знаешь, с кем она к тебе наведывалась? — Гарик торжествующе замер.

— Знаю, — обломал его предвкушение Панкратов. — И это тебя так разгневало?

— Да нет, не особенно. Поговорка-то, она неспроста вещает: скажи мне, кто твой друг…

— Это можно отнести к твоим словам о том, что я придурок? — уколол тщеславного Гарика Володя. — Дальше…

— Слушай, ты со мной так не разговаривай! — заорал вдруг без видимой на то причины Гарик. — Плевать я хотел на твои чувства к этой девке! Понял — плевать! Но мне не плевать, когда ты под удар общее дело подставляешь! Когда я сижу в офисе с крупными оптовиками, потенциальными покупателями, и ко мне в кабинет без приглашения вваливаются дяди в форме! Это, по-твоему, как, норма?

— Что им было нужно? — Сигарета перестала помогать, и в висках вдруг надсадно застучало.

— Ты был нужен для начала! А также твоя разлюбезная супруга, которая самая что ни на есть маньячка! — продолжал захлебываться слюной Гарик, чем-то громко стуча об пол. — Ей место в психушке — и только там!

— Сейчас брошу трубку, — совершенно спокойно пообещал Панкратов, хотя это спокойствие давалось ему нелегко.

— Она замочила свою подружку по выселкам, Володя! — почти со слезой в голосе прорычал Гарик. — Замочила тем же самым образом, что и своего мужика! Когда та купалась, она кинула ей в ванну работающий фен. Представляешь?! Хладнокровно убить свою подругу… Правда, умерла та не от этого, но факт остается фактом.

— А от чего? — Панкратов обвел глазами собственную спальню, пытаясь вспомнить, куда он вчера от самого себя спрятал бутылку пива. Принес с намерением выпить, потом передумал и сунул куда-то, а куда — вспомнить не мог.

— Захлебнулась, что ли, я точно не понял. Вроде напряжения для летального исхода было недостаточно, она просто потеряла сознание, а потом захлебнулась в ванне. Или твоя благоверная помогла ей это сделать! Что ты молчишь?

— А что я должен говорить? — Бутылка пива нашлась, и Володя, варварски сковырнув пробку о край кровати, жадно припал к горлышку.

— Мне ты ничего не должен! — снова взвился Гарик. — Абсолютно ничего! Кроме, разве что, комментариев! Я жду твоих комментариев на сей счет!

Что ты намерен делать с этой маньячкой?

— Для начала отыскать, — хмыкнул невесело Володя, прислушиваясь к головной боли: та вроде пошла на убыль. — А там посмотрим.

— Ты!.. Ты еще собираешься смотреть? Ее нужно изолировать! И чем быстрее, тем лучше!

Грохот в трубке стал более ощутимым, и Володя всерьез заопасался, уж не бьется ли его друг головой о стену в припадке истового негодования.

Слишком уж он разошелся. Видимо, пришлось попотеть, ужом вертясь перед оптовиками. Лицо фирмы и все такое, а тут менты врываются…

— А если это не она? — опять абсолютно ровным и лишенным всякого чувства голосом предположил Володя. — Если кто-то делает все это за нее?

— Зачем? — Гарик взял такую высокую ноту, что не выдержал и надсадно закашлялся. — Зачем ее кому-то подставлять?

— Ну мне, например. Она же оказалась богатой наследницей. Почему бы мне ее не упрятать в психушку и, заполучив опекунство, не распорядиться ее средствами? А, Гарик? Что скажешь?

— Это не твой почерк. — Гарик настороженно притих и, хохотнув весьма неубедительно, пробормотал:

— К тому же вопрос с опекунством — вопрос спорный. У нее ведь еще мать, кажется, имеется.

— Мать ее числится в без вести пропавших, Гарик, — парировал Володя, заинтересовавшись вдруг ни с того ни с сего маленькой темной точкой в изголовье кровати.

— Откуда ты знаешь? — бесцветным голосом поинтересовался напарник, и стук в трубке неожиданно прекратился. — Это тебе твоя Машка рассказала или как?

— Или как… — Точка над кроватью оказалась пришлепнутым чьей-то рукой комаром. Чьей-то, потому что Володя не уничтожал насекомых таким образом. — Я был там, Гарик.

— Где? — снова засвистел тот. — Где ты был, черт бы тебя побрал?

— Я был в ее родном городе. Как-то выдалось окошко в полдня, я туда смотался и кое-что узнал.

Например, о том, что она богатая наследница. И что мать ее, перед тем как кануть в неизвестность, встречалась с каким-то молодым преуспевающим бизнесменом. Крутая тачка у него, говорят, была.

Кое-кому удалось даже номер срисовать. Вот такие, брат, дела. Так что право опекунства у меня никто оспаривать не будет. По крайней мере все так и выглядит. Так-то вот…

Гарик молчал дольше обычного. Чем-то снова принялся громыхать. Может, в слепой ярости швырял об пол стулья. Может, и в самом деле колотился о стену башкой. Потом вдруг перевел разговор совсем в другое русло и минут через пять, совсем уже было простившись и пожелав в относительном спокойствии провести остаток ночи, жалобно попросил:

— Володь, ты успокой меня, пожалуйста… Это ведь не ты, нет? Это ведь не ты ее подставляешь?

— Нет, — Панкратов безрадостно хмыкнул. — И у меня на это нет пяти причин, как поет Игорек Николаев, а всего лишь одна и весьма прозаичная.

— То есть?

— Я, Гарик, кажется, влюбился в эту дуру… — Выслушав вполне отчетливое чертыхание, Володя дал отбой, не забыв напоследок добавить:

— И, кажется, это всерьез и надолго…

Он нисколько не кривил душой, выболтав о своих чувствах Гарику. И если исказил правду, то только умолчав о степени своих страданий.

Панкратов просто диву давался, как ему было тошно. Вот ведь не думал, не гадал… Казалось, все сумела выпотрошить из него Катька, все успела вымести без остатка, оставив после себя пепелище. ан нет! Оказывается, осталось еще что-то живое в его душе. И вот это-то живое сейчас саднило и кровоточило.

Володя встал с кровати и, смахнув со стены комариную мумию, пошел на первый этаж. Уснуть теперь не удастся, это однозначно. Нужно принять душ, не забыв понадежнее запереться. Он невесело усмехнулся своим мрачным мыслям. Что происходит вокруг, кто знает? Кому понадобилось убивать эту женщину, при этом не забыв намекнуть и ему: вот, мол, и ты смертен… Чертовщина, да и только.

Машка к тому же пропала, и третий день поисков пока никаких результатов не дал.

Он остановился у бокового окна, через которое, предположительно, в его дом попал человек, оставивший ему предупреждение. Оно никогда не закрывалось им на шпингалет. Никогда! Ключ От входной двери под ступенькой. Окна не закрываются. Тут не захочешь, да полезешь в дом.

Володя заперся в ванной и несколько минут изучал свое отражение в зеркале.

Обычное лицо. Самое заурядное, пожалуй. Хорошо хоть, камень в почке перестал мучить — нет таких ужасающих синяков под глазами. А так ведь ничего примечательного. С чего бы это ей в него влюбляться? Из-за денег? Так у нее самой их теперь тоже куры не клюют. Еще каких-то несколько дней, и она вступит в права наследования, и тогда плевать она хотела на его бабки. Своим отношением к ней он тоже похвастаться не может. Да и познакомились они при весьма своеобразных обстоятельствах, романтизма в этом было столько же, сколько в стоптанных армейских сапогах…

Наскоро приняв душ и без обычной тщательности побрившись, Панкратов побрел на кухню.

И только-только расположился за столом с чашкой кофе, как зазвонил мобильник. Верещал тот достаточно долго, чтобы он мог успеть его отыскать в брошенном на спинку стула пиджаке.

— Да! — рявкнул Володя, вновь ожидая услышать визгливый тенорок Гарика. — Чего тебе еще, черт возьми?

В трубку обескураженно посопели, с протяжным стоном зевнули и затем обыденно заявили:

— Володь, я ее нашел.

— Да ну?! — Спина, невзирая на дезодорирующий гель для душа, мгновенно взмокла. — Жива?!

— А то! Ведет себя, правда, несколько странно.

— То есть? — начал орать на позвонившего Панкратов. Подгонять того было занятием безрезультатным, поэтому приходилось сдерживаться из последних сил и, скрепя сердце, вежливо цедить слова. — Что значит странно?

— Как-то бессистемно. Снимает комнату почти рядом с тем домом, где жила до этого с какой-то бабой. Бабу ту вроде замочили. И вроде бы она. Менты, во всяком случае, ищут именно ее. Чего тогда отираться рядом? Сваливать надо, а она по улицам разгуливает. Пацан ее тут засек один.

