/ / Language: Русский / Genre:adv_animal

Натуралист на Амазонке

Генри Бейтс

Одиннадцать лет провел в девственных лесах Амазонки Генри Бейтс, замечательный английский натуралист. Вернувшись в Англию, он в 1863 г. выпускает книгу «Натуралист на реке Амазонке», второе издание которой понадобилось уже через год, в 1864 г. Книга эта вошла в золотой фонд литературы о путешествиях и исследованиях. Наряду с обильным фактическим материалом и тонкими наблюдениями над животным миром автор дает множество ярких картин тропического леса, описывает жизнь многочисленных индейских племен, их быт и хозяйство, охоту за неизвестными животными и насекомыми, около 8000 новых видов которых он собрал во время плавания по Амазонке и притокам этой самой многоводной реки мира. Прошло более ста лет со времени возвращения Бейтса из путешествия по Амазонке, но книга, написанная им, до сих пор сохраняет интерес и научную ценность для самых широких кругов читателей.

Генри Бейтс

Натуралист на Амазонке

Глава I

ПАРА

Прибытие. — Общий вид местности. — Река Пара. — Первая прогулка в предместьях Пара. — Птицы, ящерицы и насекомые в предместьях. — Муравей-листонос, — Очерк климата, истории и современного состояния Пара

Двадцать шестого апреля 1848 года мы с м-ром Уоллесом сели в Ливерпуле на небольшое торговое судно и, преодолев за месяц расстояние от Ирландского моря до экватора, 26 мая остановились на рейде против Салинаса. Это лоцманская станция для судов, направляющихся в Пара, — единственный порт, который служит воротами в огромную область, орошаемую Амазонкой. Салинас деревушка, бывшая когда-то поселением иезуитов-миссионеров, — лежит в нескольких милях к востоку от реки Пара. Наше судно бросило здесь якорь в 6 милях от берега, так как мелководье, широким поясом окружающее устье великой реки, не позволяло безопасно подойти на более близкое расстояние; мы подняли сигнал о вызове лоцмана. Мой спутник и я, оба в предвкушении первого знакомства с красотами тропиков, с глубоким интересом рассматривали страну, где я провел впоследствии 11 лучших лет моей жизни. К востоку вид местности ничем не примечателен: легкая волнистость, голые песчаные холмы да разбросанные деревья; но к западу, в устье реки, мы разглядели в подзорную трубу, принадлежавшую капитану, длинную полосу леса, как будто встающего из воды, — плотный высокий массив, который затем распадался на отдельные группы деревьев, а под конец — и на отдельные деревья и исчезал вдали. Здесь проходила граница громадного девственного леса, хранящего в своих тайниках столько чудес и одевающего всю поверхность страны на протяжении 2 тыс. миль — отсюда и до подножия Андов.

В течение следующих суток мы шли под лёгким ветерком, отчасти подгоняемые приливом, вверх по реке Пара. Под вечер мы миновали Вижию и Коларис, два рыбачьих селения, и встретили много туземных челнов, которые казались игрушечными на фоне высокой стены темного леса. В воздухе было очень душно, небо покрылось тучами, а на горизонте почти беспрестанно вспыхивали зарницы — вполне уместное приветствие в преддверии страны, лежащей под самым экватором! Вечер был тихий: ветры в это время года не сильны; мы бесшумно скользили по воде, и это было приятно после той беспрестанной качки, к которой мы привыкли за последнее время в Атлантическом океане. Просторы реки поразили нас: хотя мы шли иногда на расстоянии 8-9 миль от восточного ее берега, увидеть противоположный берег нам так и не удалось. Действительно, река Пара имеет в устье ширину 36 миль, а у города Пара, милях в 70 от моря, ширина ее 20 миль; впрочем, в этом месте начинается цепь островов, из-за которых река перед портом кажется уже.

Утром 28 мая мы прибыли к месту назначения. Город на заре имел в высшей степени приятный вид. Он выстроен на низменной полосе земли с одной только небольшой скалистой, возвышенностью на южной окраине, поэтому со стороны реки он не представляется в виде амфитеатра, но белые дома, крытые красной черепицей, многочисленные башни и купола церквей и монастырей, вершины пальм, возвышающиеся над домами, — все это четкими линиями рисовалось на фоне ясного синего неба и составляло приветливую, радовавшую глаз картину. Со стороны суши город был окружен сплошным лесом; разбросанные на окраинах живописные сельские дома наполовину скрывались под роскошной листвой. Порт был полон туземных челнов и других судов, больших и малых; звон колоколов и пальба ракетами, возвещавшие о наступлении какого-то католического праздника, свидетельствовали о том, что жители в этот ранний час уже на ногах.

Мы сошли на берег, и нас радушно принял м-р Миллер, для которого были предназначены товары, доставленные нашим судном; он пригласил нас поселиться у него, пока мы не найдем себе подходящего жилья. Как только мы оказались на берегу, горячий и влажный, пахнущий плесенью воздух, исходивший, казалось, от земли и стен, напомнил мне атмосферу тропических оранжерей Кью-Гардена[1]. После полудня шел сильный ливень, и вечером, когда благодаря дождю стало прохладнее, мы прошли за город около мили к дому одного американца, с которым хотел нас познакомить наш, хозяин.

Впечатления от этой первой прогулки никогда не поблекнут в моей памяти. Близ порта мы пересекли несколько улиц с высокими, мрачными монастырского вида домами, населенными по преимуществу купцами и лавочниками; тут встречались праздные солдаты в поношенной форме, с беспечно переброшенным через плечо ружьем, священники, негритянки с красными кувшинами на голове, печальные индианки с голыми детьми, сидящими верхом у них на бедрах, и другие представители пестрого населения города. Затем мы прошли по длинной узкой улице, ведущей в предместья, а дальше путь наш лежал через поросший травою луг к живописной тропе, ведущей в девственный лес. На длинной улице жил более бедный народ. Дома были одноэтажные, какие-то покосившиеся и убогие. В окнах не было стекол, их заменяли выступающие решетчатые переплеты. Немощеные улицы покрывал слой песка в несколько дюймов толщиной. Жители, собравшись группами, прохлаждались на воздухе у порога своих жилищ; здесь были люди всех оттенков кожи — европейцы, негры, индейцы, но чаще всего на них лежал отпечаток какого-то неопределенного смешения всех трех рас. Среди них встречались красивые женщины, неряшливо одетые, босые или обутые в спадающие с ног туфли, но с богатыми серьгами в ушах и нитками очень крупных золотых бус вокруг шеи. У них были выразительные черные глаза и замечательно пышные волосы. Мне показалось, что женщины эти, так удивительно сочетавшие в себе убожество, роскошь и красоту, особенно гармонировали с остальной картиной — столь разительное впечатление производило это сочетание богатства природы и нищеты человека. Дома по большей части обветшали, повсюду виднелись следы праздности и небрежения. Деревянные ограды вокруг заросших сорняками садов были раскиданы, сломаны; через бреши свободно бродили туда и обратно свиньи, козы и тощая домашняя птица.

