/ Language: Русский / Genre:prose_contemporary / Series: Рабы Империи

Ввод

Григорий Покровский

Роман «Рабы империи» об офицерском корпусе. События происходят в период 70-х годов до развала Союза. Основной сюжет роман — любовь книга состоит из трёх частей «Ася» «Ввод» «Развал». Вторая книга полностью посвящена войне в Афганистане. «Развал» — это развал СССР и бегство армии из Германии.

Григорий Покровский

Рабы Империи ч. 2

ВВОД

Глава 1

Назначение на должность командира батальона для Бурцева было важным событием в его жизни. Получив два месяца назад майора, с новеньким, еще пахнущим типографской краской дипломом об окончании академии, он ехал к новому месту службы.

Равномерный стук вагонных колес навевал ему мысли о далеком Севере. В голове все время крутился эпизод его жизни, который привел к такому исходу — потере любимого человека. Развод с Асей для него был трагедией, и пережить его, казалось, не было сил. Но шли годы, боль утихала, и к концу учебы совсем ушла. А вот сейчас она почему-то вновь всплыла, жгла сердце и стучала в висках.

— А как бы сложилась моя жизнь? — думал он. — В изрядно потрепанном кителе с погонами капитана, с женой и кучей детишек на руках, в таких же бедных одеждах, как многие семьи молодых офицеров, носился бы по гарнизонам, снимая комнаты, углы, чтобы хоть как-то устроить свой не хитрый быт. Ася, где она сейчас? Как сложилась её жизнь?

С тех пор, как Вася уехал в Москву, он о ней ничего не знал. Напоминания о разводе когтями скребли ему душу. Мимо проносились деревья, полустанки, путейские рабочие с флажками, поднятыми вверх, а он все всматривался вдаль и все хотел уйти от откуда-то налетевших мыслей, сверлящих его голову. Он сотый раз мысленно перебирал тот случай. Чем-то оправдывал Асю, в чем-то винил себя, ту систему, то общество, которое ради корыстных интересов толкнуло ее на этот поступок.

— А ведь она хотела тебе добра, — внутри говорил один человек. И тут же второй отвергал. — А нужна ли тебе такая благодетельница?

Тот второй, железный, суровый и холодный, не соглашался ни на какой компромисс. Но первый, где-то там, в глубине души, любил ее, жалел и тосковал. Несмотря на столь длительную разлуку, эти чувства вспыхнули вновь и нарастали все с большей силой, напоминали ему об Асе, терзали его.

Столичная жизнь завертела его. Когда закончился трудный период, первые тяжелые два года учебы, появилось свободное время, и тут он вкусил всю прелесть столичной жизни, далеко не похожую на жизнь отдаленных гарнизонов. Бурцев стал ходить в театры, кино, на концерты звезд эстрады, ходил с друзьями в рестораны по случаю и просто так.

В его жизни стали появляться женщины. С некоторыми он расставался легко после первой же ночи. С другими отношения складывались довольно долго. Но всегда Бурцева не покидало чувство, что это не то — так, как с Асей у него не получается, после первой же близости оставалась пустота, чувство неприязни. Ему сразу же хотелось надеть штаны и бежать от женщины, сломя голову. Это женщины чувствовали и у него с ними возникали конфликты.

Улыбнувшись, Бурцев вспомнил случай. Было это за неделю до Нового года. С приятелем зашли в кафе, там засиделись допоздна. Ехать в общежитие и тащиться через весь город им не хотелось.

— А хочешь, я познакомлю тебя со своей будущей женой? — сказал Бурцев, — берем бутылку шампанского и едем к Наташе, если она, конечно, не в рейсе, стюардессой работает.

— Надежная подруга? — спросил друг.

— Из всех, кого до нее знал, самая надежная.

— А подружка у Наташи найдется?

— Конечно, есть, я видел ее, симпатичная такая, только не знаю, есть парень или нет. Но даже если и есть, он нам не помеха.

Бурцев подмигнул другу, и оба засмеялись. Так шли они, рассуждая, строя всякие планы, по протоптанной в снегу тропинке, которая шла наискосок от остановки прямо к девятиэтажному дому, где жила Наташа. Свет от фар проезжающих мимо машин ударял в снежинки и отражался причудливыми формами. Казалось, что в эту морозную ночь чья-то волшебная рука высыпала вдоль тропинки горсть алмазов. Вдруг луч осветил и скользнул по металлу. Бурцев увидел лежащие на тропинке ключи. Они были явно от квартиры: маленький от почтового ящика, большой от двери.

— Наверное, из этого дома кто-то потерял, — сказал друг. — Давай напишем объявление и прилепим на дверях подъездов, адрес Наташки укажем. К новому году кому-то подарок преподнесем и бутылку заработаем.

Подойдя к двери, Василий позвонил. На звонок никто не ответил. Он ещё несколько раз нажал на кнопку звонка, а затем машинально сунул найденный ключ в скважину замка и повернул. Дверь открылась. Он вошел в квартиру, и в коридоре увидел испуганную полунагую Наташу.

— Где ты взял мои ключи? Я их сегодня потеряла.

— Нашел перед домом на тропинке. А как же ты без ключа в квартиру попала?

Наташа замялась, слегка покраснев. Наступило неловкое молчанье.

— Позвонила Толику, — запинаясь, ответила она, — у Толика был мой ключ.

И только тогда Бурцев увидел, что в комнате на диване, освещенный тусклым светом торшера, сидел Толик. Ему было лет сорок. Большой живот его свисал через резинку, наизнанку, наспех надетых трусов. Вся грудь его была покрыта густыми волосами, зато на голове просматривалась изрядная плешина. Бурцеву стало противно. Подавая ей ключи, он ещё раз взглянул в её слегка зеленоватые глаза, затем на полуобнажённую грудь.

— Прости Наташа за моё внезапное вторжение. А я то раскатал губы, думал, на всю оставшуюся жизнь.

До самой остановки троллейбуса шли молча, и только на остановке приятель пропел Высоцкого: «Ко мне подходит стюардесса, как принцесса, надежная, как весь гражданский флот». Переживающий в своей душе неприятное ощущение, Бурцев строго взглянул на приятеля. Тот, весело улыбаясь, смотрел ему в глаза. И тут вдруг Вася расхохотался. Друг подхватил, и уже смех не могли остановить. Проходящие мимо прохожие оглядывались на дико ржущих двух молодых людей. Пережив второй случай, Бурцев вдруг взглянул на мир по-другому, не по-книжному, не идеализируя его. К женщинам он стал относиться легко, применяя всегда первый постулат бандитского мира — «не верь».

— Газеты, газеты, журналы, — прокричал женский голос в вагоне. Открылась дверь и в купе просунулась рыжая голова девушки.

— Газетки, журнальчик не желаете, товарищ майор?

Бурцев просмотрел журналы и отложил «Огонек», две газеты и брошюру.

— С вас рубль семьдесят, — улыбаясь, сказала девушка, продолжая глядеть ему в глаза. Когда дверь купе закрылась и за ней исчезла рыжеголовая, вдруг заговорила молодая женщина, сидящая напротив.

— Какой успех имеете у женщин, товарищ майор. — Возьмите газетку, товарищ майор, не желаете ли журнальчик, а нас не замечают, как будто и вовсе в купе нет.

— Носил бы газеты молодой мужчина, — улыбаясь, ответила пожилая, — успехом пользовались бы вы.

Бурцев ничего не ответил женщинам. Он только доброжелательно взглянул на молодую даму. Та улыбнулась ему в ответ. Посидев немного, он молча залез на верхнюю полку и начал листать «Огонек». Женщины что-то говорили между собой. До Бурцева доходили лишь отдельные слова. Он машинально перелистывал журнал и не мог остановиться ни на одной строчке. Все лезли в голову воспоминания. Вспомнил, как перед самым выпуском, он с однокурсниками ездил в Подмосковье, как купался в реке и сильно порезал ногу о разбитую бутылку, кем-то брошенную в воду.

Странные мы люди русские. Тут же отдыхаем и тут же гадим, стараясь подчеркнуть свое невежество. Всем показать, что это не наша земля, не наша Родина и все эти красоты нам чужды. И все это как бы не желаем оставить своим потомкам: как будто после нас будут жить не наши дети и внуки, а чьи-то чужие, которым не хочется всё оставлять.

Василий вспомнил, как был на Волге, на Каме, Москве-реке, и везде он видел одну и ту же картину. Плавающий мазут и мальчишки, испачканные мазутом, таскали удочками каким-то чудом живущих в этой воде подлещиков. Вспомнил, как молодая женщина, отдыхающая рядом, подбежала к своей машине, быстро выхватила аптечку и начала перевязывать ему ногу. Они улыбнулись друг другу. Однокурсник ему тогда шепнул.

— Займись, она твоя.

— Прекрати, она с мужем.

— Брось ты, Вася, девяносто процентов женщин мечтают изменить своему мужу.

Потом женщину с мужем они пригласили на шашлыки. Тогда-то он с ней и познакомился. Её звали Клава. Все веселились, пели под гитару песни. Клава незаметно шепнула ему номер телефона. На следующий день он позвонил ей, и они стали тайно встречаться. Это было так романтично и нравилось им обоим. Однажды он сказал ей, что до выпуска осталось две недели. Клава тут же изменилась и стала грустной. Когда Бурцев стал уходить, она заплакала.

— Что с тобой, Клава?

— Наверное, это наша последняя встреча, — прошептала она.

— Что ты, я ещё до отъезда приеду к тебе, а потом я буду тебе часто звонить.

— Звонить, писать, это все не то, Вася. Я хочу тебя всего, чтобы ты был мой и у нас были дети.

— Но ведь у тебя есть муж, Клава?

— Что муж. Я не люблю его.

— Но ты же выходила за него по своей воле?

— Тогда казалось, любила, а встретила тебя, все перевернулось. Так бывает, Вася, я знаю, ты меня не любишь. Просто, тебе нравлюсь как женщина. Ты мне никогда об этом не говорил. Я сама боялась этого разговора. Женщина, всегда чувствует, где любовь, а где флирт. Я чувствую, ты любишь другую женщину. Кто она, скажи?

— Моя бывшая жена.

— А зачем же ты её бросил?

— Так тоже бывает. Не мог простить измену.

— Видать, вы не любили друг друга.

— Нет, она меня любит. И я до сих пор люблю.

— А зачем же она тогда изменяла?

— Обстоятельства так сложились.

— Эх, Вася, Вася, как же ты из-за каких-то обстоятельств потерял любовь. А жить, как собираешься дальше, с обстоятельствами или без них? Так и будешь по женщинам бегать? Так ведь надолго не хватит, чуть привянешь, и попрут.

Конечно, он больше не встретился с ней.

— Это было непорядочно, — думал он. — Можно было ради приличия позвонить. Вот приеду к новому месту службы и позвоню. А что я ей скажу? Чтобы приезжала? Куда? Бросит ли она Москву и поедет в эти оренбургские степи? Скорее нет. А может и поедет. А как жить с нелюбимым человеком? По принципу «стерпится-слюбится». Будешь желать, чтобы куда-то, скорее, с глаз долой. А потом начинать службу с этими пересудами да сплетнями. Дрянной ты человек Бурцев, — подумал он. — По крайней мере, уже две женщины любят тебя. Иному за всю жизнь и одной любви не найти.

Стало неприятно на душе. Самокритикой заниматься больше не хотелось. Он снова взял «Огонек» и начал листать. На первой странице было напечатано выступление Брежнева на пленуме. Прочитал несколько строк. Там была статья: «О моральном облике коммуниста и о коммунистических кадрах».

— Вся сила в кадрах, — пробормотал себе под нос Бурцев и швырнул «Огонек» к ногам в угол полки. Попытался выбросить все из головы. Повернулся на живот, стал рассматривать пробегающие за окном пейзажи. Мысли, навеянные строками, как крючки цеплялись одна за другую, лезли сами по себе в голову.

— Чистота кадров! Где вы видели эту чистоту? Взгляды и убеждения этих «кристально чистых» менялись в такт с колебанием генеральной линии партии.

Он вспомнил, как сдавал экзамен по военному искусству. Как-то так получилось, что учебник потерялся. Весь курс проучился без учебника. Перед самым экзаменом вынужден был пойти в библиотеку и заявить о пропаже учебника. Второго учебника в библиотеке не оказалось. Все были на руках. Девушка, поковырявшись на стеллажах, нашла академическую разработку, научное творчество кафедры. Сей труд, оказался, на беду, с бородой. В ней говорилось о мудрости Никиты Сергеевича Хрущева, ну и, как всегда, о направляющей и руководящей роли партии под его чутким руководством. На дворе давно уже стояла эпоха Брежнева и мудрым, верным ленинцем был Леонид Ильич.

— Старовата книжонка, — подумал Бурцев. — Но, если отбросить все эти прибамбасы, вместо мудрости Хрущева вставить мудрость Брежнева, то военному искусству никакого ущерба не нанесу.

На экзамене ему попался вопрос о начальном периоде войны и об искусстве советских военных начальников в этот период. Докладывая по данному вопросу, он, прежде всего, остановился на растерянности верховного командования во главе со Сталиным в первые дни войны. Это привело к потере управления, а как результат — потере в живой силе, технике и вооружении в начальном периоде. Привыкшие действовать по указке сверху, командиры боялись брать на себя решения. Любая инициатива могла кончиться арестом или расстрелом. А Сталин закрылся у себя на даче, и на неделю самоустранился от управления страной. В результате репрессий в армии оказались малоопытные, зачастую безынициативные, по принципу «чего изволите», командиры. С этой мыслью Бурцев и начал ответ.

— Что вы несете, молодой человек? — спросил старый полковник. — Где вы вычитали такое?

— В академической разработке вашей кафедры.

— Что вы можете знать о роли Сталина?

Бурцев понял, что перед ним явный сталинист, (в брежневские годы сталинизм снова стал входить в моду).

— Да если бы не Сталин, мы бы и войну не выиграли. Сталин привёл нас к победе.

— В войне победили солдаты, — не выдержал Бурцев, — которые впятером с одной винтовкой в первые дни войны шли в бой, а власть затыкала свои прорехи пушечным мясом. Это не в книжках я вычитал, а слышал из уст отца.

Василий положил перед преподавателем академическую разработку.

— Это же старая разработка. Где вы её взяли?

— В академической библиотеке.

— Вот видите, здесь еще Н.С.Хрущев. Этот бред по какому-то недоразумению не уничтожили.

— Выходит, по-вашему, в зависимости от руководства партией можно переписывать историю как вздумается.

— Да вы знаете, — побагровев, закричал полковник, — это вам может дорого стоить.

После этого его начали таскать по начальству. Но, так как отчислить его по неблагонадежности не было причин, вменялось одно — не сдача экзамена по истории военного искусства. Хотя Бурцев проштудировал весь учебник, о повторной сдаче преподаватель не хотел слышать. Замаячило отчисление из академии.

Однажды в общежитие пришел начальник факультета. Бурцев в комнате сидел один. Настроение было ужасное, в город выходить не хотелось. Подполковник тихонько поздоровался и сел с ним рядом на кровать.

— Что будем делать, Вася? Начальник академии меня вызывал. Ему успели настучать. Зам. по учебной части доложил, выслуживается, пердун старый, боится, чтоб не отправили рыбу ловить. Надо пересдать, иначе отчислят. В чём проблема? Все уже давно свои хвосты подчистили, а ты никак не справишься. Предмет-то пустяшный, так, на уровне сказки, проблем-то никогда не возникало.

И Бурцев рассказал всю историю с экзаменом. Достал с тумбочки брошюру и положил перед подполковником.

— Да…, — перелистывая брошюру, сказал подполковник. — История неприятная, ввязался ты с ним, Вася. У власти стоял параноик, а всех овладел гипнотический психоз. Они тогда не давали друг другу жить, доносы друг на друга строчили. Одни сидели, другие охраняли и расстреливали, и сейчас со своими бредовыми идеями не могут расстаться. Восклицают, что поколение, уничтожившее фашизм, святое. Ему, видите ли, слава! А то, что это поколение уничтожало своих соотечественников, это как? Может быть, Гитлер не посмел бы пойти, если бы друг друга не душили. Или победили бы, но не такими жертвами. Он уже давно в земле сгнил, а они на его портрет молятся. Массовая шизофрения — вот как это называется. Знаешь, как сказал мой старый преподаватель? Он был той ещё старой царской закалки, ветеран двух войн: «Война, господа — это грязное дело, а воин может быть победителем или побежденным, но не святым. Ранг святости ему не подходит, если мы придерживаемся заповедей Христа, — Не убий».

Полистав ещё раз брошюрку, начальника факультета воскликнул:

— Есть идея! Видишь, среди авторов майор Сенчиков — это же нынешний начальник кафедры. Писал эту разработку, когда ещё преподавателем был, кандидатскую, наверное, стряпал. Поэтому и разработку не уничтожили, не посмели труд начальника кафедры тронуть. Сходи к нему, расскажи всю историю и непременно подчеркни, что его труд назвали бредом. Попроси, пусть назначит другого преподавателя.

На следующий день Бурцев пошёл к начальнику кафедры. После объяснения сути дела он в лице начальника кафедры обрёл защитника. Экзамен был принят самим начальником. Между начальником кафедры и преподавателем, назвавшим брошюру бредом, завязалась тяжба. Через полгода она закончилась увольнением полковника по возрасту. Мотив был такой — омоложение кадров в свете постановления партии. Бурцеву было неприятно вспоминать эту историю.

— Всё-таки я был причастен к увольнению полковника, — думал он. — Но если бы я не поступил так, то отчислили бы меня. Мир таков. Не ты — так тебя. А он о чистоте кадров. Видел я этих «чистых и честных коммунистов», как они устраивали своих сынков в академию.

— Он вспомнил, — как они, никем не поддерживаемые, до потемнения в глазах, обложившись учебниками, готовились к вступительным экзаменам, а другие отдыхали на пляже, купались, играли в карты, а по ночам гуляли с проститутками, и были зачислении в академию, А домой уехали простолюдины, не прошедшие по конкурсу. По окончанию академии лучшие места достались «сынкам». Эту практику ещё ввел «кристально чистый» вождь всех народов. Он своего Василия в двадцать лет полковником сделал, а затем и крупным военноначальником. Глядя на него, все партийные и военные чины свою детвору пристраивать, стали, МГИМО стал учебным заведением номенклатуры. Хрущев пришёл, Василия Сталина в тюрьму посадил. Вроде как сын за отца не отвечает? Отвечает, у большевиков ещё как отвечает. Не зря же в анкетах ставили штамп «член семьи врага народа», как черная метка. Так что все меченые были, а он о чистоте кадров. Брежнев пришёл, его детки, и детки ближнего круга вверх пошли. Галина, дочь Брежнева, бриллиантами ворованными торговала, анекдоты по Москве ходили. Что-то в этой коммунистической морали не так, — думал Бурцев. — Что-то Карл и Володя не додумали, создавая свою религию. Проповедуется одно, а делается всё наоборот.

Вспомнил, как на дне рождения был у сокурсника. Тот был одногодок с ним, но имел в Москве прекрасную трехкомнатную квартиру. Водил друзей по комнатам, показывал обстановку и хвастался: «старик сделал, он же у меня большой чин, в Генштабе служит».

— Как-то не вписывается всё это в теорию ленинизма, — думал Василий. — Уже была одна экспроприация. Рождается новый класс буржуазии. Новая коммунистическая буржуазия должна окончательно переродиться и отказаться от марксистско-ленинской идеологии, лишь только потому, что все эти догмы будут мешать им, богатеть. Тогда, согласно теории коммунизма, нужна новая революция, новый Сталин, а за ним кровь и тысячи лагерей, миллионы уничтоженных. Палачи заберут всё их имущество, нажитое правдами и не правдами, и в скорости превратятся в буржуев. А значит, надо уничтожать и их. В опричники, как правило, идут жадные, склонные к легкой наживе люди. Еще при царе Грозном, князя на плаху, а имущество опричники делили между собой. Колесо какое-то, — подумал Бурцев. — Новый сатрап, новые опричники, новое обогащение, и снова нужна революция и заплечных дел мастера. Теория Ленина, с его экспроприацией имеет начало, но не имеет конца.

В это время поезд замедлил ход, Бурцев увидел, как медленно проплывал стоящий на холме храм. На нем был снят крест, разрушен купол. Красивый архитектурный ансамбль разрушен, на стенах виднелись выросшие деревья.

— Вот их идеология! Ленин со своими единомышленниками создали религию с теми же заповедями, что и христианство. Только от декларации заповедей дальше дело не пошло. Они пытались уничтожить христианство, как соперника. Не должно быть другой религии, только марксистская. Чтобы утвердить себя божеством, необходимо уничтожить религию дедов, а тех, кто сопротивлялся необходимо уничтожить самих. Это аксиома, в истории такое уже было, и ничего нового большевики тут не придумали. Выходит, христианство право, — думал он. — Оно все-таки должно победить, почти две тысячи лет доказывая свою правоту. Но и тут какая-то неувязка, вспоминая священников с золотыми цепями на груди. Из всех христиан Христос не служил мамоне, — прошептал Бурцев. — Кроме одежды, что была на нем, больше ничего не имел, и умер на кресте за веру в Господа.

Поезд, долго скрипел тормозными колодками, наконец, остановился. Он долго стоял на какой-то маленькой станции. Бурцев вышел на перрон. Жаркое августовское солнце жгло лицо. Он стал под ветвистый клен, росший в маленьком палисаднике, что вытянулся во всю длину перрона. К его другой стороне прилепилась небольшая привокзальная площадь. В центре этой площади стояло бетонное изваяние. Лицо идола было перекошено и трудно узнаваемо. В пропорциях и линиях просматривалась рука художника местного районного масштаба. Только по головному убору, похожему на кепку и вытянутой руке можно было догадаться, что это вождь мирового пролетариата. — Язычники, — думал Бурцев, — форменные язычники. В каждом селе стоят каменные истуканы, вроде этого. Видать, не прижилась вера Христова на Руси. Как только подвернулась возможность, сразу же и отвернулись от неё. Содрали кресты с церквей, храмы осквернили. Соорудили себе коммунистических идолов и стали приносить людские души в жертву. А идолы требовали все больше и больше жертв.

Колеса поезда заскрипели. Он начал двигаться. Бурцев стоял, задумавшись, и только сейчас до него дошел голос проводницы. Она уже стояла в вагоне, держа желтый флажок. Пробежав немного, он вцепился за поручни и вскочил в вагон.

— Ты чего задумался, служивый, что жену дома одну оставил? Никуда не денется жёнка твоя.

— Как это не денется? — улыбаясь, ответил проводнице Бурцев. — А может её сейчас кто-нибудь обнимает.

— Ну и хорошо, не будь таким жадным, не все ж тебе одному. — Проводница закрыла дверь. Бурцев, постояв немного в тамбуре, пошёл в свое купе.

Прервавшаяся остановкой поезда цепь мыслей, вцепившись, побежала снова. Он вспомнил слова из библии: «не служите одновременно Господу и мамоне».

— Господу необходимо служить, это факт, но без денег нельзя выжить. Как не служить им, когда для рождения человека нужны деньги, чтобы одеть его хотя бы в элементарное тряпьё. А чтобы захоронить его, они тоже необходимы. Что-то в христианской идеологии не стыкуется. Христос изгнал из храма всех торговцев, но в храмах по сей день, идет бойкая торговля свечами, иконами, нательными крестами, обрядами крещения, венчания и отпевания, и самое непристойное — индульгенцией (торговля отпущением грехов). Почему священник, может быть, имевший еще больший грех, чем сам грешник, прощает то, что в праве принадлежать только Богу. А может, верно, сказал, Маргарите Воланд?: «Прощайте вы, у каждого департамента своя обязанность».

Мысли Бурцева остановились «на шатком мосту» и они закачались то в одну, то в другую сторону.

— Конечно, храм без денег не построишь, но тогда что-то в теории надо подкорректировать. Наверно, необходимо уже второе пришествие Христа, что-то мы не поняли его заповеди?! Необходимо менять или общество, или заповеди.

Коммунистическая религия пыталась сменить общество, так уж больно кроваво получилось. Стукачество, а затем аресты шли не по идеологическим соображениям, ими только прикрывались. Дрались из-за мамоны. «Квартирный вопрос испортил людей» — так говорил Воланд. Строчили доносы, чтобы выжить жильца из квартиры и занять его апартаменты, снять начальника с должности и сесть на его место. Произвести обыск, и забрать оставшееся после революции золотишко или камешки. Да, мало ли какие вещи могли понравиться соседу или домоуправу. Как показала жизнь, построение общества по принципу «от каждого по возможностям, каждому по потребностям» является чистой декларацией. Все в природе устроено на минимум расходования энергии и максимальном её сохранении, а строить общественные отношения вопреки природе, думая, что потребности будут минимальными, а отдача максимальной, мягко говоря, заблуждение. Идеологи, проповедуя коммунизм, уверяют, что не будет ни рынков, ни магазинов. Иди и бери, а куда идти и где брать, никто не знает. Если это распределители, опять же мамона, только шубами или куньими головами, как в старину на Руси, или же палками колбасы. Мертворожденное дитя — вот что это за теория. Бросок в никуда, — подумал Бурцев.

От этих мыслей у него заболела голова. Он закрыл глаза и под равномерный стук колес куда-то провалился. Проснулся оттого, что кто-то его звал.

— Молодой человек, а молодой человек, — звала пожилая женщина, — садитесь с нами ужинать. Только сейчас Бурцев заметил, что за окном стемнело.

— Нет, что вы, спасибо.

— Да не стесняйтесь, — подхватила молодая дама. — Смотрите, сколько у нас тут всего.

Он опустил голову и сверху взглянул на столик. Там было действительно много еды. Почувствовал, как в желудке что-то засосало. Потянулся к чемодану, достал оттуда бутылку коньяка и коробку конфет.

— Тогда возьмите и от меня.

Он сверху всё это положил на столик и ловким прыжком соскочил вниз.

Василий никак не мог вписаться в разговор двух женщин. Он сидел молча. Мысли, преследуемые его перед сном, не покидали его.

— И что вы весь такой задумчивый? — сказала молодая женщина. — Скажите, наверное, думаете о женщине, которая осталась там?

— Простите, вас как зовут?

— Марина, а это Вера Павловна.

— А я, Василий. Так вот, Мариночка, думаю я не о женщине, а о несоответствии теории с практической стороной жизни.

— Это что-то заумное вы говорите.

— Вы не правы, ничего мудреного нет. Для объяснения разрешите анекдот рассказать. Дед просит у бабки сто грамм. Та наливает сто граммов и говорит: «даю тебе сто грамм, чтобы ночью меня удовлетворил». А он ей в ответ: «тогда лей двести, два раза удовлетворю». Теоретически да, а практически оба знают, что и одного раза не будет.

Женщины расхохотались.

— Вот видите, Марина, и расходится теория с практикой. А, если серьёзно, взгляните за окно, какай удручающий вид у этих деревень. А теоретически мы живем в развитом социализме. Деревни вымирают. Когда-то наступит такой момент, что всё рухнет. И великое государство может развалиться. Не может оно существовать без производителя продуктов.

— Да, — вмешалась в разговор Вера Павловна. — Раньше сколько было молодёжи на селе. Я, помню, ещё маленькой была: выходишь на улицу гулять, полная улица детей. Были зажиточные крестьяне. Землю берегли, передавали по наследству. Сталин всех раскулачил. Осталась одна голытьба, которая тогда не хотела работать, только пьянствовала. Она и сейчас не хочет. Деревня спилась. Деловых людей всех в лагерях сгубили. Тут щенка берешь — и в хвост и в рот заглядываешь, да все спрашиваешь от какого кабеля, да от какой суки. А эти «двуногие» думают, что они особенные млекопитающие и не подвержены наследственности. Да если отец и мать пьяницы, то и сынок, гляди, захрюкает. Большевики весь генофонд уничтожили: и городской и деревенский. Вырежи племенных коров и племенного быка, и стаду конец. Я пережила это всё. Сама сидела в лагерях.

— А, за что сидели, если не секрет?

— Да какой секрет, милок. Голодуха была, я в заготзерно работала. Зерно тогда за границу отгружали. Помню, все эшелоны в Германию шли.

— Они, Вера Павловна, не только зерно отправляли, — вмешалась Марина. — Моя мама в молодости в Эрмитаже работала. Картины вагонами вывозили, — говорила, — со всех музеев Ленинграда, и все за бесценок за границу.

— Да, миленькая. Сталин с Гитлером тогда в обнимку ходил. Помню, в газетах на переднем листе немецкий и советский солдат в обнимку. А наш начальник на собрании все кричал: «Немцы социализм строят, только национальный, а мы им помогаем». Им-то помогали, а у самих голодомор устроили. Вроде бы и родило все хорошо, а зерно несколько лет все под метлу. Закон издали «о трех колосках». Найдут в кармане, десять лет дадут. Я как-то возьми и взболтни: —немцев кормят, а свои люди с голоду пухнут. Немного и людей было, а, кто-то донес, посадили за антисоветскую агитацию.

Вера Павловна замолчала, затем выпила коньяк, вытерла ладонью губы, добавила, — хороший напиток.

Несколько минут стояла тишина. Когда выпили по второй, Бурцев спросил: — Вера Павловна, а как было в лагерях? Расскажите, если не трудно.

— А чего, милок, трудного-то. Это в лагерях трудно, а языком молоть легко, за него и сидела. Молодая была — красивая, высокая грудь, большая коса. Фигурка точеная.

— Да вы и сейчас красивая, — вставила Марина.

— Какая там красивая, милая. Сморчка кусок. А тогда была да. Первым изнасиловал меня следователь. Насиловал прямо в кабинете, много раз. Все приговаривал, если пикнешь, расстреляем как шпионку. О, как он, гад, измывался. Так сильно щипал, всё тело синее было. На войну паскудник не ходил, все в тылу баб щупал. А после войны шёл как-то, а мальчишки костер разложили и в этот костер гранату положили. Сами-то разбежались, а он в этот момент мимо шел. Оно как ухнет и ему осколком аккурат в позвоночник. Ноги отняло, сидел у вокзала милостыню просил. Потом куда-то исчез. Говорят, повесился, как Иуда на осине. Видать совесть замучила. А в лагерях такие же изверги. Рассказывать противно.

В уголках глаз Веры Павловны появились слезинки. Она замолчала.

— Вот, Марина, и есть несоответствие теории с практикой, — сказал Бурцев. — Декларируем свободу, равенство, жизнь по законам, а вся страна живет по понятиям. В стране орудует шайка бандитов, прорвавшихся к власти. Разве насиловал только этот один? Берия разъезжал по Москве, отлавливал, а затем насиловал женщин прямо в кабинете. Подчиненные глядели на него и выполняли команду «делай как я». Они же подбирались подстать начальнику. Порядочный человек в кругу этой шайки просто не смог бы существовать. Они его попросту сожрут.

— Берию за это расстреляли, — возразила Марина.

— Ну, скажем, не за это, а за попытку захватить власть. Но не в этом дело. Остались-то остальные подчиненные. Вся шайка осталась на месте. Кого-то скушали, а самые прожорливые в чины выбились, и совершают свои гнусные злые дела. Не так сказал, не так посмотрел, не благонадежный. Захотел за границу поехать, — не пустят. Начнешь возмущаться — в психушку. Изощрённее стали работать. В лагеря вроде бы, как и не хорошо, а туда в самый раз. Больной человек, что с него взять.

Вера Павловна посмотрела на Бурцева.

— Ой, боюсь я за вас, молодой человек. Я за такие мысли десять лет просидела. Хотя вы, счастливчики, родились в другое время.

— Дорогая Вера Павловна! — сказал Бурцев. — Ещё Петр Первый, прививая на Руси европейскую культуру, ввел и европейское стукачество. Он издал закон о недоносительстве. За это стали сажать в тюрьмы. Но мы же азиаты. Монголы не зря нам триста лет кровь мешали. Так вот, что из Европы к нам попадает, мы пытаемся извратить чудовищным образом, привнося азиатский дух. Стукачество при Анне Иоановне приняло такие размахи, что кровище хлестало ручьями. Одно неосторожное слово заканчивалось дыбой. Туда пошли и ближайшее окружение царицы и, даже, сам премьер-министр. Большевики ничего нового не придумали. Они лишь вскрыли старый пласт, поэтому, когда этот пласт понадобится власти сказать трудно. И какое поколение окажется «счастливым» и его минует эта участь неизвестно. Это известно только, наверное, Богу. А если быть реалистичным, Россия очередного вскрытия этого пласта не выдержит. Погибнет не только цвет нации, как после семнадцатого, а погибнет вся Россия, это для России Ахиллесова пятка. Её трудно победить врагам извне, но она уязвима изнутри. Очередные поиски ведьм приведут к истреблению всего народа. А говорю я, Вера Павловна, так как ощущаю себя свободным: во-первых, я люблю поезд, разговариваешь в купе свободно. Вы меня не знаете, я вас, да и зачем я вам, а вы мне. Стукачество происходит из-за наживы. Преследуется какая-то цель, а так зачем мы друг другу. Зачем человеку лишняя головная боль. С поезда вышел и мысли вон. А то, что Гитлер и Сталин в обнимку ходили, вы правы. Они ощущали между собой родство душ, почтенная Вера Павловна, потому, что между ними нет разницы, и тот и другой строил лагеря и уничтожал там миллионы людей. Развязывали войны и губили там свой и чужой народы. В начале, они планировали, как вместе Англию уничтожить, а потом как хищники сцепились, один смертельно ранил другого и забрал себе всё. Мы захватили почти всю Европу, все, чем владел другой хищник. Стали рассказывать миру про Освенцим. А о Соловках забыли. У нас, их как бы и не было. Мы бьем себя в грудь — мы освободители. Но если ты освободитель, освободил и уходи. Но ведь нет, во всей Европе до сих пор армию держим. Когда венгры потребовали полной свободы, их раздавили танками, чехи захотели свободы их тоже, так что никакие мы не освободители, а хищники, захватчики. Трубим на весь мир, что гитлеровцы уничтожали людей только лишь из-за национальности, скажем, евреев. А мы, по какому признаку: чеченцев, ингушей, крымских татар, западных украинцев, да прибалтов? Смерть Сталина не позволила довершить дело врачей, а то и до евреев добрался бы.

В это время распахнулась дверь и в дверном проеме показалась проводница.

— Чаю не желаете? — спросила она.

— Мне два стаканчика, будьте добры, — сказала Вера Павловна, — а молодёжь, как хочет.

— Нам по стаканчику. Как вы? — обращаясь к Бурцеву, сказала Марина. Бурцев в ответ закивал горловой. Когда дверь за проводницей закрылась, Марина, глядя в глаза Бурцеву, сказала:

— А я не соглашусь с вами.

— В чём же несогласие?

— А в том, что Россия слаба изнутри. А как же дружба народов? Как же тогда победили в такой войне?

— О, Марина! Вы затронули такую тему, придется набраться терпения и выслушать.

— Дорога длинная, выслушаю, если аргументировано сможете доказать.

— Дружба народов — это всё бред, придуманный властью. Беда России в том, что она многонациональная и много конфессиональная. Она была такой и до революции. Царь, захватывая все новые территории, присоединял их к России. Все жители этих территорий становились гражданами России, как бы перемешивались внутри страны, образуя пятую колонну. Де-юре, они были граждане, но в душе каждый считал русских своими поработителями. Это в семьях передается от деда к внуку. Когда приходит враг извне, все понимают, что он пришёл на их землю и объединяются с русскими, а как только враг ушёл, русские становятся снова оккупантами.

— Позвольте, позвольте, — возразила Марина. — А как же США, они тоже многонациональны. Выходит и они слабы изнутри?

— О… не говорите, Мариночка. Это совсем другое. В США коренное население индейцы, их осталось совсем мало. А остальные-то пришлые, кто из старого света, кто из Африки. Старый Джон будет рассказывать своему внуку, как его прадед был бедным, в поисках лучшей жизни прибыл из Европы в Америку, и как прекрасно устроил будущее для них. Поэтому маленький Билл при исполнении гимна будет вставать и прикладывать руку к сердцу. А наш чеченец или латыш будет рассказывать своему внуку, как их прадеды воевали с русскими в кавказской столетней войне. Будет рассказывать, как вырезались целые села во время депортации, как грузились в эшелоны и увозились в Сибирь миллионы людей и там погибали. Как вы думаете, встанет ли маленький Ахмед, когда будет исполняться гимн? Думаю, что нет. Во многом ещё и отношения между людьми подливают масло в огонь. Вот, например, у нас в армии солдат из Средней Азии зовут «чурка», грузины «кацо», азербайджанцы «азеры». Так откуда она любовь-то будет, если мы сами с пренебрежением друг к другу относимся. И этому способствовала сама власть. Возьмите, к примеру, евреев. Царь им не разрешал селиться в центральных губерниях. Ближе Смоленска им не было ходу, запрещал иметь земельные наделы. Скажите, это, что же за разделение граждан на своих и чужих? Вот поэтому, ненавидя эту дурную царскую власть, евреи и подтачивали это государство. Марксистские кружки сплошь были из еврейской молодёжи. Неслучайно первое ленинское правительство состояло из одних только евреев. А какие самые верные войска были у Ленина? «Латышские стрелки». Кто прятал вождя? Финны. Все действовали так, руководствуясь лишь одним, как можно скорее освободиться от российской зависимости. А большевики придумали ещё хуже. Разделив на национальные республики, округа, выделили национальные элиты. Теперь уже каждая элита мечтает быть в своей республике полновластным хозяином. Освободиться от власти Москвы. Поэтому, скажем, в Казахстане Кунаев местный, а второй секретарь всегда русский. Не доверяем-с, никак не доверяем.

— Выходит, согласно вашему рассуждению, все удерживается только силой, — возразила Марина.

— Да силой. Неизбежность распада — участь всех империй.

— А каков же выход или его нет?

— Выход я вижу один. Достойная жизнь. Необходимо выбросить из головы все «измы» — этот бред о мировом социализме. Прекратить кормить все сомнительные режимы и заняться внутренними делами. У Ленина есть одна фраза: «Пролетариату нечего терять, кроме своих цепей». Вот так наши власти и поступают, думая, что пролетариату ничего не надо: мол, цепи у него забрали, а остальное ему и не надобно. Вы знаете, я с Лениным в корне не согласен. «Пролетас» в переводе с латыни «дети». Он и назывался в древнем Риме так, потому как ничего не имел, кроме множества детей. Оно и сейчас так, чем беднее человек, тем больше у него детей, и терять ему как раз есть что, самое дорогое на свете. Если в стране будет уровень жизни выше европейского, или хотя бы среднеевропейский, то, увидев, что его дети живут лучше или на уровне, ни один пролетарий, я уверяю вас, не поддержит крикуна, призывающего к независимости. — «Где в государстве мы видим нищету, там таятся и воры, и карманники, и святотатцы, и всех злых дел мастера». — Так в своей «Республике» Платон писал.

— Ну, хорошо, — сказала Марина, с этим я еще соглашусь. Но то, что вы нас отождествляете с фашистами, этого никак не могу понять.

— Я говорю о власти, а не о народе. Сущность, что коммунистической, что фашистской власти одна, она бандитская. Независимо от того, как они пришли к власти, через насилие, как большевики, или выборным путем, как фашисты. И если у власти много лет сидит один и тот же человек, или группа лиц, знайте, это бандиты. Они пойдут на все, чтобы не выпустить из своих кровавых лап этот лакомый кусок, именуемый властью. Они могут убить, посадить в тюрьму или в психушку. Уберут любого, кто будет им мешать. Объявят «врагом народа», вышлют из страны, как это сделали с Солженицыным. И как ни странно, им потявкивают миллионы прихвостней, питающихся объедками этих хищников. Являются их крикунами. Клеймят позором и требуют расстрела «врагов народа». Наличие в стране большого количества экономически и политически свободных людей уменьшает количество «шакалов» желающих послужить «Шерхану», и выбивает почву из-под ног властителей «бандитов». Тираны не любят, чтобы в его вотчине были свободные и богатые люди. Где есть нищета, там ждите тирана; люди, сами его позовут, им захочется сильной руки. Только она, на их взгляд, накормит их и выведет их из этой нищеты. Но они всегда ошибаются, нищета питательная среда тирана, люди в этой стране никогда не будут богатыми. Это не в интересах тирана. Для него самым лучшим было бы общество, где все питаются с его руки. В этом случае лучшей моделью является социализм. Вся собственность в руках государства, а во главе его стоит он. В руках одного человека армия, полиция, суды и тюрьмы, финансы, заводы, фабрики. Вот и получается, как в той детской присказке: «Сорока-воровка кашку варила, этому дала, этому дала, а этому не дала, он папку не слушал». Вы заметили, где социализм, там бедность и культ личности. Чем больше культ, тем больше нищета. Все это происходит потому, что каждый старается быть поближе к вождю. Высказать ему преданность, ублажить ласковым словом, напомнить ему о его гениальности, смотреть преданно ему в глаза. Все это делается с одной целью, чтобы получить из его рук при раздаче пожирнее куски. Но для того, чтобы бросать эти жирные куски в массы, их надо где-то брать.

— А где же их взять, если страна нищая, — засмеялась Марина. — Вы же сами вывели теорию «тиран и нищета».

— Где взять? Отнять! Отнять можно у своих же граждан, более зажиточных. Это, как правило, более приближенные слои населения, получавшие ранее жирные куски, и чем-то не угодившие тирану. Их сажают в тюрьму, а имущество — более преданным. Поэтому и статьи-то в уголовном кодексе сплошь с конфискацией. Тирану это выгодно вдвойне. Держит всех в страхе, добиваясь беспрекословного подчинения, во-первых. А во-вторых, происходит частая смена кадров, в чиновники приходят люди, не сведущие в его темных делах, более голодные, а значит, более преданные. Дрессировщик в цирке за корм и кнут даже льва заставляет на задних лапах ходить. Есть и второй способ раздачи жирных кусков, чтобы не трогать своей элиты, отнять у других народов, как это делал Гитлер. Тогда нужна война. Если она быстрая и победоносная, то общество возносит тирана в ранг полубога. А если затяжная война, и при этом много гибнет солдат, возникает недовольство в массах. Тут уж тиран держись; можно потерять власть, или даже голову. Сталин выбрал первый вариант, менее рискованный. Поэтому и победил, и прожил до своей естественной смерти. Хотя, это тоже спорно. Уйти ему могли помочь его соратники. Но я думаю, топор гильотины ему снился часто.

В это время открылась дверь, и проводница занесла чай. Наступила тишина. Вера Павловна с шумом втягивала в себя чай со стакана и все приговаривала:

— Вкусный чаек.

— А вы туда коньячку налейте, ещё вкуснее будет, — подсказала Марина. Затем взяла бутылку налила себе, Бурцеву, а затем Вере Павловне. Та отхлебнула чай, затем подняла глаза и поглядела на Марину.

— И в правду вкусно, никогда так не пила. Вот уж поистине говорят: «век живи, век учись». Никогда не пробовала чай с коньяком. Даже не представляла, что так можно пить.

Ранее выпитый коньяк, а после него чай, разогнал кровь, Марина, разомлев, всё ближе прижималась к Бурцеву.

— А вы интересный мужчина, и к тому же не глуп, что весьма редкость среди вашего, военного брата, — сказала комплемент Марина.

Вера Павловна улыбнулась.

— Вы неверно информированы о военных, — молвил Бурцев. — Судя по всему, ваш муж к военным не принадлежит.

— Нет, он прокурор.

— А, опричник, слуга сатрапа.

— Нет, он слуга закона.

— Не имею никаких претензий лично к вашему мужу, но многие из них действуют по понятиям, а не по закону.

— В чем-то вы правы, но их заставляют так делать.

— Кто?

— Кто, кто, — улыбнулась Марина, — дядя в пальто. Система. Вышестоящая власть. Я работаю в суде. Многие дела разваливаются, не дойдя до суда, хотя преступник имеется явно на лицо. Звонки сверху не дают. Крупные преступники, вагонами воруют, имея связи на верху, уходят от Фемиды.

— Вот видите, Марина, сами же и подтверждаете, а со мной не хотели соглашаться. Это же одна банда, только пахан на верху, а кто пониже, воруют и с ним делятся. Он их прикрывает.

— Выходит так. Зато по мелочам план выполняем. Помню, одного паренька судила. Пописал не там, где надо. Милиция задержала и составила акт о нарушении общественного порядка и направила в суд, до суда просидел полгода. Дел мелких много, судить не успеваем. На суде выяснилось, что он должен был заплатить штраф, а у него денег нет. С завода за пьянку выгнали, из общежития тоже. За бродяжничество не привлечёшь, недавно работал.

— Выходит, нечем возместить государству ущерб, — засмеялся Бурцев.

— Оно то так, только за эти полгода он больше сожрал, чем сам нанесенный ущерб того стоит. Страшно то, что кругом сплошное равнодушие.

— Ну и что вы присудили ему?

— Адвокат хороший попался, внес за него штраф, и парня выпустили. Только таких альтруистов мало, чтобы свои платить, зарплаты-то небольшие. А с «несунами» сколько судов?! По полгода в изоляторах сидят. Осудим условно, и уходит он на другое предприятие и снова тащит. А откуда они появляются, какие причины, что толкает людей на это, никто не хочет анализировать. Не хотят думать, что зарплаты маленькие, что в магазинах шаром покати, и что нет иного пути прокормить семью.

— Вот видите, Марина, всё-таки мы пришли к общему знаменателю, что судить надо не «несуна», а систему, породившую его, и тех бандитов, стоящих во главе этой системы.

— Вы, до какой станции едете? — спросила Вера Павловна.

— Я до конца, — сказал Василий.

— Выходит всем до конца, — сказала Вера Павловна. — Ну что, молодежь, хватит языками молоть. Все равно от вашей работы муки не прибавится, хлеба не испечёшь. Пора спать ложиться.

Когда все улеглись, Марина выключила свет, пожелав всем спокойной ночи. Бурцев лежал наверху, долго не мог уснуть. Свет фонарей от несущихся мимо полустанков на мгновение вскакивал в окно. Скользнув по бутылкам стоящим на столике, отражался от них и исчезал где-то в потолке.

— Почему мы так бедно живем, — думал Василий. В стране, много запасов золота, нефти, алмазов, а люди так бедно живут. Ради какого светлого будущего народ терпит такую нужду. Вера Павловна, тихо сопевшая внизу, может и не доживет до него. Не может, а точно не доживет. Человек, который пытался строить вместе со всеми этот социализм, был лишён свободы. А те, что боролись за чистоту этого социализма, ее лапали, насиловали, сытно ели и кричали о светлом будущем. Царь держал людей в нищете. Вся Европа развивалась, весь цивилизованный мир двигался вперёд, а в России царило средневековье, рабовладельческий строй. Нашелся один прогрессивный монарх, который отменил крепостное право, за что борцы за «освобождение народа» убили его. Ну и что в итоге? Пришли эти освободители к власти, столкнули свой народ лбами. В гражданской войне погибли миллионы невинных людей. Отобрали у крестьян все, что они нажили своим трудом, обозвали их кулаками, уничтожили и забрали последние крохи хлеба. Крестьянин пух и умирал с голода. Тех, кто пытался бунтовать, как тамбовские крестьяне, душили газом и расстреливали. Вот они подлинные «освободители народа». Сталин миллионы загнал в лагеря — не преступников, и даже не людей богатого сословия — с этими они с Лениным разобрались ещё в гражданскую войну, а бедных обездоленных граждан. Многие из них молодые, родившиеся для созидания и жизни, так и сгнили в лагерях, не увидев объявленного светлого будущего. А люди толпились у его ног, называли вождём и любимым отцом, плакали на его похоронах. Многие были задавлены в толпе, рвущейся проститься с любимым тираном. Так, что же мы за народ такой? Бурцев вспомнил, как он в одно время был близок с Леной. Отношения у них были настолько близки, что она дала ему ключ, и он свободно ходил к ней домой. Лена работала в архиве, писала диссертацию. Однажды он пришёл к ней, Лены дома не было. Он увидел на столе среди кучи бумаг папку. Это Ленкина диссертация, — подумал он. — Прочитаю, о чём она пишет. То были копии неопубликованной переписки Ленина. Ленин пишет Фрунзе: «Поголовно истребить казаков». Письмо Дзержинского Ленину в декабре 1919 года «В плену находятся тысячи казаков». В углу резолюция Ленина — «Расстрелять всех до одного». Там были письма, в которых Ленин писал об истреблении народа. Например: «Сжечь Баку полностью». «Брать в тылу заложников, ставить их вперед наступающих частей красногвардейцев, стрелять им в спины. Убивайте чиновников, богачей, попов, помещиков, выплачивайте убийцам по сто тысяч рублей». Он зачитался и не заметил, как вошла Лена.

— Ты зачем это взял?

— Хотел прочитать, думал твоя диссертация. Это правда, Лена?

— Это копии подлинных документов. Я не внесла их в диссертацию, за такой труд власти голову снимут. Отложила, чтобы сжечь.

— Можно я ещё почитаю?