— Кто?!

— Сосед покойницы. Так, отстойник, а не человек. В ментовке, говорят, знатно пел про нее. И чего она не сваливает-то, а, Володь? Нет системы. Мне не нравится, короче.

— Почему? — Внутри все заныло, а в горле стало тесно воздуху. Если все происходящее не нравится этому парню, значит, дело и вовсе дрянь. Он никогда не станет колыхать воздух понапрасну. — Что тебя настораживает?

— Во-первых, то, что она не пытается вернуться домой, а должна была бы. Во-вторых, она тут посещала библиотеку.

— Как ты узнал об этом? — в который раз поразился профессиональной хватке своего осведомителя Володя.

— Элементарно, Ватсон! — самодовольно хмыкнул тот. — Перед тем, как туда попасть, она кружила по району и у каждого встречного спрашивала дорогу к метро. Намаячила порядком. Там по периметру библиотека, я заглянул на всякий случай.

Девчонка до слов охочая попалась, все выболтала за пару минут. Так вот, твоя жена рылась в подшивках газетных. И после ее посещения пропала страничка со статьей о той самой автомастерской…

Просекаешь, чем пахнет?

— Да! — Дышать стало совсем нечем, а по спине уже бежали ручьи, впору снова становиться под душ. — Что мы успеем сделать? Только давай быстро и без лишних слов!

— Боюсь, что мы немного того, опоздали. — Снова зевок и, видимо, чтобы окончательно добить Панкратова, сокрушительная новость под занавес. — Потому что за ней какой-то хмырь ходит. Вел от самого сквера до дома. Потом хотел меня вести, но передумал и вернулся к ее окнам. Вот такие, брат Володя, дела. Все, я устал. Глаза слипаются. До самого рассвета около ее дома отирался.

— Адрес! — потребовал Панкратов и, заметавшись в поисках ручки и бумаги, принялся сметать кипы журналов и газет с журнального стола на пол. — Черт! Сейчас… Сейчас, давай диктуй! Ага, понял… Это вряд ли. Все. Пока. Расчет вечером.

Спасибо…

Володя еще какое-то время бездумно взирал на клочок газеты, ходивший ходуном в его руке. Потом вдруг скомкал его и забросил в дальний угол гостиной.

Пусть все катится ко всем чертям! Он устал! От всего устал! Какого черта ей понадобилось в этой мастерской? Умная очень! Пожалуй, самая умная!

У нее на хвосте свора милицейских ищеек во главе с каким-то хмырем, не исключено, что их осведомителем, а она решила восстанавливать попранную справедливость.

— Дура! — взревел он вдруг страшным голосом и совсем уже было хотел пустить следом за газетным клочком свой мобильник, когда он снова заверещал. — Да! Слушаю!

— Привет, Володь, это я… — Мягкий вежливый голос давнего приятеля по университету звучал еле слышно. — Я все нашел, что ты просил.

— Гм, привет, — перестроиться с одного собеседника на другого было не так уж просто, тем более что в нем буквально все бурлило от гнева. — Какие новости?

— Новости плохие, Володь. Все, как я и предполагал. Счета почти пусты… Часть аннулирована за долги. А часть…

— Что?

— А часть, причем большая часть, перестала существовать еще тогда. Ты понимаешь, о чем я? — Бывший сокурсник деликатно покашлял в трубку и затем с вежливым напором потребовал:

— Ты ведь понимаешь, что эта информация не может быть использована тобой…

— Я все понял, спасибо. — И они одновременно отключились, не простившись, как обычно.

Вот и все… Или почти все… Недостающих пунктов осталось слишком мало, чтобы не обрести уверенность. С чего же теперь ему начинать?..

Пожалуй, сначала придется навестить эту идиотку, выцарапать ее из той самой квартирки и посадить на цепь в собственном подвале. Чтобы она, не дай бог", не натворила еще чего-нибудь похлеще и не вляпалась в очередную историю, на что была большой мастерицей.

Так он и сделает. Володя метнулся в угол, куда забросил листок с ее адресом. Достал бумажный шарик из-под подставки с бегониями и, тщательно его расправив, сунул в карман. Теперь самое главное — не опоздать…

Глава 18

На улице парило с самого утра, поднимая горячее марево над плавящимся асфальтом, но ей отчего-то не было жарко, ее колотило. Мороз пробирал до самых костей, невзирая на тридцатиградусный зной и джинсовую куртку с длинными рукавами.

Маша уже трижды подходила к гостеприимно распахнутым воротам «Автосервиса» и трижды поворачивала обратно.

Все там оказалось совсем не таким, как ей представлялось. И затрапезная изгородь с проржавевшими воротами нагло врала о канувшем в лету благополучии хозяев автомастерской. Огородившись так непрезентабельно, хозяева, видимо, морочили голову налоговикам и прочим инспектирующим организациям. А, может, просто не считали нужным тратить деньги на изгородь, расходуя их на отделку ремонтных боксов, автомойку, подъемники и помещение для клерков. Все здесь кричало не просто о больших деньгах, а об очень больших.

Стройный ряд дорогих иномарок, мимо которых Маша пробиралась к распахнутым дверям ремонтных боксов, красноречивее всяких слов свидетельствовал о высоком рейтинге данного заведения.

И это ее смущало еще больше. Она шла пешком, и первый вопрос, который любой разумный человек здесь мог ей адресовать, это: какого черта здесь понадобилось этой барышне?

Вариантов ответа у нее не было. На импровизации она была не сильна. Поэтому медленно брела вперед и, словно закланное животное, ожидала скорой смерти.

Внутри бокса было странно безлюдно и прохладно. Высоко поднимая ноги. Маша перешагивала через какие-то промасленные детали и железки в надежде встретить хоть кого-нибудь.

— Эй, девушка! — окликнули ее откуда-то сбоку.

Она повернулась на голос и с удивлением увидела в боковой стене крохотную дверцу, мимо которой прошла, не заметив.

У двери стоял охранник с резиновой дубинкой на боку, кобурой и вполне очевидными намерениями без раздумий пустить все это в ход. На вид ему было лет тридцать — тридцать пять, никак не больше. Высокий, широкоплечий, с огромными надбровными дугами и ежиком коротко стриженных черных волос.

— Добрый день, — пропела Маша как можно приветливее и, хотя не имела ни малейшего представления о том, как это делается, постаралась обаятельно улыбнуться. — А я бреду, бреду, и все никого.

— Я здесь, — лаконично ответил охранник, но суровости в голосе поубавил, видимо, улыбнулась она все же как надо. — Я подойду?

— Возможно. — Не переставая улыбаться, Маша засеменила в его сторону, то и дело спотыкаясь и ойкая.

Блондинка… Вежливая… Обаятельная… Не лишенная приятных мужскому глазу внешних качеств… К тому же, кажется, в меру беззащитная…

Что еще нужно здоровому, одуревшему от жары и несения вахты мужику, чтобы закрыть глаза на некоторые настораживающие моменты. Такие, например, как: что делает эта дамочка на территории автомастерской без тачки? Или почему решилась войти в ворота только с четвертой попытки? Он за ней давно наблюдал и все гадал: войдет или нет.

Вошла. И что дальше?..

Ее длинные ноги, обтянутые светлыми джинсами, все-таки возымели нужное действие. Пока она пробиралась мимо глушителей и развороченных .дисков, он не сводил с них глаз. А когда до него оставалось всего каких-то пару метров и ей пришлось перелезать через наваленные горой покрышки, причем делать это достаточно виртуозно и с выдумкой, бдительность стража окончательно была усыплена.

И он даже подал ей руку, чтобы она спрыгнула на бетонный пол.

Маша, как ей показалось, грациозно приземлилась, и ее грудь оказалась в опасной близости от широченной груди охранника.

— Привет, — выдохнула она едва ли ему не в ухо, поскольку роста тоже была немалого.

— Привет, — сипло выдавил охранник и, подхватив Машу под руку, увлек в сторону двери. — Идем сюда, там нам не помешают.

Они вошли в помещение, и он тут же закрыл за собой дверь. Маша огляделась. Небольшая комната, в которой одну стену заменяло огромное стекло с видом на въездные ворота. Странно, что она не заметила этого с улицы. Перед витражом стоял огромный стол с телефонами, высокое кожаное кресло. Телефонов Маша насчитала аж пять штук. Пара мониторов с дрыгающимися картинками помещения, территорию которого они только что покинули. И неудобная больничная кушетка в дальнем углу. Она быстро отвела от нее глаза и, с пониманием дела кивнув на стекло и мониторы, одобрительно пробормотала:

— Комар не проскочит?

