/ Language: Русский / Genre:detective, / Series: Дамские детективы

Последняя Ночь С Принцем

Галина Романова

Маргарита Жукова никогда ни в кого не была влюблена. Даже в соседа Серегу, носившего ее на руках на четвертый этаж. И тут вдруг по уши втрескалась в нового владельца квартиры, выглядевшего истинным принцем. Но, как это обычно бывает, между ними встала роковая блондинка. Против ее чар у рыжей невезучей Маргариты нет никаких шансов. И тут неожиданно они появились! Ведь красавицу.., нашли мертвой. Никогда Марго не удалось бы доказать, что она непричастна к ее гибели, если бы не внезапное исчезновение принца! Оказалось, он совсем не тот, за кого себя выдает. Но значит ли это, что он еще и убийца?..

ru ru Black Jack FB Tools 2006-04-02 OCR LitPortal A530D505-1B0B-42A6-86EA-0DB586CBFED9 1.0 Романова Г.В. Последняя ночь с принцем: Роман Эксмо М. 2005 5-699-14098-0

Галина РОМАНОВА

ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ С ПРИНЦЕМ

Глава 1

О том, что его зовут Эдуард, она узнала три дня назад. Это был момент их четвертой встречи, им она вела строгий отсчет. Хотя, она была в этом почти убеждена, он о ее существовании даже и не подозревал.

Так вот, она в тот четвертый по счету раз топталась у открытого зева мусоропровода и делала вид, что опускает туда пластиковый пакет с мусором. Пакет давно улетел вниз и шлепнулся где-то там, издав глухой шмякающий звук, минуты три-четыре назад. Но она продолжала торчать около мусоропровода и делать вид, что мусор выбросила только что.

Эдуард — ее новый сосед по площадке, занявший «двушку» съехавших полгода назад Пироговых, вышел из своей квартиры. Запер дверь. И вот тут как раз, не дав ему двинуться к лифту, и зазвонил его мобильный. И ей пришлось опять делать вид…

Она совсем не хотела подслушивать, боже упаси! Ей просто нужно было с ним столкнуться нос к носу. А если бы она ушла сразу после звонка, то ни за что бы не встретилась с ним. Или он мог пройти по лестнице слева, а она могла подняться справа, так вот причудливо та огибала шахту их лифта. И ни за что не столкнулась бы с ним, и не увидела бы его еще раз. Потому стояла и делала вид…

— Алло! Да, да, Николаша, это я! Да что ты, в самом деле! Никто тебя не разыгрывает! Это я — Кораблев Эдуард! Точно я!.. Ну… Слава богу! Привет, привет, конечно же! — весело отвечал кому-то ее новый сосед, оказавшийся Кораблевым Эдуардом, и шаг за шагом приближался к дверям лифта, смотрящим как раз на раскрытую зловонную пасть мусоропровода, где она топталась в нетерпеливом ожидании. — Увидимся! Непременно!!! Да недавно совсем… Когда увидимся?.. А давай в субботу. На даче? У вас? С удовольствием! Нет, приеду один. Да нет пока… Да вот так… Ну, если кто подвернется…

И вот тут он увидел ее. Правильнее сказать, посмотрел на нее, но не увидел точно. А она замерла стойким оловянным солдатиком и с такой мольбой глядела на него, что не проникнуться не мог даже слепой. Но он ничего не заметил. Эдик Кораблев, продолжая весело болтать по мобильному, повернулся к ней спиной. Шагнул в лифт. И как только двери лифта за его спиной сомкнулись, уехал вниз.

Еще какое-то время она слушала монотонное гудение, гуляющее по шахте. Потом с грохотом опустила заслонку мусоропровода и пошла к себе.

Вот так-то, Маргарита Николаевна! Оставь свои бесплодные мечтания, оставь и живи своей прежней — постной и неинтересной — жизнью. Шлепай ежедневно на службу, сиди там по восемь часов, таращась в компьютер, потом возвращайся домой и таращься уже в телевизор. По выходным отправляйся за город к сестре, набив рюкзачок подарками и конфетами ее детишкам. Пересиди там под яблоней пару дней, послушай птиц, помечтай легонечко.

Именно легонечко, не заносясь, как вон с Эдиком…

А ее точно занесло! С чего бы это… Уж не с того ли, что он поселился в соседней квартире?! Так это же бред! Там и до него жили, Пироговы, к примеру.

У них тоже взрослый сын был очень даже ничего.

И она с ним даже несколько раз сходила в кино. И он даже лез к ней целоваться прямо в лифте. А она, как полоумная, хохотала над ним, и рее упиралась руками в его бугрящуюся мышцами грудь, и почти никогда не давала себя поцеловать. Идиотка…

Чего было не завести с ним серьезный роман, к примеру? И потом, может быть, выйти за него замуж… Его мамаша, такая предприимчивая дамочка из современных, даже заходила к ней пару раз и приценивалась к ее трехкомнатным хоромам. И шутила на предмет того, что неплохо бы было соединить обе их квартиры, пробив дверь в прихожей. Не получилось…

Пироговы съехали. Квартира очень долго пустовала, а потом… Потом, на ее беду, туда заселился Кораблев Эдуард, отчества она не знала. И пошло, и поехало…

Рита открыла свою квартиру, зашла в прихожую, толкнула бедром дверь, захлопывая, и тут же обессиленно прислонилась к ней спиной. Взгляд бесцельно поблуждал по унылым обоям в цветочек, наклеенным абы как в прихожей. Остановился на дверном проеме кухни. Огромной кухни, метров двадцать почти. Гулкой, просторной и неухоженной. Потом переметнулся на двойные двери гостиной. Она мало чем отличалась от кухни. Была огромной, пустой и неуютной. Две другие комнаты были сестрами-близнецами. Пустые стены, голые полы, полное отсутствие мебели.

Надежды на то, что когда-нибудь ее квартира приобретет приличный вид, у Риты не было никакой. Ее зарплаты, пускай она и считалась вполне приемлемой, никогда не хватит на то, чтобы отремонтировать и обставить сто с лишним квадратных метров, оставленных ей бабушкой в наследство.

Сестре достался добротный дом в пригороде, а ей вот квартира. Сестре повезло больше в том плане, что ей в придачу к дому достался еще и муж. А у мужа имелись руки, которые росли из нужного места и которым он всегда находил применение. В результате за восемь лет их совместной жизни бабкин дом-пятистенок приобрел второй этаж, мансарду, газовое отопление, канализацию, горячую и холодную воду, и еще оброс таким шикарным садом, что последние пару лет ребята были вынуждены рассовывать фрукты по местным торговым точкам.

— Мужика тебе надо, Ритка! — восклицал Аркадий, муж ее сестры Анны, смотрел на нее оценивающим взглядом, одобрительно прищелкивал языком и снова добавлял:

— Пора! Ой, давно пора, Ритка.

Она и сама знала, что вроде бы пора. Но все как-то не получалось. Или не хотелось, что ли. Вот чего, спрашивается, над Пироговым ржала, как умалишенная?! Парень как парень. Спортсмен, денег получал опять же прилично, работая у кого-то там то ли охранником, то ли телохранителем. Он и на квартиру новую своей семье заработал. Потому они и съехали. А Эдик вон заселился, чтоб его…

Рита сбросила с ног старые босоножки, в которых обычно выносила мусор, и уныло побрела на кухню. С грохотом водрузив на огонь чайник, она села к столу, подперла кулаком подбородок и бездумно уставилась в окно. Большой стол с патриархальным названием «ладья», ее недавнее приобретение, Рита намеренно поставила вдоль широченного подоконника. Когда она за него усаживалась, то видела лишь улицу, все остальное — пара утлых навесных шкафчиков, облупившаяся раковина и обшарпанная дверь — оставалось у нее за спиной.

А свои окна Рита любила. И вид из них тоже. Вид был потрясающий, его можно продавать за деньги.

Из кухонного, например, виден широченный городской мост и большая часть проспекта с мчащимися по нему машинами. Из одной спальни — сквер, танцевальная и детские площадки. А другая комната и гостиная выходили окнами во двор, засаженный вековыми елями. К этим деревьям, к их суровой молчаливой задумчивости Рита питала особую любовь.

И в канун Нового года, дотягиваясь из окна до ближайшей еловой лапы, она укутывала ее блестящей мишурой и любовалась потом до тех пор, пока январскому студеному ветру не удавалось растерзать мишуру на мелкие сверкающие частички…

Пироговы тоже по ее примеру наряжали ели.

И часто зазывали соседку на чай с тортом. Рита приходила обычно с коробкой конфет и скромно усаживалась в их тесноватой кухне. А они все хлопотали и хлопотали вокруг. Кто чайную пару ей пододвигает, это обычно папа делал. Кто кипятку подливает и огромный кусок торта в блюдце подкладывает, здесь обычно мама суетилась. А вот сынок их в таких случаях просто держал Риту за руку и шумно дышал ей в ухо. А Рите снова становилось смешно, потому и вкуса угощения почти не чувствовала. Чудная…

Нет, все же зря она не приняла его ухаживаний.

Хороший же был парень, крепкий и здоровый. Однажды на спор втащил ее на руках на их четвертый этаж и даже не запыхался. А она снова смеялась над ним. Ну, не дура!..

А теперь вот на тесноватой кухоньке Пироговых обосновался Кораблев Эдик. И тоже, наверное, пьет чай и завтракает каждое утро. Но ее к себе не зовет, просто-напросто не замечает. И не заметит, наверное, никогда. А вместо этого поедет в ближайшую субботу на дачу к неведомому ей Николаше.

Один поедет, без спутницы, потому что никто ему наверняка не успеет подвернуться. А если и успеет, то это уж точно будет не она. И Эдик поедет вместе с подвернувшейся ему спутницей на эту чертову дачу на своей лимонно-желтой спортивной машине, что утробно урчит под вековыми елями всякий раз, как он ее заводит…

Они будут мчаться все быстрее и быстрее. Будут ловить встречный ветер и улыбаться друг другу, а ветер станет трепать их непослушные пряди, и им будет хорошо и беззаботно вместе. Только… Только это будет не она, не она, не она…

Рита с силой потерла глаза, нехотя выбралась из-за стола и принялась готовить себе кофе. Кофе она принципиально пила только растворимый, так и не научившись понимать всей прелести аромата молотых зерен. Она покупала дорогой растворимый кофе, заливала его крутым кипятком, разводила горячими сливками и насыпала туда три ложки сахара.

Наводила этого, как укоряла Анька, суррогата трехсотграммовую кружку и пила затем долго и с наслаждением.

Рита подхватила с рабочей столешницы приготовленный кофе и вернулась к столу у окна.

На мосту была пробка. Оно и понятно — час пик.

Народ жарился под послеполуденным солнцем, задыхался выхлопными газами, проклинал все огромные города, вместе взятые, и попутно не уставал удивляться, куда это все собрались в то самое время, когда конкретно ему нужно домой. Так бывало почти каждый вечер. Часа через полтора машины начнут двигаться чуть быстрее, и ближе к ночи мост и вовсе опустеет. Тогда она выпьет стакан горячего молока с мятой, распахнет настежь форточку и, задвинув на ночь старенькую занавеску, пойдет спать.

А пока она сидит на кухне перед окном, цедит по глотку свой любимый растворимый кофе и пытается представить себе Эдика на Николашиной даче вдвоем с девушкой, которая ему могла случайно подвернуться.

Она непременно будет блондинкой, он же брюнет. Будет такой же высокой и длинноногой, что и он. Одета во что-то короткое… Хотя нет, она будет в непременных шортиках, обтягивающих ее хорошенькую попку. И в такой же непременно короткой маечке, открывающей ее совершенный пупок и большую часть тугой аккуратной груди… Им будет весело, наверное. А почему нет? Отношения, ничего не требующие взамен, самые необременительные и самые приятные.

Они выпьют, шутя. Полакомятся закусками, потом настанет время шашлыка, а потом…

Рита нахмурилась.

Потом могло быть несколько вариантов сразу.

Они могли остаться ночевать, занявшись любовью в одной из спален для гостей. Могли уехать и проститься у подъезда ее дома, так и оставшись добрыми друзьями. А могли…

— Да до черта они могли бы! — с горечью прошептала Рита, и глаза ее сами собой наполнились слезами.

Вот если бы она была с ним на этой самой даче!

Вот если бы случилось чудо, и Эдик обратил на нее взор своих темных прекрасных глаз и вдруг ни с чего взял и пригласил бы с собой… Она бы тогда… Она бы тогда точно поверила в чудо, и верила бы в него до конца дней своих. Только он ее не позовет. Ни за что не позовет. Рита об этом знала. Как знала, что чудес на свете не бывает. И если они, у кого-то и случались, то были и не чудом вовсе, а результатом долгого кропотливого труда. А разве можно тогда считать это чудом? Нет, конечно…

Она допила кофе. Ополоснула чашку в зеленых (!) божьих коровках под мощной струей воды. И сунула ее на полку, застеленную белой бумагой. Чем теперь заняться, она понятия не имела. Можно посмотреть телевизор, конечно. Но не хотелось… Можно, намотав на швабру огромную тряпку, пройтись по голым полам. Но все это делалось вчера, и пыль еще не успела осесть на давно не крашенных досках ее пола… Почитать? Можно, конечно, но строчки точно начнут плыть и растекаться перед глазами, а теснить их станет ее навязчивое видение: длинноногая белокурая красавица рука об руку с Эдиком Кораблевым. Они идут босиком к лодке, привязанной у старой ветлы. И, отвязав ее, будут плавать по спокойной глянцевой воде, и целоваться тоже будут…

— Дура! — снова воскликнула Рита и метнулась к телефону на бабушкиной тумбочке у дивана в гостиной. — Полная дура…

Анька долго не брала трубку. Оно и понятно, жара немного спала, самое время поработать в саду и на грядках. Пока до телефона добредет. Ведь сотню раз уговаривала их купить трубку, нет, все экономят.

— Алло, — пропела Анна низким контральто.

— Привет, сестра. Чем занимаешься? — Рита сморщилась своему глупому вопросу.

— Да уж не бездельничаю, — тут же подхватила та. — Нет бы, приехала вечерком да помогла морковку прополоть. А то сидишь там, да в окно на мост таращишься.

Рита дала сестре поворчать. Уселась на диван, подтянула ноги к подбородку и как бы вскользь обронила:

— А у меня новый сосед.

— Да?.. И кто же?.. А что же Пироговы?.. Ох-ох-ох упустила парня, шляпа!.. Какой парень, какой парень… Кто же заселился-то?.. — вопросы сыпались из Анны, как пули из пулемета, при этом она успевала греметь кастрюлями на своей кухне, отдавать приказания своему Адику и ругаться через распахнутое окно на детей, шаливших во дворе. — Ритка, Ритка… Как же ты могла так лопухнуться-то?! Какой был мальчик, спортсмен…

— Комсомолец, красавец, — подхватила Рита, недовольно сморщившись. — Я все это уже слышала, Нюра. Зато теперь какой поселился!..

— Какой? — Вопрос упал как бы в пустоту, это значило, что Анна замерла на месте, с чем была в руках — с кастрюлей, так с кастрюлей; с ведром, так с ведром. — Ну-ка, не молчи, какой он, твой новый сосед?!

— Он… Он из мечты, Анька, — молвила Рита и Кисло улыбнулась своему отражению в неработающем телевизоре.

— Из чьей? Из твоей, что ли? — фыркнула Анна недоверчиво. — Ты же мечтать-то не умеешь!

Ты же у нас прагматик, аналитик, скептики еще не знаю кто — в одном лице. Из мечты! Скажет же…

Сестра быстро переключилась на бытовые проблемы, надиктовала Маргарите целый список того, что нужно ей привезти к выходным, и, снова звучно закричав на детей, поспешила проститься.

— Ей не до тебя, Маргарита Николаевна, — проговорила Рита своему печальному отражению в телевизоре. — У них семья, заботы. А у тебя их нету.

У тебя только красивый сосед и имеется. И всех дел-то у тебя, это торчать в своей берлоге и мечтать о нем.

Печальный монолог ее был прерван внезапным звонком в дверь. Рита от неожиданности вздрогнула и с изумлением уставилась на старые бабкины ходики с незатейливыми косолапыми мишками по циферблату. Они точно указывали на восемнадцать ноль-ноль и безошибочно намекали на то, что в это время к ней никто и никак не мог зайти. Друзей у нее раз-два и обчелся, но и они в это удушливое жаркое время года предпочитали морские побережья. С соседями она не то чтобы не ладила, но беготню за солью и куском хлеба не поощряла. Ни сама не бегала, ни к себе не зазывала. Да к ней и не шел никто. Только вот Пироговы, да и то затем, чтобы пригласить ее на чай. Вот ведь дались они ей сегодня, весь день вспоминает…

Звонок между тем не унимался.

Рита сползла со скрипучего дивана, по-старушечьи шаркая, прошла в прихожую и открыла дверь.

И как только она ее открыла, так сразу все и поняла. А поняв, тут же возненавидела себя, свою незавидную долю и ту прекрасную незнакомку, что стояла сейчас на пороге ее квартиры.

— Добрый день, — пропел ангел с такими шикарными белокурыми прядями, что Рите тут же захотелось до них дотронуться и подергать, настоящие ли они. — Вы Рита, да?

— Здрасте… — мяукнула она и дернула уголками губ, выдавливая улыбку. — Да, я Рита. А вы?

— А я Зина… Зина Соколова. — И барышня полезла в объемную сумку за документами. — Вам должны были звонить.

— Мне звонили, — нелюбезно оборвала ее щебет Рита и выдернула из рук паспорт. — Но меня не предупредили, что вы… Что вы.., — Так молода? — Зина кокетливо повела плечиком.

— Да. — Рита внимательно прочла паспорт, с горечью констатируя, что девушка на два года моложе ее и не замужем. — Мне было сказано, что за ключами придет Зинаида Витальевна Соколова.

У меня как-то, знаете, не ассоциируется Витальевна с вашим возрастом.

Она не лгала ни капли. Когда ей вчера позвонила Серафима Ивановна и предупредила, что очередной ее соседкой будет эта самая Соколова Зинаида Витальевна, она никак не могла предположить, что в соседнюю по площадке квартиру вселится такой вот ангел во плоти. Зинаида Витальевна, понимаешь… Ну, была бы старушкой, ну женщиной средних лет, на худой конец. Их за то время, что соседка сдавала свою однокомнатную квартиру, перебывало воз и маленькая тележка. И старых, и пожилых, и с детьми, и без… Но вот таких!.. Таких никогда не было. И ведь как некстати все, как некстати! Надо же было ей вселяться как раз в тот самый момент, когда Эдику Кораблеву нужна спутница на выходные.

Нет, она, Рита, этого точно не переживет! Все самые смелые ее надежды были благополучно похоронены этой Зинаидой Витальевной. И ведь та даже представления не имеет, насколько подходит на роль его девушки. И высокая, и белокурая, и ноги длинные. Грудь точеная, попка аккуратная. Манеры, голос, ну все, буквально все соответствует. Вот что ей, Рите, теперь делать?! Запереть Соколову за соседской дерматиновой дверью на веки вечные?

Или наплести что-нибудь про Кораблева? Например, что он сексуальный маньяк или что он скрывается от алиментов?..

Не годится. Ничего не годится. Зина и на первый взгляд не была идиоткой. А со второго Рита даже начала проникаться к ней запретной симпатией.

Почему запретной? Да потому что давно дала зарок не питать ни к кому теплых приятельских чувств.

Либо друг на всю жизнь, либо никак. Друзей у нее было немного, все они начинали с раннего детства и благополучно дошагали до их общего жизненного четвертака. Знали друг о друге все или почти все.

Ссорились, обижались, но верили друг другу и не предавали. А приятельство… Оно хорошо, быть может, но не в таком вот тесном соседстве и не при таких драматичных обстоятельствах.

Рита отперла дверь Серафимы Ивановны ключом, оставляемым ей на хранение. Распахнула дверь перед Зинаидой и буркнула:

— Прошу!

Зина на удивление легко подхватила оба своих объемных чемодана и грациозно двинулась следом за Ритой в квартиру.

— Здесь ванная. Здесь туалет, это кухня. Холодильник рабочий, нужно только включить в розетку, — речитативом повторяла она давно выученный наизусть сопроводительный текст. — Это комната.

Балкон заколочен. Не старайтесь его открыть. Телевизора нет. Но радио работает. У вас… У вас много вещей или это все? Я в том смысле, вы надолго?

Ей бы очень хотелось услышать отрицательный ответ, но вместо этого Зина легко и немного принужденно рассмеялась.

— Время покажет, знаете… Я еще точно не решила, понравится ли мне тут…

Понравится! Еще как понравится! Очень хотелось съязвить Маргарите, но она вовремя прикусила язык. Ни к чему дразнить гусей. Может, они и не увидятся вовсе. Может, и пронесет, и в субботу с Эдиком в гости к Николаше поедет она — Маргарита Николаевна Жукова, а не эта Зинаида, Девушка, между тем, устало опустилась на широкую софу Серафимы Ивановны. Вытянула длинные ноги, сбросила туфли на высоких каблуках и, расслабленно шевельнув пальцами ног, пробормотала еле слышно:

— Отстой… Полнейший отстой…

— Что, простите? — Рита просто к месту приросла, услышав подобное.

Вот как шла к выходу, не забыв нацепить ключ от квартиры на дежурный гвоздик, так и застыла.

Что сейчас молвил этот белокурый ангел?! Отстой?! И это она, именно она произнесла?! Своим милым, чудесным, ярким, ангельским ротиком произнесла такое грязное слово?! Хм-мм… Может, и не все так плохо, как Рите изначально показалось.

— Это вы о чем? О квартире, о жизни или вообще? — не удержавшись, поинтересовалась Рита.

И чего было в ее вопросе больше: сарказма или радости, Рита и сама бы затруднилась ответить.

— А? — вскинулась было Зинаида, чуть покраснела, но потом махнула рукой и со вздохом произнесла:

— Да обо всем, господи! И о квартире — разве же не отстой? И о жизни — такая же фигня. И вообще… Рита, а вы как насчет бутылочки за знакомство?

Рита была категорически против.

Во-первых, она не любила спиртное. Если приходилось выпивать, потом долго и омерзительно страдала желудком, головной болью и презрением к желтоватому цвету своего лица.

Во-вторых, она не любила пить с кем-то, кроме друзей или родных.

А в-третьих, она принципиально никогда не пила с незнакомыми ей людьми.

Но с другой стороны…

С другой стороны, когда ей еще представится случай узнать о Зине побольше. Зинаида выпьет, дай бог, разговорится. И тогда…

Рита вздохнула и решительно отказалась.

Пей с ней, не пей, Зинаида от этого не подурнеет и не превратится в уродливую карлицу. И если у. нее достаточно ума, то Зина скорее попытается прощупать ее, нежели пускаться в откровения. Ей, Рите, это нужно? Нет, конечно…

— Рита, вы заходите, ладно! — крикнула ей в спину Зинаида.

Маргарита вышла, не ответив. Прикрыла соседскую дверь. Шагнула к своей, подняла глаза и едва не задохнулась.

Эдик стоял, прислонившись к притолоке двери, и мило улыбался ей навстречу.

— Привет, — проговорил он, улыбнулся еще шире и спросил:

— Мы ведь соседи, кажется?

— Кажется… — произнесла Рита мгновенно севшим до хрипоты голосом. — Я Рита.

— А я Эдуард, но можно просто Эдик. — Кораблев распрямился и шагнул вперед, вытянув руку. — Очень приятно.

— Мне тоже очень приятно, — изумленно пробормотала она, широко распахнутыми глазами глядя на его склонившуюся к ее руке голову.

Он распрямился и какое-то время продолжал еще ей улыбаться. А потом вдруг спросил:

— Рита, а что вы делаете в эти выходные?

Оп-па! Вот вам и чудо, господа! А она еще не верила! Еще тосковала, и в окно на мост глазела, и жалела себя, жалела, жалела…

— Я?! Я.., кажется…

Ну, говори же, говори! Не стой столбом и не моли господа продлить очарованье!

— Я.., пока не знаю, если честно, — невинно соврала она, забыв про обещанные сестре сумки с провизией. — Возможно.., буду свободна. А.., почему вы спрашиваете ?

— Да вот хотел разделить с вами свободные выходные, Рита. Вы как, не против? — продолжал лучезарно улыбаться Кораблев, удерживая в своей руке ее. — Друзья пригласили на дачу, а одному как-то… Так что, Рита, едем?

Ответить она не успела. За спиной щелкнул дверной замок. Лопатки обдало сквозняком, потянувшим из открывшейся двери Серафимы Ивановны.

И Зинаида голосом милым и невинным поинтересовалась:

— Куда это вы собрались, ребята? А мне с вами можно, а, соседи?

Кораблев с Маргаритой замерли с открытыми ртами. Такого вмешательства в личную жизнь, которую они только-только начинали ладить, они не ожидали.

Зинаиду их молчание не сломило. Она обогнула невысокую Риту Жукову слева. Встала с ней рядом, сразу заставив Риту почувствовать себя коротышкой, так как Зинаида возвышалась над ней на целую голову. Грациозно протянула совершенной формы руку с безупречным маникюром Эдику и со значением представилась:

— Зинаида…

Пару секунд Кораблев изумленно помалкивал, потом встряхнулся. Схватил ее тонкие пальчики и поднес к губам, в точности повторив жест, подаренный несколько минут назад Маргарите.

— Эдуард, — проговорил он сдавленно, после того как распрямился и не без восторженного блеска в глазах уставился на Зинаиду Витальевну Соколову. — Мне чертовски приятно, что у меня… У меня такая.., такие соседки.

Он вовремя исправился, потому что Рита совсем уже было собралась укрыться под сенью своего жилища. Теперь же она собиралась выстоять до конца это грандиозное шоу под названием «гибель ее несбывшихся надежд». И понаблюдать за тем, как Кораблев начнет выкручиваться, избавляясь от нее.

То, что он ей предпочтет Зинаиду, она не сомневалась ни секунды.

— Так куда мы едем? — с легкими капризными нотками в голосе продублировала вопрос Зинаида.

Это был нормальный тон привыкшей к поклонению красавицы. Тон, заведомо рассчитанный на успех. Кораблев должен был сейчас оттеснить Риту Жукову к дальним перилам. Подхватить под локоток Зинаиду и постараться увлечь ее к себе. Там они должны распить за знакомство бутылочку, как девушка того и жаждала. Потом могло произойти все что угодно: от похода в театр до жарких постельных сцен, а в субботу они непременно помчатся в гости к Николаше. Это был как раз тот самый случай, который ему должен был подвернуться. Все логично, в принципе…

Но Эдик Кораблев вдруг повел себя совсем непоследовательно. Совсем не так, как от него ожидали. Он резко выпрямился. Неприлично высоко задрал подбородок и с плохо скрытой насмешкой переспросил:

— Мы?..

— Ну, я слышала… — заспешила Зинаида, нервно сводя лопатки и чрезмерно сильно выпячивая высокую грудь.

— Что вы слышали, Зиночка?

— Ну.., что вы будто бы куда-то собираетесь, — ее нежные щечки пошли неровными красными пятнами.

— И что же? — Он и не думал ей помогать. у — И подумала, что я.., может быть, могла бы… — Ангельский голосок совершенно потерялся в обуревавшем ее негодовании.

— Могли что? — Кораблев продолжал измываться над ее желанием напроситься с ними в гости.

— Могла бы поехать с вами, черт! — вдруг взвизгнула Зинаида Витальевна Соколова, мгновенно превратившись из ангела в растревоженную Медузу Горгону. — Можно подумать, ты не догадался… Э-эдик!

Над лестничной площадкой будто кто занес вакуумный колпак, разом высосавший все звуки. Все трое поочередно переводили взгляды друг на друга и изумленно молчали. Причем изумление их было совершенно различным.

Рита, к примеру, совершенно искренне изумлялась тупости Зинаиды, не позволяющей ей рассмотреть чье-то нежелание идти у нее на поводу.

У Эдика изумление было почти тем же, но к нему еще примешивалась откровенная издевка контролирующего ситуацию человека. А Зиночка непередаваемо злобно изумлялась человеческой недальновидности. Ведь очевидно же, что она выигрывает рядом с этой рыжеволосой нескладехой, и чего держать позу и затягивать паузу, все равно же будет так, как хочется именно ей, а не кому-то там еще…

Молчание длилось бесконечно долго. Никто не желал нарушать его, брать на себя инициативу и пытаться вырулить ситуацию. Все молчали и продолжали смотреть друг на друга.

Сейчас, думала Рита, вот сейчас он непринужденно рассмеется. Обнимет их обеих и скажет какую-нибудь глупость из разряда «утро вечера мудренее». И в субботу незаметно улизнет на своей низкой утробно урчащей машине с Зинаидой. Пока Рита будет собираться, они умчатся и станут ловить. встречный ветер и…

— Сожалею, — вдруг обронил Кораблев, скорчив притворную скорбную гримасу. — Но мест всего лишь два. Как-нибудь в другой раз, Зиночка. Нам с Ритой очень жаль. Не так ли, Маргарита?

Рита лишь слабо кивнула, так и не поверив до конца в то, что только что произошло. Этот Эдик Кораблев легким движением ломал все стереотипные ее представления о мужчинах вообще, и о красивых мужчинах в частности. Разве так бывает?..

Кровь отхлынула от поразительно нежных щечек Зинаиды. Она слегка кивнула, как бы соглашаясь, и на негнущихся ногах убралась обратно в квартиру Серафимы Ивановны.

— Лихо! — Рита качнула головой. — А вы с ней не круто?

— Нет. — Его взгляд, только что глумливо улыбающийся Зинаиде, вдруг сделался жестким и совершенно непроницаемым. — Не люблю таких вот самонадеянных красавиц, считающих всех остальных припадающими к их ногам. Мне гораздо проще с такими, как вы, Рита… Итак, до субботы…

И он ушел к себе, кивнув ей на прощание. А она .еще какое-то время стояла на площадке перед дверью своей квартиры и размышляла.

Интересно, он сам-то понял, что только что сказал? Понял или нет, что минуту назад очень ненавязчиво и недвусмысленно опустил Риту, указав походя ее место?..

Глава 2

Утро субботы выдалось безоблачным и веселым.

Рита сотню раз примеряла пару новых летних костюмов, на все лады тасуя юбки, брюки, пиджаки и легкие Кофточки, к ним прилагающиеся. Все ей удивительно шло и удивительно нравилось. А ведь еще имелись новые шорты, с которых она даже этикетки не успела состричь. И эти шорты прекрасно сочетались с одним из легких пиджаков. И шлепанцы она купила непозволительно дорогие и непозволительно изящные. Никогда бы прежде она не потратилась на такую непрактичную обувь. Всегда считала ее неудобной, вычурной, предназначенной лишь для конкретного «охмурежа» мужской половины человечества. Сегодня она собиралась надеть именно их, потому что решила как раз этим и заниматься.

Она собиралась «охмурять» своего соседа Кораблева Эдуарда по полной программе. И позволять ему все решила, и даже провоцировать непременно…

Рита выскочила на балкон и приложилась ухом к тонкой бетонной перегородке. За ней был балкон Эдика.

Прежние жильцы, Пироговы то есть, хранили на нем связки тугих березовых веников. Веники эти готовились с весны, долго вязались и потом сушились все лето. По осени складывались в мешки и ждали часа своего применения..

Эдик веников не вязал. Эдик на балконе часто пил кофе и еще чаще разговаривал по телефону.

Сейчас он там суетился. Рита, прислонившись ухом в шероховатой бетонной крошке, слушала, как он гремит жестяными пивными банками, шуршит пакетами, снова гремит, на этот раз стеклянным чем-то, и затем снова раздавалось шуршание пакетов.

Собирается… Собирается с ней на отдых…

В груди ее пекло и плавилось. В висках давило и постукивало. А руки с ногами делались непослушными, будто деревянными.

Она на цыпочках возвращалась в спальню, из которой был выход на балкон. Снова хватала купленные накануне вещи и снова примеряла их.

Анька, услышав о ее немыслимых тратах, пришла в ужас.

— Ты же на спальный гарнитур собирала, дура! — плаксиво закончила она свою сестринскую проповедь. — Живешь, как в казарме. Голые стены…

— Это много лучше, чем голая, задница! — огрызнулась тогда Рита.

И тут же услышала многозначительную вставку Адика, выхватившего трубку у своей супруги:

— Это смотря в каких случаях, Ритуля…

Она положила трубку, впервые за много лет вздохнув с облегчением. Не до них ей сейчас, совсем не до них.

И снова замерла у зеркала, доставшегося ей, как и многое другое, от бабки.

Что же надеть?..

Шорты были высоковаты и для начала выглядели слишком вызывающе. Потом как-нибудь… Пожалуй… Да! Легкая кофточка без рукавов цвета горчицы, на два тона темнее тоненькие брючки, косынку на волосы, шлепанцы на Ноги, пакет с вещами ,в руки и плетеную сумочку на плечо.

Все! Она готова! И она во всеоружии! Теперь все, что от нее требуется, — это быть, а не казаться умной. Немного, совсем чуть-чуть искушенной.

И слегка, едва заметно насмешливой. Загадка… Вот чего не хватает многим женщинам, и это как раз то, чем она сразит наповал нового соседа.

Рита собралась и замерла у своей двери. До назначенного времени оставалось чуть меньше пяти минут. Метаться по квартире и хватать вещи, рискуя забыть что-нибудь самое важное, она сочла неуместным. Лучше уж она соберется заранее и подождет. Раздастся звонок, она для приличия выдержит паузу в полминуты и затем откроет. И потом…

Ее сердце снова приятно и трепетно заныло.

Неужели, неужели у нее все сбудется?! Неужели впервые пойдет именно так, как хочется ей, а не кому-нибудь?! Тьфу-тьфу-тьфу, хоть бы не сглазить…

Кораблев позвонил не через пять, а через десять минут после назначенного времени. Рита так измучилась ожиданием, что не стала выдерживать тридцатисекундную паузу и распахнула дверь; стоило последней трели замереть на высокой ноте.

— Привет! — У двери стояла Зина и, воинственно подбоченясь, недобро на нее поглядывала. — Готова? Давай вниз. Мы ждем тебя в машине…

Она все правильно рассчитала, эта длинноногая стерва. Все правильно сообразила, оставив ее торчать с оторопелым видом на пороге. Пока Рита придет в себя от потрясения. Пока сообразит, что к чему и кто с кем, Зина уже спустится в лифте на первый этаж. Займет место рядом с водителем. И станет потом с ним вести светский треп, с нетерпением поглядывая на часы и на подъезд, где замешкалась эта нескладная копуша.

Когда Рита выходила из подъезда, спотыкаясь на каждом шагу и неловко волоча ноги из-за непривычной неудобной обуви, ей дико хотелось плакать.

Швырнуть оземь пакет с тряпками, сбросить с ног глупые шлепанцы, осесть прямо в теплую махровую пыль у подъезда и расплакаться.

Сука! Сука, сука, сука! Как она смогла?! Когда успела?! Она же не должна была, не должна!!! А теперь… А теперь Зина сидит рядом с Эдиком в его низком желтом автомобиле и ведет с ним милую беседу. При этом она откинулась на сиденье так, что ее наглые твердые соски ощетинились прямо на него, того гляди, выстрелят. И пупок ее… Совершенный, загорелый, с крохотным малюсеньким колечком, оказался именно таким, каким его представляла Рита.

У Кораблева все же хватило ума выбраться из машины и усадить Риту позади себя. При этом он хотел казаться на редкость внимательным, нежно трогал ее локоток, нес ее сумки и даже шепнул на ухо, что она прекрасно выглядит.

Скотина… Он-то как мог так поступить с ней…

Она.., она же деньги все потратила, которые откладывала на спальный гарнитур, а он с Зинкой…

Риту буквально вдавило в мягкое обтекаемое сиденье, стоило мотору взреветь на полную мощность.

Она даже не успевала рассмотреть окрестности.

Солнце, солнце, солнце, бьющее в ветровое стекло, боковые зеркала, отпрыгивающее от капота, скользящее по голым плечам Зины и слепящее Риту. Солнце и еще серая лента шоссе, перепоясанная дорожной разметкой. Деревья, трава, люди, дома, все штриховалось бешеной скоростью до неразличимости.

Лишь съехав с шоссе и углубившись в лес, Эдик сбавил газ.

— Лихо! — восторженно молвила Зинаида и шумно зааплодировала. — Тебе как, Ритуля? Как тебе скорость?!

Ритулю, скажи она хоть слово, могло и стошнить, поэтому она промолчала, ограничившись пожатием плеч.

Проселочная дорога шла сначала лесом, потом ныряла в глубокий овраг, петляла по самому дну его, а затем покатый склон снова вывел их к лесу.

Спустя минут десять показался и дачный поселок.

Разномастные дома, крохотные наделы земли, дощатые заборы.

— Ты куда нас завез, Эдичка?! — Судя по тону, Зинаида была разочарована. Она крутила головой по сторонам и так высоко взбрыкивала коленками, что норовила снести Эдику бардачок.

— А ты думала, что тут трехэтажные особняки? — Кораблев скосил насмешливый взгляд в ее сторону. — Так то на Рублевке, уважаемая Зиночка. А тут базируются те, кто попроще. Сеют морковку, сажают помидоры, собирают яблоки. А те, кто все это, не посеявши, кушают, обретаются на Рублевке…

— А тебе что же, туда вход заказан?!

Это был очень странный вопрос, заданный Зинаидой. Первый из целой серии ее вопросов, которые Рите мало сказать показались странными. Они иногда откровенно намекали на непроходимую глупость Зиночки. Но она задавала их Эдику весь день и весь вечер, чем довела его в конечном итоге до бешенства.

Сейчас он пока казался спокойным.

Кораблев совершенно беспечно пожал плечами и ответил ей:

— Да, знаете ли, рылом не вышел. Не тяну я до Рублевки, Зиночка, своим статусом и доходами.

— Да?! — снова изумленно воскликнула Зина. — А мне кажется, что я там тебя неоднократно встречала. Или я ошиблась?

— Возможно. — Он все еще был беспечен. — Мало ли людей, похожих друг на друга.

— Да, да, наверное. — Она улыбнулась ему так, что у Риты, наблюдающей за ними в зеркало заднего вида, похолодело в желудке. — Тем более, что тот парень, похожий на тебя, носил совсем другую фамилию. И отзывался он не на Эдика, а на совершенно другое имя.

— Вот, вот, говорю же, ты ошиблась. — Машина сделала резвый рывок в сторону и, минуя шлагбаум, прочертила колею в высокой густой траве. — Тут объедем. Николаша наверняка забыл предупредить охрану о нашем приезде…

Дом Николаши стоял особняком ото всех других и если не тянул на звание богатого коттеджа, то белой вороной среди серой массы остальных строений являлся однозначно. Участок в двадцать соток был огорожен сеткой, увитой плющом, и рассмотреть с дороги, что за этим самым забором делается, не было никакой возможности. Широкие ворота впустили их внутрь, и гости обнаружили сокрытые плющом бетонные дорожки, изумрудные газоны и декоративные водопады. Никаких тебе помидорных и огуречных грядок. Ни единого ствола плодового дерева, только туи, пихты и еще какая-то колючая дребедень. Рита от этого ландшафта пришла в уныние, Зиночка — в полный восторг, — А говоришь, что только на Рублевке! — Она шутливо ткнула Кораблева в бок. — Тут шикарно, у твоего Николаши. Кстати, а кто он?

— Он-то?.. — Кораблев нацепил на нос солнцезащитные очки, успев подмигнуть перед этим остолбеневшей от всего увиденного Маргарите, и ответил не без тайного удовлетворения:

— В средствах массовой информации Николаша значится бандитом.

Зиночка слабо пискнула и затихла минут на десять. Нельзя сказать, что кто-то от этого расстроился.

Они выбрались из машины, забрали из багажника свои сумки и двинулись к высокому крыльцу с коваными чугунными перилами. Навстречу им уже спешил высоченный здоровяк. Босиком, в шортах по колено, с голым волосатым пупком, Николаша являл собой весьма колоритную особь. А зная, к тому же, что о нем отзываются как о бандите, Рита, знакомясь с ним, была весьма настороженна.

— Расслабься, девочка, — хохотнул бандит и трахнул ее по плечу так, что у нее заслезились глаза. — Здесь тебя уж точно никто не обидит… Ай да Эдька! Ай да молоток! Говорил, что по-прежнему один, а мало одной, парочку с собой прихватил! Которая твоя?

Кораблев дипломатично дернул плечами, обескураженно развел руками и отрицательно замотал головой. Мол, сам еще не определился, или что-то в этом роде. Николаша его наверняка понял. Забрал у дам их поклажу и зашлепал грязными пятками обратно к дому. Следом за ним двигалась Рита, а за ними уже Кораблев с Зиной. Он, конечно, мог и не выделываться и сразу указать на Зину, как на свою девушку. Ни одному идиоту не придет в голову назвать своей Риту, когда рядом такое совершенство, как Зинаида.

Зря поехала… Зря! Нужно было найти повод для отказа, сокрушалась Маргарита, следуя за Николашей и с брезгливостью наблюдая за тем, как, перевалившись через резинку шорт, колыхаются его объемные телеса.

Вот мерзость так мерзость. Еще, чего доброго, приставать начнет, коли Эдик с Зинкой… Зря поехала, дура. В чудо она поверила, понимаешь. Случится оно, как же, чудо-то!.. Случится, но не с ней, а с той самой белокурой серной, что стелет шаг сейчас за ее спиной.

Зря потащилась в такую даль с этой сладкой парочкой, совершенно зря…

Она забралась следом за хозяином по высоким ступенькам на крыльцо. Вошла в дом и первый раз с облегчением вздохнула. У Николаши имелась супруга. Очень красивая, очень стройная и с такими же, как у Зины, белокурыми длинными прядями волос, льном стелившимися по ее обнаженным плечам.

— Добрый день, — скованно поздоровалась Рита и протянула ей вспотевшую ладошку. — Маргарита.

— Здрассте… Ванда…

А, ну да, конечно! Как же еще могло зваться подобное создание, как не Вандой! Хорошо, что хоть не Николь, да не Кидман…

Рита окончательно загрустила.

Она молча прошествовала за Николашей в отведенную ей крохотную спаленку для гостей, еле-еле вместившую односпальную кровать, тумбочку и пару вешалок за занавеской. Дождалась, пока хозяин уберется прочь, и лишь тогда с облегчением упала на кровать.

Вот тебе и день исполнения желаний! Мало того, что Эдик взял с собой Зинаиду, так хозяин к тому же оказался бандитом, женщина его глупой белобрысой куклой, и комната, что отвели лично ей, — Рите, недвусмысленно указывала как раз на то самое второстепенное место, которое было предопределено ей изначально.

А она-то, дура, размечталась… Денег много потратила так необдуманно… Собиралась же спальный гарнитур покупать и уже приглядела тот, что ей нравился и на который она собрала бы денег где-то через полгода-год…

Рита качнулась на печально скрипнувших пружинах, нехотя поднялась и выглянула в окошко.

Оно выходило на небольшой луг, обсаженный липами. А прямо за лугом огромным лиловым глазом сверкала поверхность пруда. И несколько лозинок вокруг, и даже лодка имелась, и не одна, а целых четыре. Все точь-в-точь так, как ей и представлялось. Только кататься в лодке Эдик повезет Зину, а не ее. Все правильно, все справедливо. Так почему бы, пока хозяева щебечут со своими гостями, развлекая их на все лады, пока женщины ревностно оглядывают друг друга, ей не удрать из дома и не отправиться на этот самый пруд. Быстро переодевшись в шорты, футболку и удобные тапочки на резиновой подошве, Рита незаметно выскользнула из дома, выбрав наугад одну из дверей, ведущую, как оказалось, на задний двор.

Ее ухода никто не заметил. Или сделал вид…

Она неторопливо прошла лугом, с удовольствием ощущая упругое похлестывание высокой травы по ногам. Обошла поочередно каждую липу, прислоняясь к растрескавшейся коре стволов и у каждой почти загадывая желание. Это, конечно, глупость сплошная, но девчонки на работе что-то такое говорили про гороскоп друидов. Рита решила попробовать. Потом спустилась к самой воде и, выбрав наугад одну из лодок, уселась на согретую солнцем скамейку.

Время приближалось к полудню. Ветки лозинок лениво перешептывались с легким ветром, им вторило легкое поскрипывание весел в уключинах, да вымученно морщилась легкой рябью поверхность пруда. В остальном было очень тихо и совершенно безлюдно. Может быть, Николаша вместе с землей приобрел еще и этот прудик? Кто знает… Но факт отсутствия людей Риту очень устраивал.

Она сидела в лодке, вытянув ноги, и слегка ее покачивала. Гнала волну, что называется. Волны были так себе, маленькие и совсем невнушительные. Они отпрыгивали от лодочной кормы, набирали скорость, чуть разрастаясь, а потом будто нехотя сливались с водной рябью и вскоре исчезали.

Вот интересно, подумала Рита, чем таким занимается этот Николаша, что имеет такой дом, такую женщину и Кораблева Эдика в друзьях?

Дом стоил денег, благоустройство тоже, и такая женщина, как Ванда, не могла соблазниться на годовой доход в пятьдесят тысяч долларов. Значит…

Значит, он и вправду бандит?.. Тогда, что их могло связывать с Кораблевым?

Эдик смотрелся вполне респектабельно, уходил на службу в дорогом костюме и при галстуке, возвращался всегда в одно и то же время. Рита наугад определила его в адвокаты, а тут вдруг Николаша, да еще бандит…

— Что за вздор ты тут несешь?!

От того, каким голосом произнес сию фразу тот самый человек, о котором она сейчас думала, Рита вздрогнула. С кем это он разговаривает в таком тоне, интересно?

Любопытство Маргариты не успело разрастись до мучительного. Почти в то же самое мгновение над прудом разнесся шаловливый хохоток Зинаиды, и она что-то забормотала горячо и сдавленно.

Понятно… Им тоже понадобилось уединение.

И они тоже притащились к пруду, решив покататься на лодке, как Рита им и предрекала, только вот с чего-то вечера не дождались. Сейчас стало очень жарко, солнце просто обжигало, проникая наверняка и под широкие поля Зиночкиной панамы. Дождались бы вечера и тогда… Вечером только на лодке и грести. Слушать мягкий плеск воды, наблюдать за тем, как равномерно погружаются весла в кисельную черноту пруда. Скользят там, как под стеклом, и снова вырываются наружу, брызгая вокруг сотней мелких капель. И говорить тогда много приятнее. Говорить тихо, неторопливо, не раздражаясь.

Не так, как сейчас говорят эти оба!

Страсти, между тем, накалялись. Зинаида прибавила оборотов и звенела уже достаточно громко, но все так же неразборчиво. Эдик же отвечал ей редко и отрывисто. Закончила Зина неожиданным вопросом:

— Но как ты мне все это объяснишь?!

— А я должен?! — Кораблев уже почти рычал, но все так же сдерживался, чтобы не заорать на нее в полный голос. — Кто ты такая, черт возьми?! Зачем сюда притащилась?!

Вот-вот… Действительно, зачем?

Рита обрадованно заерзала в лодке, потревожив прибрежную осоку. Та укоризненно зашелестела саблевидными листьями.

— Я??? — заверещала Зина, добавив в голос слезливости. — Я кто такая??? Тебе ли не знать, Э-ээдик!

От того, как именно она произносила его имя, Риту воротило. Дамочка в самом деле зарвалась.

Двухдневное знакомство еще не дает ей права…

— Я же люблю тебя! И давно люблю! — воскликнула Зина, сразу развеяв миф Маргариты о двухдневном знакомстве этих двоих. — И ты ли не знаешь об этом!!!

— Представь, не знаю, — устало обронил Кораблев и в полный голос выругался:

— Вот послал мне бог испытание. Мы же с Ритой решили поехать, чего ты пристала!

— С кем, с кем?! С Ритой?! С этой ржавой крысой?! Да… Да пошел ты, скотина!

И Зина с плачем убежала. На какое-то время вернулась благословенная тишина, и следом по траве прошуршали шаги Кораблева.

— Подслушиваешь? — ехидно поинтересовался он, забираясь в соседнюю лодку и присаживаясь на скамейку.

— Очень надо! — вспыхнула Рита, которая после Зинкиного «комплимента» в ее адрес намеревалась вернуться в домик и начать тут же собирать свои вещи. — Я первая сюда пришла и вас особо не приглашала. Вот…

— Справедливо, — быстро согласился Эдик. — Извини… А что, Рита, не покататься ли нам на лодке?

— Нам? А.., а как же Зина? — кажется, ее несостоявшееся чудо вознамерилось вернуться с полдороги.

— Да ну ее! Она меня, если честно, уже достала.

Бормочет что-то о какой-то судьбоносной встрече, о любви своей, о старом знакомстве. А я ее, если честно, впервые увидел на лестничной клетке, когда с тобой знакомился. Может, и пересекались когда, я не запомнил. Я, если честно, таких девиц побаиваюсь.

— Каких?.. Каких таких девиц? — на всякий случай решила уточнить Рита, подавая ему руку и перешагивая через борт к нему в лодку.

— Таких, что путают понятия «любовь» и «замужество», — туманно пояснил Кораблев и принялся отвязывать лодку. — Не люблю прилипчивых, самонадеянных и таких вот чрезмерно, просто слащаво прекрасных. Все в них предельно правильно и гармонично: ноги, грудь, кожа, волосы… Барби!

Глупые пустые Барби! Николаша вон тоже себе такое сокровище отцепил, чудак-человек… Нет, мне такие женщины не по сердцу, да и не по карману, если честно. Мне больше нравятся такие, как ты, Ритуля. Не избалованные, без претензий и без светского неживого лоска…

Он болтал без умолку, выруливая лодку на середину пруда. Болтал и крутил головой по разным сторонам. И не видел, как Рита закусила губу от обиды и еле сдерживается, чтобы не зареветь с досады.

Он что же, на самом деле такой толстокожий или намеренно жалит ее?! Да, она не избалованная, она без претензий, и светского лоска в ней нет. Она именно та, про которых поется: нелюбимая плачет у окна…

Она никогда прежде не плакала, но всегда была нелюбимой, почти всегда. В этом состояла ее трагедия. И, свыкнувшись с этим определением для себя, она никому уже не верила. Если на нее обращали внимание, она сразу щетинилась, подозревая в этом подвох. Если начинали ухаживать — какую-то корысть. Как вон в случае с Пироговым. Ей все то время, что он пытался за ней ухаживать, казалось, что предприимчивые соседи нацелились на ее квартиру.