— Читай, но никому ни слова об этом. Он начал читать дальше. Вот вождь громит русскую православную церковь. Приказ от 25 декабря 1919 года. «Мириться с Николкой (Николай угодник) глупо, надо поставить на ноги всё ЧК, чтобы расстреливать не явившихся людей из-за Николки на работу». Так кто же он — без суда и следствия, расстреливающий пленных, больных или верующих, не вышедших на субботник? Даже в опубликованных статьях он называет русских держимордами. Это человек, родившийся в России и истребивший столько русского народа? Внук бедного еврея Бланка, мать — помесь еврея со шведкой, отец — калмыка с чувашем. Так, может, поэтому и живет народ так, потому что у трона разные инородцы толпятся. Цари с их матерями да женами исключительно заморских кровей. Да заморские царицы с их фаворитами Биронами, да наставниками Остерманнами. После Романовых правил помесь калмыка с евреем, затем тридцать лет грузин. Так откуда же может быть любовь к русскому народу, если в семьях им с материнским молоком прививалась к нему ненависть. Вот они, добравшись до трона, ввергают страну в хаос, уничтожая миллионы ненавистных им славян. И как ни странно, такому убийце стоят тысячи памятников и, как фараону, на Красной площади стоит гробница. Древний мир какой-то. А те, после них, Хрущев да Брежнев — это не инородцы. Так что, лучше стало? Россия, какой была, такой и осталась. Видать не только в инородцах дело, а в той звериной сущности тех людей, что рвутся к власти. Молниеносная реакция змеи, атакующая свою жертву, кошачьи повадки тигра, умение действовать в волчьей стае и жадность акулы — вот необходимые звериные качества человека, рвущегося к трону. Без этого ему туда не попасть. Сталин уничтожил перед войной командный состав армии. А Хрущев, чем лучше? Придя к власти, он убрал Буденного, а затем Жукова, несмотря на то, что слова последнего «армия против» помогли удержаться Хрущеву у власти. Убрав основных венноначальников, Хрущев добрался до мелюзги. Объявив сокращение армии, уволил всех старых командиров. А Брежнев убрал всех хрущёвских армейских командиров, под видом омоложения армии. Новоиспечённые лейтенанты стали командовать полками. Выходит, боятся своей армии. И не защита Родины им важна. Гори она гаром — эта Родина — главное, трон и своя шкура. Старый султан умирает, молодой вырезает всех претендентов на власть, невзирая на то, что это его братья. Так было в Османской империи. Молодой лев, изгоняя из прайда старого, прежде всего, уничтожает его детенышей. Вот она, звериная сущность, рвущихся к власти людей.

После этих бумаг Бурцев не мог прийти в себя. Его мировоззрение изменилось. Теперь, когда с экрана телевизора говорили о Леониде Ильиче Брежневе, как о верном ленинце, Бурцев говорил: «Значит и этот убийца». Раздумывая под ритмичный стук колёс, он и не догадывался, что через несколько месяцев он узнает о кровавой драме, а вскоре станет и сам ее участником. Той драме, которая погубит тысячи молодых русских ребят и сотни тысяч афганцев, разрушит их сёла и города. Ввергнет народ в нищету и страдания. И эту драму развяжет «истинный ленинец» Л.И. Брежнев и его стая ненасытных волков.

Поезд остановился. На перроне шумели бегающие люди. Свет фонаря бил в окно, высвечивая узкой полоской стол и дверь в купе. Взяв со стола бутылку минеральной воды, Бурцев отхлебнул прямо с горлышка, и поставил её на стол. В это время снизу рука Марины поймала его кисть. Некоторое время она удерживала его руку, потом тихо прошептала.

— Иди сюда.

Он слез с верхней полки и присел рядом. Затем засунул под одеяло руку. Рука нащупала пуговицы халата, он был уже расстегнут. Бурцев почувствовал упругую Маринину грудь, расстегнул лифчик, затем провёл по животу, спустился до трусиков.

— Подожди, — шептала она, — поезд тронется, не ровен час, кого-нибудь принесет.

Но Бурцев не слушал ее, продолжал ее ласкать, его рука ласкала голое тело Марины, преодолевая ненавистную резинку в трусах. Наконец, поезд тронулся, и Бурцев стал целовать её, горячими губами обжигая тело. Поезд уже во всю силу набрал ход и застучал колесами, забивая этим стуком стоны Марины. Рядом тихо похрапывала Вера Павловна.

Отставание поезда от графика было небольшим. Бурцев крепко спал и сквозь сон услышал голос.

— Молодой человек, пора вставать.

Он открыл глаза, еще не понимая, что обращаются к нему.

— Прибываем, — сказала проводница, стоявшая у головы. — Поднимайтесь, скоро туалеты закрою.

Василий глянул вниз, Вера Павловна и Марина уже сидели одетыми. Свернутые матрасы лежали в углах полок.

— Доброе утро, — сонным голосом прохрипел Бурцев.

— Доброе утро, — почти разом ответили Марина и Вера Павловна.

— Коньяк, хорошее снотворное, — глядя хитрыми глазами на Бурцева, сказала Марина. — Садитесь с нами пить чай.

Бурцев быстро слез, собрал белье, с полотенцем на плече и дорожным несессером в руках, вышел из купе. Вернулся через десять минут. Руками заботливой Веры Павловны по-хозяйски уже был накрыт стол, в стаканах дымился чай. Пили чай молча. Разговор не клеился. Возвращаться к старому разговору об отношении власти и наряда не хотелось. У женщин было приподнятое настроение. Близость дома всегда оказывает на путника необъяснимое приятное ощущение. А Бурцев томился неизвестностью, ожидавшей его впереди. Наконец замелькали городские постройки. С окон вагона уже были видны улицы со светофорами на перекрестках и трамвайными путями. Дыхание крупного города чувствовалось во всем.

Попрощавшись с женщинами, Бурцев начал выдвигаться к выходу. В это время Марина незаметно сунула ему в руку клочок бумажки. Он зажал клочок в кулаке, затем так же незаметно сунул его в карман. Подойдя к тамбуру, он достал записку. В ней было написано «жду звонка» и номер телефона. Он вышел на перрон. Воздух города пахнул ему в лицо. На другой стороне платформы стояла огромная толпа молодежи. Судя по надписям на робах, это были студенты из ленинградского ВУЗа.

— Стройотряд, — подумал Бурцев.

Прекрасная пора, уже не абитуриенты, но и не выпускники. Еще не отягощен предстоящей работой: нет подхалимства, чинопочитания, неискренней улыбки, зависти и подсиживания коллег по работе. Ты свободен как птица, полон надежд и мечты о том, что ты совершишь что-то великое, Еще не потерты локти твоего пиджака и не лоснятся от длительного должностного сидения штаны на твоих ягодицах. И взгляд не тусклый и не бессмысленный, а ясный, мыслящий и что-то выражающий.

Вдруг среди толпы студентов мелькнуло знакомое лицо. Бурцев прошел несколько шагов и почувствовал взгляд. Он оглянулся, лицо смотрело на него. То была девушка, вся загорелая, с локонами пшеничных волос, в коротеньком ситцевом платьице. Она стояла в десяти шагах от него.

— Боже, Ася! — выкрикнул Бурцев, — откуда?

Он сделал несколько быстрых шагов навстречу, она тоже почти бежала к нему. По выражению ее лица можно было видеть, что она хотела прижаться к нему, крепко, крепко, чтобы он обнял ее и расцеловал. Бурцев тоже хотел это сделать, но что-то внутри одернуло его, остановило. Это первый Бурцев — добрый и рассудительный, все осознал, простил ее и любил. Он, как и прежде, продолжал ее любить. А тот второй — гордый и непримиримый, был сильнее первого. Он говорил: «нет». И это «нет» звучало как приказ.

— Ася, ты какими путями здесь оказалась?

— С ребятами в стройотряде была.

— Ты учишься?

— Да, учусь в медицинском, на последнем курсе.

— А я на робах прочитал «политех».

— Отряд политехнического института, а я у них за доктора была. А ты как тут оказался?

— Закончил академию, еду к новому месту службы.

— И куда, если не секрет?

— Какой может быть от тебя секрет. Не знаю, пока еду в отдел кадров округа, а дальше куда пошлют. Адреса, жаль, нет, я бы тебе с удовольствием его оставил.

— А я письмо твоей маме писала, хотела спросить твой адрес, но ответа так и не получила.

— Ася, мама умерла, когда я был еще на первом курсе.

К ним подбежал рыжий вихрастый паренек, его конопатость просматривалась сквозь загар не только на лице, но и на руках и на распахнутой груди.

— Ася, — скороговоркой начал он, — пора в вагон заходить. Уже посадка заканчивается.

— Боря, иди, я сейчас приду.

— Тогда я возьму твои вещи.

Он подхватил рюкзак и сумку и пошел в вагон.

— Ты уже майор, поздравляю, растешь.

Она смотрела на его лицо и не могла оторвать глаз. Василий в ответ тоже смотрел на нее. Он ноздрями пытался втянуть ее запах. Это запах любимой женщины, который он мог отличить от тысячи других запахов, которым он сейчас упивался. Только сейчас он был немного другой. Он был вперемешку с запахом степной полыни. Ее загорелые груди сосочками выпирали через тонкий ситец. Сквозь вырез в платье просматривался ровный загар. Облегающий ситец на теле показывал, что под ним одни только трусики. Бурцев смотрел и мысленно раздевал ее. Ася поймала его нежный и жадный взгляд и все поняла, что он, не смотря ни на что, продолжает ее любить и хочет ее простить, и просить ее вернуться.

Так они молча стояли, любуясь, друг другом несколько минут. И в эти минуты им казалось, что они никогда не разлучались, так и оставались, как прежде, мужем и женой.

Открылось окно, из него высунулась рыжая голова.

— Ася, через минуту отправляемся, зайди в вагон. Товарищ майор, отпустите ее, она отстанет от поезда.

— Это твой муж?

— Будущий, — усмехнулась Ася.

— А командует, как настоящий, я подумал, что муж.

— Просит замуж за него выйти.

— А ты чего медлишь?

— Не люблю я его, Вася.

— Так зачем же голову ему морочишь?

— Кому-то же надо морочить, — пошутила Ася. — А если серьезно, я люблю только одного человека, ты же об этом знаешь.

С этими словами она развернулась и пошла. Потом голова ее показалась в окне вагона. Бурцев видел, что Ася хотела ему что-то сказать, но поезд тронулся, и она помахала ему рукой… Он, как бы стесняясь, приподнял руку и помахал ей в ответ. Вскоре ее лицо было еле различимо. Бурцев стоял, как окаменелый. Он понял, что хотела сказать ему Ася.

— Ведь у нее есть адрес, и она хотела его дать. Если я простил ее, почему я не попросил его. Гордый индюк. У самого грехов сколько, Асин грех, это так — капля. Как удар молота стучало в голове: «Кто из вас без греха, пусть кинет в неё камень».

Взять адрес было бы первым шагом к объединению двух любящих сердец, разъединенных своей глупостью, необузданностью и гордыней. Он хотел побежать за вагоном и крикнуть: «Ася, я люблю тебя!» Но тот другой человек вдруг вмешался и приказал: «Стоять! Посмешище, майор с огромным чемоданом бежит по перрону и что-то кричит. Одумайся»!

Уже проехал последний вагон, перрон опустел, а Бурцев все продолжал стоять. Затем он взял чемодан и потихоньку пошел. Рука машинально оказалась в кармане и нащупала маленький клочок бумажки. Это был номер телефона Марины.

— Боже, адреса той, которую люблю — нет, а этот сам в руки лезет.

Он скомкал клочок бумажки и швырнул его в урну.

Глава 2

Ася зашла в купе, она не осознавала, зачем и куда идет. Какая-то сила тянула ее туда, назад, на перрон, где стоял ее любимый человек. Она сердцем чувствовала, что прощена, что он любит ее, и ей хотелось быть рядом с ним. Только подчинение Борису, его магической воле, толкало ее в вагон. Борис был старостой отряда, он и по возрасту был старше ребят. Отслужил в армии и поступил на первый курс политехнического института, уже, будучи членом КПСС. Рыжего паренька в институт приняли без всяких проблем, хотя конкурс был большой, а оценки его не весьма высокие. Помощь родственников и членство в партии давали преимущество. В партию Боря вступил еще в армии, по настоянию своего отца. Отец Бориса был главным инженером одного из минских заводов. Он пристроил сына служить недалеко от Минска и рекомендовал сыну во всех анкетах скрывать свое еврейское происхождение. Отец по рождению был Ефим Маркович, но, исправив свои метрики, стал Федором Максимовичем, русским.

Пристроить Борю вблизи Минска не составляло труда. Один из чиновников военкомата строил себе дачу, и ему необходима была половая доска. Через свою сестру Песю, которая работала бухгалтером в райпотребсоюзе, он выписал доску, по цене отходов и завез чиновнику на стройку. Борина проблема была решена. Он был направлен вначале в учебку. Получив сержанта по окончанию учебки, стал служить в одной из частей недалеко от Минска. Чтобы Борю приняли в партию, Ефим Маркович проявил колоссальную изворотливость. Он завел дружбу с командиром части. Несколько раз устраивал пикники с изобилием шашлыков и выпивки. Автомобильные мастерские части снабжались с завода сверлами, резцами, точильными кругами и другим инструментом, без всякой выписки и оплаты. Правда, это все долго не держалось в мастерских. Предприимчивые прапорщики быстро все растаскивали по домам. Но кое-что все же оставалось, благо завод был большой, и пока Боря служил, снабжение не прекращалось.

Боря был во всем примерный солдат. В политучебе преуспевал, конспекты с ленинскими работами у него были лучше всех. На комсомольских собраниях он старался выступить с хвалебной речью в адрес замполита и командира и непременно ругал тех, кого ругало командование.

Все эти качества, плюс заслуги отца, стали поводом для приема его в ряды партии. Когда подошел конец службы, Ефим Маркович вложил максимум энергии, чтобы Боря не терял целый год и поступил в институт. Но так как увольнение из армии было осенью, а поступление в институт летом, то из-за каких-то двух месяцев Боря терял целый год. Ефим Маркович проявил еврейскую сноровку и в результате долгих мытарств по кабинетам военных, все-таки вышел на генерала, которому нужны были трубы и батареи отопления. На одном из загородных уикендов, где генерал уплетал сочный кусок мяса и пил «дармовой» коньяк, Ефим Маркович заявил: — «Я вам трубы, вы мне Борю».

Решение было найдено, Борю отправили в краткосрочный отпуск. Больше Боря в части не появлялся, а так как отпуск по закону мог длиться не более десяти суток, то папа приезжал в часть за новым отпускным билетом через каждые десять дней.

В институт Боря поступил легко, благодаря родственникам Цыркиным по маминой линии. Там он тоже проявлял активность, правильно понимал политику партии и был замечен дирекцией института. Его избрали старостой курса. Во всех стройотрядах Борю назначали старшим. Это ему нравилось, так как физически работать он не любил, да и не хотел, зато управлять у него получалось хорошо.

Познакомился Боря с Асей на одном из студенческих вечеров. Он сразу приметил белокурую стройную девушку, стоящую в углу и тут же пригласил танцевать. Два года они дружили. Ей нравилось его ухаживание. Она за всю жизнь не посмотрела столько концертов и спектаклей, сколько за два года с Борей. Другим ребятам нужно было одно и тоже: снимай трусы и сразу. А этот полгода ходил. Ася ненароком подумала, может он импотент. Однажды получилось как-то само собой. Оказывается, все на месте, все есть.

К тому времени родители Бориса перебрались в Ленинград. Отец стал директором небольшого предприятия. Ефим Маркович получил новую квартиру, а минскую через махинации обменял с предоплатой на ленинградскую для сына. И сейчас он думал только об одном, как пристроить сына после окончания института в Ленинграде.

Однажды в ноябрьские праздники после демонстрации с двумя друзьями собрались к Боре отметить праздник. Случайно встретили Асю с подругой. Нагрузившись спиртным и провизией, вся компания направилась на квартиру к Борису. Когда Борис открыл дверь, там оказались отец и мать. Для сглаживания неприятной ситуации, чтобы родители не подумали, что он устраивает на квартире оргии, он сразу представил Асю, как свою невесту, и сказал: «Возможно, будущую жену». Отец был доволен выбором сына. Жена русская, дети могут взять фамилию матери, и еврейское клеймо с его внуков будет снято. Он понимал, что евреи по закону, как бы не преследуются, но существовало негласное табу на должностное продвижение, поездки за границу. Мама же не одобряла выбор сына. Она мечтала видеть в невестках дочку старых друзей, Минееву Розу. Минеевы были пропитаны воздухом Израиля, тем более что старший брат Розы был женат на израильтянке и жил там. Отъезд семейства Минеевых в Израиль был делом времени. Мама хотела, чтобы Боря с Розой тоже уехали туда. Отец был против.

— Ты самый глупый еврей, которого я вижу на этом свете, — говорила она.

— Если бы я таки был глупый, то ты не жила бы в Ленинграде и не ездила на служебной машине на базар. А я бы сидел в сапожной будке, набивал набойки на каблуки, как твой умный папаша. И не слушай, сынок, эту старую еврейку. Если хочешь быть все время в переднике и с кухонным ножом, женись на Розе. Сколько не приходил в гости к Минеевым, я маму и Розу на кухне не видел. Все готовит этот старый дурак. Хобби, видите ли, у него такое. Знаю, это хобби. Такое хобби у меня дома живет. Сколько труда надо было вложить, чтобы твою мать к кухне приучить. Узнав, что Ася в скором будущем врач (профессия, так почитаемая в еврейской среде), смирилась с Бориным выбором и мать. Однажды она сказала:

— Боря, Шустерман главврач больницы, его вся родня там работает, а они нам дальние родственники. Я уже с ним договорилась. Он обещал Асю забрать к себе, так что жена твоя будет в Ленинграде устроена. Пусть отец твой вон не спит на диване, а пусть он таки думает, куда тебе деться.

Ефим Маркович в это время читал газету. Отложив ее, он взглянул на жену, затем на сына.

— Слушай сюда, Боря, лед таки тронулся. Эта еврейка стала мозгами шевелить.

Решив, что дело сделано, Боря успокоился. Он стал относиться к невесте, как к собственности. Эта черта собственника у него была развита с рождения. Когда дружил с Асей, он искусно её прятал. Ревность и чувство собственника не давали ему покоя. Когда закончилась учёба, и летом надо было уезжать в стройотряд, Боря договорился с деканатом, и Асю взял к себе в стройотряд. Полностью подчинив себе ребят, он не работал, а только командовал. Ребята слушались Борю во всем. Его напор, властолюбие, умение подыграть начальству в итоге давали свои результаты. Отряд был сплочён и дисциплинирован, все работы выполнялись в срок. Начальство было довольно. Даже Ася, которой постоянно Борис говорил, что они без пяти минут муж и жена, ни сколько не любила его, а подчинялась ему. И сейчас, когда он в приказном тоне велел ей сесть в вагон, она не по своей воле, а скорее в силу постоянного подчинения вошла туда. Она рванулась к окну, но и тут Борис одёрнул её.

— Сядь, чего ты мечешься?

Ася забилась в угол купе. Поезд быстро набирал ход.

— Почему он не попросил адрес? — думала она. — Почему я не предложила ему сама.

Поезд набрал скорость. Вагон закачало из стороны в сторону. Ей казалось, что его колесные пары в упрек стучат: «почему, почему, почему». Она вспомнила, как она первый раз поссорилась с Борисом. Ссора произошла из-за его хамского поведения. Начальство требовало досрочного выполнения работ. Все ребята вкалывали с раннего утра и заканчивали за полночь. Летние ночи и так коротки, а их укорачивали прожекторами, рабским трудом студентов. Ребята валились с ног. Борис, во всём потакая начальству, требовал от них невозможного. Однажды под вечер пошел сильный ливень. Ребята уже под дождём заканчивали укладку бетона. По окончанию собрались в вагончике, развесив свои мокрые робы. В это время появился Борис и потребовал всех собраться. Через десять минут все были в сборе.

— Пришла еще одна машина бетона, необходимо ее уложить, — начал он.

— Как это пришла? Мы же сегодня норму выполнили? — зашумели ребята.

— Тихо, я заказал на одну больше.

Ребята затихли. Вскочила пухленькая Галя и прощебетала на суржике.

— Як що тоби трэба, то сам и укладывай.

— Не хотите, пусть застывает в куче, удержим со всех стоимость бетона, — краснея, закричал Борис.

— А почему со всех, — сказала Галя. — Я думаю с того, хто заказывал.

Тут Борис вспылил. Он закричал.

— Ты жирная, хохлятская корова, за деньгами первая прибежишь! Хотя работник с тебя, как с х…я зубило.

Галя закрыла руками лицо и выбежала из вагончика. Наступила тишина, никто из ребят не заступился за Галю. Ася поднялась со своего места, подошла к Борису и со всего размаху ударила его по щеке. От неожиданности он даже свалился с табуретки. Затем подхватился и выбежал из вагончика. Ребята надели мокрые робы, и пошли укладывать бетон. Когда Ася пришла в вагончик, Галя лежала, повернувшись лицом к стене, и плакала.

На следующий день Борис не появлялся на стройке. Вечером после работы пришла Галя. Она прямо с порога спросила.

— Послухай, Асю, ты не знаешь, куда цэй жид дився? Целый день его на роботе не було.

— Не знаю, он ко мне не заходил.

— Маша казала, що ты ему оплеуху дала. А я-то думала, що ты з ным заодно.

— Какой же он еврей, он русский.

— Та жид вин, жид рябой. Маша Рутицкая говорит, что его отец с её отцом в школу вместе ходылы. Не Хворостов его фамилия, а Хворостман. И не який вин не Федорович, а Ефимович.

— Какое это имеет значение? Какая ты националистка, Галя: Русские — «кацапы», евреи — «жиды». А ты кто?

— Я хохлушка из-пид Киева.

— А по мне так, Галя, есть только две национальности — хороший человек, и плохой человек. Почему ты так евреев не любишь?

— А у нас вси их не любят.

— За какие такие грехи они сыскали нелюбовь у украинцев.

— У нас, их не любят таму, шо их богато.

— Что значить много? Они же родились на Украине, их там отцы и деды похоронены, это же их земля, как и ваша. Так можно сказать, что и украинцев много. Ты живешь по принципу: «если в кране нет воды, значит, выпили жиды; если в кране есть вода, то виновен жид всегда».

— Чего ты, Асю? Я их люблю. Так люблю, що задушила б в объятиях.

— Так, за что ж ты их так?

— За то, шо воны везде лезут. Жизни от них нет. Родня родню тянет.

— А ты не думала, что это у них иммунитет, чтобы выжить. Царь им не давал жить нормально, разрешал селиться только на окраинах России, землю не разрешал иметь. Вот они и сплачиваются, чтобы выжить.

— Я с тобой согласна, но царя уже давно нет, а они всё лезут, друг друга тащат.

— Так и твоя родня пусть тебя тащит.

— Та куды вона меня потащит, в колхоз, чи шо? Там же зверху наших никого нет. Ася, цю революцию хто зробыв? Напив, жид Ленин, та жиды Троцкий, Зиновьев, Каменев, Яша Свердлов. Вси жиды, только с русскими фамилиями. Для прикрытия псевдонимы себе придумали. А на дило, так все Блёцманы, да Шуцманы. Воны революцию зробылы и позаймалы вси посты и стали тянуть наверх своих. Тепер все их родственники там крутятся.

— Брось, Галя, чепуху молоть, как ты можешь? Сколько евреев Гитлер уничтожил в лагерях.

— Да, Асю, евреев невинных, собака уничтожил, только вот жиды остались. Можно подумать, русских и украинцев он меньше уничтожил.

— Ты так и пышешь национализмом! — воскликнула Ася, — откуда он у тебя?

Она не понимала, что националистами не рождаются, а становятся. Попади эта девочка на воспитание в качестве приёмной дочери в еврейскую, эстонскую или латышскую семью, тогда бы она ненавидела русских, украинцев и белорусов. Это заложено природой в борьбе за место под солнцем. И нападкам больше всего подвергаются те особи, которых численность меньше, их можно без труда согнать с накормленного места. На этой почве зарождается бытовой национализм. Люди не хотят признать свою вину во всех своих неудачах. Они с завистью смотрят на приспособившихся людей к этой нелёгкой жизни, более удачливых и более умных. Среди еврейства, скитавшегося многие годы по странам, выжили только те, кто наиболее был удачлив и сплочённей. Они больше всего уделяли воспитанию и учебе своих детей, музыке, литературе, искусству, медицине, техническим наукам. Не мудрено, что все ключевые посты занимались ими. Поэтому на бытовом уровне они воспринимаются как изгои. А выход тут один — учите своих детей, не жалейте на это средств, соревнуйтесь, будьте конкурентами за престижное рабочее место. Надо усвоить, что место не занимается по национальному признаку, а по профессиональному мастерству.

— Ты меня не поняла, — сказала Галя, — зря меня националисткой назвала, ты не права. Я уважаю евреев, таких, как Маша Рутицкая, как Саша Бортник, они с нами в жару и дождь работают. Я люблю Кобзона, Райкина, Жванецкого, Фрадкина — это евреи с большой буквы. У них много умниц. Я против жидов, как твой Боря Ефимович, которые лезут по головам, у них один девиз: «хапай, цапай, не будь быдлом».

— Тогда и не надо виновных искать в национальности. Национальность тут ни причем, все дело в человеке. Если человек любит свою семью и с уважением относится к своим близким, то он и к другим семьям относится с уважением. А если он к своей семье относится абы, как, начхать на них, то ему на чужих тем более наплевать.

До разговора с Галей она где-то там, в душе, сожалела, что дала Борису пощёчину. Ведь это был шаг к разрыву их отношений. Это наносило удар по её личному благополучию. Не выйдя замуж за Бориса, она лишалась ленинградской клиники, перспективы роста, а может быть и будущей диссертации. Замаячила провинция и врач какой-то участковой больницы. Ей не нравился Галин бытовой национализм. Но сейчас, после разговора с Галей, она чувствовала себя частичкой того гигантского спрута, окутавшего щупальцами коррупции, мздоимства и протекционизма всю страну.

Под стук колёс, она вновь вспоминала этот разговор, и только сейчас окончательно решила. Нет, не может она разменять любовь на какие-то материальные блага. Выйти за Бориса — значит заточить себя добровольно в темницу, где любовь будет заменена банальным супружеским долгом.

Открылась дверь, и в купе к девушкам зашёл Борис.

— Ася, я заказал чай, сейчас проводница принесет, приготовь бутерброды, будем кушать.

Ася посмотрела на него и ничего не ответила. Она ещё плотнее прижалась в угол купе.

— Я же с тобой разговариваю, не с этой стенкой, — возмутился Борис.

— Спасибо, я не хочу чаю.

Борис вышел. Ася сидела, прижавшись в угол, на её щеках появились слёзы. Она вспомнила, как через два дня после той пощечины он пришел в медпункт и делал вид, что ничего не произошло. На душе скребли кошки. Припомнилась очередная поездка на дачу к его родителям. Как она, изрядно потрудившись на чужом огороде, уставшая, а он, отлежавшись, целый день в тени, вечером домогался её. Как она отдалась ему без всякого на то чувства, а он, пыхтя, фактически изнасиловал её. Вспомнила, как его мать вначале была против его выбора. Но после неоднократных выездов на дачу, увидев её трудолюбие и умение готовить, заявила: «Боря будет ухожен». Тогда ей это было обидно. Она поняла, что мать видит в ней не избранника сыном любимого человека, а как хорошую служанку её Борису. И вот сейчас эта горечь всплыла и будоражила душу еще сильнее.

В дверях купе снова появился Борис. Девчонки читали, не обращая на него внимания. Ася сидела также неподвижно. И только непримиримая Галя отложила журнал на столик и взглянула на Бориса.

— А, между прочим, колы заходят в купе, надобно постучаться, тут девчонки едут, и могут переодеваться. И потом, ваше купе рядом. Вы, мабуть, ошиблись дверью?

— Заткнись, я не к тебе пришёл. Ася, что с тобой случилось? Кто это был?

— Это был мой бывший муж.

Борис запнулся, открыв рот от недоумения. Все вокруг молчали. Он почти прокричал:

— Что, у тебя был муж, а почему я до сих пор о нем ничего не знаю?

— А с какой стати ты должен о нём знать?

— Как, ведь ты собиралась стать моей женой?

— А вот так, каком кверху. Почему ты решил, что я стану твоей женой? Кто тебе это сказал? Я тебе что, согласие давала? Или ты мне предложение сделал, а я взяла время на обдумывание? Вы с мамой решили, что нашли отличную домработницу. Так домработницу, Боря, нанимают за деньги, а не регистрируют за рубель пятьдесят в Загсе. Если быть честной до конца, я не люблю тебя. Я люблю другого человека, моего бывшего мужа. И пусть мы с ним разошлись по недоразумению, по глупости, может быть от чрезмерной любви к нему, но я любила его и буду его любить, и ты в мою душу не лезь, тебе этого не понять.

Только теперь в душе у Аси всё стало на своё место. Наступил покой и умиротворение. Всё четко разложилось по полочкам. Исчезли недосказанность, компромиссы с собой и никому ненужная игра в любовь, и только стук колёс нарушал этот покой, в такт, повторяя слова: «почему, почему, почему».

Борис выскочил из купе как ошпаренный. Галя высунула голову в коридор, затем, задвинув дверь, повернула защёлку, прощебетала:

— И нечего тут ходить. Бродят тут всяки. — Потом она подсела к Асе, обняла её и поцеловала. — О, яка ты умница, Асю, як я тебя люблю.

Поезд замедлил ход. Вот он выехал на равнину и пошёл вдоль берега реки. В метрах пятидесяти от колеи была вода. Волны плескались в бетонный откос железной дороги. Девчонки прильнули к окну и смотрели на огромную гладь воды. Перед ними расстилалась могучая русская река Волга. Она величаво несет свои воды, как бы напоминая всем смотрящим на неё, что является тем разделом, той границей между Русью европейской и Русью азиатской.

По реке плыл теплоход. На его верхней палубе стояли люди, скорее всего туристы, две девушки в ситцевых платьицах махали проезжающему поезду руками. Буруны волн от винта белого теплохода отрывались и мчались в обратном направлении. Пройдя метров сто, они еще показывали свои белые спины, затем замедляли ход и затихали, исчезая навсегда в глубине матушки реки. У самого берега в небольшой заводи стояла лодка. На ней, склонив голову, в полудреме сидел рыбак. Солнце было уже высоко, клева, по всей видимости, уже не было. Голова рыбака подбородком упиралась в грудь, и он неподвижно замер в позе кучера. Его две удочки торчали с бортов лодки, поплавки равномерно покачивались на волнах. Затем поезд отошел от реки, и за окном девчонки увидели равнину с холмами, предгорьем Жигулей. Это была впечатляющая красота, той раздольной, огромной Руси-матушки.

Вновь показалась река, и поезд медленно въехал на огромный мост. И вот уже вагон оказался на середине Волги. Здесь в самом её центре она была могучая и непокорная. Её огромные волны с белыми вершинами ударялись в красные буи, обозначающие фарватер, швыряли их в разные стороны, пытаясь вон выбросить из реки.

Матушка Волга, пройдут века, все будет меняться, родятся и вновь исчезнут многие поколения, но ты будешь вечной. Ты будешь многих кормить со своих вод, ими ты многих поглотишь, и там они обретут покой. Но ты будешь, как и прежде, красива и величава, и человечество до конца дней своих будет любоваться твоими красотами.

Глава 3

После посещения управления кадров округа, Бурцев с предписанием поехал в штаб дивизии. Штаб находился на окраине города. В управлении ему объяснили, как туда добраться. И сейчас на городском автобусе он подъезжал к нужной ему остановке. В груди от радости подпирало. Он получит назначение в один из полков этой дивизии, а значит, рядом с большим городом.

— Все-таки повезло, — думал он, — не надо ехать в эти Тоцкие лагеря.

Дежурный офицер внимательно осмотрел его документы, после подвел его к двери начальника отделения кадров дивизии, на котором висела табличка п./п-к Ким М.И. Бурцев постучал в дверь. Ответа не последовало. Он осторожно приоткрыл её. Над столом, закопавшись в ворохе бумаг, торчала, лысая голова с круглым, как блин лицом. Туловища не было видно над стопкой красных папок личных дел офицеров, Василий разглядел маленькие руки.

— Разрешите, — громко произнёс Бурцев. Наступило молчание, затем голова подняла глаза. Вместо глаз на Бурцева взглянули две щелки. На круглом лице появилась улыбка.

— Входи, коль засол.

— Майор Бурцев, прибыл для дальнейшего прохождения службы.

— Бурцев, говорис. — Голова стала подниматься, и перед Бурцевым стал во весь рост маленький круглый, как шар, подполковник. Затем он протянул руку поздороваться. После рукопожатия туловище снова скрылось.

— Садис, — с явным восточным акцентом сказал подполковник. Бурцев присел на край стула. Ким взял документы и повертел их в руках.

— Так, — начал он, — зенат?

— Жены нет, развёлся.

— Ну, тогда здес комдив не оставит. Понимаес, город болсой, блядки всякие, где тебя по тревоге искать, да есцо «ЦП» тут было.

Бурцев понял, что подполковник говорит о ЧП.

— Лейтенант застрелился, — продолжал Ким. Капитан, как ты, разведенный, зену его увёл, а тот, не выдерзал, пулю себе пустил в висок. Комдив приказал в этом гарнизоне дерзать только благонадёзных.

— И чем же я не благонадёжный?

— Ну, знаес, разведенка, узе цто-то ест.

— А может у меня не стоит. Или я выйду сейчас за ворота, найду первую попавшую и женюсь, поставлю штамп в удостоверении. Тогда я благонадёжный буду? Или может еще, по каким качествам вы оцениваете благонадежность?

— Ну, знаес, браток, это не ко мне. — Ким поднял указательный палец и показал на потолок. — Это к нему.

— К кому?

— Там, на втором этазе сидит, с ним и будес говорить. Кстати, он строптивых не переносит. Идем, все ему и сказыс.

Ким ловко выхватил красную папку с надписью «на доклад», туда вложил документы Бурцева и покатился как колобок из кабинета. Бурцев пошёл за ним. На втором этаже находился кабинет командира дивизии. У двери с надписью генерал Ковалев В.П. они остановились. Ким тихонько постучал, приоткрыв дверь, он не вошёл, а как бы проскользнул в щель приоткрытой двери.

Удивительные люди эти штабные офицеры. Они не разговаривают с начальником, а как бы ласково шепчут. Не подходят к нему строевым шагом, громко стуча каблуками, а как бы плывут, расшаркиваясь. Выходят из кабинета лицом к начальнику. Упаси Бог, показать генералу свою задницу. Усидеть в одном кабинете много лет при частой смене начальников — большое искусство. Сильно услужливых начальники, уходя на вышестоящие должности, забирают с собой. Многим удается выхлопотать себе службу за границей. Это является большим материальным подспорьем. Да и жить в Германии, или в Чехословакии гораздо приятнее, чем где-нибудь в Забайкалье или на Кушке, где кроме скорпионов и всех удобств на улице, больше ничего нет. В приоткрытой двери показалось лицо Кима.

— Входи, здёт.

Бурцев отчеканил строевым шагом, затем доложил. Генерал приподнялся и указал Бурцеву рукой на стул. Коротенький, такой же, как Ким, генерал вальяжно развалился в кресле, сквозь расстегнутый китель виднелось свисавшее брюхо. Он начал задавать вопросы. Все вопросы почему-то касались личной жизни Бурцева.

— Неужто мои знания совсем никого не интересуют, — подумал он. — Выходит, я проучился все эти годы в академии зря, только ради этой бумажки, именуемой дипломом. Никто даже не поинтересуется, что я закончил её почти с отличием, а мог бы и на отлично, если бы не это недоразумение с военным искусством. Я прекрасно изучил технику и вооружение, а их интересует, почему я развёлся. Благонадежный я или нет. Потенциально готов ли я совершить какую-нибудь мерзость. Совершу я «ЧП» или нет, остальное не интересует. Как любят выражаться командиры «говно не должно выползти наружу». Этот девиз, — думал Бурцев, — «удержание говна» внутри, окончательно развалит армию.

Задумавшись, он не услышал вопрос генерала. Наступила неприятная пауза.

— Ты о чем думаешь, майор? — рявкнул генерал.

— Думаю я, товарищ генерал, о том, что те знания, которые мне дала академия, в войсках никому не нужны. Был я в управлении кадров округа, сейчас вот у вас сижу, и никто не спросил: «майор, а что ты умеешь делать?» Всех интересует, почему я развёлся, и кто виноват. Никто не виноват. Мы оба виноваты. Все так и норовят порыться в чужом грязном белье, никого не интересует, с какими знаниями офицер идёт в армию. И думаю я, что армия с такими тенденциями обречена на развал.

— Ну, ты молод ещё, чтобы так судить об армии.

— Вы знаете, товарищ генерал, одна из первых статей устава гласит: «Все военнослужащие должны обращаться друг к другу на ВЫ». Сноски о том, что генералам разрешено нарушать эту статью, я не нашел.

Генерал не ожидал такого напора в корректном и спокойном тоне. Он побагровел, но в ответ сказать ничего не мог. Так он молча просидел несколько минут, затем перешел на спокойный тон.

— Вы больно умный, товарищ майор. Ким, в дальний гарнизон его, к Никольцеву, тот тоже шибко умный. Будет там вас два умных: командир полка и командир батальона. Соберем, Ким, полк вундеркиндеров.

— Так тоцьно, — расплылся в улыбке Ким.

Бурцев вышел из кабинета с огромным камнем на душе. И не потому, что его посылают в какой-то там дальний гарнизон. К этим захолустным дырам он давно привык. Судьба не баловала его. Ощущения тяжести были оттого, что рухнули все его надежды. Там, в академии, он думал, что это исключение, что после училища ему довелось служить в плохой дивизии, где нет дисциплины, нет учёбы, что кроме пьянки и ругани ничего путного нет. И вот сейчас до него доходит — это не исключение, а, как правило. Армия вся такая, и та дивизия, где он служил, ничем не хуже и не лучше других. А там, учась в академии, он наивно мечтал, что после окончания непременно попадёт служить в образцовую часть. Такой ему, по наивности, казалась вся армия. У него до сих пор стоял книжный образ офицера, достойного уважения, служившего в лучшей армии мира. Василий по-мальчишески мечтал, как будет служить в такой армии, где есть уважение между начальниками и подчинёнными, где всё подчинено уставу: быт, учёба, и он покажет себя, своё мастерство, где к нему будут относиться с достоинством и уважением. Он будет требовательным к себе и к солдатам, с ними он будет водить, стрелять, будет передавать им все свои знания, полученные в академии. И если случится лихая година, с ними он встанет на защиту своей Родины. А в этом кабинете его мечты рухнули. Правда, иллюзии стали уходить ещё в академии после стажировки, да и после рассказов сокурсников. Но его склонность идеализировать ему мешала прозреть. Даже в штабе округа, еще несколько часов назад, он себя успокаивал.

— Это же управление кадров округа, им-то какое дело до моих знаний. Но, непосредственно у командира дивизии, в общении с ним у Бурцева вдруг слетели шоры.

— Кому как не комдиву, случись что, придется быть с офицерами на передовой. От их умения воевать, зависит успех дивизии, и даже жизнь комдива. Неужели он думает отсидеться в глубоком бункере? Нет, он, наверное, ничего не думает, — пробормотал про себя Бурцев.

— Цто вы сказали? — спросил идущий рядом Ким.

— Так, мысли вслух.

— Вы сказали, цто кто-то ницего не думает.

— Я говорю, думаете ли вы, что может быть второй Сталинград?

— Ну, ты хватил, майор. Какой Сталинград, силисца-то какая стоит, кто посмеет.

— А вы думаете, в сорок первом не так думали? Всё кричали, будем бить врага на его территории, а пришлось до Волги отступать. Сталин во все концы директивы слал «не поддавайся на провокации». Видать и подумать, не смел, что на него войной пойдут. Всё хлебушек им слал. Гитлер уже города бомбил, а эшелоны с хлебом в Бресте на путях стояли. Так верил в дружбу. Все думали, что немец шутит. Так, для потехи, сто тридцать дивизий у границы собрал? Видать, тогда тоже были вот с такими мыслями, как у вас. Им не нужна Родина. Главное карьера, а Родина там, где заднице тепло. Вот и вы, пристроились тут. Город хороший, от столицы далеко, значит от большого начальства подальше. Граница тоже не близко, если чего, отсидимся. Расти можно, звёздочки на погоны лепить, а там, глядишь, повезет, и в столицу прорвёмся. Хорошая должность, хорошая квартира, хорошая дача, машина, да и любовница не помешает, что еще нужно современному офицеру-карьеристу. Примерно так Верещагину Абдула говорил.

Ким стоял с раскрытым ртом, он не мог вымолвить ни одного слова. Правду матку ему ещё никто так не резал. Он даже стал смотреть на Бурцева иначе.

— Смелый парень, я бы так не смог, — подумал он. — Может быть, у него есть кто-то наверху, кто тянет его, и видать больсой нацальник, если он с генералом так смело себя ведёт. Надо быть с ним на всякий слуцай осторознее.

Выдав предписание, Ким сам позвонил лично командиру полка, чтобы тот прислал машину за офицером. С Василием стал разговаривать вежливо, обращаясь, только на вы, рассказал, где находится столовая, и просил пару часов подождать, пока придет машина.

После обеда Бурцев разместился в сквере, рядом со штабом. Он сел на скамейку, стоявшую под огромным тенистым дубом. Грело тёплое августовское солнце. Ещё было только начало августа, но тут, в степной зоне по всем признакам ощущался конец красного лета. Уже не было той яркой зелени, как это бывает ранним летом, трава пожухла, и отдавала запахом подопревшего сена. Листва на дубе была темно-зеленая с белым налётом пыли и мелкой паутины. В воздухе уже не было того аромата цветов и трав. Воздух после мелкого дождя, был густой тяжёлый, с запахом пыли. Бурцев укрылся в тени. Он наслаждался последними минутами уходящего отпуска.

— Как сложится этот год? Как долго еще до отпуска — думал он.

Первый раз у него появилось отвращение к службе, к армии. Ничего не хотелось делать и никуда не хотелось ехать.

— Почему высокообразованное офицерство, разговаривающее на французском языке друг с другом, выродилось и превратилось в общество хамов, невежд, разговаривающее только матом? Куда делись те корни старой российской армии? Где оскорбления друг друга могли закончиться дуэлью. Нанесения оскорбления считалось недопустимым позором. Были же после революции военспецы старой армии, а ведь не смогли передать ту культуру взаимоотношений. Причина, видать, другая, политика сверху. Вот вам и кухарка, управляющая государством, — подумал Бурцев. — Страной правил сын пьяного сапожника, недоученный семинарист. В бескультурье он был гениальным человеком. На банкетах за столом глава государства бросал хлебные мякиши, апельсиновые корки, окурки в свою жену и в окружающих. Флиртуя с маршальской женой, в декольте ей кидал хлебные корки. Этим довел жену Надежду Аллилуеву до самоубийства. Это все подхватывало его окружение. Они были дети таких же кухарок. И сменивший его Хрущёв, был таким же: ботинком стучал по трибуне ассамблеи ООН, грозился показать всем «кузькину мать». Придворным не на кого было равняться, кроме как на своего вождя. Малообразованность, бескультурье, быть похожим на низшие слои общества, считалось высшим достижением. Такой руководитель считался в партийных и военных кругах не оторванным от масс. Это поведение, царившее в верхних эшелонах власти, волной передавалось вниз. Чиновники быстро подхватили и перестроились. Культурный, образованный человек, не умеющий говорить на простом народном языке без мата, считался чужой. По всей видимости, поэтому в армии и началась чистка. Нужны были холопы. Офицерский корпус превратился в скверно ругающихся рабов.

Из окна, пятиэтажного дома, что стоял напротив, доносилась мелодия. «Чуть помедленнее кони» раздавалось в густом воздухе.

— Да, прав Володя. И что они меня так быстро несут. Галопом пронесли мимо Аси — не смог их остановить, хотя бы придержать. Даже адреса не успел спросить. А может так и надо, она наверняка выйдет замуж за того рыжего парня.

Сытый обед потянул Василия на сон. Он закрыл глаза и как будто куда-то поплыл. Ему снилось детство. На крыльце рубленого дома стояла его мама. Она была в сарафане и в переднике. Подошла к нему и положила руку на детское плечо. Он чётко видел мамины руки. Они натруженные, с огрубевшей кожей на пальцах и ладонях, местами в трещинах, но такие мягкие, ласковые и тёплые. А он, маленький, прижался к её ноге. Вот мама подняла руку с плеча и погладила его по голове. Ладонь была как пушинка, и от нее излучалось тепло. Мама что-то шепчет. Бурцев напряг все силы и прислушался. Мамин голос почти шёпотом ему говорит: «Трудной дорогой пойдёшь, сынок, но дойдёшь до большой любви, и будешь счастлив». От этих слов Бурцев проснулся. Он ощутил на себе чей-то взгляд. Перед ним стоял прапорщик.

— Вы майор Бурцев?

— Да, я.

— А я вас в штабе ищу. Хорошо, что дежурный видел, что вы сюда пошли, а то так бы до вечера искал. Начальник секретной части полка прапорщик Барабанов — представился он. — Меня прислал за вами командир полка.

На Бурцева глядело, улыбаясь, пожилое на вид, смуглое лицо прапорщика. Подойдя к машине, прапорщик обратился к Бурцеву.

— Где ваши вещи?

— В дежурке оставил.

— Берите вещи и садитесь в машину. А я забегу в штаб, мне надо секретную почту забрать.

Сорок километров машина катилась по хорошей асфальтной дороге. Затем свернула на гравийку. Клубы пыли поднимались вверх, пробивались сквозь щели УАЗа, щекотали ноздри.

— Там, за холмами и наша дыра, — повернувшись к Бурцеву, сказал прапорщик.

— Это еще не дыра. По асфальту едем. Я служил в таком месте, где асфальта в помине нет. Одни гравийки, да лосиные тропы. Сколько по гравийной дороге ехать?

— Шесть километров.

— Это же пустяки, а двести не хотели, да ещё по сопкам, до районного городишка пол день едешь. Выходишь из машины, как будто полную задницу гвоздей набили.

На дороге стали появляться указатели и стрелки: войсковое стрельбище, танковая директриса, автодром.

— Полигон что ли? — спросил Бурцев.

— Да, полигон. Через пару километров и военный городок будет.

— Это же хорошо, когда учебные поля рядом. Только, наверное, ночью спать не дают, когда танкисты «штатным» стреляют.

— Поспать, проблем нет, все привыкли. Наоборот, детишки засыпают хуже, когда стрельбы нет. Тот полк, который при штабе стоит, сюда за пятьдесят километров ездит стрелять.

— Особо не наездишься, — сказал Бурцев.

— Зато в городе живут. Жены все работают, детишки устроены. А наши дети, лазят по траншеям да окопам, могут в танк залезть. Так и гляди, чтобы гранату домой не принесли или под обстрел не попали. Особенно летом проблем хватает. Знаете, товарищ майор, как-то не хорошо наше государство к военным относится. Одним всё, другим ничего. Одни живут в Москве, в Ленинграде, в крупных городах. У них есть всё, устроена на работу жена, учатся в нормальной школе дети. Для них есть театры, кино, рестораны, кафе, библиотеки, да и путёвки в санаторий распределяются там в штабах. А другим кукиш с маслом. Живут они на полигоне, нет работы для жены, нет школы для детей, квартиры и той толковой нет — холод собачий, буржуйку на зиму в квартиру ставишь. И, как ни странно, все получают у государства одинаковую зарплату, а то и больше. В штабе у прапорщика зарплата выше, чем у меня. Почему же так — им все, а нам нищета. Детишки наши в совхоз в школу ходят. Автобусом возят, а когда сломается автобус, то пешком пять туда, да пять обратно. Да еще совхоз норовит детишек взять то на прополку, то на уборку. Какая там учеба? Так, для галочки. Лишь бы аттестаты получили. Мой парень хотел в институт поступать. Да куда там. Знаний нет никаких, хотели репетитора нанять, да разве на зарплату прапорщика наймешь. Тут самому бы ноги не протянуть. Все кричат — прапорщики воруют, — а что я сворую. Эти листы бумаги не скушаешь, живот подведет. Сын на экзамене двойку получил, ума не приложу, куда его пристроить. В школе было профобразование. Так, вы знаете, чему их там учили? Девчонок на ферму водили, коров за вымя дергать, а мальчишек трактор заводить.

— Трактористом пусть идет.

— Да вы что, смеетесь, что ли. Вы бы своего сына отдали? Там же одна пьянь, деревня вся спилась, что бабы, что мужики.

— Как было при царе, так и осталось, — сказал Бурцев. — Куприн в «Поединке» описал жизнь дальних гарнизонов, только с тех пор ничего не изменилось.

Машина подъехала к КПП. Оттуда выбежал низкорослый солдат-казах и быстро распахнул ворота. Проехав метров сто, она остановилась у входа в штаб полка. Прапорщик ловко подхватил одной рукой портфель, выскочил из машины, другой открыл заднюю дверцу, помогая Бурцеву вытаскивать огромный чемодан.

В штабе пахло краской.

— У нас ремонт идет, — сказал прапорщик. — А вот возле дежурного и командир полка стоит.

Бурцев увидел подполковника, отдающего дежурному по полку какие-то указания. Черноволосый, с небольшими залысинами, стройный, подтянутый, среднего роста, чуть старше Василия, он говорил четко, так, что была понятна каждая фраза. Речь подполковника Бурцеву понравилась. В ней была какая-то интеллигентность. Как ни странно, не было ни одного слова паразита, и тем более мата, он ни разу не сказал слова «ты». Когда закончил с дежурным, он снизу вверх оглядел Бурцева, затем его взгляд остановился на лице. Бурцев сделал два шага, приложил руку к головному убору, доложил о своём прибытии. Командир полка сделал шаг навстречу, подал руку Бурцеву и уже тихим голосом сказал.

— Очень рад вашему прибытию, командир полка Никольцев Вадим Степанович. Как вас по имени отчеству величают?

— Василий Петрович.

— Василий Петрович, у меня в кабинете ремонт идет, давайте зайдем в кабинет начальника штаба.