— Так точно. — Парень встал у двери, преграждая ей путь и, поигрывая дубинкой, вовсю ей разулыбался. — Итак, слушаю тебя, красавица. Что заставило тебя проникнуть на территорию и с какой целью? Тачки у тебя нет. Зашла не сразу, а все топталась у ворот… Воровка?

— Шутишь! — закономерно возмутилась Маша. — Я надеялась, что здесь людно. Хотелось найти одного человека, а тут все словно вымерли.

— На собрании. Три дня ждали хозяина, не работали. Он у нас все больше по заграницам. Сейчас в конторе заседают, выяснялки там у них какие-то.

А кого тебе надо-то? Может, я помочь смогу?

Ему очень хотелось быть ей полезным. Это даже она своим непросвещенным в вопросах флирта умом понимала. Парень просто расточал благодушие, но Маша все медлила. У нее еще ни разу в жизни не случилось чего-то запросто. Чтобы вот так вот прямо с первого попадания ей взяло и повезло.

Что-нибудь обязательно пойдет не так. Либо физиономия человека из газетной вырезки окажется охраннику незнакома. Либо он не захочет с ней об этом разговаривать. Либо что-то еще. А тут еще вид застеленной одеялом кушетки внушает опасение…

— Я ищу вот этого человека, — решилась она наконец, вытаскивая из кармана газетный снимок. — Для меня это очень важно, поверь. Если ты имеешь какие-то сведения, то я готова заплатить…

— Интересно, чем? — насмешливо фыркнул парень, оглядев ее всю с головы до ног, в пыльных кроссовках, но снимок в руки взял.

Он развернул его и несколько минут пристально разглядывал фотографию мужчины. Не поленился даже прочесть сноску под портретом, смешно при этом шевеля полными губами. Потом вернул ей снимок и молчал долгих три минуты.

— Где его найти? — с мольбой, глядя прямо ему в глаза, спросила Маша.

— Не знаю, — буркнул он и отвел взгляд.

«Знает! — обрадовалась Маша. — Точно же знает! Просто не хочет или не может говорить. Или в этом заведении наложено табу на любого рода болтовню…»

— Слушай, тебя вообще как зовут? — Маша мягко тронула парня за предплечье, поразившись твердости мускулатуры.

— Без разницы, — грубо отрезал он и руку ее со своей стряхнул, попутно добавив:

— Не знаю я ничего и никого. Работаю недавно. Поняла?

— Почти, — еле слышно прошептала она, отворачиваясь к окну. — Жаль Я так надеялась…

— Жениться, что ли, обещал? — насмешливо протянул охранник за ее спиной.

— Издеваешься? — возмущенно фыркнула Маша. — Чтобы я вышла замуж за такого урода?

Наконец-то она попала в цель. И не просто в цель, а в самую десятку, потому как охранник шумно выдохнул, негромко чему-то рассмеялся и затем с заметным облегчением в голосе пробормотал:

— А и верно! А то, думаю, неужели и эта дамочка следом за этим альфонсом припустилась? Ладно та, тут все понятно. Но ты!.. Ему с тобой по одному полю ходить не положено.

— О ком ты? — небрежно смахивая несуществующую пыль со стола, поинтересовалась Маша как бы ненароком, так и не повернувшись к парню. А ну как выдаст собственное ликование каким-нибудь небрежным жестом. — Неужели этот гад еще кого-то сумел обмануть?

— Тебя обманул? — Охранник заметно расслабился и, оторвавшись-таки от дверного проема, уселся в свое кресло.

— Еще как! — воскликнула Маша, на ходу соображая, как бы ей поубедительнее соврать. — Втерся в доверие к моей тетке. Наврал ей с три короба, выкружил у нее деньги и исчез. А она, бедная, все продолжает ждать, что он наконец вернется и поможет ей с обменом квартиры. И уж если не поможет, то деньги хотя бы вернет. Ты не представляешь, каких трудов мне стоило выйти на его след!

Он же выдавал себя за агента по продаже недвижимости…

— С такой-то рожей?! — Парень фыркнул и, не выдержав, захохотал. — Ты-то где была все это время, что он сумел так твоей тетушке мозги засорить?.. Н-да, попали вы, девчонки, скажу я вам.

— Почему? Его, что же, здесь нет? — Маша часто заморгала, пытаясь прогнать несуществующие слезы. — Что теперь… Только-только обрадовались, наткнувшись на эту статью, и тут вдруг опять концы обрываются… Слушай! Мы тебе одну треть этих денег отдадим, если поможешь его разыскать!

— Да как я тебе помогу, если он сразу после той аварии отсюда срулил?! — выпалил в сердцах парень и, поняв, что только что выдал себя с головой, зачастил:

— Знала бы ты, скольких неприятностей нам это стоило! Как только официальное заключение экспертов легло на стол нашего босса, так все…

Начались такие экзекуции… Половина штата за ворота вылетела. Такие парни хорошие… Я чудом уцелел, и то потому, что в то время с переломом в больнице лежал. А этот урод!.. Найти бы его, на куски бы порезал!..

«Не ты один охотник до этого…» — подумала Маша, боясь даже дышать в сторону охранника, неожиданно заговорившего с такой прытью.

— Только разве его достанешь… Тут ведь им не только менты, кое-кто из крутых интересовался.

А они ребята достаточно серьезные. Все бесполезно. Как сквозь землю провалился. Либо сгинул где, либо…

— Либо?

— Либо крыша все же у парня была круче некуда. И спрятать его смогли так, что комар носа не подточит. Поговаривали тут про одного его постоянного клиента. Но так тихо поговаривали! Так тихо.., почти шепотом… И ты не смотри на меня, все одно не скажу, кто такой.

— Потому что не знаешь? — предположила Маша, усаживаясь на край стола. Ноги опять перестали ее слушаться, а ухнуться в обморок на виду у охранника она считала, по меньшей мере, неприличным. — Или имеется какая-нибудь еще причина?

— Ишь ты! — Он мечтательно погладил взглядом ее коленки и с явной неохотой пробормотал:

— Пожить хочется, ты знаешь!

— Что, так худо?

— А то! Был тут у нас один.., разговорчивый.

— И что?

— А ничего. В аварию попал. Умер на операционном столе. Я не хочу…

— Ладно, поняла… — Маша встала и неуверенной походкой двинулась к двери. Она до последней минуты надеялась на то, что парень ее окликнет и что-нибудь да скажет. Но он упорно отмалчивался.

Тогда ей ничего не оставалось делать, как остановиться, и, отчаянно давя на жалость, попросить:

— Скажи хотя бы, кто еще искал этого человека, кроме меня? Ты обмолвился в самом начале разговора о том…

— Я помню, — перебил ее охранник и полез в стол. Выдвинул ящик, достал журнал и, полистав его, ткнул пальцем в разлинованную строку. — Вот она. Это я скорее для себя, чем для дела. Мало ли что… Может, когда-нибудь да понадобится. Видишь, не ошибся. Женщина.., средних лет, среднего роста. В спортивных лиловых брюках…

"О господи! — мысленно простонала Маша, поняв, что след в след ступает за покойницей. — На кого же она сумела выйти? Неужели тот страшный человек, которого все здесь боятся, это тот, с которым она встречалась накануне своей смерти?

И у него огромный черный джип…"

— Слушай, — перебила она цитирующего собственные записи охранника. — У того, о котором ты боишься мне рассказать, черный «Лендкрузер»?

Стекла тонированные и…

— Пошла вон! — прошептал побелевшими губами охранник и даже замахнулся на нее журналом. — Пока я тебя вот этой самой дубинкой по бокам не отходил. Ходи отсюда!..

Больших подтверждений уже не требовалось.

Его испуг красноречивее всяких слов свидетельствовал о том, что она попала в самую точку.

Как она потом перебиралась через завалы покрышек и спотыкалась о промасленные детали, Маша помнила смутно. Но то, что сделала это быстро и не оглядываясь, запомнила отчетливо.

Она почти бегом пересекла дворовую площадь автомастерской, не забыв с силой ударить ногой по скрипнувшей воротине.

— Не хулигань, красивая! — крикнул кто-то, и в спину ей полетело дружное мужское улюлюканье.

Видимо, разборки с начальством закончились, и народ повалил из офиса. Вовремя она уложилась, ох как вовремя! Пробираться сквозь строй мужиков в таком состоянии она бы не смогла. Либо упала, либо разревелась.

