/ / Language: Русский / Genre:det_political / Series: На одном дыхании

Проклятие Кеннеди

Гордон Стивенс

Когда вашего отца и мужа, крупного банкира, похищают профессионалы, нельзя ни обращаться в полицию, ни платить выкуп, потому что в обоих случаях он будет убит. Надо обратиться к другому профессионалу. А вот если окажется бессилен даже он… Один из лучших американских политических детективов, почти инструкция по киднеппингу, осложненному убийствами, и борьбе с ним — впервые на русском!

Гордон Стивенс

ПРОКЛЯТИЕ КЕННЕДИ

Арту Косатке, который ввел меня в Вашингтон с заднего крыльца и без которого эта книга не могла бы появиться на свет

Пролог

Этот день был из тех, что запоминаются. Где ты был, когда услышал об этом, и что делал; с кем разговаривал и кому звонил.

Убийца занял позицию в одиннадцать, машины, которые должны были заманить «линкольн» в простреливаемую зону, — в одиннадцать ноль пять. Грузовик, который забуксует на левой полосе дороги и тем самым заставит «линкольн» свернуть на правую, в одиннадцать ноль шесть. Желтый «седан», который затормозит перед «линкольном», в одиннадцать ноль семь.

Самолет, переправляющий сенатора из Бостона, должен был приземлиться точно по графику; его «линкольн» и человек, который собирался сопровождать сенатора, уже ждали в аэропорту. Двадцать пять лет назад Донахью и Бретлоу вместе учились в Гарварде.

В одиннадцать пятьдесят Донахью должен был встретиться с женой и дочерьми на Капитолийском холме, в своем кабинете на четвертом этаже принадлежащего Сенату Рассел-билдинг. Без одной минуты двенадцать ему предстояло пройти с ними по мраморной галерее в исторический конференц-зал. И ровно в полдень, с женой рядом и Бретлоу на заднем плане, сенатор Джек Донахью должен был официально объявить о выдвижении своей кандидатуры на пост президента Соединенных Штатов от Демократической партии.

Было одиннадцать пятнадцать. В конференц-зале уже стояли телевизионные камеры и горели прожектора; толстые кабели тянулись отсюда к сканерам снаружи. Стены комнаты были облицованы мрамором, к потолку поднимались стройные коринфские колонны, а сам потолок украшали четыре большие роскошные люстры. Те окна, что выходили к зданию Капитолия — закругленные вверху и с пурпурными занавесями, — были высотой во всю стену. На противоположной стене, по обе стороны от двери, ведущей в коридор, висели две таблички с перечнем событий, некогда имевших место в этом конференц-зале: здесь упоминались расследование гибели «Титаника» в 1912 году, утверждение Программы по национальной обороне в начале Второй мировой войны, Фулбрайтские слушания 1968 года, посвященные Вьетнамской войне, расследование по Уотергейту в 1973 году и заседания комитета «Иран-контра» в 1987-м.

Возвышение, откуда должен был говорить Донахью, располагалось у стены по правую руку; справа висел звездно-полосатый государственный флаг, а слева — флаг его родного штата Массачусетса. Сзади были прикреплены две огромные черно-белые фотографии, которые сразу бросались в глаза любому вошедшему в комнату.

— Почему здесь вывешены снимки Кеннеди? — спросил у пресс-секретаря Донахью корреспондент «Эн-би-си». — Почему именно Джон и Роберт?

— Потому что они тоже выдвигали свои кандидатуры в этом зале, — ответила та.

Помещение кишело сторонниками сенатора; все были возбуждены, кто-то уже пел. Репортер «Си-би-эс» знал, что обычно на таких мероприятиях собирается одна и та же публика: молодые выпускники престижных частных школ в шляпах и с флажками крикливой расцветки. Но здесь было иначе: и молодежь, и старики, люди всех оттенков кожи, самых разных возрастов и убеждений. Они словно олицетворяли собой не только то, за что страна боролась в прошлом, но и ту мечту, к которой она должна была стремиться в будущем. Белые и синие воротнички, мужчины и женщины, желторотые студенты и кряжистые ветераны. Трое во втором ряду толковали о военном катере во Вьетнаме и смеялись над тем, как капитан изрыгал в рупор команды судам, которых уже не существовало.

Женщина в первом ряду, с ребенком на руках, была совсем молодой: ее светлые волосы ниспадали на плечи, а лицо излучало юную свежесть. Мужчина рядом с ней был одет в синий мундир Военно-морского флота, на воротнике — орел, глобус и якорь, на рукавах нашивки сержанта, а на груди слева орденские ленточки, в верхнем ряду самые главные и в начале верхнего ряда самая главная из всех. Следующей шла лента ордена Серебряной звезды, потом — Бронзовой с тремя звездочками, показывающими, что орден вручали еще троекратно, и буквой V, означающей, что все это получено обладателем наград за героизм в бою. Ленточки медалей за выслугу — в самом низу, в середине — за службу во Вьетнаме.

— Ничего, если я сниму их крупным планом? — спросил один из операторов.

— Валяй, — ответил моряк.

— Зачем тебе это нужно? — поинтересовался репортер, помогавший оператору придвинуть камеру.

— Ты что, не видишь? — ответ был жестким, почти сердитым. — Вверху слева, рядом с Серебряной звездой. Почетная медаль Конгресса.

Высшая национальная награда за доблесть.

— Мамочка, — услышал репортер голос девчушки, сидящей на руках у молодой женщины, которая стояла рядом с моряком, — а почему у дяди только одна рука?

Было одиннадцать двадцать; утро выдалось погожее, и «Боинг-737» сиял серебром на фоне безупречно голубого неба. Через десять минут посадка, предупредил пилот. Во втором ряду от начала Донахью в последний раз проверял свою речь и шептал слова первой цитаты. Может быть, Пирсону, а может, и себе самому.

Некоторые видят все таким, как есть, и спрашивают, почему.

Я мечтаю о том, чего никогда не было, и спрашиваю, почему бы и нет.

Мальчику было лет десять — он сидел рядом со своей матерью ближе к концу салона.

— Думаешь, он рассердится?

Женщина знала, что она должна ответить: конечно, рассердится. Он занятой человек, ему о стольком надо подумать, особенно сегодня.

— Пойди и спроси, — вместо этого сказала она.

— Пошли со мной.

— Нет, иди сам.

Мальчуган взял свой «поляроид» и, снедаемый волнением, пошел между рядами кресел. На полдороге он замешкался и оглянулся на мать — та поощрила его кивком.

— Извините. — Он остановился перед двумя сидящими слева мужчинами и вдруг сообразил, что забыл сказать «сэр». — Вы не позволите мне вас сфотографировать?

Донахью улыбнулся мальчику и повернулся к Пирсону.

— Наверно, мы можем сделать и получше, правда, Эд?

— Нет проблем.

И женщина, сидевшая пятнадцатью рядами дальше, увидела, как Пирсон встает, берет у ее сына фотоаппарат, сажает его рядом с Донахью и фотографирует их обоих. Мальчуган смотрел, как вылезла карточка и на ее липкой серой поверхности проступило изображение.

— Как тебя зовут? — спросил его Донахью.

— Дэн.

— Дэн — а дальше?

— Дэн Зупольски.

Снимок уже просох. Донахью вынул из кармана ручку и подписал его.

Дэну Зупольски от его друга, сенатора Джека Донахью.

Было одиннадцать двадцать пять.

Двери конференц-зала раскрылись, и сторонники сенатора разом устремили туда жадные взгляды; телевизионщики чертыхнулись про себя, разозленные, что их не предупредили. Кэтрин Донахью вошла в комнату и остановилась на возвышении. Немного за сорок и очень стройная; светлые волосы, а в глазах солнце и сталь.

— Простите, что чуть не довела вас до инфаркта, ребята. — Она знала, о чем подумали телевизионщики, и улыбнулась им в ответ на их смех.

Сколько раз он видел все это, подумал корреспондент «Эн-би-эс». Хотя раньше было совсем иначе, чем сегодня. Конечно, он никому не признался бы в этом, но день нынче выдающийся — будет о чем рассказать внучатам.

Ах ты, черт, ну и улыбка, прошептал себе под нос репортер «Си-би-эс». Настоящая Первая леди.

Кэт Донахью оглядела толпу.

— Пожалуй, вам будет интересно узнать. Мы только что получили весточку из аэропорта. Через пять минут самолет Джека совершит посадку; в одиннадцать тридцать Джек выйдет оттуда, а в двенадцать будет здесь.

Толпа взревела. Кэт подняла руки, призывая к спокойствию.

Если даже сейчас такой шум, то что же будет в двенадцать, подумал репортер «Си-эн-эн». Сними-ка мне несколько человек из толпы, сказал он своему оператору. Парочку ветеранов, парочку детей.

— Как там? — услышал он в наушниках голос своего продюсера.

— Картинка на все сто.

Просто фантастика, подумал он.

— Когда он прибудет?

— В двенадцать, все по графику. А что?

— Думаем дать в живом эфире. — Спутниковая сеть «Си-эн-эн», передачи по всему миру. — Свяжусь с тобой в одиннадцать пятьдесят пять.

Аплодисменты стихли; собравшиеся ждали. Кэт Донахью подняла глаза и улыбнулась снова.

— До появления Джека я хотела бы поблагодарить вас всех за то, что пришли сегодня. — Как будто ей с Джеком сделали одолжение; как будто, придя сюда в этот час, люди оказали семье Донахью громадную услугу.

Она опять оглядела их и улыбнулась вновь. Защити его, Дэйв, мысленно молила она, доставь его сюда; прошу тебя, Господи, пусть все будет хорошо.

— Это прекрасное место, и день тоже прекрасный. Спасибо вам всем.

Даже после того как она вышла, даже после того как вернулась обратно в комнату 394, в конференц-зале не утихали приветственные кличи, а эхо аплодисментов продолжало разноситься по мраморным коридорам.

Было одиннадцать двадцать восемь.

«Боинг-737» плавно развернулся над Потомаком и пошел на посадку; на его крыльях мерцали огоньки, а сами крылья сияли серебром в утреннем небе.

Джордан глянул на Донахью и заметил, что сенатор смотрит на Белый дом.

— Готовы, Джек?

О чем ты думаешь, едва не спросил он.

Я думаю о том, что сказал мне Хазлам, — так должен был бы ответить Донахью. Я думаю о разговоре, который мы условились считать несостоявшимся.

— Всегда готов.

«Боинг» мягко сел на взлетную полосу, с ревом включилась обратная тяга, затем самолет медленно подкатил к аэровокзалу. Дверца кабины открылась, командир и второй пилот вышли оттуда и вместе с прочими членами экипажа встали в передней части салона. Отворилась дверца на выход; Джордан заметил у другого конца мостика, ведущего к аэровокзалу, группу государственных служащих.

— О’кей, Джек. Пора.

Донахью встал и одернул пиджак; Джордан держался рядом с ним, а Пирсон — чуть сзади. Остальные пассажиры по-прежнему сидели на своих местах и наблюдали. Донахью прошел вдоль ряда членов экипажа и всем по очереди пожал руку.

— Покажи им, где раки зимуют, Джек, — голос раздался откуда-то из хвоста самолета.

— Удачи, мистер президент, — еще один.

Вдруг пассажиры встали и зааплодировали. Донахью обернулся и помахал им в знак благодарности, потом вышел наружу, миновал мостик и вступил в аэровокзал, где каждый сегодня хотел обменяться с ним рукопожатием, пожелать удачи. Некоторые называли его Джеком, другие — сенатором. Были и такие, кто уже величал его мистером президентом.

Дверца «линкольна» была открыта. Бретлоу шагнул вперед, и Донахью пожал ему руку, обнял его.

— Рад тебя видеть.

— Я тоже, дружище.

Одиннадцать тридцать три.

«Линкольн» покинул аэропорт.

* * *

Хендрикс взглянул на часы. Машин сегодня мало, так что мишень появится вовремя.

Хотя выезд из туннеля был прямо перед ним, а сияющий белый купол Капитолия позади и чуть слева, он смотрел на все это иначе, словно сидел за рулем «линкольна», словно был тем самым человеком, который доставит мишень в простреливаемую зону.

Из Национального аэропорта на аллею Джорджа Вашингтона — он снова прокручивал в памяти весь маршрут. Поворот с аллеи и мост на 14-й улице. В конце — развилка на несколько туннелей, рассекающих округ Колумбия; машины, которые должны заставить «линкольн» занять нужную полосу и нужную позицию в простреливаемой зоне, уже близко. Первый туннель, затем второй; первый съезд с шоссе направо еще под землей, потом второй, тоже направо; шоссе на этом участке только из одной полосы, оно идет немного вверх и изгибается влево, потом выпрямляется. От туннеля до светофора на пересечении с 1-й улицей — шестьдесят ярдов. Белое многоэтажное здание Национальной ассоциации почтальонов справа, из-за него выходит боковая дорога, соединяющаяся с основной, так что у перекрестка шоссе становится двухполосным. Слева центральная зеленая полоса шестифутовой ширины, с проволочным заграждением посередине; дорога по ту ее сторону ведет в тупик, на подземную автомобильную стоянку. За дорогой — небоскреб Федерального банка внутренних займов. Впереди трава и очередные светофоры, путь на Капитолийский холм.

Все спокойно, движение тихое, редкие пешеходы. Обстановка идеальная.

Одиннадцать тридцать четыре.

Сбавив ход, «линкольн» повернул на аллею, ведущую к памятнику Джорджу Вашингтону.

Тридцать пять.

«Линкольн» свернул с аллеи направо и въехал на мост на 14-й улице: серо-голубая гладь Потомака внизу и белизна внезапно выросших городских зданий впереди. Картина всегда впечатляющая, но сегодня прямо-таки ослепительная. Развилка в конце моста, шоссе N1 налево, 395-е направо.

«Линкольн» повернул направо, на 395-е.

Одиннадцать тридцать семь.

Первый съезд, на Мэйн-авеню. Приближается первый туннель. Темно-синий «шевроле» пристроился за ними, потом занял внешнюю полосу, но на обгон не идет.

Тридцать восемь.

Первый туннель. Две полосы. Короткий. Показались оттуда через пятнадцать секунд.

Светлый «крайслер-седан» притормозил перед ними, «шевроле» по-прежнему позади, на внешней полосе, — не дает обогнать.

Тридцать девять.

Хендрикс увидел, как с боковой дороги, из-за Ассоциации почтальонов, вывернул грузовик; двигатель его стучал, из выхлопной трубы клубами валил дым. У перекрестка с 1-й улицей загорелся зеленый свет. Грузовик переехал на левую полосу, судорожно дернулся к светофору и заглох перед ним.

Одиннадцать сорок.

Вместо «крайслера» появился «форд», вместо «шевроле» — «олдсмобил». Впереди, ярдах в трехстах, шел желтый «седан».

Донахью сунул руку в карман пиджака и еще раз взглянул на речь, еще раз перечел цитату, вставленную туда по просьбе жены. Цитату, после которой он должен сделать паузу, задумчиво опустить глаза, а потом снова поднять их; цитату, после которой он объявит о своем намерении баллотироваться в президенты.

За всю долгую историю человечества немногие поколения удостаивались чести защищать свободу в час максимальной опасности.

Я не увиливаю от этого жребия — я приветствую его.

Хотя про себя он произнес это немного иначе:

За всю долгую историю человечества немногие поколения удостаивались чести защищать свободу.

В час максимальной опасности я не увиливаю от этого жребия — я приветствую его.

Желтый «седан» в двухстах ярдах перед ними вел их куда надо, точно на веревочке.

Одиннадцать сорок одна.

«Линкольн» достиг второго туннеля и нырнул в темноту. Туннель был длинным и извилистым, фонари вверху испускали тусклый свет. Дорога медленно заворачивала вбок, первый съезд — на D-стрит, Северо-западную магистраль и к Капитолию — быстро приближался. Шоссе пошло вверх, они свернули влево — сначала желтый «седан», за ним «линкольн», еще дальше «олдсмобил»; «форд» прибавил газу и покатил прочь по основному пути.

Впереди забрезжил дневной свет, шоссе все еще шло чуть в гору. Вторая развилка, D-стрит прямо, Капитолий направо. Желтый «седан» свернул направо, за ним «линкольн»; «олдсмобил» поехал прямо. Одна полоса движения, все еще с легким изгибом и подъемом.

Одиннадцать сорок две.

Они вынырнули из туннеля на яркий солнечный свет простреливаемой зоны. Белое здание Почтовой ассоциации высилось справа от них, серый небоскреб Банка внутренних займов — слева. Вот подошла справа боковая дорога, так что однополосное шоссе стало двухполосным; теперь до светофора остается еще шестьдесят ярдов. Заглохший грузовик на левой полосе и желтый «седан», внезапно затормозивший рядом с ним, на правой. «Линкольн» прямо за «седаном», позади него другие машины, так что не двинуться, и человек, которого звали Хендриксом, замер в ожидании.

За двадцать восемь лет до этого, 22 ноября 1963 года, в техасском городе Далласе был злодейски убит президент Джон Ф. Кеннеди.

1

Им надо было дождаться поддержки, думал Чиприани.

Конечно, иногда они отрывались друг от друга, конечно, в пути бывали помехи, но к этому времени автомобиль поддержки уже должен был нагнать их.

Был теплый вечер начала июня, и до захода солнца оставалось еще часа два. Шоссе с двухсторонним движением плавно изгибалось перед ними; справа от него был поросший соснами горный склон, слева — крутой обрыв в долину. Может быть, оттуда-то Моретти и не заметил опасности. Оттого что они были городскими жителями и потому ждали неприятностей в городе; оттого что здесь была Швейцария, а в Швейцарии никогда ничего не происходило, разве что делали часы с кукушками да большие деньги.

Окажись они южнее, по ту сторону границы с Италией, и Чиприани начал бы беспокоиться, шепнул бы Моретти, чтобы тот сбросил скорость. Хотя мистер Бенини любил быструю езду. Если бы они сбавили ход, банкир посмотрел бы на них с заднего сиденья взглядом, яснее всяких слов спрашивающим, какого черта.

И никто ведь не знал, что они здесь.

Они вдвоем с Бенини вылетели из Милана вчера после полудня, переночевали в лондонском отеле «Гросвенор-хаус», утром мистер Бенини побывал на совещании в офисе своего банка на Олд-Брод-стрит, затем вновь полет. Но не в Италию. В Швейцарию. Моретти, Джино и Энцио приехали встречать их. Во второй половине дня — визит в Цюрихское отделение банка, затем планировалась ночевка в довольно старомодной гостинице в горах, которую мистер Бенини предпочитал более современным городским отелям. Завтра еще несколько рандеву, потом возвращение в Милан. Разумеется, могли быть и небольшие отклонения, продиктованные деловой необходимостью, — мистеру Бенини не всегда удавалось в точности соблюсти свой график.

Если бы они были в Милане — на пути в родовое поместье в Эмилии или обратно — на уик-энде, из квартиры на Виа-Вентура утром или из офиса за «Ла-Скала» вечером, — никто из них и не подумал бы расслабиться, был бы тщательно проработан один из дюжины возможных маршрутов. Но здесь была не Италия.

Полицейский автомобиль стоял на горном уступе в сотне метров впереди них; когда они пронеслись мимо, его качнула поднятая ими воздушная волна. А «мерседеса» поддержки до сих пор нет — Чиприани поправил одно из двух зеркал заднего вида, — нет Джино и Энцио, этих надежных ангелов-хранителей. Его движения оказалось достаточно для того, чтобы встревожить Моретти; Чиприани заметил, как тот глянул на него, затем стрелка спидометра чуть качнулась влево. Человека на заднем сиденье беспокоить пока не стоит; а вот сбросить скорость километров на десять, пожалуй, не помешает.

Дорога все еще изгибалась, шла чуть в гору, других машин не было.

Вдруг, совершенно внезапно, их обогнал патрульный автомобиль, потом замедлил ход впереди них, полицейский махнул им, чтобы остановились.

Придорожная площадка была покрыта гравием, метров сорока в длину и шириной в одну машину. Они затормозили за патрульным автомобилем и стали ждать. Банкир на заднем сиденье поднял глаза. Шофер-полицейский вылез из «ауди» и пошел к ним; его напарник по-прежнему сидел на месте, глядя вперед. Чиприани вышел и захлопнул дверцу; раздался глухой щелчок — это Моретти запер ее за ним.

Обычная процедура. Водитель никогда не покидает машину. Дверцы заперты, стекла подняты, передача включена, ручной тормоз отпущен. Впереди достаточно места, чтобы выскочить на шоссе, пусть даже при этом придется переехать что-нибудь или кого-нибудь, например, полисмена. Точнее, человека в полицейской форме. Поэтому Чиприани следил за тем, чтобы не загораживать Моретти дорогу и не мешать ему видеть, что находится впереди.

Их «мерседес-450» был бронирован — до некоторой степени. Оконные стекла десятимиллиметровой толщины; покрытие «спектра» на дверцах, боках, на полу и крыше салона плюс многокамерный бензобак. Что ж, кое у кого из арабов бывает и почище, но Бенини — это все же Бенини.

— У вас спускает шина. — Полицейский говорил не совсем правильно, и Чиприани счел это местным акцентом.

— Которая?

Колеса были усилены стальным ободом между втулкой и покрышкой, так что машина не потеряла бы хода и в том случае, если бы их изрешетили пулями. Впрочем, нападающие тоже должны были бы это знать.

Чиприани убедился в том, что второй полисмен не покинул своего места и не открыл дверцы, в том, что пистолет шофера до сих пор находится в кобуре.

— Левая задняя.

Случайно ли, что они повстречали патрульных на выезде из города, — Чиприани чувствовал, как в жилы его хлынул адреналин. Случайно ли, что ему указали на шину со стороны водителя и теперь он должен обойти автомобиль, чтобы взглянуть на нее? Ведь если он станет обходить его спереди, то загородит Моретти путь к бегству, а если пойдет сзади, то потеряет из виду руку полицейского и его пистолет.

Моретти чуть подал «мерседес» назад и повернул передние колеса в направлении шоссе.

Джузеппе Витали позвонил в отель «Гросвенор-хаус» вскоре после того, как Бенини и Чиприани уехали оттуда. Спроси Бенини, и ничего не добьешься; однако стоит попросить к телефону телохранителя, и тебе сообщат все, что ты хочешь знать о банкире.

«Извините, — сказали ему, — мистер Чиприани съехал пятнадцать минут назад».

Бенини действует по графику — сейчас он, возможно, на пути в отделение БКИ на Олд-Брод-стрит, затем поедет в Хитроу. А оттуда полетит либо в Милан, либо в Цюрих. Однако вчера после полудня, доставив Бенини с телохранителем в аэропорт, его шофер и двое горилл, составляющих группу поддержки, отправились из Италии в Швейцарию. Поэтому после совещания в Лондоне Бенини полетит в Цюрих. И сегодня вечером Моретти отвезет его в гостиницу в горах, где Бенини останавливается, когда дела задерживают его в Швейцарии. Если только Бенини не вздумает улететь обратно, чего он никогда прежде не делал.

Джузеппе Витали знал о Паоло Бенини все. Его родственные связи, подробности, касающиеся периода обучения и банковской карьеры. Детали его работы и режима дня, тот факт, что в настоящее время у него нет постоянной любовницы. Места, где он живет, и гостиницы, где ночует, бывая в деловых поездках. Методы, которыми банкир обеспечивает свою личную безопасность. Маршруты, по которым Моретти возит его в офис, и послабления, которые допускает даже Чиприани, когда думает, что его хозяину ничто не грозит. Тот факт, что банк Бенини страхует своих служащих от похищений.

* * *

Чиприани чуть повернулся и зашел за «мерседес»; взгляд его метался между полисменом впереди и его напарником в патрульном автомобиле. Где же поддержка, где, черт возьми, Джино и Энцио? Полицейский-водитель шагнул вперед, голова его и плечи виднелись над «мерседесом», но нижняя половина тела была скрыта. Вот он уже рядом с окошком Моретти. Дверца патрульной машины открылась, и его напарник высунулся наружу.

Чиприани чувствовал, как напряжен Моретти; еще полсекунды — и он выжмет до отказа педаль акселератора и умчит мистера Бенини прочь. Левая рука Чиприани скользнула под пальто, к лямке у плеча, где висел автоматический пистолет.

— Которая шина? — снова спросил он.

Автомобиль мешает; если он нагнется посмотреть на шину, то потеряет из виду полицейского. И тогда они возьмут его.

— Левая задняя.

Он слышал, как Моретти включил двигатель на малые обороты. Он словно говорил ему, что держит ситуацию под контролем, что если хоть один из этих якобы полисменов сделает лишнее движение, он сметет их с пути.

Кобура у полицейского была по-прежнему застегнута, но его напарник высунулся еще дальше. Чиприани глянул на шину. Может, она слегка спустила, а может, и нет.

— Спасибо. Я наведу порядок.

Так что можешь отправляться восвояси. Если, конечно, ты тот, за кого себя выдаешь.

И твой ход, если нет.

В патрульном автомобиле заработал передатчик. Второй полицейский подтвердил свое местонахождение, потом окликнул водителя.

— Поехали, там авария.

— Еще раз спасибо, — сказал Чиприани.

Водитель побежал к машине, сел в нее, и «ауди» покатила прочь.

Раздался скрежет тормозов, и сзади остановился автомобиль поддержки.

Этим вечером Паоло Бенини ел в одиночестве. Чиприани сидел в трех столиках от него и тоже один, а остальные вошли в ресторан только тогда, когда Бенини вышел. Может быть, инстинктивно, а может быть, по привычке Бенини избегал создавать впечатление, что он окружен телохранителями. После ужина Чиприани проводил его в номер на четвертом этаже, потом вернулся к другим. Бенини налил себе пива и уселся просматривать бумаги, которые захватил с собой из Цюрихского отделения. Ничего конфиденциального — он всегда тщательно следил, что́ именно выносит за пределы банка.

Сорокачетырехлетний Паоло Бенини был шести футов ростом, его темные волосы были аккуратно подстрижены, а первые признаки сытой жизни уже сказывались на том, что прежде было атлетическим телосложением. Его жена Франческа была шестью годами младше. У них были две дочери-тинейджеры, городская квартира на Виа-Вентура, в одном из модных, но достаточно скромных (по сравнению с вызывающе роскошными) районов Милана, и вилла в родовом поместье Эмилии.

Кроме того, Паоло Бенини иногда развлекался с любовницами — он считал такие развлечения вполне естественными для человека его биографии и профессии, однако полагал, что успешно скрывает их от жены.

Тайны внутри тайн, как-то подумал он. Этим же принципом он руководствовался и в работе, хотя там называл его иначе.

Безопасность. Не только отделение одного проекта от другого, но и разделение на части каждого из проектов. Создание такой структуры, в которой нельзя проследить связь начала с серединой и середины с концом. Структуры, в которой все ключевые люди — например, управляющий Лондонским отделением — назначаются лично им, однако даже те, кому он доверяет, знают только то, что им положено знать, и не могут помочь друг другу собрать воедино даже часть головоломки.

И в первую очередь это относится к особым счетам: средствам, поступающим в североамериканские и западноевропейские компании, которые служат прикрытием, а затем перечисляемым на конечные счета сквозь целый ряд заслонов. Не только потому, что пункты назначения находятся в странах с низкими налогами, но и потому, что банковские операции в таких местах совершаются менее аккуратно и редко отслеживаются. Кроме того, когда переводишь средства по цепочке стран с разными налоговыми режимами, каждый со своими особыми правилами и уровнем секретности, проследить за перемещением этих средств оказывается практически невозможно.

Разумеется, в каждом банке есть особые счета, однако обычно такие счета заводятся лишь для того, чтобы удовлетворить индивидуальным требованиям некоторых клиентов. Поэтому многие администраторы и члены правления БКИ, знающие, что он занимается особыми счетами, полагали, что его деятельность не таит в себе ничего экстраординарного.

Черные счета в черных ящиках, иногда думал он. Даже он сам в одном из них. Знает коды этих счетов и время от времени беседует с их владельцами, но больше ничего не знает и не хочет знать.

Телефон зазвонил почти в одиннадцать.

— Мистер Бенини. Это дежурный портье. Для вас только что пришел факс, и я подумал, что надо сообщить вам не откладывая.

Потому что мистер Бенини был одним из постоянных гостей и щедро давал на чай.

— Подождет до утра. Но спасибо, что сказали.

Он помедлил секунд десять, затем вновь снял трубку и позвонил в холл.

Чиприани заставил его затвердить это наизусть. Если кто-нибудь позвонит и назовется портье, швейцаром, даже горничной или прачкой, он должен отказаться от их услуг. Потом неожиданно перезвонить по правильному номеру. Если дежурный или кто-либо еще подтвердит звонок, тогда все в порядке. Если нет, он должен проверить, заперта ли дверь, и нажать кнопку сигнала тревоги.

— Это Паоло Бенини. Насчет факса, о котором вы говорили.

— Да, мистер Бенини.

Подтверждение, что звонил действительно дежурный.

— Я только хотел спросить, откуда он.

— Минутку, сейчас гляну. — Десятисекундная пауза. — Из Милана, сэр.

Подтверждение, что факс действительно поступил.

— Пожалуй, принесите-ка мне его сразу.

Не успел он усесться обратно, как послышался стук во входную дверь. Он пересек комнату и посмотрел в глазок. Дежурный стоял в коридоре один, форма в безупречном порядке, правая рука опущена вдоль тела, в левой конверт с факсом.

Он открыл дверь.

— Мистер Бенини?

— Да.

— Меня попросили отнести это, сэр.

— Благодарю вас.

Он взял конверт и сунул руку в карман за чаевыми, скорее почувствовав, чем заметив движение визитера. Правая рука дежурного протянулась за деньгами, но не остановилась, пока не сжала Бенини гортань — три пальца с одной стороны, большой с другой, — лишив его воздуха. Левой рукой мужчина схватил Бенини за правое плечо и потянул его вправо.

Ужас почти парализовал банкира — таким быстрым и неожиданным было нападение. Тот человек все толкал его вправо, пока он не уперся спиной в дверь; дверь стала поворачиваться на петлях, и они вместе с нею очутились внутри комнаты. Он пытался вдохнуть, позвать на помощь, но не мог издать ни звука. Он поднял руки, желая ослабить хватку нападающего, попытался остановить свое движение, подавшись вперед, но тем самым только увеличил силу зажима, в который попала его гортань, своим собственным весом.

Внезапно в номере появился второй мужчина; он поднял с пола конверт, закрыл дверь, засучил Бенини рукав, достал шприц и ввел иглу в вену, вздувшуюся на внутреннем сгибе его локтя.

Кнопка сигнала тревоги была на столе, но стол был в двадцати футах от него, а разум уже изменял Бенини, захлестнутому волной страха. Он услышал стук в дверь. Чиприани, подумал Бенини. А может быть, и Джино с Энцио. Второй налетчик посмотрел в глазок, провел ладонью по волосам и слегка приоткрыл дверь.

— Мистер Бенини?

— Да.

— Ваш факс, сэр.

— Спасибо.

Похититель взял конверт, дал дежурному на чай и закрыл дверь.

* * *

Витали сделал нужный звонок в полночь.

Джузеппе Витали был родом с Юга. В пору киднеппингового бума семидесятых — три четверти тогдашних операций явно или неявно контролировались мафией — он поднялся от простого головореза до человека, ведущего переговоры, а затем и до руководителя. Впрочем, сам Витали называл себя бизнесменом. Он даже купил захиревшую фирму по производству косметического оборудования, превратил ее в доходное предприятие и теперь использовал в качестве «крыши». В конце восьмидесятых, когда изменения в итальянском законе придали переговорам семьи или фирмы с похитителями ранг нелегальных и узаконили замораживание фондов тех, кто нарушал запрет, доходы киднепперов стали падать, и многие из них занялись другими вещами. Однако Витали продолжал действовать на свой страх и риск, выбирая жертвы из таких семей и организаций, которые могли получить требуемые деньги с заграничных счетов, и поддерживая связи и дружбу со своими прежними нанимателями с помощью мзды за так называемые «услуги».

— Это Тони. — Может быть, из суеверных соображений он всегда пользовался одним и тем же кодовым именем. — Хочу узнать, как сегодня наши акции.

— Мы их продали.

Значит, Бенини взят.

— По хорошей цене?

Он спрашивал, не случилось ли чего-нибудь непредвиденного.

— По очень хорошей.

То есть все прошло идеально.

В Италии люди вроде Бенини, а также те, кто охранял их, всегда были настороже. Однако за границей, особенно если они считали, что их планы никому не известны, да еще находились в кажущейся безопасности тихой гостиницы, такие как Бенини немного расслаблялись.

Конечно, телохранители продолжали опекать их в ресторане, а также в бассейне или сауне. Но как только их отводили в номер, все менялось. Стоило телохранителям убедиться, что некто вроде Бенини заперся у себя в комнате, как потенциальная опасность испарялась. Нужно было лишь заставить человека вроде Бенини открыть дверь.

Позвоните и скажите, что вы администратор, или посыльный, или даже дежурный, и человек вроде Бенини сразу кинется проверять вас, возможно, даже позовет телохранителей. Но пошлите в отель настоящий факс или телекс, чтобы звонок дежурного оказался подлинным, и принятые жертвой меры безопасности обернутся против нее. Потому что человек вроде Бенини проверит сообщение, но проверка убедит его, что все хорошо, и он непременно ослабит бдительность.

— А как обмен документами? — спросил Витали.

То есть как прошла передача Бенини группе, которая должна доставить его из Швейцарии обратно в Италию.

— Как часы.

Следующий звонок был сделан в два. Ему не ответили. Уйма хлопот, сказал он себе, уйма причин, по которым группа доставки могла не поспеть к очередному пункту связи вовремя.

Все по отдельности — он всегда был осторожен, — каждая операция и каждый человек в своем черном ящике. Группа захвата — в одном ящике, а группа доставки, которой следовало принять заложника и перевезти его через границу в Италию, в другом. Группа, которая должна содержать его в убежище на юге, в третьем, а человек, назначенный для ведения переговоров, в четвертом; наблюдатель, которому предстояло следить за домом семьи жертвы, в пятом. Никто не знает действий других и никто не знает самого Витали.

Часом позже он позвонил опять. Трубку сняли после третьего гудка.

— Тони на проводе. Хотел узнать, как вам отдыхается.

— Прекрасно. Немножко застряли в дороге. Дорожное происшествие, но мы ни при чем. Домой вернемся в срок.

— Хорошо.

Завтра к этому времени Бенини будет уже спрятан в надежном убежище в горах Калабрии. А поскольку тамошние жители ненавидят представителей власти, они обязательно дадут знать, если полицейские или военные начнут что-то вынюхивать.

Потом Витали позвонит семье. Но не сразу. Пускай сначала попотеют, пускай подергаются как следует. Конечно, родные и сослуживцы уже знают о похищении; через тридцать секунд после того, как телохранители обнаружили пропажу хозяина, сигналы тревоги уже понеслись по телефонным линиям в Милан.

Затем начнется следующий этап.

У большинства банков и международных корпораций есть страховые полисы, покрывающие киднеппинг. Конечно, их наличие не афишируется, так как знание того, что эти полисы существуют, гарантирует получение выкупа. И в большинстве подобных документов предписывается подключение к переговорам одной из компаний, специализирующихся на улаживании таких проблем. Первое, что сделает страховое агентство, — это пришлет консультанта.

Однако это не тревожило Витали. Консультанты — люди опытные, так что игра будет вестись по правилам. Стало быть, конец ее предсказуем и неожиданностей можно не бояться.

Ведь он знает о Паоло Бенини все до последней мелочи.

2

Фотография, сделанная в день конфирмации, была в серебряной рамке. Тогда изображенной на ней девочке в белом платьице было шесть лет, теперь — девять. Последние два месяца она провела у похитителей.

Лима, Перу. Семь вечера.

На улице было жарко и влажно, город задыхался под облаками, которые всегда наваливались на него в это время года.

Интересно, где придется работать в следующий раз, подумал Хазлам. Снова в Южной Америке, а может, в Европе — если так, то, скорее всего, в Италии. Конечно, после теперешнего задания ему нужно будет отдохнуть. Лишь бы сегодня все кончилось, лишь бы удалось доставить малютку Розиту домой в целости и сохранности.

Комната была на втором этаже, ее окна выходили во двор перед домом. Мебель — массивная и удобная, картины на стенах уже трудно разглядеть из-за сумерек. Мать с отцом сидели бок о бок на диване напротив него; то и дело кто-нибудь из них вставал и снова садился, не зная, куда себя деть. За ними, почти незаметный в полутьме, молча сидел адвокат семьи.

Мать снова посмотрела на фото. Вы уверены, что все получится, — этот вопрос был у нее в глазах, когда она перехватила его взгляд, в том, как порывисто она отвернулась в сторону.

Даже сейчас нельзя быть ни в чем уверенным — Хазлам был с этой семьей вчера вечером, еще раз сегодня утром, еще раз после полудня. Но, по крайней мере, они пробуют что-то новое, по крайней мере, они диктуют правила игры. Чего другие прежде не делали — и их дети так и не вернулись домой.

Слава Богу, другими занимался не он, но те случаи все равно не давали ему покоя. В первом родители заплатили выкуп и не получили больше никаких вестей. Во втором они заплатили первый раз, потом второй — и ничего не услышали, ничего не получили, даже тела, чтобы его похоронить. В третьем консультант настоял на визуальном контакте с ребенком, прежде чем будут переданы деньги, однако потом мальчика быстро утащили прочь в уличной сутолоке, где по указанию похитителей должен был состояться обмен, и его тело нашли три дня спустя.

У всех случаев, разумеется, были общие черты — например, обязательный выбор курьера из штата домашней прислуги. И полицию всегда ставили в известность. Это и было одной из причин его нынешнего беспокойства: как поведет себя Ортега, узнав об избранном Хазламом образе действий.

Возможно, Ортега научился кое-каким из своих методов на прежней работе — прежде он входил в особое подразделение по борьбе с торговцами кокаином, — хотя более вероятно, что он пользовался ими всегда. Девятью месяцами раньше Ортега пообещал семье заложника не трогать похитителей, пока жертва не окажется в безопасности. Вместо этого он выследил машину, приведшую его в гнездо бандитов, — они как раз считали полученные деньги, готовясь освободить узника. По официальной версии, банда была перебита целиком; на самом же деле один из похитителей выжил, хотя, скорее всего, ему пришлось пожалеть об этом. Ортеге понадобилось тридцать минут, чтобы выяснить, где держат пленника, и чуть больше двух часов, чтобы освободить его, хотя семья узнала, что их отец жив, лишь спустя еще двадцать четыре часа. После этого похитители переключились на детей. И ни один из похищенных не вернулся домой.

Было пять минут восьмого.

Рамиресу уже должны были позвонить. Теперь они ждали звонка от Рамиреса — он передаст, что́ сказали похитители. Правда, не на словах, так как телефон в доме наверняка прослушивается. Поэтому, если контакт был установлен, Рамирес повесит трубку после трех гудков, затем повторит звонок. Если же похитители на контакт не вышли и он возвращается с пустыми руками, тогда шесть сигналов, затем повтор. Рамирес был дядей девочки, тоже юристом. Хорошие связи в аппарате президента, хотя сегодня они ему не помогут.

Десять минут восьмого.

Хазлам встал и налил себе минеральной воды, добавил льда и ломтик лайма.

Господи, как он ненавидел киднеппинг, как ненавидел Латинскую Америку. А точнее — как ненавидел киднеппинг в Латинской Америке. Все преступники нарушают закон, но киднеппинг аморален. Правда, в Европе даже это происходит гораздо цивилизованнее. Европейские похитители — тоже ублюдки, однако обе стороны ведут себя в соответствии с тем, что хотя бы отдаленно напоминает правила. А в Центральной и Южной Америке тебе никогда не удастся понять, по чьим правилам ты играешь или даже в чью игру. Является ли похищение коммерческим или политическим, не втянут ли ты в борьбу между двумя политическими группировками, а то и между армией и полицией, между либералами и эскадронами смерти.

Мать снова посмотрела на фотографию, и он улыбнулся ей, словно желая сказать: ничего, все обойдется.

Почему же нет звонка, нет известий от Рамиреса? Этот вопрос стоял в глазах у отца. Наверное, в окружающих сумерках ему мерещились призраки детей, которые так и не вернулись, и среди них уже маячил призрак его собственной дочери.

Зазвонил телефон. Мать инстинктивно дернулась, чтобы поднять трубку, но почувствовала, как на запястье ей легла рука Хазлама. Она обратила к нему умоляющий взор. Все считали звонки. Три. Тишина. Снова три.

Впервые за последние два месяца в глазах ее забрезжила надежда.

До возвращения Розиты домой еще далеко, сказал ей Хазлам. Обращаясь к ним обоим. И к себе самому.

Три предыдущих похищения детей — он по-прежнему анализировал, по-прежнему пытался понять, где он принял правильное решение, а где мог ошибиться. Во всех что-то общее, плюс полисмен по фамилии Ортега. Он размышлял над этим каждый день, каждый час с тех пор, как его призвали в качестве консультанта, и понимал, что выхода нет — нельзя обойти тот факт, что Ортега является помехой. Затем он сообразил, что как раз эта помеха и может стать ключом к решению проблемы. Потому-то семь дней назад он и сделал семье неожиданное предложение.

Что ради Ортеги и подслушивающих устройств они должны продолжать обычные переговоры с похитителями — отец Розиты будет отвечать на звонки, а горничная действовать в качестве курьера. Но одновременно с этим надо открыть второй канал связи с бандитами — для него будет другой телефон и другой курьер, на сей раз дядя девочки.

Сначала родственники очень испугались, потом согласились. На следующий вечер, когда похитители позвонили им, отец Розиты потребовал доказательства, что девочка жива. Еще через день, подчиняясь инструкциям похитителей, горничная пришла туда, где они оставили снимок Розиты, держащей в руках свежую газету. Однако при этом ей удалось передать связному бандитов номер уличного телефона, у которого ждал Рамирес.

Когда связной позвонил по этому номеру, Рамирес сказал ему, что хочет передать пакет, и объяснил, где его можно подобрать. В пакете было продиктованное Хазламом письмо: там сообщалось, что к делу подключена полиция и телефоны в доме прослушиваются, и предлагалось наладить побочную связь. Для этого указывался номер телефона, у которого завтра будет ждать Рамирес. Вместе с письмом бандиты получили пятьдесят тысяч американских долларов старыми бумажками, среди которых не было даже двух банкнот с близкими номерами, — так родственники жертвы давали понять, что не готовят преступникам никакого подвоха.

На следующий вечер, как обычно, раздался звонок в доме — похитители угрожали, что убьют Розиту, если не получат деньги немедленно. Десятью минутами раньше бандиты позвонили по другому телефону и согласились вести дополнительные переговоры втайне от полиции вообще и от Ортеги в частности. Затем эти переговоры начались.

Триста тысяч, потребовали киднепперы. Сто пятьдесят, отвечала семья. Двести пятьдесят — похитители немного скинули цену. Двести, сказала семья. Обе стороны сошлись на двухстах двадцати пяти тысячах; обмен должен был состояться в семь вечера в четверг, в присутствии Рамиреса.

Теперь было уже почти девять; сумерки сгущались, после звонка Рамиреса прошло часа полтора. Будьте начеку, предупредил его Хазлам: ждите любых хитростей, уловок, они могут потребовать удвоить выкуп, могут схватить и вас.

Стрелка часов переползла за девять и приближалась к десяти; сумерки уступили место темноте, а мать сверлила его взглядом. Потеряй мою дочь — и я не дам тебе покоя; верни ее мне — и все, что есть у меня и у мужа, будет твоим.

Она налила себе виски и уставилась в стакан, едва не раздавив его в руках. Муж встал, взял у нее напиток и заставил сесть обратно.

Десять тридцать, почти десять сорок пять.

По стене скользнул свет фар, и во двор свернул «лексус». Родители подбежали к окну, увидели шофера впереди и Рамиреса на заднем сиденье. Увидели прильнувшую к нему, вцепившуюся в него фигурку. На миг Хазлам испугался, что проиграл — эта фигурка была слишком маленькой, слишком серой, почти бесплотной и скорее походила на призрак Розиты, чем на живую девочку. Потом Рамирес вышел из машины, и он увидел, как девчушка взглянула вверх и помахала рукой.

Мать повернулась и бросилась к лестнице, отец за ней по пятам. Хазлам пересек комнату, налил себе побольше виски, плеснул туда содовой и опорожнил стакан единым махом.

