/ / Language: Русский / Genre:thriller / Series: Дэвид Мортон

Охотники за человеческими органами

Гордон Томас

В разных уголках земного шара исчезают люди — их затем находят убитыми и выпотрошенными: из тел профессионально удалены внутренние органы. А в глухом уголке Никарагуа, на крошечном вулканическом островке бывший медэксперт «штази», службы безопасности ГДР, доктор Ромер открывает клинику по трансплантации органов. Причем пациенты этой клиники — крупные авторитеты преступного мира, главари мафии, короли криминальных структур, магнаты теневой экономики, наркобароны. В борьбу с этим преступным синдикатом вступает отважный Дэвид Мортон — герой серии книг Гордона Томаса — «Ядовитые духи», «Безбожная икона», «Голоса в тиши». Автор досконально изучил тонкости новейших медицинских технологий и прекрасно осведомлен о методах работы секретных служб. Роман «Охотники за человеческими органами» — это захватывающее повествование о жизни, хотя сюжет его тесно связан со смертью, о мужестве и торжестве справедливости.

Гордон Томас

Охотники за человеческими органами

Глава 1

Казалось, запах двигался быстрее, чем красный отблеск рассвета, окрашивающий тусклое небо в этом уголке Индии; зловоние нищеты, отмеченное кое-чем еще более универсальным: человеческим страхом. Он лип к молодой женщине, обволакивал все ее тело, когда она, спотыкаясь на каждом шагу, шла через пустырь. Здешние обитатели — беднейшие из бедных — отворачивались, они старались создать вокруг себя собственный маленький мир и не хотели принимать никакого участия в том, что должно было произойти среди этих освещенных луной дымящихся костров и развороченных мусорных куч. Погрязшие в безнадежности еще больше, чем в зловонии, они были теми нищими, которым никогда в жизни не унаследовать землю. Один мужчина, мимо которого прошла женщина, осторожно присел на корточки и прежде чем облегчиться, расставил ноги с педантичной аккуратностью танцора. Другой яростно чистил зубы пальцами, обмакивая их в вонючую лужицу. Священные коровы бродили повсюду, распространяя отнюдь не священный запах, смешивающийся с сильной вонью человеческих экскрементов и прочей гнили.

У края пустыря стоял фургон. Чуть раньше из него выскочили двое мужчин, которые теперь преследовали женщину. Один из них тащил пластиковый ящик. Оба были в зеленых халатах, наподобие медицинских, и в кроссовках, под которыми хрустел мусор. Темные очки выдавали в них городских жителей. Но главным свидетельством их ремесла для человекообразных стервятников, которые уже начали рыться среди ночи в свежих отбросах, были резиновые перчатки. Они настигли женщину как раз когда она бросила отчаянный взгляд назад.

— Нет! — выкрикнула она первое и последнее слово, которое услышали те, кто находился достаточно близко. Они сделали вид, что не слышат.

Один из преследователей умело задушил ее проволочной петлей, а второй разодрал платье. Его напарник вытащил из ящика скальпель и сделал разрез на груди, а потом хирургическими ножницами вскрыл грудную клетку. Ножом он вырезал сердце и уложил его в пластиковый пакет в ящике. Вся операция от начала до конца заняла не больше времени, чем уходит у женщины на разведение огня, чтобы быстренько испечь утром хлеб.

Она сама, как и все несчастные обитатели здешних мест, множество раз видела раньше, как это делалось. Женщина была продана своей семьей торговцу человеческими органами — одному из очень многих на этом полуострове. Ее семье нужны были деньги, чтобы еще немного продлить свое существование. Торговец послал своих людей, чтобы забрать причитающуюся ему часть сделки.

Вернувшись к фургону, один из мужчин швырнул монетку вертящемуся неподалеку мусорщику, и они уехали. Мусорщик стащил с женщины всю одежду, прежде чем похоронить ее согласно контракту с торговцем.

У торговца имелся клиент на сердце — человек с другой части света, иностранец, достаточно богатый для того, чтобы обойти долгий список ожидающих замены органа в своей родной стране. Торговец имел дело с посредницей, которую называл просто Мадам: приметил, что ей нравится такое уважительное обращение. Теперь она прибыла в Мадрас, чтобы завершить их сделку. Но когда он позвонил в ее номер в отеле и доложил об успешной доставке сердца, Мадам сказала, что ей только что позвонили и сообщили, что человек, которому оно предназначалось, умер. Голос ее звучал ровно и совершенно спокойно. Торговец выразил краткие соболезнования и занялся поисками нового реципиента для добытого органа.

За те недели, в течение которых длились их переговоры, он создал в своем воображении образ Мадам. Она должна была быть высокой блондинкой, элегантной и холодной, с присущим всем мемсаиб пристрастием к джину и картам. Он ошибался во всем — и в ее внешнем облике, и в привычках. И, вне всяких сомнений, его потрясла бы реакция Мадам на его звонок. Положив отделанную золотом телефонную трубку, она остановилась посреди гостиной своего номера, своеобразного маленького дворца во дворце-отеле, и разразилась столь громкими и страшными проклятиями и криками, что младший служащий, который стоял у двери в коридоре и слышал все это, не рискнул сам постучаться к ней и вызвал главного управляющего. Тот открыл дверь своим ключом, и от того, что он увидел, по его темному плутоватому лицу покатились слезы. Никогда за все годы работы в отеле ему не доводилось быть свидетелем такого безысходного отчаяния.

Мадам вернулась домой, все еще охваченная горем утраты, которое привело ее на самую грань безумия. Несколько месяцев она провела в частной клинике, где самые лучшие врачи и медсестры изо всех сил старались вылечить ее рассудок тщательно подобранными сочетаниями лекарств и психотерапии. Постепенно она пришла в себя.

В день выписки главный психиатр вновь напомнил ей, что столь беззаветная любовь, которую она пережила, конечно, благородна, но в то же время и жизнеутверждающа, и единственно верный способ сохранить такое чувство, это увековечить память о любимом. С огромным состоянием, которое оставил ей возлюбленный, для нее не существовало почти ничего невозможного. Врач предложил ей основать фонд, построить музей искусств, заняться благотворительностью; с ее богатством возможности для филантропии у нее безграничные. Она должна создать нечто, постоянно напоминающее ей о единственном человеке на земле, которого она любила.

Позднее она осознала, что сказанные с наилучшими побуждениями слова врача окончательно вытащили из глубин ее подсознания то, что она с самого начала намеревалась сделать. После долгих месяцев лечения она поняла, что никто теперь не может сравниться с ней в силе и безжалостности. Ни лекарства, ни врачи не сумели распознать ее потребность в мести тому миру, который обманом отнял у нее возможность жить с единственным мужчиной, которого она уважала как равного себе.

Она спланировала все с чрезвычайной осторожностью и в глубокой тайне, всегда действовала через третьи руки, ни разу не обнаружив себя. Для всего света она была теперь одной из самых богатых женщин. И она блестяще играла эту роль, одновременно тратя часть своего нового богатства на изучение всех извилистых путей добычи и перемещения человеческих органов. Она задавала себе вопросы, которые, как она подозревала, другие уже ставили перед собой. Может быть, правительства мира на самом деле желают, чтобы это явное зло продолжало существовать? Или была какая-то тайная международная организация, прикрывающаяся пустой болтовней об увеличении продолжительности жизни? Судьба обычных больных, миллиона или около того, кому в любой момент может понадобиться пересадка органа, не занимала ее. Интерес вызывала лишь относительно небольшая группа людей. Через них она и осуществит свою месть. Она снова принялась за дело, держа все в полнейшем секрете.

Она потратила огромные деньги на создание сети компаний и институтов, так сложно связанных между собой, что лишь она одна знала все хитросплетения. Независимый, мощный и агрессивный, но под ее железным контролем, конгломерат был безжалостным, жестоким и стяжательским, словно какое-нибудь средневековое королевство; так же широко раскинувшимся, как когда-то Британская империя; сплоченным, какими до сих пор оставались штаты американской республики. Конгломерат обслуживали собственная частная служба безопасности, разведка, банки и воздушные линии. У него были свои госпитали и даже раскинутая по всему миру сеть оздоровительных центров.

Для всех служащих ее империя существовала под названием Организация. Она оставалась ее первой и единственной главой и предпочитала быть известной под тем самым уважительным титулом, которым пользовался торговец органами в Мадрасе. Мадам.

Создав и запустив в действие Организацию, Мадам намеревалась отомстить тем обитателям планеты, которые тратили больше денег на незаконные лекарства, чем на еду, хотя все равно уже не могла получить лекарство или орган, которым можно было бы вернуть к жизни любимого.

Сначала она наняла медицинскую команду и построила клинику, равной которой не было на свете. Потом связалась с лидерами еще одной широко разросшейся индустрии — криминальной — и уверила, что если им или их близким понадобится замена органов, она сумеет их достать. Чтобы заставить их понять, как мало просит взамен, она объяснила каждому, что миллиард долларов в золоте равен весу взрослого мужчины. Все, чего она требует каждый раз, это золотой эквивалент веса человеческого сердца, печени или почки. Предложение было столь разумным и выгодным, что все они приняли ее условия.

Итак, когда все стало на свои места, праздник урожая начался.

Глава 2

Стоя в дверях спальни в мотеле, Дэвид Мортон осмотрел открывшуюся сцену лишь поверхностным взглядом, сосредоточившись только на самых важных первых впечатлениях.

Он быстренько прикинул, сможет ли полицейский рядом с ним оценить это: парочка вопросов, которые он задал небрежно, скороговоркой, выявили все, что нужно было знать про этого новичка — он закончил академию неделю назад и ни разу до сегодняшнего дня не видел мертвеца.

Что нравится делать этому незнакомцу, подумал новичок, так это наблюдать, но самому оставаться вне наблюдения. Однако этот тип не из тех, кто занимается одной лишь писаниной — только не с такими глазами. Что-то скрывалось в них, какой-то секрет, вроде его акцента. Английский? Трудно сказать. Все в нем говорило о хорошей самозащите. Но одно ясно: он не легавый, не из ФБР и даже не из Управления — по крайней мере если судить по тем, кто бывал в качестве гостей в академии. В тех присутствовало нахальство, вызов, явное остерегайся-меня. В незнакомце чувствовалась лишь давящая сила. В курсе «язык жестов» про это ничего не говорилось.

Уголком глаза Мортон заметил, как патрульный облизал губы. Малыш окунулся сразу на самую глубину. Труп выглядел так, словно поработал голодный каннибал. И ребята из ЦРУ — в роли держателей покрывала на гробе. Ни в какой полицейской академии не учат, как управляться с этим.

— Было бы хуже, если бы это была женщина, — высказался новичок.

Мортон притворился, что ничего не слышал, он не любил болтовни о трупах.

— Интересно, как он здесь очутился? — продолжал новичок, не обескураженный отсутствием ответа.

Мортон продолжал хранить ледяное молчание.

— Вы на кого работаете? — спросил новичок как-то чересчур небрежно.

— На кого вам больше нравится.

— Вы хотите сказать, что я должен заниматься своими делами? — зардевшись, пробормотал новичок.

— Что-то вроде этого, — улыбнулся Мортон обычной своей скупой улыбкой.

— Извините, я не хотел выпытывать.

— Все нормально. — Он снова улыбнулся и быстро огляделся по сторонам. Взгляд наблюдателя, который чувствуешь на себе и после того, как его отводят.

Патрульный был сложен как футбольный атлет — мощные плечи и никакой талии. Лет через десять он растолстеет, если не будет следить за собой. Это потребует усилий. И для того, чтобы справиться с впечатлением от смерти, случившейся в этой комнате, — тоже.

— Когда-нибудь видели такую жуть, сэр? — спросил новичок, снова облизав губы.

— Насильственная смерть всегда жутковата, — ответил Мортон тоном, рассчитанным на то, чтобы пресечь дальнейшие вопросы.

То же самое он делал весь последний месяц в Бангкоке, в Мехико-Сити, в Дели… Он отправлялся в эти места, имея в запасе не больше, чем какое-то неопределимое нечто — даже сейчас он не мог подыскать этому название, — которое всегда двигало им. Некоторые в прошлом пытались оформить это в некую методику, даже термины придумали — «моделирование ситуаций», «вытаскивание фактов из темноты» и «применение искусства информированной догадки». Все так, но было и еще что-то большее. На самом простом — и самом сложном — уровне это было правом отбросить все правила критического расследования, чтобы извлечь основную истину. Обнаружить, что несколько вполне известных фактов ведут к какой-то отдаленной неясной цели. В данном случае первыми опорными камешками были Бангкок, Мехико и Дели: то, что произошло там, и то, что он выяснил с тех пор, усилило его первоначальные подозрения и подкрепило уверенность: надо действовать, не дожидаясь полной ясности. Первые жертвы доказывали, что он был вправе действовать в диапазоне вероятности — что догадка и готовность совершить прыжок в воображении так же важны, как уже известные факты. Поскольку все вместе подводило к тому самому нечто. Как обычно, он не делился этим ни с кем за пределами своего доверенного круга. Когда он осматривал тела жертв, подвергнутых такому же осквернению, местная полиция тоже пыталась вести расследование. В местах вроде тех почти всегда ожидаешь чего-то подобного. Но здесь, в Вашингтоне?

И случилось это с Рональдом Стампом, который работал на службу Хаммер, а в конечном итоге выпало на его долю. Одно из тех совпадений под названием жизнь-странная-штука? Или Стамп воспользовался своим отпуском для маленького частного разнюхивания? Но он был кабинетным сотрудником из команды Профа. Проф железной рукой правил отделом Психологической оценки и вышвырнул бы Стампа быстрее, чем вы успеете произнести слово «психопрофиль», если б хоть на секунду заподозрил, что тот сходит с дорожки.

Проф говорил, что в случае Стампа речь шла все еще о потенциальных возможностях: Живой ум. Может выявлять уродов быстрее, чем большинство остальных. Но пока еще повинуется сердцу. Еще годик, и мог бы оказаться в Верхнем эшелоне. Наркотики, оружие, отмывание денег. Мог бы вести что-то из этого, а может, и все вместе. Но пока еще нет. Такая утрата… такая утрата. Дэвид, ты думаешь, это как-то связано?

Именно этот вопрос занимал Мортона, пока он стоял в дверях комнаты в мотеле. Те, другие смерти были похожими: то же вмешательство хирургического мастерства; такое же удивленное выражение на лицах жертв. Сходство, быть может, и незначительное, но достаточное, чтобы еще раз убедиться в собственной правоте, хотя он действовал в сфере догадок. Предположения — это способ жить. Он знал, что других иногда шокировало в нем кажущееся отсутствие четкости, как и готовность отрицать очевидное: что убийства были делом рук участников какого-то ритуала или же безумного маньяка с людоедскими наклонностями. Однако он чувствовал, что связь между этими изуверскими убийствами иная, хотя и не мог пока определить, кто именно стоял за ними. Это тоже было частью его нечто — придавать подозрениям такую же значимость, как факту, стремление всегда заполнять пробелы, воссоздавать никем не записанные разговоры, скреплять отдельные детали случившегося жизненными деталями — живописными или, как в случае со Стампом, смертельными. Но все это он тоже держал сейчас при себе — не только из-за природной скрытности, а просто потому, что и это было частью того самого нечто.

Теперь все размышления сформулировались в один-единственный вопрос.

Как случилось, что Стамп оказался в мотеле, на расстоянии пешей прогулки от Белого дома и за полмира от своего компьютера, мертвый и без почек?

Кому они понадобились, ответить было легче: тому же, кому позарез было необходимо сердце, вырванное у педика-француза в отеле Бангкока, печень австралийского бродяги с рюкзачком в той ночлежке в Мехико или глаза респектабельной немецкой туристки, отнятые у нее, когда она осматривала основание индусского храма в Дели. Все были убиты кем-то, достаточно разбиравшимся в анатомии, чтобы знать, как и где резать.

Местные органы правопорядка заявили, что преступления совершены сектантами, обуреваемыми страстью к наиболее жестоким ритуальным убийствам. Они указывали на существование ряда сект в Азии и Центральной Америке, где культивировалось поедание человеческой плоти. Мортон не разделял эту точку зрения. Те убийства не имели никакого отношения к ублажению богов Вуду или жертвам воплощению сатаны. Так же, как и смерть Стампа.

Новичок снова нарушил задумчивость Мортона.

— В академии у нас был семинар по ограблению могил и осквернению мертвых, — сказал он. — За год таких сообщений поступает больше тысячи. Наш лектор говорил, что ни одно из них так и не было доказано. Посмотрел бы теперь на это.

Мортон сделал вид, что только сейчас принялся за дело:

— Да, наверное, все равно сказал бы, что полицейские должны поискать разумных объяснений, особенно для судей.

Новичок с видимым усилием заставил себя заглянуть в комнату.

— Кто мог сделать такое?

— Хороший вопрос.

— Есть какие-то предположения?

— Нет.

— Вы не очень-то разговорчивы.

— Да, — ответил Мортон, на этот раз более мягко. Парнишку учили проверять, сопоставлять факты, когда все улики снабжены ярлычками, сложены в пластиковые мешочки и составлены описи. Ему хотелось убедиться, что данное убийство было частью привычного мира. Но здесь было совсем другое.

Компьютеры Лестера Файнела — служба Хаммер располагала самыми последними моделями — установили, что за последние полгода произошли сотни подобных случаев кражи человеческих органов. Канадец в необжитом районе Австралии с удаленными сердцем и почками — полиция утверждала, что тому виной собаки динго. Датчанин в горной лачуге в Перу без печени — по версии федеральных служб Лимы ритуальное убийство. Самой юной жертвой стала шестилетняя девчушка в Сараево — у нее было вырезано все. Похищение органов распространилось на все пять континентов. Он велел Лестеру тщательно проанализировать каждый случай. Шеф предупредил, что на это могут уйти недели, потому что придется написать специальные программы на совместимость тканей каждой жертвы и еще многое другое. Он также объяснил, что количество случаев будет возрастать, пока его компьютеры просеивают и сравнивают данные. Лестер сказал, им, возможно, придется рассмотреть тысячу жертв, а то и больше.

Тогда Мортон понял, что столкнулся со злом такого масштаба, в которое почти невозможно поверить. Не существовало ни одного госпиталя по трансплантации без своего списка очередников. Кто-то сообразил, как извлечь из этого выгоду. Кто-то, готовый отнять жизнь и предложить продлить ее другим — достаточно богатым или властным, чтобы хорошо заплатить. Миллион долларов единовременно за новое сердце по первому же требованию — совсем небольшая цена, и вполне подходящие цены за прочие органы. Вычисления Лестера показывали, что кража органов уже стала индустрией, в которой крутились миллиарды. Чем лучше медики научатся продлевать жизнь, тем больше возрастет спрос. Скоро кража органов станет выгоднее наркобизнеса.

Мортон взглянул на патрульного. Парнишка уставился в спальню, горло его судорожно подергивалось.

— Пойди постой немного у окна в коридоре, — сказал ему Мортон не без участия.

— Спасибо, сэр. — Полицейский выдавил слабую улыбку, чувствовалось, что его выворачивало. Он как-то вяло побрел к окну, выходящему на шоссе. И как мог этот малый запросто стоять там и даже виду не показывать? Он покачал головой, пораженный загадочным поведением этого владельца похоронного бюро, каковым он считал Мортона. Только тот, кто зарабатывал на смерти, мог чувствовать себя так спокойно в ее присутствии.

Мортон продолжал наблюдать за людьми, обступившими кровать. Когда они прерывали свою работу, можно было мельком разглядеть тело Стампа. Это как раз и вызывало тошноту у парнишки, давая обильную пищу его воображению. Всегда подводит заглядывание за пределы очевидного, и тут уж никуда не деться от барабанного грохота в ушах. Убийство, подобное этому, требует серьезного прикрытия. Хирурги, иммунологи и уникальное оборудование для трансплантации, плюс абсолютно надежное медицинское учреждение и отличный медперсонал. Тот, кто свел все это воедино, создал порочный альянс медицины и криминала. Гиппократ сотрудничает с запредельным миром…

Шанталь — Шанталь Буке, шеф Иностранной разведки в службе Хаммер — предложила краткий перечень. Триады — часть их разветвленной сети. Японские синдикаты организованной преступности: они также обладали необходимой квалификацией, как и российские преступные группировки, теперь быстро проникающие с востока. И, разумеется, мафия. Он с уважением относился к Шанталь, но собственное внутреннее чутье подсказывало ему, что дело здесь не в них.

На поле появился новый игрок.

Может быть, какой-то хирург-отщепенец? Их полно вокруг. Но ни у какого хирурга-одиночки не хватит средств и связей, чтобы затеять такое дело. Это должен быть некто, обладающий достаточным богатством и властью, чтобы застраховаться от провала, и кому известны требования рынка — кто именно сейчас нуждается в замене органа и в состоянии заплатить. Этот некто должен вращаться в самых высоких кругах и знать, как уцелеть в опаснейших ситуациях; ему следует быть отчасти искусным политиком, но в то же время и старомодным торгашом. Некто, чьи связи наводят мосты между открытым и теневым мирами. Джекил — днем, Хайд — ночью.

Прежде чем Мортон приехал сюда, Проф предложил несколько вариантов: «Мы сталкиваемся с самооправданием. Ищем того, кто верит, что все это делается из лучших побуждений. Все равно что вырубать молодые леса, потому что веришь: это нужно, чтобы выпускать больше школьных учебников. Или кого-то, кто считает, будто продажа оружия тому безумцу в Ираке или вообще любому безумцу — это чудесно, просто замечательно, а преступлением становится, лишь когда безумцы начинают использовать его. Или кого-то, кому надоели рискованные спекуляции и совместные авантюры и кто хочет словить другой кайф. Этот некто будет утверждать, что добыча органов — чудесное, просто замечательное дело, пока они достаются кому надо — для начала всем тем, кто верит, что вырубать леса тоже чудесно и замечательно. Мы ищем кого-то с самооправданием, переходящим в манию. Гитлер пополам со Сталиным и с небольшой примесью Саддама».

Но Проф не знал его имени.

Кем бы он ни был, его нужно остановить — и быстро. То, что последней жертвой оказался Стамп, лишь прибавляло срочности. Не в эмоциональном смысле — его работа не оставляла места для велений сердца, времени хватало лишь чтобы позволить подскочить адреналину и принять моментальное решение там, где ставки предельно высоки, где разрыв между человеческой силой и слабостью не дольше одного удара сердца; где можно или убить, или быть убитым. А еще — чтобы стоять совершенно неподвижно, дыша медленно и ровно, впитывая информацию глазами и носом. Вот как сейчас. Когда сердце все еще ничего не подсказывает, ты просто притворяешься, что оно это делает.

Один из мужчин, столпившихся вокруг кровати королевских размеров, кинул взгляд на дверь. Это был Билл Гейтс, директор Оперативного отдела ЦРУ, и Мортон кивнул ему. Их связывал своеобразный сплав обоюдного уважения и закалки прежнего совместного опыта, но сейчас времени на экскурсы в прошлое не было.

Он заметил, как Гейтс сморщил нос, прежде чем обернуться к остальным людям у кровати. Даже здесь, на пороге безошибочно ощущался специфический запах смерти, которая опередила их на шесть часов.

Именно столько прошло с того момента, как Билл позвонил в офис Гейтса на северном — менее модном — берегу Женевского озера. Когда-то это здание служило хранилищем золотых запасов Швейцарии, а теперь в нем расположилась штаб-квартира службы Хаммер. Позвонив Гейтсу, он извлек из архива дело Стампа. Так, родители умерли естественной смертью; братьев и сестер не было. Стамп был одинок и ни с кем не вступал в постоянную связь. Через неделю ему исполнилось бы двадцать девять, работал в отделе Психологической оценки уже почти три года. До этого преподавал компьютерные науки в одном мозговом центре, существовавшем на деньги Белого дома. Туда он попал, пройдя отбор в английском Министерстве иностранных дел после окончания Тринити-колледжа в Дублине лучшим студентом по истории.

Последняя медицинская проверка еще раз подтвердила его физическую пригодность. Записка из Кадрового отдела свидетельствовала, что он зарезервировал проведение отпуска в Штатах за три месяца и представил предварительный маршрут. Обычная процедура.

Мортон попросил Анну Круиф проследить маршрут Стампа. Никто не сумел бы сделать это лучше нее. Анна работала на Профа. Потом он вызвал Дэнни Нэгьера, шефа своей службы наблюдения. Давным-давно Дэнни прошел труднейший из всех тестов — на лояльность: тот особый род лояльности, которая иногда возникает из нарушения всяких правил. Он спросил Дэнни, нет ли у него каких-нибудь идей. Тот довольно долго молчал, а потом отрицательно покачал головой, и в этом был весь Дэнни: он никогда не высказывал своего мнения, если не мог подкрепить его по меньшей мере парочкой перехваченных телефонных разговоров. Это было, конечно, здорово. Томми был устроен иначе — всегда не прочь азартно пожонглировать вариантами. Быть может, потому, что старый его дружище Дэнни был очень даже достоин этого. И это тоже было здорово. Такого рода равновесие необходимо, когда движешься на ощупь с закрытыми глазами к какому-то тайному центру и знаешь, что действовать придется очень скоро. Он велел Дэнни сколотить команду и включить в нее Томми.

Отдав первые указания, Мортон сел за руль и поехал вокруг озера к женевскому аэропорту. Из машины позвонил Иосифу Крамеру, застав нейрохирурга в промежутке между операциями, и объяснил, что отправляется в Вашингтон, но все же рассчитывает поспеть в Стокгольм — на вручение Иосифу Нобелевской премии за этот год в области медицины. Его давнишний и близкий друг последние пять лет разрабатывал технологию успешного удаления церебрального эмбола — кровяного сгустка в артерии какой-то до сих пор недоступной части мозга. В телеграмме от Нобелевского фонда сообщалось, что его метод уже спас жизнь тысячам пациентов, страдавшим от удара. Голос Иосифа звучал устало, и Мортон был одним из немногих, кто знал причину. Три месяца назад его друг спустился этажом ниже, в кабинет коллеги, тоже сотрудника Женевского медицинского института. Час спустя кардиолог подтвердил то, что уже подозревал Иосиф. Жировые отложения на стенках сузили артерию, снабжавшую кровью сердечные мышцы. У него был классический случай грядущего инфаркта. Иосиф согласился на операцию — после Стокгольма.

К тому времени, как Мортон подрулил к взлетной полосе, воздушный коридор до Вашингтона был уже освобожден для «Конкорда». Самолет представлял собой летающий оперативный штаб и являлся частью сделки, которая и привела к созданию службы Хаммер. А «повивальной бабкой» службы, родившейся в результате провалов разведки на Балканах, Ближнем Востоке и в Южной Америке, чтобы заблаговременно предупреждать об особо ужасных инцидентах, был дальновидный Генеральный Секретарь ООН. Уж он-то понимал необходимость создания независимой ударной силы и уговорил лидеров большой семерки сделать секретные ассигнования, чтобы создать Ударную Многонациональную Мегаполномочную Службу Чрезвычайного Реагирования. Мортон сократил это название до службы Хаммер.[1] Отменный послужной список за последние двадцать лет в разведке сделал Мортона единственным кандидатом на пост Оперативного директора службы. Он запросил — и получил — право безоговорочного выбора целей и способов их достижения. Существовала также неписаная договоренность о том, что он обладает полным и немедленным доступом к президентам и премьер-министрам, да и вообще к кому угодно, без всяких предварительных вопросов. Генеральному Секретарю он отчитывался только в случае крайней необходимости поставить-в-известность.

Краем глаза он заметил, что новичок вернулся.

— Лучше стало?

— Да, сэр.

— Попроси своего шефа разрешить тебе присутствовать при одном-двух вскрытиях. Тогда у тебя появится нужная дистанция и уважение к смерти, — негромко посоветовал Мортон.

Патрульный кивнул и еще раз искоса глянул на Мортона. Теперь директор похоронного бюро больше походил на боксера, который слегка опустил подбородок и ждет гонга.

Во время всего полета до приземления в международном аэропорту Мортон изучал доклады, отправленные факсом из Вашингтона. Горничная на этаже обнаружила Стампа и с криками бросилась к управляющему мотеля. Тот позвонил в местный полицейский участок. Они прислали нескольких офицеров, которые тут же связались с отделом по расследованию убийств. Команда из двух детективов отыскала в чемодане Стампа следы его отпускного времяпровождения: корешок трехдневного пропуска в Диснейленд; еще один пропуск — в учреждение НАСА в Хьюстоне; использованный билет на вертолетную прогулку через Большой Каньон; счета отеля за одноместный номер и почти целиком использованную книжечку билетов в «Держим-в-Форме». Стамп непременно посещал один из этих оздоровительных клубов в каждом городе, через который пролегал его маршрут. Билет на самолет свидетельствовал о том, что он прибыл в Вашингтон лишь за несколько часов до смерти. Интерес детективов к убийству возрос, когда они обнаружили удостоверение Стампа от службы Хаммер. На карточке стоял отпечатанный голубыми буквами штамп «ОБЪЕДИНЕННЫЕ НАЦИИ», а под ним — подпись Генерального Секретаря ООН. Предварительный осмотр комнаты фэбээровцами больше ничего не дал. Все дальнейшие розыски, которые, возможно, планировало ФБР, были резко прекращены, как только ЦРУ объявило о своем интересе к расследованию.

Очистить стол — это было для Мортона первое дело. Преступление, подобное этому, манит к себе из чащи охотников всех сортов. И уж меньше всего он мечтал о том, чтобы какой-нибудь энергичный энтузиаст из Общественного здравоохранения объявил свое собственное расследование. Перекрой все немедленно, Билл, приказал он с борта «Конкорда». Билл напомнил своему директору, что ЦРУ — единственное федеральное агентство Соединенных Штатов, имеющее право работать со службой Хаммер.

Гейтс распорядился доставить сюда свою собственную группу, чтобы произвести все необходимые предварительные судебные процедуры. Стамп лежал на простыне для вскрытия, весь скрюченный и воскового цвета от потери крови, вытекшей из отверстия в пояснице, через которое были удалены почки.

Мортон подошел к кровати.

— Разреши представить тебя, Дэвид, — сказал Гейтс. Его манеры всегда были образцом для подражания при столкновении ведомств на операциях.

Двое мужчин слева от него были техниками, они брали анализы. Справа стоял невысокий жилистый человек, с его лица не сходило возмущенное выражение — судебный фотограф. Все трое кивнули, а потом продолжили наклеивать ярлыки на свои баночки и ролики пленок.

Гейтс повернулся к последнему в группе, мужчине средних лет с тонкими черными усиками, одетому в прекрасно сидящий костюм-тройку, предусмотрительно защищенный пластиковым передником.

— Это доктор Стернуэй, наш патологоанатом.

Голова доктора склонилась над брюшной полостью Стампа; он внимательно рассматривал ее с помощью лампы и отражателя.

— Добрый день, герр полковник Мортон. — Его бледное лицо неожиданно оказалось совсем рядом с Мортоном.

— Рад видеть вас по эту сторону стены, герр профессор, — ответил Мортон в тон подчеркнутой официальности патологоанатома.

Многие годы профессор снабжал Лэнгли всеми подробностями о медицинском состоянии коммунистических вождей бывшей Восточной Германии. Его чуть ли не первым из актива ЦРУ отозвали после падения Берлинской стены.

— И здесь прекрасно, герр полковник.

Пребывание доктора Стернуэя в университете Джорджа Вашингтона никак не поколебало его прусской суровости, равно как и переделка его имени — Штернвуллервег — на английский манер.

— Что-нибудь нашли? — спросил Мортон.

Прежде чем ответить, патологоанатом сдвинул отражатель на затылок.

— Ja — конечно. Удаление очень профессиональное, с помощью скальпеля и зажимов, чтобы отверстие не закрывалось.

Мортон взглянул на тело Стампа с большим крестообразным разрезом.

— Он был еще жив? — наконец спросил он.

— Ja — да, почти наверняка. На это указывает количество потерянной крови.

Кожа на теле в некоторых местах приобрела красно-коричневый оттенок. Свертывание наступило после того, как сердце перестало работать, вся кровь сосредоточилась в нижней части тела.

— Герр профессор, он был без сознания, когда это случилось?

Патологоанатом пожал плечами.

— Если вы спрашиваете меня, убили ли его до операции, то ответ почти наверняка отрицательный, герр полковник.

— Тогда что же?

На сей раз напряженность в голосе Стернуэя прозвучала более отчетливо.

— Никаких признаков удушения, асфиксии и тому подобного, не говоря уже о пулевых ранениях.

Доктор Стернуэй закончил фразу, но Мортон еще некоторое время смотрел на него, словно ждал продолжения. Наконец он повернулся к Гейтсу.

— Он был голый, когда его обнаружила горничная?

— Да. Лежал на кровати лицом вверх и истекал кровью.

Мортон взглянул на потолок: там виднелись свежие пятна. Кровь из Стампа должна была хлестать, как из забитой свиньи.

— А что со следами от уколов? — спросил он.

— Я осмотрел все тело, — ответил патологоанатом, ткнув рукой в тонкой резиновой перчатке телесного цвета на свой отражатель.

— Как насчет затылка?

Глаза доктора Стернуэя впились в Мортона.

— Что ты ищешь? — спросил Гейтс.

Мортона не покидала какая-то внутренняя настороженность.

— Что-то вроде укуса насекомого, Билл.

Лицо доктора Стернуэя еще больше побледнело.

— Ja — О.К. Я посмотрю еще раз, но сначала помогите мне.

Они перевернули Стампа на живот. Доктор Стернуэй включил свою лампочку и низко склонился, разглядывая шею Стампа. В комнате наступила полная тишина. Мортон кинул взгляд на дверь: новичок исчез. На его месте стояла женщина — патрульный офицер, она жевала резинку, на лице — выражение профессиональной скуки. Дама медленно изобразила большим и указательным пальцами приветственный кружочек. Он отвернулся к кровати.

Наконец доктор Стернуэй выпрямился, мышцы его подбородка напряглись.

— Очень смахивает на укус москита, герр полковник. Там, где спинной хребет соединяется с основанием черепа, есть след от укола — такой маленький, что я чуть было не упустил его. Даже сейчас, под увеличением. Не больше острия булавки.

— Стало быть, его укусил москит, — отчетливо прошептал один из техников.

— Сейчас не сезон для москитов, — ровным тоном произнес Мортон.

Гейтс довольно рассмеялся и кивнул.

Мортон взглянул на саквояж врача на ковре и заговорил — так тихо, что доктору Стернуэю пришлось придвинуться поближе, чтобы расслышать его слова:

— У вас есть что-нибудь для анализа на содержание сахара, герр профессор?

— Сахара? Ja — конечно. — Доктор порылся в саквояже, извлек стандартный прибор для диабетического теста и положил его на столик возле кровати. — Помогите мне повернуть его на спину! — Раздражения как не бывало, он с трудом сдерживал возбуждение.

Когда Стампа перевернули, доктор Стернуэй вскрыл оболочку хирургического тампона, достал маленькую лопаточку и вставил ее с тампоном в открытую рану, а потом вытащил пропитанный кровью тампон и поместил его в тестер прибора. Включил таймер, через минуту прибор звякнул. Он взглянул на выскочившую на крошечном дисплее прибора надпись и сказал:

— Содержание сахара в двадцать раз превышает норму. Более чем достаточно, чтобы вызвать сердечный приступ. Вы знали или подозревали, герр полковник? — Доктор просто излучал восхищение.

— И то и другое — всего понемножку, — сознался Мортон.

Он просил сделать этот же анализ в Бангкоке, Мехико и Дели. Каждый раз результат был одинаковым. Он посмотрел на открытую дверь в ванную комнату. Занавеска была аккуратно сдвинута, а бумажная полоска фиксировала крышку унитаза. Бедняга Стамп теперь был слишком далеко, чтобы сходить помочиться, не говоря уж о том, чтобы принять душ.

Мортон обернулся к доктору Стернуэю:

— Правильно ли будет сказать, что он скорее всего был в сознании, когда убийца вошел в комнату?

Патологоанатом кивнул.

— Ja. Такое предположение вполне разумно.

Техники обменялись озадаченными полуулыбками.

— У вас есть своя теория о том, как это было сделано, герр полковник?

Мортон взглянул на Гейтса — тот почти неуловимо кивнул. Все здесь были достаточно проверенными. Мортон заговорил — очень быстро, словно включился секундомер, отсчитывающий время на каждое слово:

— В Стампа метнули стрелку с крошечной капсулкой, не больше булавочной головки. Оружие могло быть спрятано в свернутой газете или в прогулочной тросточке. В чем угодно, не привлекающем внимания. Стамп, наверное, почувствовал лишь слабенький укольчик, как от укуса насекомого. Но вскоре у него возникло такое ощущение, будто во рту на полной мощности работает фабрика по производству глюкозы. Потом одежда стала раздражать кожу, а организм катастрофически обезвоживался. Установлено, что такую бомбочку изобрели в Китае. Их секретная служба предоставила ее охране Саддама Хусейна для разборок с кое-какими его врагами после войны в Заливе. Мы полагаем, они применили такую штучку, чтобы убить главного иракского диссидента в Лондоне и кувейтского дипломата в Канберре. Я говорю «полагаем», поскольку у этой капсулки есть одно громадное преимущество: она не оставляет следов, потому что мгновенно растворяется под кожей жертвы.

Наступило долгое молчание.

Наконец заговорил Гейтс, и впервые в его голосе звучало напряжение:

— Если Багдад снова принялся за свои грязные игры, мы надерем им задницу… И крепко.

Мортон улыбнулся.

— Конечно. Но по нашим данным, китайцы уже успели снабдить этим оружием полдюжины других стран. Парочку — в Африку, еще немного — в Центральную и Южную Америку. Так Бейджинг пытается завоевать себе друзей. Но я уверен, что ни Китай, ни его приспешники здесь не замешаны — во всяком случае в краже органов. — И он рассказал о других идентичных убийствах.

Вновь возникшее молчание нарушил доктор Стернуэй.

— Ромер. Герр доктор Густав Ромер. Он занимался такой разработкой для Штази в их исследовательском комплексе — неподалеку от Дрездена.

Техники и фотограф переглянулись, на их лицах выразилось примерно следующее: «Первый раз слышу про этого малого. Первый раз слышу про такой комплекс. И разве не в Дрездене делают весь этот китайский фарфор?»

Их просветил Гейтс:

— Ромер погиб в авиакатастрофе в Эквадоре три года назад. Когда до них наконец добралась спасательная команда, звери уже успели обглодать все тела. Мои люди опознали Ромера по его портфелю.

— Что-нибудь в нем нашли? — спросил Мортон.

— Массу многообещающих нитей, которые так никуда и не привели, — пожал плечами Гейтс.

— Я помню этот портфель, — кивнул фотограф. — Нам не сказали, чей он. Но если мне не изменяет память, там была катушка пленки — предположительно последняя инфракрасная модель, ее использовали в Штази. Обыкновенный хлам, который забраковал КГБ.

Мортон повернулся к доктору Стернуэю:

— Расскажите мне о Ромере.

Патологоанатом снял с головы отражатель.

— Когда-нибудь они догадаются сделать его полегче, — буркнул он, аккуратно укладывая прибор в саквояж, потом выпрямился и ответил на вопрос Мортона.

— Ромер был лучшим иммунологом из всех, кем располагала Штази. Больше сказать нечего. Только то, что он действительно был самым лучшим, герр полковник.

— А что Ромер делал в Эквадоре, герр профессор?

Доктор покачал головой.

— Кто знает.

Самое время как следует нажать. Нет, сейчас не стоит. Сейчас время передохнуть и разобраться с тем, что есть, решил Мортон.

— Вы закончили здесь? — спросил Гейтс доктора.

— Я бы хотел сделать полное вскрытие, герр Гейтс.

Гейтс взглянул на Мортона:

— Что скажешь?

— Валяй, Билл. — Но он сомневался, даст ли расчленение Стампа по всем судебным правилам что-нибудь новое.

Техники раскатали мешок для тела и принялись запихивать Стампа внутрь.

Мортон подошел к шкафчику. Наверху лежал бумажник Стампа, его паспорт, удостоверение службы Хаммер, билет на самолет и отдельной стопкой — бумажки, отмечающие маршрут его отпускного путешествия. Мортон взял книжечку купонов «Держим-в-Форме». На корешках сохранились адреса всех оздоровительных клубов, которые посещал Стамп. Последний, еще не использованный купон, был в местный вашингтонский клуб, на Дюпон Серкл. Такие клубы должны обходиться недешево, скорее всего, на самом пределе бюджета Стампа, судя по тому, как он проводил остальное время отпуска. Не потому ли он остановился в дешевом мотельчике, сберегая деньги для качания гирь в таком фешенебельном заведении? Да, тщеславие принимает разные формы…

Секунду поколебавшись, он сунул книжечку купонов в карман.

Глава 3

В квартире, расположенной возле Вашингтонского вокзала, Клаус Клингер вернул себе свой нормальный внешний облик.

Прежде всего он снял очки в проволочной оправе с бесполезными простыми стеклами, потом парик с проседью, а затем вынул ватные подушечки из-за щек и из ноздрей, делавшие его греческий профиль пухлым и оставлявшие отвратительный привкус во рту. Потом скинул туфли, тщательно замаскированные каблуки которых добавляли несколько дюймов к его естественному росту — пять и семь десятых. Он расстегнул рубашку и наконец вытащил сделанную на заказ резиновую надувную подушечку, придававшую его телу вид слегка располневшего мужчины средних лет. Раздетый до майки и трусов, Клингер выглядел тютелька в тютельку на свои тридцать пять. У него были светлые прямые волосы, впалые щеки и, как у многих людей его ремесла, твердый взгляд и улыбка палача.

Он запихал все предметы маскировки в пакет для мусора, оставленный Распорядителем, и подошел к обеденному столу, на котором оставил свой чемоданчик. Он расстегнул замки и вытащил набор хирургических скальпелей, зажимы и молочного цвета перчатки, которые надевал, когда вытаскивал почки. На стали и резине осталась засохшая кровь. Он сложил инструменты в сумку.

Клингер спешил убраться из мотеля, помня, как близко подошел к провалу в том борделе в Бангкоке. Хирургическая пила оказалась неожиданно громкой. Лишь быстрые переговоры и пригоршня местных денег умерили любопытство наемного мальчишки из соседней с французом комнаты.

Сунув руку в чемоданчик, он провел пальцем по крышке контейнера с почками, проверяя его герметичность. Почки были помещены в раствор, обеспечивающий их сохранность и транспортабельность в течение двадцати четырех часов. Его совершенно не интересовал химический состав жидкости; главное, что раствор давал ему необходимое время между удалением и вручением адресату. Он мог вернуться на остров из любой точки мира в течение дня. На крышке контейнера была самая простая наклейка с надписью красными буквами:

Опасный Патогенный Экземпляр

Открывать только в Инфекционной лаборатории Центра инфекционного контроля Атланта, GA

Убедившись, что утечки нет, Клингер закрыл чемоданчик с той же осторожностью, которую продемонстрировал бы и в присутствии самого доктора Ромера. К счастью, ярость медицинского Директора при малейшей небрежности в операционной процедуре уравновешивалась его щедростью к тому, кем он был доволен. Клингер улыбнулся и, поскольку у него не было чувства юмора, улыбка получилась какой-то злобной. Герр доктор как-то сказал, что в нем присутствует истинное зло, и добавил, что это к лучшему. Клингер принял это точно так же, как когда-то принимал свою репутацию в Команде номер один; за два года пребывания в элитном соединении Штази он убил больше врагов бывшей Германской Демократической Республики, чем любой из его сослуживцев.

И все же при одном только взгляде на герра доктора его начинал бить озноб, холоднее, чем сама могила. Дело было не только в его физическом облике, хотя и тот мог вызвать шок. И не в том барьере, который всегда оставался между ними, независимо от расстояния — даже когда он позволял подойти к себе близко, — словно доктор все время что-то обдумывал в каком-то потайном участке своего мозга, ни на мгновение, впрочем, не спуская с тебя своего внутреннего глаза. Была лишь одна еще более запретная личность. Мадам.

Однажды он мельком увидел ее на экране внутреннего телевидения в кабинете герра доктора. Глаза, спрятанные за плотно прилегающими темными очками, и шляпа с широкими полями, оставляющая лицо в тени, не давали никакой возможности определить возраст или национальность Мадам. Несколько слов, которые она произнесла, прозвучали на английском, но с итальянскими интонациями. Но он не очень-то разбирался в акцентах. А потом Мадам неожиданно, словно почувствовала его присутствие, оборвала разговор. Герр доктор торопливым знаком велел ему убраться вон. А после, хоть это и не могло быть его способом извиняться, поскольку он вообще никогда этого не делал, герр доктор пояснил, что Мадам чрезвычайно скрытная личность и требует, чтобы все делалось в строжайшем секрете. Она руководила наймом хирургов, их ассистентов и медсестер; поставками первоклассного оборудования и лабораторий; и транспортировкой тоже. Ее истинная гениальность состоит в том, Клингер, что она умеет поставить нужного человека на нужное место. Быть может, герру доктору иногда было необходимо чуть-чуть выговориться, чтобы хоть немного отвлечься от своего внутреннего мира. Тогда Клингер уловил напряженность в его тоне и прикинул, не задел ли он какой-то чувствительный нерв.

Мягкий ветерок колыхнул шторы в комнате: это включился кондиционер. Он задернул шторы, хотя окно выходило прямо на глухую стену, потом отнес мусорный пакет в кухню и запихнул его в отверстие для грязного белья. Распорядитель будет ждать пакет в подвале.

Организации принадлежало все здание, как и множество других по всей стране. Недвижимость была одним из многих ее направлений. Всех их Клингер не знал — только фармацевтические учреждения и сеть оздоровительных клубов. Еще, конечно, аренда самолетов. Он взглянул на часы: самолет должен был уже три часа назад вылететь чартерным рейсом из нью-йоркского аэропорта Кеннеди.

Расчет времени в его работе решал все. Он позволил ему прибыть в Национальный аэропорт Вашингтона вовремя — как раз когда самолет из О’Хары подрулил к выходу на посадку. Даже выкроил свободную минутку, чтобы купить сувенирный плакат в зале ожидания, свернуть его трубочкой и засунуть в картонный футляр, а потом зайти в мужской туалет и вставить в трубочку пистолет со стрелкой. Еще у него хватило времени, чтобы запомнить лицо на фотографии, присланной по факсу из чикагского отделения «Держим-в-Форме». На снимке Стамп избавлялся от лишнего веса. Наводчик Организации поставил маленький крестик на почках. Клингер опознал бы Стампа и без фотографии: англичанина всегда узнаешь в толпе, а этот вышагивал так, словно их королева по-прежнему правила всей империей. Остальное было привычным делом — крошечная торпеда вонзилась в шею Стампа, когда он садился в такси. Стамп лишь тряхнул головой, словно отгоняя комара. Клингер последовал за ним в мотель и поболтался у регистрационной стойки, пока не выяснил номер его комнаты. К тому времени Стамп уже был бледен и здорово вспотел.

Снова вступил в силу расчет времени. Целый час он провел в кафе мотеля — обычный гость, коротающий время за журналом. Кроме него в кафе был лишь один посетитель — работник мотеля, судя по униформе, бармен, уплетавший свой ранний обед. Когда тот ушел, он поднялся к номеру Стампа и постучал. Потом подождал, ведя про себя отсчет. Досчитав до двадцати, он вставил пластиковую карточку между замком и косяком двери. Это был старый, никогда не подводящий трюк Штази. Дверь со щелчком открылась. Стамп лежал голый на кровати, он еще не окончательно потерял сознание.

Теперь, на последней стадии, Клингер уже следовал предписаниям. Пять секунд — ждать внутри, чтобы проверить, нет ли еще кого в комнате. Никого. Подойти к кровати. Вытащить набор хирургических инструментов из чемоданчика. Уложить Стампа в нужную позу. Тридцать секунд. Потом сделать быстрый и глубокий разрез, как показывал герр доктор. Стоять поодаль, пока выплеснется первый фонтан крови. Еще минута. Потом вытащить почки и уложить их в контейнер. Две минуты. Вся процедура сопровождалась стонами Стампа. Он научился не обращать внимания на такие отвлекающие моменты. Четыре минуты Клингер провел в комнате — и вот он уже опять в коридоре, а Стамп корчится на кровати. Хотя он был уверен, что никто не видел его выходящим из мотеля, все же расплатился с таксистом через два квартала и остаток пути прошел пешком. В квартиру вернулся через девяносто пять минут после того, как вышел из нее. Точно по расписанию.

Из кухни Клингер прошел в ванную и принял душ, яростно соскребая остатки клея, на котором держался парик. Вытершись насухо, пошел в спальню. Распорядитель уже оставил там аккуратный голубой костюм для следующей стадии его путешествия. До сих пор была работа, а это — уже рутина, но все равно он точно следовал расписанию.