А пореветь и в самом деле хотелось. Все, буквально все стало ясно! Все мгновенно встало на свои места, стоило крупным каплям пота выступить над верхней губой охранника, а смертельной бледности выплыть на его щеки. Он даже журналом на нее замахнулся, правда, не вполне убедительно, а как-то неловко, будто руки у него мгновенно отказались слушаться…

Итак, большой человек, произносить вслух имя которого так боялся охранник, оказывается, на самом деле ездит на черном «Лендкрузере». С неизвестным обладателем такой машины встречалась ее бывшая напарница. Она очень спешила на эту встречу и сильно нервничала при этом: видимо, на кон было поставлено слишком много, раз она не побоялась оставить Машу одну в своей конуре. Что она там, помнится, говорила о том, что Панкратов, уезжая от Маши на расхристанной машине, пересаживается потом в шикарный джип?.. И именно черный джип Маша видела, когда совершала одну единственную вылазку в соседнее село.

Панкратов… Значит, это все-таки он…

Да, все сходится…

Он достаточно влиятельный человек, поэтому вполне мог быть угрозой для жизни простых людей и внушать им ужас одним фактом своего существования.

Его жена, по словам, богатая наследница, погибает при загадочных обстоятельствах, то есть попадает в аварию из-за технической неисправности автомобиля. Экспертами было установлено, что эта неисправность была нанесена автомобилю умышленно. И сделано это было слесарем из авторемонтной мастерской, который потом пропадает в неизвестном направлении. Маша еще могла бы поверить, что Панкратов тут совсем ни при чем, если бы с точностью не знала это самое направление, в котором испарился виновник гибели Катерины.

Правда, знаком ей этот человек был совсем под другим именем, но это ничего не меняло. Его лицо она узнала бы из тысячи, если бы даже под ним бы значилось: В. И. Ленин.

Что теперь? И куда теперь? Хотела правды и получила ее. Идти в милицию и рассказать там все, о чем успела узнать и что сумела понять? Поступок, достойный идиотки. В милиции будут крайне рады принять ее в свои тесные объятия и застолбить за ней право обладания тюремной койкой.

И весь ее лепет будет расценен ими, как бред сивой кобылы. Тогда что?..

Почти полдня она проездила в переполненном транспорте, пересаживаясь с автобуса на троллейбус и наоборот, но так ничего и не придумала. Потом почувствовала вдруг, что дико проголодалась, и завернула в первую подвернувшуюся забегаловку. Полупустынный подвальчик исходил запахом квашеной капусты и подгорелого мяса. Оказалось, что это вовсе не мясо, а сосиски, но изрядно подгоревшие. Подавались они со слегка припущенной в свином сале квашеной капустой. И блюдо, так неаппетитно пахнувшее, именовалось «венской закуской».

— Больше ничего нет? — Маша повертела тарелку, с подозрением взирая на блеклую капустную размазню в обрамлении двух изогнувшихся, точно в агонии, сосисок.

— Не нравится? — Разбитная официантка с пониманием хмыкнула. — Ничего нет, дорогуша.

Только кофе. А, чипсы еще есть. Вот они съедобные.

А все остальное… Все остальное — через дорогу.

Маша проследила за ее кивком и через полуподвальное окошко меж снующих ног разглядела шикарно оформленный ресторанный вход.

— Ресторан?

— Он самый. Там все, что захочешь, только за баксы. А тут даже не за рубли, за копейки. Так что ешь, не сомневайся. Сейчас еще кофейку принесу.

Она ушла, а Маша, обреченно вздохнув, воткнула вилку в подгоревшую сосиску. На вкус она оказалась еще хуже, чем выглядела. А тут еще перед глазами размазня из перекисшей капусты, источавшая убойный запах сала. Поэтому, чтобы ее не стошнило прямо в тарелку, Маша сочла за благо уставиться в окно и, пытаясь отвлечь себя, принялась разглядывать посетителей ресторана.

Вопреки утверждениям официантки ресторанная публика была разношерстной. По ступенькам поднимались и сбегали вниз и в претенциозных костюмах, и в хлопковых рубашках навыпуск. Длинные юбки, короткие, совершенно пляжные платьица, обнажающие уже успевшие загореть стройные ноги. Обеденных залов наверняка было несколько, вмещали они всех желающих и отвечали самым разнообразным вкусам. Один мужчина в облегающей футболке, вяло переставляющий ноги вверх по лестнице, привлек вдруг ее внимание. Что-то в нем показалось ей знакомым, хотя она могла и ошибаться. Маша привстала, пытаясь получше рассмотреть его, но тут весь обзор загородил подъехавший к остановке автобус. Она вскочила с места и, швырнув на стол деньги, заспешила к выходу, не представляя, что будет делать, если этот мужчина окажется тем самым человеком: окликнет его или просто замрет в отдалении. А может, понаблюдает за ним какое-то время. Имело ли все это смысл, она тоже не знала. Просто увидела в толпе знакомый силуэт и побежала. Не дождавшись светофора, помчалась подземным переходом. И когда выбралась наконец на противоположную сторону улицы, то дышала, словно загнанная лошадь. Волосы выбились из-под кепки, и она сняла ее, рукавом вытирая со лба пот. Футболка, джинсы, куртка — все будто влипло в тело.

Конечно, мужчина уже ушел. Не мог же он подниматься по шести ступенькам вечно, как бы медленно при этом он ни переставлял ноги. Пойти за ним следом? Куда? Если залов несколько, она может блуждать по ним до вечера, тогда как он в это время может выйти из другого и исчезнуть в неизвестном направлении. Да и он ли это был вообще?

Мало ли в Москве людей, похожих друг на друга?

Да сколько угодно. Таких вот идиоток, как она, возможно, мало, а что касается остальных…

Неожиданно в глазах потемнело, и на нее вдруг накатила такая усталость, что Маша, отойдя к боковой колонне слева от входа, опустилась прямо на ступеньки.

Люди спешили мимо. Кто-то не обращал на нее внимания. Кто-то с мимолетным изумлением взирал на молодую женщину, усевшуюся прямо на ступеньки и спрятавшую лицо в ладони. А кто-то даже тронул ее за плечо и участливо поинтересовался, не плохо ли ей. Что она могла сказать в ответ? Как ей?

Конечно же, плохо! Ей очень плохо. Но до ее бед никому из них нет дела. Они забудут о ней через пару шагов. Поэтому она лишь равнодушно дернула плечом и успокаивающе улыбнулась, хотя с превеликим удовольствием бы сейчас всласть поплакала и попричитала, себя жалеючи.

Что она вообще делает в этом многомиллионном городе? Зачем она здесь? Кому она здесь нужна? Что-то пыталась делать, что-то узнать. Куда-то шла, возвращалась, снова шла. И в итоге финишировала у той самой отправной точки, с которой стартовала. Одиночество… Это ее удел, и нечего пытаться с этим бороться и хвататься за соломинку. Изменить уже ничего нельзя. Нужно просто заставить себя отказаться от всего, послать все и всех к чертовой матери, взять и уехать.

Денег осталось очень мало. Но можно… Можно будет попробовать одолжить на дорогу у супругов-соседей. Они хоть и шумноватые, но вполне доброжелательные. Пару раз за эти несколько дней даже приглашали ее к ужину. Они дадут ей в долг денег, и она сможет вернуться домой. Там у нее квартира.

Бизнес покойного мужа, который, может статься, уже развалился к этому времени, а может, и нет. Но счета-то наверняка в целости и сохранности. Так что без средств она не останется. Можно будет поискать работу. В свое время она была неплохим специалистом. К тому же новость о пропавшей без вести матери требовала внимания. Вот чем следует заняться в первую очередь, а не скитаться по Москве в поисках алиби для подлеца Панкратова. Алиби нет и быть не может. Он виновен. И то, что она, кажется, успела в него втрескаться по уши, ничуть не умаляет степени его вины…

Палящее солнце ушло наконец за плотную гряду облаков, и стало немного легче дышать. Маша встряхнула бейсболку и натянула ее на голову козырьком назад. Встала и совсем уже было собралась двигать на автобусную остановку, когда напротив нее остановился тот, за кем она бежала с прытью гончей.

— Маша! — изумленно выдохнул он и развел руки в стороны, словно собирался тут же обнять ее. — Кого угодно ожидал здесь встретить, но только не тебя! Сижу обедаю. Вдруг вижу молодую даму, распластавшуюся на ступеньках… Присмотрелся повнимательнее, а это ты! Что здесь делаешь?

— Тебя жду, — просто ответила она и подошла ближе. — Представляешь, какая ерунда получается… Ты тот человек, которого мне меньше всего хотелось бы видеть рядом с собой, но случилось так, что именно в тебе я сейчас нуждаюсь.

— Во мне?

— В тебе, Гарик, в тебе! — Маша повертела головой по сторонам. — Ты на машине?

— Конечно. — Гарик небрежно махнул рукой в сторону малиновой «Субару». — Подвезти?

— Да.