Но над всей этой разрухой, возмещая все изъяны, царила могучая красота растительности. Повсюду — среди жилищ, среди ароматных апельсинных, лимонных и многих других тропических плодовых деревьев темнели массивные вершины тенистых манговых деревьев; одни из них цвели, другие были отягощены плодами, созревшими или еще созревающими. Там и сям над более раскидистыми и темными деревьями высились, точно колонны, гладкие стволы пальм, унося вверх великолепные кроны с красиво вырезанными листьями. Среди пальм особенно выделялась стройная асаи, растущая группами по четыре-пять деревьев; очертания её гладкого, слегка искривленного ствола, достигающего 20-30 футов в вышину и заканчивающегося верхушкой из перистых листьев, полны непередаваемой легкости и изящества. К веткам деревьев, более высоких и обычных на вид, прилепились пучки паразитов со странной формы листьями. Тонкие деревянистые лианы спускались гирляндами с ветвей или висели, точно канаты или ленты, а роскошные лазящие растения одевали в равной мере древесные стволы, крыши и стены или перебрасывались через изгороди своей пышной, изобильной листвой. Великолепный банан (Musaparadisiaca), придающий, как мне всегда приходилось читать, такую прелесть тропической растительности, разросся здесь со всей пышностью: его блестящие бархатисто-зеленые листья в 12 футов длиной склонялись над крышами веранд позади каждого дома. Форма листьев, оттенки зеленого цвета, играющие при легком колыхании под ветром, и особенно контраст, который составляет банан своим цветом и формой с более сумрачными красками и округленными очертаниями других деревьев, — всего сказанного, пожалуй, достаточно, чтобы объяснить прелесть этого благородного дерева. Своеобразные растительные формы привлекали наше внимание почти на каждом шагу. Среди них было несколько различных Bromelia, или ананасовых, с длинными жесткими мечевидными листьями, у некоторых видов зазубренными по краям. Здесь росло также хлебное дерево, правда ввезенное, замечательное своими крупными блестящими темно-зелеными дланевидными листьями и интересной историей[2]. Множество других, деревьев и растений, отличавшихся своеобразием листьев, стеблей или манерой расти, встречались на опушках зарослей, вдоль которых шла наша дорога; все они привлекали внимание новичков, которые на своей последней загородной прогулке, к тому же совсем недавней, бродили слякотным апрельским утром по унылым дербиширским болотам[3].

Мы еще продолжали гулять, когда наступили короткие сумерки и из окружающей зелени стали доноситься звуки, испускаемые разнообразными живыми существами. Жужжание цикад, пронзительный стрекот бесчисленных и разнообразных полевых сверчков и кузнечиков, каждый из видов которых издавал свою особую ноту, жалобный крик древесных лягушек — все смешивалось в один беспрерывный звенящийгул, звонкое выражение плодоносного изобилия Природы, На-болотистых местах с наступлением ночи к хору примкнули многочисленные виды лягушек и жаб; их кваканье, гораздо более громкое, чем все то, что я слышал в этом роде до сих пор, присоединяясь к остальному гомону, порождало почти оглушающий шум. Это кипение жизни, как я узнал впоследствии, никогда не прекращается — ни днем, ни ночью; с течением времени я, как и другие здешние поселенцы, привык к нему. Впрочем, это одна из тех особенностей тропических стран или по крайней мере Бразилии, которые всего сильнее, кажется, поражают чужестранца. После моего возвращения в Англию мертвая тишина летних дней в деревне показалась мне столь же странной, как звенящий гул при моем первом прибытии в Пара. Мы нанесли наш визит и вернулись в город. В воздухе вокруг темных рощ и даже на людных улицах летало множество светляков. Мы улеглись в гамаки: довольные тем, что успели повидать, и полные предвкушения изобилия естественных объектов, для изучения которых мы явились сюда.

Первые дни ушли на доставку багажа на берег и приведение в порядок наших многочисленных приборов. Затем мы приняли приглашение м-ра Миллера воспользоваться его росиньей, т. е. дачей в пригороде, пока не решим окончательно, где поселиться. Здесь мы произвели первый опыт ведения хозяйства: купили хлопчатобумажные гамаки, заменяющие повсюду в этой стране кровати, кухонную утварь и посуду и наняли свободного негра, по имени Изидору, в качестве повара и прислуги за все. Первые наши прогулки мы совершали в ближайших окрестностях Пара. Город лежит на уголке земли, образованном слиянием реки Гуама с рекой Пара. Как я уже говорил, лес, покрывающий всю страну, доходит до самых улиц города; более того, город выстроен на полосе расчищенной земли и защита его от вторжения джунглей составляет предмет постоянных забот со стороны властей. Низменная местность слегка волниста, и участки сухой земли чередуются с местами болотистыми, с совершенно иной растительностью и животным миром. Наше жилище было расположено на окраине города, примыкающей к Гуама, у одного из низменных и болотистых участков, который захватывает здесь часть предместий. Полоса земли пересекается хорошо замощенными щебнем пригородными дорогами. Главная, Эстрада-дас-Монгубейрас (дорога монгубы) около мили длиной, представляет собой великолепную аллею капоков (Bombaxmonguba и В. celba), огромных деревьев, стволы которых быстро суживаются снизу вверх, а бутоны цветов на ветвях, перед тем как раскрыться, имеют вид красных шаров. Эта прекрасная дорога была сооружена в правление графа дус Аркуса, около 1812 г. Под прямым углом к ней проходит ряд узких зеленых тропинок, а вся округа осушается системой маленьких каналов или канав, в которых вследствие низменного характера местности наблюдается действие приливов и отливов. Еще до моего отъезда отсюда другие предприимчивые президенты продолжили дорогу монгубы по более возвышенной и сухой местности в северо-восточной части города, проложив аллеи, обсаженные кокосовыми пальмами, миндальными и другими деревьями. В сухих местах растительность выглядит совсем иначе, нежели на болотистых участках. Действительно, если исключить пальмы, пригороды здесь имеют такой же вид, как наши английские поляны. Почва песчаная, и открытые лужайки покрыты невысокой травой и кустарником. Дальше местность снова становится топкой; здесь, на дне влажных ложбин, находятся общественные источники воды. Толпа шумных негритянок стирает тут белье всего города, водовозы набирают воду в «тележки»— раскрашенные бочки на колесах, запряженные волами. Ранним утром, когда солнце светит иногда сквозь легкую дымку и все пронизано сыростью, в этой части города кипит жизнь: шумливые негры и крикливые гальего, владельцы тележек для воды, без умолку тараторят, толпясь на улицах или в грязных кабачках на углах, за утренней порцией спиртного.

