/ Language: Русский / Genre:detective, / Series: Детектив глазами женщины

Неплохо Для Покойника!

Галина Романова

Судья Анна Грачева после двух лет счастливой супружеской жизни теряет мужа. Единственного подозреваемого она вынуждена освободить из-за отсутствия улик. Случайное знакомство и разговор с местным авторитетом Хлыстом настораживают Анну. Его младший брат погиб точно при таких же обстоятельствах, как и ее любимый муж машина — взлетела на воздух. Взрывное устройство — идентично. Хлыст считает, что в гибели обоих виновен один и тот же человек. В поисках истины судья и криминальный авторитет обнаруживают то, что напрочь перечеркивает все их предположения…

ru ru Black Jack FB Tools 2006-03-23 OCR LitPortal D5ADDB49-F61F-4145-BA3F-6EEA943956D0 1.0 Романова Г.В. Неплохо для покойника!: Повесть Эксмо-Пресс М. 2001 5-04-006575-2

Галина РОМАНОВА

НЕПЛОХО ДЛЯ ПОКОЙНИКА!

Я внимательно наблюдала за ублюдком, сидящим на скамье подсудимых, и желание задушить его собственными руками с каждой минутой становилось все сильнее.

— Вы по-прежнему отрицаете свою причастность к происшедшему? — прозвучал мой голос под сводами зала заседаний.

— Абсолютно, — мотнул головой подсудимый. — В тот момент, когда этот парень горел в своем автомобиле, я был дома… Я спал…

— Понятно… Кто может это подтвердить? — как можно спокойнее спросила я, прикрыв горящие ненавистью глаза. — Как видно из материалов следствия, подтвердить ваше алиби никто не может…

— Я спал! — упрямо повторил он. — А когда люди спят, то в свидетели редко кого приглашают.

«Сволочь! — едва не заскрипела я зубами. — Он же издевается надо мной!»

Понимая, что если произнесу хоть одно лишнее слово, то выдам себя с головой, поэтому несколько минут я молчала, напряженно размышляя, потом поднялась и произнесла сакраментальную фразу:

— Суд удаляется на совещание.

А спустя два часа после изнурительных метаний по тесному кабинетику данной мне государством властью я освободила эту сволочь из-под стражи прямо в зале суда.

Гул возмущенных голосов, поднявшийся после вынесения приговора, заставил мои уши и щеки покрыться краской стыда, но повернуть время вспять уже было невозможно.

Я его освободила!..

Глава 1

Трещина на потолке, казалось, разрасталась.

Битых сорок восемь часов я лежала на широченной кровати в нашей с Тимуром спальне и пялилась на треснувший потолок.

Сколько сил вложили мы в эту старенькую квартирку, чтобы придать ей жилой вид! С каким удовольствием мы вместе выбирали обои в местном магазинчике, дурачась и хвастаясь друг перед другом своим умением наклеивать их на стены! И как потом хохотали, проснувшись утром и обнаружив плоды трудов своих отвалившимися от стен и свернувшимися серпантином у наших ног.

— Все, малыш! Хватит! — шевельнул тогда усами Тимур. — Это не наша с тобой стезя.

Пусть этим делом занимаются специалисты.

— А что будем делать мы? — выдохнула я, с обожанием таращась на мужа.

— А мы… — он нежно поцеловал меня в висок. — А мы уедем на край света!..

Краем света оказалась крохотная охотничья сторожка в глухой тайге, где любил проводить школьные каникулы мой муж.

Вековые кедры, спустившись по склонам крутого оврага, обступили ее со всех сторон, надежно спрятав под своими кронами. Маленькая речушка, берущая начало из-под огромного валуна на самом дне оврага, оглашала окрестности многоголосым серебряным перезвоном. И этот звук был, наверное, единственным, нарушающим тишину и безмолвие этого сурового на первый взгляд края.

Мне полюбилось это место, едва я его увидела. Стоя на ступеньках крыльца маленькой уютной избушки, я могла без устали наблюдать, как просыпается солнце, возвещая о рождении нового дня.

— Чего тебе не спится? — выходил на крыльцо Тимур, сонно моргая глазами. — Рано еще!

— Тимочка! — едва не задыхалась я от восторга. — Ты посмотри! Это же просто чудо!

Кромка леса загорается багряным, а затем тускнеет, тускнеет и вдруг зажигается золотом!..

— Малышка моя! — с нежностью выдыхал мой супруг. — Тебе бы стихи писать, а не заниматься судебными разбирательствами…

— Это тоже нужное дело, — возражала я, безропотно подчиняясь сильным рукам Тимура. — Кто-то должен заниматься и этим!

Наши безобидные препирательства обычно заканчивались, не успев достигнуть апогея.

Вообще, по правде сказать, за нашу с ним недолгую совместную жизнь, а она насчитывала ни много ни мало — два года, я не помню ни одной мало-мальски серьезной ссоры. Единственное, что отравляло мне существование, так это то, что он до сих пор не спешил оформлять. наши с ним отношения.

— Это простая формальность, малыш! — смеялся он, щекоча мне усами шею. — Ни один штамп в паспорте не заставит меня полюбить или разлюбить кого-то… Ты моя жена перед богом, а остальное все неважно.

Со временем я свыклась с этим и иначе как супругом его не величала. Жизнь текла, стирая шероховатости в наших отношениях и наполняя великим счастьем обладания друг другом.

А эти три недели, проведенные вдали от цивилизации, были, наверное, самыми счастливыми за все то время, что мы были вместе.

Просыпаясь ближе к полудню после испепеляющего любовного марафона, мы брели к ручью, набирали воды и там же готовили нехитрую трапезу. Тимур мог при этом, вооружившись удочкой, напевать во все горло какие-то песни на странном непонятном языке.

— Ты всю рыбу распугаешь! — хохотала я, склонившись к котелку с супом.

— Так пугать-то некого! — делал он дурашливую физиономию. — Ее тут и нет!

Как ни странно, но рыба ловилась. Мы ее варили, жарили, даже ухитрились засолить на таранку. Но есть ее нам не пришлось, она так и осталась подвешенной к потолку на длинном капроновом шнуре.

* * *

— Анька! — раздалось под самыми моими окнами. — Ты дома?

Так могла орать, распугивая всех дворовых кошек и кур, только моя подруга Тонька. Ей плевать было на то, что сейчас половина седьмого утра и многие люди в этот час могут еще спать. Ей нужна была я, а все остальное было неважно!

— Анька! — уже более требовательно заголосила Антонина. — Выгляни наконец!

Отвлекшись от трещины в потолке, созерцанием которой я занималась вторые сутки подряд, я поднялась с кровати и, с трудом переставляя ноги, выглянула с балкона.

— Чего орешь? — недобро уставилась я на подругу. — Времени знаешь сколько?

— Ты дома… — пропустив мимо ушей мои слова, констатировала Антонина и величаво прошествовала к подъезду.

Удивительное сочетание противоречий объединяла в себе эта женщина. Со статью и походкой герцогини, никак не меньше, она могла скандалить и голосить, словно простая базарная баба. Осанка ее при этом оставалась такой же, поэтому желание склониться перед нею в реверансе не исчезало в продолжение всей непечатной тирады. Вот и сейчас, едва она переступила порог моей квартирки, как принялась нецензурно ласкать меня, царственно вышагивая по маленькой гостиной.

— Капуста чертова! — клокотала она от праведного гнева. — Ты посмотри, в кого ты превратилась?

— В кого? — тупо переспросила я, положив всклокоченную голову на спинку дивана.

— В кого? — передразнила Тонька и грациозно опустилась рядом со мной, накрыв меня облаком дорогих духов. — Ты жить дальше собираешься или нет?

— Зачем? — не меняя интонации, спросила я. — Для чего?

— Анька! — угрожающе произнесла подруга. — Если ты не прекратишь себя казнить, то я.

— Что ты?!

— Я не знаю, что с тобой сделаю!

И тут случилось удивительное — она заплакала!

Привыкнув к тому, что Тонька является образцом хладнокровия, невозмутимости и еще бог знает каких достоинств, определяющих ее уравновешенный характер, я растерялась.

— Тонь, ты чего? — ошалело захлопала я ресницами.

— Ничего, — хлюпнула та носом и вытащила из сумочки кружевной носовой платочек. — А как бы ты, интересно, прореагировала, наблюдая за агонией своей самой любимой подруги?..

Тут и в моем носу защекотало, и мне ничего не оставалось делать, как уткнуться в ее плечо и зареветь. Я всхлипывала и причитала, не замечая, как похлопывает меня по спине Антонина, время от времени вставляя короткие фразы. Одна из них меня насторожила, и я, отстранившись, с недоумением переспросила:

— Что она сказала?

— Ничего путного, — попыталась уйти от ответа Тонька, но я была настойчива, и ей пришлось пуститься в объяснения. — Я проходила под ее окнами. Голову подняла, а она едва из окна не свешивается. «Шалава!» — орет. Я ее спрашиваю: «Кто?» Ну а она и давай верещать на всю округу. Что, ты ее не знаешь?

— Вот дура баба, — совершенно искренне изумилась я. — Сколько же времени прошло, а ей все угомону нет.

— Да, — с пониманием качнула подруга головой. — Люська еще тот экземпляр! Как я тебе говорила, привлеки ее к ответственности! Так ты — нет… Сами разберемся… Разобрались?

Следует пояснить, что Люська была бывшей тещей моего Тимура. С женой тот расстался просто и без долгих объяснений, а вот теща… Обвинив его, меня и еще бог знает кого в развале семьи, она начала с того, что принялась меня преследовать. Стараясь не обращать внимания на ее злобные выпады, я в глубине души лелеяла надежду, что рано или поздно ей это надоест. Но, как показало время, она была неутомима.

— Что ты намерена делать? — Прервала мои размышления Антонина.

— В каком плане?

— Во всех направлениях, дорогуша! Перво-наперво надо этой стерве рот закрыть, а второе…

— Что? — сразу насторожилась я.

— Тебе необходимо уехать…

— Тонь, ты в своем уме? — вытаращилась я. — Не могу сейчас уехать!

— Именно сейчас ты и должна уехать! — невозмутимо заявила она и поднялась со своего места. — После всего, что произошло, другого выхода у тебя просто нет!

Она принялась величественно гарцевать по комнате, обрушивая на мою голову тысячу разных причин, по которым я не должна оставаться в городе. Она была так красноречива и неутомима в своих рассуждениях, что к концу ее речи я была готова на любое путешествие, лишь бы она замолчала.

— Куда я, по-твоему, должна уехать? — потерла я заломившие виски. — Где меня кто ждет?

— Езжай туда, где вы отдыхали с Тимуром, — обрадованно затараторила Тонька, увидев, что я сдаюсь. — Сама говорила, что место это никому не известно, туда зверь редко забегает, не то что человек…

— Ты считаешь это самым лучшим местом для реабилитации моей души? — скептически скривила я губы. — Ничего интереснее не придумала?

Подруга сделала глубокомысленное лицо и, остановившись против того места, где я сидела, принялась меня воспитывать. Она говорила долго и пространно. Многое из ее речи мне было непонятно, единственное, что я уловила, так "это то, что начать возрождаться я должна была именно в том самом месте, где когда-то была несказанно счастлива.

— Это будет больно, — прошептала я, уставив на Тоньку немигающий взор.

— Знаю, — решительно тряхнула она головой. — Но байку про хирурга и его методы ты знаешь, так что давай собирайся, а я поеду с тобой.

Вопреки ожидаемому, сборы заняли чуть больше времени. Антонина, развившая за неделю бурную деятельность, успела многое. Но даже ей было не под силу убедить Семена Алексеевича, председателя суда Левобережного района, дать мне расчет. Он был неумолим.

— Пусть берет отпуск без содержания, — как всегда, тихим голосом ответил он, разом отметая все Тонькины аргументы. — К тому же, Антонина Ивановна, я думаю, что мне лучше поговорить с глазу на глаз с ней самой.

Этого я боялась больше всего. С тех самых пор, как был выпущен на свободу Алейников, по иронии судьбы носивший то же имя, что и мой муж, я больше не показывалась на работе.

Сначала я взяла больничный у невропатолога, затем у терапевта, потом следом отправилась к окулисту. Продлевая больничные листы сколько это было возможно, я была движима единственной целью — быть подальше от людей. Когда же врачи, пряча глаза, поочередно заявляли, что здоровью моему ничто не угрожает, я просто перестала ходить на работу. Ложилась на кровать, обнимала подушку и часами пялилась на трещину в потолке.

Причудливым зигзагом пробежав от двери к люстре, та резко сворачивала и, разделившись на две одинаковой длины извилины, змейкой устремлялась в разные стороны. В результате такого замысловатого излома площадь потолка была поделена на три неравные части.

Я считала это символичным, отождествляя этот раздел с моей поломанной жизнью.

Первую, самую большую часть, слабо освещаемую солнцем, я относила на жизненный участок пути до Тимура. Детство, отрочество, юность… Все было как у всех: родительский дом, институт, работа. Все это пролетело, как короткий миг, не успев оставить в памяти моей хоть какой-то значимой отметины.

Вторую, крохотную узкую полоску, все время находящуюся на свету, я представляла временем, когда была счастлива. А третья, постоянно пребывавшая в тени, должна была олицетворять мое будущее, потому что свет для меня померк именно в тот день и час, когда, вызвав меня к себе в кабинет, Семен Алексеевич сообщил мне о гибели моего мужа.

Я плохо помню, что произошло потом. Рваные клочья темноты замелькали перед остановившимися глазами. Рот в безмолвии открывался и закрывался, не в силах выдавить хоть что-нибудь. А сердце сжала жуткой силы тоска.

Она давила непомерной тяжестью безвозвратной потери, заставляя отрешиться от всего, в чем раньше я находила радость. Я ходила, ела, пила, но это была уже не я, а моя высохшая от горя оболочка. И тогда Антонина, единственный человек, с кем я тогда общалась, направила мои мысли и чувства в нужное русло, определив их одним коротким словом — месть!..

Жажда мщения с каждым днем становилась все острее. Я едва не на коленях умоляла Семена Алексеевича отдать мне это дело, ссылаясь на то, что наши с Тимуром отношения не были зарегистрированы официально. Когда же он скрепя сердце согласился, я принялась со всей скрупулезностью изучать материалы, вникая во все мелочи, которые следователю показались незначительными. День за днем я репетировала сцену судебного процесса, ликуя от предвкушения. Но на деле все оказалось не так…

Вопреки ожидаемому, глаза подсудимого Алейникова Тимура Альбертовича не полыхали страхом. Более того, в них плескались откровенная насмешка и, как мне казалось тогда, чувство превосходства.

Я сжимала зубы, чтобы не зарычать от ненависти, внимательно вслушивалась в показания свидетелей, но это ничего не изменило.

И поступила так, как должна была поступить, — признала его невиновным.

— Хочешь, я отменю твое решение в силу мягкости приговора? — с жалостью вопрошал меня Семен Алексеевич. — Только скажи! Не надо было мне на это соглашаться! Сама же настояла, а теперь мучаешься!

— Все в порядке… Вы не хуже меня знаете, что следственных материалов оказалось недостаточно для того, чтобы упрятать его за решетку, — глухо обронила я тогда и подняла на председателя суда посеревшее от переживаний лицо. — Мне необходимо отдохнуть…

— Хорошо, — он согласно кивнул. — Отдыхай сколько посчитаешь нужным, а затем…

Затем я жду тебя в наших рядах.

Семен Алексеевич встал и, проводив меня до двери, тихо произнес напоследок:

— Надо жить, девочка моя! Надо жить!..

А вот с этим-то у меня как раз и возникли проблемы, потому как жить мне совершенно не хотелось. Последней надежде — увидеть своего заклятого врага поверженным — не суждено было сбыться, а вместе с ней пропало и желание существовать…

Когда же Антонина, охваченная жаждой деятельности в процессе моих сборов, швырнула мне в лицо мой твидовый костюм и громогласно объявила, что я просто обязана съездить на работу и переговорить со своим боссом, то я растерялась.

— Зачем мне это, если я решила увольняться? Не пойду… — залопотала я, подтянув колени к подбородку.

— Пойдешь! — убежденно заявила она и потащила меня в ванную. — Ты обязана это сделать, хотя бы из уважения к нему! Он очень сильно рисковал своим добрым именем, позволив тебе судить этого подонка. И нянчился с тобой все это время как с ребенком, а ты!..

— А что я? — едва не плача, вопрошала я, намыливая голову.

— Ведешь себя как неблагодарная свинья! — не церемонясь в выражениях, клеймила меня Тонька.

И она, как всегда, победила.

Спустя два часа я поднималась по лестнице, устланной вытертой ковровой дорожкой, прислушиваясь к отчаянному стуку своего сердца. Но вопреки предположениям, жалости в умных глазах Семена Алексеевича не обнаружила. Твердо, с прищуром посмотрев на меня, он слегка кивнул в знак приветствия и сделал мне знак присаживаться.

Я прошла к столу и, отодвинув тяжелый дубовый стул, уселась напротив председателя суда.

— Так, так, так, — пробормотал он, постукивая карандашиком по папке с документами. — Пришла, значит…

Я молча кивнула, но сочла за благо промолчать. Чувство вины перед этим седым человеком, который так много сделал для меня в моем горе, потихоньку начало глодать меня.

— И что скажешь? — сурово свел он брови, впиваясь в меня взглядом. — За расчетом пришла? Или, может.., за жалостью?

— Не-ет, — почти прошептала я, внезапно оробев. — Я.., не знаю.

— Не знаю!.. — он в раздражении швырнул карандаш об стол и откинулся на спинку кресла. — Послушайте, уважаемая Анна Михайловна, что я вам скажу!.. Расчета я вам не дам — смолоду не привык кадрами разбрасываться.

Жалости от меня тоже больше не дождешься, надоело мне с тобой нянчиться. А по поводу твоих прогулов вот что скажу: отработаешь потом вдвойне! Поняла?

Я молча кивнула. Серьезность его тона не оставляла сомнений — мои выкрутасы ему порядком надоели. Как и подобает в данной ситуации, я понуро опустила плечи и лишь виновато время от времени кивала. Сказать, что мне было стыдно, значило бы ничего не сказать.

Уши мои полыхали, норовя подпалить бумажного журавлика, которого подвесил на люстру внук Семена Алексеевича.

— А сейчас ты напишешь заявление на отпуск, — не меняя интонации, продолжал он между тем. — И через месяц примешь дело о хищениях на мукомольной фабрике. Все!

Иди!..

Я встала, поправила юбку и, тихонько лопоча слова прощания, двинулась к выходу.

— Аннушка, — окликнул он меня, когда я уже была у самой двери. — Не слишком круто старик с тобой?

— Все нормально, Семен Алексеевич, — попыталась я улыбнуться. — Простите меня…

Он встал и, прихрамывая на левую ногу, пошел по направлению к выходу.

— Ты отдыхай, девочка… — взял он в руку мою ладонь и легонько сжал ее. — Время все лечит… И возвращайся такой, как ,была.

Хорошо?

— Постараюсь, — с трудом проглотила я комок, вставший в горле.

— Идем, я тебя провожу.

Мы вышли с ним из кабинета и медленно двинулись по длинному коридору, изрезанному выемками дверей. Шеф взял меня под руку и тихонько, почти ласково, начал наставлять на путь истинный. Не скажу, что слова его достигали своей цели, но мне отчего-то стало полегче дышать. Был ли то причиной его мягкий голос, уговаривающий меня с легкой долей укоризны, или лица сотрудников, приветливо улыбающиеся мне, но из здания суда я вышла почти спокойной.

— Встреча с шефом пошла тебе на пользуй — удовлетворенно кивнула Антонина, перекидывая через мое плечо ремень безопасности. — Пристегнись, а то опять на штраф нарвемся.

— Куда сейчас? — оборвала я ее брюзжание. — Поесть бы чего-нибудь…

— А вот это совсем хорошо! — ,. Подруга завела машину, и вскоре мы уже выезжали на проспект. — Отвезу тебя сейчас в одно местечко… Ты там ни разу не была… Жрачка отменная, ну и обслуживание на уровне.

Все было именно так, как пообещала Антонина. Заяц на вертеле был просто изумительным, а официантки, словно Белоснежки, порхали между столиками, едва возникала в них необходимость.

Поставив локти на стол, я положила подбородок на сцепленные пальцы и с благодарностью взглянула на подругу.

— Хорошая ты баба, Тонька, — выдохнула я какое-то время спустя.

— Еще бы! — самодовольно заявила та, доедая мороженое.

— Да, тебе бы еще скромности немного, — пустила я шпильку. — Цены бы тебе не было.

— А она мне ни к чему, — не обиделась Тонька. — Ну вот скажи, что я с ней стала бы делать? Добилась бы содержания от мерзавца мужа, который погнался за первыми встречными ногами, забыв о любезной сердцу супруге?

Нет! Принимала бы я от него подарки в дни рождения, учитывая его вероломство? Нет!

И уж, конечно же, не потребовала бы новую машину в годовщину нашей с ним свадьбы!

— Ну ты даешь! — качнула я головой. — Я бы так не смогла.

— Ты у нас другая, — согласилась подруга, доставая сигареты. — Вроде и не святоша, но идеалистка, каких свет не видывал.

— А это плохо?

— Не знаю… — она задумчиво уставилась на сизый дым, тонкой струйкой поднимающийся к потолку. — Не знаю… Но жить тебе тяжелее, это бесспорно. Тут ведь вот еще какое дело, Ань…

Она на мгновение умолкла и принялась тяжело вздыхать, покусывая нижнюю губу. Последнее меня насторожило. Зная изначальную природу этой ее привычки, я приготовилась к неприятностям. Моя интуиция не обманула меня, новостей было две: плохая и очень плохая.

Усердно избегая смотреть мне в глаза, перво-наперво Тонька выпалила, что поехать со мной не сможет.

— Ты с ума сошла?! — опешила я от неожиданности. — Посмотри на меня! Ты убеждала меня, торопила с отъездом, а теперь заявляешь, что у тебя дела?!

— Прости, — пробормотала она и уставилась на меня глазами побитой собаки. — Я все равно не смогла бы с тобой надолго уехать.

Так, на недельку, не больше. У меня скоро сдача объекта. А тебе нужно как следует отдохнуть. Но я провожу тебя на вокзал, я даже билет тебе уже купила!

— Спасибо! — фыркнула я раздраженно и взялась за сумочку.

— Ань, ну подожди! — со слезой в голосе взмолилась Тонька. — Ты просто еще ничего не знаешь!

— Что-то уж больно плаксивой ты стала в последнее время, — с подозрением уставилась я на нее. — А ну давай, выкладывай! Опять благоверного своего решила простить?

Тонька обреченно качнула головой и полезла за новой сигаретой.

— Ты конченая дура! — вынесла я свой вердикт. — Это, который раз? В прошлый раз он променял тебя на сиськи! В позапрошлый — на ноги от ушей! Что будет следующим этапом?

Тонь, сколько можно?!

— Я его люблю… — сдавленно прошептала она и заревела.

Ну это уже перебор! Тяжело вздохнув, я вытащила из сумочки бумажный носовой платок и протянула ей со словами:

— Перестань кукситься, я поеду одна.

— Правда? — Тонька подняла на меня зареванные глаза и попыталась улыбнуться. — Анюта, Милая, как я тебя…

— Ой, да ну ладно уже, — я недовольно сморщилась. — Просто я решила на время уехать для того, чтобы там, вдали, все взвесить и сопоставить.

— Переоценка ценностей, — с пониманием кивнула подруга. — А не страшно в лесу одной ночью?

— Тимур погиб средь бела дня в самом центре города с населением в двести пятьдесят тысяч. Кругом было полно народу, и никто, повторяю, никто не кинулся ему на помощь.

Все стояли и смотрели, как догорают обломки его машины.

Удивительно, но, произнося все это, я оставалась спокойной! Голос мой не дрогнул, сердце по привычке не сжалось от тоски.

Я озадаченно свела брови и попыталась затронуть чувственные струны собственной души, но, вопреки обыкновению, они почему-то молчали. Это могло означать одно из двух: либо я наконец смирилась со своей утратой, либо я очерствела настолько, что произношу имя моего покойного мужа без внутреннего содрогания.

Видно, Антонина тоже что-то почувствовала, потому как прекратила свое бесполезное занятие — лить слезу — и с подозрительным прищуром уставилась на меня.

— Ань, ты в порядке? — не выдержала она и пятиминутной паузы.

— Абсолютно, — бесстрастно прозвучал мой ответ. — Более того, я настолько в порядке, что готова выслушать твою «очень плохую новость». Ее, я полагаю, ты приберегла напоследок?

Антонина отчаянно заерзала под моим при стальным взглядом и принялась выскребать почти чистую салатницу. Признаться, взгляд мой выдержать было трудновато. Как любили шутить коллеги, под взглядом моих иссиня-черных глаз даже ни в чем не виноватый человек мог сознаться в любых злодеяниях. Подруге о рентгеноскопических его свойствах было доподлинно известно, поэтому она сейчас и не поднимала головы.

— Оставь в покое салатницу, — потребовала я. — Ничего не изменится, когда ты сообщишь мне это — через пять, десять, двадцать минут или сейчас. Давай, выкладывай!

— Тебе Семен Алексеевич ничего не говорил, когда ты была у него? — начала она осторожно.

— Нет. О чем?

— Даже не знаю, говорить тебе или нет. Ты вроде немного начала успокаиваться, а тут вдруг опять…

— Хм, — уголки моих губ приподнялись в скептической ухмылке. — Подобное вступление, по-твоему, должно меня успокоить?

Давай же, выкладывай, не тяни!

— Ты знаешь, что на прошлой неделе произошла трагедия на окраине города? Хотя откуда тебе знать? Ты же все это время в постели валялась и потолок разглядывала, — вернула мне подруга мою саркастическую усмешку. — Так вот, в четверг вечером была взорвана машина одного предпринимателя. Характер преступления и взрывное устройство, заложенное. в машине, идентичны…

— Поняла, — прервала я ее на полуслове. — Все то же самое, как и в случае с Тимуром… Но ведь не это главное?

— Да, — кивнула Антонина, вновь обретая величественную осанку. — Это была машина Алейникова Тимура Альбертовича…

— Ну и что? — как можно равнодушнее спросила я. — Ты ждала, что эта новость повергнет меня в шок? Напрасно! Я даже рада, что его дружки решили поквитаться с ним его же оружием… Ну и как он? Надеюсь, издох?

— Да нет, — кисло улыбнулась Антонина, вглядываясь во что-то за моей спиной. — Он жив и, по-моему, вполне здоров.

Заинтригованная многозначительностью ее последней фразы, я обернулась и едва не вскрикнула от неожиданности. За соседним столиком, который располагался чуть в стороне от нашего, сидел только что упомянутый Алейников в компании двух бритоголовых парней.

— Какая неожиданная встреча, — едва не зарычала я от бешенства. — Ты наверняка видела его тут и раньше?

— Нет, что ты! — испуганно вытаращилась на меня Тонька. — Впервые вижу его здесь, уверяю тебя! Во всяком случае, за два года, что бываю в этом заведении, ни разу его не заметила.

— Понятно…

Хотелось с тех самых пор, как я переступила порог зала заседаний, — я плюнула ему в лицо.

Тонька тихонько ахнула и закрыла рот рукой. Краем глаза я заметила, как сорвались со своих мест два бритоголовых парня и ринулись к нашему столику.

— Все нормально, — небрежно махнул в их сторону Алейников и полез во внутренний карман пиджака за платком. — Пока все нормально. Может быть, вы отпустите мой пиджак, леди?

С трудом поняв, что вопрос задан мне, я отцепила пальцы и, чтобы хоть как-то унять дрожь в них, схватила со стола салфетку.

— Только что в присутствии свидетелей вы нанесли мне публичное оскорбление, — пробормотал этот наглец, аккуратно вытирая лицо. — И не мне вам объяснять, чем это грозит.

— Вы меня спровоцировали, — клокочущим от гнева голосом выдавила я из себя. — Идите к черту! Дайте нам спокойно пообедать!..

Совершенно не обращая внимания на мои слова, он сложил платок вчетверо, убрал его в карман и продолжил:

— Женщина с таким темпераментом и такой жаждой мщения способна на многое.

— Что вы хотите этим сказать? — подала голос Антонина, незаметно делая знак официантке.

— Я просто хотел предупредить! — Алейников встал и, склонившись ко мне, тихо выдохнул:

— Если еще раз надумаете взорвать мой автомобиль, выберите время, когда рядом никого нет. Двое детишек, гулявших неподалеку, получили серьезные травмы…

— Ах ты!.. Да.., ты знаешь, кто ты?!

— Я бизнесмен, — он хмуро ухмыльнулся и слегка потрепал меня за подбородок. — Я бизнесмен, а не убийца!..

Похоронив свой возмущенный возглас глубоко внутри, я сидела и ошалело моргала ему вслед. Он между тем поравнялся со своими охранниками, с напряжением следившими за развитием событий, и, сделав им знак, пошел к выходу.

— Сволочь! — едва не плача, пробормотала я. — Какая сволочь! Он считает, что покушение на него — дело моих рук?!

— Да ничего он не считает! Что ты, право, как ребенок. — Антонина заплатила по счету и, поднимаясь со своего места, скомандовала:

— Идем отсюда, все равно настроение испорчено.

Старательно избегая темы недавнего инцидента, мы сели в машину и поехали на Центральный рынок. Потолкавшись среди прилавков, деятельная Тонька накупила массу тряпок, которые, по ее разумению, мне были просто необходимы в моем путешествии.

— Прекрати! Что ты запала на этот свитер? — досадливо морщилась я, когда она попыталась натянуть мне через голову мохнатый канадский джемпер. — Лето на дворе! Я же не на Северный полюс еду!

— Тайга, милочка, она и в Африке тайга, — безапелляционно заявила Тонька, доставая кошелек. — Будем считать это моим подарком.

— Или компенсацией за твое вероломство, — съехидничала я, запихивая свитер в большой пакет, к тому времени уже достаточно набитый, на мой взгляд, совершенно ненужными вещами.

Антонина не обиделась. Она притворно вздохнула и, завидев продавца парфюмерии, взяла курс в направлении его прилавка. Вышагивая на тонких шпильках походкой герцогини, она принялась мне втолковывать, будто я этого не знала, что гнус в тайге — штука страшная и что от него нужна защита.

Результатом нашего похода была дюжина булькающих пузырьков и стольких же тюбиков с различными гелями, аэрозолями, мазями против комаров, клешей и еще бог знает против какой живности. Разумеется, все это я оставила дома, засунув в самый дальний угол туалетной тумбочки в ванной комнате. С собой же взяла лишь жутко пахнущее, сработанное неизвестно каким мастером снадобье. Его купил в аптеке Тимур перед тем, как нам отправиться в путешествие. Я долго фыркала и морщила нос, называя эту смесь отравой. Но когда надоедливое комарье, сгустившись над нашими головами, разлеталось прочь, словно натолкнувшись на невидимую преграду, я мысленно говорила безвестному аптекарю огромное спасибо.

Глава 2

День отъезда выдался жарким и солнечным. Асфальт плавился под ногами, прожигая ступни ног даже через подошву кроссовок.

Долго проторчав на остановке и не дождавшись нужного автобуса, я взвалила на плечи рюкзак, взяла в руку дорожную сумку и двинулась на стоянку такси. Вопреки предположениям, очереди не было. Как, впрочем, и такси.

Машины проносились мимо, словно моя поднятая кверху рука ничего для них не значила.

— Это черт знает что такое! — окончательно теряя терпение, пробормотала я.

И только я помянула нечистого, как со стороны Красногвардейского переулка, отчаянно чихая и коптя, выехал старенький «Москвич» с горделиво обозначенной надписью: «Частное такси».

— Вам куда? — тормознул водитель у бордюра.

— Мне вообще-то на железнодорожный вокзал… — неуверенно начала я, завертев головой в поисках более подходящего транспорта.

— Садитесь.

— А успеем? — мой взгляд недоверчиво скользнул по обшарпанному кузову. — У меня времени в обрез.

— Не переживайте, — успокоил меня водитель, мужчина лет пятидесяти с изборожденным морщинами лицом. — Всю жизнь таксую, знаю свое дело, будьте уверены!

Выбора у меня не было, поэтому, уложив вещи в багажник и кинув взгляд на часы, я уселась на заднее сиденье и еще раз сказала:

— Железнодорожный…

— Понял, — кивнул дядька и рванул машину с места.

Именно рванул. Потому как старенькая колымага полетела стрелой, норовя развалиться на полном ходу.

— Хорошо бегает, — кивнула я на его вопросительный взгляд в зеркале заднего вида.

— А то! — расплылся он в горделивой улыбке. — Я же сказал — все будет нормально.

Пусть тот парень крутой и ездит на шикарной тачке, а вот обойти меня не смог! Я интересно подрезал его, пока он зевал на светофоре, свернул в Суворовский и все! Поминай как звали…

— Какой парень? — неожиданно насторожилась я.

— Так на красном «Рено»! Вы что, его не заметили? Он же всю дорогу нас вел… — водитель такси прищелкнул языком. — Я сначала думал, что ему по пути, и поехал по Первомайской. А там дорогу перекопали, колдобины одни. Какой умный человек будет там машину гробить? А он за нами! Нет, думаю, дело не просто так! Вот и пришлось парня немного поучить…

Под ложечкой заныло от неприятного чувства, с точностью дать определение которому я не бралась. Это вовсе не было страхом. Скорее досадой. Досадой на то, что кому-то захотелось испортить день моего отъезда.

Этот кто-то нас опередил. Ярко-алый «Рено» стоял припаркованный на привокзальной площади, нагло глазея сияющими в солнечном свете фарами на входные двери. Парень, в тесно сидящих на нем джинсах, стоял, опершись о машину, и покручивал на пальце связку ключей.

— Вот и он, — занервничал водитель такси, принимая у меня деньги. — Обошел где-то все-таки, гад! Вы уж, Анна Михайловна, поосторожнее. Что-то не нравится мне этот типчик.

— Откуда вам известно мое имя? — удивленно глянула я на мужчину из-под темных стекол солнцезащитных очков.

— Так вы дочку мою с мужем-мерзавцем разводили. Он еще хотел сына у нее отобрать.

— А-а-а, Белоярцева! — вспомнила я душераздирающий судебный процесс. — Помню, помню.

— Благодарен вам очень, — тепло улыбнулся шофер. — По справедливости поступили.

Всем бы такими судьями быть!..

«Да! — подумалось мне. — Эта самая справедливость, видимо, выходит мне сейчас боком!»

Я была почти уверена, что парень, лениво жующий жевательную резинку и время от времени надувающий огромные пузыри, не кто иной, как посланец Алейникова. Этого наглеца, возомнившего себя пупом земли!

Отпустив машину и подхватив вещи, я пошла к вокзальным дверям, все еще клокоча от гнева. Парень двинулся следом. Причем намерений своих он и не пытался скрывать.

Более того, у меня сложилось впечатление, что он нарочно попадает в поле моего зрения с тем, чтобы окончательно лишить меня душевного равновесия. Я поймала взглядом огромное табло электронных часов и, удостоверившись, что до отхода поезда у меня еще минут сорок с небольшим, решительно двинулась к телефону-автомату.

Номера телефонов этого мерзавца, домашний и служебный, я запомнила наизусть. Несчетное количество раз перелистывая дело, я изучила его до мелочей. Могла с точностью сказать, на какой странице и в каком абзаце у следователя вдруг кончился стержень в авторучке и где нечаянно была пропущена запятая.

Но что-то, видимо, я пропустила в этой жизни, потому что по обеим номерам мне ответили совершенно посторонние люди, возмущенно заявив, что ничего о таком-то и таком-то не слыхивали.

Повесив трубку, я задумалась. И чем дольше длился этот процесс, тем мне становилось неуютнее.

То, что Алейников поменял номера телефонов, могло означать только одно — он боится!

И не праведного гнева правосудия — от него ему удалось удачно ускользнуть, — а чего-то еще. Чего-то более мощного и опасного. Эта невидимая сила унесла с собой жизнь моего мужа и теперь, по-видимому, подбирается к нему. Он паникует и совершает наивные поступки, пытаясь скрыться, в том числе и за новым цифровым набором. Боже мой! Разве это выход из тупика?..

Подобные размышления вызвали в моей душе приступ раздражения. Я подхватила вещи и ринулась на перрон. Вагон номер девять, значившийся в моем билете, должен был подойти к самому краю посадочной платформы.

Поглазев по сторонам в поисках моей необязательной подруги и нигде оную не обнаружив, я прошла к пустующей скамеечке под раскидистым кленом и с глубоким вздохом опустилась на нее.

Легкий ветерок шевелил широкие листья дерева, давая не бог весть какую, но все же прохладу. Я пошарила в сумке и достала припасенную загодя баночку колы. И только-только собралась отвлечься от запретных мыслей, буравящих мой мозг, как над самым ухом раздалось:

— Добрый день! Уезжаете?..

Мне можно было не оборачиваться, для того чтобы посмотреть, кто явился возмутителем моего спокойствия. Он возник через пару секунд передо мной, заслонив своим силуэтом солнце.

— Уезжаете? — повторил свой вопрос Алейников, усаживаясь рядом. — Куда, если не секрет? В такую жару лучше к морю или…

— Это не ваше дело! — не совсем любезно прозвучал мой ответ, перебив навязчивого собеседника.

— Возможно, возможно…

Он закинул ногу на ногу. При этом брючина на левой ноге задралась, обнажив резинку светлых шелковых носков.

«Пижон! — подумалось мне. — Кто же в такую жару в таких носках ходит?»

— Да, вы правы, — улыбнулся Алейников, перехватив мой взгляд. — Жарко, но сами понимаете — положение обязывает…

— Мне плевать! — рявкнула я и отхлебнула из баночки. — Что вам нужно?

— Мне?! — его брови поползли вверх. — Это я вам, по-моему, был нужен! Вы так старательно накручивали диск телефона, пытаясь со мной связаться, что я счел своим долгом явиться на ваш зов. Хотя и не слышал вашего голоса.

— Ага, понятно! — Пустая баночка из-под колы была пущена мною в ближайшую урну, а на Алейникова обрушилось не совсем любезное объяснение:

— Я действительно звонила вам. Мне очень хотелось узнать, какого черта этот, обтянувший себя до неприличия мальчик следит за мной?

— Он не следит, а наблюдает.

— А кто его об этом просил?

— Я…

— Зачем?

— В целях безопасности.

— Чьей?! — мои нервы потихоньку сдавали.

— И вашей тоже…

— Что, как вы считаете, может мне угрожать?

— Никогда не знаешь, откуда ждать опасности, — туманно пояснил Алейников, повернувшийся в процессе этого своеобразного диалога ко мне вполоборота.

— Да, не могу с вами не согласиться.

Тимур, видно, вам очень доверял, раз поддерживал с вами деловые контакты, за что и был жестоко наказан…

— Я его не убивал, — насупился Алейников.

— Он ехал на встречу с вами — это первое!

Никто, кроме вас, не знал, где она должна состояться, потому что позвонили вы ему буквально за двадцать минут до того, как условиться об этой самой встрече. Это второе!

И третье — вы попросили его приехать одного!

Он все сделал, о Чем вы его просили. И в результате, через десять минут после того, как он тронул машину с места, она взлетела на воздух!

Кого еще можно назвать подозреваемым?

Хотела я того или нет, но на последних словах голос мой дрогнул, а в области сердца опять ворохнулась старая печаль. Словно почувствовав мое состояние, Алейников тяжело вздохнул и несколько минут пристально меня разглядывал.

— Я ему не звонил, — выдохнул он какое-то время спустя. — В это время я спал! Я знаю, что повторяюсь. Но прошу вас мне поверить.

Точно такое же покушение было совершено и на меня…

— Я вам не верю! — почти выкрикнула я и вскочила со своего места, увидев в этот момент выбежавшую из здания вокзала подругу. — Да, я не засадила вас за решетку! Да, я сочла улики, имеющиеся в деле, недостаточными для этого!

Но это ничего не меняет, вы — убийца!

С этими словами я подхватила свою поклажу и устремилась навстречу Антонине, которая, завидев меня, расплылась в широчайшей улыбке.

— Анна Михайловна! — окликнул меня Алейников, поднимаясь следом за мной. — Видит бог — вы заблуждаетесь! И было бы очень хорошо, если бы это самое заблуждение не сыграло с вами злую шутку.

Мне некогда было пускаться в объяснения — из-за поворота показалась стремительно приближающаяся длинная вереница вагонов.

— Тонька! — укоризненно склонила я набок голову. — Это как называется?

— Свинство! — опередила меня она. — Анюта, милая, прости! Попала в пробку, затем к тебе заехала. В итоге потеряла целых полчаса!

Давай прощаться, а то стоянка поезда всего три минуты.

Но и этих трех минут хватило на то, чтобы во всех подробностях расспросить меня о необычной встрече, свидетелем которой она случайно оказалась.

— Что-то подсказывает мне, что этот типчик здесь замешан… — подвела черту под моим повествованием Тонька. — Все гораздо сложнее, чем обычный дележ в криминальном мире. Ну, да ладно! Поезжай с богом и отдохни как следует. Прости меня, если что не так…

Тонька облобызала мои щеки, вымазав их ярко-алой помадой, швырнула мои вещи в тамбур и, махнув на прощание рукой, пошла прочь. При этом она ухитрялась выглядеть настолько роскошно в своем видавшем виды хлопковом платье и поношенных сандалиях, что толпившаяся на посадочной платформе мужская половина провожающих едва не выкручивала головы, глядя ей вслед. У вокзальных дверей она на мгновение задержалась, оглянулась, выискивая меня среди множества лиц, прильнувших к окнам, и, так и не сумев найти, скрылась из вида.

Электровоз пронзительно свистнул и, плавно дернув вагонами, медленно покатил. Провожающие сбились в галдящую толпу, толкая и наскакивая друг на друга. И лишь один человек стоял далеко, в стороне от всех. В своем светлом дорогом костюме, он резко выделялся на фоне безликой толпы, облаченной в большинстве своем в шорты, майки и сарафаны. Во все то, чего настоятельно требовала июльская жара. Но не его презентабельный вид привлекал к себе внимание, а то, с каким напряжением он вглядывался в проплывающие мимо вагоны.

Приказав себе не забивать голову разрешением неразрешимых головоломок, я открыла дверь купе и, к радости своей, не обнаружив в ней других пассажиров, вошла внутрь.

Поезд, между тем, набирал скорость, мелькая в окнах кадрами изумрудно-зеленых лесов и похожих друг на друга серых полустанков.

Я переоделась в легкий спортивный костюм, уложила вещи под нижнюю полку, которая была означена в билете моей, и совсем было собралась задремать, когда дверь поползла в сторону и на пороге возник проводник. Вернее, не проводник, а проводница — молоденькая девчушка лет восемнадцати.

— Чаю хотите? — приветливо улыбнулась она мне.

— Пока нет, спасибо, — улыбнулась я в ответ.

— Вам долго ехать… — пробормотала она и, склонив белокурую головку, спросила:

— Отдыхать или к родственникам?

— Отдыхать, — изменяя своей привычке не заводить разговоров с незнакомыми, коротко ответила я.

— Понятно, — продолжала она улыбаться. — Там, куда вы едете, очень хорошо восстанавливать душевные силы.

— Именно за этим я туда и еду… — задумчиво пробормотала я, устало прикрывая глаза. — Именно за этим.

* * *

Шла вторая неделя моего добровольного заточения. Погода стояла изумительная. В меру тепло, в меру прохладно. Даже надоедливый гнус куда-то исчез, словно желал дать мне давно ожидаемое ощущение безмятежности.

Но как ни старалась природа, покой в душе так и не был обретен. Ловила ли я рыбу, прибирала ли в домике, меня свербило ощущение неловкости и недовольства собой. Слова Алейникова точили меня изнутри, словно жук-точильщик, постепенно стирая в труху уверенность в его виновности. И если поначалу глаза мои были завешены пеленой страдания и ненависти, то теперь эта пелена потихоньку начала спадать, возвращая миру светлые краски.

К удивлению своему, я без содрогания вкушала приготовленную еду, совершенно не задумываясь над тем, что она способствует продолжению жизни. Я улыбалась своему отражению в воде, не испытывая при этом отвращения к себе за то, что чему-то радуюсь. Скажи мне кто-нибудь пару месяцев назад, что я вновь научусь радоваться жизни, я сочла бы это кощунством. Но факт оставался фактом — я постепенно оживала. Антонина не так уж была не права, настояв на моем отъезде. Ее жизненная мудрость одержала верх и на этот раз.

Но стоило мне вспомнить об Алейникове, как мое ликование сразу тускнело. Мысль о том, что я изводила себя ненавистью и вынашивала планы мести по отношению к человеку, который, возможно, был невиновен, не давала мне покоя.

Надув губы, я усаживалась на малюсенькую скамеечку на крылечке и, глядя невидящими глазами на полыхающий закат, принималась изводить, себя угрызениями совести. Ни один из доводов, которые я приводила в свою защиту, не был мною сочтен объективным. Я была прежде всего человеком, наделенным властью судить, а не женщиной и не женой погибшего.

Неизвестно, сколько времени продолжалось бы мое самобичевание, если бы однажды я не приняла единственно верное решение: я решила начать самостоятельное расследование. Разумеется, ни Антонине, ни кому бы то ни было знать об этом было совершенно не обязательно. Поскольку я в отпуске, мое времяпровождение не должно никого волновать. А вездесущей подруге я решила не сообщать о дне своего приезда.

— Да будет так! — сразу воспряла я душой и принялась готовиться к о съезду.

Сборы мои были недолгими. Рано поутру я плотно поела, убрала остатки провизии в недосягаемые для мелкого зверья места и, накинув щеколду на дверь, двинулась к сторожке лесника, откуда он обещал меня доставить в ближайший городок.

Первый час путешествия прошел без приключений. Я вышагивала едва заметной тропинкой, совершенно не ощущая тяжести своей поклажи, и вполголоса повторяла снова и снова полюбившуюся мне с детства считалочку. И вот когда я повторила ее раз, наверное, в сотый и дошла до того места, где «все равно кому водить», чуть левее от меня в густых зарослях неведомого мне кустарника раздался хруст валежника. Мне он показался оглушительным. Я опасливо заозиралась и прибавила шагу в надежде, что это случайно напуганный мною зайчишка или олененок. Но треск стал более ощутимым, и сквозь зелень листвы мне почудилось мелькание чего-то серого.