— И что нам теперь делать? — раздался из полутьмы голос семейного юриста.

— Надо дать денег Ортеге.

— Сколько?

Во дворе внизу мать прижимала к себе дочь так, словно собиралась никогда больше не отпускать ее; отец девочки обнял Рамиреса, потом благодарно посмотрел вверх на Хазлама — по щекам его вдруг заструились слезы, но он не стыдился их.

Хазлам налил себе еще виски и предложил юристу. В некотором смысле уладить дело с полицейским было так же непросто, как с похитителями. Предложи слишком мало — и он откажется, слишком много — и он захочет еще больше.

— Двадцати пяти тысяч хватит. Иначе он с вас всю жизнь не слезет.

* * *

Звонок раздался двадцать девять часов спустя, в три утра. С Ортегой все улажено, деньги взял, сообщил семейный юрист.

— Доволен? — спросил Хазлам.

— На вид вроде бы да.

Может быть, сказывается его привычка к осторожности, подумал Хазлам, а может быть, юрист предупреждает его. Он поблагодарил собеседника, затем как следует выспался, а когда сквозь гостиничные занавески уже заструился свет, позвонил в аэропорт подтвердить, что вылетает в Вашингтон через Майами.

Несмотря на то, что Ортеге заплатили, он мог остаться недовольным, так как с его точки зрения это поражение. А если он действительно так на это смотрит, то захочет отомстить. И затеет грязную игру — отчасти потому, что это в его характере, отчасти чтобы продемонстрировать своим собственным людям, кто здесь хозяин, отчасти чтобы припугнуть семью жертвы. А если Ортега вздумает затеять грязную игру, то нападет на него по пути домой, потому что на пути домой Хазлам расслабится, будет думать, что все сошло ему с рук.

Конечно, он может покинуть страну нелегально; но тогда ему будет трудно вернуться сюда. Можно уехать легально, но с какого-либо рода политической или дипломатической защитой. Правда это будет значить, что он принимает правила Ортеги; тогда в случае возвращения он вынужден будет работать на его условиях. А можно и уехать, и вернуться на собственных условиях, самому диктовать правила игры.

В семь он позавтракал, в восемь покинул гостиницу, прошел мимо такси, ждущих у выхода, добрался до плаза Сан-Мартин, пропустил два такси на боковой улочке и сел в третье.

Город уже раскалился на солнце; картонные трущобы, которыми были застроены предгорья, протянулись на целые мили. Хвоста нет, заметил он, но так и должно было быть. Он вышел из такси, расплатился с водителем и вступил в здание аэровокзала. В зале для улетающих было прохладно, у контрольных пунктов уже выстраивались очереди, и гориллы ждали его.

Иногда их приходится высматривать, иногда их присутствие бросается в глаза, является нарочито угрожающим. Сегодня было что-то среднее. Двое горилл плюс сам Ортега. Сам босс в хорошо скроенном костюме сидел за буфетным столиком. Темные очки — хотя на всех кругом были темные очки, — в руках газета «Ла пресса».

На контроле для пассажиров первого класса было свободно. Он поставил на весы сумку и отдал паспорт вместе с билетом женщине за стойкой. Она улыбнулась ему, потом заметила двоих мужчин и то, как они на него смотрят, и поняла, кто это такие.

— Салон для курящих или для некурящих? — Она попыталась унять дрожь в голосе.

— Для некурящих.

Она нажала несколько клавиш на компьютере и назвала ему номер места.

— Спасибо. — Он взял у нее билет с паспортом.

— Счастливого пути. — Она была загипнотизирована, точно ночной зверек, попавший в луч прожектора.

Его правила, напомнил он себе, его игра.

Головорезы стояли между ним и выходом — возможно, дальше, где он будет вне поля зрения публики, окажется еще и подкрепление, — а Ортега, довольный, наблюдал за ним. Он прошел мимо, намеренно близко, завернул в буфет, миновал ряд столиков и уселся напротив Ортеги.

— Два кофе, — сказал он официантке.

Ортега высокомерно улыбался. Ну что ты задумал, щенок, что ты собираешься мне сказать? Это моя страна, мои владения. Так что не надо шутить со мной. Ты же знаешь, как все бывает, знаешь, что случается с теми, кто задевает людей вроде меня.

Хазлам молча откинулся на спинку стула. Правая рука на столешнице, средний палец постукивает по ней — легонько, но достаточно для того, чтобы привлечь внимание.

Почему он так спокоен, удивился Ортега, почему так уверен в себе? Зачем рука на столе? Почему только одна? Почему правая? На среднем пальце золотой перстень, на нем эмблема, но он не может разобрать, какая. Так что за игру ты затеял, ублюдок, что ты хочешь сказать?

Официантка нервно поставила перед ним кофе. Хазлам чуть подался к столу и взял чашку правой рукой, обхватив ее пальцами, — золотой перстень блеснул на свету, и изображение на нем бросилось Ортеге в глаза.

Ортега знал, кто такой Хазлам и чего от него можно ждать. Откуда он взялся и о чем его предупреждает.

Вас трое — я один. Насчет третьего не знаю, второй — не проблема, а первым будешь ты. Вот так, дружок. Я сделал свою работу, ты свою, и нам обоим заплатили за это. И в следующий раз будет то же самое. Если, конечно, ты не станешь мутить воду и отзовешь своих ребят. Ну, а если нет — тогда ты первый, а ведь ты здесь, рядышком.

— Жалко, что я упустил вас у гостиницы, — Ортега заговорил первым. — Хотел проводить.

— Спасибо. Я был уверен, что мы не разминемся.

Ортега щелкнул пальцами, подзывая официантку.

— Dos Cognacs.[1] — Движение головы, отзывающее горилл, было едва заметным, чуть более заметным, чем мимолетный взгляд. — Хорошая работа — вернули девчонку.

— Без вашей помощи ничего бы не вышло.

* * *

На севере замерцали огни Вашингтона; к югу простирались темные леса Виргинии. «Боинг» мягко лег на крыло и пошел на посадку. Пятьдесят минут спустя Хазлам прошел иммиграционную службу и таможенный досмотр и взял такси до округа Колумбия.

Возвращение домой после задания всегда воспринималось как-то необычно.

Нервы твои еще не успокоились, но ты уже рад, что вернулся целым и невредимым. Иногда вместе с тобой возвращался кто-то еще — твой напарник, а то и целый отряд. Иногда — например, после схватки с террористами — вас бывало так много, что хватало чуть ли не на целый самолет. Иногда ты прилетал вполне оправившимся, иногда слегка потрепанным, а порой совершенно выбитым из колеи. С ним такое случалось дважды; врачи ждали его, но первым всегда оказывался кто-нибудь из людей одной с ним профессии — угощал его сигаретой или пивом, а медики тактично отворачивались. Бывало, что он и сам встречал других — последний раз это происходило в Персидском заливе. Конечно, он должен был держаться незаметно, затеряться в толпе, так же как те, кого он встречал, должны были выйти из самолета последними — таковы были правила игры. Потом звонок семье, но это уже другое.

Но тогда он был на службе, а теперь он сам по себе.

Потому что хочешь не хочешь, а годы летят, и хотя ты до сих пор пробегаешь свои десять миль в день и при каждом удобном случае заглядываешь в спортзал, приближается та пора, когда ты больше не сможешь штурмовать вершины и тебе останется лишь инструктировать и посылать на дело других парней вместо себя. И тогда ты сядешь поговорить с женой, зная, что потом она расплачется от облегчения. Тогда ты заберешь из шкафчика свои вещи, последний раз сходишь в столовую и покинешь полк, размышляя о том, как скоротать остаток жизни.

Возможно, ты станешь работать на отдельных людей — скажем, телохранителем, — хотя кто, если он в здравом уме, захочет останавливать грудью пулю или бомбу, предназначенные другому? А если у тебя такая репутация и послужной список, как у Хазлама, тебе лучше устроиться в одну из специальных компаний, организованных бывшими военными, а то и основать свою собственную.

Путешествия, конечно, помогали; иногда ты снова попадал в гущу событий, хотя твое присутствие там оказывалось случайным, как для ребят, работавших в прежнем Советском Союзе. Иногда тебе везло — например, если в какой-нибудь африканской стране случалась попытка переворота, мятежники хватали британского посла, и Уайтхолл посылал туда специалистов, чтобы вызволить его. Причем нужен был кто-то, знающий местную специфику, так что пока его жена думала, что он ищет работу в Шотландии, он под покровом бархатной африканской ночи катил на военном грузовике по бескрайней пустыне.

Потому что никто из десантников не хочет расставаться с привычной жизнью, никто не хочет отвыкать от риска, никто не хочет смириться с тем, что взятая вершина — последняя. До сих пор перед его глазами стояли слова, написанные на часах в Херефорде, слова из «Золотого путешествия в Самарканд» Джеймса Элроя Флекера:

Мы странники, Создатель, наш удел —
Не ведать отдыха; там, впереди,
Последняя гора, увенчанная снегом…

Что было, пожалуй, чересчур выспренне (а все остальное у Флекера он находил попросту скучным), однако, пожалуй, верно. Потому он и шел дальше своим путем. Потому и приехал в округ Колумбия. Потому и держался людей вроде Джордана и Митчелла. И благодаря этому до сих пор не покинул переднего края. Не покорил последней горы.

* * *

Его квартира была на девятом этаже одного из новых кооперативных зданий близ Университета Джорджа Вашингтона; окна ее выходили на юго-запад, к реке Потомак. Большинство других жильцов работали в университете или правительстве. На главном входе были система блокировки дверей и пост круглосуточного дежурства, в подвале — прачечная и гаражи. Мебель в квартире была скорее удобная, чем роскошная, на полу лежал персидский ковер, а стол в углу гостиной попал сюда из антикварного магазина. На стенах висели памятки о прошлом: гравюра Шеперда с битвой при Мирбате и Питер Арчер из «Конвоя», а на столе красовался хрустальный графин с полковой эмблемой, которую другие не совсем правильно называли кинжалом с крылышками, — той самой, что была на золотом перстне, насторожившем Ортегу в Лиме. Две фотографии роты «Д» в ванной комнате, а на ее двери — письмо из Белого дома.

Была почти полночь.

Он вошел, быстро проглядел почту, захваченную из ящика внизу, посмеялся над продуктом коллективного творчества ребят и порадовался письму жены, а прочее отложил до утра и отправился спать, намеренно не заведя будильник. Проснулся он незадолго до десяти — в комнату уже сочилось утреннее тепло. Он принял душ, позавтракал и взялся за телефон.

Первый звонок был в компанию, для которой он выполнял задание в Лиме, следующие четыре оповещали компании, на которые Хазлам работал в Вашингтоне, что он снова в городе, а после них он связался с конторой в Бетесде. Ему ответила секретарша. Он представился и спросил Джордана.

— К сожалению, мистер Джордан на деловой встрече в городе.

Наверное, в одной из правительственных организации, на которые работает компания, подумал Хазлам.

— Передайте, пожалуйста, что я звонил, — пусть он перезвонит, когда ему будет удобно.

Джордан перезвонил через двенадцать минут — он сказал Хазламу, что должен вернуться на совещание, и пригласил его на ленч. Покончив с переговорами, Хазлам заказал столик в «Маркет-инн», распаковал дорожную сумку и покинул квартиру. До ресторана было минут пятнадцать езды на метро и чуть больше часа, если идти пешком. Он прошел мимо станции и повернул к Моллу.[2]

Трава была свежей и недавно подстриженной; приближалась полуденная жара. Вьетнамский мемориал находился слева от него, а река Потомак — справа; на другой ее берег вел Мемориал-бридж, а дальше, на склоне холма, были Арлингтонское кладбище, мавзолей Кастис-Ли в куще деревьев на вершине и памятник Джону Кеннеди сразу под ним. Он до сих пор помнил, как впервые приехал в Вашингтон: ночь была угольно-черной и пронизывающе холодной, а он в одиночестве стоял у памятника Линкольну и смотрел за реку, где горел во тьме крошечный огонек. Вечный огонь в память убитого президента.

Следующим утром он поехал на метро в Арлингтон и поднялся по склону холма, на котором было расположено кладбище. Земля была белой от инея, а для автобусов с туристами было в это время года еще рановато, поэтому он один миновал полукруглые террасы из полированного гранита, а затем прошел по ступеням к белой мраморной площадке, где горел вечный огонь. Постояв там, он спустился по лестнице, остановился — все еще один — у барьера, ограждающего памятник снизу, и прочел выбитые на нем отрывки из речи, которую Кеннеди произнес, вступая в должность президента. Всего их было семь — по три с каждой стороны и один, запомнившийся ему, посередине:

За всю долгую историю человечества немногие поколения удостаивались чести защищать свободу в час максимальной опасности.

Я не увиливаю от этого жребия — я приветствую его.

Он лег на траву и представил себе говорящего Кеннеди — его голос замирал в отдалении под действием расслабляющей жары. Два месяца на любом киднеппинге — тяжкое испытание, но два месяца на киднеппинге в Латинской Америке даются еще тяжелее. Нужно сделать перерыв, подумал он; нужно съездить домой, провести немного времени с Меган и сыновьями.

Он поднял пиджак и зашагал дальше.

Жара становилась все сильнее. Вашингтон сверкал на солнце, и его уже начинала окутывать влажная дымка. Белый дом был в трехстах ярдах слева от Хазлама, шпиль памятника Вашингтону — справа, а сияющие белизной постройки и изысканные очертания Капитолийского холма — впереди, на расстоянии полумили. В Вашингтоне было и другое — были городские гетто, безработица и нищета, даже насилие и убийства. Но сегодня Вашингтон выглядел красиво.

Он достиг «Маркет-инна» к часу пополудни; ресторан уже наполнялся народом. Метрдотель проводил его к столику в зале налево, а официантка подала прохладительного.

Большинство посетителей были в костюмах и почти все, решил Хазлам, лишь ненадолго оторвались от своих компьютеров. Не счесть, сколько раз ему приходилось наблюдать эту картину в разных учреждениях: телефонный звонок, туда или оттуда, затем человек поворачивается к компьютеру, трубка зажата плечом — да, перекусим вместе… А сам набирает на клавиатуре: 1.00 и фамилию. В ресторане он появится в пять минут второго, а спустя пятьдесят минут уже пойдет на следующую встречу, также записанную в памяти компьютера. Таковы они, вашингтонские служащие — и мужчины, и женщины.

Джордан пришел через три минуты после него. В костюме, но пиджак перекинут через руку. На ремне укреплен пейджер, а туфли — подсказка для тех, кто понимает: щегольские, но на мягкой подошве. Он сунул портфель под стол, пиджак повесил на стул, обменялся с Хазламом рукопожатием и сел.

— Удачно съездил?

— Кончилось хорошо, — ответил Хазлам.

— Когда вернулся?

— Вчера вечером.

Они заказали салат, приправу из голубого сыра,[3] меч-рыбу и охлажденный чай, затем поделились друг с другом последними новостями. За всеми прочими столиками в ресторане происходило то же самое; разговоры отличались разве что словами да деталями. Хотя все беседы велись вполголоса, в них не было ничего конфиденциального — откровенничать здесь не стоило. Иногда кто-нибудь замечал за соседним столиком коллегу или знакомого и приветствовал его кивком.

Недалеко от входа сидели двое мужчин. Войдя в ресторан, Хазлам кивнул одному из них, которого знал; Джордан, севший напротив Хазлама, помахал обоим.

— Кто это с Митчем? — спросил Хазлам.

Митчеллу было за сорок — подтянутый, коротко стриженные волосы начинают редеть. Благодаря обманчивому телосложению он казался ниже своих пяти футов девяти дюймов. Напротив него сидел человек примерно того же возраста, стройный, с аккуратно причесанными черными волосами, очень энергичный на вид и, несмотря на жару, одетый в костюм-тройку.

— Эд Пирсон, — Джордану даже не понадобилось поднимать глаза.

— Кто такой Эд Пирсон?

— Первый помощник Донахью.

Первый помощник — то же самое, что главный администратор.

— Джека Донахью? — спросил Хазлам.

Донахью заканчивал свой второй срок в Сенате, а до этого успешно отработал два срока в Палате представителей.

Джордан кивнул.

— Многие из тех, кто находится сейчас в этом зале, хотели бы оказаться на месте Эда Пирсона.

— Почему?

— Как я уже сказал, Эд — первый помощник Джека Донахью. В ноябре следующего года страна будет выбирать очередного обитателя Белого дома. Если отбросить случайности, нынешний президент снова станет кандидатом от республиканцев. В этом случае Донахью выступит от демократов. И если он сделает это, пост президента достанется ему.

— Откуда такая уверенность? — Хазлам глянул на Пирсона.

— Ты видел Донахью, слышал его, читал о нем? — спросил Джордан.

— Я слыхал, что его имя упоминается в связи с годами Камелота,[4] если ты это имеешь в виду. — Годами Камелота называли тысячедневный период президентства Джона Кеннеди, закончившийся роковыми выстрелами в Далласе. Многие считали наследником Джона его брата Роберта, однако пять лет спустя, в Лос-Анджелесе, был убит и он.

Джордан снова кивнул.

— Как бы там ни было, многие полагают, что Донахью — новый Кеннеди.

Удивительно, как это имя до сих пор не потеряло своей магической ауры, подумал Хазлам. Даже теперь люди связывают его не только с прошлым, но и с будущим.

Джордан словно прочел его мысли.

— Отец Донахью вырос вместе с Джоном Кеннеди — обе семьи и сейчас входят в состав бостонской католической мафии. Хоть Донахью и не родственник Кеннеди, он близок к ним как никто.

— А он не заявлял о своем намерении баллотироваться в президенты? — Потому что меня здесь не было, и я мог что-нибудь пропустить.

— Нет, пока не заявлял.

— Но ты бы стал голосовать за него?

— Да, — твердо ответил Джордан.

Было без пятнадцати два, и публика начинала понемногу рассасываться.

— А если Донахью попадет в Белый дом, где окажется Пирсон? — Хазлам покачал головой в ответ на предложенный официанткой список десертов и попросил ее принести кофе.

— Как я уже говорил, Пирсон — правая рука Донахью. Если Донахью будет избран, Пирсон станет главой его администрации, вторым президентом.

— Ну и что с ним делает Митч?

Джордан рассмеялся.

— Да уж не просто кушает.

* * *

— Кто это? — спросил Пирсон.

Митчеллу не понадобилось поднимать взгляд.

— Тот, что дальше от двери, — Куинси Джордан.

Прошедший долгий путь от щуплого коротышки, который из-за маленького роста не мог играть в баскетбол, — а это, как говорил сам Джордан, было равносильно хорошему пинку под зад, потому что ему пришлось все вечера корпеть над книгами. Поскольку в Америке шестидесятых и семидесятых, да и в сегодняшней тоже, нужно быть хорошим спортсменом, чтобы выбиться наверх, — особенно если ты бедный и чернокожий.

— Куинса я знаю, — ответил Пирсон. Знаю, что он работал на Старика, как говорят люди одной с ним профессии; знаю, что, прежде чем оставить разведслужбу, Джордан обеспечивал безопасность президента; что теперь он глава одной из особых компаний, оказывающих специальные услуги как правительству, так и частным организациям, а иногда и людям вроде меня самого. — А другой кто?

— Британец. Дэйв Хазлам.

— Расскажи мне о нем. — Кто он такой и почему сидит с Джорданом.

— Хазлам — консультант по киднеппингу. Раньше был в британской Специальной воздушно-десантной службе. Работал с нашими особыми подразделениями в Персидском заливе.

— Что он там делал?

— Из него много не вытянешь.

— Но все же?

— На двери его ванной висит письмо от президента.

— Почему? — спросил Пирсон.

— Что почему?

— Почему он получил письмо от президента?

Официантка собрала их тарелки и принесла кофе.

— Когда в Персидском заливе заварилась каша, все очень боялись, что Израиль не останется в стороне. Он остался в стороне потому, что по какой-то неведомой причине Саддам не обрушил на него все свои ракеты «Скад». Саддам не сделал этого потому, что кто-то их обезвредил. Вот поэтому у Хазлама в ванной и висит письмо от президента.

Было без десяти два; ресторан внезапно опустел. Хазлам за другим столиком оплатил счет, затем они с Джорданом поднялись уходить.

— Эд, Митч, — Джордан подошел к ним, протягивая руку. — Рад видеть вас обоих.

Хазлам поздоровался с Митчеллом и подождал, пока Джордан представит его Пирсону.

— Выпьете с нами кофе? — предложил Пирсон.

— Спасибо, но нам уже хватит, — ответил ему Джордан.

— А вы из Англии, — Пирсон взглянул на Хазлама.

— Как вы догадались? — это было сказано шутливым тоном.

— Работать или в гости?

— Работать.

Но ты и так это знаешь — наверняка ведь выспросил обо мне Митча.

— Будете в следующий раз на Холме[5] — заходите.

Это было в стиле вашингтонских политиков — то, что называлось «налаживанием связей».

— Какая комната? — вопрос прозвучал небрежно, как бы между прочим.

— Триста девяносто шестая, Рассел-билдинг, — ответил Пирсон. — Если получится, загляните прямо сегодня.

Он проводил Хазлама и Джордана взглядом, затем повернулся к Митчеллу.

— Ты нынче очень занят?

По спине Митчелла пробежал холодок.

— Ничего такого, с чем нельзя было бы быстро развязаться.

— Мы с Джеком хотели бы, чтоб ты поработал на нас.

— Что-нибудь конкретное?

— Джек хочет объявить о начале особого расследования, но чтобы быть уверенным в успехе, ему нужны предварительные данные.

— Какого типа расследование?

— Надо, чтоб его смысл был понятен любому человеку с улицы. Например, что-нибудь вроде тех сбережений и займов. — Финансовый скандал в восьмидесятых, когда многие потеряли свои деньги. Наркотики и отмывание грязных денег тоже прекрасно подошли бы. Но тема может быть какой угодно, на твое усмотрение, — об этом говорил взгляд Пирсона, то, как он пожал плечами. По крайней мере, так его понял Митчелл.

Зачем все это, спросил бы другой.

— К какому сроку Джек хочет иметь результаты? — спросил Митчелл.

Пирсон допил кофе и взялся за салфетку.

— Примерно к следующему марту или апрелю, — сказал он.

Партия выберет своего кандидата на съезде в августе, однако голоса на этом съезде будут распределяться согласно результатам предварительных выборов, которые завершатся тремя месяцами раньше. Сделай хорошую рекламу в этот период — и твой кандидат обойдет соперников, как миленьких.

— А если не к предварительным выборам, то когда? — спросил Митчелл.

Потому что, если дела кандидата пойдут гладко, его команда может придержать кое-какие вещи до удобного момента.

— Тогда в октябре следующего года, — просто сказал Пирсон.

За месяц до того, как народ Америки выберет своего нового президента.

— Когда я должен начать?

— Чем раньше, тем лучше.

— А когда Джек хочет объявить о начале расследования?

Потому что тогда о нем заговорят. Потому что с помощью этого он сможет начать кампанию. Но только если будет уверен в успехе.

— Тебе нужна точная дата? — спросил Пирсон.

— Да, Эд. Точная дата.

У политиков, собирающихся бороться за кандидатуру от своей партии, существовал неписаный закон: чтобы выиграть предварительные выборы, надо объявить о своем участии в определенный день. А именно — в День труда, первый понедельник сентября. Ближайшего сентября. Через три месяца.

Пирсон нарочито медленно сложил салфетку, опустил ее на стол и посмотрел на Митчелла — на губах его впервые появилась улыбка, в глазах заиграл веселый огонек.

— День труда будет в самый раз.

* * *

Послеполуденная жара расслабляла, что было опасно, так как он мог счесть себя уже отдохнувшим. И взяться за другое задание прежде, чем будет действительно готов к этому.

Хазлам сел на лестницу Капитолийского холма и поглядел на Молл.

Тридцать шесть часов назад он имел дело с Ортегой, а еще тридцатью часами раньше молился своему Богу, каким бы тот ни был, чтобы маленькая девочка по имени Розита вернулась домой.

Он сошел с лестницы и направился к Рассел-билдинг.

Здания, где размещались кабинеты членов сената США, были к северу от Капитолийского холма, здания для членов палаты представителей — к югу, а между ними сверкали особняки Верховного суда США и Библиотеки Конгресса. Два здания Сената, Дирксен и Харт, были новыми, а одно, Рассел-билдинг, — старым, с которого все начиналось. В двухстах ярдах к северу был вокзал Юнион-Стейшн.

Хазлам вошел в Рассел-билдинг со стороны пересечения Первой и Конститьюшн-авеню, миновал контроль у дверей, прошагал мимо лифтов и поднялся по лестнице на четвертый этаж. Коридоры здесь были длинными, потолки высокими, а полы мраморными, так что шаги его отдавались эхом. Он изучил план этажа, висящий на лестничной площадке, и повернул направо: четные номера, начиная с 398-го, были слева от него, а нечетные — справа. На двери с номером 396 было написано, что за всеми справками следует обращаться в комнату 398.

Приемная была обставлена красиво и вместе с тем рационально; окно в ее конце выходило на внутренний двор Рассел-билдинг. Здесь сидели два секретаря, женщина лет двадцати пяти и совсем молоденький юноша — наверное, доброволец, только что окончивший колледж, подумал Хазлам. Он представился, затем, пока секретарша звонила первому помощнику, обвел взглядом фотографии на стенах.

На некоторых снимках, как он и ожидал, был изображен Донахью, другие представляли собой виды его родного штата — это тоже было понятно, — а еще Хазлам заметил тут портрет президента Джона Ф. Кеннеди.

Вскоре из двери позади стола секретарши вышел Пирсон и протянул ему руку. Пиджак он успел снять, но остался в жилете.

— Рад, что заглянули. Кофе?

— С молоком, без сахара. — Хазлам пожал протянутую руку Пирсона и прошел за ним в дверь. Здесь был аккуратный кабинет, хотя и не такой большой, как ожидал Хазлам, с двумя столами — на каждом телефоны и компьютеры, — кожаными вертящимися креслами и очередными фотографиями на стенах. Книжные полки были уставлены политическими трудами и книгами по юриспруденции.

— Так вот где оно все происходит, — Хазлам огляделся.

— Не все, но кое-что. — Секретарша внесла в комнату две кружки. — Сейчас я вам устрою экскурсию. — Пирсон провел его обратно в приемную, оттуда в коридор и по комнатам на другой его стороне, объясняя, для чего служит каждая из них, и представляя людям, попадающимся навстречу. Это был ознакомительный тур высшего класса — такого, наверное, удостаивались государственные сановники из родного штата сенатора.

Они вошли в комнату для совещаний.

— Кабинеты распределены согласно старшинству и занимаемым постам. Сенатор Донахью входит в состав трех комитетов и возглавляет Подкомитет по банковскому делу, поэтому его комната здесь.

Если Донахью заканчивает второй срок в Сенате и состоит в стольких комитетах, то почему он не переедет в современный офис в одном из новых зданий, подумал Хазлам.

Они вернулись в кабинет Пирсона. Первый помощник открыл дверь слева от своего стола и пригласил Хазлама пройти туда.

Третья дверь от угла, прикинул Хазлам, — стало быть, номер 394.

Комната была прямоугольной, вытянутой вдоль стены, которая отделяла ее от кабинета Пирсона; окна ее выходили на центральный двор. Стены были выкрашены в мягкий пастельный цвет, на них висели картины и фотографии. Стол сенатора стоял перед окном, с флагами по обе стороны. Прямо напротив двери, в которую они вошли, находился большой камин из темно-зеленого мрамора. В конце комнаты, дальше всего от окна, был маленький круглый стол для совещаний с кожаными стульями вокруг; в углу рядом была ореховая стойка с телевизором, минибаром и кофеваркой наверху.

Стол у окна был антикварным; патина лет придавала ему уютный вид. На нем стояли только телефон да семейное фото в серебряной рамке — Донахью, женщина, которая не могла быть никем иным, кроме как его женой, и две девочки. Переднюю часть стола украшала доска из полированного дуба, укрепленная под небольшим углом. На ней были вырезаны строки:

Некоторые видят все таким, как есть, и спрашивают, почему.

Я мечтаю о том, чего никогда не было, и спрашиваю, почему бы и нет.

Роберт Кеннеди, 1968

Что-то вроде алтаря, подумал Хазлам.

— Можно? — спросил он.

— Конечно, — ответил Пирсон.

Хазлам прошелся по комнате, разглядывая картины, потом фотографии, и остановился около двух снимков над камином.

На первом, черно-белом и сделанном, очевидно, во время Второй мировой войны, были двое юношей в форме морских лейтенантов; позади них стоял торпедный катер.

— Узнаю́ Кеннеди. А кто второй?

— Друг отца сенатора, — пояснил Пирсон. — Он должен был стать крестным отцом Джека, но погиб в бою еще до его рождения.

На втором снимке, цветном, был изображен молодой Донахью, тоже в морской форме; надпись внизу сообщала, что он отмечен за доблесть, а дата относилась ко времени Вьетнамской войны.

Справа от камина был еще ряд фотографий, простых и незамысловатых: Донахью в детстве, Донахью в пору учебы в школе, Донахью в Гарварде, Донахью с той же женщиной, что на семейном снимке.

Рядом висело черно-белое фото, увеличенное и потому слегка зернистое. Оно изображало похороны; во втором ряду скорбящих стояла высокая красивая женщина. Она казалась глубоко удрученной. Голова ее была чуть наклонена набок, словно она прислушивалась к кому-то справа от нее, скрытому людьми из ближнего ряда, но взгляд был тверд и устремлен вперед.

Они покинули комнату и вернулись в кабинет Пирсона.

— Интересные снимки, — заметил Хазлам. — Прямо история жизни Донахью, хотя кое-что мне непонятно.

— Например?

— Например, Вьетнам. Я думал, он боролся против войны.

Пирсон кивнул.

— В Джеке Донахью есть одна черта, которую вы должны понять. — Он уселся на свой стол, свесив ноги и примостив на колени кружку с кофе; Хазлам встал напротив него. — Некоторые называют Джека загадкой: выходец из истеблишмента и в то же время его противник. Благодаря последнему он хороший сенатор, а благодаря первому его усилия не пропадают втуне.

— То есть?

— Джек Донахью родом из бостонских ирландцев. — Все это соответствовало правилам ознакомительного тура — ничего такого, что нельзя было бы почерпнуть откуда-то еще, ничего личного или противоречивого. — Привилегированное воспитание, потом, разумеется, Гарвард — там и началась его политическая деятельность.

— Каким образом? — спросил Хазлам.

— Именно в Гарварде Донахью впервые заявил, что намерен бороться против войны во Вьетнаме.

— Откуда же взялась его фотография в форме? Откуда награды за доблесть?

— Как считают некоторые, Джек — это загадка. — Пирсон легко перескакивал с имени сенатора на его фамилию и обратно. — Он выступал против войны и в то же время чувствовал себя в долгу перед страной. Кое-кто хитростью уходил от призыва или использовал связи, чтобы попасть в безопасное место, но Джек не сделал ни того, ни другого. Под конец войны он уже командовал быстроходным катером, делая вылазки вверх по дельтам. Награжден парой Бронзовых звезд и одной Серебряной. Мог бы быть представлен к медали Военно-морского флота и даже к Почетной медали Конгресса, но намекнул, что откажется. Заявил, что его кандидатура всплыла благодаря связям, тогда как этой награды заслуживает не только он, но и любой член его экипажа.

— За что же его хотели наградить?

Пирсон глянул вниз, в свою кружку.

— Он не любит говорить об этом. Вроде бы каких-то парней из нашей разведки прижали к берегу и здорово потрепали: вьетнамцы полностью окружили их. Вертолеты не могли там сесть; словом, деваться им было некуда. Донахью спас их, хотя сам был ранен.

Но раз Донахью получил Серебряную звезду и едва не получил Медаль флота или Почетную, значит, все было не так просто, подумал Хазлам.

— А после Вьетнама?

— Юридический колледж. Потом работал юристом, поднялся до заместителя прокурора округа. И все это время твердил, что мы должны уйти из Вьетнама, но вместе с тем боролся за права ветеранов.

— А затем?

— Два срока в Палате представителей. — Именно тогда Пирсон и познакомился с ним, стал его вторым «я». — Теперь — второй срок в Сенате. Великолепный послужной список с самого первого дня в Вашингтоне. — Пирсон улыбнулся. — Иных слов вы от меня, разумеется, и не ждали. Поддерживает развитие промышленности, но не за счет окружающей среды. Выступает за контроль над бюджетом, но не за счет таких статей, как здравоохранение. Верит в необходимость создания сильной национальной экономики, но не за счет Третьего мира.

Хазлам вспомнил о фотографии на столе.

— Семья?

— Джек встретился с Кэт в Гарварде. Она юрист, специализируется на правах человека. У них две дочери, обе учатся в «Сидуэлл-Френдз».

Теперь вы знаете, кто такой Джек Донахью, — это было в том, как Пирсон оборвал свою речь, в том, как он поставил на стол кружку.

— А дальше?

Пирсон усмехнулся и встал, выглянул в окно. Дверь из приемной открылась, и вошел Донахью с помощником. Он был выше, чем ожидал Хазлам, с более худым лицом и отливающими сталью седыми волосами.

— Сенатор, позвольте представить вам Дэйва Хазлама из Англии. Дэйв — друг Куинса Джордана и Митча Митчелла.

— Рад знакомству, — рукопожатие было крепким. Секретарь и помощник за спиной Донахью напоминали ему и Пирсону о том, что они уже на десять минут опаздывают на какое-то мероприятие.

— Извините, — Донахью пожал плечами, — надо идти.

Он снова протянул руку.

— Еще раз — очень рад был познакомиться. — Его взгляд был непоколебим. Если Донахью решит бороться за кандидатуру от партии, он получит ее, сказал Джордан за ленчем. А если он получит ее, быть ему следующим президентом. Донахью повернулся и вышел из комнаты, помощник торопливо устремился за ним.

Пирсон протянул руку.

— Не пропадайте.

Когда Хазлам вышел в коридор, там уже никого не было. Он спустился на первый этаж, отыскал платный телефон, позвонил к себе и прослушал сообщения, записанные на автоответчик в его отсутствие. Их было три: первые два с просьбами о консультациях, а третье — приглашение от Митчелла на пикник, который он устраивал на воде.

* * *

Последнее официальное совещание на Холме с участием Донахью закончилось в шесть вечера. В шесть тридцать, сопровождаемый помощником, он заглянул на коктейль к одной из лоббистских групп, в семь — к другой. Это было обычным окончанием обычного дня. В семь тридцать он приехал в Университетский клуб на 16-й улице. Здание из красного кирпича, где помещался Клуб, было шестиэтажным, с небольшим рестораном для автомобилистов внизу. Днем улица рядом с Клубом неизменно бывала заставлена машинами с дипломатическими номерами, так как в соседнем доме находилось посольство Российской Федерации; на штрафные талончики, прилепленные к ветровым стеклам, никто не обращал внимания. Но сейчас, ранним вечером, здесь стоял один лишь патрульный автомобиль специального подразделения разведслужбы — на дверце эмблема Белого дома, шофер развалился на сиденье с книжкой Тони Хиллермана.

Донахью припарковал «линкольн» на одной из небольших стоянок у обочины и вошел в Клуб.

Атмосфера здесь была утонченная, но свободная — Университетский клуб давно уже пользовался репутацией одного из самых либеральных в городе. Большой зал ресторана был слева от входа, библиотека и читальня — справа, за столом дежурного. На втором этаже было еще несколько залов — в одном из них он отмечал свое сорокалетие — и ресторанчик поменьше, а гостиничные номера располагались выше.

Он улыбнулся дежурному, минуты три поболтал с другими членами Клуба, потом спустился в подвал, занятый оздоровительным комплексом. Даже здесь все было обито кожей. Он взял полотенце, разделся, повесил одежду в шкафчик, окунулся в бассейне и вошел в сауну.

Том Бретлоу явился двумя минутами позже.

День Бретлоу начинался в семь утра. В семь тридцать ничем не выделяющийся «шевроле» забирал его из дома в Южном Арлингтоне, где он жил вместе с семьей, и за пятнадцать минут доставлял в Лэнгли. Единственным, что говорило о неординарности пассажира, был плавный ход машины и зеленоватый оттенок ее пуленепробиваемых стекол. Охранник у главных ворот уже ждал его. Шофер проезжал вдоль серовато-белого бетонного здания, затем сворачивал в специальный туннель, ведущий на закрытую стоянку. Бретлоу забирал портфель и поднимался на служебном лифте к себе в кабинет, на верхний этаж.

Глава ЦРУ — директор Центрального разведуправления — назначается президентом, так же как и его первый заместитель, обычно кадровый военный офицер. За ним следуют еще пятеро заместителей, все — кадровые офицеры разведки. Самый влиятельный из них — ЗДО, заместитель директора по оперативной работе, человек, контролирующий всю закрытую и открытую оперативную деятельность ЦРУ во всем мире. Том Бретлоу занимал пост ЗДО на протяжении четырех последних лет.

Его кабинет был просторным: два окна, оба с портьерами, большой стол, выбранный им по собственному вкусу, с рядом телефонов слева и несколькими телеэкранами справа. По обе стороны от кожаного кресла, стоящего за столом, были два флага — звездно-полосатый и флаг Управления, на стенах висели фотографии Бретлоу в компании с известными политиками, как правило, важными государственными чиновниками. Мраморную каминную доску украшали сувениры, преподнесенные ему главами иностранных разведок, с которыми Бретлоу имел дело в течение многих лет, а на полу лежал большой, роскошный персидский ковер. Налево от главного помещения была личная ванная. Справа от стола Бретлоу находился стол для совещаний с аккуратно расставленными вокруг стульями, а в шкафчике у стены, слева от двери, был спрятан минибар. В пору своей работы оперативником Бретлоу числился в «советском отделе», жемчужине короны ЦРУ, а перед тем как стать ЗДО, возглавлял его. Он гордился своим прошлым. Еще до развала империи Советов, любили вспоминать его соратники, Бретлоу всегда предлагал своим гостям отведать пива — и не какого-нибудь американского «будвайзера», а чешского «будвара». Иногда его заменяло «жигулевское» с Украины.

Рапорт от Зева Бартольски поступил накануне ночью — он предназначался лишь для глаз ЗДО и должен был быть расшифрован им лично.

Бретлоу и Бартольски пришли в ЦРУ почти одновременно, вместе тренировались на военной базе, вместе изучали подрывную науку. Вместе — причем в самую трудную пору, когда каждая минута грозила провалом — работали на «советский отдел». Им всегда доставалось поровну, и плохого, и хорошего, — вот почему теперь Зев Бартольски был шефом Боннского отделения.

К восьми Бретлоу закончил расшифровку и убрал рапорт в сейф; в восемь пятнадцать ему подали сводку основных событий, происшедших в мире за последние двенадцать часов. В восемь тридцать он открыл первую встречу с главами своих подразделений, в девять тридцать началось его обычное совещание — когда оба были на месте — с директором Центрального разведуправления, ДЦР. С десяти до одиннадцати тридцати он провел еще несколько совещаний с руководителями отделов, а также, по необходимости, некоторых секторов, — тематика их касалась самых разнообразных вопросов, бывших в его ведении.

Спутниковая разведка; связь с разведслужбами новых республик, из которых состояла распавшаяся Советская империя; экономическая разведка и промышленный контршпионаж. Влияние балканского конфликта на исламский фундаментализм и экспансия ислама на север и запад. Избыток оружия на мировом рынке, возможность приобрести по сходной цене часть стратегических запасов развалившегося Советского Союза и последние сообщения о наличии на черном рынке очищенного плутония.

Методы работы Бретлоу соответствовали методам работы всего Управления: каждая операция, каждая сделка в своем особом «черном ящике». Внутри каждого ящика были другие ящики, в них — следующие. Анализ отделен от финансов, финансы — от операций, открытые операции от закрытых. Конечно, были взаимосвязи и смежные области, но только там, где было необходимо, и только в тех случаях, когда это не грозило нарушением секретности. Все, что происходило в Управлении, было ведомо лишь его директору. А ниже него был только один человек, строящий планы и обладающий знаниями, которые могли позволить ему собрать части всей головоломки воедино, — заместитель директора по оперативной работе, ЗДО.

Обсуждения продолжались: возможный удар в некоем центральноафриканском государстве, шансы на успех или неудачу такого удара, лояльность нынешнего главы государства и полковника, который мог бы заменить его. Действия в Центральной Америке, всегда деликатный вопрос, и конфликты между бывшими Советскими республиками.

Результаты всех совещаний, проведенных нынешним утром, станут известны не только Белому дому, но и политикам с Капитолийского холма. Конечно, не всем политикам, а только членам особых комитетов по разведке, работающих в Палате представителей и Сенате; эти люди были избраны благодаря их зрелости и чувству ответственности и трудились за закрытыми дверями. Так что вся деятельность Управления контролировалась извне — во всяком случае, это предписывалось Конституцией.

Хотя…

Иногда рассчитывать на понятливость политиков, ведающих финансированием ЦРУ, было просто нельзя. Иногда даже искушенным мужчинам и женщинам, входящим в состав избранных комитетов, могло не понравиться то, что от них требовалось. Потому что здесь ты имел дело не только с настоящим, но и с будущим, а значит, кое-какие силы, которые надо было поддерживать, и кое-какие планы, которые следовало осуществлять, могли и не сочетаться с имиджем сегодняшних политических деятелей. Потому что политические деятели не видят дальше завтрашних выборов и все соотносят только со своими шансами на переизбрание.

Вот по какой причине Бретлоу занимался некоторыми «черными» проектами, вот зачем он создал целую систему заслонов и предохранителей, которые ограждали от ока его политических хозяев планы, не могущие быть одобренными, планы, чьи источники финансирования были надежно спрятаны в джунглях современной банковской сети.

Конечно, такие вещи делались и до него; конечно, ему тоже не всегда нравилось то, что он должен был делать, и те люди, к которым приходилось обращаться за помощью. Конечно, он ненавидел как фанатиков-правых, так и безумцев-левых. Однако вникни в эти процессы, внедри на правильные места правильных людей — и Соединенные Штаты будут в безопасности через десять, двадцать, тридцать лет.

Для людей типа Бретлоу это была не просто мечта, даже не просто цель. Это был их raison d’etre,[6] источник и оправдание их бытия, всего, что происходило вокруг. Чтобы, когда мир ворвется наконец в третье тысячелетие, их детям — и детям всех остальных — ничто не грозило. Пусть даже они никогда не узнают о Бретлоу и о том, что́ он для них сделал. Наверное, это даже лучше для них — не знать.

Конечно, кое-кто счел бы это странным: подкуп ключевых фигур с обеих сторон балканского конфликта, будь то сербы или хорваты, христиане или магометане; «подмазка» политиков, военных и разведчиков, которым предстояло решить будущее Ближнего Востока. «Черные» деньги, текущие к тем, кто займет ключевые посты в странах, только что освободившихся из-под советского ига, даже в саму Москву. Плюс планы относительно тихоокеанского бассейна, так называемых демократий или открыто провозглашенных диктатур, от которых зависело экономическое будущее Америки.

Даже такие вещи, как экономическая разведка.

Промышленный контршпионаж — это выражение было сейчас очень популярным на Холме. Охрана индустриальных секретов собственной страны. И не только от врагов, но и от военных и политических союзников. Однако если залезать к тебе в карман не стыдятся даже друзья, то почему бы, черт возьми, не делать то же самое с ними? Как аукнется, так и откликнется, но он должен был действовать через заднюю дверь, «забывая» ставить в известность людей с Холма.

Было одиннадцать тридцать. Человек, сидевший напротив него, Костейн, был его замом по политической части, одним из ведущих оперативную работу. Одним из «внутреннего круга», то есть посвященным в некоторые «черные» проекты. Хотя и не из самого «ядра», не таким осведомленным, как Зев Бартольски, — впрочем, таких, как Зев Бартольски, бывают единицы в любое время и в любом деле. Поэтому-то Зев и был не просто шефом Боннского отделения, но и краеугольным камнем планов Бретлоу на будущее. Поэтому он получал отнюдь не только стандартные оперативные инструкции. Поэтому, в лучших традициях разведдеятельности, шеф Боннского отделения был чуть больше, чем просто вывеской.

— Все в порядке?

— Да.

Костейну было за сорок — высокий, стриженный «ежиком», что придавало ему спортивный вид.