Гуляя по этим прекрасным дорогам, мы в первые дни встречали много интересного. Пригороды и открытые, солнечные возделанные участки в Бразилии населены видами животных и растений, по большей части отличными от тех, которые обитают в густых девственных лесах. Поэтому я расскажу о том, каких животных мы наблюдали во время наших исследований в ближайших окрестностях Пара.

Численность и красота птиц и насекомых поначалу не оправдали наших ожиданий. Птицы, которых мы видели, были в большинстве своем мелкие и темной окраски; в общем, они походили на птиц, какие встречаются в сельской местности в Англии. Бывало, ранним утром к деревьям у Эстрады прилетит стая маленьких попугаев, зеленых, с желтым пятном на лбу. Они спокойно клюют, иногда щебеча в приглушенных тонах, но стоит только их потревожить, как они поднимают пронзительный крик и улетают. Колибри нам в то время не попадались, хотя впоследствии, когда зацвели некоторые деревья, я встречал их сотнями. Грифов мы видели только издали: они носились на большой высоте над общественными бойнями. В окрестности обитали еще несколько мухоловок, вьюрков, муравьеловок, группа скромно окрашенных птиц, промежуточных по своему строению между мухоловками и дроздами, — некоторые из них поражали новичка необыкновенными звуками, которые они издавали, укрывшись где-нибудь в густых зарослях, а также танагры и другие мелкие птички. Приятно пел только маленький коричневый крапивник (Troglodytesfurvus), который голосом и мелодией напоминал нашу английскую малиновку. Его нередко можно видеть прыгающим и лазящим по стенам и крышам домов или на деревьях по соседству с домами. Пение его чаще слышно в дождливую пору, когда опадают листья с деревьев монгубы. Тогда Эстрада-дас-Монгубейрас приобретает совершенно необычный для тропической страны вид. Дерево это — одно из немногих в Амазонском крае, теряющих всю свою листву прежде, чем набухнут новые листовые почки. Обнаженные ветви, мокрая земля, покрытая опавшими листьями, серый туман, скрывающий окрестную растительность, прохлада вскоре после захода солнца — все это вместе напоминает осеннее утро в Англии. Если, прогуливаясь в такую пору, я задумывался о родине, пение крапивника создавало на мгновение полную иллюзию. Танагры во множестве посещали плодовые и другие деревья в нашем саду. Внимание привлекали главным образом два вида: Rhamphocoelus jacapa и Tanagra episcopus. Самки обоих видов темной окраски, но у самца jacapa прекрасное бархатистое пурпурное и черное оперение, а часть клюва белая, самец же episcopus голубого цвета, с белыми пятнами на крыльях. По своим повадкам оба они сходны с обыкновенным европейским домовым воробьем, которого нет в Южной Америке; его место в какой-то мере занимают эти обыкновенные здесь танагры. Они точно так же беспокойны, неугомонны, дерзки и осторожны, издают подобные же звуки, чирикающие и негармоничные, и, по-видимому, им нравится соседство человека. Впрочем, они не строят гнезд на домах.

Часто встречается здесь и другая интересная птица — жапин, вид рода Cassicus (С. Icteronotus). Он принадлежит к тому же семейству птиц, что и наши скворец, сорока и грач, и имеет богатое желто-черное оперение, замечательно плотное и бархатистое. Формой головы и «физиономией» он очень схож с сорокой; у него светло-серые глаза, придающие ему такой же лукавый вид. По повадкам эта птица общественная: подобно английскому грачу, она строит гнезда на деревьях по соседству с жильем. Однако гнезда жапина устроены совершенно иначе: они имеют вид сумок длиной в 2 фута, подвешенных на тонких ветках вокруг всего дерева, иногда у самой земли. Вход в гнездо помещается около его дна.

Бразильцы Пара очень любят эту шумную, суетливую, болтливую птицу, которая беспрестанно снует взад и вперед, переговариваясь со своими товарищами, и при всяком удобном случае передразнивает других птиц, особенно домашних. В Пара однажды даже выходила еженедельная газета «Жапин», — название, я полагаю, было выбрано в связи с болтливостью птицы. Яйца ее почти круглые, голубоватого цвета, с коричневыми крапинками.

Других позвоночных животных мы встречали очень немного, если не считать ящериц. Своим странным видом, многочисленностью и разнообразием они, разумеется, привлекают внимание всякого, кто только что приехал из северной Европы. Ящерицы, ползающие по стенам домов в городе, относятся к иным видам, нежели те, которые встречаются в лесу или внутри домов. Это непривлекательные животные, сливающиеся благодаря своей окраске с поверхностью каменных обломков или глиняных стен, на которых они сидят. Домашние ящерицы, составляющие особое семейство гекконов, встречаются даже в самых чистых комнатах, чаще всего на стенах и потолке; они сидят неподвижно, проявляя активность только ночью. Окрашены они в серые или пепельные тона в крапинку. Строение их ног превосходно приспособлено для того, чтобы прицепляться к гладкой поверхности и бегать по ней: пальцы снизу расширяются в подушки, под которыми складки кожи образуют ряд гибких пластин. Пользуясь этим устройством, они могут ходить или бегать по гладкому потолку спиной вниз: пластинчатые подошвы быстрыми мышечными усилиями то выталкивают, то засасывают воздух. Вид у гекконов самый отталкивающий. Бразильцы называют их осга и твердо уверены, что они ядовиты, а между тем это безвредные создания. Те, что водятся в домах, невелики, но в расщелинах древесных стволов в лесу я видел более крупные экземпляры. Иногда встречаются гекконы с раздвоенными хвостами; это происходит оттого, что из-за нанесенного некогда хвосту повреждения сбоку отпочковывается недоразвитый хвост. Хвосты отламываются от малейшего удара, и впоследствии потеря частично возмещается вновь отрастающим органом. Хвост у ящериц, по-видимому, — почти бесполезный придаток. Отдыхая в полуденный зной на веранде нашего дома, я часто с интересом наблюдал пестрых, зеленых, коричневых и желтых земляных ящериц. Они проворно выползали и принимались раскапывать передними лапами и рыльцем землю вокруг корней травы в поисках личинок. При малейшей тревоге они бросались прочь и, неуклюже переваливаясь, задирали вверх хвост, явно мешавший им убегать.