«Волк! — лихорадочно заметались мои мысли, и я рванула что было сил по тропинке. — Лесник говорил, что ни волки, ни медведи в эту часть леса не забредают, но ведь из правил бывают исключения!»

Вооруженная двумя газовыми баллончиками на случай встречи с непрошеными гостями в человечьем обличье, я ругала себя последними словами за то, что проявила легкомыслие и отказалась от старенькой винтовки, которую мне настоятельно советовал взять лесник.

Внезапно все стихло. То есть не совсем, конечно. Лес к этому часу только-только пробуждался, наполняясь птичьим гомоном. Стих хруст, преследовавший меня. Не веря своим ушам, я остановилась и закрутила головой во все стороны. Действительно, тот, кто гнался за мной эти несколько десятков метров, либо отстал, либо решил, что в моем лице обретет не такую уж ценную добычу. Немного успокоившись и восстановив дыхание, я перехватила поудобнее сумку, подбросила на спине рюкзак и пошла скорым шагом к сторожке лесника, благо изгородь его усадьбы уже угадывалась сквозь листву. Но когда я обошла не в меру разросшиеся кущи молоденьких сосенок и свернула на широкую просеку, мои ноги приросли к земле…

Преграждая мне путь, на дороге стояло чудовище, отнести которое к какому-либо классу я в тот момент затруднялась. Оно не было волком, потому что имело серо-коричневую шкуру с рыжими подпалинами, но оно не могло быть и собакой, так как размерами своими напоминало теленка. Чудовище глазело на меня настороженными глазами, вывалив огромный алый язык едва ли не до земли.

— Чего тебе нужно? — тихонько пролепетала я, делая пробный шажок в сторону. — Дай мне пройти… Я тебе ничего не сделаю…

Со знанием человеческого языка у него было плоховато, поскольку мои слова имели прямо противоположный эффект. Зверь оскалился, зарычал, шерсть на загривке у него поднялась дыбом.

— О, боже мой! — пискнула я, с отчаянием вспомнив, что баллончики уложила на самое дно рюкзака, а снимать его сейчас и уж тем более рыться в нем значило навлечь на себя новую немилость этого лесного монстра.

— Пожалуйста! — как можно проникновеннее начала я снова. — Пропусти меня! Если я задержусь, то опоздаю на автобус, а затем на поезд…

Благозвучность моего голоса возымела свое действие — зверь свирепость свою пригасил и совсем по-собачьи вильнул хвостом. Но дальше этого дело не пошло. Он улегся, уложив морду на вытянутые лапы, и принялся следить за мной из-под полуопущенных век.

— Как тебя зовут? — сделала я попытку познакомиться.

— Байкал! — было мне ответом, отчего, признаюсь, у меня возникли серьезные сомнения по поводу моей вменяемости.

— Байкал, голубчик! Пропусти меня!

— Он этого не сделает до тех пор, пока я ему этого не прикажу!

Я оглянулась на голос и увидела, наконец, этого сурдопереводчика. Он стоял, облокотившись о ствол огромного кедра, и хмуро меня разглядывал из-под кустистых бровей.

— Это ваша собака?

— Моя.

— А не могли бы вы ее убрать? — переминалась я с ноги на ногу, стараясь при этом приветливо улыбаться. — Мне нужно туда, в сторожку…

— Где Тимур? — мужчина оттолкнулся от дерева и тяжелой походкой двинулся в мою сторону.

Вместе с ним ожило и животное. Оно приподняло огромных размеров морду и, оскалившись, угрожающе зарычало.

— Что вы сказали? — переспросила я, продолжая топтаться на месте.

— Я спросил — где Тимур? — мужчина подошел ко мне вплотную и впился в меня своими глазами-щелками. — В прошлый раз вы были вместе! Ты его жена… Ведь так?!

— Д-да… Вернее, была женой…

— Что так? Разошлись?..

— Н-нет. А кто вы такой? — обрела я наконец способность говорить. — Почему вы спрашиваете?

— Я хочу знать, где Тимур! — упрямо повторил незнакомец, забыв представиться. — Здесь что-то не так! Я это сразу почувствовал!

Почувствовал, едва увидел тебя у избушки.

— Вы его родственник? — догадалась я, к досаде своей подумав, что никогда не интересовалась этой стороной вопроса.

— Можно и так сказать, — согласно кивнул мужчина. — Так где он?

— А-а-а.., его больше нет! — растерянно развела я руками.

— Как нет?!

— Тимур погиб… — Мои глаза наполнились слезами. — Погиб почти полгода назад…

Оторопело уставившись на меня, незнакомец открывал и закрывал рот, не в силах вымолвить ни слова. Глаза его при этом широко раскрылись, и я, к удивлению своему, отметила, что они удивительного бирюзового цвета.

— Тимка.., погиб! — почти простонал он и осел на землю. — Как же так?! Что же случилось?!

— Он взорвался в своей машине, отправившись на деловую встречу. — Колени мои подогнулись, и я опустилась на землю рядом с незнакомцем. — Это произошло спустя два месяца после нашего с ним возвращения отсюда.

А вас я не видела…

— Я был в рейсе. Мне потом лесник сказал, что вы приезжали. Он хоть у нас человек и новый, но нормальный мужик. Слышал, проходя мимо, как ты его Тимуром окликала. А это место только мое и Тимкино. Значит, никто кроме забрести туда не мог.

— Вы водитель? — спросила я и, видя его недоуменный взгляд, переспросила:

— Вы сказали, что были в рейсе… Вы дальнобойщик?

— Нет, птаха! Я моряк! Всю жизнь на торговых судах ходил, а тут решил на земле осесть.

Потянуло в родные края. С месяц как вернулся… — Мужчина отвернулся и потер глаза. — Думал, наконец-то с Тимкой свижусь. Вот такие дела..

— А Тимур, он… — осторожно начала я, — он вам…

— Племяш он мой, — перебил меня человек. — Сеструха его родила от залетного одного с прииска, когда мне всего шесть лет было. Родила, да и умерла через пару лет. Вот мать и меня, и его поднимала…

— А она жива?

— Мать-то? Нет. Умерла. Давно умерла. — Мужчина сделал паузу, потом спросил:

— Тебя-то звать как?

— Анна.

Он пожал мою протянутую ладошку и представился:

— Иван.

— Странно, — коротко улыбнулась я. — У вас имя исконно русское, а у Тимура…

— А-а-а, это сеструха назвала. Все по словарю искала. Мать ругалась, а она нет, говорит, Тимуром назову.

Иван склонил голову на сцепленные кисти рук и надолго замолчал, а мне представилась прекрасная возможность разглядеть неожиданно свалившегося на мою голову родственника.

Если учесть разницу в возрасте с Тимуром в шесть лет, то ему должно быть что-то около сорока пяти, хотя выглядел он намного моложе своих лет. Высокий, атлетически сложенный, он мог дать фору и своему покойному племяннику, отрастившему за пару лет семейной жизни со мной небольшой животик. В лице его, продубленном солеными ветрами океанских широт, не было ничего выразительного. Прямой нос, тонкие губы, высокие скулы, и если бы не его глаза, казалось, вобравшие в себя всю лазурь морской пучины, то запомнить его после первой встречи было бы очень затруднительно.

Словно почувствовав, что я за ним наблюдаю, Иван поднял, голову и глухим голосом попросил:

— Ты не уезжай сейчас… Нам нужно обсудить все. Поговорить, наконец, по-семейному…

— Не знаю, — залопотала я неуверенно, припоминая, какими идеями была движима всего лишь вчера, сократив свой отдых на две недели. — У меня скоро отпуск закончится…

К тому же и дела…

— Задержись хотя бы на денек-другой, а? — просящими глазами уставился он на меня и, заметив, что я колеблюсь, зачастил:

— Потом сам провожу тебя в город! Тебя никто не обидит! А так, мало ли что…

Вспомнив пережитый ужас от встречи с его четвероногим другом и непредсказуемость этого сурового края, я после недолгих колебаний согласно кивнула.

Иван повеселел, взвалил себе на плечо мою поклажу и, свистнув Байкалу, двинул по просеке в противоположную от сторожки лесника сторону. Я засеменила следом, глядя в его широченную спину и одновременно поражаясь своему безрассудству, толкнувшему меня довериться незнакомому человеку. Видимо, переоценка ценностей, о которой мне все время твердила Тонька, сделала свое дело, раз я перестала ценить свою собственную безопасность.

— Что вы сказали? — переспросила я, едва не налетев на Ивана, который в раздумье остановился у развилки.

— Я говорю: где пойдем?

— А что, есть альтернатива? — спросила я, пытаясь скрыть свою настороженность под приветливой улыбкой.

— Тут два пути, — принялся пояснять Иван, оживленно жестикулируя. — Если пойдем прямо, как шли, то дай бог к вечеру добраться. Верст пятнадцать будет, никак не меньше. А напрямую — всего, три. Часа за полтора дойдем.

Я проследила за его рукой, и мне сделалось совсем нехорошо.

Узкая песчаная тропа, поросшая по краям бородатой травой, брала свое начало у развилки и, круто петляя, уходила в непроходимую сосновую чащу. Свет туда не проникал даже в такой солнечный день, как сегодняшний.

— Ну так что, Ань? — Иван отер рукавом тельняшки пот со лба. — Где идем?

— Конечно же там, где короче, — прозвучал мой бравурный ответ, хотя наблюдательный человек смог бы уловить в нем интонации, явно свидетельствующие о том, что меня гложет страх.

Иван оказался именно тем наблюдательным человеком. Несколько мгновений пристально разглядывая меня, он понимающе хмыкнул и произнес:

— Не бойся… Все будет хорошо.

Шли мы чуть больше трех часов. Тропинка то появлялась, то исчезала под сухим валежником, через который мы с большим трудом, но все же пробирались. Я вымоталась настолько, что сил не было даже на то, чтобы пугаться, натыкаясь на внимательный, изучающий взгляд моего спутника. Верный Байкал трусил рядом с ним, время от времени оборачиваясь, когда я отставала. Казалось, конца и края не будет этой чащобе. И когда неожиданно в лицо мне ударили лучи солнца, я едва не расплакалась от радости.

— Неужели пришли? — с надеждой в голосе спросила я, без сил падая на землю.

— — Почти, — порадовал меня Иван, сбрасывая с плеч поклажу и усаживаясь рядом. — Сейчас спустимся с пригорка, там лугом метров триста, а там и до нашей деревни недалеко.

Все было именно так, как рассказывал Иван. Только назвав свой населенный пункт деревней, он явно погорячился. Это был скорее хутор, насчитывающий с десяток домов, большая половина из которых была заколочена.

— Ты здесь живешь?

— незаметно перешла я на «ты».

— Пытаюсь.

Иван круто взял влево, и вскоре мы стояли у покосившегося забора, опоясывающего заросшую бурьяном усадьбу. Лебеда с чертополохом, произрастающие здесь в великом множестве, вольготно заполонили всю территорию сада и огорода и постепенно брали в кольцо малюсенький домишко в три окошка. Я с опасением остановилась у первой ступеньки полусгнившего крылечка и вопросительно посмотрела на Ивана.

— Иди, иди, не бойся, — приободрил он меня. — Все, что было можно, я подлатал.

Крыша на голову не упадет, пол под тобой не проломится!

И крыша не упала, и пол не проломился, и даже имелась новенькая четырехконфорочная газовая плита, сияющая нетронутыми никелированными ручками.

— Ишь ты, — подивилась я, останавливаясь у плиты и внимательно ее изучая. — С электроподжигом!

— На той неделе поставил. Еще и не готовил ни разу. Я люблю в саду готовить. У меня там печка из кирпичей огнеупорных сложена.

С дымком вкуснее.

В справедливости его слов я убедилась, уплетая за обе щеки приготовленные им щи и пельмени. Его поварскому мастерству могла позавидовать любая женщина. Каждое движение, каждый взмах поварешкой не были лишними. А когда на аккуратно оструганный деревянный столик было водружено блюдо с шанежками, то изумлению моему не было предела.

— Ну ты даешь! — восхищенно выдохнула я, отодвигая от себя пустые тарелки. — Так все вкусно, аппетитно. Кто же тебя этому научил?

— Жизнь, — последовал лаконичный ответ. — Сначала дома матери помогал, потом в армии, затем на флоте частенько кока нашего подменял. Тот мастак был по части выпивки, приходилось выкручиваться нашему старпому.

Не оставишь же команду голодной!

Я помогла убрать и вымыть посуду, и спустя минут двадцать мы сидели все за тем же столом под старой скрипучей яблоней и говорили о Тимуре. Вернее, больше говорила я, а Иван внимательно слушал, время от времени вставляя вопросы.

— А здесь не осталось его фотографий? — спросила я, закончив свою историю.

— Нет, — покачал он головой. — Дом долгое время стоял заколоченным. Мыши все в труху сточили. Неделю мусор вывозил.

— Жаль, — вырвался у меня печальный вздох. — Ты знаешь, я вспоминаю сейчас нашу с ним совместную жизнь и диву даюсь. Мы так были счастливы, так упивались обществом друг друга, что не оставалось времени на то, чтобы говорить о родственниках. Скорее даже причина была в другом…

— В чем?

— Я ведь вторая жена у Тимура…

— Да?! — брови Ивана поползли вверх. — Удивлен, если честно. Он рос таким правильным ребенком. Так переживал, что рожден не в браке… Помню, всегда говорил, что никогда не бросит своего ребенка.

— И тем не менее, — печально констатировала я. — Он расстался с женой и дочкой. Но произошло это задолго до нашей с ним встречи. И невзирая на это, покоя от его бывших родственников не было. Видимо, это и сыграло свою роль.

— Ты о чем?

— Я о том, что ничего не знала о тебе, твоей матери и сестре.

— Ты любила его?

— Да… Очень любила, — глаза мои против воли увлажнились. — Я думала, умру следом за ним.

Я положила подбородок на сцепленные пальцы и печально уставилась вдаль. Иван тоже надолго замолчал, не мешая мыслям моим возвратиться к прошлому. И когда какое-то время спустя он что-то произнес, я вздрогнула от неожиданности.

— Что ты сказал?

— Я еду с тобой, — твердо повторил он и, словно закрепляя сказанное, припечатал ладонью по столу. — Думается мне, что ты не успокоишься…

— В каком смысле?

— В таком, что ты вряд ли будешь сидеть сложа руки, а захочешь докопаться до истины.

Рана твоя сейчас немного затянулась, и уже можешь смотреть на все трезвым взглядом. Вот я и буду рядом, чтобы мои родственники больше на воздух не взлетали, если вдруг надумают перешагнуть запретную черту.

— А куда же собаку денешь?

— Придется леснику оставить. С собой ведь не возьмешь такого зверя. Решено, еду!

Какое-то время мы помолчали, пытливо изучая друг друга. Затем я с глубоким вздохом пробормотала:

— Ну что же, может, ты и прав. Я действительно хочу во всем разобраться. И будет лучше, если ты будешь рядом.

Глава 3

— Спустя два дня мы выходили с ним из душного поезда, который доставил нас на железнодорожный вокзал моего родного города. Толчея на перроне была невыносимой. Одурманенные жарой люди куда-то бежали, толкая друг друга сумками, кейсами и туго набитыми пакетами.

— Н-да, — озабоченно почесал Иван небритый затылок. — Куда все несутся? Ты не знаешь?

— Нет, — засмеялась я его растерянности. — Нам тоже нужно поторопиться, чтобы поймать такси.

Такси нам поймать не удалось, поэтому пришлось трястись через весь город в стареньком, жутко коптящем автобусе. Иван сердито сопел, то и дело вытирал платком вспотевший лоб и сердито смотрел на пожилую даму, все время норовившую наступить ему на ногу своим огромным каблуком.

— Как вы здесь живете? — это был первый вопрос, который он выпалил, едва оказался на твердой земле. — Это же как рыба в трюме!

— Привыкаем…

Подхватив с земли брошенный Иваном в сердцах рюкзак, я пошла по тротуару в сторону стареньких двухэтажек, в одной из которых мною была куплена квартирка, так и не ставшая нашим с Тимуром гнездышком.

Двор был пуст. Старушки, любившие посиживать под старыми тополями на узкой скамеечке, попрятались от полуденного зноя. Населявшая двор ребятня, скорее всего, отправилась на пляж. Так что наше появление заметила лишь горстка кур, лениво ковыряющих землю в поисках заветного червячка.

Я достала ключи, и вскоре мы уже переступали порог моей двухкомнатной «хрущевки», которую умелые строители перекроили на свой лад, придав ей более современный вид.

— Хорошо-то как! — блаженно вытянул ноги Иван, устраиваясь на банкетке в прихожей. — Прохладно!

— Кондиционер, — машинально пояснила я и чуть не остолбенела.

Кондиционер действительно еле слышно шелестел, наполняя квартиру прохладой. Но я-то точно помнила, что, уезжая, отключила все электроприборы.

— Что-то не так?! — подобрался сразу Иван, вставая.

— Пока не знаю… — пробормотала я растерянно и пошла гулять по комнатам. — Может быть, Тонька сейчас здесь живет…

— А Тонька, это кто?

— Подруга, — ответила я, мимоходом подмечая мокрую мочалку в ванной, скомканные простыни на кровати и свежую буханку хлеба в хлебнице. — Что-то у нее опять, видимо, не так. А ведь хотела с мужем помириться… Надо будет ее расспросить.

Но сделать этого мне не удалось.

На работе, а трудилась она главным инженером по капстроительству на одном из предприятий города, мне сказали, что Антонина в отпуске вот уже неделю. Домашний телефон не отвечал, приветливо вещая ее голосом и прося оставить нужную информацию после звукового сигнала. Скинув кроссовки, я уселась в кресло, блаженно вытянула ноги и погрузилась в размышления.

Что-то мне во всем этом не нравилось.

После недолгих раздумий я пришла к выводу, что меня настораживает, скорее всего, тот факт, что у Тоньки на носу была сдача одного из важнейших объектов. Она мне все уши прожужжала, что в начале августа у нее должна быть госкомиссия. Уйти в отпуск сейчас она могла, лишь имея очень объективные причины. Их, этих самых причин, могло быть множество, но, обмусолив каждую из предполагаемых по несколько раз, я оставила лишь две.

Первой мог быть ее разлюбезный супруг, с которым она маялась вот уже скоро как десять лет. Прощая его многочисленные измены, Тонька тешила себя мыслью, что рано или поздно ему это надоест и он обратит свой взор на нареченную. Но год проходил за годом, прибавляя мужу седых волос на голове, а бес, тот, что в ребро, и не думал успокаиваться.

— Неужели он довел ее до такой степени, что она ушла из своей собственной квартиры, за которую отпахала пятнадцать лет на одном месте? — шепотом подивилась я. — Нет, это на нее не похоже…

Все было как раз наоборот. Это ее любимый Витенька всякий раз уходил с чемоданами в неизвестном направлении с тем, чтобы недели через три виновато ползать у нее в ногах и одаривать подарками, вымаливая прощение.

Нет, эта версия была маловероятной. Думать же над второй я пока не хотела — слишком уж страшным мог быть результат.

— Ань, — позвал меня Иван, появляясь в дверном проеме и подводя на сегодня черту под моими размышлениями. — Пойдем пожуем чего-нибудь, я там на скорую руку сгондобил…

На скорую руку у него получилось немало: яичница с помидорами и зеленью, веером разложенные по тарелкам кружки копченой колбасы и сырники.

— Откуда все это? — вытаращила я глаза на обеденный стол.

— В холодильнике твоем нашел, — просто ответил Иван, наворачивая на вилку блин яичницы. — Там еще фрукты, но я их не стал трогать.

Не веря своим ушам, я дернула ручку холодильника и невольно отступила — полки его ломились от гастрономического изобилия.

— Да, Антонина расстаралась не на шутку, — с теплотой в голосе пробормотала я, усаживаясь за стол. — Надо будет поблагодарить при встрече.

Но встреча так и не состоялась. Я два дня безвылазно просидела дома, дожидаясь ее возвращения, но она так и не пришла. Телефон в ее квартире по-прежнему не отвечал. Я бесцельно слонялась по комнатам, маясь от безделья и неизвестности. Иван, ранним утром покидавший мою квартиру, возвращался лишь к вечеру и без сил падал на диван в гостиной, отказываясь даже от ужина.

— Я в городе поел, — сонно бормотал он и отворачивался к стене, не вдаваясь в объяснения.

К концу недели эта его немногословность мне порядком надоела. В четверг я завела будильник на половину пятого и рано утром, наскоро умывшись, уселась в кресло напротив спящего родственничка. Но, как назло, тот и не думал просыпаться. Проторчав около часа в кресле и отсидев поочередно обе ноги, я подложила под спину подушку, устроилась поудобнее и лишь на мгновение прикрыла глаза.

Когда же я их открыла, диван был аккуратно застелен одеялом, а Ивана и след простыл.

— Это черт знает что такое! — взорвалась я и принялась собираться.

Конкретного плана действий как такового у меня не было. Просто необходимо было что-то делать, хоть как-то воплощая в жизнь мои намерения докопаться до истины.

* * *

— Здорово, проходи… — хрипло поприветствовал меня Виктор, открывая входную дверь.

Я скользнула взглядом по его помятой физиономии и переступила порог. Бардак царил в квартире невообразимый. Опрокинутые стулья, сдвинутые с мест кресла, скомканные на полу ковры.

— Ничего себе! — присвистнула я, останавливаясь у стола в гостиной, хранившей следы недавнего пиршества. — Что отмечали?

— Ничего, — не совсем любезно буркнул хозяин и потянулся за пачкой сигарет. — Ты чего пришла-то, Анна? Воспитывать меня или дело какое?

— А просто так нельзя? — иронично приподнялась моя бровь. — Ты не очень гостеприимен.

Виктор хмуро смерил меня взглядом и, ничего не ответив, закурил. Поняв, что предложения с его стороны мне не дождаться, я приподняла один из стульев и с опаской уселась на самый его краешек.

— Где Антонина?

— Не знаю, — выдохнул Виктор вместе с дымом. — Это ты у ее хахаля спроси.

— К-какого хахаля?! — От изумления, вызванного его словами, я едва не съехала на пол. — Ты чего городишь?

Он ткнул окурок в пепельницу и первый раз за последние несколько минут внимательно на меня посмотрел. Видимо, удивление мое было столь непритворным, что Виктор, не, сколько раз недоверчиво качнув головой, пробормотал:

— Похоже, что и для тебя это новость.

— Ты можешь мне рассказать по-человечески, что происходит?! — Я схватила со стола бутылку водки и, открутив пробку, плеснула себе в чистый стакан. — Виктор! Давай, не тяни! Выкладывай!

— А чего выкладывать-то? — пожал он плечами и тоже налил себе в стакан. — Две недели назад она ушла от меня… Подло так, вероломно!.. Понимаю, что я не подарок. Но я мужчина! Надо это понимать!

— Действительно… — не удержавшись, фыркнула я.

— Ладно тебе! — Виктор обиженно засопел. — Она могла хотя бы поговорить со мной!

Хотя бы записку оставить!

— А с чего ты решил, что она ушла, а не попала, скажем, в автомобильную катастрофу? — я сморщилась от горечи, деранувшей по горлу, и потянулась за ломтиком лимона.

— Ага, как же! Попала в катастрофу, а потом позвонила и сказала: «Прости, я люблю другого!»

— Она звонила?!

— Да…

— Когда?

— Дня через два после исчезновения. Я с ума сходил от беспокойства, — плаксиво произнес Виктор, заставив меня недоверчиво хмыкнуть. — Можешь не верить, но десять лет прожиты вместе, просто так не вычеркнешь из жизни. Так вот… Я обзванивал всех знакомых, больницы, морги, милицию. Нигде никаких следов. А через два дня она звонит сама и говорит совершенно спокойным, ровным голосом:

«Не ищи меня, я наконец решилась от тебя уйти…» Как тебе это нравится?

Если честно, то мне это все совершенно не нравилось. И не потому, что Тонька скрыла от меня существование неизвестного воздыхателя, а потому, что во всем этом мне чудился какой-то скрытый смысл.

— Она жила у меня, — сказала я после паузы. — Я приехала и обнаружила включенный кондиционер, полный холодильник продуктов и смятые простыни на кровати…

— Еще бы! — зацепился Виктор за последние слова. — Где-то им нужно любить друг Друга…

— Прекрати, — недовольно сморщилась я. — Если она решила уйти от тебя, то не ко мне же! Что-то здесь не так! Вы не ругались?!

А может, у тебя завелась очередная пассия?

— Нет! — вскинулся Виктор. — В том-то все и дело! Все было нормально. Утром она встала, чмокнула меня в нос и сказала, что едет провожать тебя. Вечером я ждал ее к ужину, приготовил ее любимый салат из омаров, но она не пришла! Я прождал ее большую половину ночи, пока не свалился от усталости. А утром кинулся ее искать. На работе сказали, что она взяла отпуск…

— Я знаю, — перебила я Виктора. — Звонила туда. Но почему же она не вернулась? Я просидела дома два дня.

— А я две недели, — он опустил вниз всклокоченную голову и прикрыл глаза рукой.

Мне отчего-то стало ужасно жаль его. От былой стати ловеласа не осталось и следа.

Передо мной сидел, покачивая от переживания седеющей головой, пожилой мужчина, волей обстоятельств выброшенный на пустынный берег одиночества.

— Не убивайся так, Виктор! — я коснулась рукой его волос. — В конце концов на этом ведь жизнь не закончилась.

— Ты так думаешь?.. — он поднял голову и глазами, полными тоски, посмотрел на меня. — Мне ведь скоро пятьдесят, Анна! Начинать сейчас все с нуля?..

— Ну… Ты еще красивый, полный сил мужчина. Женщины тебя любят…

— Женщины любят мои деньги, — обреченно вздохнул Виктор и промокнул глаза измятой салфеткой. — А Антонина… Нет, не думал, что она вот так со мной поступит!..

Горькие слова упрека готовы были сорваться с моего языка, но я сдержалась. Жестокость не была отличительной чертой моей натуры, а сыпать сейчас обвинения в его адрес было по меньшей мере негуманно.

Мы еще немного поговорили, условились о взаимных звонках, и я ушла, оставив мучимого ревностью и обидой Виктора страдать в одиночестве.

Всю его трепотню о Тонькином любовнике я всерьез не восприняла, хотя и не стала отстаивать ее целомудрие. Лично мне во всем этом мелодраматичном рассказе виделось нечто большее, чем простая любовная интрижка.

Тревога за подругу, зародившаяся еще с той самой минуты, как я переступила порог своей квартиры, набирала обороты и тошнотворным комком вставала в горле. Мысль о том, что с Антониной могло случиться что-то ужасное, заставляла сжиматься мое сердце.

Выйдя из парадного, я повернула за угол дома и медленно побрела по улице. День, поначалу обещавший быть солнечным, вдруг померк. Небо хмурилось ненастьем, и вот уже посыпался мелкий моросящий дождь. Подосадовав на свою интуицию, не подсказавшую взять из дома зонт, я зашла в маленькое кафе рядом с кинотеатром «Спутник» и села за столик у окна. В кафе, в этот час немноголюдное, официантка на удивление быстро обслужила меня: принесла заказанный омлет, кофе и пирожные.

Пожелав приятного аппетита, которого, к слову сказать, не появилось, она процокала тоненькими каблучками к соседнему столу.

Я уже допивала свой кофе, когда в кафе зашла шумная компания молодых людей. Одна из девушек, яркая блондинка, показалась мне знакомой. Отставив полупустую чашку в сторону, я пристально вглядывалась в ее точеный профиль, силясь вспомнить, где я могла ее видеть. Долго мучиться мне не пришлось. Девушка повернулась ко мне и, Ослепительно улыбнувшись, кивнула:

— Здравствуйте, Анна Михайловна! Как ваши дела?

И тут меня кольнуло. Ну конечно же! Как я могла ее забыть? Это была Валюшка — правая рука моей Антонины. Женщины не поддерживали особо дружеских отношений вне работы, но как коллеги были просто незаменимыми друг для друга. Решив, что Валентина послана мне небом, я ответила ей столь же приветливой улыбкой и, поздоровавшись, попросила:

— Валечка! Вы не могли бы мне уделить несколько минут? Уверяю, не задержу слишком долго.

— Ну что вы!

Она подхватила свой бокал с коктейлем и, извинившись перед своими спутниками, пересела за мой столик.

— Вы ведь меня хотите расспросить об Антонине? — прерывая возникшую неловкую паузу, спросила Валентина. — Для нас это ведь явилось полной неожиданностью!

— Д-да, конечно, — промямлила я, решая про себя, насколько могу быть с ней откровенной.

Но моя собеседница имела удивительное свойство, о котором говорят как о «находке для шпиона». Спустя пятнадцать минут я уже располагала всей информацией о переменах в жизни моей самой близкой подруги, и, признаюсь честно, у меня возникли серьезные сомнения в искренности наших с ней отношений.

Ну хорошо, она скрыла от меня существование возлюбленного. В конце концов у нее могли быть на это свои причины. Но не сказать о том, что она собирается навсегда уехать из нашего города! Нет! Это уж слишком!

Проглотив обиду, больно оцарапавшую сердце, я тихо спросила Валентину, нетерпеливо поглядывающую в сторону своей компании:

— А как долго длятся их отношения?

— Ой, вы знаете, — на мгновение задумалась она, — не берусь с точностью утверждать, но, по-моему, чуть больше года. Ну, может быть, плюс-минус месяц, другой… Разве это имеет значение?

— Он звонил ей на работу?

— Конечно! — изумленно воскликнула Валентина. — А как бы я, по-вашему, могла знать об их отношениях?

— Их кто-нибудь видел вместе? Кто он?

— А вот этого не знаю. Хотя, полагаю, вряд ли они бывали где-нибудь вдвоем. Наш город не слишком-то велик… Кто-нибудь где-нибудь обязательно бы увидел. Нет, думаю, нет.

— Значит, кроме телефонных звонков, ничего? — тихо пробормотала я.

— Ой, вы знаете! — игриво усмехнулась Валентина, вставая. — У него такой приятный голос. Такой, знаете, глубокий… А когда он произносил: «Милая, пригласите Антонину…» — меня просто мороз по коже пробирал.

Это его «милая», уж поверьте, способно лишить самообладания кого угодно. А тем более женщину, испытавшую такое разочарование в семейной жизни…

Компания за соседним столиком с шумом поднялась со своих мест, и Валентина, пробормотав слова прощания, упорхнула следом. А я осталась сидеть, уставясь невидящими глазами на заплаканное дождем окно кафе, и не могла поверить в то, что только что услышала. Обида, поначалу вспыхнувшая было в душе, постепенно уходила, уступая место раскаянию. Неужели я настолько была поглощена собой, что не замечала происходящего рядом? Два года я упивалась собственным счастьем, иной раз забывая позвонить Антонине и просто поинтересоваться, как ее дела.

«Свинья! — с горечью подумалось мне. — Тонька была права — неблагодарная свинья и есть! Она так много сделала для меня в жизни!»

Это Тонька вытащила меня из адвокатуры, порекомендовав Семену Алексеевичу как подающего надежды юриста. Это она дала мне денег в долг, когда я собралась покупать себе двухкомнатную «хрущевку». Даже счастьем с Тимуром я была обязана ей, потому что познакомились мы с ним на ее же юбилее.

Отмечала она его в ресторане «Витязь», собрав по меньшей мере человек семьдесят.

Тимур был одним из немногих, кого приглашали как нужного человека.

— Анька, — шептала мне тогда порядком захмелевшая подруга. — Ты приглядись к этому усачу, приглядись! Он с женой разошелся и пока один. Работа у него престижная — зам генерального на фирме. Заживешь, как у Христа за пазухой…

Я плохо слушала ее тогда, отдаваясь атмосфере праздника, но, когда спустя два дня Тимур сам позвонил мне и пригласил поужинать с ним, я не отказалась…

— Вам плохо? — склонилась надо мной официантка. — Может, нужно чего-нибудь?

— Нет, нет, спасибо! Я уже ухожу!

Схватив со стола сумочку, я ринулась к выходу и, не помня себя, помчалась через весь город домой. В результате этой пробежки-самоистязания, которой я подвергла себя по дороге, ругая всяческими непотребными словами свой эгоистический характер, мне еле удалось вползти в квартиру. Голову ломило от нещадной боли, гудели от усталости ноги, и, в довершение ко всему, на холодильник была пришпилена записка, гласившая: «Уехал по делам. Когда буду, не знаю. Иван».

— Ну и черт с тобой! — невольно вырвалось у меня. — Обойдусь без тебя!

Это были последние слова, которые вырвались сами собой. Рухнув бессильно на диван, я обняла подушку и разрыдалась.

* * *

Дзинь, дзинь, дзинь…

Кто-то монотонно отстукивал по голове стеклянным молоточком, совершенно не заботясь о том, что я не просила об этой услуге.

Я протяжно застонала, перевернулась на живот и попыталась спрятать голову под подушку. Но дотошное дзиньканье проникало даже сквозь толщу гусиного пуха. Сбросив с себя подушку, я с трудом разлепила опухшие глаза.

Дзиньканье не прекращалось. И только тут до меня наконец дошло, что это телефон. Я нашарила рукой аппарат и, едва не свалив его с прикроватной тумбочки, хрипло выдохнула в трубку:

— Алло! Да! Я слушаю…

— Анька, привет! — поприветствовал меня мужской голос на другом конце провода.

— Привет, а кто это?

Голос не был мне незнаком, но узнать его так вот сразу, после ночи, проведенной в терзаниях, я была не в состоянии. Я несколько секунд помолчала и повторила свой вопрос:

— Кто это?

— У тебя часом не амнезия? — язвительно поинтересовались на другом конце провода.

— Мишка? Это ты? — Прозрение все же посетило мое сознание. — Привет!..

— Чем занимаешься? Хотя о чем это я? — хмыкнул Михаил. — Если ты дома, значит, не на работе. Если долго не могла въехать, кто звонит, значит, спросонья. Я угадал?

— Да. Все правильно.

Я подоткнула себе под спину подушку и приготовилась слушать получасовой монолог Михаила, по части которых ему не было равных.

Следует заметить, что Михаил был моим однокурсником на юридическом факультете и на лекциях всегда садился по правую руку.

Я настолько привыкла к его присутствию в своей жизни, что, когда он сообщил мне о намерении бросить институт, я растерялась.

— Ты с ума сошел?! — " изумленно вытаращила я на него глаза. — Тебе же всего полтора года осталось до диплома!

— Понимаешь, Ань, мне место классное предложили. Три штуки зелени в месяц!

А ждать не станут, пока я штаны буду просиживать на студенческой скамье…

Короче, Мишка бросил учебу и пошел зарабатывать деньги. Но его финансовое благополучие длилось недолго. Фирма, нанявшая его начальником охраны, разорилась, и он остался и без работы, и без выходного пособия.

В тот злополучный день он приплелся ко мне в общежитие в стельку пьяный и долго плакался на судьбу, уткнувшись в мое дружеское плечо. Под конец он так расчувствовался, что уснул на моей кровати прямо в ботинках. Мне же пришлось всю ночь тесниться на стареньком диванчике с соседкой по комнате.

Утром Мишка мучился похмельем и, стуча себе кулаком в грудь, клялся в вечной дружбе.

Именно это его обещание и всплыло сейчас в моей памяти. Я прокашлялась и, оборвав надоедливое нытье о никчемности жизни, осторожно спросила:

— Миша, ты где-нибудь сейчас работаешь?

— А что? — насторожился он сразу.

— Да нет, это я так… Из интереса.

— А-а-а, — он помолчал и виновато пробормотал:

— Да нет… Нигде…

— Значит, ты звонишь, потому что тебе нужны деньги, — предположила я и, как оказалось впоследствии, не ошиблась.

Михаил сердито посопел в трубку, затем вполголоса чертыхнулся и наконец изрек:

— Да! Мне нужны деньги!

— Сколько? — осторожно начала я.

— Пары сотен, думаю, хватит.

— Разумеется, зеленых? — не без ехидства прозвучал мой вопрос.

— Ну не деревянных же! — возмутился Мишка. — Ань, ну ты даешь!

Мишкина непосредственность могла сбить с толку кого угодно, но только не меня. Если он рискнул в очередной раз просить у меня денег, не отдав предыдущий долг, значит, дела его совсем швах.

— Карточный долг или что-то другое? — не меняя интонации, продолжила я допрос.

— Ань, а можно я к тебе зайду?

— А ты где сейчас?

— Да за углом, в телефонной будке… — было мне ответом.

— Валяй, — бормотнула я и, бросив трубку, поплелась в прихожую открывать дверь.

Мишка явился минуты через три. Более того, в руках он держал бисквитный рулет с черничной начинкой и три чахлые гвоздики, подозреваю, сорванные с клумбы в соседнем дворе.

— Проходи, — вырвался у меня печальный вздох. — Я иду в ванную, а ты готовь завтрак.

С последним гость справился без проблем.

Когда я зашла на кухню, чашки стояли на столе в окружении тарелок с нарезанным лимоном, бисквитом, колбасой и шоколадными конфетами. Мы молча уселись и приступили к трапезе, время от времени бросая испытующие взгляды друг на друга.

— Ты чего не на работе? — первым нарушил он молчание.

— В отпуске, — прозвучал мой более чем лаконичный ответ.

— Ага, понятно, — кивнул Мишка и сунул в рот кусок колбасы. — А я опять на мели, опять без работы.

— И у тебя опять проблемы… — подсказала я.

— Да, то есть нет… — замялся он и наконец виновато кивнул:

— Да, проблемы. Штуку задолжал.

— Карты?

— Да…

— Скотина! — выдала я и еле сдержалась, чтобы не плеснуть в него остатками чая. — Ты же обещал!

— Прости, Ань! — Мишка приложил руку к сердцу. — Клянусь, это в последний раз! Одолжи, а?!

— Черта с два! Отработаешь, тогда и деньги получишь…

Скрестив руки под грудью, я с прищуром уставилась на Мишку, ожидая реакции. Но, вопреки обыкновению, он не возмутился. Поморгав несколько мгновений пушистыми белесыми ресницами, он судорожно сглотнул и еле слышно выдавил из себя:

— А что нужно делать?

— Я решила провести самостоятельное расследование гибели моего мужа.

— Тоже мне, ну и нашла ты мужа! — презрительно фыркнул Мишка.

К слову сказать, он Тимура не жаловал.

Считал его непорядочным и самовлюбленным эгоистом. У меня о порядочности были свои представления, поэтому к мнению своего друга, который совершал дурацкие поступки один за другим, я не очень-то и прислушивалась.

— Так ты согласен или нет?! — предостерегая его от дальнейших выступлений, спросила я.

— У меня нет выбора, — печально ответил Мишка и принялся убирать со стола.

— Учти, у нас очень мало времени. От моего отпуска осталось всего ничего. Кроме того, у меня пропала подруга…

— Тонька?! — ахнул Мишка, всякий раз восхищенно прицокивающий языком вслед Антонине.

— Вернее, не совсем пропала, а сбежала с любовником… Но, скажу честно, что-то меня настораживает во всем этом.

Мы прошли с ним в гостиную, и я подробно рассказала о том, что узнала вчера.

Когда-то, в годы студенчества, Мишка славился своим умением делать анализ ситуации, приводя в изумление даже преподавателей своим неординарным подходом к ведению того или иного дела. И как впоследствии получалось, он почти всегда оказывался прав. Вот и теперь, внимательно выслушав мою историю, Михаил задумчиво произнес:

— Не нравится мне все это! Можно было бы, конечно, заподозрить супруга, не утруждающего себя обетом верности, но тогда при чем тут отпуск? Да к тому же скоропалительный отъезд из города? Не вяжется что-то. А этот… как его там, Алейников, он кто?

— Обычный предприниматель. Владелец маленького заводика на базе местного лесхоза.

Поставляет строительным организациям пиломатериал.

— Стоп! — поднял Мишка кверху указательный палец. — Антонина ведь, кажется, работает главным инженером строительной организации? Нет ли тут связи?

— А вот этим тебе и предстоит заняться, — нацелила я ему пальчик в грудь. — Признаюсь, у меня были подозрения и на этот счет. Потом этот не известный никому любовник… В общем, Михаил, тебе есть над чем подумать. На все про все отвожу тебе две недели.

— Сколько платишь? — смущенно опустил он глаза.

— Пятьсот сразу, пятьсот после выполнения задания. Будем считать тебя незаявленным частным детективом.

Мы еще совещались примерно с час, подробно инструктируя друг друга на всякий «пожарный» случай, затем Михаил ушел.

Едва за ним закрылась дверь, как требовательно затрезвонил телефон.

— Алло… — бормотнула я. — Говорите…

Но говорить не пожелали. Несколько секунд кто-то хрипло дышал в трубку, затем в ухо мне ударила частая череда гудков. Пожав в недоумении плечами, я вернула трубку обратно и призадумалась. Кто бы это ни был, звонил он с одной-единственной целью — узнать, дома ли я. Поскольку номера моего в справочнике нет, значит, этот некто лицо мне небезызвестное.

Но почему в таком случае он не пожелал со мной разговаривать? Словно желая ответить на мой вопрос, телефон зазвонил опять.

— Алло…

— Анна Михайловна? — спросил мужской голос.

— Да, а кто это?

— Это Алейников, — ответил мужчина. — Зачем вы вернулись?

— Что, простите?! — от такой наглости я едва не лишилась дара речи.

— Я спрашиваю, зачем вы вернулись?

— А это вас так волнует? — ответила я вопросом на вопрос, еле сдерживаясь, чтобы не послать его ко всем чертям.

— Представьте себе — да.

— Почему?

— Потому что вам угрожает опасность…

— Вы собираетесь меня взорвать? — как можно язвительнее предположила я. — Только хочу предупредить — моя машина четвертый месяц в ремонте. Право, не знаю, что вам предложить взамен. Дайте немного подумать…

— Анна Михайловна, милая, я прошу вас серьезно отнестись к тому, что я вам только что сказал!

Он продолжал еще что-то говорить, но я его уже не слушала. Мысли лихорадочно заметались, однако вскоре выстроились в определенной логической последовательности, и я, оборвав его красноречие, попросила:

— Тимур Альбертович, а мы не могли бы с вами встретиться?

— Когда?

— Да хоть прямо сейчас.

— Вы знаете, я на службе…

— Ничего! — поспешила я его успокоить. — Я знаю, где расположена ваша фирма, туда и подъеду.

— Н-да, — задумчиво произнес он. — Вы все обо мне знаете… Хорошо, приезжайте.

Было ли то игрой воображения или виной тому явились расшалившиеся нервы, но в голосе его мне почудилась плохо скрытая печаль.

— Вот тебе и предстоит в этом убедиться воочию, — подбодрила я себя и принялась собираться на встречу.

Поскольку погода за окном солнцем не баловала, я надела льняной брючный костюм цвета топленого молока, закрутила волосы в низкий пучок и обмотала его шелковой косынкой шоколадного цвета, в тон легким босоножкам. Остановившись перед зеркалом и окинув свое отражение критическим взглядом, я, подумав, нанесла на губы еще немного блеска.

— Вроде бы все… — задумчиво пробормотала я и взяла в руки плетеную сумку.

Глава 4

Фирма «Антарио» располагалась далеко за городом. Двухэтажное строение, включающее в себя небольшой деревоперерабатывающий завод, столовую для рабочих и помещения для служащих, было выложено из газосиликатного кирпича и выкрашено ядовитой желтой краской. Оконные проемы взирали на мир пластиковыми пакетами с тонированными стеклами, и почти в каждом из них красовался кондиционер. Однако, несмотря на это, внутри помещение выглядело ничуть не лучше, чем снаружи.

Камеры слежения по углам коридора и дорогие компьютерные системы вкупе с обшарпанными стенами и ободранными поверхностями столов производили гнетущее впечатление.

О чем я и не преминула сказать, едва переступила порог кабинета генерального директора.

— Может быть, мы действительно начали не с того, — хитро улыбнулся мне Алейников, вылезая из-за стола. — Но совет директоров решил марафет оставить на потом.

— Понятно, — глубокомысленно пробормотала я, хотя ровным счетом ничего не понимала в их политике. — Так о чем вы хотели со мной поговорить?

— Вы каждый раз поражаете меня, Анна Михайловна, — с легким смешком качнул головой Алейников. — Это вы хотели встретиться и поговорить со мной…

— Ах, ну да, конечно! — Краска смущения слегка порозовила мои щеки. — Можно присесть?

— Прошу.

Алейников провел меня в глубь кабинета — это единственное место тут, дышащее роскошью, — и усадил в глубокое кожаное кресло, попутно доставая с нижней полки журнального стола выпивку. Я взяла в руки бокал и неожиданно для самой себя спросила:

— Скажите, Тимур Альбертович, а почему вы так самонадеянно вели себя на суде? Настолько были уверены, что уйдете оттуда без наручников?

— Абсолютно! — Он слегка отхлебнул из своего бокала. — Даже если бы вы пошли против закона и вынесли мне обвинительный приговор, я опротестовал бы его в течение десяти дней. И не потому, что считал работу следователя недостаточно выполненной. Тот парень молодец и дело свое знает, но улик, согласитесь, не было.

— А почему? — невольно вырвалось у меня.

— А потому, что вы не имели права судить меня… Да, вам удалось уговорить председателя суда, мотивируя тем, что ваши отношения с погибшим не были зарегистрированы, но вы же сами знаете не хуже меня — это незаконно…

Он сидел в кресле напротив, задумчиво разглядывая меня, и впервые за все прошедшее время я не почувствовала к этому человеку неприязни. Более того, в моей голове вдруг прочно угнездилась мысль, что этому мужчине я могу доверять. Последнее открытие меня насторожило своей скоропалительностью и необоснованностью, и, чтобы вернуть себя на грешную землю, я, прокашлявшись, сказала:

— Мне хотелось сделать вам больно. Очень больно! Так, как вы сделали мне…

— Я этого не делал, — упрямо повторил он.

Бог ты мой! Сколько раз за последнее время я слышала из его уст подобные слова!

И каждый раз они рождали в моей душе досаду! Если не он, то кто же?!

Этот вопрос сейчас я снова повторила вслух.

— Не знаю, — озадаченно покрутил он головой. — Но я делаю все, чтобы узнать и очень вас прошу: будьте осторожны!

— Вы ведь что-то знаете, но скрываете от меня? Ведь так? — неожиданно промелькнула в моей голове догадка. — Почему?!

— Потому что вы для меня прежде всего являетесь олицетворением органа власти, а потом уже всем остальным…

Прикусив губу от неудовольствия, я поднялась и, взяв в руки сумку, двинулась к выходу.