В кабинете за огромным столом склонился майор. Медленно чертёжным пером он тушью выводил буквы на карте. Видя вошедшего командира, он выпрямился, приняв стойку «смирно». Нос и щека его были испачканы тушью.

— Это помощник начальника штаба майор Зеленков, — сказал, глядя на лицо майора и улыбаясь, Никольцев. — Знакомтесь, наш новый комбат.

Майор вытер руки ветошью, стирая тушь с пальцев, подал руку Бурцеву.

— А где начальник штаба? — спросил Никольцев.

— Офицеры с округа на полигон прибыли, к учениям задачу ставят.

— Вы всё лицо тушью испачкали. Почему сами чертите, где ваш писарь?

— Писаря на гауптвахту посадил.

— За какую же провинность вы его посадили?

— К учениям надо готовиться, приказал ему после ужина карты рисовать. Думаю, приду, проконтролирую, что он сделал. Захожу часиков в двенадцать в кабинет, а он, скотина, Тамару со строевой части на столе разложил и дерет.

— Он ваш приказ не выполнил?

— Я бы так не сказал. Почти всё сделал, вот последнюю карту не закончил.

— Выходит, он сверх возможного старался. Так, за что же вы его на гауптвахту?

— Ну, как же, товарищ подполковник, это же не бордель. Он прямо в кабинете бабу дерет.

— Эх, Зеленков, Зеленков. Наказание должно соответствовать проступку. Вы, что полиция нравов? А как я вас застал, с этой, как вы выразились, бабой. Я же вам взыскание не объявил. А следовало бы. И что мы за народ такой, как что, так сразу за устав. Так ведь он не дышло, куда повернул, туда и вышло. Он должен быть беспрекословный для всех, а не только для подчинённых. И что мне делать с этой Тамарой, ума не приложу. Уволить её, так куда ей деваться, обратно в совхоз? Лучше бы жену какого-нибудь офицера или прапорщика взяли. Так нет, этот капитан за нее горой стоит. Сидит напротив неё в строевой части, все карандаши роняет, чтоб Тамаре на коленки поглядеть. А для неё этот солдат может последний шанс, может хоть в жены возьмет, а ваш кобеляж ей, наверно, осточертел. Пойдёмте, Василий Петрович, в другой кабинет, а вы, Зеленков, подумайте, правы или нет.

Разговор длился долго. Чувствовалось, что командир полка подготовлен и знал, о чём спрашивать. Ему важно было знать, как подготовлен его офицер, в чьи руки попадет батальон. Следуя из разговора, было заметно, что Никольцеву Бурцев понравился. По окончанию разговора он вызвал прапорщика и велел отвести Бурцева на подготовленную ему квартиру.

— У нас капитан убыл, квартира однокомнатная, но вам как холостяку хоромы, я думаю, ни к чему. Двухкомнатных квартир нет, семейные офицеры в очереди ждут.

Когда Бурцев устроился в своей квартире, решил ознакомиться с городком, а заодно что-то купить поужинать. Городок был небольшой, но для полка домов было многовато.

— Кроме полка, тут стоят, наверное, и другие части, — подумал Бурцев. Рядом с домами находился магазин, одно крыло его служило продовольственным, другое промтоварным. Вдоль домов шла асфальтная дорога. Асфальт заканчивался на перекрестке с гравийной, по которой приехал Бурцев. С тыльной стороны домов было небольшое озерцо. Оно издавало зловонный запах. То ли это был отстойник в системе канализации, то ли озеро служило сливом на случай прорыва оной. Обойдя всё это, заглянул в магазин, с его скудным ассортиментом. После шумных столичных улиц Бурцев шёл по тихой улице захолустного гарнизона с одним рядом домов. В его душе наступила такая тоска и безысходность.

— Неужели это и всё — подумал он. — В этом далёком гарнизоне и закончится моя служба?

Глава 4

Никольцев, весь уставший, возвращался с партийного актива. С раннего утра до восемнадцати часов просидели в Доме офицеров. С докладом на активе выступал Член Военного Совета. Больше двух часов длился нудный доклад, который никто не слушал. Хотя в зале и стояла тишина, но люди занимались каждый своим делом. Все участники актива запаслись журналами, газетами, книгами, маленькими шахматами. Некоторые играли в морской бой и даже в «крестики-нолики». Никольцев краем уха слышал, что в докладе в худшую сторону два раза упомянули и его полк. Затем после доклада пошли выступающие. Хвалили доклад, Коммунистическую партию и лично Леонида Ильича Брежнева. Те, кого отмечали в лучшую сторону, продолжали хвастаться достигнутыми успехами. А те, кого отмечали в худшую сторону, клялись командованию округа, что непременно исправятся.

Теперь Вадим Степанович, расслабившись на переднем сидении машины, ехал по улице, разглядывая витрины и людей на тротуарах. Впереди что-то застопорилось и водитель, пытаясь объехать пробку, остановился на трамвайных путях. Приближающийся сзади трамвай начал звонить.

— Чего ты, Панасюк, на них залез. Сколько тебе одно и тоже говорить, — ворчал на водителя Никольцев.

— Чего она брякает, товарищ подполковник, впереди вся улица забита.

— Звонит потому, что ты не прав.

Наконец пробка стала рассасываться. Водитель съехал с трамвайной колеи, уступил дорогу трамваю. Затем высунул руку в открытое окно и показал вагоновожатой указательный палец вверх. Молодая девушка в ответ ему подкрутила пальцем у своего виска.

— Ты и тут грубишь, Панасюк?

Некоторое время они ехали вровень. Когда трамвай остановился, а УАЗ поехал дальше, Никольцев увидел на той стороне дороги, недалеко от остановки, прямо у входа в сквер стояла его жена Лена.

— Чего она здесь? — подумал он. — Она же должна с работы возвращаться домой, там же Настя одна?

Он глянул на часы.

— Автобус от площади ушёл в полк, надо бы её забрать.

Но развернуться не давал встречный поток. Никольцев поглядел в стекло двери за водителем. Машина двигалась медленно, и ему было хорошо видно. Напротив Лены остановились белые Жигули. Из них вышел высокого роста черноволосый мужчина. Он держал в правой руке красную розу. Подойдя к Лене, он, подал ей розу и поцеловал в щёчку. Мужчина повернулся к нему боком и Никольцев узнал в нем бывшего тренера Насти.

Когда Настя пошла в первый класс, Лена настояла, чтобы Настю отдать в секцию гимнастики. Она твердила, что это поможет Насте выправить осанку. Вадим Степанович не сопротивлялся, и жена отвезла ребёнка в город в спортзал. Были большие неудобства, часто задействовалась служебная машина. Никольцеву это не нравилось, но он молчал. Пару раз он и сам забирал её оттуда, там он и познакомился с тренером. Никольцев и не подозревал, что между Леной и тренером что-то было. Но ребёнок чувствовал, Настя походила несколько месяцев и заупрямилась. Увидев жену с тренером, Никольцев весь побагровел. Внутри все кипело. Он хотел развернуться и подъехать к ним, но пробка и встречный поток не давали этого сделать. Решил подойти к ним пешком, у трамвайной остановки на переходе перейти улицу.

— Панасюк, остановись, мне надо продуктов купить! — раздраженно прорычал Никольцев.

Водитель понял, что командир с партийного актива едет не в духе. Остановил машину у входа в продовольственный магазин. Когда Никольцев выскочил из машины, он увидел, что Лена и тренер садятся в «Жигули». Машина фыркнула выхлопной трубой и сорвалась с места. Он взглянул на своего водителя.

— Подумал, — видел ли он. Но тот не глядел по сторонам, что-то ковырялся в переключателе поворотов. Никольцев пошел в магазин. Был весь на взводе. Купил два батона, молоко, масло и мороженое Насте. У мясного отдела стояла огромная очередь за вареной колбасой. Решил постоять в очереди, взять домой колбасы.

— Наверняка, дома кушать нечего, Настя, голодная сидит. Будет хоть чем накормить.

Очередь была длинная, двигалась медленно, и Никольцеву было время, чтобы немного успокоиться, и обо всем подумать. Колбасу давали только по одной палке. Всегда уравновешенный, Вадим Степанович еле сдерживал себя. Ему было противно за свою жену, за такую страну, где палка колбасы и та была трудно доступной. Когда рассчитывался в кассе, его руки дрожали. Даже продавец это заметила. Она взглядом окинула его руки, а затем с пренебрежением посмотрела ему в лицо.

— Наверное, приняла за алкаша, — возвращаясь к машине, думал Никольцев.

Мысли кружились в голове.

— Разведусь, приедет домой, все допрошу. Расскажет, как на духу. Разведусь. А люблю ли ее? Конечно, да.

Он вспомнил ту белокурую девушку, ходившую к ним в училище на танцы. Тогда три курсанта ухаживали за ней, но победил он. Конечно же, люблю и ее и Настену.

— А как жить дальше? А она, любит ли меня? Скорее, нет. Иначе, почему долго не хотела ребенка, почему эти постоянные скандалы, и вечное недовольство. По любому поводу старалась упрекнуть его: то в излишней мягкости, то в солдафонстве, то не там руку подал, то даме не открыл дверь, постоянное выпендривание, этакой светской дамы восемнадцатого века.

— У тебя нет чувства эстетики, — любила повторять она. Ты все делаешь грубо, косо, криво, без чувства гармонии.

А, скорее всего, чувства гармонии отсутствовало в ней самой. Ей было все противно — и ребенок, и человек, который приходится отцом этому ребенку, и с которым она без чувства любви, решила образовать семью. Не это ли является дисгармонией. Ибо только с любовью к людям, своим ближним, к природе, к небу, солнцу, всему окружающему его, может гармонично развиваться человек. Любящий природу человек, никогда не будет хулить прекрасный лес только за то, что стволы деревьев в этом лесу кривые. Она ревновала его, но это была ревность собственника, а не от любви.

До самого дома ехал, не проронив ни одного слова. Подъехали к городку уже в сумерках. В окнах один за другим зажигались огни. Подъезжая к дому, он взглянул на свои окна. Они смотрели на него тёмными глазницами.

— А где же Настя? — подумал он.

На душе стало тревожно. На четвёртый этаж не шел, а почти бежал. Быстро открыв дверь, в квартиру почти влетел. Она была наполнена серым цветом. Диван, стол, стулья, всё было серым. Только еле пробивающийся сквозь окно свет, очертил белое личико Насти, по которому текли две огромные слезинки. Маленький комочек сидел, сжавшись в углу дивана.

— Настюха, а ты чего в темноте сидишь?

— Где ты был, папа? Я тебе звонила.

— Я в городе был, в Доме офицеров до вечера держали.

— А где мама?

— Мама на работе.

— Неправда, она до пяти часов работает. Автобус уже пришёл, я ходила её встречать.

— Она и раньше задерживалась, это же работа, всякое бывает. Наверное, приедет рейсовым до посёлка, а оттуда пешком придет. А ты кушала?

— Да, я кашку разогревала.

— О, да ты у меня уже взрослая. Вот тебе за это мороженое, правда, немного подтаяло, но ничего, есть можно. Вот колбаски купил. Сейчас, будем чай с колбаской пить.

— Ты мне лучше, папа, макарон свари с тушёнкой, как у тебя в столовой солдатам варят.

— Сейчас, Настена, сейчас маленькая, это мы мигом соорудим.

Никольцев стал готовить ужин. Настя повеселела, и всё вертелась на кухне, не отходя от него ни на шаг.

— А ты, Настя, уроки сделала?

— Какие уроки, папа? Начало сентября, мы только три дня как учимся.

— Но все равно что-то же задавали?

— Я всё уже давно в школе сделала. Учительница говорит, что мне в третьем классе делать нечего, надо сразу в четвёртый.

— Так уж и нечего, — засмеялся Вадим Степанович. Будешь, как папа, везде отлично учиться.

Он взглянул на Настю. Она была его копия, а женские черты её личика придавали красоту.

— Поэтому жена и не любит ее, за то, что она похожа на меня, — подумал он. — Разведусь. Вот сейчас придёт, спокойно разберемся и подам на развод. А что же будет с Настей? Что-то затрепетало в душе. Любовь к Насте отметала всякие сомнения.

— Нет, надо жить, надо терпеть и, наверное, молчать.

Пока готовился ужин, Настя, то и дело отодвигала на окне занавеску, вглядывалась в наступившую темноту, чтобы из силуэтов прохожих опознать маму. Когда поужинали, она успокоилась, взяла сказки Андерсена и начала читать. Никольцев тоже взял книгу, но читать не хотелось. Прочитал целую страницу, ничего не понял и не запомнил. Не мог сосредоточиться ни на одной строчке. Книгу отложил в сторону. Чувства гнева волной набегали в его душе. Он еле с ними справлялся. Всё время выбегал в подъезд курить. Эти волнения от него трансформировались Насте. Она отложила книгу и начала капризничать.

— А когда мама придет? — всё канючила она.

— Мама приедет поздно, а может только завтра. Она мне звонила, у неё много работы.

— А зачем ты так много куришь? У тебя неприятности на работе? Тебя сегодня ругали? Дай, я тебя пожалею, — она подбежала к отцу и обняла его у пояса.

— Ох, ты мой маленький защитник. Пойдем-ка спать. Надо выспаться, завтра много работы, а тебя школа ждёт, — он подхватил Настю на руки и поцеловал в щечку.

— А колючий какой, — сказала она, погладив его маленькой ручкой по лицу. Только, чур, я с тобой буду спать.

Настя лежала, обхватив отца маленькими ручонками за шею. Её носик уткнулся ему в плечо и тихо посапывал. Маленький беззащитный комочек прижался к нему, Никольцев понял, что только он нужен этому маленькому человечку. Кто, как не он, убережет её от нищеты и голода, должен её выучить и вывести в люди. Развестись это проще простого.

— Ради Настёны нельзя. Устроить скандал, — это все равно когда-то приведёт к разводу. Да и каково будет жить ребенку, слушая постоянные ссоры? Молчать, делать вид, что ничего не знает. Вот единственный выход. Настя через восемь лет закончит школу. Отвезу ее к маме в Ленинград, пусть там поступает в институт. Вот тогда и поговорим о разводе.

Сон не приходил. Он долго лежал неподвижно, что даже затекла спина. Затем осторожно взял Настю на руки и перенёс в детскую. Открыв на кухне форточку, начал курить. Через щель отодвинутой занавески, он смотрел на пустынную улицу. Мелкие мошки кружились роем около ламп уличных фонарей. Со стрельбища доносились пулемётные очереди и одиночное уханье пушек. По гравийке двигался автомобиль. Свет его фар озарял всё небо, а затем нырял где-то в темноту и исчезал за холмом. Вот он подъехал ближе, и уже отчётливо были видны две светящиеся пуговички. Автомобиль проехал развилку и остановился в начале улицы. Свет уличного фонаря освещал его и Никольцев чётко увидел белые «Жигули». Из машины вышла женщина. По силуэту он узнал жену. Она прошла немного по улице, затем развернулась и помахала водителю рукой. Никольцев слышал шаги на лестнице и скрежет о замочную скважину. С передней доносился шорох снимаемой одежды. Когда, добравшись на цыпочках до кухни, Лена включила свет, она вздрогнула от неожиданности. Запинаясь, она искала нужные слова.

— Вадим, а ты, ты, ты чего не спишь?

— Вот, покурить вышел, — на удивление себе, абсолютно спокойно ответил он. Далее наступила тишина, Лена ждала вопросов, но их не было. Тогда она начала сама.

— Так устала, как собака, работы много, квартальный отчет надо сдавать. Начальник, как с ума сошёл, на всех кричит, допоздна держит. Девчонки шутят, может ему жена не дает, что он злой такой ходит. Думала и на рейсовый не успею. Хорошо, что водитель хороший попался, остановился, до посёлка не повез, а то бы пять километров пешком топала бы.

Никольцев молчал, продолжал жадно курить. Лена налила в вазу воду и поставила в неё розу.

— А чего ты не спрашивает меня, откуда цветок? Это у нашей сотрудницы день рождения. Мужики ей много цветов надарили, так она нам по одному дала. Нравится? — хитро улыбаясь, сказала она.

— Красивый, — Вадим выбросил сигарету в форточку, затем вышел в коридор. Начал медленно одеваться. Ему стало противно быть рядом с этим человеком и выслушивать от неё кучу лжи. Лена открыла из кухни дверь в коридор.

— Ты куда это на ночь собрался? — с тревогой в голосе спросила она.

— Ночные стрельбы в полку, слышишь, палят. Я давно уже должен там быть. Настю укладывал, всё не хотела засыпать.

Затем зашел на кухню, отрезал кусок колбасы и полбатона, завернул в газету, рассовал по карманам. Вышел на улицу. Ночная прохлада пахнула в лицо, и немного отрезвила. Гнев стал проходить. Дежурный по полку отрапортовал Никольцеву.

— Кто сегодня стреляет?

— Батальон Бурцева — ответил дежурный.

— Машину к штабу, я поеду на полигон.

Минут через тридцать Никольцев уже трясся в остывшем за вечер УАЗе. Ежась от ночной прохлады, он прятал лицо в шарф. Когда подъехал к вышке руководства на огневом рубеже, стоял последний экипаж БМП. Гремя металлической лестницей, вниз быстро спускался Бурцев. Он подал команду «смирно» и доложил командиру полка. Затем они поднялись на вышку. Солдат-оператор сидел за пультом и щёлкал тумблерами. Он привстал, Никольцев махнул рукой, добавив, — «работай».

— Ну, как, попадают в цель? Или в белый свет, как в копеечку?

В это время начала стрелять БМП.

— Есть попадание, — сказал солдат — вот, видите, упала, — он ткнул в загоревшуюся на пульте лампочку пальцем. Затем щёлкнул тумблером, и лампочка погасла.

— Как успехи, Василий Петрович?

— Хвалиться особо нечем. — Бурцев взял оценочный лист и положил его перед командиром полка. Тот посмотрел на оценки, затем перевёл взгляд на Бурцева.

— Ой, скромничаете, Василий Петрович, тройка — это уже оценка. Главное, что двоек нет. Пятерки потом пойдут. Молодец, всего три недели как прибыли, а батальона уже не узнать.

— Товарищ подполковник, майор Бурцев на полигоне и спит, — улыбаясь, сказал солдат-оператор.

— Последний экипаж закончил стрельбу, товарищ подполковник, — сказал Бурцев.

— Отправляйте с командиром роты в полк, а я вас подвезу на своей машине.

Машина отъехала от вышки, Никольцев сунул руку в карман, и нащупал пачку, но сигарет в ней не оказалось.

— И сигареты кончились.

Он открыл дверь и вышвырнул, пустую пачку на обочину. Посидев немного молча, обернулся к Бурцеву.

— Вы курите, Василий Петрович? Может, угостите?

— Извините, я не курю.

— Так вы, наверное, и водку не пьете?

— Ну, почему же, иногда употребляю. Если есть, конечно, повод.

— Повод-то есть, с двойки вылезли, только где вот ее сейчас взять?

— Как это где? У меня дома. Меня ещё мой старый ротный учил, а он большой любитель до этого дела был. Так он говорил: «Бурцев, водка в доме всегда должна быть. Начальник с тобой выпить захочет, а у тебя её нет. Второй раз он не предложит. А с начальником надо дружить».

Никольцев рассмеялся.

— Умный, видать, ротный был.

— Да, мужик башковитый, да вот только водка сгубила.

Зашли в квартиру. Бурцев зажег свет.

— Раздевайтесь, Вадим Степанович, вот ванная, мойте руки, — он приоткрыл дверь и включил свет в ванной.

— Сознаюсь, у меня с закуской туговато, но что-нибудь придумаем, — с кухни кричал Бурцев.

— А у меня «рояль в кустах», — Никольцев вытащил из карманов плащ-пальто два свертка и положил их на столе перец Бурцевым.

— Тут колбаса и хлеб.

— Мы сейчас, Вадим Степанович, яичницу с колбасой соорудим. У меня банка огурчиков есть. Такой ужин закатим.

Через несколько минут все уже было на столе.

— Вы правы, Василий Петрович, ужин у нас царский, даже бутылочка запотевшая.

Первую выпили за успехи батальона. Водка взбудоражила Никольцеву кровь, и он снова вспомнил жену. Он как-то сник и ушёл в себя. Бурцев заметил это. Наступила неприятная пауза.

— Вас, наверное, сильно ругали на партактиве? — спросил он.

— Я бы не сказал, лишь два раза упомянули в худшую сторону. Просто противно слушать их трепотню. «Член» почти три часа распинался о чистоте кадров.

— А…, в свете требований решения пленума ЦК, — засмеялся Бурцев. — Я однажды, Вадим Степанович, держал в руках такие бумаги. Копии из переписки Ленина, неопубликованные. Волос дыбом поднимался. Я им теперь никому не верю.

— И правильно делаете. Я вам, Василий Петрович, тоже могу кое-что рассказать, конечно, не для огласки. Хотя это сейчас не смертельно. Раньше было опасно. Могло стоить жизни. Мой дед по маминой линии в двадцать лет в революцию пришел, с путиловского завода. После революции работал с Радеком. Он даже дружбу с ним водил. Потом Радека Сталин расстрелял, а деда не тронули. Может, не знали или спасло то, что он в Дании в посольстве работал. Был подальше от их разборок. Да ещё и происхождение из рабочих. Видать, не за что было зацепиться. Я однажды в отпуске к нему приехал на дачу. Ему уже тогда девятый десяток пошёл, но мыслил трезво. Ой, чего он мне только не рассказывал! Старый был, уже ничего не боялся.

— Расскажите, Вадим Степанович, все-таки интересно знать секреты большевистской власти.

— Дед рассказывал, как он, перед отъездом в Данию, с Радеком выпивал и тот ему поведал, как готовилась революция. Радек подвыпил и говорит, — Ты думаешь, этот «картавый» революцию делал? Фигушки, за революцию мы обязаны немцам и датчанам. Немцы давали деньги, а через датский банк эти деньги шли в Россию. И что забавно, оба монарха, что германский, что датский в родстве состояли с русским царем. Родственники, а подлянку делали. Истинным архитектором революции был еврей Израиль Лазаревич Гольфман. Псевдоним Александр Парвус. Он ещё в девятьсот пятом Россию на дыбы ставил, конечно, не без помощи немцев. Когда началась первая мировая, Парвус уехал в Турцию, уговаривать турков выступить на стороне Германии. Немцы ему отстегнули на это хорошие деньги. Он жил в Константинополе и занимался подкупом турецкой верхушки. Когда немцы потерпели от России ряд поражений и были на грани капитуляции, то единственный, кто понимал, как можно победить Россию, так это был Парвус. Он предложил Кайзеру гениальную идею. Кайзеру не было выхода, и он согласился. Парвусу выделили один миллион русских рублей, и он приступил к реализации плана. Большую часть этих денег он оставил себе, а остальные пошли на оплату бастующим. За выход на забастовку они платили больше, чем хозяин на работе. Воюющую Россию затрясло в конвульсиях, начался экономический кризис. Но в пятнадцатом году дальше забастовок дело не пошло. Ситуацию раскачать не удалось. Немецкое правительство охладело к Парвусу. Но он пронырливый еврей, прохиндей, ещё тот. Зашёл с другого боку, пошёл на сделку с военно-морским флотом Германии. В это время в Николаеве со стапелей сходили два линкора «Императрица Елизавета» и «Святая Мария». Командующий флотом адмирал Корнилов должен был их ввести в бой и тем самым прекратить господство турков в Черном море. Парвус выделил деньги, подкупили революционных матросов. Линкор «Святая Мария» был взорван, не вступив в бой. Парвус подкупил журналистов, и эта пишущая братия стала клевать свой флот и армию. Кайзер поверил аферисту. Парвус выдвинул лозунг «Братание на фронтах» и «Перевод войны из империалистической в гражданскую». Немцы закрывали глаза на братание, а русская армия была деморализована. Царь отрекся от власти. Этому еще способствовали подкупленные чиновники в Государственной Думе и правительстве. Для дел в России Парвусу нужен был человек. Любовница Парвуса, Роза Люксембург предложила Володю. Он тогда сидел в Берне и писал никому ненужные статьи. Их никто не читал, да никто и не печатал. Ленин своим цинизмом Парвусу понравился. «Этот половину России отдаст за власть» — так он отзывался о Володе. Встретились они в Стокгольме. Связным между Лениным и Парвусом был назначен Яша Ганецкий. Он поселился в Дании в Копенгагене, открыл там фирму. Этой фирме немцы как бы за выполненные работы присылали деньги. Часть этих денег Яша отправлял Парвусу, а часть шла в Россию в филиал швейцарского банка на счета двух евреев. Один из них принадлежал Симе, сестре Парвуса. Этими деньгами подкупались чиновники, журналисты, бастующие и вооружались боевые дружины. Когда в России произошла февральская революция, Кайзер потирал руки. Капитуляцию можно было избежать. Но эта радость была недолгой. Правительство Керенского выдвинуло лозунг: «Война до победного конца», Кайзер заволновался. Он вызвал к себе Парвуса, чтобы обсудить столь опасную для Германии сложившуюся ситуацию. Тот прибыл к Кайзеру с гениальным планом большевистского переворота. Для свержения правительства Керенского, Парвус потребовал у Кайзера десять миллионов марок. Кайзер на прошении надписал: «Выдать десять, затем зачеркнул и написал выдать пятнадцать миллионов». Про это деду в Дании поведала в одной беседе одна важная особа — некий немецкий барон. Составленный Парвусом план государственного переворота в России Кайзер одобрил. По плану в Россию направлялась для руководства переворотом группа, состоящая из тридцати трёх евреев. Возглавлять этот переворот было поручено Ленину. Радек рассказывал деду, как их везли в дипломатическом вагоне. По закону Германии особы противостоящего государства, путешествующие по территории Германии, подвергались аресту. Поэтому им было запрещено выходить из вагона. Володя, говорит, ехал в отдельном купе, как турецкий паша, со своим гаремом: с Надей и своей любовницей Инессой. Все время по дороге пиво сосал, пристрастился к нему в Берне. Швед (ему единственному было разрешено выходить) на каждой остановке выбегал за пивом для него. В Берлине на вокзале Кайзер лично повстречался с Лениным. Беседа длилась около тридцати минут. Володя заверил Кайзера, что та часть территории России, на которую претендует Германия, в случае удачного переворота будет отдана ей сполна. Деньги Кайзера сработали. Подкупались суды, армия, чиновники, просто бастующие. В типографию закупалось новое оборудование. Подкупались журналисты. Закупалось оружие, формировались боевые отряды. Афера века, именуемая Великая Октябрьская революция, свершилась. Когда Ленин пришел к власти, свои обещания Кайзеру он выполнил. Согласно Брест — литовскому договору, Германия получила даже больше того, что требовала. Все пассажиры дипломатического вагона были рассажены Лениным на должности и участвовали в дележе пирога, который назывался Россией. Парвуса Ленин не допустил к пирогу. Он считал, что тот его, мягко говоря, надул с кайзеровскими деньгами. Тот жил и без того не плохо. Когда Сима после революции приехала к нему в гости и увидела его шикарный особняк — золотые краны в ванной, бриллиантовые запонки на хозяине — она по приезду в Россию только ахала. Всем говорила: «Как он живет, я бы тоже хотела быть таким социал-демократом». Парвус на Ленина очень обиделся за то, что тот не пустил его пограбить Россию. Компаньоны рассорились, и Парвус заказал Володю. А эсеры, в частности Фани Каплан, были подставные утки.

Я стал размышлять, — зачем эсерам нужна смерть Ленина? Можно подумать, что после убийства они смогли бы прийти к власти. Ну, даже предположим обратное. Тогда зачем посылать на терракт заведомо никчёмного слепого человека? Чтобы обгадиться? Дед говорил, что видел у Радека бумаги, доказывающие причастность Парвуса к покушению на Ленина. Это покушения организовал Свердлов. Яша — это еще тот был бандит, семнадцать раз сидел в тюрьме за терроризм. Он получил от Парвуса брильянты. Человек Радыка их привозил Яше. Свердлов странно скончался. Вечером был на заседании ВЦИК, а на следующий день умер от «испанки». За тридцать минут до его смерти Владимир Ильич навестил его. И заметь, не боялся, заразиться «испанкой». Он намекнул Яше, если тот сознается, кто стоит за этим покушением, ему введут противоядие. Яша сознался. Тогда вождь погладил его по руке и сказал: «вечная тебе память, наш дорогой соратник, спи вечным сном». От этих слов у Яши перекосило физиономию. Крупская проговорилась, и это стало известно окружению вождя. Сейф в кабинете Свердлова вскрыли и изъяли брильянты, которые он получил от Парвуса.

Ленин сразу догадался, кто организовал на него покушение и поделился со Сталиным. Тот сразу смекнул, что окажи услугу Ильичу — и ты ближайший соратник, дорога к власти открыта. Да и остальные соратники тоже были не против устранения Свердлова. Каждый мнил себя на троне. А Яша сидел уже одной ягодицей на нём в кабинете Ильича и отдавал от имени его распоряжения, пока тот залечивал раны. О коварстве Сталина вождь поймет позже. Напишет письмо к Съезду. Но будет поздно. Власть ускользнула из его рук. Для Сталина деньги Кайзера и Парвус в истории Октябрьской революции были нежелательны. Нужен был вождь-идол и храм, в котором бы лежали мощи, чтобы поколения в поколения молились на них. В данной ситуации террорист-одиночка ни к чему. Нужны были ведьмы: эсеры, троцкисты, право уклонисты, шпионы, враги народа. В поисках этих ведьм открывалась перспектива. Можно было в погоне за ними истреблять мешающих соратников. Поэтому Радека расстреляли, а бумаги сожгли. Всем пассажирам того вагона Сталин выкручивал руки, задавая один вопрос: «Где деньги, Зин»? А деньги были у Парвуса. Львиную долю он оставил себе. Этим голодранцам он отдал гроши, прекрасно понимая, что в нищей стране перевороты делаются за копейки. Дед рассказывал, что когда был в Дании, узнал, что Яша Ганецкий и Парвус занимались не только перекачкой немецких денег, но и контрабандой оружия, за что на них было заведено уголовное дело. Главный аферист Израиль Лазаревич Гольфман, он же Александр Парвус, получил немецкое гражданство. Занялся чревоугодием, дожрался до такой степени, что мог сесть только на два стула. Умер от ожирения. Могила его исчезла, господь стёр его с лица земли за жадность, чревоугодие, убийство людей. Но самую большую кару понёс второй аферист — Владимир Ильич. Он умер маразматиком. Господь забрал у него ум. Он так и лежит на площади не погребенный. К нему ходят люди не из сострадания, а так, поглазеть на экспонат, как ходят в кунцкамеру. Его тело нетленно. Душа не может покинуть нетленное тело, а значит, не может быть ни среди живых, ни среди мёртвых. Видать, не берет его земля-матушка. Когда строили ему первый мавзолей, прорвалась канализационная труба и в гробнице запахло фекалиями. Священник сказал: «По мощам и миро».

Никольцев замолчал. Затем поднял стакан с водкой.

— Можно, на ты?

— Конечно, Вадим Степанович.

— Давай, Вася, выпьем за то, чтобы наш народ всё-таки поумнел. А то видишь, как оно выходит. Евреи на верху деньги делили, а остальные друг другу кровь пускали. И подумать за что? — за идею фикс.

Когда выпили, Никольцев взглянул на бутылку.

— Так мы ее почти всю уговорили.

— Там ещё одна в холодильнике стоит. Я как-то вычитал у Толстого такую фразу: «Еврея надо любить». Вы знаете, Вадим Степанович, я с ним не согласен. Уважать да, но любить, я не вижу за что.

— Я догадываюсь, что хотел сказать Толстой. Пока будут делиться граждане этой страны на своих и чужих, кровопускание будет продолжаться. Будут у власти русские, пойдут еврейские погромы. Захватят власть евреи, будут истреблять славян. Это будет бесконечно. Поэтому он и говорит о любви. Нужно любить друг друга, коль наша страна, как коммунальная квартира. Жильцов мы в ней не выбирали, их вместе Бог собрал.

— Вы, Вадим Степанович, говорили о нетленном теле и о том, что душа его не покидает. Я сейчас задумался. Святые мощи, они же тоже нетленны?

— Э, Вася! Да я вижу, ты не различаешь разницы между ними. Душа святого находится рядом с Господом, а нетленное тело ей нужно, чтобы возвращаться к молящим, и для сообщения важных знамений. А душа этого убийцы никому не нужна.

— Вы рассуждаете, как верующий.

— Почему, как верующий? Я и есть верующий. Верую в Бога.

Наступило молчание. Никольцев разлил оставшуюся водку по стаканам.

— Давай выпьем. Ты вот, наверное, задумался, как же, мол, так, партбилет имеет и верующий.

— И совсем не думаю, Вадим Степанович. На мой взгляд, партбилет и вера это совсем разные вещи. Партбилет, это как билет в сандуновские бани, без которого ты не получишь ощущения жизни. Но это не значит, что я со всеми моющимися единомышленник. И верую, сними в одно: в шайку, в веник или в кружку пива. Я люблю Родину, и готов умереть за неё, а власть поставила вопрос так, что без этого партбилета я человек второго сорта. Всякая серость с партбилетом в кармане, не прочитавшая за свою жизнь ни одной книги, будет потыкать мной, оскорблять и унижать меня. И пусть я буду, образован, трижды талантлив — эта серость будет бездарно управлять мной. А разве власть, вынуждающая меня вступать в эту партию таким вот образом, поступает порядочно? Это бесчестно заставлять меня скрывать свою веру, запрещать мне ходить в церковь, крестить детей. Власть заставляет меня лгать целому батальону солдат, а я, как последняя сволочь, брешу им перед строем о верной политике нашей партии и о вождях, верных ленинцах.

— Знаешь, Вася, я думаю так. И поделом им, коль партийной верхушке нужна такая партия, где ее члены собрались не по единомыслию, а по принуждению. Пусть имеют то, что хотят. Грош ей цена. Это не партия, а масса людей, и побросают они партбилеты, как только сменится конъюнктура.

— Мне вот лично не понятен один вопрос, он для меня неразрешим. Вдумайтесь, Вадим Степанович, история человечества насчитывает уже более шести тысяч лет, а может и по более, это дело археологов. Всё это время человек жил с верой в Бога. Как он к нему шел — через Будду, Моисея или Христа — это не столь важно. Он жил с верой в Бога. И вдруг приходит аферист и доказывает, что Бога нет, наш народ ему верит. Тысячелетия люди живут с верой, а этот за какие-то десятилетия переубеждает. Стали кресты с церквей сбрасывать, в церквах устраивать нужники. Почему это поколение мнит себя умнее всех остальных, живущих тысячи лет до них? Это что, массовый гипноз, умение манипулировать людским сознанием, или ещё что?

— Я сам часто об этом думаю. Так выражается суть биполярности нашего мира. Есть электрон, и есть положительно заряженная частица. На каждую силу есть противо сила. Вот этот стол, на нем стоит бутылка, она давит на стол с такой же силой, как стол отвечает ей. Так они могут сосуществовать. В противном случае, все бы вещи исчезли, просто рассыпались бы на молекулярном уровне. Так вот, духовный мир, тоже биполярный, делится на божественное и дьявольское начало. «…. И что бы вы делали со своим светом без тени» — кажется, так Булгаков сказал. Признавать надо существование того и другого. И к ним надо относиться с уважением. Так не бывает, чтобы пришёл один человек и вмиг всех разуверил. Миссия пришёл. И то два века, почитай, христиане по пещерам прятались. Так ведь он и не говорил о том, чтобы отречься от Бога. Он говорил, чтобы верили по-другому. Не сразу и не все пошли за ним. А тут Бога покинули все и сразу. Отрицание Бога появилось задолго до появления большевиков. Эти нигилисты появились ещё в прошлом веке, а особенно расцвели после отмены крепостного права.

— А откуда же они взялись, Вадим Степанович, эти тургеневские базаровы?

— В том-то и дело, что это загадка. На мой взгляд, это произошло так. Капитализма в России не было, а на земле дворяне работать не хотели. Все нигилисты — это выходцы из дворян. Среди крестьян нигилистов не было, они на земле пахали. А эти праздно болтались, по обедам, ужинам, балам. От безделья появилась эта зараза. Желали реализовать себя, вот и искали оригинальную идею. Лесков об этом хорошо пишет. А вторая причина — это дробление наследства. Детей на Руси тогда рожали много, не то, что сейчас. Наследников было много, а наследства мало. Вот и появились дворяне, образованные, но с дырами в карманах. Дворянский пролетариат, если можно так выразиться. Они ничего не делали, да и делать не умели. Возьми, к примеру, семью Ульяновых — ртов много, а работающий один отец. Работать никому не хотелось, а жить хотелось роскошно, по-дворянски. Тогда голова кругом идёт, и пишут «Что делать?». А на ум приходило только одно — отнять и поделить. В шестьдесят первом они надеялись, что царь с отменой крепостного права отнимет у богатых землю и разделит поровну. А он этого не сделал. Наоборот, у кого остался кучер, да слуга, и тем вольную дали. Теперь ими уже не покомандуешь, надо было платить. А платить нечем. Таким образом, еще прибавилась армия нищих дворян. Их подкармливали богатые помещики, не довольные тем, что царь забрал у них крепостных. Царя-то убили, а нигилисты остались. Они разрастались как раковая опухоль. Их было много, и они были двигателем общества. А уж затем из них вырастали отдельные особи, гениальные аферисты — социал-демократы, такие как Парвус и его компания. Армию нищих дворян пополняли и евреи. Они на земле не работали, потому, как её не имели, занимались торговлей, на образование детей денег не жалели. Были особенно не довольны на царя и на все общество: за погромы, за ценз оседлости, ну и за то, что их считали людьми второго сорта. Вся эта братия рвалась за границу. Там создавались рассадники этой заразы, только с одной целью, подточить Россию изнутри. Много земли, леса, угля, нефти, всё это иноземным господам не давало спокойно спать. Россия для них выглядела лакомым куском, и разделить его мечтали многие. Когда революция свершилась, то всем не хватило, многих обидели. Снова появились недовольные, снова появились болтающиеся массы с бредом различных идей. Тогда начали душить тех, с кем революцию делали.

— Это же, Вадим Степанович, не ново — закон природы. Когда особей много, а корму мало, популяция самоуничтожается.

— Вот, вот, я так и деду говорил. Он мне говорит: «Я Сталина уважаю за то, что он эту заразу подчистил. Их развелось столько, что России не прокормить».

— Дед, — говорю я ему, — ты же сам был болен этой заразой. Твой Сталин злодей века. За все тысячелетия все тираны, вместе взятые, не уничтожили столько людей, сколько уничтожил он. А ваше поколение молилось на него. Тридцать миллионов сидели в лагерях, и письма ему строчили, наивно думали, что он не ведает о тех зверствах, которые творились в стране. Он, видите ли, ангел, закрыл глазки и не видит, что в руководимой им стране каждый пятый сидит, а каждый второй охраняет. Ты думаешь, он врагов извне боялся? Он боялся своего народа. Боялся и ненавидел, поэтому и уничтожал. Он окружил себя маньяками-убийцами, как Ежов. Тот даже на заседание политбюро приходил в белом кителе, по локти запачканном в крови. Гордился, что всю ночь пытал «врага народа». Даже, судя по этому, можно было догадаться, что ему нужен психиатр, а его наркомом держали. Держали потому, что нужен был такой нарком-параноик. И все его ведомство было из таких же «деятелей». Сажали людей в телятники и гнали в Сибирь. Накормят соленой рыбой, затем пить не дают и в туалет не выпускают. К концу пути пол-эшелона нет, а остальную половину загонят на прииски, дадут норму, что и здоровому не под силу. Не выполнил, оставайся на вторую смену. Не выполнил ещё, оставайся на третью и так, пока не подохнешь. От эшелона в живых оставались единицы. Нечего жалеть — пригонят новых. Правда и этих маньяков тоже отправлял туда же, освежал кадры. Все время выискивал заговоры против себя с одной лишь целью, чтобы уничтожать следующие слои общества. Говорю деду, — ваше поколение молилось на него, как на божество. Так скажи мне, чем же ваш большевизм лучше фашизма? Ничем он не лучше: те хоть в основном чужих убивали, а эти своих. Фашизм в Нюрнберге осудили, а эти у власти сидят, одной шестой суши владеют. Устроили на Красной площади убийцам кладбище и цветы туда носят, да на могилах топчутся, парады устраивают. А может, так и надо. Пусть им и там покоя не будет. Услышав грохот труб, бой барабанов, лязг танковых гусениц, пусть переворачиваются в гробу за всё то, что они с Россией сделали.

Обиделся дед. Два дня не разговаривал. А потом принёс бутылку, мировую пили. Когда выпили, он говорит: «Всё-таки следующее поколение умнее нас, я доволен».

— А иначе и не должно быть, дедуля, — говорю я ему, — из этого следует, что мы развиваемся, а не стоим в болоте.

— Как вы считаете, Вадим Степанович, Сталин гений, или пропаганда его таким сделала.

— Я думаю гений. Существует дар от Бога, а в него от дьявола. Гений — только зла.

— Мы немного отошли в сторону, мы же говорили о нигилистах, об отрицании Бога, — сказал Бурцев.

— В сторону мы не ушли, это как раз из той темы. Нигилисты эти безобразия творили еще в прошлом веке. Софья Перовская со своей компанией подложила бомбу под поезд, чтобы убить царя. Вместо царя убили сотни ни в чем не повинных людей. С этой компании, как с гуся вода, и не покаялись. На суде сожалели, что царь в поезде не ехал, а то, что невинные души на их совести, им было наплевать. Разве могли они это делать с Богом в душе? Конечно же, нет. Нельзя жить по заповедям Господним и творить зло. Поэтому, они первым Бога-то отрицали, чтобы не мешал им. А потом за ними появились «отморозки» двадцатого века. Для них какие-то сотни невинных душ — мелочи. Тут уж размах был на миллионы убитых. Ты только вдумайся, Вася, именами убийц стали называть улицы и города. Это уже что-то ближе к маразму. Никольцев замолчал.

— Россия-матушка, как же ты несчастна, — сказал Бурцев, — и до коих пор терзать тебя будут? Я как-то у Толстого прочитал такую фразу: «Общество оценивается по состоянию его тюрем».

— Да какая там оценка, Вася! Это не подлежит оценке, средний век, а может и того хуже. Ты думаешь, если этих прогонят, другие лучше придут? Фигушки, придут такие же сливки этого общества, без Бога в душе, а значит со всеми пороками зла: жадностью, ненавистью к людям, подкупами, шантажом, убийством. И не лучше, а может быть хуже будет какой-нибудь демократический правитель. Все они родом оттуда. А вот когда Россия вернется к вере, и вырастут на этой вере новые поколения, тогда можно чего-то и лучшего ждать.

— Давайте выпьем, Вадим Степанович, — водка прокиснет, — пошутил Бурцев. Выпьем за Россию, может все-таки вернётся она к вере.

— Думаю, что вернётся, иначе без неё она погибнет.

Засерел рассвет, а две родственные души продолжали и продолжали говорить, понимая друг друга с полуслова.

Глава 5

Прошёл уже почти год, после того как Ася встретилась с Бурцевым. Теперь она часто видела его в цветных снах: такого стройного, загорелого, повзрослевшего. Лицо его стало мужественным и этим ещё более привлекательным. Порой он подходил к ней близко-близко, так, что она могла потрогать руками его загорелые скулы. То вдруг внезапно разворачивался и куда-то уплывал, а она в ответ ему кричала: «Постой, мой миленький». Да так кричала, что подружки по комнате её будили и спрашивали: «За каким парнем ты все гоняешься?». Она все отшучивалась: «Так, снится один красавец». И сегодня утром проснулась, а Валя ей и говорит:

— Ася, ты опять ночью своего красавца звала. Хватит гоняться за призраком. Есть два пригласительных билета, в военно-морском училище выпускной бал.

— Старовата я, Валечка, для лейтенантов.

— Почему старовата? А к тому же там есть капитаны первого ранга, второго и третьего.

— А эти, что там делают?

— Кому-то надо учиться, а кому-то и преподавать. Первого ранга, конечно, староват, хотя неплохо. Представляешь, Ася, — жена полковника.

— Валюша, они же все женаты.

— Подумаешь, ты же тоже была замужем. А потом жена не стена, можно и отодвинуть.

— А я может того, из сна больше люблю.

— Ну и люби своего призрака, только от этого материальных благ не прибавится. Пора вставать, на экзамен опоздаем.

Валя отодвинула занавеску, за окном стояло солнечное, июньское утро.

— Ох, как не хочется вставать, — Ася потянулась в постели, — последний экзамен и прощай институт.

Экзамен закончился, и студенты потянулись в столовую. Ася взяла сосиску, стакан кефира и села за столик рядом с Валей. Лица девчонок сияли, экзамен сдали успешно, скоро выпуск и им казалось, что все сложности этой жизни позади. К ним подбежал Саша Грибин.

— Ух! — с шумом выдохнул он, — еле сдал. Ой, девчонки, живот подвело, пару рубликов в долг дайте. Скоро получка, отдам.

— Саша, сколько ты будешь побираться? — сказала Валя, доставая кошелёк.

— Лично тебе буду пять рублей должен, через пару дней верну.

Валя достала с кошелька трёшку и подала Грибину.

— На. Будешь должен восемь. Грибин, улыбаясь, убежал.

— Сама о морском офицере мечтает, а Сашку подкармливает.

— Ася, не могу я ему не дать, видишь какой худенький, он же на одну стипендию живёт.

— Пусть подрабатывает, как мы.

— Он подрабатывает, и все деньги матери отсылает. Мать осталась с двумя школьниками. Отца нет, спился и куда-то исчез. Мать пыталась разыскать, но бесполезно. После окончания института, встанет на ноги, вот я тогда с него и востребую.

— Значит, любишь, а сама о полковнике утром мечтала.

— Мечтать не грех, кто из нас не мечтал о принце в золотой карете. Жаль, что хрустальные башмачки и принцы только в сказках, — она вздохнула.

В это время подбежал весёлый Саша. Он держал тарелку, на которой лежала капустная котлета и кусочек хлеба.

— Та..а..к, — сказал он протяжно. «Сегодня вечер у девчат, сегодня будут танцы. И щёчки девочек горят, с утра горят румянцем», — пропел он.

— Какие танцы? — спросила Ася.

— Ох, ох! Вроде и не знаешь. Все девчонки из группы в парикмахерскую побежали, причёски делать. К морячкам на вечер торопятся. Последний гудок теплохода. У морячков выпуск, невесты нарасхват. А вы тут сидите, сосиски жуёте. Так и судьбу свою прожуете. Лучше бы мне отдали, я бы дожевал.

— Ой, Ася, я и забыла, мне же тоже в парикмахерскую надо, — Валя наколола сосиску на вилку и положила Грибину в тарелку.

— Жуй, я тороплюсь.

Когда вышли на улицу, Ася спросила:

— Тебе занести конспекты в общежитие?

— Нет, я иду с тобой.

— А в парикмахерскую?

— Это я так, чтобы он не думал, что незаменимый, а то гляди, ещё и загордится. А сосиску дала, чтобы с ног не свалился, а то после той капусты и мужское достоинство потеряет.

Девчонки расхохотались.

— Может, пойдём, Асенька, на танцы?

— А что, давай, — согласилась Ася.

— Гриб все общежитие оббегает в поисках меня.

— А ты ему записочку на двери оставь. «Уехала на танцы».

С утра Ася не хотела идти на выпускной вечер, но сейчас после успешно сданного экзамена; приподнятое настроение, её подхватило и завертело. По всей вероятности это подключились потусторонние силы, которые определяют судьбу. Этот вечер станет для неё тем перекрестком, у которого останавливается путник в раздумье о дальнейшем направлении пути.

Вечер был интересным. Весь зал был полон молодых офицеров. Морская форма, стройные фигуры создавали некий шарм. Валя увлеклась молодым лейтенантом. Его друг Асе не понравился. Уж больно был молод и болтлив. Она с ним держалась сухо и сдержанно. Закончив танец, лейтенант поблагодарил и больше к ней не подходил. Валентина увлеклась своим партнером. Была весёлая, она держала своего кавалера за руку и от него больше не отходила. Теперь Ася прижавшись к стенке, стояла одна. И уже почти под конец вечера к ней подошёл офицер и пригласил её танцевать.

— По возрасту почти как Вася, — подумала она. Простите за нескромность, вам уже лет тридцать пять и вы подполковник, что здесь и такие учатся?

— Во-первых, мне тридцать два.

Точно как Васи, — подумала она.

— А во-вторых, я здесь служу, а не учусь, и я не подполковник, а капитан второго ранга.

— Какая разница, по-нашему, по пехотному подполковник.

— А вы что пехота?

— Медицина — это же сухопутчики.

— Почему, медики бывают и моряками. Попадете на корабль, будете моряк.

— До института я служила в мотострелковом полку.

— Тогда выходит пехота. Вы, верно, сказали, правда за вами.

— Знаете анекдот про Петьку и Анку-пулеметчицу? Так вот, я тоже пулемётчицей была. Только Ася.

Офицер расхохотался, засмеялась и Ася.

— Я тоже не Петька, а Анатолий.

После весёлой шутки они вдруг стали держать себя непринужденно. Из беседы Ася узнала, что он преподаватель, раньше служил на Северном Флоте, бывший подводник. Вечер закончился. Асе так не хотелось уходить. Анатолий оказался очень внимательный и во всех отношениях приятный партнер. Когда уже направились к выходу, он ей сказал:

— Подожди меня на улице, я скоро буду, — и тут же быстро исчез.

У самого входа Ася встретила Валю. Она шла под руку с молодым лейтенантом. Когда вышли на улицу, вдруг перед ними вырос как сивка-бурка Саша Грибин. Лицо его скривилось в гримасе, так, что Асе стало его жаль. Наступило молчание. Эту молчанку разрядила всегда шутившая Валя.