Вслед за птицами и ящерицами несколько замечаний заслуживают насекомые пригородов Пара. Животные, встречающиеся на открытых лужайках, как уже отмечалось, обыкновенно отличны от тех, которые обитают в лесной тени. В садах водится много красивых ярких бабочек. Тут было два вида парусников, сходных по раскраске с английским Papilto machaon, белая Pieris (P. monuste) и два или три вида бабочек ярко-желтого и оранжевого цвета, не принадлежащих, однако, к тому же роду, что наши английские виды. На лужайках попадалась красивая бабочка с глазками на крыльях — Junonia lavlnia — единственный амазонский вид, близко родственный нашим бабочкам из рода Vanessa — адмиралу и павлиньему глазу. Однажды мы познакомились с двумя прекраснейшими произведениями природы в этой области, а именно Helicopis cupido и endymlon. Неподалеку от нашего дома от аллеи монгуб отходила в сторону одна из тех узких зеленых тропинок, о которых я уже говорил; она шла между изгородями, сплошь покрытыми множеством лазящих, растений и великолепных цветов, вниз, к сырой ложбине, где в живописном уголке расположен общественный источник, воды, укрытый в роще пальм мукажа. На древесных стволах, стенах и оградах росли в большом количестве лазящие Pothos с крупными и блестящими сердцевидными листьями… Растения служили местом отдыха этим двум прелестным видам бабочек, и мы поймали здесь много экземпляров. Бабочки эти имеют очень нежное строение. Крылья окрашены в кремовый цвет; задняя пара снабжена несколькими хвостовидными придатками и снизу точно покрыта серебряными блестками. Полет у бабочек очень медленный и вялый; они ищут защиты под листьями и, отдыхая, складывают крылья на спине, открывая их блестящую крапчатую нижнюю сторону.

Я пропущу много других отрядов и семейств насекомых и сразу перейду к муравьям. Они повсюду встречались в больших количествах, но здесь я расскажу только о двух видах. Мы были поражены, увидев муравьев в дюйм с четвертью-длиной, марширующих колонной через заросли. Они относились к виду Dinoponera grandts. Колонии их состоят из небольшого числа особей и устраиваются около корней маленьких деревьев. Это жалящий вид, но жалит он не так сильно, как многие более мелкие виды. В повадках этого гиганта среди муравьев не было ничего особенного или привлекающего внимание. Гораздо больший интерес представлял другой вид — сауба (Oecodomacephalotes). Эти муравьи, марширующие взад и вперед широкими колоннами, встречаются повсюду в пригородах. Они обирают листья с самых ценных культурных деревьев и потому приносят огромный ущерб бразильцам. Некоторые районы до того изобилуют ими, что земледелие там почти невозможно, и повсюду слышатся жалобы на эту страшную напасть.

Рис. Муравей сауба: а (слева внизу) — малый рабочий; б (вверху) — большой рабочий; в(справа внизу) — подземный рабочий.

Существуют три группы рабочих муравьев этого вида; величина их колеблется от 0,2 до 0,7 дюйма, и некоторое представление о них может дать прилагаемый рисунок. Настоящий рабочий класс колонии составляют малые рабочие муравьи (а). У двух других форм, функции которых, как мы увидим, до сих пор не вполне ясны, — несоразмерно увеличенная и массивная голова; у одного муравья (б) она ярко блестит, у другого (в) темная и покрыта волосами. Малые рабочие муравьи сильно различаются между собой по величине; самые крупные вдвое больше самых мелких. Все тело у них очень твердое и окрашено в розовато-бурый цвет. Грудь, или средний сегмент, вооружена тремя парами острых шипов; пара таких шипов имеется и на голове, — где они отходят назад от щек.

Во время первых наших экскурсий мы никак не могли понять, что за земляные холмики иного по сравнению с окружающей почвой цвета встречаются на плантациях и в лесу. Некоторые из них достигали 40 ярдов в окружности, но имели не больше 2 футов в высоту. Вскоре мы убедились, что это работа сауб — укрепления или своды, покрывающие и защищающие входы в их громадные подземные галереи. При более внимательном рассмотрении я обнаружил, что земля, из которой сложены холмики, состоит из мельчайших зернышек, соединенных в одно целое без какого-либо вяжущего вещества и образующих много рядов маленьких гребней и башенок. Отличие по цвету от поверхностного слоя окружающей почвы вызвано тем обстоятельством, что они образованы из подпочвы, вынесенной со значительной глубины. На этих холмиках очень редко увидишь муравьев за работой; входы, по-видимому, обыкновенно закрыты, и галереи открываются лишь время от времени, когда идет какая-нибудь особенная работа. Входы малы и многочисленны; в крупных холмах пришлось бы выкопать порядочно земли, чтобы добраться до главных галерей, но в небольших холмиках мне удалось кое-где снять свод, и я обнаружил, что малые входные отверстия сходились на глубине около 2 футов к широкой, тщательно вырытой галерее, имевшей 4-5 дюймов в диаметре.

Привычка саубы срезать и уносить огромные массы листьев давно описана в книгах по естественной истории. Когда муравьи заняты этим делом, их процессии выглядят так, будто движется множество живых листьев. Кое-где я находил скопление таких листьев; это были круглые куски размером с шестипенсовую монету [около 20 мм в диаметре]; они лежали на дороге поодаль от колонии, и муравьи не обращали на них никакого внимания. Но если прийти на то же место на другой день, эти кучи всегда оказываются передвинутыми. Со временем я не раз имел случай наблюдать муравьев за работой. Они в огромных количествах забираются на дерево, причем все особи — малые рабочие муравьи. Каждый из них садится на поверхность листа и своими острыми, точно ножницы, челюстями делает на верхней стороне полукруглый надрез, а затем захватывает челюстями край и, дернув, отрывает кусок. Иногда они дают листьям падать на землю, и внизу собирается кучка, которую постепенно уносит другой отряд рабочих; однако обычно каждый муравей уходит с тем же куском, который отрезал, а так как все муравьи идут к колонии одной и той же дорогой, путь их следования вскоре становится ровным и утоптанным, напоминая след колеса телеги на траве.

Наблюдать толпу этих крохотных деятельных тружеников за работой — интереснейшее зрелище. К сожалению, для своих набегов они выбирают культурные деревья. Муравей этот свойствен тропической Америке, как и весь род, к которому он относится; иногда он портит молодые деревья дикорастущих видов в своих родных лесах, но, видимо, предпочитает при удобном случае растения, ввезенные из других стран, например кофейные или апельсинные деревья. До сей поры не было убедительно показано, на что он употребляет листья. Я открыл это только после того, как затратил много времени на наблюдения. Листьями кроются своды над входами в их -подземные жилища, чтобы защитить молодь в гнездах от проливных дождей. Более крупные холмы, описанные выше, столь обширны, что лишь немногие пытались срыть их, чтобы посмотреть, что делается внутри; но мелкие холмики, покрывающие другие входы в ту же систему туннелей и камер, можно обнаружить в укромных местах, и входы эти всегда крыты листьями, смешанными с зернышками земли. Тяжело груженные рабочие держат куски листьев вертикально, зажав нижний край верхней парой челюстей; они тянутся вверх и сбрасывают свою ношу на холмик, а другой отряд рабочих укладывает листья на место, покрывая их слоем земляных зерен, которые выносятся снизу одно за другим.