Уже у самой двери оглянулась и задала вопрос, который и был целью моего визита:

— Вы были знакомы с моей подругой?

— Эта та шикарная женщина, которая повсюду сопровождала вас?

Признаюсь, при слове «шикарная» в моем сердце что-то тихонько екнуло. Меня вот так никто не называл, потому что я прежде всего была, как он там соизволил выразиться, «олицетворением», а потом уже всем остальным.

Черт!

— Д-да, — оборвав ход своих размышлений, поспешила я с ответом. — Антонина…

— Несколько раз пришлось столкнуться с ней по делам бизнеса, и все..

— И все?! — впился в него мой пронзительный взгляд.

— Да, и все. Предвосхищая следующий вопрос, хочу вас успокоить — я не завожу интрижек с замужними дамами.

Мы распрощались, и я пошла к остановке рейсового автобуса, который стоял, приветливо распахнув двери в ожидании пассажиров.

Их было мало, учитывая время — середина рабочего дня. Один молодой парень в спецовке да две пожилые тетки с тощими мешками семечек, которых отогнал от проходной сурового вида охранник.

Я уселась на переднее сиденье и сунула руку в сумку. Томик Пушкина был на месте.

Достать его сейчас и заняться изучением содержимого я не рискнула. Слишком уж заинтересованным выглядел парень на соседнем сиденье. Поэтому, сложив руки поверх сумки, я принялась рассматривать проплывающий за окном пейзаж. От Алейникова я отправилась прямиком к Валентине, в офис моей Тоньки.

* * *

Она сидела, склонив белокурую головку над кипой бумаг, испещренных цифирями.

— Добрый день, Валюша, — пропела я ласково, для начала стукнув костяшкой пальца о притолоку. — У вас дверь открыта. Извините, побеспокою…

— Душно… — пояснила она и, настороженно вглядываясь в мое лицо, пригласила:

— Проходите.

Я зашла в ее кабинет и плотно прикрыла дверь.

— Присаживайтесь, Анна Михайловна. — Валюша обеспокоенно заерзала на стуле и потянулась к бутылке минералки, которая стояла на краешке стола. — Водички не желаете?

— Нет, нет, спасибо, — поблагодарила я. — Я к вам буквально на несколько минут.

— Слушаю вас. — Она отложила в сторону авторучку, на манер школьницы сложила руки на столе и во все глаза уставилась на меня.

— Валюша, — начала я осторожно. — В прошлую нашу с вами встречу вы сказали, что хорошо запомнили голос мужчины, который звонил Антонине.

— Да, запомнила, — согласно кивнула она.

— А как вы думаете, вы могли бы его узнать?

— Несомненно! — фыркнула она. — Вы знаете, я очень много читала о том, что любовь к нам, женщинам, приходит через слух. Так вот, я думаю, что здесь именно такой случай!

Голос неподражаемый!

— Хорошо… Давайте немного послушаем…

С этими словами я достала из своей плетеной сумочки малюсенький портативный магнитофон, который был до сего времени надежно спрятан в томике Пушкина, и, нажав кнопку воспроизведения, представила ее вниманию наш разговор с Алейниковым.

— Это он! — воскликнула Валюша, зардевшись непонятно от чего. — Мне нет необходимости дослушивать все это до конца. Я точно знаю — это он!

— Вы абсолютно уверены? — строго спросила я, выключая магнитофон. — Поймите, это очень важно…

— Я понимаю, насколько это важно, — с легкой тенью раздражения выдохнула хозяйка кабинета. — Но это он!..

— Понятно, — пробормотала я, убирая свою шпионскую технику обратно в сумку. — Спасибо вам большое.

Еще пару минут мы посвятили трепотне о погоде, природе и атмосферных явлениях, и затем я ушла. Уже прощаясь, Валентина, доверительно заглядывая мне в глаза, с придыханием в голосе спросила:

— Я была вам полезной, Анна Михайловна?

— Да, да, очень! — поспешила я с ответом. — Вы мне очень помогли…

Чем конкретно она мне помогла, я затруднилась бы ответить в тот момент даже самой себе. Ну, узнала, что мужчина, названивающий Антонине в течение года, не кто иной, как Алейников. Ну и что? Что дальше-то? Пойти и спросить его, для чего он это делал? Я была почти уверена, что он презрительно рассмеется мне в лицо!

— Ну да ладно, — тихо вымолвила я, выходя на улицу. — Какая-никакая, но зацепка. Это все же лучше, чем ничего.

Перехватив по дороге пару бутербродов и запив их холодным кофе, я пошла блуждать переулками Замоскворецкого микрорайона в поисках покосившейся хибары моего друга.

Хибара стояла на месте, но никаких следов ее обитаемости не было и в помине.

— Мишка! — крикнула я, останавливаясь у железной ограды. — Ты дома?

Ответом мне было злобное рычание шелудивого пса. Тот скалил желтые клыки, улегшись на стареньком клетчатом платке у крыльца, и совершенно не проявлял никаких признаков гостеприимства. Порывшись в сумке, я достала остатки бутерброда и решительно рванула на себя калитку.

Половинка сосиски и булочка мгновенно исчезли в пасти ненасытной дворняжки, поумерив ее озлобленность больше чем наполовину.

— Ну и где твой хозяин? — осмелилась я почесать его за ухом. — Если, конечно, он таковым является…

Представить себе Мишку, который был для меня воплощением неорганизованности и безответственности, в роли хозяина какой-либо живности было выше моих сил. Пес уткнулся мне в ладони влажным носом и жалобно заскулил.

— Идем в дом, посмотрим, — предложила я и взяла его за ошейник.

Пес заскулил еще громче и засеменил за мной следом. Скажу честно, этот его скулеж порядком действовал мне на нервы, которым за последний год и так досталось крепко.

— Идем, идем, не бойся, — приободрила я дворнягу и почти силой втащила в темные сенцы. — Если этого разгильдяя нет дома, мы оставим ему записку…

Я рванула дверь в дом, который состоял из темной кухоньки и единственной комнаты с одним окном, и ноги мои будто приросли к поду.

Михаил лежал поперек дивана, уткнувшись лицом в груду тряпья, которое, очевидно, служило ему постельным бельем.

— М-ми-иша! — сипло выдавила я, делая робкий шажок по направлению к дивану. — Что с тобой?!

Ответом мне была тишина. Мысли в голове хаотично завертелись, крутясь вокруг одного страшного и холодного слова — смерть!

— Мишка! — заорала я, пытаясь справиться с охватившим меня ужасом. — Очнись же наконец!

Но он не шевелился. Стараясь не слушать стук своего сердца, я подлетела к дивану и резко повернула Михаила на спину. И почти тут же комнату огласил его богатырский храп.

Не помня себя от только что пережитого волнения и облегчения, волной нахлынувшего на меня, я принялась стегать его по щекам, не забывая при этом приговаривать:

— Опять нажрался, поросенок? Я тебе деньги на что давала?

Мишка безвольно мотал головой, пытаясь что-то пробормотать сквозь плотно стиснутые зубы. Наконец у него это получилось, и он с чувством выдохнул, обдав меня стойким запахом перегара:

— Аннушка, душа моя! Ты так меня выручила!

А вот этого ему говорить не стоило. Скрипнув зубами, я бегом вернулась в сенцы, схватила ведро воды и выплеснула его содержимое прямо на наглую физиономию моего приятеля.

— Мерзавец! — с чувством выдала я, присовокупив к этому еще пару словечек из лексикона Антонины.

— Анька! Ты чего?! С ума сошла, что ли?! — Мишка подскочил словно ужаленный и вытаращил мутные глаза, пытаясь сфокусировать на мне взгляд, а сознание — на происходящем. — В натуре, с ума сошла!

Признаюсь, мое поведение не было корректным по отношению к нему, но оставить безнаказанным очередной его свинский поступок я тоже не могла.

Мишке порядком досталось: я мутузила его, шлепала по щекам, трепала за воротник джинсовки, разражаясь при этом гневной тирадой. Поначалу попытавшись еще возмущаться, он затем как-то сразу сник и почти безвольно стал принимать на свою голову мои тумаки.

— Да, я был не прав! — виновато шмыгнул он носом, когда я выдохлась и плюхнулась на табуретку посередине комнаты. — Я немного выпил…

— Немного?! — повысила я голос.

— Немного больше нормы, — быстро поправился он и, подняв на меня голову, вдруг неожиданно заулыбался:

— А ты знаешь, Ань, ради того, чтобы видеть тебя такой, я готов напиваться хоть каждый день.

— Ты не особенно радуйся-то, — предостерегла я его, но любопытство все же взыграло, и я спросила:

— Какой — такой?

— Такой живой, импульсивной, темпераментной, — принялся загибать он пальцы. — Скажу честно, такой я вижу тебя впервые!

— Ну и как?

— Такой ты и должна быть! Не замороженной, сухой и чопорной, а именно такой! — изрек мой дружок и неожиданно попросил:

— Ань, плесни водички. Только не на голову!

Я принесла ему ковш воды и, отдав в руки, наблюдала, с какой жадностью Мишка припал к его краю.

— Ну надо же! Вроде как век не пил! — подивилась я неуемной жажде приятеля.

— Да! Вкусно. Спасибо! — Он отставил ковшик в сторону и внимательно на меня посмотрел:

— А ты чего приперлась-то? Мы же договорились, что встретимся тогда, когда возникнет необходимость.

— А она как раз и возникла, — прозвучал мой ответ, и не без ехидства было добавлено:

— А у тебя, полагаю, эта самая необходимость возникла бы нескоро…

Уколов его в очередной раз, я выложила на колени магнитофон и продемонстрировала ему запись, которую с таким вниманием до этого слушала Валентина. Но, в отличие от нее, Михаил прослушал все до конца. Более того, он несколько раз просил перематывать ее обратно и вновь настороженно вслушивался в ничего не значащие фразы.

Когда же, потеряв терпение, я отключила магнитофон и, сунув его обратно в сумку, сердито уставилась на Мишку, тот неожиданно свел брови и сурово спросил:

— Где ты его взяла?

— Чего? — опешила я от неожиданности.

— Магнитофон. Такая техника в магазине не продается…

— Ты чего, Мишка? Всю память пропил? — захлопала я ресницами. — Это же ты его мне подарил! Еще когда в своей фирме трудился!

А я его немного усовершенствовала, спрятав в сердцевину книги…

— Может быть, но я что-то не помню. Но не это сейчас важно…

— А что?

Михаил пригладил растрепанные волосы, заправил рубашку под ремень брюк и разразился такой гневной тирадой, что я от неожиданности потеряла дар речи. По его рассуждениям выходило, что я по меньшей мере достойна сурового порицания, ну а по большей — по мне плачет тюрьма…

— Ты это.., того! — покрутила я пальчиком у виска. — Говори, да не заговаривайся!

— Анька! — совершенно серьезно начал Мишка. — Мне ни черта это не нравится! —Ты судья! И все твои действия должны быть правомерными и не противоречить нашему российскому законодательству!

— Ну, и что дальше? — прервала я его напыщенную речь. — Я уже сегодня слышала, что я являюсь олицетворением и так далее… Нового мне что-нибудь выдай…

— А новое то, что, наверное, зря я согласился во всем этом участвовать.

— Почему?

— Потому! — огрызнулся он и насупился. — Потому что, хочешь ты того или нет, но это твое расследование обязательно толкнет тебя на неблаговидные поступки. Эта запись, кстати, не санкционированная прокурором, тому подтверждение. А тебе эти самые поступки совершать нельзя! В ходе твоего расследования ты обязательно преступишь закон! Пойми ты это!

Я его, конечно же, понимала. Ох, как я его понимала! Но кто захотел понять меня? Кто просыпался вместе со мной в холодном поту, увидев во сне фрагменты своего мужа, на опознание которых меня привезли в морг? Кто вместе со мной бился лбом о стену, пытаясь найти виновника его гибели?

Нет! Конечно же, я не была одинока! Мне помогали, поддерживали, вели расследование.

Но все это было в соответствии с «процессуальным порядком», как изволили мне объяснить. И перевернуть этот самый порядок с ног на голову никто не хотел, да и не мог. Мне долго объясняли, терпеливо выслушивали, но дальше этого дело не шло. И препятствием этому был Закон, на страже которого стояла и я…

— Ань, ты слышишь меня? — привстал со своего места обеспокоенный моим задумчивым видом Мишка.

— Слышу… Но отступать не хочу! Потому что я не могу больше с этим жить!

— Но может случиться так, что тебя дисквалифицируют! — попытался он нажать на меня.

— Пусть! — упрямо заявила я.

— И ты все равно ничего не добьешься, — продолжил Мишка.

— Пусть! Но я не буду жить с вечным чувством вины, что не нашла убийцу! Видел бы ты на похоронах глаза его дочери! — Нервы мои наконец не выдержали, и я заплакала. — Не могу больше, Мишка! Просто не могу! Я должна что-то делать!

— А почему именно сейчас? Почему не раньше? В то время, когда шло следствие? — совершенно искренне изумился он.

— Потому, что только сейчас я нашла в себе силы! Потому, что до сих пор была как сомнамбула!

Я еще что-то лопотала сквозь слезы о своем душевном надломе, в котором прожила последние полгода, о том, что только сейчас ощутила в себе силы для того, чтобы жить. А когда Мишка опять попытался что-то толковать мне о профессиональной этике, я послала его к, черту.

— В общем, если не хочешь мне помогать, все, ухожу! — выдала я напоследок и в самом деле пошла к выходу.

— Постой, — Мишка ринулся за мной следом, запутался в пододеяльнике и грохнулся на пол. — Ох! Все из-за тебя! Никогда не думал, что ты такая взбалмошная баба!

Пожалев бедного Мишку, который вкупе с похмельем еще и больно ударился локтями, я вновь уселась на табуретку и выжидательно уставилась на него. Он попыхтел, посопел, бросив пару укоризненных взглядов в мою сторону, и, наконец, изрек:

— Не думаю, что этот самый Алейников и есть любовник твоей Антонины.

— Почему?

— Потому! — огрызнулся он, потирая ушибленные места. — Скажем, интуиция! Но я не могу не согласиться, что во всем этом что-то есть"

— Что?! — уцепилась я за ту неопределенность.

— Пока не знаю. Но печенкой чувствую, что танцевать нужно именно с этого места. Все как-то здесь непонятно. Взять хотя бы фирму этого Алейникова: фасад — убожество, а пакетные окна по триста баксов каждое, у столов — ножки подламываются, а по углам камеры слежения… Спрашивается — зачем все это?

— Зачем? — Хотите верьте, хотите нет, но когда Мишка начинал вот так рассуждать, я млела.

— Чего-то он боится… Вопрос — чего?

Я наводил справки: дела у него идут нормально, никаких косяков нет, налоги платят исправно…

— Тогда что? — от волнения у меня пересохло в горле.

— Будем искать, — убежденно заявил Мишка.

— Кстати, Миша, а откуда ты все это?..

— А ты думаешь, раз Миша слегка выпил… — Здесь я не удержалась и закашлялась, он же, нисколько не смутившись, продолжил:

— Раз я слегка выпил, значит, все… Дело пропащее… Нет, милая! Миша дело свое знает.

Моя агентура, а у меня целая сеть, уже работает в этом направлении. Причем не только в этом городе…

— Ну ты даешь! — не удержалась я от восхищенного возгласа.

— Попутно ведется наблюдение за несчастным супругом, безвременно брошенным неверной супругой…

— И как он там?

— Есть кое-какие наводочки, но пока буду молчать, а то тебя швырнет в эту сторону: начнешь его телефонные разговоры прослушивать, следить за ним… А мужик, может быть, и вовсе ни при чем. Хотя, признаюсь, ведет себя довольно странно…

Странность, как выяснилось, заключалась в том, что Виктор совсем перестал пить. Мне-то это странным не казалось, отнюдь, но не моему другу Мишке.

— Ты совершенно не знаешь мужчин! — смерил он меня презрительным взглядом. — Мужик ведь, если он любитель выпить, с горя. что начинает делать? Молчишь? Он запивает, милочка! А этот бросил! Причем даже пива не употребляет…

Следующей странностью оказалось нежелание Виктора отвечать на телефонные звонки.

Причем Михаилу доподлинно было известно, что хозяин дома.

— Я названивал ему весь день! — продолжал он. — Но, кроме автоответчика, — хочу заметить, что он стер запись с голосом Антонины, — так вот, кроме автоответчика — ничего!

— Почему он это делает? — недоуменно покачала я головой.

— Этим я как раз и занимаюсь, — авторитетно заявил Михаил. — Я пытаюсь понять, для чего ему это нужно.

— И как ты это пытаешься понять? — иронично приподнялась моя бровь. — Лежа на диване в полуобморочном состоянии?

— Да-а-а! — укоризненно протянул мой друг. — Следователь из тебя — ни к черту! Может быть, как юрист и арбитр ты чего-то и стоишь, но Пинкертон из тебя, Аннушка, не выйдет!

— Почему это? — совершенно искренне изумилась я и почти тут же пожалела об этом, потому что Михаил пустился в долгие и нудные объяснения о том, как происходит процесс дознания.

Бог ты мой! Окончив восемь лет назад институт, проработав три года в адвокатуре, а затем год в суде, я, оказывается, и не знала, что для успешного расследования любого запутанного дела просто необходимо время от времени крепко напиваться!

Михаил так искренне убеждал меня в этом, так отстаивал свою правоту, приводя множество примеров из мировой практики и своей жизни, что я всерьез засомневалась в правильности моего обучения в вузе.

— И до чего же ты додумался, лежа поперек дивана? — уже почти без ехидства спросила я.

— Пока я не хочу обнародовать свои рассуждения, — с важным видом выдал мне Михаил. — Но хочу обещать, в обмен на твое обещание не соваться не в свое дело, что через день-другой у тебя будет кое-какая информация.

А сейчас ступай, а я продолжу…

— Что? Мыслительный процесс? Или то, что ему способствует? — прозвучал мой вопрос, может быть, слишком сурово. — Смотри у меня, Мишка! Ох, смотри!

Тот приложил правую руку к сердцу, уставился на меня василькового цвета глазами и торжественно поклялся спиртного больше не принимать и в связях, его порочащих, не состоять. Уже провожая меня на улицу, он как бы мимоходом обронил, что на вечер у него назначена встреча, на которую он возлагает особые надежды. Уйдя от расспросов, Михаил галантно склонился к моей руке и, облобызав ее всю от мизинца до большого пальца, наговорил мне кучу комплиментов.

— Счастливо тебе, Аннушка, — мягко подтолкнул он меня к калитке. — Завтра я у тебя.

Будь умницей и сиди дома!

Пропустив его последние слова мимо ушей, вечером того же дня я сидела в своей спальне перед зеркалом и тщательнейшим образом подводила глаза. Вообще-то я редко пользуюсь косметикой. Тимур всегда говорил, что моя внешность и без того яркая, чтобы приглушать ее красоту нелепым малеванием. Но сегодня мне захотелось этого как никогда.

— Черт! — выругалась я, мазнув не в том месте жидкой подводкой. — Во всем нужна практика…

Мои старания не пропали даром. Без ложной скромности могу сказать, что выглядела я в тот вечер сногсшибательно. Длинные черные волосы тяжелыми волнами лежали на моих оголенных плечах. В глубоком разрезе лилового платья, облепившего меня как вторая кожа, были видны ноги — от щиколотки до самого верха ажурных чулок.

Это платье мне подарила Антонина. Надевала я его всего лишь раз, и то не выходя из дома, поскольку это был наш с Тимуром семейный ужин. Помню, увидев меня в нем, он не смог скрыть восхищения и почти тут же из этого самого наряда высвободил…

Сегодня я собиралась сразить наповал совсем другого мужчину. Но не с целью обольщения — думать об этом было бы слишком кощунственно, — ас целью попытки проникнуть за тяжелый занавес его жизни, сотканный из множества тайн и загадок.

Глава 5

Фойе ресторана с претенциозным названием «Гранд» почти пустовало. У зеркала хихикали две девушки, как я подозревала, не достигшие своей восемнадцатой весны, да трое подвыпивших мужчин о чем-то вполголоса спорили у двери мужского туалета. Стараясь не привлекать внимания, я прошла ко входу в зал и осторожно выглянула из-за тяжелой портьеры. Там в этот час также было немноголюдно.

Я с облегчением вздохнула и двинулась через весь зал к дальнему столику у окна. Это было самым выгодным местом для наблюдения, а именно этому занятию я собиралась посвятить остаток сегодняшнего вечера.

— Что будете заказывать, Анна Михайловна? — весело оскалилась Лизка, подлетая ко мне и доставая откуда-то из-за пазухи обломок карандаша. — Отдохнуть решили? Правильно, давно пора…

— Лизавета! Прекрати! — предостерегла я свою соседку по подъезду от дальнейших рассуждений. — Не знаю, что заказывают… Принеси что-нибудь на свое усмотрение. Только не сильно выпендривайся.

— Ладно, — хохотнула она и завиляла бедрами в сторону кухни.

Минут через десять она притащила поднос и принялась уставлять тарелками мой столик.

— Ты что, с ума сошла? — выкатила я на нее глазищи. — Мне же этого за неделю не съесть!

— Да не волнуйся ты так! Тебе помогут… — успокоила меня умудренная опытом Лизка. — Думаешь, в одиночестве весь вечер просидишь?

— А-а-а что? Вы ко мне кого-нибудь подсадите?

Если быть до конца откровенной, то, решившись на эту затею, я совершенно не задумывалась о последующих за ней событиях. Все, что мне было нужно, это понаблюдать за тем, как развлекается и с кем развлекается наша городская элита, к коим причислял себя и господин Алейников. Я и в заведении-то этом была всего пару раз, да и то с компанией. Сейчас же слова Елизаветы меня немного отрезвили и насторожили.

— Подсаживать-то, может, никто и не будет, — лопотала между тем девица, накрывая на стол. — Но не заметит такую красоту разве что слепой…

В справедливости ее предположений мне удалось убедиться очень скоро. И дело тут было не только в моих внешних данных, которые столь высоко оценила моя соседка, а в том, что я сидела за столиком одна. Мужчины, а подавляющее большинство присутствующих составляли именно они, словно считали своим долгом уделить внимание одинокой женщине.

Молодые и старые, русские и граждане кавказской национальности, мило улыбались, подходя и предлагая мне выпивку. И граждан вовсе не касалось, что в их обществе я совершенно не нуждалась: я была без спутника, и это являлось для них «зеленым светом».

— Милая, — склонился надо мной очередной кавалер. — Нет желания прокатиться?

— Простите, — с отчаянием выдохнула я, — но у меня назначена встреча…

Новоявленный воздыхатель отвалил, что-то презрительно процедив сквозь зубы, а я взялась за сумочку. Шел уже третий час моих терзаний, объект наблюдений все не появлялся, а терпение мое между тем уже иссякало. И вот когда уже был оплачен счет и я готова была подняться со стула, он наконец появился в зале.

Алейников зашел в сопровождении уже знакомого мне парня, который любезно сопровождал меня на красном «Рено» в день отъезда.

Как всегда, до одурения элегантный, с маской непроницаемого хладнокровия на лице, Тимур Альбертович прошел к заказанному столику, на ходу кивая знакомым. Меня он не заметил или сделал вид, что не заметил. Впрочем, и первое и второе меня пока вполне устраивало.

Я попросила принести еще мороженого и, поставив локоток на краешек стола, подперла подбородок ладонью, полагая, что какая-нибудь неожиданность обязательно случится.

Не знаю, на что я надеялась, но все, произошедшее немного спустя, превзошло самые смелые мои ожидания.

* * *

Их было четверо. Они вломились в зал, смерив презрительным взглядом метнувшегося было к ним администратора. Причем тот, который шел первым, присовокупил ко взгляду еще что-то словесное, чем вызвал приступ дружного ржания своих спутников.

На голову меньше остальных, внешностью своей и манерами он напоминал крысу. Широченная золотая цепь, выскользнувшая из выреза рубашки, казалось, вот-вот пригнет его к полу своей тяжестью. Огромная печатка на безымянном пальце левой руки загадочно мерцала крупным бриллиантом в свете хрустальных люстр ресторана. Прошаркав огромными для его роста ботинками мимо меня, он остановил свой выбор на единственном пустующем столике, чуть левее от того места, где сидела я.

Трое его спутников прошагали следом.

В лицах их не было ничего примечательного: бритые затылки, пудовые кулаки, бугрящиеся мышцы, короче, весь тот набор, который определяется одним емким и понятным словом — братва.

Появление чужаков, а именно так их шепотом охарактеризовала Лизка, принеся кофе, не прошло незамеченным не только мною.

Посетители заметно напряглись и без стеснения разглядывали их. Но четверку это нисколько не смутило, вели они себя по-хозяйски, если не сказать — нагло.

«Осталось только ноги на стол положить! — мелькнуло у меня в голове, и почти тут же один из них водрузил обе ноги на стоящий рядом стул. — Ничего себе! Многообещающее начало!»

Я склонилась над чашкой с кофе, стараясь быть как можно незаметнее, и окинула взглядом зал: все вроде бы нормально, но, приглядевшись повнимательнее, заметила, что в воздухе явно витает напряжение.

Группа молодых людей через ряд от нас вроде ненароком, но пересела так, чтобы не выпускать чужаков из вида. За крайним столиком, слева от входа, компания изрядно подпивших парней, до сего момента громогласно чествующая какого-то юбиляра, враз притихла и принялась тихонько о чем-то совещаться.

Я дальше блуждала взглядом по залу, потом перевела его на Алейникова и едва не поперхнулась: от его былой самонадеянности с некоторым налетом нахальства не осталось и следа.

Бледность, разлившаяся по лицу, особенно сильно контрастировала сейчас с угольно-черными глазами. Пальцы, впившиеся в рюмку с «Мартини», казалось, сейчас раздавят хрупкое стекло. Очевидно, и его визит четырех парней не оставил равнодушным. Была ли то реакция на вульгарное поведение братвы либо какая-то другая причина, пойди тут разберись.

Я жестом подозвала Елизавету и попросила счет. И только-только собралась достать из сумочки деньги, как от соседнего столика, ставшего сейчас объектом всеобщего внимания, отделился силуэт, и голос, похожий на скрип несмазанного колеса, спросил у меня:

— Дама не изволит танцевать?

С самым независимым видом, на который в данной ситуации оказалась способной, я тряхнула волосами и высокомерно изрекла:

— Нет, не изволю.

— А что так? — склонился ко мне «крысиный король», сверкнув обширной лысиной. — Кого-то ждете? Уж не мужа ли?

— Может быть, и мужа…

— Хм, — хмыкнул тот и, протянув мне руку, сказал:

— Идемте! Он не придет. И вы это знаете не хуже меня. Оттуда не возвращаются…

Мне показалось, что после этих его слов все кругом стихло. Лизка за его спиной тихо ахнула и шарахнулась куда-то в сторону, оставив меня наедине с чужаком.

Надо сказать, что глаза его заслуживали особого внимания. Маленькие, глубоко посаженные, они беспрестанно перебегали с предмета на предмет, старательно избегая смотреть на собеседника. Но тем не менее мне удалось рассмотреть на самом их дне притаившуюся опасность.

— Так идемте же, — повторил мужчина свое приглашение и взял меня за руку. — Нам есть о чем поговорить.

Видимо, он неплохо разбирался в женских характерах, сделав ставку на черту, присущую каждой из нас. Любопытство взыграло во мне с бешеной силой, потеснив прочь все доводы рассудка. Я грациозно поднялась и, взяв его под руку, пошла на площадку, где уже топталось несколько танцующих пар.

Танцевал он отлично, да и собеседником оказался не таким уж скучным, удивив меня познаниями в области литературы и искусства.

Сергей Иванович, а именно так он мне представился, сыпал именами известных кинодраматургов и критиков, заставляя мои брови то и дело изумленно подниматься.

— А почему вы скучаете в одиночестве? — вставил он как бы между прочим, закончив свой монолог о новостях культуры. — Такая женщина не должна быть одна…

— Я вовсе не скучаю, — возразила я, попытавшись высвободиться из его цепких объятий. — Танец кончился…

— Да? — с удивлением, больше похожим на насмешку, качнул он головой. — Так будет еще один. Вы уж простите меня, бога ради! Очень не хочется выпускать из объятий такую красивую женщину…

Он щелкнул пальцами, и вокальный ансамбль вновь затянул что-то на плохом английском.

— К вам прислушиваются… — Я внимательно посмотрела на своего партнера и, заметив его самодовольную ухмылку, спросила:

— Почему?

— Уважают, — лаконично ответил он.

— Почему? — повторила я свой вопрос.

— Чувствуют силу!

Сергей Иванович соизволил все-таки остановить свой взгляд на мне, и я ужаснулась: из его глаз сквозил могильный холод. Видимо, он почувствовал мое замешательство, потому что с легким смешком поспешил успокоить:

— Не надо бояться, для вас я не опасен.., — А для кого вы представляете опасность? — попыталась я взять себя в руки, и губы мои дернулись в подобии улыбки.

— Вы и здесь не способны расслабиться; отдохнуть, — с долей укоризны пробормотал Сергей Иванович. — Даже танцуя, вы на работе. Не надо делать удивленных глаз — мне многое о вас известно. Конечно, я не столь самонадеян и не могу с точностью утверждать, какой ваш самый любимый цвет и какое блюдо вы предпочитаете, но…

— Что — но?.. — хотела я того или нет, голос мой дрогнул.

Мой партнер не договорил. Оборвав наше бессмысленное топтание на тесной танцевальной площадке, под жуткие звуки фальшивящего сопрано, он взял меня под локоток и повел назад к столику. Вышагивая в его сопровождении, я ловила на себе удивленные взгляды присутствующих, один из которых, казалось, прожжет меня насквозь.

Может быть, мне, в силу обстоятельств, и не стоило становиться объектом всеобщего внимания, но моя доселе дремлющая интуиция потихоньку нашептывала, что я на верном пути. И не знаю, почему Мишка постоянно утверждал, что я напрочь лишена «чутья сыскаря».

Проводив меня к стулу, Сергей Иванович, уселся напротив и заявил:

— Я хочу помочь вам — В чем? — осторожно ступила я на зыбкую почву таящих в себе опасность отношений.

— А вы должны помочь мне, — пропустив мой вопрос мимо ушей, очень убежденно заявил он.

— Сергей Иванович, а можно конкретнее? — Нетерпение, так несвойственное мне, вдруг охватило меня до зуда в ладонях.

— Мне нужно знать подробности гибели вашего мужа, — на одном дыхании выпалил он и выжидательно уставился на меня своим жутковатым взглядом. — Все, до мелочей.

— А-а-а… — начала было я.

Но Сергей Иванович опередил меня, заявив, что комментарии к его расспросам обязательно вскоре последуют.

— Хорошо, — решительно тряхнула я головой. — Мелочей, щемящих душу, не обещаю, в силу того, что вспоминать о них слишком болезненно, а вот в общих чертах картина происшедшего…

Я приступила к рассказу, внимательно наблюдая за реакцией своего собеседника. Но тот сидел с совершенно невозмутимым видом, не позволяя уловить за маской непристойности хоть какой-то проблеск реакции. Вопросов он также не задавал, лишь в самом конце моего повествования иронично поднял бровь, спросил:

— Так вы говорите, что этого самого Алейникова также, как и вашего покойного мужа, зовут Тимур?

— Да, они были тезками…

— Какое странное стечение обстоятельств, не правда ли? — едва ли не с издевкой протянул Сергей Иванович. — В одном городе, который не так уж велик, сталкиваются лоб в лоб два коммерсанта. В результате один из них погибает…

— И что?

— Какое совпадение, что у обоих одинаковые даже имена — Тимур…

— Ах, вы об этом, — с плохо скрытым разочарованием протянула я. — А что вас, собственно, настораживает?

.. — — Ну.., сказать настораживает было бы неверно; Скорее изумляет. Я не удивился, если бы их звали, скажем, Иванами или Александрами. А так…

— Я согласна, Тимур — имя не такое уж распространенное. Но и не слишком редкое, согласитесь?

— Может быть… Может быть… — Сергей Иванович нагнулся над столом так, что цепь его едва не упала в тарелку с мясным ассорти, и загадочно обронил:

— Когда-то я знавал одного Тимура.

— И что? Среди этих двоих есть ваш знакомый?

— Да нет.., вроде бы. Только вот что меня поражает… — Он откинулся на спинку стула и принялся покручивать на пальце печатку. — Обстоятельства смерти вашего мужа показались мне до боли знакомыми.

— То есть? — Я потерла начинающие ломить виски и быстрым взглядом окинула зал.

— Не волнуйтесь, — хмыкнул Сергей Иванович, проследив за движением моих глаз. — На нас давно перестали обращать внимание.

Так вот, я продолжу, если позволите.

— Да, да, прошу вас.

— Именно так погиб и мой брат. Случилось это лет пять назад. Очень далеко отсюда, но, знаю, обстоятельства смерти были точно такими же. И взрывное устройство идентичное.

— О, господи! А это-то вы откуда узнали?

— Неважно. — Он самодовольно ухмыльнулся. — Сейчас важнее другое…

— Что?! — Моя нога подрыгивала от нетерпения. — Да не тяните вы!

— В том деле, я имею в виду смерть моего брата, среди подозреваемых фигурировал некий Тимур. Потом он самым загадочным образом исчез, и, сколько я ни пытался его разыскать, все безрезультатно. Понимаете, куда я клоню?

— Не совсем, — произнесла я рассеянно. — Головная боль набрала обороты и тюкала теперь меня по темечку малюсеньким молоточком. — Вы хотите сказать, что Алейников и есть тот самый…

— Я этого не говорил, — быстро отреагировал Сергей Иванович. — Я могу только предполагать… Но Алейников совершенно не похож на того Тимура, и.., ваш муж, кстати, тоже…

Последняя его фраза меня ужасно оскорбила.

— Слушайте, вы! — подскочила я на своем стуле, как ужаленная. — Вы говорите, да знайте меру! Моего мужа давно нет в живых…

— Я был на кладбище и видел его фотографию на памятнике, — быстро среагировав, вставил мой собеседник. — Это не он…

— Тем более! Как вы можете?! — взяв со стола сумочку, я сорвалась с места и быстрым шагом двинулась к выходу.

Но не успела преодолеть и половины расстояния, как путь мне опять преградили: Сергей Иванович, непонятно каким образом уже очутившийся в фойе, стоял, чуть склонив лысую голову набок, и не без ехидства на меня поглядывал. Трое его дружков держались чуть поодаль. Но по их мутным взглядам и играющим мускулам под одеждой было видно, что это типичные «зомби». И им было плевать, что перед ними служитель Закона, что я могу вызвать наконец милицию. Они жили по своим неписаным правилам. И эти правила, судя по всему, диктовал им этот, стоящий сейчас передо мной человек.

— Ну, хорошо, — сдалась я, все еще движимая остатками любопытства. — Что конкретно нужно от меня?

— Ничего, — просто ответил он и тихонько так хихикнул. — Я не нарушал правопорядка.

Я просто танцевал с красивой женщиной, а потом взял на себя смелость с ней немного поговорить.

— Что дальше?

— А дальше я хотел достигнуть понимания в нашем общем деле;

— У нас не может быть с вами общих дел! — возмутилась я.

— Возможно, возможно… — Сергей Иванович открыл передо мной дверь ресторана и галантно произнес:

— Прошу! Я хочу вас немного проводить.

— Благодарю, — буркнула я, стараясь сохранить видимость вежливости. — Не стоит беспокоиться.

Он сошел со мной по ступенькам, и почти тут же подъехало такси. Сергей Иванович открыл заднюю дверцу машины и жестом пригласил меня усаживаться.

Поначалу я хотела воспротивиться, но, подняв глаза кверху, увидела в окнах второго этажа, где располагались служебные помещения, человек десять любопытствующих.

— Скажите, пожалуйста! — не без скепсиса протянула я. — И чего это вы пользуетесь такой популярностью?

Сергей Иванович последовал моему примеру и тоже поднял голову к окнам второго этажа. Надо отдать должное его авторитету: наблюдателей как ветром сдуло. Он хмыкнул и лениво процедил:

— Моя популярность вполне объяснима: я хозяин этого заведения…

— С каких это пор? — заморгала я от изумления.

Мне было доподлинно известно, что одним из совладельцев этого заведения был Виктор, небезызвестный муж моей подруги Антонины.

И не далее как вчера Михаил проводил его, правда, негласно, сюда на службу, а затем отсюда же довел до дома.

— С каких это пор? — повторила я свой вопрос, не дождавшись ответа.

Сергей Иванович поднял левую руку, приоткрыв циферблат швейцарских часов, и отчеканил:

— Уже целых пять часов, сорок восемь минут и тридцать две секунды…

* * *

За мной следили…

Я не хотела ломать голову, пытаясь разгадать сию головоломку. У меня и так было над чем задуматься, но сам факт слежки не мог оставить меня равнодушной.

Парня я узнала сразу, едва столкнулась с ним у входа в магазин. Это был светловолосый рабочий, ехавший со мной в одном автобусе с лесопильного завода Алейникова. И если в прошлый раз его неослабевающее внимание я отнесла на счет своих внешних данных, которые, по правде говоря, были не так уж и плохи, то теперь, уловив пристальность взгляда, я насторожилась.

Я свернула в первый попавшийся переулок и запетляла, словно заяц, между нашими двухэтажками, которые незадачливый архитектор наставил в хаотичном порядке. То и дело оглядываясь и прижимая к себе пакет с продуктами, я двигалась в одном мне ведомом направлении, постепенно сокращая расстояние к своему дому. И только-только мне удалось вздохнуть с облегчением, потеряв преследователя из вида, как русая макушка парня показалась из-за невысокого заборчика, огораживающего два ряда старых сараев.

— Черт! — скрипнула я зубами и ринулась в свой подъезд.

Скинув на ходу пыльные туфли и зашвырнув непонятно куда пакет с хлебом и макаронами, я схватила трясущимися руками телефонную трубку и принялась набирать служебный номер Алейникова.

Трубку сняла секретарша. Пропев томным голосом о занятости своего босса, она совсем было хотела дать отбой, когда я, не выдержав, рявкнула:

— Скажите, черт возьми, что звонит Грачева!

— Минуточку, — не меняя интонации, выдала мне она.

Прошла, наверное, целая вечность, прежде чем я услышала в трубке усталый голос Алейникова.

— Алло, Анна Михайловна, я вас слушаю.

— Что, черт возьми, вы себе позволяете?! — почти зарычала я. — Мало того, что вы испортили мне день отъезда, приставив приглядывать за мной какого-то гомика, так теперь и остаток отпуска мне придется проводить под вашим бдительным оком!

— Не понял, — смешался он. — О чем вы?

Озабоченность его тона немного поуменьшила мой пыл, и, чуть сбавив обороты, я продолжала кипятиться:

— Тимур Альбертович! Я, конечно же, очень ценю вашу заботу о моей безопасности.

И, конечно же, понимаю, что после вчерашней сцены в ресторане у вас возникло желание опекать меня, но прошу вас — избавьте меня от всего этого! Я могу сама о себе позаботиться!

Я могу поднять трубку, попросить об одолжении, и завтра меня будет охранять милицейский наряд! Вы меня поняли? Не ваш белобрысый дилетант, а люди, знающие свое дело! Вы меня поняли?

— Почти, — тиха ответил он, тяжело вздохнув.

— Но это произойдет тогда, когда я почувствую в этом необходимость! А не тогда, когда этого захочется вам! — Сарказм в моем тоне поиссяк, и я почти спокойно предложила:

— Давайте не будем этого делать? Хорошо?

— Хорошо, но я этого и не делал, — ответил мне Алейников. — Смею вас заверить: я не давал никаких распоряжений о слежке.

Не дав мне опомниться, Алейников бросил трубку, и в ухо мне ударила частая череда гудков.

— Вот так так! — озабоченно протянула я, плюхнувшись в кресло. — Тогда кто же?

Неожиданно вспомнился мой новоявленный родственник Иван. Свалившись словно снег на голову, он так же неожиданно исчез, не удосужившись присовокупить к оставленной записке хотя бы пару телефонных звонков.

Сейчас его присутствие было бы как нельзя кстати, но я и понятия не имела, где его теперь искать, как с ним связаться.

— Кто же это может быть? — изводила я себя догадками, укладываясь спать.

Ответ на этот вопрос я получила на следующий день.

Проснувшись в девять утра, приняв душ и наскоро позавтракав, я решила наведаться в автомастерскую. Четыре месяца без ремонта — слишком много даже для моей колымаги. Если и сегодня скажут, что у них нет нужных деталей, позвоню Сережке Лемихову в налоговую.

Пусть он своих девчонок пришлет — нервишки им не помешает немного пощекотать. Пора, наконец, хоть как-то использовать свое служебное положение.

Тихонько бормоча себе под нос, успокаивая себя подобным образом, я рванула на себя дверь подъезда и сощурилась от яркого солнечного света. Когда же глаза мои понемногу попривыкли к нему, то первое, что я увидела, — это белобрысого, шпика. Так, кажется, их называли в царской охранке. Он сидел со скучающим видом на скамеечке у подъезда и лениво помахивал сломленным тополиным прутиком.

— Привет, — поздоровалась я, поравнявшись со скамейкой. — Утро прекрасное, ты не находишь?

— Нормально, — протянул он и приветливо улыбнулся.

— Да, утро-то прекрасное, — ехидно прищурилась я. — Только вот ты мне совсем не нравишься…

— Почему? — совершенно искренне изумился он.

— Ходишь за мной повсюду. Зачем?

Парень, выпятил нижнюю губу, немного подумал и промямлил:

— Охраняю.

— Вот как! А от чего, можно узнать?

— Сказано охранять, я и охраняю, — парень опять широко улыбнулся, очевидно, пытаясь вызвать у меня доверие.

— Кем сказано? — жестко спросила я, не разделяя его радости. — Кто тебя ко мне приставил?

— А вот этого я сказать не могу. — Парень тяжело вздохнул. — Извините.

— К черту твои извинения! Вот сейчас вызову милицию и сделаю официальное заявление о преследовании. Что на это скажешь?

Если бы он знал меня получше, тон, которым я с ним разговаривала, несомненно, его насторожил бы. Но шпик не был со мной знаком, поэтому отреагировал на сказанное еще более широкой улыбкой, сопроводив ее словами:

— А скажу то, что вы ходите той же дорогой, что и я.

Подобное нахальство привело меня в замешательство. Несколько минут я стояла, пристально разглядывая сидящего передо мной парня, и не могла вымолвить ни слова. Что и говорить, слова его не были лишены логики.

— Ага! Ладно! — вырвался у меня тяжелый вздох. — Тогда тебе придется сегодня основательно побегать по нашей с тобой общей дороге.

— Почему?

— Потому что я иду за машиной! Биополе у меня, наверное, еще то! Стоило мне подумать о возможном возмездии на головы нерадивых автомехаников, как тут же все было сделано.

Более того! Моя латаная-перелатаная «Таврия», имевшая до ремонта непонятно какой цвет, потому как подкрашивалась и подмазывалась бессчетное количество раз, теперь глянцево блестела ярко-голубым, радуя глаз и поднимая настроение.

— Нет, ребята, ну вы даете! — невольно вырвалось у меня. — Кто бы мог подумать? Я же только просила отрихтовать да мотор перебрать!

— Проявили инициативу, так сказать, — осклабился мастер, выжидательно поглядывая на меня и мою сумочку. — Уж больно страшна она была. Это вам не очень дорого встанет.

— Чепуха, — отмахнулась я, на радостях отстегнув ребятам сверх того, что было положено, еще по тридцатке. — Молодцы!

Я села за руль и выехала из гаража, не забыв махнуть на прощание озадаченному таким ходом событий преследователю. Тот стоял на обочине с совершенно растерянным видом и ковырял носком ботинка землю.

— Салют, шпион! — не удержавшись, выкрикнула я ему в открытое окошко и укатила прочь.

* * *

Звук захлебывающегося трезвоном телефона был слышен даже на лестничной площадке.

Быстро открыв дверь и щелкнув выключателем, я, не разуваясь, влетела в гостиную и, схватив трубку, сдавленно выдохнула:

— Да! Я слушаю.

— Аннушка, добрый вечер, дорогуша, — поприветствовали меня на другом конце провода. — Долго гуляешь!

— Ой, добрый вечер, Семен Алексеевич, — перевела я наконец дыхание. — Что-то случилось?

— Нет, нет, все в порядке, — поспешил он меня успокоить. — Дай, думаю, позвоню, проведаю отпускницу… Как отдыхается?

— Все хорошо, спасибо.

Я защебетала, рассказывая о прекрасном отдыхе на лоне природы, попутно с напряжением раздумывая над причиной, побудившей моего босса позвонить. Так ни до чего и не додумавшись и закончив свое повествование, я с мольбой в голосе попросила:

— Семен Алексеевич, может быть, вы мне скажете?.. Ведь что-то наверняка случилось?

— Гм-м, — прокашлялся начальник, прочищая горло. — Тут вот какое дело, Аннушка…

Там паренек один около тебя крутится… Ты его не обижай. Это мой паренек…

— Не поняла… Зачем?! — Мне едва удалось сохранить самообладание и не повысить голоса. — Семен Алексеевич, что-то я не пойму!

Можете мне объяснить?..

— Конечно, дорогуша, конечно. Я ведь предполагал, что за твоим возвращением к жизни что-то кроется. Думаю, я не ошибся…

Обстановка в городе, где ты хочешь заняться поисками истины, сейчас неспокойная…

— Понятно…

— А он приглядит за тобой. Поопекает, так сказать. Беды-то в том нет, ведь правда?

— Нет, — вырвался у меня тяжелый вздох. — Что же делать? В конце концов вами двигали добрые намерения.

— Вот-вот, — обрадовался он. — Все для твоего же блага.

Семен Алексеевич пустился в пространные объяснения сего, на его взгляд, неблаговидного поступка, перемежая все это шутками и извинениями. Я принялась его успокаивать, тоже отшучиваясь в ответ. В результате мы проговорили с ним добрые сорок минут.

Положив трубку на рычаг, я с облегчением вздохнула. Хотелось мне того или нет, но неопределенность ситуации, связанной с непонятной слежкой, порядком действовала мне на нервы. Сейчас же, когда все прояснилось, можно было наконец перевести дух.

Я сняла пыльные туфли и, взяв в руки, пошла в прихожую. Поставив их на подставку для обуви, я задержалась на пару минут у зеркала. Пристально вглядываясь в свое отражение и проводя кончиками пальцев по линиям лица, я нашла, что увиденное, несмотря ни на какие жизненные невзгоды, все еще заслуживает внимания. Хотя пару лишних морщинок под глазами мне все же удалось обнаружить…

Включив свет в кухне, я поставила чайник на плиту и только-только хотела выпить чаю, как взгляд мой упал на окно.