Он вернулся в ванную и сменил голубые контактные линзы на карие, потом достал из стенного шкафчика старомодную опасную бритву. Обмотав вокруг шеи полотенце, он острым лезвием полоснул по левой щеке. Кровь потекла по лицу. Приблизив лицо к зеркалу на дверце шкафа, он аккуратно нанес себе еще один зигзагообразный порез длиной в пару дюймов. Кровь текла довольно сильно. Он крепко прижал полотенце к ранке, чтобы остановить ее. Когда он убрал полотенце, порез пока еще выглядел свежим. Клингер достал из шкафчика медицинский спирт и принялся втирать его в кожу. От боли глаза полезли на лоб, но ранка закрылась. Он снова тщательно рассмотрел в зеркале свою работу. Он и раньше делал порезы на этом месте, и каждый раз все прекрасно заживало.

Все, кто был сегодня в мотеле, окажутся в горячем списке полицейского компьютера. Но даже если кто-то и вспомнит его, по описаниям это будет седеющий полноватый мужчина средних лет без всяких особых примет вроде шрамов.

Он проверил содержимое бумажника, оставленного в кармане костюма. Билет на самолет в Нью-Йорк; потрепанный американский паспорт на то же имя, что значилось в удостоверении личности — медицинский техник из Центра инфекционного контроля.

По-прежнему следуя своему расписанию, Клингер вышел из квартиры, взяв чемоданчик с почками Стампа.

Три часа спустя Клингер прибыл в аэропорт Кеннеди и прошел короткое расстояние до крыла международных вылетов. Стойка компании «Глобал Транспортер» располагалась в конце долгого ряда регистрационных столиков других авиакомпаний. В отличие от суеты возле стойки «Роял Эйр Марок», у «Глобал Транспортер» вообще не было очереди на регистрацию. На рекламном плакате красовался «ТриСтар» в полете — заходящее солнце освещало фюзеляж тропическим красным цветом, в котором ярко сиял фирменный знак из сплетенных букв «GT» на хвосте самолета. Организации принадлежало пять таких машин.

Клингер задержал пристальный взгляд на девушке, стоявшей за стойкой. Красная униформа усиливала впечатление цветущей молодости ее кожи. Она была высокая и даже немного забавная — похожая на флакончик от пилюль шляпка не могла отвлечь взгляда от ее густых и светлых, словно опаленных солнцем волос, сплетенных в косу. Полька, решил он.

Перед отправкой на задание он всегда воздерживался от секса. Это давало возможность получать потом гораздо большее наслаждение. Частью удовольствия станет отказ от малейших попыток пофлиртовать с этой женщиной; предварительные игры никогда не были его коньком. Он протянул ей билет. Она улыбнулась, но ничего не сказала. Он вручил ей чемоданчик и смотрел, как она прикрепляет к нему багажный ярлык, а потом направился к дверям, на ходу доставая паспорт. Иммиграционный служащий кивнул и пропустил его.

Клингер прошел весь главный зал и подошел к выходу, указанному на табло для рейса «Глобал Транспортер». Полька ждала у двери в кабину «ТриСтара». Она снова улыбнулась и провела его на борт.

Он видел, как чемоданчик бережно уложили на полку. Женщина кинула свою шляпку на груду индивидуальных пакетов, потом закрыла дверь салона и сообщила в ручной микрофон команде, что они готовы к взлету. Ее акцент заставил Клингера вздрогнуть. Полька с великолепным телом и прелестным голоском. Она повернулась к нему.

— Выпьешь?

— Позже.

Она улыбнулась и сказала:

— Пошли.

Он шел за ней через весь салон к отсеку, где стояли две койки, а за ними — перегородка, отделяющая их от кабины пилотов. Он смотрел, как женщина задергивает занавески между спальным отсеком и салоном.

— Давай, — пригласила она официально любезным тоном и задрала юбку, ложась на койку. Трусики отсутствовали.

— Давай, — снова сказала она, уже более настойчиво, лаская его с загоревшимися глазами.

Он подчинился с грубостью, заставившей ее захныкать, а потом и закричать. И чем сильнее она кричала, тем грубее он становился. Это было частью ее работы — дать возможность сборщику расслабиться после напряжения, испытанного на задании.

Затем ее крики растворились в реве моторов «ТриСтара», набравших полные обороты для долгого перелета в Никарагуа.

Глава 4

На балконе, выходящем на пляж в Малибу, пианист исполнял свой обычный репертуар. Он всегда играл мелодии в том порядке, которого требовала Мадам. Направляясь на балкон, он слышал, как гости гадали, откуда она прибыла на этот раз, сколько пробудет здесь и куда отправится потом.

И, разумеется, обсуждали ее дела.

— Мой брокер говорит, что она затеяла крутую операцию с золотом.

— Я заметил, ее новая товарная компания рванула вверх на десять пунктов по сегодняшнему индексу Доу.

— Она решила убраться с лондонского рынка — так говорит мой адвокат. Боится подползающего социализма.

— Я слышал, она велела своим морячкам лезть обратно в танкеры — ООП и Израиль теперь улеглись в одну постель.

— Вы слышали, она только что купила в Маниле еще пару банков?

И, конечно, о ее мальчике.

— Он англичанин. Обычная дешевка, хотя теперь она его так приодела, что этого уже не скажешь. Мой брокер в Лондоне говорит, что он самый похотливый цыпленок в городе.

— Откуда вашему брокеру это знать?

— Вы не знаете моего брокера.

Общий смех.

И, разумеется, о ее последнем сюрпризе.

— Кто-нибудь знает, зачем она передала Санта-Кьяру этому дурацкому благотворительному обществу, как там оно называется?

— Реабилитация наркоманов.

— Ага, точно. Что-то в этом роде. Но для чего отдавать им Санта-Кьяру? Это может отразиться на цене на землю.

— Вряд ли. Ей здесь принадлежит вся земля. И скажите, ради Бога, сколько ей нужно особняков?

— Ладно. Но зачем ей понадобилось набивать Санта-Кьяру иностранными доходягами?

— Это же Мадам!

Все закивали — словно это, уж конечно, было самым разумным объяснением.

Секунду назад пианист заметил ее в окне спальни. Слухам о том, что происходило там, не было числа. Если хотя бы половина из них соответствует истине, то она — настоящая шлюха. Правда, по виду никогда не скажешь: рядом с ней и монахиня выглядела бы вульгарной девкой.

Вокруг бассейна работали три бара, но пока лишь проголодавшиеся начинали стекаться к столикам. Все гости принадлежали к элите южной Калифорнии: политики, адвокаты, киноактеры, бизнесмены самого разного пошиба. В основном нувориши, еще не привыкшие к деньгам. Но даже самые неотесанные из них никогда не осмелились бы заикнуться при хозяйке об источниках ее собственного, несопоставимо большего богатства. Это было равносильно общественному смертному приговору — напомнить о другой женщине, с которой жил покойный Элмер Крэйтон.

Пианист слышал, как они судачили о Крэйтоне своими хорошо поставленными голосами.

— Я полагаю, это Элмер научил Мадам всему, что она знает, так что теперь он имеет право быть увековеченным.

— Вы так думаете? А я считаю, она в любом случае сделала бы это. Посмотрите, как она выжила жену Элмера. Вот только что она была и — испарилась.

— Дело в том, что они обе были нужны Элмеру, каждая на своем месте.

— Точно. Жена — чтобы готовить и собирать предметы искусства, Мадам — чтобы трахать его и подводить баланс счетов.

— Ему повезло.

— Им всем повезло. Для них обеих в конце концов все сложилось удачно.

— Особенно для Мадам. Я слышал, она вложила полмиллиона в платину. Мой бухгалтер считает, я должен влезть туда сейчас, пока цены еще не поднялись…

Пианист знал, что в ожидании Мадам они будут продолжать гадать о том, что она делает со своими деньгами. Сколько ей нужно личных самолетов? По последним подсчетам, у нее было три, включая усовершенствованный «Боинг-747», на котором она летала в Калифорнию. Или яхт — она уже владела бо́льшим количеством яхт, чем было кораблей во флоте некоторых государств. Но все равно оставались миллиарды. Что же она делала с ними? Но Мадам держала все в полной тайне.

Он принялся за последнюю мелодию из ее списка — знак гостям, что она вот-вот появится. Закончив, он встал, чтобы принять вежливые аплодисменты, а потом, как и все остальные, повернулся к белой мраморной лестнице, спускавшейся от дома к бассейну.

Французские двери на верхней веранде распахнулись, и появилась Мадам. Подошла к верхней ступеньке и остановилась. Новые аплодисменты, громче и дружнее, чем предназначенные пианисту, прокатились внизу, возле бассейна. Пианист, тоже аплодируя, цинично улыбнулся: никто лучше этих ребят не умел вилять хвостом.

Мадам стояла молча и неподвижно — ее обычная манера встречи их обычного приветствия. Шею ее скрывал шифоновый шарф; умело нанесенная косметика делала лицо гладким, без единой морщинки. Блуза с длинными рукавами и брюки, заправленные в высокие сапожки, ловко скрывали фигуру. Она выглядела такой же начисто лишенной возраста, как и все женщины, впившиеся в нее глазами, в которых она легко читала зависть, а в мужских — восхищение. Ее же глаза скрывали темные очки.

Двери веранды закрылись, и Пьер, которого она выбрала на вечер в качестве сопровождающего, вышел и встал не совсем рядом с ней, а на полшага позади. Так она напоминала ему о его положении, а себе — о том, что никто и никогда не сможет заменить ее потери.

— Ты видишь его? — спросила она, не поворачивая головы; ее глаза продолжали изучать лица. В сумерках трудно было разглядеть, кто стоял по другую сторону бассейна.

— Не уверен. Но тот мужчина возле буфетных столиков похож на немецкого банкира, — быстро отреагировал Пьер.

Она вздохнула.

— Это губернатор штата. И он весьма далек от французских виноделов.

Она вовсе не упрекала Пьера, нет. Дитера Фогеля лишь недавно сделали новым президентом немецкого Бундесбанка — это был первый восточный немец, занявший самый важный пост в финансовом мире. Его назначение рассматривалось как настойчивое стремление объединенной Германии покончить с недавним прошлым, а заодно использовать опыт Фогеля, чтобы стать наиболее значительным кредитором перестройки старой советской империи. Она знала, что многих из ее гостей это беспокоило. Ее — нет. В назначении Фогеля она видела еще одну блестящую возможность, которая, несомненно потребует осторожного подхода, но в конечном счете принесет огромную выгоду Организации. Когда она услышала, что банкир направляет послание ежегодному симпозиуму Всемирного Банка в Лос-Анджелесе о том, как следует реструктурировать коммунистический долг, она немедленно прилетела сюда и пригласила его в качестве почетного гостя на прием. Пьер лично отвез приглашение в номер отеля, где остановился Фогель.

— Точно ли помощник сказал, что у Фогеля нет более ранних приглашений, от которых нельзя отказаться? — спросила Мадам.

— Точно.

— Тогда узнай, где он, — приказала она таким резким тоном, какого он никогда раньше не слышал. Спиной она чувствовала, что Пьер колеблется. — Чего ты ждешь?

— Вам понадобится сопровождающий — чтобы там, внизу, отсекать всяких зануд.

— Пусть Дирк придет сюда. Срочно узнай, где Фогель.

Он сказал, что узнает, и бросил на нее взгляд, в котором сквозила легкая обида таким обращением.

Пианист засек понимающие взгляды, которыми обменялись все еще аплодировавшие гости. О ссорах Мадам со своими мальчиками ходили легенды. Секундой позже место позади нее занял другой красивый молодой человек. Дирк был точной копией Пьера — вплоть до золотой ленты вместо хлястика на смокинге.

— Тебе известно, что ты должен делать, Дирк? — спросила она. Это был его первый выход.

— Абсолютно.

— Постарайся не употреблять этого слова, иначе будешь слишком похож на англичанина для некоторых моих гостей.

— Простите, Мадам.

Глядя на балкон, она начала спускаться по лестнице в сопровождении Дирка. Пианист упоенно заиграл оживленную версию неаполитанской любовной песенки, закончив ее мощным аккордом в тот самый момент, когда Мадам ступила на площадку перед бассейном. Больше он не станет играть, пока она не подаст знак, что уходит.

Она позволила Дирку вести себя от одной группы гостей к другой. После повторных представлений она внимательно прислушивалась к разговорам, порой улыбаясь и потягивая минеральную воду, которую только и пила на приемах. Один раз, когда Дирк потянулся ко второму коктейлю на подносе проходящего мимо официанта, ей стоило бросить лишь мимолетный взгляд на него, чтобы он передумал.

Мадам находила словечко для каждого.

— Марсель, у Кристи выставляют несколько неплохих вещей на следующей неделе. — Это коротенькому человеку с желтоватой болезненной кожей. Тот осклабился улыбкой хищного зверя.

— Не думаю, что вам стоит воспитывать Жиля в Англии, Эмма. Система образования там трещит по всем швам. — Это женщине средних лет, упакованной в драгоценности, но все равно умудрявшейся выглядеть безвкусной неряхой. Та благодарно кивнула.

— Благодарю за подсказку насчет ирландской воды в бутылках, Джон. Она определенно лучше французской, та просто как из болота. — Это высокому узкогрудому мужчине с конским хвостиком, как у режиссера-киношника. Он улыбнулся, довольный, что сумел оказать услугу.

Она говорила о погоде в Европе, о спаде на рынке тунца в Тихом океане, признаках подъема в Японии, новом сорте спиртного на рынке Бейджинга. И, конечно, о засухе, банкротствах, перспективах Дублинской выставки лошадей в будущем году и о совершенно восхитительном конкурсе красоты в Стране Басков. Она говорила обо всем. За исключением себя самой.

Стало уже темно, когда она добралась до дальнего конца площадки у бассейна. Вдалеке мелькали огоньки Санта-Моники и пляжа Манхэттен. Ночной ветерок с моря ослабевал. Она оглянулась на гостей — знала, что они почувствовали ее настроение, хотя о причине даже не подозревали. Она рассчитывала, что появление Дитера Фогеля станет сюрпризом, как уже не раз случалось в прошлом, когда она поражала их Рональдом Рейганом, одним из членов английской королевской семьи или тем памятным случаем, когда сюда приехал Горбачев. Ведь кто-нибудь должен был сказать Фогелю, что он рискует бо́льшим, чем потеря репутации в общественном мнении, если станет пренебрегать ею? Что ее связи поистине легендарны? Что никто не умеет лучше управлять перестановками и встрясками в финансовом и политическом мирах?

Ее взгляд обратился к дому. Именно для этого и было устроено столь уютное местечко, похожее на виллу дожа — чтобы здесь могли вершиться дела без всяких помех. В окнах первого этажа виднелись широкие арки, разделявшие комнаты, и висевшие на противоположной абсолютно белой стене гобелены.

— Черт бы его побрал, — злобно выдохнула она.

Дирк отреагировал единственным способом, известным людям его профессии:

— Мужик просто говнюк.

— До чего же ты наблюдателен.

В комнате она видела Пьера, говорившего по телефону и оживленно жестикулирующего. В этом он был хорош: сказывался латиноамериканский темперамент, как и в постели. Но она не раз демонстрировала, что и там ему не уступит, вообще никому не уступит в собственном стойле. Она нахмурилась. Пьер неожиданно положил трубку и выбежал из комнаты. Мгновение спустя он появился на верхней веранде, в несколько прыжков одолел лестницу и теперь проталкивался к ней через толпу гостей.

С балкона за ним наблюдал пианист. Похоже, разворачивается неожиданная драма. Он уселся за инструмент. Пьер с раскрасневшимся от бега лицом наконец добрался до Мадам.

— Никогда больше так не делай, — каменным голосом произнесла она. — Моим гостям не нравится смотреть на беготню слуг, это наводит на мысль, что что-то вышло из-под контроля. — Она стояла, прижав локоть к груди, словно приготовилась отразить удар.

— Простите. Но я хотел, чтобы вы узнали как можно быстрее. Фогеля хватил удар.

— Что с ним? — Она выдавила свою самую ледяную улыбку — можно подумать, ей предложили вложить деньги в мексиканскую экономику.

— Сердечный приступ. Ничего особо серьезного…

Улыбка превратилась в максимально покровительственную: Мексика получала отказ…

— Ты сам поставил диагноз? — Ее голова по-прежнему была наклонена так, словно она наблюдала за гостями вокруг бассейна.

— Это все, что я сумел выудить у его помощника, — неловко пробормотал Пьер. Что-то отвратительное проступило на долю секунды в ее лице, будто с него слетела маска.

— Он врач?

— Нет.

— Понятно. У тебя есть заключение врача?

— Нет.

— Где сейчас Фогель?

— Он настоял на том, чтобы немедленно лететь домой. Немецкий банк нанял медицинский самолет. Тот самый, на котором они перевозили президента в Вашингтон, когда ему стало плохо во время прошлогодней поездки в Россию.

Она кивнула, по-прежнему не отрывая взгляда от гостей. Учитывая то, чего стремился достичь Фогель, он постарается находиться как можно ближе к банку; во Франкфурте его больничная палата превратится в кабинет.

— Помощник сказал, как это случилось? — спросила она.

— Фогель уже одевался, чтобы идти сюда, и неожиданно почувствовал приступ боли в груди и плече. Он сумел позвать на помощь.

— Значит, сознания не потерял? — Все больше гостей стало смотреть в ее сторону, догадываясь, что случилось нечто непредвиденное. Она улыбнулась им, а потом повернулась к Пьеру. — Позвони моему пилоту. Скажи, что я хочу вылететь немедленно.

— Сказать ему, чтобы регистрировал полет во Франкфурт?

— В Стокгольм, — резко сказала она. — Ты что, забыл? Нобелевская премия.

Снова Пьер увидел промельк того гадкого выражения на нее лице.

— Воспользуйся мобильным. — Она кивнула на его оттопырившийся от радиотелефона пиджак. — Вот милый мальчик.

Пьер отошел в угол площадки у бассейна, чтобы позвонить, а Мадам быстро прошла к лестнице, бормоча на ходу прощания и прося всех продолжать веселиться. Сзади шел Дирк, вежливо оттирая каждого гостя, пытавшегося вовлечь ее в разговоры. У подножия лестницы она кивнула пианисту — тот начал играть.

Поднимаясь по лестнице, она продолжала думать, как учил ее Элмер. Всегда бей по самому больному, подружка, говаривал он, сражаясь за вложенные инвестиции. Чем сложнее дело, тем проще будет решение, если доберешься до самой сути.

Сердечный приступ Фогеля был не настолько серьезен, чтобы удержать его от перелета домой. И в пути к его услугам будут лучшие врачи и медицинское оборудование. Тем не менее, если он умрет, это наверняка нарушит все планы, которые она так четко рассчитала. С тем, кто его заменит, сладить, конечно, будет уже не так легко. Люди с прошлым Фогеля — и с его слабостями — встречаются очень редко. Ее службы изучили его с обычной тщательностью и затратили значительные суммы на добычу улик. Теперь негативы находились в ее спальне, в сейфе. Фогель еще жив, а у нее был весь необходимый материал, чтобы держать его под контролем. Такова была ее самая суть.

Она подошла к дверям на веранду и повернулась к Дирку.

— Возвращайся и развлекай гостей. В этой поездке ты мне не понадобишься.

Пианист видел, как двери за ней резко захлопнулись, а свергнутый с трона юнец повернулся и стал медленно спускаться по лестнице.

В гостиной Мадам подошла к телефонному аппарату, стоявшему на тумбочке эпохи Возрождения, и набрала номер. Когда Стокгольм ответил, она торопливо произнесла:

— Я хочу, чтобы вы устроили мне встречу с Иосифом Крамером, — и повесила трубку.

В качестве нобелевского лауреата нейрохирурга причислят к медицинской элите. Он будет знать то, что ей нужно, и никогда не заподозрит причину ее любопытства. Получив ответы, она сумеет предпринять следующий шаг, время пока еще есть. Густав говорил, что критический период после любого сердечного приступа — следующие двенадцать часов. Если Фогель справится, то начнет строить планы на будущее — такова его натура. И тогда настанет подходящее время предложить ему новое сердце. Помня о том, как близко подошел к роковой черте, он будет только благодарен. Всегда помни про самую суть. Ты только не забывай об этом, подружка, и у тебя не будет никаких проблем.

Она подошла к Рубенсу — единственному украшению на противоположной окнам простой белой стене, сдвинула картину и открыла сейф в стене. Вытащила конверт с негативами и пачку отпечатанных с них фотографий. Она уже много раз видела их, но отвращение, которое они вызывали, каждый раз было ей внове. Как мог кто-то получать удовольствие, делая такое с ребенком?

К моменту смерти Элмера она была на втором месяце беременности — его ребенок. Шок от его смерти повлек за собой выкидыш. Она сунула фотографии обратно в конверт и положила в свой чемодан. Едва она успела сделать это, как зазвонил телефон.

— Ваша встреча с доктором Крамером обговорена. Она состоится сразу же после церемонии вручения Нобелевской премии, Мадам, — сказал граф Олаф Линдман, директор Нобелевского фонда в Стокгольме.

Глава 5

За несколько кварталов от мигалок полицейских машин Мортон увидел фургон, припаркованный там, где он и должен был быть — возле здания, в котором размещался оздоровительный клуб «Держим-в-Форме» на Дюпон Серкл. Оградительная лента перекрывала все дороги на подъезде к перекрестку, легавые заворачивали поток машин с Массачусетсского шоссе. Из полицейской рации под приборным щитком правительственной машины без опознавательных знаков доносились непрекращающиеся переговоры, подтверждавшие, что угроза взрыва бомбы, о которой он запрашивал полицию, уже создала здесь хаос.

— Если это когда-нибудь всплывет, я потеряю больше, чем пенсию, — прорычал Гейтс, показав свое удостоверение очередному дорожному полицейскому. — Хорошо, если вообще не засадят за решетку.

Мортон выдавил любезную улыбку. У Билла прорезалась тяга к сильным выражениям со времени их последней встречи.

— Это был единственный способ, чтобы все выглядело естественно. Никакое другое чрезвычайное происшествие не дало бы нам подходящего повода. Никто не поверит, что ЦРУ интересуется пожаром или прорывом водопровода. А так наше участие выглядит абсолютно нормальным.

Гейтс что-то проворчал себе под нос.

— Кто-нибудь задавал лишние вопросы?

— Кое-кто, — пожал плечами Гейтс. — Ты же знаешь, как это бывает.

Мортон знал. В оперативных делах всегда есть кто-то, кому надо знать больше, чем полагается.

— Похоже, они неплохо провернули все это с фургоном.

— Еще бы. Это недешево стоит, — ответил Гейтс тоном, дающим понять, что на самом деле его не очень волнует, сколько это стоит.

Они продолжали наблюдать за тем, что происходило за оцеплением.

Команда технической службы Управления сняла с фургона все до последней детали, что могло выдать его принадлежность, и установила фальшивые калифорнийские номера. Тридцать минут назад один из агентов Гейтса пригнал фургон на Дюпон и припарковал его. Еще через пятнадцать минут другой оперативник позвонил из платного телефона-автомата в главном зале вокзала в полицейский участок. Он разговаривал с настоящим ирландским акцентом и назвал правильный пароль.

Результат не заставил себя долго ждать: полицейские и пожарные заполонили все вокруг. Команда снайперского спецподразделения расположилась на крышах и просматривала всю улицу. На краю площади стояли два белых фургона с надписями по бокам: «БОМБОВОЕ ПОДРАЗДЕЛЕНИЕ». Какие-то типы в серых костюмах болтались внутри оцепления с выражением на лицах «вышли-перекусить» — явные фэбээровцы. Да, все было очень достоверно.

— В прежние денечки мы воспользовались бы грабителями, — вздохнул Гейтс, паркуя машину между полицейскими патрульными автомобилями.

— И посмотри, к чему это привело — к Уотергейту.

Гейтс неожиданно ухмыльнулся.

— Но это были не наши грабители. Совсем другой отдел.

Команда из Бомбового подразделения в белых халатах вытаскивала из фургона ползунка — радиоуправляемого робота. Его специально оборудованная механическая рука будет использована, чтобы произвести управляемый взрыв. Другой человек в халате приник к видоискателю инфракрасного сенсора в поисках взрывателей. Его коллега делал то же самое с другой стороны фургона. Мортон видел их напряженные лица, когда они тихо говорили в свои микрофончики возле самых губ. Он почувствовал что-то вроде угрызений совести и быстро провел тыльной стороной ладони по подбородку.

— Давай посидим еще чуть-чуть, Билл, — пробормотал он, когда Гейтс собрался распахнуть дверцу машины.

Билл резко откинулся на спинку сиденья. Последние двадцать четыре часа они с Мортоном проработали в соседних кабинетах в Лэнгли. Он не знал никого, кто успел бы сделать так много в столь короткий срок. Сначала Дэвид установил радиосвязь с «Конкордом», стоявшим в уголке международного аэропорта Даллес. Таким образом, центр управления полетами был связан со штабом службы Хаммер и исправно передавал и получал информацию. С помощью этой связи Мортон организовывал совещания, отдавал потоки приказов и получал доклады, вызывавшие все новые и новые приказы.

Наблюдая, Мортон продолжал мысленно перелистывать свой список. В Женеве Дэнни, Шанталь, Лестер и Проф все вместе очень напряженно работали. Томми вылетел во Флориду, чтобы отследить все мыслимые передвижения Стампа во время его отпуска. Анна была в Лондоне — изучала все ступени карьеры ученого. Программисты Лестера просеивали имена. Вскрытие доктора Стернуэя не выявило ничего нового, представляющего какую-то ценность, и тело Стампа было положено в гроб и отправлено в Англию для захоронения.

Гейтс нетерпеливо взглянул на часы.

— Нам лучше двигаться: парни из технической службы установили кратковременный запал на своей шутихе на тот случай, если кому-нибудь вздумается подойти слишком близко.

Мортон продолжал наблюдать за командой Бомбового подразделения.

— А как насчет этих сенсоров?

— Все, что они определят, это ее размер. А на большом расстоянии она выглядит совершенно обычно, они с такими знакомы.

Мортон потянулся на заднее сиденье за металлическим никелированным чемоданом, который он велел привезти с «Конкорда».

— Они засекли источник, — тихо произнес Гейтс.

Оперативник у дальней стороны фургона что-то торопливо говорил в рацию. Его коллега передвинулся чуть в сторону и направил свой сенсор на «пикап».

— Техническая служба установила ее под карданом, в аккурат там, куда ее засунул бы какой-нибудь пэдди.[2] — пробормотал Гейтс.

Мортон заметил, что их приезд вызвал неожиданный всплеск интереса у агентов ФБР.

— У нас есть десять минут, — сказал Гейтс.

Подхватив чемодан, Мортон вылез вслед за Гейтсом из машины, и тут же один из агентов ФБР вынырнул из-за оцепления. Мортон прикрыл наплечную кобуру, висевшую высоко под левой мышкой.

— Харрис. Ответственный агент, — с этими словами агент ткнул свое удостоверение Гейтсу под нос. — Почему в Лэнгли заинтересовались этим?

Гейтс не обратил никакого внимания на удостоверение и пожал плечами.

— Потому же, почему и вы, я полагаю. Или вы полностью застолбили все связанное с терроризмом?

Харрис сунул удостоверение в карман пиджака и глянул на Мортона.

— Кто вы такой? — спросил он все тем же напряженным тоном.

— Он со мной, Харрис, — спокойно произнес Гейтс. — Единственное, что вам еще следует знать, — по чину он выше нас обоих. Запомните это, а не то снова займетесь мексиканскими таблетками.

Мортон продолжал наблюдать за агентом. Изо рта у Харриса несло чесноком и водкой. Его имя вполне подходило ему, если судить по нетерпеливости.[3] Однажды он совершил ошибку, пристрелив связного от DEA.[4] Харрису тогда дали всего час, чтобы убраться из Мехико.

— Я слышал, они там очень злопамятны, — любезно произнес Мортон, покачивая головой, словно для него тут крылась какая-то загадка.

Харрис поиграл желваками, потом развернулся и снова нырнул за линию оцепления.

— Кое-кому не мешает порой прополоскать рот, — достаточно громко, чтобы Харрис услышал, сказал Гейтс.

Мортон наблюдал за так хорошо ему знакомыми действиями полицейских: подъезжали одна за другой полицейские машины, фургоны и кареты «скорой помощи». Двое из Бомбового подразделения настраивали ползунка. Люди с сенсорами убрались от фургона.

— Напоминает Белфаст, — буркнул Гейтс.

— За исключением солнца. И здесь никто не убит. — Мортон всегда небрежно выкладывал свои лучшие карты.

— Насчет солнца ты прав. Как-то я провел целый месяц в Армахе. Каждый день шел дождь. Начинаешь удивляться: и чего британцы забыли в таком месте?

Если Мортон и знал, то ничего не ответил.

Высокий широкогрудый полицейский в форме капитана приказал в мегафон людям, столпившимся возле оцепления, отойти назад. Кто из них работал в «Держим-в-Форме»? Вдвоем с Гейтсом одинаково точными и скупыми движениями они нырнули за оцепление и подошли к Бомбовому подразделению. Мортон обратил внимание на их руки: пальцы длинные, почти женские, они нужны, чтобы отыскать на ощупь контактные проволочки. Сам он научился этому в Армахе.

Гейтс показал свое удостоверение командиру подразделения.

— Нам нужно попасть в здание, шеф. Тот, кто оставил это, мог оставить и какой-то ключ внутри. Дайте нам полновесных десять минут.

— Без проблем. Но я не могу ручаться за то, что лежит в фургоне. Оно может взорваться в любую минуту. Или установлено так, чтобы грохнуть в вечерние часы пик. Тут никак не угадаешь. — Тон шефа был серьезным и сдержанным, а манеры чем-то напоминали иммигранта в первом поколении. Поляк, венгр — точно не определишь. Только вежливость явно среднеевропейская.

— Понятно, — сказал Мортон. Он не любил морочить голову хорошим людям.

Кинув еще один взгляд на «пикап», стоявший на другой стороне улицы, он пропустил Гейтса первым в здание.

Клуб «Держим-в-Форме» располагался на втором этаже. На вертящихся дверях из непрозрачного стекла было выведено название клуба и его фирменный знак: Аполлон в гирлянде из листьев. Чуть ниже красовался написанный такой же золотой вязью лозунг: «Мы Обязуемся Держать Вас в Форме».

Маленькая приемная с плюшевой мебелью. Мягкий красный ковер вел к антикварному столу, на котором стоял телефон и лежал журнал с графиком посетителей в кожаном переплете в стиле рококо. Чернильница и ручка довершали впечатление элегантности и богатства.

Мортон поднял крышку чернильницы — пустая. Он потер пальцем ручку — позолоченная.

— Одна показуха, ничего стоящего, — буркнул Гейтс, указывая на дипломы, развешенные на стене. — Как из кампусов в колледжах, там обыкновенной физзарядке всегда дают разные дурацкие названия.

Мортон пролистал журнал. Клуб был забит до отказа семь дней в неделю, с раннего утра и до позднего вечера. Многие посещали его регулярно. Он взглянул на ценник, укромно примостившийся в рамке на стене, за золоченым креслом приемщицы. При таких ценах клиенты «Держим-в-Форме» явно вообще когда-либо беспокоились о деньгах.

— Узнаешь кого-нибудь, Билл? — спросил он, подталкивая журнал к Гейтсу.

Гейтс провел пальцем по списку имен и покачал головой.

Слева от стола была стеклянная непрозрачная дверь с надписью золотыми буквами: «Центр подготовки». Справа — точно такая же дверь, таким же золотом оповещавшая: «Медицинский отдел и администрация».

— Пойду взгляну. — Гейтс кивнул на дверь слева. — Может, угляжу что-нибудь подходящее для нового оздоровительного комплекса — наш уважаемый Директор решил установить у нас такой: маловато практики, видите ли, по подготовке ныряний в матушку Россию и обратно.

Мортон знал, что настрой «можешь — делай» в Управлении сошел почти на нет после окончания миссии противостоять коммунизму. Люди вроде Билла были последними великими бродягами в Лэнгли, всегда готовыми встретить лицом к лицу события, в результате которых они смогут очутиться на самом гребне бурного потока, да еще и без весел. Билла не заботило, чем он занимался, пока работа продвигалась.

Гейтс пошел в «Центр подготовки», а Мортон распахнул другую дверь, которая вела в коротенький коридор с несколькими дверями без табличек. За первой оказался великолепно оснащенный смотровой кабинет. На полу рядом с парой мужских туфель лежал рабочий халат; пиджак и галстук все еще висели на вешалке. Мортон подошел к столу у одной из стен. Медсестра — или кто-то еще — работала над медицинской картой клиента, когда прозвучал сигнал тревоги. Он заглянул в бумаги.

Судя по записи, Джозеф Баттерфилд был уроженцем Сиднея и работал третьим секретарем посольства Австралии в Вашингтоне. Семейное положение — холост. В следующий день рождения ему должно исполниться двадцать девять.

Баттерфилду задавали вопросы такого рода, на какие обычно отвечаешь при заполнении страхового листа. Дипломат, похоже, находился в прекрасной физической форме, как и подобает некурящему, умеренно пьющему и утверждающему, что каждое утро он пробегает милю рысцой. В графе, названной «Причина посещения», было сказано: «Клиент недавно прибыл в город, а в прошлом открыл для себя, что оздоровительный клуб предлагает хорошие возможности социального общения».

Мортон перевернул бланк. На обратной стороне был изображен контур мужского тела и квадратики, под каждым из них были отпечатаны названия того или иного внутреннего органа. Все квадратики были пусты. Положив медицинскую карту точно на то место, где она лежала, он вышел из кабинета.

Следующее помещение оказалось секретарской подсобкой с полками, уставленными канцелярскими принадлежностями. Мортон распахнул другую дверь. Склад. Воздух тут был пропитан запахом технического спирта и разных мазей. На полу стояли какие-то рулоны, вдоль стен — стойки с полотенцами и выстиранными халатами. В конце коридора обнаружилась дверь с табличкой «Директор». Он открыл ее.

Занавески были задернуты, чтобы дневной свет не резал глаза. В углу кабинета — вешалка-стойка для верхней одежды. Остальное пространство в основном занимал огромный стол, на котором стоял монитор от блока визуальной индикации с мерцающим пустым экраном, и бар у стены. За столом стояло дорогое кожаное кресло с высокой спинкой — мягкое. Судя по вмятинам, его владелец был довольно тучной персоной. Стены кабинета отделаны панелями светлого дерева без всяких украшений. На низеньком столике шипела кофеварка на электрической подставке. Бразильская. Самой лучшей марки.

Возле стола стоял стеллаж с распахнутыми дверцами, словно кто-то или доставал, или хотел положить на место стопку компьютерных дискет, когда угроза взрыва бомбы прервала его занятия.

Мортон поставил свой чемодан возле монитора. Из кармана он вытащил металлический прут и вставил его в одно из двух отверстий, расположенных с каждой стороны ручки. Два раза повернул прут вправо, после каждого поворота дожидаясь металлического щелчка, а потом три раза влево. То же самое он повторил со вторым отверстием. Из чемодана послышался слабый шипящий звук — это отключился пневматический замок. Он поднял крышку.

В чемодане находился диск-передатчик, разработанный исследовательским отделом службы Хаммер. Дюжина специалистов по электронике весь прошлый год занималась исключительно этим. И, конечно, прибор влетел в копеечку.

Мортон вытащил короткую антенну из черной бакелитовой крышки, потом набрал несколько цифр на клавиатуре передатчика, следя за тем, как они появляются на приставном экране. Через мгновение на экране высветилось подтверждение того, что передатчик теперь напрямую связан с приемником на «Конкорде». Техник на борту должен был автоматически установить такую же связь с компьютерным залом Лестера в Женеве.

Мортон взял первую дискету и вставил ее в прорезь на терминале. На экране высветилась надпись с указанием, что он должен сделать, чтобы продолжать. Он выполнил инструкции, и на экране стали появляться имена и адреса модных пригородных районов Вашингтона. Наверняка клиенты.

Вытащив дискету, Мортон положил ее на диск, похожий на обычный домашний проигрыватель для компакт-дисков, опустил металлическую крышку и нажал кнопку. Пятнадцать секунд спустя экран передатчика подтвердил, что передача закончена.

Мортон вставил в прорезь вторую дискету. Еще один список. Клиенты? Сотрудники? Или адреса? Понять невозможно. Просто набор букв, как на багажных талонах в самолетах. Ни одного знакомого сочетания.

Он проверил еще две дискеты, в обеих содержались другие наборы букв, тоже для него ничего не значившие. Он передал содержание дискет на «Конкорд». Дешифровальщикам Лестера, похоже, будет чем сегодня заняться.

Зачем оздоровительному клубу прибегать к таким сложностям, по существу скрывать информацию? Обыкновенная осторожность — еще куда ни шло: люди могут стесняться необходимости сбрасывать лишние фунты веса. Но секретность с применением такой высокой технологии обычно ассоциировалась с корпорациями, работающими в засекреченных сферах, вроде оборонки или космических исследований. Зачем какому-то дурацкому оздоровительному клубу вести себя так, словно он субподрядчик НАСА?

Он сунул в прорезь последнюю дискету. На экране появилось слово: «Пароль?» Он напечатал команду: «Показать пароль». Компьютер игнорировал эту инструкцию. Он ввел приказ обойти требование пароля. На экране вновь засветилось: «Пароль?» Он перепробовал все компьютерные трюки, какие знал. Каждый раз, стоило его пальцам оторваться от клавиатуры, злосчастное слово возвращалось.

Мортон взглянул на часы. С того момента, как он вошел в здание, прошло семь минут. Времени на то, чтобы воевать с этим компьютером, больше не было. Он вытащил дискету и положил ее на диск, чтобы ее содержимое могло начать свое электронное путешествие в Женеву.

Потом Мортон подошел к стеллажу и стал просматривать полки с папками. Счета клиентов и оплаченные накладные; «Держим-в-Форме» — просто мечта бухгалтера о рае: все в полном порядке и разложено по полочкам. Еще какие-то имена и даты, как те, что были на дискетах, написанные шариковой ручкой. Члены клуба? Желающие записаться? Перестань гадать. Бери сейчас — обдумаешь потом.

Он закончил с первой полкой и перешел ко второй. И к третьей. Все то же самое. Он методично клал бумаги на те места, где они лежали, и двигался дальше. На всех копиях выходящей корреспонденции значилось одно и то же имя и титул: Карл-Вольф Транг, Директор. В последней олимпийской сборной Восточной Германии был один Карл-Вольф Транг. Штангист. Его отослали домой за употребление запрещенного стимулятора. После этого Транг, кажется, уехал в Центральную Америку. По слухам, он стал кем-то вроде личного тренера при одном из баронов наркобизнеса.

На самой нижней полке Мортон наконец нашел.

У задней стенки лежала папка, набитая рисунками человеческих тел. Квадратики для сердец, печенок, почек и глаз. Каждый отмечен аккуратным крестиком. Он перевернул бланки — все личные данные на обратной стороне каждого листка замазаны белой корректорской краской. Зачем было замазывать их, но сохранять бланки? Почему просто не выкинуть? Может, это и собирались сделать, когда поднялась тревога?

Из коридора послышались шаги, в кабинет вошел Гейтс.

— Это нечто, — с ноткой восхищения произнес он. — Похоже, оборудование обошлось им не меньше чем в миллион. У них есть машины для разработки мышц там, где ты и знать не знал, что они могут быть. Плюс ароматерапия, плюс диатермия и все-все-все для того, чтоб ты отлично выглядел и великолепно себя чувствовал. — Он помолчал, сощурившись на папку. — Что это? Манна небесная?

— Взгляни. — Мортон протянул ему картонку.

Гейтс пролистал папку и еще больше нахмурился.

— Ничего не понятно, — наконец сказал он.

— Если только это не доноры по принуждению, — тихо произнес Мортон.

Гейтс глубоко вдохнул, медленно выдохнул и вымученно усмехнулся.

— Ничего себе прыжок, Дэвид! Тут, должно быть, сорок, а то и пятьдесят бланков. В этом городе никак не наберется столько убитых из-за внутренних органов.

Ответ Мортона прозвучал так, словно он еще раз попытался взять высокий барьер:

— Может быть, их убили где-то еще. Или они реципиенты. Мы сможем узнать больше, если мои люди снимут слой этой корректорской дряни и посмотрят, что под ней написано.

Гейтс покачал головой.

— Нам это никогда не удавалось. Каждый раз растворитель смывал текст. Технические службы пытались…

Что бы там ни пытались сделать технические службы, это потонуло в грохоте взрыва.

— А, чтоб тебя! — рявкнул Гейтс. — Давай убираться отсюда, пока дым не рассеялся.

Мортон сунул папку в чемодан и запер его, повторив в обратном порядке весь процесс открывания передатчика. Задержавшись лишь чтобы удостовериться, что компьютерные дискеты оставлены в точно таком же положении, в каком он их нашел, он поспешил вслед за Гейтсом.

Техники заложили славную петарду, какие запускают на Четвертое Июля[5] — зрелище внушительное, но в итоге останется лишь обгоревшая царапина на боку «пикапа», которую фэбээровцы будут изучать много дней без всякого результата.

Но сколько времени понадобится Трангу, чтобы обнаружить пропажу папки?

Глава 6

В шести милях над землей старший кардиолог в команде медиков на борту летающего госпиталя ободряюще улыбнулся своему пациенту.

— Все ваши показатели вполне стабильны. Вы дешево отделались, мистер Фогель.

Это была улыбка дельфина, тщательно составленная из всех улыбок, которые он подмечал у своих хозяев, прежде чем сам стал хозяином. Улыбка была самым надежным способом спрятать свое презрение к тем, кто мог позволить себе платить ему такие гонорары.

— Значит, со мной все будет в порядке?

— Конечно! — Еще одна улыбка засияла как звезда. Как у меня получилось, а, шмук?[6]

Банкир приподнялся на широкой больничной койке, привинченной к полу в носовой части самолета. Кабина была ярко освещена, в ней пахло лекарствами. Вокруг койки расставлены хирургические подносы и капельницы, за ними — более сложная диагностическая и кардиологическая аппаратура, включая внутриаортный насос и монитор, показывающий информацию на дисплее в виде постоянно движущейся горизонтальной линии. Еще один экран показывал сердце Фогеля в виде пульсирующей мышцы в трехмерном изображении.

— Тогда я хотел бы позвонить, — сказал он, пытаясь сесть.

Кардиолог деликатно, но очень твердо уложил Фогеля обратно на подушку.

— Спокойнее, мистер Фогель. Любое неосторожное движение, вроде этого, и вы пустите все оборудование в разнос. — Он для пущей важности поправил электроды на груди Фогеля и всмотрелся в экран. Линия была ровной. Но ему платили не за утешения и уверения, что все, дескать, отлично. Сейчас самое время подпустить туману. — Запомните, мистер Фогель, хотя сердце — всего лишь на удивление примитивная упругая мышца, ей нужно оказывать некоторое уважение. А вы довольно долго этого не делали. Сорок сигарет и бутылка вина в день — с сердцем так обращаться нельзя. Потому оно и сказало вдруг: хватит.

— Я хочу сделать только один звонок, — сказал Фогель. Он должен был сказать фрау Зауэрман, чтобы Финкель перевел те миллиарды долларов в Москву. Его заместитель и в лучшие времена был чрезвычайно нервным берлинцем. И его нужно успокоить — как этот чертов американский доктор сейчас пытается успокоить самого Фогеля.

— Почему бы вам не расслабиться и не насладиться полетом, мистер Фогель?

— Я стараюсь.

— Замечательно. — Еще одна улыбка дельфина. — Фогель. Это по-немецки птица, не так ли?

— Да.

— Замечательно.

И опять нарочито подчеркнутое внимание к аппаратуре. Да еще немножко болтовни за тысячу долларов в час. После этого маленького путешествия он сумеет купить еще один «Кондо». Господь на небесах милостив.

Фогель прикрыл глаза. Звонок Финкелю дал бы возможность проверить его собственную электронную почту и посмотреть, не последовал ли еще один звонок за тем, который, как он подозревал, и вызвал этот сердечный приступ. Тот звонок раздался всего за несколько часов до вылета в Лос-Анджелес. Звонили словно из прошлого — Борис Кранский, когда-то старший офицер КГБ в Восточной Германии, а теперь человек без определенных занятий. В прежние времена они зависели друг от друга — не из-за лояльности к режиму, поскольку это давно превратилось в камуфляж, а из-за необходимости выжить. То, что этот Кранский узнал его незарегистрированный прямой телефонный номер в Немецкий банк, не вызывало удивления, он всегда был осторожен и методичен. Чудовищным было то, что он сказал. Негативы — компрометирующие его, ломающие всю карьеру негативы — не уничтожены Штази, как было обещано. Вместо этого их выбросили на рынок, и они были куплены сразу же, как только появились. Покупатель почти наверняка был подставным лицом. Кранский предложил выяснить, кого представляет это подставное лицо — за определенную цену: настали трудные времена и так далее и тому подобное. Это было похоже на переговоры с поляками. В конце концов они сошлись на миллионе американских долларов за возврат негативов. Десять процентов сейчас нужно перевести на личный счет Кранского в Швейцарском банке. Борис объяснил, что этот счет у него уже много лет.

— Только один звонок, — Фогель взмолился, чего он не делал уже очень долгое время.

Кардиолог покачал головой.

— Помните, мистер Фогель, ваши люди знают, что произошло. Они пожелали поставить вас в известность, что в банке нет никаких проблем. Поэтому никто не ждет от вас никаких звонков. А если даже и ждет, я этого не допущу. Моя работа — доставить вас домой живым. Поэтому просто расслабьтесь.

— Я бы хотел, чтобы вы прекратили заставлять меня расслабляться.

Кардиолог любезно рассмеялся.

— Сейчас я дам вам кое-что, от чего вы уснете. Сон очень важен. Ваше сердце слегка перенапряглось. Замечательно, что, несмотря на ваш образ жизни, вы все еще в хорошей физической форме. Иначе, вероятно, не справились бы.

Он повернулся к медсестре, державшей стальную коробочку со шприцем и ампулой, снял крышечку с иглы и набрал в шприц содержимое ампулы.

— А я… справлюсь? — Порой эти американцы бывают очень небрежны в формулировках.

Взгляд кардиолога еще раз скользнул по монитору.

— Конечно, мистер Фогель. — Он подождал, пока сестра протерла спиртом руку Фогеля, а потом ввел жидкость в мышцу. — Когда проснетесь, будете уже во Франкфурте, — пообещал он. — И почувствуете себя гораздо лучше.

Он продолжал смотреть на Фогеля сверху вниз, пока глаза банкира медленно закрывались. Мгновение спустя Фогель спал. Сестра вопросительно уставилась на врача.

— Его анализы не очень-то хороши, — протянула она.

— Я знаю. Но что прикажете сказать человеку, который может тратить на себя такие деньги? Что мы просто поддерживаем его пульс, пока он не получит новое сердце?

— А он получит его?

Кардиолог выдавил еще одну приятную улыбку.

— К счастью, это не мои проблемы. В нашей системе за хорошие деньги пока еще можно купить то, что хочешь. Но в Европе сейчас туговато со всеми внутренними органами, особенно с сердцами. Поэтому у него будут трудности с поиском донора.

В центре связи на «Конкорде», стоящем в Международном аэропорту Даллес, один из техников сообщил о том, что пролетел больничный самолет. Чуть позже другой техник отметил, что частный «Боинг-747» вошел в воздушное пространство Вашингтона и взял курс на Стокгольм. Регистрация всех подобных полетов была обычным делом, все подробности вводились в бортовой компьютер.

Вскоре после этого центр связи принял звонок от Мортона, сообщившего, что он уже на пути в аэропорт и просит команду запросить немедленный взлет.

Глава 7

Доктор Густав Ромер вслушивался в дождь, барабанивший по жестяной крыше веранды. Очередной ураган разыгрался на близлежащих вершинах Коста-Рики, прошелся по озеру Никарагуа и достиг островка, входящего в Солентинэймский архипелаг. Этот архипелаг, такой же картинно красивый, как и его название, был одним из самых укромных уголков на земле. Над озером величественно вздымалась гора Масая; вулкан не действовал уже больше века. Доктор Ромер неподвижно сидел в своем инвалидном кресле, положив руку на коробку с управлением, которое он придумал сам, чтобы дать своему искалеченному телу место в этом мире.

Физически он находился здесь, день был в разгаре, приблизительно часа три — как раз когда обычно начинается дождь. Мысленно же он все еще существовал в событиях, случившихся час назад, когда сидел в одиночестве в комнате, примыкающей к веранде. Откинувшись в кресле, с закрытыми глазами он слушал запись концерта. Внезапно раздался вежливый стук в дверь, вошел посыльный из клиники, оставил то, что принес, и ушел с такой нервной улыбкой, что можно было представить, как же ему хотелось знать содержание факса, запечатанного в конверт.