Что именно нужно от нее Кораблеву, она пока никак не могла сообразить. Но что не любовь, это бесспорно.

Как назвала ее Зина? Ржавой крысой? Что же… в этом была своя правда.

Рита не была шатенкой, не была блондинкой, и брюнеткой ей стать не было суждено. Ее волосы не были цвета неспелой пшеницы, как об этом романтично твердят поэты. Ее волосы имели цвет несмелой ржавчины. В одном пощадила ее судьба, остановив эту природную коррозию в начальной стадии.

Страшные ржавые пятна не полностью изъели ее тугие тяжелые пряди, зато гадкая несмелая ржавчина коснулась ее души и сердца.

Потому-то сейчас, сидя напротив Кораблева Эдика и слушая его беззаботный треп о природе, погоде и о том, что именно привлекает его в таких вот непривлекательных женщинах, как она, Рита с ужасом понимала, что рядом с ним ей не место.

Что бы она себе ни напридумывала, о чем бы ни мечтала, ничего не будет… Рядом с ним она не могла претендовать даже на роль гадкого утенка. А все почему? А все потому, что у нее совсем не было шансов со временем превратиться в прекрасного лебедя. Она была гадкой, гадкой, гадкой… Гадкой внутри и гадкой снаружи. Ей не было места на их празднике красоты и совершенства. Что бы он ни говорил, ей не было места рядом с ними…

Зачем господь послал это испытание ее тронутой ржавчиной душе?! Зачем поселил между этих двух ангелов?! Он будто специально собрал их всех вместе. Как долго он их собирал, одному ему и было известно, но вот то, что из этого потом получится, он не подумал. Вернее, сделал это за него кто-то Другой. Тот, при звуке чьего имени хочется суеверно перекреститься.

Зачем, зачем, зачем…

Уж не за тем ли, чтобы она начала презирать их обоих?!

Все ей сейчас казалось мерзким: и Зиночкина грациозная непередаваемая прелесть, от которой его якобы воротило (врет же, как сивый мерин врет!); и его мужественная неповторимая красота, красота, знающая себе цену. Он потому и говорил Рите сейчас эти отвратительные вещи. Он знал, что она все проглотит. Он не мог знать одного…

Он был вне ее биополя. Не ее поля ягода. И не ее сук, на котором ей не сидеть. И не ее мечта, которую ей не прожить.

Не ее, не ее, не ее…

А чей же он, господи, чей?! Кому предназначено такое совершенство?! От Зиночки, грациозной, красивой, ухоженной, он тоже отказался. Отказался и ничуть не жалеет, а даже радуется, словно свалил с плеч непосильную ношу. Или старательно делает вид?..

— Ритуля, высадимся? — Нос лодки замер в трех метрах от противоположного причалу берега. — Побродим?

Почему нет? Она побродит, раз того требует дело. Что именно подсказывало ей, будто не все так безоблачно, как кажется, Рита не знала. Но что-то подсказывало. Что-то бередило и дергало, а не пойти на поводу у таких тревожных симптомов она не могла. Не была бы она тогда Жуковой Маргаритой Николаевной…

Лодка с глухим стуком ударилась о крутой берег. Эдик выбрался, нацепил веревочную петлю на железный штырь, торчащий из земли, и протянул Рите руку.

Она послушно сошла следом за ним на берег и без лишних слов безропотно двинулась в сторону темнеющей полосы молодых елок. Смысла не было… наверное. Совсем не было смысла продолжать то, чему не могло быть продолжения. Но ей вдруг сделалось интересно. Вот родился в ее душе такой противный, злобный интерес: а что же дальше?..

И она шла, влекомая им, следом за Кораблевым.

Почти не слушала, о чем тот распинается, а просто шла.

Остановились они внезапно. Сначала остановился Эдик, потом Рита.

— Хорошо тут как, тихо, — проговорил он, стоя к ней спиной. — И нет никого. Как будто мы в другом, вымышленном мире…

И он повернулся к ней. Повернулся и шагнул навстречу. Рита не сделала ни единой попытки помочь ему. Стояла и просто наблюдала. Наблюдала за тем, как он поднимает руки, легонько трогает ее волосы, улыбается чему-то с нежностью, и тянется к ней с поцелуем.

Так странно все это было… Для нее странно. Почти незнакомый мужчина, бывший для нее еще вчера мечтой, а сегодня дьявольским искушением, целует ее. Целует с нежностью и трепетом, а с ней ровным счетом ничего не происходит. Это казалось Рите каким-то не правильным. Даже от поцелуев бывшего соседа Пирогова в ее груди сладко что-то сжималось, а тут совсем ничего.

Рита, стоя вплотную к Кораблеву с запрокинутой головой, тихонько приоткрыла глаза. Глаза Эдика были плотно сомкнуты. Темные жесткие волосы разметались над вспотевшим лбом. Острые верхушки молодых елок венчали картину, а надо всем этим распласталось голубое бездонное небо. Такое чистое, такое прозрачное, что не захочешь, а вспомнишь классический Аустерлиц…

Рита не вспомнила.

Она смотрела на расплывшийся след, оставленный самолетом, и тихонечко недоумевала. С какой стати этот самый след не будит в ее душе ничего трогательного и простого. Не кажется вспорхнувшим пухом одуванчика, к примеру. А все больше напоминает размытое очертание коровьего позвоночника. Тьфу, гадость какая!

Анька бы сейчас укоризненно сказала: «Вот, вот, а то придумала — мужчина из мечты, это же не про тебя…»

Наверное, не про нее. Разве можно было тогда предаваться откровенному цинизму в объятиях этого самого мужчины из мечты? Хотя… Хотя, с другой стороны, крохотная доля задорного, здорового цинизма нужна как раз с такими мужчинами. Мужчинами из мечты…

Глава 3

В доме сделалось тихо…

В его огромном доме сделалось так тихо, что, казалось, все часы остановились, все звуки умерли.

Только что возилась в постели Настя, тихонько всхлипывая о чем-то во сне. Методично молотил маятник огромных напольных часов в холле и где-то в котельной тихо урчал водонагреватель. И тут же сразу все стихло. Правильнее сказать, не вдруг и не сразу. Сначала раздался телефонный звонок. Негромкий, вкрадчивый телефонный звонок, перевернувший все мгновенно с ног на голову…

Роман Иванович Баловнев выбросил руку вправо, нашарил аппарат, стащил с него трубку и, стараясь не потревожить Настю, хрипло прошептал:

— Да!

— Спишь, паскуда. — Это был не вопрос, это было утверждение, сопровождаемое довольным хмыканьем. — Ну, ну, поспи пока… Пока она еще жива и дышит…

Роман проснулся мгновенно. Он не ожидал услышать ничего подобного. И голос этот был ему незнаком, и ситуация, мало сказать, отдавала драматичностью, она показалась ему зловещей. А ведь этого быть не должно! Не должно, хоть убейся!

В его жизни все безоблачно. В его жизни все хорошо. В его жизни все основательно… Это стало его девизом, ему он следовал, и тот никогда его не подводил. И тут вдруг такой звонок.

Осторожно выбравшись из-под одеяла, Роман на цыпочках пересек огромную спальню, их с Настей спальню. Тихо прикрыл за собой дверь и, отойдя подальше, тревожно спросил:

— Кто это говорит?!

— А то ты не знаешь!

— Нет! Честное слово, нет, не знаю! И даже не догадываюсь!

— Ну, ты и сволочь!!! — выдохнул ему в ухо мужчина с лютой ненавистью, от которой у Романа мгновенно подогнулись колени. — Значит, говоришь, не догадываешься???

— Нет, — уже менее уверенно произнес Баловнев и, отыскав в темноте гостиной диван, направился прямиком к нему. — Не знаю, кто вы. Не знаю, почему я должен спать, пока кто-то еще жив и дышит и…

— Замри, паскуда, — внятно попросил его собеседник, так внятно, что спорить с ним Баловневу тут же расхотелось. — Замри и слушай…

— Я весь внимание и…

— Жить ей осталось дня три, не больше. Так говорят люди, которые знают толк в смерти. И я им верю. А ты уж поверь мне…

В трубке вдруг раздался вполне отчетливый стон, и он явно принадлежал женщине. Мужчина ненадолго затих. Пауза заполнилась звоном посуды и звуком льющейся воды. Потом тот снова заговорил Роману на ухо:

— Слушаешь еще меня, Рома?

— Да, да, я слушаю вас. Нам нужно все-таки разобраться и…

— Разбираться поздно, дорогой. Уже поздно… — Мужчина судорожно вздохнул или всхлипнул, понять, не видя, было трудно. — Просто я звоню, чтобы ты знал. Как только она перестанет дышать, не будешь дышать и ты…

Он повесил трубку, не дав вставить Баловневу ни слова. Недоуменно таращась на светящийся кусок пластмассы в руках, Роман силился понять хоть что-то, но не мог.

Это было чудовищно, не правильно, катастрофически ошибочно, и он мог доказать это хоть сотню, хоть тысячу раз, но… Но его никто не собирался слушать.

Он ткнул пальцем в кнопку, заглушая отчаянный вой зуммера. Поднялся с дивана и побрел в спальню.

Настя спала, широко, по-хозяйски разметавшись на кровати. Ей всегда не хватало места, хотя она и была очень миниатюрной. Она металась во сне, часто всхлипывала, вздыхала и постоянно что-то бормотала.

— Это демоны! — шутила она по утрам, щекоча его шею своими длинными жесткими волосами. — Они раздирают мою душу ночью…

Сейчас эти самые демоны раздирали душу Роману Ивановичу Баловневу, самому удачливому из всех удачливых бизнесменов, хозяину лесов, полей и заводов, обладателю нескольких наград в десяти, а то и более номинациях: от человека года, до самого щедрого мецената и опекуна нескольких детских домов. Пускай не на государственном уровне, но все же…

Все же у него был повод гордиться собой, и не один, между прочим. Был повод считать себя удачливым и счастливым человеком. И еще у него был повод наслаждаться всем тем, что однажды преподнесла ему жизнь в качестве подарка. И наслаждаться ровно столько, сколько отписано ему всевышним.

И что же теперь?! Как же теперь?! Неужели этот хриплый голос, возможно, принадлежащий какому-нибудь бродяге или наркоману, способен погубить его мечту, мечту дожить до глубокой старости и умереть в роскоши?! И неужели правда то, что жить ему осталось совсем недолго? Кажется… Кажется, разговор шел о трех днях, не более. Боже, какой ужас!!!

Роман тяжело опустился на свою половину кровати. Вернул трубку на аппарат. Поднял взгляд к окну, и вот тут-то звуки в его доме и пропали.

Он перестал слышать даже собственное дыхание, даже стук собственного сердца. Полная, страшная, могильная тишина, наполненная жуткими видениями Сначала это была пуля. Крохотный, почти невесомый кусочек свинца.

Он летел к нему с крыши соседнего здания. Летел, разрезая тишину ночи страшным свистящим шорохом. Летел, с каждым мгновением делаясь все больше и больше и разрастаясь наконец до размеров огромного снаряда. И весь этот свинец вгрызался с бешеной скоростью в его голову, разрывал его мозг и прекращал плавное безбедное течение его жизни.

Просто перечеркивал его и все.

Потом ему виделся нож. Огромный, сверкающий синевой клинок с тугим скрежетом перерезал ему сонную артерию. Упругие толчки крови из открывшейся раны заливали все вокруг. Он хватал себя за шею, пытаясь зажать артерию, но настырная кровь сводила на нет его усилия. Он падал, смотрел в спину удаляющемуся человеку, и все пытался узнать его. Не удавалось…

Вслед за этим Роману представлялась авария. Огромный грузовик со страшным трубным ревом на полной скорости въезжает в его пижонистый «Рено». Он крушит, ломает его, подминает под себя.

А вместе со сверкающими краской кусками железа этот грузовик подминает под себя и его — Романа.

Треск ломающихся костей, фонтаны крови, искореженные конечности…

Бр-рр… Он так точно не хочет. Ни один из трех вариантов он не приемлет. Ему ничто не подходит.

Другое дело умереть глубоким старцем в собственной постели. Вокруг него должно быть много народа.

Кто подает лекарства, кто взбивает подушки, кто утирает пот с его морщинистого чела. Пускай бы и Настюха. Хотя… Хотя к тому времени она могла и умереть, или поменяться местами с кем-то еще.

А вместо этого ему звонят в три часа ночи, угрожают скорой расправой. И самое страшное во всем этом — он не понимает, за что?! Если это глупый розыгрыш, это еще куда ни шло. А если правда??? Кто может помочь ему в этом случае? Кто?..

Роман Иванович Баловнев был очень умным человеком, человеком, которому не свойственно было питать иллюзии на предмет вынесенного ему приговора. Если кому-то очень хочется, чтобы он умер, он умрет. Ни одна вооруженная до зубов охрана не способна заслонить приговоренного от пули киллера. Она, пуля, может подстерегать его где и когда угодно. Даже в собственном сортире или ванной.

К кому обращаются в таких случаях за помощью люди? К господу богу? К охранным фирмам?

В ФСБ?

Надежды на всех них тоже мало. И если в первом случае еще можно на кого-то как-то уповать, питать себя надеждами, то в двух других вряд ли.

Там работают такие же люди, как и везде.

Был, правда, еще один человек, который мог бы при желании помочь ему, но… Но звонить ему сейчас нельзя. Может быть, потом, когда-нибудь потом… Вдруг и правда петля вокруг его шеи сожмется настолько, что в глазах потемнеет от страха и предчувствия скорой смерти. Тогда вот точно будет не до церемоний. Тогда можно и позвонить, и попросить, не о помощи, нет, просто попросить совета. Такой, ничего не значащий и не обязывающий ни к чему звонок другу. Если можно было считать его таковым…

— Ромка, ты чего?! — в спину ему уперлась босая ступня его малышки Настеньки, которую он начал обожать и пестовать с первого дня их знакомства.

— А? — Роман встрепенулся, обернулся на нее, поймал в темноте ее вторую ногу и слегка потряс. — Я ничего, а что?

— Да так… Сидишь, согнулся и бормочешь чего-то… Мне и так кошмар приснился, очнулась, а тут ты бормочешь. — Настя подрыгала ногами, обхватила его за талию и потащила на себя. — Давай, давай, укладывайся, до утра еще далеко.

Они забрались под одеяло, хотя в спальне было жарко. Крепко обнялись, и спустя минуту Настя снова задремала. Прижимая к себе ее горячее, разомлевшее во сне тело, слушая ее неровное дыхание, Роман начал мало-помалу успокаиваться.

Чушь это все! Дурацкая игра дурацкого актера.

Сидит какой-нибудь чудак у себя в квартире. У него бессонница. Он и начинает развлекать себя подобным образом. Как в анекдоте про студентов и профессора, которому звонили ночами и задавали почти такой же вопрос, сопровождая его грустным объяснением про то, что им приходится учить, им не до сна, пока профессор отдыхает…

Надо выспаться. Надо отдохнуть. Предстоящие дни обещают напряженную скачку по областям и регионам. Десятки встреч, еще больше контрактов, с которыми надо покончить до конца месяца. А потом они с Настюхой уедут куда-нибудь. Уедут непременно. Он заслужил отдых и себе, и ей. Она, правда, пока об этом не знает. Решение к нему пришло само собой только что. Раньше у них не было модным отдыхать вместе. Теперь все будет по-другому. Теперь, когда это может в один прекрасный момент вдруг закончиться…

Глава 4

Рита недоумевала и радовалась одновременно.

Недоумевала тому, что происходящее этим вечером между хозяином и его другом мало напоминало теплые дружеские отношения. Они постоянно о чем-то спорили, сталкиваясь на мелочах. Сердились друг на друга. В один момент дело едва не дошло до рукоприкладства. Вовремя томная Ванда повисла на бугристом плече Николаши, и засюсюкала что-то отвратительно приторное. Кстати, инициатива мордобоя исходила только от Николаши, Кораблев выглядел на редкость мирным.

Рита недоумевала все то время, что они цапались.

Стоило ли тогда приглашать в гости своего друга с подругами, когда уготовил ему такой вот прием.

Начиналось-то все не так. Начиналось все много радужнее. Что же могло произойти между давними друзьями, пока она отдыхала в своей крохотной комнатке после головокружительных поцелуев Кораблева. Голова кружилась именно у Кораблева, Маргарите удалось сохранить полное Самообладание.

Так вот, пока она отдыхала, переодевалась к ужину, эти двое занялись шашлыком и успели в пух и прах разругаться. При этом в их сумбурном споре очень часто упоминалось имя какой-то Сони. Кто такая была эта Соня, Риту не интересовало. Ее больше интересовал и не мог не радовать тот факт, что персона дамы, напросившейся с ними в гости третьей, была предана забвению. Не из ревности, нет, из простой вредности радовалась.

Зиночка откровенно скучала, поскольку не получала того внимания, на которое привыкла рассчитывать. Ванда то и дело хмурила совершенное чело и нервно накручивала на пальчик платиновые прядки. Николаша ее сердился, стало быть, и ей нечему было радоваться.

Кораблев выглядел расстроенным, растерянным и то и дело бросал умоляющие взгляды на Маргариту. Та прикидывалась непонимающей и лишь кротко улыбалась ему в ответ. Хотя не могла не признать, что такого прекрасного вечера она от судьбы не могла и ждать.

Все было непредсказуемо, неординарно, волнующе и многообещающе.

Пусть сильнее грянет буря! Хотелось захохотать ей во все горло. Пусть разразится она над этим чужеродным ландшафтом. Всколыхнет высокую траву на лугу и заставит пруд заходить высокими сизыми волнами. Пусть заставит сжаться от нехорошего предчувствия этих рафинированных красавиц, пусть спутает их мысли и испугает их.

Пускай все это будет, пускай…

— Слушайте, Коля, — вдруг прозвенел под сводами террасы, где они все ужинали, напряженный голосок Зиночки. — А вот эти чудные цветы вам привозили уже рассадой или вы самостоятельно высеивали их прямо в грунт?

Николаша, к этому моменту успевший сунуть в рот огромный кусок сочной баранины, замер с раздувшимися от мяса щеками. С изумлением посмотрел на Зиночку, потом на Ванду, снизошел до Эдика и снова вернул изумленный взгляд Зинаиде.

— Так что, Коля, с цветами?

Коля принялся быстро жевать. Поперхнулся, разумеется Начал натужно кашлять, багровея лицом, запивать свой кашель пивом. Подставлять лопатки Ванде Та охотно шлепала, его изящными ладошками по спине и одобрительно поглядывала на Зину. Коля наконец прокашлялся, все проглотил, запил и заговорил долго и пространно на тему сельского хозяйства. Зиночка восторженно ахала и закатывала прекрасные очи. Ей вторила Ванда. И через десять минут подключился Кораблев.

Все, ситуацию разрулила Зина Далее пошло все по-протокольному чинно и без напряжения. Еще через полчаса все собрались играть в карты, и Рита начала притворно зевать.

— Ритуль, ну ты чего? — Кораблев не сводил с нее умоляющего взгляда. — Давай партию сыграем и уж тогда..

Ага! Как же! Станет она сидеть между ними и наблюдать за тем, как мостит себе дорогу в его направлении Зинаида. Нет уж, избавьте от такого удовольствия Ей теперь скучно с ними. Теперь, когда дамы обрели наконец уверенность в себе и принялись наперебой щелкать золочеными клювиками, а их мужчины, вернув утраченную на время солидность, стали обсуждать биржевые котировки..

— Спасибо. — Она вежливо улыбнулась, кивнула хозяевам и начала выбираться из-за стола.

— Спасибо да или спасибо нет? — Зина, конечно же, правильно поняла ее нежелание участвовать в фарсе.

— Спасибо, нет, — Рита как раз проходила мимо нее и не удержалась от детской шалости, дернула ее за волосы. — Спокойной вам всем ночи, господа.

И она ушла. А наутро, еще когда все обитатели дома спали, она уехала Быстренько собрала свои вещи. Тихо вышла на крыльцо. Кивнула молчаливому охраннику. И ушла в сторону шлагбаума. Непременно кто-нибудь да поедет в город. Ее обязательно кто-нибудь подвезет.

Ей повезло. Через пять минут после того, как она вышла к оврагу, на дороге показался старенький «москвичек», по самую крышу груженный ящиками с огурцами.

— Кому стоим, чего ждем? — водитель, седой дядька с натруженными руками и хитрым взглядом распахнул дверь со стороны пассажира. — Садитесь, барышня. Так рано никто больше не поедет.

Уж извините, не «Кадиллак», но зато бесплатно. В город?

— В город, — кивнула Рита, усаживаясь в машину. — А вы на рынок?

— На рынок. Сейчас самое время.

Мужик завел машину, и они медленно поехали.

Сначала оврагом, потом лесом, затем вырулили на шоссе. Почти всю дорогу ее благодетель помалкивал, изредка бросая на нее косые взгляды. Уже почти перед самым городом не выдержал, спросил:

— А ты к кому сюда приезжала-то? Я из старожилов, каждый дом почти на моих глазах возводился. И если кого не знаю по имени, то уж в лицо помню точно. Память у меня будь здоров! Я даже свои огурцы по пупырышкам различаю.

Рита посмеялась его шутке и, не ломаясь, рассказала о визите в дом к Николаше. Про пруд, катание на лодке и прогулку по лугу, про шашлыки тоже рассказала, опустив хозяйский спор с гостем.

— Неплохо было, — закончила Рита на оптимистичной волне.

— Ага, то-то ты, я погляжу, чуть свет сматываешься, — не поверил ей дачник. — Обидели, что ли?

— Да не то чтобы обидели, просто… Просто лишняя я там. Привезли, а зачем?.. — Ей сейчас и в самом деле стало так казаться. — Ушла спать раньше всех. Они в карты еще играли. А утром решила уехать.

— Ну, уехать-то небось еще с вечера решила.

И вещи собрала тогда же. Стала бы ты утром громыхать, — резонно заметил мужик, сворачивая к заправке. — Я сейчас немного залью, ты посиди пока. А потом я тебе про Кольку-то этого непутевого историю одну расскажу. Ты, между прочим, молодец, что удрала оттуда…

Его история не могла похвастать оригинальностью. Николаша, как и многие из его сверстников, начинал с красных пиджаков. Потом по уши увяз в криминале и неоднократно привлекался, но почти всегда выходил сухим из воды. Почти…

— Был один случай с девушкой тут одной, — задумчиво произнес мужчина. — Красивая была девушка.

— Была?!

— Да, была. Утопла она в пруду. В его пруду и утопла. Он же, говнюк этот, и пруд купил, и ельник, что за ним. Конезавод, говорят, собрался возводить.

Какой ему конезавод, коли он самый главный конь и есть!!! Конь в пальто! — Он смачно выругался и, не позаботившись извиниться, продолжил:

— Это уже прилично времени-то прошло. Сколько, точно не помню, врать не буду, но этой его Ванны еще не было.

— Ванды… Вы хотели сказать, Ванды? — поправила его Рита с улыбкой.

— Ванды, Ванны, какая разница. Не было ее тута. Она много позже появилась. Когда Кольку уже и по милициям, и по судам оттаскали. Он тут затих!

Затих так, что я его даже проезжающим на машине не видел. Нырнет в дом, и нету его. А потом эта его белобрысая проститутка появилась. И что за мода такая: как белая девка, так проститутка непременно!

Рита могла бы возразить, что среди представительниц древнейшей профессии встречаются и брюнетки, и шатенки, но не стала, успев попутно позлорадствовать и в адрес Зинаиды.

— Так вот, Соню-то Колька любил. Любил и баловал. То одну машину ей купит, то другую. Нарядов было тьма. И тут вдруг словно кошка между ними пробежала. Начали собачиться, причем даже на людях. В магазин местный зайдут, крысятся. На улицу выйдут гулять, брешут. По пруду в лодке — опять скандал.

— А это вы откуда знаете?!

— Так у меня огород с теплицей смотрят аккурат на Колькины владения. Ну, и иногда я вижу, слышу. Они особо и не прятались. Ну, и у нас, у дачников, какие тут еще развлечения? Полгода в земле ковыряемся, чего же не полюбопытничать, — не стесняясь, пояснил мужик. — Они на пруд, я в огород. Они в ельник, я…

— Вы за ними следили?! — ахнула Рита, инстинктивно отодвигаясь от него ближе к дверце.

— Ну… Скрывать не стану; иногда и приглядывал. Только вот не углядел, когда Соня эта в пруду утопла. Думаю, что помогли ей утонуть-то. — Мужик глянул на Риту печально. — Плакала она перед этим в ельнике-то. Сильно плакала и по коленочкам себя кулаками все стучала. И еще все время приговаривала: ненавижу, ненавижу…

— Кого же? — Рита невольно заинтересовалась и снова пододвинулась ближе к дачнику. — Николашу?

— А то кого же! А тот парень ее все утешал, все утешал… Тебя где высадить-то, барышня? — Мужик затормозил у пивного ларька, венчавшего вход на рынок. — Хочешь, дальше провезу.

— Нет, нет, спасибо! Я доеду автобусом. — Рита опустила ноги на землю, слезла с сиденья, вытащила сумку и, перед тем как захлопнуть дверь «Москвича», опомнившись, спросила. — А что за парень-то ее утешал? Это я про Соню… Кто же ее утешал в тот день?

— А-а, заинтересовала, стало быть, тебя история моя. — Дачник хитро прищурил глаза, почти спрятав их в глубоких морщинах.

— Ну да… Конечно, интересно…

— А утешал-то ее, барышня, тот самый парень, с которым ты целовалась в ельнике, так-то! Ну, бывай!

Хитрый мужик проехал на своей машине под рыночной вывеской и вскоре скрылся из виду за широкими прилавками.

Рита еще долгих десять минут продолжала стоять и таращиться ему в след.

Вот так так…

Вот это хитрец! Все выведал, обо веем расспросил: у кого гостила, с кем приехала, а сам… А сам вчера подглядывал, как она целовалась с Кораблевым.

Гадость какая!..

Ей удалось встряхнуться лишь тогда, когда на пивном ларьке загромыхали металлические жалюзи. Застекленное окошко распахнулось, и оттуда вынырнула заспанная физиономия толстой тетки в клетчатом платке.

— : Налить, что ли? — хмуро поинтересовалась она, неприязненно оглядев Риту с головы до ног.

— Чего налить?

— Пива, чего же еще! — пробасила тетка, схватила с подноса пивную кружку и принялась вытирать ее грязно-серым полотенцем.

— Нет, конечно же! Не надо! — Рита отшатнулась.

— Чего тогда торчишь тут; проваливай, не пугай мне клиентуру…

Клиентура — такая же заспанная и грязно-серая, как сама продавщица и ее полотенце, уже начала понемногу стекаться к благословенному месту.

Рита поспешила убраться.

Она благополучно доехала до своей остановки в полупустом автобусе. Зашла в только что открывшуюся булочную. Купила горячих ванильных булок, усыпанных сахарной пудрой, и помчалась домой.

Первым делом — чайник на плиту. Распахнуть все форточки. Позвонить Аньке и доложиться о том, что вернулась. Разговаривать некогда, очень хочется кофе с булочками. «Да, да, с ванильными. Ну да, еще не остыли. А если она начнет приставать, то остынут непременно…»

Огромная кружка кофе с молоком дымилась на столе. Рядышком — плетеная корзинка с булочками. В бабкиной глиняной масленке кусок подтаявшего масла.

Рита разрезала булочку вдоль, клала на рыхлую пахучую поверхность кусочек масла и наблюдала за тем, как оно быстро исчезает в ноздреватых сдобных глубинах. Потом она с удовольствием откусывала, неторопливо жевала. Зажмурившись, отхлебывала сладкий горячий кофе с молоком, и, проглотив, повторяла все сначала.

Хорошо…

В одиночестве тоже есть свои преимущества.

Их можно найти, если постараться. Никто не зудит над ухом, не требует выпрямить спину или убрать локти со стола. Никто не берет под сомнение ее вкусы. Никто не оспаривает права сидеть и таращиться в окно на пробуждающийся воскресный город. Никто не мешает смотреть и думать…

Рита хмыкнула собственному лукавству. Ведь проняло же, да как проняло!

Соня, стало быть… Прекрасная девушка Соня, предшественница Ванды. Любимая женщина Николаши, которую с какой-то стати утешал в ельнике Кораблев Эдик. И в этот самый ельник он потом привел и ее — Риту. Утешать не утешал, но целовал долго и страстно. Так долго, что у нее даже в горле пересохло. Потом весь вечер он с Николашей ссорился, и камнем преткновения была все та же девушка Соня, ныне покойная. Если бы не Зиночка, неизвестно, чем бы еще все это дело закончилось.

Но Зиночка — умница, красавица — вовремя влезла и все правильно расставила по своим местам.

А почему? А потому что она, оказывается, давно и безнадежно любит Кораблева. А он — мерзавец — об этом почему-то даже не догадывается. И ее якобы видит если не в первый, то по пальцам можно пересчитать, в какой раз. А Зиночка взглядов его не разделяет. Он — ее любви, а она его взглядов. Он почему-то тяготеет больше к тому, чтобы целоваться с рыжеволосыми циничными барышнями на том самом месте, на котором утешал…

На колу, что называется, висит мочало, начинаем все сначала.

Замкнутый круг получается. Совершенно замкнутый круг, если не сказать — порочный.

А почему не сказать? Страсть Кораблева к Маргарите Жуковой разве не порочна? Очевидно же, что чувствами там и не пахнет… Что тогда там присутствует, как не какой-то порочный интерес!

Страсть Зины к Кораблеву — это разве можно расценить как не порок?

Что-то Маргарите подсказывает, что в квартире напротив Зинаида появилась не случайно. Возможен такой факт, что она преследовала бедного парня и все поджидала удачного случая для знакомства? Почему нет! Конечно же, возможен…

Что же в Эдике такого? Чем он мог заинтересовать такую шикарную алчную девушку, как Зина?

В том, что девушка корыстна, Рита ни минуты не сомневалась. Такие, как она, про рай в шалаше никогда не слышали и слышать не пожелают. Чем тогда прельстил ее Кораблев? Спортивной машиной? Вряд ли… Двухкомнатной квартирой, в которой он поселился после Пироговых? Это вообще дурь сплошная.

Кстати о Пироговых!..

Рита неспешно допила свой кофе. Доела булочку. Убрала масло в холодильник, плетенку накрыла чистым полотенцем, смахнула крошки со стола и побрела в свою пустую гостиную со скрипучим бабкиным диваном. Она плюхнулась на него с удовольствием, почти успев соскучиться по его безжалостным пружинам, жадно впивающимся в спину. Потянулась к телефону и на память набрала новый номер Пироговых.

Ей его наговорила не так давно по телефону Пирогова-мама, когда Пирогов-папа яростным шепотом подсказывал ей в трубку, чтобы она позвала Риту в гости на новоселье. Риту пригласили, но она не пошла. Там наверняка был их сын, который бы увязался ее провожать и стопудово полез бы целоваться. Ну его…

Пироговы не отвечали. Оно и понятно, воскресный день. На улице жара. Кому взбредет в голову сидеть в четырех стенах, — кроме нее самой.

Ладно, придется обходиться без их помощи.

Рита вышла на балкон. Перегнулась через перила и посмотрела вниз. Ничего не видно. Широкие лапы старых елей превосходно скрывали подъездный козырек, скамеечку под ним и глазастых старушек. Их невозможно было вытравить с этой скамейки ни лютыми морозами, ни проливным дождем, ни полуденным зноем. Они сидели под козырьком, как трухлявые сыроежки под березой, меняя в зависимости от времени года и условий подстилки на скамейке под своими огромными, раскатанными временем задами.

Утешившись тем, что ее никто и ни за что не увидит, Рита подошла к бетонной перегородке, разделяющей ее и соседский балконы. Занесла правую руку на чужую территорию и ухватилась за большой металлический штырь, вбитый Пироговым-папой для сушки веников. Штырь был надежным и легко выдержал Пирогова-сына, когда однажды ему пришлось открывать ее захлопнувшуюся без ключа дверь.

Через перила Рита перемахнула без страха и сожаления. Открыла едва прикрытую балконную дверь, вошла в чужую квартиру, и вот тут-то на нее и навалились и страх, и сожаление.

Что она такое вытворяет?! Что позволяет себе?!

Разве забыла, что здесь давно уже не живут люди, пытавшиеся стать ей друзьями! Здесь живет совершенно чужой человек. Чужой, незнакомый, со своими тайнами и тараканами в голове. А она проникла на чужую территорию и…

Рита все же вошла. Сказала "А", нужно непременно выговорить и "Б". Коли влезла на балкон, было бы глупо возвращаться, не побывав в квартире.

Спальня пустовала. Абсолютно никакой мебели.

Единственным украшением ее служил обширный гардероб Эдика, нанизанный на длинные штыри, укрепленные по стенам. Каждый костюм, сорочка, джинсы — все было запеленуто в дорогие пластиковые чехлы на молниях. Вся обувь была рассована по коробкам, их Рита насчитала более двух десятков. В гостевой комнате, как именовали ее прежние жильцы, было много лучше. Огромный плазменный телевизор, акустическая система, большой диван с креслами, стеклянный столик на гнутых чугунных ножках, и даже портьеры на окнах имелись. И еще стеллажи. Много, почти вся стена была занята ими.

На полках: книги, диски, кассеты, надорванные конверты. Стопкой журналы, глиняные безделушки и снова книги, книги…

Надорванные конверты Рита просмотрела все до единого. И что странно, не испытав при этом никаких угрызений совести.

Это была сплошь деловая переписка. Как она небезосновательно полагала теперь, Кораблев служил юристом в одной из солидных контор, занимающейся грузоперевозками. Журналы и книги стали подтверждением ее догадок. Сплошь юриспруденция, автотранспорт, графики, атласы автомобильных дорог. И ни одного, ни единого клочка фотографий!

На какие семейные фотоальбомы можно рассчитывать, коли нигде не видно ни одного запечатленного временем момента?!

Кораблев в роддоме, в пеленках, разумеется. Кораблев идет в первый класс. Кораблев на выпускном вечере. Поступление в институт. Защита диплома. Где все это?!

Рита ерзала по полкам. Перетряхивала каждую журнальную или книжную страницу. Заглядывала внутрь глиняных монстров и вазочек, может быть, там хоть что-то есть. Ни-че-го… Ни единого намека на то, что у человека когда-то было прошлое или имелись родители, к примеру.

— Странно, Эдик! — вспыхнула она, остановившись у телевизора и рассматривая свое отражение в его спящей матовой поверхности. — Не находишь?..

Рита прошла по другим помещениям, но ни в кухне, где царила образцовая чистота, ни в ванной, ни в туалете или в прихожей — ни единого упоминания о прошлых прожитых днях.

— Так не бывает! — вспыхнула она, снова оказавшись в спальне с намерением вернуться к себе. — Ну хотя бы одна, самая малюсенькая, банальная пластиковая рамочка с тобой улыбающимся или с мамой. Ведь нет ничего же!..

Ее взгляд метнулся к костюмам. Карманы! Вот то, чего еще не коснулась ее рука. Нужно осмотреть карманы. Может быть, там у Эдика есть то, что способно ее хоть немного успокоить. И Рита принялась рыться в его одежде.

Через полчаса не осталось ни одного пиджака, ни единой рубашки, ни одного ботинка, которые бы она не помяла, не потрясла и не заглянула внутрь.

Все было бесполезно. Если у Эдика и имелась личная жизнь, то она была сокрыта под глубоким неприкосновенным покровом и хранилась наверняка не здесь.

— А как же Соня, Эдик?! — плаксиво воскликнула Рита, сдувая с потного лба прилипшую прядь волос. — Где же воспоминания о ней?!

Она потопталась у балконной двери и совсем уже было собралась перелезть к себе домой, как снова вернулась к его пиджакам и костюмам. Остались не осмотренными стены. Как же она могла убраться отсюда, не подвергнув тщательному осмотру стены?! Обои в мелкий кленовый листочек, наклеенные еще Пироговыми, были совсем свежими и даже не успели выгореть от времени и солнца. Хотя, какое там солнце, когда елки почти лежат на подоконниках…

Она садилась на корточки, пробиралась на манер хорошо обученной обезьянки под каждый крюк, унизанный его вещами, и, ухватившись за чехлы снизу, внимательно оглядывала поверхность стены.

Нигде и ничего. Но в одном месте на глаза ей вдруг что-то попалось. Но это «что-то» было почти у самого плеча висевшего пиджака, так что Маргарите пришлось выбираться из-под шуршащих пакетов, сдвигать в сторону вешалки и внимательно изучать надпись.

Изучила! Изучила на свою голову, что называется!..

«Ритка, дура чертова!» — было написано мелким почерком Пирогова-сына. Написано в том самом месте, где прежде у Пироговых висел ковер. — «Неужели ты ничего не понимаешь?! Я же люблю тебя!!!»

Она вылетела из квартиры Кораблева теперь уже пулей. Не помня себя, перемахнула через перила. Ворвалась в свою гостиную. Рухнула на диван так, что тот едва не сложился пополам. Стиснула руки на груди и зло нахмурилась.

Чувство было такое, будто она заглянула в замочную скважину и увидела что-то такое, после чего на душе вдруг сделалось стыдно и пакостно.

Наверняка Пирогов-сын написал это какой-нибудь глухой ночью втайне от папы с мамой. Страдал и корябал черным маркером, прикрываясь ковром.

И никто не узнал об этом до тех пор, пока этот ковер не сняли и не вынесли из дома. И… ,до тех пор, пока туда не въехал новый жилец.

О, черт!!!

Вот он, ответ на вопрос, чем вызван интерес Эдика Кораблева! Вот оно и объяснение! Заинтригованный объяснением человека, с которым, возможно, обсуждал условия купли-продажи квартиры, он решил попробовать на соседке свои собственные чары. Вряд ли он решил, что упомянутая в послании Рита — это совсем другая девушка…

Ну, а Пирогов-то каков! То на руках ее с первого на четвертый этаж тащит, то в кино зовет или на чай, то целоваться лезет, но чтобы хоть раз намекнуть…

— Анька! — напряженным нервам Маргариты требовался психоаналитик, и, решив, что эту роль может взвалить на себя и сестра, она ей позвонила. — Ты и не представляешь!!!

И она ей все рассказала. В подробностях рассказала. И про ссору Кораблева с Николашей, и про свое утреннее бегство, и про хитрого дачника с его подсмотренной историей. Потом она плавно перешла к несанкционированному проникновению на чужую территорию и, пропустив мимо ушей сдавленный вскрик Анны, поведала об обнаруженном любовном послании.

— Разве я могла подумать, — что у него ко мне такое серьезное чувство! — захлебываясь эмоциями, восклицала Рита. — Что же мне теперь делать?

— Ну, я не знаю… — медленно начала Анна, а потом разошлась, разошлась, сорвалась на крик, и под конец даже заплакала. — Возьми, например, и слазай на балкон в новый дом к Пироговым. Может быть, он там вообще все стены исписал. Только, по моим сведениям, они теперь на восьмом этаже живут. Тебе это как, не слабо? На четвертом ты по перилам научилась ходить, а на восьмом?.. Дура! Господи, какая же ты дура, Ритка! И когда ты только поумнеешь!.. Я так переживаю за тебя, ночей не сплю.

Все думаю, думаю, думаю. Как ты там жива-здорова, сыта ли, счастлива… А она, оказывается, форточницей заделаться решила! Вот что мне теперь со всем этим дерьмом делать, скажи?!

Заплакав, Анна положила трубку.

Сейчас Адик кинется, ее утешать, гладить по плечам и прижимать к себе. Потом они уже вместе начнут ругать ее. И говорить о том, что ей бы давно пора поумнеть, давно пора выйти замуж и заиметь детей. И надо бы зажить наконец, как все нормальные люди.

Но беда в том, что Маргарита Николаевна Жукова не была нормальной в общепринятом понятии этого слова. Она была очень любознательной, очень!

Иногда ей это помогало, иногда наоборот. Но чаще всего это ее просто развлекало.

Ей ничего не стоило, к примеру, выйти следом за молодой парочкой из автобуса и пройти за ними пару-тройку кварталов. Послушать их разговор и немного понаблюдать и удостовериться, что история, которую она придумала про них, наблюдая за ними в автобусе, совершенно идентична их настоящей. И что Он в самом деле любит ее немного меньше, чем Она. И что всячески на сегодняшний вечер старается от Нее отделаться, и наверняка потому, что где-то его ждет кто-то третий…

Таких историй Рита могла насочинять за время пути с работы до дома уйму. И про женщину, что тащила за руку упирающегося внука с портфелем.

И про печального старика, замеревшего на скамейке в сквере. И про девчонок, что шушукались у кассового аппарата в супермаркете. И даже про кассиршу, что пробивала ей чек. Про всех.., кроме самой себя. А теперь вот еще и про Кораблева.

Что-то было с ним не так. Что-то было не правильно. Она не могла этого понять и потому не сумела придумать его историю. А тут еще с пути истинного сбивали эти несколько слов, написанные на стене отчаявшимся без взаимности Пироговым-сыном. Серегой его звали, кстати, Пирогова-сына-то.

Серегой…

Вот его история у Риты была всегда наготове.

Серега непременно женится, непременно родит детей. И они станут летом все вместе ездить на дачу и сажать там огурцы. А если и не станут ничего сажать, то ездить непременно будут. И еще будут жарить там шашлыки и кипятить пахучий чай прямо на костре в каком-нибудь закопченном старом чайнике. И под этот чай — слушать соловьев и обнимать друг друга. Это Серегина история, придуманная для него Ритой. Потому что Серега был нормальным, в понимании ее сестры Анны, человеком. С нормальными запросами и нормальными потребностями. Не то что она, Рита…

Она вдруг очнулась и снова начала набирать новый телефонный номер Пироговых. Ей снова никто не ответил. Да, все правильно. Они все как раз на той самой даче, где вкусно пахнет жаренным на углях мясом и заваренным смородиновым листом чаем. А она сидит на старом бабкином диване, который был продавлен еще в прошлом столетии, но все еще продолжает стенать своими истерзанными пружинами и пытается придумать историю и про Кораблева. И у нее ничего не выходит, и она от этого злится.

— Ничего! — вдруг выпалила Рита в пустоту гулкой бабкиной гостиной. — У меня еще появится для тебя время, Эдик! И уже через неделю-другую твоя история будет готова…

Глава 5

— Ромочка, тебе чай, кофе? — Настена повернула к нему от кофеварки заспанное неумытое лицо и улыбнулась, заведомо уверенная в том, что он простит ей и неопрятный после ночи вид, и темные полукружья под глазами, и даже изрядно помятую пижаму.

— Мне? — Баловневу очень хотелось бы выпить чаю, крепкого, без сахара, забеленного густыми жирными сливками, но он не мог, поэтому с благодушной улыбкой пробормотал:

— Конечно, кофе, дорогая.

«Дорогая» плеснула ему в чашку кофе, всыпала три ложки сахара, от чего он тут же сморщился.

Мало того, что кофе она готовила дрянной, так еще и сахар. Но чего не вытерпишь ради женщины, которая ужасно нравилась и с которой намеревался прожить…

Стоп! Жить ему осталось, по прогнозам, три дня.

И если этот ночной звонок не бред и не блеф, нужно что-то делать. Как-то обезопасить себя, что ли.

Три дня, три дня… Это не много и не мало. Это целых семьдесят два часа, которые можно потратить во благо, нанять детектива, к примеру, или спрятаться где-нибудь. А как же тогда бизнес?

Баловнев утопил свой тяжелый вздох в кружке с кофе, отхлебнул приторной бурды, еле заметно сморщился и тут же засобирался.

— Пообедаем вместе? — Настя почти с мольбой посмотрела на него, резким движением заправила волосы за ухо, и снова попросила:

— Ром, пообедаем?

Он не мог. Никак не мог. С часу дня до шести вечера его не должно было быть в городе. Запланированную поездку никак нельзя переносить, от этой встречи зависел успех миллионной операции. Но Настя… Когда она вот так вот смотрела на него, он не мог ей отказать.

— Хорошо, милая. Только давай мы наш обед сместим немного. В час дня я должен уехать, вернусь только вечером. Тебя устроит полдень?

Роман подошел к жене, обнял за талию и прижал ее взлохмаченную головку к своей груди. Он слушал запах ее духов, смешанный с неповторимо пряным ароматом Настиного тела, втягивал его в себя снова и снова и с ужасом думал о том, что будет с ней, если его вдруг не станет. Она же.., она же такая хрупкая, такая ранимая и совсем-совсем не приспособленная к жизни. Вон даже кофе приготовить нормальный не может, что уж говорить о кашах и борщах. Ее незаконченное высшее, его налаженный бизнес, десятки кредиторов и дебиторов, закладные, договора… Это все сомнет ее в одночасье. Сомнет, уничтожит, погребет под обломками как его рухнувшего бизнеса, так и ее исковерканной жизни.

Нет, он должен жить. Должен! Хотя бы ради нее, хотя бы ради того дела, которому было посвящено не только его личное время.

— Что мне надеть к обеду, дорогой?

Настя зашлепала крохотными ступнями за ним следом в холл.

Она терпеть не могла обуваться дома, почти всегда ходила босиком. Босиком и в шортах, открывающих ее потрясающе стройные ноги и часть упругой маленькой попки. На улицу она могла пойти в том же, в чем ходила и дома. Нет, иногда могла заменить короткие шорты на спортивные штаны или вытертые до белесости джинсы.

Сколько Роман ее знал, столько поражался полному отсутствию у нее вкуса и совершенному нежеланию облачаться в строгие вечерние наряды. Настя была уже рождена тинейджером, и переделать ее не могли никакие деньги или положение. Поэтому ему и приходилось ее контролировать в выборе нарядов.

— Надень тот костюм, что я привез тебе неделю назад. — Роман взял в руки свой портфель и приоткрыл тяжелую входную дверь. — И легкие шлепанцы на высоком каблуке.

— Это которые? — Настя тесно к нему прильнула и занималась теперь тем, что накручивала на пуговицу его пиджака тоненькую прядку своих волос.

— Это те самые, милая. Те, что я привез тебе вместе с костюмом. — Роман рванул к выходу, и Настя тут же взвыла. — Девочка моя! Ну что ты делаешь?!

— Я не хочу, чтобы ты уходил! — Ее губы дрогнули и поползли в сторону, а глаза наполнились самыми настоящими слезами, и она вдруг с чего-то всхлипнула. — Не хочу! Не хочу!!!

Это было что-то новенькое, и Роману мгновенно сделалось не по себе. Он снова прикрыл дверь. Повернулся к жене и, отцепив от своей пуговицы ее волосы, привлек Настю к груди.

— Ну что это за сырость, Настюха?! Ну что ты? — Он гладил ее по голове и целовал, прижимая к себе тесно, и снова целовал. — Ты чего расклеилась?

— Ты снова уезжаешь! А я снова одна! — И тут Настя заревела уже по-настоящему, основательно. — Ты где-то ездишь все время! А я одна! А я так хочу быть все время с тобой. Ты такой хороший стал, Ромочка! Раньше у нас было столько проблем…

— Ну, так то раньше!

— А теперь, когда все стало так хорошо, я стала бояться. — Настя вцепилась в его плечи, стиснув ткань пиджака до белизны в костяшках пальцев.

— Чего, глупенькая? Ну, чего? — Роман старался весело хмыкнуть, но на душе у него стало еще более скверно.

— Что однажды ты уйдешь и не вернешься! — Настя горестно всхлипнула, вытерла вспотевшей ладошкой мокрое от слез лицо и потянулась губами к его губам. — Ромка! Поцелуй меня, мерзавец! Поцелуй и пообещай, что мы все время будем вместе!

Всегда! И в радости, и в горе, Ромочка, ладно?!

Он со вздохом прильнул к ней и целовал так долго и жадно, что у него у самого заболели губы.

Тяжело дыша, он оторвался от нее и с болезненной алчностью оглядел ее всю с ног до головы.

Всклокоченные волосы, мокрые щеки, припухшие со сна и от слез глаза, пухлые яркие губы… Господи! Как же ему это было все дорого! Он не знал этого за собой прежде. Вернее, не подозревал, что может так глубоко и сильно чувствовать. А теперь…

А теперь, когда узнал, ему стало до болезненных спазмов в груди страшно со всем этим расставаться…

— Настюха, а я ведь.., я ведь так люблю тебя, малыш! — прошептал он вдруг с каким-то непередаваемым изумлением первооткрывателя.

— Это славно, Ромочка! — воскликнула она и тут же улыбнулась. — А то сон этот дурацкий! Думала, не проснусь!

— Что за сон? — Он встал перед большим зеркалом, поправил галстук и одернул на себе пиджак. — Ночью нужно спать, милая, а не сны смотреть.

Настя снова прильнула к нему сзади и, протиснув руки под его локтями, крепко обняла, забубнив ему в спину:

— Страшный сон, Ромочка! Будто бы твоя машина взлетает на воздух Такой взрыв, ба-бах! Огонь, много огня… Так горячо, страшно. Стекла лопаются от огня, режут лицо.

— Кому режут лицо?! — У него просто сел голос от того страшного, что нашептывала ему в спину его жена.

— Ну… Я не знаю.. Просто больно было, и все…

Кажется, он ушел, даже не простившись и не поцеловав ее больше. Повернулся и на негнущихся ногах вышел из дома. И Настя, кажется, что-то еще говорила ему в след и просила о чем-то. Он уже не способен был слышать. Шел по дорожке, выложенной тротуарной плиткой к воротам, где ждала его машина с водителем, и все.

Нет, еще он очень четко способен был видеть все, что его сейчас окружало.

Сад…

Его великолепный сад, что-то с ним без него станет?..

Живая изгородь из белых кустовых роз, шелковистая трава, по которой Настя любила носиться босиком. Дубовые скамеечки, два фонтана. Выложенный речным камнем ручей, выбивающийся будто бы из земли, на самом-то деле искусная работа мастеров ландшафта.

Все скошено, подстрижено, привито, прикормлено…

Ничего лишнего, ничего ненужного. Даже птицы в его саду селились сплошь благородные. Ни воробьев, ни галок или ворон. Щелкал по весне соловей, да разрезали воздух стремительные ласточки.

Все чинно, престижно, пристойно. Какие там еще существовали слова, определяющие его статус и положение? Стабильно? А вот тут-то как раз все и сбивалось. Еще вчера он думал именно так, а сегодня…

— Куда, Роман Иванович? — Водитель, хороший плечистый парень из бывшей местной шпаны, но не менее надежный от этого, потянулся к ключам в замке зажигания.