— Бог ты мой! — невольно вырвалось у меня.

Паренек, приставленный ко мне заботливым начальником, все еще маячил перед подъездом. Распахнув створки кухонного окна и свесившись через подоконник, я тихонько его окликнула. Он вздрогнул от неожиданности, поднял голову и широко улыбнулся.

— Чему ты все время радуешься? — прозвучал мой удивленный вопрос, когда он подошел поближе.

— Да так, — неопределенно пожал он плечами. — Жизнь хороша, и жить хорошо.

— Да?! А ну-ка расскажи, чем же хороша твоя жизнь.

Юноша взъерошил и без того взлохмаченную шевелюру и принялся загибать пальцы на правой, а затем и на левой руке, перечисляя все хорошее, случившееся с ним за последнее время. Оказалось, что для отличного настроения ему было достаточно увидеть улыбку идущей навстречу девушки и не опоздать на транслируемый футбольный матч по телевизору.

А если к этому присовокупить еще удачную защиту диплома и неожиданный выигрыш в лотерею, то счастье его просто переполняло.

«Боже мой! — едва ли не с отчаянием подумалось мне. — Неужели и я была такой в его годы? Куда все подевалось?!»

— Вот и все! — развел он руками, закончив говорить. — Разве этого мало?

— Да нет.., наверное, — пробормотала я. — Все правильно… Ты иди домой. Поздно уже.

— А вы никуда не уйдете?

— Нет…

— Правда?

— Обещаю…

Видимо, о моем твердом слове он был наслышан, потому как махнул мне на прощанье и скрылся в переулке, выходящем как раз к автобусной остановке.

Я плотно закрыла окно, проверила все шпингалеты и, наскоро приняв ванну, улеглась спать.

Глава 6

— Анна! Анна! — звал кто-то оглушительным шепотом под моим балконом. — Ты дома или нет?!

Этот шепот, словно удар электрическим током, подбросил меня на кровати, и я, как была в одной пижаме, кинулась к окну.

— Тонечка, Тонечка, неужели это ты?! — шептала я, на ходу расчесывая спутанные пряди волос. — Неужели бог услышал мои молитвы?!

Но, видимо, о моих атеистических взглядах всевышнему было доподлинно известно, потому что под балконом стояла вовсе не она.

— Чего тебе? — не в силах скрыть разочарования, уставилась я на соседку Елизавету. — Который вообще час?

Она пропустила мои вопросы мимо ушей', кивнула в знак приветствия и с самым таинственным видом пробормотала:

— Разговор есть!

— Ох, Лизка, дождешься ты у меня, — погрозила я ей пальцем. — Неужели не понятно — человек в отпуске, хочет выспаться.

Я могу себе это позволить?

— Да можешь, можешь, — сморщилась она от моего непонимания важности момента. — Но дело серьезное, впусти.

Елизавета была та еще штучка… За три года соседства с ней я уяснила одно: если она о чем-то просит, надо уважить. В противном случае занудства и скулежа не избежать. Лизка начнет плакать, заламывать руки, сетовать на судьбу и смотреть на тебя глазами побитой собаки.

В этом она с поразительной точностью напоминала мне моего друга Мишку. Так же, как он, она обвиняла всех и вся в своей нелегкой доле, совершенно не желая вспоминать о брошенном ею в соседнем городе муже, об оставленной карьере бухгалтера-экономиста. С первым, видите ли, ей было скучно, а второе, кроме зевоты, у нее ничего более не вызывало.

Я впустила Лизку в дом, про себя отметив, что мой телохранитель еще не явился на свой пост — скамейка перед подъездом была пуста.

— Сергей Иванович хочет с тобой встретиться, — заявила она с порога, не пожелав двигаться дальше прихожей. — И как можно срочнее. Он говорит, что это важно для тебя…

— А кто это — Сергей Иванович? — выпятила я нижнюю губу, всем своим видом давая понять, что и слыхом не слыхивала о таком.

— Ань, ну хватит прикидываться, — часто-часто заморгала Лизка, что обычно являлось у нее предвестием слез. — Ты же с ним в ресторане почти весь вечер провела. Танцевала…

— Ах вот ты о ком! Понятно!.. — Я прошла на кухню и уже оттуда крикнула:

— Да мне наплевать, чего хочет этот твой Сергей Иванович!

Я не собираюсь с ним встречаться, а уж тем более поддерживать сомнительное знакомство, если на таковое он рассчитывает!

— Ань! Ну ты чего? — Лизка все-таки заревела.

Облокотившись о притолоку в прихожей, она достала платок, который, кстати, всегда был у нее наготове, и принялась всхлипывать, перемежая все это причитаниями.

Из всего того, что она налопотала, я поняла, что новый хозяин ресторана круто взялся за обслуживающий персонал, дав для начала расчет музыкантам. Следующим этапом чистки должны были стать официантки. А поскольку Лизка относилась к их числу и злоупотребляла иногда при расчете с изрядно подвыпившими посетителями, то она решила хоть как-то услужить хозяину, чтобы смягчить возможные репрессии.

— Мне все понятно, — попыталась я остановить поток ее красноречия, выходя из кухни. — Ты захотела выслужиться, повилять хвостом перед новым хозяином, чтобы он тебе в лучшем случае — кинул кость, в худшем — не выставил на улицу. Но при чем тут я?

— Нет, Ань! Нет! — подняла на меня Лизка зареванные глаза. — Все не так! Он просто сказал, что хотел бы вновь встретиться с такой красивой женщиной, к тому же одинокой…

— А ты, конечно, не преминула заметить, что мы с тобой соседки! — фыркнула я.

— Ага! — вытаращила она глаза, поражаясь моей прозорливости. — А как ты узнала?!

— Ох, Лизка! — укоризненно покачав головой, я открыла дверь и подтолкнула ее к выходу. — Иди и скажи своему Сергею Ивановичу, что твоя соседка не желает с ним встречаться.

— Ну почему? Ань, ну почему?

— Потому что я не люблю лысых! — рявкнула я и захлопнула дверь прямо перед ее носом.

Не знаю отчего, но настроение мое вдруг разом испортилось. Бурча себе под нос множество претензий к вышеупомянутому Сергею Ивановичу, который с первой встречи был объявлен мною «крысиным королем», я заварила пакетик «Липтона», сделала два бутерброда с ветчиной и приготовилась позавтракать.

Но не успела я сделать и пары глотков, как под моими окнами вновь раздалось:

— Аня! Аня! Выгляни, прошу тебя!

С раздражением швырнув недоеденный бутерброд на тарелку, я перегнулась через подоконник, норовя свалиться в клумбу под окном, и прошипела:

— Слушай, Лизавета! Прекрати наконец верещать! По-моему, я внятно тебе сказала — нет!

— Аня! Там покойник! — выдохнула она побелевшими губами.

Только тут наконец я обратила внимание на несколько необычное ее состояние. Если Лизка всегда плыла через двор, высоко задрав подбородок и горделиво выставив вперед пышный бюст, то сейчас она имела вид несколько полинявший.

— И что? — не нашлась я сразу что ответить.

— Там покойник! — повторила она и указала подрагивающей рукой куда-то в сторону сараев.

— Какой покойник?

— Не знаю… — проблеяла она и икнула.

— Слушай, Лизка! Вызови милицию и не морочь мне голову!

Я совсем уже было хотела захлопнуть окно, когда она забубнила:

— Конечно! Милицию! А ты кто? Не милиция, что ли? Ты тоже представитель! Такие мы все чистенькие, что мараться ни обо что не желаем!..

Последняя ее фраза завела меня донельзя.

Не помня себя, в домашних тапочках на босу ногу, я выскочила из дома и, схватив Елизавету за рукав, потащила в направлении, которое она перед этим мне показала.

— Идем, идем! — подтолкнула я упирающуюся соседку. — Покажешь мне своего покойника! Ну, что же ты упрямишься?

— Он не мой! А твой! — вырвалась она наконец из моих цепких пальцев.

— Как мой?!

От слов, сказанных ею, а скорее всего от тона, каким были сказаны эти самые слова, сердце мое препротивно заныло. Было ли то предчувствием или еще чем-то пугающе необъяснимым, но во рту вдруг сразу пересохло, а колени мелко-мелко задрожали.

— Как мой? — тупо переспросила я. — Чего городишь?

— Я видела, как он шлялся за тобой повсюду, — надулась Лизка и потерла руку выше локтя. — Вцепилась, как… Теперь, наверное, синяк будет.

— Идем, — глухо произнесла я и пошла вперед.

То место, куда мы с Лизкой двинулись, от страха еле-еле перебирая ногами, было обнесено со всех четырех сторон полутораметровым, давно проржавевшим железным забором. Внутри ограждения располагалось два ряда стареньких сараюшек, смотревших друг на друга покосившимися дверями с допотопными навесными замками. Многие из них не имели даже замков, а закрывались на щеколду с вставленной в нее деревянной чурочкой.

Хозяева этих допотопных сараюшек давно переехали в более престижные районы или понастроили капитальных гаражей. А те, что остались, использовали их для хранения всяческого хлама, вроде старых велосипедов без колес или продавленных диванов с рваной обивкой.

Растительность, не вытоптанная частыми посещениями, буйно заполонила все вокруг, перекинув ползучие стебли повилики на выщербленные временем стены. Стояло здесь и несколько яблонек, выросших, очевидно, из оброненных давным-давно семечек. Чахлые стволики сиротливо притулились в дальнем углу, образовав что-то вроде хоровода.

Туда и повела меня Елизавета.

— Вон он, — тихо прошептала она и скосила глаза влево. — Видишь, ботинок торчит из травы?

Я проследила за ее взглядом и действительно увидела ботинок, торчащий из зарослей крапивы.

— А может быть, он спит? — задыхаясь от волнения, прошептала я.

— В крапиве-то?! — недоверчиво фыркнула Лизка и сделала шаг вперед. — Он мертвый, точно говорю. Я его еще ранним утром приметила, когда ящики из-под рассады выносила в сарай. Думала, алкаш какой-нибудь с ночи остался. А сейчас пошла за граблями, Нинка Потапова со второго этажа попросила, а он все еще тут. И все в таком же положении. Я сунулась в крапиву, а это он!..

— Кто?!

— Ну, тот паренек, который вчера сидел у подъезда. Ты еще с ним потом переговаривалась из окна. Я, когда проходила, попыталась с ним.., ну, сама понимаешь. А он ни в какую.

Правильный!..

Я слушала и не слышала ее. Все, на что я была способна в данной ситуации, это глядеть широко раскрытыми от ужаса глазами на торчащий из крапивы ботинок.

— Чего делать-то будем?! — толкнула меня в бок Елизавета, оборвав мое оцепенение. — Посмотреть бы надо, а?!

— Не надо ничего трогать, — вырвался у меня полувздох-полувсхлип. — Вызывай милицию. Если будут выступать, ссылаясь на то, что бензина у них нет или еще какая причина, назови мою фамилию.

— А ты?

— Я тут покараулю, иди!

Елизавета умчалась выполнять мое приказание, а я привалилась к стене сарая и, задрав голову, принялась следить за пухлыми облаками, вереницей проплывающими по небу.

О том, что всего в каком-то метре от меня лежит покойник, я старалась не думать. Как старалась не думать и о том, что это, может быть, тот самый паренек, который не далее как вчера приветливо мне улыбался. Прочно зацепившись за мысль, что Лизка ошиблась, я не позволяла панике овладеть моей душой.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем со стороны двора раздался звук урчащего мотора, и почти тут же тесное пространство между сараями заполнилось людьми.

Высокий чернявый мужчина, представившийся мне как Владислав Дмитриевич, выставил охрану и вместе с криминалистом принялся осматривать место происшествия. На нас с Елизаветой они почти перестали обращать внимание.

Не знаю, на какое чудо я надеялась, но когда пострадавшего вытащили из зарослей крапивы и положили в пластиковый мешок, он оказался не кем иным, как моим сопровождающим, о чем, к слову сказать, мне без устали нашептывала моя соседка.

— Ox ты, боже мой! — тихо простонала я, хватаясь за сердце. — Как же так его?

— Проникающее ранение острым колющим предметом в область сердца, — пояснил криминалист, услышав мои слова. — Скончался, очевидно, почти сразу. Но окончательно можно сделать выводы лишь после вскрытия.

— Вы были знакомы с покойным, Анна Михайловна? — вцепился в меня взглядом Владислав Дмитриевич.

— Н-нет.., то есть д-да, — ответила я, заикаясь, не зная, что ответить. — Видела несколько раз.

— Он у нас во дворе крутился несколько последних дней, — пришла мне на помощь Лизка. — Ничего паренек… Тихий такой, никого не обижал… Не приставал…

Последние слова она произнесла едва ли не с обидой, из чего я сделала вывод, что она была бы рада как раз обратному.

— Странно… — изрек Владислав Дмитриевич, разглядывая извлеченные из карманов покойного предметы.

Упакованные в полиэтилен, они не представляли собой ничего интересного. Носовой платок, абонемент на бесплатный проезд в городском транспорте, телефонный жетон и несколько смятых десятирублевок.

— Что вам кажется странным? — подняла я на него глаза.

— На карманах брюк масляные пятна, а в карманах ничего нет.

— Эти пятна могли там появиться неделю назад, — предположила я, хотя еще вчера отметила аккуратность своего телохранителя. — А вы хотите сказать, что это…

— Я ничего не хочу сказать, — мягко оборвал меня Владислав Дмитриевич на полуслове и повел глазами в сторону насторожившейся Лизки. — Просто того, что там могло быть, сейчас нет на месте…

Мы еще поговорили с полчаса, затем он задал несколько вопросов моей соседке, взяв с нее обещание явиться в отделение по первому зову, и мы были отпущены с миром.

Всю дорогу до дома мы с ней подавленно молчали. Лишь у самого подъезда она прокашлялась и тихо сказала:

— Зря ты, Ань, не хочешь с Сергеем Ивановичем встретиться. Он неплохой мужик. Мог бы помочь…

— Оставь, прошу тебя, — с болезненной гримасой на лице отвернулась я от нее. — Никто не может мне помочь, кроме меня самой. Да и помогать незачем. У меня все в порядке, дом, работа… Сейчас я в отпуске и отдыхаю…

— Да уж! — фыркнула она, взявшись за дверную ручку. — Только странно все это…

— Что?! — непонимающе уставилась я на нее.

— Да так… — неопределенно пожала она плечами. — Вокруг тебя какие-то странные вещи происходят…

— Это ты о чем? — Я нахмурилась и принялась сверлить Лизку проницательным взглядом.

— Да так… И не я это вовсе, а все так говорят…

— А ну-ка пошли!

Я вновь схватила ее за рукав и потащила к себе домой. На пороге квартиры она нерешительно остановилась, пытаясь освободить ноги от пыльных кроссовок, но я подтолкнула ее в спину со словами:

— Шуруй на кухню не разуваясь!..

Лизка прошла, плюхнулась на табуретку у окна и положила руки на край стола. Весь вид ее при этом выражал полнейшее смирение и согласие с миром, но меня-то обмануть она не могла.

Оставив Лизку в одиночестве продолжать разыгрывать святую добродетель, я прошла в гостиную и взялась за телефонную трубку. Но все мои попытки дозвониться до Семена Алексеевича не увенчались успехом, поэтому, оставив в покое телефон, я вернулась на кухню — Пить будешь? — строго спросила я, доставая из буфета бутылку водки. — Предупреждаю — закуски особенной нет.

Несколько мгновений она оторопело моргала глазами, не в силах поверить в услышанное и переводя взгляд с меня на стол. Но выставленная перед ней бутылка и пара рюмок красноречиво свидетельствовали о том, что галлюцинациями она не страдает.

— Давай выпьем… — осторожно начала она и с подозрением прищурилась. — Ас чего это?

То вдруг здороваешься сквозь зубы, а то вдруг пить со мной собралась?..

— Тошно мне, Лизка! — сквозь зубы выдавила я. — Ох, как тошно!

— Еще бы! — подхватила она и, с минуту понаблюдав за тем, как я дрожащими руками пытаюсь нарезать колбасу, отобрала у меня нож со словами:

— Дай сюда, что ли? Так все пальцы можно изрезать вместо колбасы. Я сейчас быстро все организую. Мне не привыкать…

— А, ну да, конечно, — пробормотала я, устало опустившись на табуретку и привалившись спиной к стене. — Лиза, и не надоело тебе в официантках ходить? Баба ты вроде не глупая, образование есть, а ты объедки со стола убираешь за всеми!

— Ну и что? — совершенно искренне изумилась она. — Кто-то ведь должен этим заниматься! Ты вон тоже: красавица, каких поискать, умница и образование, а в таком дерьме копаешься…

— Ну это ты, скажем, загнула! — попыталась я возмутиться, оскорбившись за свою профессию.

— А что?! — Она на мгновение оторвалась от своего занятия и, уперев руки в бока, внимательно на меня посмотрела. — Я-то хоть людям какую-никакую, но приятность преподношу, а ты?!

— А что я? Я пытаюсь восстановить справедливость. Чтобы виновные были наказаны, а невиновные…

— Вот, вот! — оборвала она меня на полуслове и нацелилась указательным пальцем мне в грудь. — А где гарантия, что ты, а до тебя этот долбаный следователь не ошибаетесь?!

Кто даст гарантии, что осужденного просто-напросто не подставили?

— Такое случается, но редко.

— Но случается! А ведь за этим поломанные судьбы, чьи-то оборванные жизни… — В этом месте она неожиданно замолчала, и я, к удивлению своему, обнаружила, что Лизка плачет. — Ты вон осуждаешь меня, что мужа бросила, что работаю не по специальности. А что ты обо мне знаешь-то?!

— Да, собственно, почти ничего…

— Вот, вот! А осудить любой сумеет! А мне ведь всю жизнь такая же вот, вроде тебя, поломала!

— Сядь ты, Лизка! — дернула я ее за руку, усаживая к столу. — Давай выпьем, а потом поговорим.

Я открутила пробку и наполнила рюмки прозрачной жидкостью.

— За что пить-то будем? — хлюпнула Лизка, поднимая свою рюмку.

— А ни за что. Просто так пей!

Мы опрокинули рюмки и одновременно потянулись к тарелке с колбасой, к которой она успела настрогать помидоров с огурцами и редиской и открыть банку шпротов.

Я сосредоточенно жевала кусочек колбасы, попутно размышляя над словами своей соседки. Прожив с ней на одной лестничной клетке все последнее время, я не могла даже и предположить, что у нее в жизни произошла какая-то трагедия. Лизка всегда являлась для меня олицетворением бесшабашности и легкомыслия.

Правда, частенько раздражал ее оглушительный хохот под окнами часу, скажем, во втором ночи, когда она возвращалась из ресторана в сопровождении очередного кавалера. Но, не отягощая себя заботами о покое окружающих, Лизка могла к тому же еще и запеть что-нибудь из репертуара Пугачевой.

— О чем думаешь? — оборвала она мои размышления и опять налила водки. — Думаешь, пустая я, ветреная? А зря так мыслишь…

— Так что там у тебя? — перебила я ее и опрокинула стопку. — Что за трагедия, я не поняла?

Лизка нахмурила брови и несколько минут сидела молча. О чем она думала в тот момент, так и осталось для меня загадкой. Я лишь наблюдала за гаммой чувств, волной пробежавших по ее лицу.

Удивительная нежность, внезапно засквозившая в ее глазах, молниеносно сменилась болью, избороздившей морщинами ее лоб.

И тотчас же прищурились глаза под сведенными сурово бровями, а меня обдало жуткой ненавистью, которую я ощутила почти физически.

— Лиза, — осторожно позвала я, — расскажи!

Она остановила на мне взгляд и, тяжело вздохнув, начала говорить.

Я слушала, не перебивая, об истории юной влюбленной девочки из затерянного в далекой глуши поселка. О том, как она вместе с возлюбленным часами гуляла под луной, любовалась закатами, с упоением слушала пение птиц.

О том, как они были счастливы и совершенно не задумывались над тем, что мир этот не безгрешен и что в нем существует предательство и зло. Именно это зло, в облике ее лучшей подруги, и перечеркнуло ее мечты о счастье.

Голубоглазая, златокудрая Любашка, возомнившая себя «мисс совершенством», сделала все, чтобы разлучить Елизавету с ее другом.

И на какие ухищрения она только не пускалась, пытаясь завоевать сердце парнишки! Зазывала его домой, закармливала дорогими угощениями, благо бюджет семьи начальника леспромхоза тому способствовал. Но все было тщетно. Выпив чаю с дорогими конфетами и пирожными, паренек спешил на окраину поселка, где на крылечке его поджидала милая Лизонька.

И тогда Любушка пустилась во все тяжкие, опоив его однажды малиновой настойкой с подмешанным к ней снотворным.

— Можешь себе представить чувства ее папаши, когда он зашел в дом и застал их в постели совершенно раздетыми? — всхлипнула Лизка.

— Сколько же вам лет тогда было? — изумленно вскинула я брови. — Такое коварство в столь раннем возрасте?.. Просто поразительно!

— Нам с ней по шестнадцать, а ему восемнадцать только исполнилось.

Именно этот факт и сыграл свою губительную роль в этом деле.

Любашка рыдала, рвала на себе волосы, грозясь покончить жизнь самоубийством. Отец то и дело хватался за охотничье ружье, а мать пила валидол. Но почти все трое были твердо уверены, что этот «насильник» женится. Каково же было изумление родителей, когда он обвинил ненаглядное чадо в распущенности и вероломстве. Тут уж они закусили удила и, придав сей факт огласке, привлекли виновника бед к ответственности.

— И все! Его осудили по всей строгости Закона! — заплетающимся языком пролопотала Елизавета, одна опорожнившая к тому времени почти половину бутылки. — Влепили десять лет строгого режима.

— Ну, а что же ты?! Так ничего и не сказала?!

— Кто бы стал меня слушать? — фыркнула Лизка, посмотрев на меня как на умалишенную. — Кто я против начальника леспромхоза?

Желторотая пигалица! Вот так-то вот, Анна!

А ты говоришь — справедливость!

Не скажу, что после ее слов я всерьез задумалась о правильности сделанного мною выбора, но под ее пристальным взглядом мне отчего-то стало неуютно.

— Ну, а потом я решила мстить! — скрипнула зубами Лизка. — Начала с Любки. Перво-наперво вымазала ее ворота дегтем. По-детски, конечно, но с чего-то надо было начинать.

А закончила тем, что поймала ее на школьном дворе и устроила ей темную… Потом, после школы, поступив в техникум в районном центре, начала собирать сведения о судье, которая засадила моего Петра.

— Интересно… — насторожилась сразу я, поняв, что Елизавета переходит к самому интересному для меня этапу рассказа.

— Еще бы! Я столько любопытного раскопала на нее! Выслушаешь — не поверишь!

— А ты попробуй…

— Остановлюсь на главном: она изменяла своему мужу. Вот я, уговорив одного из сокурсников, и начала отслеживать ее с фотоаппаратом. Мне бы, может быть, и не пришла в голову эта идея, если бы не один французский фильм. Не помню сейчас его названия, но ситуация схожая… Так вот я, наделав пачки три ее фотографий, где она с любовником на пляже, в парке, за городом, разослала их по назначению…

— И куда же?

— Первую пачку — мужу, вторую — председателю суда, а третью — в горком партии.

— Ну ты и стерва! — не удержавшись, выдохнула я.

— Еще бы! — самодовольно протянула Лизка. — Я поклялась ей отомстить, и я это сделала!

— И что же с ней стало?

— А ничего! От нее ничего не осталось!

Один пшик! Неприятности посыпались одна за другой. В результате ей пришлось уехать из города в полном одиночестве, но — хочу подчеркнуть — не в гордом. Она была изгнана из дома, осуждена коллегами и получила строгий выговор по партийной линии.

— Да-а-а, — мне оставалось только в недоумении покачать головой. — Страшное это дело — месть…

— Вот и я к тому же, — оживилась сразу Лизка, по-моему, даже немного протрезвев. — Тебе не кажется, что тебе кто-то мстит?..

— Мне?! Да за что?

— Ну.., не знаю… Срок кому-нибудь влепила большой, может, несправедливо поступила с кем-нибудь…

— Нет, Елизавета, все твои аргументы беспочвенны.

— Почему?

— Да потому, что я все это время, кроме как бракоразводными процессами, ничем другим не занималась! — к стыду своему призналась я. — Ничем! Последнее дело было великим исключением и великой жертвой со стороны нашего председателя суда.

— Почему?

— Работаю недавно, ко мне хотели присмотреться… Не все так просто, как ты думаешь…

Лизка разлила остатки водки по рюмкам и, опрокинув содержимое своей, сморщась, пробормотала:

— Тогда я не знаю… Если честно, то я так и подумала, что тебе кто-нибудь мстит.

— Чепуха! Ты представляешь, как надо насолить человеку, чтобы он решился на двойное убийство?! Нет, здесь что-то другое… Вот еще и Тонька пропала… — с горечью вспомнила я о своей подруге.

— Это кто такая? — икнула Елизавета и попыталась сфокусировать на мне свой заметно помутневший взгляд. — Подруга, что ли, твоя?

— Да…

— Это такая красивенькая бабешка? — продолжала расспрашивать соседка. — Статная, модная…

— Да, да, да! Ну, чего пристала? — Хмель понемногу начал одурманивать и мою голову, а вместе с ним росло желание побыстрее остаться одной и как следует выспаться.

— А когда она пропала?

— Не знаю точно… Недели две, может, три…

— Странно, а я ее дня два назад видела.

— Врешь!

— Точно говорю! Видела, как вот тебя сейчас! — Для убедительное! и Елизавета потрогала меня за плечо. — На вокзале железнодорожном. Пара сумок при ней была. Спешила очень она. Ага, вспомнила! У нее еще в правой руке билет был зажат!

— Так вот, значит, да?! — горько закачала я головой. — Это что же получается? Я ее разыскиваю, а она путешествовать собралась? И даже не позвонила!..

— Говорю же, спешила! А ты сама ведь в отъезде была, может, она и не знает, что ты в городе?..

— А может, и правда? — зацепилась я за подсказанную идею. — Может, правда? Хотя все равно могла бы позвонить!.. От мужа ушла, с работы едва не рассчиталась, а я все узнаю последней…

Елизавета подперла подбородок кулаком и уставилась невидящим взглядом куда-то поверх моей головы. Мне даже пришлось оглянуться, чтобы убедиться, что за моей спиной никого нет. Там, как всегда, кроме кашпо с традесканцией, ничего не было. Но Лизка продолжала буравить взглядом стену, не отвечая на мои вопросы. Просидев в такой прострации минут пять, она молча поднялась и двинулась к выходу. У порога задержалась и, повернувшись ко мне, посоветовала:

— А с Сергеем Ивановичем тебе все же нужно встретиться! Он много каких секретов знает, может, среди них и твой завалялся…

— Иди уже! — Я старалась сдерживаться, но ее рекомендации меня опять разозлили. — Тоже мне советчица нашлась!

Лизка открыла дверь, споткнулась о порог и совсем уже было скрылась из вида, но, просунув голову обратно, загадочно прошептала:

— А подругу я твою постараюсь разыскать!

И я даже знаю, с чего начать!

— Лизавета! — угрожающе протянула я и уперла руки в бока. — Тебе пора!

— Ухожу, ухожу, ухожу, — пьяно захихикала она и тут же, поразив меня в который раз контрастом своих состояний, совершенно осмысленно пробормотала:

— Просто я тебе хочу помочь, Анна! И я это сделаю!

Глава 7

Я сидела на скамеечке перед подъездом и скучала. Темень была кругом такая, что хоть глаз выколи, но я упорно продолжала сидеть.

Причем ощущение того, что сейчас должно произойти что-то очень важное, меня не покидало. Я крутила головой в разные стороны в надежде понять, что же меня так волнует, но, кроме полночного мрака, окутавшего все вокруг, не могла ничего разглядеть. Наконец, мне удалось уловить какое-то движение со стороны проулка. Так и есть! Тот человек, который только что там скрылся, вернулся обратно.

Но шел он как-то не так. Странность его поведения заключалась в том, что он старательно прижимался спиной к забору, огораживающему два ряда сараев. Глаза попривыкли к темноте, и я заметила это. — «Что он делает? Забор давно проржавел, он же испачкается?» — мелькнуло в голове, но сказать об этом вслух я не рискнула, потому что понимала: человек не хочет быть обнаруженным.

Долго ломать голову над его необычным поведением мне не пришлось. Тот, кого он ждал, притаившись, вскоре появился. Мужчина быстрыми шагами прошел мимо меня и замер под моими окнами. Высоко задрав голову, он о чем-то начал говорить, непонятно кому адресуя сказанное, оживленно жестикулировал и даже от нетерпения притоптывал ногой. Но понять его пантомиму, как я ни напрягалась, мне не удалось.

«Почему он меня не видит? — недоумевала я. — Прошел совсем рядом! Стоило только оглянуться и протянуть руку!..»

Я прикрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями, а когда открыла их, то увидела, что две тени двигаются в сторону сараев. Причем тот, что стоял у забора, идет чуть сзади, не пытаясь догнать или окликнуть впереди идущего.

«Остановись! Не ходи туда! — попыталась я крикнуть вдогонку, но язык будто прилип к небу, не желая мне подчиняться. — Остановись! Там опасность!»

Не оглядываясь, мужчины скрылись из виду. Я вскочила со скамейки и заметалась по узкому пространству двора.

«На помощь! Помогите! Он сейчас погибнет! — Я надрывалась от крика, но ни одно окно не осветилось, никто не выглянул с тем, чтобы помочь. — Люди! Помогите! Он должен жить!»

— Ox! — выдохнула я и.., проснулась. Так и умереть недолго!..

Во рту пересохло, язык был словно обваленный в панировочных сухарях… Я соскочила с кровати и ринулась на кухню. Баночка колы на дне холодильника немного привела меня в чувство и вернула способность здраво рассуждать..

— Вот это кошмар! Пить надо меньше! — тихо пробормотала я, рухнув на табуретку. — Приснится же такое!

Я вообще-то никогда не верила в вещие сны, считала все это дурью и предрассудками, но этот иначе как вещим не назовешь. Оставалось вспомнить, кто стоял под моими окнами?

Я точно помнила, что человек не был мне неизвестен. Что-то в его облике было пугающе знакомым. Но сколько я ни напрягала извилины, мне так и не удалось вспомнить. Под натиском дневного света мое ночное видение постепенно тускнело в сознании, пока наконец не превратилось в легкое чувство недоумения.

— Чепуха все это! — решительно произнесла я, стоя под душем. — И с точки зрения психологии вполне объяснимо!

Но все, казалось бы, разумные доводы были превращены моим другом Мишкой в кучу мусора.

— Господи! Ну постарайся вспомнить — кто хоть это был? — орал он, потрясая над моей головой кулаками. — Неужели ты не понимаешь феномена произошедшего? Твое подсознание само подвело тебя к разгадке! Буквально указав тебе, кто убийца этого парня и, возможно, твоего мужа тоже!

— Отстань, не помню! — огрызнулась я, в который раз пожалев, что рассказала ему о своем сне.

— О боже мой! — простонал Мишка и опять принялся выпытывать у меня подробности.

Я добросовестно повторила все, что запомнила, утаив, может быть, самую малость. Но все, о чем я умолчала, на мой взгляд, было настолько невероятным, что знать об этом Мишке, а тем более упрекать меня бог знает в чем необходимости не было.

— Кстати, а где ты вчера была весь день? — сурово свел он брови и принялся сверлить меня взглядом после того, как я закончила говорить. — Я не мог до тебя дозвониться!

— У меня мог не работать телефон, — как можно невиннее улыбнулась я.

— Мог, — согласно кивнул он и тут же ехидно прищурился:

— А дверь почему не открывала?..

— Я могла спать и не слышать, — продолжала я улыбаться.

— Не выйдет, подруга! — замахал он перед моим носом указательным пальцем. — Я влез к тебе через балкон и обошел всю квартиру. Если ты и была дома, то, видимо, спала в ящике кухонного стола. Скажу честно — туда я не заглядывал…

— Да как ты посмел? — притворно возмутилась я. — Вторгаться на чужую территорию!

Знаешь, чем тебе это грозит?

— Знаю. И статью в Уголовном кодексе знаю, но все же — где ты вчера была?

— В библиотеке… — потупила я глаза.

— Анька! — угрожающе надвинулся на меня Мишка. — Прошу тебя!

— Честно, в библиотеке! Клянусь!..

Клялась я редко, но уж если я это делала, то можно быть уверенным — я говорила правду!

Мишка об этом знал. Отчаянно засопев, он заметался по тесной комнатенке своей избушки, на ходу размышляя, что мне могло понадобиться в библиотеке. Однако мыслительный его процесс не был слишком долгим. Бросив в мою сторону несколько пристальных взглядов, он что-то вполголоса стал бормотать, что могло означать только одно — он на пути к разгадке.

И когда мне наконец надоело созерцать его мельтешение, он шлепнул себя по лбу и радостно заулыбался.

— И что ты там вычитала новенького? Что, по-твоему, я мог упустить?

— Ты тоже там был?

— Я был там сразу после трагедии, но ничего не обнаружил. Все как один писали о террористическом акте, напрочь отметая версию мести, бандитских разборок и прочей дребедени.

— Все, кроме одного, — загадочно усмехнулась я и достала вчетверо сложенный листок. — Этот корреспондент, назвавший себя Сашей М., написал о предполагаемом акте возмездия, предположительно указав на то, что Тимур приехал с Дальнего Востока, а там, как известно, в криминальные структуры человек попадает, едва родившись.

— Интересно! Продолжай… — Мишка все же соизволил присесть на маленькую скамеечку и жадно впитывал сейчас скупую информацию, которую я представила его вниманию.

— Он указал также, не опираясь ни на какие источники: ему доподлинно известно, что мой погибший муж и Алейников Тимур родом из одних мест…

— Ого, уже теплее!

— Да ни черта не теплее! Вот тут-то как раз и начинается белиберда. — Я в раздражении швырнула листок на стол. — Мой Тимур действительно оттуда, а вот Алейников…

— Ты послала запрос?

— Его посылали во время следствия, — отмахнулась я от Мишки, как от назойливой мухи. — Алейников совершенно с другого конца нашей страны.

— Но что-то тебя смущает? Я правильно понял?

— В том-то все и дело! Этот Саша М, со всей уверенностью заявляет, что эти двое были знакомы в прошлом. Более того, он утверждает, что они земляки и что причину гибели моего мужа нужно искать именно там! Даже статью он назвал: «Отголоски прошлого…» Но Алейников-то утверждает, что едва был знаком с Тимуром. Так.., постольку-поскольку, несколько раз вместе сталкивались в клубе, в сауне пару раз и все.

— Поговорила бы с этим Сашей М., — попытался поучить меня мой друг.

— Умный, да?! — фыркнула я и плюхнулась на диван, отчего тот жалобно скрипнул продавленными пружинами. — Этого Сашу М, никто и в глаза никогда не видел! Статья пришла по почте. В номере, который верстался, оказалась свободная полоса, вот ее и тиснули. Газетенка третьеразрядная, проверять сведения никто не собирался…

— А ты запала на эту статью, как на что-то стоящее, — попенял мне Мишка и взъерошил свою белокурую шевелюру. — Хотя кто знает…

— Вот и я о том же! Хоть бы Иван объявился, следовало бы и его порасспросить… Может быть, хоть он что-нибудь знает. Но ведь, как назло, до сих пор отсутствует, ни разу не дал о себе знать после той записки, которую мне оставил. Где он? Что с ним? — Я несколько минут поразмышляла надо всем этим и, решив, что от друга тайн быть не должно, неуверенно промямлила:

— Тут вот еще что, Миша…

Старательно пряча от него глаза, я поведала ему о необычной встрече моей соседки с Антониной. Новость эта Мишку неожиданно встревожила. Он кинулся искать карандаш и бумагу и принялся тут же на ней рисовать какие-то ромбы с кружками, аккуратно вписывая в них даты, названия улиц и еще что-то, мне непонятное.

Я нависла над столом, пытаясь рассмотреть и понять что-либо в его иероглифах, но, кроме прямоугольника с именем Антонина и массы стрелок, идущих от него в разных направлениях, ничего не поняла.

— И что сие должно означать? — тронула я Михаила за рукав. — Поясни…

— А? — Он резко обернулся, несколько мгновений смотрел на меня невидящим взглядом и тут же опять начал что-то рисовать. — Подожди, Ань, подожди… Есть у меня одна мыслишка. Ее надо проверить. Кстати, а ты не знаешь, почему Виктор продал свою долю в ресторанном деле этому новоявленному графу Монте-Кристо?

— А почему я должна об этом знать? — совершенно искренне изумилась я. На что мой друг хитро прищурился и, ужасно фальшивя, стал напевать мелодию, под которую я танцевала с «крысиным королем». От неожиданности я вспыхнула и попыталась повернуть разговор в другое русло, напомнив, что так и не услышала от него версию гибели молоденького паренька, приставленного ко мне в роли телохранителя. Но Мишка был иногда упрямее осла. Не клюнув на мою удочку, он резко развернулся, закинул нога на ногу и с романтической ноткой в голосе взялся описывать события недавнего вечера, когда я имела неосторожность выйти в свет.

— Может, прекратишь? — не выдержала я, когда он, не скупясь на эпитеты, принялся расхваливать мою привлекательность. — Не уходи от ответа! Что ты думаешь о сегодняшнем убийстве?

— А ничего не думаю! — беспечно отозвался мой неуравновешенный друг. — Об этом пусть голова болит у твоего босса!

— С ума сошел! Ясно же как божий день — парень что-то или кого-то видел!

— И что? — Мишка едва не подскочил на стуле. — Он мог видеть что угодно! От случайной драки до ограбления квартиры. Да мало ли чему свидетелем он мог стать, рыская по округе? В вашем районе наркоманов полно, а любопытством он страдал, сама говорила, за что, видимо, и поплатился.

— Он был так молод… — с грустью произнесла я, не разделяя Мишкиного равнодушия. — Он заслуживает хотя бы жалости!

Мой друг, уличенный в индифферентности, пристыженно замолчал и, чтобы хоть как-то сгладить впечатление от своего не совсем тактичного поведения, вызвался проводить меня до дома. Учитывая утреннее происшествие, тяжелым грузом легшее мне на сердце, я не стала отказываться.

Прождав его еще с полчаса с тем, чтобы дать ему возможность окончательно привести себя в порядок, я взяла его под руку, и мы пошли к машине.

— Слушай, Ань, а может, поужинаем где-нибудь? — предложил он, усаживая меня в машину. — Еще не поздно, да и есть что-то больно хочется.

— А платить кто будет? — с подозрением уставилась я на него.

— Обижаешь! Я приглашаю…

В результате мы оказались за тем же самым столиком, в том же самом ресторане, где не так давно я ужинала в одиночестве. Правда, одиночества в тот вечер почти не получилось…

Мишка сиял, как начищенный самовар.

Окидывая орлиным взором посетителей, он то и дело склонялся к моей руке и не скупился на комплименты. А когда в зале появились главные действующие лица, то его впору было привязывать к стулу, так он начал то и дело подскакивать. Тут уж у меня не осталось никаких сомнений относительно его приглашения:

Мишка что-то задумал.

Не скажу, что он был чересчур скупым, но кормить меня на деньги, которые я же ему и выплатила в качестве гонорара, а именно ими он собирался расплачиваться за ужин, он мог, только преследуя конкретную цель.

Как потом оказалось — целей у него было две.

Первая — понаблюдать.

Вторая — постараться привлечь к нам внимание тех, за кем он решил сегодня понаблюдать.

Признаю честно, расчет его оказался верным. Обе персоны, интересующие моего друга, вели себя, мягко говоря, неординарно.

* * *

— Анна Михайловна, вы потанцуете со мной?

Ко мне склонилась лысая голова хозяина ресторана, и его глубоко посаженные глазки принялись буравить меня.

— Позвольте, уважаемый! — попытался возмутиться Мишка, уязвленный до глубины души таким откровенным пренебрежением к своей персоне. — Спросите сначала у меня! — — Сиди спокойно, парень! — На плечи ему легли тяжелые ладони одного из сопровождающих Сергея Ивановича и слегка придавили к стулу.

— Ага, вот так, значит, — хмыкнула я и, подперев подбородок ладонью, с усмешкой спросила:

— Я что-то не пойму, с кем должна буду потанцевать, с вами или вкупе со всем вашим сопровождением?

Не скажу, что мой вопрос его смутил, но какая-то искра растерянности все же вспыхнула в его взгляде. Он пожевал губами и через мгновение ответил:

— Ну почему же… Разумеется, со мной…

— Тогда к чему такой эскорт? — все с той же ухмылкой продолжала я допрашивать. — Я настолько опасна, что приглашать меня на танец нужно в присутствии телохранителей?

Сергей Иванович неожиданно побагровел и полез в карман за платком. Аккуратно обмакнув внезапно вспотевшую лысину, он сделал знак своим парням удалиться и с тяжелым вздохом опустился на соседний стул.

— Да, манеры ваши оставляют желать лучшего, уважаемый, — удивленно приподняла я брови.

— Не понял…

— Если я правильно понимаю ситуацию, в стоимость ужина не входит общение с вами.

— Вам так неприятно мое общество? — быстро среагировал он и пытливо уставился на меня.

— Я этого не говорила, — начала я осторожно. — Но и не приглашала вас…

— Зато я вас приглашал. Правда, на мое приглашение вы ответили отказом, но я человек терпеливый, подожду.

Михаил, до сего времени сидевший молчаливо и переводивший недоуменный взгляд с меня на незваного гостя, прокашлялся, прочищая горло, и с плохо скрытым негодованием произнес:

— Потрудитесь оставить нас!

Сергей Иванович в его сторону даже не взглянул, что, разумеется, не могло оставить Михаила равнодушным. Он распетушился и принялся угрожать хозяину ресторана всевозможными карами, которые он-де обрушит на его лысую голову.

К чести Сергея Ивановича будет сказано, вынес он сию гневную тираду на редкость спокойно, лишь время от времени кривя рот в презрительной ухмылке. Но когда Мишка, брызгая слюной, обозвал его лысым хреном, он позеленел. Аккуратно взяв со стола бокал с минералкой и подержав его пару секунд в руке, Сергей Иванович выплеснул его содержимое прямо моему другу в лицо.

— Остынь, брат, — тихо прошипел хозяин ресторана и, поднявшись, медленно удалился.

— Ты что, идиот! — зашептала я, стараясь не привлекать внимания почтенной публики. — Ты что делаешь? Кто тебя просил влезать?

— Анюта! Все в порядке! — весело пропел мой эксцентричный товарищ. — Все идет по плану!

— Что ты делаешь? — Широко раскрытыми глазами я следила за его манипуляциями.

А делал он, на мой взгляд, совершенно неприемлемые для данного заведения вещи. Взяв в руки салфетку, он обмотал ею бокал, из которого только что на его лицо была пролита живительная влага, и, вытащив у меня из-под руки сумочку, опустил его туда. Выражение лица его при этом было такое, будто он только что стал обладателем миллионного состояния.

— Ми-ишка! На нас же смотрят! — застонала я, к стыду своему заметив, как вытянулось лицо у девушки, сидящей за столиком справа от нас. — У тебя что, дома проблемы с посудой? Так скажи мне, я куплю тебе что нужно из причитающегося гонорара…

— Анюта! Ты что, совсем перестала соображать? — Михаил немного поубавил веселость и обратил на меня свой взор. — Или тебя так очаровало это лысое чудовище?

— Прекрати! — прикрикнула я на него. — Прекрати, или я сейчас уйду!

— Ладно уж, для непосвященных поясняю — это отпечатки! — И все еще видя недоумение в моем взгляде, продолжал:

— На бокале, который я сунул тебе в сумочку, его отпечатки пальцев.

— Так ты нарочно спровоцировал скандал?

— А как же!

— Но зачем тебе это?

— Пошлю запрос, — начал он загибать пальцы.

— Каким образом? Кто ты такой? — перебила я, немного остудив его энтузиазм. — Если кто и может это сделать официально, так это я, но тут же встанет вопрос — как они ко мне попали?

— Женщина! — снисходительно хмыкнул мой друг. — Кто же собирается этим заниматься официально?

— Но…

— Я же тебе говорил, что у меня целая сеть агентуры. Может, с формулировкой я немного подзагнул, но друзей и хороших приятелей у меня понатыкано в любом департаменте. Так что — дело в шляпе!

— Но ты не очень-то обольщайся. Может оказаться так, что он чист и его отпечатки нигде не значатся.

— Ой ли? Сомневаюсь. Носом чую, что здесь есть над чем поразмыслить. — Михаил налил себе вина и, подняв бокал, задумчиво пробормотал:

— Остался еще один…

Кто это был, я приблизительно догадывалась. Он сидел на том же месте, что и прошлый раз, и усиленно накачивался водкой. Официантка не успевала подставлять ему графинчики. Я лично насчитала уже четвертый. На удивление, он был один. Ни его обычного сопровождения в облике смазливого юноши, ни светловолосой дамы, которая в прошлый раз подсела к нему за столик, я не заметила.

Алейников между тем заметно опьянел.

И если поначалу он старательно обходил вниманием наш столик, то сейчас не сводил с него глаз. Кривая ухмылка, искажающая его красивые губы, заставляла меня нервничать. Пойди тут разберись, кому она предназначена, если он смотрит в упор именно на меня?

От Михаила пристальное внимание Алейникова тоже не ускользнуло. Он заметно оживился и принялся время от времени на него оглядываться. Уразумев, что Михаил старательно подталкивает Алейникова на непредсказуемые действия, я зло зашипела:

— Прекрати сейчас же! На сегодня мне хватит одного скандала!

Но спохватилась я слишком поздно: Тимур Альбертович уже поднялся со своего места и тяжелой походкой двинулся по направлению к нашему столу.

— Ну, начинается! — обреченно выдохнула я и со злостью швырнула на стол салфетку. — Я тебя прибью когда-нибудь!..

— Тихо! Спокойствие, только спокойствие! — возбужденно зашептал Михаил. — Позволь мне самому поимпровизировать!

— Делай что хочешь! Но предупреждаю, если что — я сразу встаю и ухожу!

— Не переживай!

Легко сказать — не переживай! Я сидела как на иголках. Мало того, что скандал, учиненный моим другом, мог иметь самые непредсказуемые последствия, так мы еще стали и объектом всеобщего внимания. Вот и сейчас, по мере того как Алейников приближался, все больше присутствующих, словно по команде, поворачивали головы в нашу сторону.