Прочитав послание, доктор Ромер смял его, сунул в карман и закрыл глаза. Потребовалось большое усилие, чтобы сосредоточиться на музыке и выключить настойчивые мысли о том, что произошло в Вашингтоне. Когда запись кончилась, он выехал в кресле на веранду, чтобы послушать почти такой же громкий, как музыка, шум дождя.

Небо потемнело, в скудном свете отчетливо выделялись лишь его темные очки, все остальное было в тени: странной формы череп, тощая шея и обрубок тела, лишенного ног от коленей. Эта самая голова превратила его детство в пытку, а во взрослые годы стала объектом разнообразных психологических догадок. Когда он обрел достаточное могущество, он запросил свое дело из Штази. Оценка его личности была поразительно близка к его собственной. Человек, рожденный с такой явственной аномалией и развивающий свои способности в изоляции, становится подозрительным, злопамятным и враждебным. Такое искажение личности прекрасно подходило для очень рискованных исследований.

В остальном дело не содержало никаких сюрпризов: подробное описание его становления — как, взявшись за дело в ту пору, когда иммунология была еще в зачаточном состоянии, он тут же увидел, что можно сделать с помощью новых препаратов. И еще о том, что его готовность экспериментировать на заключенных обратила на себя внимание служб безопасности.

Дождь шел прямой, не потревоженный ветром, крупные капли разбивались о землю. Обычно в подобные минуты он чувствовал себя так, словно заново родился, а боль никогда уже не вернется в его тело. Она, разумеется, вернется: часть той цены, которую он заплатил, когда в конце концов оставил Штази, вылетев из Восточного Берлина в это долгое путешествие в Эквадор. Он не испытывал никаких чувств, и, уж конечно, ни малейшего ощущения предательства.

Каждая стадия была изучена и дважды проверена; Мадам сказала, что не имеет значения, сколько это будет стоить, лишь бы он бесследно исчез от рыщущих глаз своих старых хозяев, да и всех прочих. Эти ищейки проверили все снова и снова, и теперь им не оставалось ничего иного, как объявить, что Густав Ромер, национальный герой, почетный член советской Академии наук и китайской Медицинской ассоциации, трагически погиб в расцвете лет. Оставить свой чемоданчик от Штази на месте собственной «гибели» — это, надо признать, была гениальная идея Мадам. В чемоданчике находилось вполне достаточно, чтобы удовлетворить любопытство.

Всего час назад он ни на мгновение не мог серьезно предположить, что мир, возможно, и не принял его смерти. Но этот час его мысли были заняты только одним. Понадобилось нечто большее, чем железная воля, чтобы напомнить себе о том, что основная часть жизни — первые пятьдесят три года — была все еще официально похоронена и только он один мог откапывать ее из могилы, когда ему хотелось побродить в царстве воспоминаний. Лишь после такого напоминания он сумел разложить все соответствующим образом и прокрутить на нормальной скорости, а не как в течение прошедшего часа, когда «кадры» постоянно грозились убежать с «экрана». Чтобы прекратить это, потребовалось огромное усилие, постоянное напоминание себе, что он обучен расчету, анализу и логике и должен положить конец этим опасным домыслам. Помог дождь; он облегчал физические страдания, которые стали постоянными со времен Эквадора. Помочь должно и то, о чем собирался сообщить Клингер. Скоро он будет здесь. А пока нужно наслаждаться временным облегчением, которое приносит дождь, и прекратить думать о том, что было сказано в послании. Доказательств по-прежнему нет. Не следует устраивать трагедию из собственных неясных страхов. Нужно наслаждаться дождем. И находить удовлетворение в том, что достигнуто.

Он осмотрел все островки архипелага, прежде чем остановиться на этом. Некоторые были покрыты густыми лесами, поднимающимися прямо из воды. Другие или слишком малы, или чересчур перенаселены. Когда он наконец сделал свой выбор, несколько рыбацких семей переселили куда-то в другое место, а он заплатил новому режиму в Манагуа, такому же коррумпированному, как и все предшествующие. Цена была непомерной, но зато название острова исчезло из всех существующих списков, а водное пространство вокруг него объявлено zona militaire. В море были выставлены знаки, предупреждавшие, что нарушители будут застрелены.

Землеройные машины расчистили место в джунглях для строительства финского коттеджа, клиники, домика для прислуги и аварийных служб. Была установлена самая современная система охраны. Единственная накладка, которую никто не сумел устранить, заключалась в том, что послеполуденная гроза влияла на эту систему. В это время члены Команды номер один, не задействованные в других заданиях, патрулировали по всему острову на «джипах».

Полоска джунглей отделяла медицинские службы и коттедж от домиков обслуги на южном конце острова. Врачи и медсестры жили на виллах неподалеку от многофункционального реабилитационного оборудования. К зоне расположения персонала примыкала взлетная полоса.

В конце своей инспекционной поездки Мадам заявила, что деньги были потрачены не зря. Больше она никогда не возвращалась на остров. Он подозревал, что ей не нравились обезьяны-ревуны, попугаи и, кроме всего прочего, ежедневные ливни.

Стук дождя по крыше стихал. Скоро покажется солнце. Другие люди подзаряжались от его лучей; для него же солнце было слишком болезненным — для всех его многочисленных участков пересаженной кожи. К тому же за всю сознательную жизнь ему ни разу не случалось устраивать среди бела дня праздник. Сама мысль о такой пустой трате времени была ему отвратительной.

Полное владение собой — вот как ему удалось прийти на самое острие медицины. И когда Штази предоставила ему открытый бюджет на создание нового оружия, уничтожающего без следа иммунную систему, он воспринял это не как конец, а как венец своих усилий. Побывав в качестве желанного и уважаемого гостя в секретных исследовательских центрах возле Бейджинга, он узнал о стрелах с сахарными капсулками, разработанных китайскими секретными службами. Возвратившись в Дрезден, он начал внедрять это новшество для агентов Команды номер один. Клингер побывал у него в лаборатории, чтобы обсудить наилучший способ распространения открытия. Энтузиазм этого человека был сродни детскому. Позже, когда он понял, что здание советского коммунизма рухнуло, он не забыл о Клингере и его коллегах, разрабатывая планы, которые в конечном счете привели их всех сюда.

Дождь пошел на убыль. Доктор Ромер нажал кнопку на контрольной панели, и инвалидное кресло пробудилось к жизни. «Юбка» кресла наполнилась воздухом и оно поднялось над деревянной поверхностью пола. Он нажал другую кнопку и подлетел к краю веранды, так что вода, стекавшая с крыши, капала почти у самого лица.

Он разработал модель этого кресла за долгие месяцы выздоровления после катастрофы. Электрический мотор был таким мощным, что мог переносить его почти через любые рытвины на поверхности. Оплатила кресло Мадам. Она же заплатила пилоту за вынужденную посадку в самых непроходимых джунглях Эквадора, а потом оперативному подразделению — за то, что пилот и члены экипажа вместе с оставшимися пассажирами были застрелены, а все обломки сожжены.

До сих пор он почти ничего не помнил из того, что тогда случилось. Совсем не помнил, как его вытащили из самолета без обеих ног. Почти ничего не осталось в памяти от долгого путешествия на север, в клинику в Манагуа, кроме смутных образов охранников, постоянно делавших ему уколы, и боли, которая все равно оставалась невыносимой. Все, что он запомнил о своем эскорте — они были очень спокойными, очень профессиональными, и никто из них не сказал ему «До свидания», когда наконец привезли в клинику. Там он заснул и позже узнал, что находился в наркотическом сне несколько недель. Когда он в конце концов проснулся, его ноги были уже культями в кожаных чехольчиках.

Он провел в клинике год. Несколько раз его навещала Мадам, и они пришли к окончательному деловому соглашению. Она обеспечит финансирование, он — экспертизу. Прибыль разделят пополам. Он никогда не спрашивал ее о причинах, побудивших заниматься этим делом, а она никогда не говорила о своих мотивах. Ему казалось, такой подход устраивает их обоих.

Дождь перестал. Снова стало видно здание клиники. Это было восхитительное зрелище, архитектурное сочетание дерева, стекла и металла, окруженное подстриженными лужайками и подъездной дорожкой. Когда затраты на строительство достигли двухсот миллионов долларов, он поставил Мадам в известность об этом. Она велела продолжать тратить столько, сколько потребуется. Теперь во всем мире не было частной клиники, подобной этой; внутри разместилось самое лучшее оборудование из Америки, Японии и Европы. Счета пациентов соответствовали качеству клиники.

В одну из реабилитационных палат скоро должен быть переведен мистер Суто — по негласному правилу пациентов всегда называли так официально. Мысли о мистере Суто на мгновение оттеснили другие, более мрачные, занимавшие его в этот самый лучший час дня, когда дождь кончается и золотой вечерний свет заливает все вокруг, пока солнце вдруг резко не нырнет за горизонт и не воцарится мгла. Это было волшебное мгновение, которое для его северной крови всегда было таинственным и странным: словно весь мир вдруг на миг замирал в равновесии, а потом исчезал в бездне. Но сейчас примитивно-сладострастный вид никарагуанского заката был испорчен этим другим делом. Чтобы отогнать мысли о нем до приезда Клингера, он стал думать о мистере Суто.

Японец прибыл шесть дней назад из Токио, но сначала внес в банк на счет Организации $600 000, оплатив таким образом половину стоимости операции по пересадке почки. Перед возвращением домой мистер Суто переведет остаток на счет в Женеве. До сих пор только один пациент нарушил такое соглашение.

Главарь банды из Могадишо заключил контракт на пересадку печени. В день, когда он должен был по графику выписаться и улететь домой, его последний чек на $750 000 не был принят к оплате. Мадам сказала, что в подобном случае должны быть приняты жесткие меры — нечто такое, что послужило бы другим хорошим уроком. Член Команды номер один прошел в палату бандита и задушил его так изящно, что не причинил никакого вреда внутренним органам.

В той же операционной палате, где пациент получил новую печень, орган снова был удален вместе с сердцем, почками и глазами. Их поместили в банк органов для использования в будущем, а труп скормили пираньям в пруду. Доктор Ромер надеялся, что с мистером Суто не возникнет такая проблема: японцы отличаются чрезвычайной пунктуальностью в соблюдении контрактов.

Новые лекарственные препараты и усовершенствованные технологии превратили операцию типа сделанной мистеру Суто из чуда современной медицины в обычную рутину. Но возникала необходимость в постоянном пополнении запаса органов. За последний месяц был большой расход сердец. Теперь оставалось лишь одно и нужно было раздобыть еще. То же самое с глазами и по-прежнему наиболее трудными для трансплантации органами — легкими. Сейчас лишь одно легкое находилось в системе жизнеобеспечения, которую он разработал и создал, ожидая пациента, готового заплатить три миллиона долларов.

Мадам сама установила критерии отбора тех, кто попадал в число пациентов. Главари преступного мира, диктаторы, террористы. Все те, кто по каким-либо причинам не мог или не хотел осуществить трансплантацию законным путем. Мадам пояснила, что типичным кандидатом мог стать крестный отец одного из самых могущественных мафиозных кланов Нью-Йорка, который умер от порока сердца, поскольку опасался, что пока он будет в больнице, его соперники избавятся от него. Сюда он мог бы приехать с полной гарантией сохранения абсолютной тайны. Теперь и недели не проходило без появления какого-то лица, значащегося в горячем списке той или иной страны.

Из джунглей снова донеслись вопли ревунов, раскачивающихся на ветках среди мокрой от дождя листвы. Эти звуки всегда напоминали ему пьяные песни в немецких пивнушках. Он вздохнул, отчасти потому что гроза была позади, но в основном от того, что этот образ вызвал знакомые мысли, которые постараются отбросить его назад, к тому моменту, когда он первый раз прочел факс от Транга. Тот был частью прошлого доктора Ромера.

Несколько медсестер вышли из приемного отделения клиники и пошли по дорожке к домикам персонала. Навстречу им шел Клингер. Он поравнялся со стайкой медсестер, и немедленно раздался взрыв смеха — он умел быть обаятельным. Руки Ромера напряглись, словно он приготовился к неизбежному. Отпустив последнюю шутку, Клингер зашагал мимо клиники и лабораторного комплекса, за которым размещался склад, где хранились пневматические пистолеты и сахарные капсулки. Затем склад органов — первое из двух приземистых зданий без окон, мимо которых проходил Клингер. Во втором располагался морг, а неподалеку — пруд.

— Доброе утро, герр доктор, — сказал Клингер, вступая на балкон. — Наслаждаетесь дождичком? — Он уныло улыбнулся.

— Наверное, не так, как вы полетом из Нью-Йорка.

Клингер пока еще никак не мог знать, что произошло в Вашингтоне.

На мгновение он замер в неловком молчании. Никогда не определишь настроение герра доктора за этими очками. Но тренированный нюх говорил ему, что было что-то если и не совсем плохое, то не очень хорошее.

— Полька постаралась, время пролетело быстро — экипаж наверняка уже сдал рапорты.

— Проходите, Клингер, сейчас выпьем и вы расскажете о путешествии.

Доктор Ромер развернул кресло и проехал в большую гостиную коттеджа. Стены и потолок были выдержаны в бежевых тонах, на полу — ковер с натуральным шерстяным ворсом, который лишь подчеркивал тяжесть мебели. Темное дерево, дорогая обивка — все это казалось принадлежащим прошедшей эпохе, особенно на фоне вделанных в стены мониторов с постоянно меняющимися изображениями, которые поступали со всех следящих за островом камер.

Клингер взглянул на один из экранов — по дороге ехал «джип»: Кесслер отправился патрулировать северный край острова во время грозы. Весь мокрый, несмотря на плащ.

Прежде чем подъехать к бару, доктор Ромер кивнул на кресло, приглашая сесть.

— Новое мозельское, — сказал он, вытаскивая бутылку вина из ведерка со льдом.

Вольфганг Кроуз, признанный главарь уголовного мира Франкфурта, прислал пятьдесят ящиков в качестве личной благодарности за новую прямую кишку.

Клингер наблюдал, как хозяин наполняет два бокала. Прекрасные манеры герра доктора делали его еще более недосягаемым. Доктор Ромер выдвинул из подлокотника кресла маленький подносик и, поставив на него оба бокала, подъехал к Клингеру.

— Прошу, — сказал он, протягивая бокал. — Сначала ваш приговор вину, потом — доклад.

Клингер понюхал и сделал глоток.

— Светлое, хотя и фруктовое, прекрасный букет.

Он смотрел, как доктор Ромер поднимает свой бокал и нюхает. Неужели можно что-то учуять искусственно восстановленным носом?

— Вы правы, Клингер, — сказал доктор Ромер, сделав глоток. — Оно просто великолепно. — Он осторожно поставил бокал на подносик. — Теперь расскажите мне обо всем. Начиная с того момента, как вы отбыли отсюда, и вплоть до отлета из Нью-Йорка.

Клингер уже успел собраться с мыслями, а опыт подсказывал, что от него требуется самый подробный и холодный отчет. Герр доктор не выносил никаких эмоций.

Весь следующий час доктор Ромер молча слушал, а Клингер говорил. Закончив, Клингер не расслабился: герр доктор обычно всегда задавал вопросы, но сейчас он молчал, и это действовало на нервы еще сильнее, чем опасение, что ты все-таки пропустил какую-то деталь.

— Что-нибудь не так? — в конце концов спросил Клингер, не сумев скрыть беспокойства в голосе.

— Кое-что действительно не так, Клингер. И это очень серьезно, — произнес доктор Ромер, не спуская пристального взгляда с собеседника. Тот ни о чем не подозревал. Он сказал ему правду. И Координатор выполнил свои обязанности с обычной точностью. Из-за чего то, о чем сообщил Транг, становилось еще тревожнее.

— Могу я узнать, что случилось, герр доктор?

Доктор Ромер выудил из кармана клочок бумаги.

— Транг сообщает, что прямо перед нашим зданием была подложена бомба. Но он не думает, что бомба была настоящей.

Клингер услыхал в своем мозгу громкий и ясный сигнал тревоги.

— Это мог быть какой-нибудь шутник, герр доктор. Или террорист-неудачник. Я могу назвать десяток причин. — А потом, добавив точно отмеренную дозу злобы в голос, заявил: — Транг не специалист в таких делах.

— Да, не специалист, — мрачно согласился доктор Ромер. У его голоса была какая-то способность порождать тишину. — Это еще не все, Клингер. Транг также сообщает, что незадолго до взрыва двое мужчин вошли в здание. У одного из них был чемодан.

Клингер издал неразборчивое ворчание, в котором можно было уловить равнодушие, раздражение и одновременно недоверие.

— Чемодан? Ну, и что тут такого, герр доктор? Люди шляются с чемоданами по Вашингтону в любое время суток.

— Транг говорит, что чемодан выглядел очень тяжелым для его размера. В нем мог находиться детонатор или какое-то другое специальное оборудование.

— Я надеюсь, Транг потом обшарил все помещения?

— Да. И ничего не нашел.

— Тогда не о чем беспокоиться, герр доктор. Если, конечно, Транг выполнил все как надо. — Злоба в последней фразе прозвучала более явственно.

Быть может, чтобы сконцентрировать мысли, разбегавшиеся в столь многих направлениях, а может, известие так сильно обеспокоило его, но доктор Ромер пропустил мимо ушей то, что в нормальной ситуации счел бы тупостью Клингера.

— Транг сообщил подробное описание внешности обоих мужчин. Одного нам придется проверить по нашим компьютерам. Но второй похож на человека, которого вы должны помнить.

Клингер напрягся, сигнал тревоги выдал оглушительную трель. Глаза герра доктора не отрывались от него, и когда он выговорил сенсационную новость, слова прозвучали как-то ужасающе монотонно, словно еле-еле слетали с его губ.

— Описание Транга очень хорошо подходит к человеку, которого мы когда-то называли Der Teufel Полковник…

— Мортон! — выпалил Клингер так энергично, что бокал с остатками вина дрогнул в его руке.

— Значит, вы помните его. Полковник Дэвид Мортон. Сам дьявол собственной персоной. Помните, что сказано в его деле? «Самый опасный». Больше ни у кого нет такой категории. Вы помните об этом?

Еще бы, и много чего еще. Герр доктор наблюдал за ним, хмурясь за темными очками; его лицо находилось всего в нескольких дюймах от Клингера. Клингер собрался с силами и покачал головой.

— Транг мог ошибиться.

Доктор Ромер кивнул так, словно был почти доволен.

— Конечно, конечно, Клингер. Но даже если и нет, мы не знаем, что Мортон там делал, с кем он был и чем они оба занимались. Вы правы. Мы не знаем, потому что Транг не сообщил нам об этом. — Он подался вперед в своем кресле. — Вы вернетесь в Вашингтон и выясните, что еще может сказать нам Транг. Сделаете все, что полагается. И как можно быстрее. А потом доложите мне.

— Да, герр доктор.

Клингер сделал движение, собираясь встать, но доктор Ромер жестом руки остановил его.

— Прошу вас, сначала допейте вино. У вас достаточно времени. Мортон никуда не убежит.

Доктору не хотелось оставаться одному, наедине с этими опасными мыслями. А уж если ты не очень уверен в правильности своего решения — не стоит делиться всем этим с Мадам.

Глава 8

В этот день северное солнце скрылось чуть раньше обычного, и сразу стало холодно. Соня Крэйтон ощутила холод, едва только вышла из своей «Лиры» и подошла к лимузину, поджидавшему ее на взлетной полосе стокгольмского аэропорта Арланда. Через сорок минут мороз еще раз быстро пробрался под ее шубу, когда она торопливо пересекала улицу, чтобы войти в квартиру на Стургатен.

Нилс уже ждал ее, бледный, как все шведы, и решительный. Она дала ему ключи от квартиры — знак какого-то непостижимого отказа от стыда. Он тут же провел ее в спальню, ее спальню. Их первый сеанс любви был почти беззвучным, пока у нее не вырвался вздох капитуляции, такой слабый, словно он донесся откуда-то из далекой степи. Когда он начал стонать от удовольствия и облегчения, она закрыла ему рот ладонью, и он укусил ее, оставив следы зубов на среднем и безымянном пальцах. Через некоторое время она вновь оседлала его, и на этот раз кровать сотрясалась от усилий того, кто желал утолить ее сексуальную одержимость. А после он неподвижно лежал рядом с ней, не говоря ни слова, но когда снова попытался ее приласкать, она встала с постели под предлогом того, что нальет им выпить; несмотря на месяцы воздержания, она по-прежнему не испытывала удовлетворения.

Соня протянула ему бокал с обезоруживающей улыбкой; он подвинулся, освобождая место на кровати, но она вместо того, чтобы улечься, подошла к высокому окну и, несмотря на тепло в комнате, ощутила первое дуновение рано наступившей зимы. Скоро задует ветер, с озера Моларен поднимется туман и наконец выпадет снег, укрывая все, кроме памяти.

Разглядывая свое отражение в оконном стекле, она снова подумала: я любила тебя. Я любила тебя, но ты предал все, во что я верила, чему доверялась, чего хотела — тогда и всегда. В явно прошедшем времени. Это причиняло самую острую боль — необходимость признать, что прошлое все еще здесь, в настоящем.

Это была первая квартира, которую она устроила для Элмера, обставила ее лучшей антикварной кожаной мебелью и украсила темно-зеленым ковром, который так ему нравился. Библиотека состояла из финансовых журналов — почти единственное, что он читал. Десятками способов она выражала свою любовь к нему. Вот почему еще сильнее ощущалось — и тогда и теперь — его предательство. Оно было здесь и тогда, в день, похожий на сегодняшний, когда он впервые привез ее.

Даже теперь Соня не могла заставить себя произнести это имя: она была или «шлюхой Элмера», или, когда возникала крайняя необходимость признать ее присутствие, Мадам. И то, и другое произносилось с одинаковым испепеляющим презрением.

Нилс настойчиво звал ее в постель.

— Подожди, — откликнулась она громким, равнодушным голосом, глядя на отраженную тень своего лица на фоне темнеющего неба. Здесь она стояла и той ночью, когда Элмер сообщил ей об этом, медленно прохаживаясь взад-вперед по комнате, подкрепляя слова короткими жестами своих бледных и нежных рук. Она не раз видела его таким и прежде, когда он улаживал какие-то дела, стараясь не казаться нетерпеливым, какими становятся мужчины к шестидесяти, когда начинают понимать, что времени у них осталось ровно столько, чтобы успеть устроить все дела, которые должны быть устроены. И он устраивал дело.

Она все еще не могла прийти в себя от его первого откровения о предательстве, шок был таким сильным, что у нее пропал голос, казалось, что сердце разорвалось, а грудь туго стянула какая-то плотная лента. А Элмер продолжал тихим ровным голосом объяснять, как теперь все будет. Он станет делить свое время между ними обеими. Он гарантирует, что она не пострадает в финансовом отношении, не будет также никаких публичных унижений и неожиданных столкновений.

За спиной бронзовые с позолотой часы пробили час. Их подарил ей Элмер в первую годовщину их свадьбы. Шесть годовщин спустя, когда он спокойно закончил перечень своих условий, ее первым побуждением было обвинить во всем себя. Я любила тебя, но недостаточно показывала это. Я никогда не понимала, что имеет для тебя значение. И только это чувство вины заставило ее принять его условия разрыва и дальнейших отношений.

Адвокаты уверяли, что она могла бы добиться гораздо лучших условий, но в ней теплилась надежда, что он когда-нибудь вернется. Вместо этого восемь месяцев спустя он явился сюда, бледный как никогда, и объявил, что хочет развода, собирается создать семью, чтобы родить наследника состояния Крэйтонов, которого не сумел дать их брак. Все, что он говорил, означало следующий шаг в том их договоре, с которым она уже согласилась.

Соня знала, что на сей раз это действительно ее вина: гинеколог говорил ей, что у нее тот редкий случай, где бессильна помочь даже новейшая технология искусственного осеменения. Но когда она отказалась дать ему развод, он спокойно посмотрел на нее и заговорил тоном, каким пользовался всегда, устраивая свои дела. Очень хорошо, его новая подруга все равно родит ему ребенка.

Подруга. Это было окончательное предательство. Когда-то он называл так ее. Моя подруга жизни, представлял он ее друзьям. Шлюха Элмера украла еще и ее титул.

Именно после того последнего визита Элмера она начала использовать эту квартиру как орудие мести, приводя в постель, которую когда-то делила с ним, череду мужчин, некоторых она едва знала. Один из них был здесь в ту ночь, когда Элмер умер на другом конце света — шесть лет назад. Врач, который позвонил ей, мягко объяснил, что не оказалось сердца для пересадки, которая могла бы спасти его. Она негромко рассмеялась в трубку, наверняка изумив и ошарашив врача.

— Ты простудишься там, — позвал ее Нилс. — И тебя могут увидеть.

— Мне не холодно. И никто меня не увидит. — От дыхания стекло стало запотевать. С озера на другой стороне парка прогудела сирена парохода. Над головой набирал высоту самолет, вылетевший из Арланды.

Шнапс вдруг приобрел привкус ружейного ствола, вот так же было после ее посещения гинеколога в Париже. Это случилось три месяца спустя после последнего визита Элмера. Она оделась для визита к врачу в скромную и солидную одежду, подходящую к такому случаю; она всегда проверялась раз в год. После осмотра гинеколог направил ее к своему коллеге в том же здании. Соня тут же поняла, что что-то не так, поскольку второй специалист принял ее незамедлительно. Когда он закончил осмотр, она поймала его взгляд, и ему пришлось сразу же перейти к делу. Рак зашел слишком далеко, чтоб можно было его оперировать. Ни химиотерапия, ни облучение не остановят процесс. Все, что он мог обещать, это что ее разновидность карциномы почти до самого конца не будет сопровождаться внешними признаками: ни потери веса, ни выпадения волос, ни посерения кожи. Что ж, если смерть неизбежна, она задает всего один вопрос: сколько у нее времени? Максимум год. Это случилось шесть месяцев назад, но даже сейчас признаков надвигающейся смерти почти не было. Ее тело лишь обрело стройность, как в годы самой ранней молодости. Кожа и волосы оставались здоровыми. Она вовсе не выглядела женщиной, которая не доживет до своего сорокапятилетия.

Наконец Соня отвернулась от окна и подошла к кровати, вытащив из ведерка со льдом бутылку.

— Еще выпьем, моя прелесть? — спросила она.

— И так уже слишком, — пробормотал Нилс.

Она улыбнулась: для шведа он слишком плохо переносил алкоголь. Это должно мешать в его работе в такие времена, как сейчас. Нилс был помощником директора Нобелевского фонда; присуждение премий состояло из бесконечных туров выпивки и закуски со служащими фонда. Она все еще улыбалась, загадочным образом не желая входить в его ритм. Ему хотелось секса, а ей была нужна информация — побольше узнать о звонке, о котором он обмолвился, когда она сообщила ему из аэропорта о своем приезде. То, что шлюха Элмера посетит нобелевскую церемонию, не было неожиданностью: она приезжала каждый год. Это был единственный случай, когда они оказывались в одном и том же месте. Но в том, что ей понадобилось звонить Олафу, было что-то новенькое. Соня начала наполнять свой бокал и спросила Нилса, чего хотела шлюха Элмера от графа Линдмана.

— Встречи с лауреатом этого года по медицине.

— Этим Иосифом Крамером, нейрохирургом? — Она издала тихий смешок, верный признак того, что слегка опьянела.

— Именно. Она хотела повидаться с ним до церемонии. Это, конечно, невозможно. Все, что директор мог сделать, это устроить короткую встречу после. Наши лауреаты… они здорово… нарасхват… — Нилс затих и закрыл глаза, а через секунду уже тихонько похрапывал.

Соня снова засмеялась и выпила свой шнапс. Чем больше она пила, тем отчаяннее отупевшие нервы молили о наркозе, который она была не в силах им дать. Но сейчас нужно заставить себя не тянуться больше к бутылке. Стоит начать, и не остановишься несколько дней. А ей нужно быть трезвой на приеме лауреатов, чтобы не унизиться прилюдно перед шлюхой Элмера. Вот это хуже смерти. И все же она поймала себя на том, что желала бы этого. Соня опять тихо рассмеялась — что со мной происходит?

В сотне миль от Шеннона «Боинг-747» с коротким интервалом получил две шифрованные радиограммы. Расшифровав тексты, машина, скрытая за приборной панелью, запечатала их в конверты, которые затем скользнули в корзину. Об их прибытии оповестил звуковой сигнал. Главный стюард самолета тут же извлек конверты. Хотя на них не стояло никаких имен, он знал, что они предназначены для глаз только одного человека на борту — Мадам.

Стюард прошел по мягко освещенному центральному проходу. Высокий и красивый, он был одет в ту же алую униформу, что и официанты в Малибу. Поначалу он чувствовал себя в этой одежде слегка неловко, но жалованье с лихвой компенсировало неудобство. Подойдя к апартаментам хозяйки, он постучался и вошел. Гостиная была пуста, звук двигателей превращался здесь в едва слышимый рокот. Даже Первый Самолет Военно-воздушных Сил — президентский, — на котором он служил раньше, не обладал такой звуконепроницаемостью. Он прошел к закрытой двери в спальню и просунул конверты в прорезь для почты, потом прижал ухо к двери. Изнутри не доносилось ни звука. Стюард повернулся и вышел.

Мягкий шорох упавших на ковер конвертов разбудил Мадам. Как всегда, она спала голая поверх одеяла на большой кровати. Она встала, подняла конверты и вернулась к кровати, присев на краешек, прежде чем распечатать их. Первое послание содержало краткое описание подробностей взрыва в Вашингтоне. В другом сообщалось, что Дитер Фогель благополучно прибыл во Франкфурт. Она смяла второе и сосредоточилась на первом известии.

Неожиданно Мадам услыхала свое собственное дыхание и почувствовала, как ее соски затвердели. Первый запах опасности всегда возбуждал ее, а теперь это было единственное, что еще могло возбудить. Импульсивно она принялась трогать свое тело, чтобы усилить, а потом удовлетворить болезненное напряжение в паху. Это было все, что ей осталось. Со стонами она начала двигаться в такт пульсирующей боли. Это все, что мне осталось!

Глава 9

Вскоре после того, как «Конкорд» миновал французское побережье, возвращаясь из Вашингтона, радист повернулся к Мортону и со вздохом объявил:

— Битбург настаивает, что должен поговорить с вами.

Уолтер Битбург был администратором службы Хаммер. Мортон вытянулся в кожаном кресле с высокой спинкой, утомление выдавали лишь его глаза. Во время полета он сосредоточился на материалах, полученных по факсу.

Программисты Лестера обнаружили, что у фирмы «Держим-в-Форме» были клубы в Лондоне, Париже, Берлине и Риме. Еще один должен был вот-вот открыться в Сиднее, другой — в Токио. Дэнни доложил, что его команда на месте, фальшиво небрежным голосом, каким разговаривал всегда, когда пахло горяченьким. Ученые мужи Джонни Куирка из технической службы уже начали копировать стрелки с капсулами и разрабатывать стреляющие ими устройства. В двух десятках разных офисов — каждый со своим видом на Женевское озеро — агенты службы Хаммер начинали маршировать под единый ритм барабанного боя. Отсюда, кажется, с сорока тысяч футов над Руаном, этот бой звучал многообещающе. Единственным разочарованием был доклад Шанталь о том, что ни Анна, ни Томми ничего пока не раскопали в прошлом Стампа. Впрочем, такое случалось и раньше.

Среди весьма впечатляющего потока другой информации был факс Профа — сведения о Ромере с разъяснением, что они в основном взяты из старых архивов Штази и крайне скупы на подробности личной жизни — ни единого намека на развлечения Ромера в так называемых дрезденских райских кущах. «Извини, что не могу предложить ничего лучшего на данный момент», — нацарапал Проф своим почерком, по которому было похоже, что он вечно пишет в темноте. В последних словах было косвенное обещание, что, возможно, нечто лучшее появится, и это подбодрило Мортона.

— Битбург грызет удила, — сказал радист.

— Соедини. — Тон Мортона не выразил ни досады, ни раздражения. Он повернулся к экрану, встроенному в приборную панель. Мгновение спустя на экране возникло лицо Битбурга, сидящего в центре связи штаба службы Хаммер.

— Ты здесь, Дэвид? Слышишь меня?

Мортон смотрел, как Битбург придвигает лицо ближе к камере. Глаза у него были серые, как и все остальное в его облике — костюм, волосы, выражение лица. И самое главное — голос. Даже в летние дни он звучал по-зимнему.

— Я слышу и вижу тебя, десять-десять, Уолтер. Чем могу помочь?

Мортон увидел, как Битбург поджал губы.

— Расходы на похороны Стампа.

— А в чем проблема? — помолчав, спросил Мортон. В паузе было нечто большее, чем расстояние. Она свидетельствовала о чем-то более широком и глубоком.

Голос Битбурга звучал сухо и четко.

— В контракте Стампа все расписано предельно ясно. Его похороны оплачиваются полностью в том случае, если он умирает при исполнении. А он был в отпуске, и выходит, что стоимость отправки его тела самолетом должна быть удержана из его личных доходов.

Только Уолтер мог употребить такое слово.

— Стамп был исследователь. Он не имел личных доходов.

Битбург дернул головой — Мортону случалось видеть этот жест раньше: как кабан перед атакой.

— Все равно расходы на транспортировку должны быть удержаны из пенсионного фонда Стампа, Дэвид. Там достаточно, чтобы оплатить рейс. А мы обязаны покрыть расходы лишь самих похорон. Причем даже тут возникает вопрос, почему он не может быть кремирован в Америке. Если мы допустим это, то создадим прецедент, который заведет нас Бог знает куда, помяни мое слово.

Мортон помянул его, когда лампы центра связи отразились в очках Битбурга. Уолтер нужен, когда необходимо обеспечить ремонт «Конкорда» или оплатить компьютеры последней модели для Лестера. Но не для того, чтобы он наступал тебе на горло.

— Стамп не хотел, чтобы его сжигали в Америке или где бы там ни было. Он хотел быть похороненным рядом со своими родителями, Уолтер.

— Все равно я не вижу…

Мортон неожиданно почувствовал усталость — усталость и потерянность. Ему захотелось положить конец всей этой чепухе.

— Заплати за все из аварийного фонда.

Глаза Битбурга стали похожи на бильярдные шары.

— Нет прецедента, — победным голосом объявил он.

— Делай, как я сказал, Уолтер.

На этот раз голова дернулась, как у отступающего кабана, и голос прозвучал из самых глубин зимы.

— Мне понадобится твое письменное подтверждение, Дэвид.

— Ты его получишь.

— Я считаю это нарушением правил. — Голос стал тусклым от поражения.

— В моем деле есть только одно правило. Мы не бросаем своих. А Стамп был одним из наших.

Мортон нажал кнопку на приборной доске, и лицо Битбурга моментально пропало с экрана. Мортон утихомирил ярость внутри, слушая, как техники подстраивают свои сканеры, они поддразнивали друг друга, каждый был уверен, что первым услышит о Судном Дне.

Когда «Конкорд» вошел в воздушное пространство над Парижем, радист сообщил, что на канале экстренной связи Дэнни. Если Дэнни решил напрямую связаться с «Конкордом» из своего кабинета, это неспроста. Мортон поднял трубку.

— В чем дело, Дэнни?

За окном кабины самолета висела гряда облаков.

Дэнни говорил с краткостью человека, которому пришлось выслушать на своем веку слишком много бесполезных перехватов.

— Вольфганг Кроуз был застрелен в постели своим последним мальчишкой. Парень полностью во всем сознался. Кроуз пока еще жив, но велел позвать священника. Когда его доставили в госпиталь, врачи обнаружили, что он перенес трансплантацию. Пересадка прямой кишки. Они никогда такого не видели. На этой стадии Мюллер решил вмешаться.

Ганс-Дитер Мюллер был главой оперативного отдела громадной службы безопасности Германии, БНД, и одним из немногих, кому Мортон доверял во всей этой европейской неразберихе в правоохранительных органах.

— Что говорит Ганс-Дитер? — спросил Мортон с неожиданной улыбкой.

— Он считает, что вам нужно приехать. Уже велел расчистить для вас воздушный коридор, — ответил Дэнни в таком же тоне.

— Что у нас есть на Кроуза?

Дэнни уже отвечал, не дожидаясь конца фразы:

— Через секунду все будет на вашем факсе. Но не обольщайтесь — насчет его трансплантации ничего. Мюллер думает, это могло произойти, когда Кроуз исчезал из виду на несколько недель. Предположительно отправлялся в круиз вокруг Карибских островов. Люди Лестера проверяют, но с тех пор около миллиона людей таскалось туда.

Улыбка Мортона стала еще шире.

— Но не все они разыскивали новую прямую кишку, Дэнни. Да, насчет просьбы Кроуза о священнике — сообщи в госпиталь, что его ищут.

— Будет сделано, — ликующе выпалил Дэнни.

К тому времени, когда немецкий воздушный контроль дал «Конкорду» разрешение на внеочередную посадку во франкфуртском аэропорту, Мортон уже прочел материалы, присланные Дэнни по факсу. Кроуз ловил рыбку во всех мутных водах, но вот ключа к тому укромному местечку, где он заполучил себе новую прямую кишку, не было.

Когда самолет опустил нос и пошел на снижение, отбрасывая гигантскую разлапистую тень на землю, на связь вышел Лестер. Они впустую прошерстили европейские центры трансплантации, затем его лучшие ищейки ринулись в банки органов Северной Америки. Никакого Кроуза. То же самое в Японии. То же самое везде. Лестер просил Профа позвонить Иосифу, и тот сказал, что никогда не слышал о замене кишки такого размера.

— Проф говорит, что с учетом этого мы можем смело вычеркнуть Карибские острова. В хирургии они там еще на стадии самых простых операций по трансплантации. У нас уже не остается мест, где искать.

— Брось на это дело всех, Лестер. Где-то Кроузу же сделали операцию!

Мортон прервал связь, оттолкнул от себя кресло и пошел к кабинке, расположенной между центром связи и отсеком пилотов. Это маленькое помещение называлось гардеробом. Он все еще находился там, когда «Конкорд» совершил посадку и наземный контроль направил его в усиленно охраняемую зону, зарезервированную для прилетов VIP.[7]

Спускаясь по трапу, Мортон был одет в серый костюм священника и двигался медленно и целеустремленно, как человек, проведший всю свою жизнь между алтарем и кафедрой проповедника.

Мюллер уже ждал у трапа. Рядом стоял «Боинг-747» с жирными красными крестами на фюзеляже и крыльях.

— Рад тебя видеть, Ганс-Дитер.

— Я тебя тоже, Дэвид. — Голос Мюллера был слишком мягким для такого крупного мужчины, словно он всю жизнь терпеливо смирял его.

Мортон кивнул на больничный самолет.

— Как Фогель?

Мюллер скорчил гримасу.

— Он заказал добавочные телефоны и факс в свою палату. Болтает про смерть за работой.

— Ты же знаешь этих банкиров.

Мюллер согласился с тем, что он знает банкиров, и с любопытством уставился на Мортона.

— Я полагаю, ты так оделся не в мою честь.

— А вдруг ты захочешь, чтобы я помолился о твоей душе. — Мортон подпустил столько святости в свой тон, будто его переполнял душевный покой.

— Кроуз все еще жив, — сказал Мюллер, направляясь к припаркованному неподалеку «мерседесу». Женщина-водитель в униформе отдала честь, одновременно открыв заднюю дверцу. Убедившись, что Мюллер и Мортон удобно устроились, она с выпрямленной спиной пошла вокруг машины к водительскому сиденью.

— Она со мной уже год и до сих пор ведет себя как робот, — пробормотал Мюллер.

— Почему бы не сменить ее?

— Следующая может быть еще хуже. К тому же она прекрасно заваривает чай. В моем возрасте это важно. — Он улыбнулся Мортону, и тот ответил улыбкой. — Полагаю, тебя больше всего интересует трансплантация Кроуза?

— Да. — И когда машина выехала из аэропорта, он объяснил почему.

Полчаса спустя они въезжали в ворота частной клиники. Вымощенная булыжником дорожка вела к треугольному фронтону, поддерживаемому рядом гипсовых колонн. У входа стоял вооруженный полицейский. Мюллер предъявил ему свое удостоверение, и он провел их на операционный этаж. У отделения интенсивного ухода их поджидал врач. У него были набрякшие веки, белый халат шелестел от избытка крахмала. Нахмурившись, врач взглянул на Мортона.

— Как он? — спросил Мюллер.

— Никакой надежды. Но мы пытаемся.

— Конечно, конечно, — произнес Мюллер, подделываясь под тон Мортона.

Молча они миновали несколько дверей и подошли к стерильному помещению без окон со столом в виде большой подковы в центре. Система слежения давала возможность двум медсестрам наблюдать за жизненными функциями каждого пациента. Вольфганг Кроуз занимал маленькую отдельную палату слева.

— Я думаю, будет лучше, если только один из вас… — пробормотал врач.

— Конечно, конечно, — повторил Мюллер.

Он остался в дверях, а врач провел Мортона в палату. Кроуз находился под постоянным медицинским воздействием. Мортон на секунду задумался над тем, что движет врачами. И что заставляет кого-то вроде Кроуза верить, что он все еще сумеет помириться с Господом.

— Пожалуйста, подождите минутку, — сказал врач, заходя в палату.

Мортон оглядел оборудование, стоящее вокруг кровати, — пощелкивающие и посвистывающие приборы, дававшие команде медиков подтверждения, что еще не все потеряно. Но даже за этот короткий промежуток времени он почувствовал, что их действия набирают скорость, и старший врач тоже отдает указания все быстрее, по мере того как учащаются мелькания на мониторе, следящем за сердцем. Одна из сестер увеличила струйку жидкости из бутылочки на капельнице, стоявшей возле кровати. Другая проверила электроды, прикрепленные к груди Кроуза.

Сопровождающий Мортона что-то шепнул остальным, они быстро взглянули на Мортона и отошли от кровати. Он медленно двинулся вперед, следя за тем, чтобы не задеть провода на полу и красную тележку, нижняя полка которой была заставлена приборами и лекарствами. Он чувствовал их раздражение — привычное нежелание принять поражение. Мортон взглянул сверху вниз на Кроуза.

— Он почти умер, — пробормотал врач.

Мортон посмотрел на экран: сигналы шли медленнее и слабее. Он повернулся к врачу.

— Пожалуйста, оставьте меня с ним наедине.

Врач отступил назад, туда, где стояли Мюллер и остальные, тихонько переговариваясь друг с другом. Мортон догадывался, что где-то в глубине души все они знали, что смотрят на свой собственный неизбежный финал.

Он склонился к Кроузу.

— Вы слышите меня?

Горло Кроуза дрогнуло, но с губ не сорвалось ни звука. Мортон наклонился ниже и еще тише произнес:

— Это очень важно, чтобы вы сказали мне сейчас правду, герр Кроуз. — Он взглянул на монитор: сигналы двигались очень неуверенно. — Где вам была сделана трансплантация? — Их лица почти касались друг друга; на мгновение Мортон увидел, как что-то промелькнуло в глазах Кроуза. Потом они закрылись. — Имя, герр Кроуз. Только имя.

Слабый звук сорвался с губ Кроуза.

— Ромер. Вы когда-нибудь слышали о Густаве Ромере?

Глаза Кроуза резко распахнулись.

— Если слышали, просто кивните.

Кроуз издал слабый, придушенный звук:

— Нн…

Мортон придвинул ухо к запекшимся губам Кроуза. Тот издал какой-то звук, еще слабее первого. Сигналы на мониторе стали еще беспорядочнее. Красный огонек замигал над экраном. Когда по монитору пошла прямая непрерывная линия, вся команда медиков вернулась к кровати. Огонек больше не мигал.

— Надеюсь, вы отправили его туда счастливым — туда, где он сейчас, — сказал врач.

— Я так и не смог ничего узнать, — пробормотал Мортон, отворачиваясь, когда сестра мягким движением прикрыла Кроузу глаза.

Пытался ли Кроуз сказать, что не знал Густава Ромера? Или что-то другое?

Глава 10

Хотя было всего около десяти вечера, ресторан оказался в их полном распоряжении — Мадам уже забыла, как рано шведы ужинают. Секунду назад пара, сидевшая на другом конце зала, тихо, как молящиеся в церкви, поднялась из-за своего освещенного свечами столика.

— Мне нужно больше чем полчаса с доктором Крамером, — сказала она, вытирая рот салфеткой.

— Это просто невозможно, Мадам, — вздохнул граф Олаф Линдман. — Даже будучи директором Нобелевского фонда, я все равно связан расписанием. Без него церемонии присуждения премий превратятся в хаос. И так уже с каждым годом ими все труднее управлять.

Он видел, как метрдотель, выглядывающий из-за двери в служебное помещение, улыбается бесстрастной ресторанной улыбкой: ему уже скормили хорошие чаевые за лучшую кабинку в лучшем месте зала. Когда Олаф в первый раз ужинал здесь с Мадам, точно такие же чаевые обеспечили этот же столик.

Он протянул костлявую руку к кофейнику, который оставил официант.

— Еще кофе?

Она покачала головой.

— Но я выкурю сигару.

Он достал из внутреннего кармана маленький серебряный портсигар, вытащил тонкую кубинскую сигару, зажег ее кончик, а потом передал ей, одновременно быстрым движением головы остановив приближающегося официанта — не хотелось отказывать себе в этом удовольствии. Молча он наблюдал, как она курит.

Это был первый из их личных ритуалов, которому она научила его. Другой заключался в том, чтобы обращаться к ней, называя ее только Мадам. Он ухитрялся придавать этому слову особую ласку. Встреча с ней была похожа на чудесную пору бабьего лета — и хотя оно запоздало, в конце концов все же пришло. Тогда ему казалось, что он уже ничего не ждет от жизни, храня верность памяти Илзы. Прошло десять лет со дня смерти его жены, когда он встретил Мадам и сказал себе, что это начало нового рассвета — со своим особым звучанием и цветом чистой радости. Он понимал, что до сих пор был неизлечимым романтиком и даже на шестидесятом году жизни все еще готов ждать, когда Мадам примет его предложение руки и сердца. Он надеялся на это, как надеемся мы все, когда любим. С тех пор от нее не было почти никаких известий; подарки на дни рождения и на Рождество — только и всего. Тем большую радость доставил ее звонок из Малибу, пусть даже ей, как обычно, что-то понадобилось от него. Совсем небольшая плата за вечер, проведенный с нею. Она была явно разочарована, не получив побольше времени для беседы с доктором Крамером.

— Я скучал по вам, — сказал он, закрывая портсигар и кладя его обратно в карман.

— Я тоже скучала. — Она смотрела, как официант улыбается той особой улыбкой, которая, как обычно надеются все слуги, оставит их лица в забывчивой памяти клиентов. Она взглянула прямо ему в глаза. — Скажите мне правду, Олаф, вы в самом деле пытались? Я имею в виду, действительно как следует?

— Даю слово.

— И вы хотите сказать, я никак не смогу подольше поговорить с доктором Крамером?

— Мне очень жаль, но это так, — вздохнул он.

Мадам дернула плечом. Нетерпение? Смирение? Он не смог определить. Слишком многого в ней не знал. И очень многое хотел бы понять.

Мадам продолжала изучающе разглядывать его. Он вел себя как старик, мечтающий о наступлении нового дня, чтобы просто прожить его. От одной мысли о том, чтобы делить с ним постель, ее начинало тошнить. Это изможденное тело с отвислым брюшком и мертвенно-белой кожей вызывало у нее отвращение. А по утрам придется терпеть прикосновение его небритого подбородка, если ему вздумается запечатлеть первый утренний поцелуй на ее губах. Она не только почувствует его колючую щетину, но ощутит его несвежее дыхание, увидит эти глаза в красных прожилках, уставленные на нее, и его волосы, не тщательно причесанные, как сейчас, а серые и всклокоченные. На мгновение ей захотелось закрыть глаза и уши, чтобы не смотреть на него и не слышать этот робкий дрожащий голос. Но она давным-давно научилась скрывать свои чувства.

Мадам коснулась его руки.

— Олаф, дорогой, вы уверены, что никак не можете изменить расписание? Мне так нужно, чтобы вы сделали это для меня! — Ей нелегко было играть роль женщины, которой нужна помощь.

Он снова вздохнул.

— Мне жаль, но не могу.

Ее глаза не отрывались от него. При свете свечи было трудно понять, о чем она думает. Она выглядела точно так же, как в то время, когда он сделал ей предложение. Это произошло после смерти Крэйтона, когда он рассудил, что уже прошло достаточно времени и она справилась со своим горем. И тогда, так же, как сейчас, он молча сидел за столом напротив нее и чувствовал себя неуверенным школьником.

— Разумеется, я разочарована, Олаф, — сказала она после долгой паузы. — И даже удивлена. Мне казалось, я что-нибудь да значу для вас, чтобы сделать для меня хотя бы такую малость. Очевидно, это не так.