Они углубились в детали. Ящики внутри ящиков: Костейн знал только то, что ему положено было знать, и даже Зев Бартольски не знал всего. Костейн ничего не знал о финансовых предприятиях, которыми обеспечивалась его оперативная работа.

Было одиннадцать пятьдесят.

Майерскоф, чуть полноватый сорокалетний мужчина, носил легкие очки в проволочной оправе. Майерскоф был хорош — один из лучших. Именно Майерскоф обеспечивал финансовую поддержку «черных» проектов, именно он выбирал банк, через который следовало провести деньги, затем налаживал контакт с кем-нибудь из банковских работников и привлекал его на их сторону. Составлял вместе с ним цепочку компаний для отмывания «черных» фондов. Но даже Майерскоф — особенно Майерскоф — не знал ничего о том, куда шли эти деньги.

Майерскоф тоже был осторожен, даже имел свою маленькую агентурную сеть — людей в организациях вроде Федерального банка и Конгресса, которые доносили ему, если кто-нибудь начинал интересоваться его фондами. Не то чтобы они знали, на кого работают; да и следили они, как правило, не за конкретными счетами. Скорее, это походило на бывшую советскую или восточногерманскую систему: сообщали обо всем сразу. А уж потом Майерскоф и его команда просеивали информацию, отбирая нужные сведения. Бретлоу все это не слишком нравилось: Майерскоф никогда не был оперативником и не мог бы им стать, у него не было инстинкта, подсказывающего, когда начинает пахнуть жареным и наступает пора сматывать удочки. Но покуда Майерскофу везло в округе Колумбия, он вел себя смирно и не совал носа не в свое дело.

— Есть проблемы? — спросил Бретлоу.

— Так, мелочь, — ответил Майерскоф. — Разберусь за пару часов.

— Как там «Небулус»?

Один из ключевых счетов в Лондоне.

— «Небулус» в порядке.

— Что-нибудь еще?

Майерскоф покачал головой.

Бретлоу закончил совещание, пригубил шестую за это утро чашку кофе, закурил очередную сигарету «голуаз» и начал готовиться к послеполуденному визиту в Особый комитет по делам разведки при Палате представителей. Подобные встречи происходили два, а то и три раза в месяц. ДЦР отчитывался перед конгрессменами еженедельно. Когда Бретлоу обучался политическим дисциплинам в Гарварде, он называл это демократией.

Было двенадцать тридцать; он перекусил в столовой для персонала и был отвезен на Холм. Заседание началось в два — графины с прохладительными напитками на столе, члены комитета полукругом, лицами к нему.

— Перевод в 50 000 долларов министру из боливийского правительства сделан в согласии с распоряжением Конгресса номер 1765…

— В настоящее время Управление проводит две операции в Анголе…

Даже несмотря на то, что заседания были закрытыми, в комитетах всегда находилось слишком много членов, жаждущих свести между собой политические счеты, стремящихся сделать себе имя.

— Прошу прощения, господин конгрессмен, но я уже объяснял это сенатскому Подкомитету по делам терроризма…

А вы когда-нибудь работали связными в Москве, хотелось ему спросить некоторых из них. Когда яйца стынут на ветру, а ищейки из КГБ сидят у тебя на хвосте. Но ты все равно должен сделать свое дело, передать нужную информацию.

Слушание завершилось в четыре тридцать; он обменялся рукопожатиями с членами комитета, не пропустив ни одного, и вновь поехал в Лэнгли. В шесть тридцать он провел свое предпоследнее за сегодняшний день совещание, а часом позже прибыл на самое последнее.

«Линкольн» стоял напротив Университетского клуба, а автомобиль разведслужбы — на полквартала дальше, хотя, подумал он, в переулке позади наверняка спрятался еще один. В старые времена, до окончания холодной войны, здесь было куда веселее — ведь в соседнем здании располагалось Советское посольство. А теперь его сменило посольство Российской Федерации, и несмотря на то, что игра все еще продолжалась и за этим местом по-прежнему вели наблюдение, 16-я улица стала другой: некогда царившая тут атмосфера грозной опасности исчезла навсегда.

Он прошел мимо стола дежурного, спустился в полуподвал, взял полотенце, запер одежду в шкафчик, высидел десять секунд в ледяной воде бассейна и вступил в сауну. Стена жара чуть не остановила его. Он снял с талии полотенце, расстелил его на деревянной скамье и сел.

— Как Мэри, домашние? — спросил Донахью.

— В порядке. А Кэт с девочками?

— Тоже.

Двадцать пять лет назад они вместе учились в Гарварде, жили в одной комнате и потели на футбольных тренировках. Четверть века, плюс-минус несколько месяцев, минули после того долгого хмурого дня, когда разыгрывался Йельский кубок. После одной из ежегодных встреч футбольных команд Гарвардского и Йельского университетов, «Алых» и «Нью-Хейвенцев». Это был последний матч последнего года учебы. «Нью-Хейвенцы» выигрывали, Бретлоу был ведущим игроком, а Донахью — принимающим, и весь мир затаил дыхание.

Чуть больше двадцати лет после призыва, когда они оба отправились воевать во Вьетнам — Бретлоу в разведке, а Донахью во флоте. Четырнадцатью месяцами меньше — с того дня, как Бретлоу узнал о ранении Донахью и сделал все возможное, прошел все инстанции от писаря до четырехзвездного генерала,[7] чтобы отправить его домой с первым же самолетом, найти ему лучшего врача и место в лучшей больнице города.

Чуть меньше двадцати лет после того, как они были шаферами друг у друга на свадьбах, а два года спустя — крестными отцами первенцев, появившихся в обеих семьях.

— Надо бы выбраться куда-нибудь вместе. Устроить пикник.

— Давай.

На их лбах бусинками выступил пот.

— Как сегодня прошло в комитете?

— Нормально.

— И все же?

— У нас по-прежнему есть враги, Джек. Другие могут и забыть об этом, но мы не должны.

Пот стекал по их телам крошечными ручейками.

— Надеюсь, ты сейчас чист, Том.

Потому что если я вступлю в борьбу за кандидатуру от партии, мне понадобится помощь отовсюду. И если я попаду в Белый дом и у тебя не будет от меня секретов, ты возглавишь все Разведуправление.

— Ты меня знаешь, Джек.

* * *

Потомак серебрился под вечерним солнцем. Они вшестером сидели на верхней палубе приспособленного для жилья катера Митчелла, прихлебывали пиво «роллинг-рок» и закусывали бифштексами, а также крабами и омарами, купленными Митчем на рыбном рынке в дальнем конце пристани.

Никто из остальных гостей не работал в службах безопасности: двое были актерами, один — юристом, а один — дизайнером садов и парков, хотя все жили на катерах. Конечно, все они знали о военном прошлом Митчелла, все посмеивались над тем, что его перевернутая каска служит теперь цветочным горшком, а кокарда морской пехоты заняла место рядом с семенными фотографиями, но мало кто замечал над основной эмблемой маску для подводного плавания и парашютные «крылышки» и мало кто интересовался, что это значит. Хазлам, конечно, был исключением — но ему и спрашивать было не надо, поскольку после Вьетнама отдельные ребята из военной разведки служили в родезийском батальоне СВДС, а спустя годы он встречал кое-кого из них, когда они бывали проездом в Лондоне.

Вечер был тихим и мирным, все прочие собрались на носу судна, а Хазлам с Митчеллом жарили мясо на корме.

— Заходил сегодня на Холм? — Митчелл проверил бифштекс.

— Да, — Хазлам был утомлен, но наслаждался отдыхом.

— Говорил с Донахью?

— Так, два слова.

— И как он тебе?

— Впечатляет, хотя у него хватило времени только на рукопожатие. Куинс считает, что он будет бороться за Белый дом.

— Я тоже про это слышал. — Митчелл скинул бифштекс на тарелку и окликнул гостей на носу, чтобы его забрали.

— А как ты познакомился с Донахью? — Хазлам подлил им обоим пива.

— Как я познакомился с Донахью? — Митчелл бросил на решетку еще два сырых куска мяса. — Давно это было, Дэйв; это долгая история. — Он помедлил, затем заговорил снова. — Ты знаешь, чем была военная разведка — вечно за линией фронта, вечно на самом краешке. Мне еще повезло, что вернулся живым. Думал, что буду выглядеть здесь героем. — Он усмехнулся. — Помнишь старые документальные фильмы про ребят, вернувшихся со Второй мировой, — все эти митинги, объятия, торжественные встречи? Вместо этого мы оказались в дерьме с ног до головы.

Критикуй войну — Хазлам запомнил эти слова, как-то раз сказанные Митчеллом, — но не критикуй парней, которые покинули дом, чтобы туда отправиться.

— Ни работы, ни интересного для других прошлого — а стало быть, и будущего. — Митчелл уже не следил за мясом; его лицо окаменело, застывший взгляд был устремлен за реку. — Под конец я очутился в заповеднике, в штате Нью-Йорк, там было много ребят вроде меня, и я тоже пошел лесником. — Он усмехнулся снова. — А после этого застрял на побережье, в районе острова Мартас-Виньярд,[8] и занимался всем, чем придется. Там я и встретил Джека Донахью. — Когда Донахью, Кэт и их первая дочь — тогда у них была только одна — приехали туда на уик-энд, а сам он разносил пиццу на веранде ресторанчика в Оак-Блаффс. — Джек рассказал мне о ссудах для бывших солдат. — Это случилось на следующее утро, когда они попивали пиво, сидя в креслах-качалках у деревянного бунгало, снятого Джеком на Нарангассет-авеню, а вокруг были разлиты летние запахи и умиротворяющее тепло Виньярда. — Они с Кэт уговорили меня взять такую ссуду, буквально силком загнали в юридический колледж. — Он усмехнулся в третий раз, но теперь уже по-другому, не так напряженно. — Между прочим, Джек даже голосовать за себя не просил.

Когда Хазлам покинул катер, было уже начало двенадцатого. В полночь он лег спать. В четыре зазвенел телефон.

Наверное, с Западного побережья, подумал он: три часа разницы, так что в Лос-Анджелесе всего час ночи. Впрочем, вряд ли. А может, с Дальнего Востока, где едва перевалило за полдень, хотя там у него мало знакомых. Скорее всего, из Европы. Девять утра в Лондоне, десять — на континенте.

— Слушаю.

— Дэйв, это Майк.

Стало быть, Лондон. Знаешь, который час, хотел спросить он.

— Сегодня в два самолет из Далласа. Ты должен улететь на нем. Есть работа в Италии.

3

Мысли были словно клочки облаков в небе. Паоло Бенини попытался достать их и притянуть вниз, соединить с тем, что называлось его мозгом, его умом, его сознанием; ему нужно было найти какую-нибудь зацепку, чтобы дать своему мозгу возможность работать.

Что-то насчет факса.

Он не вполне осознавал, как идет в его голове мыслительный процесс, не вполне осознавал даже сами мысли — ясными были только образы. Вот он в своем гостиничном номере, ему сообщают по телефону о факсе, он проверяет дежурного повторным звонком. Потом открывает дверь, лезет в карман за чаевыми, его хватают за горло, вталкивают в комнату; какие-то люди держат его и делают ему укол в руку. Затем его тащат по коридору и пожарной лестнице к запасному выходу. На улице запихивают в багажник, захлопывают крышку, и автомобиль отъезжает.

Что-то, связанное с факсом — а если с факсом, значит, и с каким-то из счетов, которые он контролирует. Он все еще пытался отыскать в сумятице своих мыслей какую-нибудь логику. Если это связано со счетами, то, скорее всего, важен один из тех, с которыми он имел дело накануне, возможно, последний. А последний счет, с которым он имел дело, носил кодовое имя «Небулус».

Потом — спустя минут десять-пятнадцать, а может, и больше — машина остановилась, багажник открыли, кто-то снова схватил его, а кто-то сделал ему новый укол. Его перенесли из одного автомобиля в другой. И повезли дальше — под колесами гладкое полотно автострады, в багажнике смертная духота, как в печи.

Затем дорога стала неровной, не похожей на шоссе; машина ехала в гору. Начались ухабы, его то и дело подбрасывало — это была уже не дорога, а полевой тракт. Ему завязали глаза, вытащили наружу и наполовину погнали, наполовину понесли, наполовину потащили куда-то. Нелогично, подсказало сознание, половин не может быть три. Потом его уложили на землю, сняли повязку, но он почувствовал боль в правой лодыжке.

Что-то еще, связанное с факсом, тревожило его. Последним счетом, который он проверял, был «Небулус», но дежурный сказал, что факс прислан из Милана, а «Небулус» был в Лондоне. Значит, «Небулус» ни при чем.

Он пробуждался от кошмара. Стиснутая лодыжка по-прежнему болела, а в гостиничном номере было по-прежнему темно, лишь утреннее солнце виднелось меж занавесок. А может, и не солнце, — может, лампа рядом с кроватью, хотя он ее не включал. Он потянулся к ней, но выключить не смог: то ли рука прошла сквозь лампу, то ли лампа стояла дальше, чем ему казалось.

И вдруг он окончательно проснулся.

Фонарь висел за железными прутьями, а сами прутья были вделаны в бетон на полу и в своде пещеры. Пещера была маленькой, пол усыпан песком. Рядом с решеткой — с его стороны — стояли два ведра, а сам он лежал на соломенной подстилке. На нем были рубашка, брюки и носки, а боль в лодыжке причиняла цепь фута в четыре длиной, которой он был прикован к ввинченному в стену крюку.

Паоло Бенини свернулся калачиком и заплакал.

* * *

Цепочка пассажиров тянулась мимо таможенников к рядам друзей, родных и шоферов, держащих перед собой листы бумаги с именами тех, кого они приехали встречать.

Добро пожаловать в Милан, подумал Хазлам, добро пожаловать в любой аэропорт любого города в любой части света. Внутри тот же шум и суета, та же прохлада — спасибо кондиционерам. А снаружи, конечно, разные запахи, разной силы жара или мороз, разные уровни богатства и нищеты. И разные причины, которые тебя сюда привели.

Сантори ждал у буфетной стойки.

Рикардо Сантори был представителем компании в этой части страны. Впрочем, он посвящал проблемам киднеппинга далеко не все свое время — кроме этого, у него была юридическая практика, и довольно доходная. Ему уже перевалило за сорок; на нем был деловой костюм и немного чересчур цветастый галстук. Хазлама он заметил сразу же, едва тот миновал таможенный контроль.

Сантори был хорош: великолепные источники информации и отличные связи, но благодаря этому его знали не только те, кто жил в страхе перед похищением, но и полицейские, чьим профилем был киднеппинг. Поэтому, а также из опасения, что за ним могли следить, Сантори не подошел к Хазламу; вместо этого он повернулся, чуть помедлил, давая Хазламу возможность проверить, нет ли за ним хвоста, и вышел из здания аэропорта. Только на автомобильной стоянке, в относительной безопасности, они пожали друг другу руки.

— Спасибо, что появились так быстро, — Сантори говорил по-английски хорошо, с еле заметным акцентом. — Я снял вам номер в «Марино». — Эта гостиница была в боковой улочке рядом с Центральным вокзалом; Хазламу уже приходилось останавливаться там прежде. Сантори вручил ему пейджер и папку с документами по делу, вывел «порше» со стоянки и свернул на автостраду.

— Какие-нибудь трудности? — спросил Хазлам.

— Пока нет.

— График?

— Ваша встреча с семьей в двенадцать. Я подумал, вы захотите сначала принять душ и переодеться.

— Благодарю.

Он откинулся на спинку сиденья и быстро проглядел две страницы с убористо напечатанной сводкой необходимых фактов: имя и биография жертвы, родственники и друзья, обстоятельства данного похищения, размеры выкупов и временны́е характеристики итальянских похищений за последние два года в целом и последние шесть месяцев в частности.

— Семье похитители уже звонили?

— Я говорил с ними утром — к тому моменту еще нет.

— Но все телефонные звонки записываются?

На основной телефон в квартире жены должно быть установлено модифицированное устройство «Крэг-109 ВСГ». ВСГ — включаемое с голоса.

— Да. Я все сделал сам.

Движение было оживленным; в «Марино» Хазлам попал только после одиннадцати, а когда они свернули на Виа-Вентура, было уже почти двенадцать.

Улица была ухоженной и богатой, с широкими тротуарами и рядами ларьков и кафе перед жилыми зданиями. Городская квартира Бенини находилась в современном доме — в отличие от большинства других домов Милана он не имел внутреннего дворика, а был обращен фасадом к улице. От выстроившихся вдоль мостовой магазинчиков его отделяло метров пятьдесят; перед крыльцом была парковочная площадка для гостей. Над входом в дом был натянут полосатый тент, а сбоку Хазлам заметил въезд на подземную автомобильную стоянку. Там же располагался пост охраны.

На площадке напротив входной двери стояли три автомобиля: суперсовременный «сааб-9000», темно-синяя БМВ с мягким верхом и «мерседес», на который лениво облокотились двое мужчин — в них без труда можно было угадать шофера и телохранителя.

Хазлам взял с заднего сиденья свой портфель и пошел к дверям вслед за Сантори. Вход был оснащен замком и переговорным устройством. Их пустили внутрь только после того, как юрист назвал себя и сопровождающего, а портье убедился в том, что они приглашены. Вестибюль был мраморным, украшенным бюстами и статуями, а в лифте, плавно и быстро вознесшем их на шестой этаж, пахло лавандой. Сантори позвонил в дверь справа; спустя несколько секунд она открылась, и экономка впустила их в квартиру.

Даже в холле картины на стенах — в основном натюрморты с цветами, написанные маслом, — были развешены со знанием дела и чуть подсвечены. Экономка провела пришедших в гостиную. Пол комнаты был выстелен на разных уровнях; ее стены украшали пейзажи, в основном кисти Фаттори и Розе. Жена Паоло, Франческа, была дизайнером по интерьерам, вспомнил Хазлам прочитанную справку; уж если такова их городская квартира, то каким же должен быть фамильный дом в Эмилии.

Овальный стол красного дерева занимал середину той части комнаты, что находилась на нижнем уровне; вокруг него сидели трое мужчин и одна женщина. Когда Хазлам и Сантори вошли, сидящие поднялись.

— Синьор Бенини, мистер Хазлам, — начал представления Сантори.

Умберто Бенини, видимо, отец жертвы: немного за шестьдесят, живой и высокий, с чуть крючковатым носом и в безупречном костюме.

Бизнесмен с обычными для таких людей политическими связями. Впрочем, напомнил себе Хазлам, опасно делать выводы, полагаясь лишь на первое впечатление, — они запросто могут оказаться ошибочными.

Умберто Бенини перенял эстафету у Сантори.

— Синьон Росси, представитель БКИ. — Едва за сорок, элегантен, но одет как банкир, очки с тонированными стеклами.

— Марко, мой сын. — Лет тридцать пять, в менее консервативном костюме. Брат жертвы.

— Синьора Бенини. — Супруга жертвы. Под сорок лет — значит, моложе мужа, рост пять футов четыре дюйма, хорошая фигура, несмотря на двух дочерей. Глаза красные — наверное, плакала перед самым их приходом, но затем попыталась замести следы с помощью косметики. Одета изысканно, с великолепным вкусом.

Сантори убедился, что ни у кого больше нет к нему вопросов, пожал всем руки — начав с Умберто Бенини — и ушел.

Интересный порядок представлений, подумал Хазлам: банкир, его сын и лишь затем жена похищенного. Сколько раз сидел он в подобных комнатах, смотрел на подобных людей и на их испуганные лица?

Места вокруг стола были уже распределены: отец во главе, банкир справа от него, сын слева, жена жертвы слева от сына, а пустой стул для Хазлама — напротив отца, на другом конце стола. Курили только отец семейства и банкир, а жена отодвинула от себя пепельницу, словно та ей мешала.

Экономка налила им кофе, оставила сливки с сахаром на серебряном подносе в центре стола и затворила за собой дверь.

— Прежде чем мы продолжим, мне, пожалуй, следует представиться более развернуто и обрисовать, в чем состоит моя роль. Но сначала попрошу вас запомнить: все, что будет сказано в этой комнате — все равно, вами или мной, — должно остаться в тайне. — Он подождал, пока они выскажут свое согласие. — Итак, меня зовут Дэвид Хазлам. Я консультант по кризисным ситуациям, в данном случае — по киднеппингу.

Он всегда начинал так первое совещание — отчасти чтобы сразу расставить все по местам, отчасти потому, что некоторые вещи нужно было прояснить поскорее, так как похитители могли позвонить уже во время разговора.

— Прежде чем вы начнете, позвольте мне сказать несколько слов. — Английский язык Умберто Бенини был безупречен, его тон непоколебим. — Потому что я отец Паоло, но еще важнее то, что я отец семейства и главный в этой компании. Поэтому мне решать, кто и когда будет говорить. — Паоло работал в «Банка дель Коммерчио Интернационале». Его главный офис в Милане, но он постоянно находился в разъездах. Синьор Росси — его коллега. — Жест рукой в сторону Росси, приглашающий того разъяснить детали.

— Паоло был в Цюрихе. Там у нас свое отделение. — Банкир поглядел на него сквозь сигаретный дым. — В тот день он вернулся из Лондона, где у нас тоже есть отделение, и наутро ему предстояло провести несколько встреч в Цюрихе.

Они уже начали неправильно, подумал Хазлам. Если похитители позвонят сейчас, они будут не готовы. А раз он сюда приехал, они должны быть готовы, ибо в этом и состоит его работа.

— Вечером того дня его отвезли в гостиницу, где он обычно останавливался. Он приехал туда около семи, пообедал в восемь тридцать и поднялся к себе в номер в десять. Последний раз его видели в одиннадцать. Наутро он не спустился к завтраку, и телохранители взломали дверь. Постель была не смята, все вещи остались нетронутыми.

— Сколько было телохранителей? — спросил Хазлам.

— Один с ним все время плюс его личный шофер; в Италии к ним обычно присоединялись еще двое.

Но ведь Бенини схватили не в Италии, тем не менее при нем также была целая армия охранников.

— Как похитители проникли к нему в номер?

— Мы не знаем.

— Говорите, последний раз его видели в одиннадцать?

— Примерно тогда в гостиницу прислали для него факс. Дежурный сказал ему об этом, и он попросил принести бумагу наверх. Посыльный помнит, что он передал ее в одиннадцать, плюс-минус пара минут.

Хазлам понял, что́ сделали похитители и как они это сделали. Захвату предшествовали месяцы расчетов и планирования. Что было плохо, поскольку они наверняка обезопасили себя на все сто процентов, но и хорошо, ибо они знали правила игры.

— Вы проверили факс?

— Сейчас проверяют.

Хазлам кивнул.

— Как я уже говорил, мое имя Дэвид Хазлам. Я регулярно работаю на компании вроде той, чьи услуги предусматриваются в страховых полисах, которые выдает банк и которые покрывают киднеппинг. Я британский подданный, но живу в Вашингтоне. До этого я состоял в Специальной воздушно-десантной службе Британской армии.

Он чувствовал, что Умберто вот-вот вмешается опять; поэтому он должен был перейти к следующей части поскорее и вне плана, ибо тогда все будет в порядке, тогда даже Умберто начнет понимать, как именно должна вестись игра.

— Похитители уже дали о себе знать?

Отец побарабанил пальцами по столешнице из красного дерева.

— Нет.

— В таком случае первое, что нам следует сделать, — это подготовиться к их звонку. — Почему — этот вопрос был в их взглядах. — Потому что они могут позвонить даже во время нашей беседы.

Его портфель стоял на полу; он открыл его и вынул небольшой блокнот.

— Куда скорее всего будут звонить? — Вопрос был адресован Умберто Бенини.

— Думаю, что сюда.

— Кто в таком случае возьмет трубку?

— Я. — Это была жена.

Хазлам повернулся к ней.

— Человек, который позвонит вам, будет связным. Он не будет знать, где держат Паоло, не будет знать о нем вообще ничего. Не в его власти и принимать решения. Его дело передавать содержание разговоров главарю. Но связной важен — не только потому, что контакт происходит именно с ним, но и потому, что с его слов главарь будет представлять себе положение дел. Главное для первого звонка — это ни к чему себя не обязывать. Связной станет говорить вам определенные вещи. Он у нас. Если хотите получить его обратно, вам придется заплатить. От вашей реакции будет зависеть дальнейший ход переговоров. Поэтому важно, очень важно, — повторил он, — чтобы вы не сказали ничего такого, о чем впоследствии придется пожалеть. Мы составим для вас памятку.

Он взглянул на нее.

— Можно мне называть вас Франческой?

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Он написал на бумаге несколько фраз и передал ее через стол. Жена прочла записку и, в свою очередь, передала ее свекру.

ЗАБОТА О ПАОЛО

Жив ли он?

Хорошо ли с ним обращаются?

ДЕНЬГИ

Не могу даже думать о деньгах, пока не узнаю наверняка, что он жив.

В СЛУЧАЕ ДАВЛЕНИЯ

Больше не могу. У меня нет столько наличных.

Докажите, что он жив.

Умберто Бенини кивнул жене Паоло, но оставил бумагу перед собой.

— Синьор Сантори дал вам записывающее устройство? — спросил Хазлам.

— Оно уже установлено.

— Хорошо. — Он снова обернулся к жене. — Расскажите мне о Паоло.

— Мы женаты шестнадцать лет; он часто уезжает, поэтому девочки скучают по нему. Кроме этой квартиры, у нас вилла в Эмилии.

— А чем занимаетесь вы?

— Руковожу собственной дизайнерской фирмой.

— Так я и думал. — Он глянул на картину вокруг и заметил, что она в первый раз улыбнулась. — Расскажите мне о дочерях — где они сейчас?

— Они у бабушки, — сообщил Умберто.

— Вы когда-нибудь обсуждали с Паоло возможность похищения одного из вас, строили какие-нибудь планы? — Хазлам посмотрел на Франческу. — Думали о кодах?

— Нет. — Лицо ее снова изменилось, стало напряженным.

— Поставлена ли в известность полиция? Если нет, собираетесь ли вы подключать ее к делу?

Большинство семей, сталкивающихся с киднеппингом, предпочитали держать это в тайне от полиции. Отчасти потому, что итальянские законы запрещали выплату денег похитителям; поэтому, если полиция узнавала о похищении или начинала подозревать неладное, первым откликом государства было замораживание семейных фондов, чтобы родственники не могли заплатить выкуп. А отчасти и потому, что семьи, достаточно богатые для того, чтобы привлечь внимание похитителей, как правило, хотели скрыть размеры своего богатства.

— «Нет» на оба вопроса, — одновременно ответили Умберто и Росси.

— Отлично, вам решать. Однако вы должны отдавать себе отчет в том, что они могут пронюхать. — По крайней мере, это Италия, подумал он, по крайней мере, здесь не нужно опасаться Ортеги.

— Мы уже приняли меры.

Потому что это Милан, а в Милане полагается платить, чтобы таких вещей не происходило. А если они все же происходят, кто-то должен позаботиться о том, чтобы вовремя пресечь их.

Умберто Бенини закурил очередную сигарету.

Хазлам перешел к следующему этапу.

— В таком случае, теперь мы должны обсудить нашу собственную организацию, создать то, что называется ГРК — группой по разрешению кризиса. Кто встанет во главе ее и кто возьмет на себя другие обязанности.

Они начали распределять роли.

Руководитель.

— Я был бы счастлив занять это место. — Умберто Бенини.

Связной.

Снова я — это было в том, как Умберто откинулся назад, как он пожал плечами.

— Лучше было бы разделить эти роли, — осторожно сказал ему Хазлам. — Дело связного — вести переговоры, а руководителя — принимать решения, и иногда эти вещи бывают несовместимы.

— В таком случае, синьор Росси, — предложил Умберто.

— В некоторых отношениях это хороший выбор, — согласился Хазлам, — но не во всех. Это зависит от того, хотим ли мы скрыть факт, что банк тоже принимает участие в деле.

— А зачем нам его скрывать?

— Если похитители узнают, что банк принимает участие, они будут настаивать на гораздо более высокой сумме выкупа.

— Тогда Франческа.

— Хорошо. Но прежде чем она согласится, ей нужно знать, на что она идет.

Марко, брат жертвы, совсем ничего не говорил, а Франческа вступала в беседу лишь изредка.

— И на что же она идет? — Умберто не позволял никому вставить ни слова.

Этот человек плохо владеет собой, потому что похищен его сын, напомнил себе Хазлам. Так дай ему шанс, дай шанс им всем. Потому что эти люди сейчас в аду, а вывести их может только он.

— Связной похитителей будет менять тактику, переходить от логических рассуждений к угрозам и выкрикам. Потом снова превращаться в единственного друга Франчески на этом свете. И все это время она должна будет не только держать себя в руках, но и стараться влиять на другую сторону.

— Понимаю, — просто ответила жена.

Курьер.

— Скажите, в чем состоит задача курьера. — Умберто Бенини склонил вниз свой ястребиный нос. Чтобы избежать путаницы, Хазлам уже начал мысленно называть отца «Умберто», а жертву похитителей «Паоло».

— Курьер забирает письма и передачи, которые будут оставлять похитители. А когда подойдет срок, курьер должен будет положить в указанное место выкуп.

Значит, либо представитель банка Росси, либо брат, Марко. Но Хазлам подозревал, что Марко присутствует здесь только на правах родственника. Умберто даже не решил, стоит ли вообще подключать его к делу.

Он повернулся к Росси.

— Возможно, вы думаете, что это следует взять на себя вам. Но вы, должно быть, понимаете, что возникает та же проблема с вовлечением банка.

— Мы это обсудим. — Умберто прервал совещание и велел подать еще кофе.

Хазлам подождал, пока экономка обслужит их, затем продолжил.

— В переговорах с похитителями существуют свои ориентиры, почти строгие правила. Все свидетельствует о том, что похитители — профессионалы, так что они знают эти правила и станут их придерживаться. С их помощью они попытаются контролировать ситуацию, но тем же самым можем ответить и мы.

— Например? — спросил Умберто Бенини.

— Связной заставит вас найти свободный телефон. Это другой номер, который не станет прослушиваться в том случае, если о похищении узнает полиция. Мы можем начать контролировать ситуацию, предложив похитителям использовать свободный телефон прежде, чем это сделают они.

Они проанализировали варианты: офисы и квартиры, находящиеся в собственности или под контролем Умберто, и места, которые может предложить банк.

— У нас есть еще одна квартира, мы купили ее ради вложения денег. — Это была Франческа.

— Кто ее номинальный владелец? Если вы, то она не годится.

— Она записана на имя компании.

— Пустая?

— Сейчас да.

— Прекрасно.

Он записал номер телефона на лежащем перед ним листке бумаги.

— Еще одна вещь, о которой должен сказать наш связной. — Было еще несколько моментов, но на первом совещании он предпочитал сводить инструкцию к минимуму. — Время, когда Франческа, если это будет Франческа, станет ждать у свободного телефона. Похитители постараются оставить этот вопрос открытым, чтобы она ждала там все двадцать четыре часа в сутки. Можете себе представить, что из этого получится. Поэтому время назначим мы, но оно должно быть в соответствии с обычным режимом Франчески, а значит, лучше всего подойдет вечер.

— Почему? — спросил Умберто.

— Потому что, как это ни трудно будет вначале, вы должны вести нормальную жизнь — заниматься делами, личными проблемами. Одна причина, как я уже говорил, такова: это поможет вам сохранить точку опоры.

Иначе вы сойдете с ума.

Но я уже схожу с ума — он знал, что́ подумала жена.

Так как же она вынесет все это, спрашивал себя он, как выдержит все то, что обрушат на нее похитители. Как сможет противостоять давлению, которое станет оказывать на нее Умберто. А возможно, уже оказывает.

— Но есть и другая причина, побуждающая вас не нарушать обычного режима. Если вы его нарушите, полиция может заметить это, а тогда ей останется лишь один шаг до того, чтобы узнать о похищении. И первое, что они сделают в таком случае, — это заморозят семейные фонды, а то и попытаются вмешаться в дела банка.

— Согласны, — сказал Росси от имени банка и всех присутствующих.

Хазлам взял свою памятку и переписал ее.

ЗАБОТА О ПАОЛО

Жив ли он?

НОМЕР ТЕЛЕФОНА И ВРЕМЯ

Настаивать на этом.

ДЕНЬГИ

Не могу даже думать о деньгах, пока не узнаю наверняка, что он жив.

В СЛУЧАЕ ДАВЛЕНИЯ

Докажите мне, что он жив.

НЕ ЗАБЫВАТЬ О НОМЕРЕ СВОБОДНОГО ТЕЛЕФОНА И ВРЕМЕНИ.

— Вам понадобится какое-то время, чтобы обсудить то, что я вам сегодня сказал. Я предлагаю собраться завтра. Есть и другие важные вещи, но я думаю, что Франческе пока достаточно этого.

Почему бы не продолжить обсуждение сейчас? Это было в том, как Умберто повернулся к нему.

— Только не сегодня. — В голосе Франчески прозвучала глубокая усталость. Для одного дня мне довольно, иначе я просто не справлюсь. Дайте мне двадцать четыре часа, чтобы разобраться с тем, что он уже сказал мне, тогда я буду в состоянии выслушать остальное. Она кликнула экономку и попросила ее вызвать такси. — В какое время завтра?

— Помните, что я вам сказал, — повторил ей Хазлам. — Мы должны соотносить наши совещания с вашим обычным распорядком. Конечно, пока не случится чего-нибудь экстраординарного. — Он видел, что она с трудом воспринимает его слова. — Если это вечер, мы не должны собираться после обеда. Это должно быть деловым совещанием, как любое другое.

— Шесть тридцать, — предложила Франческа.

— Если похитители свяжутся с вами, какой час вы назначите для переговоров по свободному телефону?

— Семь вечера.

— Прекрасно. Я буду в гостинице. Если мне придется выйти, захвачу с собой пейджер. — Он дал им необходимые уточнения. — И последнее. Если похитители позвонят, вы хотели бы быть одна или иметь кого-нибудь рядом?

— Если понадобится, здесь будет экономка. Со мной все в порядке.

Такси уже ожидало его. Он пожал всем руки и вышел.

Вечер был теплым, и три автомобиля, которые он увидел, приехав сюда, все еще стояли перед домом: «сааб», БМВ и «мерседес» с шофером и телохранителем, сидящими внутри, как визитная карточка. Наверное, ему следовало бы упомянуть об этом на совещании, хотя он не был уверен, что «мерседес» принадлежит банкиру.

До «Марино» он добрался уже в сумерках.

Его номер оказался большим и хорошо обставленным; окна выходили на внутренний дворик, так что шум уличного движения едва доносился сюда. В ванной нашлось все необходимое, обои были в цветочек, но приятного тона, а под потолком неторопливо вращался аляповато раскрашенный вентилятор. Два кресла были низкими, но удобными, а у одного из окон стоял большой секретер, за которым вполне можно было работать. В углу, на подставке из орехового дерева, располагался телевизор, рядом с ним — минибар.

После совещания его одежда пахла сигаретным дымом. Он потянулся, разминая спинные мускулы, разобрал вещи и принял душ. Потом оделся — в то, что попалось под руку, — договорился с гостиничным персоналом о ежедневном пользовании химчисткой и начал дневник дела. Похищение и похитители; жертва и ее семья, куда он включил также и банкира Росси; безопасность и другие проблемы, плюс сам банк.

ПОХИЩЕНИЕ

Из номера отеля. Телохранители сопровождали постоянно. Швейцария после перелета из Лондона. Полиция не осведомлена. Так ли?

Потому что иногда люди, даже банкиры, фальсифицировали собственные похищения. Причин могло быть много — деньги, страх или что-то еще.

ПОХИТИТЕЛИ

Профессионалы.

ЖЕРТВА

Телохранитель плюс поддержка.

Зачем? Даже когда нет явно выраженной опасности.

У Паоло Бенини было трое телохранителей плюс шофер — стало быть, всего четыре, и это когда он находился вне Италии. Значит, либо он сам был какой-то особенной фигурой, либо особенным было то, с чем он работал.

СЕМЬЯ

Отец властный. Жена сильная.

Брат справится. Банкир осторожен.

Так что можно сказать о них — о Франческе, Умберто, Марко? Что можно сказать о Росси?

Франческа большей частью молчала, она еще не вышла из шока, но уже сумела проявить силу духа, что было хорошо. Франческа боролась, старалась совладать с ситуацией. Однако были заметны трения в ее отношениях со свекром, что могло оказаться вредным. Кроме того, оставалось что-то неясное и в ее отношениях с Паоло.

Впрочем, он думал не об этом.

Он думал о том, что описание Паоло, сделанное Франческой, отчасти подошло бы и к нему самому. Мы женаты шестнадцать лет. Он часто уезжает, поэтому девочки скучают по нему. То же самое его собственная жена могла бы сказать о нем. Он отмел смущение прочь и снова занялся дневником.

Франческа — сильная женщина, но она ничего не сообщила ему о Паоло. Так что можно сказать о Франческе? Есть ли у нее любовник или у Паоло — любовница? А может быть, Паоло гомосексуалист? Случалось в его практике и такое.

Марко станет курьером. Умберто будет страшно третировать его, но Марко справится со своей ролью.

Итак, остаются Умберто и Росси.

Умберто Бенини, видимо, центральная фигура, но реальной властью Умберто не обладает. Умберто будет пыжиться и надувать щеки, но в конце концов велит Франческе подлить им еще коньяку и сделает так, как скажет банк.

БЕЗОПАСНОСТЬ

Проверить машины снаружи, особенно «мерседес».

ПРОБЛЕМЫ

Подключение банка может расстроить переговоры, если похитители узнают об этом.

Семья может не прислушаться к рекомендациям.

О подключении банка могут узнать либо по машинам снаружи, либо по способу, который родственники изберут для ведения переговоров. Что приводило ко второй проблеме — к чувству, которое возникло у него в тот момент, когда он представлялся, а Умберто Бенини прервал его, к недоброму ощущению, что этот случай будет трудным. Конечно, все они были трудными, конечно, иногда семьям и компаниям, которые он консультировал, бывало нелегко принять его советы. Но в течение всего сегодняшнего совещания он чувствовал, как напряженность в нем растет.

Словно над ними нависла предутренняя дымка, подумал он в одно мгновение; но тогда было уже за полдень, солнце поднялось высоко и должно было разогнать пелену.

Словно он окапывался на наблюдательном пункте, показалось ему в другую минуту: мишень впереди него, но зловещее чувство, что он глядит не в ту сторону.

Он устал, сказал себе Хазлам, как уже говорил раньше. Переговоры с похитителями выматывают тебя, высасывают из тебя все соки и жизненные силы. Потому что на протяжении одного-двух, а то и трех месяцев ты спишь с этим и дышишь этим; ты не думаешь ни о чем, кроме похитителей и жертвы, да еще того, как вернуть эту жертву целой и невредимой.

И ему пришлось сознаться себе, что он опустошен — особенно после работы в Лиме. Ему надо было устроить перерыв, отправиться домой и пожить немного с Мег и мальчишками. Но он этого не сделал. Так что пора перестать сетовать, выспаться хорошенько и взяться за дело.

Он перешел к последнему пункту в дневнике.

БАНК

Логично, что они хотят принять участие. Что-нибудь еще?

А почему, собственно, должно быть что-то еще?

Теперь, когда остальные ушли, квартира казалась опустевшей. Франческа открыла окна, чтобы выветрился сигаретный дым, потом позвонила девочкам, приняла душ, легла в постель и стала вспоминать, о чем они уговорились на сегодняшнем совещании с англичанином и о чем беседовали после его ухода.

Некоторые из его советов разумны, признал Умберто, впрочем, они и без него сделали бы то же самое, опираясь на элементарную логику. Затем Умберто опорожнил рюмку с коньяком и жестом велел налить ему и Росси еще.

Однако семья и банк были на ее стороне. Знайте, что можете рассчитывать на полную поддержку банка, сказал ей Росси перед уходом. А это было самое главное. Хотя ей не слишком нравилось, когда Умберто пытался командовать своими сыновьями, ею, ее детьми. И не очень-то она доверяла Росси.

А что Паоло? Почему она не сказала этому англичанину правды? Да, она не сказала ему обо всей прочей их собственности и об их вложениях в Италии и за океаном, по большей части скрытых от властей. Но она не это имела в виду. Почему она не сказала англичанину о том, каковы в действительности ее отношения с Паоло? Но не говорить же об этом перед другими; особенно перед Умберто.

Так что же англичанин и его советы? Она была слишком растеряна, чтобы разобраться в этом; к тому же, она совсем замерзла. Плотно закутавшись в одеяло, она ждала в темноте звонка. Когда она проверила время, прошло меньше часа; когда проверила снова, прошло еще тридцать минут. Ее охватил ужас; он мучил ее, пока ей не стало почти физически плохо. Когда забрезжил рассвет, она не была уверена, что вообще спала; когда экономка принесла ей кофе, она все еще дрожала.

Сегодня она не пойдет на работу, решила Франческа; сегодня она будет сидеть у телефона и ждать, как все последние дни с момента получения ужасной вести. Но потом она изменила свое мнение. Она пойдет в контору, потому что именно это советовал ей человек по фамилии Хазлам, а чтобы не поддаваться панике, ей нужно было только одно: присутствие постороннего, который говорил бы ей, что, где и когда она должна делать.

Девяносто минут спустя она подъехала к зданию на улочке близ пьяцца Кадорна. Хорошо покинуть дом, подумала она, останавливая машину; хорошо оказаться на солнце, увидеть людей. Хорошо думать о чем-то еще кроме похищения, хорошо беседовать с секретаршей, другими дизайнерами, художниками и ремесленниками, которые у нее работают, хорошо слышать от клиента слова восхищения их усилиями, хорошо даже преодолевать трудности.

— Как там Паоло? — спросил кто-то, и облака сгустились снова, точно и не рассеивались.

— Уехал по делам. — Она заставила себя ответить, заставила улыбнуться и уже решила было вернуться в свою квартиру. Но вместо этого доехала на трамвае до Порта-Тичинезе и пошла вдоль канала на Альзойя-Навильо-Гранде. Небо было голубым, а солнце — жарким, но большинство приезжающих в Милан туристов не добиралось сюда. По уик-эндам, когда торговцы старинными вещами и безделушками устанавливали здесь свои лотки, улицы вдоль канала бывали запружены народом, но сегодня тут было тихо. Неподалеку от нее какой-то фотограф снимал манекенщика. Фотограф был энергичным коротышкой, а манекенщик — высоким красавцем с орлиным чертами лица и пронзительным взглядом. Она присела на каменный парапет и принялась смотреть.

Так что можно сказать об англичанине?

Разрешите мне звать вас Франческой, попросил он.

Паоло часто разъезжает по делам, и дочки скучают без него, сказала она. И на мгновение почувствовала, что Хазлам хорошо понимает ее.

Спасибо, что позволил мне принять решение самой, когда Умберто заявил, что я должна взять на себя роль связного, а Хазлам ответил, что прежде мне нужно разъяснить его обязанности, подумала она. Спасибо, что обошелся со мной как с личностью.

А еще Хазлам сказал ей, что́ нужно отвечать по телефону, и составил для нее памятку, хотя после его ухода Умберто подправил ее.

Значит, англичанин — ее друг. Ее защитник и руководитель. Но он не все время вел себя одинаково.

Например, Хазлам сказал, что вторая причина, требующая поддержания нормального распорядка, заключается в том, что иначе полиция может узнать о похищении и заморозить семейные счета. Так что Хазлам не только относился к этому как к бизнесу, но даже употребил аналогичное слово. Вечернее совещание должно быть обычным деловым совещанием, сказал он.

Значит, нынче вечером он будет жесток с ней, скажет, что она должна относиться к Паоло как к товару, поскольку именно так относятся к нему похитители. Возможно, он скажет даже, что ей надо думать о Паоло не как о супруге, а как о чем-то, могущем принести выгоду или убыток.

Встреча Росси с председателем была назначена на десять.

— Нам твердо известно, что Паоло Бенини похищен? — Негретти сразу перешел к сути дела.

То есть не дал ли он тягу с какой-нибудь из своих любовниц и принадлежащими банку деньгами?

— Твердо.

Росси понимал, что его избрание в качестве представителя БКИ по улаживанию проблемы с киднеппингом Бенини было хорошим предзнаменованием. Однако его будущее зависело от успешного разрешения этой проблемы. По этой причине он тщательно продумал справку, составленную для Андрелли; по этой же причине решил сделать ударение на положительных деталях первого совещания с консультантом.

— Но похитители еще не объявились? — У Негретти была манера глядеть прямо на собеседника.