Маша безропотно последовала за человеком, который еще совсем недавно возглавлял список ее личных врагов, села на переднее сиденье и, захлопнув дверцу, с облегчением вытянула ноги. В машине на малых оборотах работал кондиционер и было в меру прохладно. Приятно пахло кожаной обивкой кресел и антитабачным освежителем воздуха, который болтался в бархатном мешочке на ветровом стекле.

— Хорошо как… — расслабленно пробормотала Маша и, закинув на заднее сиденье кепку, начала расстегивать куртку. — На улице так жарко.

— Да, а ты что-то совсем не по погоде. — Гарик завел машину и, чуть повернувшись к ней, спросил:

— Куда?

— К тебе. — И с пониманием отреагировав на его изумление, она повторила:

— К тебе, конечно же, к кому же еще. Давай, давай, поезжай. Не терпится принять душ и съесть чего-нибудь.

— Ну ты.., даешь! — Гарик тронул машину с места. — Володька знает, где ты?

— Нет, а должен? — Она легонько тронула его за локоть. — Ты расслабься, Гарик, я ведь не собираюсь соблазнять тебя. И поэтому с твоей порядочностью ничего не случится. Мне просто нужно принять душ, перекусить и поговорить с тобой кое о чем. И может статься, что и предостеречь.

— Йохо-хо! — издал Гарик гортанный клич и тут же принялся хохотать, едва не задев бампером молодую чету на светофоре. — Меня?! Предостеречь?! Машка, ты и на самом деле еще тот экземпляр! Что же, интересно, мне может угрожать?

— Не что же, а кто же, — ничуть не оскорбилась Маша. — И зря ты так веселишься. Когда ты обо всем узнаешь, тебе будет не до веселья. Потому что тот человек, которому ты все это время помогал, которого ты вытягивал из одной передряги, чтобы он тут же оказался в другой… Так вот этот человек — подлец и убийца!

Гарик так нажал на педаль тормоза, что Маша едва не вышибла лбом ветровое стекло. Какое-то время он смотрел на нее, будто видел впервые. Потом перегнулся через нее, открыл дверцу машины и приказал:

— Пошла вон отсюда, сука!

Маша не двинулась с места, приблизительно такой реакции и ожидая. Не был бы Гарик другом Панкратова, если бы отреагировал по-другому.

— Я сказал, пошла вон! — повысил он голос и снова навис над ней, пытаясь выпихнуть из машины.

— Я никуда не уйду, пока ты меня не выслушаешь. — Подняв на него глаза, Маша укоризненно качнула головой. — Всего-то и дел — выслушать меня. И пожалуйста, Гарик, я очень устала. Отвези меня к себе…

В ее темных глазах будто скопилась вся вселенская скорбь. В обрамлении острых стрелок ресниц они казались почти бездонными и так, черт возьми, жалобно смотрели прямо на него, что, наплевав на все внутренние протесты, он сдался.

— Хорошо, едем. — Он потихоньку вырулил на дорогу и нетерпеливо переключил скорость. — Но если твои доводы не покажутся мне убедительными, я.., я сдам тебя ментам! Да, да! Не надо на меня так смотреть, дорогуша! Они были у нас на фирме и задавали вопросы. И делали это в присутствии наших потребителей, черт бы все побрал на свете!

И я не знал, куда мне себя девать от стыда. А этот придурок, твой бишь супруг, только улыбался мне в ответ. Вы с ним словно сговорились свести меня с ума. Словно само провидение свело вас вместе, чтобы сводить с ума нормальных…

— Остынь, Гарик. Провидение тут ни при чем.

Все было тонко и точно рассчитано. — Она невидяще смотрела на пробегающие за окном дома и проспекты, рассеянно покручивая в пальцах пуговицу на куртке. — И наш брак… Господи, у меня даже язык не поворачивается именовать этим словом то, что произошло. Это даже фарсом назвать страшно.

Это было одним из пунктов его чудовищного плана.

— Но он говорил мне, что все произошло случайно, — возразил Гарик, миновав пару кварталов и въезжая во двор двухэтажного дома.

— Нет. Не верь ему. В этом деле ничего не произошло случайно. Все было спланировано от начала до конца. Он очень умело играл на слабых местах людей, изучив их предварительно с поразительной доскональностью. Пора со всем этим заканчивать. И мы с тобой сделаем это.

— Мы?! — Гарик судорожно вцепился в руль и, стараясь слизнуть крупные капли пота над верхней губой, проверещал фальцетом:

— Ну почему мы?

Какого черта ты меня во все это вовлекаешь? Это ваши проблемы, и вам их разгребать. Я не хочу ни во что ввязываться. Все!

Он выбрался из машины, громко хлопнув дверью, и пошел к воротам подземного гаража. Маша минуты три смотрела ему вслед, потом, тяжело вздохнув, тоже вылезла из машины и огляделась.

Дом, выстроенный в конце восьмидесятых, был заново отремонтирован уже в новом столетии и поделен на четырех хозяев. Причем каждый из них владел двухуровневыми квартирами, и, судя по огромным проемам окон, квартирами с высоченными потолками. Гаражей было ровно столько, сколько хозяев. Именно такое количество въездов в подземные ворота насчитала Маша, внимательно все оглядев.

Вокруг дома было разбито множество цветников в обрамлении диковинных кустарников и деревьев. И все это хозяйство было обнесено кованой изгородью с надписью на воротах «Частные владения».

У Панкратова такой надписи на заборе не было. И дом его, хотя он и владел им единолично, не произвел на нее ошеломляющего впечатления, в отличие от этого. Не было в нем такого шика, что ли Все там отдавало какой-то заброшенностью и необжитостью. А может, все это было лишь игрой ее предвзятого воображения, кто знает…

— Иди сюда! — грубовато окрикнул ее Гарик, стоя перед металлической дверью с левой стороны дома, потом немного смягчил тон и добавил:

— Будь гостьей в моей скромной обители, Мария Ивановна…

Скромная обитель мало сказать была роскошной, она была изысканно роскошной. Если комод, то восемнадцатого века Если картина на стене, то непременно подлинник Если ковер под ногами, то обязательно ручной работы.

— И как тебе мой дом? — Гарик нетерпеливо сверкнул в ее сторону черными глазищами.

— Очень мило, — промямлила Маша, которая вдруг потерялась в своем джинсовом костюмчике среди этой роскоши — А где у тебя здесь ванная?

— Хм, — слишком уж многозначительно хмыкнул Гарик, мазнув откровенным взглядом по ее высокой фигуре. — Какой тривиальный вопрос, не находишь? Не успели мы переступить порог, как девушка запросилась в ванную, а потом…

— А потом я попрошу у тебя поесть! — скороговоркой выпалила Маша, покраснев до корней волос и мгновенно почувствовав себя голой. — И прекрати так смотреть на меня, Гарик! Это…

— Это что? — Он вдруг шагнул к ней, став почти вплотную.

— Это непорядочно, — она отступила, осознав как-то вдруг и сразу всю двусмысленность своего положения. — К тому же у меня к тебе серьезный разговор.

— Ну что же, разговор так разговор. Идем, покажу, где ванная.

Гарик пошел темным извилистым коридором, увлекая ее все дальше и дальше от спасительной входной двери. Конечно, она не думала, что он сейчас вдруг остановится и набросится на нее, но когда заперла за ним дверь в ванную, ей стало намного спокойнее.

— Халат на вешалке, — крикнул ей уже из-за двери Гарик. — Его еще никто ни разу не надевал.

Что будешь есть?

— Мне все равно, — крикнула в ответ Маша, не в силах заставить себя выйти к нему.

— Мясо? Рыбу? — продолжал надрываться по ту сторону двери Гарик.

— Да!

— Что да?!

— Мясо, если можно. — Маша открыла воду и принялась стаскивать с себя насквозь пропитавшиеся пылью и потом вещи.

«И отстань от меня наконец!» — хотелось еще ей добавить, но Гарик с вопросами закончил. Видимо, ушел готовить ей мясо. Пусть себе похлопочет. Настроение у него, кажется, пошло по нарастающей, если позволил себе свои обычные вольности на ее счет. Ну и пусть. Пусть лучше он будет таким, каким она его привыкла видеть. А тот, перепуганный и растерянный, которым он ей показался в машине, ее сильно настораживал. Можно, конечно же, и за друга попереживать, но не до такой же степени, что пот прошибает и руки до синевы в руль вцепляются. Ладно, с этим ей тоже придется разобраться со временем. И разберется непременно! Коли уж в хитроумных ходах Панкратова сумела не запутаться, то уж Гарика ей прочесть — раз плюнуть. Она им еще всем покажет, чего стоит в этой жизни. Это Нинка-дура решила на чужих секретах себе состояние сколотить, потому и в ящик сыграла преждевременно. Она, Маша, пойдет другим путем. Ей денег не надо.., чужих. У нее и своих хватает. Вот разберется тут со всеми умниками и уедет домой. И начнет там новую жизнь, о которой давно и безуспешно мечтала…

Вода выбивалась из крана бурным потоком, вспенивая мыльные брызги в крохотные айсберги и отдаваясь оглушительным ревом в ушах. В окно под потолком врывались солнечные лучи, играя в изумрудных листьях папоротников, которыми были увешаны все стены.