— Нет, нет. Вы очень много значите для меня. Очень, очень много. Пожалуйста, поверьте мне!

— Когда вы так говорите, я хочу верить.

— Все, что угодно, Мадам, я сделаю, и сделаю с удовольствием. Но изменить нобелевский график невозможно. Даже Его Величеству это не по силам! — Он слабо улыбнулся. — Даже самому Господу Богу.

Он замолчал, понимая, что она сейчас произнесет свой приговор.

— Прекрасно, Олаф. Не можете, значит, не можете. Решение принимать вам, и вы его приняли. Я разочарована — и в немалой степени — потому что столкнулась с такой вашей чертой, которой совершенно в вас не подозревала. Мне не нравится упрямство в ком бы то ни было, но особенно в мужчине. Это не свидетельствует о широте души. И я этого не люблю.

— Мадам, пожалуйста! — взмолился он. — Вы же знаете, я сделал бы для вас все, что от меня зависит. Но это не в моей власти.

Она выпрямилась и, казалось, выбросила весь разговор из головы. Затушила остаток сигары и оттолкнула пепельницу на край алой скатерти.

— Я надеюсь, вы сумели позаботиться о том, чтобы Нилс сказал ей? Уж это по крайней мере никак не повлияет на ваш график.

— Да-да, конечно! — Он кивнул, желая загладить свою вину. — Я велел ему сделать все точно так, как вы просили. Миссис Крэйтон сейчас уже знает, что у вас будет личная встреча с доктором Крамером.

Он заметил, как что-то промелькнуло в глазах Мадам и тут же исчезло, и прежде чем она заговорила, пожалел, что выбрал такое выражение.

— Я уже говорила вам, Олаф, что не люблю, когда вы так называете ее. — Это было произнесено так, словно он коснулся их общей боли.

— Пожалуйста, простите меня за бестактность. — Он на мгновение просто забыл, как глубоко эти женщины ненавидели друг друга. Присутствие их обеих на нобелевской церемонии потребует чрезвычайной осторожности.

У Мадам была особая холодная улыбка на случай прощения.

— Все в порядке. Доктор Крамер спрашивал, зачем я хочу встретиться с ним?

— Нет. Но он был очень рад возможности повидаться с вами. — Она никак не могла знать, что он даже не поставил доктора Крамера в известность о назначенной встрече, а просто вписал эти полчаса в свой и без того переполненный список.

— Как он себя чувствует? — Она заметила облегчение на его лице. Олаф был истинным шведом, всегда готовым искать безопасную почву в разговоре и разыгрывать покорного слугу.

— Отлично. Он, конечно, с нетерпением предвкушает церемонию.

Теперь она одарила его улыбкой другого сорта.

— Разумеется. Как и я. — Она взглянула на продолговатые часы возле кабинки кассира. — Уже поздно. У меня был трудный день. И мне нужно еще поработать.

— Не знаю, как вам удается работать во время путешествий. Следить за всеми компаниями, благотворительными организациями. Это просто… ну, просто чудесно, как вы справляетесь со всем.

— Такая у меня работа. — Это было все, что она когда-либо говорила ему о том, чем занимается.

К ним приближался метрдотель. Еще кофе? Ликер? Она покачала головой и посмотрела через стол на своего собеседника.

— Спасибо за чудесный ужин, Олаф! — Самая убедительная ложь всегда говорится прямо в глаза. Мадам отодвинула стул и они вышли из ресторана.

На улице ждала его машина с шофером. Она уселась на заднем сиденье поодаль от него и безмятежно смотрела в окно, пока они мчались по пустынным улицам Старого города. Не говоря ни слова, она держала его на расстоянии вытянутой руки. Когда машина остановилась возле ее дома, она целомудренно чмокнула его в щеку, прежде чем быстро захлопнуть за собой дверцу. Он провожал ее взглядом, когда она шла по тротуару. Ее движения были полны животного магнетизма, и он снова ощутил жуткое болезненное одиночество. Он пошел бы на все, чтоб сделать Мадам частью своей жизни.

У дверей дома, принадлежавшего Организации, она обернулась и взглянула на машину — его лицо было плотно прижато к оконному столу. Старый неуклюжий дурак, со всеми своими болячками.

Она махнула рукой и открыла дверь ключом. Пряча его обратно в сумочку, она дотронулась до послания о взрыве бомбы в Вашингтоне. Еще перед ужином она сделала несколько телефонных звонков по этому поводу из маленькой совершенно изолированной комнаты связи в подвале здания. Сейчас пришло время сделать еще один.

Выйдя из боковой двери австралийского посольства, Джозеф Баттерфилд, третий секретарь, резко ускорил шаг, проходя мимо скучающего патрульного, которого полицейский департамент Вашингтона приставил для охраны.

Джо бежал легко, экономно расходуя энергию на каждое движение, едва отрывая ноги от тротуара. На нем были выцветшие шорты, рубашка и пара крепких грубых ботинок, какие нужны в горах. Через несколько дней он вылетит в Сиэтл и на целую неделю забросит всю эту рутину за письменным столом. Раньше он не представлял себе, какой скучной может оказаться младшая дипломатическая должность в американской столице.

Жизнь помимо работы была немногим лучше. Пока все утверждения, которые он слышал о Вашингтоне, оказывались сильно преувеличенными. Никто не обременял его приглашениями на вечеринки. Несколько ленчей и ужинов, которые он устраивал, были чисто деловыми. Женщины, несмотря на все россказни о них, отнюдь не спешили расстилаться перед ним. Инструкторша в «Держим-в-Форме», которой он попытался назначить свидание, ответила, что как-нибудь в другой раз, хотя одобрительно отметила, что он сложен как бегун: сильные мышцы ног и бедер, и вообще ни капли жира.

После истории с бомбой посол запретил посещение клуба всему персоналу, и ему пришлось позвонить и отменить свой сеанс. Вместо того, чтобы сказать инструкторше правду — что посол никак не может забыть о событиях в Бейруте, — он в качестве извинения сослался на свой грядущий отпуск. Она спросила, куда он собирается, и он, стараясь продлить разговор, рассказал о своих намерениях со всеми подробностями, а закончил вопросом, не желает ли она присоединиться к нему. Она рассмеялась и сказала, что, быть может, в следующий раз.

Струйки пота начали стекать по его спине, груди и со лба — прямо в глаза, вызывая жжение. Он стер их тыльной стороной ладони и посмотрел на солнце. Полдень: отличное время для бега. Мало народу на улицах, никто не сбивает с ритма.

Через несколько кварталов стайка ребятишек припустила за ним, высоко задирая колени — явно передразнивая. Он глянул на них через плечо и ухмыльнулся. В одинокой фигуре бегущего всегда есть нечто такое, что провоцирует насмешку. Может быть, оттого, что его ритмичные подпрыгивания наносят рябь на дневной узор жизни тех, мимо кого он пробегает? Или просто любой бегун напрашивается на вызов? Может быть, в один прекрасный день эти ребятишки поймут, что каждый бегун самоутверждается каждым своим шагом. Я бегу — вот что отличает меня от всех вас.

Ритм бега становится устойчивее по мере того, как его мышцы, заскучавшие от утренних часов, проведенных за столом, начинают поглощать кислород из усилившегося потока крови в теле. Он слегка прибавил скорость, слыша, как пыхтение ребятишек позади слабеет. Почти не замедляя бега, он пересек перекресток, с привычной легкостью лавируя среди потока машин. После таких упражнений горы станут истинным наслаждением.

Дело чести для каждого нового госсекретаря в Госдепартаменте Соединенных Штатов выбрать местечко на глобусе, где он сможет оставить свою персональную отметину в американской иностранной политике. Для Генри Киссинджера это был Китай. Александр Хэйг выбрал Ближний Восток, Каспер Уайнбергер — Европу. Новоназначенный Уоллес Армстронг остановился на Центральной Америке.

Отчасти причина заключалась в том, что его отец, будучи госсекретарем, пытался распространить американское влияние в этом регионе и потерпел неудачу. Пришедшие ему на смену недалеко продвинулись. Неудача каждого из них была сопряжена с Никарагуа — как тогда, так и теперь самой слаборазвитой республикой в Центральной Америке: стержневое расположение на перешейке и при этом центр политической нестабильности в регионе.

Госсекретарь Армстронг верил, что знает решение этой проблемы, и был готов предъявить его. Он взглянул через стол на своего помощника, которого вызвал, просидев целое утро в сосредоточенных размышлениях. Тот сидел наготове с открытым блокнотом. Госсекретарь прочистил горло и заговорил:

— Записка президенту. Копии — министру обороны, председателю Объединенного комитета начальников штабов, директору ЦРУ. Распространить обычным Списком приверженцев.

Он сделал паузу. Раньше, до вселения в этот кабинет, он и не подозревал о существования такого списка, теперь же использовал его самый закрытый и секретный статус как способ связаться с ключевыми фигурами в администрации, зная наверняка, что его сообщение дойдет без каких-либо искажений.

— Никарагуа остается нашей самой серьезной проблемой в регионе. Последствия войны контрас, которая превратилась в фатальную навязчивую идею при президенте Рейгане, ощущаются до сих пор. Нам не доверяют, уже не говоря о том, что не любят, поскольку администрация Рейгана поддерживала не ту сторону — контрас. В Никарагуа существуют опасения, что мы повторим ту же ошибку в следующий раз. Исходя из этого, я предлагаю радикально иной подход. Мы продемонстрируем политику полного невмешательства в дела Никарагуа — на виду у всех. Внешнее наблюдение за этой страной, как наземное, так и со спутников, свертывается немедленно. ЦРУ сокращает свое присутствие в Никарагуа до абсолютного минимума, никакие новые операции там не проводятся, а все текущие — сворачиваются.

Он попросил помощника прочесть вслух то, что надиктовал, а потом продолжил:

— В то же время под государственным управлением Казначейство начнет готовить финансовую программу, которая обеспечит Никарагуа достаточными средствами, чтобы страна стала абсолютно независимой. За короткий период мы сделаем все возможное, чтобы Никарагуа и наша страна оказались в одной упряжке. Я совершенно убежден, что в результате мы увидим изменение всего состояния данного региона.

Темнота спустилась как обычно быстро, а доктор Ромер все еще сидел перед монитором связи в финском коттедже. При свете экрана было видно, что комната красиво обставлена; книги в кожаных переплетах на стеллажах вдоль стен и письменный стол восемнадцатого века в центре красноречиво говорили об убежище одинокого человека. Ни одна деталь в ней не содержала ни малейшего намека на прошлое доктора Ромера.

Когда Мадам сделала паузу, чтобы отпить глоток воды из стакана, он посмотрел в окно на огни клиники. Стеклянные крыши операционных мерцали зеленоватым светом: хирурги опять работали допоздна. Секунду назад включился аварийный генератор, чтобы поддержать энергоснабжение с материка. Тихое гудение генератора было почти не слышно на фоне обычных ночных звуков, нескончаемого хора цикад от сумерек до рассвета.

Он снова повернулся к экрану. Изображение Мадам передавалось через спутник, находящийся над севером Атлантики. Это был один из трех спутников, принадлежащих Организации и обеспечивающих абсолютно надежную сеть связи по всему земному шару. Он только что в полном молчании выслушал перечень событий, происшедших в Вашингтоне.

Поставив стакан на место, она вернулась к этому вопросу.

— Действительно, самое неудачное — то, что ваши люди выбрали донора, который работал на службу Хаммер, Густав. Был ли это единственный случайный прокол, или ваши люди становятся небрежными?

Он не спрашивал, каким образом она получила эту информацию. Такие вопросы никогда не обсуждались.

— Не было никакой возможности выяснить заранее, кто он, Мадам.

— Нам необходимо учесть это. В дальнейшем инструкторы должны доставать больше сведений для отбора. Скажите им, что именно мелочи всегда имеют решающее значение. Нужно знать не только кто на кого работает, но и куда они отправляются отдыхать. С кем общаются? Посещают ли церковь? Католическую или протестантскую? По таким вещам можно судить о многом. Большая ли семья? Сколько машин? Ходят ли дети в школу? Они должны задавать столько вопросов, сколько потребуется. Я ни в коем случае не хочу, чтобы такое повторилось снова, Густав.

В ее словах не было явной угрозы, речь была спокойной, но доктор Ромер напрягся — отчасти потому, что никак не мог привыкнуть к ее фамильярности: с тех пор как умерла его мать, никто не называл его Густавом, — но еще и по какой-то другой причине. Она подошла слишком близко к тому, чтобы вторгнуться в сферу его личной ответственности.

— Полагаю, вы чересчур озабочены, Мадам. — В его ответе не было и намека на извинение.

— Мы оба должны быть озабочены любым обстоятельством — каким бы крошечным, отдаленным или заурядным оно ни казалось, — если в нем таится угроза Организации. Убитый сотрудник службы Хаммер по всем статьям подходит к этой категории, Густав. — Ее тон по-прежнему оставался ровным.

— Я полностью согласен, Мадам, — произнес доктор Ромер голосом, в котором раздражение теперь было смешано с нотками оправдания. Он подождал, но она ничего не ответила.

В подвальном помещении комнаты связи в Стокгольме Мадам пристально уставилась в его лицо на мониторе. Она знала, когда остановила свой выбор на нем, что он из тех, кто продает свой талант по самой высокой цене. Но до сих пор он оставался полностью преданным и лояльным. Помогало то, что у него не было ни моральных, ни политических принципов. Человек вроде Густава был бесценен, но он также мог быть и наивным. С самого начала она предупреждала, что будут попытки проникновения в Организацию, и велела ему принять все возможные меры, чтобы такого не случилось. И теперь — вот это.

— Я хочу еще немного поговорить о Мортоне, — в конце концов сказала она.

Он кивнул.

— Нет доказательств, Мадам.

— Но давайте предположим, что это был он. Известно, зачем он в Вашингтоне?

— Нет. Но мы это выясним.

— Хорошо. Нам также нужно выяснить, сколько времени он там пробыл.

— Конечно.

Он увидел на экране, как она выпрямилась.

— Прежде чем вы сможете быть так уверены, нам совершенно необходимо знать, что его посещение нашего здания не связано со смертью его сотрудника.

— Стамп никогда не посещал вашингтонское отделение, Мадам. Только те, что в Чикаго, Лос-Анджелесе и Хьюстоне. Сигналов о каких-либо расспросах не поступало. Вполне вероятно, что Мортон занимается другим делом — возможно, связанным с этой бомбой. За прошедшие месяцы произошло несколько таких инцидентов.

— Я повторяю, Густав, что бы ни привело его в наше здание, это угроза всей Организации в целом! Я не хочу преувеличивать, но совершенно ясно, что после всего случившегося вы не можете утверждать, что наша система охраны непогрешима. Если Мортон подойдет близко, у вас будут проблемы. Вы должны понимать это лучше, чем кто бы то ни было. В конце концов, я столько сделала, чтобы организовать вашу смерть, именно ради того, чтобы гарантировать нас от этого.

Впервые в ее голосе проскользнула нотка раздражения. Глаза доктора Ромера инстинктивно метнулись к экранам слежения за охраной. Изображения на них успокоили его. Он заговорил спокойным тоном, подпустив в него лишь столько раздражения, сколько требовалось, чтобы показать, что он не нуждается в напоминаниях.

— К нынешнему дню мы собрали почти тысячу органов и пока не вызвали никаких подозрений, направленных на нас, несмотря на все расследования полицейских. Даже если в это дело вовлекли Мортона, с чего он начнет свои поиски? Мы собираем урожай на таком огромном поле, что его задача будет просто за пределами его возможностей.

У себя в спальне Мадам снова все обдумала и взвесила. И Элмер предупреждал, что не стоит раньше времени пугаться привидений. В самом деле, все, что она узнала из других источников, подтверждало сказанное Густавом Ромером. Скорее всего, визит Мортона в здание был простым совпадением — если это вообще был Мортон. Но она должна быть до конца уверена.

— Кого вы послали в Вашингтон для расследования?

— Клингера.

— Хорошо. — Клингер был рожден, чтобы вселять ужас. Он выяснит все, что нужно. — Пока Клингер не доложит о результатах, думаю, вы должны приостановить дальнейшую добычу органов.

Доктору Ромеру потребовалась время, чтобы поверить своим ушам.

— Это невозможно!

— Почему? — Она удивленно улыбнулась.

— Почему? Сейчас я вам точно скажу почему, Мадам! — Он подался вперед, и свет экрана придал его лицу какой-то призрачный оттенок. — Нам нужно выполнять контракты. Уже получены авансы от пациентов, которые по медицинским показаниям не могут ждать. А наш банк органов нуждается в срочном пополнении. Если мы этого не сделаем, придется отменять операции и возвращать авансы. Финансовая сторона, конечно, не очень заденет нас, но урон нашей репутации и надежности просто невозможно подсчитать. Мы добились блестящего положения на рынке предоставлением гарантированных услуг без всяких отсрочек, и поэтому получили право неуклонно повышать цены. Недавно я накинул еще пятнадцать процентов. Для всего этого совершенно необходимо постоянно иметь в наличии органы. Ни Мортону, ни вообще кому бы то ни было нельзя позволить вмешиваться.

Он замолчал и в наступившей тишине отвернулся к окну. Над горой Масая вставала луна. Все следы дневного ливня исчезли, и тело вновь начало мучить его.

— Вы говорите очень убедительно, Густав, — мягко произнесла Мадам. Один из первых уроков Элмера учил ее всегда быть готовой признать свою ошибку. — Скажите, сколько у вас осталось сердец?

— Одно.

Она взглянула прямо в экран.

— Что ж, тогда вы вправе беспокоиться. — Она помолчала, прежде чем задать следующий вопрос. — У вас есть клиент для этого сердца?

— Да. Вышинский.

Она кивнула. Игорь Вышинский был главным московским дельцом наркобизнеса. Если он умрет, всегда найдется кто-нибудь, кто заменит его и будет продолжать выплачивать часть своих доходов Организации.

— Верните ему аванс, — приказала она.

Доктор Ромер уставился на экран.

— У вас есть другой клиент? — спросил он.

— Когда появится, вы первый узнаете о нем. — Пока не было необходимости рассказывать ему о Дитере Фогеле. — Ну что же, Густав, хорошо. Продолжайте добычу. Но вы не должны спускать глаз с Мортона. Что бы ни потребовалось, я даю вам санкцию на это. До свидания.

Когда экран опустел, доктор Ромер подкатил кресло к окну, выглянул в ночь и увидел, как всходит луна. Она была полной, оранжевого цвета и глядела злобно. Луна охотников.

Глава 11

Через полтора часа после того, как Мортон отошел от постели Кроуза, он катил на север, вдоль Женевского озера. Последние лучи солнца догорали на заснеженных верхушках Альп. Даже для этого времени года снега наверху было необычно много. Он вел машину с осторожностью, и не только из-за обледенелой дороги — просто он все делал осторожно, словно в прежней своей жизни только тем и занимался, что бросал вызов всем правилам. Рядом, на пассажирском сиденье, лежала папка, которую он забрал из кабинета Транга.

Еще во время полета из Франкфурта он позвонил человеку, известному в службе Хаммер под кличкой Шалтай-Болтай — из-за его фигуры, и дал ему приблизительную имитацию звуков умирающего Кроуза. Он попросил Шалтая-Болтая попытаться расшифровать их, а потом сбросил одежду священника и уснул крепким сном на одной из коек для команды позади рубки управления.

Какая-то машина обогнала его, когда он свернул с дороги вдоль озера на шоссе, которое через полмили заканчивалось перед высокими массивными железными воротами. С обеих сторон к ним примыкала и уходила в гущу деревьев высокая каменная стена со стальной проволокой наверху. За стеной ничего не было видно из-за густой листвы. От елей шел запах смолы.

Мортон нажал кнопку на приборной доске, и ворота бесшумно открылись внутрь. Он проехал немного вперед, остановился, подождал, пока они закроются за ним, и поехал дальше. На маленьком мониторе под приборной доской горел постоянный сигнал. Инфракрасные камеры, спрятанные среди деревьев, засекли машину. Если бы в салоне или под кузовом находилась бомба, они засекли бы и ее.

За поворотом расположилась школа, где раз в неделю, откладывая все другие дела, он читал лекции. Его предметом была изменяющаяся роль терроризма — нескончаемая тема. Те, кто приглашались на лекции, уже успели отличиться в СВДС,[8] частях «Дельты» или в одном из европейских подразделений быстрого реагирования. Но все равно лишь немногим удавалось получить здесь диплом. Для этого требовалось кое-что, о чем судил лишь он один, каждый раз задавая себе один и тот же вопрос: доверит ли он независимо от обстоятельств данному человеку свою собственную жизнь? Этот тест никогда не подводил.

Показалось здание главного штаба. У облицованного камнем и неприступного как крепость бывшего хранилища золота были узкие окна и внушительный вход под аркой, к которому вела широкая эспланада каменных ступенек. Мортон никогда не сомневался в том, что швейцарцы отлично знали, как понадежнее сохранить свой золотой запас. Припарковав машину, он взял папку и ступил на гравийную дорожку.

Из-за боковой части здания, в которой размещался отдел связи, появился Дэнни Нэгьер. Когда-то он потерял один глаз при установке подслушивающего устройства, но это ничуть не отразилось на его мастерстве. Он служил с Мортоном дольше, чем кто бы то ни было в службе Хаммер, побывал с ним во всех местах, где улицы не имеют названий, а смерть приходит в самых разнообразных формах. Дэнни тащил металлический ящик из-под инструментов и потирал пальцами повязку на глазу, как делал всегда, когда был чем-то доволен.

— В следующий раз, — заговорил он без всякого вступления, еще в нескольких ярдах от Мортона, — у нас будет парочка новых примочек.

— Стало быть, ты устранил дефекты? — Дэнни говорил, что на это может уйти несколько недель.

Дэнни улыбнулся.

— Двойные нагрузки всегда подстегивают мозги. Теперь у нас есть карманный сканер, который устраняет все помехи. Град, песчаные бури, десятибалльный шторм — все равно он выдаст тебе чистый звук с расстояния больше чем в полмили. А за сотню ярдов уловит вздох во время грозы, даю полную гарантию. Еще у нас будет летающая камера, не больше попугайчика. Вся штуковина покрыта защитной краской и ее трудно засечь даже с нескольких футов. Самое сложное было связать изображение со сканером. Зато теперь мы сможем видеть и слышать на операциях так, как раньше и не мечтали.

Мысли Мортона уже работали в практическом направлении.

— Пока я не представляю, где мы сможем это использовать.

— Я слышал, во Франкфурте пусто-пусто, — прищурившись, сказал Дэнни.

Мортон рассказал ему, что случилось с Кроузом, потом раскрыл папку и показал бланки из «Держим-в-Форме» и надписи, замазанные корректорской жидкостью.

— Давай я отнесу это Чепмену, — сказал Дэнни. — Если кто-то и сумеет снять эту штуку, то только он.

Джон Чепмен был экспертом школы по растворителям и подделке документов. Беря папку, Дэнни глянул в сторону школы.

— Один из русских вчера болтал про таких, как Кроуз. Он ручается, что через пять лет все они вымрут, как динозавры, и их заменят короли уголовного мира из Москвы.

— Как вообще дела у наших русских? — спросил Мортон.

Это был вполне очевидный поворот в сотрудничестве между Россией и Западом по вопросам безопасности. Русских готовили на инструкторов для их новой службы безопасности, заменившей КГБ.

— Довольно сносно. Но пока не владеют всеми техническими навыками. Это займет еще годик-другой. — Дэнни покрепче ухватил свой ящик. — Сегодня утром заходил Уолтер, говорил с инструкторами. Он, кажется, все носится со своей идеей, что если они слегка занизят стандарты, у нас увеличится пропускная способность. — Дэнни произнес это тем особым тоном, каким военные докладывают о поведении штатских.

— В тот день, когда мы начнем урезать хоть что-то, им придется принять мою отставку. — Холодность тона Мортона внушала большую угрозу, чем если бы он вспылил. — Где Уолтер?

— Поехал в Брюссель на семинар по компьютерам, который устраивает Европейское сообщество. Он, как и все новообращенные, стал чем-то вроде апостола Ай-Би-Эм и Макинтошей. Но собирается прикатить в Стокгольм, когда Иосиф будет получать своего Нобеля. Уолтер не упустит случая покрасоваться в лучах чьей-то славы!

— Я поговорю там с ним, — буркнул Мортон. — Ты же пока напомни всем в школе, что если им даже придется до минимума сократить прием, это все равно лучше, чем если кто-нибудь провалится на задании.

Мортон прошел в главный корпус. За дверью открывался холл с мраморным полом размером с небольшой бальный зал, ведущий к великолепной лестнице с балюстрадами из красного дерева. Это все, что Мортон оставил от прежнего убранства. Когда он прикрыл за собой дверь, группа стрелков в черных комбинезонах, черных беретах и высоких сапогах с резиновыми подошвами вынырнула из подвала, огромный холл наполнился эхом их шагов. С ними шли Шон Карбери и Джонни Куирк. На обоих были хлопчатобумажные куртки, какие любили носить все начальники отделов. Оба ирландца были коренастыми, мускулистыми парнями в расцвете лет.

Карбери раньше представлял свою страну в Организации Объединенных Наций; тогда немногие знали, что его искусство дипломата не уступает умению обращаться с оружием. Куирк был одним из лучших признанных умов в Дублинской Заставе, пока не ушел в преждевременную отставку, чтобы посвятить жизнь своей первой любви: изобретательству. Мортон наткнулся на него на торговой ярмарке, где тот искал спонсоров. Проведя полдня за разговором о серьезных деньгах, Куирк согласился, что работа в технической службе — единственный способ для него удовлетворить свою страсть. В тот день, когда Карбери стал руководить тайными операциями, Куирк взял на себя контроль за группой собранных с бору по сосенке ученых.

— Ты очень вовремя, Дэвид, — окликнул его через весь холл Карбери. — Мы как раз идем поглядеть, разобрались пьянчужки Джонни с тем оружием, которым был убит Стамп, или нет.

Куирк в одной руке нес парусиновую сумку, а в другой — жестяную коробку. Он ухмыльнулся Мортону.

— Пошли посмотрим. Даже если нет, это поможет тебе убедить Битбурга на следующем обсуждении бюджета, что мы вовсе не швыряем деньги на ветер.

Карбери закатил глаза.

— Он уже приставал ко мне раньше — хотел урезать рацион пайков жизнеобеспечения до учебных норм во время практических занятий. Я сказал ему, что не цветы на лужайке выращиваю.

Тон их разговора был обычным для профессионалов, обменивающихся своими профессиональными жалобами. Уолтер всегда пристает с такими вещами, когда наступает время утверждения бюджета.

Все вместе они спустились по каменным ступенькам в подвальные помещения и прошли мимо камер с табличками «Архив» и «Личные дела». За ними находилась бывшая плавильня, которую из арены кошачьих драк превратили в полигон для испытания рекрутов. Короткий коридор вел к двери, на которой красовалась корявая надпись: «Место Майка». Битбург протестовал против убого оформленной таблички. Мортон напоминал ему, что Майка нанимали не за его способности в чистописании.

Пещера, где дерзали новобранцы, была размером с футбольное поле, ее обустраивали лучшие голливудские дизайнеры. Они считали, что их нанял европейский продюсер — Дэнни прекрасно справился с этой ролью. По их макетам и рисункам, которые он привез из Лос-Анджелеса, и было воссоздано уникальное пространство: улица городского квартала с церквушкой, магазинчиками и школой; городские трущобы; кусочек джунглей. У одной из стен высилась вполне реалистичная скала с понатыканными крюками и альпинистскими веревками. На противоположной стене был изображен фасад здания с обгоревшими окнами. С панели в контрольной кабине можно было воспроизвести точное подобие песчаной бури, метели, наводнения, шума водопада или уличной пробки. Раз в полгода весь оперативный состав спускался сюда оттачивать свое мастерство под зорким наблюдением Майка.

Из контрольной кабины вынырнула фигура в защитном комбинезоне — это и был Майк.

— Привет, босс, не ждал вас здесь. У вас же еще месяц до тренировки.

Мортон приветственно махнул рукой.

— Я проездом, Майк.

Он разыскал Майка в самом конце войны в Заливе. Когда республиканские гвардейцы Саддама окружили Майка, тот положил целый их взвод, прежде чем смыться на их же танке. Группа состояла отнюдь не из коротышек, но Майк все равно возвышался над всеми, кроме Мортона.

Майк повернулся к Карбери.

— Так что вам нужно? — спросил он.

— Поработать, — жизнерадостно ответил Карбери.

Майк сморщил нос, но вид у него был довольный.

— Нам нужно проверить это в самых крутых условиях, — добавил Куирк, доставая из своей сумки разнообразное оружие: пистолеты, духовые трубки, дротиковые ружья. Он повернулся к Мортону. — Стамп мог быть убит из любого из них.

Раздав оружие кое-кому из своих стрелков, Куирк открыл жестяную коробку, вытащил какой-то предмет размером с дробинку и, зажав его двумя пальцами, показал Мортону:

— Мы сделали капсулки из смеси смолы и масла, которая растворяется с той же скоростью, что настоящая. Работать без настоящей капсулы было потруднее, чем обычно.

— Что-то не припомню, чтобы тебя это раньше смущало, Джонни, — улыбаясь, вставил Карбери.

— Ты сейчас смотри хорошенько, Шон. В один прекрасный день мы соорудим такое, что оставит тебя без работы!

— Джентльмены, если вы готовы, давайте начинайте свою пьесу, — сказал Майк. Колкие шутки были не по его части.

Куирк быстро раздал дробинки и объяснил стрелкам, как пользоваться оружием:

— Помните, все стволы работают на сжатом воздухе. Прежде чем стрелять, нужно подойти на близкое расстояние.

Мортон повернулся к парню с пистолетом-трубкой.

— Я бы хотел попробовать этот.

Стрелок вручил ему ствол и присоединился к тем, кто изображал из себя мишени.

— Правила обычные, — обратился к ним Майк. — Одно попадание — и вы выбываете. Возвращаетесь сразу сюда. — Когда они направились к разным декорациям, Майк повернулся к Мортону: — Чему отдадите предпочтение, босс?

— Я возьму джунгли, — сказал Мортон.

Майк кивнул и пошел назад к контрольной кабине в сопровождении Куирка и Карбери, а Мортон двинулся с остальными стрелками к декорациям.

Войдя в джунгли, Мортон сразу почувствовал, как тяжелая влажность начала пропитывать все вокруг. Давным-давно он выучил законы подобных мест. Они были просты — нужно полностью полагаться на собственные силы, потому что здесь выявляется самая суть того, что ты собой представляешь. В одной руке он держал трубку, в другой — дробинку. Ноги легко двигались по земле. Время от времени он останавливался и прислушивался к шорохам. Они с Майком провели много часов, выбирая подходящие звуковые пленки для проигрывания через скрытые динамики. Теперь же, углубившись в сырые и мрачные декорации, он забыл, что звуки шли из динамиков, а запах гнили распространялся с помощью аэрозоля. Он забыл обо всем.

Парень, служивший его мишенью, работал отлично, он не выдал себя ни одним неосторожным шагом. Сверху донесся крик обезьян. Мортон посмотрел туда — листья не шевелились. Уголком глаза он заметил впереди и чуть справа какое-то движение.

Согнувшись пополам, Мортон поразительно быстро и бесшумно побежал к тому месту, где видел мишень, но человек пропал. Он двинулся дальше, время от времени останавливаясь и прислушиваясь. Почва здесь была влажной. Он остановился. Никаких следов ног. Мортон отступил назад, и тут увидел его, на этот раз слева. Человек исчезал в одном из кроличьих садков, каких было полно в джунглях, двигаясь быстро, как заяц. Мортон ринулся вперед, чтобы перехватить его, когда он вынырнет с другой стороны. Присев на корточки, он укрылся за пнем, прижав трубку к губам, готовый вставить дробинку. Мишени нигде не было — должно быть, он улизнул по какому-нибудь боковому проходу в садке. Мортон поднялся на ноги и снова принялся за поиски.

Вдруг он заметил мишень — человек стоял лицом к нему, всего в нескольких ярдах. Быстрым движением Мортон приставил трубку к губам, вставил дробинку и дунул. Дробинка разорвалась у шеи мужчины.

— Не повезло, сэр, — раздался голос за его спиной.

Мортон круто развернулся и понял, что выстрелил в одно из хитро установленных Майком зеркал.

Вдвоем они вышли из декорации.

Следующий час Мортон провел в полной изоляции в сферической камере, которая была устроена в комнате, примыкавшей к «Месту Майка». Сделанная из стали, она напоминала гигантский мяч для гольфа. Ее форма была тщательно разработана японскими изобретателями: они хотели напомнить своим покупателям — птицам самого высокого полета в мире бизнеса, — что в шаре восстанавливаются и физические, и духовные силы. Поначалу Мортон скептически относился к подобным обещаниям, но после первых же испытаний понял все преимущества шара.

Раздевшись догола в раздевалке, примыкающей к шару, он принял душ и все еще мокрый вошел в тамбур перед круглой дверцей. Закрыв за собой дверцу, он улегся на кровать, натянул на себя прикрепленные к ней ремни, надел шлем с наушниками и немедленно погрузился в полную тьму и тишину. Он почувствовал, как кровать мягко вздрагивает, погружаясь в бак с водой. Температура воды тщательно контролировалась, чтобы оставаться все время приятной, в нее добавили не менее дюжины разных солей для плавучести.

Подвешенный на ремнях, он дрейфовал где-то между забвением и вечностью. Постепенно мозг опустошался, пока не достиг той стадии, когда он ощутил, что неспособен ни на одну серьезную мысль. Потом так же постепенно он вновь начал думать. И пока он плавал, разные возможности стали намного яснее, и он примирился с мыслью, что к вещам, которые не должны происходить на самом деле, нужно относиться как к реальным. А потом снова принялся думать о Густаве Ромере.

Глава 12

Когда доктор Маркус Грубер, главный врач частной клиники, постучался и вошел в палату Дитера Фогеля, банкир опустил диктофон, даже не подумав скрыть раздражение. Покрывало кровати было завалено использованной бумагой для факса, а телевизионный экран в углу настроен на закрытый внутренний канал Бундесбанка. Рядом с медицинским оборудованием на каталке возле кровати стояли факс и многоканальный телефон.

— Я вижу, вы не отрываетесь от дел, герр Фогель.

Доктор Грубер был плотным мужчиной средних лет, хотя определить его возраст было трудно, поскольку все связанное с ним носило характер хорошо скрываемого секрета. Даже когда он говорил, ни одно слово не выделялось ударением.

— Единственное, чего вам не хватает, это вашей секретарши, — добавил он.

— Она приходит два раза в день, чтобы забрать пленки, — бодро произнес Фогель. — И, я надеюсь, вы пришли сообщить, когда я смогу уйти отсюда.

Доктор Грубер не обратил на завуалированную просьбу никакого внимания.

— Как вы себя чувствуете?

— Отлично. Отдых пошел мне на пользу. Но я уверен, приступ был вовсе не таким серьезным, как мы все полагали.

— Как сердечный приступ — да.

— Так когда же я выписываюсь? Здесь я нахожусь в некоторой изоляции, между тем многое из происходящего требует моего личного участия.

Фрау Зауэрман говорила, что никаких звонков по его личной электронной почте не поступало, это внушало беспокойство. Кранский обещал доложить к этому времени, хотя, может быть, он ждет, когда Фогель выйдет из больницы?

— Разумеется, скорее всего, так и есть, — пробормотал доктор Грубер и взглянул на монитор, следящий за сердцем, как бы предлагая подумать о другом. — Я вижу, газеты гадают о ваших следующих действиях на финансовых рынках.

Фогель сумел взять верный беззаботный тон:

— Вы слышали историю про безногого, который пытался учить других бегать? — спросил он — Бедняга знал теорию, но не мог применить ее на практике. Вот так и со средствами информации — одни разговоры и никаких фактов. Всезнайки на костылях.

— Всезнайки и костыли. Мне это нравится! — Доктор Грубер прислонился к стене и скрестил руки на груди. — Всезнайки и костыли. Мне это очень нравится.

— А вам нравится то, что вы видите на мониторе? — спросил Фогель, стараясь, чтобы вопрос прозвучал небрежно.

Доктор Грубер позволил своим темным глазам остановиться на пациенте. Голос канцлера был настойчив: Скажите ему правду. Он решит, что нужно делать — для себя и для страны. Политический подход. Но подтекст совершенно ясен; стоит лишь прочесть финансовые странички газет, чтобы понять это. Валютная стабильность Германии — теперь, когда страна наконец выскочила из спада — осторожно подходит к тому, чтобы снова стать финансовой мощью не только Западной Европы, но и Восточной и даже за ее пределами. И очень многое будет зависеть от решений, принятых его нетерпеливым и важным пациентом. Лучшего времени и впрямь не найти.

— Что сказал вам американский кардиолог на самолете? — спросил доктор Грубер, подходя к постели пациента.

Фогель нахмурился.

— Кажется, он больше привык иметь дело с детьми. Вы же знаете этих американцев.

Грубер не стал ни подтверждать, ни отрицать, что знает.

— Он что-нибудь говорил вам относительно продолжительности вашей жизни?

Фогель нахмурился еще сильнее.

— Он сказал, что мне не о чем беспокоиться. А насчет продолжительности моей жизни… Нет, об этом ничего не говорил. Почему вы спрашиваете?

В каждом подобном случае настает момент, когда нужно произнести главную речь. И доктор Грубер всегда умел сделать так, чтобы одна и та же речь каждый раз казалась экспромтом.

— Все мы смертны, герр Фогель. Но некоторые из нас ближе к смерти, чем остальные. Обычно мы до самого последнего момента не знаем этого. А порой не знаем даже в последний момент. И, ничего не подозревая, умираем во сне. Те, кому повезет больше, умирают в страстных объятиях. Самым везучим дается предостережение. Вы, герр Фогель, один из самых везучих.

— К чему это вы клоните? — спросил Фогель с напускной дерзостью.

Доктор Грубер ответил ему улыбкой, ясно говорящей, что он не видит необходимости в таком вопросе.

— Вам нужно новое сердце, герр Фогель.

Главные слова произнесены, теперь режиссер призывает оратора к молчанию. Он наблюдал, как Фогель уходит в себя, глаза его мутнеют и теряют всякое выражение.

Фогель закрыл глаза и снова очутился в той комнате на Вильгельмштрассе в Восточном Берлине, в сером безликом здании, где располагался отдел внутренней безопасности Штази. Было уже далеко за полдень, когда его провели в кабинет шефа. Он был раздосадован тем, что его вызвали сюда, вынудив отменить встречу с поляками, и так прямо это и высказал. Шеф успокоил его, заверив, что дело не займет много времени — нужно только просмотреть один фильм. Служащий задернул занавески и включил видео.

Мгновение спустя, когда до него дошло, что́ он смотрит, он уже сидел, закрыв лицо ладонями, и что-то бормотал сквозь пальцы, пытаясь как-то оправдаться. Шеф наклонился к нему и, положив руку на плечо, заставил замолчать.

— Просто смотрите на экран, Фогель.

И он так и сделал, смотря кадр за кадром, где растущее беспокойство в глазах маленькой девочки превращалось в панический ужас, когда он выходил из-за камеры и сначала насиловал ее, а потом небрежно тянулся за подушкой и душил до смерти.

Когда фильм кончился, шеф торопливо и равнодушно пожал плечами.

— Как я понимаю, она была цыганкой. Болгарка. Еще были русские, чешки, хорватки, польки — да-да, даже русский ребенок. Бог знает, как вам удалось привезти ее из Москвы. У нас есть все видеозаписи. Можете просмотреть их, если хотите, но они почти одинаковые. Хотя, я уверен, вы и сами это знаете.

— Чего вы хотите?

— Давайте постараемся взглянуть на это более разумно. Мы вовсе не желаем только получать и ничего не давать вам взамен. Давайте рассматривать это как партнерство… — И шеф хищно улыбнулся.

По указке шефа он дистанцировался от официальной политики Министерства финансов, чтобы стать таким банкиром, которому доверяли бы и на западе, и в Москве. Многое из того, что он узнал, удивило его; обо всем он докладывал шефу. Взамен тот снабжал Фогеля детьми.

Фогель раскрыл глаза, чувствуя охватывающий его панический страх, совсем как в последние месяцы режима, перед тем как во всем признаться Кранскому. Русский обещал навести справки, и когда они встретились в следующий раз, успокоил его: Штази уничтожила пленки. Каким же ослом он был, поверив в это! Кто-то из прошлого собирался шантажировать его, угрожая разрушить все, чего он достиг в своей новой жизни. Это не мог быть шеф Штази. Он был мертв. Но кто?

Не знать, сумел ли Кранский выяснить это — и чего они потребуют за возврат пленок — было почти так же страшно, как не понимать, к чему клонит Грубер.

— Что вы хотите этим сказать — новое сердце? — в конце концов спросил Фогель.

— Я говорю о пересадке, — мягко ответил доктор Грубер.

Фогель уставился на него с отвисшей челюстью, совершенно сбитый с толку. Он что, оглох? Спятил? О чем это болтает Грубер? Пересадка? Сколько времени нужно новому сердцу, чтобы прижиться? Он может застрять на несколько недель. Может быть, даже месяцев! И что тогда делать с Кранским? Что будет с негативами? Со всем его будущим?

— Вы уверены, что это необходимо? — спросил он.

Доктор Грубер взял с постели один из факсов и посмотрел на колонки цифр. Пересчет миллиардов немецких марок в десятки миллиардов русских рублей.

— Могу я начертить здесь? — Голос его звучал примирительно. Сначала плохие новости, потом — хорошие.

— Да. — У Финкеля есть копия счета перевода в Москву.

Положив листок на историю болезни, доктор Грубер принялся набрасывать рисунок. Закончив, он объяснил некоторые детали небрежного наброска сердца.

— Главные артерии, ведущие к вашему сердцу, забились осадками кровяного потока. Сигаретным дымом, алкоголем, всей той жирной пищей, которую вы так любите…

— Американец уже говорил мне все это! — грубо оборвал Фогель.

Доктор Грубер сделал вид, что не расслышал.

— Приток крови к вашему сердцу очень слаб. Но дело не только в артериях. Сама сердечная мышца уже изношена. Ваш случай просто классический для трансплантации.

— Я хотел бы выслушать не только ваше мнение, — сказал Фогель.

Доктор Грубер и глазом не моргнул.

— У меня уже есть два других. Профессора Лэтхема в Лондоне и доктора Морелла в Нью-Йорке. В нашей области они — лучшие. Я отправил им по факсу компьютерное изображение вашего сердца. Они согласны с моим диагнозом.

— И ваш прогноз?

Доктор Грубер окинул своего пациента профессиональным взглядом. Фогель выглядел как книжный червь, заботящийся о своем теле.

— Вы еще молоды и, если не считать сердца, в хорошем физическом состоянии. Обычно я даю года четыре, может быть, пять, но в вашем случае могу быть более оптимистичным. Думаю, с новым сердцем вы вполне можете рассчитывать по крайней мере лет на десять, а может, и больше.

С глаз Фогеля спала пелена.

— Очень хорошо. Как скоро вы можете сделать эту пересадку?

Доктор взглянул на Фогеля: да, этот сделан из стали. Никакого страха, никаких эмоций, сразу принял решение.

— В идеале прямо сейчас. Но нам, вероятно, потребуется месяц, чтобы найти сердце для замены. И в лучшие времена доноров всегда не хватает. Никто точно не знает причины, но за последний год это стало обычным делом в Европе. Количество обладателей донорской карточки сократилось. А родственники не желают давать разрешение на удаление органов у усопших близких. Старые предрассудки живучи.

— Посвятите меня в детали, доктор. Где я могу достать сердце? Деньги — не проблема. Банк заплатит.

Врач мрачно кивнул.

— Меня уже поставили в известность. Но вопрос не в деньгах — дело лишь в подходящем сердце. Я уже дал знать всем донорским организациям в Европе и Британии.

— А как насчет других мест?

— Мы ищем и там тоже. Но нехватка ощущается везде. Постарайтесь набраться терпения. У нас мало времени.

Фогель издал слабый безрадостный смешок.

— И вы хотите, чтобы я провел его здесь? Валяясь в постели, пока вы с вашей командой будете ждать телефонного звонка? Так?

Прежде чем ответить, доктор Грубер смял листок со своим наброском и положил на место историю болезни.

— В идеале, конечно, будет лучше, если вы останетесь здесь, герр Фогель. Но, как мне уже сказал канцлер и как вы сами продемонстрировали, вы — не обычный пациент.

— Ну и? — Фогель смотрел на него, как хищник, готовый к атаке.

— В вашем случае я бы сделал такое клиническое заключение: риск будет одинаков и в том случае, если останетесь здесь, и если вы будете продолжать вести свой обычный образ жизни, ожидая нового сердца. Я считаю, что вы один из тех редких людей, которым последний вариант на самом деле идет на пользу.

Хищный огонек потух в глазах Фогеля. Уголки губ доктора Грубера тронула тень улыбки.

— Я предлагаю следующее. Мы прилагаем все усилия к тому, чтобы найти для вас сердце. Вы тем временем можете выписаться и приступить к своим обязанностям. Естественно, я буду постоянно держать вас в курсе наших поисков.

Фогель потянулся к листку бумаги для факса, быстро написал на нем что-то и протянул Груберу.

— Вот номер телефона, по которому вы всегда можете связаться со мной в любое время суток.

Доктор Грубер сунул листок в карман длинного белого халата.

— Когда я могу уехать? — требовательно спросил Фогель.

— Ваш шофер ждет вас внизу, — произнес Грубер все таким же ровным голосом.

Он вышел из комнаты, чтобы сделать первый из двух важных телефонных звонков. После хороших новостей для Дитера Фогеля опять наступит черед плохих. Но в конце концов он ведь всего лишь обычный смертный — ничего больше.

Глава 13

Из «Места Майка» Мортон поднялся на лифте на второй этаж и очутился перед массивной стальной дверью с табличкой «Компьютерный зал». Он всунул свою пластиковую карточку с цветовыми кодами в прорезь в стене, и дверь бесшумно распахнулась. Только его карточка была запрограммирована так, что могла открывать все подобные двери в здании.

Его окутала прохлада, царившая в компьютерном зале. Лестер Файнел поддерживал здесь постоянную температуру в 55° по Фаренгейту. Он настаивал на том, что лишенная влаги атмосфера — сухая, как в его любимой Моджавской пустыне — так же необходима, как и его решение использовать в качестве программистов только глухонемых. Лестер и в лучшие времена не выносил праздной болтовни.

Это произвело на Мортона не меньшее впечатление, чем прошлое Файнела, когда он нанимал его. Лестер фактически написал заново словарь для использования компьютеров в сборе разведданных и аналитической расшифровке. Сейчас он смотрел, как Лестер встает из-за стола в дальнем конце помещения. Мускулистый мужчина лет сорока с небольшим, рано поседевший, в плотном клетчатом пиджаке и таких же брюках игрока в гольф. Пока он пробирался между компьютерными стойками, его левая рука описывала причудливые зигзаги. Мортон не сразу сообразил, что рука изображает вертящуюся катушку с пленкой.

— Привет, Дэйв. — Никто кроме Файнела так Мортона не называл.

— Как дела, Лестер?

Махнув рукой на зал, Файнел заговорил в своей ленивой калифорнийской манере:

— Проблема. Те, кто зашифровал эти диски, свое дело знают. Мы думали, это вариант Амбра. Но может быть и Солсус-гупи.

Мортон полагал, что причиной столь отрывистой речи Лестера было постоянное слушание компьютерных динамиков, а может быть, использование языка глухонемых в общении со своим персоналом.

— Разве Амбра и Солсус-гупи не старые программы доступа КГБ? — спросил он.

— Верно, Дэйв. Позже ими пользовалась Штази. Проблема. Они засунули их в Магду.

Система связи Магда была самой секретной в Советской империи. Лестер возглавил команду в Западной Германии через день после того, как Берлин стал единым городом. Они прочесали каждый командный центр Штази и обнаружили свидетельства существования Магды, но никакого ключа к доступу в систему.

Они направились в зал, а Лестер продолжал объяснять на ходу:

— Мы испробовали Руфь, Зарф и Баймэн. Каждый раз — прокол.

Остановились, чтобы посмотреть на распечатку, выползшую из принтера в проволочную корзинку оператора. Женщина взглянула на нее, пожала плечами и отвернулась к своему монитору.

— Так что же тебе подсказывает нутро, а, Лестер? — В прошлом это уже помогало.

Шеф компьютеров поджал губы.

— Может быть, что-то медицинское. Проблема. У нас несколько миллионов систем медицинского кодирования. И это только самые крупные госпитали и клиники. Добавь сюда мелкие — и получишь около двадцати миллионов. Мы работаем с ними, но на это могут уйти недели.

Они остановились возле лазерного принтера, из которого выползала распечатка. Файнел глянул на нее.

— Клиенты «Держим-в-Форме» в Вашингтоне. Респектабельны до скуки, Дэйв.