— Гриб, я же тебе сказала, чтобы ты сидел дома, а ты сюда пришёл. Мог бы тогда и на танцы прийти, чего же ты к шапочному разбору явился?

— А меня, Валь, туда не пустили, туда только девчонок пускали.

— Мой муж, — сказала лейтенанту Валя.

Саша засмущался. Лейтенант несколько минут стоял неподвижно, затем выдавил из себя, наконец, одно слово.

— Извините, — развернулся и ушел.

Когда лейтенант скрылся за поворотом, Валя звонко расхохоталась. Засмеялся и Грибин: — Ну, ты даешь, Валя. Он подумал, что я сейчас в драку полезу.

— Ой, Гриб, хватил, драчун нашелся, грохотом костей тут всех бы напугал. Всю малину мне испортил, такого жениха упустила.

— Я пришёл проводить вас, думал, одни будете бояться.

— Так уж и одни, что кавалеров мало?

— Ты-то можешь, а Ася скромная и стеснительная.

В это время возле них заскрипели тормоза и остановились красные «Жигули». Дверь открылась и из машины высунулась голова Анатолия.

— Ася, садитесь, я отвезу вас домой.

— Вот видишь, а ты за Асю боялся. Скажи, ревнуешь, Гриб?

— Может и так, — смущаясь, сказал Саша.

— Ты мне брось, Гриб, я не твоя собственность.

Вся компания села в машину. Когда подъехали к общежитию, Толик предложил Аси остаться. Посидев минут десять в машине, она заторопилась.

— Куда вы торопитесь? Общежитие рядом, успеете.

— Дверь закроют, не достучишься, а потом мосты разведут, и вы из «Петербурга» в Ленинград не попадёте.

— Заночую у вас.

— У нас строгая тётенька на входе сидит, не пустит.

— А я в окно влезу.

— Я на втором этаже живу, а потом прилично ли капитану второго ранга по окнам лазить, не мальчишка ведь.

— Пожалуй, вы правы, тогда давайте завтра встретимся.

— Где?

— Я приеду сюда в шесть вечера, вас устроит?

Ася кивнула головой в знак согласия.

— Кстати, ансамбль Моисеева вы смотрели?

— Нет, не смотрела.

— Значит, завтра посмотрим.

На следующий день, прогуливаясь в фойе концертного зала «Октябрьский, Ася спросила:

— А где же ваша жена?

— Откуда вы знаете, что я женат?

— Так логически дошла.

— Следуя вашей логике, такой вопрос мог бы задать и я.

— Я отвечу, пять лет как развелась.

— Что, души не сошлись?

— С душой как раз всё нормально. Скорей по причине тела, а души так и не расходились, несмотря, на то, что пять лет врозь живём.

— А что ж вы так?

— Долго рассказывать. А потом впускать кого-то в свою личную жизнь, показывать свою грязь, зачем?

— Тогда и я отвечу. Жена моя в Крыму у своих родителей. Она каждый год на лето туда уезжает. Мой тесть — адмирал, — когда-то служил в Черноморском Флоте, ушёл в отставку, там и остался. Шикарная квартира, дача на берегу моря, что ещё нужно. Она забрала детей и на лето туда полетела.

— Толя, так же плохо! Жена там, вы здесь, так и семья распадется.

— Ася, давай перейдём на «ты».

— Давай, если ты считаешь, что наши отношения уже созрели, — Ася улыбнулась.

— Давно уже созрели.

— Толя, ты вот так каждое лето один?

— Почему один? Скоро у курсантов каникулы и преподаватели в отпуск пойдут. Я к ним поеду. Как видишь — не целое лето. Потом у нас совсем другое дело: души врозь, а тело как придется. Я когда лейтенантом на подлодке служил, по полгода дома не бывал. Домой так торопишься, а придёшь, тебя как будто и не ждали. Ходить в море это испытание, и для того, кто ходит, и для того, кто ждет.

После концерта Анатолий пригласил ее к себе. Они сидели за столиком, пили вино и болтали. Между ними не было никакого стеснения. Он чувствовал себя легко, свободно, и ему казалось, что он давно знает Асю.

— Толя, сколько лет ты уже не плаваешь? — Анатолий рассмеялся.

— Чего ты хохочешь?

— У моряков есть такое выражение, плавает дерьмо, а моряки в море ходят.

— Прости, я не знала вашей терминологии, — Ася тоже расхохоталась. Он прижал ее к себе, сделал усилие и положил ее на диван.

— Не надо, Толя, — пытаясь подняться, зашептала она.

Ощутив её сопротивление, Толик ослабил руки, и Ася встала.

— Почему не надо?

— Потому, что опять души будут врозь. Я люблю другого человека.

— Это кого же, бывшего мужа?

— Какой ты догадливый, почти с трех раз угадал.

— Ася, это же любовь без ответа.

— Ну и пусть. А ты о жене своей не думаешь? Каково ей?

— Я давно, Ася, об этом думаю, и прихожу к выводу, что мы с ней разные люди. Я ловлю себя на мысли: с кем она или без кого, мне безразлично.

— А как же дети? Они же не виноваты, что вы ошиблись в своих чувствах.

— Вот то-то и оно, это и есть главный сдерживатель. Светке девять, а Мишке семь. А так хочется начать жизнь по-новому. Но до сих пор у меня не было такого человека до встречи с тобой, а вчера вот так сразу стало так легко и ясно. И теперь меня преследует одна мысль, всё бросить и начать жить сызнова.

— А если опять в чувствах ошибочка произойдёт, товарищ Толя? Надо же быть благодарным своему тестю. Это же с его помощью ты оказался в училище.

— Я горел в лодке и меня чуть живым вытащили из отсека. Провалялся в госпитале и списан был на берег. Не знаю, помогал мне тесть или нет, но я брал своим горбом. Тогда я целое лето лечился. Она укатила к мамочке. Дескать, наша Светочка плохо переносит север.

— Я понимаю вас, Толя, и тебя и твою жену. Насильно мил не будешь. Но и я тут ничего не могу поделать. Я люблю своего бывшего мужа. И он любит меня. Я окончательно поняла прошлым летом.

— А что было летом?

— Я встретила его на вокзале в Куйбышеве. Слушай! Какое у него было лицо, это не передать. Лицо любящее и страдающее.

— Может, это тебе так показалось?

— Нет, не показалось, Толя. Это не может казаться. Мы должны с ним объясниться. Я должна его найти, но как найти, не знаю. Мы не успели обменяться адресами, он только и успел сказать, что после академии приехал к новому месту службы.

— Ну, это уже теплее, — глотнув с фужера вино, — сказал Анатолий. — Раз ты его встретила в Куйбышеве, это Приволжский округ. Следовательно, он приехал в штаб округа. Отсюда и начнём искать. Ты знаешь, мне кажется, я тебе помогу. Мой школьный друг Женя служит в штабе округа. Сейчас мы ему позвоним, передадим от нас большой привет. Он обязательно его разыщет через управление кадров, и мне через недельку позвонит.

Анатолий подошёл к телефону и заказал Куйбышев. Ждать звонка долго не пришлось. Телефонистка звонким голосом прокричала в трубку: «Куйбышев заказывали?»

— Да, слушаю, — на другом конце трубки Анатолий услышал голос друга.

— Здоров, толстяк, это Толик.

— О, Толька, привет, я тебя уже целый год не слышал. Вот как тогда гостили с Надей у тебя в Ленинграде, после этого не разговаривали. Ты куда пропал? Я как-то звонил тебе, никто трубку не поднял.

— Я, наверное, в училище был или по магазинам бегал, я же один.

— Наташка, что, снова на море укатила? Ну, крепись, дружок.

— Толя, у меня к тебе есть просьба, надо бы найти одного офицера, — Толик взял у Аси лист бумаги, — майор Бурцев Василий Петрович, прошлым летом прибыл в ваш округ из академии. Если не трудно, зайди в управление кадров, узнай адрес и мне позвонишь.

— А зачем бегать в управление кадров, я тебе могу его и сейчас дать. Я этой весной с их полком учения проводил, так что Васю знаю хорошо. А ты-то, откуда его знаешь?

— Тут человек его один ищет.

— Хороший человек? Он или она?

— Она хороший человек.

— Раз ищет, то знает, что делает, такого парня упускать нельзя. Бери ручку, записывай, — Толик показал рукой, как будто писал по листку. Ася достала ручку из сумочки и подала ему. На листке из-под его руки быстро вылетали цифры воинской части. Когда он записал адрес Бурцева, спросил у Жени:

— На всякий случай, скажи, как туда добраться.

— Ты знаешь, Толя, туда автобус ходит, но какой номер, не скажу. Я автобусами туда не ездил. Всё служебной машиной. Но знаю, что там есть посёлок Лесной. Полк возле этого посёлка стоит километрах в пяти. Полковые туда на автобусе добираются. Там водителя просят, он останавливается по дороге — это будет в километре от полка.

Толик записывал адрес Бурцева, а у Аси дрожали губы. Когда закончил разговор, он повернулся к ней и сказал: «Вот и нашлась твоя пропажа». Лицо Аси сияло, и тут Толик понял, что его бессонная ночь и все его мысли, о том, чтобы всё начать по-новому было не что иное, как бред.

Ася взяла дорогую ей бумажку и прижала к себе, дрожащей рукой, вложила адрес в сумочку.

— Спасибо, Толик, я, наверное, пойду.

— Я подвезу тебя.

— Не надо, ты же выпил.

— А может, останешься? — Искорка надежды блеснула в его глазах.

— Толя, ты очень хороший человек. Остаться на ночь, значит, наши отношения смешать с грязью. А для меня ты такой чистый, пусть такой и останешься в моей памяти. Я на метро, тут совсем близко, — она поцеловала его в губы и вышла.

Анатолий шел за ней до выхода из подъезда, остановился и смотрел ей в след. Пройдя немного, Ася повернулась, помахала ему рукой. И вмиг исчезла. Теперь до него доносился только стук её каблучков.

Ася спускалась в метро, и всё время думала о Бурцеве.

— Может быть, он уже нашел себе спутницу жизни, — думала она, — а я буду ему надоедать своими письмами. Нет, не похоже: судя по тому, как он глядел на меня, он не мог пойти на такой шаг и жить с нелюбимым человеком. Но ты же хотела выйти за Бориса? — дразнила её мысль. Да хотела, но почему я хотела, — оправдываясь, она. — Да потому так думала, что выйдя замуж за Бориса, мысли о Васе наконец оставят меня. А вышло совсем по-другому. Потому что я слабая женщина. А он — сильный. Я напишу ему письмо, а там пусть как решит. И не буду ему надоедать письмами, всего одно письмо.

Ночное метро увозило последних пассажиров. На перроне стояли одинокие засидевшиеся, как Ася, и загулявшиеся парочки. Электропоезд, гремя пустыми вагонами, распахнул широко двери, приглашая в свое чрево запоздалых путников. Ася зашла в пустой вагон, села. В её голове пролетали строчки будущего письма: «Милый Вася! Вот уже пять лет, как мы разлучены, злодеем-случаем, который толкнул меня на этот поступок. Велико счастье любить человека, быть с ним рядом, слышать его голос, чувствовать его дыхание, смотреть, как он спит, и как во сне у него подергиваются ресницы. Любить его всего, как саму себя и даже больше. Ласкать его руки, его губы, всё, всё тело, и получать в ответ такие же горячие поцелуи. Жить его жизнью, радоваться за его успехи, переживать за его неудачи, в трудные минуты поддержать его. В лихую годину пойти за ним и, если надо, отдать всю себя без остатка. И вот теперь я лишена всего этого. Лишена, но продолжаю любить тебя. Я, наивная девчонка, тогда думала, что своим поступком я уберегу тебя. Мне так внушили, что дальнейшая твоя судьба в руках этого полковника. Я решилась на этот поступок не потому, что жажда им одолела меня, а только лишь из-за тебя. Ты поверь, что ради тебя я не то, что тело, я жизнь отдам. В конечном итоге полк получил отличную оценку, все получили вознаграждение. Наказана только одна я, и наказана по заслугам. Не имея возможности, видеть тебя, любоваться тобой, целовать твои горячие уста. Вот уже прошёл год, как я тебя встретила. Ты каждый день приходишь ко мне в моих снах. Нет возможности видеть тебя наяву. Ты не представляешь, какие это муки любить человека, и не быть рядом с ним. Василёк мой, если можешь, прости меня».

Она остановилась. Прислушалась к объявлению диктора в вагоне — на следующей станции ей выходить. Мысли снова побежали.

— Нет, писать не буду, пушкинская Татьяна мне выискалась. Он возьмет и выбросит твоё письмо. И правильно сделает. Нет, его надо увидеть. Посмотреть ему в глаза, и только по ним можно решить, говорить ему эти слова, или же оставить навсегда при себе. Поезд завизжал тормозами. Выйдя из метро, Ася ощутила на душе лёгкость. У выхода её встретила белая ленинградская ночь.

Глава 6

Слухи о том, что советское правительство ввело войска в Афганистан, ходили в частях давно. И вот теперь эти слухи подтвердились. Людей стали забирать в спецкомандировки и отправлять на войну. В «Красной звезде» появлялись первые публикации, но слова Афганистан в них не было. Не допускала цензура — война не вписывалась в продикларируемую мораль. Статьи выходили примерно так: «Мотострелки н-с кой части уничтожили условного противника». Далее шло описание боя, конечно же, без указания потерь с той или другой стороны. Но «шило в мешке» правительство утаить не смогло. Всё вылезло наружу. Уже во всех уголках необъятной страны хоронили убитых. Цинковые гробы доходили до самых отдалённых сел. Матери оплакивали своих сыновей, сложивших голову, непонятно где и зачем.

Бурцев уже почти год, как командовал батальоном. Несколько офицеров и прапорщиков полка уехали в Афганистан.

Прослужив всё это время в полку, Василий понимал, что полк ничем не лучше, а может и хуже тех, в которых ему пришлось служить до академии. Его батальон был наполовину укомплектован. Занятия организовать было очень трудно. Почти невозможно. Округ весь строился. Строились не только казармы, хранилища, а и множество генеральских дач и гаражей. И хотя приказ министра о запрете работ на гражданских предприятиях военнослужащими был, все на этот приказ плевали, как старшие, так и младшие чины. Солдаты взводами и ротами работали на заводах, фабриках и стройках города. Зарабатывали бетон, цемент, трубы, лес, всё то, что необходимо было для стройки. Не мог, конечно, об этом не знать министр и его окружение, но, однако, такой приказ придумали, а на его исполнение закрывали глаза. Цель его была одна: закрыть свою задницу и, случись что, сбросить вину с себя на подчинённых. Командующие округов усмотрели в этом свою ответственность, и тут же поспешили ее с себя снять. Они издали свой приказ в округах. Командующие армиями и комдивы проделали такую же операцию. В результате вся ответственность за заработки ложилась на командиров частей и их подчинённых. Командирам полков ставились устные приказы по телефону о выделении людей на гражданские объекты. А слова к делу не пришьешь! И если случалась гибель людей, то ни один командир полка или батальона не мог доказать прокурору, что заработки не их личная инициатива. А люди гибли потому, что использовались на самых тяжёлых работах, что было связано с риском для жизни, и не были обучены по технике безопасности на данном объекте. Как мог не знать министр обороны, направляя деньги в округа для строительства, скажем, хранилищ или других объектов, что в нерыночной стране, где все стройматериалы фондированы, купить законным образом ничего нельзя?! Директор завода мог либо украсть, либо, нарушая закон, продать стройматериалы. Вот поэтому и отпускались они, взамен на рабочую силу.

Никольцев это прекрасно понимал. Когда приходил подобный устный приказ, он всегда вежливо отвечал: «Подтвердите, пожалуйста, телеграммой». Оставлять следы своих приказов в виде документов, телеграмм генералы не хотели, поэтому Никольцев слыл в округе, как неудобный и заносчивый командир полка. Но так он защищал своих офицеров и солдат от непосильного рабского труда, давая хоть как-то организовать занятия, проводить стрельбы и вождения. Между командиром полка и Бурцевым было полное взаимопонимание.

Вначале он присматривался к новому комбату и оценивал его, а сейчас стал уважать его, за умение организовать занятия, даже при той огромной нехватке людей. Как-то у него всё получалось. Никольцев подметил, как уважительно молодой комбат относился к людям, и как люди сразу полюбили его. Он отдавал себя всего службе, не был груб и заносчив. Все свои знания отдавал офицерам, что не знал, сам учился у них. Солдаты и офицеры ответили ему взаимностью. В результате, за неполный год в батальоне всё изменилось. В полку быстро заметили это, и все офицеры расположились к Бурцеву. Даже старые комбаты никогда его не называли по имени, а обращались к нему уважительно по имени отчеству или просто Петрович. Как-то раз после совещания Никольцев попросил Бурцева остаться. Разговор завёл издалека. Вначале расспросил о делах в батальоне. Затем попросил охарактеризовать своих офицеров. Никольцев знал, что ни об одном офицере, Бурцев не отзовётся плохо, но спросил ради порядка. Оно так и вышло.

— Вместо себя комбатом кого бы ты поставил, Василий Петрович? — Неожиданно спросил Никольцев.

— Выходит, не ко двору пришелся, товарищ подполковник?

— Почему же, как раз наоборот, очень даже подходишь. Я вот о чём думаю, начальник штаба полка уходит. Жаль, конечно, хороший, работящий офицер, но надо же расти людям. Я хотел бы видеть тебя на его месте.

— Я не проходной.

— Это почему же ты так думаешь?

— На то есть две причины, Вадим Степанович. Во-первых, я в должности меньше года. Кадры сразу дадут от ворот поворот. Ну, а во-вторых, мои отношения с комдивом. Вы же знаете. Он меня на дух не переносит.

— Как и меня. Конечно, ты прав, командира полка, который будет работать с начальником штаба, никто не спросит. Но, если вдруг не будет альтернативы, я буду предлагать тебя. Ты-то не против?

— Я согласен, но уж больно крутой взлет.

— Да брось ты, Василий Петрович, зятьки да сынки твоего возраста уже скоро комдивами будут. Если получится, кого на твое место будем предлагать?

— Васина, и только его. Самый опытный в полку командир роты, даже замы комбатов ему в подметки не годятся.

— Видишь ли, ротного могут не утвердить.

— Вот, а вы говорите — меня на начальника штаба! Наверху, там же тоже, так думают. Молод ещё, опыта нет. Вы меня спросили, я ответил. Я говорю о характере, о способностях человека — это, если хотите, гены. Один на батальоне лет десять может сидеть, а ему и взвода-то нельзя доверить. А другой, как вихрь: всё у него в руках вертится, и люди за ним идут. Македонский в тридцать лет полмира завоевал. Только все эти наши рассуждения из области фантастики.

Затем Василий вспомнил Асю, и как попал в академию и улыбнулся.

— Что улыбаешься, Василий Петрович?

— Вспомнил, как фантастика становится явью.

— Вот видишь, значит, бывают всё-таки чудеса.

Сбыться их планам так и не пришлось. Вскоре после ухода начальника штаба в полку появился надменный майор в сапогах и фуражке генеральского пошива. Смотрел на всех свысока. Грубый с подчинёнными, заискивающий перед начальством он быстро противопоставил себя всему офицерскому составу полка. Окончив гражданский институт, он был призван на два года в армию. За эти два года сумел жениться на дочке одного из генералов. Тот напряг все свои силы, да так, что Менков, будучи старшим лейтенантом, остался в армии, а затем начал двигаться со скоростью реактивного снаряда по карьерной лестнице вверх. И вот уже в звании майора, получив очередное назначение, он прибыл на должность начальника штаба полка. Комдив Менкова уважал, и любил повторять: «В этом полку только с Менковым и можно разговаривать». Перед комдивом Менков лебезил и старался влезть в любые дырки без мыла. Все в полку заговорили, что новый начальник штаба пришел ненадолго. Не пройдет и полгода, как Никольцева он выживет.

Утром Бурцев шёл на службу в приподнятом настроении. Хотя и проводил вчера ночные стрельбы и лёг только под утро, усталости не чувствовал. Утренняя пробежка, обливание холодной водой давали бодрость. Он любил с утра себя обливать холодной водой, и это вошло уже в привычку. Но не только это давало бодрость, настроение поднимали результаты ночной стрельбы. Десять месяцев кропотливого труда не прошли даром. Вчера с начфизом проверяли — по физической подготовке тоже неплохо. Немного вождение подводит. Надо бы зампотеху помочь. Слабоват он и техники неисправной много. Вчера на совещании командир полка ругал.

— Две машины от батальона на уборку урожая надо отправить, не может подготовить, — думал Бурцев, — то того нет, то другого. Уж если Никольцев ругал, дела совсем плохи.

— С полка, — говорит, — двадцать пять машин идёт на уборку, а от вас всего две, Барановский спит и не хочет их готовить. Ходит, как в штаны наложил, «ни рыба, ни мясо». А ты его защищаешь, Василий Петрович.

— Если Вадим Степанович повысил голос, видать, у Барановского совсем плохо. Надо бы самому вмешаться, занятия завертелись, ротные сами доведут до конца. А с водителями, техниками рот, надо браться самому. Не хватит тебя, Бурцев, ой, не хватит во все дырки залезть, — думал он. — А что делать, везде провал, надо вытягивать.

— Майор Бурцев, майор Бурцев! — голос извне прервал цепь его мыслей.

У двери штаба стоял дежурный по полку и звал его. Бурцев подошёл к нему.

— Командир велел зайти к нему в кабинет.

Может, случилось что, подумал Бурцев. Приехал поздно ночью — было всё нормально.

— В батальоне всё нормально? — спросил он у дежурного.

— Всё хорошо, никаких замечаний, только со столовой пришли, — ответил тот.

Поднялся на второй этаж, постучал в дверь кабинета. Никольцев поднялся, встретил и поздоровался за руку.

— Судя по доброжелательному взгляду командира разговор, будет не плохим, — подумал Бурцев.

— Садись, Василий Петрович, докладывай, как ночные стрельбы?

— Не буду хвастаться, но твёрдая тройка есть.

— И что у тебя за манера всё уменьшать. Другие больше двойки не имеют, а пыль в глаза пускают, гоголем держатся, как отличники, того и гляди, медаль на грудь пора вешать, а ты все скромничаешь. Мне докладывали со стрельбища всего три хороших, а остальные отлично. — Он развернул большой лист ватмана, на котором отображалась успеваемость рот полка по всем дисциплинам. Пробежал глазами по строчкам, где был батальон Бурцева.

— Так, — начал он, — батальон твой идёт нормально. Вождение у тебя слабовато. Ты меня извини, что я тебя вчера за машины выругал, но Барановскому надо помочь. Я уже и зампотеху полка задачу поставил. Не собранный он у тебя какой-то.

— Хороший офицер, просто с запчастями плохо.

— Не защищай его. У других с запчастями не лучше, но крутятся.

— Другие могут через бутылку, а он не может. Не пьёт он, Вадим Степанович, вот и не получается у него. Запчасти-то нынче только за бутылку можно достать. Тот же прапорщик с дивизионных складов без бутылки не отпустит. Пусть даже накладная будет, в лучшем случае, выдаст половину, а остальное напишет — нет в наличии.

— Хорошо, я сказал зампотеху, чтобы он помог Барановскому. Дела у тебя идут неплохо, а вот со вторым батальоном что делать? Кругом двояк. Вчера комдив звонил. Округ берет на проверку батальон Калмыкова.

— Пусть мой возьмут.

— В том-то и дело, что не хотят твой. Говорят, меньше года в должности, какой с него спрос.

— Так им что, спрос нужен или результаты? Никак подкоп под вас делается, Вадим Степанович.

— Судя, по всему, да. Берут самый слабый батальон. Только хренушки, им, я номенклатура министра. Меня просто так снять трудно. Рогами упрусь. Правда, будут тюкать по темечку, пока сам не соглашусь на военкомат в какой-нибудь отдалённый райцентр.

— А откуда они знают про самый слабый батальон?

— Хорошие информаторы есть!

— Менков, что ли?

— Похоже, что он. Я уже этот ватман стал прятать. Самому учёт вести лень, вот он и рыскает у меня по кабинету, когда меня нет. Раз захожу в кабинет, а он развернул эту сводную ведомость и себе в блокнотик переписывает. Сделался таким агнцем, для своего учёта, говорит. А у него его никогда не было, да и не будет. Это не такой человек.

— Ничего у них не получится, Вадим Степанович. Калмыкова за уши всем полком вытащим. Давайте часть отличных экипажей от меня перекинем Калмыкову.

— Ох, и шустрый ты, Василий Петрович. Без Менкова ничего не получится. Приказ подписываем вдвоем, и штатом полка занимается штаб. Менков сразу туда доложит.

— Тогда точно свалят, за подтасовку. И на парткомиссию пойду за взысканием.

— Давайте лучших офицеров выделим Калмыкову в помощь. Ещё две недели до проверки, можно натаскать. Я, например, стрельбу возьму. Поговорю с другими офицерами, думаю, многие согласятся помочь.

— Вот это дело говоришь, Василий Петрович. Для этого я тебя сюда и звал.

После разговора с командиром полка Бурцев подходил к каждому командиру батальона с просьбой помочь Калмыкову. Никольцева в полку офицеры уважали, и все были настроены постоять за него. После разговора с офицерами, Бурцев доложил командиру результаты своей работы.

— Командиры батальонов и рот, — начал он, — согласны оказать помощь. Его технику поставим на обслуживание. Водителями Калмыкова, его техниками и техниками всех батальонов будем её две недели ремонтировать, драить, красить и готовить к смотру. Обучать стрелять и водить будем на нашей технике. Необходимо приказом освободить батальон Калмыкова от всех нарядов и работ, а также всех офицеров, которые будут оказывать помощь. Как хотите, Вадим Степанович, но явных калек из его штата надо убрать. Есть глухари, их не научишь и до конца службы: «дурака учить, только язык тупить». Батальон и так слаб, а десяток «дубарей» батальону, как гиря на шее. Я согласен принять их в мой батальон, а от меня отличников ему не помешает. Во избежание палок в колёса, Менкова надо на две недели куда-то отправить.

— Куда я его дену, Василий Петрович?

— Вы всё-таки подумайте, — сказал Бурцев. На то вас и командиром полка поставили, чтобы из невозможных ситуаций находить выход.

— Я гляжу, ты уже готовый начальник штаба. Если бы не Менков, как бы мы прекрасно работали.

После разговора Никольцев закрылся в кабинете. Перед ним лежал список офицеров, готовых оказать посильную помощь самому слабому батальону его полка.

— Да и другие, не очень сильные, — думал Никольцев. — Если всем полком налечь на этот батальон, кое-кого перекинуть по штату, Менков доложит наверх. Если их цель свалить, они могут переиграть и взять на проверку другой батальон, совсем не подготовленный. Тогда уж точно провал, не только в их глазах, но и в глазах подчинённых. Какого-то комбата подведу, тот все силы потратит на то, чтобы закрыть бездельника Калмыкова, а сам сгорит. А ведь он прав, его надо срочно куда-то деть. А куда? И тут мелькнула мысль.

— А может Панков сможет помочь? Да, Володя хороший парень, может помочь.

Он взял трубку телефона. В штаб округа дозвонился быстро. Подполковник Панков был на должности старшего офицера управления боевой подготовки. Это была должность полковника, вернее «эй полковника». Офицеры в штабе придумали шутку. Если по штату полковнику были положены отдельная служебная машина и отдельный кабинет, то его называли «товарищ полковник». Без машины, но с кабинетом, — то «полковник», а если ни машины, ни кабинета — то «эй полковник». Панков был без отдельного кабинета и без служебной машины. Он был рад звонку и начал с того, когда его друг по учёбе в академии пригласит в баню и на рыбалку.

— После проверки, Володя. Ты скажи, на проверку ты ко мне едешь?

— Нет, Вадим, еду в другую дивизию. К тебе такого засранца посылают! Я просился, но генерал ни в какую, знает, что мы вместе в академии учились. До сих пор ту проверку вспоминает, когда я тебе «хорошо» поставил.

— Дело есть к тебе, Володя. Очень важное дело, надо бы помочь.

— Весь во внимании, чем сможем, тем поможем.

— Мой начальник штаба совсем зеленый.

— А, этот, зятёк генерала. Так чем помочь?

— Ты же знаешь, округ берет на проверку один батальон и управление полка.

— Ты решил уже какой?

— Без меня решили. Я вот о чем. Надо бы на две недели забрать начальника штаба под видом составления расписания проверки.

— На две недели, наверное, много.

— Как раз норма, чем больше, тем лучше.

— Я тебя понял, что сильно мешает?

— Да, я пришлю его к тебе. Чиркай, исправляй, пусть по десять раз переписывает. Кстати, у него жена там живёт, она тут и не появлялась, так что он доволен будет. Задачу ему поставишь, следующую встречу назначишь через день или через два, чтобы не мешал тебе. Он будет доволен как слон. Отпустишь его, Володя, тогда, как только командующий утвердит расписание проверки. Тогда будет и баня, и рыбалка, и всё остальное.

— Я тебя понял, Вадим. Программа предельно ясна. Отправляй его срочно сюда. Я его загружу по самые уши, тут у меня работы полно. Только ему в придачу писаря-чертежника дай, чтобы умел хорошо плакатным пером писать.

После звонка Никольцев вызвал к себе Менкова.

— Звонили с управления боевой подготовки, — сказал он, — вам необходимо убыть в командировку в штаб округа. Возьмёте с собой писаря. Там будете готовить расписание проверки для утверждения командующим округом. В управлении вас ждет подполковник Панков. Вы поступаете в его распоряжение. Он вам окажет помощь. Вы же первый раз его составляете. Все вопросы только к нему. Поймите, это очень серьёзно, поэтому торопиться не надо, глядите, чтобы командующему не подсунули чепухи. Думайте над каждой строчкой. Если хотите, это ваш первый экзамен перед командующим. Будут вопросы, звоните сюда. Ну, а если Панков даст вам какую-нибудь свою работу, вы не отказывайтесь. Нам же им проверку сдавать, Зеленкова оставьте за себя и через час убывайте.

Любитель кабинетов и «большого» штаба Менков был доволен. Сейчас он ехал по шоссе, разные мысли лезли ему в голову. Все складывалось как нельзя лучше. За подготовку к проверке никакой ответственности. Командир отослал в командировку заниматься важным делом. На всякий случай доложу Виктору Павловичу, я думаю, комдив одобрит этот отъезд. Сейчас первый провал, а осенью еще один. Там и командира полка пора убирать. Так, без шума, чтобы не мешал. Когда у тестя сидели, выпивали, комдив сказал: «куда он денется, прижмем, сам согласится с меньшим объёмом». Глядишь, Менков уже командир полка, докажет всем этим служакам, окончившим академии. Гордость за себя подпирала в груди. Долго не буду, комполка. Думаю — так годик-полтора, а затем поближе к штабу округа, поскорее из этой дыры. Лиля правильно сделала, что не поехала сюда. Пусть с дочуркой поживёт у матери. Генералу, я думаю, не тесно, а если тесно, быстрее перетащит меня в город и квартиру пробьёт. Дыры предназначены таким, как Никольцев, как в песне поётся: «прежде думай о Родине, а потом о себе». Этим дуракам забивают мозги, и песни для них сочиняют. Никольцев даже свою личную жизнь устроить не может: жена с тренером шашни крутит, весь городок об этом знает, а ему неведомо. Для него полк важнее! Менков должен жить в крупном городе, по-человечески, со всеми благами.

Не думал Менков о том, да и не мог он об этом знать, что через несколько лет грянут большие перемены. Армия начнет разваливаться, пойдут массовые сокращения. Они окажутся выброшенными на улицу и станут гражданскими людьми. Но Никольцев пробьётся вверх — станет депутатом Верховного Совета. Менков, будет часто видеть его на телеэкране. Однажды они даже встретятся: он, Менков, открывающий заводские ворота и Никольцев, делающий визит на этот завод. А сейчас Менкову было приятно. Он был горд за себя и доволен за свою судьбу, напевая себе под нос песню.

— Сергей, удочку мою не выбросил? — обратился он к водителю.

— Там сзади лежит.

— А ну-ка, давай сверни на водохранилище, пару часиков отдохнем.

Клев был хороший и Менков никак не мог оторваться от ловли и продолжить путь. Только спустя четыре часа он собрался снова в дорогу. Фыркая, УАЗ выскочил с гравийки на асфальт. Его мотор загудел монотонно. Под урчание мотора и легкого покачивания Менков впадал в дремоту.

Глава 7

Бурцев проснулся рано утром. Рассветало. На улице чуть-чуть просматривались серые коробки домов, свечки стоящих возле них столбов.

— И чего мне не спится. Полк сдал проверку, учения отыграли неплохо. Мой батальон сегодня в полковом наряде. И к тому же сегодня воскресенье.

Он заметил, что проснулся не от холода, как это бывало зимой, а просто оттого, что уже выспался.

— Вот чудеса, приучил себя спать по пять часов в сутки, теперь просыпаюсь спозаранку.

Высунул руку из-под одеяла. Она не замёрзла.

— И в правду тепло. Пора уже и теплу быть. А как зимой мерз. Батареи были чуть тёплые. Выше двенадцати температура в доме не поднималась. А откуда теплу-то быть. Трубы от котельной все наверху лежат, голые, ничем не утеплённые. Окна в подъездах разбитые, фанерой заколочены и то не все. Улицу отапливаем. «Черт побери», это одиночество, сам с собой разговаривать стал. Так и в психушку недолго. Куда-то надо деть себя, развеяться.

Он взял трубку телефона, позвонил дежурному по полку. На другом конце ответил дежурный, его командир роты Васин. Спросил у него как дела.

— Что, не спится? — засмеялся в трубку тот. — Вы же в двенадцать караул закончили проверять и уже вскочили.

— Не знаю куда себя деть.

— Вот дела. Сходите на рыбалку. Карась клюет со страшной силой, цепляется, что дурной.

— А где этот карась водится?

— Озеро возле полигона, с правой стороны.

— Так оно же маленькое.

— Маленькое, да удаленькое. Оно глубокое, и карась в нем водится с ладошку, а бывают экземпляры и побольше. Есть такие караси, что и леску рвут. Червей банку прихватите и вперёд. Жарёху себе в обед состряпаете.

— А где их взять, червей-то?

— У нас на свинарнике. Я Хошимову позвоню, пусть накопает.

— Да не трогай ты его, пусть парень поспит.

— Нечего ему спать, свиней надо кормить, визжат — сюда слышно.

— У меня и удочки-то нет.

— Найдём и удочку.

Пока Бурцев одевался, завтракал, — позвонили в дверь. На пороге стоял солдат с банкой червей и удочкой.

— Дежурный по полку вам передал, — сказал тот. Бурцев поблагодарил. Войдя в комнату, позвонил дежурному.

— Васин, за удочку спасибо, оперативно сработал. Где ты её так быстро раздобыл?

— Она в ротной каптёрке всегда в боевой готовности. Дома не могу держать, жена запрещает.

Васин не обманул, клёв был исключительный. Все караси в ладошку, один в один. Из-за горизонта стал появляться огромный жёлтый диск. Косые лучи заскользили по воде, отражались от нее и стали слепить глаза. В зелёной траве разными голосами запели птицы, оповещая окружающий мир, что начинается новый день. Солнце поднималось все выше и выше. Клев затихал и уже ближе к полудню полностью прекратился. Бурцев засобирался домой, как вдруг услышал сигнал машины. Он поднял голову и увидел солдата, идущего к нему.

— Дежурный по полку прислал за вами машину! — прокричал солдат, не дойдя до Бурцева шагов сорок. — Сказал, чтобы вы в полк прибыли.

— Что случилось?

— Не знаю, позвонил в автопарк и приказал, вот я и приехал.

— Удочку отдам Васину в полку, а куда карасей деть? Он перевернул полиэтиленовый пакет и выплеснул воду вместе с карасями в озеро. Когда Бурцев пересёк КПП, держа в руках удочку, навстречу ему со штаба вышел комдив в сопровождении Никольцева.

— Вот видишь, Никольцев, комдив находится в батальоне, его вызывает, а он рыбу ловит. И это твой хваленый комбат? — Затем обратился к Бурцеву.

— Ты что, фраер, совсем обнаглел? Комдив уже час в расположении твоего батальона, а тебя по всему городку ищут.

— Во-первых, не по всему, дежурный по полку знал, где нахожусь, во-вторых, я не фраер, а командир батальона, мы не зеки, а офицеры. К тому же сегодня выходной день. Мой батальон в наряде. Караул я ночью проверил. Имею право на личный отдых.

— Имеешь, майор, только с такими офицерами, как ты, нам не по пути.

Когда комдив уехал, Никольцев подошел к Бурцеву.

— Чего ты, Василий Петрович, с этой удочкой сюда пришел?

— Удочку хотел Васину отдать.

— Завтра бы и отдал.

— Куда её дену?

— В машине оставил, потом бы отдал. А вообще-то все нормально. Был у тебя в батальоне, прошёл по казармам, даже ни одного замечания не смог сделать.

— Вы же знаете, я для него личная неприязнь.

— Нет, Василий Петрович, тут, я думаю, другое. Батальон Калмыкова хорошую оценку получил, а это не входило в их планы. Кто-то настучал, что ты оказывал усиленную помощь. Он как приехал, сразу спросил, где ты находишься. Я ему доложил, что ты ночью проверял караул и сейчас отдыхаешь. А он дежурному приказал тебя вызвать и тут же пошел в твой батальон. Ты опять в пузырь полез. В таких случаях молчать надо.

— Не могу я молчать, когда хамят.

— Ты — личность: шёпотом можешь скомандовать батальону, и они за тобой пойдут, почувствуют, что господь прикоснулся к тебе и вселил в тебя эту энергию. А он серость. А серость не может по-другому, кроме как тиранией, хамством и оскорблениями подавлять людей. Поэтому тебе совет на будущее — всегда молчи, когда говорит дурак.

— Так, Вадим Степанович, мы и будем им подчиняться.

— А что поделаешь мир таков, он в основном из дураков, — сказал рифмой Никольцев.

В понедельник, ближе к обеду, Бурцева вызвал командир полка. Он думал, что Никольцев вызывает его по поводу подготовки техники на уборку урожая. Вызвал Барановского, тот доложил, что всё готово. С приподнятым настроением он зашёл в кабинет командира. Никольцев наклонив голову, сидел молча. Бурцев понял, что разговор будет о чём-то другом.

— Так, Василий Петрович, — медленно начал Никольцев, — в госпиталь тебе велено ехать.

— По поводу чего?

— По поводу и без повода — на комиссию. Афганистан тебе выхлопотал комдив. Я же говорил тебе, молчать надо было. Сколько эта сволочь людей съела. Если есть хоть малейшая болячка, заяви комиссии и ложись. У меня там есть доктор, давай позвоню. Положат тебя в отделение с каким-нибудь радикулитом, задерешь ноги кверху, и пусть они тебя лечат.

— Да не буду я это делать. Кому-то и там надо быть.

— Эх, Вася, Вася, там же убивают.

— Надеюсь, пронесет, Вадим Степанович. Кому, как не мне там быть. Жены и детей у меня нет, мама тоже умерла, так что мне туда сам Бог велел.

Для Никольцева и офицеров полка в целом дела складывались неплохо. Проверку сдали хорошо, провели учения, с боевой стрельбой тоже успешно. В целом полк пребывал в приподнятом настроении. А вот Бурцев, от труда которого во многом зависели эти результаты, собирал свои чемоданы. Он готовился уехать туда, откуда доносились тревожные вести, да в разные концы страны разлетались цинковые гробы.

Комиссию Бурцев прошёл быстро и уже на завтра был назначен отъезд. После обеда к Бурцеву прибыл Васин с командирами рот.

— Василий Петрович, — начал он, — есть предложение, прощальной ушицы на природе испробовать.

Он засунул руку в полиэтиленовый пакет и достал за хвост стерлядь.

— Стерлядка только что с Волги, ребята постарались. Коль Василий Петрович из-за удочки в Афган влетел, следовательно, истинный рыбак. А настоящего рыбака подобает провожать стерляжьей ухой. Айда на природу.

Вся толпа повалила к выходу. Пришли на опушку рощи. Костёр развели быстро, Васин колдовал над ухой.

— К кому нас женщины больше всего ревнуют, — забрасывая рыбу, в казан, сказал Васин. — Конечно же, к рыбалке. Вот моя говорит: «Или я, или рыбалка».

— Ну и кого ты выбрал? — улыбаясь, спросил Бурцев.

— Я ей сказал, ты что, Галя конечно рыбалка? — разве можно сравнить. А она мне в ответ говорит: «неисправимый ты Васин, вот уйдешь на рыбалку, а я любовника приведу». Когда я ей сказал, что комбат из-за рыбалки в Афган попал, она мне такую истерику закатила.

— Ты, — говорит, — за ним следом поедешь. Чувствует моё сердце, поедешь. На кого двух пацанов оставишь?

— Дал слово, что не буду ходить. Так вот, за стерлядкой пришлось прапоров посылать.

— Витя, Афган этот надолго, — сказал Бурцев, — так что, зря твоя жена тебя на рыбалку не пускает. Россия сколько лет Кавказ усмиряла, а эти похлеще будут.

Офицеры разбрелись за поиском дров для костра. Бурцев с Васиным готовили уху и продолжали разговор.

— Вы говорили про Россию, а Англия сто лет Афганистан усмиряла. Я тоже так думаю, что все там побываем, может и не по одному разу.

— Это кому как подфортунит, Витя.

— Оно-то так, а по поводу рыбалки я просто успокоил жену. Вы знаете, как она дрожит. Проснется и за руку ловит, на месте я или нет. Детдомовская она. Росла без родителей, вот и боится потерять семью. Ей годиков шесть было, как умерла её мать. После неё остались трое маленьких ребятишек. Разбросали их по разным детдомам. Я всё думаю, Василий Петрович, почему наша власть такая жестокая? Неужели нельзя в один детдом?

— Нет, это не власть, это мы такие жестокие. Все люди, Витя, гены у нас такие. А самые из самых попадают во власть. Где-то я у Карамзина читал, что в плавнях по берегам селились племена жестокие и варварские. Это он о славянах, так отзывался. Летописец Нестор знаешь, как о наших предках писал? «Сие люди жестоки, свирепствовали в империи, не щадя крови для награбления драгоценностей, которые они зарывали». Только вдумайся, убивали, грабили, а награбленное зарывали в землю. А зарывали потому, что боялись друг друга. Вот откуда она жестокость, она сидит в наших генах. От неё все наши беды. От жестокости мы так плохо живём. Всю жизнь, завидуя, ненавидя друг друга, стараемся, гадость сделать. Вот и сидим все по уши в дерьме.

— Ой, как вы правы, Василий Петрович.

— Это не я прав, — это летописцы.

— Я ротой командую уже не первый год, все не могу себе взять в толк. Приходят молодые солдаты, их старослужащие лупят, гоняют как «сидоровых коз». Я ночей не сплю, за ними как нянька. Они все говорят — плохо, когда дедовщина в роте, осуждают стариков. А через год сами становятся стариками и издеваются над молодыми еще изощрённее. Казалось бы, прочувствовал человек, понял, что издеваться над людьми плохо, так нет, все по старому кругу.

— Гены, Витя, берут своё. Когда разума мало, тогда работают гены. А ты думаешь, почему революция совершилась именно в России, да ещё с такими дикими последствиями. Следуя марксизму-ленинизму, социализм — это более высокая формация, и наступает после развитого капитализма. «Потому как он гниет». А мы-то ещё и толком погнить не успели. В шестьдесят первом только рабство отменили, а уже через сорок лет, в девятьсот пятом в социализм заторопились. Дело всё в жестокости. Все народы рабов добывали в войнах из пленных, или покупали у работорговцев. Только русский барин столь жестоко относился к своему народу, держа рабами своих же и столь долго. Сейчас люди убивают друг друга не потому что им нечего есть, а в охотку, за идею, или просто за интеллигентный вид.

— Рюрика надо, Василий Петрович, Рюрика. А жаль, что вы уезжаете. Только в батальоне люди голову подняли. Стало интересно на службу ходить. Раньше, утром, бывало, идешь как на каторгу. Особенно, когда еще тот командир полка был, до Никольцева. Если его уберут, и станет Менков, тогда хоть с полка беги. Раньше было так, идешь на службу и знаешь, что ждёт тебя десять солдат с лопатами, машина и ты едешь какому-то пидеру в лампасах дачу строить, и никакого просвета. Одно только желание, поджечь эту дачу вместе с его выводком.

— Вот видишь, Витя, и в тебе жестокость сидит.

— Но я же человек, Василий Петрович! Я мечтал с детства стать офицером, учился, и я хочу реализоваться как офицер. А чего он в мою личную жизнь со своей дачей лезет. Он же реализовался, лампасы получил. Может, и я хочу, так почему же он мне мешает!?

— На твоей стороне правда. Только мы не одни такие. Вся армия наша такая. Я вот на севере служил, в академии учился, на стажировке на Дальнем Востоке был, и пришёл к выводу — везде так. Не буду говорить за «стратегов». Не знаю, как там, но у сухопутчиков бардак. Политики пугают друг друга, а пугать нечем.

— Вы правы, Василий Петрович, я сразу после училища взводным в Белорусском округе служил. Так там министр обороны нашу дивизию поднял по тревоге, отмобилизовали нас до военного штата и погнали на Черняховский полигон под Калининградом. Это какой-то цирк был. Все приписники — пьяные. Такое впечатление, будто с цепи сорвались и водки никогда не видели, а тут дорвались. Пьяными обмораживались, их без конца в госпиталь отправляли. Помню, под Юрбаркасом стояли — литовцам за водку солярку, одежку продавали. В лесу побросали склады с оружием и боеприпасами, мы еле всё собрали. Приехали на полигон, а никто с танка и БМП стрелять не умеет. Проехали по полигону, министр дивизии тройку поставил и укатил.

— Мне кажется, Витя, Афган нашим правителям, наконец-то, покажет, что у них за армия.

— Да и люди, Петрович, тоже поймут, кто у власти стоит, и что за полководцы командуют этой армией.

— Не умеем мы, выходит, малой кровью воевать. Работает, Витя, на заводе человек или уголёк с шахты тягает. Он и не подозревает, что денежки, которые ему не доплачивают, идут не на его защиту. Их власть и генералы профукали. Придет лихая година, натянут на этого работягу шинель, дадут ему винтовку, и будут затыкать дыры, пока враг не захлебнется трупами и кровью. Вот это называется оборона по-нашему. Будут щелкоперы со страниц газет и журналов кричать о героическом прошлом нашего народа, умалчивая о бездарности наших руководителей.

— Василий Петрович, мудрый человек сказал: «Героизм одних — это преступление других».

— Вот именно, преступления. А совершаются они лишь только потому, что мы такие люди. Человеческую жизнь в грош не ставим. Она у нас, как сопля под подошвой. Взял и размазал.

— Хорошая ушица получилась, Василий Петрович. Сейчас водочки в неё вольём.

Васин влил в уху водку, размешал, зачерпнул полповарешки ухи и подал Бурцеву. Василий отхлебнул, зажмурил глаза и воскликнул: «Братцы, какая прелесть! Никогда такой вкуснятины не ел, и почему дома на плите не получается так вкусно».

— Не та энергия, Василий Петрович, — сказал один из ротных.

— Вот мы были на учениях, когда штаны Калмыкову поддерживали, — вмешался Васин, — солдат кормили из полевых кухонь. Как они лупили, за ушами трещало. А знаете, почему? Котлы чугунные дровишками топили. А от дров совсем другая энергетика. Так что, я с ним согласен.

Васин замолчал, зачерпнул уху поварешкой, стал разливать её по алюминиевым мискам. Поднял стаканы. Желали Бурцеву хорошей дороги и такого же возвращения. Когда было все выпито и съедено, а хорошие слова все были сказаны, засобирались домой. Офицеры подхватили казан, сложили посуду в рюкзак, попрощавшись с Бурцевым, ушли. Бурцев и Васин остались наедине.

— Давай, Витя, посидим у костра полчасика. Может и не доведется больше эту красоту видеть.

— Брось, Петрович, за упокой петь.

— Да я не об этом, там другая природа, чужая земля, а потом, не на гулянку же еду. Всякое может случиться.

Сидели молча. Васин шевелил палкой угли костра. Они переливались разными цветами: то были ярко малиновые, то фиолетовые, то синие. Или вдруг проскользнёт зеленая полоска. Вечерняя прохлада и лёгкий запах дыма шевелил ноздри. Было приятно и хотелось обо всем забыть.

— Я вот о чём думаю, Витя, как жизнь всё-таки не справедливо устроена. Мы вот Калмыкова за уши тянули. Всем же видно, не на месте, не командир он. Аль нет, занимает чье-то место. Ты должен быть на его месте.

— Меня не поставят. Я академию не кончал.

— А пробовал поступать?

— Старый командир не пустил. А Никольцев, наоборот говорит, пиши рапорт. Я думаю, поздно мне уже учиться.

— Учиться, Витя, никогда не поздно. А почему тебя командир не пустил?

— С солдатами на стройке блоки фундаментные зарабатывал для одного хмыря из штаба округа. Тот гараж себе строил. Отлучился всего лишь на пять минут, а бойцы мотоцикл угнали. Возле подсобки стоял. Мотоцикл вдребезги, сами покалечились. Пацаны, что с них взять, покататься захотели. Так что блоки не заработал, а за мотоцикл пришлось платить, чтобы мальчишек этих не судили. Своя нищета долбит, а тут еще прорабу деньги за мотоцикл отдавать надо, хорошо ещё ребята помогли. Взводный Коля Пучков взял на себя инициативу. Пошёл с шапкой по кругу, многие тогда офицеры помогли, но были такие, что не стали давать. Говорят, что жёны запретили.