— Добрый вечер, господа! — приветствовал нас Тимур Альбертович, подойдя вплотную к нашему столику и отодвигая ногой стул. — Не возражаете? Спасибо. Не возражаете…

Я сидела, плотно сжав губы. Проигнорировав приветствие, я приняла из рук Михаила наполненный вином бокал и приготовилась ждать неприятностей. Но, на удивление, все пока шло тихо и мирно. Мужчины неторопливо заговорили о каких-то там поставках, курсе доллара, нестабильном положении на бирже и еще о чем-то специфически мужском. Сосредоточив внимание на бокале с вином, я старательно делала вид, что их трепотня меня совершенно не интересует. Так бы это и продолжалось, не возникни вдруг из ниоткуда «крысиный король».

Прищурив и без того узкие глазки, он отставил последний, оставшийся свободным стул и опять без приглашения уселся.

Над столом повисла тишина. Причем взгляды, которыми мы обменивались, выражали очень противоречивые чувства.

Я перебегала глазами с одного мужчины на другого, не пытаясь скрыть беспокойства.

В Мишкиных глазах читались плохо скрытый интерес и азарт игрока, поставившего на кон свое состояние. Взгляд Сергея Ивановича обдавал морозным холодом. И лишь взор Алейникова оставался безучастным. Он болтал вишенкой в бокале с мартини, который Мишка заказал ему, и продолжал, как ни в чем не бывало, обсуждать чеченскую проблему.

Может быть, все и обошлось бы тихо-мирно, если бы не этот мерзавец. Если вы еще не догадались, то мерзавцем я окрестила своего друга Мишку. Он посидел несколько минут относительно спокойно, слушая неторопливый монолог Алейникова, а потом вдруг занервничал. Сначала он взялся мять и накручивать на палец салфетку, постепенно превратив ее непонятно во что. Когда это ему надоело, он стал вилкой постукивать по бокалу, что-то тихонько напевая при этом. А когда и эти его действия остались без внимания сидящих за столиком, он прокашлялся и елейно произнес:

— Очевидно, нам следует познакомиться…

Как-то нехорошо получается. Сидим, причем достаточно хорошо сидим, а никто нас не представил друг другу… Михаил…

— Дельное предложение, — хмыкнул «крысиный король» и протянул ему раскрытую ладонь:

— Сергей Иванович Хлобыстов…

Они пожали друг другу руки, при этом Мишка едва заметно побледнел. Из чего я сделала вывод, что, несмотря на свое хилое телосложение, у Сергея Ивановича порох в пороховницах еще имелся.

— Алейников Тимур Альбертович, — тихо, но внятно произнес третий мужчина и, игнорируя протянутые ладони, лишь слегка наклонил голову сначала в одну, потом в другую сторону.

— Ну, а меня вы все знаете, — улыбнулась я как можно приветливее с тем, чтобы хоть немного разрядить обстановку. — Самое время выпить за знакомство…

Тосты посыпались один за другим.

И за кого мы только не пили!.. За Родину и родителей, за школьных друзей и институтских подруг. Мишка договорился даже до того, что предложил выпить за процветание стран третьего мира. Мужчины его охотно поддержали.

Я же сидела и тихонько в уме подсчитывала, во сколько мне может обойтись эта невоздержанность со спиртным.

Словно угадав мои мысли, Сергей Иванович хитро прищурился:

— Пейте, Анна Михайловна, я угощаю!..

— Не нужно, — подал голос Алейников, к тому времени уже еле ворочающий языком. — Я плачу за всех,.

С Мишкиной стороны, по известной причине, инициативы не последовало.

Хлобыстов и Алейников между тем начали между собой оспаривать право каждого заплатить за ужин, почти одновременно достав бумажники и потрясая их увесистым содержимым друг у друга перед носом. И вот в самый разгар спора из бумажника Сергея Ивановича выскользнула небольшая фотография и мягко спланировала на тарелку с мясной нарезкой.

— Кто это? — быстро отреагировал Мишка и схватил карточку двумя пальцами. — Ого! Да здесь целая группа!

Следует заметить, что, невзирая на обильные возлияния, мой друг оставался почти совершенно трезвым. Видимо, его учение о стимуляции мыслительного процесса все же содержало в себе какое-то рациональное зерно.

— Это мой покойный брат в окружении своих друзей, — пояснил Сергей Иванович, на последнем слове скрипнув зубами. — Есть среди них и тот, что отправил его на тот свет…

— Можно полюбопытствовать? — протянула я руку за фотографией, смерив своего друга уничтожающим взглядом. Только идиот мог не догадаться, что ко всему этому он испытывал определенный интерес. — Михаил! Ты позволишь?

— Да, да, конечно, — залопотал он, возвращая снимок. — Очень интересные молодые люди…

Молодых людей было трое. Они сидели в плавках за дощатым неструганым столом в окружении буйно разросшихся кустов акации.

Тот, что в самом центре, очевидно, и был покойным братом Сергея Ивановича. То же хилое телосложение, те же глубоко посаженные тусклые глазки, да и залысины, несмотря на молодость, уже понемногу прореживали темные волосы.

Парень справа, «блондинистый нахал», как окрестила бы его моя подруга Антонина, разбил, очевидно, не одно женское сердце. Для этого он обладал всеми данными. По крайней мере то, что было видно на фотографии, тому свидетельство. Копна длинных белокурых волос, стянутых сзади резинкой, темные глаза, смотревшие с вызывающей самоуверенностью, красиво очерченные губы и, конечно же, тело… Широкие плечи, богатырская грудь и хорошо развитая мускулатура невольно наталкивали на мысль, что приобрел он их не в атлетическом зале…

Лица третьего было не рассмотреть. В тот момент, когда фотограф делал снимок, он, опустив голову, что-то разглядывал у себя под ногами. Поэтому моему вниманию была представлена лишь его иссиня-черная шевелюра да татуировка в виде скорпиона на левом предплечье.

— Хорошо рассмотрели? — спросил у меня Сергей Иванович, все время следивший за мной с неослабевающим интересом. — Никто не показался вам тут знакомым?

— Рассмотрела достаточно хорошо, — произнесла я спокойно, возвращая снимок. — Знакомых среди них нет. А с какой стати они должны там быть?

— Того, кто нагнулся, звали Тимур. Ваш тезка, кстати. — Хлобыстов пристально посмотрел на Алейникова. — Не были, случайно, знакомы?

Тот взял в руки фотографию и, мельком взглянув на нее, вернул, покачав головой.

— Да, странно устроен этот мир! — философски изрек Михаил, до сего времени сидевший молча и внимательно наблюдавший за всеми нами. — В нем там много загадок и неразрешимых проблем!

— Ты прав, сынок, — Сергей Иванович убрал в бумажник фотографию и тяжело вздохнул. — У меня сейчас так одна проблема…

— Какая?! — почти одновременно выстрелили мы с Мишкой вопросом, и, чтобы хоть как-то сгладить впечатление от своей бестактности, я залопотала:

— Мне кажется, что у вас так все хорошо… Процветающий бизнес… Материальное благополучие…

— Так-то оно так, да гложет меня вот здесь! — приложил он руку к левой стороне груди. — Не успокоюсь, пока эту мразь не найду! Да извинит меня дама за столь грубое выражение!

— Ничего, ничего, — поспешила я успокоить его. — Вы о ком-то из этих троих?

— Да, о том умнике, что голову опустил. Вы представить себе не можете, как он хитер!

Сколько потом у брата фотографий перебрал, ни на одной его лица не видно. В самый последний момент он обязательно или голову опустит, или отвернется, или рукой прикроется. Тогда над этим даже подшучивали, списывая на его неловкость, а потом…

— Чем он вам так насолил-то? — заиграла вторая скрипка в облике моего нетерпеливого Друга.

— Именно он отправил моего брата к праотцам. — Сергей Иванович прикрыл глаза рукой и что-то вполголоса пробормотал. Не хочу со всей точностью утверждать, но, по-моему, это было что-то непечатное. — Взорвал его в машине вместе с тем блондином, попутно прихватив сумку с месячной выручкой от бизнеса.

— И что, большие деньги? — опять встрял Мишка.

— Тебе за такие бабки, сынок, пришлось бы всю жизнь горбатиться. И то вряд ли смог заработать. — Хлобыстов встал и, попрощавшись, пошел прочь от столика.

— Сергей Иванович! — не удержавшись, окликнула я его. — А кем был ваш брат?

Он на мгновение остановился и, обернувшись, с сатанинской улыбкой выдал:

— Он был бандитом.

Глава 8

— Анна! Запру тебя под замок, и будешь сидеть взаперти, пока не поумнеешь! — кричал на меня Семен Алексеевич, меряя шагами мою гостиную. — Тебе что, жить надоело? Куда суешь голову? Ответь, пожалуйста!

Приняв покаянную позу, я не издавала ни звука в ответ.

Все мои доводы, которые я ранее попыталась выдвинуть в качестве оправдательных, Семен Алексеевич отмел одним движением руки, выкрикнув при этом:

— Вздор!

Поэтому мне ничего не оставалось делать, как сидеть, слушать босса и терпеливо ждать, когда волна его гнева схлынет и на пустынном бреге благоразумия останутся лишь точные и четкие руководства к действию.

Бушевал он долго, грозясь при этом выгнать меня с работы, дисквалифицировать как юриста. Но поняв, что оснований к тому не имеется, пообещал закрыть меня под замок.

Наконец мой босс выдохся. Схватившись рукой за сердце, он упал в кресло и попросил воды. Я быстренько накапала валерьянки, достала мятную карамельку и, вручив все это Семену Алексеевичу, уселась у него в ногах.

— Ну что ты смотришь на меня глазами побитой собаки? — устало произнес он, слегка касаясь моих волос. — Неужели не понимаешь, что парнишку моего убили не по ошибке?

— Это пока не доказано, — возразила я, вспомнив Мишкину версию о случайности происшедшего. — Его могли убить с целью ограбления…

— Деньги оказались на месте…

— А пистолет? — осторожно начала я.

— Не знаю ничего ни о каком пистолете! — насупился сразу Семен Алексеевич. — Не было у него оружия…

— А может, ему захотелось в сыщика поиграть?

— Ох, не знаю, Анна, ох не знаю! У меня вон заместитель прокурора был, вопросы о тебе задавал. Не понравились мне эти вопросы, ох, как не понравились.

— Яго? Вопросы?

— А то что же? А ты тут как нарочно с криминальными авторитетами знакомство свести надумала! Это же надо до такого додуматься — пить за одним столом с Хлыстом!

— Хлыст — это, что ли, Хлобыстов Сергей Иванович? — догадалась я.

— А то кто же!

— И что на нем?

— Да все! Господи, боже ты мой! Чего на нем только нет! По каким он только делам не проходил!

— Сидел?

— Пару раз по малолетке. Все остальное время либо отмазывался, либо его подельники брали вину на себя. Осторожный, верткий, а уж хитрости — на пятерых хватит…

— А откуда вы все это знаете? Он вроде бы не местный?

— Ну и что? Мне надо знать, с кем мои сотрудники знакомство водят, или нет? Ты, часом, не влюбилась в него? О его донжуанстве легенды слагают…

— Еще чего! — фыркнула я и впервые за это время позволила себе осуждающе посмотреть на Семена Алексеевича. — Тут вот какое дело…

Я пересела в кресло напротив босса и принялась рассказывать ему о своем маленьком расследовании, умолчав лишь о том, что моя соседка видела Антонину на вокзале с железнодорожным билетом в руках. В конце концов раз она не хочет, чтобы кто-то лез в ее личную жизнь, — ради бога, на это у нее есть такое же право, как и у всех. И когда босс осторожно коснулся этой темы, я невнятно пробормотала, что, мол, там все в порядке, и перевела разговор на другое.

— Так, значит, говоришь — искать следы в прошлом?.. — задумчиво протянул Семен Алексеевич. — А как бы это сделать — не знаешь?

— Знаю.

Я вышла из гостиной и вскоре вернулась, неся в руках упакованные в полиэтиленовый мешок два винных бокала.

— Один из них с отпечатками Хлобыстова, другой с отпечатками Алейникова. Этим собирался заниматься один человек, но, зная его неорганизованность, могу предположить, что он их или потеряет, или разобьет.

— Но это ведь еще не все? — выжидательно уставился на меня Семен Алексеевич, принимая из моих рук хрупкое стекло. — Я правильно понимаю?

— А потом мне хотелось бы послать запрос в тот город, о котором упоминает этот журналист Саша М. Это где-то под Владивостоком…

— И сделать это должен буду тоже я? — лукаво усмехнулся босс.

— Ну, Семен Алексеевич! — принялась я канючить. — У вас масса знакомых… Вам проще! Я, конечно, тоже могла бы, но у вас просто быстрее получится. К тому же, как назло, пара моих нужных друзей на отдыхе. Вы ведь сделаете это?

— Возможно… Возможно… — Он погрузился в размышления, время от времени бросая в мою сторону внимательный взгляд. — На Хлобыстова посылать запрос нет необходимости, он у меня уже лежит в столе, а вот Алейников…

— Что Алейников? — сразу насторожилась я. — Вы о нем что-то знаете?

— Фигура интересная. Но… — Семен Алексеевич сделал паузу. — Что-то подсказывает мне, что он не такой уж плохой человек. То ли в глазах у него что-то есть… Черт его знает! За столько лет работы как-то научился распознавать, а вот о нем, право, не знаю, что и думать.

— Ну хотя бы самое поверхностное впечатление ваше каково?

— Поверхностное? — переспросил он и хитро прищурился. — Ну, какое поверхностное? Мужик красивый. Можно даже сказать — очень красивый, а с женщинами осторожен…

В бизнесе порядочен, компаньоны и потребители довольны, но опять же, к чему все эти новомодные штучки? Это я про камеры внутреннего слежения… Тайн у него много, ох как много! Ты часом не влюбилась в него?

— Да что вы такое говорите, Семен Алексеевич?! — От возмущения я даже подскочила на месте. — То лысого мне сватаете, то человека, который был подозреваемым по делу убийства моего мужа!

— Ну не кипятись, не кипятись… — примирительно пробормотал босс и тут же опять посерьезнел. — Я вот что скажу тебе, Аннушка…

Не хотел поначалу пугать тебя, да, видно, придется…

Я превратилась во внимание и вопросительно уставилась на него. Таким тоном Семен Алексеевич обычно говорил вещи, способные свалить с ног. Нечто подобное он выдал мне и сейчас:

— Понимаешь, сильно виноват я перед Павлушей, так звали того юношу, — пояснил он, тяжело вздохнув.

— А как вы с ним…

— Лекции я у них читал. Способный был парнишка, все вопросы мне задавал. О деле твоего мужа подробно расспрашивал. А тут еду в электричке с дачи, и он ко мне подсел. Разговорились… Он начал мне о тебе говорить, какая ты красивая, порядочная и так далее…

Ну а я, старый дурак, высказал свое опасение, вот, мол, живет одна, этаж первый, опасно.

А он говорит: «Хотите, я над ней шефство возьму?» Я-то поначалу не понял, посмеялся, и мы разошлись. А дня через два он мне звонит и подробно о твоих передвижениях докладывает.

Я было вспылил, отчитал его за самодеятельность, а он трубку повесил и был таков. А через два дня опять звонок…

— Опять с докладом?

— Вроде того… — Он тяжело вздохнул. — А через день уже звонок другого рода…

— Это когда его убили?

— Да…

— Так чем вы не хотели меня пугать? — напомнила я ему, увидев, что старик окончательно расстроился. — Вы сказали, что хотите мне что-то сказать…

— Когда Павлик последний раз звонил мне, он сказал, что видел, как какой-то мужчина ходит под твоими окнами. Было это часу во втором ночи. Темно очень, и лица его он не разглядел, но это показалось ему странным. Он попытался за ним проследить, но тот как в воду канул. А на другой день Павлика убили…

Перед моими глазами, как картинки калейдоскопа, замелькали сцены моего недавнего сна. Мишка оказался прав: сон-то действительно оказался вещим Но вспомнить сейчас, что именно показалось мне знакомым в мужчине, жестикулирующем под окном, я не могла.

Молча кивнув в знак согласия, я выслушала многочисленные наставления Семена Алексеевича и, проводив его на улицу, решительно направилась к Лизкиной двери.

Та долго не открывала, а когда растворила дверь, я решила, что лучше бы она этого и не делала.

Лизка возникла на пороге, кутаясь в махровый халат. Нечесаные волосы спутанными прядями в беспорядке свешивались на плечи.

Глаза при этом были столь мутны, что я всерьез забеспокоилась, видит ли она меня.

— Тебе чего, Ань? — хрипло спросила Лиза, пахнув на меня стойким запахом перегара. — Который час?

— Вот, вот! С этого надо было и начинать. — Я потеснила ее в глубь прихожей и вошла внутрь. — Какой день пьем?

— Ладно тебе! Ты не на работе! — оскорбилась вдруг ни с того ни с сего Лизка. — Имею право на неприкосновенность в своем жилище…

— Ты гляди, какая она грамотная! — остановила я Протестующим жестом ее красноречие. — А никто ни на тебя, ни на твое жилище и не покушался! Просто зашла в гости по-соседски, думаю, может, угостишь чем.

Несколько минут она смотрела на меня, переваривая услышанное. Наконец, когда до нее дошел смысл сказанного, Лизка недоверчиво хмыкнула:

— Поверила я тебе, как же!

— А ты никому не веришь. И что, люди должны перестать говорить тебе правду?

— Ладно, извини… — буркнула Лиза недовольно. — Сейчас организую что-нибудь.

В отличие от меня, Лизка решила принимать меня в комнате, убранство которой меня поразило. Будучи первый раз у нее в гостях, я ожидала увидеть все, что угодно, но только не горку из ясеня и не комплект мягкой мебели, обтянутый кожей.

— Круто! — пробормотала я, утонув в кресле едва ли не до подмышек. — Вот так живут на свое жалованье российские официантки! Это тебе не какой-то там судья. Официантка — это звучит гордо!

— Издевайся, издевайся, — не обиделась Лизка, вкатывая столик на колесиках, уставленный угощением. — Ты почему ничего не имеешь? Потому что не берешь…

И, видя мои с недоумением вытаращенные глаза, пояснила:

— Взяток… Взяток, говорю, не берешь! Как научишься, так и заживешь! научишься, так и заживешь!

— Лизка, ты совсем обнаглела! Никакой субординации! — вяло попеняла я ей.

— Ни к чему это все, — отмахнулась она от меня, откручивая пробку на бутылке с коньяком. — Как любил говаривать один мой хороший знакомый: «Будь проще, и люди к тебе потянутся…»

— Не твой ли знакомый шарился тут дня три назад под моими окнами? — осторожно начала я, принимая из ее рук рюмку с коньяком. — Просто сил нет, Лизка, от твоих ухажеров! Путают и путают наши окна…

— Хватит заливать-то, — хмыкнула она и лихо опрокинула коньяк. — Думаешь, не понимаю, куда клонишь?

— Куда? — сделала я невинные глаза.

— Будешь теперь вынюхивать, кто паренька замочил. — Она взяла кружок лимона и принялась его обсасывать. — Только вот что я тебе скажу, Анна Михайловна! Если кто и перепутал наши окна, в чем я сильно сомневаюсь, так он, кроме клопа или таракана, и убить-то никого не способен. Но это могло быть месяца три-четыре назад, а сейчас нет.

— Что так? — поинтересовалась я, обшаривая глазами заваленный закусками столик. — И жрачка у тебя отменная. Откуда это все, а?

— Прикупила. — буркнула Лизка, наливая себе еще. — Мой бывший мне выходное пособие выдал в виде этой квартиры и обстановки к ней. А харч из ресторана…

— А как же Сергей Иванович? Не заругается? — ехидно поинтересовалась я, откусывая бутерброд с черной икрой.

Лизка заметно побледнела и, поправив на груди махровый халат, скороговоркой забормотала:

— А что Сергей Иванович? Он человек! Все понимает и никого не боится… Думаешь, он не видел, как ты со стола стаканы сграбастала и в сумку положила?

— К-какие стаканы?! — От ее слов я едва не поперхнулась. — Чего городишь?

— Чего городишь? — передразнила меня Елизавета. — Он все видел! А про то, что кто-то твои окна с моими перепутал, вот что скажу тебе: не на том ты пути. Никто ко мне сейчас не ходит, потому как я сейчас со всеми в завязке…

— Что так? — машинально спросила я, на ходу соображая, во что может вылиться то, что наши с Мишкой манипуляции со стаканами не прошли незамеченными.

Быстрым движением опрокинув рюмку с коньяком, который, к слову сказать, был очень хорош, я начала закусывать, почти не чувствуя вкуса изысканного угощения.

Надо сказать, Лизка не поскупилась. Сочные ломти буженины были переложены бело-розовыми кусочками окорока. В двух совершенно одинаковых хрустальных розеточках маленькими горками бугрилась черная и красная икра. Колбасы и сыра я по меньшей мере насчитала сортов шесть. Ну а ваза с фруктами могла удивить даже жителя тропиков…

— Чего притихла? — не укрылось от Лизкиных глаз мое состояние. — Не переживай. Он посмеялся — только и всего. Пусть, говорит, потешится, я за собой знаю, что чист.

— Так и сказал? — икнула я от неожиданности. — Черт! Когда же он с тобой так откровенничал? И зачем?

Вид у соседки стал совсем уж загадочным.

Она откинулась на спинку кресла, закинула нога на ногу и, поигрывая спутанной прядью волос, начала нести какую-то ахинею о влечении полов и сексуальной совместимости. Я поначалу попыталась уловить скрытый смысл во всем этом, но, поняв, что Лизка, приняв коньячку «на старые дрожжи», опять поплыла, перебила ее:

— Елизавета, я все, конечно же, понимаю!

Ты одинокая женщина. Он хозяин ресторана.

И он, конечно, имеет полное право переспать со всем обслуживающим персоналом, но ты не ответила на мой вопрос.

Лизка пронзительно взвизгнула и захохотала. Она так заразительно смеялась, обнажая при этом ровные красивые зубы, что я невольно заулыбалась и сама.

— Анька, ты молодец! — хлопнула она себя по коленкам. — Понимаешь всю актуальность проблемы!

— Лиза! Я тебя прошу. Перестань ржать как полковая лошадь!

Мое изречение вызвало новый приступ хохота.

— Ой, не могу! — Она утерла выступившие слезы и, переведя дыхание, ответила:

— Мы вместе отмечали его день рождения. Во время одного танца он мне все и нашептал…

— Зачем?

— Думаю затем, чтобы я передала тебе…

Много позже, сидя с карандашом и листом бумаги у себя дома за письменным столом, я написала в графе «подозреваемые» две фамилии. Затем, поразмыслив, рядом с фамилией Хлобыстова поставила огромный вопросительный знак…

* * *

История повторялась…

Снова, как и несколько дней назад, я стояла у Мишкиной калитки и наблюдала, как беснуется на веревке привязанная псина. Она то поскуливала, улегшись на передние лапы, то принималась лаять на меня, ощетинив шерсть.

Про скормленные в два предыдущих визита сосиски она и не вспомнила.

— Эй, в чем дело? — осторожно шагнула я в сторону ветхого крыльца. — Ты меня не узнала?

Собака оскалила желтые клыки и выразительно посмотрела на мою сумочку.

— Какое нахальство! — возмутилась я. — Ты вылитая копия своего хозяина!

Сосиска, извлеченная на свет божий, тотчас исчезла в голодной собачьей пасти, и мне было дозволено пройти.

Рванув на себя дверь Мишкиной избушки на курьих ножках, а иначе его жилище назвать было невозможно, я едва удержалась на ногах.

Стойкий запах перегара, смешанный с крепким табачным, шибанул мне в нос, заставив брезгливо поморщиться.

Мишка, как и ожидалось, был в отключке.

Только на этот раз пик размышлений застал его врасплох, не позволив доползти до дивана, и буквально пригвоздил к полу.

— Вот скотина! — в раздражении сплюнула я. — Все деньги просадил!

Удивительное дело, но Мишка зашевелился. Что-то невнятно пробормотав, он начал скрести пальцами по полу и подергивать левой ногой.

— Убить мало! — зашипела я от бессильной злобы.

То ли волна моих эмоций материализовалась и шибанула его по башке, то ли жажда способствовала тому, но мой друг неожиданно поднял голову, разлепил смеженные веки и, широко улыбнувшись, пробормотал:

— А! Анюта! Пива не г?..

— Пи-ива?! — взревела я. — Будет тебе сейчас пиво!

Я выскочила в крохотные сенцы, схватила с лавки два ведра воды — до сих пор удивляюсь, откуда во мне силища такая взялась, — и поочередно выплеснула их на распростертую тушку этого пьяницы.

И что, подумать только, Мишка сделал?!

Он широко улыбнулся и, качнув головой, тихо попросил:

— Как хорошо… Еще, если можно…

Ну как тут не уважишь?..

Схватив ведра, я ринулась к ближайшей колонке и вскоре повторила прописанные мною водные процедуры, сопроводив их гневным окриком:

— А ну, давай, приходи в себя, мерзавец!

— Анюта, — вновь расплылся он в улыбке. — Я-то в норме, это ты что-то не в себе!..

Хулиганишь тут, понимаешь… Кричишь, обливаешься…

— Мы где с тобой договорились встретиться? — прервала я его бессвязный лепет. — Я прождала тебя целый час на этой дурацкой площади, имела неосторожность вновь сунуться в это дурацкое издательство.

— А там сидит эта дурацкая вахтерша, — пьяно захихикал он. — И по-дурацки тебе говорит, что они закрылись два дня назад из-за дурацкого же налогового законодательства.

Так?..

— Так, — буркнула я, поняв, что Мишка все же время даром не терял. — И что же дальше?

— А дальше… — Мой друг соизволил все же приподняться и, отерев мокрое лицо, плаксиво произнес:

— Ну почему после каждого твоего визита я начинаю ненавидеть воду? Что за манеры у тебя, Анна?!

— Да иди ты!.. — не сдержалась я и обессиленно опустилась на краешек дивана.

— Не отчаивайся, подруга моя любезная, правда, со вздорными повадками давно забытых матриархальных времен…

И Мишка принялся философствовать на тему о месте женщины в этой жизни, разводя руками и время от времени отряхивая с волос капли воды. Я его не перебивала. Нужно было дать ему выговориться, чтобы он немного протрезвел.

На все про все у него ушло минут двадцать.

И чего я только за это время не наслушалась! Мало того, что женщины разбивали сердца и растаптывали судьбы, так еще на них лежала ответственность за все кораблекрушения, за авиа— и автокатастрофы, которые происходили и происходят в мире!

— А как же?! — вскинулся Мишка в ответ на мой возмущенный возглас. — А как же?!

Представь себе капитана судна, который перед рейсом скандалит с супругой! Или, чего доброго, она обливает его водой! Так у него же потом развивается хроническая боязнь водной стихии…

Видя мою растерянность, Михаил оживился и быстро переключился на проблему матерей-одиночек.

— Кому как не тебе знать, что девяносто процентов разводов случаются по инициативе женщин?..

Я бросила выразительный взгляд на часы и, увидев, что положенное ему время истекает, с сардонической улыбкой произнесла:

— Ну все — регламент, мой дорогой! А сейчас я хотела бы выслушать полнейший отчет о всех предпринятых тобой действиях. Мне хотелось бы знать, как ты отрабатываешь свой хлеб…

— Упрекаешь? — попытался скорчить оскорбленную гримасу Михаил.

— Да! — не клюнула я на его удочку. — Еще как!

Мишка кряхтя встал, подтянул видавшие виды спортивные штаны и пошел куда-то в угол. Хочу отметить, что из мебели в его комнатенке имелись диван, два стула, колченогий стол, отслуживший свое в какой-нибудь забегаловке, да деревянный «бабушкин» комод.

Так вот, проигнорировав всю эту рухлядь, он упорно, черепашьими шажками, прошаркал в затянутый паутиной левый от входа угол. Остановившись там, он нагнулся, поднял маленький кусочек половой доски, представив моему вниманию небольшой тайничок, и извлек наружу небольшую картонную коробку.

— Ты шла буквально по моим следам, — начал он, открывая коробку и принимаясь копаться в груде бумаг, которыми та была забита до самого верха. — Но в отличие от тебя, я пошел дальше…

— Куда, если не секрет? — все еще недоверчиво посматривала я в его сторону.

— Я так сумел очаровать эту бабуленцию, что она собственноручно открыла мне двери архива и оставила там в одиночестве на целых три часа…

— И что ты там отрыл?

— Много чего, но тебя это не касается, — заважничал Мишка. — Это дела других моих клиентов.

— Хватит выпендриваться! — ухмыльнулась я. — Так я тебе и поверила! Я себя так ругаю, что имела неосторожность связаться с такой необязательной личностью…

Мой друг обиженно засопел и на пару минут умолк. Но природная «скромность» все же взяла верх, и он вновь принялся нахваливать свое природное чутье и хватку сыщика.

— Да, я выпил! — с пафосом выдал он. — Но после праведных трудов среди засиженных мухами, клопами и еще бог знает кем бумаг я имел право на расслабон…

— Видимо, результат твоих поисков оказался сногсшибательным, раз ты так шикарно расслабился, не дотянув даже до дивана? — ехидно поинтересовалась я. — Можно полюбопытствовать — что там отыскалось, среди бумаг, засиженных насекомыми?

Мишка скромно потупил взор и, вытащив откуда-то, с самого дна коробки, измятый до нельзя конверт, тихо пробормотал:

— Я нашел письмо Саши М…

* * *

Шел первый час ночи.

Я сидела над измятым, испещренным мелким почерком листом бумаги и силилась разгадать загадку, которую задал нам автор сего послания.

Письмо было написано ровным, с незначительным наклоном вправо почерком. Все знаки препинания автор расставил по своим местам. Объем письма — четыре абзаца по двадцать предложений в каждом — редакция газеты порядком сократила, сведя до минимума и изложив лишь малую часть его. Но несмотря на это, ничего нового из этого послания мною почерпнуто не было. Все изложенное заключало в себе одну главную мысль — ищите правду в прошлой жизни героев…

— Бумага «Хьюлет Паккард», — отвлек Меня Мишка. — Такой в каждом магазине навалом. Авторучка с гелиевым стержнем, их сейчас тоже пруд пруди…

— А почерк?! Что ты можешь сказать о нем?!

— А ничего… — Мой друг пожал плечами. — Такое ощущение, что человек, писавший письмо, сдавал экзамен по чистописанию.

Ты посмотри на наклон, каждая буква старательно выписана рядом с другой. Здесь никакой зацепки. Но есть одно «но»…

— Какое?! — подняла я на Михаила начавшие ломить от усталости и напряжения глаза.

— Конверт…

— А что — конверт? Обычный. Как ты скажешь, таких пруд пруди. Было бы письмо заказным, другое дело, а так…

— Я тоже так думал, а потом решил сходить в отделение связи, проштамповавшее сие сочинение.

— И что?

— Да ничего. Разве кто-нибудь вспомнит?..

Было это давно, и, как ты правильно заметила, письмо не заказное…

— Так какое «но» ты припас напоследок? — скрипнула я зубами, поняв, что Мишка намеренно тянет резину.

— Может быть, это совпадение, а может, и нет, но это отделение связи располагается во дворе дома, где живет, вернее, жила твоя подруга Антонина.

— А при чем тут Антонина? Она родилась и выросла в этом городе и никогда не выезжала в места, о которых пишет автор…

— Виктор… — перебил меня Мишка и, скрестив руки перед грудью, повторил:

— Ты забыла о Викторе…

Я действительно совершенно забыла о нем.

Дав обещание позвонить ему, как только услышу что-нибудь новое об Антонине, я не потрудилась его выполнить.

— Ты думаешь, он имеет какое-то отношение к этому? — оборвала я ход его размышлений в этом направлении.

— Не знаю… Но не кажется ли тебе странным: письмо неизвестный автор опускает во дворе его дома, вновь прибывший, мало кому известный Хлобыстов С. И, выкупает у него долю в ресторанном бизнесе, приносившем стабильный доход… Тут есть над чем задуматься. То ли он чего-то боялся, то ли почувствовал, что запахло жареным, раз спешно все продает… Да! Все верно! Если письмо написал он, то ему есть отчего застучать зубами! И думаю, что в этом псевдониме «Саша М.» скорее всего и кроется разгадка!

— Кстати, а где сейчас Виктор?

— Уехал.

— Куда?!

— Отбыл в неизвестном направлении скорее всего сбежал, почуяв неладное, — пожал плечами мой друг и выразительно посмотрел на часы. — Ты, Анюта, домой вообще-то сегодня собираешься или нет?

— Собираюсь, — печально вздохнула я. — Топчемся на одном месте, а результата никакого…

Мишка принялся меня утешать, упомянув о деятельности работников правоохранительных органов, добросовестно выполнивших свою миссию, но так ничего и не сумевших раскопать. Попутно он вешал мне сумочку на плечо, вкладывал в руки злополучный конверт и, как всегда, незаметно теснил к двери.

— Что это такое?! — попыталась я возмутиться, едва не споткнувшись на шатких ступеньках крыльца. — Где твоя вежливость?

— Анюта, дорогая моя, — облобызал мне Мишка правую руку. — Я устал. Мало того, что я неплохо потрудился и имею право на отдых, однако общение с тобой, согласись, не всегда бывает легким.

Этот стервец намекал на мою недавнюю получасовую лекцию о вреде алкоголизма и образа жизни, который он вел. Все время, пока я излагала основную мысль, Мишка сидел, смиренно опустив голову, и время от времени кивал в знак согласия. Сейчас же, окончательно придя в себя, он не преминул ощетиниться.

— Ну что ж, — фыркнула я, — легкий в общении парень! Посмотрим, как ты завтра выполнишь поставленную перед тобой задачу!

— Не переживай, — осклабился Мишка, блеснув в темноте белозубой улыбкой. — Все будет в норме.

Я уселась за руль и поехала домой, мечтая побыстрее добраться до постели и рухнуть гудевшей от усталости головой на подушку. Но с последним возникли проблемы, и возникли совсем не по моей вине Едва только я свернула с проспекта на улицу Фомичева, которая разветвлялась на множество переулков, так мотор моей «Таврии» принялся чихать, фыркать, а вскоре и совсем умолк — Черт! — в сердцах выругалась я и ударила ладонями по баранке руля. — Это надо же такому случиться! И осталось-то всего метров двести!

Я вылезла из машины и огляделась. Кругом царило полное безмолвие. Ни единой души в образе гуляющей молодежи или подзапозднившегося бродяги поблизости не наблюдалось.

Да и кто согласится ломать каблуки и ноги на наших колдобинах? В дождливую пору здесь невозможно было выбраться из-за грязи, прилипающей к обуви. В сухую погоду одолевала другая беда — пыль и многочисленные рытвины все из той же подсохшей грязи. Позаботиться о том, чтобы выскрести и вывезти все это, никто не удосужился. Как не были обеспокоены чиновничьи головы такими проблемами, как освещение нашего все еще густозаселенного райончика.

Зябко поежившись от ночной свежести, а скорее от того, что предстоит преодолеть эти двести метров в полнейшем одиночестве и кромешной темноте, я заперла машину и осторожно двинулась по направлению к Спортивному переулку.

Первую часть пути я преодолела относительно спокойно. Не беря в расчет то, что пару раз больно ударилась большим пальцем правой ноги обо что-то, торчащее из земли, я изо всех сил старалась сохранять хладнокровие и благоразумие. В конце концов, кому я была нужна именно в этот час и именно на этой улице?

Подбадривая себя подобным образом, я свернула в переулок и едва не расплакалась.

Если там, где я только что шла, дорога еще угадывалась в свете, идущем от освещенных окон, то здесь нужно было идти буквально на ощупь.

Весь Спортивный переулок, насчитывающий четыре дома справа и два слева, тонул в непроглядном мраке.

Другого пути к моему дому не существовало, если не считать дырки в заборе со стороны сараев, но туда меня сейчас и за солидное вознаграждение невозможно было затащить. Повздыхав и изрядно поругав нашу районную администрацию, не удосужившуюся хотя бы немного облегчить условия жизни трудящихся, я медленно, шаг за шагом, продвигалась вперед.

Пока все шло нормально. С каждым шагом я становилась все смелее и, как мне казалось, начала уже различать какие-то оттенки в этой черной бездне. Обстановка, в целом, благоприятствовала тому, что на душу мою наконец снизошло успокоение: никаких черных котов из-под ног с диким ревом не выскакивало, никаких летучих мышей, цепляющихся за волосы, не пролетало. Я расправила плечи, подняла подбородок и уверенно зашагала по направлению к своему дому, благо до него оставалось уже метров двадцать. Но не успела я проделать и половины оставшегося пути, как налетела на какую-то преграду. Вытянув вперед руки, я сделала шаг влево и затем вперед — пути не было…

— Что за чертовщина такая?! — удивилась я, точно помня, что в этом месте тротуара никаких препятствий прежде не замечала.

Потоптавшись немного, я попыталась обойти незримую баррикаду, но результат оказался тот же. И тогда, протянув вперед правую руку, я принялась обследовать невидимое препятствие: пальцы мои нащупали что-то жесткое, напоминающее резину.

"Видно, я сбилась с дороги! — мелькнула спасительная мысль в голове. — А это не что иное, как стожок сена, накрытый брезентом…

Я же видела такие в этом дворе. Нужно взять чуть левее…"

И не успела я порадоваться сделанному открытию, как под ладонью явственно ощутила биение человеческого сердца. В ту же минуту мне захотелось завизжать, закрыть глаза, заткнуть уши и бежать, бежать, куда глаза глядят, но вместо этого я еле слышно выдохнула:

— Кто здесь?!

— Не бойся, — было мне ответом, и в глаза ударил яркий луч фонарика. — Саврас, это она…

Темнота вокруг меня зашевелилась, материализовываясь и обретая очертания человеческих фигур.

— Уберите свет, — хрипло попросила я. — Кто вы? Что хотите?..

Фонарь погасили. Меня взяли в кольцо так, что я ощутила на своей коже горячее мужское дыхание. Мужчины, а судя по голосам, они были достаточно молоды, о чем-то вполголоса переговаривались, но ничего не предпринимали.

До меня долетали обрывки их разговора, и я не знала, что можно предпринять в данной ситуации. Попытаться бежать было бы глупо: один шанс из тысячи, что я не упаду и не переломаю себе конечности Заорать благим матом — так это надо было делать раньше. Сейчас же несколько пар рук мгновенно пресекут мою попытку позвать на помощь уснувшее к тому часу население. Поэтому, замерев от ужаса, сковавшего меня по рукам и ногам, я стояла и терпеливо ждала.

Прошло минуты три, которые показались мне вечностью. Потом я почувствовала рядом какое-то движение, парни расступились, и в лицо опять ударил пучок света.

— Анна? — позвал приятный мужской голос с легкой хрипотцой.

— Анна, — обреченно кивнула я. — Что вы хотите? И уберите, наконец, свет! По-моему, вы достаточно насмотрелись на меня.

— Убери свет! — приказал властно все тот же голос. — Извините, что так получилось. Мы не хотели вас пугать…

Фонарь погас, а меня осторожно взяли под локоток и куда-то повели. Я безропотно подчинилась. Не знаю куда, но в душе моей вдруг возникла твердая уверенность, что теперь я вне опасности.

— Давайте присядем здесь.

— Где? — пробормотала я в замешательстве. — Ничего не видно!

Луч фонарика вновь взметнулся, выхватив из темноты скамейку, старенькие, ободранные качели и полуразвалившуюся песочницу в глубине двора.

— Почему такая темнота вокруг? — машинально поинтересовалась я, усаживаясь на скамейку.

— Авария на подстанции, десяток домов остались без света, — пояснили мне, и мужчина, обладатель приятного голоса, уселся рядом со мной. — Мне нужно с вами поговорить…

— Я поняла, а кто вы?..

— Я?.. — Говоривший замялся. — Не знаю, слышали ли вы обо мне. — . Я — Малик. Мое…

— Не трудитесь, — оборвала я его на полуслове. — Я слышала о вас.

Имя Малика приводило в трепет жителей окрестных домов. Мамаши прятали своих малышей, едва заслышав рев мотоциклетных моторов его банды. Чем они конкретно промышляли, никто не знал наверняка. Одни поговаривали, что наркотиками, другие — рэкетом, третьи — несли ахинею про украденные органы пропавших без вести людей… Но не был пойман ни один из его людей.

Внешность Малика не располагала к симпатии.

Азиат по крови, он имел широкоскулое рябое лицо, глубоко посаженные глаза, перебитый в драке и не правильно сросшийся нос.

Одет дорого, но неряшливо. Женщины для него лишь объект усмирения плоти. Рассказами о его извращениях пугали юных девушек, любительниц романтических прогулок на мотоциклах. Одна из них так и не вернулась домой год назад. Но сколько ни таскали Малика по этому делу ребята из местного РОВД, так и не смогли ничего доказать.

— Наверняка вы слышали обо мне только плохое, — оторвал он меня от размышлений.

— Скажу честно — лестного говорят мало, — согласилась я и поинтересовалась:

— Но вы наверняка остановили меня не за тем, чтобы услышать из моих уст характеристику своей личности?

— Совершенно верно. — Малик помолчал, словно собираясь с мыслями, а затем продолжил:

— На днях в вашем дворе убили парня. Он был при вас чем-то вроде охранника.

— Откуда вы знаете? — удивилась я его осведомленности.

— Это мой район, я должен знать, — пояснил он. — Парень что-то или кого-то увидел, и его убрали…

— Кто это сделал?!

— Не я и не мои ребята, — тихо, но внятно ответил Малик, да так, что от звука его голоса у меня по позвоночнику пополз холодок. — Менты сейчас таскают нас…

— Если вы обратились ко мне за поддержкой, то я вам здесь не помощник, — перебила его я.

— Мне плевать на твою помощь! — неожиданно вспылил Малик и вскочил со скамейки. — Пусть сначала докажут, а с этим у них туговато. Подумаешь, крови попортят, нам не привыкать.

— Тогда к чему наш разговор? — Ситуация все больше приводила меня в недоумение.

— Я хочу, чтобы ты знала, — все так же грубо сказал он, — это сделали не мои ребята!

— А кто?.. — спросила я, и по тому, как он хмыкнул в темноте, мне стало понятно, что ему что-то известно. — Вы же знаете! Скажите — кто? Может быть, парень случайно попал в какую-нибудь разборку?..

— Нет! — твердо отчеканил Малик. — Все, что я могу сказать, — это то, что его смерть не случайность.

— Но.., пожалуйста! — взмолилась я. — Поймите! Ведь может пролиться еще чья-нибудь кровь! Уже и так погибли двое людей…

Помогите мне!

Малик молча постоял несколько минут, словно раздумывая над моими словами, потом, вздохнув, сказал:

— Нет… Я никогда сукой не был, не буду ею и сейчас.

Они исчезли так же, как и появились, внеся в мою душу еще больше страха и смятения.

Не помню, как я доковыляла до своего дома. Безрезультатно пощелкав в прихожей выключателем, я заперла дверь и, как была в одежде, рухнула на диван в гостиной.

Глава 9

Сон почти сразу сморил меня, замелькав перед глазами обрывочными видениями.

Лица знакомых и незнакомых мне людей закружились в нескончаемом хороводе, корчась в жутких гримасах и насмехаясь надо мной. Я пыталась пробиться сквозь длинный ряд этих физиономий, но они всюду преследовали меня, заставляя обливаться холодным потом и стискивать зубы, чтобы не завизжать от страха.

«Оставьте меня в покое! — хотелось мне крикнуть, но язык словно прилип к небу. — Что вам всем от меня нужно?!»

"Узнай нас! — раздался жуткий, леденящий душу шепот со всех сторон. — Узнай нас!

Узнай нас!"

Я дико закричала и проснулась.

Голова разламывалась от боли, шея и спина затекли от неудобной позы, в которой мне пришлось провести остаток ночи, но все это было ничто в сравнении с кошмаром, привидевшимся мне.

— Что-то частенько тебе стали сниться сны, подруга… — печально выдохнула я и, кряхтя, поднялась. — Может, уже схожу с ума?

Вот и разговаривать сама с собой начала все чаще…

Мой печальный монолог был прерван неожиданной трелью телефонного звонка. Бросив быстрый взгляд на часы, которые показывали половину седьмого утра, я недовольно поморщилась и сняла телефонную трубку.

— Алло…

— Анюта, прости, что поднял тебя в такую рань, — затараторил Мишка. — У меня на то есть объективные причины.

— Чего еще?

— Я уезжаю, — торжественно изрек он и замолк.

— Куда, если не секрет? — не без ехидства спросила я. — Если у тебя приступ амнезии после обильных вчерашних возлияний, то спешу тебе напомнить, что у нас с тобой назначена встреча на сегодня в пятнадцать ноль-ноль.

И ты должен был выполнить кое-что…

— Я уже все сделал!

— То есть… Ты хочешь сказать…

— Да, милая, да! — ликовал Мишка. — Результаты моих наблюдений изложены на бумаге с приложенными к ним вещественными доказательствами, запечатаны в конверт и собственноручно опущены мною в почтовый ящик…

— Идиот! — против воли вырвалось у меня. — Ты что, завезти не мог?

— Я одной ногой на подножке вагона. Мне катастрофически не хватает времени, — принялся он оправдываться. — Я тебе все объясню, когда вернусь.

— И когда это должно случиться?

— Думаю, дня через два, жди меня к обеду.

И еще, Анюта… — Мишка немного помялся. — Возможно, когда я вернусь, все станет ясно…

— Ты хочешь сказать… — ахнула я.

— Да! Я на пути к разгадке, — он протяжно вздохнул. — Ты прости меня, Ань, что все так сумбурно, но не хочу пока никого клеймить…

— Ну, намекнуть-то хотя бы можешь? — взмолилась я.

— Какая ты нетерпеливая, — хмыкнул Мишка. — Подожди до моего приезда. Все, мой поезд, я побежал…

Мишка дал отбой, а я дала волю праведному гневу. Нет, ну каков стервец! Нужные мне бумаги он, видите ли, отправил по почте! Это, дай бог, дня через два мне их получить. Я принялась ворчать, пиная попадающиеся мне под ноги предметы, но в глубине души не могла не согласиться, что, несмотря на запойную душу, Мишка имел светлую голову и достаточно деятельную натуру…

Отказавшись от бесполезного занятия — вымещать злобу на мебели, я уселась за письменный стол и пододвинула к себе свои записи. На манер Мишкиных, они были испещрены прямоугольниками, кружками и стрелками, поочередно соединяющими все вместе. Я долго вглядывалась в их беспорядочное на первый взгляд хитросплетение и, немного подумав, добавила еще один прямоугольник.