— Красиво… — прошептала Маша и непонятно чему улыбнулась. — Все будет хорошо. У меня все будет хорошо…

Ей и на самом деле верилось в то, что она стоит на пороге новой жизни, которая будет много лучше, чем вся ее предыдущая. Она просто не знала, что мужчина, мечущийся сейчас по первому этажу своей шикарной квартиры, совсем не разделяет ее точки зрения.

Он трижды подходил к двери ванной и заносил руку для стука, но трижды отступал. Потом возвращался в кухню, влезал под крышку сковородки и, убедившись, что с жарящимся мясом все в порядке, вновь начинал метаться.

Как ему поступить с ней? Что делать ему? Не с ней, не с ним, а как ему лично определиться с самим собой? Он знал, что далек от совершенства, знал, что его адвокатская практика и клятвопреступление идут рука об руку, и сподличать ему так же просто, как, скажем, кому-то сходить утром в туалет.

Но он никогда и никого не убивал. Даже в раннем детстве, когда ровесники истязали дворовых кошек и подбивали из рогатки воробьев, он не принимал в этом участия. Нет, смотреть он смотрел. И даже без должного содрогания смотрел, но вот чтобы самому…

— Черт! — рыкнул Гарик и уронил крышку от сковородки на пол, больно обжегшись.

Мясо получилось сочным и аппетитным на вид.

Он выложил его на тарелку и, подумав, обильно посыпал мелко нарубленной кинзой. Потом достал два пузатых фужера и бутылку белого вина. Может быть, она и не захочет с ним пить, но предложить все же стоит. Так сказать, для того, чтобы снять напряжение… Что-то она там долго плещется. Не уснула ли? Слишком уж измученной выглядела, когда он заметил ее сидящей на ступеньках ресторана.

Измученной и заброшенной. Что-то похожее на жалость шевельнулось тогда в его душе. Но стоило этой дрянной бабе открыть рот, как вся его жалость улетучилась. Нет, ее просто нельзя рассматривать как человека. Как самку — да, это сколько угодно.

Природой ей было отмерено всего вдоволь, тут не поспоришь. Он даже, помнится, неловкость почувствовал, наткнувшись рукой на ее грудь, когда пытался вытолкнуть из автомобиля. Ноги длинные и достаточно красивые. Талия, грудь, плечи — все в полном соответствии со стандартом. Он все это сумел преотлично рассмотреть в день их с Володькой бракосочетания. Ну сподличал, сподличал в очередной раз, купив ей платье, больше напоминающее ночную сорочку. Слишком уж велико было искушение поизмываться над самозванкой да заодно и разглядеть ее как следует, коли уж случай представился.

Гарик поднял глаза к потолку. Левее на пару метров располагалась его ванная комната. И там сейчас купалась Машка. Вся такая.., такая голая и соблазнительная. Кожа наверняка зарозовела от воды и мыла. Он знал эту особенность у блондинок. От горячей воды их кожа начинала светиться розовым изнутри, будто жемчужина. Володька эту особенность отмечал еще там, на Севере. Говорил, что кожа ее отсвечивает, словно спелое яблоко в густой листве. Нет, сравнение с жемчужиной ему лично нравится куда больше.

Сейчас она наденет его новенький халат. Темно-синего цвета, он как нельзя лучше подойдет к ее светлым волосам. Она наверняка их вымоет и распустит. Но даже если поднимет кверху, тоже ничего. Шея будет открытой для.., для поцелуев, черт бы все побрал. Да, да, да! Он хочет ее! Точно! Вот в чем причина его неприязни к ней. Надо же, как все просто. Гарик ошалело поводил головой и, опустив глаза в пол, обессиленно осел на мягкую скамью.

Он же с точностью до секунды помнил тот момент, когда она распахнула дверь вагончика и, кутаясь в простыню, уставилась на него своими странными глазищами. Это он только потом понял, в чем странность, но поначалу опешил. Ресницы…

Они были чудовищно непропорциональной длины.

Острые, будто стрелки на часах, и черные. Оттого и взгляд казался диковатым.

Он быстро тогда пришел в себя, начал ерничать и, кажется, даже оскорблять ее. Суметь бы сейчас взять себя в руки с такой же поспешностью. Но подняв глаза на дверной проем, где немым изваянием застыла Маша, Гарик обмяк окончательно.

— Машка-а-а… — сипло пробормотал он и замер, боясь дышать.

Все было много хуже, чем он себе представлял.

Халат не просто шел к ее светлым волосам, он как нельзя лучше оттенял ее внешность и с безобразной точностью обрисовывал ее всю. Кто же мог представить, что ткань так тонка?! Так непозволительно тонка… А волосы! Что она сотворила с волосами? Мало было их вымыть и расчесать как следует. Надо было так их заколоть, что отдельные пряди спадали на лоб и виски, соблазнительно скользя по шее. А кожа… Кожа и вправду отливала перламутром.

— Что? — Ее темные глаза диковато сверкнули в его сторону. — Что случилось здесь с тех пор, как я ушла?

— Ничего, а что? — Гарик изо всех сил зажал ладони меж коленей, боясь, что когда она пойдет мимо, он непременно схватит ее за поясок халата и потянет его, и тогда…

— Выглядишь странно! — Маша села в самый угол и, закатав рукава халата повыше, склонилась над тарелкой. — Кинза? Ум-м, обожаю! Гарик, ты прелесть! Лук, укроп — терпеть не могу. А кинзу обожаю. Можно я поем?

— Что? — дернулся он, словно от удара, когда она протянула обнаженную почти до плеча руку и тронула его. — А, да, конечно! Слушай, выпить хочешь? Вино хорошее.

— Вино? — Она на мгновение замерла с кусочком мяса у самого рта, потом вернула вилку на край тарелки и согласно кивнула. — Наливай. Эти несколько дней были для меня сущим кошмаром. Дни смешались с ночью и вырывались лишь отдельными эпизодами, причем не самого лучшего свойства. Наливай!

Они выпили по бокалу, и Маша с жадностью набросилась на мясо.

— Надеюсь, что ты есть не хочешь? — бормотала она с набитым ртом. — Потому что я тебе ничего не оставлю! Да, вот такие дела, Гарик. Вот такая у тебя нынче гостья хамоватая.

Гарику было не до комментариев. Он сидел напротив Маши и, наливаясь желчью, с каждой минутой все сильнее завидовал Панкратову. Такого давно не было. Очень давно. Он помнил, чем это кончилось тогда. Сейчас этого делать было нельзя.

А что было можно? Схватить ее и утащить в свою спальню? Это не вариант. Тогда что? Так… А что она там хотела рассказать ему о Панкратове? На что хотела открыть глаза и предостеречь? Так, так, так…

Может, в этом что-то да есть? И отсюда как раз все можно будет раскрутить себе во благо…

— Маш, — Гарик дождался, пока ее тарелка не опустеет и, понизив голос до доверительного полушепота, спросил:

— Так чем ты мне хотела помочь?

— Я? — После ванны, вкусной еды и бокала вина для подобных мыслей в голове осталось мало места, поэтому она не сразу поняла, что он от нее хочет, а поняв, сразу поскучнела. — Гарик, дай мне немного отойти от всего. Поверь, это такое.., такое дерь.., такое нехорошее дело, что просто не хочется сейчас портить атмосферу.

— А у нас с тобой атмосфера? — Молниеносно отреагировав, он поймал ее руку и притянул к своим губам. — Машка, ты такая… Такая славная.

— Я?! — еще больше удивилась она, но отчего-то не поспешила высвободить руки. — Помнится, ты был несколько другого мнения обо мне.

— А как бы ты хотела, чтобы я реагировал на тебя? Начал восторгаться девушкой своего друга?! — возмутился Гарик, сокращая расстояние между собой и Машей, незаметно съезжая по скамейке в ее сторону. — Надо было орать на весь ваш поселок, что как только ты открыла мне дверь в этой дурацкой тоге…

— Это была простыня. — Маша вдруг смутилась, почувствовав своим бедром бедро Гарика.

— Плевать! Простыня, тога, что это меняет? Ты смутила меня и моментально окрутила, как говорят бабы на базаре.

— Я окрутила? Ну ты даешь!