— Есть и такие, Витя, без разрешения жены и не пукнет. И в чём же тебя командир обвинил?

— На рапорте написал: «Отказать из-за слабых морально-деловых качеств». Вот такие как Калмыков, никого не трогая и ничего не делая, будут жить себе припеваючи, и потихоньку расти. Они и в Афганистан не поедут, потому как удобны начальникам. Куда и сколько потребуется солдат, они выделят на любые работы. Случись, какая проверка, они свою задницу подставят. Их поругают, но оставят на месте — потому как они нужны, они удобны. А таких, как вы, будут гонять по всей стране. Потому, что вы колючка. А среди колючек неприятно жить. Калмычиха ходит после проверки по городку языком чешет. Мой Коля, мой Коля, а что её Коля — так, сопля на палочке. Где мазнёшь, там и прилипнет. Нет у него покровителя, а был бы, он ходил и всех учил бы. Глядишь, и полк дали бы. Эх, жаль, два пацана у меня, а то написал бы рапорт и поехал в Афганистан.

— Зачем, Витя?

— Себя проверить, на что я способен.

— От скуки, что ли?

— Нет, от безнадёги.

— Подожди, придет время, проверишь. И на мальчишек твоих не посмотрят. Эта война не на один день.

— Я думаю, что так. Пора нам уходить, Василий Петрович. Стемнеет, тропинку не найдем. Ещё в болотину, какую влезем.

Бурцев уже собирался ложиться спать, вдруг позвонили в дверь. На пороге стоял Никольцев, держал в руке бутылку водки.

— Ты завтра, Вася, уезжаешь, хотел бы проститься в неофициальной обстановке.

Бурцев поставил на стол стаканы, нарезал хлеб и открыл банку тушёнки.

— Закуска только такая, Вадим Степанович.

— Сойдёт, наша армейская. Ты ещё луковицу разрежь, если есть.

Василий достал луковицу и разрезал на части. Сели за стол. Бурцев взял бутылку.

— Вам наливать, Вадим Степанович, до краёв или как?

— Лей, Вася, до краев. Ты уже выпил, а у меня ещё ни в одном глазу.

— А откуда вы знаете, что я выпил?

— Командир, Вася, всё должен знать. Даже знаю где, с кем и какой ухой закусывали. Так хочется напиться, на душе муторно. Как Высоцкий поёт: «Нам бермудорно на сердце и бермудно на душе». За тебя, Вася, чтобы всё у тебя было хорошо.

Никольцев выпил, достал вилкой кусок тушёнки, положил на хлеб лук.

— Наливай, Вася, ещё, что-то не берёт.

— Случилось что, Вадим Степанович?

— Военком звонил, труп капитана Суркова привезли. Он при тебе уехал? Ты его знал?

— А как же. Командир роты с первого батальона.

— Хороший был парнишка, такой весельчак. А энергичный, за что не возьмется — все получается. Так же, как и ты, кстати, не люб был комдиву. Он его туда и упёк. Жена осталась и двое деток, две девочки. Представляешь, Вася, ни у неё, ни у него никаких родственников нет. В городке живёт в двухкомнатной квартирке. Работы нет, и в перспективе не предвидится. Нищета, жили на его одну офицерскую зарплату. Она училище окончила. Да какая с неё сейчас балерина после двух родов. Сурков её со студенческой скамьи забрал, она и дня не работала. Как они будут жить дальше, не знаю. Военком говорит, сообщите жене. Как идти к ней сообщать? Я говорю: «Вы военком, вы и сообщайте». А он мне в ответ: «Он у вас служил, это ваша обязанность». Я его, конечно, понимаю — он-то не виноват, к нему их, сколько привозят, где тут силы взять. Не чурбан бесчувственный. Но как ей сказать, ума не приложу. Потеря любимого человека — это одно горе. А тут ещё нет возможности существовать. Разве на ту пенсию, которую будет платить государство, можно прожить.

— А нет возможности им переехать в город?

— Какая возможность, Вася? Отставники живут, не можем отселить из военного городка. Живых офицеров не можем обеспечить жильём. Разве чиновники будут о мертвых заботиться: исключат из списков Министерства обороны, назначат пенсию по потере кормильца и гуляй отсюда.

Выпили по второй. Никольцев крякнул, занюхал кулаком, закусывать не стал. Сидели молча, Вадим Степанович достал сигарету, закурил.

— Может, ещё по одной? — сказал Бурцев.

— Давай ещё полстаканчика, и я пойду. Завтра большие дела ждут. И почему так получается, хорошего человека всегда мало? Он как молния промелькнет и уходит. Как дерьмо, так не отлипнет и воняет, не отмоешься!

Подняли стаканы.

— Вася, я прошу тебя, если хочешь, приказываю. Рой носом землю, не храбрись и не показывай из себя смельчака. Падай в грязь, в песок, в камни, но не дай себя убить. Такие как ты, парни, должны жить. Если перебьют всех хороших людей, страна утонет в дерьме.

Он выпил, не закусывая, затем опять закурил.

— Ты чего же до сих пор не женился, Вася? Даже некому и помолиться за воина Василия. Ну, ничего, я сам как-нибудь тайком схожу.

— Не женился, потому, что люблю свою бывшую жену. Когда после академии ехал сюда, встретил её на вокзале. Ася мне тогда сказала, что замуж не выходит потому, что любит меня.

— А зачем же разошлись, если любите друг друга? Это так редко бывает. Такие браки заключаются на небесах, и против воли Господа идти, никак не получится.

— Я об этом и сам часто думал, Вадим Степанович. Решил, если останусь, жив, найду её.

— Об этом и разговора не должно быть. Ты будешь жить. Ты должен жить и должен найти Асю. Я мечтаю погулять на вашей свадьбе.

Никольцев поднялся, обнял Бурцева и поцеловал.

— Я пошёл, Вася, удачи тебе. Береги себя, останься жив. На радость Асе.

Глава 8

Уже пробивался рассвет, но Бурцев никак не мог уснуть. Он думал обо всех совершённых им ошибках. Если его убьют, то где его похоронят, скорее всего, здесь. Его могила зарастет травой, и некому будет за ней ухаживать и никто не положит на неё цветок. Критиковал себя, что бездарно прожил отпущенные годы. Он даже позавидовал Суркову.

— У него есть жена, дети, которые будут помнить отца. Будут приходить на его могилу, — думал он, — а у меня никого нет, кроме брата, где-то там, далеко на востоке. Как уехал на комсомольскую стройку, там и остался. Моя могила зарастет бурьяном, а через несколько лет вовсе рассыплется. А может, найдётся сердобольная старушка, которая вырвет на этом холмике траву. Тьфу ты, дурацкие мысли лезут в голову. Я должен жить. Я буду жить. Я нужен Асе, я найду её. Мы создадим снова семью. Всё забуду, всё в прошлом. Это глупая молодость. Мы всё начнём с белого листа. У нас будут дети, мальчик и девочка. После Афганистана я уйду в отставку. Майоры уходят в сорок пять, мне еще больше десяти лет служить. Два года на войне в Афганистане. Потом получить хорошую квартиру в городе.

В раздумьях он начал куда-то проваливаться. Опять снилась мама. Как будто снова провожала его в училище, он хочет подбежать и поцеловать её, а она уходит и говорит: «Живые к живым, Васенька, а мёртвые к мёртвым. Знаю, сынок, трудно тебе, но всё будет хорошо». Проснулся от стука в дверь. Полусонный открыл дверь, на пороге стоял Васин.

— Доброе утро. Командир свою машину дал, велел отвезти вас в штаб округа.

— Я же должен быть в штабе в четырнадцать.

— А сейчас посмотрите сколько?

Бурцев глянул на часы, было одиннадцать.

— Это я так долго спал?

— Нервы железные, командир. Другой бы уже обдристался, а вам хоть с пушки пали. Как будто не на войну, а в отпуск на море едете. Еле достучался.

— Нет, просто много выпил и поздно лёг. Вчера после ухи ещё с Никольцевым посидели. Приходил проститься, малость засиделись. Сказал, что Суркова убили в Афгане. Ты знаешь об этом?

— Знаю, сосед мой по площадке. Вой стоит, не могу в дом зайти. У командира попросился вас отвезти. Проплачется, после обеда приеду, надо помогать. Моя жена, её валерьянкой отпаивает. Наказал жене, чтобы сидела возле неё неотлучно. Наша доля тяжёлая, а их ещё хуже. Нас шлёп, и ты на небесах, и ничего тебе уже не надо. А им детишек выходить и муки все на горбу нести.

— Присядь, Витя, я побреюсь, душ приму, приготовлю завтрак, и поедем.

— Мойтесь, Петрович, я завтрак смастерю. Что готовить?

— Холостяцкая еда — яичница.

Через полчаса они сидели в машине. Пропетляв немного по извилистой дороге, УАЗ выскочил на трассу. К штабу подъехали вовремя. Возле него уже собралась огромная толпа. Это были убывающие офицеры и их провожающие жёны, дети, друзья. Прошёл ровно час. К толпе никто не выходил. Рядом с Бурцевым стоял подполковник. На огромном чемодане сидели его жена и сынишка. Подполковник давал ей какие-то указания, что и как необходимо сделать.

— Простите, — спросил Бурцев, — вы не знаете, до которого часа будем стоять. Водички бы на дорогу взять.

— До четырёх часов, — ответил подполковник, — в штабе с двух до четырёх обед.

— А зачем же они тогда к двум вызывали?

— Перестраховка, ефрейторский зазор. Им начхать, что ты на войну едешь, у кадровиков главная забота, чтобы пузо не отощало. Через площадь Дом офицеров — там и водичка, и водочка и покушать — всё есть.

Бурцев и Васин сидели в кафе.

— Пить будете, Василий Петрович?

— Знаешь, что, Витя, давай на ты, хватит это выканье; закажем грамм по сто и закусочку.

Официантка принесла всё на стол, Васин поднял рюмку.

— Что тебе пожелать, Вася, как в той песне поётся: «если смерти то мгновенной, если раны небольшой». И невесту, чтобы нашёл, хватит бобылём бегать.

Перекусив, они вернулись к штабу. Люди продолжали толпиться возле входа. Где-то к шестнадцати толпа стала увеличиваться. С разных концов к ней подходил народ. Всем велели сесть в автобусы и ехать в аэропорт.

Бурцев стал прощаться с Васиным. Он обнял его и крепко прижал к себе.

— Витя, твою удочку буду помнить всю жизнь. Хорошая была удочка, сколько карасей ею наловил, и пришлось всех отпустить.

— До твоего приезда сохраню. Приедешь без единой царапины, удочка твоя.

— Всё замётано, ловлю на слове.

Они пожали друг другу руки, расцеловались.

Глава 9

До Ташкента летели без приключений. Учитывая разницу во времени, приземлились поздно. Выйдя из самолёта, офицеры столпились на площади перед аэропортом. Как и следовало ожидать, никто их не встретил.

— Мать их так, — выругался подполковник, — даже на бойню и то не могут толком отправить. Стоим здесь, как стадо баранов, своего конца ждём.

К толпе офицеров то и дело подъезжали такси. Они выхватывали из толпы по четыре человека и увозили на пересылку. Бурцев сел с подполковником и двумя лейтенантами.

— Сколько стоит до пересылки? — спросил подполковник.

Узбек оскалил в улыбке все тридцать два зуба:

— Ноцной тариф в цетыре раза.

— А с какой это стати с нас в четыре раза больше?

— Не мелоцись, подполковник, там цеки будисъ полуцяць.

— Я там уже год по горам бегаю, — сказал лейтенант, — давай поменяемся — чеки получишь. Там многие уже вместо чеков деревянный бушлат получили.

Узбек молчал, только доносилось лёгкое урчание мотора, да равномерный стук таксометра.

— В каком государстве я живу, — подумал Бурцев, — чтобы отправить человека на войну, надо умудриться содрать с него деньги в четыре раза больше, чем платит за такси обычный гражданин. Нет, господа чиновники, так долго продолжаться не может. Афганистан — это тот Рубикон, который раскроет людям глаза и расставит все точки. Тогда держитесь, господа правители, с заплывшими от жиру рожами. «Нет страшнее русского бунта» — так писал классик.

На пересылке толпа собралась у дежурного. Он выждал, когда соберётся много народу, затем вызвал дневального. Вскоре тот появился и повёл офицеров в казарму. Огромная казарма была набита двухъярусными кроватями. В ней спало больше ста человек. Воздух стоял спёртый. Из туалета веяло запахом хлорки, вперемешку с мочой.

— Ищите себе кровати, — зевая, сказал дневальный.

Бурцев прошёлся между рядов. Отыскав себе пустую кровать, бросил на неё свой чемодан. Возле дневального столпились офицеры, требуя постельного белья. Солдат отнекивался, говорил, что бельё получат завтра у старшины, и, вообще, оно не понадобится, так как завтра все улетят. Бурцев понял, что никакого белья не будет. Его и в помине здесь не бывает, и направился к своей кровати. Толпа шумела, продолжала требовать. Вдруг из середины казармы кто-то прокричал.

— Да тише, вы, товарищи. Дайте поспать. Завтра в Афгане вам всё дадут.

Этот голос был для всей толпы отрезвляющим. Все в раз поняли, что с этого попки, стоящего у тумбочки, спросу мало. Это так — бутафория. Некая форма соблюдения воинского устава.

Бурцев достал из чемодана чистую майку, всунул в неё подушку. Переоделся в спортивный костюм и лёг. Проснулся он от движения по казарме людей. Одни шли с полотенцами к умывальнику, другие возвращались оттуда. Заправив одеялом постель, он пошёл умываться. Возвращаясь обратно, Василий встретил вчерашнего подполковника. Поздоровавшись, спросил: «Вы случайно не знаете, где тут можно позавтракать?»

— А, чёрт, их знает, наверное, где-то в городе.

Возле тумбочки стоял прапорщик и орал на всю казарму:

— Товарищи! Вновь прибывшие — пройти регистрацию и в медпункте прививку.

Выйдя на улицу, Бурцев увидел на двери небольшого здания табличку «регистрация». Толпа офицеров стояла возле двери. Он занял очередь на регистрацию и пошёл по коридору. На одной из дверей была надпись «буфет». У стойки в белом халате и такой же шапочке стояла молоденькая, довольно пухлая особа.

— Что у вас есть? — спросил Бурцев.

— А что видите, то и есть.

На полках стояло бутылок пять кефира и столько же лимонада.

— Булочек нет?

— Еще не завезли. Берите кефирчик.

— Судя по вздутым крышкам, он недельной давности? Боюсь, что от вашего кефира может произойти политический скандал. С высоты птичьего полёта могу обгадить весь Кабул.

Молодая особа расхохоталась.

— А если серьёзно, где можно покушать?

— Тут не далеко, — она охотно рассказала Бурцеву, как проехать в столовую.

В регистратуре ему дали талон на посадку в транспортный ИЛ-76, вылет которого был в пятнадцать часов. Пройдя прививки, он отправился в город. Отстроенный после землетрясения город был красив. Дома с восточным орнаментом, фонтаны, парки и огромные клумбы с множеством цветов, шумные базары и мелкие торговцы на улицах. Тут же пеклись лепёшки, жарился шашлык, готовился плов и лаваш — и всё это предлагалось к продаже. На улицах и базарах стоял аромат, щекочущий ноздри и разжигающий аппетит. Все казалось необычным. Если в других городах, где бывал Бурцев, ощущалось однообразие советской застройки, то Ташкент показался ему каким-то восточным городом, принадлежавшим другому государству.

Время пролетело быстро, и Василий заторопился на военный аэродром. Перед таможенным досмотром ему вручили листок бумаги. Это была таможенная декларация. Бурцев первый раз в жизни держал в руках подобный документ — «гениальное» изобретение советского чиновника. В ней надо было письменно ответить на ряд вопросов. Дойдя до графы «валюта», советские рубли, он достал кошелёк и пересчитал оставшиеся деньги. В декларацию записал 60 рублей. Молодой с наглым самодовольным лицом таможенник проверил его чемодан, затем потребовал показать деньги. Бурцев, ничего не подозревая, открыл кошелёк. Таможенник двумя пальцами вынул из него три десятки, и кинул себе в стол.

— Зачем вы деньги взяли? — возмутился Бурцев.

— Вам положено тридцать рублей перевозить через границу, — ответил таможенник.

— Тогда дайте квитанцию. Я буду возвращаться, заберу.

— «Духи» тебе квитанцию дадут. Иди, пока акт не составил о контрабанде валюты и до трусов не раздел.

— Крохоборы, — сказал Бурцев и пошёл через турникет.

Самолёт быстро набирал высоту. Монотонный гул мотора действовал успокаивающе. Рядом с Бурцевым сидел майор, он был немного старше его.

— Чего ты с ним завёлся? — спросил майор.

— С кем?

— С таможенником, я за тобой шёл.

— А ну его, хрен моржовый, тридцать рублей забрал. Я же не знал, что разрешено только тридцать провозить. Написал, сколько в кошельке было.

— Хорошо, что не двести, — засмеялся майор. Ты первый раз летишь?

— Да, первый.

— А я уже там больше года. Из отпуска возвращаюсь. Вёз пацану рубашку, на ней была какая-то хренотень на английском написана, забрали, говорят, не положено. А у самих руки трясутся, хапают. Три дублёнки купил одну жене, две дочкам, одну тоже забрали. Говорят, только две разрешено. Пришлось и вторую в Ташкенте продавать.

— Зачем же продавать?

— Как же, я одной дочке привезу, а второй нет. Они же близнецы. И это какой-то хмырь, там, в Москве придумал, сколько я шубок могу провезти за свои, кровью и потом, заработанные деньги. Как будто я их экономику подорву. Можно подумать, все меховые фабрики враз станут. Да были бы они у нас в магазинах, стал бы я эти «вонючие» дубленки из Афганистана возить. Они же их мочей выделывают. Вначале мочатся на них, а потом скребут. Поэтому у них и запах ужасный.

— Наверное, власти боятся, чтобы офицеры не разбогатели, — пошутил Бурцев.

— Разбогатеешь тут. И эти суки на местах наживаются, обдирают ребят. Мы лбы под пули подставляют, а таможня жирует. А в Москве думают, что советский офицер из трех дублёнок миллионером станет. Эта братия разбогатеет! Шмонают чемоданы с пристрастием. Особенно баба в таможне есть, ух и жадная, как тряпку увидит, вся трясется. За день, знаешь, сколько нашмонает. Мы за год столько не заработаем.

— Так это ж всегда на Руси было — мытарю давали в кормление кусок границы. Как там, очень трудно?

— Я тебе скажу так: военный, такая скотина, что ко всему привыкает. Гибнут в основном в начале из-за нерасторопности, а в конце из-за беспечности. Будешь в переделках, берегись, не суйся, куда не надо, пока не обвыкнешь. А когда будешь нюхом чувствовать, где «духи», остерегайся своей бравады, никому не нужной показушной смелости.

— А чего это тебя с тремя детьми и в Афган упекли?

— История неприятная. Служил под Минском в учебке. Комдив наш, полковник Судаков, такой бабник. Трахнет красивую бабу — квартиру дает или мужа на повышение. А бабы поняли его слабину и сами под него ложиться стали. А я как раз на расширение на очереди стоял первым. Он жену прапорщика поимел, и квартиру им вне очереди дал. Тогда пошёл к нему и кулаком по столу, как стукну, говорю: «в Москву министру напишу». Испугался, коленки затряслись, пообещал, что через месяц получу. Обещанье своё выполнил. Офицер ушёл на повышение, его квартира досталась мне. Как только я вселился, меня тут же в Афган.

В разговоре не заметили, как самолёт пошёл на снижение.

— Прилетели, — сказал майор.

Бурцев взглянул в иллюминатор. Внизу проплывали горы и ущелья. Всё было серо-желтого цвета, иногда просматривались пятна белого, как снег, камня. Самолёт сделал резкий крен вниз, и его шасси коснулись взлетной полосы.

— Чего он так резво садится? — спросил Бурцев.

— Чтобы «духи» с «Иглы» не подбили на подлёте. Летит на высоте, недосягаемой для переносных комплексов, а подлетает к аэропорту и плюх, как тетёрка.

Проехав немного по полосе, самолёт остановился. Начала опускаться аппарель, и в хвосте образовалась огромная дыра. Офицеры взяли свои вещи, и толпа по наклонной пошла вниз. Возле самолёта стояли какие-то люди. Это офицеры встречали свою замену: лица у них были исхудалыми, загорелыми до черноты. Волосы, припорошенные серой пылью, казались седыми. Люди напряжённо всматривались в лица идущих вниз. Кто знал своего сменщика по фамилии, выкрикивал её. Бурцев шагнул на полосу, остановился в неведенье, куда идти. Рядом проходил попутчик майор.

— Тебе туда. — Он махнул рукой на палатки, которые виднелись сбоку от взлётной полосы. — Там пересылка, кадровики распределяют по воинским частям.

Бурцев взял чемодан и неторопливым шагом пошёл к пересылке. Дневальный, стоящий под грибком возле палаток, указал ему, где есть свободные кровати. Тут было ещё хуже. Если в Ташкенте на пересылке не было только постельного белья, то на пересылке в Кабуле не было даже матрацев и подушек. Палатка так нагрелась за день, что сидеть в ней было невозможно. Василий вышел на улицу к умывальнику, открыл кран, хотел попить и освежиться. Оттуда потекла почти горячая вода. Выплюнув нагретую солнцем воду, он направился к палатке, где размещались кадровики, дал предписание и удостоверение личности. Подполковник быстро заполнил карточку и сунул её в деревянный ящик.

— Будете служить командиром батальона в мотострелковом полку здесь, в Кабуле. Посидите в палатке, за вами приедут. Я сейчас позвоню в полк.

Через час в палатку зашёл загорелый худой майор. Волосы его были всклокочены, на висках просматривалась седина.

— Бурцев, — спросил он.

— Да, — сидя на кровати ответил тот. — Сменщику привет! Собирайся, я отвезу тебя в полк.

— Чего мне собираться, я готов.

Майор подхватил чемодан Бурцева и понёс к машине.

— Зачем ты его тащишь? — еле поспевая за ним, говорил Бурцев, — я сам понесу.

— Что ты, чемодан сменщика — это же самая дорогая ноша, я её столько ждал, — ответил майор.

Только впервые увиденное и резко контрастное, остаётся в памяти у человека на всю жизнь. Они неслись по улицам Кабула. Город выглядел очень контрастно. Тут уживалась роскошь с нищетой. Ближе к центру роскошные каменные особняки с высокими каменными заборами. Внутри дворов сады и арыки с зеркальной водой, создающей прохладу в садах. В центре Кабула многоэтажные дома и множество магазинов. Широкие улицы сплошь заполнены автомобилями. Это — и наши «Жигули», и японские «Тойоты», и немецкие «Мерседесы». В общем, все то, что когда-то двигалось по улицам Европы и Азии и успело устареть, оказалось на улицах Кабула. Город казался неким музеем устаревших марок всех мировых производителей автомобилей. Всё двигалось, не подчиняясь ни каким правилам дорожного движения, а, скорее всего, управлялось кем-то свыше. Водители сигналили друг другу, требуя уступить дорогу. На улице стоял сплошной гул от автомобильных сигналов. По тротуарам двигались прохожие. Женских лиц не было видно. Паранджа серого или черного цвета скрывала женскую фигуру с головы до пят. Мужчины — в восточных халатах или рубашках до колен, на головах шапочки, похожие на картуз без козырька или чалма, концы которой свисали до плеч. На улицах торговцы мелкой утварью и продуктами бойко предлагали свой товар. Подальше от центра жилища беднее — из глины, с такими же глиняными заборами. Узкие улочки без асфальта, вместо автомобилей — ослы в повозках или навьюченные кожаными кулями. В кулях возят камни. Воду в бурдюках возят тем, кто живёт выше в горах. Это самое бедное сословие. Оттуда на ослах везут камни в город для строительства жилья богатым горожанам. Прохожие в бедных районах, в основном, босые.

— Заедем на базар, надо купить зелени и овощей, — обращаясь к водителю, сказал майор. УАЗ завернул на рынок. Перед глазами Бурцева открылась картина типичного восточного базара: множество лавочек, торговцев разной мелочью, мастерские, в которых тут же изготавливалось и тут же продавалось. Здесь было разнообразие ремёсел. Можно было найти всё: от золотых украшений с драгоценными камнями, до поделок под такие же камни. От курток из добротной кожи, до кучи грязного тряпья — все это было выставлено на продажу. На огромных весах-качалках с большими чашками продавались в развес дрова. Ни на одних весах Бурцев не увидел гирь. Вместо них были камни. У мясных лавок висели бараньи туши, облепленные мухами. Рядом несколько овечек ожидали своей участи. На рынке стояло зловонье от грязного тряпья и убоя скотины. Вдоль базара протекал арык. В нем торговцы зеленью освежали свой товар, другие мыли посуду, стирали тряпьё, и набирали воду в чайник — всё это делалось в десяти метрах друг от друга. Увиденное, шокировало Василия. Ему показалось, что машина времени перебросила его на базар восточного города ещё той эры, до рождения Христа. Теперь он понял, почему нужны прививки.

— Неужели их зараза не берёт? — спросил он.

— Их нет, а вот наших, косит. Гепатитом каждый второй болеет.

— А ты болел?

— Меня пронесло. Запомни! Руки, лицо надо мыть, как можно чаще. Сырую воду не пить. Зелень, овощи, фрукты, мыть в марганцовке. Я тебе дам марганцовку. У меня много осталось. Из Союза привёз. Жена зав. аптекой работает, вот немного и позаимствовал на благо Вооружённых Сил.

— А почему так много болеет, прививки же всем делают?

— Эти прививки не помогают, и с водой здесь плохо. Воду водовозками возим. Бань нет, мыться негде. Военторг овощами и фруктами не торгует, а их очень хочется. Боец едет, а вдоль дороги лавочки стоят, слюнки текут. Купил, с налету съел и готов — лови гепатит через месяц. Один появился, за ним жди всю роту. Они же за руку здороваются, из фляжек воду друг у друга пьют, покурить просят. Контакт полный.

— Так это же потом калеки на всю жизнь! Легче, наверное, ранение в руку или в ногу получить, чем поразить свою печень.

— Оно-то так, только кому до этого есть дело, его же не видно. А ранение, вроде бы, как видно, по ним и учёт идёт. Наверх подают данные о количестве убитых и раненных, а количество больных гепатитом никого не интересует.

Машина ехала по окраинам Кабула. Тут хижины и лавочки граничили с нищетой. Водитель то и дело сбавлял ход, проезжая по обычным грунтовым ухабам. Белое облако пыли поднималось вверх, садясь на плечи и лица прохожих. Наконец они выехали из города. К расположению воинских частей дорога была выровнена грейдером, и ехать стало легче. На обочине, метрах в восьмидесяти от дороги, со стороны города виднелась спираль из колючей проволоки.

— Там мины, — указал рукой на спираль майор. — Наши заминировали.

— А зачем?

— Чтобы на машины «духи» не нападали. Правда, днём спокойно, а как стемнеет, так и начинают автоматами стучать. Днём милые граждане, пойди разберись, кто.

Внутри спирали Бурцев увидел штук пять овец. Они, видно, лежали давно. Тела их были вздутыми, и над ними кружился рой мух. Их было так много, что издалека они выглядели как какой-то движущийся шар.

— А овцы как туда попали? — спросил Бурцев.

— Пастухи овец пасут, а овца, она ж не соображает, забежит на мины и готова. Туда не только овцы, и пастухи попадают. Побежит овцу выгонять и сам там останется.

Василий поглядел вокруг. Сколько видел глаз, кругом была выжженная солнцем серо-желтая земля.

— А где ж они их тут пасут? Ни одного клочка зелёной травы не видать.

— А Бог их знает, овца находит что-то.

Дорога проходила мимо свалки. Её организовали воинские части, разместившиеся невдалеке. Бурцев увидел армейский грузовик. Несколько афганцев сгребали с него мусор. Они копошились, перебирали его, загружали мешки пустыми консервными банками и другим, по их мнению, ценным добром. Другие, загрузив мешки в тачки, двигались в город. Наконец проехали дурно пахнущую свалку. Метров через пятьсот уперлись в КПП. Из будки выскочил солдат с перекинутым через плечо автоматом. Он подбежал к шлагбауму и поднял его. Проехав ещё метров двести, машина остановилась. Бурцев взял чемодан и стал его вытаскивать.

— Да оставь ты его, солдат занесет в мою палатку, — сказал майор, — пойдём, представлю командиру полка.

Палатки размещались длинными рядами. Рядом стояло несколько отдельных палаток, они расположились квадратом под маскировочными сетями, затянутыми на высоких шестах. Квадрат перед палатками тоже был под тенью сетей. Из рядом стоящей водовозки солдат поливал этот квадрат водой. Мелкие струйки воды, вырвавшись из шланга, капельками падали на песок, прибивая пыль, и вскоре квадрат весь был сырым. Испаряющая от него влага и тень от маскировочных сетей создавали ощущение летнего сада.

— Вот наш командир полка, — обернувшись к Бурцеву, сказал майор.

Возле палатки стоял уже не молодой подполковник, невысокого роста и плотного телосложения. В руках он держал головной убор, вытирая платком лысину. Бурцев подошёл к нему, приложил руку к головному убору, представился. Тот подал руку, поздоровался: — «Лужин Николай Николаевич, командир полка, — и пошутил, — ограниченного». Заулыбался.

— Позвольте узнать, почему «ограниченного»? — Тоже улыбнулся ему в ответ Бурцев.

— А так нас правительство окрестило. Ограниченный контингент войск в Афганистане. Может они и правы, хрен их знает. Разве нормальный тут выживет. Только ограниченный, наверняка, и сможет. Как имя отчество ваше?

— Василий Петрович.

— Ну что ж, Василий Петрович, заходи в палатку. Тут мой кабинет, моя спальня и едальня. Присаживайся, — он указал рукой на ряд стульев. Столы в палатке размещались друг к другу буквой «Т». За стулом командира стояла солдатская кровать. Бурцев медленным взглядом обвёл палатку.

— Чего так смотришь, Василий Петрович, быт непривычный? Ничего, пообвыкнешь.

Лужин вёл разговор медленно, словно вытягивая каждое слово. По всему было видно, что этот человек не любил спешки, и делал всё основательно. Вначале расспросил, как дела в Союзе, хотя прекрасно знал, какие там дела. Потом об учёбе, о службе, о личных интересах и только вскользь спросил:

— Почему холост?

— Развёлся, а жениться не успел.

Больше Лужин о личной жизни не спрашивал. Затем стал знакомить Бурцева с особенностями жизни в Афганистане.

— Батальон полностью находится здесь, вторая линия палаток. С одной стороны хорошо — все на глазах, все при тебе. Другие батальоны по блокпостам разбросаны. Охраняют дорогу на Союз в зоне ответственности полка. Зато с другой стороны плохо. Больше всех бегает по горам, душманов гоняет. Так что в рейдах набегаешься, навоюешься, вдоволь. Потом добавил:

— Ничего, что я на ты?

— Я думаю так проще, тут война. Знаете, я уже привык. Когда командир обращается на ты, значит, не будет ругать.

— Вот и хорошо, устраивайся, принимай батальон и отпускай вояку домой, он израненный весь. Наползался по горам на десять лет вперёд.

Приём батальона Бурцев начал с построения личного состава, ознакомился с каждым офицером и прапорщиком. Каждого спросил: откуда прибыл, сколько в должности и в Афганистане, состав семьи и где находится семья в данный момент. Всё аккуратно записывал в толстую тетрадь. В ходе осмотра он обнаружил, что все были немытыми, на многих было грязное бельё, и почти у всех были вши. Все солдаты жаловались на отсутствие чистого белья и бани. Собрав отдельно командиров рот и своих заместителей, он спросил:

— Почему так плохо, почему солдаты все вшивые?

Ответил капитан Карпенко, самый бывалый из ротных:

— Во-первых, солдаты в рейдах по кишлакам лазят, душманов ищут, заодно и их тряпьё трясут. Знаете, за всеми не уследишь. Некоторые, так и норовят чего-нибудь себе в мешок засунуть. А там же все кишит вшами. А во-вторых, бани не было уже три месяца, товарищ майор. Раньше хоть раз в месяц приезжал с дивизии помывочный пункт. Разворачивали душевые, вошегубка приезжала, а сейчас ничего нет. Говорили зампотылу, а он только руками разводит. Хотели полковую баню построить, да что-то заглохло.

После смотра Бурцев пошёл к командиру полка.

— Ну, как на новом месте? Как идет приём батальона? — спросил Лужин.

— Плохи дела, товарищ подполковник, батальон весь во вшах, жалуются люди, бани уже три месяца не было.

— Да знаю я, у меня весь полк завшивел. Звонил в дивизию, что-то у них там сломалось, не могут прислать вошегубку с баней.

— Давайте свою построим. Хоть самую примитивную. На горе поставим емкость, а внизу соски. Хотя бы летний душ, и то уже хорошо.

— Гузов появился, — засмеялся Лужин.

— А кто такой Гузов?

— Гузов — хороший человек, бывший зам по тылу. Тоже баню мечтал построить. Где-то в автопарке и цистерна лежит. Девятикубовку от летунов привёз, с топливозаправщиков, что ли. Нишу в горе вырыл, говорил, три стены уже есть, а бочку планировал, как ты, на горе поставить. Трубу вовнутрь вварил, чтобы соляркой воду греть. Да ты у начвеща спроси, он все покажет.

— А чего же баню не построили?

— Гузов заболел, уехал в Союз — туберкулёз нашли. У меня дел не в проворот, некогда баней заниматься. А вместо Гузова приехал пьяница, пять месяцев как в полку. Ему не до бани — не просыхает. Сюда и таких ссылают.

— Вы дайте команду зам по тылу, чтобы отдал все причиндалы, а я своими людьми построю.

— Да он далёк от этого! Он даже не знает, где она лежит. К тому же он в Союз уехал за углём и дровами. Кашу не на чем варить. Я прикажу начальнику вещевой службы. Вот вы вместе и кумекайте.

Приняв батальон, Бурцев приступил к строительству бани. Идею строительства бани в батальоне все офицеры приняли на «ура». Все трудились, не покладая рук. Цистерну смонтировали на горе, от неё протащили трубу и вварили соски для душа. В трубу, которую вварил ещё Гузов, вмонтировали форсунку. Попробовали, вода грелась хорошо. Кто-то из технарей притащил ещё одну цистерну, её оборудовали под холодную воду. Начальник продовольственной службы предложил полевые кухни.

— Котлы у них пулями пробиты, щи варить в них нельзя, а вот камни самый раз.

Стройматериалов не хватало. Василий не знал, как укрепить вырытые в горе стены, и из чего сделать полки. Но к вечеру помог случай. Солдаты копошились, разгружая уголь и дрова, привезённые из Термеза. Бурцев подошёл к куче дров посмотреть, можно ли что-нибудь использовать для бани. Увидев, что ничего путного нет, он разочарованный ушел. На горке, недалеко от машин стоял командир полка и разговаривал с каким-то офицером. Лужин взмахом руки позвал Бурцева к себе.

— Познакомьтесь, это заместитель командира по тылу, — сказал Лужин. — А это наш новый комбат.

Офицеры пожали друг другу руки.

— Как стройка? Скоро пригласишь мыться? — Миронов, ты пока в Союзе был, он уже почти баню построил. Твою работу выполняет.

— Застопорилась стройка, нужны доски, цемент, — сказал Бурцев.

— Ты знаешь, я тебе кажется, помогу.

— Видишь, машина с угольком стоит и не разгружается? А знаешь, чего она не разгружается? Ночи ждут. Там под углём Миронов, наверняка, водку спрятал: ящики заложил досками, а сверху уголёк. Машину разгрузишь, водку и доски заберешь себе. Поедете к военным строителям и всё за водку выменяете.

— Товарищ подполковник, никакой там водки нет. Это просто людей не было разгрузить, — заныл Миронов.

— Ты чего меня, Миронов, за мальчишку держишь? В полку больше тысячи едоков, а у тебя некем машину разгрузить. Кинь клич прапорам, что у тебя там водка, они тебе эту машину на руках унесут. Если хоть ящик оттуда возьмешь или будешь комбату мешать, создам комиссию, составлю акт о конфискации и материалы в прокуратуру. Сядешь, Миронов, за контрабанду спиртного. Так и быть, возьму на полк это «ЧП». Может, наконец, полк избавится от пьяницы. Куда мне вас прикажете деть: солдаты завшивели, кормишь похлёбкой да хлебом, на блокпостах солдаты болтушку из муки едят, кожа да кости. Вчера из первого батальона одного солдата отвезли в госпиталь. Дистрофия! Ты слышал, майор, о таком диагнозе? А ты Миронов, водку с начпродом жрёшь. Мало, что старослужащие им кушать не дают, так и давать-то нечего: полмешка муки на блокпост и всё. Вы с завскладом тайком афганцам продаете. Я до вас доберусь, Миронов, и вы небо в клеточку увидите. Втроём сядете, за групповую больше дают.

Миронов стоял навытяжку, и нижняя губа его задёргалась, под правым глазом появился тик.

— Что, задёргался. Я ждал твоего приезда. Где хотите, берите на дивизионных или на армейских складах, выкладывайте свои деньги, как продавали, так и возвращайте. Через неделю все блокпосты объеду лично, и столовую возьму на личный контроль. Неделю вашей троице даю. Не исполните, через неделю будем разговаривать в прокуратуре. Сколько ящиков привез?

— Десять.

— Деньги откуда взял на такое количество водки? Это же двести бутылок. С ума сойти можно. Куда она только лезет или обогащаетесь?

— Стеклотару завёз, банки из-под борщей, огурцов, помидоров, — ответил Миронов.

— Погоди, погоди, ну и проныра ты. Месяц назад, кто мне акт подсунул о списании на бой стеклотары? Выходит, стеклотара целая. Коль имущество полка, следовательно, водка полковая. Бурцев, возьмешь командира роты, желательно Карпенко. Он самый старый тут служака, всё знает. Поедете к военным строителям и все, что для строительства бани необходимо выменяете. Для начала я даю три ящика, думаю, хватит. Остальную водку, вон в тот кунг, там начальник штаба секретные бумаги держит — под охрану часового. Передай начальнику штаба, отпускать лично с моего разрешения, и только на нужды полка. Здесь, в Афганистане — это самая твёрдая валюта.

За три ящика водки военные строители выдали Бурцеву все необходимые материалы. Даже помогли и специалистами. Баня получилась на славу. В ней была парилка и просторный помывочный зал, а для командования полка небольшой бассейн и комната отдыха. Вскоре из дивизии пришла вошегубка. «Прожарили» одежду, матрасы, подушки. Борьба со вшами закончилась.

Теперь Бурцева в полку все зауважали. Не прошло и месяца, как он влился в новый коллектив. Боевых действий не было и ему казалось, что так и пройдут два года. Но вот однажды командир полка вызвал на совещание комбатов.

— Пришёл приказ, — начал он, — идём в рейд, что-то долго мы засиделись в палатках. Местность гористая. Много пещер, там засели душманы. По данным разведки где-то в пещерах у них база. Эту базу мы и должны ликвидировать. Плохо то, что технику применить почти невозможно, сплошные горы и ущелья.

Затем командир поставил задачу каждому комбату. После совещания все стали расходиться.

— Бурцев, останьтесь, — произнес командир полка. Все вышли, Бурцев продолжал стоять.

— Садись, — начал командир. — Ты в Афганистане без году неделя, пороху не нюхал, поэтому не хорохорься и без надобности никуда не лезь. Кланяйся, не стесняйся. Будешь лезть, куда не попадя — убьют. Не бойся прослыть трусом — это не трусость, а самосохранение. Тут Родины нет. «За мной, за Родину» — кричать не надо. Родина у нас с тобой, там, а тут, Бог знает что, какой-то интернациональный долг?! Только вот почему я им оказался должен и сколько — так и не усёк.

Подготовка к рейду шла полным ходом. Начальники штабов батальонов с начальником штаба полка сверяли свои карты. Переделывались, уточнялись и изменялись ранее поставленные задачи. Снаряжались магазины, пулеметные ленты, загружались боеприпасы, продовольствие, шла выверка прицелов.

Глава 10

Бурцев первый раз готовил людей к бою. Раньше он готовил их на учения: тогда было совсем другое ощущение, другая ответственность. А этот бой для кого-то из них, стоящих в строю, может оказаться последним. От того, как метко будет бить их оружие, хватит ли им боеприпасов, как они будут подготовлены — зависит их жизнь.

— Почему так жестоко устроена жизнь, думал он. Вот стоит молодой парень, разговаривает с друзьями, улыбается, курит, дома ждёт его мама и девушка, а завтра его уже нет. Кому это нужно? Из-за амбиций политиков, сидящих в Кремле, которым и Афганистан по большому счету не нужен — (они и на карте его не сразу найдут) — гибнут молодые жизни. Они рождены для создания блага своей страны, семьи, для создания нормальных условий жизни старикам, детям, женщинам. Эти парни гибнут, не защищая свою землю, а ради какого-то нищего горного государства, общество которого, даже не общество, а его верхушка, не смогло найти между собой согласие, устроив между собой бойню. А эти кремлёвские мечтатели, которые захватили одну шестую часть суши планеты, не в состоянии у себя навести порядок, посылают этих мальчишек на смерть. У себя обрекли народ на нищету, зато тратят огромные ресурсы на ненужную войну. Зачем это всё?

Колонна бронетехники вытянулась вдоль дороги. Она остановилась, хотя хвост её ещё стоял на территории полка. Бурцев вывел свой батальон и сейчас шел по дороге, проверяя, вся ли техника вышла. Убедившись, что все на месте, он пошёл назад в голову колонны. Вдруг впереди услышал взрыв, затем увидел столб чёрного дыма. Там на обочине, возле спирали из колючей проволоки ещё висело чёрное облако. Когда рассеялся дым, он увидел рядом с воронкой тело солдата. Одна нога его валялась в стороне. Вокруг тела была кровавая лужа, вперемешку с грязью. К нему побежали солдаты.

— Назад! — он услышал команду командира первого батальона. — Там мины!

Минное поле, созданное войсками для защиты от нападения душманов, стало гибелью своего же солдата.

— Сапёров в голову колонны! — пронеслось по цепи.

Пока прибыли сапёры, пока разминировали, прошло много времени. Наконец достали солдата. Подъехала санитарная машина. Доктор пощупал пульс.

— Умер, — вынес свой приговор доктор. — Много крови потерял.

Труп загрузили в санитарную машину и увезли. Подъехал командир полка. Командир первого батальона доложил ему о случившемся «ЧП».

— Почему он туда полез? — спросил Лужин.

— Какать захотел.

— Ты как в детском садике — писать, какать. Почему не предупредил людей, что там минное поле?

— Молодой, два недели как прибыл.

— Эх, Бычков, ему-то как раз и надо больше всего втолковывать.

Лужин построил всех офицеров в голове колоны.

— Не на прогулку, ребята, едем, — начал он. — Надо быть внимательней к своим людям. Управлять каждым их движением. Предупредить, что на обочинах могут быть мины, засады. Без разрешения ни одного движения. Плохо ребята начали, очень плохо, плохая примета.

Офицеры разошлись по подразделениям. Вдоль по колонне раздавались выкрики о построении личного состава. Из люков и кабин начали выскакивать люди. Вдоль техники строились взвода, роты, батальоны. После длительных напутствий, колонна двинулась.

За Кабулом дорога напоминала о том, что тут идёт война. Вдоль дороги то и дело встречались сожженные грузовики и бензовозы, подбитые, обгоревшие БТРы.

— Аминовка, — сказал Бурцеву сержант.

— Что за Аминовка?

— Деревня такая, их бывший правитель Амин тут родился, которого Боря сменил.

Какой Боря?

— Бабрак Кармаль. Ребята из его охраны, говорили, кишмишовку пьет, как последний пьянчуга. Это такая самогонка из винограда. Вонючая, хуже нашей бурячихи, врагу не пожелаешь.

— А ты пробовал?

— Да. Надо же всё попробовать.

— А чего ж он её пьёт, — пошутил Бурцев, — что не могут казёнки прислать?

— Подкидывают, наверное, не хватает, а может, спился, поэтому и не дают. А мы должны, товарищ майор, с душманами драться, чтобы они эту пьяную рожу с трона не скинули. Чудно, я маленький человек и то понимаю, что это глупость, а что же они там, в Кремле, товарищ майор, слепые что ли?

Бурцев молчал, глядя на руины Аминовки. Домов, как таковых, не было совсем, одни развалины. Здесь когда-то жили люди, они были по-своему счастливы, рожали и растили своих детей. Просили у Аллаха плодородия, снисхождения, удачи. Нашёлся какой-то мудрый дядя, где-то там за тысячи километров от них, и решил их осчастливить. Загнать железной рукой в коммунистическое стойло. Разрушил их жилища, убил отцов и сыновей. Кто остался живой, взялся за оружие, будет мстить и на могилах своей родни вешать флажки отмщения.

Колонна шла без остановки. Под монотонный рокот мотора Бурцеву дремалось. Сержант что-то опять сказал, но он сквозь дремоту не расслышал. Осторожно потрогав Бурцева по плечу, сержант наклонился к уху и почти шепотом, чтобы не слышал экипаж, пробормотал:

— А спать нельзя, товарищ майор, мы не в Союзе на учениях. Сейчас «зелёнка» пойдёт, могут срубить.

Ты гляди, какой прыткий, командиру замечание делает, подумал Бурцев. Приеду, сменю на другого. И вдруг из зелёнки ударил гранатомёт. Колонна встала. Головная машина первого батальона была подбита.

— Не стой, не стой, — закричал водителю сержант. — Верти задом, убирай бок из-под обстрела. Ставь носом к «зелёнке».

Водитель быстро сделал манёвр. Заработал пулемёт, ударила пушка. В БМП запахло гарью. Из всех идущих в колонне машин ударил шквал огня. Где-то впереди появились вертушки и начали обрабатывать кусты на обочине. От пуль и осколков кусты шевелились, словно живые. Через полчаса всё стихло. Пехота прочесала «зелёнку», но там кроме стреляных гильз и крови никого не нашли. Бурцев посмотрел на сержанта. Тот обнажил белобрысый чуб, вытер рукавом капли пота с лица и широко улыбнулся.

— С крещением вас, товарищ майор.

Бурцев улыбнулся ему и подумал: «Хороший сержант, зря я раньше о нём так». Затем пошёл в голову колоны. Там стоял подбитый БТР. Из него вытащили двух убитых и раненых. Подъехал командир полка.

— Бычков, опять у тебя «ЧП»?

— «Духи» засаду устроили, товарищ подполковник.

— Начал плохо, вот и пошло всё кувырком. В приметы надо верить. Какие потери?

— Два убитых, три раненых.

— В том числе и ты?

— Я себя не считаю.

— Чего руку перебинтовал?

— Слегка кисть осколком посекло.

— Посекло, посекло, к врачу иди, пусть обработает, видишь, какая жара стоит — загноится. Убитых и раненых на блокпост отправляй, километров в трёх отсюда. Вертушки заберут в госпиталь.

Спустя час колонна двинулась дальше. К вечеру прибыли на место. Окружение предполагаемого района начали с раннего утра. Бурцев слышал по радиостанции, как комбаты докладывали командиру полка о готовности. Он тоже доложил и сейчас, глядя в бинокль, ждал сигнала о начале операции. Впереди его был овраг, за ним гора, склон, которой был не очень крутой. Там, на самом верху горы, где начиналась отвесная скала, виднелись чёрными пятнами два входа в пещеру. Рядом с Бурцевым стоял командир первой роты капитан Карпенко.

— Ты пойдёшь по этому склону, — сказал Бурцев.

— Плохая местность, товарищ майор, придётся спешиться. Овраг глубокий, машины не пройдут.

— Вижу, Карпенко. Давай команду своей роте спешиться. С оврага по сигналу начнёшь подъём.

Все роты рассредоточились в ожидании сигнала. Наконец взметнулись в небо три ракеты, и по радиостанции пошёл сигнал о начале операции. Карпенко повёл роту за собой. Вот уже замелькали их спины, вылезая из оврага, развернулись в цепь и начали плавный подъём наверх. Бурцев видел в бинокль, как цепь дошла до середины склона. Вдруг из обоих входов в пещеру ударили пулемёты. Рота залегла и потихоньку отползала назад в овраг. Через полчаса появился Карпенко.

— Командир, эти дзоты стрелки не возьмут. С БМП пушкой не достать — этот выступ мешает, закрывает сектор обстрела. Нужна артиллерия, — продолжал Карпенко. — Вот с той высоты, что сзади нас, пушечкой можно их пощекотать. Пару прямых попаданий и они успокоятся.

Бурцев связался с командиром полка.

— Что у вас? — спросил Лужин.

— Рота Карпенко напоролась на плотный пулемётный огонь. Залегла в овраге. «Духи» две пещеры оборудовали под дзоты.

— Что ты решил?

— Техникой не подберусь. Нужна артиллерия. Из соседней высоты их можно достать.

— Не торопись, минут через сорок буду с артиллеристами. Карпенко ротный горячий, попридержи его, а то дров наломает.

Наступила тишина. Рота спряталась в овраге. Отвесные стены его надёжно укрывали от пуль. Остальные роты по команде Бурцева прекратили движение. В это время к «НП» батальона подъехали два БТРа, увешанные антеннами. Из люков вылезли два человека, и направились к «НП».

— О, генерал Мереновский к нам пожаловали, — сказал начальник штаба батальона.

— А кто такой Мереновский? — спросил Бурцев.