Мортон кивнул. Он даст знать Биллу — ни к чему его людям гоняться за призраками. Когда они двинулись дальше, Мортон спросил:

— А как с тем паролем?

Файнел ухмыльнулся.

— С этим предстоит работенка. Единственный способ снять блокировку, это переписать через Медитэйл.

Лестер запряг лучших математиков, чтобы создать Медитэйл. Переписать систему под таким мощным давлением было вызовом, способным устроить полную проверку его могучему интеллекту.

— Сколько времени тебе понадобится? — спросил Мортон.

— Еще пару дней. Это как кататься на песчаной яхте в Моджави при десяти баллах. Нужно засекать изменения ветра на несколько поворотов вперед. Проблема. Я до сих пор не знаю, какой язык пытаюсь взломать. Нутром чую, это романская группа. Испанский, итальянский или французский. Когда исключим баскский, круг сузится. Скоро узнаем. Есть надежда.

— Приложи максимум усилий, Лестер. В этом деле каждый должен пройти лишнюю милю.

Мортон направился к выходу мимо программистов, колдующих над программами для поиска возможных связей между жертвами похищения органов. Он видел, что пока у них ничего нет.

Этажом выше он прошел из лифта в центральный коридор и сильным толчком открыл плотно обитую дверь с табличкой «Голосовой анализ». Несколько отдельных кабинетов здесь были объединены в общее рабочее пространство. Звуконепроницаемые кабинки расположились вдоль стен, а рабочие стойки почти не оставляли свободного места. Они были заставлены магнитофонами, осциллографами, монтажными аппаратами и приборами с мерцающими клавишами и разноцветными огоньками, о функциях которых Мортон до сих пор не имел ясного представления. Но Шалтай-Болтай настаивал на том, что каждая подергивающаяся иголка и каждый моргающий лучик являются составной частью того таинственного мира, которым он правил из своего массивного мягкого кресла за одной из стоек.

Внешне Шалтай-Болтай был похож на персонажа из детского стишка — человек-яйцо с морщинками на лбу. В течение двадцати лет от занимал должность профессора синтезированной речи в Массачусетском технологическом институте и с радостью ухватился за возможность устроиться сюда и применить свои теории на практике.

Он повернулся к Мортону, продолжая перематывать с одной катушки на другую запись звуков, изданных умирающим Кроузом — по имитации Мортона. В кабинках его сотрудники проигрывали другие копии на разных скоростях и уровнях. Шалтай-Болтай спустил свои наушники на мясистую шею и шумно высморкался.

— Это «н» у Кроуза. Похоже, уровень напряжения в твоем голосе отличается от его. Все пришли к выводу, что Кроуз не говорил nein — нет, — когда ты задал свой вопрос. Мы подняли все, что у нас есть из звуков на смертном одре. В основном. Источники советские, хотя есть и пара китайских и еще несколько из Южной Африки. Поразительно, как похожи звуки людей, когда они при смерти. — Шалтай-Болтай вечно выдавал больше информации, чем требовалось.

Взгляд Мортона охватил все рабочее пространство, где люди в наушниках сидели, склонясь над приборными панелями с мечущимися зелеными полосками звуковых дорожек и сканеров. Он снова повернулся к Шалтай-Болтаю.

— Итак, если Кроуз не говорил «нет», то что же он пытался произнести?

Шеф «Голосового анализа» закончил перематывать пленку и махнул рукой на диван, окруженный стойками с микрофонами.

— Нам может помочь, если ты сумеешь точно воссоздать то, что случилось, когда ты говорил с Кроузом.

— Нет проблем, — ответил Мортон.

Шалтай-Болтай подозвал одного из своих сотрудников и подвел Мортона к дивану. Техник подошел, двигаясь с наигранной святостью сборщика милостыни на храм.

— Сэм сыграет роль Кроуза, — пояснил Шалтай-Болтай.

Мортон уложил Сэма в нужной позе на диван и рассказал ему все что было произнесено у больничной койки Кроуза. Шалтай-Болтай наклонял голову Сэма под разными углами, пока не был полностью удовлетворен.

— По-моему, теперь звучит неплохо, — сказал он, возвращаясь к своей стойке. Он надел наушники, подключил их к магнитофону и пустил пленку, а потом кивнул Мортону.

— Вы меня слышите? — начал Мортон таким же тихим голосом, каким разговаривал с Кроузом. Когда Сэм кивнул, он приблизил свое лицо к технику. — Где вам была сделана трансплантация? — Сэм закрыл глаза, а Мортон продолжал: — Имя, герр Кроуз. Только имя. — Он снова сделал паузу. — Ромер. Вы когда-нибудь слышали о Густаве Ромере? — Мортон выждал секунду. — Если слышали, просто кивните.

Сэм издал сдавленный звук:

— Нн…

— Стоп! — скомандовал Шалтай-Болтай. — Кроуз издал четкое «н», или оно начинало смазываться?

— Оно было четкое, только остаток слова смазался, — ответил Мортон.

— Можешь вспомнить, было это «н» как в «ну» или как в «никто»?

— Скорее, как в «ну».

Шалтай-Болтай кивнул.

— Твердое «н». Хорошо, продолжайте.

Ухо Мортона придвинулось к губам Сэма, тот издал такой же неразборчивый звук, какой произносил Кроуз. Мортон выпрямился и вопросительно глянул на Шалтая-Болтая.

— Определенно тут есть над чем поработать. — У Шалтая-Болтая это выражение служило обещанием некоторого успеха.

Выйдя из «Голосового анализа», Мортон прошел в конец коридора. За дверью без всяких табличек находилось помещение, которое сделала своей собственностью Шанталь Буке. Когда он открыл дверь кабинета, она сразу же указала рукой на кресло. Он привел Шанталь в Иностранную разведку после того, как она показала, чего стоит, в местах вроде Боснии и Ирана. Она недавно отметила свой сороковой день рождения и знала куда больше, чем следовало бы женщине, о страхе и насилии.

Внешне это никак не проявлялось. Прекрасная осанка позволяла ей казаться выше своего роста — пять и восемь. Густые рыжие волосы обрамляли овальное лицо. Когда она злилась, Мортон видел, как ее глаза сужаются и темнеют. Обычно же они оставались широко раскрытыми и внимательными, как сейчас.

— Светский визит? — спросила Шанталь. От ее улыбки твердые границы этого термина растаяли, но не до конца.

— Если бы! — Мортон протестующе вытянул руки.

Она окинула его долгим задумчивым взглядом и мягко предостерегла:

— Ты можешь совсем загнать себя.

— Такая работа. Как и твоя.

Она почувствовала его неожиданную настороженность и сделала успокаивающий жест.

— Извини. Я не хотела разыгрывать заботливую мамашу.

Он тут же улыбнулся.

— Все нормально. Ты и не разыгрывала. Это просто… Ну, вся эта заваруха с делом Стампа…

Она сверилась со своим блокнотом и когда заговорила, голос звучал уже по-деловому.

— Я только что разговаривала с Томми по телефону. Он побывал в отделениях «Держим-в-Форме» в Хьюстоне, Лос-Анджелесе и Чикаго. Говорит, все обставлено по высшему разряду. Еще ухитрился заглянуть в их регистрационные книги. Ни намека на то, что Стамп посещал их.

— Где сейчас Томми?

— На пути в Вашингтон. Он летит тем же самолетом, что и Стамп, и заказал себе тот же номер в мотеле. Первым делом собирается повидаться с Гейтсом.

— А что у Анны? — спросил Мортон.

Шанталь заглянула в блокнот.

— Она не нашла ни единого пятнышка в прошлом Стампа. Еще она проверила новое отделение «Держим-в-Форме» в Лондоне. Результат тот же, что и в тех, где побывал Томми. — Шанталь откинулась на спинку кресла. — Ты действительно думаешь, что они как-то замешаны в этом?

Мортон грустновато улыбнулся.

— Ты говоришь совсем как Уолтер.

— Упаси Бог!

— Нет, правда.

Она расстроенно взглянула на него.

— Проблема в том, что у нас полно нитей, но мы до сих пор не можем с уверенностью сказать, что это такое. Полиция продолжает настаивать на версии ритуальных убийств. Как и все эксперты, к которым мы обращались. Пока я не раскопала ничего такого, что могло бы поколебать их уверенность.

Мортон подошел к окну. Сквозь деревья ему была видна крыша школы, а за ней — первые огоньки, загорающиеся вокруг Женевского озера. Несмотря на то, что в комнате было тепло, он почувствовал холод. На мгновение он представил себе то реальное зло, которое вырвало почки Стампа и органы у всех остальных, и вновь обернулся к Шанталь.

— Когда Анна вернется, пусть проверит объявления по найму медсестер для работы в центрах трансплантаций. Мы сосредоточимся на этом. Подобные места пользуются своей собственной сетью. Будут взаимодействия, контакты — все как обычно. Задача Анны — следить за всем этим.

Шанталь сделала запись в блокноте. Мортон провел ладонью по щеке усталым жестом.

Сама того не желая, Шанталь снова озабоченно сказала:

— Тебе нужно хоть немного поспать, Дэвид.

— Сейчас мне нужно поговорить с Профом. — Несмотря на ее умение владеть собой, он заметил в ее глазах мелькнувшую обиду. Он не хотел, чтобы его слова прозвучали резко, но то, что могло произойти между ними и на что надеялась Шанталь, так никогда и не началось. После Карины он избегал любых эмоциональных привязанностей. Любить ее было все равно что приоткрывать редко используемый ящик стола. Карина была убита с чрезвычайной жестокостью, которая захлопнула этот ящик навсегда. — Я вздремну пару часов, когда доберусь до Стокгольма, — сказал он более мягким тоном.

Несколько секунд она не спускала с него внимательных глаз.

— Береги себя, Дэвид.

— Ты тоже.

Неожиданно в ее голосе зазвучала нотка раздражения.

— Когда увидишь Битбурга, скажи ему, что я намного превысила лимит на это дело. И чтобы он не вздумал урезать мой бюджет на следующий квартал, иначе пусть сам садится на мое место.

— Я скажу ему, — пообещал Мортон. — И никто не собирается садиться на твое место.

Через несколько минут лифт поднял его на самый верхний этаж. Снова он очутился перед стальной дверью и отчетливо произнес в переговорное устройство на стене: «Айва». Проф использовал цвет в собственной системе охраны, чтобы сделать Психологический отдел неприступным для всех, кроме очень немногих. После того как дверь бесшумно распахнулась, а потом закрылась, Мортон дал глазам привыкнуть к тусклому свету. Проф не выносил яркого освещения.

За письменными столами в комнате сидели мужчины и женщины, читали или работали с компьютерами. Никто не поднял головы. В помещении царила гробовая тишина — Проф не терпел шума. За письменным столом Стампа сидел новый сотрудник. Проф не желал оставлять даже временных свободных вакансий, чтоб Битбург часом не превратил их в постоянные.

Мортон ощутил атмосферу ожидания, проходя мимо специалистов, в чьей власти были все приемы создания или снятия психологического давления. Здесь смерть Стампа оставила больший след, чем где бы то ни было. В дальнем конце комнаты он открыл еще одну дверь, миновал обитый сукном тамбур и наконец вошел в кабинет Профа.

Затемненный офис был освещен одной-единственной лампочкой, установленной так, чтобы свет падал только на фигуру человека с бледным лицом в свитере и мешковатых брюках, неподвижно лежавшего на старомодном диване у стены. В спокойной обстановке Профу можно было дать от шестидесяти с небольшим до семидесяти. На самом деле никто лучше него не умел скрывать свой возраст.

— Заходи, заходи, Дэвид. Я слышал, ты наносишь визиты. Это всегда недурная мысль — подобраться поближе к первоисточнику, так сказать.

Мортон улыбнулся. Бормотание напоминало о том, что Проф был просто непревзойденным в своей области. Фрейдист с инстинктом убийцы.

— Ну, давай усаживайся и давай поглядим. Да, да, давай поглядим.

Проф питал слабость к словесным повторам. Это сопровождалось другими эксцентричными штрихами: он одевался как старый пень, работал среди тщательно организованного бедлама, мог долгое время валяться на диване и, как сейчас, похрустывал суставами пальцев за разговором. Но Мортон тут же почувствовал симпатию к его простому языку и привычке к психологически успокаивающей болтовне.

— Убери эти журналы со стула у стены, Дэвид. Устраивайся поудобнее.

Когда Мортон уселся, Проф заговорил снова.

— Расскажи мне, что происходит. Я знаю, что Лестер воюет с этими дисками. Ты не придавай им такого уж большого значения. Но вот это дело с Кроузом и Ромером… Я тут много думал о нем. Да, да, много, очень много.

— Есть какая-то связь?

— Всегда есть какая-то связь, Дэвид. Вопрос в том, чтобы разглядеть ее.

Проф уставился немигающим взглядом на Мортона и выдал ответ, как обычно, без всякого вступления:

— Кроузу первому в мире полностью пересадили прямую кишку. Ромер — лучший иммунолог, который был в Штази. Кроуз исчез из виду на Карибских островах. Ромер с географической точки зрения погиб примерно в том же районе.

Неожиданно легко Проф поднялся с дивана, лицо горело возбуждением. Шагая по комнате, он продолжал говорить:

— Что именно делал Ромер в Эквадоре? Никто не ездит туда в отпуск. Его послала Штази? Необычно. В высшей степени необычно. Ромер был у них в высшем эшелоне. Такие люди не скитаются по Третьему миру.

Визиты сюда всегда заставляли Мортона сосредоточиться.

— Он мог лететь куда-то еще, но самолет разбился. Перед самым своим концом Штази начала операции в Перу и Бразилии.

Проф остановился, посмотрел на него, а потом снова начал вышагивать по комнате.

— Давай пошерстим это еще чуть-чуть, Дэвид. Еще чуть-чуть. Тело Ромера так и не нашли. Знаю, знаю, предполагают, что оно было съедено. Но ключевое слово тут «предполагают». И от него ничего не осталось? Ни единого зуба или пальца? Наши люди умеют творить чудеса с одним-единственным дуплом или отпечатком большого пальца. ЦРУ — тоже. Но здесь не с чем было работать. Совсем не с чем.

Проф остановился у книжной полки и вытащил том. Он быстро отыскал нужную страницу и взглянул на Мортона.

— Это Эшвуд — о поведении хищников. Прошло сто лет, а лучшего никто не написал. — Проф заглянул в текст: — Вот что он пишет. «Хищники, как бы голодны они ни были, всегда оставляют что-то, по чему могут узнать своих жертв». Вот так. Подумай об этом. — Проф закрыл книгу и поставил ее на полку.

Это как игра в шахматы, подумал Мортон и сделал следующий ход:

— Если твоя теория верна, Проф, и Штази обнаружила, что Ромер покидает корабль, они могли подложить бомбу в самолет. Очень похоже на их стиль. И это логически объясняет, почему ничего не осталось для идентификации.

Проф остановился прямо перед Мортоном.

— А чемоданчик Ромера? Разве бомба не уничтожила бы его? Однако в чемоданчике осталось достаточно всего, чтобы ЦРУ возликовало. А когда в Лэнгли сообразили, что не получили почти ничего, след уже остыл. И не было никакого смысла проверять все заново. Совсем никакого. Человек типа Ромера предвидел это. Взгляни на его психологический портрет — умение предвидеть здесь очевидно. Совершенно очевидно.

Мортон кивнул. История с чемоданчиком и раньше вызывала у него подозрения. Теперь он облек в слова свое невысказанное сомнение:

— Проф, ты хочешь сказать, что Ромер жив?

— Почему бы и нет? Это возможно. Вполне возможно.

Они долго молча смотрели друг на друга. Первым заговорил Мортон.

— Тогда, может быть, Кроуз пытался назвать место? Где ему сделали трансплантацию?

Проф поджал губы.

— Все очевидное можешь не принимать в расчет, Дэвид. О том, чтобы искать место, начинающееся с буквы «н», не может быть и речи — и, уж конечно, не надейся отыскать там клинику. Нет, совсем не надейся.

— Я посажу за работу библиотеку, — сказал Мортон, направляясь к двери. Он знал: стоит ему выйти, и Проф снова завалится на свой диван.

Когда он вышел в большую комнату, один из сотрудников поднял голову и кивком подозвал его. Мортон подошел.

— Это поступило, пока вы были у Профа, — пробормотал сотрудник.

На экране светился доклад агентства новостей о том, что тело бывшего шефа КГБ в Западной Германии Бориса Кранского было найдено в номере отеля в Амстердаме. Представитель полиции Дании заявил, что Кранский скончался от сердечного приступа. Не было никаких сведений о том, что он делал в этом городе.

Сняв телефонную трубку, Мортон попросил оператора соединить его с комиссариатом полиции Амстердама. Когда комиссар оказался на проводе, Мортон объяснил причину своего звонка. Комиссар попросил подождать. Через некоторое время он снова взял трубку и сообщил, что тело Кранского кремировано.

Мортон поблагодарил его и повесил трубку. Теперь больше всего на свете ему нужно было поговорить с Анной.

Глава 14

Близился полдень. Олаф Линдман сидел на подушках заднего сиденья лимузина, предоставленного Министерством иностранных дел Швеции для доставки лауреатов Нобелевской премии из Арланды в город. Уже дважды за это утро они с Нилсом и Мартой Гамсун, хорошенькой переводчицей из министерства, съездили в аэропорт и обратно, встретив лауреатов этого года в области литературы и физики. Теперь они ожидали приезда доктора Иосифа Крамера, лауреата Нобелевской премии по медицине.

Он тщательно проверил свою улыбку в зеркале заднего обзора. Эта была Улыбка Самого Радушного Гостеприимства, выработанная им за долгие годы: она сочетала в себе приятность с аккуратно отмеренной дозой уважения, поскольку он давным-давно усвоил, что лауреаты могут стать поразительно нахальны, стоит им почувствовать, что ими недостаточно восхищены. Например, этим утром от него и от Нилса потребовалось много сообразительности и труда, чтобы убедить лауреата в области литературы, что все его книги от первой до последней странички прекрасно знакомы не только им, но и всему населению Швеции.

К счастью, на брифинге в министерстве было отмечено, что доктор Иосиф Крамер абсолютно лишен подобного тщеславия. Однако теперь, когда до встречи оставались считанные мгновения, над ним угрожающе навис вопрос о свидании Мадам с лауреатом. Доставив ее домой, он велел шоферу отвезти себя обратно в фонд. Там, пустив в ход достаточно интриг, он в конце концов сделал то, что по его уверениям было невозможно: продлил время ее беседы с доктором Крамером до целого часа.

Он собирался держать эту новость в секрете от нее до последнего мгновения. Потом, когда она еще не успеет оправиться от удивления и, без всякого сомнения, удовольствия, он произнесет маленькую речь, которую отрепетировал во время своих поездок в аэропорт и обратно.

Я не богатый человек, снова мысленно заявлял он, но могу предложить вам богатство любви и эмоционального тепла. Вы будете почитаемы и лелеемы мной, как ни одна женщина на свете. И по-прежнему глядя ей прямо в глаза, он процитирует своего любимого поэта, Вордсворта: «Сила любви дает успокоенье, которое переживет все остальное». И потом без всяких никчемных пауз он попросит ее выйти за него замуж. В глубине души он действительно верил, что на этот раз она согласится. По тому, как он сумел удвоить ее время с доктором Крамером, она поймет, что он так же силен и решителен, как и она.

Самолет из Женевы приземлился и замер. Прежде чем он успел жестом приказать шоферу в ливрее открыть заднюю дверцу, Нилс и Марта уже стояли на взлетной полосе. Девушка держала в руках изумительный букет цветов; его ассистент — папку в кожаном переплете с расписанием доктора Крамера. Предоставление Мадам драгоценного лишнего времени с доктором означало сокращение его встреч с достойными коллегами из ведущих шведских медицинских учреждений. Он решил не говорить Крамеру об изменениях в плане. Вынырнув из тепла машины, он надел свою официальную шелковую шляпу и поправил воротник черного плаща, а потом бросил торопливый взгляд на черные туфли и убедился, что они по прежнему сияют в холодном сером свете дня. Наблюдая, как распахивается дверь самолета, он повернулся к Марте и сказал:

— Доктор Крамер хорошо говорит по-английски; я слышал, его шведский тоже безукоризненный.

— В отличие от нашего лауреата по физике, — отрывисто произнес Нилс. — Я не мог разобрать почти ни одного слова из всего, что он говорил. Когда дело дойдет до его ответной речи, я буду настаивать, чтобы он произнес ее на своем родном языке.

Пробуя свою Самую Гостеприимную Улыбку, Линдман повернулся к Марте.

— Может быть, вы сделаете перевод?

— Мне бы не хотелось, директор, — натянуто ответила Марта.

Линдман приподнял одну бровь.

— Могу я спросить, почему?

— Этот человек бабник. В своем номере он за несколько минут дважды попытался потискать меня.

Линдман вздохнул. Каждый год всегда находился какой-нибудь лауреат, у которого после получения поздравительной телеграммы от фонда резко возрастало количество половых гормонов.

— Это, конечно, вызывает сожаление. И я прослежу, чтобы вы находились от него подальше, Марта. Но постарайтесь взглянуть на случившееся как на привилегию познакомиться с одним из мировых гениев.

Голос Нилса почти утонул в реве двигателя:

— Причем созданного нами; как и множество других, наш лауреат по физике до этого был совершенно неизвестен. Теперь же лекциями он сумеет зарабатывать в неделю больше, чем многие из тех, кто голосовал за него, за целый год.

Линдман быстро и элегантно качнул головой.

— Нет, нет, Нилс, это не так. Этот русский был гением, как и все наши лауреаты, еще до того, как мы формально подтвердили это. — Ему много раз приходилось выслушивать подобные утверждения в комитете по поводу общего вклада кандидата в науку или литературу. Однако в случае доктора Крамера голосование прошло быстро и единогласно: его открытие было одним из самых значительных и достойных премии.

Он вновь повернулся к Марте.

— С доктором Крамером у вас не возникнет таких проблем. В закрытом докладе вашего же министра он описан как джентльмен старой школы.

На этом разговор прекратился — из самолета вышел высокий стройный мужчина в плаще. За ним шел стюард с чемоданом. Нилс повернулся и кивнул фотографам.

— Выглядит моложе, чем на фотографиях, — пробормотал он.

— И симпатичнее, — добавила Марта.

— Вперед, — скомандовал Линдман, растянув свою Улыбку Наивысшего Гостеприимства и перебирая в уме главные пункты специального доклада, известного лишь ему одному. Иосиф Михаил Крамер принадлежал к тем европейским хирургам, которые не доверяют театрально-чрезмерной чувствительности. Бездетный брак закончился десять лет назад. Несколько связей, ни одной серьезной. Трудоголик без каких-то особых увлечений. Сорок два года — самый молодой лауреат.

Они подошли к подножию трапа, глядя вверх и улыбаясь. Иосиф с ответной улыбкой смотрел вниз. Открылся еще один занавес в театре приветствий.

Помахав рукой и поворачиваясь то в одну сторону, то в другую, Иосиф дал фотографам сделать первые снимки; волосы его растрепал ветерок, прикрыв глаза так, что камеры не засекли усталость, вызванную уменьшенным притоком крови к его сердцу. Перед посадкой он принял еще две таблетки, расширяющие артерии. Это был русский препарат, на который он просто молился. Все еще улыбаясь, он спустился по трапу.

Линдман снял шляпу.

— Добро пожаловать, — сказал он, пожав руку Иосифу и представившись.

Иосиф взял у Марты букет, обменялся рукопожатием с Нилсом и позволил проводить себя к машине, не обращая внимания на фотографов и сосредоточившись на болтовне Линдмана — какой хороший был полет и какая честь для всех, что он прибыл, и как все этому рады, нет-нет, это действительно нам всем приятно.

— Сначала мы поедем в ваш отель, там вы сможете отдохнуть. Вечером будет небольшой прием, с шести до восьми, а затем ужин для всех лауреатов с Нобелевским комитетом. Завтра утром состоится одна из двух пресс-конференций: для шведских средств массовой информации и для международной прессы. После полудня будет первая генеральная репетиция церемонии вручения премий…

Иосиф улыбнулся Линдману. Они шли по аэродрому, словно закутанные в кокон, где время остановилось, а вокруг мир был полон людей, которые наверняка переживут кое-кого.

Они подошли к распахнутой дверце лимузина. Линдман жестом пригласил Иосифа садиться, пока Нилс отбивается от фотографов. Марта села рядом с Иосифом на заднее сиденье и, мило улыбнувшись, взяла у него цветы. Граф и помощник директора уселись на откидные места. Шофер захлопнул за ними дверцу, а Нилс задвинул разделяющую их стеклянную перегородку, повернулся к Иосифу и протянул ему папку в дорогом кожаном переплете, как меню в престижном ресторане.

— Ваше расписание.

Иосиф взглянул на единственную страничку формата 13x16 с лазерной распечаткой. Похоже, каждая секунда с нынешнего момента и до отлета после церемонии расписана — встречи, интервью, ленчи, ужины и даже этот занудный американский обычай завтракать с незнакомцами. Он закрыл папку.

— Как-нибудь можно урезать это, граф Линдман? — осведомился он с приятной улыбкой.

Улыбка Наивысшего Гостеприимства Линдмана слегка потускнела.

— Урезать? Я не уверен, что правильно понял. — Его голос, казалось, доносился откуда-то издалека. — Так много людей хотело бы услышать от вас лично о том, как вы сделали свое открытие. — На мгновение он замолк, не зная, что сказать еще.

В разговор вступил Нилс. Месяцы подготовки… тщательный отбор… многих вычеркнули… пожалуйста, постарайтесь понять…

— Есть какая-то причина, по которой вы желали бы сократить список, доктор Крамер? — спросил Линдман.

Иосиф взглянул в окно. Машина выехала на открытую загородную местность и набирала скорость. Они потратили много сил на подготовку, и ему не хотелось их разочаровывать. Но вопрос нужно было решить сейчас.

— Есть одна проблема, граф Линдман.

Теперь все пошло, как будто в замедленной съемке. Пожилой человек прикрывает глаза. Высокий симпатичный помощник выглядит так, словно он только что проигрался в карты. Пухленькие бедра девушки, которые только что легонько касались его, вдруг отодвигаются. Потом, по прошествии целой вечности, глаза пожилого человека открываются, и Линдман задает вопрос:

— Какого рода… проблема?

Иосиф заговорил тихим и спокойным голосом, словно сообщал новости своему пациенту.

— У меня больное сердце. По возвращении домой я лягу на операцию. Тройное шунтирование. Мне совсем не хочется хоть чем-то нарушить церемонию, но вместе с тем было бы глупостью взять на себя больше, чем мне под силу.

Выражение Наивысшего Гостеприимства сменилось Исключительным Сочувствием — не улыбка, а скорее гримаса участия.

— Я понятия не имел, доктор Крамер…

— И никто из нас, — вставил Нилс.

Марта выглядела просто ошарашенной.

Иосиф попытался придать бодрость своему тону.

— Прошу прощения, что обрушил это на вас так сразу. Но таким вещам лучше смотреть прямо в глаза, и я буду крайне признателен, граф Линдман, если вы позаботитесь, чтобы больше никто не узнал об этом. Особенно пресса. Ее будет больше чем достаточно, когда я лягу в больницу.

— Пресса получит от ворот поворот, — сказал Нилс тоном, дающим понять, что в таких делах он специалист.

— Я даю слово, доктор Крамер: пока вы в Стокгольме, об этом никто не узнает. Давайте посмотрим теперь, что можно сделать. — Ничуть не удивившись собственному послушанию, Линдман взял папку. Остальные смотрели, как он проглядывает страничку, потом достает из внутреннего кармана золотую ручку и начинает вычеркивать имена. Потом он еще раз проверил список и, удовлетворенный, вернул папку Иосифу.

— Я урезал ваш список до крайнего минимума, доктор Крамер. Меньше просто невозможно.

— Благодарю вас. — Иосиф быстро просмотрел листок. Тот действительно подвергся жестокой правке. Но взгляд его остановился на одном невычеркнутом пункте: сразу же после церемонии вручения по-прежнему зарезервированы шестьдесят минут. Напротив стояла пометка: «Частная беседа».

— С кем это? — спросил он уже отнюдь не столь любезным тоном, как немного раньше.

Граф Линдман ответил. Его усталые глаза смотрели прямо на Иосифа, голос дрожал, рука, сделавшая всю трудную работу по вычеркиванию имен и встреч, легонько тряслась. Чем дольше он говорил, тем больше Иосифу хотелось наклониться к нему и сказать: да, конечно, конечно, какие-то встречи вы просто не можете отменить. Но вместо этого он задал вопрос:

— Зачем она хочет встретиться со мной?

— Клянусь честью, доктор Крамер, я не знаю. Но Мадам никогда раньше не обращалась с такой просьбой. Поэтому я и пошел ей навстречу. — Он умоляюще смотрел на доктора и безмолвно просил: сделайте это для меня, и я стану самым счастливым человеком на земле.

Иосиф снова посмотрел в окно. Они въезжали в пригороды Стокгольма, такие же унылые, как и любые городские задворки. Зачем ей понадобился целый час? Столько времени он мог провести лишь с пациентом.

— Это всего-навсего час, — хрипло выдавил Линдман. — И, как вы знаете, она — очень серьезный покровитель медицины…

— Я знаю. — Кто же не знал ее в этом хватающем за глотку мире политиков и финансистов от медицины? Он видел ее на одной или двух конференциях, но не более того, они даже не были знакомы. И он никогда не просил у нее денег, как никогда не оперировал никого из ее круга, по крайней мере, насколько ему было известно. Он не мог найти ни одной причины, по которой она хотела бы встретиться с ним. Консультация? Консультация для ее родственника? Судя по тому, что он знал, это не в ее стиле. Так зачем же?

— И вы не знаете, что она хочет?

— Честное слово, нет.

— Можете выяснить?

— Я попытаюсь. Но вы встретитесь с ней?

Иосиф по-прежнему смотрел в окно, а лимузин уже проехал по берегу канала Строммен и затормозил у красивого входа в Гранд-отель.

— Ладно. Но только один час. Не больше.

На лице графа, отраженном в стекле окна, он увидел облегчение. Впервые за всю дорогу его лицо прояснилось, он решительно взялся за ручку дверцы. Старик и впрямь выглядел очень любезным с этой своей улыбкой. Наивысшее Гостеприимство вновь прочно утвердилось на его лице.

Было позднее утро, когда доктор Грубер сделал первый телефонный звонок за закрытой дверью своего кабинета. Он позвонил в Национальное бюро трансплантационных органов в Бонне. Правительственное агентство координировало доступность доноров в стране и действовало как связующее звено с подобными же агентствами в Европе и Великобритании.

— Нам больше не требуется сердце, — сообщил Грубер помощнику директора бюро. — Мой пациент передумал насчет трансплантации… — И очень явственно почувствовал, что ладони стали влажными. Теперь пути назад не было. Впрочем, его уже давно не было.

Он набрал номер в Стокгольме и, услышав щелчок магнитофона на другом конце провода, сообщил автоответчику о своем первом звонке.

Захотелось размяться, и он начал ходить взад-вперед по кабинету — как и год назад, в тот день, когда ему позвонил незнакомец и попросил разрешения встретиться. Представился как Штум. Герр Штум. Позже до Грубера дошел смысл этого слова: он узнал, что штум на идише означает держать язык за зубами. Но к тому времени он был уже приговорен к молчанию более надежно, чем мафиозной клятвой.

Герру Штуму было под шестьдесят. Он оказался вежлив, любезен и сразу приступил к делу. Его уполномочили предложить десять тысяч немецких марок в качестве ежемесячной платы за консультации для Глобакса — американской фармацевтической компании. Герр Штум достал все необходимые документы и объяснил, что компания Глобакс — новичок и поэтому крайне заинтересована в исследованиях. Ей нужен известный человек, чтобы проверять медицинские заключения. Согласен ли он взяться за это? Он согласился. Пришло несколько бумаг относительно различных препаратов, в которых, казалось, не было ничего необычного.

Шесть месяцев спустя герр Штум появился снова, на этот раз с мистером Селби, американским адвокатом. Всю беседу провел мистер Селби. Возникла проблема: в одном из заключений речь шла, как оказалось, о токсичном препарате. К счастью, никто не умер, но Глобакс выплатил значительную компенсацию. Мистер Селби, официальный представитель компании, прибыл сюда сообщить, что его клиент собирается подать в суд на консультанта. Грубер еще не успел оправиться от глубокого шока, а мистер Селби после многочисленных юридических хождений вокруг да около объявил, что возможен другой выход. Волею случая он представляет еще одну фармацевтическую компанию, чье название не хочет называть; эта компания собирается купить Глобакс. Мистер Селби может устроить так, чтобы частью сделки стала отмена официальной жалобы со стороны покупателя. Все, что для этого нужно, — это подписать признание своей ответственности. Он подписал.

Через три месяца ему позвонили и сообщили, что другая компания, по-прежнему анонимная, раздумала покупать Глобакс. Звонивший назвался мистером Умбото и говорил с явным нигерийским акцентом. Он никогда не слышал ни о герре Штуме, ни о мистере Селби.

Неделю назад мистер Селби позвонил снова. В перерывах между тягостными паузами он был предельно откровенен.

— Грубер, когда то дело накрылось, к нам пожаловали люди из служб безопасности. Они просматривают все документы. Грубер, вы будете по уши в дерьме — и без весла, чтобы выбраться, если они наткнутся на подписанное вами признание, — сказал мистер Селби, а потом объяснил, что за «весло» он может предложить.

Грубер слушал и испытывал такое ощущение, будто он бредет по длинному темному тоннелю к месту публичной казни. Словно издалека доносились увещевания Селби:

— Как врачу, вам будет легко это сделать, Грубер. Вы знаете, что Фогелю нужно новое сердце. Вы просто предложите ему достать сердце, сделаете все необходимое, а потом отмените заказ. Если вы это сделаете, у вас больше не будет никаких неприятностей.

Теперь, выполнив все, он чувствовал себя вымотанным до предела. Ему совершенно необходимо взять короткий отпуск. Доктор Грубер снова потянулся к телефону.

Инвалидное кресло мягко жужжало, катясь вниз по бетонной дорожке за главным зданием клиники. Доктор Ромер подъехал к тяжелой металлической двери с надписью: «Вход воспрещен!» и нажал кнопку на панели кресла. Дверь открылась, за ней находился маленький тамбур с голыми стенами и еще одна дверь без всяких надписей. Он подождал, пока не закрылась внешняя дверь, потом снова воспользовался панелью и въехал в подземную оперативную комнату клиники. Отсюда Организация контролировала всю свою разнообразную деятельность.

Именно здесь, помимо всякого другого, была придумана и терпеливо разработана операция по завлечению в ловушку Маркуса Грубера: устройство компании Глобакс; документация, придающая достоверность побочной компании, и исполнение ролей тремя членами Организации. Отсюда был отдан приказ купить крайне порочащие видеопленки и негативы Дитера Фогеля, а потом команда разобраться с вмешавшимся в это дело бывшим офицером КГБ Кранским. Все эти вопросы были улажены наряду с непрерывным потоком приказов по купле-продаже, контрактов, счетов за фрахты, разрешений на полеты и всей прочей бумажной рутиной, которая по сути дела обеспечивала безопасность Организации и невозможность выследить ее деятельность по следам документов.

Помещение было размером с теннисный корт, с низким потолком и обитыми плотным материалом стенами — еще одна мера предосторожности от подслушивания. Пол сделан из материала, поглощающего звуки. Тусклое красное освещение никогда не менялось. Лишь по часам на стене сотрудники могли определить, день сейчас или ночь во всех тех частях света, где Организация вела свои дела.

Посередине комнаты стоял огромный стол, накрытый картой мира, с островом в центре. Вокруг стола размещались рабочие стойки, за которыми круглые сутки сидели сотрудники.

Дав глазам привыкнуть к освещению, доктор Ромер огляделся вокруг. Стойка у противоположной стены управляла Общей транспортировкой. Главный экран, возвышавшийся над рабочей поверхностью стола, показывал, что весь флот грузовых самолетов находится в воздухе. За примыкавшими стойками операторы отслеживали непрерывный поток информации, стекающийся в их наушники от промышленных, химических и прочих корпораций, целиком принадлежавших Организации. Бросив беглый взгляд на экран, он увидел, что в сотнях стран филиалы функционируют нормально, и подъехал прямо к большому столу.

Один из сотрудников отодвинул свое мягкое кресло, чтобы доктору Ромеру было лучше видно. Сотни клубов «Держим-в-Форме» усеивали карту, каждый был отмечен крошечной фигуркой Аполлона с флажком в руках. Один флажок над клубом в Вашингтоне был приподнят, и еще один — над клубом в Мюнхене. Такое положение означало предстоящий сбор урожая.

— Каково их нынешнее положение? — бесцветным тоном спросил он.

Оператор повернулся к своему модему.

— Вашингтон докладывает о хорошей перспективе. Цель вскоре отправляется в отпуск. Он летит в Сиэтл, откуда собирается уехать в горы и бродить там пешком. Это время рекомендуется как наилучшее для сбора урожая.

Доктор Ромер изучил информацию на экране. Вашингтон был прав. Тренировки в клубе сделали из мишени прекрасный физический экземпляр на весьма продолжительное время. При умелом подходе можно будет извлечь все органы.

Часом позже с другой стороны озера донесся приглушенный рокот, напоминающий гром. Однако звук шел не с неба, а из самых недр земли, и быстро смолк. Гора Масая в конце концов пробудилась от векового сна. Но пробуждение это было столь мягким, что никто так и не понял, что произошло.

Глава 15

Прежде чем покинуть остров, Клингер наклеил черный парик, усы и бороду, скрывшую бритвенный порез. Черные контактные линзы довершили преображение. По костариканскому паспорту и соответствующим документам он был товарным брокером и совершал деловую поездку в Вашингтон. В международном аэропорту Даллес он взял такси и приехал на Дюпон Серкл. Зайдя в здание «Держим-в-Форме», он не заметил никаких признаков недавнего взрыва бомбы.

— Pura vida, — приветствовал он Карла-Вольфа Транга в его кабинете самым распространенным словосочетанием в Центральной Америке: — Чистой жизни.

— Я предпочитаю, чтобы вы говорили по-английски, — сказал Транг с сильным прусским акцентом.

— Стали аборигеном, да? — спросил Клингер без тени юмора. Он любил задавать тон с самого начала.

— Как я понимаю, на острове все разговаривают на английском.

— А когда вы там были? Не помню, чтобы я видел вас там, — бросил Клингер, рассматривая Транга через воображаемый ружейный прицел.

— Я никогда там не был.

— Так откуда же вам знать, как мы там разговариваем?

Намеренно или нет, в пожатии плеч Транга проскользнуло что-то женственное.

— Итак, чем я могу вам помочь, Клингер?

Клингер сделал то, что делал всегда: он выиграл время. Транг оказался выше, чем он предполагал, ближе к семи, а не к шести футам, и тяжелее — пожалуй, стрелка весов поднялась бы за триста фунтов, и все тело — сплошные мускулы под тщательно выглаженным костюмом. Да, безусловно, на персонал этого заведения тратились немалые деньги; этот двубортный костюм обошелся бы кому-то в пятьсот долларов, со всей его ручной выделкой и фигуркой Аполлона, вышитой золотой ниткой. Руки Транга походили на два окорока и вполне соответствовали его стрижке штангиста — короткому ежику. Загар выглядел постоянным. Но Клингера все это не могло обмануть: расширенные поры кожи и обвислые щеки свидетельствовали о том, что Транг был напичкан зельем под завязку. По-настоящему его выдавали глаза. Они всегда выдают. Глаза человека, который, приняв дозу, с нарастающим отчаянием жаждет следующей. Судя по трескающейся коже вокруг носа, сидит на кокаине. Ну что ж, подумал Клингер, ничего удивительного, что ты ни разу не был на острове — там бы уж тебя раскусили.

— Итак, Транг, расскажите мне все подробности о тех двоих, которых вы видели.

Транг рассказал. Когда он закончил, Клингер покачал головой.

— Не очень хорошее описание, Транг. Вы способны на лучшее. — В твердом равнодушном взгляде промелькнул первый намек на угрозу.

— Я был позади толпы.

— И все же достаточно близко, чтобы как следует все рассмотреть. — Клингер начал медленно мерить шагами комнату, как зверь в клетке.

— Я был в шоке.

— Чушь. Тогда еще ничего не случилось. Снаружи все должно было походить на карнавал. Эти двое мужчин: расскажите мне снова и точно, что вы видели. — Клингер остановился у окна и выглянул на улицу с таким видом, словно благодаря какому-то внутреннему зрению уже знал, что мог видеть Транг.

— Они так быстро зашли в здание, что у меня почти не было времени.

Глаза Клингера продолжали скользить по пейзажу за окном.

— Давайте повторим все снова.

И Транг повторил — снова, снова и снова. Вопросы задавались то по одному, то гроздьями, то мягко, то резко, шепотом и на крике, в сопровождении угрожающей брани и шепотка доверительных признаний. Они звучали из самых отдаленных концов комнаты и прямо у него из-под носа — когда Клингер наклонялся к нему через стол.

— Высокий человек — какого он возраста?

— Вашего.

— Тридцать? Тридцать пять? Старше? Насколько?

— Около тридцати пяти. Плюс-минус пару лет.

— А второй?

— Старше.

— На сколько?

— Лет на десять. Может, немного больше. Еще четыре-пять, но не более того.

— Как они были одеты?

Транг сердито повторял и повторял описания, а Клингер внимательно следил, нет ли расхождений. Неважно, как они были одеты; главное — способность Транга изменять показания.

— Как долго они пробыли внутри здания?

— Десять минут, не больше.

— Они были внутри, когда произошел взрыв?

— Да.

— Они вышли сразу же?

— Да.

— Выбежали?

— Думаю, да.

— Думаешь! — заорал Клингер. — А ты не думай! Ты вспоминай!

— Нет… они вышли. Но быстро. Почти бегом.

— Паниковали?

— Я ведь уже говорил вам. Я не мог как следует рассмотреть их лица. Они находились сбоку от меня.

Но Клингер словно и не слышал протеста.

— Один из мужчин нес чемодан?

— Да.

— По виду тяжелый?

— Да.

— Куда они пошли?

— Я же сказал вам, Клингер. Я думаю, они пошли к машине.

— Опять думаешь! Перестань думать! Просто вспоминай! Что за машина?

— Мне не было видно. Полиция оттеснила нас всех назад после взрыва. Было полно дыма.

Клингер сделал долгую паузу, вздохнул и вроде бы примирился с мыслью, что Транг говорит правду.

— Какой силы был взрыв?

— Сильный.

Зловещая улыбка вновь заиграла на губах Клингера.

— Ну-ну, Транг. Сильный, как фейерверк? Как динамит? Сильный — как что?

— Сильный, как бомба.

— Сколько ты видел взрывов бомб?

— Ни одного.

— Так откуда же тебе знать, как звучит взрыв большой бомбы?

— Я… Я просто прикинул… Судя по тому, что видел по телевизору и в кино.

— Ты еще что-нибудь прикинул, Транг? — Улыбка исчезла, губы снова стали похожи на бритвенный шрам.

— Нет.

— Никогда ничего не прикидывай, Транг. Теперь давай вернемся к тем мужчинам…

В конце концов Клингер сделал передышку. Рост был как у Мортона. Но остальное не совсем сходилось. А второй мог вообще быть кем угодно. И все же он приехал сюда не затем, чтобы остаться с носом. Что-то здесь было. Надо только набраться терпения.

Но Транг больше ничего не мог добавить. Может, начнет сейчас выдумывать? Ладно, хватит его запугивать.

— Извините, Клингер. Я больше ничего не могу вспомнить.

Клингер тоже слишком выдохся, чтобы возражать. Но что-то тут было. Определенно было.

Прошел час. Те же вопросы. Но чем больше Клингер задавал их, тем менее уверенным становился Транг. Главное, держаться старого испытанного приема Штази, и он достанет его. Рано или поздно.

— Почему вы так заинтересовались этими людьми? — пробормотал Транг в очередной паузе.

— Интересы Организации, выходящие за рамки твоего дела, тебя не касаются! Высокий мужчина — опиши его походку. Любые штрихи, вроде наклона головы на одну сторону или размахивания руками.

Когда Транг снова попытался вспомнить того, кого видел лишь мельком из толпы на Дюпон Серкл, он почувствовал, как пот собирается в складках тела. Хуже всего при этом было знать, что бутылочка лучшего перуанского порошка находится всего в нескольких дюймах от него, в ящике стола.

— Пожалуйста, Клингер, я больше ничего не могу вспомнить. И я же отправил полный отчет.

Клингер нарочито медленно вытащил фотокопию записки, которую Транг отправил факсом на остров.

— Ты ничего не упустил, Транг? — Он аккуратно добавил в свой тон угрозы.

— Нет, конечно. Ради Бога, Клингер! — Но в голосе Транга уже не было негодования.

Клингер пристально посмотрел на него, а потом начал читать. Помимо словесной артподготовки существуют и другие способы развязать язык.

Пот добрался уже до копчика Транга, когда Клингер наконец поднял глаза. Вопросы обрели новую хореографию: Клингер метался по комнате, словно одержимый — он был то тут, то там, вообще везде.

— Есть еще что-нибудь, что ты должен сказать мне, Транг? — крик от плевательницы.

— Что-нибудь еще? Нет. Я сказал все.

— Ты абсолютно уверен? — шепот из-за кофейного столика.

— Да, конечно.

— Как же ты можешь быть так уверен? Я еще не спросил тебя обо всем, о чем хотел? — вопль от окна.

— Тогда спросите.

— Не диктуй, что мне делать, Транг. Никогда не делай этого, — приближаясь к столу.

Клингер перегнулся через стол — водянистые голубые глаза, безжалостная улыбка — так ненатурально расслабившись, с таким неестественно-искренним участием, что Трангу впервые стало по-настоящему страшно. Он знает про папку. Должен знать. Вот почему он здесь. Слова с грохотом бились у Транга в голове. А если он знает про это, значит, он знает все.

Когда полиция наконец пустила его в здание, он обнаружил, что папка пропала. Все остальное находилось точно в таком же положении, как он оставил, спешно покидая кабинет: компьютерные диски лежали на письменном столе, а дверца стеллажа заперта. Только папка исчезла. Он перевел ее содержание на дискету, корректорской жидкостью замазал данные и сунул папку обратно в стеллаж, собираясь уничтожить ее позже. На дискете он создал свой собственный пароль для доступа: вес штанги, которую он успешно поднял на Олимпийских играх перед тем как сошел с круга. Всеми этими действиями он нарушил правило Организации: ни один служащий не имеет права использовать информацию в своих личных целях. И Клингер знает об этом!

Он здесь, потому что каким-то образом разнюхал об очень личной и тайной причине, по которой Транг все это делал. Каждое имя на тех бланках принадлежало тому, кому успешно пересадили какой-либо орган. Он собирался шантажировать их, чтобы оплачивать свою все более дорогостоящую потребность в наркотиках. Его огромная зарплата больше не покрывала этих расходов; теперь ему требовалось 5.000 долларов в неделю. Каждую неделю. И нынешнюю, и следующую, и все те, которые он только мог себе представить в будущем.

Из будущего он резко перенесся в настоящее.

— Почему ты потеешь, Транг?

— Летняя простуда. — Транг напрягся, и его кресло издало скрипучий протест против такой идиотской лжи.

Клингер снова стал мерить шагами комнату, но теперь его глаза ни на секунду не отрывались от напряженной, сердито нахохлившейся фигуры за письменным столом. Нервозность Транга вызвана чем-то большим, чем потребность в дозе. Что-то произошло здесь раньше. Клингер остановился перед ним.

— Покажи мне в точности, что ты делал перед тем, как сообщили об угрозе взрыва.

Он увидел, как страх мелькнул в глазах Транга и пропал — так быстро, что менее искушенный человек наверняка ничего бы не заметил. Транг или совершил какой-то дурацкий поступок, или он что-то скрывает. Клингер взглянул на закрытый стеллаж.

— Он был открыт?

Транг кивнул.

— Я работал с документами.

— Покажи их мне.

Кресло Транга снова скрипнуло.

— Это действительно необходимо? Через несколько минут у меня занятия по сбрасыванию веса. — Поразительно легко пришла очередная ложь.

— Транг, покажи мне!

Транг перегнулся к стеллажу, вынул папки и положил их на стол. Клингер порылся в них. Накладные и платежные поручения, подтверждения заказов на оборудование. Он взглянул на экран монитора.

— Ты пользовался компьютером перед объявлением о бомбе?

Снова тень промелькнула в глазах Транга и исчезла.

— Нет.

Клингер улыбнулся: Транг лгал.

— Дискеты. Покажи мне их.

Транг протестующе взмахнул руками.

— Нет, пожалуйста! Они совершенно секретны…

— Нет никаких секретов, когда дело касается Организации, Транг. Покажи. — Он отыщет брешь.