— Еще нет. — Возможно, следующее заявление Росси соответствовало истине, возможно, он уже прикрывал себя. — Консультант говорит, что это нормально. Ожидает, что скоро они войдут в контакт с семьей.

Он полагал, что очередной вопрос председателя будет посвящен размеру выкупа.

— А когда они объявятся, сколько времени займут переговоры?

Немного… — этот ответ подразумевался в самом вопросе, в том, как он был задан, в том, как Негретти размял пальцами сигару. Однако Хазлам, по-видимому, думал иначе. Они еще не обсуждали этого, но похоже было, что Хазлам готовит их к долгой и изнурительной борьбе.

— Думаю, скоро мы все уладим.

Председатель посмотрел на него через стол.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно.

* * *

Франческа целовала его, пробегала языком по его телу. Он слышал, как в винограднике на склонах холма за виллой играют девочки, вода в бассейне сияла под лучами утреннего солнца. Паоло засмеялся, когда Франческа слегка укусила его, и подумал о телефонном звонке, который он должен сделать, о факсе, с которым следует разобраться и доложить банку, что все в порядке.

Через часок они позовут девочек и позавтракают — хлеб, сыр и вино. Зимой, когда устанавливались холода и в кухонном очаге ревело пламя, они пили вино покрепче, а хлеб с сыром заменяла кастрюлька с жарким.

Франческа поцеловала его настойчивее. Надо позвонить сейчас же, решил он, подтвердить получение факса, который принесли ему накануне вечером; возможно, связаться с лондонским и цюрихским отделениями, а также с главной конторой в Милане. Он потянулся к аппарату и почувствовал сильный укус. Проснулся и открыл глаза.

У него на ноге сидела крыса — ее носик подергивался, взгляд был устремлен на него.

Он закричал и попытался откатиться в сторону. Проклятая крыса, проклятые кандалы — они остановили его. Проклятая Франческа.

Звук раздался ниоткуда.

Процедура всегда была одинаковой: сначала во тьме за кругом света от фонаря раздавалось шарканье ног, иногда голоса, затем высоко поднимался второй фонарь, и он видел у решетки своей камеры двух человек.

Он смотрел на них без движения.

Люди были в грубой одежде, на головах — капюшоны с прорезями для глаз, носа и рта. Один держал фонарь, а второй тарелку. Человек с фонарем отпирал дверь камеры, другой заходил внутрь, ставил тарелку на песчаный пол, забирал из угла два ведерка и выходил прочь. Первый снова запирал дверь, затем эти двое исчезали во мраке.

Паоло Бенини ждал. Спиной он опирался о стену, колени подтягивал к груди, обнимая их руками. Рубашка его была заляпана едой и питьем, брюки пахли мочой.

Потом в темноте вновь раздавались шаги, вновь появлялся второй фонарь и у решетки возникали двое. Они ни разу не заговорили ни с ним, ни друг с другом в его присутствии. Человек с фонарем отпирал дверь, его напарник ставил на пол два ведерка со свежей водой.

Этого момента Паоло Бенини боялся больше всего.

Дверь с лязгом запиралась, ключ скрежетал в замке, шаги затихали во тьме, и он вновь оставался один.

* * *

Погода немного изменилась, стало влажнее, более душно. Хазлам почувствовал эту перемену, едва выйдя из гостиницы.

Соблюдайте режим, как до киднеппинга, сказал он Франческе, строгий распорядок дня не даст вам сойти с ума. То же самое было справедливо и по отношению к нему. Поэтому утром он начал действовать согласно собственному режиму: часовая пробежка, завтрак, анализ вариантов, затем первый музей — один с утра и другой после полудня. Он уже бывал здесь и жил так же — в прошлый раз, когда была работа в Милане, и еще раз до того.

В три он взял такси до Виа-Вентура, хотя совещание должно было состояться только в половине седьмого.

Виа-Вентура шла чуть под уклон с востока на запад, дом Бенини стоял почти в самом ее конце, слева, задвинутый назад по отношению к прочим зданиям. В начале улицы справа было кафе, «Фигаро»: там сновали аккуратные официанты, над столиками и стульями на тротуаре был натянут навес. Далее следовал ряд магазинчиков и лавочек, очень дорогих, но полных народу, с частными квартирами над ними. Вдоль широкого тротуара росли лаймовые деревья, кое-где стояли скамейки. Дальше по правой стороне улицы, в отличие от левой, имелись места для парковки, «вырезанные» в тротуаре.

Шестнадцать маленьких стоянок — он сосчитал их. Дом Бенини и пространство перед ним видны лишь со стоянок под номерами от восьмого до тринадцатого, если считать от начала улицы; стоянки с первой по восьмую не годились из-за мешающих видеть деревьев на левой стороне, стоянки с четырнадцатой по шестнадцатую — из-за деревьев на правой.

Сразу за всеми этими стоянками уходила вправо боковая улочка, тоже с магазинами и жилыми зданиями. На другой стороне этой улочки был небольшой садик с фонтаном посередине и многоквартирным домом за ним. На вид здесь были сплошь частные владения; правда, поблизости от фонтана находился маленький отель, а рядом с домом Бенини был комплекс квартир с гостиничным обслуживанием, все это явно дорогое.

«Сааб» и БМВ стояли там же, где и раньше, и в «мерседесе» по-прежнему сидели те же два человека. Он назвал охраннику свою фамилию и поднялся на лифте на шестой этаж. Родственники Паоло и банкир уже сидели на своих местах вокруг стола. Он пожал всем руки и взял у экономки чашку с кофе.

— Похитители не звонили? — спросил он.

— Нет.

— Как насчет группы по разрешению кризиса?

— Мы обо всем договорились, — сказал Умберто Бенини. — Я буду руководителем, а Франческа — связной. Мне хотелось бы, чтобы синьор Росси играл более заметную роль, но банку действительно не следует засвечиваться, так что курьером будет Марко.

Хазлам кивнул и продолжил совещание.

— Мы должны обсудить несколько вещей: как выяснить у похитителей, жив ли Паоло, детали, связанные с выкупом, и способы общения с похитителями. И еще кое-что, весьма важное.

Лучше было сказать им об этом сразу, чтобы они привыкали к этой мысли.

— Киднеппинг — это бизнес. У них есть то, что нужно вам, — Паоло. И у вас есть то, что нужно им, — деньги. Вы должны думать об этом именно так, а не иначе. Это выглядит жестоко, но это лучший способ, возможно, единственный способ получить Паоло обратно.

Она знала, что Хазлам это скажет, подумала Франческа, вот он и сказал.

— Первое требование будет стартовым; на самом деле они будут рассчитывать на существенно меньшие деньги. Конечная сумма зависит от ряда факторов: от того, во что им обошлись предварительное наведение справок и подготовка, плюс другие расходы, как в прошлом, так и в настоящем. Чем дольше они будут держать жертву у себя, тем больше денег потратит главарь. Размер выкупа — и первоначальный, и действительный — будет зависеть и от нынешних котировок.

Франческа не могла поверить тому, что слышала, тому, что он говорил ей.

— Сейчас похищения в Италии делятся на две более или менее четкие группы в зависимости от уровня первого запроса. Если первый запрос — десять миллиардов, то сходятся, как правило, на пятистах миллионах лир.

Что при курсе обмена 400 фунтов на миллион лир означает стартовую цену в четыре миллиона фунтов и заключительную — в 200 000 фунтов.

— Если величина первого запроса соответствует примерно пяти миллиардам, то средний конечный результат составляет около 450 миллионов.

То есть стартовая цена в два миллиона и конечная цифра, равная 180 000 фунтов.

Как ты можешь назначать цену за жизнь моего мужа? Глаза Франчески впились в него. Как ты можешь усреднять то, усреднять се?

— Если первоначальный запрос равен десяти миллиардам, то жертву освобождают в среднем через сто дней; если пяти миллиардам, то освобождение происходит примерно через шестьдесят шесть.

Боже мой, подумал Росси. Да председатель убьет его, если это займет вдвое, даже вчетверо меньшее время.

— Очевидный соблазн — заплатить столько, сколько вы можете, в максимально короткие сроки. Но поддаваться ему нельзя. Похитители начинают с высокой суммы, а мы должны начать с низкой, побуждая их умерить свои аппетиты. Поднимать цену надо осторожно и понемногу.

— Но почему? — услышала Франческа свой собственный голос.

Потому что банк застрахован, подумала она; значит, компания, которая станет платить выкуп, захочет обойтись меньшей суммой, поэтому, если Хазлам собьет цену, он окажется в выигрыше.

— Если мы заплатим слишком много, возникает риск навести похитителей на мысль, что можно взять гораздо больше. Если слишком быстро — они могут сказать: спасибо за задаток, теперь поговорим о настоящих деньгах. Могут потребовать второй, а то и третий выкуп.

Ты уверен? Она все еще смотрела на него. Как ты можешь говорить такие вещи?

Могу, потому что я уже проходил через все это, — он устремил на нее ответный взгляд. Могу, потому что спустя много времени после возвращения Паоло домой я буду сидеть в другой гостиной, а кто-нибудь будет вот так же смотреть на меня, обвиняя, как вы сейчас.

— Я не утверждаю, что все произойдет именно так, — сказал он всем им. — Я просто знакомлю вас с ситуацией. Для этого я здесь.

— Что дальше? — одновременно спросили Умберто и Франческа, он с отвращением в голосе, она со страхом и ненавистью.

— Мы должны придумать вопрос, который задаст Франческа, чтобы убедиться, что Паоло жив.

— Что-нибудь, связанное с банком, — стремительно и резко вступил в разговор Росси. — Тогда я смогу подтвердить правилен ли ответ.

Так я не только смогу контролировать ситуацию, но и докажу это председателю.

— Как правило, вопрос бывает личным. — Хазлам посмотрел на банкира, потом, по очереди, на остальных. — То, что знает только Паоло и никоим образом не могут разузнать похитители.

— Мы подумаем над этим, — снова Умберто.

Хазлам повернулся к Марко.

— Последняя вещь — контакты. Через пару звонков они могут велеть вам забрать из указанного места письмо или пакет. Оно будет недалеко от свободного телефона, вероятно, минутах в двух-трех ходьбы. В этом случае они успеют оставить передачу после того, как скажут о ней Франческе, а вы успеете забрать ее прежде полиции, если телефон все-таки прослушивается. Кроме того, они выберут место, где можно будет за вами проследить.

Младший брат открыл было рот, но Хазлам остановил его.

— Есть еще кое-что, о чем вы должны помнить. Точно так же, как они станут давить на Франческу по телефону, они станут давить и на вас, оставляя в указанных местах послания.

Но как… никто не спросил этого вслух.

— Письмо может содержать просто инструкции, а может — записку от Паоло. Но вам надо помнить, что любая записка будет написана им под диктовку.

А если это пакет… Франческа слыхала страшные рассказы и читала статьи в газетах.

— В пакете может быть аудио- или видеокассета с записью Паоло. В обоих случаях его голос или внешний вид будут плохими. Но не беспокойтесь. Они сделают это искусственно.

— А еще что может быть в пакете? — Франческа чувствовала, как ее страх растет.

— Главное, что вы должны помнить, — это то, что пакеты тоже являются частью процесса торговли, — Хазлам говорил всем, но адресовался к ней в особенности. — Подкидывание пакетов — это один из способов, с помощью которых похитители станут оказывать на вас давление. Поэтому в них могут положить что-нибудь, заляпанное кровью, даже какую-нибудь часть тела. В девяноста девяти процентах случаев эта кровь бывает ненастоящей, а часть тела не принадлежит жертве.

Как ты можешь говорить мне такое? Франческа вперила в него взгляд. Как ты можешь так поступать со мной? Вчера ты помогал мне, защищал меня, придавал мне сил. Но сегодня ты все у меня отнимаешь, ты третируешь меня хуже Умберто.

— Теперь о том, как будете обращаться к ним вы. — Хазлам перешел к следующему этапу. — Позвонить им вы, очевидно, не можете, поэтому вы будете сообщать им, что хотели бы поговорить, другим путем — а именно, помещая объявления в газете. Увидев некое конкретное объявление, похитители поймут, что вы будете ждать у телефона в назначенное время. Таким же образом вы сможете вызвать их на переговоры после длительного периода молчания с их стороны.

— Почему они будут молчать? — Умберто.

— Потому что молчание — тоже оружие; порой без контакта проходят целые недели.

Председателю это не понравится — Росси посмотрел на Умберто, затем снова на Хазлама. Так что надо обдумать это, решить, что можно сделать и как. Разработать план, с помощью которого можно будет действовать за спиной Хазлама и использовать его в качестве прикрытия, когда придется отвечать перед начальством.

— Что-нибудь еще? — снова Умберто.

— В первую очередь, ваша личная безопасность. Двойные и тройные похищения редки, но такое бывает. Очевидная мишень — Марко, забирающий передачи, однако он в некотором роде защищен от неприятностей, так как благодаря ему осуществляется связь.

— Дальше? — Умберто вонзился в него немигающим взглядом — локти на столе, подбородок на сложенных руках.

— Мы договорились, что банк постарается скрыть свою причастность к делу.

— И?

— Если шофер и телохранитель в «мерседесе» у входа наняты банком, такая реклама может сослужить ему плохую службу.

— Разберемся. — И совещание закончено. Об этом можно было догадаться по тому, как Умберто Бенини захлопнул свою папку. — Если не возражаете, мы попрощаемся с вами, а сами обсудим то, что вы нам сказали.

Дальнейшее обсуждение, без участия Хазлама, длилось чуть больше тридцати минут. Когда уходили остальные, Росси взял Франческу за руку.

— Я помню, что Хазлам посоветовал не платить слишком много и слишком быстро, но если это поможет освободить Паоло, банк заплатит сколько нужно.

Хорошо иметь на своей стороне такого человека, подумал Умберто Бенини: на него можно положиться.

— Спасибо. — Франческа попыталась улыбнуться и отошла к окну, глядя, как отъезжают машины.

Она была права насчет Хазлама. Этот сукин сын действительно велел им приравнять жизнь Паоло к некоей денежной сумме, он пошел даже дальше. Едва не спросил ее, сколько она готова заплатить, и едва не предположил, что может наступить момент, когда она оставит Паоло на растерзание этим стервятникам. Хорошо еще, что Умберто так непоколебим в своей готовности стоять до конца, а Росси предлагает неограниченную помощь банка.

Зазвенел телефон.

О Боже, подумала она; пожалуйста, Господи, только не это. Она повернулась и позвала экономку, но затем вспомнила, что не попросила женщину остаться. И почему она не прислушалась к словам Хазлама, когда он спрашивал, сможет ли она действовать в одиночестве? Почему он не повторил того же вопроса сегодня?

Она заставила себя снять трубку.

— Привет, мама, это я.

Она опустилась на стул и, сдерживая слезы, слушала, как младшая дочь спрашивает об отце, слышала свой собственный голос, произносящий лживые слова.

— А где Джизелла?

— Катается верхом. Хочешь, чтобы она позвонила тебе, когда вернется?

— Хорошо бы.

Вечер перетекал в ночь. Она смотрела в окно и думала, что пора ложиться спать.

Вновь зазвонил телефон. Франческа улыбнулась и взяла трубку.

— Джизелла, — начала она. — Молодец, что позвонила. Как покаталась?..

* * *

С Бенини все идет как по маслу, думал Витали; банкир надежно укрыт в крепости под названием «Калабрия», а родственники ждут уже достаточно долго, чтобы почувствовать напряжение.

Было одиннадцать утра, и лучи солнца освещали большой стол, стоящий посередине его кабинета; телефоны слева, факс и компьютер справа, записывающее устройство и радиотелефон в ящике. Радиотелефон был зарегистрирован на чужое имя и оплачивался с банковского счета, который не удалось бы связать с Витали в том случае, если бы принятые меры безопасности оказались недостаточными и карабинеры что-нибудь пронюхали. В целях дальнейшего уменьшения риска при телефонных переговорах Витали пользовался радиошифратором.

Он был один — в это время дня он всегда бывал один. Он открыл ящик, подключил шифратор и набрал первый номер.

— Анджело, это Тони.

Анджело Паскале был человеком лет тридцати пяти, худощавым — пиджаки всегда слегка свисали с его плеч — и жившим близ пьяцца Наполи, на западе города, в двухкомнатной квартире, куда надо было подниматься с внутреннего дворика по спиральной лестнице. Он ни разу не виделся с тем, кто называл себя Тони, но Тони платил хорошо и без задержек — пока в киднеппинге были такие люди, Анджело мог не волноваться, что останется без работы.

Он включил шифратор и набрал код, переданный ему Тони.

— Сегодня в девять, — Витали дал ему адрес. — Я перезвоню в десять. — Он нажал кнопку отбоя и откинулся на спинку кресла.

Так сколько же?

Нынешние ставки находились в пределах от 450 до 500 миллионов лир, а начальная сумма колебалась от пяти до десяти миллиардов, — значит, примерно этого они и ожидают. Конечно, столько никто не заплатит, но и 450 миллионов за вычетом расходов обещали неплохой выигрыш.

Он снова подался вперед и набрал номер связного, опять подключив шифратор. Раньше вместо этого приходилось звонить другим безликим людям, ожидавшим у платных телефонов. Наверное, кое-кто и теперь работает по старинке, подумал он, но надо идти в ногу со временем.

— Муссо, это Тони. — Муссолини был хорош — конечно, не так хорош, как сам Витали, но все же входил в число лучших. Конечно, на самом деле его звали не Муссолини, но именно так называл его Витали и именно так он представлялся родственникам жертвы. — Сегодня в девять. — Он дал ему номер телефона.

Так сколько же? Он до сих пор перебирал в уме цифры. Поскольку банк занимается страхованием от киднеппинга, консультант наверняка уже задействован. А раз так, этот консультант наверняка уже рассказал семье о нынешних котировках и уровне первых запросов, поэтому они будут ждать конкретных цифр и, скорее всего, забудут, что эти конкретные цифры носили в устах консультанта лишь оценочный характер.

— Начни с семи.

Миллиардов, понял Муссолини. Интересная сумма.

— Жертву зовут Паоло Бенини, телефон стоит в его городской квартире. Вероятнее всего, ответит жена — Франческа. Если нет, то отец Умберто или младший брат Марко. Перезвоню в девять тридцать.

* * *

Анджело Паскале вышел из дому в час, сел за руль «альфы», сверился с tuttocitta,[9] и поехал на Виа-Вентура.

На этой улице царила сутолока, тротуары и магазины были полны людей — в основном молодых и на вид явно с деньгами. Нужный дом был слева, ближе к концу, а напротив имелся ряд парковочных углублений. Анджело ездил вверх и вниз по мостовой минут двадцать; затем освободилась подходящая стоянка, он занял ее и отправился в «Фигаро» выпить чашечку «каппучино» — кофе со сбитыми сливками. В пять часов он проверил машины, стоящие перед зданием, часом позже повторил проверку. С шести начал записывать все машины, подъезжающие к дому Бенини или отъезжающие от него, обращая особое внимание на те, что останавливались прямо перед входом.

Муссолини занял позицию в восемь тридцать. Чтобы не давать карабинерам лишней зацепки, он всегда пользовался уличными телефонами. И менял их: сегодня это мог быть Центральный вокзал, завтра — аэропорт или еще какое-нибудь место, где деловые люди не привлекали к себе ничьего внимания.

Все, нужное для записи разговора, было у него в портфеле. В восемь пятьдесят пять он зашел в одну из ниш мраморного вестибюля, расположенного на первом этаже Центрального вокзала, убедился, что телефон исправен, прилепил к трубке присоску магнитофона и поглядел на часы. Он давно уже понял, что пунктуальность — это не только добродетель, но еще и орудие.

Было девять вечера.

Он вставил в прорезь телефонную карточку и набрал номер.

— Джизелла. Молодец, что позвонила. — Словно эта женщина ожидала чьего-то звонка, словно она говорила с ребенком. — Как покаталась?

— Синьора Бенини.

Франческа похолодела.

— Да.

— Он у нас. Хочешь получить его обратно — плати семь миллиардов.

Сознание перестало повиноваться ей, мысли хаотически завертелись, мозг отчаянно пытался преодолеть шок. О Господи, что она должна сказать, Боже, что ей нужно сделать? Памятка — она точно услышала голос Хазлама, — прочтите памятку. Мы слегка подправим ее, сказал Умберто, внесем незначительные изменения; но Хазламу об этом говорить не надо, пускай это останется между нами. Мы заплатим сколько угодно, сказал Росси, лишь бы Паоло вернулся к ней и девочкам, лишь бы получить его назад.

— Семь миллиардов, Франческа, — повторил Муссолини. — Иначе ты никогда больше его не увидишь.

Думать ни к чему, успокаивал ее голос Хазлама, надо всего только прочесть памятку. Свободный телефон — она будто слышала англичанина, — обязательно назовите номер и время. Она назвала номер, почти выкрикнула его. Семь тридцать вечера, сказала она ему. Если Паоло жив, сообщите мне, как он. Дайте мне поговорить с ним. Она лихорадочно нашаривала рядом памятку, все повторяя номер и время.

— Семь миллиардов, Франческа. — Голос Муссолини был спокоен, но тверд. — Тебе надо заплатить их, если хочешь увидеть его снова.

Начав повторять номер, она уже не могла остановиться. Как много, вертелось у нее в голове. Семь миллиардов. Господи Боже. Такое даже банку не под силу, начала говорить она. Она все повторяла номер, говоря тому человеку, что она постарается, но банк не сможет выплатить столько. Потом осознала, что похититель повесил трубку.

Она дрожала всем телом. Целых две минуты простояла она с телефоном в правой руке, держа на рычаге пальцы левой, и по всему ее телу пробегали судороги. Потом она велела себе дышать глубже и набрала номер свекра.

— Они позвонили, — вот все, что она смогла вытворить.

Пейджер Хазлама запищал, когда он переходил пьяцца Дуомо. Хазлам подошел к одному из телефонов на краю площади и проверил, откуда вызов, затем позвонил Умберто Бенини.

— Встречаемся через час на квартире синьоры Бенини, — сказал Умберто, потом повесил трубку.

Никаких объяснений, подумал Хазлам; впрочем, у такого позднего звонка Умберто может быть лишь одна причина. Он не сказал «на квартире у Франчески», не сказал даже «у моего сына» или «у моей невестки». У этого человека похитили сына, напомнил себе он; так дай же ему время примириться с этим и с тем, что надо делать. По крайней мере, Умберто не сказал ничего такого, что могло бы выдать их, если линия прослушивалась.

Когда он явился, автомобили уже стояли у входа, а родственники сидели за столом. Франческа с побелевшим лицом, крепко сжимает в руке рюмку коньяку; Умберто во главе, Марко молчит; Росси явно вызван с какой-то деловой встречи, в безупречном вечернем костюме и с белым шелковым шарфом на шее.

В центре стола находился магнитофон; памятка, которую он написал для Франчески, лежала перед Умберто Бенини. Он сел на свое место напротив отца.

— Синьоре Бенини позвонили в девять часов. — Умберто открыл совещание. — Похитители хотят семь миллиардов. — Не пять или десять, как предсказывали вы, — говорил его взгляд. — Синьора передала номер свободного телефона и назначила время переговоров.

— Хорошо, — Хазлам кивнул, затем посмотрел на Франческу. — Первый звонок всегда самый трудный. Вы были здесь одна?

Она кивнула.

— Тогда вы превысили всякие ожидания.

Он снова повернулся к Умберто.

— Вы прослушали запись?

Конечно, ты прослушал ее — это первое, что ты сделал после разговора с Франческой, хотя потом, возможно, перемотал пленку обратно, чтобы скрыть этот факт от меня. Ведь позаботился же ты о том, чтобы другие пришли сюда раньше, чем я; стало быть, мне ты позвонил в последнюю очередь.

Отец нажал кнопку воспроизведения.

«— Джизелла. Молодец, что позвонила. Как покаталась?

— Синьора Бенини».

Хазлам услышал, как изменился голос Франчески; он видел, как напряглась она теперь, слушая запись, как постарело ее лицо — сразу на много сотен лет.

«— Да».

Они слушали молча. Когда разговор закончился, они прослушали его снова, затем Хазлам обернулся к Франческе.

— Вы действительно сделали все хорошо, много лучше, чем можно было ожидать.

Однако на языке у него вертелось другое: да, ты провела разговор неплохо, но все было бы лучше, если бы ты не получила дополнительных инструкций, противоречащих первым.

— Франческе удалось назвать похитителям номер свободного телефона и время, когда она будет находиться около него. Первое, что мы должны решить, — это вопрос, кто будет сопровождать ее. Марко — курьер, поэтому его присутствие окажется кстати, если возникнет нужда забрать передачу…

К тому же…

— Если похитители провели необходимые расследования, а это наверняка так, то они уже знают, что Марко — брат Паоло, и могут даже сами избрать его посредником.

Итак, Марко, решили они.

— Главное, что нужно сделать завтра, когда они позвонят, — это потребовать у них доказательство того, что Паоло жив. Нам все равно надо убедиться в этом, и вдобавок Франческа получает возможность не отвечать на требование выкупа. Памятку составим позже. А пока Франческе нужен вопрос, который похитители зададут Паоло.

— Что-нибудь еще? — спросил Умберто.

— Только одно. Машины. Я понимаю, что сегодня экстренный случай, но «мерседес» опять стоит снаружи.

* * *

Витали позвонил Муссолини ровно в девять тридцать; разговор шел через шифратор и записывался на магнитофон.

— Как прошло?

— Хорошо. Она ожидала звонка от кого-то другого, возможно, от дочери, и потому растерялась. Хотите послушать?

Конечно, хочу, подумал Витали.

— Почему бы и нет.

Женщина была растеряна и испугана, чего следовало ожидать, однако сумела взять себя в руки и передать номер свободного телефона и время, когда она будет там. Значит, консультант уже вступил в игру.

— Звучит неплохо. Звони завтра. Я свяжусь с тобой в восемь.

Тридцать минут спустя он позвонил Анджело Паскале, переписав сообщенные наблюдателем марки и номера машин.

«Сааб» принадлежал отцу Бенини, а БМВ его брату — это было выяснено еще в период подготовки к похищению. «Мерседес» появился в отчете впервые, однако наличие в нем телохранителя и тот факт, что владелец машины покинул квартиру вместе с Умберто Бенини, позволяли сделать вывод, что это служащий БКИ. Странно, что банк так открыто демонстрирует свое участие в переговорах.

* * *

Тьма сгущалась вокруг нее, душила ее. Франческа лежала неподвижно, объятая страхом, и пыталась разглядеть свет, но видела только тусклую желтизну ночника и тени, мерцающие на стене алькова. Слава Богу, что я не поддалась панике во время телефонного разговора, думала она; слава Богу, что я не погубила Паоло. Лицо Паоло встало перед ее мысленным взором, его глаза искали ее, голос повторял ее имя. Держись, хотела сказать она, мы не забыли о тебе, скоро ты вновь обретешь свободу. В алькове было прохладно, но жаркая ночь подступала к ее убежищу со всех сторон. Она попыталась вернуть себе утраченное самообладание, разорвать пелену страха. Было два часа пополуночи, рядом с кроватью тикал будильник. Она села и взяла с тумбочки стакан воды, отпила немного, потом легла опять.

* * *

В темноте послышались голоса, замерцал фонарь, и вскоре молчаливые стражники поставили перед ним поднос с едой. Паоло Бенини подождал, пока они уйдут, затем начал есть, не обращая внимания на то, что суп иногда проливается на рубашку, а крошки хлеба падают на пол. Закончив, он понюхал ведра, пытаясь угадать, в какое из них он мочился, затем попил из другого, надеясь, что ошибки не произошло.

Когда-то это должно кончиться. Банк оплачивает страховку в случае киднеппинга, поэтому они обязательно раскошелятся.

Каждому клиенту нужно качественное обслуживание, и никто не хочет быть скованным дополнительными запретами, так что банкирам приходится на многое закрывать глаза. Это закон банковской системы. Арабские деньги или еврейские — все равно. Деньги с Ближнего или Дальнего Востока, из России или из Америки — неважно. Бывали и особые случаи, приносившие банку дополнительные комиссионные. Однако чтобы получить эти комиссионные, банк должен был держать на службе человека вроде Паоло Бенини — в его функции входили контроль за особыми операциями и разрешение проблем, которые могли здесь возникнуть. А чем больше было довольных клиентов, тем больше денег доставалось банку. К тому же за особые услуги клиенты платили столько, сколько с них спрашивали, поэтому правление ценило Бенини.

Ты цепляешься за облака в небе, предупредил его внутренний голос. Думаешь о том, чем занимался в прошлом, вместо того чтобы искать путь к спасению в настоящем.

Конечно, основы этой деятельности были заложены давно, но именно он, Паоло Бенини, развил и укрепил их. Особенно в Соединенных Штатах. Именно он в восьмидесятых годах предложил найти какой-нибудь маленький региональный банк, стоящий на грани банкротства, купить его так, чтобы никто об этом не знал, затем вывести из финансового тупика и использовать как прикрытие для операций БКИ с «черными» фондами. Именно он вел беседы с тугодумами из правления и отвергал различные предлагаемые ими банки, особенно те, что имели связи с Флоридой, поскольку как раз такие места автоматически проверялись организациями вроде Федерального банка США, Департамента юстиции и Отдела по борьбе с наркотиками как наиболее вероятные пункты отмывания грязных денег. Именно он предложил обратить взоры на запад и отыскать симпатичный маленький банк в симпатичном маленьком городишке, свободном от подозрений. Банк с проблемами, о которых мало кому известно, и с президентом, который готов нарушить кое-какие законы ради процветания банка вообще и себя самого в частности. Именно он, Паоло Бенини, выбрал Первый коммерческий банк Санта-Фе, и именно он все устроил.

Забудь все это, сказал ему внутренний голос, забудь, что было прежде. Думай только о том, где ты и кто ты. Ты должен думать о Франческе и девочках, потому что лишь они могут спасти тебя, дать точку опоры, которая убережет тебя от безумия.

И сразу же после приобретения Первого коммерческого банка Санта-Фе он встретился с Майерскофом — его сознание словно переключалось с одного канала на другой.

Почему ты вспомнил о Майерскофе, спросил голос.

Потому что Майерскоф был владельцем «Небулуса», потому что «Небулус» — последний счет, который он проверял в Лондоне, и потому что факс, пришедший к нему в гостиницу, наверняка имеет отношение к «Небулусу». Впрочем, этот факс вполне мог оказаться фальшивкой.

Но если кто-нибудь из его клиентов узнает… Если факт его похищения станет известен общественности — пусть даже ограниченному кругу миланских банкиров, пусть даже служащим других отделов самого БКИ, — то начнется такое… Поэтому банк пойдет на все, чтобы не только освободить его, но и сделать это как можно скорее.

Ты все еще обманываешь себя — внутренний голос стал слабым, он был уже еле слышен. Посмотри, во что ты превратился. Роняешь еду на пол, на одежду, твои брюки залиты мочой. Ты даже не знаешь, какое из ведер служит тебе парашей, а из какого ты пьешь. Неудивительно, что к тебе лезут крысы.

Во мраке раздалось шарканье ног, показался фонарь, стражники забрали остатки еды и снова оставили его в одиночестве.

4

Кэт свернулась калачиком около него.

Много времени утекло с той поры, как они познакомились в Гарварде, как стали встречаться — это было уже на последнем году учебы. Затем их пути разошлись: она поступила в юридическую школу, а он был призван во Вьетнам. На этом их дружба могла бы и кончиться. Однако как-то раз, улучив свободную минутку, он написал ей письмо; вернувшись домой, он нашел номер ее телефона и позвонил, а она навестила его в больнице. Когда он сам одолел половину срока обучения в юридической школе, они поженились; когда он получил свою первую должность, она организовала им ужин при свечах. Два года спустя, когда он впервые выдвинул свою кандидатуру на государственный пост, она стояла рядом с ним.

Донахью поднялся с постели, выключил будильник, чтобы его звонок не разбудил ее, и пошел в ванную. Когда он вернулся, кровать была уже пуста, а из кухни пахло готовящимся завтраком.

Было пять тридцать. Он завел мотор «линкольна», помахал ей, стоящей у парадной двери, и поехал в Национальный аэропорт. Двадцать минут спустя он уже летел челночным рейсом в «Ла-Гуардия».[10]

Пирсон проснулся в шесть тридцать, принял душ, побрился и оделся. Эви еще спала — пятки виднеются из-под теплого одеяла, волосы разметались по подушке.

Их дом стоял на 6-й улице в Юго-Восточном районе, за полквартала от Индепенденс-авеню и в десяти минутах ходьбы от Холма. Они купили его по сногсшибательной цене, а затем пожертвовали один Бог знает сколькими уик-эндами и выходными, обустраивая его, как им хотелось, и тратя на это все время, остающееся от ее преподавания в Джорджтауне и его работы на Холме.

Когда он поднялся наверх, она была еще в полудреме.

— Увидимся вечером.

Она перекатилась на другой бок, чтобы он мог поцеловать ее.

— Веди себя хорошо.

На улице уже потеплело; он вышел из дома, пересек Индепенденс и свернул налево, на Ист-Капитол-стрит. Перед ним блестел в рассветных лучах белый купол Капитолия. К семи тридцати пяти, захватив из буфета в полуподвале кофе с пончиком, он уже сидел за своим столом и проверял электронную почту. В половине девятого он открыл утреннее совещание.

— Сенатор Донахью отправился в Нью-Йорк на утренник по сбору средств. Вернется в десять. Терри, заберешь его из Национального. В десять тридцать у него встреча с делегацией бизнесменов, детали у Джонатана. В одиннадцать он в Сенате; Барбара, возьмешь на себя контроль за телевидением и радиоинтервью. В одиннадцать сорок пять он у Памятника вьетнамским ветеранам; семья воздает почести погибшим.

Уже много лет семьи БВП, без вести пропавших военнослужащих американской армии, проводили кампанию по их розыску, надеясь, что кто-то мог остаться в живых. Донахью отстаивал их права на доступ к фотодокументации, вместе с тем предостерегая их от излишних надежд. Шесть месяцев назад были найдены фотографии, якобы изображающие некоторых БВП в одном северо-вьетнамском поселке. Неделю назад выяснилось, что это фальшивка. Теперь семья одного из пропавших собиралась посетить Конститьюшн-гарденс, где был воздвигнут памятник из полированного черного гранита, и почтить память жертв войны; приезжающие попросили Донахью присоединиться к ним, хотя были и не из его штата.

Один из юристов поднял руку.

— Средства массовой информации будут?

— Местные станции «Эй-би-си», «Си-би-эс» и «Эн-би-си» высылают свои бригады, — сообщила пресс-секретарь. — Если не случится чего-нибудь экстренного, будет и «Си-эн-эн», плюс радио и газеты.

Пирсон кивнул, затем продолжил.

— В двенадцать тридцать — голосование в Сенате, Морин пойдет с ним. В час — ленч в Национальном демократическом клубе.

Аналогичное расписание было составлено и на вторую половину дня — последняя встреча в семь, продолжительностью в полчаса. Затем совещание, которое нигде не было зарегистрировано. Они называли его «военным советом».

* * *

Митчелл проснулся в семь — сквозь окна его катера лился солнечный свет, над Потомаком слышался шум вертолета. Среди людей, живущих у пристани на своих катерах, бытовала шутка, что о чрезвычайности какого-либо события всегда можно судить по числу вертолетов, проносящихся над рекой и сворачивающих налево к Пентагону или направо к Белому дому. Точно так же, как можно было судить о количестве исходящей из Пентагона информации, а значит, и о важности событий — по числу телевизионных бригад, а о загруженности работников Белого дома — по числу доставляемых туда ночью пицц.

Фотографии стояли около перевернутой стальной каски, рядом с эмблемой морской пехоты, еще несколько — у телевизора.

Не забудь, сказал он себе.

Он принял душ, оделся, позавтракал на верхней палубе, затем доехал на метро до Юнион-Стейшн и прошел пешком до Дирксен-билдинг.

Комнаты членов сенатского Подкомитета по банковскому делу находились на шестом этаже: три секретаря и ряд кабинетов, в каждом из которых работали по одному или по сколько человек. На всех столах стояли телефоны и компьютеры, связанные с различными базами данных, к которым этот подкомитет имел доступ.

Стол, за которым работал Митчелл, стоял у окна, в углу одной из больших комнат. Здесь было тесновато, но, несмотря на общепринятое мнение, мало кто на Холме располагал личными апартаментами, а Митчелл, по крайней мере, мог любоваться видом из окна. Конечно, жаль, что он не имел возможности уединиться, но в этой комнате все были свои, а если дело требовало по-настоящему секретных переговоров, он звонил нужным людям из других мест.

Он заказал себе кофе и устроился за своим столом.

Отмывание денег или что-нибудь, связанное с вкладами и понятное любому человеку с улицы, сказал Пирсон. И ничего чересчур официального — этим Пирсон хотел сказать, что не надо действовать так, чтобы это бросалось в глаза. Только поглядеть, что творится вокруг, нащупать какой-нибудь след. Впрочем, не просто след; надо убедиться в том, что фактов будет достаточно, чтобы, начиная расследование, Донахью мог быть уже уверен в том, что оно принесет плоды. Начало расследования обеспечит Донахью дополнительную рекламу в прессе, а результаты должны поступить в его распоряжение прежде, чем наступит удобный момент для обнародования. Все спланировано, и случайности недопустимы.

Митчелл облокотился на стол и начал звонить.

— Дик, это Митч Митчелл. Я сейчас выполняю одно задание Подкомитета по банковскому делу. Думаю, не встретиться ли нам… — Юристу из ФБР.

— Анжелина, это Митч Митчелл. Я временно работаю в Подкомитете по банковскому делу; вот, решил позвонить… — Служащей крупного детройтского банка.

— Джей, это Митч Митчелл. Давненько не виделись. Как жизнь?.. — Журналисту с Уолл-стрит.

Займись поисками в одиночку, попытайся найти что-нибудь, еще никому не известное, — и потратишь на это годы, так ничего и не добившись. Однако возьми то, над чем уже работают другие, подключи к делу свои ресурсы и пообещай информаторам долю успеха в конце — и все будет в порядке.

— Энди. — Отдел по борьбе с наркотиками в Тампе, Флорида. — Митч Митчелл, давно тебя не слышал. Ну-ну — стало быть, ты чувствовал, что я позвоню. Чем сейчас занимаешься?

Да, эта тактика должна была оправдать себя — она была единственно правильной. И он не собирался упоминать Донахью, пока ему не зададут прямого вопроса, потому что Донахью — это капитал, который пойдет в дело только при необходимости.

К полудню он успел переговорить с десятком знакомых, после ленча — еще с тремя, а двое перезвонили ему сами. Завтра все повторится, послезавтра тоже. А уж потом он примется за работу всерьез, выпьет не одну кружку пива с теми, чьи сведения покажутся ему самыми заманчивыми. Иногда вместо пива будет кофе, иногда — обед, а иногда придется довольствоваться двадцатью минутами за закрытыми дверями. И говорить он станет не только с мужчинами — женщины оказывались порой отличными информаторами.

— Джима Андертона, пожалуйста. — Андертон был помощником окружного прокурора в Манхэттене, любил костюмы-тройки и дружескую беседу. Когда она могла оказаться полезной. Типичный карьерист с политическими амбициями.

— Прошу прощения, мистер Андертон в суде. Может быть, он вам перезвонит?

Митчелл назвал секретарю свое имя и новый номер телефона. Андертон позвонит, даже если у него ничего нет, потому что помощники прокурора, обладающие политическими амбициями, никогда не отказываются от возможности прощупать обстановку.

Пока главными претендентами остаются Тампа и Детройт, решил он, хотя есть много дополнительных вариантов. Он включил компьютер, набрал свой персональный код и открыл первый рабочий файл по новой теме.

* * *

Бронированный «шевроле» забрал Бретлоу в семь. Его домашние еще сидели за завтраком. Отличный дом, отличная жена, отличные дети — ему всегда нравилось слышать это. Отличные пикники летом, отличные пешие экскурсии осенью, отличные лыжные прогулки зимой. Когда у него находилось время.

Пятнадцать минут спустя они добрались до Лэнгли; шофер въехал в ворота и свернул под главное здание. Бретлоу взял портфель и поднялся на служебном лифте на восьмой этаж. К девяти, перед своим совещанием с ДЦР, он дошел уже до третьей чашки кофе и четвертой сигареты «голуаз».

В одиннадцать секретарше Бретлоу позвонил Костейн — справиться, не найдется ли у ЗДО десяти минут для разговора. Если Костейн, его зам по политической части, просил уделить ему десять минут, это значило, что возникла какая-то проблема. Не обязательно сверхважная, но такая, о которой ЗДО следовало знать, — и, возможно, такая, разрешить которую можно было лишь с его помощью. Кроме того, Костейн был из «внутреннего круга»; хоть и не входя в само «ядро», он все же принимал участие в некоторых «черных» проектах.

Бретлоу велел ему подняться и попросил Мэгги отодвинуть все остальные утренние мероприятия на десять минут.

Через три минуты появился Костейн.

— Есть небольшая проблема с «Ред-Ривер».

Он уселся в кожаное кресло перед столом Бретлоу.

— А именно?

Название «Ред-Ривер» носил бывший шахтерский городок, а теперь лыжный курорт на юге Скалистых гор, в восьми тысячах футов над уровнем моря. Довольно-таки жалкий и провинциальный. Много народу и много снега. Кроме того, именем «Ред-Ривер» назывался один из «черных» проектов.

— Кое-какие деньги, которые должны были перевести два дня назад, не прибыли на место.

— Это серьезно?

Костейн провел рукой по своему ежику.

— Скорее неприятно, чем серьезно, но разобраться с этим надо. — Но сам он не мог этого сделать, потому что не занимался финансами.

— Ладно, разберусь. Если завтра деньги не придут, дашь мне знать.

Он подождал ухода Костейна, затем позвонил Майерскофу и велел ему зайти.

— Что-то с «Небулусом». Деньги, которые должны были прийти два дня назад, не пришли.

— Нет проблем.

Почти наверняка какой-нибудь банковский служащий перепутал две циферки, подумал Майерскоф. Это уже случалось прежде, будет случаться и потом. Лучше начать проверку не с начала или конца, а с середины цепочки, — тогда он сэкономит время. Значит, надо связаться с посредником и попросить его выяснить, прошли ли деньги через промежуточный пункт в Лондоне. Таким образом они сузят область дальнейших поисков. А если деньги не дошли до Лондона, он позвонит в Первый коммерческий Санта-Фе и спросит, почему они не отправлены из США.

Было одиннадцать по восточно-европейскому времени, так что он мог успеть позвонить, прежде чем все уйдут на ночь. Он покинул восьмой этаж и спустился в свой собственный кабинет на пятом.

Его кабинет был в углу, за стеклянной перегородкой, остальное — большой зал со столами и компьютерами, к которым приникли смышленые молодые ребята; иногда они отрывались от работы, чтобы выпить кофе или содовой со льдом, заглянуть через плечо соседа — так происходило перекрестное опыление идеями и статистическими данными, — а то и просто поболтать. Это был славный отдел, где трудились славные люди. Он закрыл дверь, набрал первый номер, еще не успев сесть, и поглядел сквозь стекло.

Бекки Лансбридж было под тридцать, по образованию экономистка, работала в Управлении пять лет, последние восемь месяцев — в его отделе. Рост примерно пять футов семь дюймов, почти восемь; блондинка с удлиненным лицом. Продолжить ее мысленное описание дальше он мог только с помощью жаргонных словечек. Классная фактура, классные буфера, классная двигалка. Наверное, двигает ею для кого-то — жаль, что не для него. Хотя когда-нибудь, возможно…

Гудки прекратились, и он услышал голос личной помощницы. Энергичный, со швейцарским акцентом.

— Он на месте? — спросил он.

— К сожалению, нет.

Не интересуется, кто звонит, и не предлагает ничего передать. Рассчитывает, что если он захочет, то скажет и сам.

— Когда вернется?

— Может быть, завтра.

Он позвонил в Милан.

— Добрый вечер. Он у вас?

— К сожалению, нет.

— Когда можно будет поговорить с ним?

— Скорее всего, завтра.

Однако он заметил крохотную заминку. Секретарша как бы хотела сказать: а может быть, послезавтра… впрочем, не знаю.