Словно во сне, Баловнев наблюдал за тем, как тянется его прокуренная заскорузлая щепоть к блестящей головке ключа, опоясанной пластмассой под янтарь. Сейчас… Сейчас… Сейчас… Сейчас он повернет ключ в замке зажигания, и все!.. Все взлетит на воздух к чертовой матери. И машина, и водитель, и сам он со своей непрожитой на полную катушку жизнью.

Так, нужно остановиться! Нужно успокоиться и попытаться мыслить логически.

Сейчас его машина ну никак не могла взлететь на воздух, потому что Вадик — так звали его водителя — выгнал ее из гаража, то есть успел ее завести и заглушить. Посторонних в их гараже нет и быть не могло. Территория его двора и сам дом находились под охраной камер внешнего и внутреннего наблюдения и здоровенного охранника в домике у задних ворот. Передние — более широкие и нарядные — выходили на оживленную городскую площадь. Проникнуть на территорию и не привлечь к себе внимания горожан было невозможно. Ну, и сам факт того, что Вадик уже успел завести машину и остаться-таки в живых, не мог не настроить на позитивный лад.

— Давай, Вадим, в офис, — распорядился успокоившийся Роман и полез в портфель за бумагами.

Мотор послушно заурчал. Машина, безропотно подчинись навыкам умелого шофера, выехала за ворота и покатила по улицам их города.

Все чушь! Вздор! Бредни сумасшедшего!

Он не станет идти на поводу у неврастеника, страдающего бессонницей. И думать об этом больше не станет.

Роман расслабленно откинулся на сиденье, поерзал узлом галстука над верхней пуговицей сорочки и почти тут же забыл обо всем, занявшись изучением бумаг…

Он так замотался, так заработался, что почти забыл об обещании, данном Насте. Опомнился лишь, когда она сердито засопела на него в телефонную трубку.

— У, противный, — забубнила она непередаваемо очаровательным баском. — Сам обещал и забыл.

Противный ты, противный…

— Все, малыш, — Роман покаянно приложил руку к груди, словно Настя могла его видеть. — Одна нога здесь, а другая уже там. Дай мне десять минут.

— Пришли за мной Вадика. Я совсем не умею ходить на этих дурацких шпильках. Хотя… Хотя поезжай с ним сразу к ресторану, я подъеду на такси.

Все, целую! Жди!..

Она была очень отходчива, его Настюха. Отходчива и незлопамятна. Могла надуться, разругаться с ним и тут же, спустя десять минут, начать приставать к нему и тащить в спальню…

Славная она… Славная и родная. Поверить в то, что когда-то она не принадлежала ему, Роману, было трудно. Казалось, он рожден был с мыслями о ней.

И с этими же мыслями согласился бы и умереть.

Пускай будет только она, только его Настюха!..

До ресторана они добрались в рекордно короткое время. Он еще немного нервничал, когда Вадим заводил машину. Немного дергался, когда они втискивались в переполненную парковку. Но стоило ему войти в прохладный ресторанный зал, продуваемый насквозь кондиционерами, и усесться за заказанный заранее столик, как напряжение его начало понемногу отпускать.

Роман посмотрел на часы, сверил их с огромным циферблатом над ресторанным входом. Отпил воды из бокала и потянулся к меню. Посмотрит, пока Настя добирается. Из дома она уже выехала, домашний телефон не отвечал.

Стоило ему подумать о ней, как в кармане зашелся протяжным стоном мобильник.

Роман вытащил телефон, откинул крышку и с улыбкой поймал на табло Настин номер. Наверное, подъехала и требует его к машине. Она всегда стеснялась входить одна в ресторан. Ей казалось, что взгляды всех присутствующих обращены только на нее и никуда больше. И взгляды эти ее кололи, пугали и мешали сосредоточиться на походке и осанке. И она не могла тогда держать спинку, не могла высоко держать подбородок и не могла не спотыкаться. Ей непременно нужен был в таких случаях он — Роман. Она нервно тискала его рукав, опираясь на его руку, и, чтобы отвлечься, что-то болтала и болтала без умолку, а еще улыбалась ему. Улыбалась открыто и с обожающим огнем в глазах. Нет, пускай все-таки всегда будет у него Настюха. Всегда, до самой смерти…

Он быстро шел по залу, а потом по огромному ресторанному холлу, с улыбкой держа свой мобильник в руке. Он не хотел пока отвечать ей. Сейчас выйдет на ступеньки. Встанет под вывеской, тогда и ответит. Будет смотреть на нее, растерянно и беспомощно оглядывающуюся по сторонам, и будет говорить с ней. Она поймет, что он рядом, найдет его глазами и погрозит ему. Погрозит непременно…

Насти не было на том месте, где он ожидал ее увидеть. Она все еще сидела в такси — бежевой «пятерке» с ржавой левой дверью. Настя была как раз за этой самой дверью. Она сидела прямо за водителем, но его Роман не увидел. Он видел только Настю. Она была в том самом костюме из тонкого шелка, который он ей привез и за который отвалил целое состояние. Волосы… Она очень красиво подобрала волосы, открыв высокий лоб и лицо. Милое, родное лицо, которое отчего-то показалось ему сейчас излишне бледным. Оно маячило за грязным машинным стеклом, о которое упирались аккуратные ладошки его Насти. Так… А.., а как же телефон?! Он все еще продолжал звонить в его руке, и там все также значился Настин номер! Но в ее руках не было никакого телефона!..

Прежде чем сообразить, зачем он это делает, Роман нажал кнопку и тревожно спросил:

— Настя?!

Нет, конечно, нет! Какая Настя, когда она по-прежнему продолжает смотреть на него испуганно и беспомощно и стучит ладонями по стеклу?!

— Алло!!! — закричал Роман и медленно пошел на зов широко распахнутых от страха глаз жены. — Алло!!! Что за черт, твою мать???

И вот тут… Господи, он, наверное, всю оставшуюся жизнь будет слышать и видеть это!..

За секунду до того, как небо обрушилось на землю, за крохотную секунду до того, как машина вместе с его Настей оторвалась колесами от земли, в ухо ему произнесли:

— Бай-бай…

Машины не стало. Ее просто не стало, и все. Не стало вместе с Настей, его милой, родной, ранимой, которая звала его и ждала его помощи и которая всегда стеснялась входить в ресторан в одиночестве…

Господи, разве можно жить после всего этого?!

Жить, видеть что-то вокруг себя, слушать и осязать, разве можно после такого?! После того как столб огня поглотил бежевую «пятерку» с ее ржавой левой дверью, за которой ждала его жена…

Роман почти не почувствовал, как толкнула его в грудь взрывная волна. Не понял, что падает. И рядом с ним падает кто-то еще. Он с сумасшедшей силой все еще прижимал к уху трубку и слушал.

— Я решил повременить с тобой, — просто пояснил ему его ночной мучитель. — Ты должен понять меня. Понять и прочувствовать…

— Что??? — Он не помнил, говорил ли он это или в бешеном крике надрывался лишь его мозг. — Что я должен прочувствовать???

— Ты забрал у меня то, что никак не должен был забрать, и я забрал у тебя то, на что никак не имел права. Бай-бай…

Телефон отключился. Роман не сразу это понял.

Он все еще продолжал тискать трубку и вжимать ее в ухо. Все еще надеялся услышать хоть что-то.

Когда догадался, что не услышит уже ничего сегодня, уронил руку с телефоном прямо на ступеньки и в изнеможении закрыл глаза.

Он забрал ее у него… Он забрал…

Он забрал у него его Настюху. Милую чудачку, которая, может быть, когда-то и состарилась бы, но никогда бы не смогла повзрослеть. Так и осталась бы босоногой девчонкой, шлепающей по утрам по изумрудной траве в их саду.

За что??? За что??? За кого?.. За кого он платит такую дорогую цену, господи???

Он ведь так ни о чем и не догадывается. Ни о чем…

Глава 6

Они вернулись с Николашиной дачи, когда уже совсем стемнело.

Рита весь вечер проторчала на балконе, вслушиваясь в затихающий городской гул и пытаясь отфильтровать в нем утробный урчащий звук, издаваемый машиной Кораблева. Их не было. Она несколько раз уходила с балкона на кухню и готовила себе кофе. Возвращалась с огромной кружкой в руке. Усаживалась в старенькое кресло-качалку, натягивала на голые коленки бабкину растянутую кофту и снова слушала.

Нет… Их все еще не было…

Она искупалась. Постелила себе постель. Влезла в ночную сорочку в бабочках и кружавчиках и улеглась поверх одеяла, все еще продолжая вслушиваться.

* *

Почему-то ей было очень важно дождаться их возвращения. От того, как эти оба поведут себя по возвращении, многое зависело. Ну, например, то, каким будет начало истории, что она намеревалась придумать про Кораблева.

А они все не возвращались и не возвращались.

Ближе к одиннадцати ночи по еловым лапам мягко зашуршал дождик, и в открытую балконную дверь потянуло влажной прохладой.

Рита поежилась, промчалась на цыпочках к балкону и, откинув в сторону тюлевую шторку, захлопнула дверь. И вот тут-то… Тут-то Кораблев и подъехал на своем низком хищном автомобиле.

Забыв о том, что она в одной ночной рубашке, а на улице достаточно свежо, Рита выскочила на балкон и свесилась через перила.

Приехали! Точно приехали!

Видеть их она, конечно, не могла. Мешали елки и темнота, но вот слышать их ласковую перекличку смогла беспрепятственно. Ночная тишина уснувшего двора была прекрасным проводником. Она очень доходчиво и внятно преподносила вниманию Маргариты Жуковой и томное похохатывание Зиночки, и мужественный рокот Эдика Кораблева. Когда до нее донеслось его «детка», обращенное, разумеется, к Зине, Рита с балкона ушла.

Вот, собственно говоря, и все! Вот вам и история готова. Можно было и не заморачиваться особо, и не напрягаться в поисках сюжета. Все прозаично и незатейливо, как кусок банного мыла.

Она — Зиночка — охотница. Он — Кораблев — жертва.

Она весьма уверена в себе, неплохо подготовлена, достаточно умна и искушенна.

Он красивый, преуспевающий, подающий надежды и как начинающий юрист, и как чей-то будущий муж. В данном случае на роль супруги претендует Зинаида.

Она наверняка добьется своего. Он наверняка уступит, поскольку устанет сопротивляться.

Все! Хеппи-энд им обоим уготован.

Зина переедет в его «двушку», если у него уже где-нибудь не заложен фундамент будущего семейного гнезда. И станут они жить-поживать и добра наживать…

Рита поморщилась. Скучно, противно, и совсем ей не нравится. Не нравится потому, что мало похоже на правду и совсем не похоже на Кораблева.

Для чего-то все же он ее целовал в той сосновой посадке. И для чего-то приглашал с собой, и если бы не Зинка, как знать, кого бы сейчас именовал деткой Эдик.

Укрывшись одеялом с головой, Рита принялась считать до сотни и обратно. Обычно ей это помогало, и где-то на четвертом десятке обратного отсчета она благополучно засыпала. Сегодня это не помогло. Хотелось ей этого или нет, но уши упорно ловили звуки, раздающиеся из подъезда. Ей было слышно, как работает лифт, поднимающий сладкую парочку на их четвертый этаж. Потом хлопнула одна из дверей, попробуй разберись — чья именно. Потом снова звук открываемой и закрываемой двери, и снова, и еще раз.

Чем, интересно, занимаются эти двое, разозлилась она где-то минут через десять беспрестанных блужданий ее соседей. Дел больше нет, как в полночь мотаться из одной квартиры в другую. Людям, между прочим, завтра с утра на работу. Кораблеву, кстати, тоже. Так что тогда происходит…

Рита выбралась из постели и побрела в кухню.

Включила свет, проводила неприязненным взглядом улепетывающего таракана-одиночку и потянулась к чайнику. Зажечь газ она так и не успела, в дверь позвонили.

На площадке стоял Кораблев с бутылкой вина, коробкой торта и изящным букетиком белых гиацинтов.

— Привет, Марго! Спишь, что ли?

Весь его вид источал такое благодушие, такое непередаваемо нахальное самомнение, что Рита еле сдержалась, чтобы не захлопнуть дверь у него перед носом.

— Пытаюсь, — уклончиво ответила она, обнимая себя за плечи и тихонько презирая себя же за дурацкую ночную рубашку такой непрезентабельной расцветки. — Уже вернулись?

— Ну да, а ты чего удрала? Ни с кем не попрощалась. Нехорошо, Марго. Совсем нехорошо. — Эдик вдруг потеснил ее и без приглашения переступил порог ее квартиры. — Не возражаешь?.. Стало скучно, решил вот зайти, по-соседски чайку попить. Ах, кстати, это тебе.

Кораблев втиснул букет гиацинтов куда-то почти ей за пазуху, пристроил бутылку вина и коробку с тортом прямо на пол и принялся развязывать шнурки на ботинках. При этом он несколько раз очень сильно наклонялся, пытаясь сделать вид, что заглядывает ей под подол, совершенно по-идиотски хихикал и даже отпустил ей что-то вроде комплимента.

Рита на эту его возню не клюнула, продолжая с напряженным вниманием ожидать развязки. Предчувствие ее не обмануло, потому что где-то минуты через три после того, как Эдик обосновался в ее кухне, в дверь снова позвонили.

— Ага! — делано обрадовалась Рита. — А вот и главные действующие лица!

— Кто это? — Эдик замер с занесенным над тортом ножом, подозрительно окинул хозяйку с головы до ног и попенял ей. — Зайди вот в гости к соседке!.. Кто это может быть, Марго?

Никем, кроме Зины, разумеется, это быть не могло.

Она стояла — с большим трудом, кстати, стояла — у дверей квартиры Маргариты Жуковой и без паузы жала на кнопку ее звонка.

— Здрассте, — поприветствовала Зину Рита, убирая ее холодные пальцы со звонка.

— Привет. Он у тебя? Я зайду…

Рита отошла в сторону, пропуская Зину. Закрыла дверь и пошла за ней в кухню. Там, по ее личным предположениям, сейчас должна была завязаться и идти по нарастающей банальная сцена ревности.

Зиночка предъявляет, Кораблев обороняется, Маргарита… Маргарита, если честно, не знала, что она должна делать в данной ситуации. Вроде бы и интересно понаблюдать, но в то же время — скучно и предсказуемо.

Она села на свое любимое место напротив окна, пристроила подле левого локтя крохотный букетик, подперла подбородок кулачком и уставилась на этих двоих.

Зина сидела на шаткой табуретке Жуковой и высверливала взглядом дырки на тщеславном челе Кораблева Эдуарда. Последнего, судя по всему, это нисколько не занимало. Он нарезал торт на аккуратные прямоугольные кусочки, разложил их на три блюдца, что самостоятельно отыскал в Ритиных шкафах. Выкрутил острием ножа пробку из бутылки, потому что отчаялся найти еще и штопор, и вопросительно потряхивал теперь бутылкой, призывая Риту помочь ему со стаканами. Рита показала ему глазами все на тот же навесной шкаф, где у нее хранился Анькин подарок к прошлому Новому году.

Белая картонная коробка, а в ней пять хрустальных фужеров. Шестой разбил кто-то из Анькиных отпрысков все на тот же Новый год. Шалил с лимонадом и разбил…

Кораблев и на этот раз справился с поисками.

Плеснул понемногу в каждый из трех фужеров. Поднял свой повыше и произнес:

— За мирное соседство, барышни!

Рита погасила свою улыбку, уткнувшись в вино.

Зина злобно и громко фыркнула и, поспешно расправившись с вином, потребовала еще.

— А тебе не хватит, детка? — Ничего доброго или теплого в голосе, металлическая жесткость и непримиримая холодность, но он все же налил ей.

— Я сама решаю, что, с кем и когда мне хватит, — проговорила Зина, покручивая фужер перед глазами, будто любуясь рубиновыми зайчиками, вспыхивающими в хрустальных изломах. — Сейчас вот напьюсь и…

— И??? — Кораблев заметно напрягся.

— И все мы будем.., будем.., будем искать десять отличий, твою мать! — Зина странно взвизгнула и зашлась истерическим хохотом, без конца повторяя:

— Десять отличий!.. Найди десять отличий и выиграй… Твою мать, десять отличий!!! Марго!..

Кстати, тебе нравится, как он тебя называет?.. Марго!.. Рыжекудрая, неприступная Марго!.. А что, Марго, станем искать десять отличий, а?.. Ты меня понимаешь, Марго? Понимаешь, о чем я?

Рита давно поняла, о чем она.

Что-то все же пошло у них не так этими выходными. Не помогло и ее личное бегство. И потрясающе эффектная внешность Зиночке не помогла. Потому и напилась она, и снова лезла меж ними без приглашения.

Ай да Кораблев!.. Ай да молодец! Неужели устоял?! Как же можно устоять против таких-то прелестей…

Десять отличий, ага, щас, разбежится она и подпрыгнет. Ей хватит и одного: она в глазах Зинаиды была, есть и будет ржавой крысой. Не хватало еще, чтобы она наскребла дополнительные девять и озвучила их под одобрительное молчание Кораблева.

— Так, соседи! — Рита отставила фужер и легонько пристукнула по краю стола. — Мне завтра на работу. Так что…

— А как же десять отличий? — все никак не унималась Зиночка, заходясь смехом до икоты. — Марго, уверяю, тебе понравится.

— Зи-ина! — перешла на угрожающий тон Рита и встала в характерную позу у дверей кухни. — Всем пока!!!

Кораблев поднялся. Подошел к окончательно захмелевшей Зиночке и, выдернув ее с табурета, потащил в прихожую. Голова у той болталась из стороны в сторону то ли от хмеля, то ли от смеха.

Она ведь так и продолжала смеяться. И смеялась все то время, пока Эдик отпирал Зинину квартиру, втискивал ее за порог и закрывал затем за ней дверь.

— Вот достала, а! — пробормотал он, положил Зинины ключи Рите в ладонь, слегка сжав ее. — Отдашь завтра утром. Мне с ней видеться не хочется.

— Отдам, без проблем. — Рита пожала плечами и пошла к себе.

Она устала, продрогла в одной ночной сорочке и устала ощущать на себе странный, какой-то ускользающий взгляд Эдика. Пора было в кровать и поспать. Завтра будет понедельник, один из самых нелюбимых ею дней. Ночной дождь, если он затянется до утра, обещал эту нелюбовь укрепить в своих позициях. И нужно постараться хотя бы сделать над собой усилие выспаться и к утру хоть как-то выглядеть. Но у Кораблева, видимо, были на этот счет свои собственные планы. И про понедельник про ее он ничего не знал. И про дождь, что развезет хмурое утро в огромные очереди на остановках и преподнесет сюрпризом истоптанные в автобусе туфли.

Не знал он об этом ничего. Он поймал ее за ночную сорочку и вошел следом за Ритой в квартиру. Толкнул спиной дверь, захлопывая. И как только Рита повернулась к нему, изумленная, растерянная и немного — совсем чуть-чуть — злая, Эдик поцеловал ее. Он целовал Риту очень долго и умело. Целовал и трогал ее под тонкой ночной сорочкой в дурацких бабочках и тонких ленточках дешевого кружева.

И говорил еще что-то. Говорил тоже очень умело и долго. А Рита… Хладнокровная, умненькая Рита, всегда способная додумать до конца чужую историю, вдруг окончательно потерялась под его умелым натиском. Она совсем забыла, что история про Кораблева у нее выходила банальная и неинтересная. Так себе выходила про него история с заведомо известным финалом про загс с Зиночкой под ручку.

И даже забыла о том, что недавние его поцелуи почему-то не произвели на нее почти никакого впечатления, почти…

Она обо всем этом забыла.

Эдик был рядом. Он чертовски хорош собой, неподражаемо сноровист, и сумел-таки заставить ее думать и мечтать о совсем другом завершении ее еще не сложенной истории про него.

— Марго… Какая же ты… Какая же ты шикарная, Марго…

И она верила! Верила и тоже шептала ему что-то похожее. И им было так хорошо вдвоем…

На старом бабкином диване, стонущем под ними на все лады, они занимались любовью, позабыв обо всем.

Рита точно обо всем позабыла.

И про неудавшиеся выходные, удались же…

И про то, что у Эдика совсем нет фотографий; ну и что, не любит он воспоминаний, живя настоящим.

И про Зину…

Главное, она забыла про Зину с ее шикарной претенциозной красотой. Рита, позабыв, не учла главного: такие люди, как Зиночка, не уходят из жизни, не оставив в ней жирного рельефного следа. Почти никогда они не уходят незамеченными. Никогда…

Глава 7

Он не мог себе позволить оплакивать ее более трех дней. Погребального срока, принятого на их общей родине.

Не мог позволить себе запить, валяясь на кровати, отвернувшись ото всех.

Не мог позволить себе бросить все и сбежать.

Он ничего не мог себе позволить, даже бояться.

Единственное, на что его еще хватало, это по-прежнему заниматься делами и отвечать на множественные вопросы представителей убойного отдела.

Хвала небесам, ребята ему попались с пониманием. В душу особо не лезли, вопросов много не задавали, подозрениями не оскорбляли.

Один, правда, особо дотошный, как-то спросил его:

— Вам лично никто не угрожал?

— Мне?! — Роман так дернулся, словно его обожгли, и тут же отрицательно замотал головой. — Мне не могут, не должны угрожать. Я честный человек. С криминалом никаких дел не водил и водить не собираюсь. Так что…

— А может быть, это что-то личное? — дотошный малый, тезка отца Баловнева, смотрел на него вполне по-доброму, но очень уж как-то проницательно. — В вашей жизни не было никаких трагедий, способных подвигнуть кого-то на месть?

Он говорил словно по писаному, словно знал о чем-то или вполне очевидно догадывался. Но Баловнев Роман Иванович его разочаровывал снова и снова, отрицая все имеющиеся у сыщиков мотивы.

Он не знает, не подозревает и не догадывается — это для сыщиков.

И для себя: он тоже не догадывался, что нужно от него тому страшному человеку, чей голос стал преследовать его даже во сне.

И снов-то особо не было. Так, какие-то неконкретные сполохи огня, дикий крик его Настены, который он уже додумал для себя, потому что не услышал тогда. И вот посреди всего этого хаоса — гнусный мужской голос. Он постоянно что-то говорил Роману, о чем-то напоминал, в чем-то упрекал.

Но, просыпаясь в холодном поту, Роман ничего не мог вспомнить. Ничего, кроме самого звука этого голоса и еще дикого крика Насти…

Каждое утро в течение последних трех недель, минувших со дня ее гибели, Роман ездил к ней на кладбище. Каждое утро двенадцать белых роз. Каждое утро десять одиноких минут. И потом оставшиеся двадцать четыре часа полного болезненного одиночества.

Он стал совершенно одиноким. Роман понял это сразу. Не было ни одного человека, кому бы он мог рассказать о себе все-все. Не было ни одного человека, который бы помог ему. И не было ни одного человека, который бы захотел это сделать по доброй воле.

Никто в этом, в принципе, не был виноват, кроме него самого.

Он сам окружил себя такой изоляцией несколько лет назад. Он так хотел. Никаких друзей. Никаких субботних посиделок. Никаких воскресных рыбалок. Ничего…

Он не доверял людям, и они разучились доверять ему. У него была одна Настя, но теперь и ее не стало. Нет, был еще один человек, которому он не имел права напоминать о себе. Но он все же напомнил. Счел нужным напомнить. Роман все же надеялся, что тот откликнется, протянет руку помощи или поможет хотя бы советом, ан, нет… Никакого движения навстречу он не получил. Ни единого!..

— Ты большой мальчик, — со смешком ответили ему. — Ты сам взвалил на себя эту ношу. Решил, что справишься, вот и дерзай.

Все было правильно. Все справедливо. И Роману приходилось мучиться со своей бедой один на один, Он усилил в доме охрану. Ни разу не сел в машину прямо в гараже, всегда ждал, пока водитель подаст ее ему. Хотя в этом было больше самоуспокоения, нежели каких-то гарантий. Взрывное устройство могло быть с дистанционным управлением.

И все же… Все же он постарался максимально обезопасить себя.

Он даже нанял частного детектива, которому поручил отслеживать все телефонные звонки, поступающие на его домашний и рабочие телефоны.

Когда дотошный малый Иван удивленно поинтересовался, зачем он это сделал, Роман холодно ответил ему, не вдаваясь в подробности:

— — Чтобы было… — И выложил ему все про ночной звонок.

Тот пожал плечами, попил с ним чаю, он в последние дни зачастил к Роману в гости, и поспешил попрощаться. Но перед уходом попросил принять его в пятничный вечер.

— Зачем вам это? — вяло поинтересовался тогда Баловнев, еле сдерживаясь, чтобы не выставить назойливого парня вон.

— А вдруг этот человек себя как-то проявит! — воскликнул тот, натягивая дешевую бейсболку на самые глаза. — С вами рядом должен быть профессионал!..

Как профессионал Иван на Баловнева не произвел ровным счетом никакого впечатления. Худощавый, веснушчатый. С коротким ежиком светло-русых, почти бесцветных волос. Он больше походил на подростка-второгодника, нежели на профессионала. Но диктовать представителям власти свою волю Баловнев счел неуместным. И противиться участившимся визитам следователя Ивана тоже не стал.

А вдруг и правда тот человек как-то проявит себя, и тогда…

Но беда была в том, что тот человек никак не старался проявить себя. Он затих, и даже в Романовых снах его голос стал много глуше.

Баловнев продолжал работать будто проклятый. Продолжал каждое утро ездить к Насте на кладбище. Продолжал страдать и мучиться одиночеством. Он стал плохо есть, засыпать много позже обычного, его начали мучить головные и поясничные боли. И как-то утром он проснулся со странным вопросом, вертящимся у него на языке.

— А зачем мне все это, а?! — проговорил он хриплым с ночи голосом. — Мне-то все это зачем???

Где-то в доме был слышен звон кухонной посуды. Роман настоял на том, чтобы кухарка переселилась к нему. И даже выделил ей одну из гостевых спален. Сейчас она гремела кастрюлями, готовя ему завтрак. Она грохотала посудой и с кем-то разговаривала. Еще пару месяцев назад подобный беспредел возмутил бы Романа до глубины души. Пару месяцев назад, но не сегодня. Сегодняшним утром эти звуки пробудившегося дома вселяли в него забытый оптимизм и возрождали желание бороться.

Он жив, черт побери! Он все еще жив! И он в силах изменить ситуацию и изменит ее!

Он найдет этого человека. Найдет и вывернет наизнанку его душу. Вытряхнет из него его правду, о которой Баловневу ничего не известно и за которую он не должен быть наказан.

Он знает, с чего нужно начинать.

Откинув одеяло, Роман прямиком направился в душ. Оттуда он вышел заметно посвежевшим, с непонятно откуда взявшимся аппетитом.

— Что у нас на завтрак? — первым делом спросил он, усаживаясь за стол прямо в кухне.

Как не стало Насти, он запретил накрывать в большой столовой. Слишком много было воспоминаний, бередящих душу.

— Антрекот, салат, блинчики с клубничным джемом, кофе. — Кухарка живенько расставляла перед ним тарелки, поглядывая на него с надеждой и любопытством. — Обедать сегодня станете в доме или…

— А что на обед? — Роман набросился на еду с жадностью, одобрительно кивая на немой вопрос, сквозящий в ее глазах.

— А что пожелаете, то и приготовлю! — Щеки кухарки зарделись от удовольствия, она очень переживала, когда нетронутую хозяином еду отправляли на корм соседским собакам.

— Ладно… — Баловнев отодвинул от себя пустые тарелки и взял кофе. — Пообедать дома, скорее всего, у меня не получится, а вот к ужину приготовь на двоих. Готовь на свое усмотрение…

— Второй будет женщина? — вкрадчиво поинтересовалась кухарка, недовольно отворачиваясь.

— Нет, вторым будет мужчина. Наверняка не избалованный изысками и, скорее всего, голодный.

Сильно не мудри. Главное, чтобы сытно и много. Всем пока…

Весь день Баловнев лопатил бумаги с усердием портового грузчика. Такой работоспособности он сам от себя не ожидал. Не забыл позвонить Ивану и пригласить его на ужин для разговора. Так и сказал, понизив голос до интимного, — «для разговора». Сыщик клюнул мгновенно, тут же пообещав быть к восьми живым или мертвым. Потом Роман снова позвонил и долго ждал, когда ему ответят. Даже занервничал, когда пришлось перезванивать снова и снова. И когда ему ответили, он обрадованно произнес:

— У меня все в норме!

— Да? Ну, вот видишь… Никто и не сомневался…

Ты же большой мальчик, ты справишься. И вот еще… — Пауза повисла минуты на две, никак не больше, но и она заставила Баловнева сильно занервничать. Слова, прозвучавшие потом, не обманули его ожиданий. — Ты не звони мне больше… Все происходящее — это только твои проблемы, и ничьи больше. Ты знал об этом, так что… Не звони мне больше…

Роман психанул так, что едва не сломал трубку, что сжимал в руке. Потом передумал и аккуратно уложил ее на аппарат в своем кабинете.

Что же… Так пусть будет так… Он все равно Справится. Он со всем справится, и тогда мечта всей его жизни обретет реальные очертания, и он будет свободен. Свободен и окончательно счастлив. А для начала нужно поговорить с этим худосочным Иваном. Глядишь, что-нибудь да прояснится…

Иван ел с жадностью узника замка Иф. Виновато поглядывая на примолкнувшего хозяина, он подкладывал себе снова и снова, перепробовав почти все блюда, выставленные на большом столе в большой столовой.

— Вкусно, — извиняющимся тоном пробормотал он, алчно поглядывая на недоеденный кусок свиной рульки, обложенной запеченными овощами. — Мне не всегда удается так вкусно покушать.

— Жена не готовит? — без интереса спросил Роман, не зная, как удобнее подступиться к главной теме сегодняшнего вечера.

— Я не женат, тьфу-тьфу, — притворно ужаснулся Ваня и даже постучал веснушчатым кулаком по столешнице.

— Понятно… Жены нет, случайные подружки не готовят, в квартире сквозняки… — рассеянно пробормотал Баловнев, подливая себе и Ивану кагора.

— Почти угадали, только не в квартире, а в общаге. У меня там комната. Но все так: сквозняки, пыльно, холодно. А на случайных подружек почти совсем нет времени. — Иван пить не стал, поигрывая ножкой бокала. — Но хорошую еду уважаю, иногда позволяю себе поужинать в ресторане. Пельмени в пачках — они ведь тоже приедаются.

— Все приедается, Ваня. Поверь мне, все. Мне вот сейчас, например, приелось страдать и бояться, и я очень хочу найти эту мразь. Ты понимаешь, о ком я? — Баловнев откинулся на спинку стула и выжидательно уставился на гостя.

Иван напрягся, что не прошло незамеченным хозяином, и немного поскучнел. Несколько раз глянул на часы, наморщил лоб, словно пытался вспомнить о запланированных и на время отложенных делах. Потом осторожно поинтересовался:

— Не понимаю, а при чем тут я?

— Когда начиналось следствие, ты задавал мне очень интересные и весьма неординарные вопросы.

Вот я и подумал… — Баловнев нарочно сделал паузу, давая время смутившемуся Ване хорошо подумать, потом закончил со значением:

— Может быть, тебе что-то известно, что неизвестно мне, Ваня?

— А что мне может быть известно?! Что такого я могу знать, если я вообще приезжий?! Если вы сами чего-то о себе не знаете, то уж я!..

— Ваня! Посмотри на меня, дорогой. — Баловнев перегнулся к нему через стол и, вдруг выбросив руку вперед, поймал парня за измятый воротник несвежей рубашки. — Я ведь могу быть очень благодарным, а могу и не очень… Ты же молод, неискушен, тебе трудно понять что-то в этом страшном алчном мире, хотя у нас с тобой не такая уж огромная возрастная разница. Но, поверь мне, я много знаю об этой жизни. Очень много! И знаю, как становятся баловнями судьбы, и наоборот. Ты что же, хочешь всю свою жизнь прожить в холостяцкой общаге?

Ваня судорожно дернул шеей и отчаянно замотал светло-русой головой.

— Вот видишь, умница! А другого пути к финансовому процветанию, как помощь ближним, у вашего брата милиционера нет. Либо оборотни в погонах, либо побирушки, облеченные властью и совестью, либо люди с понятием. Я не прошу тебя изменять своему долгу. Я просто прошу помочь. Тебе же что-то известно, так?

Иван кивнул, соглашаясь. Отстранился настолько, чтобы рука Баловнева безвольно соскользнула на накрахмаленную скатерть, и пробубнил:

— Что я знаю… Что я знаю, известно всем… Это так, сплетни… Глупые бабьи домыслы, правды в которых один к сорока.

— И все же!

— Ну.., не соображу, стоит ли даже говорить об этом…

Иван все еще колебался, все еще боролся с желанием выскользнуть из-за стола, раствориться в вечерних сумерках и забыть и о Баловневе, и о его просьбе. Правда, просьба мало таковую напоминала, больше походя на требование. Но… Но упоминание о возможной помощи со стороны Романа Ивановича не могло не воодушевлять:

Суть просьбы-то была пустяковой на первый взгляд. Ну поделится он с Баловневым тем, что ему стало известно, и что с того? Он же — Баловнев-то этот — не может знать или догадываться, что Ивану пришлось нарушить некоторые правила и покопаться в архиве и еще снять ксерокопии некоторых документов. Не знает! И совсем не догадывается, зачем Ваня все это проделывал. И не узнает никогда.., может быть. Нет, точно не узнает. На него собирать досье Иван уж точно не станет. Так, кое-какие мелочи приберег до случая. Вот он и представился, случай-то…

— Вы должны были помнить, км-мм… — Ваня вдруг закашлялся под тяжелым проницательным .взглядом Баловнева. — Ну, может, и не должны, но помните… Два года назад глубокой ночью неизвестным был совершен наезд на молоденькую девушку.

Ей было.., было ей, кажется, шестнадцать лет.

— Вопрос! — Роман поднял правую руку, будто школьник. — Что делала шестнадцатилетняя девушка глубокой ночью на улице?

— А вот этого я не знаю! И теперь уже, наверное, никто этого не узнает никогда.

— Почему?

— Да потому, что она умерла. Два года после этого ДТП она пролежала в коме или парализованная, точно не могу сказать. А не так давно умерла.

— Та-ак… — Баловнев ненадолго задумался, теребя подбородок. — Стало быть, девушка?

— Ага!

— Шестнадцатилетняя?

— Точно!

— Нет, я не в курсе, Ваня. Даже и не слышал. — Баловнев со вздохом развел руки в стороны. — Ни про девушку, ни про глубокую ночь, ни про наезд той ночью. Ничего мне об этом неизвестно!

— А ведь должно быть известно. — Иван вкрадчиво улыбнулся.. — Потому что, по слухам, это были вы.

— Что — я? — Баловнев даже не сразу понял, до него совсем не дошел смысл оброненной как бы вскользь простенькой короткой фразы. — Что я, не понял?

— По слухам, это вы ее переехали. Переехали и скрылись с места происшествия, Роман Иванович. — Иван будто бы опустил глаза, но, следуя заложенным природой навыкам, исподтишка наблюдал за хозяином дома.

— Что??? Я??? Да ты с ума сошел???

Изумление было вполне искренним. И тянуло на пять баллов. Даже на пять с плюсом тянуло. Но Иван, хоть и отработал в органах не так много, повидал немало таких вот искренних, изумленных и несведущих: видеть не видел, вроде бы знать не знаю. А пальчики нашлись. И след от протекторов тоже. И даже краска автомобильная была идентифицирована. Но… Но, как известно, чего нельзя купить за большие деньги, можно купить за очень большие деньги, и чего нельзя купить за очень больше деньги, можно купить за.., ну, и так далее.

По слухам, Баловнев купил следствие. Иван этим слухам не удивился. Чему было удивляться, он и сам сейчас занимался не совсем правомерными действиями. Жить всем хочется. И по возможности не в общежитии, а где-то еще. Следователя, что вел дело, Ваня пробил. И почти не удивился тому, что тот купил себе квартирку спустя полгода после закрытия дела и сдачи его в архив. Все там было гладко и профессионально. И всему нашлось объяснение.

В нашем продажном мире нет ничего невозможного, это Ваня знал тоже. Единственное, в чем его уверенность не могла поколебаться относительно неподкупности, так это то, что ни за какие деньги нельзя купить бессмертие. Никто и никогда себе еще этого позволить не смог. Никто! Купить девушке жизнь Баловневу не удалось. Себе свободу он выкупил.

Причем выкупил на выгодных для себя условиях: никакой огласки, никаких преследований властей, никаких претензий со стороны пострадавших. Но…

Понаблюдал тут Ваня за отцом умершей девушки как раз в канун похорон Насти Баловневой. Понаблюдал и уже через полчаса готов был надеть на него браслеты. Но предъявить ему обвинение, не предъявив его Баловневу, было невозможно. Одно цеплялось за другое, и вытекало из него, и намекало на зловещее продолжение.

А Роман Иванович с чего-то артачится и не хочет признавать очевидных фактов. Не в его интересах уходить в такую глухую несознанку. Им сейчас было бы выгоднее сотрудничать, а не пытаться мудрить и упражняться в актерском мастерстве…

— Мне нужна фамилия той девушки, — обронил спустя какое-то время Баловнев, барабаня пальцами по столу и упорно изображая непонимание. — Обещаю быть предельно осторожным.

— Фамилия? — Иван наморщил лоб, будто бы пытаясь вспомнить, хотя знал все наизусть, и фамилию, и адрес, и даже то, в какой клинике и у какого педиатра та наблюдалась ребенком. — Фамилию точно не помню… Надо бы порыться в бумагах, уточнить…

Баловнев понял его сразу. Полез в карман и выудил оттуда заранее приготовленную стодолларовую купюру.

— А так? Вспомнишь?

Оно того стоило и, отправив деньги в карман своих штанов, Иван, не моргнув глазом и не покраснев веснушчатым лицом, проговорил:

— Саввина… Саввина Надежда Витальевна. На момент дорожно-транспортного происшествия ей исполнилось шестнадцать лет. На момент смерти, соответственно, восемнадцать.

— Адрес вспомнишь? — Баловнев снова потянулся за деньгами.

Адрес Иван тоже вспомнил, и тоже за сто долларов. Потом он, наскоро покончив с содержимым своей тарелки, поспешил проститься.

В целом встречей он остался доволен. Лишнего он ничего не сказал. Те сведения, что он сообщил Баловневу, Роман Иванович мог почерпнуть у торговок семечками на местном базаре, причем абсолютно бесплатно. Ну, а уж коли решил раскошелиться, никто не против.

Все остались при своих. Все было в абсолютном порядке. Почти…

Ивану все же не давало покоя ощущение, что его очень умело только что водили за нос. С одной стороны, неплохо провел вечер, с пользой для кошелька и желудка, а с другой…

С другой стороны, зачем было Баловневу платить за то, что ему самому должно быть известно?!

Причем сведениям этим уже два года. И проплатил Баловнев уже за все это дело, щедро проплатил. Чего тогда теперь выделываться?..

Иван шел по дорожкам ухоженного сада Баловнева, крутил головой по сторонам, слушал звуки затихающего города за высоким забором и ловил себя на мысли, что ощущение одураченности с каждым его шагом становится все ощутимее.

Что-то тут явно не то… Что-то не так, не правильно как-то…

Не мог гражданин Баловнев не знать о том происшествии двухгодичной давности. Не мог, если, конечно же, это тот самый Баловнев, а не какой-то другой! А какой другой, интересно?! Это тот самый Баловнев Роман Иванович — без пяти минут хозяин их города, меценат, хозяин лесов и пароходов. Тот самый Баловнев, что был женат на женщине Насте.

Не могла же Настя ошибаться, перепутав своего мужа с лже-Баловневым?! Или могла?! А что, если…

Что, если она как раз и догадалась и потому умерла такой страшной смертью?!

Черт, черт, черт!!!

Иван как раз вышел за ворота. Его выпустил через калитку высокий охранник, ощупав хмурым взглядом с головы до ног. Выпустил, с лязгом за-" хлопнув за его спиной тяжелую калитку. И Иван стоял теперь, таращил глаза на литые чугунные завитки и с тяжелым сердцем теребил в кармане две сотенные купюры.

Только что его купили. Купили за две сотни долларов.

Дешевка! Глупая ментовская дешевка! Его развели, как лоха; на пару сотен…

Разве тяжело было догадаться: что-то во всем этом деле не так. Такой добренький дядечка прикармливает голодного милиционера с тем, чтобы тот напомнил ему о том, о чем сам он давно позабыл?

Так, что ли, получается? Так это же бред сивой кобылы!.. Просто Баловневу было нужно, чтобы Иван уверовал в то, что Настя погибла от руки отца умершей Саввиной Нади. Тот решил отомстить за умершую в муках дочь и поднял на воздух машину, в которой находилась Баловнева Настя. Складно! Но Ивану не нравится.

Зачем было ждать два года? И при чем тут Настя? Куда разумнее было бы отомстить лично Баловневу, взорвав его. При чем тут Настя-то?!

А Настя была при том, решил Иван, подводя итог под своими умозаключениями, что о чем-то догадывалась. Скорее всего, она догадалась наконец, что ее муж — это вовсе не ее муж, а кто-то другой в его обличье…

Дела… Как же доказать-то?..

Да элементарно! Похожих людей много, но таких, чтобы имели одни и те же пломбы в зубах, и идентичную группу крови и резус-фактор — не найдешь уж точно.

Нужно наведаться к личному доктору Баловнева, повеселел сразу Иван. Наведаться и подрасспросить аккуратно, как давно обращался к нему за медицинской помощью Баловнев Роман Иванович, и обращался ли.., Хотелось бы тогда посмотреть на содержимое кармана Баловнева Романа Ивановича! Тогда уж он двумя сотнями долларов не отделается. То, о чем догадался-таки Иван, тянет куда как на большую сумму. К тому же неплохо бы задаться вопросом: а куда же подевался настоящий Баловнев Роман Иванович. Глядишь, и этот ответ трансформируется в целое состояние. Отыскать бы его только…

Глава 8

Риту разбудил звонок в дверь. Она чуть приоткрыла левый глаз. Так всегда она делала по понедельникам. Сначала ловила в узкую щель меж ресницами циферблат бабкиных часов. Потом глаз закрывала, если в запасе оставалось еще минут десять.

Если не оставалось, она медленно приоткрывала правый глаз и несколько секунд отчаянно моргала, мучительно пытаясь проснуться. Так вот сейчас, чуть приоткрыв один глаз, она поняла, что до подъема еще почти час. С облегчением выдохнув, она с силой зажмурилась и собралась додремать положенное время, но звонок повторился. Потом снова и снова.

— Что за ерунда? — проворчала Рита, откинула одеяло, чуть повернула голову вправо и тут же, охнув, снова укрылась одеялом.

На соседней подушке мирно посапывал, совершенно вытесненный из памяти ночными сновидениями, Кораблев Эдик. Он спал, обняв подушку двумя руками и сильно прижавшись к вытертым обоям на стене. Одеяло с него сползло, а может, это она его с него стянула, кто знает. Загорелое гибкое тело, целая сеть мышечных переплетений, черная дорожка из жестких волос спускалась от пупка.

Красивое лицо, сильные руки, разметавшиеся по подушке пряди волос. Он был так хорош собой, что Рите сделалось неловко за себя, и она еще плотнее упаковалась в одеяло. Рядом с ним она и в самом деле выглядела гадким утенком со своей молочно-белой кожей и рыжей шевелюрой. Все было таким контрастным, таким несовместимым с ним, просто плакать хотелось оттого, насколько несовместимым.

Рита надулась, свесила ноги с дивана и, с силой выдернув у Кораблева из-под ног одеяло, попыталась встать.

— Марго! Ты куда? — Его рука тут же легла ей на живот, и Риту потянуло на спину.

— Никуда! Пусти! — пытаться вывернуться, не распахнувшись, было невозможно, но она продолжала ворошиться, кутаясь в одеяло.

— Марго, не капризничай. — Он ухмылялся", было очевидно, что ухмылялся за ее спиной, довольно и сыто причем. — Иди ко мне немедленно и прекрати сопротивляться.

— Звонок! Слышишь? — Рита все-таки вывернулась и отбежала, утащив одеяло. — В дверь звонят, Эдик. Да все равно пора подниматься, понедельник же…

— А-а, ну да, конечно. — Кораблев бесстыдно вытянулся на бабкином диване, запрокинул сильные руки за голову и, шумно зевнув, проговорил:

— Ты пойди дверь-то открой, а потом возвращайся. Невзирая на понедельник. Марго, подниматься еще рано. Ступай уже, а то дверь сейчас точно выломают.

В дверь и в самом деле перестали звонить и стучали теперь чем-то тяжелым. Стучали нетерпеливо и громко, наверняка перебудив по два этажа ниже и выше их четвертого. Замотавшись одеялом до самого подбородка, Рита засеменила в прихожую.

— Кто там? — Голосом Каркуши из Простоквашина произнесла Рита, приложившись горящей щекой к двери.

— Милиция, откройте!

Вот ведь…

Никогда она подобных слов не слышала и совсем не ожидала такого трепетного страха, тут же пробравшего ее до самых костей. Просто язык к небу прилип от этих двух зловещих слов. Знала же, что кристально чиста и непорочна, а вот поди же ты…

Рита отперла замок, чуть приоткрыла дверь и высунула побелевший от страха нос в образовавшуюся щель. Она все еще надеялась, что эти два слова, эти четырнадцать букв, так ее испугавшие, — это всего лишь чья-то глупая шутка. Мало ли кому пришла в голову мысль поднять ее с постели в понедельник в половине шестого утра подобным образом!

Нет, это не было чьим-то глупым розыгрышем.

Перед дверью на лестничной клетке и в самом деле топталась парочка недовольных, заспанных милиционеров. Чем вызвано это недовольство, понять так сразу было трудно, но на Риту они посмотрели весьма и весьма нелюбезно.

— Здрассте, — пискнула она в дверную щель. — Чем могу?..

Один из них, особо недовольный, взял под козырек сдвинутой на затылок фуражки. Пробубнил неразборчиво свои имя, фамилию и звание и уже более внятно спросил:

— Вам знакома гражданка Соколова Зинаида Витальевна?

При этом он так посмотрел на Риту, что отрицать факт знакомства она сочла неблагоразумным и утвердительно кивнула.

— Тогда пройдемте, — обрадовался чему-то второй.

— А в чем, собственно, дело?! — Рита чуть шире распахнула дверь, выставив на обозрение стражам порядка свои незагоревшие ключицы. — Никуда я с вами не пойду без объяснений! Сейчас половина шестого утра, мне через два часа нужно на работу, и вообще…

— И вообще, господа, что за проблемы? — встрял Кораблев, возникнув за ее спиной.

Рита покраснела и испуганно на него обернулась.

Не приведи господь, выйдет в чем мать родила, срамоты не оберешься. Нет, Кораблев не был голым. Он додумался обернуть вокруг талии простыню.

— Гмм… — смутились мгновенно милиционеры, переглянулись, понимающе поухмылялись, и тут один из них как брякнет:

— Там внизу обнаружен труп вашей соседки, нужны понятые и люди, способные ее опознать. Вот мы к вам и пришли.

— Что??? Что нашей соседки???

Рита никогда не подозревала, что может верещать столь пронзительно. Сколько жила, столько говорила спокойным ровным голосом, в меру глуховатым, в меру звонким, когда это требовалось. Но чтобы вот так взвизгивать…

— Там внизу на лестнице труп молодой женщины, — начал снова особо сердитый, не забывая при этом для чего-то загибать пальцы. — При ней документы на имя Соколовой Зинаиды Витальевны, с временной регистрацией, оформленной не так давно. И регистрация эта гласит, что Зинаида Витальевна должна проживать вот в этой квартире.

Тут его перст уперся в дверь Серафимы Ивановны.

— А поскольку вы ее соседи, то не знать ее не могли. Логично? — вставил дополнением второй милиционер.

— Логично, — согласился Кораблев, и тут его руки хозяйски улеглись на Ритины бледные плечи. — Мы сейчас, дайте нам несколько минут, чтобы одеться. Идет?

— Без проблем, — сразу обрадовался сердитый, став не таким уж и сердитым и обретя при этом вполне нормальное выражение на невыспавшемся лице. — Одевайтесь, и мы вас ждем на первом этаже.

Рита лихорадочно хватала вещи, теребила их в руках, но они отчего-то не хотели занимать свои привычные места и путались, и цеплялись рукавами и штанинами за мебель и стулья.

— Марго, соберись! — прикрикнул на нее Кораблев, какое-то время с изумлением наблюдая за ее суетливыми беспорядочными движениями. — Ну чего ты?

Рита бросила в его сторону затравленный взгляд и спустя мгновение громко всхлипнула.

— Она мертва, Эдик?! Зиночка… Она… Она и правда теперь труп?! — И Рита заревела, размазывая слезы по неумытому лицу. — Но как же так?!

Она же вчера… Еще вчера на моей кухне… Мы же ее проводили до квартиры… Заперли ее… Хотя замок открывается изнутри… Зачем она?! Куда она пошла?!

Как она умерла?!

— Слушай, Марго! — Кораблев подошел к ней вплотную, выхватил из ее рук футболку и шорты и принялся втискивать ее ноги в узкие штанины. — Господи, Марго, какие же у тебя ноги!..

— Какие? — машинально спросила она, с изумлением наблюдая за тем, как Кораблев с ней возится.

С ней никто и никогда так не возился, даже в детстве. Хотя в детстве, кроме бабки, с ней некому было возиться. А бабке вечно было некогда, она постоянно работала и ворчала. Ворчала, готовила, стирала и работала.

— У тебя породистые ноги. Как у чистокровки, черт! А ты носишь бог знает что! Тебе же вообще без одежды нужно ходить, чтобы всю вот эту красоту не прятать. — Тут он звучно шлепнул ее по попке и натянул ей прямо на голое тело шорты. — Так, а теперь футболку.

Он вел ее к двери, будто куклу. Потом вел к лифту, прислонял к стене кабины, гладил по волосам и целовал ободряюще в лоб. Наверное, ей стоило проникнуться и хотя бы немного оттаять и хоть как-то проявить себя по отношению к нему. Ну, поцеловать в ответ, скажем. Или тоже погладить по волосам. Или попытаться улыбнуться хотя бы. Но Рита не могла. Она словно замерзла, словно окаменела. Она не могла представить, что сейчас, вот еще через какое-то мгновение, она увидит Зиночку. Мертвую Зиночку… Непередаваемо красивую, самодостаточную, уверенную в себе и своей красоте Зиночку и.., абсолютно, безвозвратно мертвую…

Они вышли на первом этаже из лифта, ухватились за руки и пошли на ровный негромкий гул голосов, раздающийся почти у самой двери в подъезд.