Его рука легла ей на талию, и Маше стало трудно дышать. Ей совсем не того было нужно от друга своего фиктивного мужа. И ей самое время сейчас было встать и выйти из кухни, с тем чтобы дать ему время немного успокоиться. А успокоиться ему и в самом деле было нужно. Дыхание участилось. Глаза потемнели, хотя, казалось бы, куда уж темнее.

А руки предательски ласково поглаживали ее по позвоночнику.

— Гарик! — предостерегающе крикнула Маша, когда поясок халата заметно ослаб и полы поползли в разные стороны. — Тебе нужно остановиться!

Я не за этим здесь!

— Маша, прекрати надо мной издеваться! — прохрипел он ей в самое ухо и принялся судорожно хватать ее за плечи, стаскивая с них тонкую ткань. — Я и так слишком долго ждал!

"Какие банальные, дурацкие слова, господи, — думала Маша, вяло сопротивляясь наскокам импульсивного Гарика. — Неужели нет других, способных не так грубо искажать правду?.. Он хочет меня, это очевидно. — Так и сказал бы об этом прямо.

Зачем врать о каком-то давнем чувстве, затаенной страсти… Какая чушь! И почему его руки делают все так не правильно? Мне от этого ни хорошо и ни плохо, мне никак от его прикосновений…"

— Гарик, я не хочу тебя! — спокойно заявила Маша в его макушку, когда он склонился над ее грудью. — Это не правильно, я знаю, но когда ты меня трогаешь, я думаю об этом мерзавце! Вот такая ерунда получается…

Он отпрянул от нее с резвостью дикой кошки и даже, кажется, зашипел так же злобно. А, нет, это он в очередной раз обозвал ее. Так-то вот! То люблю-хочу, а то сразу и сволочь!

Гарик исподлобья смотрел на нее долгих пять минут, потом тяжело вздохнул, отодвинулся и, взъерошив темные волосы, выдохнул:

— Извини, совсем потерял голову. Ты очень…

Очень соблазнительная… Извини, Маш… Выпьешь еще? Нет? Ну и ладно. Я один выпью.

Он схватил бутылку и, припав прямо к горлышку, опрокинул в себя добрую половину в несколько глотков. Ухватил веточку кинзы с рабочего стола и принялся ее вяло жевать, глядя в невидимую точку у себя под ногами.

— Эй, — осторожно позвала его Маша, — с тобой все в порядке?

— Хм, какое своевремененное внимание, — Гарик невесело усмехнулся. — Вполне в американском стиле… Они там через раз задают друг другу подобный вопрос. Эй, как твои дела? Эй, с тобой все в порядке?.. А самим абсолютно плевать на дела друг друга… Вот и тебе, Машка, ровным счетом наплевать на меня. И вопрос ты задала просто по инерции. Все больше потому, чтобы не молчать. Что со мной может быть в порядке, скажи? Что? Ты меня отвергаешь, попутно опустив дальше некуда. Панкратов почему-то оказывается мерзавцем. Почему — мне еще предстоит узнать, но дела это не меняет. И почему со мной после всего этого должно быть в порядке?

— Извини, если я тебя чем-то обидела… — стала мямлить Маша, все плотнее кутаясь в халат, попутно жалея, что из нижнего белья на ней ничего, кроме трусиков.

— И хватит, черт возьми, извиняться! Напридумывали людишки всякой дребедени под названием этикет! Кому он нужен? Кому от него легче? Если сидят два дипломата друг против друга и упражняются в красноречии, а в мыслях у них мат на мате и матом погоняет. Зачем все это?

— Наверное, затем, чтобы не было хаоса, — предположила Маша. — Чтобы было проще общаться и понимать друг друга, — Проще? — Гарик сатанински расхохотался. — Тебе от этого проще? Тогда ты еще большая дура, чем я о тебе думал! Уж извини! Но что получается? Тебе проще быть обманутой, чем знать правду наверняка? Так?

— Ложь легко можно распознать, — возразила Маша, прислушиваясь к странному нарастающему шуму за окном. — Пусть не сразу, но можно.

— Ага, а пока ты будешь этим заниматься, жизнь пройдет! Что там за черт? — Гарик подлетел к окну и какое-то время изучал территорию двора, но, видимо, ничего не сумел увидеть, потому что вернулся на место и уже более ровным голосом продолжал:

— Тебе сколько времени понадобилось, чтобы во всем разобраться?

— Ты знаешь, не так уж и много. — Шум продолжал нарастать, и теперь уже отчетливо были слышны возмущенные голоса — два мужских и несколько женских. — Гарик, что там за окном?

— Ерунда, кого-то гоняют в очередной раз. Чужих здесь не любят. На охранников разоряться не хотят. Вот и вопят всякий раз, как какой-нибудь бродяжка на чужую территорию забредет. Не отвлекайся! Так что ты узнала о Панкратове такого, чего не знал я?

Собраться с мыслями ей удалось достаточно быстро, хотя и сделалось на какой-то необъяснимый момент неуютно от того, с какой яростью скандалили во дворе соседи Гарика.

— Я знаю человека, который убил жену Панкратова… Я о Катерине, — пояснила она, заметив, как изумленно Гарик вытаращил на нее глаза.

— Так это все знают Механик из автосервиса! — выпалил он, когда она многозначительно примолкла. — Это не новость, дорогая!

— Он был всего лишь исполнителем и выполнял заказ, об этом тоже все знают. Но немногие знают, кто этот самый заказ сделал… Вернее, предполагают, но не знают наверняка.

— А ты знаешь? — Гарик так нервно дернул шеей, что отчетливо стало слышно, как хрустнули у него позвонки. — Никому было неведомо: ни милиции, ни прокуратуре, никому. А ты узнала! И кто же это, милочка? Уж не Володю ли ты имеешь в виду?

— Именно! Именно Володю! — Торжествующе провозгласила Маша и, невзирая на внутренний предостерегающий возглас, вскочила с места и принялась метаться по кухне Гарика. — И я могу это доказать!

— Ну-ну, попытайся, — ухмыльнулся тот, начав мысленно стягивать с нее халат.

— Тот человек, который работал в автомастерской и услугами которого постоянно пользовалась Катерина, он погиб, — выпалила Маша, остановившись на короткий миг и затем снова начав стремительный бег по кругу. — Мне это доподлинно известно, потому что он принял мученическую смерть в моей собственной комнате там, на софе…

— Во как! — Крупные капли пота над его верхней губой заблистали подобно утренней росе. — Уж не от твоей ли руки, дорогая?!

— Нет! Когда я вернулась со смены, он уже был мертв. Его звали Федор, и он…

— Промашка, милочка! — Гарик звонко шлепнул рукой об руку и, как ей показалось, вздохнул с облегчением. — Того парня из автосервиса звали Сергеем. Не помню сейчас точно его фамилии, но что его звали Сергеем, то это так же точно, как то, что тебя зовут Марией.

— Это он здесь был Сергеем, а там он стал Федором. — Маша остановилась против Гарика и ухватила его за плечи. — Почему ты мне не веришь?

Я узнала этого парня по фотографии в газете! Он был там… В том поселке… И он приставал ко мне на глазах у всех. И звался он там Федором.

— Может быть, ты обозналась? — неуверенно начал Гарик, стискивая коленями свои ладони.

— Нет, не обозналась! Его я бы узнала из тысячи, из сотни тысяч других таких же! Его забыть невозможно! И ты веришь мне, но почему-то тебе выгоднее прикидываться непонимающим! Так жутко признать, что твой друг страшный человек? Да? Что все твои старания по его поводу были подобны метанию бисера перед неблагодарными животными? Я все это понимаю, но и ты пойми. Это все дело рук Панкратова! Это он заказал свою жену!

— Господи! Нет, это невозможно! Это просто… просто подтасовка фактов! — Гарик уронил голову ей на живот, и плечи его судорожно вздрогнули. — Машка, ты не понимаешь, что только что сказала!

Ты обвинила моего друга в убийстве собственной жены! Любимой жены! Не могу поверить… Но зачем ему было тащить за собой этого, как его там…

Сергея или Федора?

— Затем, чтобы тот всегда был под рукой и на глазах. Затем, чтобы его там никто не нашел! Потому что никому и в голову не пришло бы искать преступника среди преступников! И затем, чтобы в самый подходящий момент от него избавиться!

— Нет! Это ты уже того.., заговариваешься! — Как за последнюю соломинку, Гарик ухватился за нее двумя руками и так стиснул бока, что ей стало трудно дышать. — Панкратов не способен был убить его! Он вообще не способен на убийство! Нет, не верю! Зачем ему это делать?! Не верю!