Это было не похоже на посредника. Конечно, он часто бывал в разъездах, улаживал разные дела и беседовал с людьми вроде Майерскофа. Майерскоф старался встречаться с ним, по крайней мере, дважды в год, а говорить по телефону хотя бы раз в месяц, даже когда обсуждать было особенно нечего, потому что именно они вдвоем подготовили всю систему и запустили ее. И она функционировала хорошо. Потому итальянец и ездил в командировки — это была его работа. Однако удивительным было другое — то, что он очутился вне пределов досягаемости. Обычно он звонил к себе в офис не меньше двух раз в день, даже когда не мог сказать своим людям, где он и с кем.

— Благодарю вас.

Впрочем, пока беспокоиться было не о чем. Теперь ему предстояло связаться с банком, который должен был осуществить перевод денег в лондонское отделение БКИ; если ошибка произошла именно там, то Европу можно оставить в покое. Он снова глянул на Бекки Лансбридж и набрал номер.

— Доброе утро, — тут же ответил ему дежурный на коммутаторе. — Первый коммерческий банк Санта-Фе.

— Доброе утро, можно мне поговорить с президентом?

* * *

Юристы уже ждали. В течение сорока минут Бретлоу обсуждал с ними доклад, который он должен был сегодня представить на рассмотрение Особого сенатского комитета по делам разведки, затем устроил себе легкий ленч из кофе и сигареты. Заседание комитета было назначено на два часа. В час тридцать «шевроле» выехал из главных ворот и свернул на 123-ю автомагистраль.

В любое другое время, в любой другой день он, возможно, расслабился бы и позволил себе секунд тридцать поразмышлять о «Небулусе», о том, как деньги поступают на этот счет и идут дальше. Может быть, он так и сделал бы. А может, решил бы, что надобности в этом нет, что Майерскоф во всем разберется.

Зазвонил телефон, секретная линия. Небо было чистейшего голубого цвета, вспоминал он потом, а вокруг — мирная зелень деревьев.

— Это Краснокожий. — Код дежурного по оперативной работе, применявшийся даже на линиях с шифрованной связью. — Бонн бьет тревогу. Пока больше ничего. Буду держать вас в курсе.

Никто не станет поднимать тревогу по пустякам; дежурный не будет связываться с ЗДО без крайней необходимости. Бретлоу размышлял спокойно и взвешенно. У него было выбор: либо приказать шоферу возвращаться в Лэнгли, либо действовать согласно своему расписанию, ожидая дальнейших новостей. Он переживал кризисы и прежде; такова была его работа. Думал — в ночной тьме, когда человек остается наедине с собой или своим Творцом, — как он поступит в той или иной ситуации. Благодаря этому он уцелел в Москве, благодаря этому стал тем, кем был сейчас.

— Держите меня в курсе.

«Шевроле» миновал мост Теодора Рузвельта и направился на восток по Конститьюшн-авеню, — в парках гулял народ, играли оркестры. Так почему же Бонн бьет тревогу, что там случилось?

Телефон зазвонил опять.

— Шеф Боннского отделения убит. Повторяю. Шеф отделения в Бонне убит. Подробности неизвестны.

Господи Боже, подумал он.

Шефом Боннского отделения был Зев Бартольски, а Зев Бартольски был его другом. Больше того, Зев Бартольски был ключевой фигурой в «черных» проектах. Он входил не только во «внутренний круг», но и в самое «ядро». Он был посвященным из посвященных.

— ДЦР уже знает? — он еле справился с недоверием и шоком.

— Да.

— Держите меня в курсе.

Он поднял перегородку, отделяющую его от шофера, и стал думать, что могло произойти. Закрыл глаза и стал перебирать варианты. Попытался отрешиться от стоящего перед ним образа Зева, прогнать всякие мысли о его жене и детях и понять, в чем же, черт возьми, причина трагедии.

Кто? Почему? Как? Над чем работал Бонн и куда тянулись оттуда связи? По крайней мере, шефа Боннского отделения не похитили, по крайней мере, им не надо будет волноваться, как волновались они за беднягу Билла Бакли в Бейруте. По крайней мере, Зеву не угрожают пытки.

Логика отделяла Зева Бартольски как шефа Боннского отделения, ШБО, от Зева Бартольски в роли участника «черных» проектов. Должность шефа Боннского отделения была почти только вывеской. Маской, предназначенной для другой стороны, даже для его собственных служащих.

Проблема с «Ред-Ривер», сказал сегодня утром Костейн, какие-то деньги не дошли до места вовремя Теперь убрали Зева. Между этими событиями напрашивалась связь. Однако в них были задействованы разные люди, разным было и все остальное — цели, средства, географическая привязка. Общим было лишь одно — то, что оба они имели касательство к «черным» проектам.

Он набрал номер ДЦР, затем особый «золотой» код.

— Это Том. Я только что узнал. Я еду на Холм, но если надо, могу вернуться.

В голосе его не было паники, не было ни малейших признаков волнения или тревоги.

— Что ты об этом думаешь? — ДЦР говорил, растягивая слова, как коренной техасец.

— Не стоит суетиться. Наверное, лучше всего сохранять спокойствие: пусть все увидят, что мы не паникуем.

— Согласен.

«Шевроле» проехал мимо памятника Вашингтону. Телефон зазвонил вновь. В Европе был уже ранний вечер.

— Это Краснокожий. ШБО погиб при взрыве автомобиля, в котором он находился.

— При взрыве? — спросил Бретлоу. — Как это произошло? Куда он направлялся и что делал?

Автомобиль Зева был бронирован, но даже лучшие бронированные автомобили уязвимы для бомбы или мины, если та взрывается под ними.

— Неясно. Первый секретарь посольства тоже убит.

Бретлоу был по-прежнему спокоен, почти невозмутим. Он мог бы позвонить прямо в Бонн, но сейчас туда станут звонить все. На Бонн должна обрушиться такая лавина звонков, что они окажутся буквально погребены под нею. И все же его тянуло отменить сегодняшний доклад и вернуться в Лэнгли.

— Узнайте, в какой машине ехал ШБО, — приказал он. — Узнайте, как погиб первый секретарь — вместе с ним или отдельно. Выясните, куда они ехали и зачем. Мне нужны хотя бы предположительные причины нападения.

«Шевроле» миновал Рассел-билдинг и приближался к Харт-билдинг. Бретлоу набрал номер своей секретарши и включил шифратор. Мэгги Дубовски было за сорок — как и он сам, она работала в Управлении всю жизнь. Одна из старых, надежных соратниц. Когда он займет место ДЦР, Мэгги останется с ним и будет считать, что достигла вершины своей карьеры, как он — своей.

— Слышала новость? — спросил он.

— Да.

Он перечислил тех сотрудников, которые должны были явиться к нему.

— Совещание у меня в кабинете в пять, если не свяжусь с тобой раньше.

Было и еще одно.

— Выясни, где Марта Бартольски с детьми. Позаботься о них.

Водитель показал пропуск постовому у въезда на стоянку под Харт-билдинг, и машина нырнула в тускло освещенный тоннель. Начальник службы безопасности при Комитете по делам разведки уже ждал их. Бретлоу пожал ему руку и в его сопровождении двинулся в комнаты, известные под общим номером СХ-219.

Более тщательно охраняемых помещений не было на всем Капитолийском холме. Туда можно было попасть, лишь поднявшись на нескольких внутренних лифтах, поэтому ни один посторонний не мог проследить, кто направляется в эти комнаты или покидает их. Сами комнаты находились на третьем этаже Харт-билдинг; к ним вел коридор, окна которого смотрели на внутренний дворик здания. У двойных дверей был дежурный пост; сами они были непрозрачными, так что никто не мог заглянуть внутрь, и ничем не выделялись из ряда других таких же дверей. В помещение, где заседал комитет, вели еще одни двери, стальные; стены здесь были экранированы, а кроме того, подслушивание с помощью электронных приборов исключалось благодаря генераторам белого шума.

Бретлоу улыбнулся дежурному, расписался в журнале, указав точное время своего прибытия, и прошел в изолированную комнату для заседаний.

Члены комитета уже ждали, сидя полукругом на возвышении перед ним. Сегодня плохой день, сегодня они накинутся на него. Он занял свое место, а охранники закрыли и заперли двери, отгородив комитет от внешнего мира. Тогда, и только тогда, председатель открыл заседание и дал Бретлоу слово.

— Прежде всего я хотел бы сделать объявление. — Все равно скоро об этом узнают все, но кое-кто из сенаторов запомнит, что ЗДО проинформировал их первыми. — Мне только что передали, что шеф Боннского отделения убит. — Он подождал, пока уляжется шум. — Мне сообщили об этом по пути сюда, и деталей я еще не знаю. Если что-нибудь станет известно в течение совещания, я, конечно, сразу же сообщу вам об этом.

Поднялся пожилой республиканец.

— Господин председатель, я хотел бы, чтобы в протоколе было отражено следующее: мы все сожалеем о случившемся и благодарим нашего гостя за то, что он счел возможным явиться сюда, несмотря на это трагическое событие.

— Хорошо.

Даже либералы — и те шокированы, подумал Бретлоу, невесело усмехаясь про себя. Зев и после смерти работает на Управление, как делал это при жизни.

Ему начали задавать вопросы — не такие ядовитые, как на прежних заседаниях, но все же с подковырками.

Конечно, он уже давно выработал правила поведения для таких случаев. Никогда не лги, потому что когда-нибудь ты можешь попасться на этом. Но и правды не говори. Если, конечно, она не играет тебе на руку. Давай уклончивые ответы, как это делают юристы, стравливай один комитет с другим, Палату представителей с Сенатом. А если они станут прижимать тебя, если действительно почуют что-то, отвлеки и их, и прессу, покажи им какую-нибудь приманку, чтобы они решили, будто напали на след, и постарайся, чтобы этот след увел их на другой край света, как можно дальше от того, что ты хочешь сохранить в тайне. Однако никогда не наживай себе врагов, потому что именно эти люди станут задавать тебе вопросы, проверяя, годишься ли ты на самую высокую должность.

— Пункт двенадцатый четвертой главы бюджета. — Этот член комитета похож на хищную птицу, подумал Бретлоу: голодный взгляд и нос крючком.

Так что же, черт возьми, стряслось в Бонне? Кому понадобилось убивать Зева? Как это связано с подпольными проектами? И связано ли с ними вообще? Имеет ли отношение к убийству финансовая неувязка в проекте «Ред-Ривер»?

— Пожалуй, нам стоит обратить внимание на параграф десятый…

Оставь этот покровительственный тон, ублюдок. Не раздражай меня своим высокомерным «пожалуй, нам стоит…» Отбрось свою идиотскую иронию. Особенно сегодня, когда Зева Бартольски разметало по какой-то паршивой мостовой в паршивой заокеанской стране.

— Да, сенатор. — Его голос был спокоен и ровен.

— Это главная статья расхода.

Он заглянул в соответствующий документ.

— Да.

— Тогда объясните, как это согласуется с пунктом третьим, раздел девятый главы восьмой…

Этому дуралею никогда не докопаться до истины — он роет совсем в другом месте. Если бы он увидел ее хоть краешком глаза, его, наверное, хватил бы удар.

— Если вы настаиваете, сенатор…

В три тридцать, по просьбе Бретлоу, заседание завершилось. В десять минут пятого он сидел у себя в Лэнгли, просматривая краткий отчет о случившемся в Бонне. В четыре двадцать пять он встретился с ДЦР, а в пять, согласно графику, получил более полный отчет из Боннского отделения; вызванные им сотрудники уже сидели в его кабинете вокруг стола для совещаний.

— Зев и первый секретарь ехали вместе. — Брифинг проводил Костейн. — Они погибли, когда под машиной или рядом с ней взорвалась бомба. Они собирались посетить выставку по аэронавтике. Взрыв произошел поблизости от пункта назначения. Машина принадлежала не Зеву, а первому секретарю. Вероятно, преступники активизировали детонатор с помощью дистанционного управления.

Бретлоу понимал, что в поездке Зева на выставку вместе с первым секретарем посольства не было ничего необычного. Тамошняя публика знала его в лицо. Шеф отделения ЦРУ в таком месте, как Бонн, — фигура весьма популярная.

— Что Зев там делал? — спросил он.

— То есть?

— Что было записано в его планах на этот день?

— Я узна́ю.

Бретлоу кивнул, разрешая ему продолжать.

— Наша группа уже вылетела в Бонн на случай, если им понадобится помощь. Все связанные с Бонном операции заморожены. Аналитики изучают ситуацию в поисках каких-нибудь зацепок.

— Есть предположение о том, кто виновник убийства? — он зажег одну сигарету от другой.

— Нет.

— Где Крэнлоу?

Крэнлоу был заместителем Зева.

— На обратном пути из Гамбурга.

— Он назначается шефом Боннского отделения. — Бретлоу уже обсудил этот вопрос с ДЦР; сейчас нельзя было проявлять нерешительность, надо было действовать быстро и смело, и так, чтобы все это видели. — Самуэльсон переводится из Берлина на должность его спецуполномоченного. Дон… — он повернулся к сотруднику слева. — Ты летишь в Бонн сегодня вечером, будешь наблюдать за ситуацией. — Не ставить новому шефу палки в колеса, а просто в случае чего быть под рукой. Хорошее решение, сочли все, ЗДО ведет себя так, как ему и следует себя вести в критический момент. — Сеп, ты отвечаешь за семью. Полетишь с Доном и позаботишься о том, чтобы Марта с детьми не осталась без присмотра. — Потому что Зев был одним из них, а это значило многое. Слава Богу, что Бретлоу взял все в свои руки — это чувство уже зарождалось в груди сидящих за столом и позднее должно было распространиться по всему зданию. Слава Богу, что на посту ЗДО находится именно он.

Совещание закончилось в начале седьмого по вашингтонскому времени; в Бонне было уже за полночь. Бретлоу закрыл дверь, предупредил Мэгги, чтобы ему не мешали, и сделал два звонка. Один — в дом на окраине Бонна. Он представился, и женщина взяла трубку.

— Марта, это Том. Я звоню из своего кабинета, но не знаю что сказать. Сеп едет к вам, чтобы помочь тебе и детям, чтобы вас не донимали, ну и так далее. — Он дал ей выговориться: вспомнить о пикниках, на которых они бывали вместе, о том, как однажды Бретлоу и Бартольски явились к ней пьяные, а она не пустила их в дом; о том, как растили детей. Иногда он просто слушал ее молчание.

Второй звонок, сделанный двадцатью минутами позже, соединил его с Милтоном Крэнлоу, находящимся в одном из помещений посольства. В течение трех минут Крэнлоу излагал ему свою версию событий и соображения об их вероятных последствиях, потом замолчал, ожидая комментариев ЗДО.

— Теперь все в твоих руках, Милт, — Бретлоу был сух, лаконичен. — Ты — шеф Боннского отделения. Мне нужны эти мерзавцы. Оборви им яйца.

Неважно, сколько времени это займет, и неважно, что тебе придется сделать и куда отправиться, чтобы найти их.

Он повесил трубку, откинулся на спинку кресла, повернулся вместе с ним и посмотрел на верхушки деревьев, виднеющиеся сквозь жалюзи. Нынче придется работать допоздна; он останется ночевать в спальне рядом со своим кабинетом или позвонит в Университетский клуб, чтобы ему приготовили номер там. Надо браться за дело, подумал Бретлоу, — он знал, что Зев одобрил бы его. Большая игра требует жертв. Так что давай-ка, Том, засучи рукава.

Он снова повернулся к столу и позвонил домой.

— Мэри, это я. Плохие новости. — Он дал ей время подготовиться. — Зев погиб. — Он представил себе картины, которые сейчас проносятся у нее в голове: давнишние путешествия, когда все они были еще так молоды и только начинали работать в Управлении; пикники, куда они выезжали семьями; фотографии детей, подрастающих вместе.

— Как?

— Его машину взорвали в Бонне сегодня днем.

Поэтому в Управлении бьют тревогу, поэтому я должен остаться здесь.

— А как Марта с детьми?

— Я говорил с ней; о них позаботятся.

— Мне позвонить туда?

— Лучше утром. Это будет кстати.

— Спасибо, что сказал мне. — Теперь я знаю, что сегодня ты домой не придешь.

Почти в одиннадцать позвонил Костейн.

— У меня хорошие новости.

— Слушаю, — ответил Бретлоу.

— Насчет денег по «Ред-Ривер», которые не поступили на счет.

Со времени их утреннего разговора прошла, казалось, целая жизнь.

— Ну?

— Все выяснилось. Кто-то перепутал пару цифр в номере счета.

Значит, со смертью Зева это не связано, подумал Бретлоу; спасибо и на этом.

— Благодарю за сообщение.

А Майерскоф уже начал копать, вспомнил он. Завтра Майерскоф придет спозаранку, чтобы тут же связаться с Европой. Ладно, завтра он ему скажет. Он глянул на часы и увидел, что завтра началось уже больше часа назад.

Когда шофер высадил его у клуба, было пятнадцать минут второго.

— Во сколько приехать утром?

Пройдет чуть больше четырех часов — и небо посереет, над городом забрезжит рассвет. Может быть, решение пришло к Бретлоу в этот момент, а может быть, раньше. Что он сделает и почему. Собственно говоря, подумал он, все уже начато.

— В пять тридцать.

* * *

Последнее официальное совещание с участием Донахью началось в семь вечера и закончилось в семь тридцать; в семь сорок пять он присоединился к сотрудникам, ожидающим его в кабинете. Внешне это выглядело просто как встреча близких соратников, которые под конец дня хотят выпить вместе по коктейлю. Но эти трое мужчин и две женщины знали, что через двенадцать месяцев они, скорее всего, соберутся в последний раз перед выдвижением кандидата от Демократической партии. А еще через пять месяцев вполне могут оказаться в Овальном зале Белого дома.

Донахью повесил пиджак на спинку стула, взял себе пива из холодильника, убедился, что у всех прочих оно уже есть, сел за стол и засучил рукава.

— График, — без всяких предисловий обратился он к Пирсону.

— Как мы уже решили раньше, если ты выдвигаешь свою кандидатуру, тебе надо сделать это до Дня труда. Соответственно, с подготовительными мероприятиями успеваем управиться до сентября. У Конгресса перерыв на пять недель; сейчас к постановке на голосование готовятся три важных вопроса, где твое мнение может сыграть решающую роль. В период отпуска состоятся два крупных партийных собрания — их мы тоже используем — плюс конференция руководителей Демократической партии. Митч сообщит о результатах своих розысков к концу июля, самое позднее — к середине августа. Если у него все будет в порядке, мы договоримся, когда нам объявлять о начале расследования и как связать это с выдвижением твоей кандидатуры.

— Еще визит в Эйнджел-Файр в конце следующей недели, — это была пресс-секретарь.

В Эйнджел-Файр, Нью-Мексико, на склоне холма у Скалистых гор, находился Мемориал инвалидов Вьетнамской войны.

— Да.

— И Арлингтонское кладбище на последней неделе августа, — снова пресс-секретарь.

Это паломничество Донахью совершал ежегодно. Сейчас он вспомнил, как впервые пошел туда — это было еще до того, как он начал заниматься политикой. Тогда он был молод, одинок и немного испуган. Он стал у могилы своего отца и сказал ему, что идет добровольцем во Вьетнам. После войны он снова пришел на то же место — возмужавший, уже более твердо верящий в свои идеалы. Конечно, не в тот день, когда вернулся из-за океана, — скорее тогда, когда выписался из больницы. Потом он приходил туда конгрессменом, еще позже — принесшим присягу сенатором Соединенных Штатов.

— Да.

— Кто еще собирается выдвигать свою кандидатуру?

Они перечислили имена его будущих соперников.

— Кто сейчас впереди?

Ему подробно описали соотношение сил.

— Что у них на меня?

Какие-нибудь фамильные привидения, о которых я не знаю? Чья-нибудь случайная обмолвка, за которую оппозиция может зацепиться? Чей-нибудь опрометчивый поступок, который может отозваться на мне? Не вступал ли кто-нибудь в политические соглашения, о которых я могу пожалеть, не фигурирует ли мое имя в каких-нибудь сомнительных документах?

Политика — это всегда грязь, но борьба за пост президента грязнее всего.

— Пока ничего не слышно.

Донахью обвел взглядом комнату.

— Проверьте. Чтобы комар носу не подточил. — Он забросил ноги на стол. — Как с фондами, со штатами?

— Пока никого больше не нанимали. Фонды ждут лидера.

— Как насчет ключевых избирателей?

Бизнесменов и политиков, даже заправил шоу-бизнеса, которые используют свой вес и деньги, чтобы поддержать того, кто будет лидировать в предвыборной гонке.

— Пока неясно.

Он повернулся к пресс-секретарю.

— Какие планы на ближайшие дни?

— Обзорные статьи и краткие биографии, ваша и Кэт, уже готовы. Пустим пару пробных шаров, проведем несколько опросов, чтобы оценить обстановку.

Разумеется, не объявляя о намерении Донахью баллотироваться в президенты. Только одна-другая статья или результаты опроса в крупной газете в стратегически важном штате в стратегически выгодный момент, чтобы заставить людей думать о Донахью как о потенциальном кандидате.

В комнате витало чувство, что путь открыт. Для Донахью. Для них. Донахью держится молодцом, Пирсон тоже, да и они не ударят лицом в грязь. Все они верят в свое дело, верят в Донахью. Верят в слова Роберта Кеннеди, написанные на дубовой доске, украшающей рабочий стол их шефа, в слова, которые он повторял им, когда они падали духом или забывали о своей мечте.

Некоторые видят все таким, как есть, и спрашивают, почему.

Я мечтаю о том, чего никогда не было, и спрашиваю, почему бы и нет.

Предварительные выборы, до которых еще девять месяцев, будут за ними, стоит только захотеть. День выдвижения кандидатов в августе следующего года тоже не принесет разочарований. Путь по Пенсильвания-авеню в январе, клятва на ступенях Капитолия — все это будет их, если они по-настоящему захотят этого.

— Спасибо, что дождались меня. То же время на следующей неделе.

Было уже почти девять тридцать, сумерки сгустились. Все вышли из комнаты, оставив Донахью вдвоем с Пирсоном.

— Можно задать тебе один вопрос, Джек?

— Валяй. — Силуэт Донахью едва вырисовывался в темноте, дальние углы кабинета поглотил мрак, тени почернели.

Иногда ему казалось, что он знает о Джеке Донахью все. Это было неудивительно; но иногда у него возникало ощущение, что он не знает почти ничего.

— Как настроена Кэт?

Потому что если ты включишься в борьбу, она понадобится тебе. Если ты решишь бороться, мы создадим команду — те, кто был здесь сегодня, плюс другие. Но в конце каждого дня, каждой недели, каждого месяца, когда ты будешь вымотан и покрыт синяками, когда в тебя будут швырять всем, чем попало, тебе будет нужен кто-то, кому ты сможешь высказать свои сокровенные мысли. И ты должен будешь доверять этому человеку настолько, чтобы слушаться его советов. Он скажет тебе, что́ ты должен делать — уйти или продолжать драться. Твоя жена будет нужна тебе больше, чем все мы.

Донахью помолчал, глядя в пространство.

— Если я решусь на это, Кэт меня поддержит.

Тени в углах стали еще гуще, легли на темно-зеленый мрамор камина.

— Ладно, до завтра.

— Пока.

Пирсон взял пиджак и ушел.

Донахью собрал пустые банки и выбросил их в мусорное ведро в приемной, затем вернулся и аккуратно сложил бумаги на столе, потом сел в кресло и обвел взором комнату. День быстро угасал. Он встал, подошел к камину и посмотрел на снимок, висящий над ним, вспомнил инаугурационную речь другого Кеннеди — того, которого позже застрелили в Далласе. Затем взял свой пиджак и портфель и оставил призраков одних в сгустившемся мраке.

* * *

Вечер был еще теплым, откуда-то с 4-й улицы доносился шум вечеринки. Эви ждала в баре «Ястреб и голубка»; перед ней были стакан бочкового пива «роллинг-рок» и сандвич с мясом. В этот вечерний час большинство посетителей «Ястреба и голубки» составляли люди с Холма. Некоторые говорили о политике, но все прочие смотрели спортивный матч — экран телевизора находился над стойкой бара — и оживленно обсуждали игру соперников. Она увидела вошедшего Пирсона и повернулась, чтобы поцеловать его. Он уронил портфель на пол, поздоровался с барменом и спросил пива. Минут через тридцать они вышли в ночную тьму.

— Ну что, он решился? — спросила Эви.

— Да, — ответил Пирсон. — Я думаю, Джек выдвинет свою кандидатуру.

* * *

Капитолийский холм был позади него. Донахью направился на запад по Конститьюшн-авеню, обогнул памятник Линкольну и свернул на Мемориал-бридж. Прямо перед ним, едва проблескивающий сквозь густую листву, мерцал во мраке вечный огонь.

Не так-то просто избавиться от призраков, подумал он.

Он миновал мост и выехал на 66-ю трассу.

Его дом в Маклине стоял на участке в четверть акра, окруженный похожими, хотя и не совсем такими же жилищами. Донахью поставил автомобиль в гараж и прямо оттуда, по боковому коридору, прошел на кухню. Кэт смотрела телевизор в примыкающей к кухне гостиной — рядом, на сервировочном столике, лежала стопка юридических документов, — а девочки, видно, уже спали наверху. Он снял пиджак, сбросил ботинки, налил им обоим выпить и сел около нее.

— Удачное получилось интервью о пропавших без вести. — Она почувствовала его желание побеседовать и придвинулась ближе к нему. — Его передавали по всем программам.

— Что-нибудь еще?

— Сегодня в Бонне убили двоих американских дипломатов. Один, кажется, шеф местного отделения ЦРУ.

О Боже, подумал он и откинулся на спинку дивана.

Она поняла его волнение — они прожили вместе достаточно долго и научились понимать друг друга без слов — и замолчала, ожидая.

— Я сегодня говорил с Эдом, — сказал Донахью. — Он посоветовал мне спросить тебя кое о чем.

Она выключила телевизор.

— Если я выдвину свою кандидатуру на выборах, ты знаешь, как это скажется на вас. — Он имел в виду ее и девочек.

— Мы уже обсуждали это. — Так о чем ты, Джек? Что тебя беспокоит?

— По дороге домой я проезжал мимо Арлингтона.

— И думал об убийстве Кеннеди, о Линкольне? О покушении на Рейгана?

— Честно говоря, я думал о том, что было бы с тобой и девочками.

— Если бы я была рядом с тобой, как Джеки Кеннеди — рядом со своим мужем в Далласе? Ты об этом?

— Да.

— …В час максимальной опасности… — Она процитировала слова Кеннеди, хотя они и не имели прямого отношения к их разговору, хотя он произнес их во время вступления на пост президента и никак не мог предвидеть того ноябрьского утра в Далласе. — С тобой все будет в порядке, потому что свой самый страшный час ты уже пережил во Вьетнаме. И за это тебя наградили Серебряной звездой, — она посмотрела на него. Тогда ты был ранен. И до сих пор не рассказываешь мне о тех событиях, хотя я не раз пыталась расспрашивать тебя.

— Пожалуй, ты права.

Она скользнула рукой под его локоть и поцеловала его.

— Я думаю, мы с девочками справимся с тем, что выпадет на нашу долю.

* * *

Когда Майерскоф добрался до Лэнгли, луна затерялась в облаках, а ночь еще не перевалила за половину. Недавний звонок в Первый коммерческий Санта-Фе оказался полезным: по крайней мере, пропавшие деньги не только побывали там, но и были отправлены в Лондон.

Европейские банки только что открылись; их человек должен был уже успеть пригубить свой первый «каппучино», но вряд ли успел начать первое совещание. Он заказал кофе в кафетерии на втором этаже, поднялся к себе в кабинет и позвонил в Цюрих. Извините, сказали ему, но сегодня его у нас нет. Он позвонил в Милан. Прошу прощения, ответила секретарша, но он улетел и связаться с ним нельзя.

Так где же ты, Паоло, какую, черт возьми, игру ты затеял? Уж не дал ли тягу? Не удрал ли на свой страх и риск вместе с пропавшими деньгами?

* * *

«Шевроле» Бретлоу забрал его минутой раньше. Без пятнадцати шесть он свернул в главные ворота Лэнгли; поднялся шлагбаум, охранники махнули шоферу, пропуская машину. Автомобиль миновал внутреннюю дорогу, змеей вьющуюся по территории, затем наклонный въезд на парковочную площадку и остановился на привычном месте. Шофер открыл Бретлоу дверцу, ожидая, что тот выберется наружу, возьмет портфель, одернет пиджак и пойдет к служебному лифту, чтобы подняться на восьмой этаж.

Но, выйдя из машины, Бретлоу снял пиджак, закатал рукава рубашки почти до локтей, сложил пиджак и перекинул его через левую руку. Потом взял портфель и поднялся на лифте на второй этаж.

В кафетерии было тихо; кое-кто из ночной смены зашел сюда выпить чашечку кофе, перед тем как отправиться домой, а некоторые из дневных работников заряжались кофеином перед началом нового трудового дня. Только когда он встал у стойки за двумя мужчинами и одной женщиной, все заметили его и предложили ему свои места в очереди. Но он покачал головой и остался в хвосте.

ЗДО пришел рано — все вдруг увидели его и посмотрели на часы, перестав обсуждать гибель Зева Бартольски в Бонне.

Бретлоу пристроил свой портфель на поручень перед стойкой, взял чашку кофе и булочку с кунжутом, положил их на портфель и подтолкнул его к кассе.

— Доллар двадцать, мистер Бретлоу.

Бретлоу придержал портфель левой рукой, а правой выудил из кармана мелочь.

— Спасибо, Мак.

Без пиджака, заметили все, с засученными рукавами, портфель несет перед собой, как поднос, на нем — чашка кофе и блюдце с булочкой. Так почему же ЗДО пришел сегодня рано, почему явился в столовую?

Брифинг, посвященный убийству Зева Бартольски, начался в девять: все главы отделов, кого это касалось, собрались в кабинете Бретлоу на восьмом этаже, Крэнлоу из Бонна подключился по селектору и заговорил первым.

— Пока создается впечатление, что мишенью был не Зев, а первый секретарь. Ни Боннское отделение, ни Зев лично не занимались ничем таким, что могло бы послужить причиной нападения. По крайней мере, в последнее время. — Подразумевалось, что террористы — народ злопамятный и в Лэнгли должны проверить, не найдется ли в прошлом Зева чего-нибудь, опровергающего нынешнюю гипотезу. — А вот первый секретарь только что вернулся с Ближнего Востока. — Крэнлоу сообщил подробности поездки. — Есть предположение, что, еще будучи на своем предыдущем посту, он мог привлечь внимание некоторых группировок. — Они-то, видимо, и совершили теракт.

— Каких именно?

Крэнлоу перечислил их. Обычный список, это понимали все; даже если бы у немцев было что-то существенное, подозреваемые наверняка уже успели удрать из страны. И даже в противном случае, если бы немцы еще имели возможность выследить их, они не стали бы проявлять большого рвения. Особенно в Бонне — там было слишком много неприятных прецедентов. Арестуй кого-нибудь, посади в свою тюрьму — и сам станешь мишенью. Начнутся похищения, требования выкупа. Такое бывало неоднократно.

— Как насчет русских? — Это спросил шеф «советского отдела».

— Пока никаких оснований обвинять их в этом деле.

— Что эксперты? Изучили бомбу?

— Нет еще. Там работают немецкие власти.

— Свидетели?

— Есть несколько, но проку от них никакого.

— Подозрения? — Что подсказывает тебе чутье?

— Ничего серьезного сказать не могу.

Однако… Бретлоу заметил это. Возможно, потому, что был настороже, а возможно, потому, что Крэнлоу был его выдвиженцем.

— Как с организацией похорон?

Они углубились в детали.

— Что семья?

— Охраняем, чтобы корреспонденты не дергали.

— Хорошо. Как там Марта?

— Как и следовало ожидать. Держится молодцом. — Дальше ей будет труднее — это подразумевалось. — Ребята, которые к ней приставлены, говорят, что она благодарна вашей жене за звонок.

Совещание закончилось в девять сорок. В девять сорок пять Бретлоу снова соединился с Крэнлоу.

— Спасибо за то, что проинформировал нас. Но у меня сложилось впечатление, что ты знаешь еще что-то и не хочешь сказать.

— Это только слухи. Дайте мне еще полдня.

— Хорошо.

Он откинулся на спинку стула.

Двое американцев убиты в Бонне, а трое виновных до сих пор разгуливают на свободе и имеют возможность похваляться своей удачей — это будет выглядеть не слишком здорово, если Донахью прорвется-таки в Белый дом, а он сам выдвинет свою кандидатуру на пост ДЦР.

К тому же за ним долг.

Потому что Зев Бартольски был его другом, потому что они проработали вместе много лет. И Зев входил в ядро «внутреннего круга», был одним из его немногих доверенных лиц. Он и теперь помнил тот вечер, когда они обсуждали это, вечер, когда он сказал Зеву, что́ ему от него нужно. Прямо как переписывание истории, пошутил Зев. Только это была не история — это было будущее.

Так что́ он должен теперь сделать? Немцы проведут расследование, проверят своих подозреваемых. Но это ничего не даст. Впрочем, имеется и другой путь. Он подлил себе кофе, закурил сигарету. Правила есть правила, но на то они и созданы, чтобы их нарушать. Иногда в этом мире, где ты живешь и дышишь, тебе самому приходится создавать правила и самому же действовать им наперекор. Поэтому то, что он собирался сделать, могли вменить ему в вину только самые непонятливые.

Он предупредил Мэгги, чтобы ему не мешали, глотнул «Джека Дэниэлса» и вызвал по прямой связи кабинет на четвертом этаже здания, находящегося на 16-й улице рядом с Университетским клубом.

Конечно, бывает всякое, но во всем можно отыскать определенную логику. В смерти Зева — по крайней мере, на первый взгляд — логики не было. В ней не было бы логики, даже случись это в «арктическом климате» холодной войны. Даже тогда Советы вели себя более осторожно и не позволяли себе подобных открытых эскапад. Разве что намеренно — а в таких случаях они были способны на все. Но и тогда игра велась по определенным правилам. Даже тогда имелась какая-то логика.

— Это «Юниверсал экспортс». Вам посылка.

Это не могли быть Советы — или русские, как он теперь привык называть их, — но это мог быть кто-то, кого они финансировали, либо в настоящее время, либо прежде. А если так, если их пособники зарвались, то разобраться во всем этом столько же в интересах Москвы, сколько и Вашингтона.

— Время?

— Девять часов.

Киролев был не просто старым комитетчиком — ныне, при новом порядке, он занимал такой высокий пост, какой едва можно было себе вообразить. Прежде Киролев был приближенным Маленко, а в последние годы смуты и перемен Маленко блестяще разыграл свою партию, продемонстрировав смекалку и расчетливость, которые были свойственны ему и в прошлом. Но мало того. Киролев был не только глазами и ушами Маленко в Вашингтоне — Киролев был связующим звеном между старыми врагами и новыми друзьями. А может быть, и не друзьями, даже не союзниками. Бретлоу не мог придумать подходящее слово.

— Отлично, значит, в девять, — согласился он.

И еще одно, решил он. Он заказал комнату на ночь в Университетском клубе, потом позвонил домой и сказал Мэри, что, скорее всего, не вернется ночевать и сегодня.

Последний звонок от Крэнлоу раздался в восемь вечера — в два пополуночи по боннскому времени.

— Есть кое-что новенькое. — Новый шеф Боннского отделения говорил спокойно, уверенно. — Утром я сказал, что мишенью, видимо, был не Зев, а первый секретарь.

— Да.

— Возможно, что ею не были ни тот ни другой.

— Подробнее.

— Визит первого секретаря не был запланирован, сведения о нем не могли просочиться в прессу, а в списке приглашенных не было ни его, ни Зева.

— И?..

— В числе приглашенных были несколько западно-германских политиков и промышленников. У одного из них машина той же марки, что и у первого секретаря, того же цвета. У немцев есть сведения о том, что четыре недели назад на него уже было совершено покушение. Они думают, что террористы ошиблись автомобилем.

Черт побери — Бретлоу почувствовал гнев. И слава Богу — одновременно пришло облегчение. По крайней мере, ничто из связанного с Зевом не выплывет наружу и о «Ред-Ривер» можно не беспокоиться.

Кстати, вспомнил он, Майерскоф еще не знает о деньгах, связанных с «Ред-Ривер»; ладно, это можно отложить до утра. Конечно, Зев все-таки мертв и виновные должны поплатиться за это, однако все концы снова спрятаны в воду, все снова шито-крыто.

Из Лэнгли его привезли в Университетский клуб. В его портфеле лежали телефон и шифратор — на случай, если он понадобится кому-нибудь сегодня вечером. Звонить ему по клубному телефону было нельзя, и об этом знали как его коллеги, так и члены его семьи. Шоферу он сказал, чтобы тот снова приехал за ним в пять тридцать утра. Получив ключ от номера, он поднялся на пятый этаж, принял душ и переоделся, затем спустился на лифте в полуподвал.

Дверь, ведущая в оздоровительный центр, была перед ним; он повернул направо, по коридору, потом снова направо и прошел в первые вращающиеся двери. За ними была темно-зеленая металлическая дверь для служащих; миновав ее, он вышел наружу, где его ждал второй «шевроле». Ключи от машины находились под булыжником в двух футах от заднего колеса с ближней стороны.

Он завел автомобиль, выбрался на 15-ю улицу через стоянку позади здания «Вашингтон пост», переехал реку по Ки-бридж и свернул на Паркуэй; дорога здесь шла в гору, Потомак был внизу справа. Сумерки быстро сгущались, машин было мало. Он миновал первую придорожную стоянку — местные называли ее смотровой площадкой, так как с нее открывался прекрасный вид на долину реки Потомак, — глянул на часы и притормозил у второй. Там уже стоял «крайслер» с потушенными фарами. Он остановился рядом, вышел из «шевроле» и перелез через парапет. Другой уже ждал. Впереди, во мраке, горели лишь редкие огоньки, внизу текла река. Двадцать лет тому назад это же место использовал для своих встреч казначей уотергейтских грабителей.

— Мне нужно встретиться с Маленко.

Бретлоу говорил, глядя вперед, на противоположный берег реки. Он вытащил пачку «голуаза»; достал сигарету себе, предложил Киролеву.

Киролев взял одну, достал зажигалку. Киролев был удачлив и, кроме того, обладал незаурядным обаянием. Поговаривали, что его мужские достоинства вполне соответствуют его великолепному воображению. Ребята из разведки прозвали его «Шпанской мушкой». Иные подходы всегда остаются прежними.

Возможно, ему следовало проверить, с кем Киролев спит в настоящее время и многое ли можно вытянуть из его любовницы. Впрочем, сейчас Киролев был нужен ему для других целей.

— Когда? — спросил русский.

— Чем быстрее, тем лучше.

— Скорее всего, он захочет поговорить на нейтральной земле.

Даже хотя вы с Маленко и знаете друг друга, подумал Киролев. Даже хотя вы вместе работали над соглашением 1982 года между КГБ и ЦРУ, регулирующим правила допроса провалившихся агентов. А может, вы познакомились и раньше. А теперь ты занимаешь пост ЗДО, а он — аналогичный пост в новом аппарате на площади Дзержинского.

— Где же? — спросил Бретлоу.

— Например, в Берлине, — Киролев затянулся сигаретой.

— Отлично.

Сигареты мерцали в темноте, в воздухе распространялся запах табака.

— Мои соболезнования по поводу Бартольски.

Возможно, это было сказано искренне, возможно, таким путем Киролев хотел дать понять, что он знает, зачем Бретлоу ищет встречи с Маленко, а возможно, тут смешалось и то и другое.

— Спасибо.

* * *

Майерскоф был на месте в три — девять утра в Европе. За окном было еще темно, но летнее тепло до сих пор не полностью улетучилось из-под деревьев. Слава Богу, что ЗДО хватает других дел, слава Богу, что Бретлоу не нашел времени спросить его о денежной недостаче на «Небулусе». Он позвонил в Цюрих и получил тот же ответ, что и вчера, затем позвонил в Милан.

— Прошу прощения, — секретарша была чересчур дружелюбна, чересчур вежлива. — Вчера я ошиблась. Мистер Бенини не в командировке — он в отпуске.

5

Сознание Франчески было сковано страхом, пальцы сплетены вместе.

— Не волнуйся, — Марко похлопал ее по руке. — Они позвонят, ты возьмешь трубку и скажешь то, что велел Хазлам. Все будет в порядке.

В квартире со свободным от прослушивания телефоном не было мебели, аппарат стоял на полу в гостиной; записывающее устройство присоединили к нему сегодня утром.

— Сейчас еще не время, — сказал Марко. — Они позвонят ровно в семь, ни раньше, ни позже.

Они стояли у окна и смотрели, как с севера накатываются на город черные тучи. Весь день духота и влажность усугублялись вонью выхлопных газов; теперь предгрозовой воздух был насыщен электричеством, а небо приобрело светло-серый оттенок.

Пожалуй, гроза им не повредит, подумал Хазлам, пожалуй, нужно прояснить атмосферу. Было уже семь — в течение последних трех минут он сверялся с часами через каждые тридцать секунд. Наверное, связной уже набирает номер, размышляя о том, как нагнать на Франческу побольше страху. Памятка, подумал он, только не забудь прочесть памятку.

Зазвонил телефон.

— Да, — машинально отозвалась Франческа, даже не услышав щелчка автоматически включившегося магнитофона.

— Мы хотим семь миллиардов. Если хочешь увидеть его снова, советую заплатить.

Ее охватили ужас и паника. Памятка, услышала она голос Хазлама.

— Семь миллиардов, Франческа, или ты больше никогда его не увидишь.

Прочти памятку, твердил ей голос Хазлама.

— Сначала я должна убедиться, что Паоло жив. Вы понимаете, что… — Она снова чуть не поддалась панике. — Мне нужно знать, что с ним все в порядке.

— Какой вопрос ему задать? — В голове Муссолини прозвучала намеренная угроза. Разговор длился всего двадцать секунд, а за такое короткое время полиция — если даже они прослушивают телефон — не способна засечь звонящего, но все равно, пора было кончать, пора было снова заставить ее как следует понервничать.

— Спросите Паоло, как звали первую собаку его бабушки.

На линии наступила тишина.

После семи прошло тридцать секунд. Началась гроза: молнии раздирали небо, первые крупные капли дождя внезапно сменились буйным ливнем. Как справилась Франческа, думал Хазлам, удалось ли ей противостоять похитителям? Десять минут спустя перед домом с визгом затормозила БМВ, две фигуры вбежали внутрь. Дверь открылась, и он нашел взглядом ее лицо.

Я сделала это, говорили ее глаза и все ее движения. Мне было страшно, но я не забыла о памятке и сделала все как надо.

— Франческа держалась молодцом. — Марко взял на себя первые слова, Марко помог Франческе снять плащ. — Они позвонили вовремя. Франческа сказала им, что ей нужно убедиться, что Паоло жив. — Он подошел к столу и вставил в магнитофон кассету. — Они пытались сбить ее с толку, перевести разговор на выкуп, но Франческа настаивала на том, чтобы они получили от Паоло ответ на ее вопрос.

Они сели и прослушали запись; на Франческу вдруг снова накатил страх, точно разбуженный звуком ее собственного голоса.

— Вы все сделали хорошо. Так, как мы и хотели. — Хазлам вернул запись к началу. — Завтра вечером они позвонят и передадут ответ. Потом вновь начнут давить, требовать денег. Наша задача — подготовить вас к этому.

— Они по-прежнему будут требовать семь миллиардов? — Это был Умберто.

— Да.

— Значит, завтра мы должны будем им ответить?

— Нет.

Какого черта? Об этом говорили взмах его рук, свирепый взгляд.

— Завтра связной похитителей повторит свое первое требование, но и мы, и они знают, что это лишь стартовая цена. Связной и главарь занимаются этим не в первый раз, так что они дадут Франческе время подумать. Кроме того, они объяснят Франческе, что́ она должна будет сделать, чтобы оповестить их о принятии решения.

— Они не будут звонить снова? — спросил Росси.

— Нет, пока мы не попросим их об этом, — ответил Хазлам.

О Господи, подумал Росси.

— Так что же они сделают? — Это был Умберто.

— Возможно, продиктуют текст объявления, которое надо будет поместить в «Коррьере делла сера». — Это была одна из крупнейших ежедневных газет Милана. — Его публикация будет означать, что решение принято и мы ждем их звонка.

— И какую сумму мы предложим?