Известно, что подземные жилища этого удивительного— муравья очень обширны. Преподобный Хамлет Кларк рассказывает, что саубы из Рио-де-Жанейро, вида, близко родственного нашему, вырыли туннель под руслом реки Параибы, в месте, где она шириной с Темзу у Лондонского моста [около 200 м]. У рисовых крупорушек Магуари близ Пара эти муравьи однажды пробуравили насыпь вокруг большого водохранилища, и, прежде чем удалось устранить повреждение, из резервуара вытекла вода. В ботаническом саду Пара предприимчивый садовник француз пробовал всевозможные средства, чтобы истребить сауб. Он разжигал огонь над главными входами в их колонии и вдувал мехами серный дым в галереи. Я видел, как дым этот выходил из множества отверстий, одно из которых находилось за 70 ярдов от места, где стояли мехи. Это свидетельствует о том, как широко разветвляются подземные галереи муравьев.

Сауба не только портит молодые деревья и губит их, лишая листвы, он доставляет также неприятности жителям своей привычкой грабить запасы продовольствия в домах па ночам, ибо ночью он еще активнее, чем днем. Сначала я отнесся с недоверием к рассказам о том, как муравьи проникают в жилища и уносят по зернышку фаринью, или маниоковую крупу, — пищу бразильских бедняков. Впоследствии, находясь в одной индейской деревне на Тапажосе, я получил достаточно веское подтверждение этого факта. Однажды ночью мой слуга разбудил меня часа за три-четыре до рассвета, воскликнув, что крысы обкрадывают корзины с фариньей; продовольствия в то время было мало и стоило оно дорого. Я встал и прислушался: шум был совсем непохож на тот, какой производится крысами. Тогда я вошел с огнем в кладовую, находившуюся рядом с моей спальней. Там я обнаружил несколько тысяч муравьев-сауб, занятых кипучей деятельностью: они широким потоком двигались туда и обратно между дверью а моими драгоценными корзинами. Почти каждый из муравьев, направлявшихся наружу, был нагружен зернышком фариньи, которое бывало иногда больше и во много раз тяжелее самого носильщика. Фаринья состоит из таких же по размеру и виду зерен, как тапиока в наших лавках; и та и другая приготовляются из одного и того же корня, но тапиока представляет собой чистый крахмал, а фаринья — крахмал, смешанный с древесным волокном, которое придает ей желтоватый цвет. Занятно было видеть, как ковыляли некоторые пигмеи, самые маленькие представители семейства, целиком скрытые под своей ношей. Корзины, стоявшие на высоком столе, была сплошь усеяны муравьями, сотни их резали сухие листья, которыми были выложены корзины. От этого и получался шелестящий звук, встревоживший нас. Слуга сказал мне, что, если их не отогнать, они за ночь унесут все содержимое двух корзин (около 2 бушелей), и мы принялись уничтожать их, давя башмаками на деревянной— подошве. Однако невозможно было помешать появлению новых полчищ, прибывавших с той же скоростью, с какой мы уничтожали их товарищей. На следующую ночь они пришли снова, и я вынужден был посыпать их колонну порохом и взорвать. Я повторял операцию много раз и в конце концов, по-видимому, запугал муравьев, потому что мы избавились от их посещений на все остальное время пребывания в деревне. Зачем им твердые сухие зерна маниока, мне так и не удалось установить. Крупа не содержит клейковины и потому бесполезна в качестве вяжущего вещества. В ней содержится только сравнительно немного крахмала, и потому она, будучи смешана с водой, отделяется от последней и оседает, как глина. Она, правда, может служить пищей подземным работникам; однако молодые личинки муравьев питаются обыкновенно соками, выделяемыми рабочими муравьями…

Вряд ли нужно отмечать, что каждый вид муравьев состоит аз трех групп особей, или, как говорят некоторые, из трех полов, а именно, самцов, самок и рабочих; последние представляют собой неразвившихся самок. У самцов и самок, достигающих зрелости, развиваются крылья, и только они одни продолжают род, улетая перед размножением из гнезда, в котором выросли. Это крылатое состояние настоящих самцов и самок и привычка летать перед спариванием — очень важные обстоятельства в жизни муравьев, ибо таким образом они получают возможность скрещиваться с членами отдаленных колоний, которые роятся в то же время, и тем самым повышать жизненные силы расы — фактор, существенный для процветания любого вида. У многих муравьев, особенно в тропических странах, рабочие в свою очередь состоят из двух групп, строение и функции которых сильно различаются. У одних видов они поразительно несходны между собой и образуют две отчетливо выраженные формы рабочих муравьев, у других между двумя крайними формами существует постепенный переход. Своеобразные различия в строений и образе жизни этих двух трупп составляют интересный, но очень трудный предмет исследования. Одна из самых замечательных особенностей муравья саубы — наличие трех групп рабочих. Мои исследования в этой области далеко не полны, тем не менее я расскажу о своих наблюдениях.

Среди муравьев, срезающих листья, обирающих фаринью и занятых другими работами, всегда видны две группы рабочих (фиг. а и б). Правда, они не отличаются резко по строению, так как встречаются особи переходных ступеней, однако вся работа выполняется особями с маленькой головой (а), а муравьи с непомерно крупной головой — большие рабочие (б) — просто прогуливаются. Я так и не понял, каковы функции этих больших рабочих. Это не солдаты, не защитники трудящейся части сообщества, как военная группа у термитов или белых муравьев, потому что они никогда не сражаются. Вид этот не жалит и не оказывает активного сопротивления при нападении. Однажды мне пришло в голову, что они являются чем-то вроде надсмотрщиков над остальными, но в этой функции нет никакой нужды в обществе, где все работают с точностью и правильностью деталей механизма. В конце концов я пришел к заключению, что у них нет точно определенной функции. Однако они не могут быть совершенно бесполезны для общества, так как содержание группы столь дородных тунеядцев легло бы слишком тяжелым бременем на весь вид. Я полагаю, что они служат в некотором роде пассивным орудием защиты настоящих рабочих. Их непомерно большие, твердые и прочные головы могут приносить пользу при защите от нападений насекомоядных животных. С этой точки зрения они представляют собой нечто вроде «piece de resistanсе» [«главного блюда»], отвлекающего на себя атаки, направленные на основное ядро рабочих.

Третья группа рабочих муравьев всего любопытнее. Если снять верхнюю часть свежего бугорка, внутри которого идет процесс настилания кровли, на глубине около двух футов от поверхности открывается широкая цилиндрическая шахта. Если позондировать ее палкой — а при этом дна можно не достать и на глубине 3-4 футов, — вверх по гладким стенкам шахты понемногу медленно выползают какие-то здоровенные звери (фиг. в). Голова у них такого же размера, как у группы б, но спереди она не блестит, а покрыта волосами, посредине же лба расположен двойной глазок, или простой глаз, совершенно иного строения, нежели обычные сложные глаза, расположенные по бокам головы. Этого переднего глаза нет вовсе ни у других рабочих, ни, насколько известно, у каких-либо других муравьев. Появление этих диковинных существ из недр шахты напомнило мне, когда я их впервые увидел, циклопов из сказания Гомера. Они оказались не очень строптивыми, чего я опасался, и мне без труда удалось ухватить нескольких пальцами. Я никогда не видел их при иных обстоятельствах, нежели те, о которых здесь рассказывал, и не имею понятия, в чем могут состоять их специальные функции.