Транг открыл ящик и вытащил несколько дискет. За ними стояла бутылочка. Он быстро закрыл ящик и положил дискеты на письменный стол.

— Что на них? — требовательно осведомился Клингер.

— Личные дела клиентов. — Транг сунул дискету в прорезь компьютера и нажал клавиши. На экране стали появляться имена и адреса. Остальные дискеты содержали такую же информацию.

Клингер отвернулся от экрана. Почему Транг так не хотел показывать их ему?

— Ты работал только с этими дискетами?

— Да.

— Покажи мне все твои дискеты.

— Для этого мне понадобится разрешение доктора Ромера.

— Он дал мне все полномочия.

Транг почувствовал, как пот стекает у него по ляжкам.

— Что ты пытаешься скрыть, Транг? — Угроза в голосе Клингера неожиданно превратилась в дергающееся живое существо.

— Ничего… Совсем ничего.

С резкой и совершенно неожиданной быстротой Клингер обогнул письменный стол и открыл ящик. Он вытащил остальные дискеты и швырнул их на стол. Потом достал бутылочку, отвинтил крышку и сунул палец в белый порошок. Поднес палец ко рту, и попробовал порошок на вкус. Остатки цвета исчезли из глаз Транга. Они стали похожи на глаза замороженной трески.

— Итак, Транг, вот в чем твой маленький секрет. Дорогое удовольствие. Теперь тебе лучше рассказать мне все.

Как только Клингер поставил бутылочку на стол, в кабинете воцарилась жуткая тишина.

— Что еще произошло здесь, Транг? — Теперь по режиссерскому замыслу требовался шепот, подходящий к этой тишине. Транг не шевельнулся. Он выглядел так, словно находился в шоке. Клингер перегнулся через стол и точно рассчитанным движением вытер палец о рукав пиджака Транга.

— Ты расскажешь мне, что еще здесь случилось? — спросил он мягко, придвинув лицо почти вплотную к лицу Транга. Он физически чувствовал исходящий от него страх. Клингер отступил на шаг и небрежно ударил Транга по лицу тыльной стороной ладони. Тот дернулся; Клингер знал, что удар врезал ему, как холодный стальной прут. — Не зли меня, Транг. Скажешь, во что ты тут вляпался?

Транг кивнул, проглотив начавшую охватывать его ярость. В прежние деньки он разорвал бы любого, кто поднял на него руку. Но сейчас было неподходящее время для игры в героя: этот человек выглядел так, словно мог обращаться с людьми, как с мошками, которых волен в любую минуту прихлопнуть.

— Я постараюсь объяснить.

— Вот так уже лучше. Ты скажешь мне все. Быстро и точно. И правдиво. Я буду знать, если ты солжешь, и тогда здорово разозлюсь. Тебе это придется не по вкусу, Транг, совсем не по вкусу. А если расскажешь всю правду, я буду вести себя разумно.

— Что это значит? — выдавил Транг.

Клингер отступил на шаг от стола. Человеку надо дать достаточно места, чтобы он смог повеситься.

— Я знаю, во что ты вляпался, Транг. Так давай начнем с того, как ты собирался расплачиваться за свое пристрастие.

Транг с шумом выдохнул воздух. С него уже было достаточно.

— Ладно, я скажу всю правду…

Он заговорил тихо и решительно, какая-то часть сознания поздравляла его с тем, как удачно он вывернулся — та часть, которая была подавлена этим вопящим человеком, вопящим с такой яростью, словно он лично пострадал от всего происшедшего.

Когда он закончил, Клингер смотрел на него почти с изумлением. Невероятно, что ему вообще пришла в голову такая идея, но вот то, что он и впрямь надеялся безнаказанно осуществить ее, свидетельствовало о крайне презрительном отношении к Организации. Клингер продолжал стоять поодаль от Транга, словно в нем было что-то заразное. Он глубоко вздохнул, очистив легкие, и смертельно выматывающий диалог между ними возобновился.

— Где теперь папка?

— Я ее сжег, — тут же последовал ответ.

— Почему?

— Потому что я хотел отказаться от своего замысла.

— Ты хочешь заставить меня поверить, что придумал весь этот план, а потом так и не использовал его?

— Это правда.

— Когда ты ее сжег?

— Как раз перед историей с этой бомбой.

— Где?

— В камине — в подвале.

— Кто-нибудь видел, как ты спускался туда?

— Не знаю… Не думаю.

— Ты все еще врешь мне, Транг?

— Нет, Клингер, не вру. Клянусь Богом, я не вру.

— Тогда почему ты потеешь, как свинья?

Глазки Транга метнулись к бутылочке.

— Иногда очень трудно думать как следует без… — Голос его сорвался.

— Прими свое лекарство. — Это произнес санитар с носилками, выкликающий мертвых на поле брани.

Клингер бесстрастно наблюдал, как Транг высыпал горстку кокаина на тыльную сторону ладони и шумно втягивал ее носом. А потом принял решение.

Глава 16

Мортон развернул кресло с высокой спинкой так, чтобы сесть лицом к окну. Восхитительный вид на Альпы заставил его выбрать эту ничем больше не примечательную комнату в штабе службы Хаммер для своего кабинета. За ночь снега навалило выше деревьев. Когда с этим будет покончено, он снова проведет там несколько дней, проверяя себя. С мальчишеских лет и до сих пор от лазанья по горам он испытывал физическое удовольствие — когда полностью владеешь собственным телом и знаешь, что риск создаешь лишь ты сам, а угрожает он только тебе одному и что каждый раз ты доводишь контроль над собственными мышцами до крайнего предела.

За спиной он услышал, как она вздохнула — значит, сосредоточилась на чем-то. Еще мгновение понаслаждавшись далеким снежным пейзажем, он вернулся в комнату.

Кроме громадного письменного стола и стульев, как в зале заседаний, в кабинете было новейшее оборудование связи. Одну из стен целиком занимал управляемый компьютером дисплей на жидких кристаллах с картой мира; компьютер позволял создавать бесконечное количество изменений. А сейчас различные системы освещения придавали изображению на дисплее какой-то сюрреалистический вид.

Она по-прежнему стояла спиной к нему, разглядывая дисплей. Даже в расслабленном положении в ней присутствовала легкая грация. Высокая, стройная, с длинными ногами — нетрудно понять, почему она вызывает восхищение у мужчин. Когда она повернулась, причину ее присутствия здесь выдали лишь глаза. Ясные, темно-зеленые, они придавали внимательную интеллигентность ее лицу, чудесным чертам лишь чуть-чуть не хватало законченности. Она училась в Оксфорде, работала в секретном отделе и читала лекции в Сэндхерсте.

— Интересно, — сказала Анна Круиф. Это было первое слово, которое она произнесла с тех пор как представила свой доклад о путешествии в Лондон. Ни по Стампу, ни по «Держим-в-Форме» больше нечего было добавить, кроме того, что она уже сообщила Шанталь. После этого Мортон попросил ее изучить карту. — Можешь пройти всю цепочку еще разок? — спросила Анна, вновь поворачиваясь к дисплею.

Он нажал на клавиши, и на континентах появились красные точки. Каждая обозначала место, где очередная жертва была убита для изъятия органов. Некоторые преступления были совершены довольно близко друг от друга, особенно в Азии и Центральной и Южной Америке; в Европе точки отстояли довольно далеко.

Анна подошла ближе к карте.

— Можешь показать даты, когда были украдены органы?

Мортон нажал другие клавиши. Она снова нахмурилась, сосредоточенно изучая обновившийся дисплей.

Анна знала, что он наблюдает за ней, как когда-то наблюдал ее отец. Она запомнила его грубоватым, но добрым человеком, в любом деле он старался до самого конца сделать все, на что только был способен. И всегда хорошо к ней относился, вдохновляя делать в жизни все, что захочется, лишь бы это доставляло ей радость. Она знала, что к тому времени, когда ее отец умер, она стала очень похожей на него: обладала такой же целеустремленностью и страстью работать долгие часы, не обращая внимания на то, что она ест и во что одета. До Дэвида она не встречала никого, кто был бы похож на ее отца. Она отвернулась от дисплея.

— Интересно. А теперь можешь включить центры?

У нее был слабый лондонский акцент. Она снова слегка повернула голову, чтобы видеть дисплей под углом.

Появилась серия голубых точек. Каждая обозначала госпиталь или клинику, где проводились операции по трансплантации. Некоторое время она внимательно изучала карту, а потом повернулась к Мортону.

— Любопытно в этих преступлениях то, что все они происходили в условиях, совсем не идеальных.

Он кивнул, чтобы она продолжала; хорошо, что он получил ее подтверждение.

— Возьмем для начала погоду. Каждая кража органов происходила в неподходящее время года. Муссоны, песчаные бури, высокая влажность. Самые мерзкие из всех возможных условий для удаления органа на открытой местности, даже такого стойкого, как почка, не говоря уж о транспортировке. А эти преступления были совершены не только вне стерильных больничных условий, но иногда и очень далеко от ближайших трансплантационных центров.

— Что касается того, куда были отправлены органы для трансплантации, то все известные центры мы можем исключить, Анна.

Когда он закончил пересказывать ей то, что сказал Проф, она огорченно нахмурилась собственному отражению в дисплее, словно сама должна была догадаться об этом.

Тишина. Наконец Анна подытожила:

— Где бы ни находилось это место, Дэвид, там должно быть первоклассное оборудование. — Она отвернулась к карте. — Давай теперь взглянем только на сердца и их даты.

Мортон вызвал нужную информацию. Она повернула голову к карте, и тени под глазами стали глубже.

— Еще интереснее. Сердце обычно нельзя использовать, если прошло больше десяти часов. Значит, доставка должна быть по воздуху. Поэтому нужно искать аэропорт, где не очень-то разбирают, кто прилетает и улетает. Что довольно четко исключает главные. А также все большие международные лайнеры. Скорее всего, это даже не аэропорт, а что-то не больше обычной взлетной полосы, достаточной для маленького реактивного самолета. Из тех, что регулярно доставляют наркотики в Соединенные Штаты из Мексики. Пилоты, занимающиеся такими делами, не будут терзаться угрызениями совести от дел с человеческими органами.

Мортон кивнул. Проф говорил, что Анна — живое доказательство тому, что расстояние между двумя точками не всегда самое короткое, но часто самое интересное.

— Согласен: мы ищем небольшой частный самолет. Лестер сейчас пытается управиться с этим. Но их — тысячи. Что касается твоей теории насчет аэропортов, то я не уверен. В прошлом году в Риме таможня обнаружила контейнер, предназначенный для Саудовской Аравии. С несколькими девчонками внутри. По чистому везению одна из них вовремя очнулась от наркотика, которым их накачали. И если живых людей вывозят через то, что считается надежным аэропортом, как помешать кому-то перевозить по воздуху органы из любого аэропорта в мире?

Анна улыбнулась, и лицо ее сразу изменилось.

— Принято. Но я же сказала, сердце должно быть готово к трансплантации не позднее чем через десять часов после удаления. Иначе возникнут проблемы с отторжением. А это означает, что наш центр, вероятно, расположен не более чем в восьми часах летного времени от того места, где было удалено сердце. И даже в этом случае ограничение во времени очень жесткое.

Мортон нажал еще одну клавишу. На дисплее возникло переплетение желтых линий — каждая со своим номером.

— Летное расстояние от каждого места кражи органа до ближайшего аэропорта. Это дает нам кучу возможностей.

Анна внимательно изучила новое изображение на дисплее.

— Извини. Это должно было прийти в голову мне самой.

— Мне не пришло, — с улыбкой сказал Мортон. — За меня это сделал компьютер.

Она снова отвернулась к экрану.

— Давай посмотрим другие органы.

Вновь появились точки, обозначающие кражи печени, легких и глаз. Анна качнула головой, вздохнула, помолчала и снова обернулась к Мортону.

— Печень всегда особенно плохо реагирует на нестерильную среду. Даже в оптимальных условиях от нее мало проку, если прошло больше трех часов с момента удаления. То же самое — с глазами. Чуть большая продолжительность у легких. По логике вещей большинство этих украденных органов было бы непригодно для трансплантации. Ты понимаешь, к чему я веду?

Он опередил ее.

— Если только кто-то не открыл совершенно новый способ перевозки или какую-то новую систему хранения. Быть может, химическую среду. Что-то в этом роде, Анна.

Снова долгое молчание.

— Вполне возможно. Несколько лет назад возникли слухи, что русские придумали какой-то новый метод продления жизни донорским органам. Это случилось во времена Юрия Андропова. Помнишь, у него было ненадежное сердце? Когда бы он ни уезжал из Москвы, его врачи всегда возили с собой запасное. Держали его в чем-то вроде презерватива. Такая во всяком случае ходила молва.

Он усадит Шанталь за проверку. Но ведь столько секретных исследований, проведенных в советских лабораториях, было утеряно на волне ярости, последовавшей немедленно вслед за крахом советского коммунизма! Жаждущая крови толпа уничтожила много ценного — и нередко убивала тех ученых, которых баловал старый режим.

Анна отошла от экрана, уселась на один из стульев, скрестила ноги и, вздохнув, погрузилась в размышления, а когда заговорила, в ее голосе появилась убежденность.

— Я ручаюсь, что наше место снабжается собственным банком органов. Их доставляют туда, складируют, а потом используют, когда возникает нужда в трансплантации. Это не ново. Помнишь, что произошло в Гондурасе пару лет назад?

Мортон помнил. Вторгшись в главный госпиталь травматологии страны, полиция обнаружила хранящийся там незаконный банк органов. Хирурги госпиталя позволяли своим пациентам с травмами умирать, удаляли их органы и продавали богатым иностранцам.

— К счастью, там не успели зайти дальше дюжины почек и нескольких сердец. Мы же ищем что-то куда большее, Анна.

— Согласна.

— Какую-то организацию. Самолеты, земельные владения, охрана, оперативники по выслеживанию и устранению; врачи, осуществляющие пересадки. Медсестры. Интенсивный уход и благополучная доставка домой. Весь цикл.

Сила, с которой Мортон нарисовал этот образ, нарушила размеренный ритм их разговора.

— И пациенты, — добавила Анна.

— Пациенты, которые не могут больше никуда обратиться.

— Высший эшелон крестных отцов. Главари наркобизнеса.

— Самая верхушка, для которой деньги — не препятствие. Могут купить себе сердце на часовую прибыль от торговли наркотиками, — сказал Мортон, почувствовав, как у него сжимается горло.

— Но куда они отправляются для трансплантации?

— Не в Европу. Слишком трудно въехать и выехать. Одна из бывших советских республик? Может быть, но не думаю. Во-первых, мы бы уже слышали об этом. Во-вторых, у них нет такого опыта. Куда-нибудь на Ближний Восток? Возможно. Но это всего лишь вероятность. Азию можешь вычеркнуть — никто в здравом уме не ляжет в индийскую больницу, чтобы заполучить новое сердце. То же самое и с Африкой. Австралия? Япония? Нет. Слишком далеко, чтобы поехать и вернуться обратно, не вызвав лишних вопросов.

— Китай?

— Китай сейчас как раз пытается скорчить хорошую мину всему миру. Устроив у себя центр трансплантаций для уголовников, друзей не заимеешь.

— Северную Америку мы тоже вычеркиваем?

— Да. Не потому, что там не захотели бы поработать — риск разоблачения слишком велик.

— Дэвид, тогда остается только Южная Америка.

Воцарилось молчание. Мортон пристально уставился на дисплей. Главное в карте, что ты понимаешь то, что видишь. Или не понимаешь.

Анна еще раз вздохнула.

— Там больше двадцати стран.

— Места, которое мы ищем, возможно, нет на карте.

— Так с чего же мне начать искать, Дэвид?

Он встал и вышел из-за стола. Ее прямота, сочетавшаяся со смелостью, всегда впечатляла его. Анна проводила его взглядом, когда он шел через кабинет к карте.

Мортон пристально рассматривал дисплей.

— Трансплантационная хирургия из всех медицинских профессий наиболее подвержена всяким стрессам. Должен быть большой отсев кадров. А значит, большая текучка. И в том месте, которое мы ищем, иначе тоже быть не может — возможно, там текучесть кадров даже выше, учитывая необходимость полной секретности того, чем они занимаются. Тех, кто соглашается на такую работу, вероятно, вытаскивают из какой-то медицинской навозной кучи. Уволенные хирурги, нюхающие растворитель анестезиологи, техники, выгнанные за пьянку на дежурстве.

— Или те в бывшей советской системе, для кого это — способ выбраться из навозной кучи.

Это был не вопрос.

В конце концов он выполнил то, что так или иначе намеревался сделать: рассказал Анне о Густаве Ромере. Ничего не утаил и ни на чем не поставил какое-то особое ударение. Говорил почти монотонно, как делал всегда, когда было важно дать понять, что бой военных барабанов ни с чем не спутаешь. После его рассказа наступила тишина, как в церкви.

— Но у Ромера не могло быть таких денег, чтобы создать что-то подобное, — в конце концов сказала Анна.

— Наверняка. Но он мог найти кого-то достаточно богатого, чтобы потянуть такое, — ответил Мортон тоном, не оставлявшим места для возражений.

У него не было ничего — пока, — что подтвердило бы внутреннее чутье. Не мог он и точно определить его: мотив, догадка, подозрение, вероятность — все вместе и еще нечто большее. Знал лишь, что оно исходило из его усилия вытащить факт из темноты. В прошлом некоторые, особенно Уолтер, поражались его готовности совершать прыжки воображения, чтобы заполнить бреши, которые часто оставались, несмотря на подробнейшие разработки. И это же внутреннее чутье говорило ему, что Густав Ромер жив и находится близко к центру всего этого дела.

— Так что же, по-твоему, я должна делать? — спросила она, отворачиваясь от карты.

И тогда он сказал: ей нужно стать членом персонала трансплантационной клиники.

— Я ведь уже давно не работала в операционной, — пробормотала она. Но это не было возражением.

— Такое не забывается, — ободряюще произнес он. — А когда ты окажешься там, тебе удастся собрать достаточно информации, чтобы дать нам возможность подойти ближе к тому месту, которое мы ищем. Трансплантационная хирургия — довольно узкий профиль, и те, кто ею занимается, скорее всего, что-то слышали, пусть даже и не придали этому значения. Вот такое задание для тебя.

Анна взглянула на карту, а Мортон продолжал объяснять:

— Так как Ромер последний раз обнаружился в Эквадоре, было бы идеально, чтобы ты оказалась как можно ближе к этим местам. — Он коснулся пятнышка на Калифорнийском побережье. — Трансплантационный центр «Дар Жизни».

— Почему именно этот?

— Он новый, ему года четыре. Маленький, находится в отдалении и совершенно частный.

— Тогда решено, — без всяких колебаний сказала Анна.

— Как только ты окажешься там, тебе понадобится связь с внешним миром. Когда Томми закончит свои дела в Вашингтоне, я пошлю его. Идет?

Чувствовалось, что Анна колеблется: она не работала с Томми со времен Гонконга. Тогда у него возник какой-то эмоциональный накал — хотя, возможно, в этом была доля и ее вины: наверное, помимо собственной воли она дала ему повод подумать, что между ними может возникнуть нечто большее, чем обычные товарищеские отношения.

Она кивнула.

— Томми отлично подойдет.

Тогда Мортон коротко сообщил ей всю информацию о центре «Дар Жизни» — все, что знал, что подозревал и почему подозревал. Оставались пробелы, которые, как они оба инстинктивно сознавали, нельзя было сейчас закрыть — даже с помощью одного из прыжков его воображения. Но в конце концов оба понимали, что именно поэтому ей и нужно туда ехать.

Глава 17

Во врачебном конференц-зале клиники доктор Ромер обращался к членам Команды номер один. Дюжина мужчин бесстрастно слушали. Каждый был молод, прекрасно экипирован и соответственно одет. Двое носили деловые костюмы. Несколько человек были в джинсах и спортивных майках. Один выглядел как путешественник автостопом, даже с рюкзаком на плечах. Остальные были в одежде праздношатающихся по всему свету.

— …Итак, поскольку существует необходимость срочно пополнить наш банк органов, вам на этот раз будет разрешено самим выбирать цели: оздоровительные клубы не предоставили достаточное для наших срочных запросов количество подходящих объектов, — продолжал доктор Ромер на убийственном школьном английском.

Он сделал паузу, вглядываясь в каждое лицо, и с удовлетворением отметил, что ни один из этих опытных убийц не смог выдержать его взгляд.

— Но правила отбора остаются теми же: органы должны браться только у тех индивидуумов, у которых не заметны никакие видимые признаки физических заболеваний. Их умственное состояние не имеет значения, поскольку мы еще не достигли той стадии, когда возможна пересадка человеческого мозга.

Он выждал, пока на лицах не появились дежурные улыбки, вызванные его шуткой.

— Как обычно, выбирайте людей не старше тридцати с небольшим. Все вы, конечно, помните прошлые эксперименты, показавшие, что органы, взятые у людей старшего возраста, не идеально подходят для наших целей. И последнее: если вам придется выбрать человека не белой расы, предпочтительнее японец или китаец. Лишь в самом крайнем случае собирайте урожай у африканца или араба.

Он снова пристально вгляделся в лица, желая убедиться, что его слова не оставлены без внимания.

— Я хочу, чтобы вы знали и еще кое о чем. У некоторых из вас есть веские причины помнить, что в прежние дни вы сталкивались с секретным агентом, который теперь работает на Организацию Объединенных Наций. Человек, известный только под именем Мортон.

Он рассказал им обо всем, что случилось в Вашингтоне, разумеется, умолчав о звонке Мадам, и сообщил, что послал Клингера для расследования.

— Судя по его предварительному докладу, тот, кто заходил в наше здание, в конце концов мог быть и не Мортоном. Но вы не должны допускать ни единой оплошности.

— У вас есть какие-то соображения, почему он мог заинтересоваться этим, герр доктор? — Вопрос задал сотрудник с военной привычкой поджимать губы, прежде чем начать говорить.

— Нет, Кесслер. Но это неважно; важно быть начеку.

Головы закивали в такт. Доктор Ромер развернулся и направил кресло к маленькому столику с невысокой стопкой конвертов. На каждом стояло имя сотрудника. Он взял верхний конверт.

— Кесслер.

Кесслер вышел вперед и стал возле доктора Ромера. Стоя, он выглядел меньше ростом, с цыплячьей грудью и слишком темноволосым для немца из Силезии.

— Вы отправитесь в Сиэтл, Кесслер. Как только завершите сбор урожая, местный Координатор выполнит все необходимые приготовления.

Доктор Ромер вручил Кесслеру конверт с его документами, пожал руку и проводил до двери. Странная маленькая церемония была похожа на официальное вручение ученой степени. У двери Кесслер задержался, чтобы взять со стола чемоданчик. В нем лежали духовой пистолет, запас сахарных капсулок, а также контейнер для органов.

Доктор Ромер выкликнул следующего:

— Энгель. Вы поедете в Швецию. Ваш чемоданчик будет ожидать вас там. В связи с Нобелевской церемонией шведы усилили охрану аэропорта.

Через несколько минут все остальные получили свои инструкции и вышли. Остался лишь путешественник автостопом. Когда он вышел вперед, доктор Ромер внимательно оглядел его.

— Фридрих, ты отправляешься в Баварию. Твой урожай — специальное требование. Все, что тебе нужно знать, найдешь в конверте. Прими все возможные меры, чтобы это походило на ритуальное убийство. Я полагаю, теперь на нашей родине они стали вполне обычным делом со всеми этими иностранцами.

Фридрих кивнул, взял чемоданчик и вышел из комнаты. Провожая его глазами, доктор Ромер в очередной раз восхитился, как ловко Мадам справляется с потенциальными затруднениями.

Дайсон Тилинг, вице-консул Соединенных Штатов, а на данный момент самый главный чиновник, представляющий свою страну в Никарагуа, смотрел на первые капли дождя, забарабанившие в окно кабинета. Шум послеполуденной грозы заглушал тиканье антикварных корабельных часов на каминной полке. Вместе с полкой книг в кожаных переплетах и настольным портретом матери часы сопровождали его во всех новых назначениях. В этом регионе у него их было пять, и нынешнее — худшее. Негативное отношение к Соединенным Штатам ощущалось очень явственно: он чувствовал его во взглядах людей, в том, как они открыто выражали свою враждебность.

Тем не менее сегодня утром он подписал приказы, отзывающие шестерых политических консультантов — распространенный термин, под прикрытием которого сотрудники ЦРУ работали за границей. Он проводил сотрудников в аэропорт, а когда вернулся, обнаружил факс от Бюро штатов Центральной Америки, сообщающий, что вскоре прибывает группа сейсмологов из американского Геологического общества, чтобы осмотреть вулкан и проверить вероятность разрушений от землетрясения. Все это было частью дурацкой идеи госсекретаря Армстронга — так, видите ли, можно завоевать умы и сердца этих людей. Приедь он сюда, сразу бы понял истинное положение вещей.

Дождь кончился так же пунктуально, как и начался. Тридцать минут — каждый день после полудня. Единственное, по чему он мог сверять свои часы в этой проклятой стране.

Он подошел к окну. Тучи плыли мимо пика горы Масая и почему-то придавали вулкану еще более безжизненный вид.

Глава 18

Сопровождая Томми в служебную столовую ЦРУ на шестом этаже в Лэнгли, Гейтс извиняющимся тоном произнес:

— Еда, конечно, не ресторанная.

Да и картины на стенах в коридоре тоже не вызовут у критиков большого восторга, подумал Томми. Основное их достоинство, по-видимому, низкая цена.

— Но после еды в самолетах эта должна показаться пищей гурманов, — сказал он.

Отслеживая отпускной маршрут Стампа по Америке, он почти не пробовал другой еды — закуски в самолетах перемежались короткими урывками сна в креслах, совершенно не предназначенных для этой цели.

Гейтс ухмыльнулся.

— Спросил бы у своего отца или у Мортона, как мы проводили время, когда мотались в Кабул и обратно на афганских авиалиниях. В любое время дня там подавали овечьи потроха в кислом твороге. Мортон говорил, что в Калифорнии они запродали бы это как самую модную диету для похудения.

— Вы давно знаете полковника, мистер Гейтс?

— Зови меня Билл. Пожалуй, единственное, что тут не изменилось, это отсутствие формальностей. Да, я знаю его дольше, чем могу припомнить. И твоего отца тоже, — он кинул взгляд на Томми. — Сколько тебе лет?

— Двадцать девять.

Было довольно трудно определить возраст парня по внешности. Кожа для мужчины очень гладкая, прекрасная физическая форма. Даже в этом путешествии умудрялся пробегать три мили в день. Единственный признак того, что через месяц ему стукнет тридцать, это начинающие появляться крупинки «соли» на висках. Гейтс с одобрением заметил, что Томми не пытался скрыть раннюю седину. У него было приветливое лицо и редкое в их работе качество — в его присутствии люди чувствовали себя свободно. Похоже, почти все любили Томми Нэгьера.

— Давно ты работаешь на Мортона?

— Три года. Лучшего шефа, чем полковник, просто не бывает.

Он по-прежнему называл Мортона только по званию. Казалось вполне естественным выказывать такое уважение человеку, который подходил к каждому с одной меркой: если ты не часть решения, значит, ты часть проблемы.

— Это мое первое задание. Вы еще помните, что при этом чувствуешь, Билл?

Томми унаследовал манеру отца — разговаривая, смотреть вам прямо в глаза. А крепкое телосложение и глубоко посаженные глаза, выражавшие полное отсутствие страха, лишь усиливали сходство.

— Еще как. И каждое задание все равно первое. Когда я забуду это, настанет время подавать в отставку.

Мортон всегда говорил: подбирай их молодыми, выжимай все соки, тогда добьешься самых лучших результатов. Но парень выглядел утомленным.

— Полковник всегда чувствует себя на коне, когда не за что зацепиться. Беда в том, что маршруту Стампа можно присудить главную премию за Скучнейший Отпуск Года. Никто его даже не помнит, — сказал Томми.

— То же самое и в мотеле.

— И все равно я проверю. Другого полковник от меня не ждет.

Гейтс провел его в столовую — приятный мягкий свет, полированная деревянная мебель, стены и пол с приглушающим звуки покрытием. Почти никто не тревожил тихую атмосферу, словно в добропорядочном клубе: до обеденной суматохи оставался еще час. Официантка проводила их к столику у окна с видом на лес. Заказав по дежурному блюду и салату, Гейтс снова извинился:

— У нас нет лицензии на спиртное. Так что или кола, или пепси — диетическая и обычная.

— Воды вполне достаточно, — сказал Томми. Он уже перевыполнил свою норму газированных напитков за все эти перелеты.

Гейтс заказал «Спрайт» и закурил сигарету.

— Раз в три месяца пытаюсь бросить, а потом вспоминаю про свой возраст и думаю: да какой смысл? Если Большой Рачок собирается сцапать меня, он уже наверняка запустил лапу в мои легкие. — Он затянулся и взглянул на Томми. — Ладно, к делу. Сначала немного о прошлом. Спонсор Транга — Наркреаб. Или, если называть полным титулом, Фонд Реабилитации Наркоманов для Создания Свободного от Вредных Привычек Мира. — Гейтс утонул в клубах дыма. — Мечта Нэнси Рейган покончить с наркотиками расплодила кучу контор с идиотскими названиями, теперь они только и мечтают о федеральных фондах и налоговых скидках на помощь наркоманам. Некоторые занимаются исключительно детьми, беременными женщинами и стариками. Какие-то имеют дело лишь с белыми представителями среднего класса, торчащими на пилюлях. Другие — с черными или испанцами. В Сан-Франциско есть один фонд, который берет только китайцев, любителей опиума. Когда Нэнси Рейган покинула Белый дом, большинство фондов по-тихому свернули свои палатки или переключились на другие выгодные дела: СПИД, голодающие в Африке… Ну, словом, ты сам знаешь.

— Конечно, — кивнул Томми. — Но почему Наркреаб остался?

Гейтс стряхнул пепел.

— Он помогает только неамериканцам, которые хотят справиться с этим. Каждый год по квоте приезжают иностранцы, отлично понимающие: работать они могут, только если не употребляют зелье. Подразумевается, что наши наркоманы должны воспитываться на их примере. — Гейтс говорил, с видимым усилием подавляя раздражение.

— Я понимаю, что вы чувствуете. Но как во все это вписывается Транг? Я слышал, что он был личным тренером у одного главаря наркобизнеса в Колумбии.

— Да, черт бы его побрал. Какое-то время был. Потом его там подобрал Наркреаб и спрятал в одном из своих укромных местечек. У них есть несколько таких потаенных уголков, где эти таблеточники ждут разрешения приехать сюда. В случае с Трангом это, очевидно, было несложно. Знаменитость, публично вляпавшаяся в лужу и готовая вернуться в лоно добропорядочности, идеально подходит для профиля Наркреаба. Когда он впервые приехал сюда, они таскали его на все свои передачи и шоу, подавали как заново родившегося. Потом Наркреаб нашел для него работу в «Держим-в-Форме». Они держат кое-кого из подобных типов в своих оздоровительных клубах. Но Наркреаб никоим образом не выставляет себя напоказ. Никаких публикаций или лоббистов, никаких обычных уловок или организованного нажима, хотя заправляют там птицы высокого полета.

Вернулась официантка с заказанными напитками. Томми в два глотка осушил свой стакан воды — от перелетов ему всегда хотелось пить.

— Я принесу вам кувшин, — сказала девушка.

Томми проводил ее взглядом: красивая фигура. Он повернулся к Гейтсу.

— Насколько высокого, Билл?

— Бывший госсекретарь, несколько бывших послов, отставной президент фирмы высоких технологий в Силикон Вэлли, бывший заправила с Уолл-стрит. Они встречаются раз в месяц в штабе фонда в Малибу, чтобы решить, кого следующего привезти сюда. Реальный отбор осуществляется постоянным персоналом.

Вернулась официантка с кувшином и наполнила стакан Томми. Приятная улыбка, подумал он.

— Через минуту принесу ваши заказы, — пообещала она, снова направляясь на кухню.

— У нее счастливое замужество, — пробормотал Гейтс.

— Просто смотрю, — весело объявил Томми. — Когда теряешь интерес, пора начинать беспокоиться.

— Это Мортон тебе сказал?

— Нет, Проф.

Гейтс с сомнением покачал головой.

Томми поднял свой стакан и спросил:

— Есть в Наркреабе главный пес?

— Скорее, главная сука. Симона Монтан.

— Напомните мне, кто эта дама.

Гейтс издал легкий стон.

— Если бы тебе было за сорок, ты бы знал. Она была тем же для Элмера Крэйтона, чем Марион Дэвис — для Рэндольфа Херста.

Томми ухмыльнулся.

— Вы имеете в виду Элмера Крэйтона — миллионера? Его я помню.

— Одна поправка. Элмера Крэйтона — миллиардера. По сравнению с ним Говард Хьюз умер нищим. Да сравни с кем хочешь, даже с этими шейхами из пустынь — Элмер Крэйтон отбыл в мир иной с титулом самого богатого человека на планете, который носил последние двадцать лет своей жизни. Даже теперь никто точно не знает, сколько он оставил. Известно только, что, как говорили, любой каприз Симоны превращался в его собственный. Захотела стать бродвейской звездой — он купил ей театр. Решила сниматься в кино — студию. Это все равно не сделало из нее кинозвезды. И никак не улучшило ее отношений с миссис Элмер Крэйтон.

— А это кто такая? Его жена или мать? — спросил Томми.

— Жена.

— Я не знал, что он был женат.

Гейтс выпустил колечко дыма.

— Почти никто не знал. Как только появилась Симона, Соня Крэйтон стала затворницей. Теперь, когда Элмер мертв, она вновь вышла в свет. Несколько месяцев назад я встретил ее на ужине в Белом доме.

— Что она делает?

— Соня — одна из сильных мира сего — и самых щедрых. Всевозможная благотворительность. Самолеты в Боснию, одеяла в Судан. Деньги — для всех. Когда она отдыхает от этого, зиму проводит в Аспене, а лето на Винограднике Марты. Одна из немногих, кто зовет членов семейства Кеннеди по именам.

— А Симона?

— Тоже благотворительность, конечно. Но не в таком масштабе, как Соня. Элмер оставил весь бизнес Симоне.

— В чем бизнес?

— Спроси, в чем его нет, — агрессивно ответил Гейтс. — Корабли и самолеты. Железные дороги и банки. Товары и недвижимость. Она, пожалуй, землевладелец покрупнее Ватикана в Италии. И кабельное ТВ, и радио, и спутники. Ей принадлежит больше сотовых телефонных компаний, чем мамаше Белл.[9] И нет такого этажа во всем здании торговли, где бы ты не встретил ее людей, что-то покупающих или продающих — хоть в подвале, хоть на чердаке.

— Все звучит вполне респектабельно.

— О да, это так. Кто только не заглядывал в ее дела: федеральное бюро, Комиссия безопасности, Министерство торговли в Лондоне, французская фондовая биржа. Она платит налоги и извлекает прибыли. Как Мэрдок. Только она получает в неделю больше, чем он — в год.

— Так много?

— Так много, милый Томми. Так чертовски много.

— Что она делает со всем этим?

— Опять вкладывает в тот же круговорот. И, конечно, благотворительность. В этой сфере ей приходится не отставать от Сони.

— Что они за люди, Билл?

Гейтс улыбнулся — у парня прямая манера спрашивать. Ему это нравилось.

— Говорят, Соня была настоящей леди, пока Элмер не выкинул ее. С тех пор она здорово опустилась. Пьянки и мужики. Мужиков она пока умудряется в основном прятать под покрывалом. Пьянки уже начинают понемногу вылезать наружу. Еще у нее рак. Ходят слухи, что ей скорее всего осталось меньше года. Но она никоим образом этого не показывает.

— Мужики у нее — наемные мальчики?

— Нет. Это площадка Симоны, вот у кого репутация настоящего щелкунчика. Расправляется со своими мальчишками быстрее, чем верблюд избавляется от дерьма.

— Здорово, что я уже слишком стар, Билл.

— И что я тоже, Томми. Чертовски здорово.

Рассказ Гейтса прервала официантка. Рыбы почти не было видно за горкой французского жаркого на каждой тарелке. Ломти толстые, как любит Томми. Салат блестел от масла и виноградного соуса. Томми начал есть, а Гейтс набрал полный рот дыма и подытожил:

— Бог его знает, каким образом Крэйтон, пока был жив, ухитрялся делать их обеих счастливыми. Он купил Соне шато во Франции и поселил Симону в Малибу на вилле, которую она недавно отдала Наркреабу под их штаб. При Элмере все, что западнее Нью-Йорка, входило в территорию Симоны. Европа принадлежала Соне. Пока он был жив, ни одна из женщин не заступала на беговую дорожку другой.

Затушив сигарету, Гейтс пальцами взял кусок мяса и отправил в рот.

— А теперь? — Томми вилкой подцепил кусок рыбы.

Прежде чем ответить, Гейтс перемешал салат.

— Как и раньше. Каждая делает вид, что другой не существует. Я слышал, когда они обе появляются в одном и том же месте, это похоже на старые фильмы тридцатых годов — множество ледяных взглядов и грязных перешептываний.

Томми принялся за салат.

— Зачем Симона отдала свою виллу Наркреабу?

Гейтс отодвинул тарелку, съев только половину блюда — у него был аппетит курильщика.

— Быть может, из-за необходимости продемонстрировать, что деньги, оставленные ей Крэйтоном, как-то обязывают ее перед обществом. Может, в пику Соне. Черт, да кто ее знает?

— Как вы думаете, она что-то знает о Транге?

Гейтс закурил новую сигарету.

— Он никогда не достигал даже нижнего ранга в ее окружении. Держать людей в строгом соответствии с их положением — вот одно из их общих с Соней качеств. Второе — то, что обе стали вдруг очень интересоваться наукой после смерти Элмера от сердечного приступа. И взяли за правило появляться на церемониях вручения Нобелевских премий.

Томми отодвинул пустую тарелку.

— В этом году там будет полковник, — сказал он.

— Разумеется… Иосиф. Я совсем забыл. — Гейтс глянул на часы. — Еще успею дать ему поздравительную телеграмму. — Он встал. — Какие у тебя планы на утро?

— Проверить «Держим-в-Форме» Транга.

— Придется поработать ногами, — сказал Гейтс, подарив еще одну пиратскую ухмылку.

Глава 19

Вышагивая по взлетной полосе в Арланде через несколько секунд после приземления «Конкорда», Мортон увидел Битбурга, сидевшего на заднем сиденье лимузина, и нахмурился, а потом вспомнил: это была любезность Министерства иностранных дел — предоставлять машину в распоряжение Уолтера, когда он находился в Швеции. Уолтер вовсе не собирался отказываться от таких подачек. Шофер торопливо отдал честь, Мортон вручил ему свой чемодан и сел в машину.

— Салют, Дэвид. — Несмотря на тепло от печки в машине, Битбург был в сером зимнем пальто и подходящей к нему меховой шапке. Он еще больше, чем обычно, походил на близорукую белку.

Усевшись на мягкое сиденье, Мортон спросил:

— Ты видел Иосифа?

Он пытался дозвониться ему с «Конкорда», но в отеле ответили, что доктор Крамер оставил четкие инструкции — не беспокоить. Год назад номер Иосифа был бы битком набит людьми. Это лишний раз свидетельствовало, что чем скорее ему сделают операцию, тем лучше.

Битбург в ответ на вопрос лишь пожал плечами.

— Я послал записку и сообщил, что я здесь, а он даже не ответил.

— Это не похоже на Иосифа. — Мортон вспомнил все прежние случаи, когда Иосиф безотказно помогал им.

Битбург выдавил слабую улыбку.

— Рад это слышать, Дэвид. — Он помолчал, пока шофер усаживался за руль. — Так или иначе, мне нужно обсудить с тобой кое-что важное. Семинар, с которого я только что вернулся.

Битбург наклонился вперед и опустил стеклянную перегородку, чтобы дать указания шоферу.

— Гранд-отель. У меня через час встреча. — Он поднял стекло и откинулся на спинку сиденья. — Если четко не определять этим людям время, Дэвид, они проболтаются весь день. По тому, как они относятся к своей работе, ни за что не догадаешься, что здесь была безработица.

Мортон прикинул, не носил ли Битбург очки, чтобы защитить свои глаза от реальности, равно как и для улучшения зрения.

— Ты так можешь совсем загнать их, Уолтер.

— Да ладно тебе, Дэвид. Для того и существует кадровая политика.

— Значит, ты так это называешь, Уолтер?

Битбург, казалось, не заметил резкого тона Мортона.

— Когда я начинал, приходилось работать по двенадцать часов в день, шесть дней в неделю. Никаких отгулов и никаких выходных, если банк того требовал. Это хорошая школа, Дэвид, учит знать цену деньгам.

На выезде из аэропорта Мортон почувствовал, как автомобиль переехал через стальной пандус, который мог подниматься, чтобы образовать барьер перед машиной, начиненной взрывчаткой. Эта штука не сработала в Бейруте; сомнительно, что сработает здесь. Он еще раз искоса глянул на Битбурга.

— Я получаю жалобы. Ты круче, чем обычно, урезаешь фонды моих людей.

— Наших людей, Дэвид. Никогда не забывай об этом. Это наши люди, — быстро произнес Битбург. — Таков устав службы Хаммер. А кто именно жаловался?

Мортон сказал, кто.

Наступившее молчание было таким же унылым, как и серый денек за окном. Битбург прочистил горло: он круглый год страдал от простуды.

— Никто не любит, когда урезают его бюджет, Дэвид. Но это часть моей работы — проводить финансовый обзор. То, что я урезаю сегодня, принесет нам гораздо большую выгоду завтра. Потому что нам нужны свободные средства для закупки новых технологий. На этом семинаре у них были такие штучки, о которых Нэгьер, Файнел и Шанталь даже не подозревают.

Мортон замер.

— Так ты поэтому здесь, Уолтер? Сообщить мне, что заказал какие-то новые компьютеры?

— Ну… да.

— Отмени все свои заказы, — ровным голосом сказал Мортон.

— Что? Я не могу этого сделать. Это поставит меня в крайне неловкое положение.

— Ты не закажешь оборудование, Уолтер. И больше не вздумай этого делать. Никогда. Не вздумай делать ничего, что связано с моей работой, не связавшись предварительно со мной. Сюда входит и тренировочная школа.

— Дэвид, но ведь…

— Дай мне закончить. Месяц назад я велел Дэнни просмотреть все оборудование, которое предлагает этот семинар. Он сказал, что на это не стоит тратить денег. А его слова для меня достаточно. Всегда.

Глаза Битбурга начали вылезать из орбит.

— Все равно я считаю, что за компьютерами будущее. Они устраняют неопределенность. Помогают яснее мыслить. Повышают эффективность наших…

— Если тебе нужно оборудование покруче для твоего отдела, отлично. Только покупай его из своего бюджета. И не требуй при этом, чтобы мои люди урезали свой.

Потрясенный Битбург угрюмо нахохлился и какое-то время сидел, не издавая ни звука. Потом он взглянул на свои часы, подался вперед и поднял перегородку.

— Поезжайте быстрее, — прошипел он водителю.

— Вы будете на месте вовремя, сэр, — заверил его шофер.

Битбург с треском опустил перегородку и снова уселся в своем углу. Из внутреннего кармана пальто он вытащил маленький блокнот и ручку, что-то старательно нацарапал там и снова убрал. Молчание затягивалось. Уголком глаза он видел, что Мортон равнодушно смотрит прямо перед собой.

На этот раз Битбург прочищал горло дольше, чем обычно.

— Дэвид, я не хотел вторгаться в твою область…

— Вот и отлично. Пока мы понимаем друг друга.

Машина уже въехала в пригород Стокгольма, и Битбург заговорил снова:

— Как идет твоя операция, Дэвид?

Мортон повернулся и посмотрел Уолтеру прямо в лицо: даже с ним он никогда не был злопамятным. И чем яснее он даст ему понять, что оперативная часть службы Хаммер главенствует над всем прочим, тем легче станет дышать всем остальным. Сначала он рассказал Битбургу о Густаве Ромере, а потом обо всем, чем занимаются в этой связи другие сотрудники.

— Почему Дрезден?

— Там у Ромера были исследовательские лаборатории.

Битбург нахмурился.

— Я думал, все эти места прикрыты после объединения.

— Они прикрыты. Но никто не умеет собирать обгоревшие кусочки лучше, чем люди Шанталь.

Битбург снова прочистил горло.

— Перед отлетом из Женевы я кое-что видел в кабинете Нэгьера насчет Вольфганга Кроуза. Я полагаю, он с этим не имеет ничего общего?

— Очень даже может иметь. — Еще одна проблема с Уолтером заключалась в том, что склад его ума полностью исключал сферу догадок.

— Но он же наверняка был обыкновенным бандитом. Конечно, достаточно крупной рыбой во Франкфурте, но на мировой сцене всего лишь мелочь.

— Это один и тот же спектакль, Уолтер. Просто разные постановки. Действие первое — во Франкфурте. Действие второе — в Вашингтоне. А действие третье — где угодно. Большая сцена, полным-полно участников. И специальные эффекты временами мешают видеть. Но мы доберемся до них.

— Понимаю. А Кроуз?

Тем же терпеливым тоном Мортон рассказал ему о пересадке прямой кишки Кроузу в какой-то неизвестной трансплантационной клинике. Потом он рассказал, куда направил Анну и что Томми присоединится к ней, когда закончит свои дела в Вашингтоне. Он рассказал Уолтеру все.

Битбург выдавил еще одну слабую улыбку.

— Ты, кажется, неплохо справляешься с этим делом.

— Все наши неплохо справляются. — Мортон выглянул из окна. — Сколько ты здесь пробудешь, Уолтер?

Битбург взглянул на часы. На встречу с графом Линдманом он приедет вовремя. Организовывать встречи за такой короткий срок он умел.

— Я, наверное, останусь на денек-другой после официальной церемонии. Надеюсь увидеться с королем и еще с парочкой членов правительства. Надо смазать колеса, чтобы хорошо крутились.

— Конечно. — Уолтер был мастак по устройству собственного будущего.

— Где ты остановишься, Дэвид?

— Вообще-то я об этом не думал.

Битбург издал легкий смешок.

— Попросил бы меня заранее, я бы устроил тебе номер в Гранде. А теперь, даже при всем моем влиянии на управляющих, я не смогу это гарантировать.

— Узнаю, нет ли у Иосифа свободной койки.

— Конечно, у него найдется место. Гранд резервирует свои лучшие номера для Нобелевских лауреатов. — Битбург уставился на Мортона. — Ты что, останавливался там раньше?

— Нет.

— А-а. — Битбург удовлетворенно вздохнул. — Тогда давай я расскажу тебе об этом месте. В Европе все еще нет отеля, подобного этому. Он был построен в 1874, когда Улисс С. Грант был президентом Соединенных Штатов, а Бенджамен Дизраэли — премьер-министром Англии. Отель специально построили прямо напротив Королевского дворца, и до сих пор он не уступает ему по части кухни и сервиса. Например, по-настоящему важным гостям швейцар сразу выносит почту прямо к машине. Я полагаю, сейчас для меня будет одно или два послания. — Битбург пренебрежительно улыбнулся. — Обычное дело — приглашения на коктейли или вечеринки. Я стараюсь ограничивать себя. В наши дни просителей полно везде, даже на Нобелевских церемониях. Разумеется, в Гранде ты их не найдешь. Тут, кажется, умеют избавляться от всякой дряни…

Битбург все еще разглагольствовал, когда лимузин подъехал к внушительному входу в отель. Швейцар в длинном военном плаще, похожий на русского кавалериста, быстро прошел по деревянному настилу и, приложив пальцы к козырьку фуражки, распахнул заднюю дверцу.

— Добро пожаловать в Швецию, мистер Мортон. Доктор Крамер просил вас пройти прямо в его номер. Я распоряжусь, чтобы туда отправили ваш багаж. — Швейцар повернулся к Битбургу и вынул из плаща конверт. — Вам послание, сэр.

Многозначительно улыбнувшись Мортону, Битбург открыл конверт и просмотрел один-единственный листок от Нобелевского фонда. Его встреча отменялась. Не было указано ни причины, ни переноса на другое время.

— Чертов Линдман, — пробормотал Битбург, смял конверт и засунул его в карман пальто. Пока он выбирался из машины, Мортон уже входил в громадные вертящиеся двери отеля.

В главном вестибюле Мортон задержался, чтобы свыкнуться с обстановкой. Читальный зал справа от него был пуст в этот час, если не считать какой-то парочки, восторгавшейся стендами с духами и посудой. Гости входили и выходили через высокие двери, ведущие в зимний сад. Несколько групп ожидали лифта. Американец у стойки портье интересовался ценами в магазинах. Горстка людей толпилась у приемной администратора, еще несколько справлялись о своих счетах в соседнем с администратором окошке кассира. У стенда объявлений официанты подавали кофе. За ними находился полупустой коктейль-бар.