Они не слушают его, подумал Хазлам; они не принимают к сведению ни единой его рекомендации. Дай им время, говорила какая-то его часть, потому что в конце концов они поймут. Но он был почти уверен, что и в конце они будут игнорировать его.

— На завтрашний день главное — получить доказательство того, что Паоло жив. Они повторят свое требование, но она запнется, скажет, что это слишком много, что она не может раздобыть столько денег. Тогда они передадут ей текст газетного объявления.

Они еще раз прослушали пленку и перешли к составлению памятки.

* * *

Витали позвонил связному в восемь; на улице после грозы все дышало свежестью.

— Как она себя вела?

— Сначала растерялась, потом собралась с духом.

Муссолини включил запись.

— В то же время завтра, — сказал Витали, — то же требование. Потом продиктуй ей текст объявления.

Часом позже он позвонил наблюдателю.

Хорошо, что он поставил «альфу» на Виа-Вентура сегодня после обеда, подумал Паскале, хорошо, что удалось переждать в машине этот потоп. «Сааб» и БМВ снова стояли у дома, сказал он главарю, «мерседес» высадил пассажира и уехал. БМВ уехала без пятнадцати семь — в ней были мужчина и женщина, — затем, через полчаса, вернулась на прежнее место. Около девяти «сааб» и БМВ исчезли совсем, примерно тогда же подобрал своего человека и «мерседес».

«Мерседес» числился на БКИ. «Банка дель Коммерчио Интернационале» — в этом Витали убедился еще утром.

— Что-нибудь еще?

Потому что это явно не все.

— Сразу после шести подъехало такси, оттуда вышел мужчина. Примерно в полдевятого другое такси забрало кого-то, возможно, его же.

Консультант, догадался Витали. Любопытно, что он уехал раньше остальных. Может быть, это важно, а может, и нет.

— Хорошо. Завтра действуем по тому же плану.

* * *

Ночь была темной, мрачные образы кружили над ней, как стервятники. От нее словно остался почти один скелет. Она словно стала слабой, усталой и невесомой, плоть приникла к ее костям, пустые, бесполезные груди легли на ребра, как кожаные кошельки. Где-то над нею, в вакууме, были Умберто и этот банкир Росси — она слышала их голоса, отдающиеся эхом, — потом они спускались и клевали ее тело.

Она чувствовала себя одинокой и испуганной. Боже, как ей нужно было поговорить с кем-нибудь, услышать от кого-нибудь, как вернуть Паоло домой, услышать, что все будет в порядке. Боже, как она хотела рассказать кому-нибудь о своем одиночестве, своей неуверенности и своих страхах. Ей просто нужен был хоть кто-нибудь.

Позвони девочкам, подумала она.

Позвони Умберто.

Позвони Марко.

Позвони Хазламу — ведь, несмотря ни на что, Хазлам единственный, кто понимает.

Не надо звонить Хазламу, решила она, потому что иначе Хазлам сочтет ее слабой. А ведь именно Хазлам, сукин сын, посоветовал ей относиться ко всему этому как к бизнесу.

На следующее утро она встала в полседьмого и была на работе в восемь. К вечеру она заставила себя задержаться в офисе, пробыть там дольше обычного. Когда они с Марко приехали в квартиру со свободным телефоном, на полу гостиной уже лежал ковер, в центре стояли стол и стулья, а у стены — кресла. В кухне появилась кофеварка. Телефон и записывающее устройство были на столе.

— Спасибо, Марко. — Она села и положила перед собой памятку.

— Я сделал это по совету Хазлама. — Марко прошел на кухню, сварил кофе и поставил перед ней чашечку.

Она улыбнулась в знак благодарности и стала перечитывать написанные Хазламом инструкции.

ОТВЕТ

Докажите, что Паоло жив. Дайте ответ на мой вопрос.

В СЛУЧАЕ ЗАМИНКИ

Повторить вопрос. Кличка первой бабушкиной собаки.

ДЕНЬГИ

Слишком много.

ЕСЛИ СТАНУТ ДАВИТЬ

Больше, чем я могу достать.

Однако Умберто внес свои поправки, поэтому два последних раздела выглядели теперь так:

Это слишком много, но я попытаюсь.

Марко был справа от нее, достаточно близко, чтобы помогать своим присутствием, но достаточно далеко, чтобы не отвлекать ее. И все равно, звонок телефона поверг в шок их обоих.

— Франческа, это Муссолини.

Она посмотрела на памятку, пытаясь вспомнить, называл ли он ее раньше по имени, упоминал ли свое собственное имя.

— Вы говорили с Паоло? — спросила она. — Получили ответ на мой вопрос?

— Если хочешь, чтобы он вернулся, плати семь миллиардов. Слышишь, Франческа? Семь миллиардов.

Она почувствовала, что вот-вот поддастся панике, и глянула на памятку. Слава Богу, здесь есть то, что поможет ей и направит ее.

— Докажите, что Паоло жив. Дайте мне ответ.

— Пса звали Тиберий, — сказал Муссолини.

Марко был в наушниках. Она посмотрела на него, увидела его кивок, поняла, что все хорошо, что Паоло жив. Спасибо, чуть не сказала она вслух. Спасибо, Марко, спасибо, Муссолини.

— Семь миллиардов, Франческа.

Она снова поглядела на памятку и прочла слова.

— Это слишком много, но я попытаюсь.

— Когда решишь, помести в автомобильном разделе «Коррьере делла сера» объявление: «Куплю „масерати“ 1947 года в хорошем состоянии». Дай номер абонементного ящика, но не пиши своего настоящего адреса. Я позвоню вечером того дня, когда выйдет это объявление.

Паоло жив, стучало в ее мозгу — какое облегчение! Она повернулась к Марко и принялась говорить что-то, затем умолкла. Он помог ей встать, проводил в ванную; потом вернулся в гостиную, вынул кассету и вставил новую. Из ванной донеслись звуки: Франческу рвало.

Двадцать минут спустя, согласно записям наблюдателя Паскале, они прибыли обратно на Виа-Вентура. БМВ быстро подкатила к дому Бенини, мужчина и женщина выпрыгнули из нее и почти бегом бросились внутрь.

— Тиберий, — выдохнула Франческа, даже не успев сесть. — Они дали правильный ответ. Паоло в порядке.

Умберто щелкнул пальцами, веля Марко дать ему кассету, потом вставил ее в магнитофон и включил его.

Она на грани срыва, вдруг поняла Франческа: она сделала все, на что была способна, и теперь ее тело и разум вот-вот выйдут из повиновения.

— Пожалуйста, дайте мне выпить, — это был шепот, почти неслышный.

Умберто резко повернулся и сверкнул глазами, взмахнул рукой, призывая невестку к тишине.

— Простите, но я сейчас упаду в обморок.

— Тихо, — огрызнулся Умберто и сосредоточился на записи.

Хазлам встал, сделал два шага вдоль стола, перегнулся через плечо Умберто и нажал на кнопку «стоп».

— Где у вас бар? — Его голос был ровен и абсолютно спокоен.

Боже, подумал Марко, да по сравнению с ним связной похитителей Муссолини просто грудной младенец.

— Я принесу, — сказал он. Встал из-за стола и налил в рюмку коньяку; глянул на Хазлама, увидел, как тот кивнул головой, добавил еще и передал рюмку Франческе.

— Спасибо, Марко, — Франческа опорожнила рюмку и поставила ее на стол.

Хазлам кивнул, и Умберто снова включил запись.

Франческа держалась молодцом, подумал Хазлам: Франческа не забыла о памятке и использовала ее. Вот только…

Умберто выключил магнитофон и откинулся на спинку стула.

— Мои поздравления, Франческа. Она справилась блестяще. Не так ли, Хазлам? И что же вы предложите нам теперь? — Он понял, что зашел слишком далеко, что даже ему не стоило обращаться к консультанту просто по фамилии, говорить с ним таким тоном.

— Франческа справилась хорошо. — Голос Хазлама был по-прежнему спокоен. — Теперь нам надо изучить разговор, а потом решить, как реагировать на определенные детали. — Он перемотал пленку и запустил ее снова. — Сначала Франческа испугалась, чего и следовало ожидать. Но главное, что она взяла себя в руки и придерживалась сценария.

Впрочем, не совсем так — или сценарий был переписан.

— Давайте подведем итоги. Первое: ответ на наш вопрос был правильным, значит, Паоло жив. Второе: их требование осталось прежним, но это, как мы уже говорили, лишь стартовая цена. Третье: тоже согласно нашим ожиданиям, они объяснили, как с ними связаться. Теперь надо решить, какой будет наша начальная сумма.

— И какую вы предлагаете?

Ту, что и предлагал, подумал Хазлам.

— Средняя величина выкупа в настоящее время колеблется между 450 и 500 миллионами лир. — То есть между 180 000 и 200 000 фунтов. — Похитители знают это не хуже нас. Они попытаются сорвать больший куш, но будут готовы согласиться и на обычную сумму. Поэтому наша первая цена должна быть разумной, не слишком высокой и не слишком низкой. Мы также должны создать впечатление, что Франческе придется добывать эти деньги, или большую их часть, самостоятельно.

— Так сколько же? — Умберто был настойчив.

— Как я уже говорил на первой встрече, решать вам. Но я предлагаю сначала назвать сумму в пределах от ста пятидесяти до двухсот миллионов. — Между 60 000 и 80 000 фунтов. — Это чуть меньше половины финальной суммы, так что у вас будет достаточно свободы.

— Двести семьдесят пять. — Бенини повернулся к остальным за одобрением.

Умберто уже обсудил это с Росси, подумал Хазлам; Умберто уже остановился на этой цифре. Сто десять тысяч фунтов, мелькнуло у него в голове.

— Двести семьдесят пять — это слишком много. Предложив столько, вы превысите ожидания похитителей. Они знают, что в конце концов вы заплатите вдвое, а то и втрое больше первой цены. Если сейчас вы предложите двести семьдесят пять миллионов, то в конце вам придется заплатить от шести до девяти миллионов, возможно, даже миллиард. — А миллиард — это 400 000 фунтов. — Такое предложение будет иметь и другие нежелательные последствия.

— Сегодня дать объявление уже не успеем, — подвел черту Умберто. — Значит, завтра.

* * *

Переговоры Витали с Муссолини и Паскале завершились в восемь тридцать. Он налил себе кофе, прослушал запись вечернего разговора, затем проанализировал заметки, сделанные им в последние дни, и список машин, составленный наблюдателем.

Все указывало на то, что семья или банк привлекли к делу консультанта, но все указывало также на то, что они не слушают его советов. Первое, что он должен был посоветовать им, — это скрыть участие банка в переговорах. Если бы они не сделали этого, похитители сочли бы, что банк готов внести в выкуп свою долю, а это привело бы к поднятию суммы выкупа. Но, по крайней мере, перед одним из семейных совещаний работник БКИ не только явился к дому Бенини в служебном «мерседесе», но и оставил снаружи шофера с телохранителем. И даже после предупреждения, наверняка сделанного ему консультантом, банкир продолжал приезжать в той же машине — разве что теперь она высаживала его у нужного дома и поджидала в трех кварталах оттуда.

Было и еще кое-что.

Он подлил себе кофе и снова прослушал запись последнего вечернего разговора.

Жена держалась неплохо, следовала сценарию, составленному для нее консультантом, почти до самого конца. А потом все испортила.

Он отмотал пленку немного назад и опять прослушал ее заключительные слова.

Это слишком много, но я попытаюсь.

Консультант не мог написать такого. Консультант посоветовал бы ей только сказать, что это слишком много. Либо тут она забыла сценарий, либо кто-то переписал его. И консультант должен был обнаружить это при прослушивании записи разговора.

* * *

Во внутреннем дворе гостиницы было тихо; Хазлам открыл окно, налил себе виски и занялся дневником.

При таком начале второе предложение Бенини должно будет превысить пятьсот миллионов, а в этом случае бессмысленно будет даже прикидываться, что доставать деньги — забота одной Франчески. Да еще этот Росси. По крайней мере, теперь его машина не стоит у дома, но наверняка ждет в паре кварталов оттуда. А если принять во внимание, что похитители наверняка наблюдают за домом, ничего хорошего от этого ожидать не приходится.

Пожалуй, тут ему удачи не будет, подумал он; либо дело кончится плохо, либо он вообще выйдет из игры. Да и надоело ему все это: надоел Умберто, надоели его грубости, надоел Росси. В конце концов либо тот, либо другой, либо оба сразу наверняка подложат ему свинью.

Он налил себе еще виски, включил телевизор — канал «Си-эн-эн», — посмотрел его минут десять, затем взял «Геральд трибюн». Верхнюю часть первой страницы занимал снимок изуродованного автомобиля, под ним была статья об убийстве в Бонне двух американских дипломатов. Ничто не меняется, подумал он и перевернул страницу.

Там была перепечатка из «Вашингтон пост», рассказывающая о наиболее вероятных претендентах в кандидаты на пост президента от Демократической партии. Автор обрисовал четырех человек, уже заявивших о своих намерениях, но внимание Хазлама привлекли несколько абзацев в конце, видимо, вставленных туда в последний момент. Независимые опросы, проведенные газетами в нескольких штатах, выявили имя пятого кандидата, пока не вступившего в предвыборную гонку.

Значит, Донахью, по сути, начал борьбу. И не просто начал. Донахью уже опережает соперников, потому что на фото в начале статьи изображен не кто-нибудь из них, а именно он, хотя он даже не заявил о том, что выдвигает свою кандидатуру.

Он улыбнулся про себя, вспомнив несколько дней, проведенных в Вашингтоне, ленч с Куинси Джорданом и встречу, хотя и краткую, с Эдом Пирсоном. Что ж, по крайней мере, Митч Митчелл не прогадал.

Он снова пробежал глазами записи в своем дневнике, потом отправился в постель.

Наверняка удачи не будет, опять подумал он; либо дело кончится плохо, либо он выйдет из игры. Может быть, ему уже пора уходить — пускай его место займет другой консультант. А может, тут виноваты вовсе не Умберто с Росси; может, ему просто надоело заниматься похищениями и пора поискать другую гору.

Но что же будет с Паоло Бенини? И с его женой?

* * *

Спасибо, Дэйв, думала Франческа.

За стол, стулья и кофе в квартире со свободным телефоном. За то, что остановил совещание и дал Марко возможность налить мне коньяку. За то, что не упрекнул меня, хотя и понял, что я провалила разговор с Муссолини. Извини за то, что я не последовала твоему сценарию, за то, что позволила Умберто изменить его, за то, что прочла его версию, а не твою.

Но все равно ты сукин сын. Сначала ты заботишься обо мне вопреки всяким ожиданиям, а потом оскорбляешь меня, заявляя, что Паоло стоит не больше ста пятидесяти миллионов лир.

Так что же насчет Паоло? Она лежала в кровати и смотрела в потолок. Паоло ее муж, отец ее детей. Но во многих отношениях он — второй Умберто. Думает только о деньгах, весь поглощен работой; считает, что он хороший муж и отец, по его понятиям, даже идеальный муж и отец. А сам унижает ее почти так же, как это делают Умберто и Росси. И все-таки Паоло ее муж.

Может быть, Хазлам и прав: стоит предложить сразу слишком много — и похитители захотят еще больше, будут держать Паоло дольше, чтобы выкачать из них деньги. Но Умберто и Росси настаивали на своем. И в конце концов, как они сказали после ухода Хазлама, решать им, а не ему. Он сам это говорил.

Она снова испугалась, снова почувствовала одиночество. Ей хотелось, ей нужно было поговорить с кем-нибудь. Не со своими девочками, потому что для них она должна была оставаться матерью, спокойной и сильной, не выказывающей признаков раздражения или слабости. Не с Умберто, не с Росси, не с Марко. Страхи кружили над ней, точно стервятники: она видела их во тьме, слышала их в тишине ночи. Она словно вновь ждала у свободного телефона — нервы напряжены, душа и тело изнемогают. Ей не справиться с собой этой ночью — а значит, не справиться с собой и завтра. Но если она не справится с собой завтра, то Паоло погибнет. Она взяла телефон, набрала номер, услышала после третьего гудка голос Хазлама и едва не повесила трубку.

— Да.

Его голос был свеж, словно он и не спал, словно он ждал этого звонка.

— Это Франческа.

— Что случилось?

— Ничего, — сказала она. — Извините. Ничего особенного. — Она ждала, что он скажет: так зачем же звонить в два часа ночи? — Я просто вдруг испугалась… — Она слышала свой собственный голос. — Просто хотела с кем-нибудь поговорить. Извините, что разбудила вас. — Она уже собиралась дать отбой.

— Не вешайте трубку. — Она вновь услыхала его голос. — Если вы испугались, правильно сделали, что позвонили. — Так о чем же вы хотите поговорить, ждала она вопроса, чем я могу помочь. Она не знала, что хотела сказать, а потому молчала.

Как ваши дочери, спросил он, звонили? Когда у них дни рожденья, чем они любят заниматься? С девочками все хорошо, сказала она, все отлично: сегодня вечером она говорила с ними о летних каникулах.

Прошли пять, а то и десять минут.

— Спасибо.

— Теперь с вами все в порядке? — спросил он.

— Да. Теперь все в порядке.

* * *

Хазлам встал в семь, позавтракал в половине восьмого и просмотрел автомобильные объявления в «Коррьере делла сера», хотя и знал, что объявление Бенини не появится там раньше следующего дня. Раздел, посвященный купле-продаже автомобилей, всегда был излюбленным каналом связи при киднеппинге; были даже преступники, специализирующиеся на выискивании объявлений, которые давали семьи похищенных, — затем они находили их телефонные номера и вступали с ними в контакт, прикидываясь похитителями и получая выкуп, хотя отдать за него им было некого. Настоящие похитители звали таких бандитов шакалами.

Закончив проверку, он прочитал «Интернэшнл геральд трибюн». Убийства в Бонне все еще занимали первую полосу. Один из убитых, сообщалось в газете, был первым секретарем посольства США, а второй — одним из главным представителей ЦРУ в Европе.

Этим утром он провел три часа в библиотеке «Амброзиана», а после полудня — еще три на юге города. Вечером — бесплодный час в квартире на Виа-Вентура.

На следующее утро он встал в шесть, купил «Каррьере делла сера» и прочел ее за чашкой кофе. Объявление Бенини было во втором столбце автомобильного раздела; он проверил правильность текста, затем взялся за «Геральд трибюн».

Немецкие власти полагают, что убийство двух американцев в Бонне было ошибкой, сообщала газета. Согласно данным разведки, мишенью был некий промышленник, а американцев взорвали потому, что их автомобиль оказался таким же, как и у него.

Но тем не менее бедняги оставались мертвыми.

* * *

Франческа Бенини прочла газету перед завтраком. Даже несмотря на то, что она думала об этом всю ночь, объявление испугало ее. Она попыталась успокоиться и поняла, что не сможет. Не ходи сегодня на работу, подумала она, останься дома и жди. Нет, делай так, как велел Хазлам, решила она затем; иначе, когда надо будет вместе с Марко идти в квартиру со свободным телефоном, ты уже ни на что не будешь годиться.

День тянулся бесконечно, но она как-то умудрилась пережить его. Последние два телефонных разговора прошли удачно, постоянно напоминала она себе; сегодня будет легче, сегодня она просто назовет им цену. Это слово вызывало у нее отвращение, тошноту. Она заставила себя перестать думать об этом и сосредоточилась на беседе с одним клиентом и приеме заказа у другого. И все равно она ушла рано, сказав себе, что надо пройтись по магазинам, но отправившись прямиком на квартиру.

Хазлам видел, как она приехала.

Не делай ничего, могущего сорвать переговоры, решил он, ничего, что могли бы заметить наблюдатели бандитов. Просто оцени обстановку, попробуй понять, что происходит. Погляди, кто они. Если они здесь.

Виа-Вентура шла слегка под уклон — в первый раз наблюдения были общими, теперь они стали более конкретными. Широкие тротуары, окаймленные деревьями, дорогие магазины и ларьки. Скамьи, на которых мог бы сидеть хвост, и шестнадцать мест для парковки. Он убедился, что для наблюдения за домом годятся только стоянки с восьмой по тринадцатую, потом рассмотрел машины, занимающие эти места, запоминая детали по три сразу, потом поворачивая за угол и занося их в свой блокнот.

Красный «порше».

Голубая «ауди-80».

Желтая «феррари», старая модель.

Красная «альфа».

Черный «гольф», слегка потрепанный и потому вряд ли имеющий отношение к делу.

Синий «фиат-127» — скорее всего, тоже не то.

Без пятнадцати шесть у дома появилась БМВ Марко, две минуты спустя — «сааб» Умберто. Без десяти шесть подкатил «мерседес», оттуда вышел Росси, и машина уехала. Хазлам покинул Виа-Вентура, пробрался боковыми улочками и подошел к дому с противоположной стороны.

Не забудьте о памятке, сказал он Франческе в полседьмого, когда они с Марко уезжали. Сегодня все пройдет гладко, твердила себе Франческа, ожидая у свободного телефона; сегодня ей надо просто назвать им стартовую цену. Она взяла трубку на втором звонке.

— Добрый вечер, — голос Муссолини был твердым и немного жестким. — Я тебя слушаю.

— Двести семьдесят пять миллионов. — Она едва ли не сказала «миллиардов».

Муссолини прекрасно знал, как он должен реагировать на любые ее слова: легкая угроза в голосе, неявная, но готовая вот-вот вырваться на поверхность.

— Завтра в то же время. — Он ограничился этим кратким ответом.

Разве это все, чуть не закричала Франческа, разве ты больше ничего не скажешь? Скажи, что этого довольно, или хотя бы засмейся и скажи, что этого слишком мало. Не паникуй, сказала она себе, не паникуй. Все в порядке, сказала она Марко и отвернулась, чувствуя, как силы покидают ее.

Все прошло хорошо, объявил Умберто на совещании пятнадцать минут спустя. Хоть бы сегодня обошлось без кошмаров, взмолилась про себя Франческа, хоть бы сегодня мне удалось поспать. Дело затягивается, думал Росси, и конца этому пока не видно. Ну да, согласился он с Хазламом, может быть, и зря он приезжает на «мерседесе», но как еще ему сюда попасть?

Всякое действие со стороны семьи будет теперь ошибкой, убедился Хазлам, заполняя свой дневник в тишине отеля. Однако чем больше он будет возражать, тем упорнее они будут настаивать на своем. Это бизнес, сказал он себе, как говорил им, — поэтому он всегда советовал платить через десятидневные промежутки.

На следующий день он появился на Виа-Вентура в пять. Все стоянки были заняты; голубая «ауди» и дряхлый черный «гольф» были на своих местах (последний, похоже, и не трогался оттуда со вчерашнего дня), «альфа» тоже. Так что же дальше, думал он, поджидая возвращения Франчески и Марко после переговоров, что ему теперь следует делать?

— Он снизил цену, — заговорила Франческа, не дождавшись, пока Марко закроет за ними дверь. — Три миллиарда. — Руки у Франчески дрожали, но глаза ее сияли. — Завтра позвонят опять.

Слава Богу, подумал Росси. Хоть что-то можно сказать председателю.

Мы же тебе говорили — глаза Умберто горели торжеством.

— Они снизили цену больше чем вдвое, поэтому я предлагаю поднять нашу до пятисот миллионов. — Его голос звучал решительно, почти агрессивно.

Росси, сидевший справа от него, кивнул.

Пятьсот миллионов лир — это 200 000 фунтов, подумал Хазлам.

— Вы идете вверх слишком быстром, — разбил он хрупкую эйфорию. — Я понимаю, что похитители скинули много, но у них еще достаточно свободы, а вы подходите совсем близко к предполагаемой конечной цене. — Он увидел, что Бенини готов ответить, и уточнил. — Я имею в виду, что вы уже превышаете средний выкуп, обычный для стартовой цены в пять миллиардов, и приближаетесь к выкупу, обычному для первого запроса в десять миллиардов. Возможно, на этом все и кончится, но возможно и то, что вас заставят подняться гораздо выше.

Не говори так, хотела сказать ему Франческа, я не хочу этого слышать. Послушайте его, хотела она сказать остальным, потому что он говорит правду, хотя мы уже и зашли слишком далеко по неверному пути.

— К тому же этот шаг сделает вас уязвимыми, — предупредил Хазлам.

— Для чего?

— Для всего, что захотят сотворить с вами похитители.

Росси наклонился влево и шепнул что-то на ухо Умберто Бенини.

Завтра вечером ты предложишь пятьсот миллионов, сказал Франческе Умберто. А послезавтра они позвонят снова — это было написано у него на лице, сквозило в его жестах. И скинут еще миллиард. Тогда он, Умберто Бенини, поднимет сумму до семисот пятидесяти миллионов, и Паоло вернется домой.

Ночь казалась нескончаемой, видения были путаными и бессвязными и не приходили ни к какому завершению. Франческа пыталась бороться с ними, пыталась понять, что они значат и о чем говорят ей. Дважды она просыпалась и смотрела на часы. Первый раз это случилось в начале второго, и она была вся в поту. Во второй — почти в полпятого, и она дрожала от холода.

День был долгим, отчасти потому, что она боялась, а отчасти потому, что где-то в глубине души надеялась на близкое завершение переговоров. Мы взяли верх — это чувствовалось в настроении Умберто нынче вечером, — мы диктуем им правила игры, а они подчиняются и делают так, как мы хотим.

Удачи вам, сказал Хазлам, когда она уезжала. Не волнуйтесь — ведь Марко с вами, и в случае чего он вас поддержит.

Когда они вернулись, ее лицо было застывшим от ужаса.

— Вы предложили пятьсот миллионов? — Умберто загородил собой дверной проем.

Франческа молчит, заметил Хазлам, отвечает Марко — он помогает ей.

— Да.

Я спросил Франческу — это было в тоне Умберто, в его поведении. Какого черта она не отвечает сама?

— И что они сказали? — спросил он.

— Ничего, — ответил Марко.

— Как ничего?

— Они ничего не сказали. Просто повесили трубку.

6

В Тампе было опасно, зато Тампа выглядела многообещающе.

Митчелл провел день в Отделе по борьбе с наркотиками — официальный брифинг утром и менее официальный обмен информацией за ленчем. Конфискация суммы, предназначенной для уплаты за кокаин, вывела Отдел на одного из финансирующих этот бизнес и дала зацепки для раскручивания цепочки тайных банковских операций. Правда, работники ОБН были в основном выездными агентами и вряд ли могли вникнуть во все тонкости банковского дела, поэтому расследование почти наверняка должно было зайти в тупик. Митчелл уже видел, как здорово расстроены эти ребята. Он видел разочарование в глазах тех, кто провел последнюю успешную облаву, слышал их жалобы на то, что они словно бьются головой о кирпичную стену.

Однако Тампа выглядела многообещающе, так же, как Детройт и еще парочка мест. Разные случаи, разные точки зрения. Но и только. Мне нужен человек изнутри, каждый раз просил Митчелл, кто-нибудь, кто мог бы все разъяснить, помочь проникнуть в суть дела. Хотя и понимал, что, если бы такие были, их давно уже разыскали бы и спрятали от посторонних глаз.

Он сказал всем, что будет ждать новостей, и вечерним рейсом улетел в Вашингтон.

Одним из пяти писем, которые ждали его на следующее утро, было письмо от Андертона. Андертон был помощником окружного прокурора в Манхэттене. Андертон — любитель шикарно одеваться, амбициозный политик с фанатичным блеском в глазах. Тот самый, что был в суде, когда Митчелл звонил ему, но потом сам связался с ним, как и полагается честолюбивому помощнику прокурора.

Митчелл проверил номер и вызвал Нью-Йорк.

— Джим, Митч Митчелл. Спасибо, что вышли на связь.

— Извините, что не сделал этого раньше. Тут шел важный процесс. — Ну еще бы, подумал Митчелл. — Чем могу служить? — То есть что я могу сделать для тебя в расчете на то, что в один прекрасный день получу ответную помощь?

— Я сейчас работаю с сенатским Комитетом по банковскому делу, и мне пришло в голову, что мы могли бы потолковать о том о сем, — Митчелл откинулся на спинку стула и поглядел в окно.

— Расследование для Конгресса? — спросил Андертон.

То есть: кто у тебя за спиной, насколько все это серьезно?

— Пока нет.

Другими словами, я только прощупываю почву, и мы оба это понимаем.

— Значит, сенатский Комитет по банковскому делу.

Андертон был засранец, но он был смышлен.

— Да.

— Для кого-нибудь конкретно? — спросил Андертон.

Поэтому Митчелл и придерживал в резерве имя Донахью — чтобы выложить его, когда это станет необходимо.

— Для Донахью, — ответил он.

— Для Джека Донахью?

Потому что я слышал насчет его намерений. Будто он собирается начать большую игру.

— Да, — сказал Митчелл. — Для Джека Донахью.

Наступила пауза: видимо, Андертон сверялся со своим расписанием.

— Давайте завтра. В десять утра.

Может, у Андертона что-нибудь есть, а может, и нет.

— Отлично, значит, завтра.

Митчелл включил компьютер, набрал свой секретный код и занес запись в дневник.

— Кофе?

За его спиной стояла секретарша.

— Да, пожалуйста.

* * *

За Бретлоу приехали в полшестого; спустя пятнадцать минут его шофер затормозил на подземной стоянке в Лэнгли; без десяти шесть Бретлоу вошел в кафетерий и занял место в очереди у стойки. ЗДО снова пришел рано, заметили все; ЗДО покупает кофе и булочку вместе со всеми, рукава рубашки закатаны, пиджак перекинут через руку, пластиковая чашка и тарелка водружены на портфель. Может быть, кто-то и понял, в чем дело, но не подал виду.

— Доллар двадцать, мистер Бретлоу.

— Спасибо, Мак.

Когда он добрался до кабинета, было уже шесть — полдень в Бонне. Он повесил пиджак на стул, положил портфель на край стола, примостил кофе и булочку на промокашку, закурил сигарету и позвонил Крэнлоу.

— Какие новости? — Он снял с кофе крышечку и чуть повернулся на своем вращающемся стуле.

— Эксперты, похоже, кое-что выяснили. Бомба, которая убила Зева, была прилеплена к крышке люка — плоская, с дистанционным управлением. Несколько таких же были недавно использованы в Европе.

— Например?

— Например, при покушении на главу «Рено» во Франции.

— Нашли какую-нибудь связь между боннской бомбой и другими?

— Немцы ищут.

— Но никто не взял на себя ответственность за теракт?

— Нет.

Странно. Впрочем, если это была ошибка, террористы могут не захотеть признать ее.

— Что с телом Зева? — спросил Бретлоу.

Он знал, что́ скажет новый шеф Боннского отделения.

— Зев на пути домой, — ответил Крэнлоу.

Спасибо, Милт.

За то, что позаботился о нем. За то, что и теперь назвал его Зевом.

— Я еще позвоню.

— Буду ждать.

В приемной раздались какие-то звуки. Рабочий день Мэгги Дубовски начинался в восемь, но она всегда появлялась на своем месте без пяти восемь, независимо ни от чего и уж тем более от погоды. Мэгги пришла бы без пяти восемь даже в день Страшного суда, даже если бы ей предстояло просить Ноя найти ей уголок в своем ковчеге.

Сейчас было двадцать пять минут седьмого. Маргарет Дубовски сняла пальто, включила кофеварку и постучалась в дверь.

— Решила, что вам не помешает свежий кофе.

— Свежий кофе никогда не мешает.

Совещание, посвященное подготовке к похоронам Зева Бартольски, началось в восемь и завершилось пятьдесят минут спустя. То, что Зев служил в ЦРУ, уже не было секретом; это не было секретом с самого первого дня, но теперь имелись дополнительные соображения. Поскольку он возвращался домой в последний раз, прибытие тела на кладбище и часть похоронной церемонии должны были состояться на глазах у публики; значит, будет и телевидение. Стало быть, Управлению придется урегулировать вопрос с политиками, которые пожелают прийти. Это дело ДЦР, подумал Бретлоу, пусть он и ломает голову.

Майерскоф сделал первый звонок в половине девятого. Просто ради проверки, просто чтобы убедиться в том, что ничего не изменилось, а уж потом доложить ЗДО. Бекки Лансбридж уже сидела в большой комнате, за своим столом. Она хорошо выглядит сегодня, решил Майерскоф, даже лучше, чем обычно. Прямо светится. А какая попка, подумал он; и Бекки двигает ею для кого-то. Господи Боже, да сегодня она не просто хорошо выглядит, сегодня Бекки Лансбридж — сущая красавица Закончив первый разговор, он позвонил в другое место и только потом соединился с Мэгги Дубовски.

— Майерскоф. Могу я увидеться с ним сегодня утром?

— Это срочно? У него плотный график.

— Срочно.

— Я тебе перезвоню.

Значит, беседа с ЗДО состоится. Он вышел из-за стола и пересек большую комнату, приблизившись к Бекки Лансбридж.

— Я скоро пойду к ЗДО. Подготовьте папки «Ментор» и «Центурион» на случай, если он захочет просмотреть их.

Помощницы любили, когда их приглашали на восьмой этаж, помощницы бывали благосклонны к боссам, имеющим доступ к высокому начальству.

— Звонил Майерскоф — хочет, чтобы вы его приняли, — сказала Мэгги Дубовски, когда Бретлоу вернулся с обсуждения предстоящих похорон Зева.

— Это срочно?

— Срочно.

Черт возьми, подумал он: ведь он так и не сказал Майерскофу, что деньги «Ред-Ривер» нашлись.

— Что-нибудь еще?

— Звонил сенатор Донахью, просил вас перезвонить ему.

— Майерскофа жду через десять минут, сенатора давайте сейчас.

Спустя сорок секунд его соединили с сенатором.

— Я пытался застать тебя дома, — сказал ему Донахью, — но Мэри объяснила, что ты теперь по ночам гуляешь.

— Ну ясное дело, — Бретлоу рассмеялся. — Рад тебя слышать.

— Я хотел только сказать, что меня не будет на похоронах Зева. — Несмотря на то, что он знал Бартольски, неоднократно встречался с ним на пикниках в саду Бретлоу. — Я думаю, что народу с Холма и без меня наберется предостаточно. — И не только с Холма: туда стекутся все политики города, жаждущие попасть в круг избранных и на экраны ТВ. — Но ты, пожалуйста, передай семье мои соболезнования. И еще… Я знаю, что ты обо всем позаботился, но если я могу чем-то помочь…

Или сейчас, или в будущем, понял Бретлоу. Особенно в том, что касается детей. Учеба в хороших университетах и хорошая работа потом.

— Как ты сказал, мы обо всем позаботились, но все равно, спасибо.

— Мэри сказала, что нам неплохо бы снова собраться, — заметил Донахью.

— Да надо бы. Почему бы тебе с Кэт и девочками не прийти к нам вечерком?

— Пусть об этом договорятся наши дамы.

Три минуты спустя Мэгги ввела в кабинет Майерскофа. Через пятнадцать минут встреча с ДЦР, напомнила она Бретлоу.

— Вы хотели проверить перевод на «Небулус», — Майерскоф устроился на стуле напротив Бретлоу. — Все в порядке. Я звонил в Первый коммерческий Санта-Фе; видимо, какой-то служащий сделал ошибку, но они это уже заметили. К тому моменту, как я с ними соединился, деньги уже были отправлены на счет «Небулус» в Лондоне и все было улажено.

Извини, подумал Бретлоу: хотел сказать тебе об этом вчера, но поднялась эта суета из-за Бонна, и я забыл. Впрочем, Майерскоф хотел увидеться с ним по другой причине.

— Что-то случилось с Бенини, — Майерскоф старался скрыть волнение.

— То есть? — До совещания у ДЦР оставалось восемь минут.

— Его нет на месте. Я звонил в Цюрихское и Миланское отделения банка и говорил с его личными помощниками. И они все время отвечали, что его нет, но все время объясняли это по-разному.

— Даже после того, как ты назвался его клиентом?

— Это было ни к чему. Я звонил по особому номеру.

— Так где он, как ты думаешь?

— Не знаю. Проблема в том, что и в банке тоже не знают и пытаются это скрыть.

Сначала гибнет Зев и исчезают деньги «Ред-Ривер», подумал Бретлоу. Потом смерть Зева находит свое объяснение и потерянные деньги всплывают. Порядок восстанавливается, все хорошо. И вот теперь пропадает Бенини.

— Так что, по-твоему, мы должны делать? — спросил он.

— Подождем еще несколько дней. Я попробую найти его. Прикину, как перевести деньги на другие счета, если обнаружится что-нибудь не то.

— Держи меня в курсе. Что еще?

— Пара вещей. — Майерскоф подался вперед и по одному из внутренних телефонов вызвал Бекки Лансбридж. Полторы минуты спустя Мэгги ввела ее в кабинет. Две минуты до совещания у ДЦР, напомнила она Бретлоу.

Майерскоф взял папки.

— Бекки Лансбридж, Том Бретлоу. — Бекки была польщена, он видел это: на лице появился слабый румянец, чуть напряглась спина. Бекки Лансбридж это понравилось.

— По-моему, мы уже как-то встречались, — Бретлоу вежливо улыбнулся.

— Кажется, да. Рада увидеть вас снова. — Она повернулась и вышла из комнаты.

Бретлоу глянул на часы.

— Спасибо за папки, я просмотрю их позже. Держи меня в курсе насчет Бенини.

Он позвонил в Клуб сказать, чтобы его номер оставили за ним на эту ночь, потом отправился к ДЦР. Два часа двадцать минут спустя его отвезли в аэропорт.

День выдался серый: серые здания, серые шоссе, серое небо. Вскоре вверху появился серый самолет. Бретлоу стоял поодаль и смотрел, как «С-130» приземлился, затем подъехал по взлетной полосе к месту, где его ожидал почетный караул.

Зев погиб, снова подумал он, но смерти Зева нашлось объяснение. Деньги, предназначенные для проекта «Ред-Ривер», исчезли, потом обнаружились снова. Никакой связи, никаких нарушений секретности. Подозрительно только одно: финансирование «Ред-Ривер» проходит через «Небулус», «Небулус» открыт банкиром Бенини, а Бенини бесследно исчез.

Вице-президент стоял по стойке «смирно», справа от него — ДЦР, представляющий Управление, а слева — госсекретарь от Министерства обороны. Их окружали съемочные группы. Появились гробы; несколько человек бережно пронесли их вниз по лестнице, затем замерли в неподвижности. Слабый ветерок едва шевелил концы флагов, которыми были накрыты гробы. Приглушенно прозвучал под серым небом национальный гимн; наступившую вслед за последней его нотой тишину нарушила четкая команда. Люди, держащие гробы, слаженно, одновременно двинулись вперед и водрузили их на катафалки.

Только после того, как машины с эскортом тронулись в путь и телевизионщики исчезли, Бретлоу выступил вперед и присоединился к прочим официальным лицам. Потом он вернулся в Лэнгли.

Так что же делать с пропавшим Бенини? Если, конечно, Майерскоф прав и Бенини действительно пропал.

Через полчаса после его возвращения зазвонил телефон: одна из прямых линий, звонок с платного аппарата. Киролев, догадался он, человек Маленко в Вашингтоне. Наверное, из телефонной будки за Хилтон-билдинг на Капитолийском холме, меньше чем в одном квартале от посольства.

— Я звоню насчет той посылки.

— Я ждал вашего звонка.

Киролев, бывший работник КГБ, получил из Москвы ответ Маленко. А раз Маленко ответил, значит, он готов к разговору на тему, которая — он не может не понимать этого — интересует Бретлоу.

— Завтра в половине одиннадцатого.

— Отлично.

Так что же с Бенини?

Подождем еще несколько дней, сказал Майерскоф. Что было отчасти логично, но Майерскоф не был ЗДО, Майерскоф не знал и половины того, что происходит.

Поэтому он должен выяснить все сам, но для этого надо проникнуть в суть происходящего. То есть послать кого-то в Европу. Но Бенини отделен от всего остального по общему принципу: черные ящики внутри черных ящиков. Значит, посылая туда кого-то, он рискует установить связь, пускай самую слабую.

Правда, только в том случае, если будет послан служащий Управления. Пошли кого-нибудь извне — кого-нибудь, кому ты доверяешь, кто работает на тебя, не зная, на кого он работает в действительности, — и все будет в порядке. Ящики внутри ящиков.

Но этот человек должен быть надежным, самым лучшим из всех.

Поэтому если уж посылать кого-то, так Хендрикса.

Не забудь, напомнил себе Митчелл.

Утро было жарким, и расследование для Донахью развивалось естественным путем: одни двери открывались, другие захлопывались. Все это соответствовало правилам игры. Он покинул свой катер, приехал в Национальный аэропорт, оставил машину поблизости, где была более дешевая стоянка, и челночным рейсом полетел в Нью-Йорк. В десять он уже пил кофе с помощником окружного прокурора по фамилии Андертон.

Не забудь, снова сказал себе он.

— Так чем я могу помочь?

Андертон был самоуверен и напорист как всегда, но напорист потому, что хотел чего-то. Это было видно по его глазам, по тому, как он старался казаться незаинтересованным.

— Как я говорил, я занят расследованием для сенатского Комитета по банковскому делу и хотел бы узнать, нет ли у вас чего-нибудь, о чем мы могли бы потолковать.

Не потому, что мы работаем на одних и тех же людей — это не так. А потому, что я работаю на Донахью, а от него может зависеть твое будущее.

— Как там Джек? — спросил Андертон, словно они с Донахью были знакомы.

— Джек в порядке. Так что у вас есть? — Иногда надо было говорить обиняками, а иногда отбрасывать околичности.

— Мне как-то неловко, Митч. — Они оба понимали, что он должен был это сказать. — Соблюдение конфиденциальности и всякие такие штуки. Это тоже было необходимо. — Я имею в виду, что это в моей юрисдикции, а я не хочу, чтобы гориллы из Министерства юстиции или обезьяны из Федерального бюро лезли в мой огород.

— Так о чем вы, собственно, говорите, Джим?

— Вот о чем: какой мне будет от этого прок?

Митчелл подлил себе еще кофе.

— Сегодня после полудня я увижусь с Эдом Пирсоном. — Конечно, ты знаешь Эда Пирсона. Или, по крайней мере, знаешь, кто он такой, — ведь раз ты знал, что я работаю на Донахью, ты наверняка все проверил. Стало быть, ты знаешь, что Пирсон — первый помощник Донахью и второе лицо в Белом доме, если Донахью туда попадет. — Первое, что я сделаю, — это назову ему ваше имя. — А Эд его не забудет, потому что он никогда не забывает, кто помогал ему, а кто нет.

Андертон слегка помедлил, прикидываясь, будто думает, что говорить дальше, хотя он уже принял решение.

— Как вам известно, в Федеральном банке существуют жесткие правила, регламентирующие денежные переводы за океан. Это вызвано необходимостью предотвратить отмывание денег, полученных за наркотики. А эта проблема наверняка интересует Джека.

Он не может упустить ни единого случая продемонстрировать, что он на короткой ноге с великими людьми, подумал Митчелл.

— Однако недавно у нас прошел слушок, что если ты готов заплатить лишние комиссионные, то есть банк, который поможет тебе перевести грязные деньги.

Какой же именно — он ожидал от Митчелла этого вопроса.

— Насколько надежен источник? — спросил Митчелл вопреки его ожиданиям.

Вот это некстати, подумал Андертон.

— Как я уже сказал, это всего только слух.

— Есть осведомитель в самом банке?

Потому что он-то мне и нужен, его-то мне и не хватает в других случаях.

— Пока нет.

Точно он еще появится, подумал Митчелл. Но Андертон был умен; даже если он и не имел доказательств, то наверняка чувствовал, что дело пойдет, потому что Андертон смотрел в будущее.

Не забудь, напомнил себе он. Надо было бы записать это где-нибудь и положить записку в бумажник или в портфель, где она не могла бы не попасться ему на глаза.

— Как я уже сказал, сегодня Эд Пирсон услышит ваше имя.

Андертон передал ему папку.

— Как называется банк? — наконец спросил Митчелл.

— Первый коммерческий Санта-Фе.

Он сказал Андертону, что будет держать связь, взял такси до магазина «Мейси» и провел полчаса, выбирая нужный подарок и нужную упаковку к нему. Только не забудь отправить его, сказал он себе.

Встреча с Пирсоном состоялась в четыре, в кабинете Пирсона в Рассел-билдинг.

— Первые шаги сделаны, — сказал ему Митчелл. — Имеется с полдюжины вариантов, которые мы могли бы выбрать; надо только решить, что нам больше нравится.

— Когда мы узнаем, есть ли достаточно оснований объявлять о начале расследования?