Их было четверо — мужчин в штатском. Тех двоих, что пришли за ними, Рита уже не увидела.

Один из четверых присутствующих сидел на корточках перед Зиночкой, на руках у него были перчатки. Он бойко щелкал фотоаппаратом, нацеливаясь на голые ноги Зиночки и на край обнажившейся при падении груди. Она была в халатике, Зиночка.

В тонком щегольском халатике, что не имеет ни единой пуговицы, а подвязывается тоненьким шелковым шнурком. Халатик оказался совершенно прозрачным и был надет на абсолютно голое тело. Шикарное, безупречное тело красавицы Зиночки. Теперь это безупречное тело стало достоянием внимания серьезных мужчин, один из которых вдруг обернулся к ним и спросил:

— Это вы соседи?

— Да, — ответил за них двоих Кораблев, представился сам и представил Маргариту. — Что здесь произошло?

— Хороший вопрос, — невесело хмыкнул мужчина, очень внимательно поглядев на Риту. — Вам нехорошо? Девушка!

— А? Что? Нет… Не знаю… — забормотала она, не отводя взгляда от распростертого на ступенях трупа. — Как… Как она погибла?!

— Пока не знаем, но, судя по положению тела и характеру повреждений, у нее сломан позвоночник.

Возможно, это случилось при падении, если ей никто не помог, конечно, — отозвался с профессиональным хладнокровием тот, что был с фотоаппаратом. — Вы хорошо ее знали?

— Я? — Рита для уточнения указала на себя.

— Да, вы, — снова встрял тот самый мужчина, что первым начал с ними общение.

— Я… Я даже не знаю, что сказать вам… Я заселяла ее в квартиру Серафимы Ивановны. Я всегда это делала, когда у той появлялись новые жильцы.

И потом в эти выходные… — Рита почувствовала, как ее руку поспешно с силой стиснул Кораблев, и внезапно умолкла.

— Что в выходные? — насторожился сразу один из них.

— Да ничего, — тут же нашелся Эдик. — Вчера мы посидели на кухне у Риты все вместе. Зина напилась. Мы проводили ее до двери. Заперли. Ключ до сих пор у Риты…

— Во-он как! — Было видно, что рассказ Кораблева произвел впечатление на присутствующих.

Они принялись без конца переглядываться, перешептываться и бросать на Риту с Кораблевым взгляды со значением. Закончилось это банальным, на ее взгляд, вопросом.

— Вы удостоверяете личность погибшей? — спросил тот, что был в перчатках.

— Да, удостоверяем, — снова проговорил Кораблев.

— Ну, тогда все… Пока все. Сейчас мы поднимемся к вам, немного пообщаемся, кое-что подпишем, раз уж вам пришлось выступать в роли понятых, и…

— Подозреваемых? — промямлила вдруг молчавшая все это время Рита. — Вы нас подозреваете?

— Упаси господи, девушка! — воскликнул тот, что все время вел с ними беседу, правда, воскликнул без особой убедительности. — Чтобы подозревать вас, у нас должны быть хоть какие-то факты, указывающие на то, что вы могли желать смерти этой девушке. Вы ведь не желали, я прав?

— Абсолютно правы, — фыркнул Эдик куда-то Рите в макушку и снова, теперь уже легонько, сжал ее руку, которую так и не выпустил из своей. — Мы и знакомы-то всего ничего. Ну.., неделю. Так ведь, Марго?

— Да, так. — Она все еще продолжала смотреть на Зиночку, отмечая, что даже смерть не исказила ее красоты, не по силам ей это было. — Немного позже я смогу вспомнить точное время и дату заселения, а сейчас… Извините, мне и в самом деле что-то нехорошо.

И она медленно осела на руки Эдика.

Он вовремя сумел ее подхватить и понесся с ней к лифту. Следователь, или кем он там был в своей группе, не отставал от них ни на шаг. Он помог занести Риту в лифт, контролируя, чтобы Кораблев не шарахнул ее головой об угол. Помог отпереть Дверь.

Вошел в квартиру первым и как бы так невзначай обежал ее раза два по периметру. Потом навис над диваном, на который Кораблев уложил смертельно бледную Риту, и принялся отпускать бесполезно-дельные советы, от которых ее начало мутить еще сильнее.

Подушку под голову… Да зачем ей подушка-то, господи, если Зиночка лежит сейчас на бетонных ступенях?!

Расстегнуть все, что препятствует дыханию…

Ничего ей не может препятствовать, ничего! Это не ей, а ее новой соседке теперь уже нечем дышать. Нечем… Никогда…

Валидол под язык… Зачем это-то ей?! У нее совершенно не болит сердце. У нее просто скукожилось все внутри от непонятного какого-то холода.

Ей просто холодно, страшно, и еще ее тошнит…

И валерьянка ей не нужна. У нее и в аптечке этого добра нет. Да и аптечки самой нет тоже. Вся ее аптечка — это пузырек йода, зеленки да пара упаковок бинтов. Какой, к черту, валидол, какая валерьянка?..

Вот воды бы не помешало.

— Дай воды, — хрипло попросила она перепугавшегося не на шутку Эдика. — Не волнуйся, мне уже лучше.

Он сгонял в кухню и вернулся в три прыжка с фужером воды. С тем самым фужером, из которых они вчерашним вечером пили вино. Почему-то вид этого сверкающего бездушного стекла добил ее окончательно, и Рита разрыдалась.

Мужчины терпеливо ждали, пока она выплачется. Потом ее напоили водой, сбрызнули ей лицо, усадили на диван, укутав ноги одеялом, и вот тогда тот самый человек, что не отставал от них ни на шаг, начал задавать свои каверзные вопросы.

Почему каверзные? Да потому что Рите пришлось незаметно для самой себя рассказать ему почти все. И о поездке на дачу, и о вечерней встрече за бутылкой вина с тортом, и даже о том, что на дачу Зину брать никто не хотел.

— Почему? — совершенно искренне удивился Валентин Михайлович, таковым он им представился. — Почему не хотели?!

Он и правда был изумлен. Видимо, совершенная красота покойной Ритиной соседки не оставила безучастным и его тоже.

— Я не знаю… — Рита вяло пожала плечами, стараясь не смотреть в сторону Кораблева, тот с каждым ее ответом становился все мрачнее и мрачнее. — Эдик пригласил меня, Зина начала напрашиваться. Ему не хотелось, чтобы она ехала. Мне, соответственно, тоже.

— Вот ваш мотив мне более или менее понятен. — Валентин Михайлович сделал красноречивую паузу, посмотрел в сторону Кораблева и с чисто мужским непониманием спросил:

— А вам-то почему не хотелось?

— А должно было? — Кораблев криво ухмыльнулся. Он все это время подпирал стену, то и дело меняя стойку: то руки в карманы джинсов засунет, то под мышки спрячет, то перед грудью скрестит. — Почему я должен иметь желание приглашать сразу двух женщин на дачу к своему другу? Разве это логично? Я хотел поехать с Ритой, я ее и пригласил.

А Зина… Она была, как бы это выразиться посимпатичнее… Она была очень навязчивой. Я не люблю таких женщин. Но, предваряя ваш вопрос, скажу, что она никому там не мешала. Никому! Как раз наоборот, была очень мила и непосредственна. Рита вернулась вчерашним утром, мы с Зиной вечером.

— Ага! Значит, все-таки вернулись вы порознь. — Валентин Михайлович несказанно обрадовался и застрочил гелевой ручкой на линованных листах бумаги. — И как вы, Маргарита Николаевна, объясните этот факт?

— Никак. — Рита безучастно смотрела на старинный часовой циферблат, недвусмысленно намекающий ей на то, что на работу она сегодня безнадежно опаздывает. — Просто стало скучно, и я уехала, никому ничего не сказав. Это так важно?

— Не знаю… Пока не знаю… — Валентин Михайлович вдруг выбрался из-за стола, подошел к ней и аккуратно пристроился на самом краешке дивана рядом с Ритой. — Вас там обидели, и вы уехали?

— Нет.

— В какой-то момент вы почувствовали себя третьей лишней и…

— Пожалуй, что так. — Рита с удивлением посмотрела в строгие глаза следователя. — Знаете, все начали говорить о каких-то цветах, рассаде… Мне сделалось так скучно, и я ушла спать. А утром вдруг встала раньше остальных и решила — уеду. Спонтанное такое решение, абсолютно ничем не продиктованное.

Кораблев от стены одобрительно ей улыбнулся.

— И никакого любовного треугольника? — не хотел сдаваться Валентин Михайлович, не сводя с нее взгляда серых симпатичных глаз. — Никаких обид или ревности?

— Помилуйте! — Рита вспыхнула, невольно отодвигаясь от него дальше. — Какой любовный треугольник? К тому же у меня нет повода к ревности.

Мы проснулись с Эдиком в одной постели, если вы успели заметить.

— И ночью никто из вас не выходил из квартиры?

— Нет, — выдохнули Рита с Кораблевым одновременно.

— Понятно… — Следователь помолчал с минуту. — А как думаете, что могло понадобиться гражданке Соколовой на первом этаже? Она была в тонком халатике, надетом на голое тело, босиком… Согласитесь, гулять в таком виде по подъезду как-то…

Кстати, а это не ваша машина припаркована у подъезда?

— Моя. — Кораблев оттолкнулся от стены.

— Это на ней вы вернулись из гостей?

— Ну, да…

— А может быть, она что-то забыла там, в вашей машине, а? Может, забыла, потом вспомнила и пошла, оступилась, упала и сломала себе шею. Как неловко, и как, может быть, удобно… — Последнюю фразу Валентин Михайлович пробубнил скорее для себя и, произнеся, тут же помрачнел. — Странная смерть… Бессмысленная…

— А бывают смерти со смыслом? — ехидно фыркнул Эдик, присаживаясь по другую сторону от Риты.

— Нет, но бывает налицо мотив. А тут… — Валентин Михайлович оглядел Ритину гостиную и вдруг спросил:

— Вы одна живете, Маргарита Николаевна?

— Да.

— А вы?.. — Он перегнулся через Риту и уставился на Кораблева. — Стало быть, сосед?

— Стало быть, — согласно кивнул тот, улыбаясь во весь рот.

— Квартиру снимаете?

— Нет, куплена мною за наличный расчет.

— Понятно… Стало быть, недвижимость у вас у обоих в собственности. Соколова жилье снимала.

— Ага! — Кораблев еще шире улыбнулся. — Мотив скорее был у нее, нежели у нас с Марго. Зря вы здесь роете, Валентин Михайлович. Абсолютно зря…

Зина была — как мы говаривали в студенчестве — в слюни, невменяемая, одним словом. Могла проснуться среди ночи и помчаться дышать свежим воздухом.

— А как насчет балкона? — не поверил такому объяснению следователь.

— В квартире Серафимы Ивановны балкон не открывается, — вставила Рита, вспомнив о заколоченной балконной двери. — Были проблемы с одними из жильцов, Серафима балкон и заколотила.

— Ага… Понятно… — Валентин Михайлович поднялся и, не оглядываясь, зашагал в прихожую. Уже оттуда он громко попросил:

— Вы уж наведайтесь к нам, когда попросим, хорошо?

— Хорошо! — хором ответили Рита с Эдиком.

Следователь забрал у них ключ от соседней квартиры. Дверь за ним хлопнула, и стало тихо. Какое-то время они сидели, глядя каждый перед собой.

Потом Кораблев тяжело ворохнулся на своем месте и потянулся к Рите.

— Марго, расслабься, — прошептал он ей на ухо, целуя ее волосы. — Она была… Была непорядочной девкой… Она вчера так откровенно радовалась, когда обнаружилось, что ты уехала. Просто неприятно было. Ты бы так никогда не сделала. Нет ведь?

— Не знаю. — Рита пожала плечами и послушно подняла руки кверху, когда он потянул с нее футболку. — Мне она была неприятна. Неприятен ее интерес к тебе. Откровенная неприязнь ко мне.

Иногда я ее даже ненавидела. В какие-то моменты, понимаешь?..

— Угу. Понимаю… Это уже мотив, Марго… — Кораблев опрокинул ее на спину и потащил с нее шорты, все время улыбаясь и приговаривая:

— Мы ведь опоздали с тобой уже, так… Что с того, если мы задержимся еще на немного?.. А ты ревновала, Марго, признавайся? Ревновала?

— Наверное. Не знаю, ревность ли то, что я чувствовала. — Рита закрыла глаза, чтобы не видеть контрастирующую с ее бледностью смуглость его кожи. — Но я определенно чего-то ждала. Определенно…

— Чего ждала, Марго? — Его губы скользнули по ее животу. — Чего ты ждала, скажи? Какой развязки?

— Эдик, отстань от меня! — вдруг разозлилась Рита. — Считаешь, сейчас время анализировать что-то?! Я не знаю! Ничего не знаю Зачем она поперлась на улицу, не знаю Зачем поехала с нами! Зачем, зачем, зачем вообще поселилась в квартире напротив!..

Кстати, этим вопросом Рита промучилась весь остаток дня.

Она прилетела на работу, благополучно опоздав на пару часов рабочего времени. Начальник строго глянул в ее сторону из-под сдвинутых на кончик носа очков, качнул укоризненно головой и отвернулся. Рита и тому была рада. Она проскользнула за свой рабочий стол. Включила компьютер и принялась вбивать принятые без нее платежи. Хорошо, что она успела явиться раньше того, как повалит основная Масса абонентов их телефонной сети. Ближе к двенадцати дверь к ним не будет закрываться.

А сейчас еще ничего. Эту задержку, тем более что она первая на ее счету, ей простят. Хуже было другое. Хуже было то, что Рита не верила в несчастный случай. Не верила, хоть убейся!..

Она не без содрогания проскочила сегодня мимо мелового контура, оставленного милиционерами на ступеньках первого этажа в их подъезде. Вырвалась на улицу и, отказавшись ехать с Кораблевым на машине, пропахала пешком три квартала.

Она шла по подсохшим за ночь тротуарам и все думала и думала.

История, которую она сочинила про Кораблева и Зину, закончилась трагично, закончилась совсем не так, не правильно.

История про Кораблева и про нее, которая должна была иметь продолжение, выходила какая-то неясная.

А вот другой истории у Риты пока не выходило.

Все размазывалось, расплывалось и никак не хотело вырисовываться в четкий контур.

Не было истории про Кораблева, хоть умри!

Слишком много возникло вопросов у Риты, невозможно много.

Почему Зина поселилась в квартире напротив Кораблева?..

Почему утверждала, будто знала Кораблева раньше, а он это отрицал?..

Почему считала, что о ее любви ему все должно быть известно?..

И вообще, как Зина оказалась в их городе и где жила раньше?

Как ни странно, на последний вопрос ей охотно ответил все тот же Валентин Михайлович.

Глава 9

Они снова встретились на ее территории.

Он позвонил ей ближе к концу дня и договорился о встрече.

Рита сильно нервничала, ожидая его появления.

То и дело выскакивала на балкон, прислушивалась к звукам из соседней квартиры. Там по-прежнему никого не было, хотя время близилось к девяти вечера. Они с Эдиком особенно ни о чем не договаривались, но Кораблев мог бы и позвонить и предупредить о том, что уезжает, к примеру. Потом она летела к входной двери. Приоткрывала ее и слушала, едет ли лифт к ней на этаж. Лифт словно умер вместе с Зинаидой этим утром. Ни вверх, ни вниз. Никакого движения.

Так она и металась между балконом и входной дверью, пока этим метаниям не положил конец требовательный звонок в дверь.

— Добрый вечер, — поздоровался Валентин Михайлович, переступая порог ее квартиры и снова озираясь по сторонам. — Вы в одиночестве?

— Здрассте, — некстати проговорила Рита, шмыгнула носом и ответила:

— Я одна. Проходите.

— Куда? — Валентин Михайлович снял ботинки, поставил их на мокрую тряпку у порога и пошел из прихожей. — Можно на кухню? Я бы выпил кофе.

— Можно и в кухню. Но кофе у меня только растворимый, — предупредила Рита. — Мне он нравится. Многие моих вкусов не разделяют и…

— Я разделяю, — даже обрадовался Валентин Михайлович. — Растворимый. В огромной кружке.

Сладкий и с молоком. И еще с булкой, с огромной!

Я не сильно обнаглел, нет?!

— Надо же… — Рита недоверчиво хмыкнула и полезла в шкаф за второй большой кружкой.

Чайник у нее уже давно стоял на медленном огне и уже минут двадцать недовольно похлопывал крышкой. Хлеба она купила по возвращении с работы. И даже поужинать успела салатом из помидоров и зелени. А вот кофе пить в одиночку ей сегодня совсем не хотелось. Хотелось с Кораблевым, а его все не было и не было. Ну, на безрыбье, как известно, сойдет и старший следователь убойного отдела…

Они уселись за ее стол и начали прихлебывать обжигающий растворимый кофе с молоком. Горячие булочки одна за одной исчезали из плетеной корзинки, и Рита подкладывала их снова и снова.

Валентин Михайлович если и сумел переодеться к этому часу, заявившись к ней в джинсах и клетчатой рубашке, то поужинать явно не успел.

Кофе он запросил еще и выпил его весь, совершенно не стесняясь своего здорового аппетита. Потом уложил локти на ее стол, посмотрел на Риту пристально и по-доброму, и спросил:

— А что, Маргарита Николаевна, ведь вы не верите, что соседка ваша соскользнула со ступенек и сломала себе позвоночник?

Это было так внезапно, так неожиданно, что Рита, не успев подготовиться, ответила:

— Не верю.

— А почему?

Если бы она не была уверена в обратном, то могла бы утверждать, что его взгляд ласкает ее и подбадривает. Но Рита не верила. Она прекрасно понимала, что человек делает свою работу. И старается делать ее по возможности хорошо и профессионально. Потому-то он и здесь, потому и кофе ее пьет, и взглядом голубит. Хитрец…

— Обязательно сразу — почему?! — воскликнула она, вскочив и сразу начав собирать со стола. — Не верю просто, и все! Какая бы пьяная она ни была… Хотя, кто знает… Что говорят специалисты о причине ее смерти?

— Смерть наступила в результате, как я вам уже сказал, перелома шейных позвонков. Варварского перелома.

— Причина — падение? — Она принялась тщательно вымывать высокие кружки.

— Может быть, да, может быть, и нет. Синяков, ссадин, царапин или чего-то еще, указывающего на следы борьбы, нет. Но так же нет и отпечатков ее рук на перилах, стене… На что-то же она должна была опираться, спустившись по лестнице с четвертого на первый этаж.

— А может, она лифтом ехала?

— — Смерть наступила приблизительно в четыре часа утра. В это время лифт в вашем подъезде не работает. Его отключают. Так ведь?

— Ну.., да, вроде. Никогда не ездила в такое время и…

— Я понимаю ваше желание оградить от подозрений вашего партнера, но…

— Так вы его подозреваете?! — Рита вернулась к столу и сердито уставилась на Валентина Михайловича. — Ну, вы даете! С какой это стати ему ее, убивать, раз? Как, не выходя из квартиры, он мог это сделать, два? Не нужно смотреть на меня, как на маленького больного ребенка. Я спала с краю.

Выбраться с дивана, не потревожив меня, Эдик не смог бы. А я уверена твердо в том, что он не только не выходил из квартиры, но и в том, что он ни разу не встал с дивана даже в туалет! Вам нужно искать круг ее прежних знакомых. Кто она вообще? Откуда приехала? Есть ли у нее семья, и так далее, и тому подобное. Может, ее кто-то преследовал? Может, она вообще воровка со стажем? Или ее обманутый муж нашел. Да мало ли…

На Валентина Михайловича ее пламенная речь в защиту Кораблева не произвела ровным счетом никакого впечатления. Он слушал ее с ленивой необходимостью, не переставая лепить из хлебного мякиша уродливых человечков. Несколько раз глядел в ее окно на мост, почти не забитый к этому часу автомашинами. Потом снова вздыхал и трансформировал очередного уродца. Когда Рита закончила, он проговорил:

— Да ищем мы, ищем, Маргарита Николаевна, но все дело в том, что барышня эта, оказывается, жила по поддельным документам. Прежнее место ее прописки ничего нам не дало. Мы позвонили коллегам в город, что значился в ее паспорте. Попросили…

— И?!

— И не знают там ничего об этой красотке. Так-то. — Валентин Михайлович потер заросший затылок, снова очень внимательно и очень тепло посмотрел на Риту и вдруг спросил:

— А почему Кораблев, Маргарита Николаевна?

— То есть?

— Что вас может связывать с этим человеком?

— Ну, знаете! — мгновенно вспыхнула она. — Это уже мое личное, да… И, думаю, никакого отношения к происшествию мой выбор…

— Да так, все так. И дело это не мое собачье.

И ваше оно, только ваше личное. И все же? — Его глаза при этом ничего, кроме банального любопытства, не выражали, а губы улыбались тепло и непринужденно. — Это не для протокола, поверьте.

Мне вот как мужику просто любопытно. Почему он?

— А почему нет-то, господи! — Риту его любопытство рассмешило. — Я что, недостойна такого красавчика?

— Вот оно, Рита! Вот оно! Именно красавчика!

Это же типичный представитель современного прожигателя жизни. Дорогая машина. Дорогие тряпки.

Смазливая физиономия. Пыль… Одна пыль в глаза…

— Почему вы так думаете? У него наверняка приличный заработок. Где-то же он деньги зарабатывает!

— Наверняка, но где именно он зарабатывает, нам пока неизвестно. Нам он отрекомендовался как адвокат. Но ни в одной адвокатской конторе города он не значится.

— А вы пробовали обзванивать компании, занимающиеся грузоперевозками? — Рита вдруг вспомнила о своем посещении соседней квартиры, и о проведенном ею тщательном обыске. — Он может служить адвокатом в любой фирме.

— Пробовали. Ничего определенного. Кто не слышал о таком, кто не располагает информацией, кто не готов ответить вот так вот сразу. Мутно все, Рита. Нужен он вам со своими темными пятнами? Вы такая девушка…

— Какая? — сердито перебила его Рита, успев к этому времени вспомнить также и об отсутствии у Кораблева каких-либо фотографий, намекающих на его прошлое. Как тут не проникнуться подозрительностью гостя. — Какая я девушка? Ну, какая?

Рыжая я, Валентин Михайлович! Рыжая и одинокая!

— Можете не напрягаться с отчеством. Просто Валентин… — порекомендовал ей гость с улыбкой. — А насчет рыжей, то тут вы не правы. Цвет волос у вас потрясающий. Ваша покойная соседка наверняка вас ревновала к Кораблеву.

— С чего это ей меня ревновать? — недоверчиво фыркнула Рита, уверенная как раз в обратном.

— Она была умной женщиной, знающей цену истинной красоте, — медленно проговорил Валентин, не сводя с Риты пристального взгляда. — Она сразу поняла, на кого направлен интерес Кораблева. И это ее наверняка бесило. Напросилась с вами в гости на дачу. Откровенно радовалась вашему отъезду.

— Это-то вы откуда знаете?! — Рита скептически хмыкнула.

— Работаем, Рита. Работаем. Уже успели опросить хозяина дачи и его жену. На основании их показаний я утвердился в своих подозрениях.

— Каких же?

— Что погибшая Соколова не просто жила в квартире напротив. Она пасла вашего соседа.

Оп-па… Вот это называется додумались на пару!

Вот только сегодня днем она прополаскивала в мозгах эту мысль, и тут же Валентин, который просил не называть его Михайловичем, эту самую мысль озвучил.

Не просто… Не просто появилась на их лестничной клетке Зина Соколова. Совсем не просто. А зачем? Зачем ей пасти Кораблева?

— А вот этого я пока не знаю, — честно признался Валентин. — Что за интерес у нее к нему был, чем продиктован, я не знаю. Но что поселилась она здесь из-за него, я почти уверен. Почти! Кстати, а где он сам-то? Проснулись вместе, а засыпать, что же, будете в одиночестве?

Рита надулась и на все оставшиеся у него в запасе вопросы предпочла отмалчиваться. Валентину Михайловичу ничего не оставалось делать, как спустя десять минут начать прощаться.

— Если вам что-то станет известно, позвоните? — спросил он, проникновенно заглядывая под Ритины насупленные брови.

— Конечно, — пообещала она, искренне недоумевая на предмет того, что ей может стать известно-то.

Как только за следователем закрылась дверь, она тут же метнулась на балкон.

Нет, в соседней квартире по-прежнему царили тишина и покой. Да и мотор его машины не оглашал окрестности своим глухим утробным урчанием. Где же он может так задерживаться?! И даже не позвонил!..

Рита забралась с ногами на диван, поставила себе на коленки телефон и задумалась.

Позвонить Аньке и рассказать? Пожалуй, что не стоит. Начнет ахать, подозревать всех подряд, начиная с дворовой шпаны и кончая бродячими кошками. И в результате настоит на том, чтобы Рита переехала к ней на дачу, хотя бы на летний период.

А разве она может себе позволить уехать сейчас?! Сейчас, когда у них с Эдиком только-только все начинается. Сейчас, когда она полна всяческих надежд и почти уже забыла и про то, что она рыжая, и про то, что плохая И сейчас, когда рядом начинает происходить что-то ужасное! Разве может она в это самое время позволить себе отсутствовать?! Однозначно — нет Аньке она все же позвонила и поболтала с ней минут десять. И как-то так незаметно подобралась к теме их бывшей соседки Серафимы Ивановны, которая давно уже переехала из их дома и сдавала свою квартиру случайным жильцам.

— Алчность, дорогая! — вынесла свой вердикт ее правильная сестра. — Она же — Серафима-то — ни в чем сейчас не нуждается, даже более того… Так нет! Нужно еще и квартиру сдавать. Подумаешь, какой приработок! А людям каково?! Помнишь того придурка, что чуть с балкона не свалился?

— Помню, — кротко ответила Рита. — И где она только таких находит? На улице, что ли, подбирает? Или по объявлению?

— А вот тут ты, сестра, не права, — возразила ей Анька. — Сима — очень осторожная женщина. Ни за что не станет подбирать себе жильцов с улицы.

— А как же? — Ответ для Риты был очень важен, он ей был просто необходим.

— Я точно не знаю, но что не по объявлению, это точно. Да тебе-то какое дело, где она их берет?

— Да нет, я так просто, — поспешила с ответом Рита и тут же перескочила на другую тему.

Ничего не заподозрив, Анька стребовала с нее обещание, касающееся следующих выходных, и вскоре сестры распрощались.

Недолго думая, Рита набрала номер Серафимы Ивановны.

— Алло, — произнесла Серафима в трубку своим неповторимо тонким пронзительным голосом.

— Здравствуйте, Серафима Ивановна, — поприветствовала ее Марго. — Это Рита. Рита Жукова. Я что звоню-то…

И она очень обстоятельно и детально поведала о своем сегодняшнем пробуждении от звонка двух милиционеров, весьма сердитых и воинственно настроенных.

— Да я уже знаю, милая, — опечалилась сразу Серафима и, кажется, даже всхлипнула. — Уже были и допрашивали. А что я могу знать об этой девушке?! Что?! Милая, красивая, обходительная. Пришла, принесла конфеты, хороший кофе, цветочки.

Мы с ней посидели в столовой, выпили по чашечке кофе.

— И все?

— Все, конечно! Она заплатила за полгода вперед и ушла. Ключи же у тебя. А что еще-то, Риточка? Что еще?

— А где вы ее откопали, Серафима Ивановна?

Вернее, как она на вас вышла, вы же не расклеиваете объявлений?

— Упаси меня, господь! — суеверно ахнула Серафима. — Никаких объявлений! Никаких и никогда!

— Тогда как же?

— Наша жилищная контора мне их и поставляет. Там же их регистрируют, ставят на учет и все такое… Вот Зиночка покойная и пришла ко мне по рекомендации нашей паспортистки. Валентина Павловна мне частенько квартиросъемщиков поставляет, тебе ли не знать, Риточка. Так вот, Зиночка пришла по ее рекомендации. А больше… А больше я ничего не знаю. Сегодня милиция меня возила в мою квартиру, когда ты была на работе. Делали обыск.

Рылись в ее вещах, прости господи!

— Нашли что-нибудь?

О возможном обыске Рита как-то не подумала.

Не подумала и упустила из виду. А Валентин Михайлович, змей коварный, ничего ей не сказал. Вот вам и ласкающий взгляд! Профессионал — он профессионалом и помрет! А то начал тут: шикарный цвет волос, истинная красота… А сам все прощупывал да вынюхивал. Ни за что его больше не пустит к себе, ни за что. Пускай повесткой вызывает…

— А что у нее можно было найти, кроме лифчиков? — фыркнула Серафима Ивановна. — Лифчиков да чулок ажурных. Ни наркотиков, ни порнографии, ничего. Правда, их заинтересовала какая-то фотография.

— Фотография? — Рита мгновенно насторожилась. — Что за фотография?

— Не знаю, мне не показали. Но краем глаза я видела, что на ней Зиночка в обнимку с мужчиной.

Темноволосый мужчина, повыше ее ростом. Он обнимал ее за шею, — начала перечислять Серафима, воодушевляясь с каждой минутой. — Все обратили внимание на его часы.

— Что за часы?

— Не знаю. Просто один из них сказал другому:

«Посмотри на часы». Тот ответил: «Да уж вижу», или что-то в этом роде. И еще кто-то из них сказал, непонятно, зачем было это скрывать. Вот так, кажется… Да, именно: непонятно, зачем было это скрывать. И все. Больше ничто не привлекло их внимания, кроме фотографии.

Рита слушала, а Серафима сокрушалась еще минут пятнадцать. Охала и стенала о грядущих неприятностях и радовалась собственной дальновидности, толкнувшей ее на то, чтобы всех своих жильцов регистрировать в официальном порядке. Досталось и блюстителям порядка. Их Серафима пропесочила особенно основательно, к вящему изумлению Риты отозвавшись положительно лишь о Валентине Михайловиче. У Риты-то на этот счет были свои собственные соображения. Лично ей он не казался единственно и исключительно порядочным, и совсем уж она о нем не думала как о человеке высоких моральных принципов. Мало того, что умолчал об обыске в соседней квартире, так и о существовании фотографии не обмолвился ни словом. Сидел на ее кухне, ведрами поглощал ее кофе, жрал ее булки и ни слова…

Ну, гад, попадется он ей еще на узкой дорожке, она ему все припомнит.

Попался… И ни на узкой дорожке, а прямо в их тесном лифте, и уже на следующий вечер.

Это был день ее зарплаты. Она изрядно задержалась, бросаясь из магазина в магазин. Пополнять запасы продуктов ей очень нравилось. И к этому делу она всегда относилась серьезно и основательно.

Сегодня Рита очень торопилась. Хватала все подряд и бросала в тележку. В результате почти половина купленного оказалась потом бесполезной тратой денег. Но она торопилась и еще была немного раздосадована. Кораблев так и не объявился. И не позвонил.

Она хотела даже грешным делом снова слазить к нему на балкон, но вовремя опомнилась. А ну как он вернется в неурочный час. Или вообще, может, сидит себе сиднем дома, притаившись, и тут она.

Здрассте, это я — явление первое….

Рита торопилась. Она летела с остановки с двумя туго набитыми пакетами, спотыкалась в неудобных шлепанцах на каждом шагу и смотрела исключительно себе под ноги. Потому и просмотрела назойливого и коварного Валентина Михайловича, притаившегося на любимой пенсионерками скамейке.

Она пролетела мимо него в подъезд, промчалась по трем ступенькам, на которых все еще не стерся меловой контур погибшей Зиночки. И замерла с пакетами у лифта. Тот медленно полз откуда-то сверху.

Рита с напряженным вниманием смотрела вверх и думала о том, что дурацкие шлепанцы она сегодня же забросит куда подальше.

Вырядилась! Стильности ей не хватало! Стильности и грациозности! Обрела, что называется. Результат — огромный мозоль на подошве левой ноги и по паре на обоих мизинцах. Нога, вспотев, ерзала внутри этих шлепанцев, превращая каждый ее шаг в мучение.

Сейчас единственное, чего хотелось Рите, — это сбросить с ног сие дорогостоящее изящество и окунуть ноги в теплую воду, а потом, может быть, стоило позаботиться и о собственном ужине. Это были все ее мысли, она даже про Кораблева на время позабыла, настолько ей хотелось поскорее домой.

И тут вдруг над самым ее ухом:

— Рита, здравствуйте. Я могу вам чем-нибудь помочь?

Прежде чем повернуться, она ответила: «Нет».

Потом повернулась и, теперь уже молча, отрицательно замотала головой. — — А я снова к вам, представляете! — обрадовался непонятно чему Валентин Михайлович. — Не думаю, что вы рады меня видеть, как раз наоборот.

Но потребность видеть вас у меня была столь велика, что я все же решился. Вам помочь?

Тут лифт остановился и со скрежетом распахнул исцарапанные двери. Рита шагнула вперед. Валентин шагнул следом и тут же потянулся к ее пакетам. Рита инстинктивно отпрянула, пытаясь спрятать пакеты за спину. Пошатнулась на высоких неудобных каблуках и едва не упала. И упала бы, не ухвати ее Валентин за плечи.

— Осторожнее, Рита! — воскликнул он, вполне искренне изображая волнение, рук он с ее плеч так и не убрал.

— Пристаете? — Она хищно прищурилась, покосившись поочередно на обе его руки.

— Упаси меня бог! Страхую! — снова воскликнул он и улыбнулся.

Теперь он уже над ней, понятное дело, издевался.

— Меня не надо страховать, вам ясно?! — вспыхнула она до корней своих огненных волос, почти сравнявшись с ними цветом. — Я достаточно взрослый человек и…

— Ваша соседка тоже была взрослым человеком, а что из всего этого вышло? — укоризненно попенял ей Валентин и силой отобрал у нее пакеты. — Отдайте же! Какая вы настырная! Уверяю, что сегодня ни в коем случае не стану вас объедать…

Он снова ей наврал. Объесть не объел, но ни от кофе не отказался, и салат съел, и целую тарелку жареной картошки убрал, словно ее и не было.

— Послушайте, почему я вас кормлю второй день? — возмутилась Рита, когда он вызвался вымыть посуду и опять-таки силой усадил ее за стол.

— Я хороший, — самонадеянно заявил Валентин, фамилия у которого оказалась Милевин. — Я хороший и желаю вам только добра.

— Три ха-ха! — возмущенно фыркнула Рита. — Вы желаете у меня выведать что-нибудь. Вынюхиваете тут, шпионите! Только зря вы все это затеяли. Мне ничего не известно. Я все рассказала вам.

Все, что знала.

Милевин неторопливо намылил тарелки, вилки и чашки. Потом аккуратно их сполоснул. Обстоятельно вытер чистым полотенцем, что вытащил без спроса у нее из шкафа. Расставил всю посуду по местам. Смахнул крошки со стола. Уселся напротив Риты и с присущей ему проникновенной ухмылкой поинтересовался:

— Обижаетесь на меня?

Она промолчала, глядя на него во все глаза.

Зачем ей еще и это счастье, сказал бы ты, господи?!

Сначала Кораблев, потом Зиночка, теперь вот Милевин Валентин Михайлович. Не слишком ли много персонажей за последние дни. Она еще с историей про Кораблева до конца не разобралась, а тут нате вам — еще и Милевин! Его она уж точно не хотела. Ни доброго, ни злого, вообще никакого!..

— Обижаетесь, — утвердительно кивнул Валентин и, неожиданно поймав ее пальцы, с чувством произнес:

— А зря обижаетесь, Рита. Я и правда желаю вам только добра. Ну скажите, зачем вам неприятности из-за человека, которого вы почти не знаете? Он всего-то ничего живет в соседней квартире, а вы уже готовы…

— Да ничего я не готова! — разозлилась Рита и выдернула свою руку из его пальцев. — Что вы ко мне привязались с этим Кораблевым?! И уж если быть до конца справедливыми, то вас я вообще не знаю! Вот!..

Милевин снова смотрел на нее, как на ребенка.

Несмышленого, запутавшегося, нашкодившего ребенка. А ей совсем не нравился такой взгляд. Она его с детства терпеть не могла, когда на нее так же вот смотрели сначала бабка, а потом Анька, когда заметно подросла.

Всем и всегда казалось, что Рита мала, несообразительна, что она способна натворить глупостей, а то и еще чего похуже. А когда она начинала возражать, то глядели на нее именно так, как смотрел сейчас Милевин Валентин Михайлович.

Это злило, бесило, сбивало с толку. Какое ему дело до ее личной жизни? Какое?! Или…

— Послушайте! — вдруг ахнула она. — Ваше участие… Ваше дурацкое непонятное участие имеет свое объяснение! Я поняла! Я наконец поняла, чего вы от меня хотите!

— И что же? — Взгляд у Милевина стал заметно строже, и попыток завладеть ее рукой он больше не повторял.

— Вы меня вербуете?! Ваши участившиеся визиты… Эти ваши ухмылки… Проникновенные взгляды… Вам нужен соглядатай… Чтобы я следила за Кораблевым и докладывала обо всех его действиях вам.

Так ведь?!

Ох, как он взбесился! Как он тут рассвирепел!

Рите даже показалось, что Валентин Михайлович Милевин борется с диким желанием ее ударить.

Во всяком случае, пальцы рук он несколько раз сжимал и разжимал с судорожной силой. До хруста в побелевших суставах сжимал. Удрученно мотал головой и смотрел на нее безотрывно уже без былого участия. Сухо смотрел, нехорошо. И Рите тут же сделалось паршиво и еще немного стыдно. Она потупила взгляд, а потом и вовсе уставилась в окно.

Но напрасно. На улице заметно стемнело. Молочные сумерки, не разбавленные светом уличных фонарей, скрадывали парапеты моста. Машины можно было рассмотреть лишь по сверкающим на скорости «габаритам». Так что таращиться в темноту за окном было неумно. Пришлось от окна отвернуться и начать исподтишка наблюдать за гостем.

Было видно, что в душе того идет отчаянная борьба. Что-то ему определенно хотелось ей сказать, но в то же время останавливало. Рита ошибочно подумала, что он борется с желанием ей нахамить. Ошиблась… Ошиблась, да как!

— Вы, Маргарита Николаевна, оказались абсолютно недальновидной особой, — проскрипел Милевин спустя какое-то время; именно проскрипел, а не проговорил, — звук, исторгаемый его горлом, определенно напоминал скрип старого несмазанного колеса. — Я выпендриваюсь тут перед вами, стараюсь помочь, а вы…

— А что я? — Рита постаралась примирительно улыбнуться, вышло неубедительно. — Я просто не понимаю.

И вот тут скрип его голоса вдруг прервался и Милевин заорал. Заорал страшно и воинственно. Ей даже пришлось вобрать голову в плечи, настолько неожиданным оказался подобный перепад его голосовых модуляций.

— Не понимаешь?! Ты не понимаешь??? Дура чертова! Чего ты не понимаешь, что у тебя и только у тебя был мотив столкнуть эту девку с лестницы?!

Этого ты не понимаешь?! — Валентин чуть оторвал свой зад от стула и навис над Ритой, продолжая орать. — Налицо любовный треугольник! Ты этой барышне была словно гвоздь в заднице! Но она с тобой мирилась, поскольку считала себя самой шикарной, самой красивой… Она не считала тебя соперницей, вот в чем все дело. А вот ты!!!

— А что я?! — пискнула Рита, сраженная наповал таким резким поворотом в его умозаключениях.

— А ты всю свою жизнь жила комплексами. Ты никогда не считала себя даже хорошенькой. Некому было вселить в тебя такую уверенность. И вдруг, как снег на голову, принц на спортивной машине.

Мало сказать, что красавец, но еще и внимание тебе уделяет. И ты поверила и обрадовалась. Он приглашает тебя на дачу. Ты едешь, но туда же едет и соперница. И все портит, мешает все карты. Ты удираешь, и сидишь в своей неуютной квартире целый день, и строишь планы.

— Какие планы? — Ее глаза наполнились слезами: то, что он говорил, было мерзким, гадким, но отчасти правдивым и оттого казалось ей сейчас еще более подлым.

— Планы мести! Ты строишь планы мести. Потом эти двое возвращаются и на радостях после удачно проведенных выходных заваливают к тебе в гости с вином и тортом. Это для тебя удар ниже пояса. — Милевин выбрался из-за стола и начал ходить за ее спиной из угла в угол по кухне, не забывая рассказывать свою историю про них троих — Кораблева, Зиночку и про нее лично.

Странная она получалась у Милевина, история-то. Странная и страшная. Ничего общего не имеющая с тем, что случилось с Ритой на самом деле.

— Ты, уж не знаю какими правдами или не правдами, заманиваешь Кораблева к себе в постель.

И когда он засыпает, идешь к соседке. Та пьяна до невменяемости. Вскрытие показало, что дозы спиртного хватило бы на двоих здоровенных мужиков.

Она, возможно, и не поняла, зачем ты выводишь ее из квартиры… Ты доводишь ее до первого этажа и сталкиваешь с лестницы. Потом возвращаешься и досматриваешь свои сны.

— Все? — глухо поинтересовалась Рита, обернулась на распсиховавшегося Милевина и, стараясь казаться уравновешенной, парировала:

— Но это глупо, это же не правда. За каким чертом мне тащиться с ней на первый этаж, если я могла столкнуть ее прямо с четвертого? А мне нужно было идти вниз, рисковать при этом… Вдруг мы попались бы кому-нибудь на глаза. Это нелогично!

— Это ты так думаешь! — ткнул он в ее сторону подрагивающим пальцем, наверное, и правда сильно волновался, непонятен был только истинный мотив его волнения.

— А кто думает иначе? — изумленно воскликнула Рита.

— Все! Все, представляешь! Все, кроме меня! — Валентин развел руки в стороны и с силой опустил их, хлопнув себя по бедрам. — Вот нужно мне все это, а?! Скажи, нужно?!

— Что именно?

— Выделываться тут перед тобой. Пытаться как-то помочь. Найти истинного виновника гибели этой.., дамы, — почему-то о погибшей Зине Милевин говорил без должного уважения. — А что в ответ?!

— Что?

— Полное непонимание, оскорбление и вообще…

— А как же кофе и салат? — Рита примирительно улыбнулась. — Это не в счет?

— Ну вот, уже упрекаешь! — пробурчал Милевин, вернулся к столу и уставился на нее строго и требовательно. — Дело нешуточное, Рита. Можешь шутить и улыбаться, сколько тебе вздумается. Можешь трахаться, извини, с этим жигало сколько хочешь, только… Только мои коллеги и в самом деле считают тебя подозреваемой номер один. Так-то…

И вот здесь ей по-настоящему сделалось страшно.

Она подозреваемая?! Ее подозревают в убийстве?! Ее??? В убийстве???

Господи, какое дерьмо! Чушь собачья! Лажа откровенная! Зачем ей эта хрень?! Она жила столько лет законопослушным гражданином и прожила бы еще столько, не…

— Не поселись рядом с тобой этот красавчик, — хмуро закончил за нее Милевин. — Ни от кого из присутствующих не укрылось, как ты смотрела на него.

— Как? — Рита сжалась вся под его суровым колющим взглядом.

— Как влюбленная кошка, вот как!

— Ну, знаете!..

Неужели правда?! Неужели и в самом деле она так выглядела?! А почему нет? Сколько раз за минувшие сутки она выбегала на балкон, прислушиваясь к шуму мотора со двора? Раз семьдесят, наверное.

А настроение паршивое сегодня целый день почему? Опять же…

И это в день зарплаты, тем более что Рите ее прибавили с прошлого месяца. Значительно прибавили. И премию выдали по случаю введения нового тарифа, оказавшегося сверхприбыльным. В другое время она бы до потолка по бабкиной квартире скакала и холодильник забила бы всем, чем только можно и что она особенно любила. Колбасы сырокопченой купила бы, к примеру, или сыр косичкой. А вместо этого схватила с прилавка четыре банки черничного джема и рассматривала его потом с недоумением.

Зачем купила, спрашивается? Сколько Милевин чистил картошку, столько она и рассматривала эти ненужные ей банки, и еще упаковку концентрированных сливок с тем же недоумением рассматривала. Дорого, а зачем…

Неужели и правда это с ней из-за ее глупой влюбленности?

Но ведь еще пару дней назад она трезво оценивала ситуацию и могла с поразительной твердостью сказать самой себе, что Эдик мужчина не ее романа.

Он Зиночкин, Танечкин, Лилечкин, да чей угодно, но только не ее. Она не для таких, как Эдик Кораблев. Она для других ребят. Для тех, что приходят домой со службы в шесть вечера, ужинают молча и хмуро, а потом лежат, укрывшись газетой, перед телевизором. Для тех, которые по пятницам спешат с друзьями в пивную, а в выходные стараются улизнуть на рыбалку. Это ее судьба, а не Эдик Кораблев.

И она так думала, и была в этом твердо и безоговорочно уверена, а потом…

А потом на балкон выбегала… И телефон весь день взглядом испепеляла, и рабочий, и домашний.

А он все молчал и молчал. И настроение дурное было. Думала, что из-за неудобной обуви, из-за мозолей, а Милевин вон как быстро во всем разобрался.

Мгновенно буквально все расставил по своим местам.

Влюбленная кошка, стало быть… Глупая мартовская кошка… Та самая, что способна убить в порыве страсти или ревности. Нет, судя по версии сыщиков, порыва не было. Был холодный расчет, а это много хуже. Это срок заключения куда как больший гарантирует, кажется, так.

— Я могла смотреть на кого и как угодно, — возразила Рита, стараясь вернуть себе самообладание, разделанное Милевиным под орех. — Это еще не повод для подозрений. У вас нет фактов, указывающих…

— Факты — дело наживное, — вставил Милевин гадко и многобещающе. — Но зато у нас есть подтверждение тому, что Зина приехала в этот город следом за Кораблевым.

— Какие же? Она что, патологоанатому шепнула с того света?

— Нет, не шепнула. Но зато мы знаем теперь, что эти двое были знакомы и встречались год назад.

— Ах, ну да! Фотография! — вмиг прозрела Рита. — Вы нашли в ее вещах фотографию. Там Кораблев с ней, да?

Если он и опешил, то ненадолго. Тут же кивнул, подтверждая, и, в свою очередь, спросил:

— Серафима Ивановна? Она тебе рассказала?

— Да. — Риту вдруг начало знобить. — Она…

Правда, Серафима не видела, что за мужчина на той фотографии. Оказалось, что Эдик. И это год назад! Значит, он лгал! Отрицая, лгал. Знакомясь с Зиной, лгал. Игнорируя ее всячески, лгал…

Зачем?! Почему?!

— Это непонятно. Мне непонятно, — молвил Валентин, тронул Риту за плечо и снова укорил:

— Вот видишь, как все непросто.

Все и в самом деле теперь казалось непростым и запутанным. И совсем не походило на несчастный случай.

Кораблев покупает квартиру Пироговых. Потихоньку обживается, уходит ежедневно как бы на службу, созванивается с друзьями, заводит знакомство с соседкой, то есть с ней — Маргаритой Николаевной Жуковой. Все чинно, пристойно и вне подозрений: И тут вдруг, бац — Зиночка! Ее появление все перестраивает, ломает, заставляет всех нервничать… Или Кораблев не нервничал? Нервничал, еще как нервничал. Рита подслушала их разговор, сидя в лодке на Николашином пруду. Зиночка приставала к нему со своими чувствами, говорила, что Эдик не может не знать о них. А он.., отрицал. Почему?!

Почему, если имелась фотография, подтверждающая их знакомство годичной давности?!

— А что, если… Что, если она его с кем-то спутала? — нарушила повисшую паузу Рита.

— Что значит — спутала? — не понял Милевин и отрицательно замотал головой. — Я видел фотографию, Рита. На ней Кораблев собственной персоной.

— А нельзя взглянуть на нее? На фотографию?

— Она в деле. Если найдешь время зайти ко мне на службу, увидишь. Если нет, придется верить мне на слово.

— А когда?.. Когда мне собираются предъявить обвинение? — У нее даже голос сел от этих чудовищных слов; господи, если Анька узнает, ее точно удар хватит. — Я приду смотреть фотографию, а меня арестуют…

— Арестовать тебя могут в любое время, и дома, и на работе, — утешил ее Валентин. — Пока это только предварительное мнение, не подтверждаемое фактами. Но сама знаешь, что из всего этого могут раздуть… Рита, теперь-то ты хоть понимаешь, что сотрудничество с нами в твоих интересах?

Она понимала. Она понимала, что, кажется, вляпалась в историю. Понимала, что Милевину все-таки удалось то, ради чего он ее умело окучивал.

Он ее завербовал! Он купил ее со всеми потрохами. Купил умело, играя на ее чувствах, страхе, недоверии. Мастер, сказать нечего! Мастер своего дела, А что же теперь с ней, как же она теперь-то?!

Что ей остается?!

— Послушай, — Милевин вдруг схватил свою табуретку, поставил ее рядом с Ритиной, и уселся, тесно к ней прижавшись. — Ты не очень переживай.

Драматизировать не нужно особо. Просто… Просто я не смогу тебе помочь, если…

И вот тут он полез к ней целоваться.

Ее едва не стошнило. Ну, можно играть на человеческих чувствах, но не до такой же степени! Он за кого ее вообще принимает? И правда считает, что она способна без раздумий кидаться из одних объятий в другие? Как противно…

— Не нужно, Валентин Михайлович. — Рита уперлась в его грудь руками и отвернулась, сильно выгнув спину.

— Почему, Ритуль? — Лицо его покраснело и напряглось, он все еще обнимал ее, с силой прижимая, и все еще тянулся к ней. — Чего ты, ну чего? Ты такая… Такая рыженькая, такая яркая вся. И умница…

Ослепнуть же можно…

— Прекратите!

Еще минута — и она точно бы вцепилась в его раскрасневшуюся физиономию, и расцарапала бы ее, и наорала бы, и наговорила бы ему всяких гадостей, а потом разревелась бы. Разревелась злыми беспомощными слезами, жалея и ругая себя одновременно.

Куда же подевался Кораблев?! Где он?! Где он тогда, когда нужен более всего?!