— Могу я вам помочь, сэр? — пробормотала фигура в строгом костюме. — Я дежурный помощник управляющего.

— Номер доктора Крамера.

— Ваше имя, сэр?

— Мортон.

— Ах, да. Доктор Крамер ждет вас.

— Вы всех гостей так обслуживаете?

Помощник управляющего изобразил профессиональную улыбку.

— Обычно только Нобелевских лауреатов. Мы хотим показать, что гордимся такими гостями.

— Откуда ваш швейцар узнал, кто я такой? — спросил Мортон, направляясь в сопровождении помощника через холл к лифтам.

Тот снова улыбнулся.

— Секрет фирмы, мистер Мортон.

Мортон кивнул. Может быть, он попросит Уолтера посвятить его в эти маленькие тайны.

У лифта помощник пробормотал Мортону на ухо:

— Номер 215. Один из лучших, с видом прямо на Королевский дворец.

Подождав, пока Мортон войдет в лифт, помощник нажал на кнопку, закрывающую дверь, и взглянул на огонек на панели в стене, означавший, что лифт двинулся. Потом он направился прямиком к одному из столиков, за которым в одиночестве сидела элегантно одетая женщина и пила кофе.

— Он прибыл, Мадам.

Дама кивнула, продолжая наблюдать за огоньком.

Полчаса спустя, когда его багаж был устроен в маленькой комнате номера, Мортон сидел в явно большей спальне Иосифа. Иосиф объявил, что эти слишком мягкие кресла, арочные своды, позолоченные зеркала на стенах и вазы с сильно пахнущими цветами просто созданы для соблазнителей. Это был единственный раз, когда в нем мелькнул прежний Иосиф.

Крамер лежал на кровати, облокотившись на подушки, в красном шелковом халате и финских вышитых домашних туфлях.

Мортон видел, что его вопросы явно утомили Иосифа. Бутылочка на столике возле кровати служила еще одним напоминанием о его состоянии. Сняв крышку, Иосиф вытряхнул из нее еще две таблетки и проглотил их всухую.

— Старый гомеопатический трюк — так они быстрее всасываются в организм, — объяснил он, закрывая бутылочку. — Забавно, но когда я впервые услыхал, как один из русских на конференции в Хельсинки описывал их эффективность, я подумал, что это очередная советская демагогия. Теперь могу лишь сказать, что без этих таблеток у меня не хватило бы сил приехать сюда.

Он с трудом улыбнулся Мортону.

— Не стоит так волноваться. Я записан на операцию на следующий день после возвращения из Женевы. А еще через день я скорее всего почувствую себя другим человеком — во всяком случае, так утверждают мои врачи. Но ты же знаешь, врачи не скупятся на обещания.

— Ты сможешь ответить еще на несколько вопросов?

— Нет проблем. Эти таблетки взбадривают меня на час или два. Так что давай, выкладывай.

— Что если мы вернемся к этой конференции в Хельсинки? Ты говорил, там было несколько русских иммунологов.

— Да, трое или четверо. Высший эшелон. Русские всегда посылают своих лучших людей на показушные конференции. Отчасти чтобы дать понять, что они не отстают от остального мира, но в основном потому, что у их наиболее талантливых спецов хватает мозгов подцепить все наши новшества. Это настоящая игра в кошки-мышки. Иногда мы скармливаем им лакомые кусочки и стараемся заманить в ловушку. А иногда они забрасывают приманку — в надежде, что мы откроемся. Тут бывает много забавного.

— Не сомневаюсь. А не намекал ли кто-то из тех иммунологов, что они или их коллеги открыли химический состав, который может продлить жизнь органа после удаления у донора?

Иосиф побарабанил пальцами по нижней губе — верный знак напряженных раздумий.

— Теперь, когда я думаю об этом, пожалуй, было. Не с трибуны, конечно. С русскими на официальных заседаниях это по-прежнему или пир, или голодуха. Они хвастаются, как дети новой игрушкой, чем-то вроде этого разжижающего кровь препарата, а потом набирают в рот воды, когда речь заходит о том, что и без них известно. — Он приподнялся на невысокой горке подушек. — Большинство по-настоящему интересных приманок можно услышать вдалеке от зала заседаний. Однажды вечером несколько из нас поехали на семинар — скучнейший, какой-то южноафриканец вел — и подцепили там одного русского, которому чертовски хотелось поразвлечься. Мы пошли ужинать, а потом в клуб. Все прилично расслабились, а наш русский, который никак не мог оторвать глаз от местных шлюх, неожиданно повернулся к нам и начал болтать про циклоспорин Дэвида Уайта.

— Кто такой Дэвид Уайт и что такое циклоспорин?

Иосиф с притворным отчаянием затряс головой.

— Ты никогда не сдашь свои выпускные экзамены, Дэвид. Уайт в иммунологии — то же самое, что Кристиан Барнард для трансплантационной хирургии или Нейл Армстронг — для Луны. Они — первые. Что касается Уайта, то он открыл выборочный эффект циклоспорина на иммунную систему организма — особенно в задействовании клеток Т-помощников. — Иосиф улыбнулся. — Знаю, знаю: а что такое Т-помощники? Это на самом деле очень просто. Они вырабатываются щитовидной железой, и делают то же самое, что ты — в своей работе. Выполняют функцию первой линии обороны, только для иммунной системы самого организма. При первом сигнале вражеской атаки Т-помощники организуют всеобщую контратаку. Это как будто у всех нас есть наготове наша личная служба Хаммер.

— Кажется, суть я уловил, — улыбнулся Мортон.

— О’кей. Итак, сидим, накачиваемся шнапсом и пивом, произносим тосты за объединение ученых всего мира, и вдруг наш русский объявляет, что он здорово обошел Уайта — модифицировал циклоспорин и создал препарат, который может надежно поддерживать трансплантабельность органа несколько недель. Хоть мы и были под хмельком, у нас все-таки хватило ума как следует его расспросить. Но как раз когда мы уже думали, что он все расскажет, появился его куратор и вытащил из клуба. Я уже и не рассчитывал увидеть его снова.

— Но все же увидел?

Иосиф кивнул.

— Через полгода. Я читал лекцию в Дрездене, и он сидел там, в первом ряду. Видимо, как-то загладил то, что распустил язык тогда ночью, потому что вокруг него сидела вся местная медицинская знать.

— У кого-нибудь из них голова была похожа на банан, а, Иосиф?

Хирург опять затряс головой, изображая отчаяние.

— Нулевой балл, Дэвид. В нашем деле мы называем такую форму головы долихоцефалическим черепом. Да, банановая голова там присутствовала. Я запомнил его лишь потому, что после лекции у нас возник довольно жаркий спор по поводу того, как долго проживают антигены, прежде чем иммунная система уничтожит их. Я называл одно время, он настаивал на другом. Ты же меня знаешь — хоть это была и не совсем моя область, я продолжал стоять на своем. Потом я узнал, что он — их ведущий иммунолог.

— Дай-ка я попробую исправить твою ошибку, Иосиф. Его звали Густав Ромер?

Иосиф даже не пытался скрыть удивления.

— Да. Откуда ты узнал?

— В нашем деле это называется никогда не забывать про бананы!

И Мортон рассказал ему все, что знал о Ромере. Иосиф снова принялся барабанить пальцами по нижней губе.

— Это может кое-что объяснить из того, что я слышал, но не обратил внимания, — сказал он наконец. — Вскоре после гибели Ромера в Эквадоре — такой шум был в медицинской прессе Восточной Германии! — я возвратился в Дрезден, чтобы выступить на очередной конференции. Точно не помню почему, но там снова всплыла работа Уайта, и я спросил, нет ли здесь того русского. В ответ получил какие-то странноватые взгляды, и мне сказали, что его лабораторию закрыли. Там такое часто случалось. Кто-то умирал или впадал в немилость, и тогда его работа предавалась забвению, пока не появлялся другой и не объявлял ее своей. Такая уж у них система. Но когда я уезжал из Дрездена, один из тех, кто принимал меня, сказал, что русский сделал то, о чем мечтали многие — соскочил с корабля. Это случилось прямо перед разрушением Берлинской стены, и утечка умов на ту сторону была в самом разгаре. Мне показалось, что мой собеседник клонил к тому, как бы и ему выбраться, и только я заикнулся, что не занимаюсь такими делами, он заявил, что очень рад оставаться там, где он сейчас, и, дескать, спасибо большое, но в любом случае он не желал бы отправиться туда, куда уехал тот русский.

— А он сказал, куда именно, Иосиф?

— Да. Представь себе, в Никарагуа. Бог его знает, чем он там может заниматься со своей профессией. В этой стране нет и мало-мальски приличной больницы, что уж говорить об исследовательском оборудовании, которое нужно любому крупному ученому в любой области.

— Ты помнишь, как звали этого русского?

Иосиф еще немного побарабанил по нижней губе.

— Борис… мы по большей части обращались друг к другу по имени… Так принято на подобных конференциях. Неловко говорить: «Я полагаю, ваш доклад о мозговых структурах просто чушь, профессор Большая Шишка». Но когда называешь его по имени, звучит уже не грубо, а вполне нормально. Дай мне подумать. На тех конференциях в Германии нам всем полагалось носить именные карточки. Я вижу перед собой карточку Бориса… — Иосиф на мгновение умолк. — Борис Суриков… — Он кивнул. — Борис Суриков. Точно! Профессор Борис Суриков. Он говорил по-немецки, как русский. И был похож на сибирского медведя, с таким же аппетитом. Ты бы на него посмотрел. Настоящий крестьянин. Но если он сообразил, как поддерживать жизнеспособность органов намного дольше, чем обычно, он должен быть таким же смышленым, как они…

Он умолк и с любопытством взглянул на Мортона.

— С тобой все в порядке, Дэвид?

Мортон еще раз изобразил предсмертный звук Вольфганга Кроуза.

— Все отлично, Иосиф. Никогда не чувствовал себя лучше.

И он объяснил, почему.

Глава 20

Спустя два часа после выезда из Сиэтла Джо Баттерфилд был уже высоко в горах. Еще через час он съехал на взятом напрокат фургоне с дороги на старую индейскую тропу, отмеченную на карте.

Со всех сторон его окружала роскошная осень. Джо впитывал ее красоту сияющими глазами, словно поглощая цвета земли, скал и причудливое мелькание теней первых опадающих листьев, он наслаждался абсолютным безлюдьем, и сердце его наполнялось радостью пилигрима, ступившего на землю обетованную. И все это будет целую неделю! Можно идти, куда захочется. И ни с кем не делиться. Бродить и скитаться, как душе угодно. Лучшей жизни просто не бывает.

Он забрался в кузов фургона, разделся до майки и шортов и сменил шлепанцы на грубые ботинки. Фургон послужит ему лишь базой; по ночам он будет спать под открытым звездным небом с рюкзаком вместо подушки, в спальном мешке, защищающем от холодного ночного воздуха.

Выйдя из фургона, он застыл на мгновение, вдохнул пьянящий воздух, посмотрел в голубое небо и подставил лицо солнечным лучам. После Вашингтона и самолета уже в одном этом ощущалась сладость.

Все прошлые недели беготни по городским тротуарам сделали его ляжки и икры твердыми, как камень, и когда он выпрямил ноги, сухожилия выпирали буграми. Еще один глубокий вдох, и он побежал по тропе, сначала медленно, давая подъемам и спускам постепенно вводить в действие разные группы мышц, пока все они не взыграли мощным аккордом. Потом, когда появилась легкость, он ускорил бег, и наконец ноги буквально летели над твердью. Это было чудесное ощущение, такого он не испытывал уже очень давно.

Он пробежал несколько миль, пока тропа не дошла до развилки. Здесь он остановился, опустил голову, уперся ладонями в колени и прислушался к стучавшей в ушах крови, зная, что это кислород струится по всему телу, очищая его. Переведя дух, он уселся на землю и полюбовался горами в отдалении. Потом пробежал весь путь обратно к фургону.

Рядом с ним стояла припаркованная машина, к ее переднему крылу прислонился молодой человек. Он его тут же узнал — его соплеменники превратили некоторые районы Вашингтона, иногда всего в одном квартале от Белого дома, в непроходимые зоны. Но как он отыскал сюда дорогу? И почему сменил свои обычные отрепья на светло-голубой костюм в тон голубым туфлям? Он узнал его еще и по тому, как уважительно тот держал одну руку у бока, как всегда делают его соплеменники, когда подходит время для вымогательства. В другой руке был зажат внушительный пистолет. Судя по виду, самодельный, с забавным тупым рыльцем.

— Полегче, малый. Если ты насчет денег, мой бумажник в фургоне… — Едва начав говорить, он понял, что дело тут не в ограблении.

Два варианта действий: повернуться и бежать или атаковать и бежать. Ловкости хватило бы и для того, и для другого. Но пока он решал, что делать, стало уже слишком поздно.

Кесслер выстрелил.

Раздалось шипение, не громче вздоха; сахарная капсулка из духового пистолета с такой силой влетела в раскрытый рот Джо, что закупорила его гортань. Он отступил на шаг и рухнул на землю. Насыщенная кислородом кровь начала растворять сахарный концентрат гораздо быстрее, чем обычно.

На мгновение они застыли, как живая картинка: правая рука Джо схватилась за горло, левая взлетела, будто прося помощи; Кесслер склонился над ним, словно собираясь помочь, но рука с пистолетом все еще вне предела досягаемости Джо. Потом Кесслер отступил назад и спокойно смотрел, как Джо пытается приподняться. По телу Джо прошли легкие судороги, как от тех жучков-светлячков, которые Кесслер любил ловить на острове. Потом Джо затих.

Кесслер наклонился и дотронулся до его лица. Кожа была горячей и влажной, как при температуре. Это сахар завершал свою разрушительную работу. Всегда выжди несколько минут, учил герр доктор, а потом проверь снова.

Выпрямившись, Кесслер пошел обратно к машине. На пассажирском сиденье лежал чемоданчик и еще одна сумка, оставленная для него в машине, которую он забрал в аэропорте Сиэтла. Все это подготовил местный Координатор.

Он снял пиджак, галстук, рубашку, брюки и аккуратно уложил их на заднее сиденье. Там же лежала копия факса, который наводчик отправил в Вашингтон, оригинал же был в сумке. Все органы помечены значком «X», да и фотография обладала хорошим сходством — лицо спокойное, без тени того удивления, какое отразилось на нем в момент выстрела. Впрочем, удивление было лучше, чем жалкий ужас или враждебность, которые он видел на лицах некоторых жертв. Почему бы им не принять, что это просто его работа и в том, что он делает, нет ничего личного? А те места, куда ему приходилось отправляться: бр-р-р, нужно быть и впрямь одержимым, чтобы оказаться в некоторых из них. Не то что здесь. Эти леса напоминали ему о родном доме. Еще мгновение Кесслер стоял в трусах и в майке и оглядывал пейзаж примерно с таким же восхищением, которое совсем недавно испытывал Джо.

Он вынул из сумки и надел халат. Взял чемоданчик, вернулся к Джо. Кровь, вытекавшая у него из рта, превратилась в розовую пену. Выстрел в рот обычно и вызывает такой эффект.

Кесслер снова присел на корточки и дотронулся до лица: кожа стала прохладнее. Он приподнял одно веко. Зрачок остекленел. Удовлетворенный, он подошел к фургону, открыл дверцы и заглянул внутрь. Кровать была еще не заправлена. Он поставил чемоданчик на пол фургона и стащил с койки мягкую пенопластовую подстилку, потом вернулся к телу и без особых усилий подтащил его к фургону. Ухватив поудобнее, он поднял тело, затащил внутрь и уложил лицом вверх на матрац. Снова проверил — на этот раз оба глаза. Большого значения это не имело, просто легче работать, зная, что не произойдет ничего непредвиденного. Признаков жизни не было. Он открыл чемоданчик, достал пару белых резиновых перчаток и натянул их на руки, сгибая пальцы, как хирург. Достал из чемоданчика пилки для костей и прочие инструменты. Ножом разрезал майку и шорты Джо. Теперь тело было голым, не считая ботинок.

Кесслер принялся за работу.

Час спустя халат был весь забрызган кровью, а дело сделано. Контейнер наполнился органами: сердце, печень, почки, яички, желудок и пара легких. Глаза он удалил последними — никогда не любил работать под уставившимся на него «взглядом» пустых глазниц.

Запаковав все в чемоданчик, он отнес его в машину, достал из багажника пятигаллонную пластиковую канистру с бензином, которую оставил там Координатор, и вернулся к фургону. Сначала он облил тело, а остатки вылил на утварь. Канистру оставил внутри и закрыл дверцы фургона, чтобы бензин не испарился слишком быстро.

У своей машины он быстро переоделся в городской костюм. Потом вывел машину на более ровную дорогу. Оставив двигатель включенным, подбежал к фургону, захватив с собой сумку с халатом и факсом наводчика. Забросил сумку внутрь, достал из кармана зажигалку, щелкнул, швырнул вспыхнувший огонек в фургон и побежал прочь.

Раздался глухой грохот, и фургон взорвался языками пламени.

Глава 21

Из квартиры Клингер послал доктору Ромеру второе закодированное послание по факсу, стоявшему в хозяйской спальне. Тщательно обыскав здание, он не обнаружил никаких следов чемодана — что бы в нем ни было. Служащие оздоровительного клуба подтвердили, что видели двоих мужчин, они вошли в здание и вскоре вышли.

Здесь начиналась проблема установления их личностей. Один инструктор настаивал на том, что оба были одинакового роста. И молодые — не старше тридцати. Нет, старше, причем существенно старше, говорила другая. У нее наметанный глаз на возраст мужчин. Тем двоим было под пятьдесят. Один — темнокожий, похож на испанца; второй — светловолосый. А чемодан? Из алюминия, вроде того, какие носят торговцы. Нет, сказал первый, чемодан пластиковый, уж он-то знает, потому что у него у самого есть такой. Нет-нет, такая сумка на круглой молнии, какие таскают с собой заядлые путешественники. И парочка отбыла с ФБР, это точно. Нет, с командой из Бомбового подразделения, в их автобусе. Нет, на машине. За руль сел темноволосый парень с отвислыми усами. Нет, никаких усов, но оба носили бакенбарды. Машина? Серая. Нет, голубая. Она как следует их разглядела, когда они садились. На обоих были блайзеры и фланелевые брюки — очень похожи на англичан. Нет, строгие костюмы, как у ребят из ФБР. Машина не голубая, а зеленая — «крайслер» с мэрилендскими номерами. Номера были точно балтиморские. А у тачки — солнцезащитная крыша. Нет, никакой такой крыши и в помине не было. За рулем сидел высокий. В громадных темных очках, совсем как в кино. Никаких темных очков — я бы непременно обратил на них внимание в такой пасмурный денек. Оба стройные, знаете, прямо как танцоры. Да нет, намного плотнее и по виду очень за собой следят. Шатен уехал один. А второй ушел пешком со своим чемоданом. Но это мог быть и ящик для инструментов. В общем, это вполне мог быть Мортон, но возможно, что и не он.

Клингер закончил описанием содержания папки и пристрастием Транга к наркотикам и запросил дальнейших инструкций. Он рассматривал последнюю просьбу как чистую формальность. Когда сотрудник нарушал правила Организации, реакция герра доктора была моментальной и однозначной: виновный приговаривался к смерти.

Озадаченный тем, что до сих пор нет ответа на его запрос, Клингер прошел на кухню, где Координатор возился с ужином. Он был маленький, темный и жилистый, с манерами, наводящими на мысль, что уж кто-кто, а этот парень не стал бы запрашивать ничьего подтверждения. Когда Клингер объяснил ему причины своего недоумения, Координатор уверенным тоном сказал:

— Ты кое-что упустил из виду, приятель. Ромер в небольшом долгу перед Трангом. Тот был одним из членов команды, которая вытащила нашего доктора из самолета в Эквадоре. Как мне говорили, Ромеру не остаться бы в живых, если б не Транг. Когда кто-то сделал для тебя такое, ему можно простить очень многое.

— В личном деле Транга ничего подобного нет. — Клингеру не нравилась американская наглость Координатора, не нравилось, как тот кичился своим кулинарным искусством, а еще — его явное презрение. К тому же в Координаторе было кое-что, уловимое лишь краешком сознания; он никак не мог сформулировать, что именно, и это заставляло его нервничать.

Координатор криво усмехнулся.

— Такие вещи частенько не попадают на бумагу, Клингер. Но я здесь работаю и много чего слышу. Если хочешь знать мое мнение, это вполне может быть расплатой Ромера. В таких делах он всегда непредсказуем. Стоит тебе рассчитать, что сейчас он сделает одно, как он к твоему удивлению делает прямо противоположное.

Он принялся бросать овощи в кастрюльки.

Клингер заметил что-то почти женственное, проскользнувшее в движениях Координатора, но комментировать не стал.

— Откуда ты знаешь герра доктора?

Координатор снова покривился в ухмылке.

— Я много кого знаю. Но не болтаю. Потому-то я все еще здесь. Ромер знает, что я не стану распускать язык, даже если приму пару стаканчиков. — Он взял несколько стаканов и пошел к холодильнику. — Выпить хочешь?

— Нет.

Координатор пожал плечами, вытащил початую бутылку шнапса из морозилки, открыл ее и налил себе стаканчик.

— Здоровье шефа.

— Ты много пьешь?

Координатор вновь наполнил стакан и поставил бутылку на столик.

— Эй, ты говоришь прямо как моя мамаша. Пью, сколько мне надо, приятель.

— Я тебе не приятель.

— Ладно. Ты мне не приятель. Ну и кто мы тогда друг другу? Враги? Очнись, Клингер. В свое время Ромер даст тебе знать, что он намерен сделать с Трангом. Но я уже говорил, если ты обязан кому-то жизнью, то не станешь шлепать его только потому, что он совершил глупую оплошность.

— Ты считаешь, что красть у Организации — всего лишь глупо?

Координатор отхлебнул из стакана.

— Хочешь поспорить об этике? Пойди поищи себе учителя по этике. А я всего лишь повар и сборщик мусора. Но в твоем случае этика вряд ли так уж много значит, Клингер: ты ведь не бежишь после того, как шлепнешь кого-то, в исповедальню — ах, святой отец, я пришил одного парня, но мне бы хотелось объяснить вам это с этической стороны. Не бежишь ведь, правда?

— Полегче, парень, — явно сдерживаясь, произнес Клингер.

— Теперь ты точно повторяешь мою мамашу. — Он сделал глоток, наслаждаясь теплом, привычно разлившимся в желудке. — У каждого свои маленькие удовольствия. Или у тебя их нет, приятель?

Кровь прилила к щекам Клингера. Но злость — это оружие, и сейчас не время пользоваться им.

— Ты хорошо знаешь Транга?

Координатор пожал плечами, подцепил два больших стейка с тарелки и положил их на доску, чтобы отбить.

— Он жил здесь какое-то время. Начал толстеть от мяса. Ел стейки два раза в день.

— Как насчет другой его привычки?

— Какой привычки? — бросил через плечо Координатор.

— Кокаин.

Координатор круто обернулся и уставился на Клингера.

— Я ничего про это не знаю.

Он произнес это слишком быстро, отметил Клингер. С этого момента он будет следить не только за тем, что говорится, но и как говорится.

— Он уже давно нюхает.

— Кто это сказал? — вызывающе осведомился Координатор.

— Я говорю.

— Он тебе сам рассказал?

— Он показал мне.

— Как это — показал? — уже менее вызывающе.

На лице Клингера заиграла безжалостная улыбка.

— Он показал мне свой запас. Кто-то должен его снабжать.

— Да?

— Я думал, ты мне скажешь, кто.

— Извини, приятель. Ты постучал не в ту дверь.

Координатор слишком быстрым движением засунул стейки в гриль. Клингер подошел к нему вплотную и стал за спиной.

— А я полагаю, что стучусь в ту самую дверь. Да, думаю, в ту самую.

Координатор развернулся и уставился на него глубоко посаженными выразительными глазами, в которых вызов теперь боролся с чем-то еще.

— Перестань давить на меня, Клингер.

— Тогда расскажи мне то, что я хочу знать.

Прежде чем ответить, Координатор подхватил соусник и поднес его к грилю.

— Для полностью посвященного ты задаешь слишком много вопросов, Клингер. Может, в твоем билетике не хватает некоторых нужных дырочек?

Бравада. Плюс что-то еще. Большее, чем беспокойство. Страх.

— В нем хватает дырочек. В нем такие дырочки, что даже прошептать их названия — преступление, — мягко произнес Клингер, обращаясь больше к собственному отражению в оконном стекле, чем к Координатору.

Координатор подвигал еще одной кастрюлькой на плите.

— Тогда зачем расспрашивать меня? — осведомился он и потянулся к бутылке.

Клингер схватил его за руку.

— Ты уже достаточно выпил.

— Я пью, когда мне хочется, черт возьми…

Клингер подтащил Координатора к раковине, взял у него бутылку и вылил ее содержимое. Координатор рванулся и высвободился.

— А ну отвали от меня! И выметайся из моей кухни!

Клингер наотмашь ударил его по лицу. Скорее удивление, чем сила удара, швырнуло Координатора на раковину. Он схватился за щеку. Лицо Клингера затвердело, как кулак. Он испытывал такое чувство раньше, оно пронизывало его, как яркая вспышка из револьверного дула, или окутывало, как сумерки. Но в каком бы виде оно ни подступало, вся ситуация сразу же менялась. Секрет, скрытый в нем, как вторая кожа, неожиданно раскрывался.

— Мой билет прокомпостирован нормально, и теперь я полистаю твое личное дело.

— Да пошел ты!

Клингер врезал ему еще раз, уже посильнее. Слезы навернулись на глаза Координатора — не от физической боли, а от унижения.

— Ты псих, Клингер! — Но выражение его лица свидетельствовало о том, что гнойник уже давний. — Я всего-навсего свел его с толкачом.

— Всего-навсего свел? — презрительно повторил Клингер.

— Господи, Клингер, парень совсем отчаялся. Он начал нюхать сразу же, как только вышел из Наркреаба. Мне стало его жалко. Ты что, не понимаешь? Неужели ты не можешь понять?

— Нет, — ответил Клингер после долгой, чуть ли не в целую вечность паузы. — Не могу.

— Пожалуйста, Клингер, дай мне закончить. Не помоги я Трангу, он пошел бы куда-нибудь еще. А это могло бросить тень на Организацию.

Клингер помолчал, а потом резко обрушился на него с вопросами: кто был толкач? Где с ним встречался Транг? Сколько времени это продолжалось? Когда Координатор рассказал ему все, что мог, наступила тишина.

Клингер пристально смотрел на него, и Координатор в конце концов отвернулся, не в силах больше выдерживать взгляд сфинкса.

— Позаботься, чтобы мой стейк нормально прожарился, — приказал Клингер по-прежнему враждебным и обвиняющим тоном и вышел из кухни.

В спальне хозяина он открыл маленький сейф и достал с верхней полки запечатанную бутылочку и пару резиновых перчаток, потом запер сейф, положил все это на письменный стол рядом с факсом и улегся на кровать.

Он взглянул на часы — еще час до приезда Транга. Он закрыл глаза, а когда снова открыл их, то увидел Координатора, тот стоял в дверях и пристально смотрел на него, и это здорово его взбесило.

— Чего тебе надо? Еще что-нибудь вспомнил? Или пришел читать мне лекцию по этике?

— Клингер, пожалуйста… Я же не хотел никому навредить…

— Пошел вон.

Координатор вздохнул, вышел и закрыл за собой дверь. Через некоторое время Клингер снова взглянул на часы, потянулся к телефону у кровати, на мгновение застыл и убрал руку. Он заставит этого клерка в мотеле подождать, подумал он, все еще охваченный злобой, но когда наконец набрал номер, то заставил себя разговаривать вежливо, задавая вопросы в четкой последовательности. Потом он записал имя, которое было ему названо, — ни о чем не говорит. Он заправил лист бумаги в факс, набрал номер и внутренним зрением увидел, как лист вылезает из аппарата в кабинете герра доктора. Когда передача закончилась, он вернулся к кровати и снова улегся. С улицы донесся вой сирены, потом звук промчавшейся где-то неподалеку полицейской машины. Он закрыл глаза. Открыть их на этот раз его заставил сигнал факса.

Клингер подошел к письменному столу. Из факса высовывалась копия переданного им листа, только теперь имя было обведено двойным кружком, а под ним стояли нацарапанные почерком, который не спутаешь ни с каким другим, слова: «Он работает на службу Хаммер».

Клингер застыл. Нервные окончания, которые у большинства людей, столкнувшихся с неприятными сюрпризами, начинают вибрировать, у него всегда обретали стальную твердость. В такие моменты его спокойно можно было подключать к детектору лжи — результат был бы ровный и гладкий, как поверхность пруда в безветренный день.

Клингер еще раз поглядел на имя, потом порвал листок, скомкал кусочки, прошел в туалет и спустил их в унитаз.

— Нэгьер, — пробормотал он и повторил имя полностью, словно хотел получше запечатлеть в памяти: — Томми Нэгьер.

Атмосфера в коридоре клиники была пронизана предчувствием беды — напоминание стоявшим вокруг инвалидного кресла доктора Ромера, что он умеет вселять страх, не произнося ни слова.

Он совершал обход выздоравливающих пациентов, когда его насторожил сигнал тревоги. Он приехал сюда и застал аварийную медицинскую команду, которая стояла в коридоре с физиономиями, на которых ясно читалось поражение. Ромеру хватило одного взгляда на красную хирургическую каталку с оборудованием для реанимации, чтобы понять: испробовано уже все. В обоих случаях, сообщили они, не было никаких предупреждающих признаков, смерть последовала мгновенно. Он осведомился, не происходило ли сбоев аппаратуры — падение напряжения в сети могло сказаться на механических вентиляторах системы жизнеобеспечения. Сбоев в подаче энергии не было. Он задал обычные вопросы относительно гистологии пациентов — ничего необычного. Тем не менее в обоих случаях отторжение органов было внезапным и полным.

Задав последний вопрос, он погрузился в молчание, глаза ярко блестели от напряжения, руки лежали на пульте управления кресла, манжеты рубашки высунулись наружу, сияя белизной. Тщательно подогнанные брюки скрывали пару протезов, прикрепленных к культям. Одна нога небрежно перекрещивалась с другой на подножке. Носки держались с помощью липучек, чтобы не сползли и не обнажили пластиковые протезы. Они причиняли ему боль, эти протезы, и он надевал их лишь для обходов в клинике, поскольку знал, как психологически важно для пациентов видеть все его тело.

Когда Ромер наконец заговорил, глядя в какую-то точку поверх голов, в его голосе не было гнева, но, как ни странно, он звучал от этого еще более пугающе.

— Потеря одного пациента прискорбна, потерять двоих — неприемлемо, в особенности когда один из них — мистер Суто. Я уверен, вы все согласны с этим.

Он опустил глаза и оглядел их лица — каждое по отдельности, словно выискивая личную ответственность за случившееся, но увидел лишь тревогу и озабоченность. Когда он заговорил вновь, голос зазвучал более медленно и отчетливо, как будто каждое слово должно было подчеркивать опасность, выходящую далеко за пределы того, что случилось.

— Смерть мистера Суто может сказаться на одном из главных рынков, который мы пытаемся завоевать. Потерять Японию в данный момент — серьезный удар. Потеря мистера Гонзалеса лишь осложняет ситуацию. И обе смерти случились в результате сравнительно простой хирургической процедуры. Позвольте напомнить вам, что мистер Суто был четыреста первым пациентом, которому трансплантировали почки, а мистер Гонзалес — семьдесят девятым, получившим новую печень.

Он вновь уставился в невидимую точку над их головами, словно формулировал мысли, облекая их в приказ, перед тем как произнести вслух не в качестве любопытных теорий, а в форме окончательного приговора.

— Смерть мистера Гонзалеса не столь важна. Он успел утратить большую часть своего влияния в Испании еще до приезда к нам. Но мистер Суто находился на пике власти, и его приезд сюда дал нам с полдюжины контрактов на трансплантацию от менее значительных главарей преступного мира Японии. Как они отреагируют на известие о смерти мистера Суто? Аннулируют контракты? Это может вызвать цепную реакцию с потенциально губительными последствиями. Наверняка это известие очень быстро дойдет до мистера Фунга в Гонконге. Приедет ли он сюда за сердцем? У него тесные связи с мафиозными коллегами в Северной Америке. Двое из них должны вскоре прибыть сюда для такой же операции. Приедут ли они теперь? У обоих широкие контакты в Европе и бывшей Советской империи, и там есть клиенты, имеющие контракты на трансплантацию. Как они себя поведут? Проблема очень серьезная. Я должен знать, почему мы потеряли этих двух пациентов.

Ромер взглянул на них, словно желая, чтобы в мире было поменьше сложностей.

— Главврач! — Борис Суриков засунул руки в карманы своего длинного белого комбинезона, ухватив по горсти кукурузных хлопьев, которые он вечно таскал с собой.

— У вас есть объяснение? — произнес Ромер, выждав ровно столько, чтобы это выглядело грубостью. В крестьянских манерах Сурикова было нечто оскорбительное для него.

— Объяснение? Да, возможно. Конечно, главврач! — Суриков говорил быстро, и его немецкий было почти невозможно разобрать из-за сильного украинского акцента.

— По-английски, Суриков! — оборвал его доктор Ромер. — Сколько раз я должен напоминать вам, что нужно говорить по-английски, чтобы мы все могли понимать вас! Если вам нужны добавочные занятия, я это устрою.

Не знающий английского персонал был обязан пройти языковой курс.

Суриков обнажил лошадиные зубы в извиняющейся ухмылке.

— Извините, главврач! Но ведь это, как вы говорите, и впрямь очень просто. Обоим пациентам дали антивоспалительные стероиды слишком рано…

— Полная белиберда! — оборвал его высокий мужчина со злобно-презрительным видом отпрыска английского графского семейства. На нем был операционный халат, а на шее болталась стерильная маска. — Полная и абсолютная чушь!

— Белиберда? — переспросил доктор Ромер тоном человека, давно оставившего все попытки понять капризы иностранного языка. — Что такое белиберда, доктор Крилл?

Ответ последовал незамедлительно:

— Белиберда? Бред, чушь, идиотизм. То, что ни на чем не основано. Термин, обозначающий всякого рода ерунду. И прекрасно иллюстрирующий то, что высказал сейчас мой друг.

Доктор Стивен Крилл — хирург по трансплантации, алкоголик, разведенный, бабник и сам назначивший себя на должность эксперта по разговорному английскому, особенно когда дело доходило до употребления выражения «мой друг» в оскорбительном смысле, — сделал паузу на случай, если доктор Ромер потребует дальнейших разъяснений. Но доктор молчал, и Крилл был явно разочарован.

— Будьте добры, продолжайте, доктор Крилл.

Тот склонился всем своим длинным угловатым телом к инвалидному креслу и заговорил тем сухим тоном, который являлся отличительной чертой лучших английских медицинских школ.

— С удовольствием. Когда я работал в Харфилде, давать пациенту антивоспалительное там было обычной процедурой. Пока мы следили за кровяным давлением, подтверждающим, что липиды образуются не слишком быстро, это прекрасно действовало. — Он обратил взгляд своих бледно-голубых глаз на Сурикова. — Что бы ни вызвало смерть двоих пациентов, это не имеет никакого отношения к постоперационным процедурам, за которые отвечаю я, мой друг.

— Почему вы так уверены в этом? — В вопросе не было обвинительных ноток.

— Потому, доктор Ромер, — начал Крилл таким тоном, словно делился глубочайшей тайной, — что существует ряд неопровержимых фактов. После обеих операций следовали точно такие же процедуры, как после всех остальных, вплоть до последнего шва. Потому что оба пациента прошли через все постоперационные процедуры, не вызвав ни малейшего повода для беспокойства. Потому что это случилось, лишь когда они оба вернулись в свои палаты. Нам стоит начать поиски там, а не в моей операционной.

Вновь воцарилось молчание, и доктор Ромер спокойно взглянул на хирурга. О Стивене Крилле когда-то говорили с тем же почтительным придыханием, что и о легендарном Магди Джакобе — как о пионере трансплантационной хирургии. Вплоть до той ночи, когда его вызвали оперировать ребенка. Крилл был пьян. Ребенок умер на столе. Суд признал его виновным в медицинской халатности. Год назад, когда он освободился из тюрьмы, Организация предложила ему возглавить хирургическую бригаду клиники.

Молчание прервало насмешливое фырканье Сурикова.

— Когда вы практиковали в Англии, мы уже отказались от стероидов!

— Только не в крайних случаях, — вмешался Джозеф Уэст, химик по протеинам. Маленький человечек с печальным личиком, Уэст занимал такой же пост в Беркли, пока его не накрыли за производством «Экстаза» в его лаборатории. Он улизнул в Боливию, где его и отыскала Организация.

— Но никакого крайнего случая не было, — возразил доктор Ромер.

— Мы до сих пор даем антивоспалительное, чтобы избежать этого, — произнес Крилл так, словно для него на этом вопрос был исчерпан. — Лучше поискать виновного где-нибудь в другом месте.

Доктор Ромер повернулся к женщине с широким славянским лицом и собранными на затылке волосами.

— Вы следовали стандартной процедуре, когда прибыл орган для мистера Суто?

По лицу Хельги Нименс пробежала тень раздражения. Она заведовала банком органов.

— Обе почки из Вашингтона были промыты в нашем растворе, содержащем азатиопрон для восстановления активности Б-клеток. С печенью для Гонзалеса было проделано то же самое.

Доктор Ромер вновь повернулся к Сурикову.

— Как насчет раствора, использованного во время транспортировки? Он новый?

Иммунолог задумался.

— Это был тот же раствор, в котором оперативники привозили органы из Мехико и Дели. Тогда у нас не возникло никаких проблем, главврач.

— Это было два месяца назад, — резко бросил доктор Ромер. — Я полагал, вам понятно, что разумный предел — шесть недель?

— Раствор, как вы говорили, годится и в две последующие недели. Клингер укладывался в эти пределы, когда собирал урожай в Вашингтоне.

— Я не работаю на пределе! Нужно укладываться в нормальные сроки, Суриков! Уничтожьте весь запас и немедленно приготовьте новый раствор!

В наступившей тишине звук хрустнувших кукурузных хлопьев в кармане иммунолога прозвучал неестественно громко. В этот самый момент к группе в коридоре присоединился еще один человек. Инстинктивно все остальные чуть раздвинулись. Лицо этого человека было загадочным, словно у скупщика краденого. Доктор Крилл повернулся к нему:

— Добрый день, Вейл. Тут не совсем ваша область, мой друг. Все это, наверное, звучит для вас, как китайская грамота.

— В общих чертах я все понял, доктор Крилл.

Моше Вейл был редким экземпляром — скурвившийся агент разведки Моссад. Никто, даже сам доктор Ромер, точно не знал, как были посеяны семена предательства Вейла, но когда они взошли, результат оказался весьма зрелищным: Вейл обеспечил возможность террористической группе ударить по самому центру Тель-Авива. Еще до того, как прогремели их взрывы, он исчез. К тому времени, когда в Моссаде поняли страшную правду, его следы уже затерялись. Команда набора рекрутов для Организации наткнулась на него в Бразилии по чистой случайности. Он согласился занять пост начальника службы безопасности на острове.

— Вейл, мне нужно поговорить с вами, — сказал доктор Ромер.

Он развернул кресло и поехал по коридору. Задержавшись у двери в самом конце, он нажал кнопку на панели кресла. Щелкнул секретный замок и дверь открылась. Доктор Ромер вкатился в комнату, вслед за ним вошел Вейл.

В отличие от кабинета в финском коттедже, офис был обставлен по-спартански: письменный стол, по одному стулу с каждой стороны, голые стены и лампа без абажура. Окон не было.

— Садитесь, — предложил доктор Ромер, разворачивая кресло так, чтобы оказаться лицом к Вейлу, а затем объяснил, что́ он намеревается делать, не отрывая глаз от лица Вейла. Он видел такое выражение у других — людей, напуганных чем-то посильнее, чем пули и снаряды. Как и они, Вейл был обучен искусству убивать не только с помощью оружия.

— Это будет дорого стоить, — в конце концов сказал он.

— С этим у нас никогда не было проблем.

Последовала короткая пауза, а затем Вейл объяснил, как это будет выполнено. Несмотря на громкий голос, лицо его оставалось бесстрастным. Когда он закончил, доктор Ромер сказал ему, что передать по факсу Клингеру.

Глава 22

Зарегистрировавшись в мотеле, Томми направился прямиком в комнату, которую недолго занимал Стамп, и тщательно обыскал ее, но не нашел ничего такого, что не сумели обнаружить люди Гейтса.

Некоторое время он постоял возле закрытого окна; далеко внизу огоньки, освещавшие пустой бассейн, придавали воде жутковатый отсвет. Гости того сорта, что останавливались в этом мотеле, сейчас, наверное, упорно дозваниваются до какой-нибудь фирмы из «Желтых Страниц». Но в деле Стампа ничего не давало возможности предположить, что он пользовался услугами проституток. Как почти все остальное, его привычки были крайне безлики. Тем не менее кто-то вошел в его комнату и вырезал у него почки. Вошел и вышел — как официант, обслуживающий номер. Только номера здесь официантами не обслуживались.

Томми подошел к двери и изучил замок. Его можно легко открыть шпилькой для волос. Цепочка была не лучше: достаточно одного хорошего толчка, и она сорвется с крючка. Да, в таком месте не укроешься.

Он вышел в коридор, закрыл за собой дверь и снова открыл ее ключом мотеля. Раздался громкий щелчок, какой издают все дешевые замки массового производства. Он закрыл за собой дверь, прилег на кровать и перечитал копию доклада ЦРУ, которую дал ему Гейтс. Это был классический образчик старой формы 24\24 в расследовании убийства, охватывающий последние двадцать четыре часа жизни жертвы и первые двадцать четыре часа, начиная с того момента, как было обнаружено тело. В отчете полным-полно свидетельств следовательских стараний за время после смерти, но предыдущий двадцатичетырехчасовый период походил на информационную пустыню. Даже и думать не стоит о том, чтобы проходить все заново: свидетели уже ничего не помнят; улики, если они и существовали, давно исчезли. Единственное, что было очевидно, это мучения Стампа, когда его кровь загустела таким сиропом, что сердце превратилось в громадный кусок сахара.

Как чувствовал себя бедняга Стамп, лежа здесь? Как больной попугайчик? Конечно, а как же могло быть иначе с такой концентрацией сахара в крови. Был напуган тем, что случилось с ним? И все-таки он не вызвал врача. У телефона на ночном столике имелись аварийные кнопки, которыми вынуждены были комплектовать аппараты даже в подобных местах, чтобы хоть как-то противостоять нахлынувшей волне преступности, но ни один звонок Стампа не был зарегистрирован. Он просто лежал здесь и ждал, пока не объявится Джек Потрошитель и не совершит свою быструю, но радикальную операцию. Что за вампир мог сотворить такое? Действовал ли он в одиночку? Или один держал Стампа, пока другой резал и кромсал? В докладе об этом ничего не говорилось — быть может, никто не хотел гадать в таком деле.

Однако, как часто бывает в подобных случаях, следовало лишь подождать, пока светофор в твоем мозгу не переключится на зеленый свет.

Томми засунул бумаги в карман пиджака, снова подошел к двери и внимательно рассмотрел место возле замка. Потом стал быстро отпирать и запирать механизм, держа раскрытую ладонь прямо под язычком замка. Крошечные частички из-под язычка посыпались на его ладонь. Когда они высыпались все, он подошел к письменному столу, достал лист бумаги со штампом мотеля из папки и высыпал на него эти крошки.

Он почти догадывался, почему никто до него не сделал этого: каждый полагал, что это уже сделано кем-то другим. Ребята из ФБР решили, что этим занимались детективы из местной полиции; ЦРУ — что парни из ФБР уже проверили замок и ничего не нашли. Такое случается, когда дело быстро переходит от одного ведомства к другому.

Томми вытащил из чемодана маленький, но мощный микроскоп и коробочку с чистыми пластинками. Никогда и никуда не отправляйся без своего микроскопа, вдалбливал им в головы один из инструкторов школы. Он высыпал часть крошек на пластинку, установил ее на место и приник глазом к окуляру. Увеличенные крошки оказались пластиковыми. Только Команда номер один из Штази продолжала пользоваться пластиковыми карточками, открывая замки. Все остальные теперь предпочитали различные электронные устройства для взлома.

Томми выпрямился. Отец говорил, что Команда номер один исчезла за одну ночь в полном составе. При общем возбуждении от происходившего в то время в Восточной Германии никто не обратил на это внимания. Команда номер один была просто-напросто еще одной бандой головорезов на службе у государства, которая должна быстренько испариться, лишенная материального обеспечения от своего хозяина. Так кто же это из Команды номер один забрался в комнату Стампа и украл его почки? Свободный художник, пытавшийся продать ходовой товар на рынке? Или по-прежнему член Команды? Не нашла ли Команда номер один себе нового работодателя?

Так. По-видимому, он слишком забегает вперед, нужно сначала обдумать десятки других возможных объяснений. Ни одно из них не казалось разумным. Некоторое время он стоял, вспоминая, что предлагала инструкторша по Ориентации в подобных ситуациях. Каковы тут скрытые намерения? Невидимые пробелы? Внутренние монологи? Тайные выводы? Она высмеивала право игнорировать основной подход: если не знаешь, спрашивай. И продолжай спрашивать, пока не узнаешь.

Томми подошел к телефону и набрал прямой номер Шанталь в Женеве. Ее голос на ответчике сообщил, что в данный момент она занята. Он оставил для нее послание, убрал микроскоп, пластинки и закрыл чемодан.

Из кармана он достал стеклянный пузырек, извлек из него несколько бесцветных пластиковых щетинок, вроде тех, из которых делают дешевые кисточки для бритья, сунул пузырек обратно в карман и вышел из номера. В коридоре он запер за собой дверь, смочил щетинки слюной, аккуратно прикрепил их одним концом к двери, а другим — к косяку, и пошел к лифту. Впрочем, клей не клей, а Штази вряд ли пропустит такой старомодный способ выяснить, заходил ли кто-нибудь в комнату. Но полковник говорил, что старомодные способы порой остаются самыми лучшими.

На мониторе охраны квартиры Клингер наблюдал, как Транг вошел в вестибюль и прошел в лифт. Он прибыл минута в минуту. Камера в лифте показывала, как Транг прихорашивается перед зеркалом. Третья камера следила, как он идет по коридору — грузная фигура в темно-синем костюме и в галстуке шириной с кухонное полотенце. Когда Клингер открыл входную дверь, Транг выглядел удивленным.

— Герр Клингер?.. — Стоявший перед ним светловолосый, небрежно одетый человек со шрамом на щеке был совершенно не похож на бородатую личность, припиравшую его к стенке в кабинете.

— Входи, — сказал Клингер. Он закрыл дверь и прошел в комнату. Мгновение спустя из кухни вынырнул Координатор.

— Рад вас видеть, Карл-Вольф. Ваш любимый бифштекс уже жарится. А пока я налью вам выпить.

Взгляд, которым они обменялись, выдал все — любовный и одновременно заговорщицкий. И он ясно говорил: следи за этим любителем какого угодно пола.

Координатор повернулся к Клингеру:

— А вам что налить?

— Тоник.

Когда Координатор ушел на кухню, Клингер указал Трангу на одно из кресел в комнате и спросил:

— Вас все еще мучает простуда?

Ноздри Транга были испачканы порошком — должно быть, втянул дозу по пути сюда, чтобы расслабиться и чувствовать себя, как гиппопотам в луже грязи.

— У вас есть известия от доктора Ромера? — спросил Транг.

Клингер оставил вопрос без внимания.

— Как долго вы торчите на кокаине? — резко спросил он.

— Я предпочитаю обсуждать такие дела лично с доктором Ромером. — Транг был спокоен, держал себя в руках и больше не испытывал страха.

— Я говорил тебе, Транг. Будь осторожен. Будь очень осторожен.

— Что тебе нужно от меня, Клингер? — Транг в гневе подался вперед.

— Мне ничего не нужно. — Лицо Клингера превратилось в непроницаемую маску.

— Тогда почему ты ведешь себя так недружелюбно?

— Я сам выбираю себе друзей. — Клингер кинул взгляд в сторону кухни. — Ты неважно выглядишь, Транг.

— Я чувствую себя отлично. — Этот чертов Клингер был вроде вечно незаживающего шрама.

— От кокаина?

— Ты говоришь, как русский. Тебе известно это? Точно, как русский.

— Ты пытаешься оскорбить меня?

— Нет. Но зачем эта война нервов?

— Ты что, забыл, почему ты здесь, Транг? Я задаю вопросы, помни об этом. Итак, расскажи мне все про своего толкача. Кто он?