Потому что без этого расследование не начнешь, а без него у них будет одним очком меньше.

— Дай мне еще пару недель.

— Что-нибудь еще? — Пирсон уже опаздывал куда-то.

— Сегодня утром всплыла еще одна возможность. Контакт в аппарате манхэттенского окружного прокурора. Может, пригодится, а может, и нет. Я обещал ему, что назову тебе его имя.

Пирсону не надо было объяснять, зачем.

— Ну?

— Это Джим Андертон, помощник прокурора.

— Толковый?

— Так себе.

— Я ему позвоню.

Когда Митчелл явился в свой комитет в Дирксен-билдинг, оттуда как раз уходила последняя секретарша.

— Есть куда пойти? — пошутил он.

— Да уж найдется, — шутливо отозвалась она.

Он проводил ее взглядом, добавил в свой компьютерный список строку о Первом коммерческом и нашел телефонный номер, по которому следовало позвонить теперь. Это была прямая линия Службы внутренних доходов.

— Джед, это Митч Митчелл. Давно мы с тобой не пили пива.

— Я как раз ухожу. Может, выпьем по дороге домой?

Потому что иногда тут бывает трудно говорить.

Потому что начальство не любит, когда работники СВД вроде меня помогают любопытным вроде тебя.

— Встретимся в шесть.

Бар находился у южной оконечности того моста, который местные называли мостом на 14-й улице, и его окна смотрели на реку.

— Так чего ты хочешь на сей раз? — Работник СВД устроился на стуле поудобнее и провел пальцем по бисеринкам влаги на краю стакана.

— Мне нужен список служащих Первого коммерческого банка Санта-Фе и пофамильный список вычетов на социальное обеспечение за последние четыре года, — сказал ему Митчелл.

По списку служащих он определит людей, покинувших банк, а у того, кто покинул банк, могут найтись причины побеседовать с человеком вроде Митчелла. Чем выше жалованье служащего, тем ближе он к руководству банка и тем больше секретов ему доступно.

Но суммы жалований работников банков не передаются в СВД, а потому проверить их непосредственно не представляется возможным. Однако в СВД знают личные номера людей, использующиеся при сборе федеральных налогов, а также суммы денег, удержанные из жалованья каждого служащего в виде налога на социальное обеспечение. Поскольку обычно удерживается пятнадцать процентов общего дохода, по этим данным легко определить размеры жалований всех служащих банка.

Если, конечно, Андертон прав и Первым коммерческим вообще стоит заниматься.

Одному Богу известно, как быть с Бенини, подумал Майерскоф, но, по крайней мере, пропавшие с «Небулуса» деньги нашлись и он чист перед ЗДО. Было семь вечера; он запер документы в сейф и собрался уходить.

Может быть, ему следовало бы получить свежие данные из министерских источников на Холме и с оборонных предприятий, рассеянных по округу Колумбия. Проверить, что происходит. Впрочем, вряд ли происходит что-нибудь не то. Исключая пропажу Бенини, разумеется. И вряд ли выплывет какая-нибудь связь. Просто неплохо было бы обезопасить себя в деле Бенини.

Трое из его отдела все еще сидели за компьютерами. Одной из них была Бекки Лансбридж. Хороший был ход сегодня утром, подумал он, хорошо он придумал взять ее с собой в кабинет Бретлоу. Кто-то спит с ней сейчас; возможно, когда-нибудь наступит и его очередь. Он улыбнулся ей и вызвал лифт. Кто-то будет спать с ней сегодня ночью, внезапно подумал он: это чувствовалось по ее виду, ее движениям и витающему в воздухе электричеству.

Через двадцать минут Лансбридж убрала бумаги в стол, заперла его, спустилась в лифте на первый этаж, села в свой автомобиль и поехала в Вашингтон. Сначала она заглянула в квартиру на Вашингтон-серкл. Переоделась, взяла такси до 15-й улицы и сняла номер в отеле «Медисон».

Сегодня с ним будет хорошо, с ним всегда хорошо. Весь день в ней росло возбуждение — она ощутила его, едва проснувшись, и чувствовала, как оно растет от одного его осознания. Она положила портфель на кровать и открыла его. Может быть, все дело в риске, а может быть, в том, что он все время ходит по острию ножа и это придает ему силы, неистовую энергию. А может, и в том и в другом. Она почти всегда могла догадаться, насколько остра ситуация, что случилось, лишь по тому, что он с ней делал и чего хотел от нее.

В углу портфеля была бутылка «Джека Дэниэлса», рядом — два аккуратно завернутых хрустальных бокала. Она разделась, медленно и спокойно, иногда с удовольствием взглядывая на себя в зеркало. Жаль, что его нет рядом, что она не может принять его сейчас же. Она до половины наполнила один бокал льдом из минибара, раскупорила бутылку и налила себе виски, глядя, как чистая коричневая жидкость просачивается между кубиками. Потом залпом выпила, налила себе вторую порцию и вместе с ней отправилась в душ.

* * *

Вокруг было безлюдно; последние дневные лучи угасли, среди темных рощ за рекой горели редкие огоньки. Бретлоу запер «шевроле», залез на парапет, спустился на три фута по склону с той стороны, закурил сигарету и устремил взгляд за реку.

«Ред-Ривер» в одном ящике, Зев Бартольски в другом, а Бенини в третьем, подумал он. И если проблему с Бенини придется решать, то лучше Хендрикса никого не найти.

Пошли Хендрикса, и никто не заметит никакой связи. Пошли Хендрикса, организуй систему заслонов, которые будут отделять его от Лэнгли вообще и от тебя самого в частности, и это даст тебе главное: возможность правдоподобно все отрицать. Конечно, надо обдумать это еще раз, но Хендрикса, скорее всего, придется привлечь.

Он услыхал сзади шум мотора, потом увидел, как по черной завесе летней ночи скользнул свет фар. Двигатель замолк, и воцарилась тишина; потом Киролев перелез через ограду и подошел к нему.

— В десять часов, через два дня, — сказал русский.

То есть на следующий день после похорон Бартольски.

— Утром или вечером?

Киролев напряжен — Бретлоу это почувствовал. Возможно, из-за их встречи и того, что он сейчас передает.

— Утром.

— Где?

— В баре на углу Хайдельбергерштрассе.

— Передайте ему мою благодарность.

Киролев напряжен не из-за их встречи, вдруг понял Бретлоу, Киролев напряжен потому, что ему предстоит свидание с женщиной. Он вспомнил личное дело этого русского, его любовь к приключениям такого рода и многочисленные победы. Интересно, куда и с кем он пойдет, подумал он, и зачем — по необходимости или ради удовольствия. Собирается ли он спать с кем-то по указке Маленко или просто по душевной склонности.

— Передам.

* * *

Стук в дверь был отчетливым. Три удара, пауза, затем еще один. Бекки Лансбридж сняла дверную цепочку и впустила его.

Свет был потушен, во мраке мерцали свечи, в комнате витал запах ароматических палочек. Бутылка «Джека Дэниэлса» стояла на столике у кровати, рядом с ней — два стакана; серебристый халат, который он привез ей из последней поездки в Таиланд, был слегка прихвачен на ее талии тонким пояском.

— Что так поздно?

Она обвила руками его шею, откинула голову, мягкие губы раскрылись. Он ощутил запах «Джека Дэниэлса», и его руки скользнули по ее талии, под халат; слабый узелок распустился, и шелк повис свободно. Может быть, эрекция возникла у него еще во время той встречи, когда он глядел на Паркуэй; может быть, когда нажимал кнопку лифта. А может, она была у него весь день.

Ее правая рука погладила его член, расстегнула молнию и обхватила его. Боже, сколько в этом человеке было силы; она чувствовала, как его распирает от избытка энергии. Не успела она дотронуться до него, как он уже начал двигаться, хватая ртом воздух. Она легонько пробежала по нему пальцами и погладила, затем крепко сжала.

— Хочешь под душ?

— Если пойдешь со мной.

Его руки скользнули по ее спине и ягодицам, крепко прижали ее к нему. Она повела его в душ, раздевая на ходу; струи воды обрушились на них. Она потянулась вниз и снова схватила его, не в силах ждать, приподнялась и направила его в себя.

— Майерскоф считает, что ты самая сладкая конфетка во всем городе.

Он и сейчас помнил, каким взглядом Майерскоф проводил ее сегодня утром, как он повернулся ей вслед с улыбкой, выдающей его тайные мысли.

— Пусть Майерскоф поцелует меня в задницу.

— По-моему, он только об этом и мечтает, — сказал Бретлоу.

7

Встреча Росси с председателем состоялась в десять. Негретти сидел на своем обычном месте, за старинным столом из красного дерева. У нас только пятнадцать минут — об этом говорил его взгляд, брошенный на часы, — так что давай поскорее.

Если он скажет председателю правду сейчас, у него будут проблемы, а если он этого не сделает, то в будущем его ждут еще более крупные неприятности. Но если он не скажет Негретти того, что ему хочется услышать, никакого будущего может не быть вообще. Так что повремени, решил Росси, отодвинь удар куда-нибудь в неизвестность. А еще лучше — подставь под него другого. Только как?

— Все идет так, как и предсказывал консультант. — Росси старался, чтобы голос его звучал твердо, решительно, но без излишней самоуверенности. — Похитители предоставили доказательство того, что Паоло жив, назначили цену, а мы ответили им своим контрпредложением. Теперь нужно сообщить им, что мы готовы к очередному разговору, путем публикации в газете условленного объявления. — Тогда они снова выйдут на связь, чуть было не сказал он, едва не выдав этим, что в настоящий момент связи нет. Такая правда председателю не нужна. — Тогда, как говорит консультант, переговоры возобновятся.

— Значит, дело движется? — спросил Негретти.

— Да, — ответил ему Росси.

* * *

В кафе на углу было полно народу; день выдался жаркий, и парочки сидели под тентами, за столиками на тротуарах. В лавках кипела торговля. «Альфы» нигде не видно, заметил Хазлам; значит, наблюдателя нет, но его и не будет, пока переговоры не начнутся снова. Если, конечно, он был и сидел именно в той «альфе». Но «альфа» была единственным автомобилем, появлявшимся регулярно, когда возникала нужда в наблюдении.

Со дня последнего контакта с похитителями прошла неделя. Каждый вечер члены группы по разрешению кризиса собирались в доме Бенини, каждый вечер Умберто говорил, что пора давать объявление в газету, а Хазлам возражал против этого. Он чувствовал, что сегодня Умберто возьмет верх. Если он еще не сделал этого, если он не решил действовать за их спинами и уже не дал объявления. А в этом случае пора остановиться, серьезно проанализировать ситуацию и спросить себя, не настало ли время уйти и освободить место для другого консультанта.

Он покинул улицу и вошел в дом.

— Что нового? — Умберто открыл совещание.

Ничего нового не было.

— В таком случае, пора давать объявление, чтобы похитители вышли на связь.

— Сейчас может быть еще слишком рано, — снова предупредил их Хазлам. — Вы считаете, что, сидя здесь, вы ничем не помогаете Паоло, но это не так. Молчание — это оружие, которое они пускают в ход против вас, но которое можете применить и вы. Это звучит резко, но вы не должны поддаваться на их блеф. Каждый день содержания Паоло стоит им денег. Не вызывая их на связь, вы оказываете на них давление, но просьба об установлении контакта снимет это давление и даст им преимущество.

Конечно, Хазлам прав, — Росси откинулся на спинку стула. Хазлам всегда прав, но он накличет беду на его голову. Хазлам вызволит Бенини, но это произойдет слишком поздно. А если ничего не случится в самое ближайшее время, председатель оборвет ему яйца.

— Мы решили выйти на контакт, — Бенини чуть больше распрямил спину. — Объявление появится завтра и будет публиковаться в течение недели.

— То есть вы уже сообщили в газету?

— Да.

Тогда я выхожу из игры — все ждали от Хазлама этих слов. Потому что хотя его участие и оговаривалось в условиях страховки, ему не имело никакого смысла оставаться и продолжать давать советы, которым никто не следовал.

— Что ж, тогда вы должны быть готовы к возможной реакции похитителей.

— Пожалуйста, поделитесь с нами своим опытом. — Умберто сложил руки перед собой и уперся взглядом в стол.

— Существует несколько вариантов. Первый: они могут не ответить. Второй: ответят и увеличат цену. Третий: они сделают что-нибудь совсем иное.

— Что именно? — это была Франческа.

— Нам этого не угадать.

Вот в чем разница между нами — Умберто едва не фыркнул от гнева и презрения. Ты болтаешь о вариантах, а я принимаю решения.

— Но что бы вы сделали на их месте? — снова Франческа.

— Я бы увидел в газете ваше объявление, предположил, что вы будете давать его в течение недели, и дал бы вам попотеть первых два-три дня. Потом изменил бы игру. Позвонил бы, скажем, на третий день и сказал бы, что для вас есть посылка и на следующий вечер вы получите сведения о том, как забрать ее.

И таким образом напугал бы вас настолько, что вы были бы готовы на все. Что я уже и сделал одним этим рассказом.

— И что вы сказали бы о содержимом этой посылки? — Голос Франчески стал тише.

— Ничего не сказал бы, чтобы попугать вас.

Зачем ты так со мной обращаешься, едва не спросила она. Зачем подвергаешь меня таким испытаниям?

— И что там могло бы быть? — она изменила вопрос.

— Записка, фотоснимок или видеокассета.

— Говорящие о чем-то плохом?

— Будет казаться, что они говорят о чем-то плохом. Но это только видимость. Что бы там ни обнаружилось, это будет лишь умелой подделкой. Аудиозапись, например, может кончаться вскриком; на снимке Паоло будет выглядеть избитым. Если они пошлют платок, он будет пропитан кровью.

Ее чуть не стошнило.

— Объявление. — Умберто вернул их к основной теме. — Будет публиковаться неделю, начиная с завтрашнего дня.

Сукин сын, подумал Хазлам. Умберто видел, что они еще не кончили разговора, но оборвал его в тот момент, когда Франческе было хуже всего, не дав ему ободрить ее снова.

Умберто Бенини сложил бумаги и собрался заканчивать совещание.

— Что бы ни сделали похитители, это будет обманом. — Хазлам заставил их сесть снова, заставил Франческу дослушать его. — Записка от Паоло будет написана им под диктовку, пленка подделана. Снимок — подретуширован так, чтобы Паоло выглядел как можно хуже. Если вы увидите кровь, она наверняка будет не его.

Разве ты можешь быть в этом уверен, едва не закричала она.

— А если его, значит, они просто порезали ему палец, только и всего.

* * *

Объявление было на восемнадцатой странице, пятое во втором столбце. Франческа окончательно проснулась в четыре, а до этого спала лишь урывками. В шесть она встала; в семь вышла из дома, пересекла Виа-Вентура и купила в киоске сегодняшнюю «Коррьере делла сера». Сегодня первый день новой жизни, убеждала она себя, теперь они снова начали вызволять Паоло из беды.

Хазлам занял позицию в два. Самого наблюдателя наверняка еще нет, но автомобиль должен уже появиться на стоянке. Хазлам подошел к кафе на углу, занял столик на улице и принялся ждать. Сегодня нейтральная зона; сегодня в газете появилось объявление, сегодня Франческа будет ждать у свободного телефона, и сегодня эти подонки вдоволь покуражатся над ней. Когда он вошел в квартиру, Франческа и Марко как раз собирались уезжать.

— Памятку не забыли? — Он проводил ее в лифт и держал за руку, пока они спускались.

— Да. — Она еле могла говорить.

— Если они позвонят, просто прочтите ее. Но если нет, тоже ничего страшного.

Они пересекли вестибюль, и Марко опередил их, чтобы открыть машину.

— Все будет хорошо, — сказал ей Хазлам. — Вы справитесь.

В квартире было тихо; Умберто сидел в кресле в одном углу, Хазлам — в другом, Росси тоже сам по себе.

Завтра ему придется сказать председателю, что объявление уже появилось в газете, думал Росси. Тогда Негретти спросит о конце, и он, Росси, скажет ему, что ожидается быстрое разрешение вопроса. Хотя в действительности это не так. И вот в чем беда: если он постарается ускорить дело в интересах банка, это может затянуть процесс освобождения Бенини, и он накажет сам себя. Но если ничего не предпринимать, ему тоже будет несладко.

Так думай же, сказал он себе. Проблема поставлена; осталось лишь придумать, как повернуть дело в свою пользу.

Борьба за быстрое освобождение или пассивность? И то и другое ведет к проигрышу. Но попробуй сочетать эти варианты, и ты можешь выиграть. Однако действовать надо тайком, что он, впрочем, уже и начал делать.

Павел по дороге в Дамаск, подумал он, то самое пресловутое озарение. Ключом к проблеме был Хазлам, так как они нуждались в нем и в то же время не слушали его советов. Так используй это, поверни в свою пользу. Господи Боже, ну почему он не догадался об этом раньше?

Хазлама надо вывести из игры; тогда, если последует быстрое освобождение, он может поставить это себе в заслугу, а если нет — свалит это на отсутствие Хазлама. Но надо организовать все так, чтобы, если идея быстрого освобождения не сработает, Хазлама можно было привлечь к делу снова. Оставалось лишь найти техническое решение.

Было семь часов. Хазлам глядел в окно. Сейчас Франческа идет к телефону, может быть, даже снимает трубку; смотрит на Марко и понимает, что звонка не было. Десять минут восьмого: Марко говорит, что пора ехать, Франческа просит его подождать еще пару минут. Четверть восьмого; теперь даже Франческа качает головой, понимая, что сегодня вечером похитители уже не позвонят.

Было семь тридцать. Он стоял у окна и видел, как к дому подъехала БМВ. Из нее никто не вышел; там не было заметно вообще никакого движения. Он спустился вниз и, подойдя к автомобилю, помог ей выйти.

— Не волнуйтесь, — сказал он. — Они еще позвонят, и вы почувствуете себя лучше.

По крайней мере, похитители дают ему время, подумал Росси. Теперь-то он знает, что делать. Раз придуманная, эта идея казалась теперь совершенно естественной.

Звонок приятелю-юристу, потом звонок юриста какому-нибудь высокопоставленному лицу в аппарате карабинеров. Звонок полисмена в отдел борьбы с киднеппингом и звонок из отдела киднеппинга Вилле, главе службы безопасности в БКИ. Затем передача соответствующей суммы.

Но надо быть осторожным, надо убедиться в том, что юрист, которому доверяешь, может выйти на отдел борьбы с киднеппингом. Конечно, все это будет стоить денег, но в Милане иначе нельзя.

Дьявол помогает своим, вспомнил он, так что можно начинать дело уже сегодня. И надеяться на то, что оно выгорит прежде, чем похитители выйдут на связь.

* * *

В комнате было темно, и видения просачивались сквозь толщу сна.

Песок был золотым, солнце — жарким. Франческа была в двадцати метрах от пляжа, ее ноги едва доставали до дна. Она помахала Паоло, затем повернулась и поплыла навстречу прибою. Не плыви на волну, вспомнила она; нырни под нее, выжди, когда она прокатится, потом всплывай за воздухом. А если волна велика, надо нырять глубже, даже рискуя удариться о дно; даже если придется выждать, пока не кончится весь воздух, и лишь потом выныривать.

Она плыла, а волны становились все мощнее и выше, атаковали ее по три. Третья волна самая высокая, вспомнила она, а последняя в третьей тройке — самая высокая из всех. Барашки надвигались на нее снова; она задержала дыхание и нырнула под волну, выждала, пока она пройдет, затем оттолкнулась ногами и выплыла наверх. Увидев следующую, снова нырнула и вынырнула, затем еще раз. Теперь она видела только небо; лишь миновав полосу прибоя, она сможет подняться на плавной волне и увидеть пляж.

Ее ударила третья волна, выше, чем она думала, и сильнее, чем ожидала. Она поглядела вверх и снова увидела небо, потом первую волну второй тройки, белую стену, вдруг выросшую сверху. Она задержала дыхание и нырнула, но недостаточно глубоко; ее закружило, как тряпичную куклу или комок водорослей. Ничего страшного, сказала она себе, у нее много воздуха в легких, а перед следующей волной будет еще много времени. Она оттолкнулась и вынырнула, стала набирать воздух и глянула вверх, увидев, как на нее уже обрушивается следующая, сложилась пополам и нырнула под нее. Теперь запас воздуха был уже меньше, она это понимала, но все равно нырнула глубоко, стараясь уйти от волны, от созданного ею круговорота. Вынырнула, увидела, как рушится следующая волна, и нырнула вновь, задержав в легких воздух, хотя там было уже нечего задерживать, опять всплыла, но на сей раз слишком рано, рискуя оказаться затянутой в водяное колесо, — легкие ее горели, в мозгу метался ужас.

Она проснулась.

Было два часа пополуночи, вокруг стоял мрак, и руки ее дрожали. Франческа включила ночник и заставила себя сесть, пытаясь вспомнить, чем кончился кошмар и спаслась ли она. Это было как ожидание у свободного телефона прошлым вечером: страх сковывает тело, конечности холодеют. Она снова погрузилась в сон и закричала, зовя на помощь, понимая, что лишается при этом драгоценного воздуха, но не в силах удержаться. Она дрожала еще сильнее, панический ужас окутывал ее многослойной пеленой, и каждый слой заставлял ее холодеть еще больше, нагонял еще большую панику. Она оглянулась и не смогла разглядеть берег, поняв, что никто ее не видит и никто не придет к ней на помощь.

* * *

На следующее утро, в девять, Росси позвонил секретарю председателя и попросил, чтобы его приняли. Ему нужно всегда десять минут, объяснил он. Жаль, что он не придумал выхода из тупика неделю назад, потому что в этом случае у председателя хватило бы времени усвоить предварительную информацию до звонка начальника службы безопасности банка, но, по крайней мере, теперь дело пошло полным ходом.

Председатель примет его в одиннадцать сорок, сказал секретарь. Росси позаботился о том, чтобы оказаться на месте минута в минуту.

— Насчет переговоров о выкупе Бенини.

Разумеется — Негретти подался вперед. Зачем же еще ты мог прийти?

— Я понимаю ваше желание вернуть Паоло как можно скорее. — Опасности подстерегали его на любом пути. Поведи игру неправильно — и председатель обрушит на тебя свой гнев; но если вообще ничего не предпринимать, то проиграешь наверняка. — Как вы знаете, к банку прикрепили консультанта. Поначалу этот консультант предполагал, что освобождения можно будет добиться быстро. — Поэтому, господин председатель, и я говорил вам то же самое. — Теперь, похоже, ситуация изменилась. — А кто в этом виноват, вам понятно: надеюсь, мой намек достаточно ясен. — Мы все еще пытаемся найти быстрое решение, но я считал своим долгом предупредить вас.

Председатель кивнул.

— Этот консультант… — он замешкался, припоминая имя.

— Хазлам.

— Да. Как он, толковый? — ведь страховой полис обошелся банку недешево, и, если дело не стронется с мертвой точки в ближайшее время, я буду вынужден что-нибудь предпринять.

Росси ожидал этого вопроса и заранее продумал ответ, теперь произнеся его так, чтобы посеять сомнения в нужной мере.

— Кажется, он довольно опытен.

Хазлам появился на Виа-Вентура в полпятого. «Альфы» не было; значит, и связи сегодня не будет. Франческе приходится несладко, думал он два часа спустя во время семейного совещания; она не спала уже много ночей, и это заметно сказалось на ее голосе и внешнем виде.

— Вы в порядке? — спросил он.

Нет, хотела ответить она. Разумеется, она в порядке, сказал ему Умберто.

Сегодня опять не было звонка, и она теряла последние силы. Франческа заставила себя выбраться из машины Марко прежде, чем решимость совсем покинула ее.

Похитители молчат, значит, есть шанс, что нужное сообщение дойдет до председателя вовремя. Росси увидел ее лицо, когда она вошла в квартиру, и предложил ей выпить, сказал, что все будет хорошо.

* * *

Ночь была темной, и волны снова накатывались на нее. Сегодня она не выдержит, Франческа знала это; сегодня она просто сломается. Было два часа пополуночи, холод и тьма вокруг, волны вздымались над ней, как башни, и дыхания уже не хватало. Она завернулась в халат, пошла в кухню и сварила кофе; ее босые ноги леденил мраморный пол. Потом села в гостиной и уставилась в стену. Здесь было еще холоднее: мерзли руки, и ноги, и все тело.

— Извините, Дэйв… — Она даже не заметила, как взяла трубку и набрала номер.

Такси подвезло его к дому. Он набрал код, сообщенный Франческой, вошел внутрь и поднялся на лифте на шестой этаж. Он знал, что это против правил; он не должен был делать этого, не должен был приезжать к Франческе в два часа ночи, пусть даже она плохо себя чувствует. Ему следовало позвонить Марко и призвать его на помощь; только не приезжать сюда самому, да еще без сопровождающих.

Дверь квартиры была отперта. Что-то не так — у него в мозгу точно сработал автопилот; здесь нет причин что-либо подозревать, но дверь должна была быть закрыта. Он бесшумно проник в квартиру. Перед ним была чуть приоткрытая дверь в гостиную. Он повернул направо, миновал кухню и вошел в гостиную сбоку. Франческа сидела на диване, еле заметно покачиваясь, больше в комнате никого не было. Прибавив шагу, он прошел мимо нее и проверил ванные и спальни; Франческа глядела ему вслед, словно не понимая, кто он и что он здесь делает.

Он вернулся и опустился перед ней на колени.

— Дверь была открыта. — Это был отчасти вопрос, отчасти объяснение.

— Я открыла ее для вас. — Она посмотрела на него. Ее пальцы сжимали кружку; в другой руке была сигарета. Ты же не куришь, едва не сказал он.

— Я тонула, — попыталась объяснить она. — Не могла вынырнуть на поверхность…

— Все в порядке, — сказал он. Кофе в кружке был холодный; он забрал его и поставил на пол. Ее пальцы и ладони тоже были холодными. Он потрогал ее ноги — тоже холодные. Дотронулся до лица — как лед. Наверное, у экономки сегодня выходной, подумал он; потом вспомнил, что она бывает в квартире только днем, если ее не просят остаться специально. Халат был шелковый, завязанный в талии, но узел ослаб, и халат слегка разошелся. Хазлам запахнул его поплотнее, подтянул узел, потом принес из спальни одеяло и завернул ее в него вместе с ногами.

Она все еще дрожала, хотя и не только от холода.

— Все в порядке, — повторил он. — Все хорошо. — Он принес ей стаканчик коньяку, помог поднести его к губам. Убедившись, что она его не уронит, прошел в ванную, включил горячую воду, потом вернулся к ней.

— Пойдем.

Он поднял ее и, аккуратно поддерживая, проводил в ванную. Она до сих пор дрожала, точно холод пробрал ее до костей. Он снял с ее плеч одеяло.

— Согрейтесь, вам станет лучше. Я подожду снаружи.

Она попыталась улыбнуться, и он пошел было прочь, но увидел, что она собирается влезть в ванну, не сняв халата. Он повернулся и остановил ее, снял халат и, придерживая за руки, помог ей войти в ванную и усесться там.

Через пятнадцать минут он вернулся и обнаружил, что она почти заснула. Он вывел ее из ванны и набросил ей на плечи полотенце, дал в руки другое и снова вышел. Скоро она появилась в гостиной — в халате и с мокрыми волосами.

— В чем вы спите?

— Просто так.

— Пожалуй, сегодня вам стоит одеться на ночь. Есть что-нибудь теплое?

— Да.

— Где?

— У меня в спальне.

Обняв ее одной рукой и чувствуя, как ее тело прижимается к нему, он проводил ее в спальню, оставил там и навел порядок в ванной. Когда он вернулся, не забыв постучать, Франческа уже лежала в кровати.

— Надели что-нибудь теплое?

Она приподняла одеяло, чтобы ему было видно.

— Хорошая девочка. Теперь все нормально?

— Теперь да.

— Тогда до завтра.

— До завтра.

Он собрался уходить.

— Дэйв…

— Что?

— Спасибо.

Пришло время выходить на контакт, решил главарь Витали, пора нажать на семью как следует. Особенно на жену. Он позвонил наблюдателю Паскале и связному Муссолини — именно в таком порядке — и дал им инструкции на вечер. Потом связался с домом в Калабрии и переговорил с ответственным за содержание Бенини.

Нужные Паскале стоянки оказались занятыми. Он остановился в дальнем конце улицы и подождал, пока одна из них не освободится; поехал туда, но его опередили, и пришлось ждать следующего раза.

«Альфа» на месте, заметил Хазлам, значит, наблюдатель здесь. Следовательно, наблюдатель — худощавый человек лет тридцати пяти, с темными волосами и в свободном зеленовато-черном костюме. Если, конечно, машина останется тут до вечера и водитель не уйдет совсем. Если сегодня позвонит Муссолини.

В пять Паскале ненадолго вернулся в машину. Прибыла БМВ, пятью минутами позже — «сааб». «Мерседеса» не было, но вскоре человек, которого раньше привозил «мерседес», вылез из такси и поспешил внутрь.

Итак, «альфа» — теперь Хазлам был в этом уверен. Он покинул Виа-Вентура и пробрался к дому с другой стороны. Все остальные уже сидели за столом.

— Вы знаете, что нужно сказать, если они позвонят? — Он игнорировал всех прочих и обращался только к Франческе. — Есть у вас памятка? — Хотя одному Богу известно, что внесли туда Умберто и Росси.

— Да. — Ее горло пересохло, и голос был еле слышен. — Да, — повторила она, на сей раз погромче. — Вы думаете, они позвонят сегодня?

— Да.

Он проводил ее в лифт, как будто Марко и не было рядом, усадил в машину.

— Если они позвонят, просто прочтите памятку, и все. — Он положил руку ей на плечо. — И не забудьте, что сегодня они собираются изменить тактику, так что ничему не удивляйтесь.

В квартире со свободным телефоном было тихо, на столе лежали солнечные блики. Марко налил им обоим холодной минеральной воды, а Франческа села к столу и положила перед собой памятку. Что с Паоло, повторяла она написанное. Жив ли он. Почему вы не ответили на наше последнее предложение? Сколько вы хотите? Мы можем добавить еще двести пятьдесят миллионов.

Она поблагодарила Марко улыбкой и отпила воды. Зазвонил телефон. Она замешкалась, так как в ее правой руке, которой она обычно поднимала трубку, теперь был стакан. Без паники, словно услышала она голос Хазлама, это не беда; они хотят поговорить с тобой не меньше, чем ты с ними.

— Да.

— Франческа?

— Да.

— Перезвоним завтра. В это же время. Пусть Марко будет с тобой. Он заберет то, что мы скажем.

8

«Военный совет» собрался в половине седьмого.

— Что нового? — Донахью повесил пиджак на спинку стула и оглядел комнату.

— Со времени нашей последней встречи никто больше не выдвигал своей кандидатуры, так что сейчас в соревновании участвуют пятеро. — Пирсон открыл дискуссию. — Двое из них уже зашатались, в основном из-за нехватки денег, и наверняка скоро выйдут из игры. Трое других протянут по меньшей мере до осени. — Он назвал имена и перечислил прочие подробности, хотя все это было прекрасно известно находившимся в кабинете. — Сейчас предполагается, что на первичных выборах следующей весной будут состязаться четверо кандидатов.

Он поглядел на Донахью. А если ты примешь участие, то пятеро.

— Фавориты те же, что прежде? — Донахью как бы не заметил его взгляда.

— Да.

— Что на них есть?

Что-нибудь, могущее разрушить их честолюбивые планы? Какие-нибудь финансовые скандалы или неуплаченные налоги, какие-нибудь актрисы, готовые утверждать, что явились причиной супружеской измены?

— Пока ничего.

— А у них на меня?

— Пытаемся выяснить.

Уж соперники-то что-нибудь да найдут.

— Что по твоей части? — Он повернулся к пресс-секретарю.

— С момента нашей последней встречи опубликованы итоги трех газетных опросов. По двум из них вы показали хороший результат, особенно если учесть, что ваша кандидатура еще не выдвинута, а в третьем заняли первое место.

— Звучит неплохо. — Донахью подошел к холодильнику и достал всем еще по банке пива. — Что известно насчет команд соперников и их главных финансистов?

— Люди с деньгами пока молчат. Ключевые финансисты еще ни с кем не подписывали договоров и сделают это лишь тогда, когда ситуация более или менее прояснится.

— Однако… — Донахью посмотрел на одного из двоих присутствующих на «военном совете» юристов.

— Вчера мне позвонил приятель, с которым мы учились в Пенсильванском университете; предложил как-нибудь вместе позавтракать.

— Ну?

— Он работает на Лаваля.

Лаваль был одним из верных сторонников их партии, одним из немногих промышленников, которые не финансировали сразу обе стороны. Лаваль был нужен всем. Ни один юрист, работающий на Лаваля, не станет звонить человеку из команды сенатора, являющегося потенциальным кандидатом в президенты, только потому, что учился с ним в одном университете. Даже если этот университет, как Пенсильванский, входит в «Лигу плюща».[11]

— Когда ты с ним увидишься?

— В следующую пятницу.

— Подыщи какое-нибудь тихое место.

— Уже сделано.

Они перешли к очередному пункту.

— О’Грейди.

Когда сенатора Джона О’Грейди избирали главой партии, Донахью был одним из тех, кто его поддерживал. О’Грейди не станет на его стороне открыто, но сыграет важную роль в закулисных переговорах, которые придется затеять, если Донахью хочет победить.

— Кто его видел? Кто может наладить с ним связь?

Потому что он мне должен, и я не собираюсь дать ему забыть об этом.

— Да кто угодно.

— А он на контакт не выходил?

— Пока нет.

Лучи вечернего солнца заливали внутренний дворик Рассел-билдинг.

— Как насчет Памелы Харриман? — Это был голос одного из юристов. — Кого она приглашает на обед?

Харриман давно была «делательницей королей» для Демократической партии. Дочь британского графа, она выходила замуж трижды, последний раз — за государственного деятеля Эверелла Харримана. После этой женитьбы она приняла американское гражданство, а после смерти мужа унаследовала 150 миллионов долларов. Приглашение к ней на обед в Джорджтаун считалось показателем успеха, как в настоящем, так и в будущем. Ходили слухи, что если на очередных выборах победит демократ, то она станет послом в одном из престижных мест, возможно, в Париже.

— Никого из тех, кто мог бы внушить нам опасение.

Такие вещи Пирсон проверял по привычке. Разумеется, Донахью был постоянным гостем Памелы; его приглашали даже до того, как он стал сенатором. Бостонская мафия, шутил он сам.

— Что еще?

— Уик-энд в Эйнджел-Файр. — Это сказала пресс-секретарь. В Эйнджел-Файр, Нью-Мексико, находился Мемориал ветеранов Вьетнамской войны; Донахью бывал там и прежде, напомнила она собравшимся, но без жены. — Джек и Кэт вылетают в Альбукерке в пятницу после полудня, ранним вечером встречаются с губернатором и партийными деятелями штата, потом летят частным самолетом в холмы. Служба состоится следующим утром, и ваше выступление не планируется — разве что сами захотите что-нибудь сказать.

— Не планируется? — Это был тот же юрист. — А сколько там соберется народу?

— Много. В основном, конечно, ветераны и их семьи.

— Пресса, телевидение?

— Местное наверняка; выйдет и на общее, если там будет что-нибудь интересное.

— И Джек не собирается выступать?

— Нет.

— Но почему? — Ведь если Донахью не станет произносить речь, его могут не показать по телевидению, а реклама такого сорта позарез нужна каждому кандидату.

— Любая речь Джека воспримется как предвыборная. И мы оба сошлись на том, что если Джек выйдет на трибуну с речью, это будет неуместно, поскольку данное мероприятие посвящено памяти погибших.

Конечно, все это прекрасно и благородно, подумал юрист, но Джек ведь не девочка — Джек искушенный политик, собирающийся бороться за Белый дом.

— Организаторы службы в Эйнджел-Файр оценили это, — продолжала пресс-секретарь. — Они согласились и с тем, что Джеку не следует игнорировать рекламные возможности, которые предоставляет ему их мероприятие. То, что мы получим на этом уик-энде, стоит сотни речей.

— И что же мы получим?

— Фотографии.

Ну-ну — юрист пожал плечами. Надеюсь, вы знаете, что делаете.

— Джек и Кэт летят в Альбукерке, а потом, тем же вечером, в Эйнджел-Файр? — спросил он.

— Да.

— И где они там остановятся?

Потому что сенатор Соединенных Штатов, тем более потенциальный кандидат в президенты, не может избежать торжественного приема, пожатия десятков рук и посещения специальных сборищ.

— Им подадут автофургон для отдыха.

— А еще? — Не станет же человек, подобный Джеку Донахью, ночевать в фургоне.

— Больше ничего. Этого вполне достаточно.

Совещание закончилось; Донахью немедленно поспешил на очередную встречу. Пирсон убрал со стола бумаги и тоже ушел. Эви уже ждала его в «Ястребе и голубке». Когда они вышли, на улице было тепло; купол Капитолия горел в последних закатных лучах.

— Как дела?

— Нормально, — ответил ей Пирсон. — Джек показал хорошие результаты по двум пробным опросам. Один из юристов Лаваля на днях позвонил парню из нашей команды, с которым вместе учился в университете.

— Лаваль — это большие деньги.

— Знаю.

Они повернули на 6-ю улицу.

— Итак, первый из финансовых воротил — за Джека.

— Все не так определенно. Пока это только встреча двух старых товарищей.

Хотя Лаваль не из тех, кто станет просто так прощупывать почву.

Они замедлили шаг — чуть-чуть, почти незаметно.

— Что-нибудь не так, Эд?

Не знаю. — Это не было сказано; Пирсон лишь слегка сгорбился и засунул руки в карманы.

— Джек — отличный сенатор, и он был бы отличным президентом. Не потому, что я на него работаю, и не потому, что мы шли вверх вместе с тех самых пор, как он стал сенатором. — Он остановился и взглянул на нее. — Он всегда мечтал о главном, планировал это. — Эви знала, что это была их общая мечта, общая надежда. Пирсон смотрел в небо — кулаки сжаты, мускулы лица напряжены. Потом вдруг расслабился. Впрочем, не то чтобы расслабился — в нем лишь почувствовалось новое спокойствие, почти подавленность. — Но иногда я задаю себе вопрос. Не о том, хочет ли этого Джек, потому что он хочет. Но иногда я спрашиваю себя, пойдет ли он на это.

— Но почему нет? Что ему мешает?

Они пошли дальше.

— Не знаю.

* * *

«Шевроле» забрал Бретлоу в половине шестого.

ЗДО снова пришел рано, все заметили это; покупает кофе вместе со всеми, рукава рубашки закатаны, пиджак висит на руке, пластиковая чашка и блюдце пристроены на портфеле. ЗДО не задирает носа, а спокойно шутит с тем, кто стоит перед ним. Все это выглядело не просто новой привычкой; это было чем-то вроде ритуала, клятвы. ЗДО говорил им, что он ищет ублюдков, взорвавших шефа Боннского отделения.

Они нужны мне, Милт.

Слова Бретлоу, адресованные Крэнлоу в Бонне, стали известны людям, они передавались из уст в уста в кабинетах и кафетериях Лэнгли, их шептали друг другу в гастрономе Маклина, где встречались старые соратники.

Оборви им яйца.

Не в буквальном смысле, разумеется.

Хотя…

Ближний Восток в начале восьмидесятых; граждане США в постоянном страхе — того и гляди убьют или, что более вероятно, похитят или возьмут в заложники. Так почему русские выходят сухими из воды, спрашивали себя все; почему, в то время как служащие Управления ходят по тонкой ниточке, Советы не страдают от тех же проблем? А потом на волю просочилась такая история: однажды сотрудник КГБ был похищен, но на следующий день предполагаемые виновники исчезли, а когда их нашли, еще через день, их гениталии оказались у них во рту. Наутро сотрудника КГБ вернули — ни выкупа, ни долгих переговоров — и после этого никого из советских подданных больше не трогали. Стало известно даже имя офицера, санкционировавшего наказание. Маленко.

— Доллар двадцать, мистер Бретлоу.

— Спасибо, Мак.

Неся на портфеле кофе и булочку, он поднялся на восьмой этаж.

Обычные брифинги до одиннадцати — он положил портфель, повесил пиджак, открыл кофе и просмотрел расписание. Специальный брифинг с Крэнлоу, который прилетает из Бонна, в одиннадцать пятнадцать, ленч с ДЦР и приглашенными сановниками в двенадцать, похороны Зева Бартольски в три. Потом — отправление в аэропорт «Эндрюс» и ночной полет в Берлин — якобы на местное совещание, однако на самом деле ради встречи с Маленко, которая готовится в полнейшей тайне.

Булочка была свежей и напомнила ему о завтраках с детьми в прежние времена. Он откусил немного, включил компьютер, проглядел свою электронную почту, потом загрузил «Прокомм-плюс» и набрал код информационной сводки «Зевс».

Если с Бенини возникла проблема, лучше заняться ею сейчас, а не ждать очередных сообщений от Майерскофа. А если так, значит, лучше задействовать Хендрикса сразу — потом, если Майерскоф сообщит, что Бенини нашелся, можно будет снова вернуть все на свои места. Ящики внутри ящиков: он использует Хендрикса, но предпочитает не вникать в детали его работы, тогда как сам Хендрикс не знает, кто нанимает его и кто контролирует.

Он набрал свой пароль, проник в электронную почту «Зевса» и оставил там сообщение для Хендрикса. Ничего явного и даже зашифрованного — просто просьба оставить номер и время, когда можно будет выйти на связь. Но чтобы прочесть это сообщение, нужны были код и пароль, которые знал только Хендрикс.

В старые времена это было бы письмо в условленном месте или телефонный звонок по незарегистрированному номеру. Сегодня это было послание по одному из электронных информационных каналов, ежегодно вводимых в эксплуатацию мириадами мелких компаний; только в Вашингтоне их было около трехсот. Хендриксу даже не надо быть дома, чтобы получить его; он может использовать компьютер в любом уголке земли, подключить модем и войти в систему. А прочтя сообщение, Хендрикс сотрет его и оставит ответ — на вид тоже вполне невинный, — содержащий номер, по которому с ним можно связаться. Скорее всего, это будет номер телефона-автомата, позволяющего отвечать на внешние звонки и находящегося или на железнодорожной станции, или в фойе какого-нибудь отеля. Плюс время, назначенное для связи.

В старые времена были бы нужны дополнительные заслоны — люди между Бретлоу и Хендриксом, чтобы избежать прямого контакта и предохранить ЗДО от ответственности, если случится что-нибудь непредвиденное. Но электронная почта обеспечивала необходимую развязку.

Ящики внутри ящиков.

Бретлоу вышел из программы и отхлебнул еще горячего кофе.

Разговор Майерскофа с Бекки Лансбридж состоялся в девять. Это была одна из рутинных бесед, какие он проводил с каждым своим сотрудником. Она прекрасно выглядит, подумал он, сегодня она выглядит просто потрясающе. Когда она вышла, он во второй раз за сегодняшний день позвонил в Милан, затем переключил свое внимание на собранные ею отчеты различных лиц, чье положение в оборонной промышленности округа Колумбия или политических учреждениях на Холме могло обеспечить доступ к материалам, могущим представить интерес для Управления. Конечно, никто из авторов ответов не имел понятия, для кого он пишет, а все сотрудники ЦРУ, входящие с ними в контакт, действовали совершенно раздельно и знали имена и должности только своих подопечных.

Сегодня эти документы занимали пятнадцать страниц. В трех отчетах не было ничего любопытного, в двух описывались новые свидетельства, которые вот-вот будут представлены конгрессменам, ведущим отдельные правительственные расследования, а еще два содержали сведения о расследованиях такого же рода, но еще не начатых.

В четверть двенадцатого он попросил, чтобы его принял ЗДО.

— Где Крэнлоу? — спросил Бретлоу у Мэгги Дубовски.

— Только что сообщили. Его рейс задерживается, и он будет здесь не раньше двух.

— Тогда скажи Майерскофу, что я приму его через десять минут.

Шесть минут спустя ему передали, что Майерскоф ждет. Такой уж он, Майерскоф, едва не рассмеялся Бретлоу: все торопится, и чем дальше, тем больше. Однажды он появится на очередном совещании раньше, чем уйдет с предыдущего.

— Бенини все еще нет. Его секретари не говорят ничего внятного о его местонахождении, а номера для экстренной связи молчат.

Все это важно, подумал Бретлоу, но Майерскоф попросил о приеме не ради этого.