— Москвичи! Оперативная группа, координирует действия наших и советников афганских войск, — ответил рядом стоящий Карпенко.

Бурцев доложил генералу о своих действиях.

— Доложите, майор, почему батальон прекратил движение? — гневно сказал генерал.

Бурцев начал с общей обстановки. Затем доложил, что первая рота попала под плотный огонь и сейчас залегла в ожидании артиллерии.

— Какую артиллерию? — вытаращил глаза генерал.

— Полковую артиллерию, — вмешался Карпенко. — Без артиллерии рота не сможет взять эти дзоты.

— А вы кто такой?

— Я командир роты, капитан Карпенко.

— Так это твоя рота в овраге отсиживается, а ты сам на «НП» комбата ошиваешься?

— Я прибыл доложить обстановку и жду дальнейшего приказа.

— Что, капитан, — с багровым лицом накинулся на него генерал, — двух душманов испугался, в штаны наложил?!

— Там не два душмана, а пулемёты, — возразил Карпенко.

— Он, видите ли, приказа ждет. Так я приказываю тебе, поднять роту в атаку и брать эти пещеры, и вытряхни говно из своих штанов, трус паршивый.

— Я трус? Это я трус? Да я по горам два года ползаю.

Он побежал по склону к оврагу. Были слышны его команды:

— Гранатомётчиков ко мне. Противотанковыми долбанем их, ребята, да так, чтобы камешки их в щебень, мать их так. — Он выскочил из оврага на противоположный склон и закричал:

— Рота, за мной, в атаку!

Рота выскочила из оврага и цепью пошла вверх, по склону. Из пещер застрочили пулемёты. Карпенко не оглядывался, но Бурцев видел, как падали его солдаты. До «НП» доносился звонкий голос ротного:

— Ванькин, правый пулемёт, Линько левый, мандоните их, ребята.

Взрывы от гранат были почти одновременными. Гранатомётчики сделали свое дело. Вверх взметнулись сноп огня, камней и фрагменты человеческих тел. Пулемёты затихли.

— Рота, за мной, — закричал Карпенко.

За ним бежало несколько человек, а остальные лежали. Подбежав к пещере, он дал на всякий случай очередь из автомата. Пройдя вовнутрь, увидел, что она пустая. Он оглянулся. У входа стояла горстка людей. Вся его рота лежала на склоне. Карпенко развернулся и побежал по склону вниз. Быстро преодолев овраг, поднимался к «НП». Вот уже Бурцев видел его красное лицо и слышал тяжёлое дыхание. Подойдя к «НП» он замедлил ход и шагнул к генералу. Тот стоял с самодовольным выражением лица. Не дойдя трёх шагов до генерала, Карпенко выкрикнул:

— Ну, ты «кровавый мерин», посмотри, что ты с моей роты сделал! Я выполнил твой приказ и положил роту! Тебе эти дырки нужны были! — почти с надрывом кричал он. — Пойди, полюбуйся, там никого нет! С тебя никто не снимет эти погоны, так я их с тебя сорву и по морде ими!

Карпенко потянулся к Мереновскому, тот шарахнулся в сторону. В это время прибыл командир полка и артиллеристы. Офицеры подхватили Карпенко под руки и оттащили от генерала. Мереновский с перекошенным лицом быстро зашагал к БТРу и уехал.

— Что случилось? — спросил Лужин.

— Мереновский приказал роту кинуть на пулемёты, — доложил Бурцев.

— Николай Николаевич, — захрипел Карпенко, — там мои ребята лежат. Они уже не поднимутся. Там лейтенант Роговцев, Санечек, мой дружок со взводом лежит. Это я их убил! — потом как-то сразу сник присел на корточки и зарыдал.

Лужин взял его голову и прижал к себе. Он по-отцовски гладил по трясущейся пыльной голове.

— Эх, Олежка, Олежка, и что же мы творим?! Сами не ведаем что. По нам с тобой давно уже психушка плачет. Чудак! Где ты увидел генеральские погоны. На нём же афганская форма без погон. Это ты под пули лезешь, а он себя бережет, маскируется. Потом Лужин увидел на своей руке кровь.

— Да ты, Олег, никак ранен? Доктора ко мне!

Подбежал доктор.

— Капитан, перевяжи раненого, да спирту дай. Видишь какое состояние.

— Я ему укольчик успокоительный.

— Какой укольчик, перед тобой боевой офицер, а не наркоман. Вечно у тебя спирту нет.

— Не дают же ничего.

— Сталин, тиран был и то своим бойцам фронтовые сто грамм давал, а эти сидят в Кремле, морды отъели, даже спирту им жалко. — Лужин крикнул своему радисту: «Володя, фляжку».

— Пей, Олег, не «кишмишовка» — водка, что ни на есть чистейшая.

Карпенко с жадностью большими глотками отпивал водку из фляжки. Насытившись, он подал фляжку командиру полка. Тот взболтнул ее и разрядив обстановку пошутил: «Да, ты горазд пить, почти фляжку вылакал».

Подъехали еще два БТРа. Из них вышли комдив и заместитель командующего сороковой армией.

— Лужин, что у вас произошло? — спросил комдив.

— Товарищ полковник, — отчеканил Лужин, — капитан Карпенко роту под пулеметы кинул по приказу Мереновского.

Генерал и полковник переглянулись.

— Сколько это может продолжаться? — обратился комдив к заместителю командующего.

— Доложите Вы командующему армией. Он же с маршалом каждый день общается. Пусть маршал уберет его отсюда. Этому… — комдив хотел что-то сказать и осёкся. — Пусть уезжает в Москву — ему место в «арбатском округе».

— Мы уже докладывали маршалу, — ответил генерал, — но пока бесполезно. Ты думаешь, только у тебя? В других дивизиях он тоже натворил. Ему солдаты кличку дали «Кровавый мерин».

— Лужин, спасайте раненых, кто-то же остался живой, я сейчас пришлю вертушки, — приказал генерал. Всех кто участвовал в бою представить к награде. Может хоть этого наверху вдоволь!

Эвакуация раненых и убитых закончилась. От увиденных трупов и крови у Бурцева закружилась голова. Его стало подташнивать. Он первый раз ощутил, что такое боевые потери. Убитыми было двенадцать человек и много раненых. Он смотрел, как их загружают в вертолеты, и все пытался проглотить подступающую тошноту, а она никак не проходила. Лицо Василия стало бледным. Ему так сильно захотелось выпить водки.

— Попросить у Лужина, — думал он. — Нет, неудобно, еще подумает алкаш.

Лужин увидел бледное лицо Бурцева, подошел к нему сам.

— Что, Василий Петрович, первый раз трудно?

— Да, Николай Николаевич, что-то тяжеловато.

— Наверное, подташнивает? Со мной это тоже случалось поначалу. Глотни, — он подал Бурцеву фляжку. Три больших глотка обожгли гортань. Через минуту кровь ударила в лицо, и ему стало легче.

Возвращался полк без приключений. Колонна шла почти без остановок. Бурцев всю дорогу сидел в раздумье. На душе было противно. Задействовали столько войск — почти дивизию, авиацию, спецчасти. Потеряли, столько солдат, а операция провалилась. Душманы ушли, их, видимо, кто-то предупредил.

— Товарищ майор, — обратился сержант к Бурцеву. — Когда Мереновский с вами был, я разговаривал с начальником радиостанции. Сержант знаете, что мне сказал? С этим генералом водители БТРов не хотят ездить.

— Почему?

— Говорит, у водителя вся спина синяя. Сам стоит в люке, а водителя ногой по спине лупит. Таким образом, он командует — остановиться или вперед ехать. Как таких в армии держат и ещё генералов дают?

— Сам думаю, сержант, как оно так получается. Дослужился же до генерала: и лейтенантом был, и взводом командовал, а людей выходит всю жизнь ненавидит. Смотрит на солдата как на пушечное мясо, на его голову становится, как на ступеньку, чтобы подняться по карьерной лестнице вверх.

Глава 11

Утром в палатку к Бурцеву зашёл Карпенко. За одну ночь он постарел на несколько: лет, лицо его осунулось, на лбу просматривалась глубокая морщина, под глазами виднелись синие круги. Бурцев приподнялся ему на встречу, подал руку.

— Как самочувствие, как твоя рана?

— Да, рана пустяки, так слегка руку задело. Рана в душе. Вернее, не рана, а огромная дырища.

Олег замолчал. С минуту сидели молча.

— Командир, я рапорт принёс.

— Какой рапорт, Олег?

— Не могу я после этого ротой командовать, пусть взвод дают.

— Да, погоди ты. Рапорт, он принес. Тут вот наградные оформляем. Приказано всех наградить, и тебя в том числе. А потом, куда тебя ставить. Все взводы заняты.

— А взвод Сани Роговцева?

— Ты чего, Роговцева хоронишь? Живой он в госпитале лежит. Ранение нетяжёлое. Только что доктор из госпиталя приехал — понес уточнённый список командиру полка. Сказал, что Саша через пару недель будет в строю.

— Товарищ майор, отпустите хоть на часок. Саньку увижу и назад.

— Да брось ты, на часок он поедет. Езжай на целый день. И не только Роговцева, всех ребят навестить надо. Замполит деньги собрал. Офицеры полка скинулись. Он едет сейчас покупать фрукты, конфеты, «Фанту», вместе с ним и поедешь.

Много ли человеку надо?! Одно слово и человек смешан с грязью. Его обзывают трусом. Одно слово и человек, не страшась самой смерти, идет на пулемёты и побеждает, затем впадает в депрессию, и с помощью слова выходит из неё, и сейчас мчится к тем, кого он этим словом повёл за собой. Выходит в библии написано правильно: «Вначале было слово, и это слово Бог».

Глава 12

Ася успешно сдала государственные экзамены. В институт приехали представители из областей отбирать себе медицинские кадры. Она все время глядела на высокого, уже немолодого мужчину, стесняясь к нему подойти. Он был как раз из тех мест, где служил Вася. Она переборола себя, решилась и подошла.

— Возьмите меня к себе, — сразу начала она.

— Что ж так? Все просятся в Москву, Ленинград, а вы к нам.

— Мой друг там служит.

— Отслужит и уедет домой, а вы за ним помчитесь.

— Он офицер, назначение туда получил.

— Это меняет положение дел.

На кафедре хирургии о ней отозвались, как о способном, подающем надежды будущем хирурге. Дело было решено. Ася получила диплом и распределение в Куйбышев. Вначале она не поверила своим ушам, прижав к груди заветный клочок бумажки и диплом.

— А вдруг, — думала она, — он отвергнет, как Онегин Татьяну и все надежды, рухнут в одночасье? И больше не будет того светлого завтра, которое она рисовала себе, оставаясь наедине.

Игра судьбы посылала ей возможность встретиться с ним. Идя по перрону вокзала, она мечтала быстрее устроиться на работу и разыскать его. Мечтала, как они будут просить друг у друга прощения. Потом забудется всё, и они будут вместе.

Главный врач больницы Клавдия Ивановна встретила Асю доброжелательно. Она подробно расспросила её об учёбе, затем позвонила и пригласила к себе начальника хирургического отделения. В кабинет вошёл мужчина лет пятидесяти, среднего роста. Ася увидела голубые, веселые глаза, ухоженные, небольшие руки. Из-под колпака выбивались кудрявые волосы.

— Вот Вам, Модест Петрович, врач в ваше отделение. Окончила ленинградский институт.

— Ну, скажем, Клавдия Ивановна, не врач, а ещё только ученик.

— Вы мне все уши прожужжали, где я вам профессора возьму, — сказала Клавдия Ивановна.

— Да не профессора я прошу! Врача, дежурить некому — хоть и за это спасибо.

Он стал спрашивать Асю по хирургии с таким пристрастием, что ей показалось, будь-то она снова на госэкзаменах.

— Хорошо, — улыбаясь, сказал Модест Петрович, — знания неплохие. Будем, девочка, практику подгонять.

— Вы идите, Модест Петрович, а я решу вопрос с жильём. Её надо устроить где-то, жить.

Клавдия Ивановна куда-то звонила, просила комнатку в общежитии и почему-то кого-то упрашивала. Закончив звонить, она написала на клочке бумажки адрес и фамилию, к кому надо обратиться, и подала его Асе.

— Идите, устраивайтесь, а завтра на работу. Запомните, милая, вы попали к замечательному врачу. Душа и руки у Модеста Петровича золотые. Вам очень повезло. Если не будете лениться, он сделает из вас замечательного хирурга.

Общежитие, куда устроилась Ася, было небольшим, двухэтажным зданием. В комнате, где её поселили, сидела девушка: маленького роста, в очках, с красивыми чертами лица. Она отложила книгу, и взглянула на вошедшую Асю.

— Меня сюда комендант прислала, — стесняясь, сказала Ася.

— Заходи, — широко улыбнулась девушка.

Она поднялась Асе навстречу и так запросто, как будто они были уже давно знакомы, подала ей руку.

— Маша, — звонким голосом произнесла она. — Вот твоя кровать.

Она показала на заправленную зеленым одеялом кровать.

— Издалека приехала?

— Из Ленинграда, окончила медицинский институт, получила сюда распределение.

— А я библиотекарь, три года как работаю. Чай будешь пить?

— Чайку бы не помешало. Вот, ещё с дороги осталось, — Ася выложила на стол сверток, — тут колбаса, булочки, печенье и конфеты, в Ленинграде покупала.

— Ты устраивайся, я быстренько, — Маша вынула из тумбочки чайник и побежала на кухню. Через полчаса они уже сидели, и пили чай.

— Хорошо, что тебя ко мне поселили, — сказала Маша, — одной так скучно. Я тебе буду книги приносить, а ты меня будешь лечить. Надоело, опять на бюллетене сижу.

— А что ж так? — отпивая чай, спросила Ася.

— Ангины частые замучили. Чуть сквознячок, так и простудилась.

— Закаляться, Маша, надо. А ты откуда приехала?

— Я местная, родители в районе живут.

— Слушай, Маша, мне надо одного человека найти. Ты мне не подскажешь, как туда добраться?

Ася достала из сумочки адрес и положила его перед Машей.

— Автобус туда ходит, — сказала Маша. — Я тебя провожу до автовокзала и посажу на автобус. Ты, когда хочешь поехать?

— Наверное, сейчас. Завтра на работу.

— Если сейчас, тогда поехали, — Маша подошла к шкафу, сняла халат и стала переодеваться.

— А как же твоя ангина?

— Мне сегодня больничный лист закрыли. Тоже завтра на работу.

До поселка Ася ехала в автобусе больше часа. Водитель остановил на перекрёстке и указал дорогу до военного городка. Ей пришлось ещё два километра идти пешком. Подойдя к КПП, она зашла к дежурному.

— Вам кого, девушка? — спросил прапорщик.

— Мне необходимо видеть майора Бурцева.

— Майора Бурцева? Его нет, он уехал к новому месту службы, — ответил прапорщик, с любопытством разглядывая Асю. В это время к КПП подъехал УАЗ. Колеса с визгом затормозили у самых ворот, поднимая клубы пыли.

Дежурный пулей выскочил к воротам. Ася вышла за ним.

Дверь УАЗа открылась, из неё высунул голову командир полка. Он спросил у прапорщика:

— Что за женщина у тебя на КПП?

Прапорщик смутился, и на его лице выскочил румянец.

— Молодой прапорщик, — подумала Ася, — ещё и форму не успел обносить. Она улыбнулась.

— Я приехала к майору Бурцеву, товарищ подполковник, — ответила она за прапорщика.

— Подойдите к машине.

Ася подошла.

— Будем знакомы, Никольцев Вадим Степанович.

— А я Ася Бурцева.

— Вы бывшая жена Василия Петровича?

— Да.

— Садитесь в машину, поедем в штаб.

Ася шла по длинному коридору штаба и думала: «как же они однообразны, эти штабы, как солдаты в единой униформе». Никольцев открыл ключом дверь кабинета. Усадив напротив себя Асю, и начал с ней беседу.

— Вам адрес дал Василий Петрович?

— Нет, мне дали в штабе округа.

— Простите за бестактность, Вы его ищите, зачем?

— Личное.

— Очень хотите найти?

— Да, хочу. Понимаете, я его видела прошлым летом. Мы встретились буквально мимолётом, и мне показалось, что он тоже хочет меня видеть.

— Вам не показалось. О том, что вы встретились на вокзале, я знаю.

Услышав слово вокзал, Ася, недоумевая, взглянула на Никольцева.

— Когда он уезжал, — продолжал Никольцев, — я пришёл к нему поздно вечером проститься. Посидели немного, выпили, и он мне сознался, что совершил большую ошибку. Он сожалеет, что развёлся с вами. Говорил, что пытался знакомиться с женщинами, но всё не то. Не может он вас забыть.

— У меня точно такая же проблема. Вы сказали, уехал, а куда?

— Далеко уехал, Ася, очень далеко. Боюсь, что вам к нему не добраться. На войну уехал, в Афганистан.

Слово «война» ударило Асю в голову, словно молния. Она еле удержалась на стуле, ухватившись обеими руками за него.

— У вас есть его адрес? — еле шевеля губами, спросила она.

— К сожалению, нет, он уехал всего месяц назад. Да и писать он вряд ли кому будет. Но если напишет, я вам обязательно его передам, Вы оставьте свои координаты.

Ася сидела вся разбитая, молчание затянулось надолго. Наконец Никольцев разорвал неловкую тишину.

— Вам в город, Ася? Наша машина едет туда, доктор больных в госпиталь везёт. Вас подвезут, — он стал звонить по телефону. Закончив разговор, Никольцев обратился к ней.

— Подойдите к медпункту, доктор вас ждёт.

После такого сокрушительного удара, когда рухнули все её надежды, Ася с головой окунулась в работу. Теперь работа для неё была всё. Она была настолько интересной, что из больницы ей не хотелось уходить. Ася с радостью подменяла, если кто просил подежурить. Модест Петрович внимательно присматривался к новому врачу. Он брал Асю на все сложные операции. Прошло немного времени, и вот теперь она, уже сама была в роли оперирующего, а ассистировал ей сам Модест Петрович.

Как-то, спустя полгода, ожидалась сложнейшая операция. Ася думала, что начальник будет делать её сам или поручит кому-то из старых хирургов. Но на пятиминутке Модест Петрович сказал:

— Ася, операцию будете делать вы. Я чувствую себя не совсем хорошо.

— Как я? — покраснела от смущения Ася. — Может кто из старых хирургов? Такая сложная операция, Модест Петрович.

Модест Петрович посмотрел на сидящих с недоумевающими лицами коллег, откашлялся в кулак.

— Потому и вы, что сложная. Не в обиду сказано всем сидящим, я ассистировал всем хирургам без исключения и вижу, кто может это сделать.

Ася не могла найти себе места от смущения: неужели мне поверили, неужели я смогу. А почему и нет? И тут она стала себя настраивать: «Я смогу, я смогу, я смогу, — твердила она. И вскоре была настроена на победу.

Наступило время операции. Она длилась более двух часов, ассистировал сам Модест Петрович. Он следил за её руками — ёё движения были ловкими, и плавными. Она умело обращалась с инструментом, ткани разрезала нежно без рывков, ловко завязывала узлы. Асе показалось, что она провела операцию на одном дыхании, и когда наложили последний шов, Модест Петрович сказал: «Браво Ася, у вас удивительно ловкие руки. Вы призваны быть врачом, от Бога. При этом он показал большим пальцем вверх. Вам надо учиться, Ася, вы станете прекрасным хирургом».

После этого Асе доверяли все сложные операции, к её счастью и к счастью больных у неё всегда получалось удачно. Больные выздоравливали без осложнений.

Однажды в городе проводились учения по гражданской обороне. На учениях были задействованы медики города. Были прочитаны лекции, затем развернули полевой госпиталь и эвакопункты. Областной военком подвёл итоги занятия и в конце заявил, что военкомат набирает медиков для отправки в Афганистан. Посулил большие оклады, льготы. Услышав слово «Афганистан», Ася сразу решила: «Еду туда, там Вася».

После лекции она подошла к военкому.

— Товарищ военком, кому обращаться? — спросила она.

— Обращайтесь в свой районный военкомат по месту постановки на учёт, — ответил военком.

На следующий день Ася была в военкомате. Она написала заявление, автобиографию, заполнила анкету. Прошло больше месяца, из военкомата вызова не было. Она уже подумала, что поездка в Афганистан не состоится. И вот однажды, в ординаторскую вбежал Модест Петрович весь красный от возмущения. Тряся над головой бумажкой, он кричал: «Что вы наделали? Девчонка!»

В начале Ася не поняла, к кому относится этот крик. И когда Модест Петрович приблизился к ней, обращаясь:

— Какой Афганистан? Хирургией надо заниматься, а не вставлять челюсти, которые «старики» выбивают молодёжи. Я служил и знаю. Там, кроме челюстей и чирей на задницах, сложнее операции нет. А вам учиться надо.

— Модест Петрович, — спокойно ответила Ася, — кроме всего прочего там еще и война, а военно-полевая хирургия тоже наука и где, как не там, её можно постичь.

Модест Петрович сел, положив бумажку на стол. В ординаторской затянулось молчание. Потом он с шумом потянул ноздрями воздух, как бы успокаивая себя дыханием. Хлопнул обеими ладонями по столу, медленно произнёс: —Да, может вы и правы. Ну что ж, в таком случае удачи вам, «девчонка — сорвиголова». Только не суйтесь, куда не надо. Пуля — дура, она не разбирается, солдат перед ней или врач.

Глава 13

Бурцев получил свою первую зарплату. Начфин каким-то образом умудрился потерять его расчетную книжку. Пока разбирались, шла переписка и ответы со старого места службы, по какое число был удовлетворён денежным довольствием, прошло два месяца. Первый раз он держал чеки Внешторга в руках. Смотрел на бумажки, похожие на лотерейные билеты и думал: «Какое все-таки варварское государство. Посылает людей воевать за границу во имя каких-то непонятных целей. Платит им каких-то триста чеков в месяц, которыми и в своей стране не везде можно расплатиться, а только в специализированных магазинах «Березка», не говоря уже о других государствах. До какой же степени нужно властям держать человека за быдло! Вдувать всё время ему в уши идеологию, что он живёт в самой прекрасной стране мира».

— Ну и куда их деть? Купить афганскую дублёнку, так жены нет, — высказался вслух Бурцев.

— В чемодан, командир, в чемодан, — сказал зампотех, — вообще-то, первую положено обмывать.

— Я не против, только где водку взять, — отозвался Бурцев.

— Как это где? — вмешался замполит. — Ваши деньги — наши проблемы — в штабе армии «ванькинторг» есть.

— В военторге разве продают водку? — спросил Бурцев.

— Официально нет, а из-под полы торгуют, — ответил замполит.

— Сколько бутылка стоит?

— От пятнадцати до двадцати чеков. Всё зависит от наличия спроса и предложения.

— Ух, ты как дорого! — воскликнул, — Бурцев.

— Контрабанда, — сказал замполит, — они же берут водку у таких офицеров как наш Миронов. Кто в бензобаках, кто с таможенниками в сговоре. Каждый накручивает себе, перепродают девочкам из военторга, а те свою долю берут. Вот поэтому и получается дорого. Бывают и перебои, тогда цены взвинчиваются.

— Почему? — вмешался зампотех. — У Тани Масленкиной всегда есть.

— Оно-то так, да она дорого продает. Ей высокий чин привозит, а он много себе накручивает, — сказал замполит.

— А чего ему не возить, — вмешался начальник штаба. — Таможенному досмотру не подлежит, в Союз летает часто, и тягает потихоньку, а Танька торгует. Но у неё двадцать стабильно.

— Зато всегда есть, — снова вмешался зампотех. — Давайте, командир, я на дежурной машине слетаю.

Бурцев отсчитал пятьдесят, подал зампотеху.

— Хватит или ещё?

— Хватит, — сказал зампотех.

— Закуску не забудь, — замполит вынул двадцать чеков. — Возьмешь каких-нибудь деликатесов. Каши на кухне возьмём.

Обмывка зарплаты затянулась допоздна. К Бурцеву подсел зампотех и плеснул ему в кружку водки. Тихонько стукнул о край его кружки дном своей.

— Давайте выпьем, командир, чтобы сволочей в нашем коллективе не было.

— Да их вроде бы и так нет. Все нормальные ребята.

— Э, не скажите. Вот Жора Пономаренко сидит, спит и видит себя на вашем месте. Вы к нашему начальнику штаба батальона приглядитесь. Не простой он мужичек. Ребята все на водку давали, а он сидит ест и пьёт, хотя б для приличия один чек дал.

— Прекратите, это же такие мелочи.

— Нет, Петрович, не мелочи. На войне мелочей не бывает. Для «Березки» бережёт, в забугровый товар бабу будет одевать.

— А может он машину мечтает купить. Почему вы думаете, что обязательно жену приодеть? Сколько стоит машина чеками? — спросил Бурцев.

— Если за чеки покупать, так же и стоит, как за рубли, но так никто не делает. Чеки продают барыгам один за два рубля, и потом за рубли покупают машину. А так, чтобы купить «Жигули» за чеки, надо все эти два года ничего не покупать. Триста своих умножайте на двадцать два.

— А почему на двадцать два? — спросил Бурцев.

— Каждый год по месяцу отпуска. В отпуске, чеки не платят. Пойдемте, подышим, командир.

— Пожалуй, надо бы выйти — эти «паровозы» так надымили, что не продохнуть.

Вышли из палатки. Свежий ночной воздух бодрил своей прохладой. Зампотех ноздрями с шумом втянул воздух.

— Ох, какая прелесть, — сказал зампотех, — днём такая жара стоит, а ночью с гор подует, отдушина, да и только. В Кабуле хорошо, горы всё-таки девятьсот метров над уровнем моря. Внизу пекло — ни днем, ни ночью продыху нет. Легче в атаку сходить, чем от духоты спасаться.

Палатки размещались немного на возвышенности, и оттуда был хорошо виден ночной Кабул. В ночном городе, то тут, то там вспыхивали перестрелки. Всё небо перечёркивали красные дуги от трассирующих пуль, которые гасли где-то в темноте, или рикошетом отскакивали от чего-то твёрдого, взлетали свечей вверх, описывая в небе замысловатые фигуры. Перечёркивали небо сигнальные ракеты, затем медленно опускались, окрашивая небо в разные цвета.

— Я пойду, командир, — сказал, зевая, зампотех.

— Что, уже надышались?

— Жаба душит. Этот скупердяй всю водку на халяву выжрет.

Зампотех ушёл, а Бурцев продолжал стоять, любуясь ночным небом.

— Странно как бывает, — думал он, — стоишь, любуешься этим фейерверком и даже не подозреваешь, что эта красота огней стоила кому-то жизни.

— Что, Василий Петрович, «салютом» любуешься? — услышал он голос сзади. Вглядевшись в темноту, он увидел идущего к нему командира полка.

— Вот стою, Николай Николаевич, и размышляю. Обманчива, всё-таки, бывает красота.

— Как обмывка первой получки прошла?

— А вы откуда знаете?

— Плох тот командир, который вокруг себя ничего не видит. Как только твой зампотех на дежурной машине выехал, я сразу понял куда. Все в складчину ложили или кто-то пожалел? — закуривая, спросил Лужин. — Наверное, Пономаренко зажал?

— Было дело.

— Нехороший у тебя начальник штаба батальона, ой нехороший.

— Вот и вы на него нападаете, Николай Николаевич — нормальный он парень.

— Э, Василий Петрович, не скажи! Если он в складчину десятку зажал, то шкуру свою тем более пожалеет. Не пойдет он с тобой в атаку. Это Карпенко может, а он нет. Тут одна семья, все на виду. Ты думаешь, я Миронова случайно с водкой застукал. Мне уже давно известно о его проделках. На складе в Союзе, кладовщица в ящики из-под сливочного масла бутылки с водкой ставит. Опилками засыпала, чтоб не звенели, губной помадой крестик рисует. А здесь на армейском складе кладовщик выдает Миронову вместо масла эти меченые ящики.

— Так недостача ж будет!? — заявил Бурцев.

— Не будет, Миронов списывает. Ты прикинь, бутылка водки тут стоит двадцать чеков. В ящик входит двадцать штук. Выходит, ящик — четыреста. Пусть Миронов продавал дешевле, все равно с ящика твоя месячная получка. В Союзе чек стоит два рубля на чёрном рынке. Ящик — восемьсот рублей, ну пусть — шестьсот. Ящик масла все равно в двадцать раз дешевле. Да потом кладовщица там продаст излишки. Раздели все это на троих. А с недостачей Миронов справится. Недовложения до нормы. Потом за водку в других частях можно не один ящик взять. Такая арифметика, Василий Петрович. «Кому война, а кому мать родна». Вот я его и предупредил, что о нём тюрьма давно плачет. Знаю, что он вор, возбудил бы уголовное дело, так ведь меня самого по парткомиссиям затягают. Мол, куда смотрел и что ты за командир, коль у тебя такое под носом творится. Господи, прости, ждёшь, чтоб пуля какая-нибудь шальная зацепила его, и на его место пришел другой.

— Зачем ему столько денег? — спросил Бурцев.

— Как это зачем? Пьянствовать, да бл. й одевать. Вон их сколько понаехало. Как мухи на мёд: и торгаши, и прачки, и поварихи и писарихи. Целая казарма женщин при штабе Армии — официантки да машинистки. Как в том анекдоте: Командир пишет наверх прошение «Ввиду того, что солдаты стали плохо воевать, разрешите открыть при части бордель». Прошение вернулось с резолюцией высочайшей инстанции: «Бордель открывать запрещаю, прачечную на сто корыт разрешаю».

— Я вот только одного не пойму, за какую такую провинность эти молодые ребята с роты Карпенко положили головы? Николай Николаевич, почему власть так плохо к армии относится? Они, что не ведают, в каких условиях мы живем? Кто-нибудь из политбюро своего сына сюда отправил? Не воевать, а просто пожить два года в палатке, под палящим солнцем, а на обед кашу пополам с песком.

— Ты вот что, Вася, думать можешь, но говорить об этом нежелательно, — Лужин похлопал Бурцева по плечу.

— Тогда бытовой вопрос, — засмеялся Бурцев.

— Как вы думаете, за чеки я смогу квартиру купить?

— Наверное, сможешь, если чеки хорошо продать. А что у тебя квартиры нет?

— Пока не обзавёлся.

— А что же у тебя есть?

— Чемодан под кроватью.

— Что же ты за парень такой? Гол как сокол.

— Решил я, Николай Николаевич, если останусь, жив, после Афгана уволиться. Куплю квартиру в хорошем месте, разыщу свою бывшую жену, и буду её просить, выйти за меня вновь замуж, прожить жизнь, вырастить детей и внуков. Хватит, наслужился. Как там, в «Горе от ума»: «Служить бы рад, прислуживаться тошно».

— В том то и дело, — добавил Лужин, — учим одному, а делаем совершенно противоположное. Хорошие у тебя мечты, Вася, только не торопись увольняться, пусть дадут квартиру. Может, совесть у них ещё осталась. Хотя, нет. Лейтенант недавно письмо прислал. Подорвался парень на мине, списали из армии. Просить квартиру пошёл к председателю исполкома. Так он, знаешь, что ему сказал? «Я вас туда не посылал». Пишет лейтенант, просит помочь. А как я ему помогу? Написали мы с замполитом бумагу областному чиновнику. Подотрет этой бумагой чиновник задницу и что дальше. А зачем же ты развелся, если сходиться вновь надумал?

— Молод был, глуп, многого не понимал, да и она, наверное. Оба, виноваты.

Вдалеке от них, там внизу, где начинались дувалы, прогремели два взрыва.

— Гранаты, — сказал Лужин. — Вот так каждую ночь, а днем обычные люди, пойди разберись, кто из них против нас.

Лужин затянулся, яркий кончик его сигареты светился в темноте. Каждый молча думал о личном. Лужин о Светлане и детях, что остались там, в Подмосковье, а Бурцев об Асе. Найдет ли он её и где она сейчас?

Глава 14

Награды пришли через полтора месяца. Лужин построил полк для торжественного вручения. В своем коротком выступлении перед полком он не забыл упомянуть и о погибших. Всех, кто погиб, наградили посмертно, Бурцева тоже наградили. Принимая из рук Лужина орден, который свалился ему, как снег на голову, он думал: «Это мне укор, что я молодой, необстрелянный комбат допустил такие потери». Он принял коробочку с орденом из рук Лужина, покраснел и стыдливо сунул орден в карман. Ему казалось, что лицо его горит, что тысячи глаз смотрят на него, и смеются над ним. Когда он стал в строй, рядом стоящие замы, протягивали ему руки, поздравляли и предлагали обмыть.

— Ребята, обмывки не будет, стыдно.

Больше к нему с этим никто на приставал. Было воскресенье. В палатке, где жил капитан Карпенко, стоял шум. Это офицеры роты Карпенко обмывали награды. Лужин ещё с утра велел истопить баню и сейчас ждал друзей из штаба дивизии. У шлагбаума возле КПП показался УАЗ. Лужин подумал, что приехали друзья, и вышел на встречу. Но когда машина подъехала к нему, он понял, что ошибся. Открылась дверь УАЗа и оттуда высунулась нога с красными лампасами. Это был генерал Вертушевский. Лужин подал команду «смирно» и отрапортовал генералу.

— Когда будет построение полка? Почему полк до сих пор не стоит в строю? — с надменным видом спросил Вертушевский.

— Построение уже было, я награды вручил, — ответил Лужин.

— Почему вы торопитесь, я хотел награды вручить. Вам, что не передали? Я же своему офицеру приказал, что бы вам позвонил и в политотдел дивизии.

— Может, он забыл позвонить, товарищ генерал, — вмешался в разговор замполит полка. Он только что прибежал из палатки. Запыхался и, перебивая глубокое дыхание, вырывал из груди отдельные фразы.

— Все равно, здесь же должен кто-то быть, — проворчал генерал. — Должен быть или комдив или начальник политотдела дивизии: Вручаются государственные награды, и никого нет, — продолжил генерал, не скрывая своего раздражения.

— Не знаю, где-то не сработало, не забирать же их назад и снова вручать, — ответил Лужин.

— Что ж, тогда посмотрим, как люди ваши живут, — сказал генерал.

Он направился к ряду палаток, где жили офицеры. Из палатки, где обмывали ордена офицеры и прапорщики роты Карпенко, доносился шум. Вертушевский сразу направился туда. За ним пошли Лужин, замполит полка и Бурцев. Зайдя в палатку, они увидели картину, которая в глазах генерала не вписывалась в рамки дозволенного. За двумя сдвинутыми столами сидели офицеры и прапорщики. В торце стола сидел сам Карпенко. Они были в майках, в футболках, в нательных рубахах с оторванными рукавами — на них висели только что врученные ордена и медали. На столах стояли бутылки с водкой, несколько банок тушёнки и рыбные консервы, куски нарезанного хлеба.

— Вы, что это себе допускаете, командир полка? — закричал генерал. — Пьянство, глумление над наградами партии и правительства, — ещё больше распаляясь, закричал генерал.

Не вижу никакого глумления, товарищ генерал! — возразил Лужин.

— Если обмывают, следовательно, уважают, это же в русском духе, — вмешался замполит полка.

— И, правда, если бы не уважали, то выбросили бы в туалет, а не обмывали, — сказал Лужин.

— Почему они на нижнее бельё их нацепили? — продолжал возмущаться генерал.

— Жарко, поэтому в майках сидят. Куда орден-то вешать? На грудь, не на штаны же цеплять, — с невозмутимым спокойствием ответил Лужин.

— Да, я вас за это на парткомиссию, — закричал генерал, — получите партийное взыскание.

— Что ж, можно и на парткомиссию, если коммунисты полка решат, — ответил ещё более спокойно Лужин, чеканя каждое слово.

— А почему его? — выскочил из-за стола подвыпивший Карпенко. — Я же организовал, мне и надлежит партийное взыскание. Карпенко стоял перед генералом, вытянувшись и подав грудь вперёд, на которой красовался орден «Красной Звезды».

— А вы кто такой? — спросил генерал.

— Я командир роты, капитан Карпенко Олег Иванович. Хочу на парткомиссию. И знаете, что я там скажу. «Товарищи коммунисты, я водку покупал у Тани Масленкиной. А знаете, кто такая, Таня Маслёнкина? Любовница генерала Вертушевскаго. У него с ней любовь с интересом. Он ей водку из Союза привозит, а она ему денежку зарабатывает». Как видите, товарищ генерал, двойное удовольствие: с женщиной спите и денежки имеете, — сказал Карпенко. Вот возьмём, напишем коллективное письмо в ЦК партии, подпишется пол полка, что у Тани водку брали. Приедут, разберутся. Не захочет Таня в тюрьму садиться за контрабанду спиртного, сдаст, как пить дать, сдаст Вас, — закончил Карпенко и смотрел прямо в лицо генералу. Тот стоял, красный как рак, только тяжело пыхтел. Затем выскочил из палатки и закричал: «замполита ко мне».

Через минуту УАЗ скрылся. В палатке стояла тишина.

— Прикуси язык, Карпенко, — сказал Лужин, — отобьют генералы тебе задницу за твой язык.

— Не отобьют. Вы думаете, чего они сухой закон устроили? Официально в военторге водку не продают, чтобы себе зарабатывать. Вот им, — сказал Карпенко, при этом вытянул правую руку и выше локтя положил на неё левую. — А потом, мне цыганка нагадала, что в Афгане получу одну царапину. Вот она, — он задрал левый рукав футболки, чуть ниже плеча виднелся свежий красный рубец. — А ещё, у меня замена, я честно отвоевал два положенных года.

Лужин и Бурцев вышли из палатки.

— Ну и Карпенко, ну и язык, — сказал Бурцев. — Неужели это правда, Николай Николаевич?

— А то и нет, — ответил Лужин, — конечно, правда. У него и зам такой же, на парткомиссии разбирали. Привозил из Союза дрели и различные инструменты, продавал афганцам, а это всё списывалось. Где-то прокололись, прокуратура разбиралась. Таких ребят, как он, тут полно. Комендант уезжал, тридцать тысяч чеков в дипломате вёз, таможня прихватила. Представь, Вася, сколько лет нам надо воевать, получая по триста чеков в месяц, чтобы накопить такую сумму?

— Сколько — десять лет.

— Вот видишь, а этот за два года выполнил десятилетку. Торгуют всем: мукой, оружием, водкой, мылом. Афганцы всё берут. И ранг не имеет значения, тут главное совесть, Вася. Если для него главное нажива, а там, где была совесть, член вырос, тогда он спокойно будет продавать оружие и боеприпасы, не задумываясь, сколько ребят завтра духи убьют этим оружием. Додумались до того, что в гробах в Союз наркотики прут. — Лужин замолчал. Несколько минут стояла тишина. Затем он достал сигарету и закурил. Молча, сделал несколько затяжек.

— Ты, что это, Вася засмущался, когда тебе награды вручали? — спросил Лужин.

— Как-то не по себе стало, Николай Николаевич. К этому бою, я как бы ни при чём.

— Как это ни при чём? Ты же батальоном командовал, или на гулянке был? Ты же сам только что сказал про бой, выходит, был ты в этом бою. — Лужин глядел Бурцеву прямо в глаза. Их взгляды на миг встретились. — Вот и сейчас, ты как красная девица потупил взор, — сказал Лужин. — Командиру не обязательно с винтовкой на перевес бегать, чтобы орден получить. Его дело командовать. Иной, Вася, ничего не стоит, а глядит так нагло, что в пору самому глаза в сторону отводить.

— Неудобно как-то, Николай Николаевич, — сказал Бурцев, не поднимая глаз. — Я этим боем как бы и не руководил, из-за этого, сколько ребят полегло.

— Неудобно в тулупе на бабу залезать. Ты это брось, Василий Петрович, — уже почти раздражённо, ответил Лужин. — Руководил ты. И ты не виноват, что какому-то генералу захотелось ротой покомандовать. На то Устав есть и в данной ситуации ни ты, ни я ничего бы не смогли сделать. «Приказ начальника, закон для подчинённого» — так гласит эта глупая статья Устава. Вот и эта глупость обошлась кровавой драмой. В Афганистане стоит стотысячная группировка, а в этот день в бою был один только твой батальон, — продолжил Лужин. — Ордена присваивают многим, в том числе сидящим в штабах: цепляют на грудь, не стесняются. Тут вчера ко мне ребята с поликлиники приходили, — продолжил Лужин, — они рядом в палатках, за холмами размещаются.

— Там, где армейские склады? — спросил Бурцев.

— Да, там. Ты ещё не ходил туда? — спросил Лужин.

— Нет, не был, — Бурцев засмеялся.

— Ну и зря, там медички хорошенькие есть, тебе сам Бог велел, ты же холостяк. Попросился начальник поликлиники в бане помыться. Откуда-то узнали, что у нас баня хорошая, а вечером пригласили меня на обмывку орденов. Им тоже награды вручили. Закатили такую гулянку всей поликлиникой. Сам начмед армии присутствовал, а тут парень полстакана водки выпил и уже на парткомиссию грозится вызвать.

— А что им не гулять, Николай Николаевич, — сказал Бурцев. — Солдат в подчинении нет, доктора да медсестры, медицинский спирт на снабжение поступает, в бой не ходят, вот и гуляют.

— Так я ж об этом и хочу сказать, — перебил Лужин. В бой не ходят, а награды получают. Мне начальник поликлиники рассказывал, что один доктор себе китель прострелил.

— Зачем? — спросил Бурцев.

— Так сильно ордена захотелось ему, — сказал Лужин. — Представь, Вася, кто в Афгане в кителях ходит? Тут в рубашке и то запаришься.

— Так ведь, если пуля китель пробила, в груди должна быть дырка, — пошутил Бурцев.

— Он говорит, что пуля касательно груди прошла, лацкан пробила.

— А где же это он так воевал? У себя в палатке, что ли? — спросил Бурцев.

— Их вроде бы как обстреляли, когда они ехали колонной из Союза сюда, — ответил Лужин. — Ну да Бог с ним. Я забыл, что сказать хотел, — взялся за лоб Лужин. — А, вспомнил, о наградах. Так вот, подсела ко мне медсестра. Стакан суёт, предлагает выпить за награду. Гляжу, а у неё на груди орден «Красной Звезды» красуется. Это за что тебе орден дали? — спрашиваю. — Я полком командую, в бою не один раз был, и то не имею.

Она как засмеётся, — ты знаешь поговорку?

— Какую? — спрашиваю.

— А она мне, отвечает: «Ивану за атаку х…й в ср…ку, а Машке за п….ду, «Красную звезду». О..! — говорю. — Тогда я пошёл. Она за рукав ловит, в глаза мне смотрит и говорит: «Не бойся, не откушу». А я ей в ответ: «Боюсь, чтоб не наградили». Она вначале не поняла, речь то шла о государственных наградах. Потом как захохочет. Видать дошло.

— «Не бойся, нас медиков проверяют».

— Вас надо, как лётчиков, — говорю ей, — проверять перед каждым полётом, а не раз в полгода. Так что, Вася, вот так: кто воюет, а кто и награды получает. Так и в Великую Отечественную было. Мне отец рассказывал, он лётчиком на истребителе всю войну провоевал. В их авиационном полку лётчиков-истребителей было всего сорок восемь, а триста человек — обслуга: штаб, тыловики, политработники, технари. Эти сорок восемь летали, их сбивали, новых присылали. А те триста на аэродроме околачивались, официанток щупали, да грудь под награды подставляли. Помню, как-то приехал я к старику перед 9-м Маем, сидим, выпиваем, телевизор смотрим. С экрана так красиво ветеран рассказывает.

— Выключи, — говорит мне старик. — Не воевал он, а наврал с три короба.

— А откуда, отец, ты знаешь, — спросил я.

— Запомни, сынок, — говорит отец, — человек, который воевал, не будет хвастаться таким гнусным делом, как убиение себе подобных. Эти, мной убиенные, до сих пор у меня перед глазами.

— Но ты же не виноват, отец, они же пришли на нашу землю.

— Я-то не виноват, — говорит отец, — а они в чём виноваты? Такие же подневольные, как и я. Столкнули нас лбами политики, Гитлер и Сталин, да их приближённые. Моя земля этим молодым парням и пофиг не нужна. Они жили бы со своими фрау, растили бы гансиков, да баварское пиво попивали.

Лужин замолчал. Сделал глубокую затяжку и вздохнул.

— Отцам нашим, Вася, есть оправдание. Они свою землю защищали, и то совесть мучает. А как же нам быть, где оправдание искать, мы за каким хреном сюда припёрлись? — Лужин задумался.

— А чего вы по стопам отца в авиацию не пошли? — спросил Бурцев.

— Отец купил картуз с огромным козырьком и заставил носить. Мать спрашивала: «Зачем картуз, да с таким большим козырьком». Отец ей говорит: «Чтобы сын неба не видел, чтобы не тянуло его туда». Он закончил службу комдивом, на его глазах много смертей прошло, в том числе и в мирное время. Не хотел он, чтобы я лётчиком стал, а я хотел. Понимаешь, Вася, мальчишки, которые выросли на аэродромах, все хотят стать лётчиками. Я после школы хотел пойти в лётное училище, но комиссию не прошёл. Пришлось в танковое поступать. Командовал танковыми подразделениями. А теперь видишь, как судьба повернула — мотострелковым полком командую.

Возле палаток Лужин и Бурцев стояли долго, ждали, когда приедет замполит полка. Где-то, через час пришёл дежурный и доложил Лужину, что замполит просил прислать машину в штаб армии. Вскоре, появился замполит. Вышел, улыбаясь из машины, и направился в сторону Лужина и Бурцева.

— Ну, как? — спросил Лужин.

— Нормально. Ехал, всю дорогу молчал. В кабинет зашли, расспросил, кто такой Карпенко. Я ему всё подробно рассказал. Спросил, когда заменяется. Я доложил, что Карпенко ждёт замену. Приказал послать офицера подобрать на пересылке замену, и, чтобы в среду Карпенко убыл в Союз. При мне позвонил на пересылку кадровику, так что завтра надо посылать.

— Ну вот, Василий Петрович, тебе и карты в руки. Завтра с утра дуй на пересылку, смотри, только пьянь не возьми, — сказал Лужин.

В это время подъезжали гости прямо к бане, Лужин направился к ним.

Глава 15

Прибыв на пересылку, Василий решил сразу не появляться у кадровика, а пройти по палаткам и поговорить с офицерами. Хотелось подобрать хорошего парня. Подойдя к палатке, он нагнулся, чтобы войти в неё, но почувствовал, что кто-то на него смотрит. Он выпрямился и оглянулся. Возле соседней палатки стоял Васин и внимательно смотрел на Бурцева.

— Кого я вижу! — закричал Виктор. — Василий Петрович, ты ли?

Заспешили друг к другу, начали обниматься.

— Ты никак удочку мне привёз? — пошутил Бурцев.

— Нет, Петрович, удочка дома осталась, — засмеялся Васин.

— Давно прибыл?

— Вчера. Жду самолёта в Кандагар.

— А к нам не хочешь? Полк хороший, командир полка мужик что надо, ребята подобрались классные.

— Согласен, но меня уже распределили.

— Сейчас попробуем переиграть.

Он взял Васина за руку и потащил за собой к кадровику. Зайдя в палатку, он обратился к подполковнику.

— Я прибыл из полка Лужина. Вам вчера генерал Вертушевский звонил?

— Да, звонил, — подполковник не поднимая головы, продолжал писать. Самолёт прилетит только послезавтра.

— Я выбрал офицера, — сказал Бурцев, слегка проталкивая Васина вперёд.

— Так, он уже назначен в Кандагар, — ответил за подполковника прапорщик.

— Назначен, значит переназначим. Дай его карточку, — подполковник оборвал прапорщика. — Как фамилия?

— Васин его фамилия, — сказал Бурцев.

Подполковник взял карточку из рук прапорщика, что-то в ней исправил и переложил в другой ящик.

— Забирай своего Васина, — подполковник поднял глаза, и, улыбаясь, посмотрел на Бурцева. — Вместе в Союзе служили?

— Да, — ответил Васин за Бурцева.

— Это хорошо, когда в бою друг есть, — сказал подполковник.

Быстро забрали вещи и только, когда отъехали, Васин пришел в себя.

— Куда я хоть еду? Что за должность?

— На другую сторону города. Командиром роты в мой батальон.

— Вы, Петрович, величина, коль так с кадровиками запросто.

— Чего это вдруг на «Вы»?

— Нельзя, теперь Вы снова начальник, по Уставу не положено.

— Брось, Витя. Ты же видишь, Бог нас сводит, друзьями делает, а по поводу кадровиков я тебе потом эту историю поведаю. Ты лучше расскажи, как там полк? Как Никольцев поживает, — Бурцев повернулся лицом к Васину.

— Жмут Никольцева, Петрович, ой как жмут. Менков подсиживает. Требовался начальник штаба полка в Афган. Никольцев было духом воспрял, думал Менков уедет. А тот, дудки, в госпиталь залёг, тестя подключил. Какую-то родинку на ноге нашли. Комиссия дала заключение — в жарком климате нельзя служить. Выживут они его. Если не к нам, то с меньшим объёмом, в село, военкомом. Менков спит и видит себя командиром полка. Я-то как сюда попал?! Никольцев в отпуск ушёл, Менков за него остался и сразу же полк погнал на заработки. Я, возьми, как-то утром на разводе и скажи: «Человек, в отпуске, ему потом за подготовку полка отвечать, а вам наплевать — всё генералам дачи строите». Вытаращил он на меня глаза и говорит: «Надоело тебе тут служить видно!» Особой любви к этой дыре как-то не испытываю, — отвечаю ему. А он мне в ответ: «Есть места и получше». Я намёк сразу понял. Ну и что же, — говорю, — я не смоюсь в госпиталь, как некоторые и не буду на заднице родимое пятно искать. Бурцев и Васин засмеялись.