В наступившей тишине вошел Координатор с бокалами, объявил, что обед скоро будет подан, и вернулся на кухню. Клингер сделал глоток, провожая его взглядом. Как, черт возьми, он ухитрился скрыть это от герра доктора? Он вновь повернулся к Трангу.

— Я задал тебе вопрос.

Глаза Транга забегали.

— Эти вопросы я буду обсуждать с доктором Ромером.

— Сначала ты обсудишь их со мной.

— Ты считаешь меня дураком, Клингер. Если я выложу все тебе, мне будет уже нечего сказать доктору Ромеру. — Транг откинулся на спинку кресла; он не собирался больше ничего говорить.

— Когда он узнает об остальном, ты пожалеешь, что не сказал мне все.

Взгляд Транга снова сфокусировался, но не для того, чтобы лучше видеть, а скорее как кусок стекла, ловящий солнечный луч, чтобы жечь.

— Перестань давить на меня, Клингер.

— Перестать давить на тебя? — Клингер покачал головой, будто слова Транга были прискорбной ошибкой. — Когда это произошло в первый раз, Транг? Он платил тебе или ты — ему?

— Ты свинья, Клингер. Настоящая свинья.

— Ты хочешь, чтобы я снова ударил тебя, Транг? На этот раз — как следует? — угрожающе спросил Клингер. — Или тебе это нравится?

Из спальни раздалась мелодичная трель. Клингер поставил стакан и встал.

— Подумай об этом, Транг. Я знаю все про тебя и твоего дружка, — он кивнул в сторону кухни. — Организация не любит любовных гнезд, особенно такого рода.

— Не дави на меня, Клингер, не вздумай на меня давить, — прошептал Транг.

Нагнувшись, Клингер аккуратно ухватил галстук Транга и стянул узел потуже. Транг не сопротивлялся и не протестовал.

— Я буду давить на тебя, Транг, столько, сколько мне нужно. А потом еще покрепче. Запомни это сейчас.

Он ослабил хватку и стал объяснять Трангу, как ему следует себя вести:

— Перестань болтать, как психованная задница, Транг. Поразмысли над тем, что я тебе сказал. А когда я вернусь, расскажешь мне, кого еще из Организации ты трахал. Рассматривай это как вопрос твоей лояльности. Думай об этом что хочешь, но при условии, что ты расскажешь мне все.

Клингер двинулся по направлению настойчивого сигнала факса из спальни. Это, должно быть, ответ герра доктора. Он выслушает все, что расскажет Транг, а потом убьет их обоих.

Клингер подошел к факсу, когда передача еще не закончилась. Он начал хмуриться. Под его именем и именем отправителя стояли лишь наборы цифр. Почему он получает закодированное послание? И от Вейла? Обычно тот никогда не участвовал ни в каких делах за пределами острова. Он подошел к сейфу и достал книжку шифров. Из комнаты доносился шепот: сейчас эта парочка нагоняет страх друг на друга. Он уселся за стол и принялся старательно расшифровывать цифры; чем дольше он работал, тем сильнее хмурился. Закончив, он еще раз перечитал текст, чтобы убедиться наверняка.

— Черт, — сказал он, глядя на собственное отражение в оконном стекле, и повторил снова: — Черт.

Только Вейл мог придумать такое.

Он взглянул на дверь — в соседней комнате наступила тишина, словно те двое уже знали. Он встал, почувствовав, как перехватывает дыхание и какой-то комок непроизвольно сжимается в животе. Он всегда ощущал нечто подобное перед действием. Он прошел в туалет, порвал обе записки с зашифрованным и расшифрованным текстами и спустил их в унитаз, потом взглянул на себя в зеркало. Шрам на щеке уже заживал, но он еще ему послужит. Выйдя из ванной, он застал Координатора торчащим в дверях спальни.

— Ужин на столе, Клингер.

— Отдай мою порцию своему дружку.

— Вы не голодны?

— Я ухожу.

Координатор притворился, что не понимает.

— Уходите? Сейчас?

Клингер кинул на него косой взгляд.

— Я вернусь. Но если я задержусь, вы с Трангом поедете в аэропорт Даллес и полетите на остров самолетом компании Глобал. Мне дадите время до полуночи. Рейс — рано утром.

Координатор улыбнулся.

— Видишь, я говорил тебе, что Ромер кое-что должен Трангу. Может, в твоем билетике все-таки не все дырочки, а, Клингер?

Клингер молча взглянул на него, потом сунул в карман пиджака пару резиновых перчаток и запечатанную бутылочку, которую достал раньше из сейфа, и вышел из квартиры.

В оперативном зале клиники доктор Ромер увидел, что на большом столе произошли значительные изменения. Флажки поднялись в Монреале, Ванкувере и Сиэтле, над Сингапуром и Бангкоком, над Барселоной и Мюнхеном. Один флажок гордо взвился над Йоханнесбургом. Каждый флажок означал успешный сбор урожая оперативником Команды номер один.

Шеф отдела информации, сорокалетняя женщина в просторном платье, повернулась к доктору Ромеру.

— Теперь мы имеем пять сердец и столько же пар почек. В Сиэтле собран полный урожай, и мы вскоре ожидаем его прибытия. Местный Координатор сообщил, что все прошло нормально. Он послал исполнителя обратно на место действия, и тот сумел подтвердить, что полиция приняла это за несчастный случай.

— Хорошо. — Он вновь взглянул на карту. Над Стокгольмом флажка не было. — Почему нет доклада от Энгеля?

Женщина легонько пожала плечами.

— Его вылет задержан в Париже. Опять у них перебои с рейсами. Вы же знаете этих французов.

Он знал. И поэтому никогда не нанимал их.

— Проинформируйте тех, кто в списке ожидания, чтобы они сделали первые взносы и подготовились к прилету сюда. Начните с мистера Фунга, он уже долго ждет.

Женщина принялась печатать инструкции на своем компьютере — сообщить главе Триады в Гонконге, что его новое сердце готово к трансплантации.

Доктор Ромер подъехал к стойке Глобал Транспортер. Сотрудник оторвался от своего экрана.

— Вашингтонский рейс. Передадите капитану следующее. — Доктор Ромер принялся торопливо диктовать послание.

Закончив печатать, сотрудник слегка отодвинулся, давая доктору Ромеру возможность прочесть текст на экране.

— Хорошо. — Выезжая из оперативного зала, он задержался на самом верху бетонного ската и потянул носом: в воздухе присутствовал слабый запах серы. Гора Масая прочищала свою глотку.

Глава 23

Из окон номера Иосифа в Гранд-отеле Мортон наблюдал за белым экскурсионным паромом, плывущим вниз по каналу Строммен к Королевскому дворцу. Меньше чем через час его самого привезут во дворец в качестве гостя Иосифа на прием короля Швеции в честь Нобелевских лауреатов. Пока Иосиф спал, Мортон провел всю вторую половину дня на телефоне. Он отсоединил телефон от линии Гранд-отеля и подключил его к металлическому ящичку размером не больше коробки от печенья с ромбовидной антенной. В ящичке умещалось полмили свернутого волоконного кабеля и четыре диполя. Он гарантировал линию от прослушивания. Однако первые звонки не принесли ничего утешительного.

Чепмену не удалось снять корректорскую жидкость и прочитать, что находилось под ней на бланках из папки Транга. У Лестера возникли проблемы с переписыванием на Медитэйл. Его программисты до сих пор не определили нужного языка для расшифровки остальных дискет. Это задерживало создание программы, объединяющей все похищения человеческих органов. Шанталь доложила о новых преступлениях такого рода, происшедших в Канаде, Южной Африке и на Дальнем Востоке; местная полиция считала их ритуальными убийствами. Единственное успешное открытие Дэнни в Дрездене заключалось в том, что Ромер брал уроки испанского перед отлетом в Эквадор. В отчете Штази о его дальнейшей судьбе Дэнни не удалось обнаружить никаких следов. Тем не менее они должны были заниматься поисками. Человеку настолько важному, как Ромер, не позволили бы исчезнуть из поля зрения и пропасть — якобы съели подчистую дикие звери. Они по меньшей мере захотели бы отыскать хоть одну кость. Но если и отыскали, сообщил Дэнни, то или спрятали так надежно, что никто никогда не найдет, или — более вероятно — потеряли в дыму фейерверков, в ночь перед падением Стены.

По интонациям некоторых сотрудников Мортон почувствовал, что их пыл ослаб, как нередко бывало на подобных стадиях расследования. Сейчас важно подстегнуть их, напомнить, что тупики в некоторых линиях следствия — неотъемлемая часть продвижения вперед.

Проснулся Иосиф и сразу потянулся к бутылочке на ночном столике, а за Королевским дворцом колокольня церкви Риддерхольм уже исчезла в сумерках. На маленьком дисплее металлического ящичка замигал сигнал звонка — это был Гейтс. Час назад Мортон попросил Билла узнать, может ли Управление национальной безопасности организовать наблюдение со спутника за Никарагуа. Билл обещал, но не очень обнадеживающе. Сейчас в его голосе закипала злоба.

— Ничего не выйдет, Дэвид. И все из-за того сукина сына в Штатах.

— Армстронга?

— Уоллес Армстронг Второй, — подтвердил Гейтс. — Наш госсекретарь — живое доказательство того, что копия всегда хуже оригинала.

Паром исчез из виду.

— Билл, что ты можешь сделать по своей линии?

Рык Гейтса отозвался у него прямо в ухе:

— В этом-то и есть самое поганое — ни-че-го. Армстронг сказал директору, что мы должны напрочь убраться из Никарагуа. Нам велено отозвать всех. Кажется, госсекретарь разрабатывает свой собственный блестящий план, чтобы заставить их там снова полюбить нас.

— Этим занимаются все политики, Билл. Создают прекрасные мечты, — почти выдохнул Мортон.

— Но это же пробивает здоровенную дыру в твоей сети. Без спутников наблюдения ты будешь действовать одной рукой. Положение незавидное.

— Если Армстронг пытается начать там все заново, пускай себе старается. Каждому свое. Мы найдем другой способ.

В спальне Иосиф начал одеваться, двигаясь медленно и осторожно, словно берег силы.

— Я знаю, что клиника там, Билл, я просто нутром чую, — сказал Мортон таким тоном, словно декламировал библейский псалом.

Гейтс принял эту гипотезу, но счел нужным высказать одно предостережение.

— Проблема в том, что Никарагуа, как выяснили наши ребята, превеселое местечко. — Гейтс служил там полевым командиром, выходил на операции из Манагуа вместе с контрас. — А если идти вглубь тихоокеанского побережья, там просто настоящий кошмар. Ни одной приличной карты. Транспорт — на своих двоих. Поганая связь. Быстрее дойти, чем дозвониться, только вот дороги, как правило, непролазные. Прибавь сюда ежегодные ураганы, и ты поймешь, о чем я говорю. Не забудь еще эту странную дрожь земли, которую министерство по туризму называет затруднением в передвижении. Министерство по туризму! А еще говорят, у нас мало оптимистов. Надо окончательно спятить, чтобы даже подумать провести там отпуск. На юге — озеро Никарагуа, где тобой могут позавтракать пресноводные акулы. На востоке — такая местность, по сравнению с которой болота Луизианы просто райский уголок. Карибское побережье еще круче. На севере — джунгли, как на Амазонке до знакомства с лесорубами. В общем, Дэвид, куда ни глянь, всюду можно построить клинику — и никто об этом не узнает.

— Вот потому-то Ромер и выбрал это место, Билл, — уверенно произнес Мортон.

Он молча наблюдал, как Иосиф, сидя на стуле и нагнувшись, завязывает шнурки на туфлях. От напряжения на его щеках выступили неестественные красные пятна.

— Быть может, все-таки есть способ, — наконец сказал Гейтс. — Туда отправляются люди из Геологического общества — проверить гору Масая. Предполагают, что она опять просыпается. Наши проводники из контрас называли ее Boca del Infierno — Пасть Преисподней. Как-то я руководил операцией по поиску и уничтожению противника на ее склонах. Где-то в середине подъема должен был находиться партизанский лагерь. Неожиданно старушка Масая кашлянула, и нам всем пришлось улепетывать — сандинисты, контрас и мои ребята ринулись, как летучие мыши, по одной тропе. Пока мы разобрались, кто есть кто, сандинисты улизнули на Солентинэймские острова. И уж туда мы за ними гнаться не стали. Это действительно дикое место.

Гейтс говорил торопливо — так бывает, когда вспоминают о том, что уже никогда не смогут забыть.

— Когда отправляются люди из Геологического общества? — спросил Мортон.

— Думаю, где-то через недельку. Могу выяснить. Это все фантазии Армстронга — попытаться убедить никарагуанцев, что они теперь должны быть паиньками. Единственное, в чем они там хорошо разбираются, это как тратить наши доллары.

Мортон ничего не ответил, лишь на лице появилась жесткая улыбка. Три месяца назад в голосе Билла еще звучала горечь, когда он говорил о том, как администрация Рейгана швыряет деньги на поддержку контрас; около 60 000 жизней было угроблено, прежде чем они полностью утратили доверие Вашингтона.

Мортон выдержал необходимую паузу, а потом сказал:

— Я бы воспользовался шансом, который нам дает Геологическое общество.

— Хочешь сказать, дать поручение кому-то из них?

— Слишком рискованно. Лучше, если с ними пойдет кто-то из наших. Незачем им рассказывать — чем меньше будут знать, тем безопаснее для них.

— Как насчет Томми? Он произвел на меня хорошее впечатление. Неплохой осколок старого монолита.

Мортон объяснил, что посылает Томми в Калифорнию, пообещал, что передаст Дэнни слова Билла, и лишь потом так же небрежно, словно предлагал наиболее разумное решение, он выдвинул другое предложение:

— Как насчет того, чтобы ты сам съездил, Билл? Ни Армстронг, ни твой директор не узнают об этом, пока ты не вернешься.

— Я? — Гейтс издал иронический смешок. — Да я уж давненько чувствую, что теперь, пожалуй, и не гожусь для оперативной работы. Я никуда в общем-то не выезжал со времен Гонконга. А это было довольно давно.

Напоминание было сделано тоном, в котором ясно читалось: да ты, старина, и сам знаешь, но Мортон как будто не слышал.

— Я могу послать с тобой Дэнни. У него есть несколько новых примочек, которые ему не терпится испробовать в деле. Никарагуа, похоже, идеально сгодится.

— Не знаю, Дэвид… Я не думал об этом.

— Так подумай, — с готовностью предложил Мортон.

В трубке снова воцарилось молчание. Билл станет обдумывать это детальнейшим образом: вплоть до количества ломотила, нужного ему от диареи, водоочистительных таблеток и присыпок от обезвоживания, и как бы ему уложить лишний рулон туалетной бумаги, чтобы при этом осталось место для запасной обоймы.

— Каков предельный разумный срок пребывания там, Дэвид? Неделя? Больше?

— Разумный срок пребывания? — Мортон радостно позволил себе эхом отозваться на старомодный подбор слов Гейтса. — О, всего несколько дней. Туда и обратно.

— Как в Ирак?

— Лучше. Крыша здесь надежнее.

Вздох Гейтса прозвучал так, словно растянули маленькие мехи.

— Скажи Дэнни, что через несколько дней я встречу его в Сан-Франциско. Я знаю там одного малого, он знаком с парнем из Общества, который может быстренько просветить нас, чтобы мы по крайней мере болтали как сейсмологи. Но что касается Управления, то этой поездки никогда не было. Это мое частное дело. — Он усмехнулся. — Знаешь, как говорят: после сорока нужно кое-что, чтобы держать торчком нервы и еще кое-какие причиндалы. Так что я рассматриваю это как любезность с твоей стороны.

Они обговорили мелочи, всегда подстерегающие при работе под чужой крышей, а потом Мортон позвонил Дэнни в Дрезден. Он только что закончил посвящать его во все детали, когда в комнату вошел Иосиф.

— Ты действительно чувствуешь, что справишься? — доверительно спросил Мортон.

— Я только что принял еще две таблетки. Все будет нормально, — пообещал Иосиф.

Правительственный лимузин устремился к средневековому островку Старого города. Впереди среди блеска огней вздымался фасад Королевского дворца.

— Иллюминация над главным входом устроена в честь лауреатов, — пояснила Марта Гамсум. — В вашу честь, доктор Крамер. Это просто замечательно, что вы смогли сегодня поехать. Столько людей хотят встретиться с вами!

Она внимательно оглядела его с откидного сиденья, куда решительно уселась, чтобы не измять свое вечернее платье, а потом начала кратко вводить их в курс дела.

— Сначала лауреаты встретятся друг с другом и с почетными гостями фонда. Следующим этапом будет приезд нашего премьер-министра и главных членов правительства, они встретятся с вами и остальными лауреатами по очереди, доктор Крамер. И потом прибудет король со свитой. Тут будет строгая очередность, — сделав легкий жест извинения в сторону Мортона, Марта продолжала: — У Его Величества будет время побеседовать лишь с лауреатами. Но пока он будет заниматься этим, члены Королевского дома займут разговором остальных. И последнее, доктор Крамер: если король не протянет вам руку, вы не должны сами пытаться пожать ее. И обращаться к нему можете Ваше Величество или Ваше Королевское Высочество — приемлемо и то, и другое.

Ее профессиональная улыбка вдруг сменилась девичьм хихиканьем.

— Могу я поделиться с вами кое-чем?

— Всем, чем угодно, — пробормотал Иосиф.

— Сегодня я впервые сопровождаю лауреата.

— Большая честь для меня. — Иосиф все еще галантно улыбался, когда машина въехала в главный двор.

Как только они вышли, часовые застыли у входа. Отблески огней сверкали на остроконечных верхушках их шлемов, на черных кожаных ботинках и белых эполетах темных униформ.

Лакей в великолепном камзоле шагнул им навстречу и заговорил с Мартой по-шведски. Она удивленно обернулась к Мортону.

— Вам звонили. Из Германии. Звонивший не назвался.

Единственный человек в Германии, знавший, где его найти в любой момент, был Ганс-Дитер.

— Могу я воспользоваться телефоном?

— Да, конечно.

Она провела его извилистой дорожкой к короткому пролету каменных ступенек, ведущих во дворец. Их приветствовал конюший с полковничьими знаками отличия. Марта быстро сказала что-то офицеру, тот кивнул.

— Мы подождем вас, пока вы будете звонить, — решила Марта и с улыбкой повернулась к Иосифу: — Может быть, хотите узнать кое-что из истории этого здания? Она начинается с тринадцатого века. Но наша королевская семья въехала сюда лишь около двухсот лет назад. Это до сих пор самый большой обитаемый дворец в мире, намного больше Букингемского и даже Апостольского в Ватикане. Но наш король использует всего тридцать комнат для своих личных апартаментов…

Конюший проводил Мортона в ближайший офис и закрыл за ним дверь. Он набрал прямой номер Мюллера в Пуллахе. В трубке раздалось нетерпеливое: «Ja?»

Мортон объяснил, кто он такой, и тон в трубке сменился на уважительный.

— Директор Мюллер хотел поставить вас в известность, что у нас тут произошло убийство, которое может вас заинтересовать. Жертва — врач-сердечник, Грубер. Он лечил президента нашего Бундесбанка. Кажется, герр Фогель был кандидатом на трансплантацию.

— Есть что-то необычное? — спросил Мортон, но чисто машинально. Совершенно ясно, что всегда есть что-то необычное, когда речь идет об одном из самых могущественных банкиров в мире.

— Я не знаю. В подобных делах я не специалист, герр Мортон. — Голос выдержал паузу. — Грубер решил отдохнуть. Провести пару дней в Тегернзее… чудесное местечко. Вам оно знакомо, да?

— На юге Мюнхена, рядом с автомагистралью на Зальцбург?

— Точно так, герр Мортон. Вернее, Грубера нашли не у озера, а на Вальберге. Это самая высокая гора в той местности, да? Грубер бывал там раньше. Кажется, он любил лыжи, хотя никто не видел, чтобы он катался в этот раз.

— Где точно он был убит?

— Я как раз собирался сказать об этом, герр Мортон, — укоряюще произнес педант. — Он был найден в домике, который снимал. Там таких несколько. Кажется, местный лыжник заметил приоткрытую дверь или что-то еще и зашел проверить. Он нашел Грубера со вскрытой грудной клеткой и без всех внутренних органов. Не очень приятное зрелище, да?

— Не очень, — согласился Мортон. Оно никогда не бывало приятным. — В каком-нибудь отчете сказано, что это было сделано профессионально? Врачом? Или человеком с медицинской подготовкой? — При всем его интересе таким же тоном он мог осведомиться о состоянии лыжного спуска.

— Врачом? — Голос поднялся на октаву выше. — Нет. Такого отчета нет. Я, правда, в таких делах не специалист, да… но, насколько я понял, определить, кто это сделал, невозможно. Директор Мюллер рассматривает все варианты.

— Где он сейчас?

Звук, с которым этот зануда принялся прочитать горло, напомнил Мортону Уолтера.

— Передайте ему, что я приеду, как только смогу, — сказал Мортон и повесил трубку. Лишний час ничего не решает, как не решал и в тех случаях, когда он рыскал возле других тел. Он набрал номер Координатора оперативной связи и велел ему подготовить самолет на Мюнхен через несколько часов. Этого времени хватит, чтобы убедиться, что Иосиф залег в постель до утра.

В дверь постучали, в комнату вошла Марта; дежурная улыбка вновь сияла на своем месте.

— Вам удалось дозвониться?

— Да, благодарю вас. — Мортон показал жестом, чтобы она закрыла дверь. Мгновение поколебавшись, она послушалась и спросила:

— Что-нибудь случилось?

— Нет, разумеется. Но вам известно о состоянии сердца доктора Крамера?

— Это так печально, мистер Мортон. И он еще так молод, — произнесла она тоном человека, досконально изучившего проблему печали и молодости при сердечных заболеваниях. — Ваш звонок был связан с этим?

— Не напрямую, но имел отношение.

Она торопливо кивнула.

— Я собирался остаться с ним до завтра — просто так, на случай, если ему вдруг что-нибудь понадобится, — произнес он будничным тоном, не придавая словам какого-то подчеркнутого значения. — К сожалению, мне нужно уехать по делам. Я хотел спросить, не знаете ли вы кого-нибудь, кто мог бы побыть с доктором Крамером, пока я не вернусь? Мне не хотелось бы нанимать сиделку через агентство и вообще действовать официально. Это может насторожить прессу, а уж чего меньше всего хотел бы доктор Крамер, так это шумихи в прессе. Возможно, в этом и нет необходимости, но я буду чувствовать себя спокойнее, если кто-нибудь будет рядом с ним.

— Я сама почту за честь это сделать. Если вы, конечно, не возражаете.

Мортон немного помолчал и объявил, что он с радостью принимает предложение.

— А доктор Крамер? Он тоже не будет возражать?

— Уверен, что не будет.

— Тогда решено. Я съезжу домой, захвачу ночные принадлежности и подожду доктора Крамера в его номере.

— Разве вы не идете на прием?

Марта снова изобразила дежурную улыбку.

— Боюсь, я не настолько важная персона, чтобы получить приглашение!

Выполнив все формальности после приземления в Арланде, Герман Энгель, оперативник Команды номер один, отправленный доктором Ромером на задание в Швецию, прошел к телефону-автомату в здании аэропорта и набрал местный номер.

Записанный на пленку голос велел ему набрать второй номер. Он пошел к другому автомату и набрал номер, записав число, продиктованное ему при первом звонке. Другой голос, также записанный на пленку, велел позвонить по третьему номеру. После этого он сделал еще три звонка, получая такие же указания, потом прошел в бар на четвертом этаже, заказал пиво и записал все цифры в том порядке, в каком получил их, а потом переставил уже в другой последовательности. Допив пиво, он опять подошел к телефону-автомату и набрал получившийся в результате номер. На этот раз голос назвал ему еще один номер, по которому он должен позвонить, но сначала нужно спуститься в камеру хранения на первом этаже и предъявить жетон из конверта, врученного ему доктором Ромером.

Служащий передал ему чемоданчик. Энгель зашел в туалет, заперся в кабинке, вытащил из конверта ключ и открыл чемодан: духовой пистолет, коробочка с капсулками, набор хирургических скальпелей и щипцов, пара резиновых перчаток и пластиковый контейнер. На крышке контейнера красовалась этикетка с жирным красным штампом, объявлявшим, что его содержимое является опасным патогенным экземпляром, поэтому контейнер можно открыть лишь в лаборатории Центра контроля инфекционных заболеваний в Атланте, штат Джорджия. В контейнере был только раствор.

Закрыв чемоданчик, Энгель прошел к еще одному телефону-автомату. Новый голос назвал ему имя и краткое описание внешности. Энгель положил трубку и тут же набрал номер снова. Повторный набор стер запись.

Несмотря на бесцветный механический голос записи, надиктованной через синтезатор, он узнал голос — Мадам. Но он никогда не слышал об избранной ею жертве.

Глава 24

Распахнув одну из двух высоченных деревянных дверей — это давалось ему все труднее и труднее после выхода из больницы, — Дитер Фогель вошел в свое убежище в штаб-квартире Бундесбанка. Лишь ступив на толстый ковер в коридоре, ведущем к его кабинету, он начал отходить от потрясшего его телефонного звонка.

До сих пор БНД, как и все остальные управления по безопасности Германии, было для него абстракцией, о которой он лишь читал или иногда слышал в вечерних новостях. Их деятельность относилась к миру, весьма далекому от его собственного, сказал он Мюллеру. Это замечание вызвало мягкий смешок у шефа оперативного отдела. Потом без всякого предисловия Мюллер сообщил, что Грубер мертв, и подробно рассказал, как тот встретил свою смерть. Фогель все еще пытался переварить поистине шокирующие подробности, но Мюллер уже принялся задавать вопросы — кажется, целую сотню, — ни один из которых не имел никакого смысла, а все вместе касались частных привычек Грубера. Говорил ли он о чем-то необычном? Секс? Странные религиозные пристрастия? Например, поклонение дьяволу? Какие-то детали, подробности, которыми он не делился с персоналом, но мог небрежно упомянуть при пациенте, с которым у него были хорошие отношения? Врачи порой любят делать это — показываться пациентам с неожиданной стороны. Тому есть целый ряд причин, в них сейчас не стоит вдаваться. По-настоящему важно одно — говорил ли Грубер нечто такое, что могло показаться немного странным? Возможно, даже слегка эксцентричным, если теперь посмотреть на это. Чем больше спрашивал Мюллер, тем удивительнее все это звучало. Когда Фогель сообщил Мюллеру, что Грубер не говорил с ним ни на какие темы, кроме медицинских, в трубке раздался вздох и формальные извинения. Если вспомните что-нибудь, звоните. Мюллер продиктовал номер телефона. В Пуллахе, добавил он, всегда кто-нибудь сообщит, где его найти и как связаться. Звоните в любое время. Только повесив трубку, Фогель сообразил, что не сказал Мюллеру о своей трансплантации. Когда он понемногу стал оправляться от шока, то понял, почему. Это был единственный способ, которым он мог отгородиться от смерти Грубера. Просто часть другого, совершенно непохожего на его собственный и очень далекого мира, где соблюдать нужную дистанцию было второй натурой. Если же ты не соблюдал ее, то отдавался во власть эмоций — пожалуй, самое худшее, что может приключиться с банкиром.

Войдя в приемную кабинета, Фогель увидел свою секретаршу, Монику Зауэрман, она стояла спиной к нему у факса.

— Доброе утро, фрау Зауэрман.

Она быстро и с готовностью обернулась, держа в руках лист бумаги, и нахмурилась, отвечая на его приветствие.

— Не понимаю, зачем кому-то понадобилось отправлять нам по факсу этот газетный отчет, герр президент.

Он взял у нее сообщение. Под заголовком красовался портрет Бориса Кранского. Бывший шеф КГБ в Восточной Германии найден убитым в Амстердаме.

Фрау Зауэрман по-матерински заботливо взглянула на него.

— Герр президент, с вами все в порядке?

Кто-то знал: знал о его связи с Кранским и о негативах; знал достаточно, чтобы послать этот отчет по его личному факсу; досконально знал о его расписании, о том ужасе, в котором он постоянно находился; знал, что самый ужасный из всех страхов — тот, который сам создаешь внутри себя. Кто-то все это знал.

— Герр президент, все в порядке? — с растущей тревогой снова спросила фрау Зауэрман.

— Да. Да, конечно. — Он взял себя в руки. Нельзя было так вот стоять здесь и молчать. — Уже все нормально.

Он начал рассказывать ей о звонке Мюллера. Заботливость на широком лице фрау Зауэрман сменилось изумлением, по крайней мере на мгновение.

— Невероятно, просто невероятно, — выдохнула она, когда он закончил. — Вы думаете, газетный отчет как-то связан с этим?

— Связан? Как это может быть? Разумеется, он никак не связан! Если только вы не считаете доктора Грубера русским шпионом!

Он снова взглянул на факс, а потом оглядел кабинет, который до недавнего времени считал самым безопасным убежищем — даже более надежным, чем его дом. Теперь эта безопасность неожиданно была украдена у него, украдена кем-то, кто знал. Но кем? И каким образом? Его взгляд, полный ярости, упал на фрау Зауэрман.

— Ваша беда в том, что вы слишком много смотрите телевизор! Да нет… Это же очевидно. Кто-то набрал номер нашего факса по ошибке. Да, конечно. Такое ведь случалось и раньше, фрау Зауэрман?

Она взглянула на него, теперь в ее глазах читалась обида. Он никогда не кричал на нее раньше, ни разу не повысил голос. Она вспомнила, что читала о характере банкиров в своем любимом журнале. Скорее всего, эти обобщения соответствовали действительности.

— Конечно, герр президент, это просто ошибка. — Она протянула руку за листком. — Может быть, тут есть номер отправителя, которому я могу сообщить.

— Нет! Оставьте это! — Он отмахнулся и взглянул на листок. — Просто какой-то идиот, не умеющий обращаться с факсом. Мир полон таких.

— Конечно, конечно, — торопливо произнесла она успокаивающим секретарским тоном.

Они оба слегка улыбнулись, хотя вовсе не друг другу.

— Итак, чем еще вы меня порадуете? — спросил он, стремясь закончить разговор на более приятной ноте. — Бомбовая угроза? Давненько не было, не так ли?! Или на наш коммутатор снова звонил тот лунатик из Лондона — сказать, что покупает наш банк? — Шутливый тон как-то не вязался с тревожным взглядом. — Итак: что еще?

Она глубоко вздохнула.

— Есть кое-что, герр президент. Насчет того, что натворил доктор Грубер.

Неожиданно в кабинете воцарилась такая тишина, что Фогель мог слышать гулкие удары своего сердца. Натворил? Что он там натворил?

Снова утвердившись в положении самого доверенного помощника герра президента, фрау Зауэрман начала пересказывать ему в той единственно знакомой ей секретарской манере, беря самое основное и не упуская ничего важного, содержание своего довольно продолжительного телефонного разговора с директором центрального банка органов в Бонне.

— Он пытался позвонить вам домой. А потом в машину.

— Что натворил доктор Грубер? — спросил Фогель с подчеркнутым терпением.

— Директор сказал, что получил по телефону распоряжение доктора Грубера отменить поиск донорского сердца для вас, герр президент. Пока он не получит обратного распоряжения, подписанного лично доктором Грубером как вашим врачом, ничего не может быть сделано. Я немедленно позвонила в клинику, и мне сообщили, что доктор Грубер взял отпуск. Похоже, он распорядился об отмене поиска незадолго до своего отъезда и этого страшного происшествия.

— Зачем это ему вздумалось отменять поиск, фрау Зауэрман? — наконец спросил Фогель, все еще под впечатлением услышанного.

— Я не знаю, герр президент, — прерывающимся голосом ответила секретарша.

Они молча смотрели друг на друга, словно каждый ждал от другого какой-то зацепки, которая подскажет, что делать дальше.

— Бог мой, что происходит? — прошептал Фогель.

— Я действительно не знаю, герр президент. — Фрау Зауэрман чуть не плакала. Что-то в ее голосе и поведении подсказывало, что и это еще не все. — Был также звонок на вашей личной линии несколько минут назад. — Она принялась вертеть обручальное колечко на том пальце, где его носят вдовы.

— Кто звонил? — произнес он мягко, словно извиняясь за свой предыдущий срыв. Иногда министр финансов или глава банка звонили ему по личному номеру, чтобы обсудить какой-нибудь крайне щекотливый вопрос.

— Женщина. — Фрау Зауэрман сделала паузу: ей показалось, что он улыбается, но в следующую секунду стало понятно, что на его лице не было и тени веселья. Она подошла к своему столу и взяла листок с записью. — Она оставила телефон. Это в Стокгольме.

Нахмурившись, он взял у нее листок. Номер был незнакомый. Он поднял глаза.

— Она назвалась?

— Нет. Но сказала, что дело срочное и личное.

— Это все, что она сказала? — Вопрос вырвался прежде, чем он успел смягчить его резкость. Он не хотел, чтобы вопрос прозвучал как вызов — слова выскочили сами, вырвавшись из хаоса мыслей.

— Да. — Она поймала его взгляд и прикинула, почувствовал ли он, как она внутренне отстранилась. То, что происходило здесь, не имело никакого отношения к банковским делам. — Это все, что она сказала. Вы ожидали чего-то еще?

Он не ответил, хотя и не оставил вопрос без внимания — просто проглотил его, а потом рассмеялся, торопливо и не очень приятно, как всегда смеялся, принимая решение.

— Соедините меня с ней, — сказал он, заходя в свой кабинет.

Мгновение спустя раздался стук в дверь и фрау Зауэрман просунула голову в кабинет. На лице ее было недоумение.

— Номер, по которому я позвонила, назвал мне еще один. А там было оставлено специальное послание для вас. — Она сверилась с блокнотом и прочитала вслух: — «Теперь, когда вы заинтересованы, я приеду повидаться с вами. Мадам».

Президент Бундесбанка Фогель снова не позволил себе сказать ни слова.

С легкостью маневрируя по огромному салону, украшенному ценными предметами искусства и домашней мебелью многих королевских поколений, граф Линдман объяснял Иосифу и Мортону, что Vita Havet, Комната Белого Моря, когда-то предназначалась для придворных балов. Теперь они подходили к группе людей, стоявших перед одним из двух громадных открытых каминов.

— В них сжигают за вечер тонну дров, — пробормотал Линдман.

Только человек, абсолютно погрязший в этикете старого мира, использовал бы подобный факт, чтобы заполнить неловкую паузу в разговоре, подумал Мортон. Правда, никаких пауз не было. Иосиф находился в центре внимания с самых первых представлений. Количество знакомств возрастало — епископ, промышленник с женой, графиня голубых кровей, несколько английских дипломатов с женами. Они стояли между роскошным диваном и комодом с мраморной крышкой.

Поймав взгляд Иосифа, граф Линдман улыбнулся.

— Мы, шведы, на самом деле очень земные в том, что касается основ жизни. Отец нынешнего короля клялся, что именно в этом комоде он держал свое белье.

— Почему бы и нет, — весело сказал Иосиф. — Быть может, если б мы все были чуть более открытыми, в нашей жизни было бы не так много стрессов, а следовательно, и поменьше инсультов.

Промышленник важно заметил:

— В точности мой взгляд на вещи. Но тогда мы лишились бы удовольствия лицезреть вас, доктор Крамер. Ваше открытие — подлинный подарок всему человечеству.

По все группе прокатился одобрительный рокот. Иосиф сделал протестующий жест рукой.

— Предстоит еще долгий путь. Я всего лишь наметил этот путь. Но нужно преодолеть еще множество барьеров, прежде чем мы получим право сказать, что можем полностью предвидеть и контролировать процессы в мозгу, влекущие за собой удар.

Он, улыбаясь, скользнул взглядом по животам, которые уже вместили в себя максимум жира, и увидел затекшие глаза, мешки под которыми уже никогда не рассосутся. Сколько здесь потенциальных жертв?..

Епископ взглянул поверх своих очков.

— Я нахожусь в том возрасте, который вы, по-моему, называете подверженным ЦСП, так что мне очень хотелось бы узнать об этом побольше. — Он говорил со скованной медлительностью приближающейся старости.

— ЦСП? Я не уверена, что в моем любимом журнале есть объяснение этому слову, — сказала графиня с чарующей прямотой.

Все рассмеялись с неестественной живостью.

— Мы теперь называем удар церебрально-сосудистым приступом, сокращенно ЦСП, графиня. Считается, что это будет звучать не столь пугающе в вашей истории болезни. Моя профессия преуспела в ярлыках — никогда не используем одно слово там, где можно употребить два.

Иосиф подождал, пока стихнет новый взрыв смеха.

— Но сколько бы слов мы ни употребляли, это не снимает основной проблемы. Удар не случается просто вот так, — он щелкнул пальцами, — как и сердечный приступ. И тот и другой формируются продолжительное время, быть может, месяцы, а иногда и годы. И это — часть проблемы. Нам до сих пор неизвестно, как обнаружить грядущий удар на достаточно ранней стадии. Обычно мы узнаем, что поток крови перегорожен, когда барьер уже сформирован, и, — еще один щелчок пальцами, — удар.

— О Боже мой. Никакого предупреждения. Как это жутко, — сдавленно прошептала графиня своему мужу, стоящему подле нее. — По крайней мере перед удалением матки я замечала хоть какие-то симптомы.

Иосиф продолжал, обращаясь к епископу:

— Мы полагаем — но это опять-таки не более чем предположение, — что в процессе старения стенки мозговых сосудов теряют какую-то часть своей эластичности. Но в каком возрасте и какую часть? Тут мы только гадаем — и вы, и я. Все, что мы можем сказать с некоторой долей уверенности, это что очень многое зависит от того, какая сторона мозга подверглась удару.

— Боже правый, вы хотите сказать, есть хорошая, а есть плохая сторона? — спросил один из дипломатов с тем бесцветным акцентом, который недавно вошел в моду в Министерстве иностранных дел.

Улыбка Иосифа не утратила ни капли своего очарования.

— Точно так же, как и во всем, есть своя хорошая и своя плохая сторона, господин посол. Если у вас случился удар, поразивший правую сторону мозга, есть шансы, что на вашей речи это не отразится, поскольку ее контролирует левое полушарие.

— Я левша. Что тогда? — спросила жена посла.

— Хороший вопрос, мадам, — так живо откликнулся Иосиф, словно что-то только сейчас прояснилось у него в памяти. — Мы полагаем — и это опять всего лишь догадка, — что двадцать процентов из тех, кто является левшами, обладают центрами речи в обоих полушариях мозга. Мы не знаем, почему так происходит, как не знаем, почему у половины всех левшей центр речи находится в правом полушарии. Суть в том, что мы чертовски многого не знаем, кроме разве того, что человеческий мозг в высшей степени живуч и крайне мало задействован. Позвольте рассказать вам об одном случае. Несколько лет назад у меня был пациент, которому жена прострелила голову. Вот здесь пуля вошла, а вот тут вышла. — Он указал на точку у себя за ухом, а потом на макушку, и улыбнулся женщинам, пришедшим в возбуждение. — Она оказалась плохим стрелком. Но когда я вскрыл череп ее мужа, то обнаружил, что пуля прошила ту часть мозга, которой мы не пользуемся. Через два дня после операции он уже мог покинуть клинику и даже не стал выдвигать обвинения против жены — как, кстати, и платить мне гонорар. Последнее, что я слышал о них, это что они совершенно счастливы.

Посол рассмеялся первым. Когда общий смех стих, Иосиф продолжал:

— Большие участки мозга не имеют никаких явных функций, но берут их на себя, когда не справляются другие.

Мортон восхищался тем, как волшебно менялось лицо и тело Иосифа. Морщинки под глазами и вокруг рта таинственным образом исчезли. Он стоял, изящно держа в одной руке бокал и непринужденно жестикулируя другой, на лице играла довольная улыбка, а голова была слегка наклонена, словно соглашалась с разумными речами своего владельца.

Уже дважды Иосиф выдавал свой рассказ совершенно зачарованным слушателям в разных концах салона. Тем не менее он повторил его вновь, заставив прозвучать совершенным экспромтом.

— Суть в том, что гораздо более эффективным средством от удара нередко является добрая старая НЛС.

Жена еще одного посла — с двойным подбородком, соответствующим ее двуствольному имени — воскликнула:

— А вот это известно моему любимому журналу — Нежное Любящее Содействие.

Иосиф радостно кивнул:

— Совершенно верно. Все, что можем сделать мы, хирурги, когда удар вызван кровотечением, это постараться убрать кровь. Но дело в том, что большинство людей, если они выздоравливают, делают это с помощью НЛС.

— Как та актриса, Патрисия Нил, — сказала графиня. — Она оказалась парализованной и без сознания, а когда очнулась, то лишилась речи после удара. Но с помощью своего мужа она полностью вернулась к норме.

Иосиф повернулся к Линдману.

— Нужно ввести премию за Человеческую Силу Духа.

— Великолепная идея. Я предложу это комитету, доктор Крамер, — ответил Линдман.

Мортон воспользовался этой репликой, чтобы двинуться с Иосифом дальше.

Клингер стоял у входа в бар мотеля, давая глазам привыкнуть к полумраку. Длинная комната с низким потолком была обставлена как средневековый зал в замке какого-нибудь барона: пластиковые щиты и скрещенные алебарды висели на оштукатуренных стенах между гобеленами машинной вязки и поддельными старинными фонарями. Длинные темные столы расположились в середине комнаты; вдоль стен выстроились кабинки. У самого бара стояли вертящиеся стулья, во всю длину стойки тянулось зеркало и ряд выставленных высоких пивных кружек, слишком ярких, чтобы быть действительно оловянными. Американская страсть к китчу никогда не переставала изумлять его; что-то в их национальной психике сдвинулось между дизайном и содержанием.

За столом в дальнем конце сидела компания, добродушно задиравшая всех, кто шел в туалет и выходил оттуда. Это напомнило ему октябрьские пивные пиры на родине. В одной кабинке испанка разговаривала с мужчиной, чьи руки в это время исследовали ее короткую кожаную юбку. Это было еще одно поразительное свойство американцев; они до сих пор покупали секс, совершенно не задумываясь о далеко идущих последствиях.

Таким же оказался и служащий мотеля: жадное стремление заполучить еще несколько сотен долларов перешибло все остальное. Стоило ему схватить и зажать в руке наличные, как он выдал описание внешности Нэгьера и все подробности — когда тот появился и чем с тех пор занимался. Клингер внимательно все выслушал. Нэгьеру дважды звонили из Женевы. Служащий хитро улыбнулся и спросил, с какой это стати парню, остановившемуся в таком сарае, будут звонить из Европы? Стамп, добавил он лукаво, и сам прибыл из Женевы. Клингер равнодушно взглянул на служащего, поблагодарил его за эту добавочную информацию и сунул еще одну стодолларовую бумажку. Потом из телефона-автомата в вестибюле он позвонил Исполнителю и сказал, что служащий больше не нужен. В каждом городе имелся Исполнитель, устраивающий подобные дела.

Шлюха и ее клиент сошлись в цене и теперь приближались к нему. Мужчина лапал ее бюст, а девица смотрела прямо перед собой. Даже Транг не выглядел таким осоловевшим от кайфа. Когда они прошли мимо, он продолжил осматривать помещение. Парочка в одной из кабинок держалась за руки над столом; по возрасту он годился ей в отцы. В соседней кабинке восседал серьезный пьяница. Официантка несла свежие порции выпивки компании в дальнем конце. Другие за столами походили на усталых торговцев в конце неудачного дня.

У стойки спиной к залу сидел мужчина и разговаривал с барменом. Профессионала всегда можно узнать за работой. Этот уселся так, что длинное зеркало давало ему возможность видеть все помещение, не поворачивая головы. Он сидел подобравшись, твердо опустив слегка расставленные ноги на пол, чтобы в любой момент с максимальной быстротой вскочить на пятки. Такая позиция давала еще и несколько вариантов отхода: броситься через бар и укрыться за стойкой или нырнуть под ближайший столик. Настоящий профессионал, этот Нэгьер.

Клингер прошел в пустую кабинку. Заказав пиво, он вытащил из кармана пиджака маленький плеер и наушники. Пленка была уже вставлена. Он поставил плеер на стол, надел наушники и нажал на кнопку. Официантка принесла ему выпивку, взглянула на плеер и улыбнулась.

— Кого вы слушаете?

— Стравинского. — Он даже и не подумал снять наушники.

— А я тащусь от Джонни Кэша, — бросила она, потеряв к нему интерес, и отошла от стола.

Клингер устроился поудобнее в уголке кабинки. Крошечные параболические микрофоны в наушниках обеспечивали прекрасную слышимость. Он купил это устройство в радиомагазинчике по пути к мотелю. Еще одна черта американцев: коль скоро продажа этого дешевого оборудования для слежки процветала, они все стремились шпионить друг за другом. Может быть…

Голос в наушниках заставил его забыть обо всем остальном:

— …лишь один тот парень, сидевший за своим кофе дольше, чем обычно. Я прикинул, что он или ждет проститутку, или у него наклевывается какое-то дельце. Так или иначе, он там сидел, читал, и я запомнил его из-за этого потрепанного журнала. Он не очень подходил этому парню, если вы понимаете, что я имею в виду. Просто не подходил и все. Журнальчик был про все эти прелести жизни на свежем воздухе. Ну, сами знаете такие брошюрки. Полным-полно рекламы разных пижонских ранчо — неделя в седле, поймайте свою собственную корову, и мы доставим вам домой ваш бифштекс самолетом. Такая вот хреновина. Но парень совсем не выглядел так, будто это его стихия. Он по виду и в парке-то никогда не гулял. И еще: он был слишком хорошо одет для этой забегаловки — прошу прощения за такие слова, я понимаю, что вы гость и все такое.

— Как он выглядел?

— Полноватый, под пятьдесят, а может, и на пару годков постарше. Седые волосы — не совсем седые, а скорее с проседью, если вы понимаете, что я имею в виду. По-моему, вы, европейцы, называете это соль-с-перцем…

— Вот именно, — улыбнувшись, сказал Томми.

Он не торопился, разрабатывая единственную зацепку в этом городе, которую начал вести с того момента, как бармен рассказал про типа, сидевшего в кофейне в тот вечер, когда Стамп был убит.

— Довольно точное описание, — ободряющим тоном произнес Томми. — Не вспомните еще чего-нибудь?

— Сейчас соображу. Ага, он носил такие старомодные очки. Ну, знаете, такие — с проволочной оправой. В полицейской академии их называют очками доктора Ползунчика.

— Вы были полицейским? — искренне удивился Томми.

Бармен ухмыльнулся.

— Почти. Завалил выпускной экзамен. Но получил неплохую тренировку для местечка вроде этого. В выходные тут полно пьяных, и временами приходится нелегко. Тогда я беру с собой свою бейсбольную биту — с ней всегда проще улаживать скандалы.

— Могу себе представить. — Томми снова улыбнулся. — У него были с собой какие-нибудь вещи?

В кабинке Клингер продолжал внимательно слушать.

— Сейчас сообразим. Ага. Чемоданчик — на вид довольно дорогой. Вроде тех, что таскают с собой торговцы лекарствами, чтобы быть похожими на врачей. Или врачи — до того, как перестали таскаться по вызовам. Но тот парень не был похож на врача. И он не американец.

— Как вы определили?

— Старые трюки в академии. Он просто выглядел европейцем. Англичанин, а может, немец. Заметнее всего по одежде. Европейцы носят ее по-другому. Понимаете, что я имею в виду?

— Вы что-нибудь из этого рассказывали в полиции?

— Не-а. Меня никто не спрашивал. Чему я еще научился в академии, так это никогда ни с чем не высовываться. Если тебя не спрашивают, сиди и помалкивай. А вы что-то вроде легавого?

— Что-то вроде.

— Так я и думал. Свой своего всегда узнает.

Томми кинул взгляд в зеркало. Компания в дальнем конце бара расходилась. Когда они проходили мимо одной из кабинок, светловолосый мужчина, которого он давно там приметил, выскользнул и присоединился к ним на выходе. Даже при тусклом свете на щеке у него был заметен шрам.

Глава 25

Мортон прикинул, что после приезда премьер-министра и других членов правительства в зале уже было около ста человек. С начальством прибыл Битбург в сопровождении лакея в желтых бриджах. Уолтер сразу стал шнырять от одной группы гостей к другой.

— Он в своем амплуа, — шепнул Мортону Иосиф. — Если бы Нобелевскую премию присуждали за умение отыскивать новые способы влезать в задницу, он точно стал бы лауреатом.

Битбург пропал из виду, когда граф Линдман подвел их к премьеру и его свите. За очередным циклом рукопожатий последовали обычные вопросы и хорошо подготовленные ответы Иосифа. Через десять минут они отошли от правительственной группы.

Секунду бледный взгляд Линдмана шарил по залу — он решал, куда еще их повести.

— Ты уверен, что все это не слишком утомительно для тебя? — спросил Мортон Иосифа. Он видел, как в глазах у того временами проскальзывает усталость.