— Придется, — спокойно парировала Маша, не заметив, как его руки снова завладели поясом халата и принялись с ним поигрывать. — И убийство этого злодея вполне обоснованно. Во-первых, потому, что освобождение Панкратова было не за горами, так? Так! Что было делать с Федькой? Не тащить же его снова за собой, в самом деле! И оставлять нельзя, потому что это всегда бомба с замедленным механизмом действия. Значит, нужно было от него избавляться как можно скорее. А тут как раз подходящий случай подвернулся, это я про сцену в столовой, когда этот Федька на глазах у всех меня оскорбил. Только представь себе: днем он лапает меня на глазах у сотни человек, а поздним вечером его находят в моей постели расчлененным. Вывод: кто-то вступился за меня. Следующим днем Федькины друзья решают отомстить мне за его смерть, и тут как тут является наш храбрец-удалец. Он спасает меня от них! Он, а не кто-то еще!

— И что из этого следует, по-твоему? — приглушенно пробормотал Гарик, притягивая Машу все ближе и ближе к себе.

— А то, что в нем все-таки взыграла совесть, и ему стало жаль меня. Он-то ведь точно знал, что я тут ни при чем. Вот и побоялся еще одной невинной жертвы, встал на защиту…

— Чушь! — неуверенно возразил Гарик, обжигая ее своим горячим дыханием даже сквозь ткань халата. — Коли он такой безжалостный убийца, стал бы он заботиться о какой-то девке с выселок!

— Так-то оно так, но если эта девка обладательница приличного наследства, то ее в хозяйстве вроде как иметь и нелишне, — насмешливо пробормотала Маша.

— А ты у нас наследница? Ох ты! Еще одна! Ты знаешь, я начинаю верить в твою версию. После Катерины он завладел немалой долей денежных средств. Маша, я просто не знаю, что и думать. — Гарик отстранился и, поднявшись со скамейки, снова привлек ее к себе. — Но это ведь может означать и то, что тебе тоже грозит опасность, малыш! Если все так, как ты говоришь, то ты очень-очень уязвима… Что делать будем? —Чего ты молчишь?

Она не знала, что отвечать. Она просто растерянно обегала глазами кухню, пытаясь понять саму себя, но не могла.

Гарик… Он очень тесно прижимал ее к себе и очень уверенно шептал ей на ухо о доверии и участии. Хотелось ли ему верить? Может быть… И не потому, что верить ей просто больше было некому, а потому, что она устала. Устала от вечного предательства, козней и сплошных головоломок. Устала подбирать слова и ждать, как на них отреагируют другие. Устала искать подвох в каждом слове, адресованном ей. В чем-то все-таки он прав, этот порочный Гарик. Куда как проще говорить все то, о чем думаешь, не заботясь ответной реакцией на свои слова. Все просто, без полутонов. Или ты есть, или тебя нет… Что-то там он говорит сейчас о смерти, могущей подстерегать ее на каждом углу. Выход? Выхода нет… Просит довериться ему. А что ей еще остается делать? Кому еще можно довериться в этом огромном городе? Он, в конце концов, так же как и она, остался одураченным лучшим другом.

Это их если и не роднит, то делает не совсем посторонними друг другу. К тому же ей некуда сейчас идти. Если милиция была даже у них на фирме, они смогут ее найти и в той коморке, которую она сняла. А тут еще необъяснимая слежка тех двоих минувшей ночью. Странно, что она о ней забыла…

— Что ты делаешь? — возмутилась Маша, когда верх халата неожиданно упал с ее плеч, задержавшись лишь на неуверенно завязанном поясе. — Гарик, не нужно так форсировать события. Я еще хотела тебе что-то сказать…

— Что?

Глаза его стали почти безумны. Маша подозревала, что он вообще не слышит сейчас, о чем она ему пытается говорить. Она собралась было снова натянуть на плечи халат, но он не позволил.

— Ну пожалуйста, Маша, не нужно. Я не буду тебя трогать! Я просто буду слушать тебя и смотреть… Машка, ты само совершенство!..

— Гарик! — прикрикнула она на него, пытаясь высвободиться из его объятий. — Ну послушай же меня! За мной следят!

— Кто? — пробормотал он ей куда-то в шею.

— Я не знаю… Их двое. Одного я не знаю — это точно. А второй… Второй показался мне знакомым. Га-арик, ну что ты… — Маша глухо застонала и, в очередной раз увернувшись от его жадных губ, повернула голову в сторону двери и тут же испуганно взвизгнула. — Гарик! Прекрати сейчас же! Там, там…

— Что? — Он невнятно чертыхнулся и поднял на нее глаза — Что?..

Ей все же удалось вырваться. Она отбежала на безопасное расстояние и тут же метнулась к окну, долго пыталась там что-то высмотреть, но тщетно.

— Так что случилось-то, я не понял? — шутливо возмутился Гарик, неслышно подошел к ней сзади и снова обнял.

— Отстань! — Маша ощутимо шлепнула его по рукам и плотнее запахнула халат на груди. — Не могло же мне показаться, в конце концов… Ты ничего не видел? Странно… Так ты точно ничего не видел?

— Тебя, моя прелесть. — Он назойливо полез губами ей за шиворот. — Ну не вырывайся, Машка!

И вообще, что ты там пытаешься увидеть?

Хотела бы она знать! То ли совсем с катушек съехала, то ли на самом деле в дверях кухни минуту назад стоял Панкратов. Но как он мог войти, если Гарик запер дверь? Она видела это сама! Они вместе переступили порог, и он запер дверь, дважды повернув ключ в замке. Не мог же он открыть ее, пока она принимала ванну. Зачем? Он в это время занимался жаркой мяса. Зачем ему? Если" только…

— Гарик, дай мне свой мобильник, — попросила она вдруг.

— Зачем? — промурлыкал он ей еле внятно, зарываясь носом в ее волосы, с которых минуту назад сдернул заколку.

— Нужно, дай! — потребовала она нетерпеливо, потом немного смягчилась и добавила:

— Пожалуйста!

Гарик, не переставая обнимать ее одной рукой, второй нырнул в задний карман джинсов и спустя мгновение протянул ей крохотный телефон.

Маша быстро пробежалась по кнопкам, и на табло высветился номер. Так, это тот номер, по которому Гарик звонил последний раз. Интересно, чей он? Номера Панкратова она не знала, но если сейчас ей ответит именно он, значит, ее предположения насчет этого кареглазого прохвоста, который сейчас беззастенчиво тискал ее, верны. Маша послала звонок по высветившемуся номеру и, приложив к уху мобильник, замерла в ожидании. Не отвечали достаточно долго. Она совсем уж было успокоилась и собралась отключиться, когда в ухо ей раздалось панкратовское гневное:

— Пошел к черту! Можешь оставить ее себе, коли понравилась…

Он добавил еще что-то скабрезное, что предназначалось совсем не для ее ушей, и отключился, не простившись.

Вот и все… Значит, ей совсем не пригрезилось.

И в дверях кухни на самом деле стоял ее законный, или не совсем, бог его знает, супруг. И вошел он через дверь, которую ему открыл хозяин, предварительно вызвав звонком. И страсть, которую он сейчас тут перед ней распылял, есть не что иное как хорошо срежиссированное представление, которое имело целью в очередной раз скомпрометировать ее.

— Зачем? Зачем, Гарик? — Маша повернулась к нему и прошипела прямо в его раскрасневшееся возбужденное лицо:

— Зачем ты это сделал?

— Что? — не сразу сообразил он, с поразительной настойчивостью не выпуская ее из рук.

— Зачем ты вызвал сюда Панкратова?

— Какого Панкратова? Совсем взбесилась? — Он нервно облизнул пересохшие губы и, непонимающе выглянув из-за ее плеча на улицу, возмутился. — Что ты придумываешь? Пошли лучше в спальню, Маш, а то я сейчас взорвусь, ей-богу!

Идем, прекрати ломаться, в самом деле!

С силой, которой она не ожидала даже от самой себя, Маша оттолкнула его. Гарик, не устояв на ногах, отлетел к противоположной стене и больно ударился головой, попутно смахнув со стены сковородки и шумовку с половником, так что его падение сопровождалось изрядным грохотом.

— Идиотка! — взвизгнул он совсем не по-мужски. — Что ты себе позволяешь? Я тебя сейчас на цепь посажу, поняла? Или милицию вызову, чтобы упрятали тебя туда, куда Макар телят не гонял! Чего ты взбесилась-то?!

Упоминание о милиции немного поубавило ее гнев, и Маша почти спокойно проговорила:

— Только что вот в этих самых дверях стоял Панкратов.

Гарик проследил за ее рукой и недоверчиво хмыкнул: , — Где же он сейчас, если он только что здесь стоял?

— И вызвал его сюда ты! — пропустив его вопрос мимо ушей, продолжала Маша. — И начал раздевать меня на его глазах…

— С целью? — Было похоже, что ее слова лишь забавляют его, во всяком случае ни испуганным, ни взволнованным он не выглядел.