Расположила я его в самом верхнем углу, попутно вписав туда новое имя, которое до сих пор у меня нигде не фигурировало. Пару дней назад даже предположить подобное мне показалось бы безумством, но сейчас я думала иначе.

* * *

Почтовый ящик пустовал второй день.

Чертыхаясь себе под нос и на чем свет стоит ругая непутевого Мишку, я изо всех сил шарахнула дверью и поплелась к письменному столу. Заваленный исписанными вдоль и поперек бумагами, он поистине стал моим единственным пристанищем в эти тяжелые два дня ожиданий.

И до чего я только не додумалась в эти долгие сорок восемь часов! Говорю сорок восемь, потому что почти не сомкнула глаз за эти двое суток. И если поначалу у меня было всего две версии и два подозреваемых по этому делу, то сейчас их круг значительно расширился, обозначившись числом пальцев на одной руке.

— Так можно и себя начать подозревать, — кисло протянула я и отхлебнула из чашки давно остывший кофе. — Пора с этим заканчивать…

Пододвинув к себе телефон, я в который раз попыталась дозвониться до Семена Алексеевича, но вновь, как и прежде, его секретарь Нина пропела:

— Он еще не вернулся, Анна Михайловна, перезвоните, пожалуйста!

— Хорошо, — буркнула я, стараясь сохранять вежливость, и со злостью опустила трубку на рычаг.

Телефон жалобно звякнул и, словно вымещая на мне свои обиды, тут же пронзительно заверещал.

— Да?

— Анна, привет! — не совсем трезвым голосом пропела Лизка.

— Привет, чего тебе?

— Да так, — неопределенно ответила она. — Сижу дома, дай, думаю, позвоню.

,У тебя дверь за сегодняшнее утро раз сорок хлопнула. Что, гости?

— Любопытство тебя погубит, — хмуро предрекла я ей. — Ты мне лучше скажи, почта была вчера или сегодня?

— Нет и не будет, — протяжно зевнула она. — Верка-почтальонша в запое. Я за газетами сама вчера заходила. А что?

— Ничего… — Я немного помолчала и осторожно спросила:

— А кто там сегодня работает?

— На почте-то? — Лизка ухмыльнулась и с пониманием в голосе произнесла:

— Она, она там. Тебе туда рыпаться бесполезно, да и мне она не отдаст. Так что жди, пока Верка просохнет.

— Черт! — рявкнула я и швырнула многострадальную трубку на место.

Откуда Михаилу было знать, что контролером-кассиром в местном отделении связи работала бывшая теща моего Тимура — Люська.

Одному богу известно, сколько за эти два года мне пришлось выдержать заморочек с моей корреспонденцией! Я, конечно же, могла бы прекратить это безобразие. Однажды, не выдержав, я взяла под руку нашего участкового Виталика и пошла туда с намерением пресечь беззаконие, но дальше ступенек зайти не смогла: прямо против входа на деревянной скамеечке сидела маленькая девочка и с милой улыбкой смотрела на меня глазами моего мужа…

— Я не пойду! — уперлась я тогда. — Пусть делает что хочет!

— Но, Анна Михайловна! — удивился Виталик. — Вы же сами хотели!

— Не могу, — едва не плача пробормотала я и показала ему взглядом на ребенка. — Это его дочь…

С того памятного дня я перевела все свои подписные издания себе на работу. Письма от родителей со временем тоже стали приходить только туда.

Но Михаилу об этих моих проблемах было неведомо…

Чтобы хоть как-то отвлечься от невеселых размышлений, я вытащила из кладовки пылесос и принялась за уборку. Занятие было для меня не из приятных, но как и все, за что бралась, я и эту неблагодарную работу старалась делать на совесть.

Через пару часов результатом моих трудов была навощенная до блеска мебель и вычищенные от малейших признаков пыли ковры.

Даже огромный фикус в кадке у окна, предмет моего постоянного недовольства, не был обойден вниманием и теперь глянцево поблескивал мясистыми зелеными листьями.

— Кажется, все… — рассеянно осматриваясь, пробормотала я. — Пора бы этому мерзавцу уже и объявиться. Скоро четыре…

И почти в ту же секунду в дверь раздался звонок.

— Ура! — вполголоса гикнула я и ринулась в прихожую.

Но на пороге, облокотившись обнаженной рукой о притолоку, стояла Елизавета.

— Тебе чего? — не совсем дружелюбно воззрилась я на нее.

— Поехали, — лаконично скомандовала она.

— Куда? 1Ы в своем уме? — опешила я от неожиданности.

— Нет, Анна, ты даешь! — фыркнула Лизка и прошмыгнула мимо меня в квартиру. — Тебе нужно на почту или мне? Вот я и говорю — поехали!

— Ты же сама сказала, что Люська тебе не отдаст мою корреспонденцию, а во-вторых, у меня машина опять на станции техобслуживания.

— Попытка не пытка: у меня перед сменой пара часов свободных есть. Пошли пешком, хочу уважить хорошего человека.

— Да? — с подозрением уставилась я на нее. — А что потребуешь взамен?

— Пару долларов, — фыркнула она оскорбленно. — Не волнуйся — ничего. Только если тебе так уж нужно, поторопись.

Но как бы мы с ней ни торопились, на одной из колдобин едва не поломав каблуки, почта уже закрылась.

— Кто же знал, что они сегодня до четырех, — подергала себя за мочку уха Лизка. — А что, такое важное письмо?

— Достаточно важное!..

Мы прошли с ней в ближайший сквер и, купив по мороженому, уселись в тени огромных лип. Легкий ветерок сыпал нам на голову желтую пыльцу, обдавая духмяным ароматом цветения. Детвора носилась по асфальтированным дорожкам, оглашая окрестности веселым гомоном.

— Хорошо-то как, — мечтательно выдохнула Лизка, вытянув ноги. — Вечно бы так сидела…

— Кто же тебе мешает? — рассеянно отозвалась я. — Сиди себе и сиди. Какие у тебя заботы?

— Да так… Крутишься, вертишься, а жизнь проходит как-то мимо… — Елизавета протяжно вздохнула. — Годы идут, а того единственного и неповторимого все нет.

— У тебя каждый второй неповторимый, — фыркнула я, припоминая ее многочисленных поклонников. — Пора бы уже и сделать свой выбор.

— Э-э-эх, Анна! Сколько тебе лет? Неужели ты до сих пор не поняла: не мы их выбираем, а они нас! — Она в сердцах швырнула обертку от мороженого в урну. — Вот и сейчас! Сидим с тобой рядом, никто не знает — кто из нас кто, а вон тот красавчик именно с тебя глаз не сводит, а не с меня! Ну скажи, чем я хуже? Моложе тебя лет на семь, одета стильнее раза в два…

— И глупее раза в четыре, — ехидно парировала я. — А это ох как в глаза бросается.

— Да ну тебя! — обиделась Лизка, потом, глядя вперед, мечтательно пробормотала:

— Ань, а хорош черт! Я бы за ним и в огонь, и в воду! Да посмотри ты!..

Я проследила за ее взглядом и едва не задохнулась от неожиданности: прямо против нас, на противоположной стороне аллеи, стоял Алейников и не сводил с меня горящих глаз.

Заметив мое внимание, он кивнул в знак приветствия и легкой походкой двинулся в нашу сторону.

Встречи этой я и жаждала, и страшилась одновременно. Множество вопросов, возникающих в процессе моих многочасовых размышлений за эти два дня, требовали ответов, и получить я их могла только от него.

— Добрый день, — улыбнулся Алейников, подойдя к нам вплотную. — Отдыхаем?

— Добрый день, — лучезарно заулыбалась Елизавета, выставив пышную грудь вперед. — Погода замечательная, вы не находите?

Алейников кивнул, соглашаясь, и продолжал парализовать меня взглядом. Понимая, что от меня ждут какого-никакого, но приветствия, я кивком молча поздоровалась и предложила ему присесть.

— А мы, представляете, рванули с Анной на почту, а она уже закрылась…

Лизка принялась заливаться соловьем, непонятно для чего рассказывая ему во всех подробностях о наших с ней злоключениях. Не преминула она упомянуть и о Люське, за что получила от меня приличный тумак в левый бок. Но это ее не остановило. Елизавета продолжала трещать, напрочь лишая нас возможности вставить хотя бы слово. Как из рога изобилия, она сыпала нашими дворовыми историями, среди которых эпизодически проскочила и смерть молодого юноши.

Было ли тому виной нервное напряжение или, быть может, игра света, но мне на мгновение показалось, что при упоминании об этом происшествии в глазах Алейникова что-то промелькнуло. Это было похоже на мимолетную тень, на легкую рябь, подернувшую безмятежную гладь озера. Но это «что-то» меня насторожило, и я совершенно не к месту брякнула:

— А что вы здесь делаете?

Алейников поначалу опешил и, старательно пряча смущение, ответил:

— Если честно, то я искал встречи с вами.

От такого откровения даже Лизка примолкла. Пытливо переводя взгляд с меня на Алейникова, она принялась ждать дальнейшего развития событий, не забывая игриво подергивать ногой.

— Зачем? — только и нашлась я что спросить.

Тимур Альбертович выразительно посмотрел в сторону Елизаветы и многозначительно кашлянул. Лизка сделала вид, что ничего не понимает, и продолжила сидеть на том же самом месте, все так же призывно покачивая ножкой.

— Лиза, — в замешательстве начала я. — Ты извини… Нам нужно поговорить… Мы увидимся с тобой. Спасибо за помощь.

Она возмущенно фыркнула, полоснула по мне обиженным взглядом и, не простившись, быстро пошла к выходу из сквера. Проводив ее глазами, я повернулась и с плохо скрываемым холодком в голосе спросила:

— Так что? Вы, наконец-то, решили пролить свет на некоторые темные места в нашей с вами истории? Или случилось что-то из ряда вон выходящее?..

— Удивительное дело, — печально качнул головой Алейников. — Всякий раз, едва только я начинаю общаться с вами, у меня возникает идиотское чувство вины перед вами.

— Это вполне объяснимо! — перебила я его.

— В том-то все и дело, милая Анна Михайловна, что нет. В том-то все и дело… Н-даа… — Он опустил голову и несколько минут разглядывал носки своих ботинок. — Понимаете, тут такое дело… Мне нужно об очень многом поговорить с вами, многое рассказать…

— Нельзя ли немного поконкретнее? — начала я терять терпение, слушая его бессвязный лепет.

— Не могу вот так сразу, — обреченно выдохнул он. — Это очень долгий разговор.

— Ничего, я не тороплюсь, — успокоила я его, стараясь скрыть начинающее закипать раздражение. — В конце концов я в отпуске.

— Может быть, поедем ко мне? — неожиданно предложил он и впервые за последние пять минут поднял на меня глаза. — Я не могу говорить о таких серьезных вещах так вот — на бегу, в этом неуютном сквере.

Я с удивлением заозиралась, не понимая, что могло ему показаться здесь таким уж неуютным. Мы с Лизкой буквально недавно восторгались этим сквериком, находя его достаточно чистеньким и на редкость ухоженным…

— Так что — едем? — повторил свой вопрос Алейников, отрывая меня от размышлений. — Или вы боитесь?

Боюсь ли я его?! Ответить на этот вопрос мне было сложно даже самой себе. Человек, сидящий напротив, не внушал мне ужаса как такового; более того, с некоторых пор я усиленно боролась с симпатией к нему, начинающей зарождаться в моей душе. Но его такт, умение владеть собой в критических ситуациях, наконец, участие, которое он пытался проявить по отношению ко мне, еще не являлось достаточным поводом для того, чтобы перестать считать его подозреваемым.

Я внимательно посмотрела прямо в глаза Алейникову, пытаясь проникнуть за темную .завесу их непроницаемости, но ничего, кроме сильной усталости, в них не обнаружила.

Вопросы, которыми были исписаны листы бумаги на моем письменном столе, мгновенно всплыли в памяти и завихрились у меня в голове, подталкивая к решительным действиям.

— Хорошо, едем, — поднялась я со скамейки. — Но сначала мне нужно попасть в одно место. Думаю, вас не затруднит?

— Нас не затруднит, — с легкой улыбкой ответил Алейников и, взяв меня под руку, повел по тротуару.

«Что я делаю? — родилось запоздалое опасение и принялось щекотать меня острыми коготками под ложечкой. — Ведь он может быть опасен? Что мне делать?.. Но иначе мы так и будем топтаться на одном месте, не узнав никогда правды…»

Видимо, ему передалось мое смятение, потому что он вдруг остановился и, с легким прищуром посмотрев на меня, тихо произнес:

— Не надо меня бояться. Для вас я не опасен. Может быть, из всех людей, что вас окружали и окружают, я единственный, кто не желает вам зла.

* * *

К Мишкиному дому мы подъехали где-то через полчаса.

За это время я успела побывать дома, переодеться и убедиться, что мой необязательный друг так и не появлялся. Как не появилось до сих пор и его послание в почтовом ящике. Хотя на успех этого дела я почти не рассчитывала.

Зная немного Люськину сущность, я была почти уверена, что конверт давно уничтожен.

Калитка была открыта и жалобно попискивала ржавыми петлями.

— Здесь? — спросил Алейников и с удивлением огляделся. — Такие трущобы…

— Да, район, скажем, не фешенебельный, но… Идемте!

Мы прошли по тропинке и, не встретив никакого препятствия в лице бдительной дворняги, уснувшей в собачьей конуре, поднялись по ступенькам.

Дверь не была заперта. Я осторожно ее приоткрыла и, едва сунув нос внутрь, тихонько позвала:

— Миша… Ты здесь?

Ответом нам была тишина. Лишь псина сонно повела мордой, лениво тявкнула для порядка и снова прикрылась лапами.

— Мишка! Ты где?! — повысила я голос и переступила порог.

Та картина, которая предстала нашим глазам, едва мы зашли в единственную комнату хлипкой избушки, на удивление напоминала мне все предыдущие мои посещения. Но к чести обитателя этого жилища сказать, на этот раз он до дивана добрался.

— Сволочь! — скрипнула я зубами и, игнорируя изумленный взгляд Алейникова, присовокупила:

— Чертова сволочь! Я его жду, а он опять!..

Что «опять», я уточнять не стала, а, швырнув сумку на стол, решительными шагами подошла к дивану.

— Просыпайся немедленно! — громогласно потребовала я, уперев руки в бока. — Просыпайся!..

Но моему другу было совершенно наплевать на мой гнев и на все то, что его вызвало.

С головой укрывшись одеялом, он спал…

— Это надо же так нализаться?! — продолжала я возмущаться. — Не хватило даже сил разуться!..

Пара грязных кроссовок выглядывала из-под сомнительной свежести пододеяльника, причем шнурок на одном из них все же был развязан.

Я тяжело вздохнула и еще раз смерила взглядом съежившуюся фигуру этого оболтуса.

Ну что мне было с ним делать? Попытаться разбудить его сейчас одним из самых действенных способов значило вновь навлечь на свою голову неприятности в виде пьяной беседы о роли женщины в мировых катаклизмах. Почему-то не хотелось мне этого делать в присутствии Алейникова. Поэтому, немного подумав, я решила оставить все как есть.

Склонившись над Мишкой, я совсем уже было собралась снять с него кроссовки, когда взгляд мой внезапно остановился на злополучном шнурке: весь его замахрившийся кончик, бывший когда-то белым, был вымазан чем-то бурым.

— Подойдите сюда, — отчего-то шепотом позвала я Алейникова. — Как вы думаете, что это?

Алейников подошел, немного постоял за моей спиной и отчетливо произнес:

— Я думаю, это кровь…

Все дальнейшее смешалось для меня в обрывочных видениях, превзошедших все мои ночные кошмары.

Вот Алейников протягивает руку и сдергивает одеяло с Мишкиной головы, но почему-то вместо лица на подушке страшное кровавое месиво. Тимур Альбертович едва успевает подхватить меня, потому что ноги вдруг отказываются меня слушаться, и тащит в машину. Глядя на все происходящее с удивительным оцепенением, я безропотно подчиняюсь его сильным рукам и, привалившись к спинке сиденья, терпеливо жду — что же последует дальше.

А дальше Алейников гладит меня дрожащей рукой по голове и куда-то убегает. Вскоре тесную улочку этого забытого богом местечка наводняют машины и люди в штатском. Они ходят из угла в угол по тесному, вытоптанному дворику, спотыкаясь о дворняжку, которая смотрит на всех со страшной мольбой в умных собачьих глазах. Но они не замечают этого, они делают то, что призваны делать. Один из мужчин, наверное, самый старший по званию, останавливается с Алейниковым и начинает о чем-то с ним беседовать, время от времени бросая взгляды в мою сторону. Но заставить себя встать, подойти к ним и попытаться узнать хоть что-нибудь я не могу. Как не могу ничего чувствовать. Все чувства вместе со словами завязли где-то на уровне груди, сдавив ее тугим огненным обручем. Ледяной холод сковал руки и ноги, не позволяя им двигаться.

И лишь когда из дома вынесли на носилках Михаила, укрытого с головой тем же самым , одеялом, я очнулась…

Дернув ручку двери и едва не вывалившись наружу, я выбралась из машины и медленно пошла. Миновала застывших от удивления Алейникова и оперативника и вошла во двор.

Собака тут же подбежала ко мне и уткнулась влажным носом в мои колени. Жалобно поскуливая, она подняла морду и уставилась на меня, словно требуя ответа.

— Я ничего не знаю, — едва слышно прошептала я. — Ничего…

Она улеглась на землю, положила морду на вытянутые лапы и в немой тоске закрыла глаза.

И тут нервы мои не выдержали. Я опустилась на землю рядом с ней, обхватила ее за шею и заплакала.

Глава 10

Кто знает — сколько у человека может быть слез?..

Нет, совсем не в том понятии, которое вкладывают в это медики, определяя явление наличием слезных желез и их функцией. А в том, как долго может плакать душа, навсегда прощаясь с близким сердцу человеком?

Моя душа рыдала третий день. Причем слез, тех самых слез, которые люди привыкли считать индикатором внутренней боли, у меня почти не было. Была лишь леденящая сердце тоска, которая накатывала волнами, попутно мелькая в мозгу обрывочными кадрами воспоминаний. А милосердная память услужливо подсовывала все самое доброе, самое хорошее, что было связано с Мишкой за долгие годы нашей дружбы.

Я закрывала глаза и видела лукавый взгляд, каким он смотрел на меня, пытаясь обмануть.

Я закрывала голову подушкой, но слышала его смех и иронично-снисходительное: «Анюта, душа моя, ты ничего в этой жизни не понимаешь…»

Видимо, мне действительно не дано было этого понять, раз вокруг меня один за другим гибли люди…

— Аня, — тихо позвал меня Алейников. — Съешьте что-нибудь, нельзя же так…

Я на мгновение подняла голову и, отрицательно качнув ею, отвернулась к стене.

Надо отдать должное долготерпению Тимура Альбертовича: все это время, с тех пор, как он привез меня в свой дом три дня назад, он не отходил от меня ни на шаг. Рыдала ли я, уткнувшись в подушку, безучастно ли смотрела в потолок пустыми глазами, он был рядом.

— Аня, — вновь окликнул он меня. — Завтра хоронят Михаила, вам необходимо быть в форме…

— Для чего? — еле разлепила я губы.

— Ну.., я не знаю… — не нашелся он, что ответить. — Вам нужны силы, чтобы выдержать это…

— Я не пойду, — глухо отозвалась я. — Сделайте все, как считаете нужным. Если нужны деньги, возьмите у меня дома. В письменном столе верхний ящик, картонная коробка из-под авторучек. Сколько нужно, столько возьмите…

Он тяжело вздохнул и, встав со стула в моем изголовье, принялся ходить по комнате.

— Почему вы не хотите присутствовать на церемонии? — наконец нарушил он молчание.

— Я не могу.

— Вам необходимо. Мне сказали, что, кроме вас, у него никого не осталось. Родители умерли, ни сестер, ни братьев… Вы должны быть там… — Меня удивила напористость, с которой он говорил. — Это последнее, что вы можете для него сделать!

Последняя фраза, а главное, то, как он это сказал, немного привела меня в чувство, и, вскочив с дивана, я с надрывом в голосе спросила:

— Вы тоже так считаете?!

— Что? — От неожиданности Алейников опешил и, остановившись, попятился назад.

— Что я виновата в его гибели?! Что он из живого человека превратился в труп? — Голос мой звенел от напряжения, но я этого не замечала, а продолжала наседать на Тимура Альбертовича. — Представляете? Был живым человеком, а стал «телом» в отчете старшего следователя убойного отдела! Затем патологоанатом составит свой отчет и его тоже подошьют к делу! И все из-за меня! Это я заставила его делать эту работу! Я заплатила ему за то, чтобы он следил за вами всеми! А для чего?! Боже мой!

Для чего?!

Алейников перехватил мои занесенные над ним кулаки и тихо попросил:

— Успокойтесь, прошу вас. Не надо себя казнить…

— Вы… — Я с трудом перевела дыхание и, посмотрев ему прямо в глаза, глухо спросила:

— Вам доводилось когда-нибудь терять близких людей? Вы знаете, насколько это страшно? Насколько это давит невыносимой болью?

— Да, я знаю, что это такое… — Он судорожно сглотнул, осторожно привлек меня к себе и, легонько поглаживая по волосам, продолжил:

— Я знаю, насколько тяжело бывает дышать, когда рядом не слышишь дыхание любимого человека… Когда ночью просыпаешься оттого, что не чувствуешь тепла родного тела…

Я знаю, как в бессильной ярости бьешься головой о стену, пытаясь вырвать из головы и сердца воспоминания об этом… Это очень больно и страшно — потерять близкого человека, но еще страшнее — потеряться самому…

Я стояла и слушала отчаянный стук его сердца, слушала звук его голоса, исполненный безмерной тоски, чувствовала его руки на своей спине и волосах. Он говорил не останавливаясь, словно боялся, что я перебью его, и тогда порыв откровения вновь будет погребен под толщей его всегдашней настороженности.

Но я его не перебивала.

Тесно прижавшись щекой к его груди, я впитывала боль, которую он изливал на меня, впитывала, сопоставляя со своей, и с изумлением понимала, насколько эта ,боль роднит наши израненные души.

— Не надо плакать, — Алейников отстранился, взял мое лицо в свои ладони и, едва касаясь кончиками пальцев, вытер слезы с моих глаз. — Такие прекрасные глаза… Я не хочу, чтобы в них было столько муки…

Как завороженная, я стояла и смотрела на него, не в силах шевельнуться. Нежность, лившаяся из его глаз, словно околдовывала меня, лишая воли и способности рассуждать разумно. Мне вдруг со страшной силой захотелось вновь почувствовать на себе тепло его рук.

Не помню, что двигало мною в тот момент.

То ли желание ощутить себя неуязвимой в сильных мужских объятиях, то ли двигал первобытный инстинкт изголодавшегося тела, но я, почти не понимая, что говорю, еле слышно выдохнула:

— — Поцелуй меня…

* * *

Электронное табло будильника показывало половину четвертого утра. Алейников спал, по-хозяйски обвив меня правой рукой. Я осторожно отвела его руку в сторону и спустила ноги с кровати.

«Что я наделала? — Этот вопрос, которым наверняка казнит себя каждая вторая женщина, совершившая грехопадение, не давал мне покоя уже второй час. — Как я могла?»

Запоздалое раскаяние стучало в висках, заставляя щеки мои покрываться краской стыда.

Я встала и на цыпочках пошла к двери.

— Анна! — Тимур приподнял голову с подушки. — С тобой все в порядке? Ты куда?

— Все хорошо, спи, — промямлила я, старательно отводя от него взгляд. — Я в ванную…

Но ни горячая вода, ни жесткая губка, которой я едва не до крови растирала тело, не были способны очистить меня от ощущения, будто меня вываляли в грязи.

«Порочная! Порочная! Порочная! — казнила я себя, стоя под обжигающими струями. — Что я натворила?»

В довершение ко всему в памяти вдруг всплыло улыбающееся лицо моего мужа, каким я видела его в день гибели перед отъездом из дома. Он, как всегда, поцеловал меня, щекотнув усами шею, пошутил и, махнув рукой на прощание, вышел за дверь. Больше я его не видела…

Не выдержав эмоционального напряжения, я заплакала. Усевшись на край ванны, я отчаянно пыталась найти оправдание своему безумству, но не находила его. Чувство вины перед погибшим Тимуром, перед самой собой душило меня, вызывая все новые и новые потоки слез.

За этим занятием и застал меня Алейников.

Распахнув дверь ванной, он встал на пороге, кутаясь в темный шелковый халат, и с едва заметной хрипотцой в голосе спросил:

— Я настолько противен тебе?

— Нет, — качнула я головой. — Я противна самой себе…

— Почему?

— Я предала память о нем… Я не должна была этого делать… — выдавила я сквозь рыдания. — Это безнравственно…

— А-а-а, — насмешливо протянул он, приближаясь. — Вот в чем дело! А я-то думал, что тебе что-то не понравилось. Может, думаю, я был чрезмерно агрессивен, груб…

— Нет! — против воли вырвалось у меня. — Это не так…

Это действительно было не так. Он не был груб. Как раз напротив… Его ласки едва не спалили меня дотла. Я выкрикивала что-то, подвигая его на все большее откровение со мной.

Безрассудство, коим я раньше уж никак не обладала, затмило все остальные чувства. И случись в тот момент разуму наставить меня на путь истинный, вряд ли бы он сумел до меня достучаться.

— Анна, — мягко позвал меня. Алейников. — Прекрати казнить себя. Что случилось, то случилось. Поверь, но это не было просто сексуальным голодом. Во всяком случае, с моей стороны…

Оставшись в белых спортивных трусах, он снял с себя халат и, завернув меня в него, осторожно взял на руки.

— Не скажу, что влюбился в тебя с первого взгляда, но… — тихо шептал он мне на ухо, медленно продвигаясь к спальне.

— Что «но»? — глухо спросила я, боясь поднять голову.

— Интерес, который ты, как личность, вызывала во мне, скажем так, становился день ото дня все сильнее. Уже много позже я рассмотрел, что ты поразительно красива…

Господи, как давно я не слышала таких слов! Внимая его тихому, нежному шепоту, я вновь ощутила себя просто женщиной, и состояние блаженного покоя и тепла снова тихим облаком опустилось на меня.

— Ты прекрасна… — выдыхал он вместе с поцелуями, высвобождая меня из своего халата. — Твое тело… Оно восхитительно…

И мое восхитительное тело млело под его руками, становясь мягким и податливым, словно пластилин. А когда спустя полчаса Тимур в изнеможении откинулся на подушку, я не сразу поняла, что он только что сказал.

— Я не расслышала, — пробормотала я срывающимся голосом. — Что ты сказал?

— Я сказал, что никогда и в мыслях не допускал, что когда-нибудь буду любить его жену…

Хотела я того или нет, но в его словах мне послышалась какая-то жесткость.

— Я не совсем понимаю… — начала я, — что ты хочешь этим сказать?

— Я?! — Голос его вдруг приобрел металлические нотки. — Я сказал, что никогда не думал, что буду трахать его жену!

С этими словами он резко вскочил с кровати и, подойдя к окну, рывком распахнул тяжелые портьеры. Яркое солнце раннего утра время ослепив меня. Когда же глаза мои немного попривыкли, то первое, что я увидела, это уродливо изогнутый кверху хвост скорпиона…

— Ты?! — выдохнула я, поначалу до конца не осознав, что же произошло на самом деле. — Откуда это у тебя?

— Это?! — Тимур ткнул пальцем в татуировку на левом предплечье. — Это у меня с армии, милая Анна! Именно там мне ее сделал мой лучший друг Александр Минаков, после того, как я его едва живого, с разодранной до костей спиной вытащил из драки…

— Кто это? — машинально спросила я, не в силах оторвать взгляда от его плеча.

— О! Это был мой самый лучший друг!

Единственный и последний! После него разве только твой муж…

— Замолчи! — завизжала я, вся сжавшись на кровати. — Я ничего не хочу слышать!

Кровь, мгновенно прилившая к голове, не позволила мне вскочить и вцепиться ему в горло. Все, что я могла, так это взирать на него с нескрываемой ненавистью. Это чувство, когда-то старательно мною захороненное, вновь хлынуло из глубин души наружу и затопило каждую клеточку моего тела.

— Ненавижу! — прошипела я. — Как я тебя ненавижу! Тебе мало было убить его! Так ты еще постарался уничтожить и меня! Мразь!

— Ты не так меня поняла, — устало произнес Алейников, обхватив голову руками. — То, что я сейчас наговорил, — это было очень грубо, но это ревность, поверь мне…

— Заткнись! — рявкнула я, лихорадочно натягивая на себя одежду. — Это ты убил их всех!

Ты! Непонятно только, почему ты прятал лицо, фотографируясь? Почему, ответь мне?! Ты заранее знал, что придет время, когда тебе придется скрываться?

— Нет! Прошу тебя, успокойся!

— Почему? Почему ты все время отворачивался от объектива?

— Потому что, черт тебя побери, я не фотогеничен! Я ни разу с самого детства не вышел хорошо на фотографии! Тебе понятно?!

— Нет! Ты врешь! Я не верю тебе!

Я что-то еще кричала, вырывалась из его рук, пытающихся меня остановить, но до конца понять весь трагизм случившегося я смогла, лишь оказавшись у себя дома. Как это произошло, до сих пор помню смутно, но едва я переступила порог своей квартиры, как силы покинули меня и я со стоном рухнула на пол…

* * *

— Ань, — позвал кто-то от входной двери. — Ты дома? Что-то дверь у тебя приоткрыта?

Отвечать не было сил, поэтому я лежала и смотрела распухшими от слез глазами прямо перед собой. Через пару минут в поле зрения появились Лизкины красные тапочки с огромными помпонами лимонного цвета.

— Анна! — закричала соседка, бросившись передо мной на колени. — Что с тобой? Ты за-. болела?

— Нет, я здорова, — на удивление твердым голосом ответила я. — Чего тебе нужно?

— Тогда чего валяешься на полу? — недоверчиво поинтересовалась она. — Простудишься…

— На дворе конец июля, — равнодушно констатировала я. — Жара за тридцать по Цельсию…

— Все равно, ни к чему это, — не успокоилась Лизка и, подхватив меня под руки, поволокла к дивану.

Она подложила мне под голову подушку и метнулась на кухню. Через какое-то время вернулась, неся на крохотном подносике рюмку коньяка и пару долек апельсина.

— На вот, выпей. — Лизка подсунула под подушку руку, приподняв мою голову, и влила в меня содержимое рюмки. — Коньячок, он никогда не подведет…

Она оказалась права. Хмель мгновенно ударил в голову, тепло разлилось по телу, и мне немного стало легче дышать. А после второй и третьей рюмки все произошедшее уже не казалось мне столь трагическим.

— Ань, будем! — Лизка устроилась у меня в ногах и усиленно помогала докончить бутылку армянского коньяка.

Я посмотрела на нее мутным взглядом и впервые за все время соседства испытала к ней что-то вроде симпатии.

— Лизка, а ты неплохая баба, — выдала я ей через минуту. — Не была б еще столь любвеобильна, цены бы тебе не было.

— А что в этом плохого? — совершенно искренне удивилась она.

— Ну… Женщина.., она должна блюсти себя… Не опускаться до уровня… — Тут я вспомнила, что не далее как несколько часов назад возлежала в объятиях своего лютого врага, и невольно заткнулась. — Н-да…

— А какой у меня уровень? — полуобиженно, полуснисходительно хмыкнула Лизка. — Если я люблю мужиков, так я этого и не скрываю. Не то что некоторые — строят из себя приличных дам, имея положение в обществе и супруга рядом, а на самом деле ведут себя, как мартовские кошки!..

— Это кого ты имеешь в виду? — Внутри у меня все похолодело.

— А подругу твою разлюбезную, — резанула соседка. — Целых два года в твоей квартире с хахалем трахалась. А ты, можно подумать, и не знала?

— Не знала, — вытаращив глаза, я смотрела на нее, не в силах поверить в услышанное. — С кем?

— Не знаю, — Лизка налила еще по одной и, вложив рюмку мне в руку, продолжала:

— Мужика ее никогда не видела. Как только вы с мужем отваливали, она тут как тут. И пошло-поехало.., стоны, вздохи, ахи. Короче, вся сексуальная дребедень…

— Не могу поверить, — еле выдавила я. — Она, конечно, имела мой ключ, но… Хотя я у нее никогда и не спрашивала…

Все перепуталось в моей голове. В памяти вдруг стали всплывать одна за другой картинки недавнего прошлого, в свое время вызвавшие у меня недоумение: то неплотно прикрытый кран с горячей водой и жутко напаривший в ванне, хотя я точно помнила, что мы этот самый кран закрывали. То влажное полотенце на крючке, хотя я перед уходом повесила свежее… Оказывается, всем этим недоразумениям было одно простое объяснение — моя подруга Антонина встречалась у, меня на квартире со своим любовником…

— А почему бы нет? — ответила я самой себе и равнодушно пожала плечами. — Не вижу в этом криминала. Витька ее выкобеливал… Наверняка и ты тоже с ним…

— Витьку не трожь! — неожиданно окрысилась Елизавета. — Он хороший мужик, хотя и трус!

— Ладно, оставим это… — Мне вдруг ужасно захотелось спать. — Ты иди, Лизка, а я немного вздремну.

Соседка встала с дивана, подхватила рюмки и выплыла из гостиной. Включив на кухне воду, она пару минут звенела рюмками, затем все стихло, и ее улыбающаяся физиономия показалась в дверном проеме:

— Так я пошла…

— Да, да, — пролепетала я и совсем было собралась закрыть глаза, как какой-то бес подпрыгнул у меня внутри и моим голосом произнес:

— Скажи Сергею Ивановичу, что я знаю, кто убил его брата.

* * *

Очнулась я лишь на утро следующего дня, да и кто знает, если бы не телефонный звонок, смогла бы я это сделать к тому часу.

— Да, — прохрипела я в трубку.

— Аннушка, — мягко окликнул меня Семен Алексеевич. — Ты сильно занята сейчас?

— Нет.., то есть да, — лопотала я, старательно придумывая причину увильнуть от встречи, но так и не придумала, и пришлось сказать:

— Не очень…

— Тогда жду тебя часика, скажем, через полтора у себя. Подъедешь?

Конечно же, я подъехала, хотя, по моим понятиям, делать там мне было абсолютно нечего. Я пребывала в полной уверенности, что все расставлено по своим местам и главные действующие лица наконец-то сорвали с себя маски.

Но все оказалось не совсем так…

— Странная штуковина получается, — озадаченно потер подбородок Семен Алексеевич, держа в руках тонюсенькую папочку с вложенными в нее несколькими листами. — Все было вроде предельно ясно, а тут вдруг чертовщина какая-то…

— Семен Алексеевич, — осторожно начала я и слегка улыбнулась. — Может быть, перейдем к сути?

— Да, да, конечно, — пробормотал он и протянул мне бумаги. — На вот, взгляни сама.

Я взяла из его рук пластиковую папку и, вытащив из нее бумаги, погрузилась в их изучение. Содержание первых двух листов было мне знакомо. Они заключали в себе примерно ту же информацию, что фигурировала и в деле.

Такой-то, такой-то, проживал там-то и там-то со своей супругой до дня ее смерти. Затем он снялся с регистрационного учета и уехал в неизвестном направлении.

— Так я это все в деле читала, — подняла я глаза от бумаг на шефа. — Ничего нового.

— Читай дальше…

А вот дальше началось самое интересное.

Некто Иванов Андрей Иванович, дал бы бог ему здоровья, заинтересовавшись кандидатурой Алейникова, решил проявить инициативу. Уж что ему показалось необычным во вторичном запросе на Тимура Альбертовича, так и останется нам неведомым, но его профессиональному чутью надо отдать должное.

Иванов выслал запрос с приложенными к нему отпечатками пальцев во Владивосток — туда, откуда якобы прибыл Алейников, и начал терпеливо ждать. Ответ из Владивостока ошеломил своей противоречивостью и загадочностью.

Оказывается, человек по фамилии Алейников Тимур Альбертович не значился в паспортном столе по указанному месту прописки. Был некий Тимур Альбертович, но Севостьянов, и отпечатки, кстати сказать, тоже принадлежали ему. Выходило, что Алейников вовсе не был Алейниковым, а был Севостьяновым, но когда я перелистнула очередную страницу и посмотрела на фото, присланное по факсу, то не удержалась от возгласа удивления. С последнего листа, лежащего в пластиковой папке, на меня смотрело совершенно неизвестное, чужое лицо. Никому из моих знакомых оно не принадлежало. Как не принадлежало и человеку, из чьих объятий я не так давно вырвалась.

— Чертовщина какая-то! — невольно вырвалось у меня. — Извините, Семен Алексеевич, но я ничего не понимаю!..

— Н-да-а, — озадаченно протянул мой шеф и стал теребить небритый подбородок. — Отпечатки его, имя, отчество его, а лицо чужое…

К тому же фамилия…

— Сплошные головоломки и шарады, — пробормотала я, в который раз перелистывая бумаги и перечитывая подчеркнутые красным маркером места. — А что вы обо всем этом думаете? И, кстати, где этот наш оборотень, Севостьянов-Алейников, успел наследить, раз его отпечатки значатся в базе данных?

— По телефону мне сказали, что ДТП, а там кто его знает. Времени прошло много, людей поменялось столько же. Задали мы себе задачу…

Мы замолчали, думая каждый о своем.

Первой не выдержала я:

— Мишку убили… — вырвалось у меня с полувздохом-полувсхлипом.

— Я знаю… — Семен Алексеевич встал и тяжело заходил по кабинету. — Третий труп…

И все рядом с тобой… Круг сужается…

— Вы считаете меня виноватой в их гибели?

— Я считаю тебя идущей по краю бритвы, девочка. И не я один так думаю. То ли тебе мстит кто-то, то ли что-то еще…

— Кому мне мстить? Все гораздо прозаичнее, — горько выдохнула я и, спохватившись, добавила:

— Во всяком случае, мне так кажется.

— А где сейчас этот так называемый Алейников? Последний раз его видели вчера. Он занимался организацией похорон твоего знакомого. И все! После этого как в воду канул. Ни на службе, ни дома не объявлялся. Следователь по особо важным делам Куприянов пытался с ним связаться — безрезультатно.

— Задерживать будете? — как можно равнодушнее спросила я, стараясь не обращать внимания на то, как заныла какая-то неведомая мне доселе струна в области сердца.

— Это не мне решать, — шеф опустился в свое кресло и пристально, может быть, даже пристальнее, чем обычно, посмотрел на меня. — А где ты была эти два дня?

— К-когда? — Хотелось мне того или нет, но голос мой дрогнул.

— После того, как ты уехала с места происшествия вместе с Алейниковым, я нигде не мог разыскать тебя. Так где ты провела последние два дня?..

Ну что я "могла ответить?

Начать врать, изворачиваться, придумывать всяческие небылицы было не в моем характере.

К тому же такому человеку, как Семен Алексеевич, мне совершенно не хотелось говорить не правду. Поэтому, набрав полные легкие воздуха, как перед прыжком в воду, я выпалила:

— — Я была с ним!

— Та-а-к! — Шеф сжал губы и принялся лихорадочно перебирать лежащие перед ним на столе предметы. Когда это занятие исчерпало себя, он сумрачно глянул на меня из-под сведенных бровей и сурово спросил:

— Надеюсь, все не так… Ну, в том смысле, что все не так плохо…

— Как раз наоборот, — обреченно выдохнула я. — Все очень плохо. И все именно так, как вы думаете.

— Ты спала с ним?! — От волнения шеф даже приподнялся со своего места.

— Да…

— Черт бы тебя побрал, Анна! — сипло выдохнул он, хватаясь рукой за сердце. — Ты хотя бы понимаешь, чем тебе это грозит?! Ты можешь навсегда поставить крест на своей карьере, репутации.

— Семен Алексеевич, — попыталась я что-то проблеять в свое оправдание. — Поймите…

— Ничего не хочу понимать! — Он вновь вскочил со своего места и заметался на тесном пространстве кабинета. — Я и так не знаю, что мне отвечать на всякие вопросы о твоих знакомствах, а тут еще и это! Чертова дура!..

Признаюсь, таким я видела босса впервые.

Семен Алексеевич без устали мерил шагами комнату, то и дело всплескивая руками и с досадой ударяя ладонь о ладонь. Перемежались эти действия нелестными в мой адрес эпитетами. Когда один из них мне особенно не понравился, я подскочила на месте и, опершись сжатыми кулаками о край стола, выпалила:

— Вы же сами говорили, что он хороший человек! Помните? Нет?

— Но ведь я не призывал тебя к каждому хорошему человеку прыгать в постель! — рявкнул он в ответ. — К тому же я предполагал, а не утверждал, а это, как говорится, две большие разницы. Да из-за одного того, что он подозревался в убийстве твоего мужа, ты должна была его за версту обегать, а не…

— Семен Алексеевич! — Голос мой срывался. — Я взрослая женщина и вправе выбирать себе партнеров по сексу, черт меня побери!

— Да, ты права, — немного смягчился шеф. — Но теперь видишь, что из этого вышло? В наличии три трупа, целая группа следователей, скалящих зубы в твою сторону, и в довершение — на горизонте масса неприятностей. Хоть бы Антонина твоя за тебя взялась, да, как на грех, в отпуск уехала!

— У Антонины, между прочим, любовь, — не удержавшись, вставила я. — И ей, как и всем, ничто человеческое не чуждо.

Семен Алексеевич полыхнул по мне осуждающим взглядом и, повернувшись ко мне спиной, надолго замер у окна. Я осторожно опустилась на стул, словно боясь, что земля подо мной вот-вот разверзнется и геенна огненная поглотит меня, и замерла в ожидании его решения. Оно не заставило себя долго ждать. Простояв в раздумье минут пять, шеф вернулся на свое место и, чеканя каждое слово, вынес вердикт:

— Сейчас ты пойдешь домой, закроешься и будешь там сидеть, не высовывая носа.

— А работа? — напомнила я о почти закончившемся отпуске.

— Работа подождет. — Он тяжело вздохнул и, взяв в руки лист бумаги с авторучкой, пододвинул ко мне со словами:

— Пиши пока заявление на отпуск без сохранения содержания, а там посмотрим.

— А может быть, сразу на увольнение? — робко улыбнулась я, чувствуя, что босс немного смягчил свой гнев.

— Поговори у меня! Пиши знай! Будешь сидеть дома до моих дальнейших распоряжений. Поживем — увидим, во что выльется твой адюльтер;

Слова шефа оказались пророческими.

Если бы в тот момент я могла знать, какой удар мне уготовила судьба, то, выйдя из здания суда, не раздумывая, бросилась бы под первый попавшийся грузовик. Но ничто не шепнуло мне о надвигающейся трагедии, поэтому, достаточно тепло попрощавшись с шефом, я вернулась домой и принялась ждать.

Ожидание мое не было тягостным. Все свое время, которого, к слову сказать, было навалом, я посвятила игре «попробуй отгадай». По методу моего покойного друга, я разлиновала вдоль и поперек уйму белых листов, вписывая в клеточки подозреваемых и пытаясь найти связующие нити между их жизненными линиями. В результате подобных упражнений на сообразительность у меня набралось десятка полтора различных версий. И, что самое главное, каждая из них могла оказаться единственно верной.

Семен Алексеевич моими записями почти не интересовался. В каждый свой визит, а насчитать их можно было за три недели моего заточения не менее пятнадцати, он становился за моей спиной, несколько минут разглядывал мои каракули и, никак не комментируя, предлагал выпить чаю.

Я шла на кухню, ставила чайник на газ и принималась накрывать на стол. И вот в один из его обычных таких визитов и произошла та нелепая случайность, которая обрела потом роковую неизбежность…

— Аннушка, я давно хотел у тебя спросить, — начал Семен Алексеевич. — Что за штуковина там у тебя на шкафу? Каждый раз пью чай и каждый раз любопытство гложет, что такое там лежит?

Проследив за его взглядом, я увидела свесившийся краешек черного полиэтиленового пакета и удивилась: насколько мне помнилось, своими руками я туда ничего не клала.

— Сейчас посмотрю, — недоуменно пожала я плечами и, взяв табуретку, поставила ее против того места. — Может быть, Тимур что-нибудь оставил там?.. Во всяком случае, я ничего…

Бормоча себе под нос нечто подобное, я встала на табуретку, запрокинула голову кверху и совсем уже было взялась за край пакета, как перед глазами у меня все помутнело, в уши ударило пронзительным звоном, и я потеряла сознание.

Глава 11

— Уверяю вас, с ней все в порядке! — настырно твердил чей-то мужской голос. — Успокойтесь… Такое часто случается, когда женщина в ее положении долго находится в помещении. Ей необходим свежий воздух, хорошее питание…

Он что-то забубнил еще, но я уже не слушала. В мозгу прочно осели и принялись свербить страшным предположением два слова: «женщина в ее положении».

— А в каком я положении? — сипло выдавила я, открывая глаза и обводя взглядом во" круг себя. — Что со мной?

— Ну я же сказал, что с ней все в порядке, — обрадованно воскликнул пожилой мужчина в изрядно помятом белом халате и такой же шапочке, сдвинутой на затылок. — Пару часов отлежится и будет как новенькая.

— Семен Алексеевич, — тихонько позвала я шефа, который стоял чуть поодаль и с плохо скрываемой тревогой посматривал в нашу сторону. — Что со мной?

— Я вам сейчас все объясню, — доктор взял стул, поставил его подле дивана, на котором я лежала, и, сделав знак моему шефу — удалиться, спросил:

— Когда последний раз у вас были месячные?

— Что?!

Доктор устало вздохнул, сцепил руки перед грудью и, снисходительно ухмыляясь, повторил:

— Когда у вас последний раз были критические дни? Так, я думаю, понятнее?

— Я.., я не знаю… Я.., не помню… — залопотала я, силясь припомнить дату, но в голове все перепуталось, и нужное число все никак не хотело вспоминаться. — Я не знаю…

— Вы ведете календарь? Мне можно на него взглянуть? Если позволите, конечно…

И тут я, к стыду своему, вспомнила, что ничего подобного со дня смерти Тимура у меня и в помине не было. Долго пребывая в состоянии шока, я совершенно перестала обращать на это внимание. К тому же отсутствие мужчины в моей жизни не вызывало такой необходимости…

— Не вспомнили? — прервал мои размышления врач.