— Видно доложил комдиву, тот в три дня мне место нашел. Вызвал меня и говорит, ухмыляясь: «Родина требует». Это они себя, Петрович, с Родиной отождествляют.

— А как жена перенесла известие? — перебил Васина Бурцев.

— Поначалу страшный вой был. Соседа ж схоронили совсем недавно. Пришлось провести воспитательную работу. Галина, твои слёзы, — говорю, — это как бальзам на душу Менкову, он только радоваться будет. Если хоть слезу увижу, не приеду после Афгана, будешь жить одна. Уйдёт в ванную поплакать, включит воду, чтоб не слышно было, наплачется вдоволь, вымоет лицо и выходит. Старший, тот уже соображает, говорит мне: «Папка, а мамка опять плакать пошла, ты ей запретил, а она плачет». А теперь я ей напишу, что встретил тебя, служу в столице в придворном полку, а столичный полк на войну не посылают. Мол, возле начальства с метлами ходим, пусть успокоится. Ну, как, успел уже повоевать?

— Успел, рота, которую ты принимаешь, на моих глазах много бойцов потеряла. Офицеры и прапорщики, настоящие мужики, такие не подведут. Сразу в бой тебе не дадут сунуться, пока не пообвыкнешь. Есть, конечно, и плохие ребята, но мало. Вся рота получила награды.

— Ты успел получить на грудь?

— Дали орден, — Бурцев запнулся, как будто об этом вовсе не хотел говорить. — Только это, Витя, не моя заслуга, а тех ребят, что полегли так нелепо, по вине одного генерала.

— Прости, Петрович, но как можно определить, чья больше заслуга — кто телегу толкал сильнее, спереди сзади или сбоку.

— Это не тот случай. Я её совсем не толкал. Зам командующего приказал всех участников боя представить к награде, вот и я попал.

Василий замолчал. По всему видно было, что этот разговор был ему неприятен. Он развернулся и стал смотреть вперёд. Васин знакомился с городом, без конца вертел головой и только восклицал: «Во, дают!»

Бурцев молча глядел на этих людей в тряпье, на убогие лавчонки и глинобитные жилища, на грязные улицы и зловонные сточные канавы. В голове его вертелись вопросы: «Зачем я здесь? Что думало Политбюро, какую преследовало цель, введя сюда войска? Если с целью ограбить, то кого? Этот и без того нищий народ? Если нужна их земля, так без воды эта земля мертва, а вода в этой стране на вес золота. Зачем такая дорогая земля, если у себя вымирают сёла с плодородной землёй? Земля рук просит.

До революции одной из основных статей дохода был экспорт хлеба. Это как же бездарно надо управлять и истреблять крестьянина, чтобы через сорок лет в стране будет нехватка хлеба. При Хрущёве станут его закупать за рубежом и кормить людей хлебом из кукурузы. Люди побегут из разваленных колхозов и не обустроенных деревень. Земля истосковалась по молодым, рабочим рукам, а их здесь убивают, калечат. Кому нужна эта выжженная каменистая почва? Так что же тянуло наших правителей сюда? Интернациональный долг? Какой долг, перед кем? Перед афганскими партиями «Парчам» и «Хальк», именуемые в переводе как «Знамя» и «Народ», которые между собой власть не могут поделить. Или долг перед узбекскими, пуштунскими и таджикскими племенами, которые всю жизнь между собой враждовали, а мы их из феодализма сразу в социализм зовём. В Африке есть племена, живущие в лесах, шкурами только плоть свою прикрывая. Может и их туда за нами в социализм? Им даже «штаны не надо задирать, чтобы бежать за комсомолом». «А ты что, Бурцев, хочешь сказать, что при социализме живёшь? — прозвучало в голове.» Василий даже оглянулся, не Васин ли это сказал, но тот с любопытством разглядывал город. Да, и, в правду, утвердил свою мысль Бурцев, какой социализм? Где земля, которую крикуны обещали крестьянам в семнадцатом, где фабрики рабочим. Всё, говорят — народное — придумали ж такое! Пойди, разберись, чьё оно. Феодализм. Ростки капитализма крикуны уничтожили и превратили всех в крепостных. Феодал — председатель колхоза, даже паспорта своим крестьянам не выдавал. Коммунистическая партия намертво прикрепила своих рабов к земле; даже помещик таких прав не имел. Феодал — секретарь райкома — подчинялся вышестоящему феодалу, а тот по лестнице вышестоящему. А самый верхний, распоряжался не только судьбами, но и жизнями своих подданных. В застенках расстреливали тысячами, назвав их врагами народа. А себе имя-то, какое дали — «слуги народа»! Так, если вы «слуги», почему вы не спросили у «хозяина — народа», нужна ли ему эта война. Какой бред пришёл в голову нашим «слугам народа». Для того, чтобы загнать афганцев в наше стойло, надо уничтожить миллионы их граждан и тысячи своих парней. Им нужен король, которого они прогнали в Италию. А за свои распри пусть скажут спасибо королевскому брату, который, борясь за власть, и заварил эту кашу. А мы, как тот дурной пёс, увидя дерущихся шавок, кидаемся в кучу, чтобы выдернуть у кого-то клок шерсти. Или мы боялись, что сюда войдут американцы и поставят тут свои ракеты. Этот бред вбивают в головы солдатам товарищи политработники. Из любого европейского государства до Москвы гораздо ближе нежели от Кабула. Афганистан не имеет выхода к морю, что затрудняет доставку техники и вооружения. В какой голове родилась эта безумная идея? Стоит ли эта идея слёз Галины Васиной и её детей, которые они проливают по ночам или слёз тех матерей в российских деревнях, украинских селах и белорусских вёсках, получивших тела своих сыновей. Чиновники и название придумали: ни тела погибших солдат, а «груз двести». Это звучит, как отходы какой-то атомной станции или режимного предприятия, о котором говорить неприлично, ненужно, неприятно и неудобно. Действительно, для него, для чиновника, сидящего там, на верху, это и есть отходы его человеконенавистнической, кровавой деятельности

Глава 16

Афганистан ощетинился и оскалил зубы, как загнанный в угол пес. Его то и дело пытались придушить, усмирить, одеть ошейник. Он извивался, норовил укусить, и это ему удавалось. Он кусал всё больнее. Отовсюду надо было ждать стрельбы — стреляли не только взрослые, но и дети. Теперь война для афганца стала работой, средством к существованию. Они объединялись в группы, банды. Весь транспорт, который двигался по дорогам Афганистана, подвергался жесточайшему разграблению. Обстреливали колонны, убивали водителей. Автоцистерны с горючим поджигали. Служить водителем в тыловых батальонах было, сравни с солдатами-пехотинцами, идущими в атаку. Жизнь этих водителей всегда висела на волоске. Пустые машины, идущие в Союз никто не трогал, но, идущие из Термеза постоянно подвергались нападению. Автомат для афганца был большая ценность. Он стал неким средством производства, как для обычного человека ткацкий или столярный станок. Если раньше афганцы воевали винтовками столетней давности, так называемыми «Бурами», ещё производства старой Англии. То теперь появились автоматы, пулемёты, переносные зенитные комплексы — это было оружие в основном советского производства. Как оно попадало банд формированиям, это трудно сказать. Скорее всего, через третьи страны, с которыми Союз торговал оружием. Такой вот бизнес вело правительство. Развязав войну в Афганистане, возрос спрос на оружие. С одной стороны покупает своя армия за средства налогоплательщика, а с другой стороны покупают другие государства, чтобы перепродать афганцам. Для чиновников кровавый режим — самый лучший вариант. Растет ВПК, растет производство стали, машин, станков на душу населения. Хорошие показатели, всё востребовано, товар не залёживается. Да и самому кое-что перепадёт. Во-первых, на войну можно всё списать. Во-вторых, от иностранцев за подписание договора о поставке оружия можно получить хорошую взятку, и неважно, сколько тысяч погибнет Вась, Коль, Петь. Бабы нарожают новых детей.

Делать трупы — хороший бизнес. Для этих кровожадных игр неважно, кого поддерживать в Латинской Америке или Ближнем Востоке, или сомнительные режимы в Африке, даже близко не стоящие возле коммунистической идеологии. Лишь бы их лидер заявил, что мы с вами, и мы ждём ваше оружие. Наши правители готовы безвозмездно, (конечно же, не для чиновников, подписывающих контракты) поставлять горы оружия. Мы заполонили весь мир автоматом Калашникова и тем гордимся. В итоге это всё оборачивается против нас самих. Люди в погонах шли в бой только лишь для того, чтобы этот «Калашников» был востребован. Эти люди были плохо одеты, имели скудные продпайки и нищенски оплачивались. Они были бесправны. Для них властители придумали такие законы, чтобы они не могли отказаться от поездок, воевать в другом государстве, не могли не убивать. Они были подневольные, на положении рабов — коммунистической империи. Окружение генсека набивало себе карманы от продажи оружия. Другого продукта, более ценного, в государстве делать не умели. А выжившему из ума маразматику, вождю-старцу, вешали очередную Звезду Героя.

И что же мы за народ такой? Позволяем грабить себя, содержать в рабстве, отдаем властям на растерзание своих детей. Мы идём на октябрьские и майские демонстрации с красными флагами, цветами и с портретами тиранов, убивших и замучивших миллионы людей, отправивших наших сыновей на бойню. Почему мы не вышли с плакатами «Нет войне в Афганистане» и «Нет безудержной гонке вооружения», из-за которой нищенствует народ. Почему мы не потребовали к ответу чинов, раздающих налево и направо всё, что создано трудом народа.

Мы безразличны к вдове, потерявшей мужа на этой войне; к матери, получившей на руки искалеченного сына. В лучшем случае, мы можем, вздыхая, посочувствовать, но не бороться. Чтобы жить по-человечески, наверное, надо поднять смиренно опустившую голову. Преодолеть ген страха, который триста лет прививали нам монголы, а затем селекционировали правитель-грузин и другие комвожди. Необходимо забыть поговорку «моя хата с краю» и грязной метлой выметать засидевшихся правителей. И мести до тех пор, пока там не останутся чистые и честные люди. Они там, наверху, должны знать, что за каждое неправильное действие будут держать перед нами ответ. Когда научимся уважать сами себя, соседа по дому, коллегу по работе, рядом идущего прохожего, нас начнут уважать другие государства. Не будут бояться, а уважать.

Тандем Бурцев — Васин оказался удачным: с одной стороны спокойный рассудительный Бурцев, с другой — быстрый, решительный Васин. Лужину понравился новый командир роты. Карпенко был смелый, дерзкий и неудержимый. Он был вспыльчив и стремился доказать свою правоту любой ценой — пусть это будет его жизнь или жизнь его солдат. Формально он получил приказ, но с выполнением можно было потянуть, сделать вид, что выполняешь. Так бывает, когда начальник глуп и отдаёт глупые приказы. Согласно Уставу, их надо выполнять, но умный, мыслящий, владеющий собой офицер сделает вид, что выполняет, а дерзкий, пытаясь доказать начальнику его глупость, выполнит. В итоге эта глупость претворяется в жизнь. Глупым становится не только отдающий приказ, но и выполняющий его. На войне это стоит жизни солдата.

Бурцев и Васин уже много раз ходили в рейды и возвращались без потерь. Сейчас, готовясь в очередной рейд, они осматривали солдат и придирались к каждой, казалось бы, мелочи, но любая мелочь в бою могла оказаться роковой.

Батальон прибыл к месту проведения операции без происшествий. Спешились, развернулись в цепь. «Пион», «Пион» — зашумело в наушниках. Это Бурцеву докладывали командиры рот о готовности. В небо взметнулась ракета, и цепь зашевелилась. Она медленно, качаясь, огибала подковой афганское селение. В цепи, которая вытянулась, как тонкая ниточка, зубцами просматривалось БМП. Они шли малым ходом, выпуская сзади себя клубы дыма. Всё это было похоже на пилу, с редкими зубьями. Пила медленно приближалась к краю зелёнки, что тянулась от самой высоты и примыкала к дувалам с левой стороны кишлака. Казалось, вот-вот зубья пилы вонзятся в край зелёнки и начнут её стричь. Бурцев с высоты наблюдал за продвижением своего батальона.

— Петрович, надо бы как-то эту зеленку прихватить, — услышал он в головных телефонах голос Васина.

— У нас с тобой не хватит сил, видишь какой огромный массив. По данным разведки духи в кишлаке, если займёмся зелёнкой, они с фланга могут ударить.

Вдруг из-за толстых, стен глиняных дувалов ударили пулемётные и автоматные очереди. Бурцев видел, как пули явно не долетали, метрах в десяти от цепи солдат, ударялись в землю, поднимая столбики пыли. Со стороны зелёнки ударили автоматы. Слышны были одиночные «уханья» «буров». Батальон залёг. Справа залегли и войска афганской армии. Завязалась перестрелка, которая длилась уже больше часа. К НП батальона подъехал на БМП Васин.

— Что будем делать, командир? Плотно бьют, рота лежит, никто не может голову поднять, — сказал он, ещё не подойдя к Бурцеву.

— А то будем делать: артиллерию на подмогу кликнул, вот-вот ударят. Будем кишлак сносить.

— Ты чего, командир, там женщины, дети, старики?

— Что ж поделаешь, война. Я же их не просил оттуда стрелять. Конечно, их жалко, но свои дороже. Что, Васин, прикажешь батальон у этого кишлака положить? Я уже видел, как легла рота твоего предшественника, с меня хватит.

Вдруг из укрытия выскочил старший лейтенант, командир роты. Он прибыл позднее Васина и в бою был первый раз. Ротный поднялся во весь рост, и что есть силы, закричал:

— Ребята, вперёд, за мной! — еле доносились до Бурцева слова.

— Убьют, как пить дать, убьют, — пробормотал Бурцев, — чего он в майке?

— Жарко, командир, наверное, горячий парень, — наблюдая за ним, сказал Васин. — Петрович, останови его.

— Как я его остановлю? Убьют, как пить дать убьют, — не отрывая бинокля, бормотал Бурцев. — Привалов, ложись, назад! — закричал Бурцев, но тот не слышал, он что-то кричал, и до НП доносились лишь отдельные звуки.

Рота за ним не поднялась, он пробежал, не оглядываясь метров сто. Вдруг его тело остановилось, как будто в замедленном кино, замерло, и он упал на спину. Появились вертушки, ударили по зелёнке и по дувалам. С высотки, что находилась справа от НП, ударили артиллеристы. Там, где были дома, остались одни руины. Огонь был подавлен, солдаты спокойно поднялись и пошли в сторону этих руин, держа автоматы на перевес. Бурцев и Васин подошли к старшему лейтенанту. Привалов лежал на спине, раскинув руки, приоткрыв рот, как будто хотел что-то сказать. На синей майке возле левого соска виднелся красный кружечек, а под ним была огромная лужа крови. Глаза его были открытыми и смотрели куда-то в небо. Они были голубыми, цвета неба.

— Снайпер, — сказал Бурцев, — прямо в сердце. И куда же ты спешил, голубоглазый? Ты уже там, в этой голубизне, а что же делать твоей маме? Чтобы поднять роту на смерть за собой, надо с ними с котелка щей похлебать, и знать каждого, на что он способен. Карпенко это мог, потому, как знал своих солдат, прапорщиков и офицеров, как самого себя. А он две недели в батальоне. Не нахожу никакого оправдания. Обычный психоз, мальчишка, да и только, в детстве насмотрелся фильмов про войнушку.

Он положил руку на лицо Привалову и закрыл ему глаза.

— Ещё тёплый. Лейтенант, Трубин, — обратился он к командиру взвода, — принимайте командования ротой. Ротного отнесите к машинам. Цепь подковой обогнула развалины. Оттуда иногда слышны были одиночные выстрелы, но автоматные очереди и взрывы гранат, выпущенных из гранатомётов, быстро их подавляли.

БМП почти вплотную подъехала к жилищам. Бурцев вышел из неё и направился к груде развалин. Пуля ударила почти у самых его ног. Одним прыжком он вскочил в пролом стены и увидел, как мелькнула тень в развалинах. Он вскочил туда и увидел в углу сидящего бородача. Афганец был таких же годов, как Василий, может немного старше. Бородач сидел на коленках, прижавшись в угол, рядом с ним валялась старая винтовка.

— Что, дух, патроны кончились? — Бурцев направил ствол автомата на бородача — тот смотрел умоляющим взглядом, его лицо выражали одни страдания, а по щекам, как горошины, катились слёзы. Бурцев опустил ствол автомата.

— Беги.

Афганец не понял и продолжал сидеть.

— Беги!

Василий повесил автомат на плечо, стволом вниз и показал рукой в сторону пролома в стене. Бородач понял, приподнялся, и тут Бурцев увидел, что из-за спины бородача из-под лохмотьев торчит маленькая головка мальчишки лет пяти. Его черные, широко раскрытые глаза, как два уголька смотрели на Бурцева. На его смуглых щеках от глаз до подбородка были видны две грязные полоски. Афганец схватил ребёнка на руки и скрылся в проломе стены. В это время появился Васин.

— Командир, видел, как в тебя дух стрелял, чуть не убил тебя, собака.

— А ты чего здесь, — раздражённо ответил Бурцев.

— «Так, стреляли ж», — смеясь, сказал Васин.

— Ты что же, как Саид за Фёдором, так и будешь за мной по пятам ходить. Ты, наверное, и жену так не опекал?

— Почему, Петрович, так плохо обо мне думаешь. И жену тоже пас.

— И кофе в постель носил?

— И это было. Правда, поначалу, пока дети не родились.

— А чем же дети помеха? — улыбнулся Бурцев.

— Ну, помеха, не помеха, а ориентиры стали теряться. Перестали понимать, кто в доме главный. А тебя пасу потому, что ты мне друг и мы на войне. Кто вынесет раненого из поля боя, как не друг. Никому не захочется собой рисковать. Так можешь пролежать всю ночь, пока духи не придут и яйца не отрежут. Ты скажи лучше, чего не стрелял, дух в зелёнку ушёл.

— Патроны кончились или что-то с автоматом, — ответил Бурцев почти себе под нос. Васин снял с плеча Бурцева автомат и нажал на курок. Раздалась очередь, от стены полетели куски глины.

— Петрович, в норме автомат.

— Эх, Витя, Витя, а ты бы стал стрелять, если бы увидел на руках ребёнка?

— Ну, спрашиваешь.

— Я молю Бога, что не стрельнул. Одно дело, душманы стреляют из зелёнки, с гор, из пещеры. Они туда пошли по своей воле, чтобы с тобой воевать. А этот, из своего дома. Он защищает, своих детей, жён от непрошеных гостей. Разницу усекаешь? Вот скажи, Витя, пришли к тебе люди с ружьями в дом, да мало что в дом, а идут в спальню и норовят поглядеть, какое у твоей жены нижнее бельё. Ты бы стал отстреливаться?

— Спрашиваешь, конечно, стал бы.

— Так и они, по их законам посторонний мужчина не должен заходить в женскую половину. Вот они берут винты и отстреливаются от таких гостей.

— Зачем же тогда попросил артиллеристов кишлак снести?

— Вынужден был из двух зол выбирать меньшее. Мне надо, чтобы сыновья к матерям вернулись.

К ним подошли двое, советник и командир афганского батальона. Советник поздоровался, протянув руку Бурцеву, а затем Васину.

— Зверьки совсем не хотят воевать, — сказал советник. Что будем делать, командир?

Афганец, не понимая русского, стоял и улыбался.

— Не знаю, что будете делать, — ответил Бурцев. — Им положено кишлак прочёсывать. Я своих бойцов туда не пущу, мне власти не велят зачистку делать. Я окружил, а они пусть чистят.

— Вот видишь! Иди, шмонай, чего лыбишься, обезьяна хренова, — сказал советник, при этом улыбнулся афганцу. Тот в ответ выставил все тридцать два зуба. Советник стал объяснять на пальцах, вставляя отдельные таджикские слова.

— Иди, — советник махнул рукой. Афганец не понял и продолжал стоять. Тогда советник стал махать в сторону кишлака рукой.

— Поднимай своих вояк. Идите, трясите вшивники. Ничего не понимает!

После долгих объяснений, афганец, наконец, понял и ушёл.

— Закурить найдётся? — спросил советник.

Васин достал пачку «Явы» и подал советнику. Тот достал сигарету и протянул открытую пачку Бурцеву.

— Он не курит, — ответил Васин за Бурцева, достал себе сигарету и сунул пачку в карман.

— Вы знаете, как их в армию набирают? — пыхтя сигаретой, сказал советник. — Перекрывают улицу в Кабуле, затем делают облаву — кого поймают, того и забирают. Привезут в часть, дадут автоматы, а к утру, половина разбежалась по домам. Ну, я пошел поднимать этих вояк.

Ещё около часа со стороны развалин слышались одиночные выстрелы, а потом всё стихло.

Глава 17

Новый год Бурцев встретил в кругу своих сослуживцев: заместители и командиры рот. Принесли с других палаток два стола и стулья. Столы сдвинули, накрыли простынями, получился длинный банкетный стол. Кто-то привез маленькую ёлочку и штук десять настоящих игрушек. Запах хвои и сверкание стеклянных шаров создавали уют и необычную обстановку в этой суровой военной жизни, напоминали о доме, о том, как когда-то отмечали в своих семьях самый прекрасный праздник.

На столе появилась водка и даже привезенное из Союза шампанское. В военторге купили колбасу, красную и чёрную икру, осетрину. Стол получался богатый, он ломился от фруктов. Кто-то умудрился достать огромную дыню. Было весело, друг друга поздравляли, желали скорейшего возвращения домой. Новый год встречали трижды: по Ташкенту, по Кабулу и по московскому времени. В это время, наверное, все военные, находящиеся в Афганистане, вышли из своих жилищ. В ночном небе Кабула был праздничный фейерверк из боевого оружия. Взлетали осветительные ракеты. Всё небо прочёркивали полосы трассирующих пуль. Земля ухала от взрывов ручных гранат, выстрелов пушек и разорвавшихся снарядов, которые с визгом летели в горы. Так мог дуреть только наш человек, находясь далеко, в самой экстремальной ситуации, где смерть ходила вплотную с ним и ее дыхание он ощущал у себя на затылке.

Спустя час после встречи Нового года по Москве — это было уже три ночи по-местному времени — всё стихло. Все начали потихоньку расходиться. Кто слаб, изрядно захмелев, повалился на кровать. Кто был посильней и пожадней к водке, продолжал пить.

Бурцев стоял на улице, втягивая ноздрями морозный воздух. Ночной Кабул как будто замер и только кое-где, как бы в судорогах, огромное чудовище извергало из себя небольшие струи огня. В морозной ночной тиши звуки доносились далеко, и Василий отчётливо слышал, как под ногами у часового поскрипывал выпавший за день снег. Возле палаток, где жили заместители командира полка, слышен был женский хохот. Такой непривычный в этой обстановке, он был как подарок в новогоднюю ночь, истосковавшимся по женскому голосу мужчинам.

— Не надо, Коленька, не надо. Ха. ха. ха!

И рядом другой.

— Коль, отпусти её. Зин, ну, пойдём.

Висевшая на деревянном, длинном шесте лампочка освещала подходы к палаткам. В её тусклом свете Бурцев увидел Миронова с двумя женщинами.

— Куда вы, девчонки, — лепетал полупьяный Миронов. — Приказ командарма, знаете? После восемнадцати выходить из городков нельзя.

— А мы, Коленька, оврагами. Тут вдоль оврага все наши части стоят, — сказала Зина, продолжая хохотать.

— Вас часовые могут подстрелить.

— Часовые наши парни. Только крикнем «Свои», нас не только пропустят, но и проводят.

— Зина, не уходи, останься! Попробуй рукой — в штанах кол стоит.

Зина дотронулась до Миронова и расхохоталась.

— О, богатырь! А ты, Коленька, сходи пописай, он и упадёт.

Зина поверх куртки накинула себе на плечи белый офицерский полушубок, чмокнула Миронова в щёку, засмеялась и побежала догонять подружку. Миронов закурил. В это время из своей палатки вышел Лужин.

— Что, Николай Владимирович, с тоски закурил?

— Есть маленько.

— Тогда давай попыхтим вместе, заодно и поговорим. Скажи мне, Николай Владимирович, зачем ты бабам офицерские полушубки раздаёшь?

— Нет, Николай Николаевич, я не раздаю.

— Я же видел, сколько ты их сюда приводил: то в бане мыться, то так повеселиться. На плечи накинул, и ушла.

— Так они же возвращают.

— По почте или с нарочным? Ты же сюда каждый раз новую даму приводишь. Ты вот одел ей полушубок, она тебя за конец подержала, в щёчку чмокнула, а трахаться побежала к лейтенанту. Потому, как с ним приятней. На кой, ты ей беззубый нужен!? Ты хотя бы для начала зубы вставил. Гляди, впереди все повыпадали, как у деда старого. Смотреть стыдно.

— Вот думаю мост ставить.

— Ну, так ставь, а чего же ты без зубов по девкам бегаешь. Они же тебе в дочки годятся. Тебе уже сорок пятый идёт, а твоей Зине лет двадцать будет.

— Двадцать два.

— Видишь, на два года ошибся. Хочешь, обижайся Миронов, хочешь, нет, но комиссию назначу после праздников. Проверим всё твоё хозяйство. Боюсь, чтобы ты своей бурной деятельностью полк до растраты не довёл. Бурцев стал невольным свидетелем этого разговора и происходящей до этого сцены.

Ему вспомнился погибший старший лейтенант Привалов, с окровавленной продырявленной грудью.

— Боже, как устроена жизнь! — думал он. Тот и этот офицеры. Оба принимали одну и ту же присягу. Оба служат одному и тому же государству и по велению этого государства находятся в Афганистане, но один в силу своего идейного воспитания, своей, может быть, юношеской глупости и максимализма, поднимается и идёт в атаку — и ему нет места в этой жизни. А другой не только не способен на поступок, — занимается развратом, пьянством, воровством — и ему есть место в этой жизни, причём приличное, сытное; не только с булкой и маслом, но и с икрой. Он весь обвешан грехами и занимается усладами своей похоти. Как же всё-таки не справедливо устроена жизнь.

После праздников командир полка назначил Бурцева председателем комиссии по проверке вещевого имущества полка. Недостача была большая. Как и предполагал Лужин, среди недостачи значились двадцать офицерских полушубков. Начальник вещевой службы выкручивался как уж. Он уговаривал Бурцева не показывать в акте столь большую недостачу, обещал в неделю всё пополнить. Бурцев, зная разговор Лужина с Мироновым, на уговоры не поддался. Акт со всеми недостачами лёг командиру на стол. Разгорелся большой скандал. Начвещ в присутствии зампотылу доложил командиру полка, что на растрату его принудил Миронов. Зам по тылу открещивался от всего. В ходе разбирательства выяснилось, что и начальник вещевой службы болен клептоманией. Часть вещей он лично продал афганским лавочникам. Всё это закончилось грозным рыком Лужина и обещанием Миронова всё восстановить.

Перепало и начальнику строевой части за то, что должность заведующего складом уже полгода была вакантной, и начвещ на своём складе орудовал, как хотел. Миронов своё слово сдержал. Через неделю пришёл акт о списании имущества на боевые потери, подписанный командующим сороковой армией. В акте было указано, что в результате попадания снаряда в автомобиль, было уничтожено ниже перечисленное имущество.

— Какой снаряд, Миронов, — возмутился Лужин, — мимо твоего цыганского табора даже пуля не пролетала.

— Большим начальником подписано, Николай Николаевич.

— Начальник откуда ведает? Ему твои дружки, тыловые крысы, подсунули, он и подмахнул. Забулдоны, собутыльники — горой друг за друга стоите. Не били бы меня морально и материально, я бы тебе показал акт. Гляди, и за меня даже подписался.

— Так вы ж в рейд ходили, я оставался за вас.

— Какой рейд, сейчас зима, духи на печке сидят.

— А я загодя этот акт ещё осенью готовил.

— Ух! Загодя знал, сколько наворовал. Возбудить бы уголовное дело против тебя, так затаскают же самого. Будете не вы с начвещем виноваты, а вроде бы как я украл, и во всех докладах будет моя фамилия склоняться. Ты и подобные тебе, зная наши правила, что сор из избы не принято выносить, пользуетесь, этим умело.

Январь выдался очень снежный. Тучи над Кабулом висели низко, сбрасывая на город очередную порцию снега. Самолёты почти не летали. Да и перевал часто заваливало снегом. Грузовики с продовольствием и боеприпасами не могли прорваться через Саланг. Снабжение частей ухудшилось. Свежего мяса всю зиму не было. Ели одни консервы. В связи с отсутствием овощехранилища, не было и овощей. Ещё осенью завезли КАМАЗ гнилого картофеля, его свалили в кучу возле столовой. Как не упирался командир полка, тыловики повесили эту гниль на полк. Зловонная куча пролежала почти до ноябрьских праздников, и только перед праздниками командир приказал перетаскать эту гниль в овраг и засыпать землёй.

У всех подтянуло животы. От пищи из тушёнки, концентратов и кильки в томате воротило. Бурцеву очень хотелось картофельного пюре и супчика с домашней лапшой, какой часто ему варила мама. Бурцев увидел Васина, идущего из столовой, что-то жующим, пошутил.

— Что ты всё жуёшь, смотри, какие щёки отъел.

— Сухарь, едри его в кочерыжку, твёрдый как камень попался. Того и гляди, зубы поломаю. А морду так отъел, что уже второй раз штаны ушиваю, боюсь по дороге потерять. Если бы зеков так кормили, они бы давно в тюрьме бунт подняли.

Из палатки высунулась голова командира полка.

— Бурцев, подойди ко мне! — громко закричал он.

Бурцев развернулся и направился к командиру. Командир вышел ему навстречу, подал руку. Остановились возле палаток.

— Василий Петрович, тебе надо в Союз ехать.

— Вот незадача, — при этом Бурцев вздохнул. — В связи, с чем командировка?

— Не вздыхай, Вася, я тебя специально посылаю, чтобы щей нормальных поел. Твои два прапора Елов и Бусыгин сидят в Ташкенте в КПЗ. Комендант звонил. Документов у них нет, лица избитые, в гражданской одежде. Милиция требует их засвидетельствовать.

Бурцев опять вздохнул, да так шумно, что вздох его был слышен возле палаток.

— Чего вздыхаешь, Василий Петрович? — засмеялся Лужин. Или в Союз не хочется ехать, не надоело тебе на эти палатки глядеть?

— Чем я туда доберусь, самолёты-то не летают?

— Автотранспортом, автостопом, Василий Петрович, — Лужин похлопал Бурцева по плечу. — Хотя, наверное, и перевал закрыт. Влезли сюда, а теперь сплошная головная боль. Задницей, наверное, в Политбюро думали, когда войну эту затевали. Лужин закашлялся.

— Сигареты плохие, что ли.

— Курить, наверное, надо бросать, Николай Николаевич.

— Может и так. Видишь, как времена меняются. Раньше за такие слова с нас бы, Вася, погоны сорвали, да в кутузку. А сейчас болтаем, не боимся. Это, знаешь, о чём говорит? Умнеет наше общество. Глядишь, так лет через двадцать окончательно поумнеет, тогда и…

Бурцев вопросительно взглянул в лицо Лужину.

— Что тогда и …, — Бурцев улыбнулся.

— На вологодщине есть такая речка, кажется, Сухона, называется. Так вот, течёт в ней течение в одном направлении, затем поворачивается вспять. Вот так и мы, скоро остановимся, одумаемся, а затем, как та речушка, назад побежим. Лужин мягко взял Бурцева за плечо, развернулся, и пошёл к себе в палатку. Затем уже из палатки оглянулся и сказал:

— Так завтра и выезжай. В строевой тебе документы подготовили.

Самолёты в связи с непогодой не летали. Бурцев подсел на попутный грузовик и поехал по «дороге смерти» через перевал до Термеза. Вдоль дороги лежали остовы разбитых грузовиков, сожжённых бензовозов и бронетехники. Везде, где были груды искореженного металла, был бой, его следы были видны повсюду. Обожжённая земля, круглые аккуратные воронки, разбросанные гильзы — все это напоминало о нём. Местами на камнях виднелась запёкшаяся кровь. Если бы каждому погибшему поставить крестик и веночек, как это принято на дорогах Союза в знак погибших в автокатастрофах, то дорога от Кабула до Термеза была бы обставлена с двух сторон частоколом из крестов. Там, где бой был совсем недавно, снег был вперемешку с кровью, выглядел ярко алым. Иногда вдоль дороги пробегали узенькие красные полоски.

Зимой духи поутихли. По заснеженным горам особенно не побегаешь. Многие из них перебрались к своим многочисленным жёнам. Проедали харчи, награбленные за лето. Но некоторые ещё промышляли на зимних дорогах, добывая себе пропитание. В упор расстреливали машины, и сидящих за рулём молодых ребят.

Бурцев добрался до Ташкента без приключений. В отделении милиции никого освидетельствовать не пришлось. Кто-то на мусоре нашёл сумки с военной формой. Других вещей там не было, зато документы лежали нетронутыми. Законопослушные граждане сдал эти сумки в милицию. Когда Бурцев зашёл в отделение, прапорщики уже сидели в военной форме, и писали заявление об избиении и пропаже вещей.

— Будем искать, — сказал Бурцеву начальник отделения, — но как показывает практика, это глухарь.

Вышли из милиции. Одетые в форму прапорщики с изрядно побитыми лицами были похожи на вояк, побывавших в боевых переделках.

— Елов, как так могло получиться? — спросил Бурцев. — Пусть Бусыгин, я согласен, тот выпивает, но ты же в рот не берёшь, а в обезьянник угодил.

Елов молча шел сзади, только сопел. За него вмешался Бусыгин.

— Да не пил он. Я немного выпил, и то грамм сто, не больше. Захотели мы, товарищ майор, дублёнки на рынке продать, думали деньжат на отпуск срубить. Пришли на рынок, стоим, дублёнки на руках держим. Подошел узбек, договорились мы с ним по тысяче рублей за штуку. Дал он нам деньги. Мы пересчитали. Только начали ему дублёнки отдавать, он как закричит: — «милиция идёт, прячьте дублёнки, возвращайте деньги назад». Мы деньги отдали, дублёнки в сумки положили. И, вправду, прошли два милиционера. Может, случайно, а может, с ним работают. Когда милиция прошла, мы снова достали дублёнки, отдали узбеку, а он нам деньги. Второй раз пересчитывать не стали. Он вынул их из кармана — как были они резиночкой обмотаны, так и остались. Мы и не подумали про обман. Пошли в ресторан обмыть удачную сделку. Дело к расчёту подошло, мы к сумке, а там кукла. Сверху и снизу пятидесятки, внутри зелёные бланки телеграмм, аккуратно нарезанные. Цвет, ну точь-в-точь, пятьдесят рублей. Мы и решили проучить узбека. Переоделись в гражданку, пошли по рынку и отыскали. Хотели в милицию отвести. Повели его с рынка, а он просит, обещает всё вернуть. Только завернули за угол, как налетели на нас человек десять, в основном, малолетки: у кого палки, у кого цепи. Начали нас молотить. Отмолотили так, что не помним, как в милиции оказались.

— Теперь, что, назад в Кабул? — усмехнувшись, спросил Бурцев.

— Нет, поедем в отпуск, — ответил Бусыгин. — Мамки ждут.

— А куда же вы поедите без денег?

— Мы в погоны их, товарищ майор, зашили, — уже осмелевший, ответил Елов. Слышали, что в Ташкенте военных грабят, вот и спрятали. А они-то оплошали — подарки наши, что в сумках были, забрали, а форму выбросили, не тронули. Мы погоны вспороли и снова с деньгами. А тот мент, товарищ майор, сказки рассказывает, что, дескать, трудно найти. Мы за два часа нашли, а им трудно. Не хотят они искать. Вот что, я вам скажу, у меня есть такое подозрение, что они с ними заодно. Им видать отстёгивают от этого дела. Поэтому они нас в обезьяннике и держали, чтобы не мешали этому шулеру работать.

Бурцев посадил прапорщиков на самолёт, а сам поехал на пересылку. Самолёты на Кабул не летали. Кабул не принимал, и когда будет ближайший рейс, никто не знал. Василий решил ехать до Термеза, а затем на попутке в Афганистан.

Водители всегда охотно брали попутчика. Во-первых, попутчик хороший щит от бокового огня. Во-вторых, было с кем поболтать. Да и в случаи ранения попутчик всегда вытащит, перевяжет. Одним словом, попутчик для военного дальнобойщика удачное приобретение.

Водитель оказался веселым пареньком. Пока ехали до перевала, он рассказал о себе всё: где жил, учился, рос, какая у него красивая девушка и что зовут её Ира. Рассказал случаи из жизни, и жизни друзей. Как в бензовозе, там за перевалом, сгорел его закадычный дружок Колька.

Перед самым перевалом колонна стала двигаться медленнее, несколько раз останавливалась. Перевал Саланг представлял собой двухкилометровый тоннель. Он связывал северную часть Афганистана с южной. Внутри тоннеля движение было в одном направлении. На выходах дежурили офицеры комендантской службы, которые и регулировали движение то в одном, то в другом направлении. К перевалу подошла колонна, в которой был Бурцев. Он ехал в ее хвосте. Не доходя до тоннеля, впереди Бурцева остановилось три машины. Вся колонна надолго замерла. Причина остановки колонны была такова. У выхода из тоннеля образовалась пробка из встречных машин. Колонна выйти из тоннеля не могла. Чтобы рассосать эту пробку, диспетчер решил пустить машины в тоннель и в другом направлении, с таким расчётом, чтобы тоннель вобрала в себя весь затор, скопившийся у входа. Так часто делалось, когда скапливалось много машин.

В результате встречных потоков автомобилей произошла авария внутри тоннеля. Там развернуло трейлер, и движение надолго застопорилось. Работающие двигатели в тоннеле создали такой чад, что люди падали замертво. И только на следующий день, когда полностью заглохли двигатели, и концентрация угарного газа стала не смертельной, начали эвакуацию людей. Бурцев тоже оказывал помощь. Перед его глазами открылась жуткая картина. Вцепившись в баранку, навеки уснули водители военных грузовиков, и оказавшиеся в колонне водители афганских грузовых и легковых автомобилей, их пассажиры. Далее афганский автобус с мертвыми женщинами и детьми. Посреди тоннеля лежал афганец с мешком муки. Он его украл из КАМАЗа, где навеки уснул водитель «шурави», но и сам, бедолага, не дошёл до своей машины двух шагов. В его «Тойоте» задохнулись три его жены и младенцы, уснувшие на руках своих матерей.

— Боже! — воскликнул Бурцев. — Кто же ответит за этот кошмар, который мы создали, вторгнувшись в эту страну.

Жерло тоннеля поглотило более трех тысяч человек. Бурцев прибыл в полк. Он был потрясён и подавлен. Брал газеты, перечитывал каждую статью. Вслушивался в голос дикторов радио и телевидения. Но там были только хвалебные речи нашим вождям и успехи социалистического строительства. Не нашлось ни одного, хоть малость, порядочного, честного журналиста, редактора, диктора в этой самой «демократической» стране, чтобы хоть одним словом упомянуть о дичайшей трагедии, гибели невинных людей и о тех преступлениях, которые творятся в Афганистане. Всё продажно. Проститутка, торгующая своим телом, думал Бурцев, гораздо честнее проститутки-журналиста. Она если и заражает, то только тело, и то, по согласию клиента. Эти же, заражают наши души, лезут в них без нашего на то согласия. Выливают на страницы газет и журналов откровенную ложь и грязь. Вещают с экранов и репродукторов свою гнусную идеологию. Силой, подобно гипнозу, каждый день вдалбливают людям, что те живут в самой свободной, самой прекрасной стране.

Глава 18

В субботу Бурцев и Васин собрались в баню. Морозный январский день был солнечный. Солнце, отработав день, уже скрывалось за горы и, подувший с них ветерок, жёг щёки. Оба шли размеренной походкой, не торопясь, с хорошим настроением в предвкушении прекрасного пара. На шеях висели полотенца, а из-под мышек торчало свёрнутое бельё. Васин держал в руках одиннадцатилитровый солдатский термос. Прямо им навстречу шёл командир полка. Офицеры остановились, отдавая честь, уступая командиру протоптанную в снегу тропинку. Лужин остановился, поздоровался с каждым за руку. Когда здоровался с Васиным, придержал его руку, улыбнулся.

— Ты квас весь не выпивай, я попозже в баню хочу сходить.

— А я вам в бутылки налил, четыре штуки в палатку занёс. На стол поставил.

— Молодец, знаешь, как угодить командиру, — Лужин хлопнул Васина по спине.

— Лёгкого вам пару, ребята.

Командир ушёл, а офицеры направились к бане. С самого порога в предбаннике их обдало лёгким теплом. На скамейках одевались три офицера. Дневальный заканчивал уборку предбанника.

— Как пар? — спросил Васин, ставя под лавку термос с квасом.

— Парок классный, — ответил один из офицеров, вытирая лицо полотенцем. — Это вот комбату вашему спасибо, а то бы чесались, как в прошлом году.

— Товарищ капитан, кваском угостите? — спросил лейтенант, весь в конопушках. Лицо его раскраснелось, и маковинки проявлялись с большей силой, делая лицо похожим на сито.

— Возьмите, только по кружечке, а то вылакаете, нам с комбатом не хватит.

Бурцев вытянулся на полке и разморённый отключился от всех забот. Лёгкий жар обдавал плечи и спину.

— Плесни, Витек, кваску для духу.

Васин налил в кружку квасу, разбавил горячей водой и плеснул на камни. Они ухнули, как будто, там внутри в глубине раздался взрыв. По парилке пошёл хлебный запах.

— Как приятно пахнет хлебным духом, — прикрывая губы от жары, сказал Бурцев.

— Да, дух отменный, Русью пахнет. Эх, берёзку бы сюда. Вот поеду в Союз, обязательно берёзовых веников привезу. Сколько просил Миронова веников привезти, а он всё твердит, где я их тебе в Термезе возьму.

— Спасибо, хоть тазы привёз. Всё-таки додавил его командир, шевелиться стал. Смотри, как быстро веник распарился. Бурцев вытащил веник и сунул руку в тазик.

— Вода кипяток, сразу сомлел.

— Не люблю я этот эвкалипт, Петрович, он индусами пахнет.

— Кем, кем, — засмеялся Бурцев.

— Как в индусской лавке. В афганской совсем по-другому.

— Ну, ты, Витя, даёшь, тебе бы на парфюмерной фабрике работать, марки духов определять.

— Может и так, нюх у меня сильный. Раньше было, иду по подъезду, пока до своей квартиры доберусь, по запаху из квартир знаю, что жены своим готовят. А есть такие, ничего не готовят. Ничем не пахнет.

— Может просто не слышно запаха?

— Нет, Петрович, я этим интересовался. Ждут, когда он придет с работы и приготовит. Давай, отхлещу. — Васин взял веник. Бурцев распластался на полке. Васин стал ходить по его телу распаренным веником.

— Петрович, вчера к моему прапорщику приезжал школьный друг, вместе с афганцами. Они работают в афгано-советской торговой организации. Командира хотели повидать, да его как раз не было. В понедельник приедут снова.

— А что они хотели?

— Предлагали два десятитонных контейнера. Просят за это машину угля.

— На кой нам контейнера?

— Э, не скажи, Петрович, выроем в горе ниши, заложим туда контейнера и засыплем землёй. Будет отличное овощехранилище. Завезём овощей под осень, и будет в супе живая картошка плавать. Миронов задушил этими концентратами. Поговори с Лужиным, пусть даст машину угля.

— Васин, у тебя голова не для вшей, тебе бы зампотылом быть.

— Я ещё одно могу предложить. В парке прицеп-рефрижератор без дела стоит. Только надо с рамы снять и вкопать, а афганцы предлагают небольшую холодильную установку. Говорят, что сами и смонтируют, отличный холодильник получится. Летом можно свежее мясо, масло хранить. Тот же квас холодный в столовую выдавать. Миронов же ничего не хочет делать.

— Витя, ему бутылка да баба, вот и весь его интерес.

— Какая там баба, Петрович. Я своими ушами слышал, как после бани он тискал одну. Она ему кричит, чего ты лезешь, а у самого ни хрена не стоит.

— Ну, его, Витя, пойдём лучше подышим. Сели в предбаннике, от нагретых тел шёл пар. Кожа покрылась мелкими росинками.

— Дай кружечку кваску.

Васин набрал кружку холодного квасу, подал Бурцеву. Тот жадно глотал его, слегка прикрыв глаза от удовольствия.

— Отличный квас. Как ты его делаешь?

— Рецепт простой: беру в столовой сухари, заливаю кипятком, затем в остывший отвар кидаю полпачки сухого квасу. С Союза несколько пачек привез. Вот так постоит пару дней, затем кидаю изюм, у афганцев на рынке беру. Лучше, когда кишмиш. Закрываю термос крышкой, изюм такую резкость даёт, как шампанское получается.

В это время открылась дверь и показалась курчавая голова.

— С лёгким паром. Попариться пустите?

— А, Юра, заходи, давненько тебя не было, — Бурцев вытер мокрую руку полотенцем и поздоровался. То же проделал и Васин.

— Где пропадал?

Васин подвинулся, освободив место. Капитан, Юра Тараненко, был командиром соседней части — отдельной роты спецназа. В состав дивизии не входила, а подчинялась начальнику разведки армии. Служба в разведке была сложная и тяжёлая. Группами, по десять человек, они ползали по горам Афганистана. Их забрасывали с вертолетов, и они неделями бродили, подпитывая армию нужными разведданными.

— Как дела, Юра, — спросил Бурцев.

— Дела у прокурора, а у нас делишки, — снимая обувь, ответил Тараненко. — Не жизнь, а сплошная мука.

— Чего так грустно? Зима же на дворе, духи дома сидят, — вмешался Васин, — в снегу по горам не поползаешь.

— Видать, горные лыжи приобрели, — пошутил Бурцев.

— Вот то и плохо, что зима. В понедельник на парткомиссию иду. Начальник политотдела спецчастей грозится партийным взысканием.

— Что случилось, Юра?

А то случилось, Петрович, что всегда случается у нашего брата командира. Мордобой в роте, уже трое в госпитале. Старики челюсти молодым рихтуют. Летом проще, по горам ползают, морды бить некогда. Молодому в горах помогают и рюкзак поднесут, если из сил выбился. Как приходят в казарму, словно с цепи срываются, грызут эту молодежь. Злость, что ли, сгоняют.

— Ну, ты сказал, Юра, ещё бы в горах молодёжь били, — сказал Бурцев, — там же жизнь на волоске, опасно, все друг от друга зависят. Может очередью из автомата ответить.

— Не говори, Петрович, они же у него головорезы, — вмешался Васин.

— Что поделаешь, у спецназа специфика такая. Если хотите, неписаный закон. Если группа встретила афганца, кто бы это ни был, мужчина, женщина, ребёнок, старик, его должны уничтожить.

— Что это за зверский закон такой? — возмутился Василий.

— Закон самосохранения. Если не убьют, то погибнут сами. Он тут же сообщит сельчанам, а те духам, там всё связанно. Вычислят, окружат и уничтожат. У бойцов на этой почве сдвиг по фазе. Лейтенант Кузин говорит, что как только попадается афганец, так эти пацаны просят офицера дать его зарезать.

— Выходит, испытывают удовольствие, как на охоте. Представляешь, Юра, кого ты готовишь? — сказал Бурцев.

— Ты прав, Василий Петрович, Кузин так и говорит — рота будущих уголовников.

— Эти искалеченные души там, на гражданке, ещё себя покажут. Им человека зарезать, что муху прихлопнуть, — добавил Васин.

— Ты брось про души мне рассказывать, — приподымаясь с лавки, отозвался Тараненко — можно подумать, что у тебя она святая. Сам-то когда перестал убивать? Как снег выпал? Пойдём лучше париться.

Бурцев и Тараненко залезли на полки, а Васин стал одну за другой кружкой плескать на раскалённые камни.

— Хватит, хватит, — закричал Тараненко, — уши в трубочку скручиваются.

Васин прекратил лить и, кряхтя, полез на полку. Несколько минут в парилке стояла тишина. Наконец пар спал. Тараненко от удовольствия, издавая звуки, похожие не то на визг, не то на стон, как будто мурлыча себе под нос, залез на самую верхнюю полку, на ней вытянулся во весь рост и засопел.

— Да, кстати, Юра, я тебе давно хотел рассказать о Кузине, — сказал Бурцев, — Васин свидетель этой истории. В октябре мы ходили в рейд. Встречаем в ущелье Кузина с группой. Связали они душмана, один провод прикрутили к члену, другой в рот, и завязали бинтом, чтобы не выплюнул. Сидит боец и крутит индуктор телефона. Все ржут, а афганец орёт. И телефон же где-то взяли.

— У духов, полно всякого добра, — вмешался Васин, — наши же колонны грабят.

— Я ему и говорю, — продолжил Бурцев, — «Кузин, что же ты делаешь?» Он смеётся и отвечает: «Это мы допрос с пристрастием учиняем».

— Так что же он тебе скажет, ты же ему рот бинтом завязал?

— А он ничего и не скажет, он русского не знает, — и все ржут.

— Кузин, — говорю, — ты же зло творишь. Он на меня зверем посмотрел, если бы я был один, точно бы застрелил.

— Вот, товарищ майор, — отвечает мне Кузин, — Петя Говоркин лежит, они ему член и уши отрезали, и звезду на лбу вырезали. Они с Мешковым шли впереди, напоролись на засаду. Мешков прорвался, а Петю раненого прихватили. Мы их потом выследили и гранатами закидали, а этот уцелел.