Он должен быть рядом! Здесь и сейчас! И он, а не этот обнаглевший, зарвавшийся Милевин, вдохновленный ее испугами, должен обнимать ее. А его все нет и нет. И в квартире пусто, и телефон молчит. И неизвестно, где он, и жив ли вообще…

А вместо него на ее кухне сидит совершенно чужой человек, и лапает ее, и лезет к ней со своими липкими поцелуями. Почему-то ей именно так и казалось, что его поцелуи непременно липкие, неприятные, нежеланные. И не могла она с собой ничего поделать. Не могла себя заставить позволить ему поцеловать себя. Даже во имя и ради своего спасения и безопасности.

Ей пришлось приложить немало усилий, чтобы высвободиться. Милевин не говорил ничего больше, но и отпускать ее не хотел. Больно вцепившись в ее плечи, он с хмурой ухмылкой наблюдал за тем, как она пытается оторвать от себя его сильные пальцы.

Как ерзает на табуретке, стараясь отодвинуться.

У нее ничего не получалось, он стиснул ее колени своими, но Рита не оставляла своих попыток. Не просила больше ни о чем, но и оставлять все так, как есть, не хотела. Он не отпускал, она боролась. Боролась и ни о чем не просила. Первым не выдержал Милевин.

— Так, значит, да? — хищно оскалился Валентин Михайлович, еще больнее вцепившись в ее плечи. — Так и никак иначе?

— Я… — Рита почти плакала, ей было больно, больно и противно. Противна ситуация, противно присутствие этого человека, противна собственная беспомощность. — Я не хочу тебя!!!

Выкрикнув, она все же заплакала. И Милевину пришлось сдаться. Он уронил руки себе на колени и еще какое-то время наблюдал за тем, как она размазывает по лицу слезы. Без былого участия или понимания наблюдал. Смотрел холодно и зло, не спеша извиниться.

— Ладно. Отдыхай пока, Маргарита Николаевна, — обронил он, поднялся с табуретки и зло пнул ее, оттолкнув в угол. — Только не думай, что можешь за просто так вот послать меня. Не тот я человек, чтобы мною пренебрегали. Еще прибежишь к Милевину за помощью! Еще как прибежишь! А может, и приползешь, и просить станешь заради Христа. А я еще посмотрю, помочь ли тебе, Маргарита Николаевна. Еще посмотрю…

Он ушел, с силой хлопнув дверью напоследок.

Рита потерянно смотрела ему в след.

Пришел, что называется, утешил. Вот гадость какая! Что же ей теперь делать?! Что…

Зина мертва. Кораблев исчез. Милевин пристает и шантажирует.

Может, и правда стоит подумать и переселиться на время к Аньке на дачу? Там хорошо, свежий воздух. Овощи прямо с грядки, племянники, которых Рита обожает. Пожить у них в спокойной обстановке… Стоп, спокойной обстановки не будет. Милевин достанет ее и там. Достанет и обнародует тот факт, что Маргарита Николаевна Жукова находится у следственных органов под подозрением в умышленном убийстве своей соседки.

Соседку она вроде приревновала, напоила, вывела ночью на лестницу и толкнула так, что у той сломался позвоночник. Реально? Почему нет. Многое не сходится, конечно, но кого это волнует? Милевина теперь уж точно нет. Теперь он как раз, наоборот, будет одним из заинтересованных лиц, жаждущих привлечь ее к ответственности. Самое главное и неприятное заключается в том, что главный свидетель, способный подтвердить алиби Маргариты, бесследно исчез.

А вдруг.., вдруг с ним тоже что-то приключилось? Может, его как Зину… Может, их связывает одно общее дело, за которое один из них уже успел поплатиться?! Шлейф из их общего прошлого?.. А что, вполне… Версия, заслуживающая внимания. Только не станет никто париться и что-то додумывать, копаться в прошлом главных действующих героев.

У Соколовой оно так вообще неопределенно, потому что персонажа Соколовой Зинаиды Витальевны не существует теперь уже ни буквально, ни фигурально. Кто она вообще? Кем была до того, как стала Соколовой? Известно ли Милевину об этом? Наверное, да. Не напрасно он кривился при упоминании о ней.

Хитрый… Хитрый и подлый лис…

Что он хотел, целуя ее, получить взамен? Доверие? Откровенность? Или просто тешился, упиваясь своей властью над ней?

Беспринципный подонок! Нет, у него она спрашивать не станет. И у Кораблева не станет спрашивать тоже. Даже если он сейчас и войдет в ее дверь, ни за что не спросит. Почему-то она была уверена теперь в том, что Кораблев ничего ей не скажет и ему наверняка есть что скрывать. Потому и не было фотографий в его доме. Фотографий его прошлого не было. Или оно такое же, как у Зиночки — чужое?

Чужое, украденное прошлое…

Рита вышла из кухни, проверила за Милевиным дверь и пошла в гостиную. Ей нужно позвонить Пироговым. Срочно нужно было позвонить. Они не могли не знать, кому продавали квартиру. И не видеть документов этого человека не могли. А там, в этих документах, непременно какой-нибудь ответ да содержится. И она его отыщет. Не так уж она беспомощна и наивна, чтобы не отыскать. И с Николашей непременно еще раз встретится. И задаст ему один-единственный вопрос. Тот, который наверняка ему не задавали в милиции. Они не могли его задать. У них ответ был заведомо готов на все их вопросы. Есть мотив, есть конкретный подозреваемый, чего тогда огород городить. Они же не могли, как Рита, додумывать истории. Это для них было бы самым невероятным и не всегда приятным. А она…

Она непременно дойдет до финала этой истории, дойдет. Чего бы ей это ни стоило…

Глава 10

Иван гарцевал по коридору модной частной клиники уже битый час, но пробиться к Бородину Станиславу Ивановичу все никак не мог. Милая ассистентка, выполняющая одновременно роль секретарши, медсестры и референта, улыбалась ему профессиональной белозубой улыбкой, предлагала подождать, полистать журналы или зайти в следующий раз.

Следующий раз Ивана не устраивал. Он хотел сегодня и сейчас. И так, прошла целая неделя с тех пор, как он догадался о том, что Баловнев Роман Иванович самозванец.

Он, и только он один догадался. И никому об этом не сказал. Разве о таком говорят вслух?! Нет, конечно. Он все хорошо обдумал, сопоставил и решил начать сбор доказательств, свидетельствующих против этого оборотня.

Он докажет. Он непременно докажет, что Баловнев Роман Иванович наверняка к этому часу уже мертв. И его несчастная жена Настя не так давно к нему присоединилась. Он докажет, он умный.

У него также хватит ума не делиться ни с кем своими сведениями. Ни с кем, кроме лже-Баловнева. Ну, а тот, если не дурак, то сообразит, что ему лучше с Иваном дружить, нежели…

Дверь в приемную Бородина в очередной раз бесшумно распахнулась, и миловидная умненькая ассистентка произнесла:

— Вас сейчас примут. Подождите в приемной, пожалуйста.

Иван вошел за ней следом и замер перед дверью в кабинет Станислава Ивановича.

Ему был интересен человек, сидящий сейчас за этой дорогой зеркальной дверью. Интересен уровень его профессиональной пригодности, из которой вытек такой вот уровень профессиональной обеспеченности. Клиника слыла одной из самых дорогостоящих в городе как по обслуживанию, так и по оборудованию. Один интерьер приемной, в которой заходилась приветливым щебетом улыбчивая ассистентка, тянул на весьма солидную сумму. Что же там, за дверью?..

За дверью было все до тошнотворного дорогим и неброским. Тем самым неброским, что заведомо определяется понятием больших денег.

Стерильная чистота, мягкий свет, хрустящая накрахмаленными белоснежными простынями кушетка. Да и сам Бородин Станислав Иванович, казалось, слегка похрустывает при ходьбе, такими безупречными были его белый халат и шапочка, очень ловко примостившаяся на его шикарной седеющей шевелюре.

— Прошу вас, — без улыбки указал ему на стул Бородин и сел в кресло напротив. — Лида сказала мне, что вы из милиции. Не могу представить, чем могу быть вам полезен.

Ивану сделалось неловко. Первый раз с тех пор, как он начал строить свои планы, стало неловко. И неловкость эта, как ни странно, была вызвана безупречно стерильной холодностью Станислава Ивановича.

Не скажет он ему ничего. Ни за что не скажет.

Прикроется служебной этикой, вспомнит о клятве Гиппократа и ничего не сообщит. А он на него даже поднажать не сможет, поскольку присутствует сейчас в этом шикарном кабинете как частное лицо, преследующее свои частные интересы.

— Понимаете, в чем дело… — начал осторожно Иван, не пропустив мимо глаз, с какой нетерпеливостью посмотрел Бородин на часы. — Меня интересует один ваш пациент.

— Кто именно? — небрежно отозвался Бородин — и еще один взгляд на часы.

— Баловнев Роман Иванович.

— Ив какой связи он вас интересует? — Станислав Иванович казался удивленным. Но, может, только казался.

— Вы ведь его долгое время консультируете и…

— И даже знаю все истории его болезней, поскольку пишу их сам. Но, как вы правильно понимаете, представить их вашему вниманию могу лишь в том случае, если вы мне принесете бумагу, подписанную прокурором города. У вас ее нет, если я правильно понимаю. — Бородин впервые с момента их встречи позволил себе улыбнуться. Высокомерно и понимающе.

— Нет, — согласился Иван, понимая, что блефовать сейчас не в его интересах. — Но.., может, я когда-нибудь смогу быть вам полезен. Услуга за услугу… Тут я случайно узнал, что ваш племянник…

— Опять?! — Лицо Бородина исказилось судорогой. — Что на этот раз?!

— У него забрали права, спал, пьяный, за рулем.

— Но ведь он спал, не ехал! — попытался возразить Бородин, правда без особого энтузиазма, скорее заученная усталость звучала в его восклицании.

— Ну да, но спал он под светофором, создавая аварийную ситуацию и препятствуя движению городского транспорта.

То, что племянник Бородина был найден спящим в своей машине под светофором в четыре часа утра и никому ровным счетом не мешал, Иван уточнять не стал. К нему попала информация, он ее проверил, заручился поддержкой знакомых ребят из ДПС, и уже тогда заявился к Бородину. Стал бы тот с ним вообще разговаривать…

— Ваши предложения? — Бородин полез в ящик стола, достал оттуда пухлый бумажник и вопросительно уставился на Ивана.

— Информация, и только. Удостоверение.., можно так сказать, уже у меня.

Удостоверение и в самом деле лежало у него в кармане, он забрал его у гаишников за те сто баксов, коими снабдил его Баловнев. Снабдил, не подозревая, что они будут использованы против него.

Новость Бородина не вдохновила. По всему было видно, что с большим удовольствием он расстался бы с деньгами, нежели с информацией, которой владел.

— Какого рода информация вас занимает, молодой человек? — Станислав Иванович убрал бумажник в стол и с силой сцепил длинные пальцы с коротко остриженными ногтями.

— Вся! Чем когда-то болел и сейчас болеет Баловнев Роман Иванович, раз. Были ли какие-нибудь изменения в картине крови, к примеру, два. Как часто он к вам обращался прежде, и когда в самый последний раз. С каким диагнозом. Как вы понимаете, меня интересует все.

— Понимаю. — Бородин нахмурился. — Но, боюсь, я вас разочарую, молодой человек.

— В каком смысле?

— В том самом, что Баловнем Роман Иванович практически не болеет. Не болел раньше, не болеет и теперь. Так, ОРВИ, ангина, гриппом может переболеть в период эпидемии.

— И все?

— Все!

— А кровь?

— Что — кровь? — Станислав Иванович непонимающе поднял брови.

— Группа крови не поменялась?

— Вы это о чем, молодой человек?! — Брови Бородина поднялись еще выше. — Как была она у него восемь лет назад первой группой с положительным резусом, таковой и осталась.

— А вы уверены? — Иван затосковал.

Неужели пустышка? Он же не мог ошибиться.

А Баловнев Роман Иванович не мог не помнить о том происшествии. Если не помнит, значит, страдает склерозом. Но лечащий врач отрицает или умело водит его за нос. Или все же Баловнев Роман Иванович никакой не Баловнев, а совершенно другой человек.

Неужели провал?! У него же все так удачно сложилось в одну картинку, а Бородин Станислав Иванович только что все нарушил, сам того не подозревая.

— Послушайте. — Иван поднял на Бородина умоляющий взгляд. — Может, все же вы заметили какие-то странности или, может, шрамы, о существовании которых прежде не подозревали?

— Увы! — Станислав Иванович виновато развел руками, правда, не без удовольствия. — Роман Иванович не имеет шрамов, татуировок, и шестого пальца на левой ноге у него тоже нет. Все в абсолютном порядке. А посещал он меня, кстати, не так давно. После гибели его супруги и посещал, да… Выглядел неважно. Просил выписать ему какое-нибудь снотворное. Жаловался на бессонницу. Но это, сами понимаете, нормально после такого стресса, что ему довелось пережить. А в остальном все так же, как и прежде. Извините за нескромность, а в чем вы его подозреваете?

— Его? Его ни в чем. Я подозреваю совсем другого человека. Уверяю вас, Баловнев Роман Иванович здесь совсем ни при чем, — ответил Иван, нисколько при этом не покривив душой.

Они поговорили еще совсем немного, касаясь в основном проблем дурного воспитания сына сестры Бородина. Избалованный с детства состоятельным родственником, парень совершенно не знал границ и постоянно попадал в неприятные ситуации. Дядюшке зачастую приходилось раскошеливаться, а иногда, как вот теперь, оказывать услуги. Последнее его расстраивало куда как сильнее.

Водительское удостоверение из рук Ивана он принял с благодарностью и снова посетовал на то, что оказался для того бесполезным. Но напоследок все же пообещал позвонить сразу, как только обнаружит на теле Баловнева новый прыщ или новую родинку.

— Всего доброго, — пробормотал Иван с сожалением и пошел к сверкающей зеркальным стеклом двери.

— Всего доброго, — проговорил ему вслед Бородин с явным облегчением и, небрежно швырнув удостоверение племянника в ящик стола, потянулся за телефоном…

Иван уходил по мраморным плиткам гулкого больничного коридора с заметно поскучневшим лицом. Азарт предвкушения был безжалостно раздавлен неоспоримыми фактами. Честно, он такого поворота не ожидал. Он был уверен в обратном. Надеялся, что у теперешнего Баловнева, которого он считал самозванцем, наверняка найдется несколько отличий от оригинала. Не нашлось…

— Алло! Ты? — Бородин сдвинул на затылок накрахмаленную врачебную шапочку, потом, подумав, и вовсе снял ее. — Как дела? Нормально? Ну и, слава богу. Что звоню-то? Звоню я тебе потому, что только что у меня был один весьма интересный пациент. Да нет, нет, не лечу я его, хотя можно было бы. У парня невероятно крутые амбиции… Ну да! Может, кому и помогает. Ему не помогло… Это я к тому, что ушел он ни с чем… Хотел-то? Хотел, чтобы я помог найти ему отличия!.. Ну, да! Отличия, представляешь!.. И это по какой такой причине!.. Да, подумать есть над чем. Вот ты и подумай. Потому и звоню. Уехал бы ты, что ли, куда-нибудь, а! Нехорошо как-то… Неспокойно… Да, да, вот туда и поезжай…

Собеседники простились минут через пять, а еще через десять Бородин покидал свой кабинет.

В кожаной барсетке, что была зажата у него под мышкой, свернутая трубочкой, покоилась больничная карточка Баловнева Романа Ивановича. Если и возникли у него какие-то подозрения, то он решил пока придержать их при себе и в прямом, и переносном смысле.

Молодой оперативник, что навестил его сегодня, ему совсем не понравился.

Внешне он, конечно же, оставил его равнодушным, а вот цель его визита…

Что-то ему было нужно от Баловнева Романа Ивановича, но вот что? Что могло понадобиться молодому парню, облеченному властью, от обеспеченного преуспевающего бизнесмена, кроме денег? Конечно, деньги. Всем нужны деньги… Всем без исключения…

Бородин Станислав Иванович крепче стиснул барсетку, усаживаясь в машину. Пускай он пока в средствах не нуждается, но как знать, что будет дальше. Глядишь, и пригодится ему эта тоненькая медицинская книжечка, в которой он не так давно усмотрел одно небольшое несоответствие…

Глава 11

До дачного поселка, в котором обретался Николаша со своей великолепной Вандой, Рите пришлось добираться на перекладных. Сначала это был рейсовый автобус, битком набитый возвращающимися с рынка жителями близлежащих деревень.

Потом попутные дачники на «Газели», усадившие ее поверх тюков со скошенной травой. Рита взгромоздилась поверх серой мешковины, прижалась к ней щекой и всю дорогу вдыхала сочную свежесть.

Высадили ее прямо у Николашиных ворот.

Она прошлась вдоль буйного плюща, забившего каждую ячейку сетчатого забора, остановилась у ворот и нетерпеливо подергала за медную цепочку.

Где-то в глубине двора раздался звонок, потом еще один, и еще. И через пару минут в ворота ее впустил уже знакомый по прежнему визиту охранник.

— О! Чего это ты? Забыла что-нибудь в прошлый раз? — поприветствовал он ее и даже снабдил улыбкой.

— Хозяин дома? — Рита тоже улыбнулась ему в ответ, вышагивая следом за ним по бетонным дорожкам.

— Хозяина нет, хозяйка дома. Ты иди, не бойся, — приободрил ее охранник и по прошлому примеру своего хозяина так шарахнул Риту по плечу, что у той свело обе лопатки.

— А вдруг она не примет меня? — Рита опасливо покосилась на высокие ступени, обрамленные коваными чугунными перилами.

— Примет, — обнадежил он ее, останавливаясь у первой ступеньки и приглашающе указывая на крыльцо. — Еще как примет. Скучает она. Скучает и сквернословит. Она, когда скучает, всегда сквернословит.

Ну, все же лучше, чем топиться в пруду, подумала Рита о покойной Соне. Хотя в ее смерти тоже очень много непонятного, и опять там рядом по случайности пробегал Кораблев. Вот ведь…

Поднявшись по ступенькам, Рита потянула на себя входную дверь и через мгновение уперлась взглядом в нечесаный затылок красавицы Ванды.

Мятая шелковая пижама свалилась с плеча. Обе штанины сползли до коленей. Ванда сидела в кресле-качалке, взгромоздив обе ноги на подоконник.

В свисающей с подлокотника руке была зажата сигарета. Она время от времени затягивалась, сопровождая каждую затяжку матерным словосочетанием. Когда их насчиталось с десяток, Рита решила обнаружить свое присутствие мягким покашливанием.

— Какого.., кому?.. — Хозяйка резко обернулась, и привычное ругательство угасло в приветливой улыбке. — О, черт! — Ты?! Проходи, чего топчешься у порога!!!

Ванда соскочила с кресла, едва его не опрокинув. Мелкими шажками подошла к Рите и с чувством обняла, похлопывая ее по спине.

— Вот здорово! Вот здорово, что ты выбралась ко мне!

От такого приема Рита, признаться, опешила.

В первый свой визит она подобного тепла в хозяйке для себя не открыла. Ее и замечали-то с трудом, а тут… Может, она ее с кем-то перепутала? Но Ванда удивила ее еще раз, с радостью затараторив:

— Ритка, ну какая же ты молодец! Николаша уехал, мне не велел даже из дома выходить. Он после гибели Соньки тени своей стал бояться. Да проходи, проходи… Мы сейчас с тобой какой-нибудь междусобойчик организуем.

Организовывать им междусобойчик пришлось все тому же охраннику. Он сам наделал им многослойных бутербродов, намыл груш и винограда, нарезал сыра. Уложил все в огромную плетеную корзину, накрыл сверху белым полотном и терпеливо плелся чуть сзади, пока Рита с Вандой неторопливо вышагивали в сторону пруда.

— Тепло сегодня, — трещала Ванда без умолку. — Позагораем, а заодно и выкупаться можно.

Ты как насчет выкупаться?

— Я как-то не знаю, — замялась Рита. — Я вроде без купальника…

— А чего же ты? Ехала на дачу и купальник не взяла, чудачка!

Объяснять Ванде причину своего внезапного визита она пока не хотела. Она — эта причина — могла бы ей объяснить и то, почему Рита без купальника, и почему вообще заявилась среди недели на дачу к малознакомым людям, взяв краткосрочный отпуск на работе. Николаше бы объяснила непременно. А вот Ванде… Та могла ничего не знать ни о Кораблеве, ни о его прошлой жизни, чего тогда выворачиваться перед ней. Судя по всему, той и так невесело, а тут еще чужие проблемы.

Они решили обосноваться под одной из лозинок.

Может, даже и под той, под которой к Кораблеву приставала Зина.

Вспомнив про Зину, Рита погрустнела.

— Ты чего сникла? — сразу отозвалась Ванда, раскладывая на пластиковые тарелки сыр и бутерброды. — Торопишься, что ли? Так ты скажи! Если я тебе в тягость…

— Да нет, что ты! — Рита отвернулась к пруду, подтянула ноги к подбородку и, уткнув голову в колени, спросила:

— Помнишь ту девушку, что приезжала с нами вместе?

— Зинку, что ли? Помню! Разве такое забудешь?! Она Эдика своей любовью едва под кровать , не загнала. Он, бедный, не знал, куда от нее деваться. Хотя… Хотя Эдик, наверное, тоже вел себя по-свински. — Ванда отставила тарелки в сторону и пересела к Рите поближе. — Разве ты не из-за того уехала, что чувствовала себя здесь лишней? Можешь не отвечать, это очевидно. Да и я тоже тебе не самый хороший прием организовала. Тут, знаешь, все дело в Николаше… Он как тебя увидел, так сразу слюну пустил.

— Да ну?! — Рита недоверчиво на нее покосилась и даже слегка толкнула в плечо. — Хватит трепаться-то! Стал бы он на меня обращать внимания, когда рядом такие женщины!

— Ты слушай, что тебе говорят, — Ванда вдруг замолчала, озабоченно наморщила лоб и, бросив взгляд себе за спину, пробормотала:

— Слушай, по-моему, давно пора принять. Ты как?..

Рита не любила пить с незнакомцами. Она пить не любила вообще. Но тут такой случай.

Они расселись вокруг белого лоскута, ставшего им на время обеденным столом. Взяли из рук услужливого охранника по бокалу с вином, выпили и" одновременно потянулись к тарелке с сыром.

— Ты знаешь, почему он сомлел от тебя? — поинтересовалась с набитым ртом Ванда и, не дожидаясь ответа, продолжила:

— Потому что Сонька его была такой же рыжей, как и ты. Даже еще ярче, наверное. Она часто красила волосы, то осветляла, то наоборот, но изначальный цвет ее волос такой же, как у тебя. Вот Николаша и сомлел…

Сомлевшего Николашу Рита не помнила. Помнила атмосферу общего равнодушия, натянутости, но вот чтобы хозяин хоть как-то проявил себя.., нет.

— Слушай, а что они с Эдиком постоянно грызлись, пока шашлык готовили? — осторожно спросила Рита, решив тему Николашиных симпатий оставить на время, не ради же этого она сюда добиралась на перекладных. — Будто черная кошка между ними пробежала.

— Сама не знаю, — вдруг заявила Ванда и налила себе, не дождавшись обслуживания. — Прошлое было давно забыто. Ты ведь в курсе, что Николаша все время Эдика к Соньке ревновал?

Рита кивнула, не вдаваясь в подробности, откуда и почему ей это известно.

— И долгое время мой муж о нем вообще слышать ничего не хотел. Они не общались. А тут вдруг Николаше на мобильный сообщение пришло от Эдика. Типа, давай встретимся и все такое. Ну, Николаша ему перезвонил. Договорились на выходные. Ну, а что из всего этого вышло, сама знаешь. — Ванда впилась крепкими зубами в сочную мякоть груши, забыв вспомнить, что Рита видеть могла мало что.

Она уехала поутру. Уехала, почувствовав себя лишней и никому не нужной. А потом… Потом в ее жизни начали происходить всякие странные вещи.

Возвращение Кораблева с Зиной из гостей. Удивительная ночь, не похожая ни на одну из ее прошлых ночей. Смерть Зины… Страшная, нелепая смерть, накрывшая нелепыми подозрениями и ее. И еще более некстати вспомнился Милевин. И еще внезапное исчезновение Кораблева. Жив ли он?..

— Выпьешь? — Ванда поднесла к своим губам третий бокал вина, Рита отрицательно качнула головой. — Ну, как знаешь. А я выпью! Я рада, что ты приехала…

Она и в самом деле выглядела довольной. От того состояния, в котором ее застала Рита, приехав, не осталось и следа. Ванда откровенно наслаждалась ее обществом. О чем они только не переговорили, развалившись на шерстяном пледе в тени старой лозинки.

Учеба в институте… Детство, предшествующее ему…

И школы были по соседству. И они могли тысячу раз пересечься на спортивных соревнованиях, когда за первенство района бились их команды.

И еще могли не раз столкнуться в кафе и на дискотеках. Да и библиотеку они одну и ту же посещали.

Одним словом, жизнь предоставляла им неоднократную возможность познакомиться, но они выбрали ту, что случилась неделю назад.

— Да… Странная все-таки штука жизнь… — пробормотала Рита, щурясь от солнечных бликов, пробивающих острые листья лозинок насквозь. — Ходили по одной и той же улице. Покупали хлеб в одной булочной и думать не думали, что будем вместе отдыхать, к примеру.

— Ага, — лениво подхватила Ванда, прикрывая глаза ресницами, вино делало свое дело, ее потянуло в сон. — И что наши мужчины окажутся повязанными одним прошлым.

Ах, вот так вот, да?! И что, интересно, у них за общее прошлое, которым они повязаны? Про Кораблева, к примеру, она еще сегодня утром думала как о человеке без прошлого. Если в его жизни имелись друзья, возлюбленные, а то и просто люди, с которыми он пересекался, где подтверждение этому? Не могло все это пройти мимо, не оставив хоть какого-то следа. Хотя бы в виде крохотного фотографического снимка.., хотя снимок был.., с Зиной.

— Николаша ему был очень обязан, — продолжала между тем Ванда, с трудом ворочая языком. — Кораблев очень хороший адвокат. Он неоднократно вытаскивал мужа из всякого дерьма. Николаша, он был мастером попадать в истории. А Кораблев был мастером его оттуда вытаскивать.

— Был? — осторожно вставила Рита, мгновенно насторожившись.

— Ну.., да.., был… — Ванда протяжно зевнула, прикрываясь липкой от грушевого сока ладошкой. — Сейчас он стал совсем другим.

— Каким?! — Рита повернулась на бок, приподнялась на локте и уставилась на Ванду, готовую вот-вот задремать.

Она не даст ей спать. Ни за что не даст. Все так удачно подкатилось к тому, ради чего она здесь. Еще один крохотный толчок — и она, возможно, получит ответ на свой вопрос. На тот, что не давал покоя ей всю минувшую ночь.

— Правильным! — сонно фыркнула Ванда, переворачиваясь на живот и уютно устраиваясь щекой на сложенных ковшиком ладонях. — Раньше Кораблев был до мозга костей прагматичным, даже алчным, я бы сказала. Единственной целью для него было — разбогатеть! Он за все дела хватался, из Интернета не вылезал. Все искал, все вынюхивал, забирался в такие дебри, в которые нормальный человек никогда не сунется.

— Например?

Пока все было впустую, ни одно из воспоминаний Ванды не затронуло того, что Рита надеялась, затронет.

— Ну… Мог взяться за какое-нибудь безнадежное гнилое дело, как защита преступника. Мог защищать насильника малолетних, к примеру. Тьфу, гадость какая. А когда за шашлыками Николаша ему об этом напомнил, так оскорбился! Не было, говорит, такого. Только кому он по ушам-то ездит?!

Он и Николашу моего не раз отмазывал… Как адвокату, ему, конечно, равных нет. Но жаден до денег, жуть!!! — Ванда затихла, сонно засопев через минуту.

Уснула…

Рита снова перевернулась на спину и уставилась в мерцающее сквозь листву ослепительной голубизной небо.

Упоминание об алчности и беспринципности Кораблева Эдуарда ей не понравилось. Ей он таким не показался, как раз наоборот. Но… Николаше-то виднее, он был его другом. Они делили на двоих одну женщину. Вместе попадали в неприятные ситуации.

Вернее, один попадал, а второй его оттуда вытаскивал. Общее прошлое, общие воспоминания, общее недовольство друг другом…

Все впустую. Ни одного благоприятного момента для развития ее теории. Кораблев, скорее всего, тот, за кого себя выдает. Но как быть с Зиной?! Она никак не укладывалась в схему. Ни ее появление, ни поведение, ни последующая смерть. И еще эта дурацкая фотография, на которой они якобы запечатлены вместе. И снимок этот вроде был сделан год назад.

Все казалось нелепым и порождало массу вопросов.

Один, к примеру, самый логичный: зачем Зине было вешаться на шею адвокату, живущему на случайные гонорары и в самой обычной двухкомнатной квартире? Из этой квартиры вон даже Пироговы съехали, чего же тогда?.. Хотя, если не сбрасывать со счетов алчность Кораблева, надежда на то, что он когда-нибудь разбогатеет, все же оставалась. Нет, глупо. Такие девушки, как Зина, ждать не привыкли. Они знают, чего хотят от жизни. Им нужно все и сразу.

— Послушай, Рита. — Ванда вдруг резко села, расправила плечи, по-кошачьи выгнула спину и с интересом посмотрела в ее сторону. Сна как не бывало, будто и не она боролась с дремотой последние десять минут. — А ты чего приехала-то так вот вдруг?

Охранник мгновенно сделал стойку. Только что сидел, опершись о ствол лозинки, и неторопливо остругивал прутик, даже глаза его казались полуприкрытыми. И весь вид его внушал леность и неповоротливость. А стоило Ванде сделать несколько резких движений, как он тут же и прутик зашвырнул себе за спину, и на ноги резко поднялся. Похвальный профессионализм.

— Не напрягайся! — фыркнула в его сторону Ванда, даже не удостоив стражника поворотом головы и все свое внимание устремив на примолкнувшую Риту. — Так что, подруга? Что за нужда тебя привела в нашу скромную обитель?

Обитель, допустим, на скромную не тянула даже с большой натяжкой. И стоила порядка нескольких сотен тысяч, подтягивающихся к миллиону.

А если сюда присовокупить пруд, луг и ельник, то понятие о скромности у Ванды было несколько извращенным. Но то были детали, на них Рита не стала заостряться, просто проговорив:

— Зина мертва. — Ванда не ахнула и не закрылась в страхе руками, скорее всего, уже знала. И Рита продолжила говорить:

— Ее нашли поутру со сломанной шеей в нашем подъезде на первом этаже.

— А вы на каком жили? — деловито поинтересовалась Ванда.

— На четвертом.

— Упала?.. Что говорит милиция? — Подозрение в Вандином вопросе было очевидным, то ли она о чем догадывалась, то ли что-то знала, она и сама это уловила, и, чтобы сгладить свою резкость, чуть мягче повторила:

— У милиции-то какая версия?

— Они у вас были! Спросила бы!

Рита тоже приподнялась. Потом и вовсе встала с пледа, постеленного им заботливым охранником.

Отряхнулась, одернула футболку и принялась приглаживать волосы. Ванда наблюдала за ней с любопытством.

— Они считают, что ей помогли, — вдруг обронила Ванда с обворожительной улыбкой и подала Рите руку, чтобы та помогла и ей подняться. — Приезжал тут один, вежливый такой, мягкий, движения такие вкрадчивые, как у рыси… А глаза!.. Глаза, Ритуля, змеиные.

Милевин…

Точно, он был здесь, кто же еще! Все сходится — и про вкрадчивость, и про глаза. Вандино счастье, что не узнала его так близко, как она. Ну, да это не тот случай. Тут мало Николаши, еще и охранник дышит в затылок.

— Все вопросы задавал, — ухмыльнулась, поднявшись на ноги, Ванда прямо Рите в лицо. — Про тебя особенно. Про характер и все, такое…

— А что с моим характером не так? И много вы меня видели, чтобы составить мнение о моем характере! — возмутилась Рита, уже начиная жалеть о том, что приехала. И узнать ничего особенно не узнала, и лишних нервов ей эта поездочка будет стоить.

— Не скажи… Не скажи, Ритуля… — Ванда пошла вокруг нее с грацией развенчанной принцессы: вроде и достоинства навалом, да уж больно помято выглядит. — Твое нежелание быть с нами. Не успела приехать, сразу умчалась на пруд. А зачем? То ли отдохнуть хотела, то ли за Эдиком с Зиной проследить. Они же тоже туда пошли.

— Так я раньше!

— И что? Ты могла знать об их планах. И бегство твое опять же… Зачем сбежала? Эдик расстроился… — Ванда закончила кружить вокруг Риты и встала теперь перед ней, насмешливо смакуя ее огорчение. — А ты ведь трусишь, Ритка?

— Я??? Чего это мне трусить?! С ума сошла! — Рита нагнулась, подняла с земли свою сумочку, отряхнула с нее несуществующий мусор и пробормотала:

— Пора мне уже… Зря я приехала…

— А вот и не зря! А вот и не зря! — вдруг взвизгнула Ванда с радостью и, подхватив опустевшую корзину из-под провизии, закружила с ней между лозинок.

Охранник наблюдал за происходящим с расслабленной снисходительностью. Видимо, подобные взбрыки хозяйки не были для него редкостью. Пускай себе пляшет, пускай сквернословит, лишь бы к людям с некорректными вопросами не лезла. Но Ванда снова полезла.

Накружившись вдоволь, она швырнула корзину охраннику в руки, снова уронила себя на плед и, похлопав по другой половине пледа рядом с собой, позвала:

— Ты не спеши, Рита. Я же не дура совсем, понимаю, зачем ты прикатила в такую даль.

— И зачем же? — Рита приглашение не приняла, оставшись стоять, скованно оглядываясь по сторонам.

А ну как откуда-нибудь с огородов за ними сейчас наблюдает тот самый любопытный дачник. Ему потешно. А ей как-то не очень. Перепады настроения подвыпившей Ванды были непонятны и неприятны. Но выпустить за ворота ее не выпустят, пока Ванда вдоволь не наглумится или не устанет от нее.

— А приехала ты разнюхать, что здесь и как — это раз. Потом тебе хотелось бы узнать, что мы обо всем этом думаем. Так? — Ванда приподняла с полосатой шерстяной ткани взлохмаченную голову, догадливо хмыкнула и снова, как и прежде, не стала дожидаться ответа. — Так, так, можешь не отворачиваться. А еще тебя очень заинтересовала перепалка между Эдиком и Николашей. И в голову тебе пришла совсем уж удивительная вещь. Так? Так…

Не смей отрицать, я тебя, Рита, читаю!

Вот привязалась!

Рита уже трижды прокляла свое спонтанное решение, заставившее ее приехать сюда. И четырежды — знакомство с Кораблевым, потопившем ее в новых знакомствах и нежелательных последствиях от этих знакомств.

Ну, жила она себе раньше — тихо, спокойно, неторопливо — и жила бы так дальше. Ездила бы по выходным к своей сестре на дачу, помогала бы ей по хозяйству, а все больше качалась бы в гамаке, привязанном между двух старых лип. Смотрела бы в небо, сокрытое шатром из листьев, слушала их ласковый шепот и ни о чем бы таком не думала. По воскресеньям бы возвращалась обратно, пила бы на своей кухне собственный растворимый кофе и смотрела бы в свое собственное кухонное окно на городской мост и на машины, по нему летящие. И развлекалась бы все больше тем, что придумывала истории о людях, столкнувшихся с ней по дороге. Не участвовала бы в них. Упаси ее господь! А просто придумывала бы. Тем бы и жила, тем бы и развлекалась.

А вместо этого что?!

А вместо этого она сама стала участницей чудовищной истории, состоящей из темного прошлого ее, теперешнего соседа, убийства ее неожиданной соседки и подозрений ужасного Милевина. Теперь вот еще и Ванда над ней вздумала измываться. Послать бы ее да уйти. Так за спиной верный хозяйский терьер, того и гляди, ей в шею вопьется профессиональным остро отточенным захватом.

— Слушай, Ванда… — ловко копируя ее манеру разговора, произнесла Рита, вдевая руку в маленькие дужки ручек от сумки и пристраивая ее себе под мышкой. — Пойду я, пожалуй. Ты ведь не против?

— Да нет, — та вдруг растерялась. — Ты обиделась, что ли? Не стоило обижаться, Рита. Я же не со зла… Я все больше от скуки.

— Ага. От скуки, стало быть! Ну, ну… А ты пошла бы, поработала, что ли, тогда и скучать не пришлось бы. Ему вон с тобой рядом тоже, наверное, со скуки выть хочется.

Рита кивнула в сторону охранника, поменявшего восьмую позицию на третью из десяти у него имеющихся: то стоял руки в карманах и подпирал ствол лозинки, а теперь встал подбоченясь и начал слегка подрыгивать правой ногой.

Ох, скука смертная!

Так и подмывало Риту послать его куда-нибудь подальше. На стройку, например, или на лесоповал.

А что? С таким портретом лица да разворотом плеч только туда и дорога. А уж там-то разгулу его сил и возможностей найдется применение. И…

«Остановись, Рита! — попросила сама себя Маргарита Жукова. — Не ровен час, начнешь и про него что-нибудь сочинять…»

— А мне вот не до смеха, милая, — Рита снова потискала свою сумку, заставив охранника в очередной раз поменять стойку и насторожиться. — Мне очень хотелось узнать… Но не узнала… Извини за причиненное беспокойство и за то время, что у тебя украла.

— Обиделась! — фыркнула Ванда и, потянулась к бутылке, укатившейся в траву. — Я так и думала, что обидишься! Ну да бог с тобой, обижайся, сколько влезет. А я, пожалуй, выпью. Ты не хочешь? Нет, конечно! Ты же у нас не такая! Ты же у нас.., рыжая… Николаша мгновенно сделал стойку. Только тебя увидел, так сразу и… А странно, да, Рит? Как Эдик с бабами, так они прямо мрут как мухи… То Сонька утопла, а перед этим с Эдиком в ельничке уединялась. То Зинка с ним под лозинками, и бац с лестницы… Какой-то он.., несчастливый, что ли…

И опять эти часы его…

Часы? Какие часы? Что за часы? Помнится, Серафима упоминала о каких-то часах. Что-то проскальзывало такое в разговоре милиционеров, что-то точно всплывало. Кто-то кого-то попросил обратить внимание на часы. И потом… Потом вроде было восклицание на тему, что стоило ли скрывать? Что скрывать, о чем, зачем?..

— Чего не спрашиваешь про часы-то? — Ванда хитро прищурилась поверх фужера с вином и тут же подмигнула ей. — Спроси, спроси! Вижу, что разбирает!

— Ну и что там с часами? — Рита против воли улыбнулась.

Хоть и бестолковой была хозяйка дома, но вреда в ней оказалось не больше, чем в приблудной кошке. И мяучит, и надоедает, так и хочется пинка ей наподдать, а приласкается — уже и жалко.

— Пойдем, я тебя провожу, Ритуль. — Ванда залпом опрокинула в себя бокал вина, закусила сыром, махнула охраннику и пробубнила с набитым ртом:

— Убери тут все и давай в дом. Я провожу гостью.

У бедного малого просто сердце разрывалось при виде удаляющейся спины хозяйки. И ослушаться нельзя — приказано было убрать. И оставлять ее одну тоже невозможно. Его предшественник на полчаса оставил Софью, и что из этого получилось?!

Хорошо хоть, что дамы удалялись в противоположную от пруда сторону, иначе просто беда…

Ванда шла за Ритой след в след, обрывала макушки мохнатой травы и то и дело восклицала с глупым хихиканьем:

— Петушок, курочка, цыпленок?!

Рита предпочитала не отвечать. Пускай себе дурачится. Может, и правда от скуки. Посиди в таком мавзолее в одиночестве! Один день похож на другой, одна ночь на другую. Каждый шаг контролируется либо мужем, либо охранником. Она бы лично так не смогла. Лучше уж она остаток жизни посвятит пустому созерцанию городского моста под кружку обжигающего растворимого кофе, но только не станет жить так, как живет Ванда.

Они обогнули угол дома, прошли бетонной дорожкой до дачных ворот и остановились. Ванда смотрела на Риту. Рита на Ванду. Обе молчали.

— А ты хорошая, наверное, — вдруг обронила хозяйка и даже погладила Риту по щеке. — И чую, попала в скверную историю. Хочешь бесплатный совет?

— Давай.

Краем глаза она уловила, как из-за угла вывернул Запыхавшийся охранник. В одной руке он тащил корзину с остатками провизии, через другую у него был перекинут полосатый шерстяной плед.

Молодец! Службу знает. Вот с кем бы пообщаться. Наверняка что-то видел или слышал. Да разве скажет…

— Брось все, уезжай, — проговорила Ванда, не отводя от нее глаз. — Не по зубам тебе во всем этом разобраться. Тебе! Одной!.. Ни за что не справишься. Только живот надорвешь или.., сядешь. Тот следопыт, что мурлыкал тут вокруг Николаши моего, непрозрачно дал понять, что ему, в принципе, все ясно, остались детали. Думаешь, поморщится на тебя это дело повесить? Три ха-ха! Вместе отдыхали, вместе пили, одного мужика не поделили! Чего еще нужно?.. Уезжай… Есть к кому?

— Ванда… — Рита опустила глаза на носы своих кроссовок.

Та часть, что не была скрыта штанинами джинсов, выглядела неважно. Кожа потрескалась. Подошва в некоторых местах отошла. О том, чтобы выйти в них из дома в ненастную погоду, не могло быть и речи. Потрепало их время, ничего не скажешь.

Непрактичная все же она!

В этом или в чем-то подобном всегда обвиняла ее бабка. Нету, говорила, в тебе, Ритка, житейской мудрости. Нету и не будет никогда. Наверное, она была права. Что бы сказала, узнав, что Рита все свои сбережения спустила ради сомнительного отдыха с малознакомым мужчиной?

Откладывала, откладывала на мебель. Запросто могла бы в одной из комнат сделать ремонт или хотя бы кроссовки новые купить. А вместо этого? А вместо этого сплошная головная боль да еще мозоли от новых шлепанцев на шпильках…

— Куда я уеду? О чем ты?.. Не хватало еще, чтобы меня во всесоюзный розыск объявили. Ничего…

Разберутся… Ты мне лучше расскажи, что там за история с часами?

— С часами? А черт его знает! — Ванда попыталась наморщить лоб, но у нее ничего не вышло, холеная гладкая кожа совершенно не желала сворачиваться складками. — Николаша что-то такое обронил про смену привычек. Эдик мгновенно нахмурился.

— Каких привычек?! — еле сдерживаясь, чтобы не встряхнуть как следует хозяйку, простонала Рита. — Ты можешь говорить яснее, ну, Ванда же!!!

— Да ладно тебе, чего ты паришься из-за каких-то там часов? Подумаешь, криминал какой! Какая разница, на какой руке у Эдика часы?

— И какая же?! — изумленно вытаращилась на Ванду Рита.

— Вот и я говорю — какая? А Николаша набычился и твердит свое, — и Ванда снова замолчала, не забывая игриво покусывать нижнюю губу. То ли дразнила, то ли издевалась, пойди разберись.

— И???

— Что "и"? Сначала, говорит, Эдька все время часы носил на правой руке, а теперь они у него на левой! Я говорю, какая разница? А он мне: есть разница. Эдька никогда, мол, своим привычкам не изменял. Мог изменять, говорит, только бабам. И тут он замолчал. Он как вспомнит про Эдькиных баб, так сразу бычится… Николаша даже решил, что он тебя умышленно привез. Типа, его подразнить и лишний раз напомнить про Соньку его. Черт его знает…

Хотя Сонька сама, говорят, на Эдика вешалась. Вешалась, будто кошка. А Эдик, типа, в благородство играл, отвергал ее, уговаривал одуматься. Николаша знает об этом, но все равно злится. Кому приятно, что его женщина не соблазненная, а блудливая?!

Эдик долгое время после смерти Соньки отсутствовал. Уехал куда-то. Николаша с ним почти не общался. А тут вдруг заявился и сообщение прислал.

Николаша согласился. Все старался сдерживать себя. Но к часам все равно прицепился. И даже следователю этому сказал. — Ванда махнула рукой куда-то в сторону, надо полагать, в направлении города, где находилось отделение внутренних дел, и где, в свою очередь, денно и нощно нес свою вахту бдительный Милевин. — Только тот не проникся. Говорит, какая разница, и все такое… Как думаешь, Рит, это может иметь значение?..

Насколько подсказывала Маргарите ее наблюдательность, то часы на правой руке чаще других носят левши. Она могла насчитать на своей памяти, как минимум, троих.

Одной из них была преподавательница на ее курсе в институте. Вторым — ее бывший парень, что строчил слева направо левой рукой с такой скоростью и под таким углом, что Рита просто диву давалась и замирала в уголке с благоговейным трепетом, пока он творил. А третьим.., третьим человеком ну никак не был Эдик Кораблев. Третьим человеком была ее сестра Анна. Та с детства рисовала, писала, гладила белье и чистила картошку исключительно левой рукой. И часы она тоже всегда носила на правой.

— Так мне удобнее! — спорила она с бабкой, которая пыталась всячески выкорчевать у нее ее «порок».

— Кораблев левша? — спросила она у Ванды, правда, мало надеясь на успех.

Ванда могла и не знать о пристрастиях человека, который в этом доме до недавнего времени был изгоем. Но Ванда, коль уж собралась изначально ее удивлять, решила, видимо, и закончить на той же самой ноте.

— Левша, а кто же! — воскликнула она с неподдельным изумлением. — А ты разве не знала? Николаша постоянно мне об этом твердил, что Кораблев, мол, оттого и талантлив, как дьявол, потому что левша. И еще примеры всякие мне приводил из истории… А это имеет значение?

А то! Это в корне все меняло, потому что тот человек, что не так давно поселился с ней на одной площадке, никак не мог быть левшой. Ну, просто никак!

Тот Кораблев, которого знала она, ел, пил, обнимал ее, нарезал торт и открывал бутылку с вином только правой, а никакой другой рукой.

Правой!..

Рита так расчувствовалась, что даже поцеловала Ванду на прощание. Поцеловала и пообещала выбраться как-нибудь к ней в гости. И даже если повода не будет, и даже если совсем не то будет настроение. Просто возьмет и приедет. И тогда уж точно захватит с собой купальник, и они станут кататься на лодке и плескаться в их пруду, вода в котором казалась ей черной и густой, будто кисель. А Потом они будут валяться на кисельном берегу. Загорать и мечтать о чем-нибудь несбыточном. Хотя бы о том, чтобы все у всех было хорошо, и совсем не осталось в жизни места ничему плохому.

— Ладно, договорились, — всхлипнула Ванда и погладила Риту по плечу. — Я так и знала, что ты хорошая. Так и знала! А Зинка наверняка сама с лестницы свалилась…

Рита промолчала. Не то чтобы она была уверена в обратном, но представить себе пьяную вдрызг Зину, для чего-то спускающуюся на первый этаж босиком (!) глубокой ночью, ей было очень трудно. Но она не спешила обвинять и Кораблева. — С ним вообще было все неясно.

Любитель женщин и баловень фортуны. Удачливый адвокат, не брезгующий взяться за самое грязное и безнадежное дело. Человек, стремящийся любым способом нажить себе состояние. Все вроде так, но…

Зачем он вернулся? Купил себе квартиру, послал сообщение бывшему другу, зачем? Напросился в гости, взяв с собой сразу двух женщин, одна из которых походила на покойную жену его друга, зачем? И зачем все же изменил своим привычкам, самым невероятным образом перестав быть левшой?

Рита медленно шла к шлагбауму, утопая облупившимися носами кроссовок в пыли обочины, и думала, думала, думала.

Фотография, на которой Кораблев с Зиной… На этой фотографии на Кораблеве часы. Что за часы? На которой они руке у того Кораблева с фотографии?

Почему Кораблев всячески отрицал свое знакомство с Зиной? И ей не было смысла лукавить с собой либо подтасовывать факты, но выглядел он при этом искренне изумленным. И при знакомстве с ее покойной соседкой на лице его не дрогнул ни единый мускул. Ни тени узнавания не мелькнуло в его глазах, ни единой. Удивление, восхищение, это да.

Кто же он тогда?! Кораблев или кто-то другой?!

— Эй! — закричал кто-то сзади. — Эй! Стой!

Рита испуганно отпрыгнула с обочины в кусты.

Мало ли кому вздумалось полихачить, лучше уж она обдерет локти об острые ветки, чем ее распнут колеса чужого грузовика.

Грузовика никакого не было. На дороге стоял все тот же Николашин охранник и, придерживая у левой стороны груди руку, с шумом дышал.

— Ну, ты даешь! Еле догнал! — проговорил он, отдышавшись.

— А что такое? — Рита с подозрением уставилась на парня.

Кто знает, какую форму приобрело на этот раз его профессиональное рвение. Может, по делу. А может, заподозрил ее в краже двух виноградин и грушевого огрызка. Но ясно было, что догонял он ее не просто так.

— Тебя как вообще звать-то? — запросто обратился он к ней, когда подошел вразвалочку чуть ближе.

— Рита, — представилась она и сунула ему ладошку лодочкой.

— Стас, — он осторожно пожал ей руку. — Тут такое дело, Рита… Я тут подумал… Ты нормальная девчонка… Я ненароком слышал ваш разговор…

— Это твоя работа, — перебила его Тита. Парень очень осторожно подбирал слова, видимо, его стесняла собственная осведомленность. — Ты обязан знать, как и чем живут твои хозяева. Кстати, а что Ванда?

— Она принимает ванну. Это часа на полтора.

Вот я за тобой и побежал, — запросто пояснил он.

— И зачем ты за мной побежал, Стас? — Парень смотрел на нее очень проникновенно, и ей даже начало казаться, что вот сейчас он пригласит ее на свидание.

Стас не пригласил. Он, продолжая все так же проникновенно на нее таращиться, сказал ей такое, от чего у Риты мгновенно пересохло в горле.

— Как??? Как ты говоришь, она его называла???

— Ромочкой, а что? — Стас немного помолчал, предоставляя ей тем самым прекрасную возможность выдохнуть остановившийся в пути воздух, и для убедительности еще раз повторил:

— Ромочкой… Сам слышал. Все уже спали. Я вокруг дома обходил. А девка эта, — тут Стас с чувством сплюнул себе под ноги, едва не попав на облупившиеся носы ее кроссовок, правда, к настоящему моменту очень удачно загримированных пылью обочины. — Девка эта полезла к нему в комнату. Комната на первом этаже. Окно раскрыто. Сама понимаешь…

Она понимала. Это было его работой и еще чуть-чуть простым человеческим любопытством. Почему не послушать, раз интересно, раз завораживает!