— Пока никаких предположений о том, что могло с ним случиться? — спросил он.

— Нет.

— Со счетами все в порядке?

— Да.

— В таком случае, будем надеяться, что ничего плохого не произойдет и все образуется. Что еще?

— Больше ничего.

Майерскоф передумал. Майерскоф пришел сюда, чтобы сказать ему о двух вещах. Во-первых, о деле Бенини, а во-вторых — о чем-то, что потом решил оставить в секрете — возможно, ради того, чтобы еще раз все проверить. Значит, это не так важно, чтобы Майерскоф рискнул высунуться, потому что, если дело сверхважное, Майерскоф не может умолчать о нем — хотя бы ради того, чтобы прикрыть собственную задницу.

— Спасибо за информацию.

Он правильно сделал, что не сказал Бретлоу, пытался убедить себя Майерскоф. То, что один из сенатских подкомитетов — Подкомитет по банковскому делу — собирается начать расследование об отмывании грязных денег, вовсе не значит, что окажутся затронутыми какие-либо из тайных операций ЦРУ. Отсюда еще слишком далеко до их Управления, слишком далеко до того, чтобы беспокоить Бретлоу, даже если вспомнить, что одним из банков, привлекших внимание Сената, был Первый коммерческий в Санта-Фе. Впрочем, он присмотрит за этим, проследит, что удастся разнюхать тому, кто затевает расследование, — кажется, его фамилия Митчелл.

Через тридцать пять минут после встречи с Майерскофом Бретлоу вышел из кабинета и направился к отдельной столовой для ДЦР. К шефу уже прибыли гости: кто-то из Белого дома, с полдюжины конгрессменов, председатели ключевых комитетов, с которыми ДЦР хотел перемолвиться словом и которые сочли нужным набрать политические очки, появившись на похоронах Зева Бартольски. Плюс несколько сукиных сынов, которые донимали его расспросами на Холме. Он нацепил на лицо свою гарвардскую улыбку, шагнул в комнату и заставил себя вступить в светский разговор.

Если бы только кто-нибудь из присутствующих знал, поймал он себя на мысли; если бы они только знали о тех «черных» счетах и проектах, которые они финансируют. И все-таки где-то там, снаружи, были мужчины и женщины — смелые мужчины и женщины, — рискующие всем ради того, во что они верили. Кто-то из них умрет, как умер Зев Бартольски. И тем не менее, стоит этим сенатским ублюдкам в безупречных костюмах хотя бы заподозрить, чем он занимается, как они с наслаждением оборвут ему яйца.

Он улыбнулся им и мысленно задал себе вопрос.

Как далеко он зайдет, чтобы защитить тех мужчин и женщин, своих полевых агентов.

Больше того.

Как далеко он позволит себе зайти, кем и чем сможет пожертвовать, чтобы защитить то, во что он верит.

Один из помощников ДЦР в дальнем конце комнаты махнул рукой, подзывая его к телефону. Он пересек комнату и взял трубку.

— Да.

— Это Мэгги. Крэнлоу только что прилетел. Покупает сандвич.

— Скажи ему, что я спускаюсь.

Пятью минутами позже шеф Боннского отделения уже сидел в его кабинете, с сандвичем на пластиковой тарелке. То же самое сделал бы и я, подумал Бретлоу.

— Пива? — предложил Бретлоу.

— Если холодное.

Бретлоу открыл холодильник и вынул две бутылки «будвара».

Как же, слыхали, подумал Крэнлоу, — слыхали, что ЗДО регулярно обновлял свой запас чешского пива еще до падения Берлинской стены.

— Рассказывай, — Бретлоу снял с бутылки крышку и устроился за столом.

— Как вам известно, Зева убили с помощью плоской бомбы. За последние несколько месяцев такие бомбы использовались в Европе неоднократно. Немцы до сих пор пытаются найти связи, но у нас уже есть список группировок, первые три из которых выглядят наиболее подозрительно.

— А именно?

— Это «Боевой полумесяц», «3-е октября» и «Революционное движение мученика Махмуда».

Все с Ближнего Востока — этого Бретлоу и ожидал. Первое название носило общий характер, второе появилось в память о дате последнего инцидента, виновниками которого были члены группы, а третье возникло после того, как один из террористов был арестован и якобы замучен до смерти в одном из ближневосточных государств, пользующихся поддержкой Запада. Возможно, все группировки финансировались из Москвы, по крайней мере, до недавнего прошлого; изготовитель бомбы тоже мог оказаться московским выучеником. Старые друзья — новые враги, подумал Бретлоу, а старые враги — новые друзья. Один Бог знает, кто будет на чьей стороне лет этак через пять.

— Есть надежда, что они еще в Европе?

— Это возможно.

— Попытайся выяснить.

Он закончил беседу, откинулся на спинку стула, подумал, стоит ли возвращаться на официальный ленч, и вместо этого попросил Мэгги принести пару сандвичей. Два часа спустя он прощался с Зевом Бартольски.

Гроб был накрыт звездно-полосатым флагом, звучание гимна было тихим и неотступным. Боевой гимн Республики. Холодная война закончилась, враг стал другим, но враг не исчез. Сегодня, на кладбище, Бретлоу был уверен в этом как никогда.

Сейчас неподходящая пора для похорон такого, как Зев, внезапно подумал он; шпионов надо хоронить зимой, когда земля тверда, стынущие на ветру лица провожающих укутаны шарфами, а их дыхание паром повисает в воздухе. Сейчас же вместо этого жарило солнце, и по спине Бретлоу стекал пот.

Прозвучала последняя нота гимна; замерли в тишине его последние слова.

Как он умер за счастье людское,
Будем жить, чтоб свободу снискать.
И правда его не умрёт.

Политики стояли впереди, чтобы телевизионщики могли без труда заснять их. По крайней мере, у Джека Донахью хватило такта не прийти, подумал он.

Марта Бартольски вышла вперед и бросила на гроб первую пригоршню земли; сухая почва застучала по крышке, как гравий. Младший сын рядом с нею отдал прощальный салют. Бретлоу помнил фотографию другого сына, салютующего своему отцу. Юного Кеннеди, который прощался с президентом. Вдова Зева повернулась и неверным шагом пошла к ожидающей ее машине. Телевизионные бригады стали сворачиваться, политики тоже уходили; один-двое из них задержались, чтобы дать интервью. Бретлоу отошел от могилы и тронул Марту за руку.

— Не уходи пока.

Она кивнула, не понимая, и вцепилась в руку старшего сына.

— Журналисты и политики ушли. — Бретлоу внезапно охватил гнев. — Мы позаботимся, чтобы они не вернулись.

Фургончики корреспондентов и легковые машины политиков, петляя, пробирались к воротам и исчезали в направлении Вашингтона. Кладбище опустело; остались лишь вдова с двумя сыновьями и самые близкие коллеги и друзья. Бретлоу у изголовья могилы, Марта справа от него, два сына — слева.

— Гордитесь своим отцом, — сказал он им. — Гордитесь тем, что сейчас увидите.

С тех пор как уехала последняя машина, прошло пять минут. Он глянул на часы, ожидая. Вскоре на кладбище появилась вторая колонна автомобилей.

Из них вышли мужчины и женщины; они заняли места вокруг зияющей ямы. Здесь не было ни директора ЦРУ, ни политических деятелей, ни других людей, чьи имена и лица были бы хорошо известны широкой публике. Только специалисты, с которыми Бартольски работал как администратор, и агенты, с которыми он работал на выездах. Кое-кто из них трудился в Лэнгли, остальные прилетели сегодня.

Затем началась церемония прощания. Каждый из приехавших нагибался за горстью земли и бросал ее на гроб; одни на секунду останавливались у могилы, другие даже улыбались, вспоминая что-то и кивая головами, когда перед их мысленным взором оживали действия Зева Бартольски в каком-нибудь Богом забытом уголке мира, а потом жали руку вдове и сыновьям.

Вот мимо могилы продефилировал последний, и Марта Бартольски вновь подошла к ней, чтобы окончательно попрощаться с мужем. Когда она догнала Бретлоу, в глазах у нее стояли готовые хлынуть слезы.

— Спасибо тебе. — Она попыталась улыбнуться, но не смогла. — Присоединишься к нам позже?

Сегодня вечером, согласно славянской традиции — ведь Зев был родом из Польши, — должны были состояться поминки.

— Прости, но я уезжаю.

Она посмотрела на него, грустно и с упреком, но затем выражение ее лица изменилось. Ты преследуешь убийц Зева, правда?.. Этот вопрос был у нее в глазах, на лице… Вот почему ты не можешь прийти сегодня.

Что ж, об этом можешь не спрашивать… Бретлоу взял ее под руку и повел к машине.

* * *

Список служащих Первого коммерческого банка Санта-Фе за последние четыре года, составленный Службой внутренних доходов, занимал двадцать семь листов компьютерной распечатки. Митчелл начал изучать его в восемь утра; к одиннадцати он составил список тех, кто покинул банк в прошлом году, к ленчу — тех, кто ушел в прошлом или позапрошлом, а часам к четырем пополудни — тех, кто ушел за последние три года.

Дело с Тампой было закрыто. Тампа была хорошим примером борьбы с наркобизнесом, но у него не было доступа в систему отмывания наркодельцами их грязных денег. С Детройтом еще могло что-то выгореть: пара осведомленных лиц была готова к разговору, хотя эти люди занимали в соответствующей организации довольно низкие посты и потому вряд ли знали в подробностях, что происходит.

Он разложил списки бывших служащих Первого коммерческого на столе и сравнил с ними собственные расчеты. Его заинтересовали четверо: двое из них получали чуть больше среднего, один — значительно больше и еще один — почти по максимуму.

Имя латиноамериканское, фамилия — шотландская, подумал он; но в Нью-Мексико смешались все национальности. Так кто же он, Карлос Менгис? Чем он занимался в Первом коммерческом и почему покинул его?

Было уже пять, в Санта-Фе — три пополудни. Он проверил по компьютеру номер и набрал его, попытался представить себе этот банк внутри и снаружи, место, где сидит телефонистка. Все это помогало.

— Привет. Карлоса Менгиса, пожалуйста.

Не «здравствуйте» и не «добрый день». А «привет» чтобы звучало неофициально.

И не «мистера Менгиса», а «Карлоса Менгиса». Как будто он хорошо его знает.

— Извините, но мистер Менгис ушел от нас года два назад.

— Да ну? — Надо же, как летит время. Мы ведь вроде совсем недавно виделись. Это было в его тоне, в его удивлении.

— Хотите поговорить с мистером Ричардсом? — То есть с тем, кто заменил Менгиса.

— Ага. — Он подождал, пока его соединят.

— Кабинет мистера Ричардса. Чем могу помочь?

— Ричардса? — Простите, чей это кабинет? В его голосе звучало сомнение, словно он подозревал, что его неправильно соединили.

— Да, Бака Ричардса.

— Извините, по-моему, я не туда попал. Как это — мистер Ричардс?

— ВП по ИС.

Ничего себе, подумал Митчелл.

— Простите. Я действительно не туда попал.

ВП. Вице-президент.

По ИС. По информационным системам. То есть заведующий компьютерной сетью банка.

— Спасибо за помощь.

Он заглянул в телефонный справочник Санта-Фе и убедился, что Карлос Менгис по-прежнему значится там. Было полшестого. А ведь не забыл — он едва не рассмеялся вслух. Набрал другой номер и стал ждать ответа.

— Привет, Мэтти. Это Митч. Поговорю с тобой через минуту, а сначала давай нашу маленькую леди.

Они были очень рады, когда родилась Белинда — она получила свое имя в честь бабушки по материнской линии. Правда, потом их брак затрещал по швам, и они с Мэтти решили развестись. Сразу после этого было плохо, потом — лучше и лучше, так что когда Мэтти написала ему, что появился другой, он искренне пожелал им счастья.

Он услышал, как трубка перешла в другие руки.

— Привет, папа. Спасибо за подарок.

— Привет, крошка. С днем рождения.

На следующее утром, первым же рейсом, он вылетел в Альбукерке. Выпил кофе в аэропорту, потом взял напрокат автомобиль, за пятьдесят минут доехал до Санта-Фе, снял номер в гостинице «Туристическая» — на случай, если придется заночевать, — и купил карту города.

Менгис жил в одном из окраинных районов, протянувшихся в горы. Митчелл принял душ, переменил рубашку и, миновав главную площадь, выехал по дороге к сосновым рощам, виднеющимся вдали на горных склонах.

Другой на его месте сначала позвонил бы, чтобы убедиться, что Менгис дома. Но это было бы ошибкой. Митчелл знал, что важен первый контакт, первое впечатление. У Менгиса от него и у него от Менгиса. Если Менгис — тот, кто ему нужен. Люди начинали говорить по разным причинам: месть или чувство вины, алчность или статус неприкосновенности. Иногда была не одна причина, а несколько. Иногда люди не начинали говорить вообще.

Он съехал с дороги, в очередной раз сверившись с картой. Дом был двухэтажный, в мексиканском стиле, сад — большой и хорошо ухоженный, а рядом с крылечком стоял «линкольн». Он остановил машину и прошел по саду, пересек патио. Дверь была сделана на испанский манер, справа от нее висел шнурок звонка. Он потянул его и отступил назад, услыхав внутри слабое шарканье и тихий скрип отворяемой двери.

Открывший ему человек был немолод — не младше сорока пяти, а то и за пятьдесят, — но выглядел явно старше своих лет. Волосы у него поредели, глаза запали, а плечи начинали сутулиться. Господи, подумал Митчелл, да краше в гроб кладут.

— Вы Карлос Менгис?

— Да.

— Доброе утро. Мое имя Митчелл. Я веду особое расследование для Подкомитета по банковскому делу для Сената Соединенных Штатов.

Он показал Менгису свое удостоверение.

— Пожалуй, вам лучше войти.

Он ждал меня, внезапно подумал Митчелл, — меня или кого-нибудь вроде меня. А теперь, когда я пришел, он словно почувствовал облегчение.

— Спасибо.

Он шагнул за порог, в прохладу дома. Бывает, что годами ничего не находишь, а потом тебе вдруг улыбается удача.

* * *

Заходящее солнце ярко сияло слева от них, летящих на север; по обе стороны до самого горизонта простиралась пустыня, а впереди вырастали покрытые соснами отроги кряжей Сангре-де-Кристо-и-Иемес.

Кэт Донахью знала историю Союза американских ветеранов, мемориала в Эйнджел-Файр, хотя никогда не была там… Как этот мемориал был заложен человеком, чей сын погиб во Вьетнаме.

Она знала, как Эйнджел-Файр[12] получил свое название. Как, задолго до появления белых, здесь случился ужасный пожар, и местные индейцы принялись молить о помощи Ангела Дождя; как в ту же ночь Ангел Дождя внял их молитвам и потушил огонь. И вторую легенду — как лучи солнца, отражающиеся от красной почвы здешних равнин, подожгли самое небо.

Слышала она и другую историю… Как однажды вечером отец убитого солдата нечаянно запер дверь часовни; и как, придя на следующее утро, он обнаружил там написанное мелом на куске фанеры послание: Зачем ты закрыл передо мной дверь, ведь я хотел войти?

Самолетик миновал горы и начал снижаться над длинной зеленой долиной, с обеих сторон окаймленной горами; на севере виднелось озеро, по самой долине бежало шоссе, а на склоне рядом с ним, на фоне ярко-алого заката, стояла высокая округлая часовня с двумя похожими на крылья приделами.

Пикап уже ждал; они с Джеком забрались туда, и их отвезли к мемориалу. Снаружи стены часовни были оштукатурены. Перед демонстрационными залами, на травянистом холме, где находился мемориал, стояли четыре флагштока с полощущимися на ветру флагами: звездно-полосатым, флагом штата Нью-Мексико, флагом того штата, чьих погибших на войне уроженцев поминали в этом месяце, и черно-белым флагом пропавших без вести, чьи семьи и сейчас надеялись на то, что они еще живы.

Позади комплекса, вплоть до самых деревьев у подножия холма, тянулся лагерь: пикапы, жилые автофургоны и другие автомобили; палатки и самодельные навесы, а то и просто спальные мешки под открытым небом. Сотни людей, подумала она, даже больше, чем сотни: наверное, здесь их было две или три тысячи. День угасал, собирались сумерки; кое-где уже варили на кострах ужин.

Они вылезли из своего пикапа и направились к демонстрационному залу и конторе, пожимая руки здешним служащим, потом вступили в часовню.

Интерьер ее был прост: окно с витражом впереди; обычный деревянный крест с парой пехотных ботинок в дальнем конце; перед ним полдюжины скамей, а на задней стене — фотографии и краткие сведения о погибших, которых поминали в этом месяце.

— Оставь меня на минутку, Джек.

Он отошел, а она постояла одна, глядя на крест и пару ботинок, потом на витраж и фотографии молодых ребят — мальчишек — на задней стене, потом снова на крест и пару пехотных ботинок под ним. Никто не мешал ей. Я горжусь тобой, Джек, едва не сказала она: горжусь тем, что ты поддерживал строительство этого мемориала, даже когда оно не имело официального одобрения, даже когда это могло стоить тебе голосов. Она пошарила в кармане, достала оттуда чистый белый платок и, опустившись на колени, вытерла с ботинок под крестом пыль. Потом вышла из часовни, присоединилась к мужу и пошла с ним вверх по склону, к лагерю.

Сумерки сгущались. Она прошлась с ним по лагерю, села рядом с ним у одного из костров, стала есть то, что ел он, и слушать тех, кто к нему обращался. В основном это были мужчины, ветераны, — и многие из них, слишком многие, были инвалидами. Иногда они были с семьями — с женами, сыновьями или дочерьми.

— Рад видеть тебя снова, Джек.

Это был высокий негр со шрамом на лице; рукав его форменной куртки был перехвачен прищепкой на уровне локтя.

— Причер — моя жена Кэт. Кэт, это Причер.

Она хотела подать ему правую руку, потом спохватилась и крепко пожала его левую.

— Рада познакомиться, Причер.

— Я тоже, миссис Донахью.

— Кэт, — поправила она.

— Я тоже, Кэт.

Они оставили компанию, в которой сидели, и прошли с ним к его костру в верхней части лагеря, выпили с ним пива и закусили картошкой с бараньими ребрышками; мужчины говорили, а Кэт слушала. Был поздний вечер, небо очистилось и звезды сияли; вскоре подошли другие люди и увели с собой Донахью. Кэт побрела по лагерю одна, останавливаясь и отвечая на дружелюбные реплики, слушая, присаживаясь к разным кострам и принимая предложенное пиво. И наконец оказалась у самого мемориала, стала слушать, как трепещут на ночном ветру поднятые флаги.

— Удивительное место.

Она обернулась и увидела человека по имени Причер. Вокруг них, во мраке, точно призраки, передвигались ветераны.

— Я как-то слыхала одно сравнение, — сказала она. — Про флаги на ветру. — Может быть, этим вечером, а может быть, и раньше. — Кто-то сказал, что звуки, которые они издают, похожи на шум вертолетного винта.

— Шум вертолетов, которые летят тебя спасать, ни с чем не спутаешь.

Она поглядела на него.

— Вы были там, да? Вы участвовали в том бою, за который Джека наградили Серебряным крестом?

— Да, я был там.

Так расскажи мне, словно прозвучал в тишине ее вопрос. Потому что Джек молчит, а мне нужно знать.

— Я был в разведотряде. — Причер посмотрел за долину, во тьму. — Это была обычная операция: ночью тебя забрасывают на место, там маскируешься, пару дней наблюдаешь, потом зовешь основные силы. — Которые начинают бомбить и поливать все вокруг напалмом. — А тебя забирает вертолет.

В тыл, поняла она. Конечно, в тыл.

— Только на этот раз что-то вышло не так, — Причер рассмеялся. — Во Вьетнаме вечно все выходило не так, но тогда нам пришлось совсем туго. Нарвались на вьетнамцев из Национальной армии, и «шмелям» было никак до нас не добраться.

Шмелям… едва не спросила она. Потом поняла: вертолетам.

— В общем, нас прижали к берегу реки, вертолеты не могли сесть, а вьетнамцы наседали. Похоже было, что нам конец, но тут в дельту вошел катер — он палил из всех орудий, а его капитан орал в рупор, зовя за собой другие катера. Только никаких других катеров не было, и все же этот нас спас.

Долина перед ними была погружена во тьму — горели лишь несколько огней.

— Вот за это Джек и получил свой Серебряный крест, — Причер пожал плечами. — Мог бы получить и больше, если б не отказался, если бы не заявил, что его хотят наградить по политическим причинам и что все остальные проявили себя не хуже, чем он.

Ну вот ты и рассказал мне, подумала Кэт Донахью; рассказал, да не все. Джек тоже рассказывал; но и он никогда не рассказывал всего.

— Только за это? — спросила она.

— Да, по-моему, только за это.

Они оставили памятник и спустились вниз, к лагерю, нашли Джека и посидели с ним немного; потом Причер ушел к своей палатке у самых деревьев.

— Причер рассказывал мне о том, как ты заработал свой Серебряный крест. — Кэт придвинулась поближе к Донахью, взяла у него банку с пивом и отпила глоток. Она не знала, как он отреагирует.

Донахью улыбнулся и обнял ее за плечи, глядя в костер.

— А говорил ли тебе Причер о том, как вел себя в тот день он сам? — вдруг спросил он.

— О чем ты?

Сейчас он расскажет мне, подумала она. После стольких лет он наконец расскажет мне, что же действительно произошло в тот день.

— Говорил он тебе, что получил Почетную медаль?

— Причер получил за этот бой Почетную медаль Конгресса?

Высочайшая награда за доблесть, какая только есть в стране.

— Да, — просто ответил Донахью.

Они отошли от костра и побрели среди групп других людей, мимо машин и палаток, в которых еще никто не спал.

— Он был в разведотряде, — начал рассказывать ей Донахью.

Заброс ночью, вспомнила она; потом пара дней на наблюдение и вызов основных сил.

— На второй день они угодили в долину, на другом краю которой оказался отряд вьетнамцев. Даже не отряд, а чуть ли не батальон. Разведчики побежали. Обычная тактика — ведь чтобы забрать людей, вертолетам нужны время и место, где развернуться.

Они остановились у одного костра и взяли предложенное пиво, потом пошли дальше; теперь Джек заговорил тише, и ей приходилось вслушиваться.

— Над ними кружил «С-130», поддерживающий радиосвязь, а наши самолеты сеяли вокруг смерть и разрушение, давая вертолетам возможность приблизиться, — это называлось «горячий вывоз». Вьетнамцы были метрах в ста, а то и в пятидесяти. Разведчики бежали, а вертолеты никак не могли пробиться.

Она придержала его за локоть, заставила остановиться, хотя он все смотрел в ночь.

— Потом первый вертолет умудрился сесть — но ближе к вьетнамцам, чем к нашим. Тогда один из разведчиков вернулся назад, дал экипажу вылезти, прикрывал их, пока они забирали своего раненого, хотя его самого ранили тоже. И помог им догнать остальных.

Причер, поняла она.

— Все еще бежали к деревьям впереди. Вертолетчики тащили своего раненого, разведчики их прикрывали. А вокруг рвались наши бомбы, и это помогло сесть второму вертолету.

Она не могла поверить в это, не могла даже представить себе эту картину.

— Разведчики все отстреливались, а один из них снова вернулся помогать экипажу. — Снова Причер, она догадалась. — Здоровые и легкораненые тащили тяжелораненых. С обеих сторон их прикрывали разведчики. Это была настоящая бойня.

Потом они добежали до деревьев, а дальше выскочили к реке. Больше бежать было некуда; сверху перестали бомбить, потому что не видели своих людей. Вертолетам мешала сесть густая листва — они даже не могли спустить веревки. Да и те бы не помогли: уж слишком много было раненых.

И тут в дельту вошел катер, вспомнила Кэт слова Причера. Он палил из всех орудий, а его капитан орал в рупор, зовя за собой другие катера. Только никаких других катеров не было, и все же этот их спас.

— Причер ушел последним. — Донахью по-прежнему смотрел во тьму, смотрел в бездну, которая называлась Вьетнам. — Прикрывал своих людей до конца, несмотря на собственные тяжелые раны, — отстреливался левой рукой, потому что правую ему раздробило. Иногда вьетнамцы оказывались чуть ли не в пяти метрах от него — одни вклинивались между ним и катером, а другие поливали его огнем. Он едва уцелел. — Донахью вернулся в настоящее, вернулся в Эйнджел-Файр. Поглядел на жену и улыбнулся ей. — Вот за что Причеру дали Почетную медаль.

Теперь ты знаешь…

Нет, подумала она; и все-таки никто из вас не сказал мне правды. Только ее часть. Да, это больше, чем я знала прежде. Однако всей правды я не знаю и теперь.

Они остановились у очередного костра и сели. Кто-то дал им одеяло. Они легли и укрылись. Был уже час ночи, а может быть, и два. Кэт приткнулась к Джеку и попыталась заснуть, но ее взор притягивали звезды. Было уже больше двух, почти три. Она вылезла из-под теплого одеяла и пошла по холму вверх, к костру на опушке. Причер не спал, он словно ждал ее в накинутом на плечи пончо. Она села рядом, и он прикрыл ее тоже.

— Джек рассказал мне про вас, — заговорила она. — Про то, как вы заслужили Почетную медаль.

— Но он наверняка не сказал вам, за что ему собирались дать такую же награду.

А я думала, вы уже объяснили мне, едва не промолвила Кэт, я думала, именно об этом у нас и шла речь несколько часов назад. Но нет — иначе Причер не ждал бы ее теперь.

— Ну так вот, насчет того маленького катера. Он спас нас, разведчиков, прижатых к реке.

Это я знаю, подумала она.

— Но он и сам был только что из боя, где его хорошо потрепали.

А вот об этом она не знала вовсе ничего.

— И не просто потрепали. Он едва уцелел, если уж честно. Одного-двоих из команды ранило, в том числе капитана. И потом они приняли сообщение по радио от нашего разведотряда: мы просили о помощи. Но ребята с катера уже сделали свое дело и шли домой. Не было никакой гарантии, что они доберутся до нас, даже если пойдут вверх по реке, потому что нас разделяла зона огня, из которой они только что вынырнули. А потом им предстояло еще отбиваться от тех вьетнамцев, что наседали на нас, а это тоже не сахар. И обратный путь — если бы до этого дошло — лежал через ту же самую огневую зону.

Он наклонился вперед и подбросил в костер поленце.

— Ну так вот: уже наступали сумерки. Вьетнамцы заранее облизывались, предвкушая, как разделаются с нами. Патроны у нас и у вертолетчиков, среди которых тоже были раненые, почти кончились, и в последнем сообщении, переданном «С-130», мы запрашивали Пентагон о том, можно ли нам пуститься вплавь. Не было никакой надежды. Мы думали, все кончено.

— И тут на реке появился маленький катер, — сказала Кэт.

— Да, маленький катер. И вызволил нас.

— Но это не все, правда, Причер?

— То есть?

— Ведь вы, раненый, прикрывали других, давая им возможность спастись. И едва спаслись сами, разве не так? Вы ушли последним.

На востоке черное небо чуть посерело, предвещая рассвет.

— Это Джек вам сказал?

— Да.

— А сказал он вам, как я спасся?

— Нет.

Небо на востоке уже начало розоветь.

— Он вынес меня оттуда.

— Кто? Джек? Мой Джек?

— Да, Джек, твой Джек. Кинулся туда и вынес меня. Вот за это ему и хотели дать Почетную медаль.

День уже надвигался на них; кое-где снова зажглись костры, и в воздухе запахло свежим кофе. В восемь приехавшие свернули лагерь, в десять — уже стояли гигантским полукругом перед флагами, ожидая начала службы. Позади них, согревая им спины, поднималось солнце Нью-Мексико. Речи закончились, и наступила минутная тишина; потом взмыла вверх первая нота, и в долине зазвучал торжественный гимн.

Кто, спросила она сегодня утром. Джек? Мой Джек?

Да, Джек, твой Джек.

Она перенеслась в другое время и другое место. Словно угодила в самый разгар боя, отгремевшего двадцать с чем-то лет тому назад. Но вот гимн стих, и горы на дальнем конце долины повторили его последнее эхо.

— Могу я попросить тебя кое о чем, Кэт?

— Конечно, Причер.

— Когда Джека выберут в президенты и он будет приносить присягу, я хочу быть там.

9

Он не уйдет, пока не кончится этот этап, пока они не получат того, что хотят передать им похитители, решил Хазлам; он поможет семье пережить этот очередной шок, а потом, через несколько дней, освободит место другому консультанту. Возможно, стоит позвонить в Лондон уже сейчас; объяснить им, что происходит, и попросить подобрать ему заместителя, даже прислать его сюда, чтобы переход совершился гладко.

Ночь была теплой и приятной; в отель он вернулся уже к одиннадцати часам. Проверил, нет ли для него писем, включил по телевизору «Си-эн-эн» и начал заносить в дневник новые записи, поглядывая на экран, когда там появлялось что-нибудь интересное.

Началась передача о борьбе за звание кандидата на пост президента от Демократической партии. Он мельком посмотрел на экран, потом заинтересовался и отложил дневник. Речь шла о политиках, уже выдвинувших свою кандидатуру; дав их краткие биографии и отчет о предвыборных платформах, авторы передачи стали говорить об их потенциальных соперниках. Все они выступали хоть один раз в течение последней недели, все давали интервью, говоря о том, что собираются включиться в борьбу за президентский пост, чего, собственно, от них и ожидали. Однако Донахью среди них не было.

Кадр сменился. Поразительное зрелище, подумал он, великолепное место, но какое отношение имеет все это к выборам президента? Прежде оператор показывал серые городские пейзажи; здесь же был склон холма. На взгорке впереди стояло нечто вроде часовни, ее стены вздымались в небо, как крылья. Сзади был разбит лагерь: мерцали костры, вдали темнели деревья, а небо вверху было ослепительно алым.

Есть еще один потенциальный кандидат, говорил голос за кадром: сенатор Джек Донахью. Последний уик-энд он с женой провел в Эйнджел-Файр, Нью-Мексико, где возведен памятник погибшим во Вьетнамской войне.

Произошла очередная смена кадра: теперь была ночь, ярко горели костры, бросая блики на лица ветеранов. Среди них был Джек Донахью — в футболке, ветровке и джинсах; он то ходил от костра к костру, то пил с кем-то пиво, то говорил с людьми в каталках. Кэт Донахью, в джинсах и теплой рубашке, иногда сопровождала его, иногда нет, иногда стояла, засунув руки в карманы и слушая кого-то — на лице у нее было написано сочувствие, — потом кивала и открывала переданную ей кем-то банку с пивом. В лагере были в основном мужчины, хотя некоторые приехали с женами и семьями. В закадровом тексте рассказывалось о Донахью: как он выступал против Вьетнамской войны, но сам пошел воевать и был ранен; как он вернулся и отказался от высокой награды. Теперь на экране вновь появилась часовня с флагами, а репортер говорил об истории памятника в Эйнджел-Файр. Вот Джек и Кэт Донахью опять идут вместе, обнявшись; потом останавливаются у другой группы, смеются и снова мрачнеют. Президент для американцев — не просто глава государства, подумал Хазлам; он еще и главнокомандующий. Произошла последняя смена кадра: уже наступило утро, часовня сияла белизной на фоне голубого неба, четыре флага трепетали на ветру, а на возвышении под ними стояли несколько выступающих, окруженные гигантской толпой в несколько тысяч человек. Однако Донахью на возвышении не было; он не присоединился к организаторам. Вот речи и молитвы кончились; зазвучал гимн, поднимаясь над часовней, над флагами к самому небу, а оператор тем временем скользил камерой по лицам людей в толпе. Донахью стоял, замерев по стойке «смирно»; рядом с ним были Кэт и высокий ветеран с одной рукой.

Джек Донахью, можно сказать, уже президент, подумал Хазлам, а Кэт Донахью — уже Первая леди. Он выключил телевизор, взял телефон, набрал номер Митча Митчелла в Вашингтоне и услышал голос автоответчика, предлагающий ему оставить сообщение.

— Митч, это Дэйв Хазлам. Я звоню из Милана. Только что видел по «Си-эн-эн» передачу о Донахью. Хочу пожелать тебе удачи.

* * *

Песок был золотым, волны отсвечивали белизной, и она начинала тонуть, уже начинала дрожать от холода и страха перед волнами, перед тем, что случится завтра, когда похитители позвонят и велят передать трубку Марко.

— Поговорите со мной, Дэйв… — Она сидела у телефона, завернувшись в одеяло. — Скажите, что все будет хорошо.

— Хотите, чтобы я пришел?

— Если вы не против.

— Буду через пятнадцать минут, но не отпирайте двери заранее.

— Вы сегодня ужинали? — спросил он, приехав. — Когда вы ели в последний раз? Примите душ, оденьтесь, и я приготовлю вам что-нибудь.

Она пошла в ванную, сняла халат и шагнула под душ, не уверенная, что заперла дверь или даже просто закрыла ее. Она хотела только поговорить с кем-нибудь — так она сказала ему, сказала себе. Но на самом деле она хотела не быть одна, на самом деле ей нужен был кто-то, кто обнял бы ее и сказал, что все в порядке, кто избавил бы от холода не только ее тело, но и душу, — человек, рядом с которым она могла бы свернуться и заснуть, зная, что она в безопасности и что утром, когда она проснется, все будет хорошо.

Это против правил, Дэйв, напомнил себе он, но на то и придуманы правила, чтобы их нарушать. Он нашел яйца, грибы, заварил чаю и налил его в две кружки; затем понес одну из них в ванную.

— Можно войти?

Франческа затянула поясок халата.

— Да.

— Наденьте что-нибудь другое, — предложил он, — вам станет получше.

Она пошла в спальню и сбросила халат, слыша, как он возится на кухне. Впервые на своей памяти она почувствовала себя спокойной и согревшейся. Если бы он вошел сейчас, пока она голая… если бы он вошел и увлек ее на кровать, она отдалась бы ему и приняла его, дала бы ему наполнить себя. Она выбрала джинсы и свитер, потом села и подкрасилась.

— Ну как, теперь лучше? — спросил он, когда она присоединилась к нему.

— Намного.

— Выглядишь неплохо. — Он улыбнулся ей и поставил на стол омлет и хлеб.

— Может, и виски? — предложила она, поев и налив им обоим по большому стакану пива.

— Расскажи мне о Паоло, — сказал Хазлам. — Как вы с ним жили? — Примерно тот же вопрос он задавал ей на первом совещании.

Паоло — хороший муж, повторила она, и хороший отец. Паоло очень внимателен к ней и девочкам. Паоло заботится обо всех них, покупает им все, что они захотят. Конечно, он делает карьеру; его карьера всегда была успешной.

— Ну, а ты? — она сменила тему. — Ты женат, есть дети? Расскажи мне о них, расскажи о том, чем ты занимался до того, как выбрал эту профессию.

Он женат, сказал ей Хазлам, жену зовут Меган, и у них двое сыновей; прежде чем стать консультантом по киднеппингу, он служил в армии.

— В Воздушно-десантной службе. — Она слыхала о ней, представляла себе, что там делают.

Да, подтвердил он; в ВДС. Он уже говорил об этом на первом совещании с семьей.

— Ты убивал людей? — спросила она.

Хазлам пожал плечами.

— О чем ты думал, когда убивал? — не отступала она. — Что говорил, когда возвращался после этого домой?

Ничего, сказал он; они с Меган договорились никогда не поднимать эту тему. Это разные миры, начал было объяснять он; своим делом он обычно занимался далеко от дома. Но как он это делал, настаивала она, как мог он заставить себя сделать это? Это не так, как ты думаешь, сказал он ей; иногда ты один, но, как правило, вместе с отрядом. И этому тебя, в конце концов, учили.

А что случится, если убьют тебя, спросила она, задумывался ты когда-нибудь об этом?

Он рассказал ей о часах в Херефорде и о том, как на них пишут имена убитых; о девизе, взятом десантниками из какого-то телешоу: «А ну-ка, время обгони»; о том, как эта фраза маячит где-то на краю его сознания, когда он идет на риск, и потому его имя на часах не появится.

А что бывало, когда его друзьям не удавалось обогнать время, спросила она; что он делал, когда рядом убивали его друга?

Проверял, действительно ли он мертв, потом забирал все, что нужно, просто ответил он: патроны и куртку, если она была теплее, чем у него. А потом они с товарищами делили между собой вещи погибшего и помогали его семье — это они делали всегда.

— А его имя писали на часах? — спросила она.

— Да, — ответил он. — Потом его имя появлялось на часах.

— Расскажи мне еще что-нибудь о вас с Паоло, — снова попросил он.

Потому что разговор затронул слишком потаенные темы. Я никогда не веду и не вел таких бесед со своей женой, но с тобой говорю свободно и открыто. Рассказываю о своей службе и о том, каково это — жить на грани. О том, как, даже исчерпав свои силы, ты продолжаешь искать трудное дело и с удовольствием подвергаешься риску. Повторяю тебе строки стихотворения, написанные на часах в Херефорде. Флекер, «Золотое путешествие в Самарканд»:

Мы странники, Создатель, наш удел —
Не ведать отдыха: там, впереди,
Последняя гора, увенчанная снегом…

Говорю тебе, что такие, как я, всю жизнь ищут последнюю гору, что люди вроде Митча Митчелла — счастливчики, потому что они нашли гору, на которую сто́ит лезть, а я все ищу.

— Ну так как же? — в третий раз спросил он. — Расскажешь мне о вас с Паоло?

Она сидела напротив, глядя на него.

— Хочешь знать о нас с Паоло? Хочешь знать правду?

Она подалась вперед.

— Когда ты в последний раз виделся с женой? — спросила она.

— Шесть месяцев назад, — ответил он. — А при чем тут это?

— Значит, ты не спал со своей женой уже шесть месяцев?

Он понял, о чем она.

— Да, я не занимался с ней любовью уже шесть месяцев.

— А я не спала с Паоло целый год. — Она удивилась, что сказала это, почувствовала едва ли не облегчение, поделившись с кем-то. — А по-настоящему — даже больше года.

Он всегда в разъездах, говорила она, всегда занят делами банка, всегда думает о бизнесе, даже когда приезжает домой.

Звучит знакомо, думал Хазлам, все это очень напоминает мне кого-то.

— И что же?.. — спросил он.

Она посмотрела на него и ответила:

— Иногда мне кажется, что я не хочу его возвращения. Это ужасно, я знаю, но это правда.

По крайней мере, это честно, сказал ей Хазлам, по крайней мере, у нее хватает смелости признаться. А ведь самое сложное — это признаться себе.

Так что же будет сегодня, думала она. Ведь мы оба знаем, чего хотим; но мы знаем и то, что мы единственные, кто может спасти Паоло, а это сейчас самое важное. Жаль, что ты не попытаешься остаться, жаль, что я сказала бы нет, если бы ты попытался.

Он наклонился вперед и поцеловал ее в щеку, потом распрямился снова. Как твой кошмар, спросил он, теперь ты справилась с волнами? Выбралась наконец на безопасное место?

— Да, Дэйв, теперь все в порядке.

— Спи сладко, Франческа; завтра увидимся.

* * *

В десять сорок Росси спешно вызвали к председателю. Когда он пришел, Негретти совещался с двумя другими членами совета директоров; спустя три минуты Росси провели внутрь. Председатель вышел из-за стола, пересек комнату, сел в одно из больших кресел, стоящих у окна, и жестом пригласил Росси сесть в другое.

— Этот консультант, Хазлам.

— Да.

— Где он остановился?

— В «Марино».

— Cazzo[13] — выругался Негретти.

— В чем дело, — спросил Росси.

Звонок приятелю-юристу, затем звонок юриста одному из высших чинов в аппарате карабинеров. Звонок полицейского коллеге из Отдела борьбы с киднеппингом, и звонок из этого отдела Вилле, начальнику службы безопасности БКИ.

— У нас неприятности, — Негретти сложил вместе кончики пальцев и поглядел поверх них.

— Какие?

— Вилле только что звонил знакомый карабинер. Похоже, в Отделе борьбы с киднеппингом пронюхали, что консультант живет в «Марино».

— Может, это не Хазлам, — осторожно предположил Росси. Хотя это было бы невероятным совпадением, говорил его тон. Как, черт возьми, они узнали, какая ошибка этого дурня Хазлама могла навести их на след? — Почему они позвонили Вилле? Они знают, что Хазлам связан с нами?

Потому что если да, то они прознают и о Паоло. После чего семейные фонды будут заморожены. И фонды их банка тоже.

— Нет. Виллу просто предупредили на всякий случай.

— И осведомителю можно доверять? — То есть заплатил ли ему Вилла?

— Да. — Лицо председателя было серым. — Так что вы предлагаете? — Как действовать дальше, как освобождать Паоло?

— Первое, что надо сделать, — это прервать всякие контакты с Хазламом. — Росси говорил уверенно. — Освободить его. С этой минуты он больше не участвует в деле. Его оповестят из Лондона. Нам не стоит брать на себя даже это.

— А как насчет родственников?

— По-моему, вам следует лично позвонить Умберто.

Председатель кивнул. Потом встал и пожал Росси руку.

— Благодарю.

* * *

«Альфа» должна появиться на Виа-Вентура часа через два. Хазлам шел по пьяцца Република, когда его пейджер запищал. Он позвонил по контрольному номеру из будки на углу, потом в Лондон — из автомата на Центральном вокзале.

— Откуда вы звоните?

Потому что гостиничная линия может прослушиваться.

— С вокзала.

Тем не менее, Лондон будет соблюдать осторожность: они не назовут имени клиента и ни одним намеком не выдадут, кто он.

— Неприятная новость. Только что звонил клиент. Ему позвонил осведомитель из карабинеров и сказал, что в Отделе борьбы с киднеппингом знают, что вы приехали с известной целью и живете в «Марино».

— Что еще сказал клиент?

— Они дают вам отвод. Запрещают связываться с ними или с семьей.

Логично.

— Кого вы посылаете вместо меня? Я должен буду поделиться информацией?

— Пока никого.

А это уже нелогично.

— Кто так решил?

— Банк.

Говорить было больше не о чем, остальное он узнает в Лондоне. Он повесил трубку, пошел в кафетерий в конце зала и попросил «каппучино».

Что же случилось? Был ли звонок в банк настоящим, или Умберто с Росси снова играют в свои игры? Черт, как все это не вовремя. А что будет с Франческой? Он вернулся к автомату и позвонил Марко Бенини.

— Это Дэйв. Сегодня меня на совещании не будет. Умберто все объяснит, но не говорите, что я звонил. В любом случае, что бы сегодня ни произошло, убедите Франческу, что это только трюк. Вы понимаете. Что бы ни случилось, что бы они ни сделали.

— Но в чем дело? — спросил Марко.

— Присматривайте за Франческой. Убедите ее, что она справится.

Было уже начало седьмого. Хазлам покинул кафе на углу и прошелся по Виа-Вентура. «Альфа» была на месте, наблюдатель — темные волосы, зеленовато-черный костюм — поблизости, в толпе. В руке портфель — возможно, тот же человек выполняет и функции курьера. Если бы он не получил отставки, он позвонил бы юристу компании и узнал имя и адрес наблюдателя по номеру машины. Вот к дому Бенини подъехал «сааб» Умберто, затем, спустя две минуты — БМВ Марко. Было десять минут седьмого. Под навесом остановился «мерседес» Росси, и он увидел, как тот поспешил внутрь. Мужчина в зеленовато-черном костюме вернулся к «альфе»; автомобиль покинул стоянку и поехал вниз по улице.

* * *

Франческа осунулась, кожа у глаз натянулась. Где ты, Дэйв, что за игру ты затеял? И ведь именно сегодня!

— Прежде чем вы уйдете, я должен вам кое-что сказать. — Умберто Бенини смотрел в стол. — Сегодня в БКИ получили информацию, что карабинерам известно о приезде Хазлама в Милан и о цели этого приезда, хотя с нами или банком его пока не связывают. Тем не менее было принято решение отстранить его от дела.

Франческа была поражена. Умберто не следовало говорить это сейчас, подумал Марко, ему следовало подождать. Он взял Франческу под руку и повел ее прочь.

БМВ Марко отъехала от дома, заметил Хазлам; как странно наблюдать за всем этим снаружи. Жаль, что ему не удалось поговорить с Франческой; возможно, надо было это сделать. Может быть, не поздно и теперь.

Франческа все еще была в шоке; она пыталась понять, что произошло и почему. Я надеялас