— Нет. Кажется, в июне… Да, по-моему, в начале июня. Потом я уехала.

— И что с июня — ничего?

— Нет, — качнула я головой, постепенно начиная понимать, куда он клонит. — Вы что же, хотите сказать…

— Да, думаю, я не ошибусь, если выскажу предположение, что вы беременны, — обрушил он на меня страшную правду. — Возможно, три-четыре недели, может, чуть больше. Об этом вам скажет специалист. Завтра вам необходимо появиться в женской консультации, а там вам все расскажут подробнее.

Доктор встал и по-отцовски потрепал меня по плечу, на мгновение мне даже показалось, что он сейчас чмокнет меня в лоб, но ничего подобного не произошло. Сложив в старенький, потертый кейс свой инструментарий, он попрощался и скрылся за дверью гостиной.

Семен Алексеевич появился минуты через две после ухода эскулапа. Потоптавшись у порога, он сел на тот же самый стул, на котором до этого восседал врач, и задумчиво уставился на свои руки, сложенные на коленях.

— Что мне делать?! — отчаянным шепотом еле выдавши я. — Семен Алексеевич, миленький, что мне делать?!

Силы, которых и без того не было, враз оставили меня, и я разрыдалась. Подтянув колени к подбородку и обхватив себя руками, я безутешно плакала, время от времени выкрикивая проклятия в адрес того единственного виновника, который в очередной раз превратил мою жизнь в кошмар.

— Я даже имени его настоящего не знаю, — простонала я. — Ничего, ничего о нем не знаю!.. Одни догадки и предположения… Боже мой! За что мне все это? За что?

Семен Алексеевич тяжело вздохнул, шевельнулся на стуле, но ничего не сказал.

— Семен Алексеевич! — подняла я к нему зареванное лицо. — Что такого я сотворила в этой жизни? За что мне это?

— Аннушка, — тихо окликнул он меня. — Ты подожди отчаиваться. Не мне тебе объяснять, что современная медицина…

— Да! — ухватилась я за его слова, как за спасительную нить. — Вы правы! Необходимо уничтожить этого ублюдка! Вы поможете мне?

— Я сделаю все, что в моих силах, — успокоил он меня. — Ты давай отдыхай, а завтра я к тебе приеду, и мы поговорим обо всем детально.

Шеф укрыл меня шерстяным пледом почти до подбородка, пригладил растрепавшиеся волосы и пошел к выходу.

— Семен Алексеевич, — позвала я его, когда он почти скрылся за дверью. — Его арестовали?

— Нет, — промолвил он, не поворачиваясь. — Его нигде нет. Пропал человек, словно его и не было.

— В бегах, значит…

— Может быть, но тут вот еще что. — Шеф повернулся, несколько минут собирался с мыслями и наконец выдал:

— Я ведь те бумаги спрятал в сейф, Аня…

— Почему? — едва не подпрыгнула я на диване.

— А черт его знает! — Он озадаченно потер затылок. — Сунул туда и запер. Стою и сам думаю — почему? И не нахожу ответа. Ну, а с другой стороны подумать, запрос я посылал неофициально, хотя и использовал кое-какие ниточки. А к делу приобщить бумаги мы всегда успеем. Так ведь, Аннушка?

— Может быть, — еле слышно выдохнула я. — Но если так, почему он скрывается?

Задав вопрос, я тут же о нем пожалела.

Кому как не мне было известно, от кого и от чего скрывается Алейников-Севостьянов.

И словно прочитав! мои тайные мысли, шеф пробормотал:

— Слышал, Хлыст его ищет… Кое-кому даже награду пообещал за его голову. Где уж их пути пересеклись, нам неведомо. Ты-то ничего об этом не знаешь?..

Когда мой шеф задавал вопросы подобным тоном, мне становилось как-то неуютно. Делалось это как бы вскользь, невзначай, с самым равнодушным видом, но все это не могло ввести в заблуждение внимательного наблюдателя.

Вот и сейчас, бросив быстрый взгляд на своего шефа, я прочла в его глазах очень многое.

— Нет, не знаю, — поспешила я отвести взгляд с тем, чтобы не выдать себя с головой. — И не хочу знать!

— Ну хорошо, отдыхай.

Он ушел, хлопнув входной дверью и оставив меня наедине с моим отчаянием. Единственное, что меня немного утешало в этот горестный час, так это сладостная мстительная мыслишка о том, что меч возмездия уже занесен над подлой головой Алейникова. Я была почти уверена, что Хлобыстов, то бишь Хлыст, обязательно его отыщет и тогда…

Что — тогда, мне думать не хотелось, как не хотелось думать и о том, что ношу под сердцем ребенка человека, на чью голову сейчас призываю кару всех богов.

— Самое главное, зло будет наказано! — прошептала я, смежая веки, — Око за око, зуб за зуб!..

Уж не знаю, кого именно искал так называемый Хлыст, но когда в час ночи я внезапно, словно от толчка, проснулась, то первое, что увидела, так это его лысую голову в свете ночника.

Хлобыстов сидел, откинувшись в кресле, и лениво цедил пиво из жестяной баночки. Мутный взгляд, остановившийся на мне, свидетельствовал о том, что этого пенного напитка он хлебнул предостаточно.

— И чем я обязана вашему визиту? — холодно поинтересовалась я, оставив нелепые восклицания: «Ах! Что вы здесь делаете?» — на потом.

— Добрый вечер, — вяло процедил он сквозь зубы.

— Скорее доброй ночи, — выразительно посмотрела я на настенные часы. — Вы не ответили на мой вопрос. Может быть, мне вызвать милицию? Тогда вы будете поразговорчивее…

— Это ни к чему. — Сергей Иванович вытащил из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо носовой платок и промокнул им свою обширную лысину. — У меня к вам всего один вопрос, и я испаряюсь.

— Я вся внимание, — съязвила я, устраиваясь поудобнее на диване. — Итак, что привело вас в мой дом?

— Вы сказали своей соседке, что знаете, кто убил моего брата…

— Севостьянов Тимур Альбертович, — перебила я его. — Так, кажется, звали того парня с фотографии?

— Совершенно верно, — согласился Хлыст и извлек откуда-то из-под себя еще одну банку пива. — Не желаете? Нет? Ну и ладно… Это я знал и без вас, но где он?..

— Не знаю.

— Очевидно, вы не поняли всей важности момента, — начал вкрадчиво Хлобыстов.

— Вы мне угрожаете? — насмешливо приподняла я брови, хотя внутри у меня все помертвело От холода, мгновенно засквозившего в его прищуренных глазах. — Не советовала бы…

— Ну что вы! — притворно захихикал он. — Разве я посмею? Передо мной ни много ни мало работник органов юстиции, как я могу?!

А с другой стороны…

Хлобыстов проворно вскочил и подошел к дивану. Несколько минут мы пристально разглядывали друг друга. Никто не знает, каких сил мне стоило остаться невозмутимой и хладнокровной в тот момент, когда внутри у меня все помертвело от затаенного ужаса. Видимо, проницательность Сергею Ивановичу в тот час изменила, потому как он, ничего не заметив, вернулся на место и с протяжным вздохом протянул:

— Да-а-а… Вы смелая женщина.., хотя немного и безрассудная…

Я решила оставить его слова без ответа.

С трудом переведя дыхание, я поправила сползшую на глаза прядь волос и потуже обхватила колени, дабы не так было заметно, что они вибрируют.

Хлобыстов, между тем, допил вторую банку пива и, поставив ее на журнальный столик рядом с первой, продолжил свой многозначительный монолог.

— Но вы всего лишь женщина. Хрупкая, нежная и в чем-то даже уязвимая… Сейчас ночь, мы с вами один на один. И, кто знает, не сумей мы понять друг друга, что из всего этого получится…

— Я сказала, что не знаю, где сейчас Севостьянов. Если честно, то я не знала этого с самого начала. То есть я сначала было подумала на одного человека, но потом все так запуталось…

— А вы расскажите мне, — посоветовал Хлобыстов с улыбкой гиены. — Может, нам и удастся разобраться вместе.

— Хорошо, — соглашаясь, кивнула я.. — Но прежде скажите мне; почему вы ищете Алейникова?

— Кто вам сказал? — попытался изумиться Хлобыстов. — Чушь какая!

— Сергей Иванович! Мы же договаривались! — укоризненно погрозила я ему пальцем. — Откровенность за откровенность. Говорят, вы даже награду за его голову назначили…

— А вот это блеф, — совершенно искренне возмутился он. — Искал — да, не скрою. Почему, сейчас скажу.

Он немного помолчал, словно собираясь с мыслями, а затем ответил:

— Севостьянова так же, как и Алейникова, звали Тимур Альбертович. Согласитесь, что даже для одного совпадения это слишком!

Я долго, присматривался, наблюдал. И вот когда мне доложили о наколке на его плече, он удивительным образом исчезает!

— Именно об этой наколке я и хотела вам сообщить! — невольно вырвалось у меня, и я тут же покраснела до корней волос, увидев, каким пониманием зажглись глаза сидящего напротив мужчины. — А.., а больше я ничего не знаю.

— Я так и думал.

Движимая непонятно какими мотивами, я вдруг обрела удивительный дар красноречия и принялась убеждать Хлобыстова в том, что Алейникова нельзя до конца подозревать в содеянном, потому как он совершенно не похож на Севостьянова.

— Представляете, это совершенно два разных человека! — с пылом воскликнула я, стараясь не думать, что отпечатки пальцев у обоих идентичны.

— Именно это-то меня поначалу и сбило с толку, — хитро захихикал Сергей Иванович. — Именно это!..

— И что вас разуверило в вашем непонимании? — спросила я, почувствовав, как под ложечкой неприятно заныло. — Вы о чем-то узнали? О чем-то, что окончательно развеяло ваши сомнения?

— Именно! Именно, уважаемая Анна Михайловна! — Хлобыстов поднялся и двинулся к выходу. — Я был словно слепой котенок, которого тычут мордочкой в миску с молоком, а он никак не поймет, где она…

Сергей Иванович явно наслаждался ситуацией. Подобно плохому актеру, он расхаживал у двери гостиной, играя в рассуждалки. При этом театральность его позы говорила сама за себя: он то всплескивал руками, то прикладывал сжатые в щепоть пальцы ко лбу, постепенно приближаясь к кульминационному моменту. Наступил он минут через десять после его, изнуривших мою волю умозаключений.

— И тогда я задал себе вопрос! — поднял он кверху указательный палец. — Кто есть кто? И, подобно хорошему сыщику, послал своего агента по следам прошлой жизни нашего с вами героя — Алейникова.

— И что же он нашел, ваш агент?

— О! Как вы нетерпеливы, — в очередной раз сморщился в ухмылке Хлобыстов и оживленно потер рука об руку. — Ну, не буду вас мучать ожиданием и с полной ответственностью сообщу: Севостьянов и Алейников — одно и то же лицо!

— Ага, понятно, — саркастически скривила я губы. — Подобно Фантомасу, он носит маску…

— Вы почти угадали, — Сергей Иванович взялся за дверную ручку. — Только с той разницей, что эту маску ему носить вечно.

— Вы хотите сказать…

— Именно! — Хлыст почти скрылся за дверью и, словно не желая отступать от хорошо продуманного сценария, под занавес изрек:

— Его умершая жена носила до брака фамилию Алейникова и была по специальности хирургом по пластическим операциям.

* * *

— Итак, он взял после брака фамилию жены и сделал пластическую операцию лица, желая изменить свою внешность, — переваривал вслух услышанную от меня новость Семен Алексеевич, въезжая на больничный двор. — Тем самым желая навсегда откреститься от своего прошлого. Но невольно задаешься вопросом: почему он не поменял имя? Такое имя с отчеством вкупе подобно клейму на лбу.

Странно…

— Не вижу в этом ничего странного, — буркнула я, оглядываясь по сторонам. — Наглость плюс уверенность, что никто и никогда его не узнает. А мой Тимур, видимо, узнал его.

В итоге — поплатился жизнью…

— Н-да, — только и нашелся что ответить мой босс, остановив машину у маленькой железной дверцы с торца здания. — Выходи.

Я обо всем договорился. Вечером я за тобой заеду…

Я вышла из машины и, помахав рукой Семену Алексеевичу, робко потянула на себя железную дверцу. На удивление, она легко подалась, открыв моему взору чистенькую маленькую прихожую, а следом длинный стерильно чистый коридор.

Я сняла туфли, сунула их в заранее приготовленный пакет и, надернув на ноги тапочки, двинулась вперед в поисках загадочного доброго доктора, который пожелал остаться неизвестным, разговаривая со мной по телефону.

Поочередно открыв несколько дверей, я наконец достигла цели своего путешествия, прочтя на вывеске: «Зав, отделением».

— Можно? — просунула я кончик носа в дверь. — Я от Семена Алексеевича. Мне кажется, это к вам…

Молодой парень, с виду лет двадцати восьми, не больше, внимательно оглядел меня с головы до ног, заставив залиться маковым цветом, и утвердительно кивнул.

— Проходите, — вежливо пригласил он, почти не размыкая губ. — Раздевайтесь…

Это было последнее, что я отчетливо запомнила в тот день. Все остальное смешалось для меня в тошнотворно стыдном прикосновении чужих холодных пальцев, вопросов, задаваемых с поразительной настырностью, и бесконечным мельтешением белых халатов.

Единственным желанием, с каждым часом становившимся все сильнее, было желание уснуть. Уснуть и не просыпаться несколько лет, с тем чтобы поскорее вычеркнуть из памяти то отчаяние, в котором агонизировала моя душа, продираясь сквозь кошмар, навязанный мне судьбой.

* * *

— Анна Михайловна! — звала под окнами Лизка. — Будьте добры, откройте мне дверь!

С трудом оторвав голову от подушки, в которую проревела весь день и большую часть ночи, я нехотя поднялась и, запахнув поплотнее халат, который не удосужилась снять с себя с вечера, нехотя поплелась на балкон.

— Чего тебе?! — зашипела я на нее, правда, совершенно беззлобно, потому что ни на какие эмоции у меня просто не было сил. — Сбесилась, что ли? Половина пятого утра…

Лизка громко икнула, качнулась, нелепо хватаясь за воздух растопыренными пальцами, и, снизив голос почти до шепота, загадочно произнесла:

— У меня к тебе дело… Но давай договоримся: все, что я тебе скажу, не будет использовано против меня. Так я иду?

Лизка по-хозяйски прошла в кухню и рухнула на предусмотрительно выдвинутую из-под стола табуретку.

— Да-а-а, — тяжело выдохнула она, уставившись на меня помутневшими глазами. — Что я тебе сейчас скажу, сразит тебя наповал, но ты постарайся выслушать.

Видит бог, я старалась, но Елизавета понесла такую ахинею, что через десять минут я не выдержала и указала ей на дверь. Она ужасно оскорбилась и, злобно прищурившись, прошипела:

— Тяжело слушать?! А ты наберись терпения. Дальше будет еще хуже!

Но хуже того, что она мне наговорила, по-моему, уже быть не могло, поэтому я настоятельно принялась советовать соседке убраться восвояси. Разумеется, в силу сложившейся ситуации не скупясь на выражения.

— Ты мне не веришь?! — От досады она прикусила губу и принялась часто-часто моргать глазами.

— Лиза, прекрати! — предостерегла я, кинув ей на колени кухонное полотенце. — На вот, утрись и мотай отсюда домой, я спать хочу!

— Будешь и дальше досматривать свой кошмар? — трагическим шепотом спросила Лизка, трезвея буквально на глазах. — Ну, ну, давай, давай, пока еще кого-нибудь не прихлопнули!

Ты же не живешь, Анна! Оглянись вокруг, сбрось пелену с глаз! И тогда тебе все станет ясно!

— Мне и так все ясно, проваливай, — не совсем любезно огрызнулась я. — Тоже мне, вещунья здесь нашлась. Сначала пропадает где-то целых три недели, а потом заявляется в пять утра и начинает нести бредовые вещи. Ни один здравомыслящий человек не поверит в это!..

— Может быть, и так, — не споря, кивнула Лизка. — Но ты просто обязана мне поверить.

А три недели я пропадала именно из-за этого…

Я же обещала тебе, что докопаюсь до истины…

Истина… Что это за величина такая неосязаемая? Не берусь утверждать с полной ответственностью, но у каждого она своя. Кто-то считает себя правым, сея хлеб, кто-то исцеляя людей, а кто-то этих же самых людей калеча.

И каждый проповедует свою собственную истину, которая определяется бытием и глубиной сознания.

Для меня же понятие истины включало в себя и условие: зло в самых разных его проявлениях должно быть наказано. С самого раннего детства, с тех самых пор, как себя помню, я стремилась именно к этому, стараясь защитить слабого и проучить виновного. Именно этим и был обусловлен мой выбор профессии после окончания школы, чем, признаюсь, повергла в глубокое изумление родителей, видевших меня учителем или врачом. Но я настояла на своем и с азартом принялась грызть гранит науки.

Сейчас же, сидя напротив Елизаветы и глядя невидящими глазами в пустоту, я впервые за все это время усомнилась… Нет, не в правильности сделанного выбора. Я усомнилась в том, что зло действительно наказуемо.

Ведь как хорошо живется мерзавцам. Они смело двигаются вперед, не замечая слез и зла, которые сеют вокруг. Им плевать на жизненные принципы, которые они попирают, у них своя цель — вперед, туда, откуда видно вершину мира…

Но и не это так расстроило меня сейчас, а то, что этих самых плохих людей с каждым годом, с каждым часом становилось на земле все больше и больше. И различить их под маской лжи, лицемерия и лести день ото дня было все труднее…

— Анна, — тронула меня за руку Лизка. — Я понимаю, тебе невыносимо в это поверить, но это так.

— Ладно. Я подумаю над твоими словами, — хрипло ответила я, и в самом деле стараясь забыть обо всем, что она мне наплела в последние полчаса. — Спасибо, за участие.

А теперь ступай домой.

Елизавета ушла, а я опять зарылась лицом в подушку и попробовала уснуть. Но не тут-то было! Какой-то маленький стервозный червячок принялся копаться у меня внутри, настоятельно советуя вернуться мыслями к словам Елизаветы.

«А вдруг это правда? — ворохнулся он в очередной раз. — Ведь это же тогда в корне все меняет! Подумай как следует над этим! Подумай!..»

Но сколько я ни пыталась, логического объяснения услышанному найти не могла.

— Чушь какая! — не выдержав, фыркнула я после длительных размышлений. — Поверить в это — значит напрочь лишиться ума!

Видимо, я его напрочь и лишилась, потому что думала над визитом соседки все утро, весь остаток дня. И что бы ни делала, за что бы ни бралась, из головы не выходили ее слова. Но самое страшное заключалось в том, что из-за всего этого в моей душе начал пробиваться робкий росток надежды.

Я навалила целую ванну стирки и принялась шмыгать постельное белье вручную, хотя стиральная машина стояла чуть в стороне — стоило лишь протянуть руку. Изнуряя себя подобным образом, я пыталась задушить проблески этой надежды, но они упорно, словно молодая трава, пробивающая асфальт, все лезли и лезли.

— Вот наваждение! — в сердцах швырнула я в мыльную воду недостиранное полотенце. — Зачем она только явилась ко мне?!

И словно для того, чтобы лишить меня остатков самообладания, в дверь неожиданно зазвонили. Я быстро вытерла руки о фартук и, шмыгнув в прихожую, прильнула к дверному глазку.

Бог ты мой! На лестничной клетке стояла — кто бы мог подумать? — Настя, жена моего покойного Тимура. Озадаченно поглядывая на дверь, она нервно облизывала губы и теребила мочку правого уха.

— Чем могу служить? — холодно поинтересовалась я, настежь распахнув входную дверь.

— Здрасте, — едва кивнув головой, она взметнула мелкие белокурые кудряшки. — Можно зайти?

— Зачем?

— Дело есть… — уклончиво пробормотала женщина и просочилась в мою прихожую.

— Поразительно! — скептически скривила я губы, совершенно не собираясь проявлять каких-либо признаков гостеприимства. — У всех сегодня до меня есть дело.

— Ан Михална, — Настя виновато шмыгнула курносым носиком и полезла в сумку. — Тут такое дело… Вам письмо пришло, а мать — вы же ее знаете, — домой его принесла. Ну распечатали; прочитали.., мы все вместе.

— И решили напоследок меня с содержанием ознакомить, — констатировала я, выхватывая из ее рук надорванный конверт. — Любопытно!.. Ваша матушка ничего не слышала о таком праве человека, как право на неприкосновенность его корреспонденции?

Пусть я немного перефразировала параграф законодательства, но, завидев на конверте Мишкин почерк, едва не заскрипела вслух зубами.

— Вы прочтите, — посоветовала мне Настя, хитро улыбнувшись при этом.

Злобно фыркнув, я вытащила из конверта письмо с Мишкиными разъяснениями и несколько рекламных проспектов одного из заведений в ближайшем областном центре с небольшой припиской от руки. А сие добавление гласило, что такому-то и такому-то надобно явиться по вышеуказанному адресу с тем, чтобы получить призовой фонд, счастливым обладателем которого он неожиданно стал.

Ошалев от неожиданности и повертев все эти бумаги в руках, я погрузилась в их детальное изучение, не забывая исподлобья бросать взгляды на стоящую передо мной молодую женщину. А та стояла, притопывая правой ножкой, и что-то мурлыкала себе под нос. По всему ее виду было заметно, что сложившейся ситуацией она явно наслаждается.

— У вас есть что-то еще? — вопросительно приподняла я бровь, складывая по прочтении бумаги обратно в конверт.

— Нет, я так просто. — Настя застегнула сумочку и, взявшись за ручку двери, с плохо скрываемым любопытством спросила:

— А разве вы ничего об этом не знали?

— Это имеет для вас какое-то значение?

Хотелось мне того или нет, но терпению моему пришел конец. Если бы она задержалась еще на мгновение, то последствия могли быть самыми непредсказуемыми. Но, видно, Анастасия все же что-то имела в характере, кроме наглости, потому что вышла из квартиры и ласково пропела:

— До свидания, ан Михална. Я пошла. — И двинулась к лестнице, но на полпути обернулась и все с той же торжествующей улыбкой выпалила:

— А он этим занимался все время, пока мы с ним были знакомы и жили одной семьей. Вижу, что от вас он это скрывал.

Странно…

Еще бы не странно! Это было более чем странно! Это напрочь перечеркивало все мои прежние предположения.

— Я когда-нибудь выберусь из этого замкнутого круга?! — почти завопила я, мутузя в ванне пододеяльник. — С каждым днем, с каждым часом на меня обрушивается все новая и новая правда, о существовании которой я даже и не подозревала!

Но как оказалось впоследствии, это были лишь начальные звенья в огромной цепи неожиданных открытий.

Глава 12

Ворота кладбища были приветливо распахнуты, словно приглашая уставших от сует жизни людей обрести покой в этой мрачной обители.

Подробно расспросив сторожа, я переложила из руки в руку маленький букетик лесных фиалок и неторопливо пошла блуждать между могилами.

К чести местного служителя сказать, свое. хозяйство он знал преотлично, поэтому Мишкину могилу я нашла без труда. Невысокий холмик еще не успевшей осесть земли, несколько скромных букетиков да небольшое мраморное надгробье с обозначенными на нем датами рождения и смерти.

— Привет, — дрогнувшим голосом пробормотала я и, усиленно борясь со слезами, подступившими к горлу, положила фиалки у надгробия. — Это твои единственно любимые цветы… Ты прости меня, Мишка…

Слезы все же просочились наружу, оставив две влажные дорожки на щеках. Чувство вины перед погибшим другом вновь нахлынуло на меня с ужасающей силой. Не кто иной, как я втянула его в эту историю, и в результате мой друг был жестоко убит.

— Ты прости меня, Мишка, — повторила я, присаживаясь на корточки. — Видит бог, я не хотела этого. Даже в мыслях не могла допустить, что с тобой что-нибудь случится!..

Мой горестный шепот, срывающийся с губ, не был слышен никому, но ощущение того, что мои слова достигают цели, меня не покидало все то время, пока я говорила. Когда же встала и двинулась обратно к кладбищенским воротам, то удивительное ощущение тишины и покоя снизошло на мою душу.

В памяти как бы сами собой зазвучали слова Высоцкого:

Спасибо, друг, что посетил последний

Мой приют,

Постой среди могил, почувствуй ход минут…

Мастер знал, что говорил. Наверное, нигде мы в полной мере не ощущаем, как хрупок и уязвим человек перед неизмеримыми силами мироздания. Но еще более хрупка и уязвима его душа.

То, что сделали с моей душой, не поддалось бы перу ни одного искусного умельца.

* * *

Глухие раскаты грома застали меня на полпути к дому. Подкинув в руках два огромных пакета с продуктами и на чем свет стоит ругая работников автосервиса, недоуменно разводивших руками по поводу поломки моего автомобиля, я прибавила шагу и почти бегом вбежала в подъезд.

Почти тут же Лизкина дверь открылась и взору моему предстала ее всклокоченная голова.

— Привет, — "хрипло пробормотала она. — Там дождь, что ли?

— Пока нет, но собирается, — рассеянно ответила я, бросив пакеты на пол и доставая ключи. — Проспалась?

— А че?.. — Она недоуменно заморгала и наморщила лоб, словно силясь что-то припомнить. — Ань, я у тебя была сегодня утром или это мне приснилось?

— Ну ты даешь! — выдохнула я, осуждающе качнув головой. — Лизка, если не прекратишь пить, направлю тебя на принудительное лечение.

— Да ладно тебе, — отмахнулась она. — И пью-то какой-то раз в месяц.

— Редко, да метко, — продекламировала я, открывая дверь своей квартиры. — А когда поутру в гостях у меня была, битых полчаса несла какую-то чушь о несчастном, подставленном под раздачу парне…

— Да?! — Лизка выкатила на меня глаза и испуганно заморгала. — И ты поверила?!

— Нет, конечно, — фыркнула я, несколько покривив душой. — Надо быть последней идиоткой, чтобы верить в подобный бред. И надо быть на редкость изобретательным парнем, чтобы до тонкостей продумать такое…

— Вот, вот, — облегченно выдохнула она, судорожно облизнув губы. — Меня иногда спьяну заносит, и я начинаю болтать невесть что. Не обижайся, извини, пожалуйста.

— Ничего, ничего, — не без ехидства успокоила я соседку. — С кем не бывает. Только вот перекосы у тебя с каждым разом все сильнее и сильнее.

Лизка залопотала что-то, заметно бледнея лицом, и, в третий раз извинившись, скрылась в своей квартире.

Дождь все-таки пошел. Крупные капли его застучали по оцинковке подоконников мгновенно изрешетив пыльные кучки у подъезда.

Крупные листья подсолнухов, которыми чья-то добрая душа засеяла пустующую клумбу, жалобно затрепетали под сильными порывами ветра, норовившего свернуть набок их желтоголовые решета.

Несколько минут постояв в кухне у окна и понаблюдав за тем, как стихия набирает силу, я решила пойти на балкон и снять почти высохшее белье. Хотя он и был огорожен с двух сторон ранее живущими жильцами, хаотично дующий во всех направлениях ветер мог запросто все его испортить. И к тому моменту, когда была снята с веревки последняя вещица, на улице почти совсем стемнело. Неоновые зигзаги молний то и дело прорезали темноту ночи, придавая всему зловещую окраску. Громовое рокотание будто обиженных чем-то небес почти не прекращалось.

Зябко поежившись, я поспешила закрыть балкон и укрыться в теплом уюте комнат. Но не успела отойти от него и на пару метров, как в стекло что-то тихонько цокнуло.

От неожиданности я вздрогнула и опасливо оглянулась, но разглядеть что-то в бушующей темени за окном мне не удалось. Решив, что это случайно заброшенный ураганом камешек, я облегченно вздохнула, взяла с полки книгу и забралась в кресло с ногами. Но чтение на ум не шло. Перед глазами скакали совсем другие строчки, написанные торопливой Мишкиной рукой. Что хотел он сказать мне этой многозначительной фразой: «Чтобы что-то надежно спрятать, это кладут почти на виду»?

Я снова и снова перебирала в мозгу события нескольких последних дней. Тщательно восстанавливая в памяти услышанное от самых разных людей за последнее время, я вдруг почувствовала, что разгадка где-то совсем рядом.

И для того, чтобы все окончательно понять, мне не хватает совсем немного.

Вскочив с кресла, я лихорадочно заметалась по комнате, напряженно пытаясь уловить ускользающую от меня нить логического завершения всего происшедшего. И вот в тот самый момент, когда я поняла, что на верном пути, по стеклу опять что-то стукнуло.

— Да что же это такое? — невольно вырвалось у меня, и я решительно рванула на себя балконную дверь.

Я сделала шаг вперед и едва не завизжала от ужаса, потому что путь мне преградили чьи-то обутые в черные кожаные ботинки ноги.

— Не надо кричать, — сдавленно предупредил чей-то голос.

Мужчина сидел на полу в тени балконной стены, поэтому лица его мне рассмотреть сразу не удалось.

— Что вы здесь делаете? — только и нашлась я что сказать.

— Сижу, — так же тихо, почти шепотом, ответил он. — Сижу и жду помощи.., от тебя…

Что-то показалось мне знакомым в его интонации, поэтому, присев, я приблизила свое лицо к его и вгляделась попристальнее.

— Это ты?! — едва не простонала я.

— Я…

— После всего, что произошло, ты набрался наглости прийти именно ко мне?! — Я едва не задохнулась от гнева и гадливости к человеку, сидящему на полу. — Убирайся немедленно! Убирайся, или я задушу тебя своими руками!

— Ты еще успеешь это сделать, — не повышая голоса, спокойно произнес он. — А сейчас я прошу — помоги мне. Я ранен…

Жалеющая с детства всех дворовых кошек и собак, постоянно расходовавшая на них пузырьками йод и зеленку, я не могла сейчас выкинуть его под проливной дождь. К тому же, в результате всех моих умозаключений, у меня набралось к нему несколько интересных вопросов.

— Проходи, — все так же со злобной неприязнью буркнула я, вставая. — Только особенно не рассчитывай на мое милосердие.

Пуля прошла вскользь, лишь немного разорвав мягкие ткани предплечья. Случись это месяцем раньше, я бы никогда не узнала о существовании татуировки в виде скорпиона. Но логично предположить, что не будь на его плече этой отметины, не было бы и желающих выбрать его в качестве мишени.

Обработав рану перекисью, я осторожно стянула края и наложила тугую повязку.

— Если доживешь до завтра, можешь обратиться к врачу, — не без злорадства посоветовала я, тщательно намыливая руки. — Ну а если врач тебе уже не понадобится, то, как говорится, — значит не судьба.

— Почему ты так меня ненавидишь? — спросил Тимур, устало прикрывая глаза. — В том, что ты обо мне знаешь, лишь малая часть правды…

— Да что ты?! — с наигранным изумлением распахнула я глаза. — Тогда давай отыщем эту самую правду!

Тщательно занавесив окна гостиной и включив маленький свет, я уселась в кресло напротив него и приступила к допросу.

— Ты клянешься говорить правду и только правду? — сурово сведя брови, торжественно начала я. — Подумай хорошо, прежде чем ответить. Возможно, ты на пороге смерти, так что нелишне и о душе подумать. — — Да, — перебил меня Тимур, откинувшись на спинку. — Возможно.

— Твоя фамилия, имя, отчество? — задала я первый существенный вопрос, чувствуя, как внутри у меня все холодеет. — Не те, которые сейчас у тебя в паспорте, а те, что при рождении дали тебе родители.

— Севостьянов Тимур Альбертович, — не моргнув глазом, ответил он. — Год рождения и дата рождения те же, что и в паспорте.

— Хорошо, — удовлетворенно кивнула я. — При каких обстоятельствах ты познакомился с Хлобыстовым?

— Я работал на его брата. Был шофером.

Частенько выступал в роли курьера, если мой дружок заболевал или бывал в загуле.

— Имя друга…

— Александр Минаков.

— Саша М., — задумчиво пробормотала я, вспомнив о письме в редакцию, машинально заполняя пустующую ячейку в моей версии. — Что случилось в тот день? Ты понимаешь, о чем я?

— Да… — Тимур шевельнулся в кресле, скривился от боли, задев рукой за высокий подлокотник, и глухо обронил:

— Это очень долгая история, Аня. Ее нельзя просто рассказать, отвечая на твои вопросы.

Здесь все гораздо сложнее и серьезнее, чем ты можешь себе представить.

— А я и не тороплюсь. Потому что уже полгода живу в кошмаре, так что еще одна ночь для меня — это ничто. — Криво ухмыльнувшись, я жестко добавила:

— Только смотри, береги силы. Ты должен все мне рассказать.

Тимур попросил кофе и, выпив целых три чашки, приступил к рассказу. Говорил он медленно, тщательно взвешивая каждое слово, словно хотел, чтобы я до конца прочувствовала всю трагичность его судьбы. А я сидела напротив и боялась дышать, дабы не прервать потока откровения, изливающегося на меня.

* * *

— Ну чего, Санек? Едем? — Тимур выжидательно уставился на друга. — Чего тут думать, не понимаю?! Ты не представляешь, какие у нас места! Скажи, а что ты собираешься делать в своем Мичуринске? Топать на завод взад-вперед?

— А там я что буду делать? — кисло отозвался Александр, ковырнув носком сапога землю. — В порту мыть бочки из-под тухлой селедки? Или пришвартовывать шаланды?

— Да ладно тебе! — Тимур хлопнул друга по плечу. — Там всегда дела найдутся для таких, как мы.

Дела действительно нашлись.

Не успели друзья сойти с поезда, как две бойкого вида девицы, подцепив дембелей, потащили их не куда-нибудь, а в ресторан.

Ошалев от выпивки, свободы и выпирающих из-за пазухи грудей, парни, не жалея, сорили деньгами, которые заработали на шабашках в стройбате.

Девки особо не наглели. Заказывали по-скромному, предпочтя шампанскому водку, а селедку с гарниром икре с круассанами.

— Мальчики, — игриво пропела одна из них, запустив руку под скатерть и нащупав коленку Тимура. — А может быть, сорвемся поближе к удовольствию?

Дважды мальчикам повторять было не нужно. Изголодавшись за два года без женского тела, друзья рванули на квартиру к одной из них и провели в любовных баталиях всю ночь и большую часть следующего дня. И чего только не вытворяли с ними девицы, заставляя меняться партнерами и играть в замысловатые содомские игры! Парни были так измучены, что не заметили, как уснули, разметавшись на широченной кровати, накрытой черным шелком. А когда поутру проснулись, то первое, что увидели, — это жутко ухмыляющиеся бандитские физиономии. Бритоголовые парни стояли, окружив место игрищ, и выразительно поглядывали на обнаженные тела друзей.

— Так, так, так, — вышел вперед невысокого роста плешивый паренек. — Это что же получается: муж в командировке, а его жена развлекается с солдатней?!

Командировку тот мог получить при желании только в одно место и лет, скажем, на несколько, да и женой девица приходилась, наверное, большей половине присутствующих.

Но попробуй поспорь с ними, когда у каждого второго под пиджаком под мышкой странное вздутие, красноречивее всяких слов убеждающее, что ни в какие споры с парнями вступать не следует.

Друзья благоразумно промолчали, виновато понурив головы, и предложили в качестве материальной и моральной компенсации свои нерастраченные юные силы.

Так Севостьянов Тимур и Минаков Александр оказались в бандитской группировке Хлыста-младшего.

К ним недолго присматривались, поручив одному водить машину, а второму заниматься курьерской деятельностью, с чем друзья успешно справлялись несколько лет.

Но потом у Александра начались проблемы. То на место встречи опоздает, то в вырученных деньгах сотни баксов недосчитаются; а в самый последний раз, накануне трагедии, и вообще отчудил, увезя из-под самого носа девушку Хлыста. Тот, узнав, заскрежетал зубами и, брызгая слюной, велел обоим друзьям назавтра явиться к нему.

В то памятное утро Тимур поднялся чуть свет. И не то чтобы его мучили предчувствия или что-то нашептывало ему о надвигающейся опасности, но в шесть утра он был уже тщательно выбрит, полностью экипирован и с нетерпением поглядывал на часы, поджидая своего заблудшего дружка.

В этот день они должны были взять выручку у одного клиента из-за бугра. Это был последний взнос предоплаты, кстати, самый существенный, и Тимур немного нервничал. К тому же приглашение хозяина, высказанное в подобном тоне, его немного обескураживало.

Александр задерживался.

Тимур и на дорогу выходил, и на квартиру ему звонил, но все безрезультатно. Наконец, когда терпению его пришел конец, раздался телефонный звонок, и Александр виновато затараторил:

— Тим, извини, браток! С телкой вчера этой подзавис, еле проснулся пару минут назад. Ты давай, дуй сразу к площади, там я тебя подхвачу, и мы сразу на стрелку.

Тимур так и сделал. Поймав такси, он приехал в условленное место и, купив местную газетенку, уселся на скамейку ждать.

Ожидание затягивалось.

Уже давно минуло назначенное другом время, стрелки часов миновали отметину встречи с клиентом, а затем и с хозяином, а Александра все не было.

Тимур занервничал. Он совсем уже было собрался ехать к Хлысту, когда рядом с ним резко затормозила темно-зеленая «Шкода» и из нее выскочил взъерошенный парень.

— Тимос! Ты чего здесь делаешь? — вытаращил он на Тимура глазищи.

— Сашку жду, а его все нет.

— А ты что? Ничего не знаешь? — Приехавший уселся рядом с ним на скамейку и пытливо уставился ему в глаза. — Сашка не приедет.

— Почему? — не понял Тимур, чувствуя, как жуткий холодок ползет по спине между лопатками. — Что-то случилось?

— Да, он взорвался в машине… — быстро проговорил парень, настороженно оглядываясь по сторонам. — Я вот чего думаю, Тим… Тебе бежать надо.

— Почему?! — все еще не понимая до конца, что случилось, спросил побелевшими губами Тимур.

— Ищут тебя. Считают, что это ты Сашку к праотцам отправил, а бабки сгреб.

— Мать твою!.. — не удержавшись, скрипнул зубами Тимур. — Они что, офонарели, что ли, все?!

— Пойди и докажи, что ты чист! — обреченно молвил тот. — Бабки крутые, их давно ждали, но и это еще не все… В той машине и Хлыст-младший был… Серега всю лысину в кровь исцарапал, белугой ревет. Говорит, что тебя на куски порежет, как найдет. Беги, Тимос!

Тимур сжал голову руками и задумался. Все только что услышанное напоминало кошмарный сон, но он также отдавал себе отчет в том, что доказать свою правоту у него нет ни малейшего шанса. Хлыст-старший был крут на расправу, и если ему не удавалось убедиться в чьей-либо невиновности, то подозреваемый потом долгие годы работал на таблетки, если вообще оставался в живых…

— Что мне делать?! — с отчаянием выдавил он некоторое время спустя.

— На вот ключи, деньги. — Парень вложил ему в руки связку ключей и перетянутую розовой резинкой небольшую пачку долларов. — Это от машины моей телки, она сейчас на югах отдыхает, так что искать никто не будет. Езжай на запад, выбери себе какую-нибудь деревушку и залежь на дно. Имя и фамилию лучше смени, они у тебя, прости господи, как у мартышки задница.

— Спасибо тебе! — растрогался Тимур, принимая ключи. — Почему ты все это делаешь для меня?

Парень немного поразмыслил и после небольшой паузы изрек:

— Я тебе верю… А Хлыста ненавидел люто, упокой его гадкую душу… Беги, Тимур, и помоги тебе господь!..

Бог действительно не оставил Тимура, послав ему спасение в образе миловидной женщины — Алейниковой Нины Павловны.

Она отдыхала у тетки в деревне после защиты диссертации, проводя все время в праздном шатании по окрестным полям и лесам, там они и познакомились. Не очень молодую, одинокую Ниночку растрогала история Тимура, поведанная на сеновале под яркими звездами, и она, окончательно потеряв голову от черноглазого пылкого брюнета, решила ему помочь.

В результате, три месяца спустя, из-под ее скальпеля вышел совсем другой Тимур с более утонченными и мужественными чертами лица.

— Я похож на какого-то американского артиста, только не помню, на какого, — обескураженно пробормотал Тимур, впервые увидев себя в зеркале.

— Ты не помнишь, гы не знаешь, — укоризненно качнула головой Ниночка. — Тебе нужно учиться, Тимочка. Я помогу тебе…

И она принялась лепить его заново, создавая из малограмотного деревенского парня образованного и уверенного в себе мужчину.

Со временем Тимур закончил вуз, заимел свое собственное дело, опять-таки не без помощи и финансовой поддержки Ниночки, и, как говорится, начал жить-поживать да добра наживать. Казалось — живи да радуйся, но успокоения в его душе не наступало. Червоточина, засевшая что-то глубоко внутри, не давала ему покоя ни днем, ни ночью. Что бы он ни делал, какие бы переговоры ни вел, какие бы сделки ни заключал, память жгли каленым железом слова того паренька, сказанные ему перед самым отъездом:

— Это ведь тебя Санек под раздачу подставил, — бухнул он тогда, как в трубу, пожимая на прощание руку. — Перед тем, как Хлыст сел к нему в машину, он сказал всем, кто стоял у подъезда, что ты уже на точке с клиентом и деньги должны быть уже у тебя…

Может быть, Тимур и прожил бы с этим гнетущим чувством всю оставшуюся жизнь, но случилось неожиданное — заболела Ниночка.

Дигноз, поставленный ей столичными светилами медицины, не оставлял никакой надежды на выздоровление. Но этот удар судьбы она вынесла стойко. Поглаживая вздрагивающие от слез плечи Тимура, она приговаривала:

— Ну что ты, Тимочка! Не надо так убиваться! Я же не последняя женщина на Земле…

— Мне никто больше не нужен! Слышишь, никто! — рыдал он, совершенно не кривя душой. Прожив с этой замечательной женщиной более десяти лет, Тимур не представлял себе и дня без нее. — Я не вижу вокруг ни одной женщины! Для меня только ты одна…

Удивительное дело! Больна была Ниночка, а утешать и ставить на ноги пришлось Тимура.

Поначалу он запил, перестал ходить на фирму, забросив дела. А затем сделался вдруг агрессивно-мрачным, приводя в трепет весь подчиненный персонал Ценой неимоверных усилий ей удалось вернуть его к прежней жизни, не дав забыться и потеряться в своем горе.

Этим и жила Нина последние дни своей жизни, угасая буквально на глазах.

За два часа до смерти она позвала Тимура и, усадив на стул перед собой, слабым голосом произнесла:

— Прости меня, Тимочка! Прости, если сделала тебе когда-нибудь больно…

— Чтo ты, милая! — тихо выдохнул он, целуя ее невесомую руку, с замиранием сердца почувствовав, что она с ним прощается. — Ты самое лучшее, что со мной случилось в этой жизни! Всю оставшуюся я буду помнить о тебе, буду думать только о тебе!..

— Нет, — покачала головой Ниночка. — Именно об этом я и хотела тебя попросить…

Не замыкайся в своем горе. Жизнь так хороша!

Даже когда тебе невыносимо больно и тоскливо — жизнь все равно прекрасна! Я только сейчас поняла это…

Не выдержав, Тимур зарыдал. Упав на колени перед больничной койкой, он обнял худенькое тело жены и спрятал лицо в ее ладонях.

— Не надо плакать, любимый, — сквозь слезы и боль попыталась улыбнуться Ниночка. — Я хочу уйти со спокойным сердцем! Я так люблю тебя!

Ценой невероятных усилий он взял себя в руки и даже попытался шутить:

— Ты займи там мне место рядом с собой, я скоро приду к тебе…

— Нет! Ты будешь жить очень долго, — кротко улыбнулась она. — У тебя еще очень много нерешенных проблем на земле.

На мгновение она замолчала, и по судороге, исказившей черты ее лица, Тимур понял, что каждое слово дается ей с огромным трудом.

— Обещай мне! — тихо попросила она. — Обещай мне выполнить две просьбы…

— Я сделаю все! Все, что ты пожелаешь, даже если это будет невозможно! — с пылом воскликнул он.

— Обещай мне найти того мерзавца, который тебя подставил. Хотя я отчасти и благодарна ему за встречу с тобой, но так жить ты больше не можешь. Обещай мне!

— Я сделаю это! — твердо сказал Тимур. — Даже если этому мне придется посвятить всю оставшуюся жизнь!

— И еще…

— Что, милая? Говори, я прошу тебя!

— Обещай мне, что у тебя будет сын! Такой же кареглазый, темноволосый красавец, как его отец!

— Но…

— Обещай мне, я прошу!

— Хорошо, у меня будет сын, — склонил голову Тимур.

С ее уходом оборвалась последняя связующая нить со счастливой безоблачной жизнью.

Он стал избегать людей, с головой ушел в работу, попутно начиная предпринимать попытки разыскать канувшего в безвестность вероломного дружка. В том, что тот не погиб, Тимур не сомневался ни одной минуты.

За два года поисков у него накопилось множество сведений о похожих людях, но ни один из них не был Александром Минаковым. Однако, несмотря на очередную неудачу, он предпринимал попытку за попыткой, следуя обещанию, данному у смертного одра любимой женщине.

Сложнее оказалось воплотить в жизнь второе обещание.

Жаждущие женщины, окружившие вниманием обеспеченного вдовца, казались ему то алчными, то глупыми, то и вовсе шлюхами.

Один раз он, правда, едва не женился на дочери своего компаньона. Дело даже дошло до обручальных колец и подвенечного платья, но, узнав о том, что его нареченная не может иметь детей, Тимур расторг помолвку.

Глава 13

— Ты первая женщина, Анна, на кого я смог после Нины посмотреть с нежностью, — произнес Тимур, закончив свой рассказ.

— Очевидно, я должна быть польщена, — фыркнула я, стараясь не выдать истинных чувств, леденящим вихрем промчавшихся внутри меня.

— Не надо над этим смеяться, — укоризненно покачал он головой. — Для меня все это очень серьезно… Намного серьезнее, чем ты можешь себе представить.

— Хватит лирики, — резко оборвала я его, может быть, намного резче, чем мне того хотелось бы. — Как ты оказался в нашем городе?

— Во время предпринимаемых поисков один из нанятых мною частных детективов показал фотографию мужчины, в котором я без труда узнал того парня, который помог мне укрыться от мести Хлыста. Я написал ему, он ответил. Меня заинтересовали некоторые детали переписки, и я переехал сюда. К тому же мне хотелось быть подальше от того места, где все напоминало о жене…

— Как звали того мужчину, который тебя подставил? — спросила я, почти уверенная в том, чье имя он назовет.