— Так вот, она говорит, Ромочка, прекрати, типа, выделываться, — продолжал рассказывать Стас, дождавшись Ритиного одобрительного кивка. — Поиграли, типа, и хватит. Она, мол, измучилась, устала от неизвестности и все такое…

— А он?! — В груди у Риты пекло и переворачивалось, в голове ухало и стучало, как было однажды с похмелья в тот единственный раз, когда она выпила лишнего. — Он-то что?

— А он в порядке. Говорит, Зиночка, вы пьяны и с чего-то принимаете меня за другого. Обозналась, типа. А она упирается и из комнаты не уходит. Он тогда ее от себя выставил.

— И что дальше?

— А ничего. — Стас пожал плечами, переминаясь с ноги на ногу. — Эдик заперся изнутри. Я пошел в обход. На следующий день я сменился. Но, по слухам, все было прилично. Все остались довольны друг другом.

Здесь он, конечно, соврал.

— Понятно… Слушай… А почему ты все это мне рассказываешь? Ванда не могла тебя послать.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что ты не стал бы рассказывать своей хозяйке о том, что подслушиваешь под окнами. Так?

— Догадливая, — Стас ухмыльнулся с непонятным смешанным чувством уважения к этой рыжей и досады на самого себя. — Просто слышал.., случайно, что именно расспрашивал о тебе тот скользкий мент. Понял, что ты приехала не просто так. Решил помочь. А что, нельзя?

— Почему, можно! Ты и помог! Спасибо тебе, Стас, — с чувством поблагодарила его Рита, на прощание пожав его широкую крепкую ладонь. — Пока…

И она ушла, утопая кроссовками в нагретой солнцем пыли.

Приятная девчонка, думал Стас, глядя ей вслед.

Запуталась только. Запуталась, и еще попала туда, куда попадать не должна была.

Это он сразу понял, как только впустил в ворота того доброго малого со змеиным взглядом.

По ее душу, решил тогда Стас и не ошибся. Следователь только тем и был занят, что склонял его хозяина к мысли о явной неприязни Маргариты к погибшей Зинаиде. Николаша барахтался в словах, пытался отрицать, но было видно, что милицейская близость его пугает и коробит. Еще живы были в памяти воспоминания о том, как трепали его органы за смерть Софьи. И постепенно, слово за слово этот Милевин подвел Николашу к мысли, будто бы Рита публично угрожала своей сопернице. Николаша вроде бы и не согласился, но и отрицать не стал. Промямлил что-то на прощание о часах, и только. Но Стас знал, что его вялая реплика была оставлена этим скользким Милевиным без внимания.

Слизняк, подумал он тогда о хозяине. Слизняк и тряпка!

Потому и хотела уйти от него Соня, что знала цену его трусливой душе. Не отпускал. Просил, умолял, даже плакал и еще угрожал. Не отпускал… Тогда она ушла от него совсем по-другому. Ушла туда, откуда дороги к нему назад не было…

Это все рассказал Стасу его предшественник.

И плевался долго потом на предмет подлой вялости своего бывшего хозяина. Стас слушал и молчал, но внутренне протестовал и не соглашался. Деньги платят приличные. Работа не пыльная. Да и тихо тут.

Не стреляют и ночами не бомбят. Чего не работать?!

Тот не сумел, он сумеет.

Он не знал тогда, как трудно смотреть на все это хозяйское дерьмо и делать вид, что ты ничего не видишь и не замечаешь. Да и опять же не стал бы он так париться из-за неврастеничной Ванды с ее вечными капризами и перепадами в настроении. Как хотят!..

А вот девчонку жалко. Неплохая девчонка, неиспорченная. Рыженькая такая, кожа белая, почти прозрачная. Он в горах камень такой видел. Когда в засаде полдня лежали, прижавшись мордами к острым скалам, тогда он его и заприметил. Солнце с ним играло еще, то розовым высветит, то почти прозрачным сделает. Точь-в-точь как с ее кожей. Когда она сегодня рядом с Вандой лежала на пледе, он наблюдал. Все так же было. Так же, как тогда в горах…

Жалко девчонку. Заклюют ведь. Вывернуться она не сумеет ни за что.

Зинку эту укокошили, как пить дать. Милевин ясно дал понять, что в несчастный случай не верит никто. Характер повреждений свидетельствует, якобы положение тела и все такое… И все намекал и намекал на рыженькую. Знал бы он обо всем, не лез бы со своими подозрениями. А ведь Николаша знал и снова промолчал. Он ведь тоже слышал, как Зинка гостя Ромой называла. Только не под окном он стоял, а под дверью. Слышал и Ванде об этом рассказал. А Ванда ему быстро рот заткнула. Не лезь, говорит, не твоего ума дело. Николаша и заткнулся.

Хотя все слышал. И имя слышал чужое, и про фотографию опять же, и то, как ответил Зине этот Эдик-самозванец.

Слышал и промолчал. А ему — Стасу — что остается? Молчит хозяин, молчит и его пес. И так лишнего себе позволил, догнав ее. Может, хоть этим сумеет ей помочь, а? Может, выкрутится? Жалко же девчонку-то…

Глава 12

Еще с площадки Рита услышала, как в квартире захлебывается трелью телефон. Выхватила ключи из сумки. Как всегда бывает, когда спешишь, лишь с третьей попытки отомкнула дверь и, не разуваясь, помчалась в гостиную.

Звонила Анька.

— Что за дела, сестра?! — рявкнула та ей прямо в ухо и тут же засопела.

Подобное сопение всегда подразумевало скорые слезы, поэтому Рита поспешила:

— Чего ты, Нюра? Ну, чего ты?

— Почему не на работе? Почему мне не позвонила и не предупредила? Что с тобой снова? И что там у вас стряслось в подъезде? Звонила мне, зубы заговаривала, про Серафиму выспрашивала… Бессовестная! Смерти моей хочешь?! — И сестра, как и положено, разрыдалась, не забывая чередовать всхлипывания. — Все прыгаешь!.. Все скачешь!.. То по балконам соседским!.. То еще непонятно где!.. Где была полдня, отвечай!

— Гуляла, — лаконично ответствовала Рита, падая на бабкин скрипучий диван и в изнеможении вытягивая ноги.

Устала она, слов нет. От самого дачного шлагбаума до трассы ей пришлось идти пешком. Ни одной машины, трактора и подводы в нужную ей сторону. Да и вообще ни в какую. Полная тишина. Она и оврагом в одиночестве прошлась, и перелеском.

Все оглядывалась да головой крутила, а ну как кто сподобится подвезти, ан, нет… Не ее был день. И даже на трассе ей не особенно повезло. Ждать попутного транспорта пришлось полтора часа. Мест свободных в автобусе, разумеется, не оказалось. Рита приткнулась на задней площадке и всю дорогу молила бога, чтобы чихающий и фыркающий через километр автобус, не дай бог, совсем не заглох. Одно утешало: съездила не зря.

Так надеялась, вернувшись, принять душ. Усесться у любимого окна с громадной кружкой своего любимого кофе, поглазеть на мост и, конечно же, подумать. И про то, почему у Кораблева часы сместились с правой руки на левую. И про то, почему Эдик неожиданно стал зваться Ромой. Ну и, соответственно, про фотографию…

Ах, как ей хотелось бы на нее взглянуть! Как хотелось бы! Но нет… Она скорее умрет, чем обратится за помощью к Милевину. Скорее умрет…

— Где гуляла?! С кем гуляла?! Не молчи, слышишь, Ритка?! Какого черта ты взяла отпуск?!

— Он мне давно положен. — Рита подтянула к себе подушку-думку с вышитым бабкой огромным пионом и подложила ее под спину. Анькин рев может затянуться, надо постараться извлечь из этого хоть какую-то пользу, отдохнуть и расслабиться, к примеру. — Я три года не была в отпуске, если ты не забыла.

— Не забыла! Тогда почему, вместо того чтобы уехать куда-нибудь, ты шляешься неизвестно где?!

— Почему неизвестно! Известно. — Рита вяло протестовала, все еще продолжая мечтать об огромной кружке кофе с молоком. И еще о сдобном печенье, что успела прихватить в киоске за углом. — Я гуляла по магазинам.

— Полдня?! И ты думаешь, я тебе поверю?! Тогда что у нас в доме делал этот хлыщ?!

— Это который?

Она поняла сразу, о ком вопит ее сестра, но искренне надеялась на то, что ошибается. Ну не мог же он так скоро опутать ее своей липкой паутиной!

Оказалось, мог. Еще как мог!

Мало того, что он заявился на дачу к ее сестре, перепугав ту до беспамятства одним своим появлением. Так наверняка наговорил ей про нее всяких гадостей. Не стала бы без причины рыдать ее Анька. Хотя… Хотя бывало по-разному.

— Милевин Валентин Михайлович, — буквально выплюнула ее сестра ненавистное для Риты имя. — Сначала представился твоим другом, потом кем следует. И наговорил такого…

— Какого? — Рита в изнеможении прикрыла глаза, стараясь представить Аньку, выплясывающую сейчас с трубкой по нагретым солнцем половицам террасы.

— Какого.., какого, — чуть сбавила сестра обороты и затихла ненадолго. — А черт его знает, чего он вообще хотел. Нам с Адиком вообще показалось, что он тебя ищет. Выглядел он как-то…

— Как?

— Как влюбленный отвергнутый дурак, вот как!

Глаза бегают, рот кривится. Все про твоих возможных ухажеров нам вопросы задавал. А Адик сдуру как ляпнет, что у тебя никого и никогда отродясь не было. Что мы давно были бы рады тебя замуж спровадить…

— Идиот! — скрипнула зубами Рита, тут же поклявшись самой себе никогда больше не прикрывать зятя перед сестрой.

Ни за что и никогда! Пускай сам выкручивается, как хочет, и пустые четвертинки сам пускай в мусорные баки из гаража таскает. Гад, да и только! Никогда не знаешь, с какого боку ждать предательства…

— Вот, вот! А этот твой Милевин обрадовался.

Для чего-то начал нам о своих достижениях рассказывать, про зарплату обмолвился. Слушай, словно свататься приехал… Адик потом все же не выдержал и на радостях у него спросил, ты говорит, парень, зачем приезжал-то? Ну, шарахнулась с лестницы Риткина соседка, ей-то что с того? Чего, мол, ты к нам-то… Знаешь, что ответил этот твой Милевин?

Анькин голос заметно подобрел, гневного рокота в нем поубавилось и даже проскользнула запретная надежда. Не разбирай Риту любопытство, точно бросила бы трубку. Но любопытство все же победило, приходилось терпеть.

— Что же ответил мой Милевин? — делая ударение на местоимении, со смешанным чувством обиды и злости поинтересовалась Рита.

— Что, говорит, предостеречь хочу эту дурочку.

Это он про тебя!

— Ага. Я поняла.

— Чтобы она глупостей ненароком не натворила, или что-то в этом роде. И еще от ненужных знакомств с новыми соседями предостерегал, кажется.

Это он, наверное, о твоем парне из мечты? Правильно я поняла? — Анькин голос сделался совершенно невыносимым, еще слово, и Рита ее пошлет непременно. Сестра вовремя опомнилась и, ненадолго заткнувшись, все же спросила:

— Кстати, а где он?

— Кто? Парень из мечты?

— Ага… — Анька снова засопела, но теперь без слез и виновато.

— Парня нет, Нюра. Нет, как и не бывало. — Рите вдруг сделалось грустно.

Только стоило ей озвучить до сей поры не оформившиеся мысли, как на нее навалилась такая тоска, что впору было биться головой о стену.

Анька прочувствовала это мгновенно.

— Что, все так плохо, Рит?! — ахнула она, попутно на кого-то успев цыкнуть. — А где же он?!

— Уехал, наверное. Разве я знаю! — Глаза тут же защипало, и Рите пришлось крепко зажмуриться, чтобы по примеру старшей сестры не разреветься. — Через день после происшествия и уехал. А может…

— Что?!

— Может, и его, как Зину, кто-нибудь… Я уже не знаю, что и думать! — плаксиво пожаловалась Рита. — Ждала, ждала…

— В квартиру-то хоть не додумалась снова залезть? — спросила Анька, готовая подозревать ее в чем угодно.

— Нет, не додумалась. Ну и слазила бы, толку-то!..

— А где хоть была сегодня, скажи, а? Ладно, не вредничай, скажи. Я же сестра тебе… — принялась она канючить, попутно успев напомнить не только об их родственных отношениях, но и об обязательном и беспрекословном Ритином послушании, в котором она клялась и божилась умирающей бабке. — Ну, Ри-ита-а!

— Да на дачу я ездила к другу его. Думала, может, он там, — бессовестно соврала она сестре.

— Нету?

— Не-а. И не приезжал… Ладно, Анют, твой звонок меня застал на лестничной клетке. Я даже кроссовок не успела снять. В душ хочу и еще кофе.

— Дома будешь? — чуть строже поинтересовалась сестра.

— Да… Думаю, да… Может, Пироговых навещу.

Напомни-ка мне их адрес, Ань. — Рита повторила вслух продиктованные Анной улицу, номер дома и номер квартиры Пироговых, пообещала отзвонить, как вернется, и с легким сердцем простилась.

Одним рывком сорвалась с дивана. Швырнула кроссовки в угол у входной двери и, захватив из скрипучего старого шкафа смену белья, помчалась в ванную.

Она мылась бесконечно долго. Чередовала воду, без конца намыливала волосы и снова смывала. Терла себя жесткой мочалкой, до красноты растиралась полотенцем и, закутываясь в байковый халат в цветочек, упорно отворачивалась от зеркала.

Желания смотреть на свою разомлевшую раскрасневшуюся физиономию у нее не было. Начнет снова к себе придираться, критиковать, потом голову поднимут ее на время задремавшие комплексы.

Ни к чему это все теперь! Ей нужно быть предельно собранной и хотя бы на время полюбить себя. Себя и свою сообразительность, заставившую ее проделать такой долгий путь этим днем.

Следующими, кого она собиралась навестить сегодня, были Пироговы. Рита с чего-то вздохнула, вспомнив про Серегу.

И тут же взгляд ее совершенно случайно наткнулся на саму себя в зеркале. Наткнулся и замер на какое-то время.

Черт возьми! А она… Она не противная даже совсем, а, может, даже и хорошенькая. Нужно только немного задержать на ней взгляд и попытаться рассмотреть.

Ну нет в ней броской карамельной сладости губ, щек и глаз.

Обычные они у нее. Обычные, как у всех. Губы как губы. В меру полноватые, в меру яркие, но не блеклые, нет. Скулы высокие, а это сейчас, говорят, считается сексуальным. Глаза… Слышала, что подобный цвет даже моден. И многим приходится тратиться на линзы, добиваясь нужного оттенка. И кожа у нее свежая, правда, белая очень…

Рита вздохнула.

Рассмотреть ее удалось одному лишь Сереге Пирогову. Больше никто не удосужился скрасить ее одиночество. Ах, да! Милевин еще рвется на роль претендента. Но тут скорее корыстный интерес, нежели что-то другое.

А что касается Эдика Кораблева, то тут Рита просто терялась в догадках.

Почему он предпочел Зине ее? Отвергнуть такую красоту ради сомнительной привлекательности, которую надо еще постараться рассмотреть! Не верю, хотелось ей крикнуть. Было тут что-то… Да и нет его — Кораблева-то — исчез. Исчез, словно его и не бывало ни в ее жизни, ни вообще нигде…

* * *

К дому Пироговых Рита подъехала на такси.

Выбралась из машины, вытащила с заднего сиденья огромную коробку с тортом и букетик гвоздик для мамы Сережи, расплатилась с водителем и, старательно выверяя каждый шаг, двинулась к среднему подъезду. Там, по словам сестры, и жили Пироговы.

И кажется… Кажется, Серегина голова только что маячила на балконе шестого этажа.

Ошиблась Анька! Не на восьмом, на шестом жили теперь Пироговы. И Серега точно торчал сейчас на балконе и, кажется, увидел ее. Точно увидел и рукой ей помахал. Вот ведь… Так надеялась, что его не будет дома! Надеялась на встречу с его мамой, ну, можно и с папой, но вот встречи с Серегой опасалась. Она уже успела придумать для него историю со счастливым финалом и милыми семейными выходными на даче у самовара, так что не нужна была им лишняя встреча. Ни ей, ни ему!..

Серега продолжал торчать на балконе, сильно свесившись через перила. Он уже перестал размахивать руками, а просто смотрел на то, как Рита семенит по их двору.

Семенила, семенила! Именно семенила, а ни как-нибудь. Хоть и старалась идти ровнее, как бы от бедра, ничего не получилось. Тонкие каблуки новых шлепанцев вязли в свежем асфальте, который успело подтопить завалившееся только что за дом солнце. Коробка с тортом оттягивала руку, угораздило же купить двухкилограммовое угощение. Сумка ерзала по плечу и то и дело сползала на локоть. Волосы тут же прилипли к вспотевшей шее. И ее новая блузка пошла на груди непривлекательными складками.

Рита разнервничалась. Все получалось не так.

Раз в жизни захотелось поважничать, и тут провал.

К подъездной двери она подошла с изляпанными в смоле каблуками, в задравшейся на животе блузке, и красным от злости лицом. А тут еще на подъезде домофон обнаружился. Повертев в одной руке коробку с тортом, а в другой букет гвоздик, она было совсем уже собралась уйти в обратном направлении, как в домофоне что-то пискнуло, щелкнуло, тяжелая железная дверь распахнулась, и на пороге выросла громадная фигура Пирогова-сына.

— Ритка! Привет! — восторженно выдохнул Серега и потянулся к коробке с тортом. — Давай помогу.

Она беспрекословно подчинилась, молча кивнула на приветствие и вошла следом за Серегой в подъезд. Дверь за ними тут же замкнулась, и они очутились в полнейшей темноте.

— Осторожнее, — предостерег ее бывший сосед и подставил согнутую в локте руку. — Держись, Ритка, а то упадешь еще на своих каблучках.

Рассмотрел! Ишь, какой глазастый! Наверное, и походку ее семенящую рассмотрел, и то, как блузка ерзала по ней, и как коробка била по коленкам, и как она пот со лба вытирала, занавесившись гвоздиками.

Ну и ладно! Ну и пускай! Сам-то ненамного лучше выглядит. Все такой же…

Растянутые спортивные штаны с огромными пузырями на коленках. Резиновые шлепанцы. Футболка с обтрепанным нижним краем. Стрижка, правда, сменилась. Раньше Серега волосы носил длиннее и зачесывал их назад. Теперь зачесывать было нечего. Темно-русый ежик, о который, казалось, руку уколешь, если коснешься. Во всем остальном Серега остался прежним. И голубые глаза смотрели по-прежнему: насмешливо и понимающе. Будто знает он о тебе что-то такое, о чем ты и сама не догадываешься. И губы все так же покусывает, то ли ухмылку пытается скрыть, то ли нервничает, пойди разберись. Она лично всегда терялась, когда он так делал. И даже трехдневная щетина была на месте.

С бритьем у Сереги всегда была проблема. Брился от смены к смене. И орал потом на весь этаж, прижигая порезы одеколоном…

— Изменился? — спросил он вдруг, когда лифт остановился на их шестом этаже.

— Да нет… — Рите сделалось неловко от того, что он заметил, как она его рассматривала. — Все такой же, стрижка только вот…

— Жара. Лето. Решил, что так лучше. — Серега подошел к двери и толкнул ее плечом. — Не знал, что ты приедешь, побрился бы.

— Да ладно, я не забыла, как ты не любишь бриться, — ухмыльнулась Рита ему в спину и зашла в их новый дом.

Там было здорово, в новом доме Пироговых. Просторно, чисто, уютно и, как всегда, пахло чем-то вкусным.

— А родители у нас где? — вопросительно уставилась она на Серегу, пройдясь по всем комнатам.

— На даче сейчас живут. Лето же… — пробормотал он почти виновато и отвернулся к газовой плите, колдуя над чайником и сковородкой. — Рит, ты омлет будешь? Как раньше, с сыром и помидорами?

— Омлет?..

Иногда Серега готовил им на двоих омлет. Он у него получался пышным, ни за что не опадал в сковородке даже через десять минут и прямо дышал, когда Рита нанизывала на вилку рыхлые маслянистые кусочки. Омлет она захотела, и даже вызвалась нарезать помидоров, и приготовила потом салат из капусты и огурцов. Получился! Серега похвалил и съел почти все. Потом они стали пить чай, поглядывая друг на друга поверх пузатых чашек в голубенький цветочек. Пили чай, не забывая загадочно улыбаться друг другу.

— Как дела, Рит? Как живешь? — Серега глянул на нее исподлобья и варварски вонзил чайную ложечку в аккуратную розочку на торте. — Не ожидал тебя увидеть, если честно.

— А рад был увидеть? — зачем-то спросила Рита и тут же пожалела об этом.

Не за тем же пришла! Зачем было ворошить прошлое?! Тем более, что видела надпись на обоях в его бывшей спальне. В теперешней ковров на стенах не было, и надписей не было, но спрашивать все равно не стоило. Это оказалась, по сути, провокация…

Серега ей прямо так и сказал. Выбросил свою огромную ручищу через стол, поймал ее за затылок и, подтянув к себе, прошептал со свистом:

— Провоцируешь, Ритка?!

— П-почему сразу провоцирую?! — Ей ничуть не сделалось страшно, она никогда его не боялась; неудобно было и немного неловко: шея до сих пор была влажной от пота. — Почему сразу провоцирую, Сережа? Спросить нельзя? Может, я тебе в тягость, может, ты ждешь кого и все такое…

— Все такое?! Все такое, твою мать… — Он как-то странно невесело рассмеялся, замотал лобастой головой и отвел от нее потемневшие глаза. — Все такое… Вот всегда у тебя так!..

— Как? — Шею под его сильными пальцами начало слегка пощипывать, то ли от напряжения, то ли действительно от пота.

Отпустил бы уж, что ли! И отпускать не отпускает, и глядеть на нее не глядит. Что-то, видно, опять не так у нее вышло с придуманной про Серегу историей. Что-то не так…

— Ты чего вообще пришла, а?! Чего вдруг пришла, Ритка?! Интересно стало, не загнулся ли я тут без тебя, так?! Или еще какая причина тебя сюда пригнала?! На каблуках она теперь, понимаешь!..

Ты ходить-то на них совсем не умеешь, Ритка! Зачем же они тебе?! Ни за что не поверю, что для меня так вырядилась! Не поверю никогда!..

Руки с ее шеи Серега так и не убрал, но не это было самым страшным. Самое страшное началось минутой позже, когда Серега одним рывком поднял себя из-за стола и следующим выдернул из-за него же и Риту. Просто выдернул со стула с мягкой спинкой, как морковку из земли. Поставил на ноги и тут же прижал к себе. Да с такой силой, что у нее мгновенно перехватило дыхание. Так, кажется, в романтическом контексте именуется кислородная недостаточность. И это самое дыхание перехватил ей Серега. Он тискал ее с таким остервенением, что перед глазами у нее поплыли оранжевые круги.

— Сережа!!! Сережа же!!! — прохрипела она, не чувствуя ничего, кроме дикого желания наполнить легкие огромным количеством воздуха. — Я сейчас задохнусь!!!

— Мне давно уже нечем дышать! — прорычал он сдавленно ей куда-то в шею, но хватку чуть ослабил.

— Ну, задуши и меня тогда, дурак! — пискнула Рита, часто хватая ртом воздух, бездумно таращась в потолок.

— Знаешь, иногда такие мысли или подобные им меня посещают, — признался Серега, одной рукой прижимая ее к себе за лопатки, а второй пониже поясницы. — Но потом я понимаю, что не увижу тебя тогда никогда, и сразу желание пропадает. Рит, а я ведь люблю тебя, — сказал он просто, как воды попить попросил. — Давно люблю. А ты, идиотка, никогда и ничего не замечала! Все смеялась и смеялась, будто дурочка какая…

Бабка бы сейчас во второй раз умерла, подумала Рита, глазея в белоснежный потолок Пироговых.

А уж в гробу, наверное, устала вертеться.

Не успела из постели одного выпустить, сказала бы, как тут же второму голову кружишь…

Но она же не кружила и ничего такого не делала. У нее и в мыслях не было. Все, что у нее было в мыслях, так это… Кораблев Эдик!

Чертовщина какая…

Как же она теперь подойдет к вопросу о прежнем месте жительства ее теперешнего соседа, когда предыдущий сосед ей о любви своей шепчет?! Он же тогда и впрямь ее задушит. И не станет на белом свете Жуковой Маргариты Николаевны. Она отправится следом за Зиночкой Соколовой, или как там ее…

И уж тогда-то точно у нее узнает, каким образом она ухитрилась погибнуть, если та, конечно же, хоть что-то помнила сквозь густой похмельный туман.

Нет, умирать Рите точно не хотелось. И пускай не было у нее истории про саму себя, такого финала она ни разу не то что себе, никому и никогда не придумывала.

— Сережа! Отпусти меня! — потребовала Рита, отдышавшись. — У меня к тебе дело!..

Он отпустил, правда, не сразу. Но отпустил все же. Оттолкнул ее слегка от себя и тут же ушел в гостиную. Рита поплелась следом минуты через три.

Серега сидел в центре огромного углового дивана, который Пироговы купили уже в новую квартиру, и с остервенением жал на кнопки телевизионного пульта. Картинки на экране мелькали, меняя друг друга, но Сереге это было не важно. Важным было действие. На Риту он больше не смотрел, крепко сомкнув губы и сурово сведя брови на переносице.

Садиться с ним рядом она не стала, заняв одно из кресел напротив. Помолчала. Огляделась, отметив безупречно подобранные к обоям и мебели шторы. Вздохнула при мысли, насколько неприятным может быть для Сереги ее любопытство, и тут же спросила:

— Кто оформлял сделку купли-продажи вашей прежней квартиры?

Он опешил. Видно было, что он ждал чего угодно, но только не такого. Косился на нее минут пять.

Зло косился и непрощающе. Кусал еще минуты две-три губы, вздыхал бесконечно долго, наверное, соображая, зачем ей это нужно, и ответил потом вопросом на вопрос:

— А зачем тебе?

— Сережа, я клянусь, что все объясню тебе. Все расскажу детально, — легкомысленно пообещала Рита и молитвенно сложила руки на груди. — Так кто?

— Ну, я, и что? — Его ладонь прошлась по русому ежику волос и замерла на полпути. — Ага!… Адрес, значит… Я, кажется, понял!

— Что ты понял? — Его взгляд ей совсем не понравился, и она заспешила, засуетилась, затараторила, совершая ошибку за ошибкой. — Ну что ты понял?! Только не надо мне тут сцен ревности, Сережа! Мне просто нужно знать, видел ли ты паспорт Кораблева и еще, возможно, видел место его прежней прописки… Ну, где-то он жил до того, как приехать в наш город… Может, ты видел… Для меня это очень важно, пойми!.. Сережа, ну не надо на меня так смотреть! Ну, пожалуйста!

На этот раз вставал он бесконечно долго. Ну просто как в замедленной съемке поднималась с дивана его громоздкая фигура. Он встал наконец и сделая шаг в ее сторону. Тут же зацепился своим резиновым шлепанцем за край ковра, споткнулся и замер на месте, глядя на нее тяжело и враждебно.

Рита внутренне сжалась. А вдруг и правда сейчас начнет ее душить, что делать-то?! Но Серега и не думал душить Риту, он вдруг, отвернулся от нее и направился к выходу.

Она слышала, как в прихожей он без конца ругается вполголоса. Слышала, как гремит замками входная дверь. Но боялась встать и пойти за ним следом. Потом вдруг все прекратилось. И ругательства его прекратились, и грохот дверной, зато по ногам ощутимо потянуло сквозняком.

Не выдержав, она встала с кресла. Прокралась на цыпочках к двери в гостиную и, стараясь не засветиться, высунула нос из-за притолоки.

Обдуваемый подъездным сквозняком, Пирогов-сын стоял, подбоченясь, у открытой двери в собственную квартиру и смотрел на нее в упор. Смысла дальше прятаться не было, и Рита медленно выдвинулась из-за притолоки.

— Уходи, — обронил он бесцветным голосом и сделал шикарный жест рукой, направленный на лестничную клетку. — И не приходи ко мне больше никогда!

— Но послушай меня… Но Сережа… — залепетала Рита, осторожно приближаясь к нему, отыскивая попутно взглядом свои шлепанцы с просмоленными каблуками. — Ты даже не дал мне объяснить все как следует.

— — Уходи! — Пирогов-сын оставался непреклонным, мало того, что указывал ей на дверь, так теперь еще и пододвинул ей носом своего резинового шлепанца ее обувь. — Обувайся и уматывай, Ритка!

Не буди лихо, пока оно тихо…

Угроза подействовала.

Рита быстро вдела ноги в шлепанцы, с болезненной гримасой ощутив поджившие было мозоли.

Поправила волосы перед зеркалом, снова удивительно себе понравившись. Скосила взгляд на трюмо, где сиротливой охапкой валялись ее гвоздики, и обронила напоследок:

— Не забудь цветы поставить в воду. Это я не тебе принесла, а твоей маме.

— Не забуду, — буркнул Серега ей в спину и с грохотом обрушил о притолоку дверь.

Все! Это был полнейший провал… Как в фильме про Штирлица: «Вы ошиблись адресом, дружище…»

Адресом она, кажется, не ошиблась. И цветочного горшка — сигнала провала — в окне не маячило.

И даже сорок утюгов на подоконник никто не выставил. Но Рита провалила задание, выданное собственноручно самой себе же. Провалила…

Что сейчас?! Куда ей теперь ломиться? Ну, знает она, что Кораблев раньше носил часы на правой руке и никто прежде не звал его Ромой, что с того-то?! Где гарантия, что Ванда и охранник сказали ей правду?! Может, ребята покуражились над ней со скуки. Может такое быть? Да запросто!

Нет, найти город, в котором Кораблев родился и вырос, ей было просто необходимо. Пускай не осталось родственников и родителей, могли оставаться друзья и знакомые, а также знакомые знакомых и так далее. Могла быть и обманутая подружка. А это же просто кладезь информации. Она сумела бы наговорить о нем такого, о чем родная мама не знала.

Только где все это?! В какой географической точке нашей необъятной Родины появился на свет Эдик, в какую школу ходил, у кого списывал и, вообще, где приобретал навыки будущего беспринципного адвоката, любимого женщинами настолько сильно, что они одна за другой падали замертво к его ногам.

Ну.., пускай и не к его ногам, но вне Эдикова присутствия явно чувствовали себя глубоко несчастными. Соня, например…

С Зиной не все было понятно, но тоже дело добром не кончилось…

Да и она сама не способна твердо и гарантированно ответить, что совсем не думает о нем. И можно было сколько угодно потчевать себя выдуманной версией, что будто бы все ее поиски сводятся к тому, чтобы отвести от себя подозрения.

— Вздор!!! Все не так!!! Стала бы она белочкой носиться, если не был бы замешан во всем этом Кораблев!.. Ведь сердце же просто сжимается от страха, стоит подумать, будто с ним случилось что-то ужасное. Где-то же он пропадает!..

Рита остановилась у обочины и, издали приметив мотор, взмахнула рукой. Тащиться на каблуках до автобусной остановки, что была в двух кварталах, оказалось выше ее сил. Не обеднеет, если доедет на такси.

На такси ей ехать не пришлось. Едва не налетев на бордюрный камень, возле нее остановилась «десятка» цвета «Валентина». Она точно знала, что этот цвет носит именно такое название, очень уж оно ей нравилось. Дверца распахнулась, и, перегнувшись через пассажирское сиденье, Милевин безапелляционно заявил:

— Садись.

Она села в машину, даже не успев подумать. Валентин Михайлович снова полез через пассажирское сиденье, проверяя надежность запертой дверцы.

Подергал ее для верности, не преминув коснуться своим плечом Ритиной груди. Удовлетворенно кивнул сам себе и лишь тогда поехал.

— Куда? — коротко поинтересовался он.

— Домой, — Рита решила быть такой же краткой, тут же трусливо увильнула от взгляда его хмурых внимательных глаз и уставилась в окно.

Лето набросилось на город так же внезапно, как набрасываются первые заморозки и весенняя оттепель. Почти целый месяц тепло медленно раскачивалось, плавая от десятиградусной отметки до двадцати двух по Цельсию и обратно. Солнце постоянно ныряло в пухлые, совсем не по-летнему мрачные облака. Дождик, которого с утра люди не ждали, беспечно забывая зонты дома, начинался ближе к обеду. Накрывая город полуденным ливнем, он постепенно сбавлял свой прессинг и принимался сеять мелкой липкой влагой.

— Осень! — восклицали горожане, брезгливо морщась. — Ну просто настоящая осень…

Недели две прогнозы погоды были размытыми и туманными, как само небо над головой. А потом вдруг забрезжила надежда. Агрессивный оранжевый цвет на картах синоптиков покрыл сначала Европу, потом пополз дальше, раскрасив почти все до Владивостока.

Теперь почти каждый с надеждой ждал дождя.

Но солнце и не думало сдавать своих позиций и нещадно жарило уже с семи утра. К полудню асфальт начинал плавиться, мороженое в холодильниках плакать вместе с морозом, а горожане спешили укрыться в прохладных офисах, обдуваемых надрывающимися кондиционерами…

— Где была? — вдруг нарушил тишину Милевин и сердито на нее покосился.

— У меня пока нет подписки о невыезде, — вспыхнула Рита, возвращая ему его взгляд.

— Это не проблема. Хочешь, могу устроить. — Он противно ухмыльнулся, переключил скорости и, минуя поворот к ее дому, проехал дальше по проспекту.

— Это… Это мы куда?!

Рита заволновалась. Противный Милевин мог снова начать к ней приставать. А что?.. Ему ничего не стоит завезти ее за город. Остановить машину в каких-нибудь зарослях и…

— Не стоит так волноваться. — Он снова ухмыльнулся, противно и даже сально как-то.

Почему, интересно, все в этом человеке казалось ей противным: от простого человеческого участия до нормальной, в принципе, улыбки. Противным, приставучим, липким…

— Я не стану тебя насиловать белым днем, — проговорил вдруг Милевин после паузы.

— А когда, темной ночью? — Рита посмотрела на него, как на таракана. — Вы мне неприятны, понимаете?!

— Догадываюсь… — Ни тени смущения или обиды, все ровно, без эмоций совершенно. — Это пройдет.

— Вряд ли.

— Поживем, увидим. — Он вдруг резко взял лево руля, и «десятка» въехала в ворота отделения милиции.

Если Милевин рассчитывал на сногсшибательный эффект, то, расчет его оказался верным. Рита просто остолбенела. Широко раскрыв глаза, она смотрела в окно на арестантов, метущих милицейский двор. На охранников с закатанными по локоть рукавами, которые, покуривая, пасли своих подчиненных. На решетки на пыльных окнах торцевой части здания, и ей до острой боли в туго сжатых зубах захотелось поскулить.

Куда он ее привез? Зачем? Что ему от нее нужно? Она же… Она же ни в чем не виновата! А он… Он специально все подстроил! Он следил за ней! Караулил… Боже, что будет с Анькой и ее семьей?! А Серега!!! Он с ума сойдет от бешенства и стыда. Девушка, которую он любил и продолжает, наверное, любить, преступница!!! Мало того, убийца!!!

— Идем, — сурово потребовал Милевин и зашагал к ступенькам черного входа.

Повторять ей было не особо нужно, но на то, чтобы выбраться из машины, у нее ушло чуть больше времени, чем обычно. И ручка куда-то запропастилась, и открываться затем с чего-то не хотела. И шлепанцы… Эти дурацкие неудобные шлепанцы — ее недавнее приобретение — снова начали ерзать у нее на ногах, садня и без того ноющие мозоли.

— Чего ты там путаешься, Рита?! — вспылил вдруг Валентин Михайлович, по примеру своих коллег заворачивая рукава на клетчатой рубашке; вырядился тоже в такую-то жару… — Иди уже! Мне некогда!

Она выбралась наконец, громко хлопнула дверью, от чего Милевин снова поморщился, и засеменила к ступенькам.

Некогда ему!.. Скажите, пожалуйста, какой занятой человек! А чем, спрашивается, занят?! Тем, что ее пасет денно и нощно? Или к мирным людям в дом врывается и головы им морочит?..

Рита сердито сопела, беззвучно чертыхаясь в спину Милевина, и почти бегом следовала за ним по пятам.

Ну, чего он к ней привязался?! Что ему от нее нужно?! Если он такой профессионал заслуженный, должен был понимать, интуитивно хотя бы, что она не имеет никакого отношения к смерти Зинаиды.

Никакого!..

— Входи, — приказал ей Милевин, отпирая узкую, выкрашенную половой краской дверь. — Входи и присаживайся, я сейчас.

Рита вошла в его рабочий кабинет и огляделась.

Стены, так же как и дверь, безрадостно покрывала та же половая краска. А вот на полу лежал вполне приличный линолеум. Вдоль окна обычный письменный стол. Даже новый, кажется. На столе компьютер. Подставка под ручки. На окнах приличные занавески и решетка. На подоконнике электрический чайник, сахарница, два тонких стакана, в каждом по чайной ложке. Три стула у стены справа.

Рита выбрала средний и села. Одернула юбку на коленях, положила сверху сумку и снова одернула юбку. Потом поправила блузку, потянув ее сзади, и в немом вопросе уставилась на вошедшего только что Милевина.

Тот явно важничал, вваливаясь в кабинет с небольшой папкой под мышкой. На Риту почти не смотрел. Деловито хмурил брови и морщил то и дело лоб. Она решила для себя, что больше с вопросами не полезет. Пускай сам объясняется, коли привез ее сюда.

Милевин занял свое место за столом. Развязал не успевшие засалиться тесемки на папке и бесконечно долго перелистывал несколько вложенных туда листов бумаги. Потом вдруг отложил папку в сторону и, вытащив откуда-то из стола фотографию, хитро глянул на Риту:

— Хочешь взглянуть?

Она сразу поняла, что это за фотография. И взглянуть захотелось тут же, но она решила немного выдержать паузу.

— Зачем вы меня сюда привезли, Валентин Михайлович? — осторожно поинтересовалась она, стараясь глядеть не жалобно, а хоть немного с достоинством. — Взглянуть на фотографию?

— Может быть… Может быть… — Он вальяжно откинулся на жесткую спинку казенного стула. — Слушай, Рита, давай уже на «ты»! Я почти в тебя влюбился, а ты мне все выкаешь! Непорядок же, Рита.

— Почти?! — зло фыркнула она, отворачиваясь; красная от загара шея в вырезе рубахи Милевина ей совсем не понравилась.

— Ладно, не кипятись, — протянул он примирительно, поднялся с места и, шагнув к ней, протянул ей фотографию. — Взгляни. Узнаешь?

Рита взяла в руки снимок.

Цветная фотография девять на двенадцать.

В нижнем правом углу время и дата. Да, все правильно, фотография сделана почти год назад. И запечатлены на ней были счастливая улыбающаяся Зиночка Соколова и Кораблев Эдуард собственной персоной.

Эдик был в белых шортах и такой же белоснежной майке без рукавов. Ощущение создавалось такое, будто Кораблев только что спрыгнул с теннисного корта, хотя снят он на фоне дощатого забора, выкрашенного яркой голубой краской. Зиночка также была вся в белом. На голове у нее сидела кокетливая бейсболка, сдвинутая на затылок. Одной рукой она придерживала козырек. Вторая покоилась на талии Кораблева. Пара выглядела совершенно беспечной, и, уж конечно, факт их знакомства сомнения не вызывал.

— Узнаешь? — снова повторил Милевин, подходя к ней еще ближе и седлая соседний с Ритой стул. — Трудно не узнать, да?

— Часы! — невольно воскликнула Рита.

— Что — часы? — Милевин склонил голову к ее плечу, снова пристально вглядываясь в фотографию.

— Часы у него на левой руке!

— — И что с того? У меня они тоже на левой, — и для пущей убедительности он потряс перед ее носом окольцованным браслетом запястьем. — А, вот они часики! И что?

— И у меня на левой! — Рита тоже потрясла своими часами у него перед глазами. — Потому что мы оба не относимся к левшам! А Кораблев Эдик был левшой и часы всегда носил на правой руке! А у этого мужчины, который похож на него, как две капли воды, часы на левой! Значит…

— Да ничего это не значит! — вскипел мгновенно Милевин, выхватил у нее из рук фотографию и вернулся за свой стол. — Он мог просто менять эти дурацкие часы местами, и все! Ты же не станешь отрицать, что тот мужчина, что на снимке, и тот, что поселился рядом с тобой, и спал, кстати, в твоей постели, один и тот же человек.

— Вот этого я отрицать не стану. Потому что тот Кораблев, что спал со мной, не был левшой. Он нормально орудовал ножом, вилкой и штопором и проделывал все это правой рукой…

— Вот! Вот!!! Человек со снимка и тот, что жил рядом с тобой и… — Милевин опять было хотел напомнить ей о той единственной их ночи с Кораблевым, но потом передумал и закончил совсем по-другому:

— Это один и тот же человек. И он был знаком с погибшей. Кстати, наш эксперт сверил марку часов. Он обратил внимание на дороговизну тех, что носил твой сосед. Так вот, часы одни и те же… На чем я остановился?.. Ах, да! Этот Кораблев был знаком с Зиной задолго до своего здесь появления.

— Знаком-то, может, и был, только… Только это совсем не тот Кораблев. — Рита настырно уставилась на Милевина.

Ну, не нравилось ему то, что она все ломает и путает, а что было делать!

— А какой же, черт возьми??? — заорал вдруг Милевин, и краснота с шеи медленно поползла ему на лицо, делая его еще более непривлекательным.

— Не знаю! И не кричите на меня!.. — возмутилась она, стукнув сумочкой себя по коленкам. — Я не знаю, что за Кораблев был знаком с Зиной и поселился потом со мной рядом, но это совсем не тот Кораблев, которого знал Николаша!

— А это еще кто?! Ах, да, кажется, припоминаю… Это тот самый друг, которого Кораблев неоднократно вытаскивал со скамьи подсудимых?

— Тот самый, тот самый, — закивала Рита, очень жалея о том, что приходится все рассказывать этому неприятному человеку. — Так вот он утверждает, будто Кораблев всегда был левшой, часы свои носил на правой руке, и привычкам своим никогда не изменял, вот!

— Ладно… — Милевин с насупленным видом убрал фотографию в папку, аккуратно перевязал чистенькие бечевочки, для чего-то пододвинул папку к себе поближе и забарабанил по ней пальцами. — Пускай эти чертовы часы поменяли свое место, и что?

— А то, что это не тот Кораблев, и все! — воскликнула Рита, поражаясь его недогадливости; почему же ей-то все сразу стало понятно, ну не все, допустим, а многое.

— А если тот? Может, раздражение у него на правом запястье появилось от браслета, или еще какая причина была. Это же не улика, как ты не понимаешь! — Уверенность в его тоне заметно пошла на убыль, даже смотреть на Риту он стал немного по-другому, без былой озлобленности и надменности. — Он мог и брюки задом наперед надеть, рубашку застегнуть на все пуговицы на спине, и то это не причина подозревать его…

— Ага! А почему же тогда Зина называла его Ромочкой, а?!

Это был ее последний козырь в споре с Милевиным. Она долго не хотела извлекать его на свет божий, да пришлось. Иначе он еще ей кучу разных примеров приведет, лишь бы не копаться в этом деле и не додумывать его до конца и как следует.

— Кем?! — Милевин был сражен. — Кем называла?! Ромочкой?!

— Именно!

— Откуда ты… Ах, да! Ты же ездила на дачу к его другу… И кто слышал?.. — Милевин просто впился в нее взглядом и разозлился, когда Рита вместо ответа неопределенно пожала плечами. — Нет, ну это черт знает что такое! Хочешь, чтобы я закрыл тебя на трое суток?!

Выдать охранника она не могла. Да он и не стал бы повторять свои слова даже для прокурора. Он не говорил ей об этом, но Рита чувствовала, что Стас рта не раскроет. Николаша с Вандой тем более. Как ему, так и ей не очень улыбалось лишний раз общаться с правоохранительными органами. Приходилось Милевину верить ей на слово.

— Как это на слово?! Что ты мелешь?! Мне же нужно занести твои показания в протокол!

— Ничего не нужно. Просто… Просто примите к сведению, что человек, который на фото, и тот, что жил рядом со мной, — не Кораблев.

— А кто??? — взревел Милевин, впившись в край стола пальцами. — Кто же он тогда???

— Хотелось бы мне знать! Слушайте, Валентин Михайлович, тут такое дело… Вы не могли бы раздобыть для меня предыдущий адрес, по которому был прописан Кораблев? — Рита скорчила умоляющую гримасу. — А если их несколько, то…

— Откуда же мне его знать? Я посмотрел его регистрацию теперешнюю, сверил с местом проживания и все. — Он выглядел обескураженным.

— И все?! Но как же так?! Произошло убийство, а вы проявили такую халатность.

— Да ничего я не проявлял, а действовал по закону. Если я буду запоминать все анкетные данные людей, что проходили или проходят по моим делам, то голова у меня будет с бензобак моей машины.

А зачем тебе его адрес? Неужели поедешь? — Он недоверчиво хмыкнул, оставил край стола в покое, вновь перебросившись на папку, без конца теребя ее завязки.

— Может, и поеду. А может, и позвоню, — соврала Рита без зазрения совести. — Только ведь у вас нет ничего, чего тогда…

Милевин молчал минут десять. Потом вдруг суетливо вскочил и почти выбежал из кабинета. Вернулся достаточно быстро, уже с пустыми руками и, без нужды торопя ее, повел обратным путем к своей машине.

Они почти не разговаривали. Рита, как села в машину, сразу уставилась в окно. Милевин сосредоточился на дороге. Без комментариев довез ее до дома, молча кивнул на прощание и тут же начал разворачиваться. И вот тут она вспомнила, о чем хотела его спросить, да так и не спросила, без меры увлекшись тем, чтобы убедить Милевина в своей правоте.

— Что о ней нам известно?.. — переспросил он со значением, выпятил нижнюю губу, что совершенно не красило его, и совсем уж не добавляло значимости. — Запросив сведения по нашим каналам, мы узнали, что дамочка эта охотница за состоянием.

— Как это?! — Рита потрясение захлопала глазами.

— А так! Выискивала жертву, соблазняла. Если получалось, то выходила замуж. Если нет, то просто высасывала из одураченного мужика деньги. Не пойму только, что ей нужно было, от адвокатишки твоего. До сих пор не пойму…

И Милевин уехал, оставив ее на углу дома. Какое-то время Рита еще смотрела вслед его красивой машине, потом удрученно покачала головой на предмет тупости ее хозяина и пошла домой.

Не за адвокатишкой охотилась Зиночка Соколова, или как там ее, хотелось крикнуть Рите в милевинский раскрасневшийся затылок. Без надобности он ей вместе с его блестящими перспективами и видами на жительство в двухкомнатной квартире.

Охотилась она не за Эдиком, а за Ромочкой, фамилия которого осталась неизвестной. И именно с ним она была запечатлена год назад в белых одеждах, и улыбалась призывно ему же, и ручкой нежно за талию обнимала. А Эдик Кораблев…

Кстати, а где же сам Эдик?!

Если тот, что поселился в квартире Пироговых не Эдик, а какой-то там Ромочка, прекрасно владеющий правой рукой и прекрасно умеющий водить людей за нос, то куда же подевался сам Кораблев?! Каким, интересно, образом оказались в руках чужого человека документы Эдика? Кто снабдил этого самозванца легендой Кораблева? Зачем он поперся к его друзьям?..

Нет, как не хочет Серега, но она заставит его рассказать о том, что ему удалось рассмотреть в паспорте Эдика-самозванца. Заставит!..

Заставлять Пирогова-сына не пришлось. В настоящий момент он маячил на ступеньках их подъезда и охотно расточал улыбки пенсионеркам, облепившим скамейки под подъездным козырьком.

В одной руке у него болталась коробка с тортом, в другой он сжимал горсть ночных фиалок. За то время, что она провела в кабинете Милевина, Серега успел побриться и переодеться. Физиономия сплошь пестрела свежими порезами. Спортивные штаны сменились широченными джинсами. Футболке он предпочел рубашку навыпуск в тонкую полоску, а на ногах все те же резиновые шлепанцы. То, что Серега ждет именно ее, Рита не сомневалась. Завидев Жукову, он виновато разулыбался и сделал шаг ей навстречу. Пенсионерки тут же оторвали свои зады от скамейки и в напряжении вытянули морщинистые шеи.

Рита нарочито замедлила шаг и посмотрела в его сторону с явным неодобрением. Проходя под старыми елями, она еле переставляла ноги. Пускай прочувствует, каково это выставлять бедную девушку из дома. Она приехала к ним с самыми благими намерениями. Пробиралась по их двору, чуть не по колено увязая в растопившемся асфальте с этой ужасной огромной коробкой торта, с цветами, а он…

А он выставил ее, не дав ей рта раскрыть.

— Здрассте, — буркнула Рита в сторону старушек, тут же синхронно закивавших ей навстречу. — Как дела, Зоя Ивановна? Как ваш Сашка?

Сашкой звали собаку Зои Ивановны. Симпатяга пес дворового происхождения на прошлой неделе сломал себе лапу, попав в решетку ливневой канализации. Лечили его всем двором, кормили так же.

Рита, правда, особого рвения в уходе за больным Сашкой не проявляла, но пару сосисок ему перепало и от нее.

— Спасибо, Риточка, все хорошо. Выздоравливаем… Выздоравливаем… — Ее острые глазки тут же отметили холодность в приветственных кивках бывших соседей, учуяли неладное, совсем не такое, что всеми присутствующими предрекалось, и Зоя Ивановна поспешила исправить ситуацию на свой лад:

— А тут вот Сереженька к тебе, Риточка. Заждался весь…

Весь заждавшийся Сереженька, продолжая виновато скалиться, сделал широкий шаг в ее сторону, не забыв, правда, провокационно успокоить старушек.

— Все нормально, теть Зой. Сколько ждал!.. Еще подожду.

Подтекст был более чем очевиден. Бабушки мгновенно его отсканировали, приняли к сведению и тут же вразнобой одобрительно закивали.