— Я понимаю тебя, Кузин, но, зло-то не надо творить.

— А он мне в ответ: «Они же творят».

— Они творят, а ты умножаешь. В итоге его не меньше, а больше.

— Может и ваша правда, — согласился он.

— Что, отпустил Кузин афганца? — удивлённо спросил Тараненко.

— Жди, отпустит, — вмешался Васин, — Мы только с бойцами поднялись на горку, слышим взрыв.

— Это, для духа лёгкая смерть, — сказал Тараненко. — Подвязывают ему между ног тротиловую шашку, поджигают шнур и уходят. На нашем жаргоне называется «Яйцо всмятку».

Парились долго. По нескольку раз парили друг друга веником. Затем выбегали и катались в снегу. И всё забылось. Им казалось, что они находятся не в чужой им стране, а где-то там, в России, может на Урале, в горах, в деревенской бане, а не на войне, бессмысленной и никому не нужной. Они сидели в предбаннике распаренные и вымытые, пили квас. Распахнулась дверь. И словно дым, пар окутал проем двери. Морозный воздух ворвался в предбанник. Первым зашёл начальник штаба, за ним командир.

— «Кто тут временный, слазь, кончилось ваше время», — пошутил начальник штаба. Ребята заторопились, оделись и вышли на улицу. Было темно. Морозный воздух ударил в лицо. Под ногами скрипел снег.

— А что, может по сто грамм, — Тараненко как фокусник достал из кармана бутылку.

— Вот это дело! — закричал Васин. — Я побежал в столовую.

В феврале всё чаще освобождалось небо от туч. Дни становились всё длиннее и солнечнее. Снег сходил, и чернота гор метр за метром, пробиралась вверх. Прижившийся возле столовой пёс «афганец» каждый день ложился на снег всё выше и выше. Наконец, когда снег ушёл в горы за пределы колючей проволоки, он вернулся к столовой и стал ложиться в образовавшуюся от здания тень. Столовая представляла собой длинный сарай с несколькими небольшими окнами и полевыми кухнями, пристроенными рядом под навесом. Это саманное сооружение строил своими силами ещё прежний зампотылу. Столовая и баня были единственными стационарными постройками на всей территории полка. Она была построена на афганский манер, из глины и перекрыта шифером. Потолок подбит дощечками из ящиков из-под снарядов. Снаружи она походила скорее на конюшню. Зато внутри, побеленная известью с синькой, выглядела вполне комфортно, особенно в летнюю жару. В ней всегда ощущалась прохлада. Рядом со столовой было разбито несколько грядок. Сейчас они освобождались от влаги, прогретые солнцем, испускали пар. Летом на них выращивали лук, укроп, редиску и даже помидоры. Так что на стол служивым попадало немного зелени и овощей. На склоне горы, вверх от столовой, копошились люди. Они выкапывали ниши под склады и холодильник.

Командир полка согласился с предложением Васина. Уголь в торговую организацию был завезён ещё в январе. Ждали, когда оттает земля, чтобы можно было вырыть места для контейнера. И вот сейчас, когда было всё готово, их ждали. Наконец появились два контейнеровоза и кран. Они заехали на территорию полка, а вверх к месту разгрузки подняться не смогли. Колёса увязли в раскисшей глине. Два афганца стропальщика выскочили из кабин и забегали вокруг машин. Обутые в галоши на босу ногу, они тут же увязли, оставив свои галоши в жидкой глине. Отыскали рукой на ощупь свою обувку и бросили в кабину. Подошёл гусеничный тягач. Зацепив по очереди автомашины и кран, подтянул их к месту разгрузки. Наблюдая за этой картиной, Лужин подозвал к себе начальника вещевой службы. Краснощёкий капитан, пытаясь изобразить строевой шаг, разбрызгивая глину во все стороны, подошёл к Лужину.

— Да не брызгай, тоже мне строевик выискался, — замахал командир полка руками. — Вот, тебе один контейнер под вещевой склад.

— Ну, слава богу, а то отбоя от крыс нет. Да и за железом целее будут все вещи.

— Можно подумать, что вы с Мироновым из железного склада не украдете. Как тот цыган поёт: «выкраду вместе с замками». Ты лучше людям пару сапог подари. Видишь, глину месят босыми ногами.

Через минут двадцать начвещ принес две пары новеньких кирзовых сапог. Афганцы увидели такой дорогой подарок, засияли в улыбке. Примерив по одному, закивали головой, что в норме, затем сняли и, связав попарно, повесили себе на шею. Они цепляли крюками за уши контейнера, проворно бегая в раскисшей глине, ни на секунду не расставаясь с бесценным по их меркам подарком. Их красные, как гусиные лапки, ноги месили глину вперемешку со льдом. Лужин подозвал к себе солдата таджика.

— Переведи им, пусть наденут сапоги, простудятся.

Переводчик перевел. Афганцы, болтая и размахивая руками, крутили головами.

— Они сказали, что не будут надевать сапоги — дорогую обувь в мокрой глине держать нельзя.

Разгрузка закончилась. Контейнеры удачно стали в ниши. Солдаты начали засыпать их землей. Пришел заведующий столовой, принес грузчикам и водителям по буханке хлеба и по банке тушенки.

— Тушенка не свиная? — спросил Лужин.

— Что вы, товарищ подполковник, я же знаю, что они свинину не едят. Говядина, тут вот на этикетке бычья голова нарисована. Я специально выбирал, чтобы не было порванных этикеток.

Прапорщик стал раздавать хлеб и тушенку афганцам. Те отмахивались руками. Солдат таджик внимательно выслушал их болтовню и перевел командиру полка:

— Говорят, что не возьмут такого дорогого подарка, не заработали.

— Положи им, прапорщик, в кабины, сами разберутся, — сказал Лужин.

Прапорщик разложил хлеб и тушенку в кабины. Афганцы уехали. Грузовики с горы по пробитой колее выехали легко. Бурцев и Васин стояли рядом возле командира полка. Иногда Васин выкрикивал, подавая команды взводным. Его рота засыпала контейнера землей. Когда над контейнерами стали появляться небольшие бугорки земли, Лужин повернулся к Бурцеву:

— Ну, вот и все, Василий Петрович, дело сделано. Видишь какая нищета, а мы сюда за вшами привалили. Сами от них не так давно избавились.

— Не совсем, нам бы со своей Азией разобраться, Николай Николаевич. Там такая же нищета. В городах, конечно, получше, а в кишлаках то же самое.

— Я, Вася, все это видел, лейтенантом в ТуркВо служил. Нагляделся вот так, — Лужин провел большим пальцем выше головы. — Спроси начальника штаба, он лейтенантом на Курилах служил. Прибыл на Курилы с молодой женой, жить негде. Вырыл себе землянку и жил. Тридцать лет как война кончилась, а уровень жизни офицера так и остался на полтора метра ниже земли. Атомной бомбой весь мир пугают, да вооружение в Африку чёрножопым раздаривают, а свой лейтенант строит землянку и живет в ней, как крот. А мы вот два года в палатках живем, консервированные щи едим. Свою детвору пускай сюда на перевоспитание присылают. Глядишь, исправятся и не будут пьяными по Арбату шарахаться.

— Я думаю, не пошлют, — засмеялся Бурцев.

— Я тоже так думаю, Вася.

Глава 19

Наконец весна вступила в свои права. С гор сошёл снег и только на их вершинах оставались белые шапки. Под ярким афганским солнцем на фоне синего неба стояли гигантские исполины в белых панамах и зелёных мантиях. Пройдёт всего два месяца и палящее солнце сделает своё дело. Панамы растают, а мантии пожухнут, станут серо-жёлтого цвета. А сейчас все склоны гор были покрыты яркой зеленью с красными заплатами из цветущих тюльпанов. Всё это питалось накопившейся в почве от растаявшего снега влагой. По оврагам и овражкам текли прозрачные, как слеза, ручейки. С гор ещё веяло прохладой даже днем. Чистый горный воздух, без пыли и заводского дыма, как это бывает в городах, бодрил, расширял лёгкие. Там внизу, в Кабуле, уже было пыльно и душно. А на его окраине, на возвышенности, от чистого воздуха кружилась голова.

Бурцев сидел на склоне горы, щуря глаза от яркого солнца. Он любовался красотой гор, их синими в белых шапках вершинами и зелёными склонами. «Как прекрасна наша земля, — думал он. — Она многообразна и даже в пустыне, наверное, хороша по-своему. В любом месте, не отрывая глаз, можно любоваться природой. И только там, где появляется человек, гибнет все живое, от дыма фабрик и заводов, от выхлопных газов автомобилей, от ядовитых и зловонных рек. Наступит такой момент, когда матушка-земля устанет от злостного дитяти, и сбросит его, как сбросила гигантских рептилий, пожирающих всё вокруг. И дело не в том, гигантские ли это динозавры или крошечная саранча с огромной численностью. Всё дело в критической массе, которая наносит вред природе, и которую земля может терпеть и прокормить. Когда наступит дисбаланс, земля оставит этот вид один на один с опустошенным им пространством. И пока будет восстанавливаться баланс, в природе этот вид погибнет. Пожалуй, это и будет концом света для человечества».

Весной солнце просушило склоны гор, горные тропинки и дороги. Оживились афганцы. Крестьяне взялись за кетмень, а не желающие работать на земле, достали спрятанные автоматы и винтовки. Работа на дорогах завертелась. Грабились машины, обстреливались блокпосты, в небе горели вертолёты. Сороковая армия возобновила боевые действия. За март и апрель Бурцев был в рейдах уже трижды. Сейчас в конце апреля, прибыв с очередного рейда, все отмывались, чистились, стирались, готовились к майским праздникам. У всех было приподнятое настроение. В праздники можно было немного расслабиться, отдохнуть и забыть о войне.

Первого мая Лужин приказал построить полк в десять часов утра для поздравления всего личного состава. Подразделения за десять минут до построения начали выходить из палаток и строиться на площадке, когда-то расчищенной бульдозером под плац. Замполит развернул клубную машину. С громкоговорителей на весь полк гремела музыка. Это были в основном марши и патриотические песни. Отражаясь от гор, музыка доносилась до афганских жилищ. Офицеры подавали команды своим взводам и ротам, строй полка начал вырисовываться. Появился начальник штаба полка и подал команду «становись». Люди, как муравьи забегали по плацу, организовываясь в единый строй. Ещё несколько минут эта длинная вытянутая цепь из людских тел шевелилась, становясь, все ровнее. В это время к КПП подъехала «Тойота». В маленьком открытом кузове легковушки сидело два афганца. Третий, молодой, рыжий, совсем не похожий на афганца, сидел в отгороженной от кузова кабине за рулём. Не доехав метров двадцать до КПП, машина остановилась. Затем круто развернулась и стала посреди дороги. Дремавший возле шлагбаума солдат лениво поднял голову, окинул взглядом разворачивающуюся машину, понял, что афганцы ошиблись дорогой. Развернулся к машине спиной, облокотился на столб шлагбаума, с ленью, с полудрёмой рассматривал уже вытянувший в струну полк. Афганцы подняли миномёт, лежавший на дне кузова и стали обстреливать полк. Первая мина пролетела плац и ударила в склон горы, метров двести от строя. Вторая не долетела и упала на дороге, идущей от КПП к плацу. Третья попала ровно посредине плаца. Когда ударила первая мина, никто из стоявших в строю сразу и не понял, что это обстрел. И только начальник штаба полка среагировал мгновенно. Он закричал, что есть силы.

— Полк, разойдись!

Полк кинулся врассыпную. Начальник штаба неистово заорал: «Ложись!»

— Батальон, ложись, — закричал Бурцев, эти слова произносили и другие командиры. Люди падали в пыль, как прыгуны с трамплина в воду. Начальник штаба следил за действием полка и надрывно кричал. Когда полк полностью выполнил его команду, ударила третья мина. Она разорвалась почти у самых его ног, скосив его как стебель. Солдат у шлагбаума так и продолжал стоять, опираясь на столб, флегматично наблюдая за происходящим на плацу.

— Ты что, сука, опять анаши накурился? — закричал выскочивший из будки прапорщик, дежурный по КПП. Он содрал с плеча солдата автомат и дал очередь по машине. Один афганец упал лицом на кабину. Другой упал назад. Он как бы переломился через борт. Его висевшие руки касались земли. Водитель дал газу, и машина с бешеной скоростью помчалась, поднимая за собой пыль. Руки афганца подпрыгивали на кочках, как резиновые шланги. Головной убор его слетел, и окровавленная голова вперемешку с пылью походила на некоторую болванку, колотила низ кузова. Когда закончился обстрел, и наступила тишина, полк всё ещё продолжал лежать в пыли. Наконец люди стали приходить в себя и потихоньку подниматься, отряхиваясь от пыли. На плацу раздавались шутки и хохот.

— Штаны, штаны отряхни, — шутил старослужащий, — да не снаружи, изнутри.

Солдаты хохотали. Командиры пришли в себя и начали строить свои подразделения, считать людей. Одного солдата легко ранило. И только спустя несколько минут обратили внимание на присыпанное землёй тело начальника штаба. Его осторожно достали из земли. Кто-то закричал «доктора». Но доктор был не нужен, тело было бездыханным. Все стояли молча, образовав огромный круг. Посредине круга лежало тело человека, которое было, всего лишь пять минут назад их начальником, и каждый сознавал, что благодаря этому человеку, он стоит и созерцает мир, дышит. Радуется этим мыслям, этому солнцу, этому воздуху. Любуется вершиной той горы, что находится в семи километрах, смотрит на эту чужую столицу, что распласталась, там, в долине, одним словом — живёт. Кто-то выкрикнул из строя: «На х. я это построение, кому оно нужно, коль за него платим такую цену». Подъехала санитарная машина. Два солдата с медроты положили тело на носилки, закрыли простыней. Врач полка увез тело в морг кабульского госпиталя..

Люди потихонечку стали расходиться. На плацу осталась только небольшая кучка офицеров. Это были в основном офицеры штаба полка и комбаты. Они обсуждали один вопрос — сколько необходимо собрать денег, чтобы помочь семье начальника штаба? Лужин курил одну сигарету за другой, лицо его от напряжения посинело. Он стоял и думал: «Дикое государство, по вине которого развязана эта война, не находит средств на нормальное погребение человека, который верой и правдой служил ему, и отдал себя без остатка. А те крохи, которые оно дает на содержание семьи, надо месяцами выбивать, простаивая в коридорах к чиновникам».

В полку появился комдив и начальник политотдела дивизии. Со штаба армии прибыл прокурор, начальник особого отдела и начальник службы войск. Подробно опрашивали офицеров, с дежурного по КПП взяли письменное объяснение. Когда уехали армейские офицеры, Бурцева, вызвал в палатку командир полка. Василий зашёл в палатку, там сидели комдив, начальник политотдела и Лужин. Бурцев приложил руку к головному убору и доложил комдиву о своем прибытии.

— Садись, Василий Петрович, — сказал полковник.

Бурцев сел. Некоторое время в палатке стояла тишина, и никто из офицеров не решался её нарушать. Затем комдив кашлянул и, медленно, как бы вытягивая из себя каждое слово, начал говорить.

— Следуя просьбе командира полка, приказываю вам временно принять штаб, до утверждения вас в должности вышестоящей инстанцией. Вы в должности комбата два года, из них один год боевых действий?

— Так точно, — ответил Бурцев.

— Мы тут посовещались и решили, что вы с этой должностью справитесь. А вы как думаете?

— Думаю, что справлюсь, — твёрдо ответил Бурцев.

— Кого вы предлагаете командиром батальона?

— Командира роты капитана Васина, — не задумываясь, ответил Бурцев.

— Но есть же начальник штаба?

— Нет. Его в батальоне не любят, — ещё чётче ответил Бурцев.

— Но это же война, не место для любовных серенад, — вмешался начпо дивизии.

— В том то и дело, что война. Ему надо батальон в бой за собой вести, он их пошлёт, а сам спрячется, — не поворачивая головы к начпо, ответил Бурцев. Начальник политотдела замолчал и только кашлянул в кулак.

— Командир полка тоже такого мнения? — продолжил комдив.

— Я же вам подробно ещё раньше докладывал об этом человеке, Пономаренко не место даже начальника штаба батальона. Я просил Вас, его заменить, — ответил Лужин.

— Куда я его дену, — возразил комдив.

— А с других батальонов начальники штабов? — вмешался начпо.

— Нет, — ответил Лужин, — там все молодые, только прибыли.

— Есть проблема, у Васина нет высшего образования, — сказал комдив.

— Товарищ полковник, — возразил Лужин, — нам не науки толкать, а воевать надо.

— Я тоже такого мнения, Николай Николаевич. Попробую убедить армейских кадровиков.

— А вы командующего убедите, — сказал Лужин, — его аргументы для начальника отдела кадров будут весомей.

— Ну что ж, будем пробовать, — сказал комдив, — парню нужен рост. Засиделся на роте.

— Покомандует, подпишете рапорт в академию, пусть после Афганистана учится, — сказал начальник политотдела.

— Это уже не я, — возразил Лужин, — летом заменяюсь. Это вот он с новым командиром полка, — и показал на Бурцева.

— Сплюнь, раскаркался, пусть ещё утвердят. По деревяшке надо стукнуть — комдив постучал пальцем по столу.

На следующий день Бурцев приступил исполнять обязанности начальника штаба полка. В полку ему было всё известно, он знал хорошо задачу полка. Пользовался уважением среди офицеров полка, поэтому освоился на новой должности быстро. К концу мая пришёл приказ о назначении его на должность. Васин стал комбатом. Командир полка подписал ему представление на майора, и теперь со дня на день ждали приказа.

Полк не выходил из рейдов. Васин со своим батальоном рыскал по горам, ликвидируя очаги образовавшихся банд. Став начальником штаба, Бурцев стал реже выезжать в рейды. И только когда были крупные боевые действия, в которых участвовал весь полк, ему приходилось отхлебнуть горькую чашу войны. Он полностью освоился на новой должности, и вскоре у командования дивизии заслужил уважение и считался одним из лучших начальников штаба полка. Лужину с ним было легко работать, его не надо было перепроверять. Высокая исполнительность и чёткость в работе не давали права усомниться. Отношения между Лужиным и Бурцевым складывались не только начальник-подчинённый, но и как друзья, не взирая на то, что командир полка был старше.

Глава 20

В начале весны Ася получила в военкомате предписание и готовилась к отъезду в Афганистан. Она все последние дни, дорабатывая в больнице, мыслями была там, с любимым. На восьмое марта как всегда собрались всем отделением. Мужчины поздравляли сотрудниц, дарили подарки. Для Аси этот день женщины был сегодня каким-то особенным. Мужчины на перебой её приглашали танцевать, и выказывали свое восхищение её мужеством и смелостью. А один молодой доктор, изрядно выпив, предлагал ей руку и сердце, он был согласен ехать с Асей «хоть на край света». Модест Петрович сидел за столом, слушал эту болтовню и только улыбался. Когда в очередной раз была произнесена клятва, и просьба взять с собой на край света, он не выдержал и сказал:

— Дмитрий Борисович, жену-то, куда свою денете? Тоже на край света заберёте? Все же знают, что жена ваша в Москве, и не то, чтобы на край, но и в среднюю часть России не хочет ехать. Да вы то и сам гость не надолго, поэтому оставьте Асю в покое. В отличие от вашей жены Ася едет к своему мужу. Для своих развлечений ищите себе подобных, — Модест Петрович встал из-за стола, перед всеми извинился и вышел.

Сообщение о том, что Ася замужем и едет к мужу в Афганистан, свалилось для всех сотрудников, как снег на голову. Женщины приставали с вопросами, а мужчины смотрели на нее с еще большим уважением.

Сразу после праздников Ася готовилась к отъезду. Её пришли провожать всем отделением. Организовали маленькое застолье, после чего мужчины вызвались провожать Асю в аэропорт. Когда объявили посадку, в груди у неё что-то дрогнуло, защемило. Ей первый раз не хотелось никуда уезжать. Коллектив, с которым она проработала столь короткое время, вдруг стал для нее таким близким, родным, она почувствовала, что прикипела к нему. Начали прощаться, жали руку, целовали в щёчку. Модест Петрович подошёл после всех. Он обнял Асю и поцеловал, затем, глядя ей в глаза, по-отцовски, погладил по голове.

— Ну и выдержка, — сказал он, — гляжу в глаза, ни капли страха, ни грамма сомнения. Удачи тебе, непослушная девчонка, и постигай эту науку, чтобы все раненые, попавшие к тебе в операционную, оставались живы. Надумаешь возвращаться, место для тебя в хирургическом отделении будет всегда.

И тут Ася первый раз дрогнула. На глаза накатились слёзы. Но судьба требовала перейти через турникет, железный занавес между этим полюбившимся коллективом и тем неизвестным, непонятным будущим.

Кабульский госпиталь, куда была назначена Ася, был почти не приспособлен для медицинских целей. Раньше это были старые конюшни, а сейчас их подремонтировали и переделали под госпиталь. К большому удивлению Аси, в хирургическом отделении было не так уж и много раненых. Зато инфекционное было завалено больными гепатитом и брюшным тифом, поступали каждый день и помногу.

В некоторых частях больных было до семидесяти процентов от списочной численности. Раненые и больные выхаживались медленно и с большими осложнениями. Новых лекарств, разработанных западными фирмами, не было. Вероятно, с целью экономии государство не закупало эти препараты. Одноразовых шприцов не было. Иногда, делая уколы только что привезённым с поля боя, врачи не могли знать, болел он гепатитом или нет. Гепатит свирепствовал. Были даже летальные исходы. Тех, кто не попал под пулю или снаряд, доканчивал вирус, делая их инвалидами, невидимыми для глаз. С виду человек был здоров: с руками, и ногами, но с больной печенью. Питьевой воды еле хватало на приготовление пищи. Отсутствие холодильников, нормальных столовых, ещё более усугубляло эту весьма плачевную обстановку; хлеб и каша, вперемешку с афганской пылью, скрипели на зубах. Вся пища готовилась в полевых кухнях в открытых котлах, грязными поварами и из продуктов, засиженных мухами. На сорокоградусной жаре продукты быстро портились, были зачастую просроченные (так в Союзе некоторые ретивые военные чины освежали НЗ), их во избежание недостач кидали в котлы, варили, и травили ими людей.

Государство экономило на кухнях, на холодильниках, на воде, на лекарствах, делая тысячи молодых, энергичных людей инвалидами. Сидящие там, на верху, не понимали или не хотели понимать, что, истребляя, таким образом, молодой генофонд страны, они подрывают её экономическую основу. Решая сиюминутные задачи, они не думали, что этот источник молодых здоровых сил может иссякнуть.

Власть — это реле с задержкой, её ошибки срабатывают через несколько лет. Вечных директоров, министров и партийных секретарей не бывает, придёт время, и их сменят молодые. Когда-то они на пикниках жарили им шашлыки, комсомольские секретари подавали водку и девочек. Произносили тосты, и пили за здравие шефа. Возили начальникам домой наворованное, делали всякие махинации и все учились, учились и учились, как требовал вождь. Они станут достойной сменой. Придет время, и по разграблению всей страны ученики превзойдут своих учителей во сто крат.

После первого обхода у Аси кружилась голова. В ординаторской она села на стул, обхватив голову руками. Там в больнице, когда она делала обход, на лицах, измученных болезнью, она ловила радость. Больной радовался тому, что его оперировали, ему становится легче, что болезнь отступает и он, наконец, будет здоров. А здесь, лежали молодые люди без рук и ног, и, что самое страшное, потерявшие веру в себя.

В реанимации лежал прапорщик Воронин. Он был ранен в живот. Рубец после операции не заживал, сочился, издавал зловоние. Ася понимала, что начался перитонит, и дни прапорщика сочтены. Сейчас в ординаторской она сидела и думала, что можно ещё успеть сделать, чтобы спасти ему жизнь. В ординаторскую зашёл начальник отделения. Ася доложила о дежурстве и подробно остановилась на Воронине. Начальник промолчал, затем подошёл к майору хирургу и стал говорить с ним на другую тему. Ася не выдержала.

— Что будем делать с Ворониным? — спросила она.

— Что делать, в Союз отправим, — продолжая разговор с майором, ответил начальник.

— Он же не выдержит перелёт! — не сдержав себя, выкрикнула Ася.

— А что вы прикажете делать, — не оборачиваясь к ней лицом, ответил начальник.

— Но нужно же что-то делать! Пойти, в конце концов, на повторную операцию.

— А кто её будет делать, вы, что ли? — засмеялся начальник.

— Хотя бы и я.

И тут начальник повернулся. Он стал весь багровый и заорал:

— Гляди-ка, Юра, неделю в госпитале и она уже полевой хирург! Да знаете ли вы, что мы ему четыре часа операцию делали. Мы сделали, что смогли.

— Хоть восемь часов! Значит, сделали бездарно.

— Что ты, нас учить приехала? — перешел на ты начальник.

— Я не учу, а за жизнь человека борюсь.

— Глядите, борец нашёлся, — начальник хлопнул в ладоши, затем развёл руки в сторону. — Ой, умора, — продолжил он, да знаешь ли ты, что у нас возможностей таких нет, как у окружного госпиталя.

— Зачем же было доводить до такого состояния? Надо было раньше отправлять.

Начальник ничего не ответил, хлопнув дверью, вышел. Наступила тишина. Она длилась несколько минут, майор шелестел бумагами, сидя за столом. Затем поднялся и направился к двери. Почти у самой двери, он повернулся к Асе:

— Зря Вы так, Ася, он Вам этого не простит. У нашего начальника есть нехорошая черта: он долго держит зло.

— Выходит, я не права, Юрий Трофимович?

— Нет, почему же, Вы правы, но надо было как-то поделикатней. Хотя, когда тут расшаркиваться, если человек умирает.

— Согласитесь со мной, Юрий Трофимович, что надо его повторно оперировать. Там надо всё чистить.

— Я согласен с вами. Но кто её будет делать? У нашего начальника есть ещё одна плохая черта. Он считает себя незаменимым хирургом, светилом в полевой хирургии, хотя как хирург посредственный. Операцию Воронину делал он, делал, как умеет, лучше не сможет, а отдать кому-то переделать, надо переступить через себя. А это гордыня, третья нехорошая черта у нашего начальника. Берегитесь его, он вам этого не забудет.

— А я его не боюсь.

— Ой, не скажите, у нас бывают командировки туда, где стреляют. Впрочем, вы гражданский человек, можете послать его подальше.

После этого разговора, между начальником отделения и Асей пролегла невидимая линия вражды. Желая упрекнуть Асю в её неспособности, он ждал гибели кого-то из раненых, которых она оперировала. Он назначал её на самые сложные, заведомо провальные операции. Но Бог миловал. Природным талантом Ася возвращала к жизни тех, на ком, по мнению начальника, надо было ставить крест. Хирурги поняли, какое приобретение в лице Аси получил госпиталь. И только начальник закусил удила. Он не мог простить ей за ее талант, за то, что она лучше его. Он не мог простить ей Воронина, который всё-таки доехал до окружного госпиталя, а те его отфутболили в Москву в Бурденко. По пути в него он и скончался.

Глава 21

В полк привезли два модуля. Модулями назывались длинные бараки из фанерных щитов. Они ставились быстро. Где-то за месяц бригада из двадцати человек ставила модуль под ключ. Один барак планировался под штаб, другой под общежитие офицеров и прапорщиков. Так как строительство штаба было прямой обязанностью начальника штаба, то Бурцев почти месяц не отходил от строительной бригады, созданной из людей его бывшего батальона.

Строительство общежития явно отставало от графика. Ответственный за строительство этого модуля Миронов вовсе не руководил. Видя такую ситуацию, Бурцев взял на себя и второй объект. Через месяц и штаб, и общежитие были готовы.

Жизнь стала налаживаться. В комнатах было гораздо комфортней, чем в палатках. Они не нагревались на солнце за день, как палатки, и не остывали ночью.

Лужин готовился к замене. Он теперь часто выезжал в город, чтобы купить для своих родных подарки. В один из таких отъездов Бурцев остался за командира. На улице была нестерпимая жара. Никуда выходить не хотелось. Василий сидел в кабинете, подставляя лицо под струю холодного воздуха, идущего из кондиционера. В это время в дверь постучались.

— Да, — громко крикнул. Бурцев. Зашёл подполковник.

— Я из штаба армии, — с порога начал он.

— Слушаю вас, — Бурцев встал из-за стола и подал подполковнику руку.

— Мне бы командира повидать.

— Его нет, он уехал в город.

— У меня к вам деликатное дело. Начальник мой, генерал Иванов, хочет в бане помыться. Вернее, ни сколько он, сколько его пассия.

— Это не проблема. Баня топится, почти готова, пока рота не пошла, мыться, пусть приезжает. А что в подчинённых вам частях бань нет?

— Есть, только он не хочет, чтобы там видели его с женщиной.

— Тогда другой коленкор. Как говорил Гришка Распутин: «Без вуали стыдно, а без трусов можно». Только водку я ему ставить не буду, этого у меня нет.

— Не беспокойся, не беспокойся, — замахал руками подполковник. — Это мы сами сообразим. Только закусить чего со столовой, если можно. Разрешите позвонить от Вас.

Он дозвонился до генерала и доложил, что баня готова. Бурцев вызвал начальника столовой и приказал ему подать в баню для генерала закуску на два человека.

— У вас графинчик есть? — спросил подполковник.

Василий подал ему со стола свой графин. Подполковник снял висевшую у него на поясе фляжку и стал выливать из нее в графин. По кабинету раздался легкий запах спирта.

— А не будет ли плохо ему? — засмеялся Бурцев. — Фляжка спирту, это же почти литр водки, в переводе «на русский вариант», или женщина поможет?

— Пусть пьёт, надоело это все, — пробормотал подполковник.

— Ну что ж, пойдем в баню, — приподымаясь из-за стола, сказал Бурцев.

Василий завел подполковника в комнату отдыха. Там уже накрывал стол зав. столовой.

— Это у нас греческий зал, — пошутил Бурцев.

— Я все тут знаю, мы с генералом пару раз мылись в этой бане.

— А, тогда я вам не нужен.

Бурцев предупредил дежурного, чтобы в баню никого не пускали, пока не помоется генерал, и направился к себе в кабинет. Вскоре уехал и подполковник.

Прошло два часа, а генерала все не было. Бурцев уже хотел, было давать команду запускать подразделения мыться, но тут доложил дежурный, что в полк прибыл генерал. Бурцев хотел встретить его, но машина промчалась мимо него прямо к бане. Из неё вышел генерал и молодая особа.

Более трёх часов генерал не выходил из бани. Возле бани уже крутились старшина роты, которой по графику было отведено время для помывки. Бурцев решил деликатно напомнить генералу, что надо мыть роту солдат. Он постучался в комнату отдыха. Оттуда отозвался женский голос. Бурцев вошёл в комнату. За столом сидела милая девушка и теребила генерала за плечо. Голова генерала лежала на столе, его рука тянулась к графину.

— Вы помылись? — спросил Бурцев.

— Нет, не мылись. Он, как увидел этот графин, сразу начал пить.

— Нам надо роту мыть.

— Я знаю, мне дежурный говорил. Мы сейчас поедем, так хотелось в бане помыться. Жора, поехали, — и она стала толкать генерала в плечо.

— Пошла в п…ду, — бормотал генерал, не отрывая лица от стола.

— Вот видите, не знаю что делать, — девушка взглянула на Бурцева глазами, полные слёз.

Бурцев подошёл к генералу. У его ног он увидел лужу, издающую запах мочи.

— О, господин генерал! Да мы пардон, никак в штанишки сходили. Тебя как звать? — обратился он к девушке.

— Зоя.

— Вот что, Зоя, сходи-ка пока помойся в бане, тридцать минут тебе, не больше, а я пришлю пару солдат, уберём это позорище.

— А как мне уехать? Он же меня пьяный не отвезёт, а мне в штаб не надо.

— Куда тебя надо везти?

— Я в госпитале работаю медсестрой.

— Мойся, доктор на санитарной машине тебя отвезёт. Не понимаю, Зоя, зачем он тебе нужен, что ты в нём нашла? Погляди кругом, сколько молодых, классных парней, а ты с этим алкашом связалась.

— Думала, с генералом лучше, а вышло вон как.

— А, лампасы привлекли, так ведь дело временное. Сегодня они есть, а завтра снимут. Надо человека выбирать и за человеческие качества любить. Человек в любой ситуации останется человек и в достатке и в нищете.

Лужин хохотал, когда услышал эту историю из уст Бурцева.

— Вася, он нажирается и мочится себе в штаны не первый раз. Я сказал этому подполковнику, чтобы он его сюда не возил, а он все равно сюда лезет.

На следующий день, часов в двенадцать дня с кабинета Лужина Бурцев услышал крики «Ура!». Он открыл дверь и увидел, как широкое небольшого роста тело Лужина подпрыгивало по кабинету как мячик.

— По какому поводу парад, Николай Николаевич?

— Сменщик летит, Вася, — при этом Лужин обхватил Бурцева обеими руками и похлопал по спине.

— Кто таков, и откуда смена.

— Сейчас, сейчас, — Лужин подошел к столу. — Так, сейчас, скажу, — выпрямился, встал по стойке смирно, взяв со стола бумагу. — Докладываю, подполковник Никольцев В. С.

— Кто, кто? — улыбаясь, переспросил Бурцев.

— Никольцев, и за это выпьем, — Лужин ловко выхватил из тумбочки стола бутылку коньяку и в один миг плеснул по стаканам. — А это закусить, — он достал оттуда же несколько кусочков сахара.

— Вот это, да, — только и успел сказать Василий. — Встречать вашего сменщика поеду я, это же мой старый командир полка. Замечательный человек.

— Тебе везёт, Вася, скоро всех старых сослуживцев сюда перетащишь.

Бурцев выбежал со штаба и почти вскочил в подъехавший УАЗ. Открылось окно кабинета Лужина, оттуда раздался окрик.

— Автомат возьми!

Бурцев махнул рукой. Когда машина подъехала к шлагбауму, тот не открылся. Из КПП вышел прапорщик, приложил руку к головному убору.

— Товарищ майор, звонил командир полка, приказал вас не выпускать. Вам прибыть к нему в кабинет. Бурцев возвратился, зашел к Лужину.

— Я, тебя, наверное, неправильно учил, мальчишка. Гибнут в начале по неумению, а в конце из-за собственной глупости, самонадеянности и небрежности. И пока я здесь командир полка и, смею заметить, ещё не сдавший свои дела, соизволь взять оружие и не махать руками.

Бурцев вышел из кабинета командира красный, как рак. Ему было стыдно за этот детский поступок. Он зашёл к себе в кабинет, схватил стоящий на столе графин с водой и вылил себе на голову. Вытер лицо полотенцем, глянул в зеркало, краснота прошла.

Василий взял оружие и поехал на пересылку. Машина подъезжала к окраине Кабула. Замелькали глиняные заборы, лавки с нехитрым товаром и продавцами в лохмотьях, зазывающих покупателей. Попривыкнув в Афганистане, Бурцев уже смотрел на эту чужую жизнь, как на что-то обыденное. Как быстро привыкает человек, подумал он. Ещё совсем недавно с открытым ртом смотрел на всё это.

Возле дворца, где размещался афганский генеральный штаб, дворники усердно мели асфальт большими вениками, за ними шли солдаты-афганцы, и на него ведрами плескали воду. «Наверное, ждут большого начальника, — подумал Бурцев. Всё точно, как у нас. Всё с нас копируют. А в прочем, куда им деваться, кого ещё копировать — советники-то наши. Сидит там этакий большой советник в полковничьем или генеральском чине и пускает пыль в глаза, как он и дома пускал, когда встречал начальника. Лоск наводим, метём, траву красим. Что взять с него, все так делают, его так учили, и он так учит». Бурцев махнул рукой.

Подъехали к аэропорту. Тот гудел своей обыденной жизнью. То и дело в небо взлетали боевые вертолёты, унося с собой смертоносный груз куда-то туда, в горы. Рядом на взлётной полосе ревели транспортные самолёты, привозившие грузы и людей в эту огромную мясорубку. Назад увозили сменившихся, раненых и трупы. Фабрика смерти работала во всю мощь.

Подъехав к пересылке, Бурцев выскочил из машины, и быстро зашагал к палатке, где сидели кадровики. Знакомый Бурцеву подполковник посмотрел на него и спросил:

— За кем прибыл, товарищ майор? — затем внимательно посмотрел в глаза Бурцеву. — А, наверное, Лужин за сменщиком прислал.

— У вас хорошая память, товарищ подполковник, — улыбнулся Бурцев.

— Работа такая, всё время с людьми, сортирую их по дивизиям и полкам, в мозгу что-то и остаётся. — Затем посмотрел в список, лежавший перец ним. — Никольцев ваш ещё в небе, с минуты на минуту будет приземляться, иди, встречай.

Бурцев вышел из палатки и направился к взлётной полосе. Где-то из-за гор раздался гул моторов, появился Ил-76. Он резко начал снижаться, и через минуту уже катился по бетону, затем также резко затормозил и как заправское такси, подкатил к кучке людей, стоявших на краю полосы. Когда свист турбин прекратился, к нему зашагали люди. Задняя часть ИЛа опустилась, и из него по наклонной стали выходить пассажиры.

Раздался шум, возгласы встречающих: кто-то выкрикивал фамилию сменщика, друзья встречали отпускников, везущих им гостинцы и весточку из дома. Наконец появился Никольцев. Он шёл медленно, всматриваясь в лица встречающих. Глаза Бурцева и Никольцева встретились. Никольцев вначале не понял и отвёл их. Затем посмотрел ещё раз. Бурцев заулыбался.

— Вася, а ты-то как здесь? — Никольцев заспешил вниз.

— Как… как… Вот так, вас встречаю. Разрешите представиться, начальник штаба вверенного вам полка.

— Ну, ты, Вася, даёшь! Задержись я немного, ты бы и командиром полка стал.

Наверное, уже всех душманов перебил, и повоевать не дашь?

— А вот этого добра хватит ещё не на одну смену.

— Да, Вася, дурное дело не хитрое. Веди меня, где тут кадровики засели.

Через полчаса они уже сидели в машине.

— Наверное, проголодались? — спросил Бурцев.

— Да, есть немного. В Ташкенте перехватил. На таможне в отстойнике долго держали. Успел проголодаться. Может, в городе заедем, перекусим. За русские покормят?

— Да вы что, остыньте, где вы находитесь? В их харчевнях кушать нельзя.

Посуду, овощи они моют в арыке, а выше по течению дети купаются, тряпьё стирают или осла моют. Там сзади за сидением картонная коробка, в ней сухой паек. — Николъцев достал коробку, стал рыться в ней перебирая консервы.

— О, завтрак туриста. Самое то. Вот и хлебцы есть, страсть, как люблю хлебцы.

— Я тоже их больше люблю, чем хлеб. — Бурцев сунул руку в карман дверцы, достал оттуда нож.

— Возьмите, Вадим Степанович, банку откроете.

— Тебе, Вася, сделать бутерброд?

— Не откажусь, мы с командиром по случаю вашего приезда по пятьдесят грамм приняли, слизистую обжог, а закусил кусочком сахара.

— Возьми, — Николъцев подал хрустяшку с ветчиной, — замори червячка.

Машина въехала в город, замелькали торговые ряды.

— А что, часть в городе стоит? — спросил Никольцев.

— Нет, в другом конце города, — вмешался водитель.

— Пожалуйста, езжай медленнее, — попросил Никольцев, — хочу посмотреть.

— За два года насмотритесь, — засмеялся водитель.

— Возле лавок сновали люди в грязных серых робах, в тюрбанах, тюбетейках, в чепчиках. У открытой курильни сидел афганец и тянул кальян. Все прохожие были босыми или в стоптанных сандалиях. Нищета просматривалась всюду.

Дорогу перегородил ишак, запряженный в арбу. Она была доверху нагружена камнями. Колесо её вскочило в глубокую выбоину. Возница хлестал ишака, а тот всё никак не мог сдвинуть арбу с места. Мимо машины прошла группа женщин. Все были в серой парандже до пят, снизу забрызганные грязью. Они прошли так близко, что через открытое окно УАЗа пахнуло дурным запахом, смеси мочи и немытого тела. К арбе подбежали два молодых человека. Они толкнули её за колесо, и ишак покатил арбу дальше. Дорога освободилась и машины медленно, набирая скорость, поехали дальше. Возле лавки стоял на коленях бородач и оправлял естественные надобности.

— Что он делает! — воскликнул Никольцев.

Афганец взял горсть земли и вытер ею свою плоть и встал с колен.

— Они на коленях мочатся, — засмеялся водитель.

— Вася, ты не знаешь, что мы забыли в этой стране? — обратился к Бурцеву Никольцев.

Бурцев молчал.

— О, дает! — воскликнул Никольцев, — Вася, ты только посмотри. Ты чего притих?

— Насмотрелся уже. Вы говорите, как будто что-то новое обнаружили в «нашем королевстве». Мне ли вам объяснять. С тридцать восьмого года, если посчитать, куда мы лезли, пальцев не хватит.

— Территория почти от океана до океана, — сказал Никольцев, — и всё мало.

— Лезли же в Испанию, Вадим Степанович. Если бы Иосиф тогда победил, как раз бы от Атлантического до Тихого океана, а сейчас, наверное, мечтают от Северного до Индийского.

— Тараканы в головах у вождей, они и мешают нам жить. Сейчас смотришь кино, какие они добренькие, как они испанских детей спасали, в Россию вывозили. Такие человеколюбцы — прямо куда там. Чужих детей спасали, а своих сиротами оставляли. Сколько там отцов погибло, кроме этого, в лагерях отцов и матерей подушили. Да маленькие, ни в чём неповинные дети, с родителями на зонах жили.

Несколько минут ехали молча.

— Экзотики им хочется, что ли, — продолжил Никольцев, — видать, им наплевать, что эти люди копошатся в навозе. Главное амбиции — он владыка, полмира в его руках. Пусть они ползают у его ног, а он наслаждается властью.

— Согласен, на двести процентов с вами согласен. Из-за этих имперских амбиций нас весь мир ненавидит. Они были и при батюшке царе, остались и сейчас.

— Наш чиновник предрасположен к амбициям, — сказал Никольцев, — он выучен на этом. По его понятию любовь к Родине — это как можно больше захватить чужой земли.

— Мы же это проходили и не однажды. Из-за каких таких претензий к финам Мерецков и Тимошенко кидали тысячи необстрелянных солдат на линию Маннергейма. Какое дело было Советскому Союзу до Финляндии? Что она угрожала нам? Может там рожь и пшеница хорошо родит или нефть фонтанами бьет? Хоть бы это было, то как-то ещё можно было гибель тысяч невинных душ оправдать. Была бедная, освободившаяся от российского рабства страна, со своей слабенькой армией. Кидали на неё многотысячную армию. Вытаскивали оттуда тысячи трупов. Даже по домам не развозили. Не в состоянии были. Похоронки разлетались по всему Союзу. Матери втихомолку оплакивали своих сыновей, никто не мог сказать, кстати, как и сейчас: «Что же вы делаете, сволочи». Маленькая армия сражалась за свою страну и показала всему миру, как можно бить алчного, жадного, неуёмного соседа.

— А итог-то, каков, Вася! Ты погляди на Финляндию и на нашу Карелию. Это, по сути, одни и те же люди. Видать, власти хотели финнов не «пущать», чтобы они, жили как мы, но не вышло.

— И что страшно, — сказал Бурцев, — что это никого ничему не учит.

— Почему, Вася? Научило. После войны Иосиф имел армию одиннадцать миллионов, самую большую армию в мире. Но не посмел пойти на финнов. Видать, не только финнов, но и своих боялся. Народ после войны не тот стал.

— Сюда же полезли? Или наука не идёт впрок?

— Так другие ж стали у власти, правда, с такими же амбициями. Пока не вымрет последний чиновник в Кремле, желающий помыть армейские сапоги в Индийском океане, до тех пор мы будем жить в дерьме, а матери будут хоронить своих сыновей. Я думаю, надо им давать тесты на амбиции, и прогонять через детектор лжи. Если у рвущегося к власти чиновника тест положительный, то ему сразу надо давать лопату, и гнать на конюшню навоз выгребать.

— Ой, Вадим Степанович, не будьте наивным. Тест подделают и аппарат испортят.

— В том то и дело, что мы народ такой, молчим, и позволяем делать с нами всё, что чиновнику захочется.

— А ну их, — Бурцев махнул рукой, — Лучше расскажите как там Родина, Вадим Степанович?

— А что Родина, молчит, как в рот воды набрала. «Красная Звезда» пишет: «В н-с кой части батальон, действуя в горах, уничтожил условного противника».

— Противник условный, только трупы настоящие, — добавил Бурцев.

— Глупая власть, — сказал Николъцев. — Солдаты, офицеры с Афганистана домой приезжают, всё рассказывают. Голос из-за бугра круглые сутки вещает, а они как страусы. Голова в песке, а остальное наружу и думают, что никто не видит.

— Менков всё-таки выжил вас?

— Выжил, командиром полка стал, по полку такой важный ходит.

— А Лужина, куда они денут?

— Говорят, в Москву идёт, к сухопутчикам, в управление боевой подготовкой.

— Полигоны, директрисы и вечные командировки, — сказал Бурцев.

— Ты знаешь, если нет амбиций, и на комдива не метит, так и не плохо. Всё-таки столица, не то, что наша дыра. Подальше от горячо любимого личного состава, хоть здоровье сохранится.

— Я всё вспоминаю наш с вами разговор, тогда ночью. Вы как-то сказали, зло надо уважать. Вот Менков, с тестем вас выпихивали, так за что же их уважать?

— Ты меня тогда не понял. Я сказал, что силы добра и силы зла надо признавать, что они существуют, а значит и уважать. Ибо, не уважая своего противника, каждый командир обречён на поражение. И уважать, если хочешь, не самих злодеев, а силы зла, вокруг которой они сосредоточены. Князя тьмы, как его назвал Булгаков. Иначе, кто же этих злодеев будет держать в узде. Кто их будет наказывать. Как выслужится он своим злодейством перед ним, так руками таких же злодеев и забирает к себе. Это как бы два полка: полк света и полк тьмы. Если ты просишь что-то, ты же с рапортом обращаешься к своему командиру, а не к чужому. А попросить господа покарать кого-то, это абсурдно. Бог не может карать, иначе он не был бы Богом. Представь себе, что Христос днём проповедует: — «Не убий», а ночью берёт кистень и идёт расправляться с фарисеями. Это не Миссия, а какой-то Робин Гуд. Да, чуть не забыл, к тебе девушка приходила. Ты уехал в мае, а она где-то летом и пришла.

— Какая девушка?

— Твоя бывшая жена.

— Ася приходила?!

— Была у меня в кабинете. Мы с ней беседовали. Я ей сказал, что ты в Афганистан уехал. Слезу пустила, говорила, что безумно тебя любит, и будет ждать.

— А где она сейчас? Куда получила назначение, не говорила?

— Почему не говорила, говорила.

— Вадим Степанович, что вы за человек такой, что с вас по буковке надо вытягивать! — закричал Бурцев.

— О, зашевелился жених, — захохотал на всю машину Николъцев. — Она работает в городской больнице в хирургическом отделении. Специально попросилась по распределению в наши края, чтобы к тебе поближе быть. А ты, как тот неуловимый, опять смотался, так что поедешь в отпуск и увидишь.

Барометр настроения Бурцева поднялся вверх. Сегодня самый удачный день в моей жизни, — подумал он. Лицо его сияло. В мыслях он обыгрывал встречу с Асей.

— Э, жених, спустись на землю, приехали, — сказал Николъцев.

И только теперь он заметил, что уже проехали КПП, и машина подъезжала к штабу. На крыльце стоял Лужин.

— Чего, Вася, так сияешь? — подавая руку Николъцеву, — спросил он. — Рад, что старого командира к себе на службу устроил, — Никольцев и Лужин засмеялась.

— Нет, Николай Николаевич, — ответил Никольцев за Бурцева, — тут другое, «шерше ля фам», как говорят французы.

— А… Вести с Родины. Ну, тогда сияй, Вася. Ради этого стоит.

В пятницу, когда у афганцев выходной, прибыл его однокашник Игнатенко, вместе с афганцем: маленьким, худеньким, командиром афганского полка, рядом с советником он был похож на мальчишку. Высокого роста Игнатенко еле вылез из-за руля «УАЗа «и прокричал стоявшему на крыльце штаба Лужину: «Прибыл проводить на Родину героя, и заодно в бане помыться».

Застолье решили организовать в бане, «в греческом зале», как любил шутить Лужин. Компания собралась небольшая: Лужин, Никольцев, Бурцев, Игнатенко и афганец. Уже было, направились к бане, когда выскочил на крыльцо штаба дежурный по полку. Он подбежал к Лужину и что-то ему сказал:

— Пропусти, — сказал командир полка. Лужин с офицерами уже подходил к бане. Пыля и обгоняя их, проскочила белая «Волга», из нее вышел коренастый широкоплечий полковник КГБ Данилов, а за ним высокого роста худощавый, весь седой афганец. Его черты лица, само движение тела подчёркивали в нём какую-то породу, знатность, интеллигентность.

Данилов, улыбаясь своим широким мясистым лицом, подал руку Лужину, затем поздоровался с остальными.

— Доктор Ноха, — представил он стоящего рядом афганца. — Офицер афганской спецслужбы.

— Как к нему обращаться? — в бане тихо спросил Бурцев у Данилова. — По фамилии неудобно как-то, надо бы имя, отчество знать.

— Говори, доктор. Его все так зовут. Учился в Москве, в медицинском институте. Мечтал врачом быть, не получилось — вернулся, к тому, чему предназначен судьбой.

— Простите, не понял, — сказал Бурцев.