Устройство муравейника и вся разнообразная деятельность муравьев направлены к одной цели — продолжению и распространению вида. Почти весь тот труд, который, как мы видим, выполняют рабочие муравьи, сводится в конце концов к вскармливанию молоди — беспомощных личинок. Настоящие самки не в состоянии заботиться о нуждах своего потомства, и все заботы достаются бедным бесплодным рабочим, лишенным прочих радостей материнства. Рабочие выполняют также основную работу при тех различных переселениях колоний, которые играют огромную роль в распространении и связанном с ним процветании вида. Успешный дебют крылатых самцов и самок тоже зависит от рабочих. Забавно видеть, до чего деятелен и возбужден муравейник во время исхода крылатых особей. Рабочие муравьи расчищают им пути к выходу и выказывают живейшую заинтересованность в их уходе, хотя в высшей степени невероятно, чтобы кто-нибудь из них вернулся в колонию. Роение, или исход, крылатых самцов и самок муравьев-сауб происходит в январе и феврале, т. е. в начале дождливого сезона. Они выходят вечером в несметных количествах, производя настоящий переполох на улицах города и загородных тропинках. Размера они очень крупного, у самок размах крыльев не менее 2 дюйма, самцы почти вдвое меньше. Насекомоядные животные охотятся на них столь энергично, что наутро после полета не видно уже ни одной особи, и только несколько оплодотворенных самок избегают гибели, чтобы основать новые колонии.

Рис. Муравей сауба, самка

В то время, когда мы приехали в Пара, город еще не вполне оправился от последствий ряда переворотов, вызванных взаимной ненавистью между бразильцами и португальцами; первые в конце концов обратились за помощью к индейцам и смешанному цветному населению. Численность населения города вследствие этих беспорядков упала с 24 500 человек в 1819 г. до 15000 в 1848 г. Несмотря на то что перед нашим приездом общественное спокойствие не нарушалось в течение 12 лет, доверие полностью восстановлено не было, и португальские купцы и лавочники не решались жить за городом на своих прекрасных дачах, или росиньях, утопающих в роскошных тенистых садах. Незаметно никаких успехов и в расчистке леса, который вырос вновь на некогда возделанных землях и добрался ныне до всех окраинных улиц. Город, судя по его виду, знавал лучшие дни; общественные здания, в том числе дворцы президента и епископа, собор, главные церкви и монастыри, построены были с гораздо большей роскошью, чем то требовалось бы нынешнему городу. Улицы, где стояло много особняков, выстроенных в итальянском стиле, были запущены, в больших трещинах мостовой росли сорняки и молодые деревца в цвету. Большие городские площади были заглушены сорняками и непроходимы, так как местами представляли настоящее болото. Впрочем, торговля снова начинала возрождаться, и еще до моего отъезда из страны я наблюдал существенные улучшения, о которых расскажу в конце книги.

Провинция, главным городом которой был Пара, в то время, о котором я пишу, была самой обширной в Бразильской империи: около 1560 миль в длину, с востока на запад, и около 600 миль в ширину. Впоследствии, а именно в 1853 г., ее разделили пополам; при этом была образована самостоятельная провинция Верхней Амазонки — прежде капитания, или губерния, португальской колонии. Первоначально здесь жили индейцы, племена которых значительно различались по своему общественному укладу, но все имели один и тот же облик американских краснокожих, лишь немного видоизменившийся от долгого пребывания в лесной экваториальной стране. Большая часть племен ныне вымерла или забыта, по крайней мере те, что населяли первоначально берега главной реки, а их потомки слились с иммигрантами — белыми и неграми; однако многие до сих пор сохранились в первобытном состоянии на Верхней Амазонке и большей части притоков. Поэтому индейцы в этой провинции куда многочисленнее, чем где бы то ни было еще в Бразилии, и можно считать, что индейский элемент в смешанном населении преобладает, а доля негритянского населения меньше, чем в южной Бразилии.

Город построен на месте, самом удобном для порта, служащего воротами в Амазонский край, и со временем должен вырасти в крупный торговый центр, потому что северный берег великой реки, где только и может быть основан город-конкурент, гораздо менее доступен для судов, да и местность там нездоровая.

Несмотря на такую близость к экватору (1°28' ю. ш.), климат здесь не чрезмерно знойный. За три года температура только один раз достигла 35°. Максимальная дневная температура, около 2 часов пополудни, обычно колеблется от 32 до 34°. Но, с другой стороны, воздух никогда не бывает прохладнее 23°, так что все время жарко, а среднегодовая температура составляет 27°. Проживающие здесь североамериканцы говорят, что жара переносится не так тяжело, как летом в Нью-Йорке и Филадельфии. Влажность, конечно, очень велика, но дожди во влажный сезон не столь сильны и беспрерывны, как в других тропических странах. В течение долгого времени местность пользовалась репутацией очень здоровой. После оспы в 1819 г., от которой пострадали по преимуществу индейцы, в провинции не было ни одной серьезной эпидемии. Мы были приятно удивлены, узнав, что воздействие ночного воздуха или пребывание в болотистых низменностях не представляет опасности. Несколько англичан, поселившихся здесь 20-30 лет назад, выглядели почти такими же свежими, как будто никогда не покидали родины. Местные женщины, по-видимому, сохраняют красоту и полноту до преклонных лет. У бразильских женщин я никогда не замечал того раннего увядания, которое, говорят, столь обычно для женщин Северной Америки. То обстоятельство, что вплоть до 1848 г. природные условия в Пара оставались благоприятными для здоровья, весьма замечательно для города, лежащего в дельте огромной реки в сердце тропиков и наполовину окруженного болотами. Но после 1848 г. стали возникать эпидемии. В 1850 г. провинцию в первый раз посетила желтая лихорадка, от которой за несколько недель погибло более 4% населения. Болезни появлялись одна за другой, и, наконец, в 1855 г. по стране прошла холера, которая произвела ужасные опустошения. С тех пор здоровые свойства климата постепенно восстанавливаются, и Пара почти вернул свою добрую славу[4]. Городу не свойственны какие-либо серьезные местные заболевания, и одно время он служил курортом для больных из Нью-Йорка и Массачусетса. Ровная температура, вечнозеленая растительность, прохлада в засушливое время года, когда солнечный зной смягчается сильными ветрами с моря, и умеренный характер периодических дождей — все это делает климат одним из самых приятных на земле.