Про их поцелуи в лифте и то, как Серега таскал ее на руках на их четвертый этаж, мало кому было неизвестно. Развитие отношений обсуждалось всем двором, прогнозировались разные финалы, но такого, что случился, не ждал никто. В лучшем случае их роман должен был закончиться свадьбой. В худшем — алиментами. Но чтобы Пироговы съехали, оставив отношения между детьми в незавершенном состоянии!..

Это всех, мало сказать, разочаровало. Это породило массу недовольства, косые взгляды, и предрекалось все, что угодно. Маргарите Жуковой пророчили одинокую старость, скорые роды в девках или мужа алкаша, и тут вдруг Серега явился сам, да еще с цветами и тортом…

Резко прибавив скорости, Рита ворвалась в свой подъезд и тут же прямиком бросилась к лифту. Надежды на то, чтобы подняться к себе на этаж в полном одиночестве, не оправдались. Серега догнал ее в два прыжка.

— Не спеши, милая, а то успеешь, — процедил совсем неласково он ей в затылок, тут же вложил ей в руку цветы, пробормотав:

— Это тебе.

— Спасибо. — Стебли фиалок были почти горячими от того, с какой силой и остервенением тискал их Пирогов-сын, дожидаясь ее возвращения. — Ты чего это так скоро?

— Я торопился, — пояснил Серега, шагнул следом за ней в лифт и, стоило кабине со скрежетом поехать вверх, тут же уставился куда-то поверх плеча Маргариты.

— Адрес с собой? — с обезоруживающей наглостью поинтересовалась Маргарита, и не думая сдавать просто так своих позиций.

— Со мной. — Он выразительно постучал себя по лбу указательным пальцем. — Только учти, одна ты туда не поедешь.

— О как! — фыркнула Рита, отпирая дверь в свою квартиру. — А как же твоя работа? Ты побрился, стало быть, заступаешь в ночную смену.

— Уже не заступаю. — Его широкая ладонь легла ей на плечо и слегка сдавила. — По твоему примеру взял отпуск, Рита. А про твой отпуск мне Анна рассказала… Я ей звонил.

Он хорошо умел читать ее мысли — Пирогов-младший. Прямо с ходу, прямо не давая ей рта открыть. Пока она входила в прихожую, и переобувалась из ненавистных шлепанцев в любимые разношенные тапки с обтрепанными помпонами, и готовилась поинтересоваться, откуда это ему стало известно про ее вынужденное безделье, как он тут же поспешил с ответом. Молодец, придраться не к чему. Но Анька, конечно, хороша, нечего сказать. То перед Милевиным хвост распускала. Стоило позвонить Пирогову, так она и ему тут же сдает ее с потрохами. Нет, не дает все же покоя сестре ее холостяцкое существование, не дает. Может, завидует…

— Проходи, — ворчливо пригласила Рита гостя, вытащила из его рук коробку с тортом, казавшуюся в его ладонях спичечным коробком, и пошла в кухню ставить чайник.

Серега скинул с ног свои шлепанцы на резиновом ходу. Долго рылся в ее встроенном шкафу, отыскивая дежурные тапки Адика. Наконец нашел, втиснул в них свои громадные ступни и, привычно шаркая по ее некрашеным половицам, пошел гулять по квартире.

— Все так же! — возвестил он, материализуясь за ее спиной минут пять спустя. — Ничего не изменилось!

— А что должно было измениться? — хмуро полюбопытствовала Рита, громыхая чайником, поставила его на плиту и сердито уставилась в окно на городской мост. — В наследство мне только одна квартира от бабки и досталась.

— Ума бы тебе еще от нее не мешало бы, — едко заметил Пирогов-младший и хозяйски развалился за столом. — Так зачем тебе адрес этого прощелыги? В гости к нему собралась или как?.. Можешь не говорить мне ничего, я все и так знаю… Собралась поиграть в частного детектива. Так? Так! А заодно и в его невиновности удостовериться. Как же так?! Чтобы такой славный малый и был убийцей! Нет! Ни за что!!! Эта девушка, которую нашли в подъезде со сломанным позвоночником, сама упала! Сама выбралась из квартиры на лестничную клетку, сама спустилась на первый этаж и сама же упала так, что никогда уже не сможет подняться… Или… Или ей кто-то помог, но только не тот парень, что живет по соседству. Он хороший! И Маргарите Жуковой непременно нужно съездить в тот город, где он жил прежде, чтобы еще раз убедиться в том, какой он хороший. Так, Маргарита Николаевна?..

Серега шпарил, как по писаному. Так или приблизительно так она изначально и думала. До тех самых пор, пока не обнаружилось, что у Кораблева Эдуарда, оказывается, есть брат-близнец или человек, весьма на него смахивающий. И человеку этому для чего-то понадобилось вводить всех в заблуждение и называться Кораблевым Эдуардом, хотя Эдуардом отродясь он не был, а был, предположительно, Романом…

И вот, запутавшись окончательно над решением задачи, кто же есть из них кто, она и решила съездить в тот самый город, где прежде жил Кораблев Эдуард, тот, что настоящий, и которого она, опять же предположительно, ни разу в своей жизни не встречала.

— И что тебе это даст?

Серега смотрел на Риту поверх огромной кружки с кофе хмуро и недоверчиво. А еще с плохо скрытой долей ревнивой враждебности. Неужели донесли ему об их отношениях с соседом? Кто и когда успел?

Ох уж эти подъездные перечницы!..

— Мне нужна истина! — возмутилась Рита, старательно намазывая сдобную булку сливочным маслом. На Пирогова-сына она почти не смотрела; его исключительная проницательность ее и прежде загоняла в тупик, а что говорить про теперешнее Ритино состояние! — К тому же милиция подозревает меня. Мне же нужно отвести от себя подозрения.

— Тебя никто и не подозревал, дурочка, — фыркнул Серега прямо в кружку, одним глотком расправился с ее содержимым и с грохотом поставил в центр стола. — Если бы подозревали, тебя бы на допросы затаскали. Тебя хотя бы раз вызывали?

— Ну.., со мной разговаривали. Что-то писали, я что-то подписывала…

— Подписывала! — передразнил ее Пирогов, окидывая хмурым взглядом. — Официального вызова по повестке не было. Да и не будет, наверное.

Ребята всерьез подумывают списать это дело на несчастный случай, а тут ты вздумала у них под ногами путаться. Как считаешь, скажут они тебе спасибо за твои дурацкие расследования? Думаю, нет. Так что…

Рита дожевала кусок булки, допила кофе, вытерла салфеткой губы и по примеру Сереги долбанула пустой кружкой о стол.

— Погиб человек, понимаешь! Женщина! Молодая, красивая, у нее могло быть прекрасное будущее и…

— У этой прекрасной женщины одних паспортов было с дюжину, — непочтительно перебил ее гость, облокотился о стол, сильно к ней склонившись, и, старательно выговаривая каждое слово, заявил:

— Ее будущее — это небо в клеточку. Конец ее был закономерен. Чего тебе еще нужно?!

Ей нужна была правда! Ну неужели непонятно!

Правда, и ничего, кроме правды. Почему все случилось так, как случилось, а не иначе?! Почему все же погибла Зина? Почему она называла Кораблева Романом? Почему, почему?..

Взять и рассказать Сереге все?! И про поцелуй в сосновом бору. И про то, что она Зину почти успела возненавидеть за ее совершенство и наглость. И даже про их с Кораблевым ночь не умолчать. Про надежду, что обрела, можно и не распространяться особо. И про историю о себе, что начала внезапно брезжить в ее мозгах, можно умолчать. А вот про все остальное…

— Я все знаю, Ритка, — вдруг выдохнул ей Серега прямо в ухо, ухватил опять за затылок, привлек к себе и уперся своим лбом в ее висок. — Про вашу с ним ночь знаю!..

— Откуда? — охнула она и замерла, боясь шевельнуться.

— Ребята у меня в этом районном отделении знакомые служат. Когда узнал про несчастный случай в нашем подъезде, переговорил там кое с кем. Мне и рассказали, как вас тепленьких подняли прямо с постели. Больно мне, Ритка! Ты хоть это понимаешь?! — И Серега замолчал, тискал ее затылок своими горячими пальцами. Сопел зло и со значением и молчал.

Ей нужно было что-нибудь сказать ему. Наверное… Или извиниться. Хотя извиняться в этом случае довольно глупо. Она не виновата в том, что не смогла полюбить его. Он хороший, добрый, славный, боготворил ее когда-то, теперь-то, наверное, презирает, но… Но этого мало! Ей этого было мало тогда.

Как обстояло дело сейчас, она не знала. Она совсем во всем запуталась.

Что делать, Рита не знала. Серега сидел совсем рядом, все так же продолжал тискать ее затылок и молчал. Молчал не просто так, а со смыслом, понятным лишь ему. Больно ему было, безнадежно больно.

Он же умный, Серега. И знает про нее буквально все.

Знает, что эта рыжая девчонка упряма до безобразия. Упряма и честна…

Коли вбила себе в голову достать этого Кораблева, она его непременно достанет. Чего бы ей это ни стоило, достанет. А спроси: зачем? Не ответит. Только ему и не нужен был ее ответ. Он его заранее знал.

Очень ей хочется в глаза этому говнюку посмотреть. Посмотреть и понять для себя что-то.

Что Кораблев говнюк, каких мало, Серега понял, когда один на двоих договор с ним подписывал.

Не потому, что тот вознамерился поселиться рядом с его Риткой, нет. А потому, что скользкий какой-то он был. Все улыбочки да улыбочки, никакой определенности. Ни на один нормальный, в принципе, вопрос не ответил нормально, по-мужски. Все нес какую-то околесицу. Ну, а Серега возьми и насторожись в тот момент. Сам вызвался сбегать в супермаркет за углом и снять ксерокопии со всех документов, потому что ксерокс в Регистрационной палате поломался. Кораблев его еще благодарил тогда.

Знал бы, придурок, что Пирогов с его паспорта лишнюю копию для себя сделал, может, и не благодарил бы. Но он не знал и знать не мог, и рассыпался в заверениях своей полезности, даже визитку ему в карман рубашки успел сунуть. Адвокат хренов!..

И вот теперь этот адвокат с чего-то вдруг понадобился его Ритке.

Он поначалу не понял и рассвирепел. Еле сдержался, чтобы не наподдать ей. Ну, бросил тебя мужик после первой и единственной вашей ночи, прими это с достоинством!

Рассвирепел и выставил ее из дома. Потом остыл, подумал и понял, что не стала бы Ритка возвращать этого Кораблева всеми правдами и не правдами. Каким бы он ни был, каким бы ни казался, не стала бы. Тут было что-то еще. Что-то, чего пока он не понял и силился понять.

Вот про честность ее Серега понял все сразу и давно. Когда заболел ею, тогда сразу и понял. Не станет Ритка ему врать. Никогда не станет. Что любит его, никогда не соврет. Что постарается полюбить хотя бы…

Ох, как он бесился поначалу из-за этой ее твердокаменности. Подумаешь, принципы у нее! Чего бы стоило, казалось, хотя бы сделать вид. А то он ее целует, а она хохочет. То ей щекотно, то язык у него смешной. Это надо же такое придумать: язык смешной!.. Обнять и вовсе было невозможно. Руки у него неподъемные — раз. Ребра у нее от его объятий болят — два. И душно ей, и жарко, когда он ее обнимает… Он еле выдержал тогда эту пытку ее честностью. Еле выдержал.

Она и сейчас сидит, боясь шевельнуться. А все почему? Потому что не знает, как ей с ним поступить. Оттолкнуть вроде жалко, обижать не хочется.

Сидеть так неудобно…

И тут вдруг случилось неожиданное.

Рита осторожно шевельнулась, слегка к нему разворачиваясь. Обхватила его лицо ладонями и, прильнув щекой к его израненному бритвой подбородку, совершенно несчастным голосом прошептала:

— Сережа! Господи, Сережа! Как же мне хотелось бы полюбить тебя! Как бы хотелось…

Глава 13

— Роман Иванович!.. Роман Иванович! — секретарша вышагивала за ним на тонких, как спицы, каблуках, будто сороконожка. — Роман Иванович, подождите, пожалуйста!

Баловнев недовольно поморщился.

Вот надо было попасться ей под руку. Он терпеть не мог, когда ему перед важным делом перебегали дорогу черные кошки или бабы с пустыми ведрами. У его секретарши не было пустого ведра, у нее была совершенно пустая голова, и этого оказалось достаточно. Раз остановила на полдороге, удачи не жди. Да что там полдороги, он уже одной ногой был в машине. Даже сам решился ехать сегодня за рулем, чтобы не посвящать своего шофера в детали сегодняшней поездки.

— Роман Ив-ва-анович! — простонала секретарша, добежав до него с таким видом, будто готовилась упасть ему на грудь и признаться в том, что любит его давно и безнадежно.

— Ну что?! Что?! — Баловнев неприязненно на нее уставился; давно бы ее уволил, если бы мог.

— Вам звонили! — тяжело вздымая грудь огромных размеров, девушка протянула ему листок с нацарапанным номером телефона. — Вот!

— Чей это номер? — Он не спешил брать листок в руки, словно боялся запачкаться.

С этой барышней нужно держать ухо востро.

О своих секретарских обязанностях она имела довольно смутные представления. Могла, сунув ему такую вот бумажку с цифирями без нужной расшифровки, тут же забыть о звонке. А ему разве все упомнить?! Неоднократно он тупо рассматривал такие вот телефонные номера, силясь вспомнить их происхождение.

— Вам звонил ваш лечащий личный доктор, настоятельно просил перезвонить. Даже не просил, а требовал. Голос у него был очень взволнованный.

Вы что же, Роман Иванович, анализы какие ему сдавали?!

Так вот прямо и спросила, глупая курица! Ну что с ней делать…

— Так вы позвоните ему или что сказать-то? Он же до сих пор на телефоне висит. — Ее волоокая физиономия взирала на Баловнева со смешанным чувством любопытства и недоумения.

Она многого не понимала в своем боссе и не принимала его позиции ее невмешательства в дела руководства. Она же его секретарь и просто обязана быть в курсе всего, что с ним происходит. А он что?!

А он, когда она вошла к нему в кабинет с соболезнованием после трагической смерти его супруги, отослал ее! Да ладно бы к черту, а то сказал что-то такое невнятное и до тошноты вежливое. Грубость она бы поняла в силу обстоятельств, такую вот показную вежливость — нет.. — .

— Я сам ему перезвоню, — , обронил Баловнев, отворачиваясь от ее вопрошающего взора. — Ступайте на свое рабочее место.

Секретарша высоко вздыбила по-детски мягкий подбородок и, нарочито не торопясь, отправилась в обратном направлении.

Она была недовольна. Он ничего не сказал ей ни про анализы, ни про обследование. А вдруг результаты неутешительные?! Вдруг у него болезнь какая-нибудь обнаружилась на почве глубокого нервного потрясения, ей-то что тогда делать?! Да и было ли само обследование, стоило бы выяснить. Может, это что-то совсем другое. Что-то такое пикантное, отдающее внебрачными связями или связями, порочащими его достоинство. Господи! Кому же позвонить-то…

Баловнев выехал за ворота своей фирмы, не забыв сунуть бумажный клочок с номером телефона в нагрудный карман. Вот доктору он позвонит непременно. И в очередной раз посоветуется с ним. Что-то не помогали ему уснуть прописанные им пилюли.

Позвонит… Только вот съездит по адресу, купленному у ушлого следователя Вани, и тогда позвонит своему врачу. Что там у него за срочность?..

Нужная ему улица нашлась не сразу. Баловнев исколесил все окраины, то и дело сверяясь с названиями и номерами домов, что надиктовал ему Иван, не было таких координат, хоть умри. Только часа через два, съехав на разбитую грунтовку, он нашел то, что искал.

Улица Луговая петляла по северной рабочей окраине, начинаясь от забора табачной фабрики, потом она начинала мудрить, то и дело выворачиваться и упиралась в конце концов в хилую лесополосу. Асфальтного покрытия здесь не имелось. Грунтовка была припорошена десятисантиметровым слоем слежавшейся пыли, и в ней, в этой пыли, с обреченным остервенением купались чахлые куры, перемазанные зеленкой.

Баловнев ехал, вглядываясь в облупившиеся указатели на углах домов, пытаясь отыскать нужный. Оказалось, что домом, который он искал, как раз и заканчивалась улица Луговая. Он стоял особняком ото всех у самой посадки и упирался краем ветхой кровли в чахлую понурую березу. Подъезд был всего один. Два этажа с пыльными окнами. Удобства стояли чуть поодаль. Двухметровый скворечник с живописными буквами "М" и "Ж" и водопроводная колонка в зарослях крапивы. Место было безрадостным. Наверняка и детство погибшей девочки было таким же, невольно подумалось Баловневу, когда он выходил из машины и ставил ее на сигнализацию.

Подойдя вплотную к подъезду, он огляделся.

Никого поблизости. Единственная скамейка под окнами пустовала. Сарайных и гаражных построек тоже не просматривалось, где бы непременно возился над старым мотором усталый промасленный пенсионер с непременной папиросой за ухом. Детей, невзирая на каникулы, тоже не было. И, что самое странное, нигде не было видно никаких бельевых веревок с болтающимися на них почерневшими от времени прищепками.

Он вошел в подъезд и несколько минут привыкал к мраку безоконного замкнутого помещения.

Потом шагнул вперед и принялся наугад нажимать на кнопки звонков. Нигде ему не открыли. Он обошел четыре двери первого этажа, поднялся на второй, повторив свои манипуляции со звонками. Полный провал. Дом пустовал. То ли в нем вообще никто не жил давно. То ли все были на работе.

Баловнев постоял немного на лестничной клетке второго этажа, прислушиваясь. Потом начал медленно спускаться. И вот тут-то одна из дверей на первом этаже приоткрылась, в образовавшуюся щель вынырнул чей-то мясистый нос, и гнусавый голос, предположительно принадлежащий пожилому мужчине, грубо спросил:

— Кого тебе надо, мужик?!

Баловнев так обрадовался существованию жизни в этом кажущемся мертвым доме, что с ответом чуть замешкался. И тогда дверь распахнулась уже шире, и в живот ему уперлось дуло самой натуральной, самой всамделишной двустволки.

— Чего шаришься, прощелыга?! И так все веревки у нас потырили! Все заборы! Зачем теперь приперлись?!

Баловнев, к этому моменту стоящий с высоко поднятыми руками, проговорил после паузы срывающимся голосом:

— А мне не веревки, мне Саввины нужны!

— Саввины?! Это какие же такие Саввины?! — Дуло ружья оторвалось от перламутровых пуговиц летнего пиджака Баловнева, и мужик чуть выступил из-за двери.

Это оказался пожилой человек с настороженным взглядом водянистых глаз, почти исчезнувших в глубоких морщинах. Густая седая шевелюра его была всклокочена, как если бы мужчину только что подняли с постели. Может, так оно и было, потому что на нем ничего, кроме семейных трусов и майки, не было.

— Ну… Саввины… У них еще дочка недавно померла, — непонятно с чего робея, пробормотал Баловнев.

Мысль, очень стремительная и очень трусливая тут же обожгла ему мозг, заставив на мгновение крепко зажмуриться.

А что, если этот всклокоченный мужик и есть тот самый отец несчастной девушки?! Что если это именно он звонил ему ночами, а потом отправил на тот свет его несчастную Настю?! Он же сейчас… Он же просто разрядит ему в живот оба ствола и закроет потом дверь с чувством глубокого удовлетворения…

Мужик не стал стрелять. Какое-то время он внимательно рассматривал Романа. Потом повернулся к нему сутулой спиной и пошел в глубь комнаты, обронив на ходу:

— Заходи, коли пришел!

ОН!!! Снова полыхнуло внутри острым приступом страха. Точно он! С чего ему тогда его приглашать?!

Осторожно ступая следом за мужиком по застеленным домоткаными дорожками половицам, Баловнев затравленно оглядывался. Наконец узкий темный коридор закончился, и они оказались в просторной, почти пустой комнате. Там стоял круглый стол у окна, ничем не застеленный. Диван с продавленным ложем, с подушкой и скомканным тонким — одеялом в коричневую клетку. И еще старый радиоприемник со светящейся парой изумрудных глаз.

Приемник был включен, и оттуда еле слышно распевала Клавдия Шульженко.

— Один я тут остался, — пояснил мужик, усаживаясь на диван. — Все уже съехали. Сносют нас, так-то… А я вот не могу! Я, да еще вот Виталька Саввин до недавнего времени! Только и он сдался, уехал все ж таки… Как дочка его умерла, ему совсем тут одному худо стало. Ты уж извини меня, мужик, посадить мне тебя не на что. Постоишь или мне пододвинуться?

— Постою, вы не беспокойтесь, — поспешил заверить его Баловнев, облокачиваясь о пыльный подоконник. — А куда он съехал? Это я про Саввина…

— Да понял я! Только я не знаю! Нас всех по разным адресам расселяли. Он держался до последнего. Мы с ним, бывалоча, бутылочку опрокинем, покалякаем за жисть… А сейчас даже выпить не с кем, так-то… А куда съехал, не знаю. Похороны устроил дочке пышные. На улице, помню, холодно было. Снег еще не сошел.

— Снег?! — Баловнев тут же насторожился. — Как снег?! Она когда… Эта девушка, она разве не пару месяцев назад умерла?!

— Пару месяцев? Да ты что, парень! — Мужик посмотрел на него тяжело и неприветливо. — Пару месяцев! Мы еще ей поминки тут справляли, и сорок дней, и полгода. А дочка.., дал бы бог памяти…

Нет, точно не помню, но снег точно был.

Насколько помнил Баловнев, на момент первого звонка его ночного душевного потрошителя, снег сошел уже как пару месяцев. На улице было тепло и безоблачно. И Настя приехала к нему в ресторан в том легком костюме, что он ей подарил. И была она хороша, как никогда в тот самый момент…

Это что же получается… Отец умершей девушки долго копил в себе свою боль, копался в причинах, искал объяснения и наконец нашел момент истины и средства отмщения?! Ничего себе, созрел, называется!..

— А ты почему меня об Витальке-то спрашиваешь, мужик? Задолжал он тебе, что ли? — уставился на него подозрительный мужик.

— Почему сразу задолжал? Нет, не задолжал.

Разговор у меня к нему был. Помочь хотел…

— А-а-а, помочь! — И вот тут он снова ухватился за ружье.

Выхватил его откуда-то из-за себя мастерским ковбойским рывком. Передернул затвор и нацелил дуло прямо Баловневу в сердце.

— Знал бы ты, мужик, как мне хочется тебе пулю в сердце всадить! Да не одну, а целых две! — прошипел он злобно, разбрызгивая слюни на свои волосатые костлявые коленки. — Просто руки чешутся… Если бы Виталька тебя не простил, я бы точно не сдержался! Мне что на этих нарах свой век доживать, что на других, разницы нету!!! А вот ты бы… Ты бы пошел следом за ней, за девочкой нашей…

Куколка… Такая красавица была! Так умирала страшно, в таких муках… А все ты, гад!!! Думаешь, я не узнал тебя?! Мне Виталька каждую газету с твоим портретом приносил и все плевался в твое рыло… Так бы и убил тебя!!!

Баловнев молчал. Он чувствовал, как на спине между лопатками собирается пот и крупными каплями стремительно падает вниз и пропадает где-то под ремнем брюк. Чувствовал, как норовисто подпрыгивает сердце и учащенно долбит в висках. И еще этот холод… Отвратительный, гадкий холод в желудке, собравший все его внутренности в одну горсть и стремительно их сжавший до размера крохотного кулачка.

Ему было очень страшно, Он был сейчас один на один с этим одичавшим от одиночества и старости мужиком. Один на один с его обидой за бывшего соседа и один на один с горечью по безвременно ушедшей дочери все того же соседа. С которым прожил долгие годы бок о бок и знал о нем буквально все.

И не раз за жисть говорил под бутылку водки…

Жизнь Романа сейчас не стоила и трех копеек.

Тех самых, что ходили в их государстве давным-давно, и существование которых он с трудом припоминал. Сейчас… Вот сейчас этот мужик нажмет на курок, и его — Романа Баловнева — не станет.

Потом этот мужик не торопясь завернет Романа в старый холст, наверняка такой найдется среди его рухляди, и свезет его труп ночью на его же машине к какому-нибудь затянутому ряской пруду и утопит там. И полетят к чертовой матери все благие и не очень намерения Баловнева, растворятся в небытии так и не сбывшиеся его мечты и желания…

Роман невольно поморщился. То, о чем он сейчас думал, было не правильным, пошлым и противным. Он не должен!.. Не может умереть прямо сейчас из-за чьих-то глупых подозрений, обвинений и предположений! Он ничего такого не совершал, чтобы умереть от руки этого нечесаного мужика.

— Гмм-мм… — прокашлялся Баловнев, прочищая горло, сунул руки под мышки, чтобы не особо было заметно, как они у него дрожат, и проговорил:

— Уверяю вас, вы ошибаетесь.

— Рассказывай! — Мужик вскинул ружье на изготовку. — Деньги!!! Твои проклятые деньги купили тебе свободу!!! Сидел бы ты уже!.. Как миленький срок мотал бы, кабы не твои паршивые деньги!..

И убил бы я тебя! Как пить дать убил бы, если бы… — Он снова каким-то ухарским неуловимым движением спрятал ружье себе за спину, ухватился за голову и проговорил с неподдельной болью:

— Если бы Виталька тебя не простил!!!

— Как это?! — Роман только-только начал двигаться в сторону длинного коридора, устланного домоткаными половиками, чтобы удрать от этого психопата как можно быстрее и дальше, но ему пришлось остановиться снова. — Как простил?! Что значит, простил, если он звонил мне накануне гибели моей жены?! Это он убил ее!!! Что значит, простил??? Еще вопрос, простил ли я его?! Простил ли и не захочу ли обратиться в милицию!!!

Мужик ему не поверил.

Оторвав от своей кудлатой головы заскорузлые ладони, он нахмурился и несколько раз смерил Баловнева с головы до ног. Потом вдруг выпрямил спину, оперся руками о колени и, по-птичьи склонив голову к плечу, ехидно поинтересовался:

— Это откудава же Виталька мог тебе позвонить, мне интересно?!

— Уж не знаю! Но звонил мне ночью домой. И угрожал, между прочим!!! — Баловнев распалялся все сильнее, налицо были какие-то несоответствия, они тревожили его и сбивали с толку, оттого он и злился. — Он звонил и угрожал! И потом он привез мою Настю ко мне в ресторан под видом таксиста и поднял ее на воздух вместе с машиной! И тут же позвонил мне по ее мобильному и.., говорил что-то гадкое… Я не помню точно, был в шоке!..

Роман, живо все вспомнив, тут же отвернулся к окну. Переживать снова и снова момент гибели Насти было ему очень тяжело. А еще несноснее было показывать этому постороннему человеку ту боль, что продолжала терзать его день за днем.

— Ты это.., а ну погодь!!! — взревел вдруг мужик, слышно было, как он поднялся с дивана и ушел из комнаты.

Баловнев проводил взглядом его острые лопатки, вернулся на прежнюю позицию и снова облокотился о подоконник. В соседней с этой комнатой, по всей видимости, в кухне, что-то происходило. Грохотень там стояла несусветная. Что-то звенело, падало и даже, кажется, разбивалось. Хозяин без конца матерился и пропадал там довольно долго. Наконец он вошел в комнату, крепко прижимая к себе обеими руками полбутылки водки, два граненых стакана, обгрызенную буханку хлеба, тарелку с огурцами и пучок зеленого лука. Все это он с шумным выдохом опрокинул на стол, еле успев подхватить покатившийся стакан. Без лишних разговоров залил в оба стакана граммов по сто пятьдесят водки.

Двинул один в сторону Баловнева и приказал:

— Пей!

— Но я как бы.., это.., за рулем, — замялся тот, не зная, что и делать.

Пить в такую рань водку он не привык. Но, с другой стороны, отказывать мужику было опасно.

Тот имел скверную привычку чуть что хвататься за ружье. Роман неуверенно взял стакан в руки, понюхал его и слегка сморщился.

— Пей, пей! — приободрил его хозяин с хмурой ухмылкой. — Девочку нашу помянем, ну и бабу твою заодно, коли ты не брешешь. Давай выпьем и поговорим по-трезвому…

По-трезвому не получилось. Приняв изрядную долю содержимого бутылки на старые дрожжи, мужик мгновенно охмелел, принялся плакать, жалеть своих несчастных соседей и то и дело бить себя кулаком в грудь, полный намерений отдать жизнь за оставшегося в живых Виталия Саввина.

Роман очень долго и безуспешно пытался добиться истины и понять, каким же все-таки образом простил его незнакомый ему Виталик. Ответы следовали один за другим все по большей части маловразумительные. Но одно Баловневу все же удалось уяснить.

Виталий Саввин никак не мог звонить ему ночью в то самое время, когда предположительно звонил ему.

В то время он все еще жил в этом бараке на этой улице. А улица эта знаменита тем, что не имеет ни одной телефонной точки, начиная от забора табачной фабрики и заканчивая торцом их дома, упирающегося в чахлую поросль березовой посадки. Так мало того, что телефонов не имела эта улица, здесь не брал так же и мобильный Неуверенная зона приема была здесь, хоть убейся. Ни один усилитель ее не брал, эту самую зону, и победить не смог в ее непробиваемости.

Отлучался ли Витек когда-нибудь по ночам?

Нет! Съехал недели две как, ну три от силы. А до того момента и с момента похорон они с ним пили горькую. Пили и спали прямо тут, в этой самой комнате, кто на полу, кто на диване. Очередность значения не имела. Кто был трезвее и в состоянии добраться до дивана, тот его и занимал.

Он бы и не уехал, Виталик-то, если бы не брат его. Порядочный человек! Очень порядочный и обеспеченный! Многого в жизни добился сам. Только вот" с родней ему не повезло. Виталик со своими проблемами, да еще сын от родной сестры. Вечно у того были с ними проблемы…

Вот с новой квартиры Виталик мог звонить. Братан ему телефон там установил. Но если и звонил, то недавно. А отсюда… Не-ет, отсюда не мог…

А теперь что касается мести…

Виталик не тем был человеком, чтобы мстить Да и на какие, извините, шиши он стал бы мстить?!

Да еще машину взрывать! Да не просто так, а с дистанционным управлением!.. Нашел Джеймса Бонда!

Он бы скорее с кулаками на обидчика полез, нежели стал исподтишка взрывать кого-то. Тем более ни в чем не повинную женщину!..

— Кто же тогда это был?! — опешил Баловнев и одним глотком допил водку, которую успел согреть в своей руке. — Кому был нужен весь этот спектакль?!

— Кому-то был нужен, — выдал вдруг мужик, к этому моменту уже минут десять клюющий носом свои коленки. — Ищи, кому успел еще насолить.

— Да я вроде… — начал было Баловнев и тут же осекся.

Мужик вдруг поднял на него голову, и на Романа глянули совершенно трезвые карие глаза, обнаружившиеся в набрякших от водки и старости морщинах.

— Ты же широко по жизни шагаешь, парень, — проговорил он заплетающимся языком. — Мог кого и не углядеть. Посиди в своем дому-то большом да покумекай, обо что и где ты споткнуться мог.

Проговорил и тут же отключился, словно последние слова вытянули из него разом все силы. Баловнев еще какое-то время постоял над ним, вслушиваясь в его дыхание и, найдя его вполне сносным, поняв, что его жизни не угрожает внезапный инсульт или сердечный приступ, поспешил убраться из этого дома.

Он сел в машину и медленно двинулся по улице Луговой. Все те же безлюдные дворы, ошалевшие от жары куры, и все та же пыль по колено.

Тоска!..

На какое-то мгновение он попытался представить себе молоденькую симпатичную девушку, выросшую среди этого запустения, и не смог. Как не смог представить ее умирающей здесь.

Серое небо, глядящееся в серое от пыли окно.

Худосочные ветки березок, с печальным стоном скребущиеся о ржавую оцинковку подоконника. Унылый дождь, оставляющий на грязном стекле разводы…

И так день за днем, день за днем в этой серости, убогости, нищете и боли.

Тоска'..

Колеса машины вдруг резво зацепились за асфальтовое покрытие. Проспект! Улица Луговая закончилась, и мысли Баловнева тут же приняли несколько иное направление.

Виталик, стало быть, его простил…

Кому же тогда понадобилось трясти перед его носом этим давно забытым скелетом?! Кому понадобилось извлекать на свет божий труп из шкафа и пугать его ночами?! А потом еще убивать Настю таким ужасным способом…

Так-так-так!..

А ведь мужик не так уж был и не прав. Почему ему, Роману, сразу в голову не пришла мысль о том, что сотворить подобное преступление по силам разве что профессионалу, если не террористической группировке. Откуда, спрашивается, подобные прибамбасы с дистанционным управлением у законченного пьяницы? У него телефон-то появился три недели назад, откуда взяться всему другому, включая хорошие деньги. Ответ был однозначен: неоткуда.

Но кто-то же ему, Роману, звонил! И этот «кто-то» организовал убийство его Насти таким изуверским способом. Кто?!. Кому это по силам?!

А ведь… А ведь у Саввина, кажется, есть брат.

И этот брат, по словам мужика, человек достойный и состоятельный. Почему бы ему не начать мстить за погибшую племянницу.

Брат Саввина!!! Вот кого следует разыскать! Разыскать и припереть к стенке неопровержимыми уликами. Ну, если и не уликами, то мотивами. Они, как говорится, налицо. А помочь ему в этом сможет добрый алчный малый Ваня, любящий делиться сведениями за весьма скромное вознаграждение.

Возвращаясь в свой офис, Баловнев представления не имел, какая беда свалилась нынешним утром на бедного Ваню. Узнай он об этом, не стал бы уповать ни на его осведомленность, ни на его алчность. А просто-напросто.., сбежал бы…

Глава 14

Утро выдалось прекрасным. Немного, правда, портил настроение шум за дверью комнаты. Это снова скандалила жена младшего лейтенанта Скворцова — Шурочка. Скверная баба! Скверная и вечно плохо одетая. Может, потому и злая? Может быть…

Иван немного поворочался на разложенном диване, стараясь устроиться удобнее. Обе подушки он взбил, еще когда Шура только-только начала скандал из-за залитой кем-то газовой плиты. Одеяло поправил, когда с плиты та перекинулась на вечно загаженный сортир. Потом Иван вставал, плотнее запахивая шторы на окне. Снова лег, закрыл глаза и попытался сосредоточиться на планах дня грядущего.

Планов у него на сегодня было множество, все без исключения выкрашены во все цвета спектра, потому и требовали его сосредоточенного внимания.

А Шура, между тем, орала все громче и громче.

И теперь вой ее сместился от двери кухни, что находилась в паре метров от его комнаты, прямо под его замочную скважину.

Вот стерва! И чего орет?! Не повезло Скворцову, посочувствовал Иван, вспоминая тихоню лейтеху с вечно меланхоличной улыбочкой на приятном смуглом лице. И где только таких жен себе находят? У него такой уж точно не будет. У него будет другая женщина. Пока он не знал — какая именно.

Но в одном он был уверен абсолютно точно: его женщина будет красивой, стройной, с милым, отзывчивым нравом. И уж, конечно, она не станет браниться из-за того, что он залил ей газовую плиту кофе, потому что… Да потому что он к этой газовой плите и не подойдет никогда! Иван довольно улыбнулся в подушку. Кофе ему будет подавать все она же — его женщина. По утрам. В короткой прозрачной сорочке, надетой прямо на голое прекрасное тело. Со спутанными после сна волосами и сонной еще улыбкой, блуждающей на пухлых сексуальных губах.

Она подаст ему кофе, приляжет рядом и станет наблюдать за тем, как он завтракает. А потом он обнимет ее и…

— Ванька! — взвизгнула вдруг под дверью Шуpa и саданула в дверь кулаком. — Ответь, кто опять в сортире нагадил?!

Ну не дура?!

Если он следователь убойного отдела, значит, все должен знать. Так, что ли? Вот делать ему больше нечего, как засады устраивать в общественных туалетах.

Дура баба! Бедный, бедный, бедный Скворцов.

Иван тяжело вздохнул и перевернулся на Другой бок.

Видения прекрасной темноволосой (она должна быть непременно темноволосой) женщины снова вернулись.

Правда, ненадолго.

В тот самый момент, когда она должна была провожать его на службу, переступая у порога их дома(!) босыми ступнями с крохотными аккуратно накрашенными ноготками, Шура вновь забарабанила в его хлипкую общежитскую дверь.

Делать было нечего, пришлось идти на контакт, иначе эта сволочная женщина никогда от него не отстанет. Иван выбрался из-под одеяла и, как был в одних трусах, двинулся к двери.

— Ну чего тебе?! — Он недобро уставился на Шуру. — Ты же знаешь, что у меня ночное дежурство было! Чего орешь на весь коридор? Тут же люди, дети…

Шура потрясение молчала, в упор глядя ниже резинки его трусов.

Иван вспыхнул. Возбуждение, вызванное его мечтаниями, было весьма очевидным. Надо же, как он необдуманно поторопился открыть дверь соседке. Одеться не мешало бы. Сейчас еще чего доброго заорет на весь коридор, с чего это Ванька открыл ей в таком вот приподнятом состоянии.

Но Шура, на удивление, не заорала. Она вдруг шагнула вперед, тесня его в комнату. Не забыв, правда, быстро осмотреть безлюдное пространство длинного коридора их общежития. Вошла, быстро захлопнула за собой дверь и тут же привалилась к ней спиной.

— Вань… — выдохнула она как-то по-особенному, совсем не своим, каким-то чужим, не скандальным голосом. — Какой ты!!!

— Какой?

Иван тут же прикрылся занавеской, разделяющей его комнату на две части: на спальню и кухню размером с его письменный стол в рабочем кабинете. Занавеска приоткрыла его разобранный диван с взбитыми подушками и расправленным одеялом.

— Спишь, что ли? Один?! — Шура выразительно глянула в сторону его дивана, перевела взгляд на Ивана и снова придирчиво оглядела его всего. — Ванька, а чего ты не женишься, а? Я поначалу подозревала тебя.., ну, думала, что ты не состоятелен, как мужчина, и все такое… А ты, оказывается…

— Шура, ты чего хотела-то? — Иван начинал сердиться.

Ситуация была весьма пикантной. Случись в этот момент вернуться со службы Скворцову, и намекни ему кто, что Шура только что вломилась в комнату Ивана…

Одним словом, представить последствия этой ситуации было сложно, тем более что с табельным оружием Скворцов редко когда расставался. Даже по их общей кухне выгуливал в форме и с пистолетом.

— Я?.. — Шура облизнула губы и вдруг, о господи, начала расстегивать на себе халат.

Ткань почти вытерлась от частых стирок и издавала оглушительный треск, когда Шура начала с судорожной поспешностью выдергивать застревающие пуговицы из петель. Халат распахнулся, открывая Ивану молодое упругое тело соседки по коридору.

Ничего, кроме крохотных трусиков, на Шуре не было. Только крохотный белоснежный треугольник ткани, ярко контрастирующий с ее загорелой до цыганской смуглости кожей. А тут она еще выдернула из волос заколку. Темные волосы, цвета которых он прежде никогда не замечал, упали на ее голые плечи тяжело с непонятным завораживающим шелестом. И губы… Черт! Губы у Шуры оказались точь-в-точь такими же, как у женщины его мечты. Пухлые, мягкие, зовущие…

И он сдался.

Он просто не сумел противостоять ей.

Видит бог, он пытался. И занавеску, разделяющую их сейчас щитом, не отпускал, когда Шура потянула ее на себя. И отступал так долго, насколько это вообще было возможно. Отступал до тех самых пор, пока не уперся икрами в низкий край своего дивана. Уперся и качнулся назад. И, конечно же, не удержавшись, упал на него.

— Ванечка! Ванечка… Не отталкивай меня… Мой Скворцов… Это такая мямля… Рохля чертова! Ты же мужик! Я же вижу это!!! Ванька, какой же ты…

Шура навалилась сверху тяжело и агрессивно.

Ее руки были горячими, губы жадными. Она без конца что-то говорила. Не орала, как в коридоре, но бубнила все так же без остановки. И голос у нее вдруг перестал казаться ему отвратительно визгливым.

Нормальный был голос, даже чарующий немного.

С чего бы тогда ему голову потерять…

— Никого? — спросила Шура, осторожно выглядывая из-за его плеча.

Иван, чуть приоткрыв дверь своей комнаты, внимательно осматривал коридор и слушал звуки с лестничной клетки.

— Никого! — проговорил он, отодвинулся в сторону, и Шура, проскользнув мимо него, в два прыжка очутилась у двери в кухню.

У самого входа она оглянулась, снова оглядела его с головы до ног непонятным, диким каким-то взглядом, и проговорила, беззвучно шевеля губами:

— Еще увидимся!

Иван вернулся к себе и, не мешкая, собрал постель. Сложил диван, поправил на нем гобеленовое покрывало. Быстро огляделся, пытаясь найти еще какое-нибудь подтверждение пребывания в его комнате чужой женщины, вернее, чужой жены, и не нашел. Все чисто. В комнате чисто. Чего нельзя было сказать о его душе.

На душе этой самой скреблись огромные мерзкие кошки. Перед глазами все время маячила улыбающаяся физиономия Скворцова и той женщины, на которой он, Иван, хотел бы жениться непременно. Ощущение было таким, будто он предал этих двоих одновременно. Хотя один из этих персонажей и был рожден его возбужденной фантазией.

— Чертова баба!!! — обронил Иван и сокрушенно качнул головой. — Доведет же до греха! Нет, нужно съезжать из этой общаги. Срочно съезжать!

Уже сегодня. Уже сегодня он узнает все! Не нужен ему лечащий врач Баловнева Романа Ивановича. Тот не захотел ему помочь. Что же, дело его. Кто знает, как и где еще пересекутся их пути-дорожки. Он не забудет ему его безынициативности, ни за что не забудет.

Ну, да ладно, до поры до времени… Иван и без его участия сумеет все уладить. Одному ему известно, каких ухищрений и усилий стоило раздобыть из дела отпечатки Баловнева Романа Ивановича, и немалых ухищрений стоило напроситься вчерашним днем в гости к нему же. Там Ивану пришлось из кожи вон вылезти, чтобы стянуть со столика чайную ложечку, которой размешивал свой черный кофе Роман Иванович. Стянул, быстро сунул в заготовленный заранее полиэтиленовый пакет и тем же днем отправил в лабораторию сличать отпечатки.

Сегодня в три пополудни… Уже сегодня в пятнадцать ноль-ноль он будет точно знать, кто есть кто!

— Зачем тебе это? — удивился знакомый эксперт, смахивая в стол вторую сотню долларов, полученную Иваном от Баловнева. — Кого подловить хочешь?

Последовал туманный ответ о возникших вопросах в ходе следствия, и Иван поспешил убраться из лаборатории.

Разглашать свои догадки он никому не собирался, кроме… Баловнева.

Он был уверен, что отпечатки на чайной ложечке не соответствуют тем, что он изъял из дела. И как только он в этом убедится… Ох, что будет! Ох, что будет!!!

Будет взрыв! Сенсационный взрыв! Но.., все это опять-таки останется между ними двоими. Если, конечно же, Баловнев окажется существом разумным и назначит приемлемое вознаграждение за его молчание. Ну, а если нет, то пойдет все это Ивану плюсом в личное дело. Глядишь, досрочно звание очередное присвоят, до начальника отдела поднимут. В любом случае он окажется в выигрыше.

И все бы было хорошо, если бы не сегодняшнее утро и не Шурочка с ее неуемным темпераментом.

Вот она, злость-то ее откуда! Страсти через край в бабе, вот что. Но это его не волнует и волновать не должно. Пускай ее Скворцов обуздывает. И весь ее многообещающий шепот насчет того, что они еще увидятся, мимо него. Пускай так и знает — этого больше никогда не повторится! Никогда!..

Иван осторожно высунул нос из комнаты минут двадцать спустя. Хочешь не хочешь, а в душ надо.

В коридоре было пусто. В кухне кто-то гремел посудой и вполголоса переговаривался. Повесив на шею полотенце и стараясь не шуршать пакетом с туалетными принадлежностями, Иван почти бегом промчался к душевым в противоположном конце коридора. Там он заперся изнутри и минут сорок приводил себя и свои мысли в порядок.

Нет, ну а что, собственно, произошло криминального? Он пальцем не пошевелил, чтобы соблазнить ее. Она сама к нему приперлась! Пускай сама и ответ держит перед мужем и своей совестью. Его дело крайнее. Он здесь ни при чем почти. Назад в комнату он возвращался заметно успокоенным и уже без каких-либо суетливых движений. Он только успел вставить ключ в замочную скважину, как почувствовал, что сзади него кто-то топчется и шумно дышит ему в затылок.

Шурка!!! Тут же опалило мозги трусливым пламенем. Вот пристала! Чего ей от меня…

Это была не Шура. Сзади топтался молодой парень весьма приятной наружности в деловом сером костюме, белой рубашке и галстуке. В руке у него был черный кожаный кейс.

— Иван Андреевич? — мягким баритоном поинтересовался молодой человек и протянул ему руку. — Симаков Артур Владимирович.

— Чем могу? — пробормотал Иван, пожав руку парню.

— Нужно поговорить, — кратко ответил Артур Владимирович и без приглашения шагнул к нему в комнату?

Иван еще подумал в тот момент, что его комната на сегодня стала местом всеобщего паломничества. Больше ни о, чем подумать он не успел. Успел еще, правда, пристроить пакетик с мылом, мочалкой и бритвой на полке над обеденным столом, как тут же присел от резкой боли в подреберье.

Что это было?!

Вытаращив глаза и хватая ртом воздух, Иван согнулся пополам и засеменил к дивану. Понять, что он только что подвергся нападению незнакомого прилично одетого гостя, он смог лишь тогда, когда тот нанес ему очередной сокрушительный удар в солнечное сплетение. До этого так и думал, что внезапный приступ холецистита его скрутил. Бывало раньше, вот он и решил…

— Чч-то-о вы хотите?! — промычал Иван, зажмурившись, боль была такая, будто все его кишки кто-то залил растопленной смолой, даже зрение на какое-то мгновение пропало. — Что происходит?!

— Сейчас объясню. Ты подыши пока, я дверь закрою.

По звукам шагов Иван понял, что парень вернулся к двери, тщательно запер ее, потом взял от стены единственный имеющийся у него в наличии стул и, поставив его вплотную к его коленкам, проговорил на манер Доктора Айболита:

— Ну те-с, молодой человек, что у нас болит?

— Все! — прокаркал Иван, чуть приоткрывая глаза, еще одного такого удара он точно не выдержит и умрет. — Не бейте больше!

— Помилуйте! Кто же вас бил?! — Артур Владимирович взирал на Ивана с неподдельной обидой взрослого ребенка. — Профилактические процедуры вы называете избиением? Нехорошо как-то, Иван Андреевич, нехорошо!

И тут он снова его ударил. Мастерски, резко, прямо в пах острым носком стильного ботинка. И тогда уж Иван отключился.

Сколько он был в беспамятстве, он не знал, но когда очнулся, Артур Владимирович все так же сидел напротив и смотрел на него с мягкой непосредственной доброжелательностью.

— Все хорошо? — спросил он с улыбкой, когда Ивану удалось усесться.

— Да, да, все отлично! — поспешил тот его заверить и даже качнул головой, хотя перед глазами плыли оранжевые круги. — Может, чаю?

Парень заржал. Не засмеялся, как все нормальные люди, а именно заржал, исступленно и омерзительно.

Маньяк, мелькнуло у Ивана! Он стал жертвой маньяка! Он следил за Баловневым, а этот Артур Владимирович следил за ним. Не надо было впускать его к себе в дом. Нужно было воспротивиться.

Вот она, милицейская самонадеянность! Думал, что в чертогах ведомственного общежития никто и никогда на него не посягнет. Наверняка и документик у парня имеется, который он предъявил на вахте.

Симаков Артур Владимирович… Симаков… Он о таких никогда не слышал. И знать не знает. Ни в одном деле, с которым он так или иначе соприкасался, не фигурировало людей с такими фамилиями.

— Ты не гадай, Ваня, — попросил его гость, стискивая ноги Ивана своими коленями. — Я сейчас тебе все объясню. Спрошу кое о чем, а ты мне ответишь. Ответишь же, так?

— Конечно!!!

Иван не то что ответил бы, он бы собственноручно показания свои записал и подпись бы поставил. Ну, трусоват был по натуре, а кто не трусит-то… Единственное, чего он не мог предположить, так это — какого рода вопросы станет ему задавать Симаков Артур Владимирович.

— Баловнев Роман Иванович, — мягко, почти нежно, произнес гость, впившись в Ивана колючими, словно стальными глазами. — Мне нужно знать все, что тебе удалось накопать на этого парня. С момента твоего первого посещения его дома до последнего. Включая клинику и архив вашего управления. Давай, Ваня, вещай. Только не упусти ничего. Итак…

Иван едва не заплакал.

Все! Конец! Конец его мечтам о красивой жизни и женщине, что подавала бы ему кофе в постель. Не будет ничего! Ничего этого не будет!!! Он даже из общаги из этой не съедет никогда. Так и будет бегать по утрам и вечерам в общественный душ с осклизлыми стенами и заплеванным полом. Будет готовить на общей кухне и заливать плиту. А Шурка станет орать потом и тискать Ваню в его же собственной кровати. И повышения ему не видать, как своих ушей.

Боже, как противно! Противно расставаться со своей мечтой из-за какого-то мелкого прокола. Что он прокололся где-то, Иван теперь не сомневался.

Только вот где?!

— Кто вы? — испуганно пробормотал он, таращась на Артура Владимировича во все глаза.

— Ответ неверный! — улыбнулся гость и тут же Ч больно ткнул его пальцем под ребра. — Пробуем еще раз. Последний…

И тут из кейса Симаков извлек самый настоящий пистолет с настоящим глушителем. Положил его себе на колени, наставив дуло на Ивана, и ободряюще ему улыбнулся.

— Итак, пробуем, Иван Андреевич. Почему ты зацепился за этого парня после того, как на воздух взлетела его жена? Что заставило тебя к нему привязаться, когда другие твои коллеги оставили его в покое почти сразу? Ну?

— Я начал подозревать, что… Что… — Слезы все же выступили на глазах Ивана, такой болезненной оказалась для него его исповедь. — Что это не Баловнев вовсе.

— Как это? — Дуло пистолета с навинченным на него глушителем заплясало на коленках Симакова.