— Виктор… — не обманул Тимур моих ожиданий. — Его звали Виктор. И он муж твоей подруги…

Я опустила голову и мысленно прокрутила в голове все только что услышанное. Мое внутреннее "я" двоилось, внося в душу жуткое смятение. Я не знала, что для меня страшнее в данной ситуации: поверить в то, что он говорит правду, или поверить в то, что он лжет. Горечь в моей душе переплелась с надеждой, норовя выплеснуться наружу непредсказуемыми эмоциями. Поэтому я сочла за лучшее взять себя в руки и направить все свои силы на то, чтобы довести это дело до конца…

* * *

Минуло два часа с того момента, как я обнаружила раненого Тимура на своем балконе.

После тяжелой, изнурительной беседы, невзирая на черный кофе, который он непрерывно поглощал чашку за чашкой, слабость сморила его, и он уснул прямо в кресле. Я накрыла его шерстяным пледом и пошла в спальню переодеваться.

До того времени, как он очнется, мне необходимо было все успеть.

Непогода на улице к тому часу напоминала кадры из передачи «Катастрофы недели». Ветер сыпал струями дождя, норовившими разбить оконное стекло, лужи у подъезда превратились в маленькие озерца, покрывающиеся сизой рябью под ураганными порывами. И весь этот природный хаос озвучивался оглушительными громовыми раскатами с подсвечиванием непрекращающихся вспышек молний.

Я долго рылась в шкафу и наконец достала старенький спортивный комбинезон. В годы студенчества он надежно служил мне в альпинистских походах. Я надеялась, что он не подведет меня и сейчас. На ноги натянула резиновые сапожки. Повертев в руках фонарь, которым собиралась светить себе в темноте, я передумала его брать с собой и положила на место. При таких всполохах не разглядит разве что слепой.

Дверь подъезда жалобно поскрипывала под порывистым ветром, словно предостерегая от необдуманных действий, но остановить меня в тот час не смогли бы никакие силы небесные.

Опасливо бросив взгляд по сторонам, я натянула капюшон, застегнула молнию до самого подбородка и пошла, не разбирая дороги, туда, откуда должен был начаться путь к торжеству справедливости.

— Каждый должен получить то, что заслуживает! — исступленно бормотала я, подбадривая себя подобным образом. — Когда-то все это должно было закончиться, так пусть это случится именно сейчас!..

Сказать, что мне было страшно в тот момент, значило бы сильно приуменьшить правду. Мне было жутко до дикости. И дело было не только в темноте и разыгравшейся стихии, обрушившейся на наш город. Перед глазами всплывали видения обезображенного трупа Михаила и молодого паренька, найденного нами с Лизой в зарослях крапивы. Я вполне отдавала себе отчет, что очень сильно рискую, но пути назад не было.

— Сейчас или никогда! Сейчас или никогда! — едва не плача, снова и снова повторяла я, пробираясь по дебрям нашей окраины. — В этой истории не хватает лишь малюсенькой точки, чтобы я окончательно убедилась…

— Эй! Куда гребешь?! — раздался грубый окрик, заставивший меня присесть от неожиданности. — Остановись, кому сказано!

Я послушно притормозила и стала ждать дальнейших указаний. Они не заставили себя долго ждать. Посветив мне в лицо фонариком, мужчина, без намеков на какую-либо любезность, предложил:

— Может, пройдемся?

— Может, и пройдемся, — согласилась я и вошла под козырек подъезда. — Подожди минутку…

Достав из внутреннего кармана, застегивающегося на молнию, сухой носовой платок, я отерла им лицо и сказала:

— Веди, я готова…

Малик сидел на диване, по-турецки поджав под себя ноги, в окружении трех полуголых девиц. Их ноги, руки, груди так переплелись, что барышни напоминали сиамских близнецов. И если бы не различие в их разукрашенных физиономиях, то ощущение было бы полным.

— Пришла, значит, — хмыкнул Малик, окинув меня взглядом с головы до ног. — А не в падлу к таким уркам судье приходить?..

— Может, и так, но у меня нет выбора и очень мало времени, — судорожно сглотнула я. — Каждый просроченный час, может стоить жизни одному человеку.

— Ну, ну, проходи, садись, коли пришла, — Малик что-то невнятно бормотнул стоящему " поодаль парню, тот исчез и через мгновение появился, неся в руках стул с плюшевым сиденьем. — Присаживайся, не побрезгуй…

Девицы захихикали и зашевелили конечностями, при этом они настолько сильно смахивали на гигантского спрута с тремя головами, что я невольно усмехнулась.

— Чего радуешься? — быстро среагировал Малик. — Телки мои не нравятся? Зря… Они молодцы… Могут и тебе приятность доставить.

Не хочешь?

— Нет, спасибо, — поспешила я отказаться от сомнительного удовольствия и сразу без переходов бухнула:

— Я слышала, что твоего человека в СИЗО держат по подозрению в убийстве.

— Допустим, а что? — Он хищно прищурился и, опершись ладонями на согнутые колени, подался вперед — сходство его при этом с далеким предком-завоевателем было поразительным.

— Я знаю, что он не убивал того паренька, — начала я осторожно. — И не хочу, чтобы его осудили за преступление, которого он не совершал.

— Он за свою жизнь много чего натворил, так что судимостью больше, судимостью меньше — какая разница… — философски изрек Малик, лишая меня последнего шанса убедить его.

— Послушай! — Резко вскочив со стула, я принялась нервно ходить взад-вперед по комнате. — Давай заключим сделку: я помогаю вызволить твоего парня, а ты называешь мне имя человека, совершившего убийство. Идет?

— Нет, не идет. Считай, ты зря проделала такой путь по темноте да еще в грозу. Я ничего тебе не скажу…

С этими словами он отвернулся от меня и, сдернув с одной из девиц остатки одежды, стащил ее с дивана, поставив на четвереньки перед собой. Дабы не быть свидетелем столь гнусного зрелища, я поспешила удалиться.

Буря на улице начала стихать, сея мелкой изморосью. Я опять натянула капюшон и совсем уже было собралась выйти под дождь, когда меня кто-то осторожно тронул сзади за плечо. Я оглянулась и наткнулась взглядом на сумрачного вида молодого мужчину с маленькой серьгой в правом ухе.

— А ты в натуре можешь Сивого освободить? — сипло спросил он.

— Если мне удастся доказать и, главное, найти истинного убийцу, то да… — стараясь быть убедительной, ответила я.

— Сивый все видел. Пришел, рассказал Малику, но был под парами, и никто ему не поверил. — Мужчина переступил с ноги на ногу. — Никто, кроме меня.

— А кто он вам? — невольно вырвался у меня вопрос, и я тут же пожалела о своем любопытстве, потому что мужчина печально выдохнул:

— Он мой.., бойфренд… Мне плохо без него…

— Понятно, — быстро среагировав, я поспешила направить его мысли в нужное русло. — Так кого он видел в ту ночь?!

Мужчина мгновение посопел, потеребил серьгу в мочке уха и без лишних заморочек произнес имя того, кто однажды перечеркнул все мои мечты о счастье.

* * *

— Сергей Иванович! — едва не плакала я, битых полчаса убеждая настырного, жаждущего мести бандита прислушаться к моим словам. — Я клянусь вам, что это именно так!

— Ишь ты! — злобно оскалился тот. — Тимку взялась защищать. Чем уж он тебя так взял? В постели, что ли, хорош или слова сладкие говорить умеет?

— Прекратите! — Не выдержав его тона, я изо всех сил шарахнула кулаком по столу. — Ненависть лишила вас зрения и проницательности, но если вы пристрелите его, то тем самым не отомстите за своего брата! Как раз напротив.., дадите еще один повод для торжества истинному убийце!

— Мне говорили, что ты была неплохим адвокатом, — задумчиво произнес Хлобыстов. — Как говорили и то, что ты никогда не бралась за дела, если вина подсудимого была очевидна…

— Да! — с пылом воскликнула я, интуитивно почувствовав, что лед, наконец-то, тронулся. — Я не стала бы защищать его, если бы не была уверена в его невиновности!

— Странный вы народ — бабы! — заухмылялся Сергей Иванович. — То сдаешь мне его со всеми потрохами, то со слезой прощение ему вымаливаешь… Пойми вас, попробуй…

Влюбилась, что ли?

Этот самый вопрос мне неплохо было бы задать и самой себе, но времени для анализа своих чувств сейчас не оставалось: мне необходимо было все успеть.

— Ладно, — миролюбиво протянул он. Расслабься, водочки вон выпей, промокла вся.

— Ну так как? — подалась я вперед, машинально принимая в руки протянутый стакан с «Кремлевской» — Вы не тронете его?! Он же не виноват, поймите…

— Не дави на меня, — повысил голос Хлобыстов и чуть тише добавил:

— Я этого не люблю. А над остальным подумаю… Хотя парень скользкий! Уйти так ловко!..

Хлобыстов принялся что-то бормотать себе под нос, сложив пальцы рук домиком и уставив немигающий взгляд в сторону темнеющего окна. Поняв, что в данной ситуации лучше набраться терпения и помолчать, я залпом выпила предложенную водку и потянулась за бутербродом.

Удивительно, когда менее часа назад я ворвалась в административный корпус ресторана и, минуя охрану, влетела в кабинет Хлобыстова, мой взгляд, затуманенный тревогой, не остановился ни на роскоши убранства, ни на хлебосольности накрытого стола. Только сейчас мне в полной мере удалось оценить по достоинству и первое и второе.

Помпезная дорогая мебель, тяжелые портьеры на окнах, стены, обтянутые мерцающим шелковым штофом, все это было бы кричащим и гнетущим, если бы не стильные светильники по углам и не множество гравюр на стенах. Диковинное переплетение этих двух, казалось бы, несовместимых направлений создавали атмосферу богатства, легкости и уюта.

Накрытый к ужину стол, который я теперь внимательно рассмотрела, особой изысканностью блюд не отличался, но дымящаяся горка раков, масса всевозможных бутербродов, мясных и рыбных ассорти вкупе с разноцветной икрой могли насытить и взыскательного гурмана.

— Ты закусывай, закусывай, — подбадривал Хлобыстов, заметив, что моя рука с вилкой нерешительно застыла над тарелкой с отварными языками. — Ты уж извини, Анна Михайловна, что я тебе «тыкаю». Ситуация такая, сама понимаешь, не до субординации.

— Ничего, я понимаю, — кивнула я ему с набитым ртом. — Сейчас посижу немного и пойду, мне только нужно дождаться вашего решения…

Он молча пожевал губами и нехотя произнес:

— Хорошо… Я сделаю так, как ты просишь, но у тебя всего два дня…

— То есть?!

— У тебя два дня для того, чтобы представить мне истинного убийцу моего брата, если тот, кого ты так рьяно защищаешь, таковым не является. Затем мои действия, как это вы любите повторять, выйдут из-под контроля вашей юрисдикции… — Увидев проблеск возмущения в моих глазах, Хлобыстов жестко добавил:

— Ты меня не пугай властью своей! Мы тут с тобой один на один, без свидетелей. Доказать ты ничего не сможешь. Да и если Тимку твоего потом на помойке найдут с переломанными костями, следов, ведущих ко мне, тоже не обнаружите, пригласи хоть Интерпол для расследования.

Я застыла немым изваянием и не находила слов для возмущения: этот человек, ступивший много лет назад на зыбкую почву сомнительного благополучия, был прав. Все слова, сказанные мною и им в приватной беседе, ни один следователь к делу не пришьет по той простой причине, что вряд ли Хлысту захочется их когда-нибудь где-нибудь повторить.

— А если я его не найду? — пролепетала я, немного справившись с растерянностью.

— Твои проблемы, — жестко парировал он. — Если ты его не находишь, то единственным человеком, ответственным за смерть моего брата, будет этот твой оборотень.

— А если найду?

— Я твой должник до самой смерти, — просто, без лишних слов ответил Сергей Иванович и даже попытался наградить меня подобием улыбки, но глаза его вряд ли кого-нибудь обманули бы.

Отерев руки салфеткой, я встала со своего места и, поблагодарив за потраченное на меня время, двинулась к двери. Но стоило мне взяться за ручку, как Хлобыстов окликнул меня:

— Анна!

— Да? — Обернувшись, я внимательно посмотрела на Сергея Ивановича и впервые со дня нашего знакомства уловила в чертах его лица что-то, похожее на сочувствие.

— Береги себя!.. — тихо молвил он и отвернулся.

Я притворила за собой дверь в его кабинет и на негнущихся ногах пошла по длинному коридору, устланному пушистой ковровой дорожкой. Не знаю, то ли проблеск сострадания со стороны этого матерого бандита возымел свое действие, то ли эмоциональная усталость последних дней, жуткой тяжестью давившая на плечи, но мне отчего-то стало жутко жаль себя.

В какой-то момент захотелось бросить все ко всем чертям, прыгнуть в поезд и мчаться в далекий провинциальный городишко, туда, где коротают долгие зимние вечера за чашкой чая мои родители. До звона в ушах захотелось услышать ласковое мамино: «Аннушка!» — и, уткнув голову в родные колени, по-детски разреветься…

Но до мамы было далековато, а вот слезы были совсем рядом. Усевшись на ступеньку лестничного пролета, соединявшую первый и второй этажи, я обняла прутья перил и расплакалась.

Что мне было делать дальше, куда идти, где искать мерзавца, чьи руки были по локоть обагрены кровью невинных? Эти вопросы выскакивали сами собой, заставляя чувствовать себя с каждой минутой все более несчастной. И неизвестно, сколь долго продолжался бы этот процесс, не явись мне в ту минуту спасение в облике непутевой соседки Елизаветы.

Сначала взору моему предстала замысловатая прическа, слепленная из белокурых локонов, скрученных жгутами Затем едва прикрытая грудь, в ложбинке которой перекатывался удивительной чистоты камень, что навело меня на подозрения, что Лизка сейчас в фаворе. Ну, а в завершение ее восхождения с первого этажа моему вниманию были представлены длинные стройные ноги, обтянутые маленьким клочком переливающегося бирюзой шелка.

— Анна?! — Лизка вытаращила на меня глаза и сама себе ответила:

— Анна! Что ты здесь делаешь?!

— Не волнуйся, конкуренции тебе не составлю, — попыталась я пошутить и принялась утирать мокрое лицо. — Подрабатываешь?..

— Чушь какая! — попыталась она оскорбиться, но тут же передумала, уселась рядом со мной на ступеньку и доверительно зашептала:

— Представляешь, Хлыст от меня без ума!

Говорит, женюсь…

— С ума сойти! — Меня невольно передернуло, когда я представила себе Лизку в объятиях «крысиного короля».

— А чего?! Мужик при власти, при бабках.

К тому же не дурак. Знает, как в живых остаться, — Елизавета поправила лезущий кверху подол коротюсенького платья и довольно хмыкнула. — И ты знаешь, несмотря на свою не очень привлекательную внешность, он очень хорош…

— Оставь, Лизавета, — сморщилась я, останавливая ее дальнейшие откровения. Меньше всего мне хотелось сейчас слушать о том, каков Сергей Иванович в постели.

— Ладно, вижу тебе не до меня, — согласно кивнула она. — А чего вообще приходила-то?

— Дела, — уклончиво ответила я и следом за ней поднялась со ступенек.

Лизка процокала каблучками вверх по ступеням, но неожиданно остановилась и свесила голову над перилами.

— Анна, — позвала она.

— Чего? — устало спросила я, задрав подбородок.

— Я совсем забыла тебе сказать… Помнишь, я говорила, что видела твою подругу на вокзале с железнодорожным билетом в руках?

— Помню, ну и?.. — сразу насторожилась я.

— Моя хорошая знакомая работает в билетной кассе. Так вот, она ее неплохо знает.

Когда-то строила гараж и обращалась к подруге твоей за какими-то стройматериалами…

— А покороче нельзя? — перебила я ее на полуслове. — Меня не интересует одиссея строительства гаража твоей приятельницы.

— Понятно, но я к чему это говорю-то? — Лизка нетерпеливо облизала нижнюю губу. — Она сказала, что подружка твоя ездит в Частые Дубравы.

— В Частые Дубравы? — машинально переспросила я. — А ты ничего не путаешь?

— Ань, я сегодня не пила. Зинка так и сказала: Антонина, говорит, раза три у меня билет туда покупала и всегда один. Она ее спрашивает, где муж-то твой? А та говорит, мол, муж тютю, нету мужа…

Лизка еще что-то говорила мне вслед, но я ее уже не слушала.

«Частые Дубравы… Частые Дубравы…» — раз за разом повторяла я, силясь вспомнить, что же так смутило меня в названии этого довольно-таки отдаленного от нашей области поселка. Что-то было связано с этим местечком…

Стоп! Так и есть!

Однажды на отдыхе, когда мы загорали с мужьями на пляже, Антонина, лежа на животе и уткнувшись носом в махровое полотенце, в полудреме пробормотала:

— Моталась тут по командировкам и на местечко одно набрела. Местечко просто прелесть…

— Какое местечко? — не сразу поняла я, разморенная солнцем и ласковым прикосновением пальцев Тимура к моей спине.

— Частые Дубравы называется-… — сонно ответила Тонька. — Место просто сказочное…

Тишина, уединение.

— С каких это пор тебе уединения захотелось? — встрял Тимур, медленно перемещая пальцы по моему позвоночнику. — Ты же без людей не можешь.

— Так-то оно так, да может наступить такой момент, когда мне захочется укрыться от всего мира. Так вот, лучшего места не найти…

Вся эта сцена, занявшая минут пять-семь, мелькнула в памяти за какие-то доли секунды.

В голове сразу что-то щелкнуло и завертелось.

Имена, события, даты мгновенно расположились в хронологической последовательности.

Все сразу обрело предельную ясность, внося в душу ни с чем не сравнимое облегчение. Единственно, что отравляло мне жизнь в этот момент, так это то, как вероломно была использована моя природная доверчивость.

Глава 14

— Алло! Кто это? — глухо пробормотал Семен Алексеевич, затем прокашлялся куда-то в сторону и уже более твердо сказал:

— Говорите, я слушаю!

— Семен Алексеевич, добрый вечер, это я, — виновато шмыгнула я носом и примолкла в ожидании гневных восклицаний.

Но вопреки ожидаемому, шеф остался спокойным. Несколько секунд он шумно дышал в трубку, последовало даже что-то, напоминающее короткий смешок, а затем с легкой долей укоризны он произнес:

— Эх, Аннушка! Скорее уже доброй ночи!

Час-то уже какой… Как ты? Как здоровье? Все нормально? Откуда звонишь? Хотя о чем я спрашиваю, в такой час, в такую погоду из дома выйдет разве что сумасшедший…

— Я именно таковой и являюсь, — стараясь казаться беззаботной, лаконично ответила я на град его вопросов. — Со мной все в порядке, со здоровьем тоже, а звоню я с вокзала…

— Что?! — По интонации было заметно, что шеф удивлен. — И можно узнать, куда ты собралась?

— В Частые Дубравы. Мой поезд через сорок пять минут. Выслушайте меня, Семен Алексеевич.., пожалуйста.

Я набрала полную грудь воздуха и принялась тараторить в трубку, поэтапно выкладывая свой дерзкий план.

Многое из сказанного он не понял, потому что то и дело заставлял меня возвращаться к началу рассказа. Семен Алексеевич перебивал меня в самых неподходящих местах, отчего рассказ мой получился скомканным и сумбурным.

— Вы поняли? — закончила я вопросом свое повествование.

— Единственное, что я понял, так это то, что ты снова суешь свою голову в петлю! — Глухое рокотание, нарастающее в голосе шефа, свидетельствовало о том, что он в гневе. — Тебе Михаила твоего мало? Куда-то ведь он ездил?! А вернувшись, нашел смерть! В общем, так! Сидишь на вокзале и ждешь меня!

Я звоню, куда следует, и уж если тебе всерьез приспичило, поедем в эти твои Чертовы Дубравы…

— Частые, — поправила я.

— Пусть Частые. Но одной тебе там делать нечего. Сиди и жди! Я постараюсь поскорее все организовать. Минут через двадцать подъедем.

Но то ли организаторских способностей моего шефа оказалось недостаточно, то ли сыграл свою роль поздний час, но ни через двадцать, ни через тридцать, ни даже через сорок минут никто не подъехал. В растерянности оглядываясь по сторонам, я стояла на пустующем ночном перроне и молила провидение смилостивиться надо мной и остановить меня от необдуманных поступков.

Ничего не получилось.

Стоило только поезду подкатить к платформе, как я тут же вскочила на подножку вагона и решительными шагами зашагала к своему купе.

Ехать было часа четыре, но упрямая контролерша в билетной кассе и слушать ничего не хотела и минут пять мне твердила, что билеты в общий и плацкартный вагоны проданы.

Решив, что спорить с невыспавшимся билетером еще то занятие, я молча выложила деньги и в результате оказалась в обществе двух жутко храпящих мужиков.

Занимали они обе нижние полки и, свесив мускулистые руки в разные стороны, лишали меня возможности даже подойти к окошку.

Вполголоса чертыхнувшись, я скинула с ног резиновые сапожки и полезла наверх.

Фрамуга окна была приоткрыта, наполняя купе бодрящей свежестью. Я приподняла штору, высунула нос наружу с тем, чтобы глотнуть свежего воздуха, и в этот самый момент увидела своего шефа.

Невзирая на преклонный возраст, Семен Алексеевич влетел на перрон едва ли не бегом.

Внимательно оглядев все, досягаемое взгляду, он быстрыми шагами пошел вдоль состава.

И вот в тот самый момент, когда до моего окна ему оставалась всего какая-то пара метров и когда я совсем уже было собралась соскочить с верхней полки и кинуться вон из купе, вагон резко дернулся и плавно покатил по рельсам.

* * *

Станция Частые Дубравы тонула в предрассветном тумане. Старинное здание вокзала уродливо выглядывало обшарпанными углами из молочной пелены, плотно окутавшей все вокруг. Чуть в стороне угадывалась неизвестно в каком столетии выстроенная колокольня, пик которой пропадал где-то далеко вверху.

Зябко поежившись от утренней промозглости, я опасливо заозиралась, пытаясь понять, в каком же направлении мне дальше двигаться. Заспанный проводник на ступеньках вагона смерил меня недобрым взглядом, отсекая всякое желание задавать ему вопросы, и выкинул правую руку с желтым флажком вверх.

Тепловоз тоненько свистнул и оставил меня в полнейшем одиночестве на чисто выметенной посадочной платформе. И тут же вязкая тишина опустилась на привокзальную площадь, если можно было так назвать заасфальтированный участок размером пятнадцать на пять метров.

Я обошла кругом здание вокзала, но никаких намеков на дорогу или тропинку, ведущую к поселку, не обнаружила. Складывалось впечатление, что эта станция существует обособленно от внешнего мира. Постояв немного в раздумье, я решительно дернула за большую деревянную ручку входной двери и через мгновенье переступила порог этого древнего строения. Внутри вокзал оказался ничуть не лучше, чем снаружи. И несмотря на то что все вокруг дышало чистотой, убогости и разрушения это скрыть не могло. Деревянные скамьи вдоль покрытых плесенью стен почти пустовали. На билетной кассе, единственной на все помещение, красовалась надпись: «Закрыто», сделанная чьей-то неаккуратной рукой. Выщербленная плитка пола, казалось, крошится прямо под моими ногами.

Из всех посетителей, кроме меня, здесь находилась ветхая старушка с большой плетеной корзинкой, наполненной доверху крупными куриными яйцами, да мужчина, свернувшийся клубком возле дальней стены у окна.

— Бабуля, — как можно приветливее улыбнулась я старой женщине. — Вы не подскажете, как пройти к поселку?

— Чего, милая? — Бабка приложила ладонь к уху и вся подалась вперед.

— Как пройти к поселку? — прокричала я ей в самое ухо, согнувшись почти вдвое.

— А-а-а, так нету сейчас дороги-то, — прошамкала она беззубым ртом. — Размыло ее, дорогу-то.

— — А как же вы сюда попали?

— А я с вечеру до дождя и поспела, а в дождь — все, не пройдешь, по пупок провалишься.

Перспектива провалиться в холодную грязную воду, да еще по самый пупок, меня, конечно же, не устраивала, поэтому я уселась рядом с бабушкой на скамейку и принялась ее дотошно расспрашивать об окольных путях. Такие, конечно же, существовали, но, по ее словам, нормальный человек туда и не сунется.

Одна дорога делала крюк в пять километров, и мне надлежало бы тогда выходить на соседней станции, а не здесь. А вторая шла через болото. Нет, там не было опасных мест в виде замаскированных лишаем трясин, поджидающих незадачливых путников. Там пролегала хорошо протоптанная широкая тропинка, которая не исчезала неожиданно за очередной кочкой, а вела, не сворачивая, прямо к поселку. Но идти там опасно…

— Почему? — недоуменно прокричала я старушке на ухо.

— Потому что страшные вещи там происходят! — Бабуся прищурила подслеповатые глаза и принялась рассказывать мне жутковатые истории о пропавших без вести людях и о страшных криках, раздающихся по ночам с той округи. — Наши там не ходят… Давно уж… С тех самых пор, как Акулинкина дочка там сгинула…

Я послушала еще немного ужастиков на дорожку и, тепло попрощавшись со словоохотливой бабуськой, вышла на улицу.

Солнце к тому времени достаточно высоко поднялось над горизонтом, но справиться с туманом ему пока не удавалось: он по-прежнему мягко устилал землю. А когда я нашла нужную тропку и вошла под сень чахлых берез и осин, произрастающих на кочках, то он и вовсе сгустился до осязаемости.

— Спаси меня, господи! — суеверно пробормотала я, мгновенно испытав симпатию к верующим людям, находящим себе утешение в молитве. — И прости!..

Между тем тропинка все дальше и дальше уводила меня в глубь болота. Свет раннего утра сюда почти не попадал, а вкупе с туманом сумерки вокруг были едва ли не ночные.

Я медленно пробиралась по утоптанной тропе в надежде побыстрее увидеть проблески света. Сказать, что мне было страшно в тот момент, значило ничего не сказать. Жуть накатывала волнами, вызывая приступы дурноты А когда сзади я отчетливо услышала чьи-то шаги, то волосы сами собой зашевелились на моей голове.

Человек шел так же, как и я, осторожно нащупывая дорогу. Он, кажется, не собирался сокращать расстояние между нами, как не собирался и отставать. Но ни то, ни другое меня в данный момент утешить не могло.

«А вернувшись, нашел смерть!..» — всплыли в памяти слова моего шефа.

По всему выходило, что с возвращением у меня могут возникнуть проблемы. Как назло, в голову полезли предостережения старой женщины, нашептавшей мне страшные истории о блуждающих душах умерших.

«Мамочки!» — жалобно пискнуло что-то внутри меня, и я, как подстегнутая, полетела стрелой вперед — туда, откуда забрезжили проблески раннего утра.

Я не помнила, как преодолела последние метры пути, не помнила, как мчалась через поле, засеянное гречихой. Лишь споткнувшись о какую-то кочку и кубарем скатившись в глубокий овраг, я смогла наконец затаиться и немного перевести дыхание.

Преследователь появился на кромке глубокой ямы, поросшей густой травой, минут через пять. Не рискнув спуститься вниз, он несколько раз обошел овраг по периметру, то и дело останавливаясь и внимательно вглядываясь в глубь его, но отыскать меня в густых зарослях глухой крапивы он мог, разве что наступив на меня ногой.

Я лежала, плотно прижавшись спиной к земле, и слышала стук собственного сердца.

Казалось, что угольчатые листья, плотно сомкнувшиеся надо мной, вибрируют от того, как кровь толчками бьется в мою грудь.

Разглядеть лица преследовавшего меня человека я так и не смогла. Мне была видна лишь кромка его обтрепанных джинсовых штанин да стоптанные кроссовки. Именно в такое одеяние был облачен притворившийся спящим мужчина на вокзальной скамье.

Хотелось мне того или нет, но понемногу я проникалась верой в то, что на этой тропе, пролегающей по болоту, время от времени случаются жуткие вещи.

Мужчина, побродив еще немного, ушел.

Сначала я отчетливо слышала его шаги, когда же они начали стихать, я осторожно выбралась из своего укрытия, полезла наверх и украдкой выглянула из оврага.

Он шагал, не оглядываясь, в сторону поселка, дома которого уже угадывались в постепенно рассеивающемся тумане. Был он высок и немного сутуловат. Вот, впрочем, и все, что мне удалось разглядеть. Бесформенная штормовка с надвинутым на голову капюшоном лишала возможности рассмотреть его более детально.

Дождавшись, когда мужчина скроется из вида, я вылезла из оврага и отправилась совсем в другую сторону, намереваясь войти в поселок с северной стороны. Но там мне путь преградила гигантских размеров лужа, о которой, очевидно, и предупреждала меня бабуся. Сунув туда ногу в резиновом сапоге, я пару раз провалилась едва ли не по колено, поэтому оставила эту безумную затею и сочла за лучшее пойти вдоль огородов.

Плотный ряд лозинок, отгораживающий дома от приусадебных участков, надежно укрывал меня от любопытных взглядов. Но в одном месте я все же наткнулась на стороннего наблюдателя…

Паренек гнал коз. Десятка полтора животных резво бежали в сторону выгона, который оказался тут же, позади огородов. Завидев меня, он деловито стегнул кнутом, подгоняя отставших молоденьких козочек, и, уперев руки в бока, с приветливой улыбкой произнес:

— Здравствуйте вам! Чьи будете?

— Здравствуй, — ответила я ему такой же улыбкой. — Я приезжая. Подругу ищу. Не поможешь?

Паренек сделал серьезное лицо, деловито порылся в огромных карманах дедовского пиджака и, достав оттуда пачку «Примы», предложил:

— Давайте присядем…

Я опустилась на сброшенный с плеч пастуха пиджак и, поджав ноги, с интересом принялась разглядывать подростка.

Было ему лет тринадцать, не больше — крупные конопушки на крыльях носа, обгрызанные ногти на пальцах рук да выцветший чуб давно немытых волос…

— Меня Петром зовут, — представился он, заметив интерес с моей стороны. — А вас?

— А меня Анной, — протянула я ему раскрытую ладонь. — Будем знакомы.

Он растерянно перевел взгляд с моих наманикюренных пальцев на свою заскорузлую ладошку и, опасливо пожав их, виновато пробормотал:

— Вчера уснул быстро, даже не умылся…

— Ничего, бывает, — поспешила я не заметить неловкости. — Мне вот тоже со вчерашнего вечера не удалось переодеться, не то что руки вымыть…

Петька посмотрел на меня с благодарностью, и в его взгляде я прочла, что он готов мне служить верой и правдой, по крайней мере ближайшие сто лет.

— Много дачников у вас в это лето? — осторожно начала я, не зная, как приступить к детальному допросу.

— Есть малость, — сплюнул он сквозь зубы. — Все больше москвичи. И чего в такую глушь едут? У нас тут электричество и то не всегда бывает.

— Ну… Им, наверное, интересно друг с другом общаться, ходить в гости…

— Скажете тоже! — фыркнул Петр. — Их из дома не выгонишь. Спать чем свет ложатся.

А что за подруга тут у вас?

— Да я не знаю точно — здесь ли она?

— Как звать?

— Антонина… Красивая такая, высокая…

Волосы вот так вот убирает. — Я изобразила руками излюбленную форму Тонькиной прически.

— Есть такая, — убежденно кивнул Петр. — Ходит еще так, словно по воде плывет, как бабка моя скажет. Дом она тут купила год назад. Все строители там работали. Красотищу навели ужас какую! И в дому у нее, бабы говаривают, словно во дворце! А строитель потом один так и остался.

— Что, прямо в доме с ней живет?

— Да я не знаю, — замялся паренек. — Она одна, вроде бы… Да бабы болтают, что по ночам к ней кто-то шастает. А я так думаю: кому же, как не ему. Он и дом недалеко от нее себе купил. Ничего себе, крепкий еще пятистенок. Задешево купил. Подлатал немного…

— А как зовут строителя?

— Витькой, что ли, — почесал макушку Петр. — Не помню точно, но, кажется, Витька…

— Понятно… А покажи мне, в какой стороне дом Антонины, — попросила я паренька, поднимаясь с земли.

Петька поднялся вместе со мной и принялся в деталях объяснять путь.

Мы тепло распрощались, и я пошла той же дорогой, какой шла ранее. По его словам, она должна была меня вывести именно туда, куда я усиленно стремилась попасть.

* * *

Дом Антонины стоял обособленно от остальных поселковых построек. Добротный сруб, обшитый дранкой и аккуратно оштукатуренный, красовался нежно-лимонным цветом стен и ослепительно белыми наличниками.

Окна, расположенные все на одной, юго-западной стороне дома, смотрели на великолепное озеро, по берегам поросшее осокой.

Входная дверь была чуть приоткрыта, и оттуда несло запахом жареного мяса и лука. По палисаднику, засаженному астрами и георгинами, деловито расхаживали куры, ковыряя лапками влажную землю.

В общем, все как и у всех. Те же самые грабли у раскрытого сарая, те же самые трехлитровые банки, развешенные на штакетнике донышками кверху. Почти то же самое я только что видела у дома так называемого Виктора, на который указал мне парнишка. С тою лишь разницей, что двор его был ко всему прочему завален наколотыми дровами.

Видела я и самого Виктора, который оказался совсем не тем Виктором, которого я ожидала здесь увидеть. Тот вышел на крылечко, почесывая волосатый живот и широко зевая.

Во внешности его не было ничего такого, что могло бы завоевать мою подругу. Более того, когда он, приложив пальцы к носу, высморкался на ветер, я окончательно уверовала, что Петька ошибся.

Неожиданно внимание мое привлекло какое-то движение в окне мансарды на втором этаже. Ничего особенного, так, просто легкое колыхание шторы — это вполне мог быть и ветер, — но нервы мои отчего-то напряглись.

Я заворочалась в своем укрытии и передвинулась поближе к глухой стене дома. Развесистые кусты сирени надежно прикрывали меня от случайных свидетелей, но тем не менее я была предельно осторожна.

Наконец терпение мое было вознаграждено. Входная дверь бесшумно отворилась, и Антонина собственной персоной возникла в дверном проеме.

Несмотря на отсутствие удобств, а об этом свидетельствовали два небольших деревянных строения на краю огорода, выглядела она, как всегда, потрясно. Облегающий спортивный костюм выгодно подчеркивал все достоинства ее фигуры, гладко зачесанные назад волосы были перевязаны косынкой в тон костюму, а на ногах, трудно поверить, белоснежные кроссовки «Найк». Словно идти ей предстояло не по раскисшей деревенской дороге, обильно унавоженной коровами и свиньями, а по асфальтированному тротуару, прямиком ведущему в косметический салон.

Антонина вдохнула полной грудью, улыбнулась чему-то тайному и величаво двинулась вон со двора.

Дождавшись, когда она скроется за поворотом, я осторожно так, чтобы меня не было видно из окон ее дома, пробралась к крыльцу и тихонько отворила дверь.

Сразу с порога я попала в совершенно другую атмосферу. Все тут ласкало взгляд — и современная мебель, и пушистые ковры на полу, и дорогие ламинированные покрытия стен…

Сняв сапожки и спрятав их под одной из полок в прихожей, я обходила комнату за комнатой первого этажа, а их насчиталось ни много ни мало, аж четыре штуки, и дивилась предприимчивости Антонины. Я, конечно же, знала, что, помимо своей основной деятельности, она занимается и коммерцией, но не думала, что ее операции с ценными бумагами дают такие доходы. Во всяком случае, в ее городской квартире все было намного скромнее и дешевле. И люстра висела за полторы тысячи рублей, а не за две тысячи долларов, как в этой загородной гостиной.

Задрав голову и рассеянно вглядываясь в мерцание хрустальных подвесок под потолком, я вспомнила, как однажды, почти год назад, мы с ней прогуливались по набережной и случайно забрели в магазин «Энергия». Проплутав между прилавками, мы остановились именно около этой люстры, пораженные ее великолепием.

— Красотища какая! — выдохнула я тогда, не в силах справиться с восхищением.

— Ты на цену посмотри, — осадила тогда Тонька мои восторги. — За эти деньги тачку приличную можно купить.

Вот тебе и пожалуйста! И тачку я углядела в глубине сада не отечественного производства, и люстра красовалась в окружении картин в дорогих рамах, и много чего еще интересного углядел мой внимательный взгляд.

«Вот тебе и Тонька! — покачала я головой, направляясь в прихожую, откуда вела лестница на второй этаж. — Воистину женщина-загадка!»

Быстро преодолев два лестничных пролета, я очутилась на крохотной верхней площадке, откуда вела всего одна дверь.

На мгновение я остановилась, чтобы восстановить дыхание, и осторожно потянула за ручку.

Это была спальня. Почти всю ширину небольшой комнаты занимала огромная кровать под балдахином из нежно-розового тончайшего батиста. Толстый ковер на полу, такой, что ноги мои утопали в нем едва не по щиколотку.

В той же цветовой гамме портьеры на окне.

Словом — настоящий рай для влюбленных.

Кстати сказать, один из них сейчас и возлежал на этом сексодроме, мирно досматривая ночные сны.

Тихонько, так, чтобы не разбудить его неосторожным движением, я взяла в руки банкетку от прикроватного столика и, поставив ее в изголовье спящего мужчины, уселась на нее.

Мужчина был красив. Сильные руки были раскинуты в разные стороны, словно он желал обнять весь мир. Мирно вздымалась широкая грудь в бугрящихся мышцах. Белокурые пряди волос рассыпались по подушке и лицу, прикрывая его тонкие черты.

Почти не моргая, я смотрела на него и думала, что схожу с ума.

Неизвестно, как долго бы продлилось мое оцепенение, если бы мужчина не открыл глаза и его злобной усмешкой не спросил:

— Ну что? Рассмотрела?

— Да… — обреченно выдохнула я.

— И как тебе? — Он приподнялся и оперся локтем о подушку.

— В смысле?

— Нравлюсь? — с откровенной издевкой продолжал допрашивать он.

— Если честно, то не очень, — ответила я, не покривив душой ни на йоту.

Мой ответ привел его в легкое замешательство, но он быстро с ним справился и, откинув одеяло в сторону, встал с постели. Не стесняясь своей наготы, прошел к туалетному столику и достал из ящика пистолет.

— Как видишь, я вооружен и, как ты уже, наверное, догадалась, очень опасен…

Удивительное дело, но вид вооруженного преступника меня нисколько не напугал. Больше меня пугала возникшая в душе жуткая пустота оттого, что все мои предположения, какими чудовищными они ни казались на первый взгляд, оказались верными…

— Идем вниз, — скомандовал он, натянув на себя спортивный костюм. — Скоро вернется твоя подруга, и ее необходимо встретить.

* * *

Антонина задерживалась.

Битых полчаса мы сидели по обе стороны обеденного стола в кухне, полосуя друг друга взглядами.

Первым не выдержал Тонькин возлюбленный:

— Ты неплохо выглядишь, малышка, — пробормотал он, убирая волосы в хвост на затылке. — Гораздо лучше, чем раньше.

— Ты тоже неплохо, — не без ехидства парировала я. — Я бы сказала, очень свежо.., для покойника.

— Когда ты догадалась?

— Это имеет значение?

— Да нет… Просто из любопытства спрашиваю, насколько ты оказалась умнее окружающих?

— О чем догадалась-то? — непонимающе нахмурила я брови. — О том, что Александр Минаков и мой муж одно и то же лицо? Или о том, что на протяжении двух лет жизни со мной он трахал мою подругу? Или, может быть, о том, что он специально инсценировал свою смерть, чтобы уйти от длинных хищных рук Хлыста? Кстати, а не проще было бы бежать? И кто на этот раз сгорел в машине?..

Вместо тебя?..

— Бомжей кругом пруд пруди. Попросил посидеть типа, за тачкой присмотреть, а он и рад.., идиот! — хмыкнул «покойничек». — А бежать… Тоже ведь не выход… Сколько можно бегать? И так всю жизнь в бегах…

— Да полно тебе, Шурик! — саркастическая ухмылка скривила мой рот. — Тебе же это нравится. Уж не знаю, по какой причине. То ли любишь дергать смерть за усы, то ли с головой у тебя не все в порядке, но взять и присвоить себе имя друга, которого подставил под раздачу, а потом еще отвезти меня в его охотничий домик на отдых, это ли не проявление цинизма и аномалии в мозговых функциях?! А если сюда еще присовокупить тот факт, что, будучи «мертвым», ты разгуливал под моими окнами…

Кстати, зачем ты это делал? Скучал?..

— Заткнись, тварь! — рявкнул мой нареченный. — Не тебе судить о мотивах, хотя ты и судья. Кстати, почему ты все-таки его не посадила? Мы так старались с Тонькой все обставить, так долго планировали операцию. А ты все испортила!

— Ну, очевидно, кое-где вы все-таки просчитались… — Услышав очередное упоминание о вероломстве моей подруги, я не смогла погасить вырвавшегося тяжелого вздоха.

— Да, Тонька тебя кинула почище, чем я Тимку, — заметив мою печаль, оскалился в гаденькой улыбке Александр. — Хотя в этом мы с ней на удивление похожи…

— Рыбак рыбака, — не могла я с ним не согласиться.

— Все было хорошо, пока Тимка не объявился. И не начал все ломать.

— — Он сразу тебя узнал?

— Да нет… Хотя не знаю… Может, сначала он узнал, что я тебе изменяю с твоей лучшей подругой… А может, когда в сауне мы с ним случайно столкнулись и он увидел мой шрам на спине, который я в армии в драке заполучил. Вот сомнения у него и отпали. Мне он ничего не сказал, а вот Антонину шантажировать принялся с удвоенной силой…

— А почему тебе ничего не, сказал?

— Видимо, до конца не был уверен, а может, еще была какая-то причина. Тут еще Тонька узнала от своего супруга, что Хлыст должен вот-вот объявиться в городе…

— Кстати, о Викторе, — перебила я его. — А что же он? Он-то тебя не узнал, что ли?

— А мне плевать было, узнал он меня или нет! — Александр откинулся на спинку стула и довольно заухмылялся. — Тонька баба прожженная, он уже несколько лет был у нее на крючке. Попробовал бы пикнуть! Видала, как слинял лихо, хорошо хоть ума хватило дело свое продать…

Боже мой! Я сидела напротив человека, которого когда-то любила, которого оплакивала последние полгода, считая жизнь свою безвозвратно потерянной и несчастной! Как слепа я была в своем чувстве!

— Обмануть тебя было проще простого! — согласно кивнул Александр, словно угадав мои мысли. — Ты такая глупая курица!

— Я любила тебя, — печально выдохнула я, — Очень любила…

— Что ты знаешь о любви-то, гражданин судья? — с издевкой спросил он, вставая со стула и выглядывая в окно. — Любила!.. А признайся я тебе в своих грехах, отшатнулась бы от меня, как от прокаженного! Ведь так? Молчишь… Значит, я прав.

— А Тонька? Она обо всем узнала и простила? — на всякий случай поинтересовалась я. — Все поняла и со всем согласилась?

— Да! Именно так! Ты угадала! Тонька — женщина-подруга, женщина-соратница, а какая она любовница, так тебе в самых твоих откровенных эротических грезах не привидится…

Вспомнив свою былую застенчивость в ответ на откровенные ласки бывшего Тимура, я невольно покраснела.

— Может быть, я интуитивно чувствовала твое предательство, потому и была так сдержанна, — попыталась я возразить. — Мое подсознание диктовало моему телу…

— Ты ищешь оправдание своей фригидности, — сплюнул Александр себе под ноги. — Кому ты вообще нужна? Кроме внешности, в тебе ведь ничего нет!

— Твой друг с тобой вряд ли согласится! — не выдержав, выпалила я и тут же добавила:

— Он нашел меня очень раскованной и сексуальной. Да, я совсем упустила… А как ты узнал его, ведь он сделал пластическую операцию?..

Удивительные создания мужчины! Они унижают нас, вытирают о нас ноги, попрекают нас нашей верностью, которую сами же для нас придумали и поставили во главу угла. Но стоит только им узнать, что женщина, к которой они давно охладели, еще кому-то нужна, как тут же начинают происходить потрясающие вещи!

Мужское начало берет верх над рассудительностью, и самолюбие во весь голос заявляет о себе.

То же самое, приблизительно, произошло и теперь.

Александр на мгновение умолк, переваривая услышанное, затем, хищно прищурив глаза, злобно прошипел:

— Шлюха! Не успела меня похоронить, как тут же в постель к моему дружку прыгнула? Ну и как он? Хорош?!

— Да… Ты знаешь, я не была разочарована, — томно ответила я, напустив в глаза побольше тумана. — Он очень хорош… И в чем-то намного превосходит тебя…

А вот этого мне говорить не следовало.

Злобно выпалив что-то нечленораздельное, он подлетел ко мне и, изо всей силы дернув за руку, повалил на пол. Его цепкие пальцы принялись лихорадочно рвать на мне застежки молний, больно корябая мне кожу.

— Прекрати, животное! — попыталась я отбиться. — Что ты делаешь?!

— Хочу попробовать, какой ты теперь стала! — прорычал он, впиваясь губами мне в шею. — А Тимку я узнал сразу! Хоть он тридцать операций сделал бы, он не изменил бы своего голоса и походки, а они у него особенные, как и еще кое-что… Разве ты не поняла еще этого?! Сучка!..

— Тимур, остановись! Я прошу тебя! — жалобно прошептала я, совершенно забыв, с кем имею дело, и привычно называя его прежним именем.

Но ослепленный яростью, и желанием, он меня не слышал. И когда в моем поле зрения возникли белые кроссовки моей подруги, из одежды на мне ничего уже не осталось.

— Саша! — тонким фальцетом взвизгнула она. — Хотела бы я знать, что здесь происходит, мать твою?!

Александр на мгновение опешил, а затем с протяжным стоном скатился на пол. Тонька стояла над нами, воинственно уперев руки в бока, и парализовывала нас гневным взглядом.

Больше всего, конечно же, досталось мне.

Но, признаюсь честно, досады в моей душе это ничуть не вызвало. Как раз напротив, что-то сладостно мстительное щекотало в области сердца, наполняя его пусть маленьким, но торжеством.

— Чего развалилась? — последовал ее грубый окрик. — Давай поднимайся и одевайся.

Я, конечно же, поднялась, но вот со вторым особен