Главой гражданской власти в провинции Пара, как и в других провинциях империи, является президент[5]. Во время нашего приезда он возглавлял также ввиду чрезвычайных обстоятельств военное командование. Лицо, исполняющее эту должность, а также глава полиции и судьи назначаются центральным правительством в Рио-де-Жанейро. Делами внутреннего самоуправления ведает провинциальное собрание, избираемое народом. В каждой виле, т. е. городке, провинции есть свой муниципальный совет, а в малонаселенных районах жители каждые четыре года выбирают мирового судью, разбирающего мелкие тяжбы между соседями. В каждой деревне есть начальная школа; учитель содержится правительством, и жалованье его составляет примерно 70 фунтов стерлингов, т. е. столько же, сколько получают священники. Кроме общественных школ, в Пара содержится хорошо поставленная классическая школа, куда посылают для завершения образования своих сыновей большинство плантаторов и торговцев из внутренних областей. Своих депутатов в нижнюю и верхнюю палаты имперского парламента провинция переизбирает каждые четыре года. Правом голоса пользуется каждый домовладелец. Действует суд присяжных, присяжные выбираются из домовладельцев независимо от расы или цвета кожи, и я видел, как на одной скамье сидели рядом белый купец, негр-земплепашец, мамелуку, мулат и индеец. В общем, в структуре управления в Бразилии, по-видимому, удачно сочетаются принципы местного самоуправления и централизации, и требуется только достаточно высокое развитие добродетели и разума в народе, чтобы вывести нацию на путь процветания. Провинция Пара, или, как можно сказать теперь, две провинции — Пара и Амазонка, — занимает площадь 800 тыс. кв. миль, а население составляет только около 230 тыс. человек, или 1 человек на 4 кв. мили! Страна покрыта лесами; почва поразительно плодородна даже для тропической страны. Повсюду она пересекается широкими и глубокими судоходными реками. Параанцы с гордостью называют Амазонку Южноамериканским Средиземным морем. Огромная река, пожалуй, заслуживает этого названия, и не только потому, что сама она и ее главные притоки имеют громадную протяженность, а воды их омывают обширные и разнообразные области, но и потому еще, что повсюду существует система рукавов, соединяющихся с главными реками узкими протоками и связывающих воедино ряд озер, из коих иные имеют 15, 20 и 30 миль в длину. Поэтому вся долина Амазонки покрыта сетью судоходных вод, представляющих скорее не реку, а громадное внутреннее пресноводное озеро.

Город Пара был основан в 1615 г. и во второй половине XVIII в., во время правления брата знаменитого португальского государственного деятеля Помбала, имел немаловажное значение. Провинция Пара последней в Бразилии провозгласила свою независимость от метрополии и признала власть первого императора дона Педру. Объяснялось это многочисленностью и влиятельностью португальцев; возмущение местной партии было до того сильным, что немедленно вслед за провозглашением независимости в 1823 г. вспыхнула контрреволюция, во время которой погибли сотни людей и которая породила немало ненависти. Антагонизм продолжался много лет, и когда народ считал, что присылаемые из столицы империи губернаторы благосклонно относятся к иммигрантам из Португалии, поднимались мятежи. Наконец, в 1835 г. вспыхнуло серьезное восстание, в короткий срок охватившее всю провинцию. Оно началось с убийства президента и видных членов правительства; борьба была жестокой, и местная партия призвала в недобрый час на помощь невежественную и фанатическую часть смешанного и индейского населения. Клич «Смерть португальцам!» вскоре сменился призывами к убийству франкмасонов, в то время объединенных в могущественную организацию, которая охватывала большую часть белого мужского населения. Победившая местная партия пыталась создать свое правительство. Такое положение дел тянулось полгода, после чего жители приняли вновь присланного из Рио-де-Жанейро президента, который, однако, снова возбудил недовольство, заключив в тюрьму любимого вождя повстанцев Винагре. Последовала ужасная месть. Орда полудиких цветных собралась в укромных протоках за Пара, и в условленный день, после того как брат Винагре трижды тщетно направлял президенту требования об освобождении вождя, повстанцы устремились в Пара по сумрачным тропам в лесу вокруг города. Жестокая битва, длившаяся девять дней, происходила на улицах; английские, французские и португальские военные корабли действовали со стороны реки, помогая законным властям. Однако последние вместе со всеми друзьями мира и порядка вынуждены были в конце концов отступить на остров в нескольких милях от города. В городе и провинции воцарилась анархия; цветное население, воодушевленное победой, объявило смерть всем белым, за исключением англичан, французов и американцев. Злополучные зачинщики, возбудившие всю эту расовую ненависть, вынуждены были бежать. Внутри страны сторонники законных властей, в том числе, нельзя не отметить, целые племена дружественных индейцев и многие негры и мулаты, сосредоточились в некоторых укрепленных местах и защищались вплоть до 1836 г., когда после десятимесячной анархии Пара и другие крупные города были заняты войсками, высланными из Рио-де-Жанейро.

Годы миролюбивого правления, урок, полученный туземной партией, и умеренность португальцев еще только начали оказывать свое благотворное действие к тому времени, о котором я рассказываю; умиротворению способствуют также праздность и пассивное добродушие всех жителей Пара, без различия сословий и цвета кожи. Впрочем, жизнь теперь больше не подвергается опасности, где бы то ни было в стране. Нескольких самых закоренелых из повстанцев вывезли или заключили в тюрьму, а остальные, получив прощение, снова превратились в мирных граждан.

Я прожил в Пара в общей сложности около полутора лет, возвращаясь туда на несколько месяцев после непродолжительных экскурсий в глубь страны, до 6 ноября 1851 г., когда отправился в длительное путешествие по Тапажосу и Верхней Амазонке, которое заняло семь с половиной лет. За это время я неплохо познакомился с главным городом Амазонского края и его жителями. Я всегда утверждал, что Пара отличается в лучшую сторону от других приморских городов Бразилии. Он чище, пригороды его свежее, больше походят на сельскую местность и много приятнее своей зеленью, тенью и роскошной растительностью. Народ тут проще, миролюбивее и дружелюбнее по своему обращению и наклонностям; убийства, сообщающие столь дурную славу южным провинциям, здесь почти неизвестны. В то же время жители Пара стоят далеко позади южных бразильцев по предприимчивости и трудолюбию. Продовольствие и жилищная плата здесь дешевы, а потребности жителей невелики, ибо они довольствуются пищей и жилищем такого сорта, от какого в Англии отказались бы и нищие; большую часть времени они проводят в чувственных удовольствиях и в развлечениях, доставляемых им бесплатно правительством и богатыми гражданами. Оптовая и розничная торговля сосредоточены в руках португальцев, которых в городе живет около двух с половиной тысяч. Многими ремеслами занимаются цветные — мулаты, мамелуку, свободные негры и индейцы. Высшие классы бразильцев не любят мелочности розничной торговли и, если не могут быть оптовыми купцами, предпочитают сельскую жизнь плантаторов, пусть даже с самым маленьким хозяйством и ничтожными доходами. Негры работают в поле и в качестве носильщиков; индейцы почти все лодочники и составляют команду бесчисленных челнов всех форм и размеров, ведущих торговлю между Пара и внутренними районами. Образованные бразильцы, из коих не многие чисто кавказского [индоевропейского] происхождения, ибо в течение многих лет из Португалии иммигрировали почти. исключительно мужчины, — вежливые, живые и разумные люди. Они постепенно расстаются с теми невежественными, фанатическими представлениями, которые они унаследовали от своих португальских предков, особенно в том, что касается обращения с женщинами. Прежде португальцы не позволяли своим женам показываться в обществе, а дочерям — учиться читать и писать. В 1848 г. бразильские женщины только-только начали выходить из этого подчиненного положения, а бразильские отцы — открывать глаза на преимущества образования для их дочерей. Преобразования этого рода совершаются медленно. Этим-то униженным положением, в каком всегда находились женщины, и объясняется, должно быть, то обстоятельство, что отношения между мужчиной и женщиной в Бразилии стояли и стоят на низком моральном уровне. В Пара, по-моему, теперь происходит некоторое улучшение, но прежде беспорядочные связи были, по-видимому, в обычае у всех классов, а интриги и ухаживание составляли серьезное занятие для большей части населения. Я не верю, что такое положение вещей — необходимое следствие климата и общественного устройства, так как в тех маленьких городках внутри страны, где я жил, нравы и общий моральный уровень населения были столь же чисты, как в аналогичных селениях Англии.