— Он начал гнуть мне на холодную, что не знает ничего о том происшествии, что случилось пару лет назад. Ночью он…

— Мы знаем, — хладнокровно перебил его гость. — Дальше!

— Он начал отрицать свое в нем участие. Да ладно бы только это, так стал у меня все расспрашивать, что и как. Адрес потерпевшей. Кто такая, когда случился наезд, при каких обстоятельствах, ну и все в таком духе. Если это был настоящий Баловнев, какого черта ему передо мной ваньку валять? Было заведено уголовное дело. Он отвечал на вопросы, подвергался обыску. Не он, его машина…

Какого черта тогда?! — Иван понемногу начал приходить в себя. — Я и подумал, что это он сам подстроил убийство своей жены, потому что она…

— Заподозрила подмену? — закончил за него Артур Владимирович и тут, к вящей радости Ивана, убрал пистолет обратно в кейс. — Она заподозрила подмену, и он подстроил покушение… Логично… Что дальше?

— Я пошел к его врачу Хотел поговорить с ним.

— Ага! Вот это уже интересно И что врач?

— А ничего. Группа крови, говорит, как была, так и осталась первая, резус положительный — Собеседник слушал его, не перебивая, с прежним участием в глазах, и Иван воодушевлялся все сильнее. — А врач как уперся все, говорит, у него то же самое.

— Мы говорили с врачом, он нам сказал то же.

И даже представил нашему вниманию карточку Баловнева, — задумчиво произнес Артур Владимирович.

— Надо же! А мне не показал!

— Мы можем быть убедительными, Ваня, — ласково откликнулся гость, затеребив мочку уха. — И что же дальше?

— Мне удалось изъять дело о наезде из архива.

Наплел с три короба про отца потерпевшей, что он, типа, подозревается в покушении на жену Баловнева.

— Такая версия рассматривалась?

— Нет. У Саввина стопроцентное алиби. Сидел у зубного врача в кресле на момент взрыва. И орал на весь коридор. Там свидетелей человек двадцать, включая врача. — Иван осторожно сделал глубокий вдох, боль понемногу улеглась. — Только на похоронах уж больно довольным выглядел…

— Понятно. — Артур Владимирович несколько минут очень пристально рассматривал сидящего на диване Ивана. — Потом ты, Ваня, раздобыл отпечатки теперешнего Баловнева, так?

— Да. — Иван кивнул. — Отдал сличать в лабораторию. К трем часам дня должны мне отдать результаты.

Мозг тут же лихорадочно заработал. Если этот маньяк, вооруженный пистолетом с глушителем, задумает кончить его прямо здесь и сейчас, он никогда не узнает о результатах. Или узнает? Господи, ну пусть он хоть немного окажется идиотом, хоть чуть-чуть! Пускай он посмотрит сейчас на часы и решит, что убивать его еще рано, нужно подождать до трех. А там Иван что-нибудь придумает. Как-нибудь выкрутится…

Артур Владимирович Симаков не был идиотом ни на йоту. Он был профессионалом. Именно поэтому, взглянув на часы, он вытащил из дорогого пиджака мобильный, быстро набрал продиктованный ему номер лаборатории и протянул телефон Ивану со словами:

— Поговори с ними, Ваня. А вдруг уже готово…

"Не берите трубку!!! — визжало все внутри у Ивана. — Ну хоть раз, господи, сделай так, как я прошу! Пускай все они разом разбредутся Кто куда!

Пускай один уйдет за кофе, второй за пончиками, а третьего просто вызовут девчонки из соседней комнаты потрепаться. Пускай их не будет на месте!!!

А если они и на месте, пусть анализы не будут готовы! Пусть не подстегнет их выданная им премия в сотню баксов".

В этот день все было против Ивана. Трубку сняли, и результаты дактилоскопической экспертизы уже были сделаны. И довольный собой знакомый эксперт оповестил, прищелкнув языком:

— Это совершенно разные отпечатки, Ванюш.

Абсолютно.

— Точно? — бесцветным голосом переспросил Иван, настороженно косясь в сторону Артура Владимировича. — Ошибки быть не может?

— Никакой ошибки, обижаешь! А что? Должно было быть наоборот?

— Да нет, все в порядке, спасибо, ребята! Я ваш должник… — Вялой рукой возвращая мобильник гостю, Иван пробормотал:

— Теперешний Баловнев — это не тот, что сбил девчонку пару лет назад.

— Самозванец, стало быть! — ахнул эмоциональный Артур Владимирович.

Он взял в руки телефон. Удалил из памяти последний звонок. Тут же сверился с тарифом, удовлетворенно кивнул и, убрав телефон обратно в карман пиджака, снова открыл кейс.

Все!!! Спина мгновенно сделалась липкой и холодной. Это конец!!! Иван просто чувствовал, как уходит из него жизнь. Как она медленно сочится из пор, утекает сквозь нервные окончания. Артуру Владимировичу даже делать особенно ничего не нужно, просто заставить Ивана прикрыть глаза, и все! Всю остальную работу за него проделал животный страх хозяина комнаты.

Но как ни странно, пришелец ничего не требовал.

Он что-то копался и копался в своем кейсе. И лицо у него при этом было донельзя сосредоточенным и серьезным. Впервые, наверное, с того момента, как он вошел в комнату. То все ухмылялся, колол взглядом или, наоборот, обласкивал, как малое дитя. А теперь…

Крышка кейса стала медленно опускаться. Руки гостя по-прежнему были в нем и по-прежнему что-то там перебирали.

Иван не выдержал и все же закрыл глаза. Сидеть и наблюдать за тем, как в его голову упрется дуло пистолета, было выше его сил.

— Вот! — раздался вдруг над самым его ухом озабоченный голос Артура Владимировича. — Возьми на первое время. Тут не так много, но, думаю, хватит, чтобы съехать из этой общаги. Тут также адрес, где ты сможешь пока пожить, потом с тобой свяжутся…

Быстро разомкнув ресницы, Иван непонимающе уставился на Симакова. Тот уже успел встать и теперь поправлял галстук и, расстегнув пиджак, заправлял под ремень рубашку. Кейс стоял у него между ног совершенно безобидной черной кожаной коробкой. Никакого пистолета в руках у Симакова не было. Зато на диване слева, чуть дальше того места, где мысленно только что умирал Иван, лежала внушительная пачка отечественных денег, перетянутая тонкой красной резинкой.

— Что это?! — воскликнул он, тыча пальцем в сторону денег.

— Деньги, Иван Андреевич. Как видишь, мы умеем ценить тех, кто готов к сотрудничеству с нами, — с удовольствием произнес Симаков фразу, заимствованную наверняка из какого-нибудь дешевого голливудского триллера. — Потом будет больше и чаще.

— Насколько чаще? — криво ухмыльнулся Иван, понимая, что в этот самый момент, а никак не раньше, он заключает сделку с дьяволом; с самым настоящим дьяволом, пускай он даже не в привычном обличье и не с хвостом, а в дорогом костюме и белоснежной рубашке с галстуком.

— Как будешь работать, Ваня. — Артур Владимирович снова обласкал его взглядом.

— И как же мне надо работать?

— Интенсивно и продуктивно, во! — снова остался доволен собой гость и направился к выходу. — Тебе ведь хочется иметь хороший дом, красавицу жену? Знаю, хочется… Вот и работай!

— А что я должен делать-то?! — отозвался Иван, боясь шевельнуться и встать, чтобы проводить гостя.

В голове тут же замелькали страшные фрагменты его нравственного падения и должностного предательства.

Вот он вскрывает сейф в день зарплаты… Или подкарауливает в парадном своего босса, которого заказали его хозяева… Или взламывает компьютер секретного отдела, располагающегося в другом крыле их двухэтажного здания….

— Ты должен нам найти настоящего Баловнева, Ванюша! — с неподдельной радостью сообщил ему Симаков от двери. — Все равно какого: живого, мертвого, найди его нам. И, уж поверь мне, озолотишься.

Он хлопнул дверью, с кем-то еще поздоровался в коридоре, а может, это Шурка к нему пристала, и он отшутился. Ивану все стало вдруг безразлично.

Он смотрел на внушительную стопку денег, как заговоренный. И взять их было страшно, и пересчитать очень хотелось.

Он встал. Подошел к окну и с силой рванул в сторону шторы. Окно выходило во двор, забитый под завяз служебным и личным транспортом. Все до единой машины он знал наперечет. И, конечно же, сразу увидел ту, на которой к нему явился гость в дорогом пиджаке. Ничем не примечательная «Нива», темненькая, пыльненькая, даже стекла обычные, незатемненные.

Не хотят рисоваться, мерзавцы! Оно и понятно, крутой джип во дворе милицейского общежития смотрелся бы огромным фурункулом на девственно чистом челе новорожденного. С костюмчиком вот только не подумали. Хотя… Хотя вполне сошел бы за адвоката, если бы не его пушка и манеры.

Симаков, между тем, вышел из подъезда. Скорыми шагами добрался до своей машины, щелкнул сигнализацией. Ивану было видно, как приветливо моргнули ему фары. И, прежде чем сесть за руль, помахал ему рукой. Вот скотина! Иван был уверен, что тот при этом доброжелательно ему улыбается…

Симаков уехал. И только тогда Иван вновь решился посмотреть на деньги. Подошел к дивану, присел на краешек и, подперев подбородок растопыренной ладонью, задумался.

Что он потерял только что? Честь? Надругался над долгом? А не это ли он собирался сделать, начав шантажировать Баловнева?

Иван тяжело вздохнул.

Его заметили, отметили и занесли в список нанятых работников. Аванс он уже за первое задание получил. Сколько, пока не знает, но уж наверняка много больше того, за что он ежемесячно расписывается в ведомости.

Плохо это или хорошо?

Взгляд его тут же метнулся по потускневшим обоям на стене, казенным шторам в широкую полоску и занавеске, разделяющей его комнату пополам. Вот что было плохо! Убогое его существование. Быт его затертый, вкупе с местами общего пользования. И все две его кастрюли, в которых попеременно булькали то макароны, то картошка. Вот это тоже было плохо.

А то, что лежит сейчас перед ним на диване…

Иван схватил пачку денег и тут же пересчитал ее. От того, сколько там оказалось, ему едва не сделалось дурно. Это же… Это же размер его годовой зарплаты! А Симаков сказал, что потом будет больше и чаще! Так же можно и на дом собрать, и жениться на ком хочешь. Стоило ли тогда маяться из-за угрызений совести, краснеть из-за попранного чувства долга? Не краснел же он еще вчера, хотя чувство-то это уже принес в жертву. Только там действовал самостоятельно, а тут появилось руководство. А, ну да и черт с ним! Может, так и хлопот будет меньше, и помощи больше!..

Он очень быстро справился с собой. Очень быстро, не подозревая, что именно на это и рассчитывали те люди, которые им занялись.

Трусливый, жадный до денег, но умница, причем въедливая умница, с такой интуицией, что рядом с ним останавливаться иногда страшно, того и гляди, карманы проверит. Такое бы чутье да в хорошее тело с душой, ан, нет! Не получается, чтобы все в шоколаде. А оно и славно! Если бы было по-другому, за счет кого бы тогда их штат пополнялся…

Глава 15

— Входите, пожалуйста. — Белозубая помощница Бородина Станислава Ивановича, личного лечащего врача Баловнева Романа, распахнула дверь в его кабинет. — Станислав Иванович ждет вас.

Баловнев почти забыл и про записку, что втиснула ему в руку безмозглая секретарша, и про то, что собирался позвонить. Каким-то чудом той удалось вспомнить и еще раз нащебетать ему по внутренней связи, что Бородин все еще ждет его звонка.

Бородин и в самом деле ждал, но разговаривать по телефону отказался наотрез.

Ждать согласился так долго, сколько это потребует занятость господина Баловнева.

Роман ехал к нему, не особо печалясь этой незапланированной встрече. Что могло понадобиться его доктору, он не знал. Небось решил новое обследование провести, или кардиограмму снять, да мало ли…

Он вошел в его кабинет и подивился тому, что Станислав Иванович без халата и шапочки. Светло-голубые джинсы, футболка с короткими рукавами в тон с джинсами. На столе перед ним барсетка, с которой доктор никогда не расставался, покидая кабинет.

Завидев его, Бородин тут же вскочил и метнулся к двери.

— Можете быть свободны, — строго обронил он в сторону помощницы.

Той повторять дважды было не нужно. Собралась минуты за три. Все это время Бородин наблюдал за ее сборами. Дождавшись момента ее ухода, он запер за ней приемную. Потом повторил те же манипуляции с кабинетной дверью. Вновь уселся, аккуратно уложив обе руки на стол, и проговорил, не глядя на Баловнева:

— Есть разговор.

— Слушаю вас, Станислав Иванович, — отозвался любезно Роман, закинул ногу на ногу, скрестил пальцы на коленке и вопросительно уставился на доктора.

Тот молчал достаточно долго для человека, рвущегося к диалогу. Баловнев даже успел изрядно переволноваться. А вдруг у него рак обнаружился или еще что-то похуже?! Хотя, хуже уже быть не может, но все же, а вдруг…

— Я все знаю, — вдруг сказал Бородин и поднял на него мудрые понимающие глаза.

— Что именно, простите, вы знаете? — Внутри у Романа вдруг сделалось так пусто и гулко, что впору было кричать туда, чтобы послушать эхо.

— Кто вы на самом деле, молодой человек! — Бородин потер висок и подпер щеку крепко сжатым кулаком. — Я знаю… Более того, могу доказать, что вы не Баловнев Роман Иванович! Поначалу я думал, что это легкая путаница в отчетности. Попытался восстановить истину, потом все забросил, потому что окончательно запутался. Там документы пропали. Там восстановить невозможно. Но после визита ко мне заинтересованных особ…

Бородин нарочито сделал затяжную паузу, дожидаясь встречного вопроса.

Роман его не разочаровал.

— Что за особы? — спросил он, правда, без особого интереса, владеть собой он научился давно.

— Одна особь, — тут Станислав Иванович брезгливо сморщил красивый породистый рот, — не вызвала у меня большого опасения. Веснушчатый мальчишка, милиционер. Все допытывался, не произошло ли с вами за последнее время каких-либо видоизменений. Картиной крови интересовался особенно…

— И что же вы? — Баловнев сразу понял, что за визитер посетил Бородина.

Не просто так обхаживал его ушлый Иван Андреевич. Все высматривал, вынюхивал, расспрашивал. Молодец, любознательный…

— А что я? Я сказал ему правду! — Бородин усмехнулся, заметив, как дернулся подбородок у его пациента. — Сказал, что ничего не заметил. Шестого пальца не выросло вдруг. Группа крови не изменилась…

— Кто еще интересовался? — перебил его Баловнев, поняв, что Ваня ушел отсюда ни с чем.

— Очень авторитетные товарищи. Очень, Роман Иванович. Уж извините, так называть вас мне много привычнее. — Доктор поменял положение, развернувшись к собеседнику лицом и придирчиво его разглядывая. — Просто поразительное сходство. Вы близнецы с ним?

— Нет, — последовал односложный ответ. — Никакого родства, поверьте.

— Поразительно! — снова выдохнул Бородин. — Даже не верится.

— Так бывает… Что они хотели? — упоминание о людях, что пришли следом за Ваней, его не то чтобы напугало, скорее озадачило.

Весь бизнес был абсолютно легален. «Крышу» обеспечивали силовые структуры города. Никто ни разу за время его правления не сунулся к нему с претензиями.

Что происходит?

— Они хотели знать, зачем приходил ко мне этот следователь, как ни странно. Я пояснил, не вдаваясь в подробности, что он интересовался записями вашей истории болезни. Они тоже их затребовали.

Полистали, почитали и.., ушли ни с чем. — Мудрый Станислав Иванович не стал рассказывать, что всучил авторитетным товарищам в дорогих костюмах с оттопыренными подмышками переписанную заново карточку.

Зачем ему…

Он совершенно не хотел быть ни в чем замешанным. Он ни о чем не догадался. Он ничего такого не подозревал. Не знает, не видел и не предполагал.

— Зачем же тогда я вам вдруг понадобился?

В деньгах, думаю, у вас недостатка нет, — задумчиво обронил Баловнев, когда Бородин закончил рассказывать ему о великом разочаровании авторитетных ребят.

— Затем, что минувшей ночью вы мне звонили, Роман Иванович, или как вас там! — воскликнул Станислав Иванович, снова развернулся, уложил руки на стол и затеребил плетеный ремешок барсетки.

— Я??? Звонил??? Черт знает что такое! Уверяю вас, я не звонил и даже не собирался! А… А что я говорил вам минувшей ночью?

— Вы плакали и говорили мне, что вы устали вечно бояться. Что вам не пережить смерть своей жены и что вы всерьез подумываете уйти из жизни, вот! Как вам такой расклад?! Сначала ко мне приходит следователь, следом за ним бандиты, а потом вдруг звоните вы и заполняете мой вполне заслуженный за день отдых суицидальными стонами сраженного горем человека! Как вам это?! — Бородин распалился настолько, что позволил себе повысить на посетителя голос, потом опомнился и проговорил виновато:

— Извините, для меня все это…

— Для меня тоже! — Роман поднялся со стула и прошелся по кабинету, задумчиво рассматривая носки своих ботинок. — Как думаете, что это может значить?

— Да все, что угодно, уважаемый! Все, что угодно! Вы можете водить меня за нос. Могли звонить мне в момент глубокого алкогольного опьянения. Могли просто пошутить, в конце концов, но… — запыхавшийся от волнения Бородин очень пристально и очень выразительно глянул на Баловнева.

Тот ждал, не задавая больше вопросов. Остановился против стола, за которым восседал разволновавшийся доктор, и молчал, теребя в кармане брюк записку с номером его же телефона.

— Но что-то подсказывает мне, что это звонили не вы, и вам конкретно угрожает опасность, вот так-то, уважаемый! — Станислав Иванович откинулся на спинку своего кресла с таким самодовольным видом, словно ждал от посетителя заслуженной похвалы.

Баловнев не стал его хвалить. Он думал бесконечно долго, безотрывно рассматривая Бородина.

Потом спросил:

— Почему?"

— Что — почему? — Тот снова вцепился в барсетку двумя руками и начал передвигать ее по столу, словно огромную кожаную шахматную фигуру.

— Почему вы мне это рассказываете? Вы заподозрили подлог… Кстати, каким образом?

— Вы совсем перестали удалять волосы с живота и груди. Такого раньше не случалось. Я сначала не понял, почему. Настоящий Баловнев удалял волосы, был эдаким модником. Маникюрный зал, массаж, депиляция. А тут вдруг перестал… Потом я понял при очередном обследовании. У вас шрамы от операции по удалению желчного пузыря. Их почти незаметно. Настоящий Баловнев такой операции не делал. Желчный пузырь у него на месте. Все просто, — Да, действительно. Догадаться было несложно. Я не подумал… — Псевдо-Роман Иванович подошел вплотную к столу, склонился над ним, упираясь обеими кулаками о столешницу, и снова повторил:

— И все же, Станислав Иванович, почему вы мне все это говорите? Вы проигнорировали прекрасную возможность сдать меня дважды. Сначала властям, потом бандитам. Вызвали меня… Почему, черт возьми, вы это сделали? Почему?!

Бородин растерялся. Взгляд его судорожно забегал, перескакивая с предмета на предмет. Прежде казавшиеся привычными и дорогими сердцу вещи совершенно не радовали теперь. Душу изнуряла ожесточенная борьба. Борьба противоречий, сказала бы его начитанная супруга и, как всегда, оказалась бы права. Противоречия были налицо.

Не рассказывать нельзя рассказать…

Где поставить запятую?! Куда втиснуть эту чертову закорючку, чтобы все вдруг встало на свои места и пошло так же, как прежде: размеренно, неторопливо, бесхлопотно.

Хлопоты с образованием старшей дочери, это все не то! Даже неприятности, которые доставляют ему его родственники, тоже стали привычными и досаждают разве что как комариный писк ночами.

А вот хлопоты, что ему причиняет его же собственный пациент, которому он обрадовался поначалу, сочтя денежным и перспективным… Это все могло перерасти в очень серьезные проблемы. И могло, начавшись неприятностями у его родственников, запятнать и стиснуть его сразу между трех огней.

Станислав Иванович судорожно ухватился за барсетку, с третьей попытки расстегнул ее и, вытащив оттуда носовой платок, быстро вытер вспотевший лоб. Потом долго сворачивал и разворачивал его и наконец засунул комком обратно. На Баловнева он посмотрел, лишь полностью справившись с волнением.

— Саввин Виталий мой родной брат, думаю, вам это известно, — произнес он, покосившись на пациента.

— Нет! Откуда! Но… Черт возьми… — Роман оттолкнулся кулаками от стола и нервно заходил из угла в угол по кабинету. Свои ботинки он больше не рассматривал, мрачнея с каждой минутой все сильнее. — Саввин ваш родной брат. Это тот самый Саввин?

— Да, тот самый, который похоронил свою дочь. — Глаза Бородина неотрывно наблюдали за маятниковыми передвижениями Романа по кабинету.

— А почему у вас разные фамилии?

— У нас разные отцы.

— Ага… Но… Тогда почему я.., он оказался вашим пациентом?! Это же.., как-то некрасиво, — понять всей этой чертовщины так вот с лету псевдо-Баловнев не мог, нужно было время, много времени, чтобы попытаться во всем разобраться. — Если то, что мне сообщили о той ночи двухгодичной давности, правда…

— Это правда! — перебил его Станислав Иванович горестно. — Ваш близнец, или кем он вам там приходится, убил мою племянницу. Правда, умерла она не сразу. Мучилась два года, а вместе с ней мучился мой брат, я, моя сестра… Представить весь ужас происходящего можно, лишь окунувшись в это с головой. Но теперь уже…

— Тогда почему вы его лечили?! — снова не понял Роман, обессилено падая на кушетку, застеленную стерильной хрустящей простыней. — Что могло вас заставить лечить его?! Улыбаться ему, то есть мне?! Вы же… Вы же ни разу не дали мне понять, что я вам неприятен и…

— Он сам настоял на этом. Приехал как-то прямо ко мне, начал сокрушаться, предлагал большие деньги на лечение бедной девочки. Отказываться было глупо, я взял. Два года на дорогостоящих препаратах… Это баснословно дорого. Потом приехал как-то еще и еще. Потом захворал, обратился за помощью. Прием оплатил много больше того, что положено по прейскуранту. И.., вот вы здесь, Роман Иванович! — фыркнул Бородин, снова недоверчиво к нему приглядываясь. — Я понял, что вы — это не вы…

Потом гибель вашей жены, допросы моего брата.

Я посоветовал ему уехать на отдых. Но… Но теперь, когда начинает происходить что-то странное и все это сужается вокруг меня и моей семьи… Мне это не нужно, понимаете!!!

— Что не нужно? — не сразу понял Роман, он уже почти ничего не мог понять во всей этой истории.

Деньги, деньги, деньги…

Вот откуда произрастало все зло! Оттуда и ниоткуда больше. Всем и всеми двигала жажда денег.

Как это ни странно, но то же самое он мог сказать и о себе.

— Мне ничего не нужно! — взвизгнул вдруг Бородин непривычно тонким голосом, выскочил из-за стола и начал метаться по кабинету, смешно выбрасывая ноги, обтянутые голубыми джинсами.

Странная походка, подумал отстраненно Баловнев. Из-за халата никогда не обращал внимания, как забавно он передвигается. Из-за его белоснежного, девственно чистого халата вообще ничего невозможно рассмотреть. Ни его фигуры, ни его пристрастий, ни его тайн… Все было удобно задекорировано этим белым накрахмаленным панцирем.

— Мне не нужны проблемы из-за вас! Сколько можно, помилуйте, бога ради! Сначала вы уничтожаете мою племянницу, потом навязываетесь мне в пациенты, теперь навязываете мне ненужные заботы.

— Это не я. — Баловнев невольно поморщился, его оправдание прозвучало слишком по-детски.

— Вы живете под его именем! — Бородин остановился напротив и хищно нацелил Роману в лоб холеный палец с ухоженным отполированным ногтем. — Вы несете ответственность за него и за его поступки! И вам!.. Вам, молодой человек, а не кому-нибудь, разгребать все его дерьмо! Запомните, вам отвечать…

Вам отвечать… Вам отвечать… Вам, а не кому-нибудь…

А в самом деле!..

Впервые с того времени, как поселился в чужом доме, он задумался над истинным смыслом того, что произошло с ним за последний год.

Он бродил по пустому дому, прислушиваясь к звуку своих шагов, и думал.

Спустился в кухню и долго возился там, пытаясь сварить себе манную кашу. Кухарку он отпустил на пару дней, что-то там у нее с родственниками произошло. А может, врет? Может, как крыса с корабля, убежала, почуяв опасность?

Молоко поползло вверх пышной шапкой. Роман убавил огонь, всыпал горсть манной крупы и принялся интенсивно размешивать. Когда каша загустела и начала пыхтеть, взрываясь пышными пузырями, он всыпал сахар, добавил соли и минуты через две снял кастрюльку с огня. Вываливать в тарелку манную кашу он не стал. Дождался, пока кастрюлю можно было держать в руках, и пристроился с ней в кухне прямо на подоконнике.

Что за шлейф тянется из чужого прошлого к нему? Что он тянется именно оттуда, он теперь не сомневался. Все мысли о мести убитого горем отца он отмел напрочь. Настя погибла не из-за умершей девочки. Она умерла из-за чего-то еще. И это было лишь началом чьей-то искусной изощренной мести.

Неспроста же минувшей ночью в доме его врача раздался этот странный звонок. Кто-то пытался убедить Бородина в том, что Баловневу Роману надоело его одинокое существование, и он хочет свести счеты с жизнью. Тот, кто звонил, знал, что делал. И он знал все: зачем, почему и как долго ему жить…

Ложка звонко клацнула о дно кастрюли. Надо же, даже не заметил, как все съел. Ничего получилась кашка, хотя за минувший год он почти не подходил к газовой плите. Почти разучился готовить.

А ведь любил этим заниматься, и получалось. Все говорили, что получалось…

Он потянулся и поставил кастрюлю на соседний стол. С подоконника он так и не слез, продолжая смотреть в сад. Свет фонарей сюда не доставал, пропадая где-то между дорожками и оградой, а вот лунный свет бродил меж деревьев вольготно, серебря листву и еще сильнее сгущая тени под деревьями и кустарником.

Они с Настей гуляли здесь вечерами. Она могла выбраться из дома даже глубокой ночью и вытащить его, хотя он частенько выражал недовольство. В одной пижаме, босиком, она прижималась к нему теплым боком и болтала без умолку о всяких пустяках.

Насти теперь нет… Он один… Один на один, правильнее сказать. Один на один с тем страшным злом, которое ей довелось встретить первой.

Он все еще продолжал смотреть в сад, тоскуя по женщине, которую принял и к которой привязался, как к своей собственной. Смотрел и печалился, когда в самом дальнем темном углу сада, там, где недавно обнаружился пролом в заборе, заметил какое-то движение. Заморгав и несколько раз крепко зажмурившись, он напряг зрение Показалось или нет, будто густая темень колышется, трансформируясь и принимая причудливые очертания? Что за чертовщина?!

Он мгновенно спрыгнул с подоконника, подлетел к двери и быстро щелкнул выключателем. Кухня погрузилась во тьму. Большое овальное окно, выходящее в сад, казалось теперь огромным иллюминатором в нереальный, будто потусторонний мир.

Трава в неживом свете была помертвевшей, листья будто кто-то невидимый обдал ледяным дыханием, посеребрив их лунной изморозью. И посреди этого безмолвия определенно кто-то бродил.

Ему сделалось так страшно, что впору было кусать кулаки, чтобы не завыть.

Сначала кто-то звонит его доктору, потом кто-то бродит по его саду…

Убийца!!! Это точно убийца! Он все знал и все сумел подготовить!

Сейчас он каким-нибудь невероятным образом проникнет в дом, хотя все двери и окна задраены наглухо, и убьет его изощренным способом, смахивающим на самоубийство. И наутро Бородин Станислав Иванович, вновь облачившись в свой поскрипывающий при ходьбе халат, будет согласно кивать, давая показания следователям и констатируя все предпосылки его самоубийства:

— Да, да, все точно… Был неуравновешен, неадекватен… Звонил, плакал и говорил, что не хочет жить…

А он хочет жить!!! Точно хочет! И жить хочет хорошо, очень хорошо, и потому он сейчас здесь, а не там, где ему место.

Ох, с какой бы радостью он туда сейчас вернулся!..

Просто закрыл глаза и очутился разом в своей собственной кровати, в своей собственной квартире.

Он не хочет!.. Не должен нести ответственность за чужое зло или ошибки… Не должен…

Ужас подкрался к нему снова и с силой толкнул на стену за спиной. Он втиснул его в эту облицованную пластиком стену и заставил все же застонать.

Кажется.., кажется отвечать все же придется ему…

Словно завороженный, он смотрел на женский силуэт, замерший в двух шагах от его дома. Женщина сделала еще шаг и очутилась почти у самого окна со стороны сада. Лица ее не было видно, зато фигура выделялась четким графитовым оттиском на стекле. Фигура, это была ее фигура! И еще волосы… Пышные, непослушные, взмывающие всякий раз, как она поворачивала голову.

Роман Иванович Баловнев здесь был ни при чем.

Это была не его вина, не его грех, и не его шлейф из прошлого.

Женщина пришла за ним, и он узнал ее.

Это была Соня. Он бы мог еще сомневаться, если бы Соня, прижав изящные ладони к стеклу, не позвала его по имени.

Здесь не было другого Кораблева, зовущегося Эдуардом.

Это был он. И пришла она за ним этой ночью.

Наверное, это все же конец…

Глава 16

— Прошу вас, Маргарита Николаевна, — широкая Серегина ладонь повисла в воздухе, предлагая ей помощь.

Она ее, конечно же, проигнорировала. Шагнула со ступенек автобуса совершенно самостоятельно и так же пошла вперед, не заботясь, успевает он за ней или нет. Его громоздкой фигуре в вокзальной толчее было не очень уютно, но Серега пер напролом, боясь потерять ее из вида. Наконец догнал, схватил за ремешок сумки и чуть попридержал.

— Так, Ритка, хорош выделываться. Или взвалю на плечо и потащу, — пригрозил ей Пирогов-младший и широко зашагал рядом.

Ей пришлось послушаться. С него станется, взвалит и потащит. А на ней короткая юбка, зачем, спрашивается, надела…

Улицу, название которой она прочла на сделанной Серегой ксерокопии с паспорта Кораблева, они нашли без труда.

Старинная, сталинских времен пятиэтажка, сумевшая сохранить свой первоначальный густо-желтый цвет и претензионную лепнину по бортику крыши. Двор хороший, чистенький, с ухоженными клумбами, ярко выкрашенными качелями и скамейками.

Подъезда было два. Двери не качались на одной петле, держались на добротных пружинах.

Они вошли в первый подъезд наугад и тут же поспешили в другой.

Нужная им квартира располагалась на втором этаже, и, как и предполагалось, им никто не открыл.

— А чего ты ждала? — хмыкнул. Серега ей в затылок.

Вся ее затея от начала до конца казалась ему авантюрной. Но не станешь же спорить с любимой женщиной! Ждал и добивался ее столько лет, и, как раз в тот момент, когда она наконец чуть скосила взгляд в твою сторону, спорить? Глупо! Он бы пешком пошел на край света, если бы она того захотела.

Рита отошла от двери, обитой железным листом. Минуты три бездумно на нее поглазела и снова принялась терзать кнопку дверного звонка.

— Рита, там никого нет, — спокойно проговорил Серега и, не обращая внимания на ее сердитый взгляд, пожал плечами. — Надо как-то по-другому.

— Как?! — воскликнула она, едва не плача.

Вся ее затея, как и предрекал Пирогов-сын, катилась в тартарары. Казалось, она приедет в этот город, зайдет в дом, где Эдик жил когда-то, подойдет к двери его квартиры, и все сразу встанет на свои места.

Ничего и никуда не встало. Приехали, вошли в подъезд, поднялись на этаж, позвонили в квартиру и.., тупик. Что могла ей рассказать эта убогая, обитая железом дверь?! Куда подевался Кораблев, выписавшись из квартиры?! Ага, давай, слушай…

— — А как нужно по-другому, Сереж? — На него она смотрела в случаях крайней необходимости, неловкость от собственных слов ей жутко мешала и путала все хорошие и верные мысли про Кораблева.

— Ну, я не знаю… — Он снова пожал сильными плечами и, сделав шаг в сторону соседней двери, проговорил:

— Хотя бы вот так!

И он постучал в нее крепко сжатым кулаком.

Раз, другой, третий.

— Тоже никого! — разочарованно ахнула Рита. — Они что же, всем подъездом снялись, как цыганский табор?!

Серега, ничего не ответив, перешел к следующей двери и снова постучал.

Дверь открылась почти сразу, и оттуда на них глянуло совершенно удивительное создание. Удивительное в плане половой принадлежности, потому как человеку на вид оказалось лет девяносто, никак не меньше. Волос на голове было с десяток, одежда напоминала как женский халат, так и мужскую байковую рубаху огромного размера. Застежка, во всяком случае, была на правую сторону, что наводило на размышления.

— Чего? — прокаркало создание опять-таки неопределенным голосом.

— Добрый день, — сказал Серега, ничуть не озадачившись. — Мы тут к вашему соседу приехали.

— Это к которому? — В мутных глазах человека мелькнул неподдельный интерес.

— К Кораблеву.

— К Эдьке, что ли?! Тю-ю, так нету его уже с год! Ищи ветра в поле! — невзирая на возраст, человек оказался достаточно разговорчивым. — А вы кто же такие?

— Родственники мы. Я его троюродный брат по линии отца, а это моя невеста. Давно с Эдиком не виделись. Оказались проездом в вашем городе, решили вот его навестить, а тут такое дело. — Серега врал вдохновенно, улыбаясь, заглядывал в глаза, и оттого ему хотелось верить.

Сосед Кораблева, или соседка, Пирогову-младшему поверил.

— Заходите, что ли, братья с сестрами, — фыркнуло создание и широко распахнуло дверь в свои чертоги. — Чего уж столбами-то стоять в подъезде…

В квартиру Рита входила с опасением, и, как оказалось, не напрасно. Опасности подстерегали на каждом шагу. Между ног сновали с десяток кошек.

Кучи мусора щетинились обломками палок и арматуры. Не знай она, что квартира находится на втором этаже, всерьез заподозрила бы хозяина жилища в подкопе.

— Садитесь. — Человек махнул неопределенно рукой куда-то в сторону странного топчана, по виду больше напоминающего ресторанный разделочный стол, правда с укороченными ножками.

— Спасибо, мы как-нибудь так… — неопределенно ответил Серега, с сочувствием поглядывая в сторону Риты. — Так что там случилось с моим братом?

Нам ведь даже переночевать негде! Проездом мы…

— Да помню я, не такой дурак! — воскликнул человек, причислив себя своим заявлением к сильной половине человечества. — Только не знаю я, где Эдька! Жил, жил, потом как сквозь землю провалился! Я тут с паспортисткой нашей балакал, говорит, выписался он, но за квартиру платит исправно.

А че, сейчас все можно! Можно с десяток квартир иметь, а не прописываться. Это в наше время так было нельзя, а сейчас все можно… Так Эдька за хату платит, да! А жить не живет, так-то… А щас так можно…

Сосед Кораблева бесцельно блуждал по единственной комнате, вспархивая тонкими ручками, болтающимися в широких рукавах байковой рубахи, и повторял без конца одно и то же. На гостей он почти не смотрел, успевая либо пнуть подвернувшуюся ему под ноги кошку, либо погладить. Все зависело от личных пристрастий и масти животного. Рыжих он любил больше, сделала вывод Рита минут через пять. Еще через две ее начало мутить и отчаянно" захотелось на воздух. Но Серега упорно не хотел замечать окружающих их неудобств и вовсю пытался разговорить Эдькиного соседа.

Тот говорил. Говорил много, но все больше не по существу.

— Говорят, он на этой неделе был. А кто его видел-то? Марья слепая?

— Это которая? — проявил неожиданный интерес Пирогов-младший и отодвинулся от Риты, она проширяла ему весь бок.

— На первом, прямо подо мной живет. Ох и злыдня баба! Я говорю ей, ты, говорю, всех мужиков своих перехоронила! А все почему?! Потому что склочная и врунья! Она и про Эдьку врет. Нету его в городе! Ежу понятно, нету! Кабы был, зашел бы. А че? Он заходил. Даже корму иногда моим зверям давал. Котлеты там, сосиски, когда пропадали…

Потом пошел полный перечень того, что сплавлял добрый малый Эдька Кораблев несчастным голодным животным. Следом снова досталось Марье, врунье и стерве, каких мало. И снова о жилищной реформе, перепутавшей все в их государстве так, что найти никого невозможно.

Рита еле держалась на ногах от вони и духоты, забившей в этой квартире каждую щель и трещину в полу. Серегу тоже, видимо, проняло. Он подхватил ее под руку и поволок к выходу, прощаясь с хозяином уже на ходу.

— Меня сейчас вырвет! — простонала Рита, выбравшись на лестничную клетку. — Какой ужас!!!

Как можно так… Ты куда?!

Она еле успевала бежать за ним по крутым ступенькам вниз. Думала, что Пирогов так же, как и она, жаждет глотнуть свежего воздуха. Но он вдруг остановился перед дверью на первом этаже и начал с силой жать на кнопку звонка.

Ага! Собрался в гости к Марье, отрекомендованной соседом как врунья и стерва.

Марья открыла им так же быстро, как и сосед сверху. Маленькая, юркая, с не по возрасту густыми волосами, собранными на затылке в пучок, и удивительно яркими карими глазами. На Марье был турецкий спортивный костюм и кружевной передник.

Из квартиры тянуло сдобой и ароматом жарящегося мяса. Крохотные босые ступни хозяйки нетерпеливо приплясывали по ковровой дорожке, постеленной до самого порога прихожей.

— Здрассти, — пробормотала она, зорко оглядывая их поочередно. Вдруг сделала шаг им навстречу, шумно втянула воздух, принюхиваясь, и с тайным каким-то удовлетворением пробормотала:

— Все ясно! Уже побывали у Васьки!

— Васька — это… — И Серегин палец потыкал воздух у себя над головой. — — Он, а то кто же здесь весь дом провонял! — фыркнула она презрительно. — А вы небось тоже по Эдькину душу?

— Тоже? А кто-то еще его спрашивал? — насторожилась мгновенно Рита.

— Спрашивал, спрашивал, — качнула Марья головой и подбоченилась. — То никого целый год, а то сразу повалили…

— А кто спрашивал-то? — Серега обезоруживающе улыбнулся. — Дело в том, что я его брат.

— Брат, ага. — Она хитро улыбнулась, обнаружив на впалых щеках неожиданные для ее возраста ямочки.

— Ага. Троюродный. По линии отца.

— Давай, давай, заливай дальше! — фыркнула Марья, сделавшись похожей на озорную девчонку. — Брат он, да еще троюродный, да по линии отца!

Эдькин отец родного-то сына знать не хотел, станет он родство держать с седьмой водой на киселе. Так бы и сказали, что Эдька вам нужен, а то брат он!

Девчонка-то его небось? Беременная, что ли? Ишь, зеленая какая…

Подобное предположение Пирогову-младшему совершенно не понравилось, он мгновенно насупился и начал недобро коситься на Риту. Рта он больше не раскрыл, и ей пришлось брать инициативу в свои руки:

— Нужен нам Кораблев позарез, теть Маш! Помогите, а! Обещал позвонить, а все нет его. Может, что случилось… — Рита смотрела на женщину умоляюще, и та сдалась без лишних уговоров.

— Входите, а то я с вами все мясо провороню. — Она посторонилась, впуская их к себе, и забубнила, запирая дверь:

— Эдька, стервец, у меня три сотни занял, перед тем как уехать. А пару дней назад я уже спать собралась, подошла к окну. Глянула, идет, голубчик! Идет, как ни в чем не бывало. Я, не будь дурой, выбегаю в подъезд… Сюда, сюда, проходите.

Комната Марьи по чистоте легко могла соперничать с операционной. Вещей и мебели немного, но ни на них, ни на полу, застеленном добротным старым ковром, ни единой соринки или следа пыли. Рита без опасений села на диван и облокотилась на старомодный валик, затянутый чехлом зеленого бархата. Серега остался стоять у входа в комнату и смотрел на Риту теперь зло и нетерпеливо. Может, вопросы какие появились или новые подозрения, вызванные предположениями Марьи, пойди разберись.

Рита решила пока не обращать внимания на его дурное настроение, а сразу приступила к допросу:

— Вы вышли из квартиры, и что было дальше?

Что сказал вам Кораблев?

— А ничего! Поулыбался, поздоровался. Правда, чудно как-то. Раньше-то бывало: здрассте, тетя Маруся. Это он меня так из вредности своей называл.

Я с детства не терплю этой самой Маруси, а Эдька всегда меня так называл. А тут: добрый вечер! Скажите пожалуйста, какие церемонии на сон грядущий!

Это был не он! Сразу сообразила Рита. Это был тот самый человек, что поселился в квартире Пироговых и с которым она так необдуманно провела ту самую роковую ночь, когда погибла Зиночка.

— Я ему говорю: Эдька, когда долг вернешь?

— А он?

— А он молча достал новый бумажник… — Тут Марья замялась, будто вспоминая, потом поправилась:

— Может, и не новый, но не такой, что у него раньше был; Тот, который раньше-то у Эдьки был, я помню. Черный такой, весь потрепанный. А этот пухлый, полон деньжищ. Вот таких денег у Эдьки никогда не бывало. Достал пятьсот рублей и спрашивает: хватит. Ну, а я говорю, ты мне триста был должен, но сдачи у меня нет. Нужно разменять. А он: не нужно, это проценты. И пошел к себе. Чудной он был. Изменился как-то. И к Таньке не зашел. Изменился…

— А Таня — это… — Рите изо всех сил хотелось быть деликатнее, мягче, но, обретя почву под ногами, она уже вовсе не печалилась Серегиной реакции, она принялась забрасывать Марью вопросами:

— Это его невеста, жена, подруга? Как вы узнали, что он не был у нее? Она вам сама рассказала или Кораблев как-то намекнул, что не пойдет к ней? Сколько времени он пробыл дома? Когда он уехал? Вы видели, как он уезжал.

— Э-э, милая. Как тебя разобрало-то! — Марья озадаченно прищелкнула языком и, кивнув в ее сторону, обратилась уже к Сереге:

— Видать, насолил ей Эдька! Сильно насолил! Вопросами почище милиционера сыпет.

— Какого милиционера?! — снова не удержалась Рита от вопроса.

— Был тут сегодня с самого утра. Все расспрашивал, что да как? — Марья брезгливо поморщилась. — Неприятный какой-то, все с ухмылочками да с причитаниями. Не понравился он мне. Кстати, про вас спрашивал.

— Про меня?!

Рита мысленно ахнула: Милевин ее опередил.

Неспроста высадил ее, не завозя во двор. Помчался наверняка в паспортный стол или в ЖЭК, где Кораблева прописывали. А потом…

— А что он про нее спрашивал? — вставил ворчливо Серега.

— Да ничего особо. Просто говорит: не крутилась ли тут во дворе рыженькая такая, смазливенькая. А я говорю, не было. А кого, говорю, надо-то, Кораблева или рыженькую? А он засмеялся так неприятно, и говорит: обоих. Во как! Вы че с Эдькой-то натворили?

— Ничего мы не натворили, — опечалилась Рита, то, что она натворила, никакого отношения к Кораблеву не имело, к настоящему Кораблеву, во всяком случае. — Мне просто нужно знать, где он сейчас. Может быть… Может быть, Татьяна знает, она ему кто?

— Ты, девонька, не ревнуй, — поспешила успокоить ее Марья, спохватившись, убежала в кухню и принялась греметь там сковородкой и противнями, громко выкрикивая уже оттуда:

— Танька ему эта и подружка школьная, и кем-то вроде сестры была, и другом, и собутыльником одно время. Вместе за одной партой сидели, вместе в кино бегали, из кафе их наш участковый не раз выволакивал за уши. Она одно время даже замуж за него собиралась, только он не взял ее.

— Почему? — выпалили одновременно Рита с Пироговым.

— Не того поля ягода Танька, чтобы Эдька на ней женился. — Марья вернулась из кухни с раскрасневшимся лицом, в одной руке она несла целое блюдо пирожков, другой прижимала к себе запотевшую бутылку молока. — На вот, девонька, закуси.

А то на тебя смотреть страшно, какая ты зеленая.

Неужели и правда Эдькина работа?..

Пирожки дышали ароматом малиновой и абрикосовой начинок и просто таяли во рту. Рита съела целых три штуки и выпила пару чашек молока. Серега от угощения наотрез отказался, надо полагать, выражая подобным образом своеобразный протест против назойливого сватовства пожилой женщины.

Они еще какое-то время посидели, выслушав подробный отчет о детстве, отрочестве и юности шалопая Кораблева, потом засобирались. Адресом Эдькиной подружки Марья их снабдила напоследок, подробно рассказав, где и как нужно свернуть, чтобы отыскать пивной ларек, где Танька добросовестно обсчитывала местных пьянчужек.

Ларек отыскался в паре кварталов от дома Кораблева. Шикарный крытый павильон, в котором в настоящий момент обретался всего один посетитель, уже знакомый им Васька из соседней с Кораблевым квартиры.

— О! А я че говорил?! — завопил тот, тыча пальцем в сторону приближающейся парочки, а другой рукой хватая высокую продавщицу за рукав форменного халата. — Я же тебе говорил, что эта сволочь их щас сюда направит! Глянь, Танька, идут, идут…

Худощавая высокая женщина выпрямилась над столом, который вытирала мокрой тряпкой, и, сунув руки в карманы халата, посмотрела в сторону, куда указывал грязный ноготь непутевого Васьки.

Если верить словам Марьи, Татьяна училась в одном классе с Кораблевым, была его подругой и одногодком соответственно. Но выглядела так, что легко могла сойти если не за его мать, то за старшую сестру точно. Причем старшую намного. Коротко стриженные черные волосы мылись, вероятно, неделю назад и торчали в разные стороны неряшливыми клоками. Халат был в пятнах, что плохо вязалось с аккуратным интерьером павильона. В довершение ко всему Татьяна имела весьма непривлекательное выражение лица — выражение угрюмого недовольства и неприязненного отношения ко всему, на что смотрела. В настоящий момент неприязненно она взирала на Серегу Пирогова и Маргариту Жукову, несмело переступающих порог пивного павильона.

— Добрый день. — Серега лучезарно улыбнулся хмурой Татьяне. — Пива можно?

— Какого? С чем? — Из кармана мгновенно был выужен засаленный блокнотик и огрызок карандаша. — И сколько?

Серега заказал пол-литра «Балтики», пачку фисташек и присел к столу, уже облюбованному Ритой.

Татьяна скрылась за прилавком, вскоре вернулась, с грохотом обрушила на стол сделанный Пироговым заказ и, подбоченясь, с плохо скрытой неприязнью спросила:

— Ну, и чего вам от Эдика нужно? Говорят, всех соседей переполошили с утра. Сначала мент какой-то смазанный все вынюхивал, теперь вы. Так что нужно-то?

— Мне?! — Серега округлил глаза над краем пивного бокала и тут же поспешил замотать головой:

— Мне он тысячу лет без надобности, девушка!

Все, что я посмел сделать, так это продать ему свою квартиру. А он вместо того, чтобы жить там, как все нормальные люди, начал пакости творить.

— То есть?! — Из глаз Татьяны впервые за все время исчезло неприязненное выражение, уступив место тревожной озабоченности. — Какие пакости?

— Для начала попытался соблазнить мою девушку. — Серега сделал широкий жест в сторону насупившейся Маргариты. — Потом принялся соблазнять другую, тоже, кстати, соседку. В результате вторую находят мертвой в подъезде. А первую… — последовал выразительный взгляд опять-таки в сторону Жуковой. — А первую стараются обвинить в убийстве второй! Как вам такая история, девушка? Вас, кстати, Таней зовут?

— Уж не знаю, кстати ли? — хмыкнула она, заметно потеплев в адрес Пирогова. — Но зовут Татьяной…

Она обернулась на Ваську-соседа и погрозила ему кулаком.

— А я-то че?! — завопило тщедушное создание, успевшее переодеться в огромных размеров куртку-плащовку и жадно считающее теперь каждый сделанный Пироговым глоток. — Он мне назвался братом, а это, говорит, баба моя! Как мне сказали, так и я тебе!.. Опять я виноватый!

— Ага, брат! — фыркнула Татьяна. — Я всю родню Эдькину знаю, как свои пять пальцев… Значит, говоришь, соблазнить пытался… Убийство… Ну, а что же девушка-то твоя молчит? Ишь ты, рыженькая… Прямо как Сонька Эдькина была… Только она его на богатого жениха променяла, Эдьку-то. Он и…

Да и ладно, старая это история…

Татьяна вернулась за прилавок, выложила на него толстую общую тетрадь и принялась что-то подсчитывать, бодро щелкая калькулятором. Разговор она сочла оконченным. Сосед Василий, пометавшись между прилавком и столиком, за которым в молчаливом раздумье восседали Серега с Ритой, незаметно растворился за дверью.

— Мы сейчас закроемся на санитарный час, — не обращаясь ни к кому конкретно, оповестила Татьяна и зазвенела посудой. — У вас ровно десять минут.

Серега неторопливо допивал пиво и сосредоточенно шелушил фисташки. Судя по внешнему виду, его все устраивало, и предпринимать он больше ничего не собирался. Рита разнервничалась.

— Татьяна, — позвала она громко, когда отведенный им временной отрезок начал истекать. — Вы должны нам помочь!

— Да? С какой стати? — Та подняла от прилавка недобрые серые глаза. — Чтобы с вас сняли подозрения, а начали подозревать Эдьку? Так, что ли?

— Нет, не так. Это совсем не ваш Эдик… Это кто-то другой. И этот «кто-то» на днях был в вашем городе и отдавал долг из другого бумажника!.. — Ритины доводы были нелепы и смешны, но она все равно продолжала выкрикивать их, пытаясь перетянуть Татьяну на свою сторону. — Мы должны с вами, Таня, вместе помочь ему, понимаете! Вот скажите, Кораблев на какой руке обычно носил часы?

— — Эдька? Ну, на правой, и что с того? — Взгляд ее снова поменялся, сделавшись задумчивым.

— А то, что человек, который поселился в