Глава II

ПАРА

Болотистые леса Пара. — Португалец-земледелец. — Загородный дом в Назарете. — Жизнь натуралиста на экваторе. — Сухие девственные леса. — Магуари. -Уединенные протоки. — Коренные жители

Прожив около двух недель в росинье м-ра Миллера, мы услыхали о другом сдающемся внаем загородном доме, похожем на этот, но расположенном гораздо удобнее для нас — в деревне Назарет, за полторы мили от города и у самого, леса. Владельцем дачи был старый португалец по имени Данин, который жил на своем черепичном заводе в устье Уны, небольшой речки, протекающей в двух милях ниже города Пара. Мы решили пройтись туда по лесу, хотя нам говорили, что дорога длиной в 3 мили в эту пору года едва проходима и до Уны много легче добраться на лодке. Однако мы были рады возможности уже теперь пересечь этот богатый болотистый лес, которым так восхищались с палубы судна, и в одно прекрасное солнечное утро, около 11 часов, получив необходимые сведения о дороге, отправились в путь. Впоследствии эта часть леса стала одним из самых любимых моих мест. Я расскажу о том, как прошла прогулка, о первых моих впечатлениях и приведу некоторые замечания о растительности. Лес этот очень похож на большинство низменных лесов, и потому описание может быть отнесено ко всем подобным лесам.

Выйдя из города, мы пошли по прямой пригородной дороге, которая проложена по насыпи, возвышающейся над уровнем окружающей местности. Почва по обе стороны от дороги низменная, болотистая, однако на ней было построено несколько просторных росиний, утопавших в великолепной зелени. Миновав последние из них, мы добрались до места, где в 5-б ярдах от края дороги стеной поднимался высокий лес, футов, вероятно, на 100 в вышину. Лишь кое-где проглядывали стволы деревьев — стена леса от земли и до вершины была почти сплошь покрыта разнообразной драпировкой из лазящих растений самых ярких зеленых тонов; цветов почти не было видно, лишь кое-где алел, точно звезда, среди зелени одинокий страстоцвет. Низменная полоса между стеной леса и дорогой была одета густыми зарослями кустарников, среди (которых особенно многочисленны были колючие мимозы, покрывавшие прочие кусты на манер английской куманики.

Другие карликовые мимозы стлались по земле у самого края дороги; стоило нам по пути слегка задеть их ногой, как они словно бы сжимались. Кассии с их изящными перистыми листьями и яркими желтыми цветами преобладали среди низкорослых деревьев; деревянный аронник рос группами вокруг болотистых ложбин. Надо всем этим летали яркие дневные бабочки в большем количестве, чем вы видали где-либо до сих пор: одни (Callidryas) были сплошь оранжевые или желтые, другие (Heliconia), с сильно удлиненными крыльями, горизонтально носившиеся в воздухе, были черного цвета с синими, красными и желтыми узорами. Один великолепный вид (Cotaenisdido), зеленый, как трава, особенно привлек наше внимание. Поближе к земле летало много других, более мелких и очень сходных с нашими английскими, видов, привлекаемых цветами многочисленных стручковых и других кустарников. Кроме бабочек и стрекоз, других насекомых здесь мало; стрекозы по форме сходны с английскими видами, хотя иные из них и бросались в глаза своим огненно-красным цветом.

То и дело останавливаясь, чтобы осмотреть что-нибудь или чем-нибудь полюбоваться, мы все-таки продвигались вперед. Дорога стала слегка подниматься в гору, а почва и растительность внезапно переменились. Заросли здесь состояли из трав, низкорослой осоки и других растений с листвой более мелкой, нежели у растительности на влажных почвах. Лес, выросший вторично, состоял из невысоких деревьев с блестящими темно-зелеными листьями, общим своим видом напоминавших лавры и другие вечнозеленые растения наших английских садов. У иных из них (Melastoma) листья были испещрены изящными жилками и покрыты волосками, другие (мирты), рассеянные по лесу, имели листву более мелкую, но вследствие своей немногочисленности не могли существенно изменить характер леса в целом.

Мы замешкались в пути, и солнце стало палить немилосердно. День был ясный, на небе ни облачка. То был один из тех чудесных дней, которые возвещают начало сухого сезона. Песчаная почва излучала тепло, и это было заметно по колебанию воздуха над ней. Мы не видели и не слышали ни зверей, ни птиц, лишь под купы раскидистых деревьев забралось несколько измученных жарой коров из имения, к которому спускалась тенистая тропа. Земля чуть ли не горела у нас под ногами, и мы поспешили в тень леса, который виднелся неподалеку впереди. Наконец мы вошли туда, и как стало нам легко! Мы оказались на довольно широкой тропе или аллее, где ветви деревьев скрещивались над нашей головой и отбрасывали восхитительную тень. Сначала лес был молодой, густой и совершенно непроходимый; землю нe покрывали трава и кустарник, как в лесах Европы, а устилал ковер плаунов. Постепенно картина начала меняться. Мы понемногу спускались с сухой песчаной возвышенности в болотистую низменность; в лицо нам повеяло прохладой и тем запахом плесени, который исходит от гниющей растительности. Деревья теперь стали выше, подлесок реже, и мы уже могли заглянуть в чащу по обе стороны от нас. Лиственные кроны деревьев, среди которых вряд ли случалось увидеть сразу два экземпляра одного вида, находились теперь где-то высоко над нами, словно в другом мире. Лишь изредка в просвете на фоне ясного синего неба виднелся узор листвы. Одни листья имели форму кисти руки с большими растопыренными пальцами, другие были изящно вырезаны или имели перистое строение, как листья мимоз. Внизу стволы деревьев были повсюду связаны между собой сипо [лианами]; гибкие деревянистые стебли вьющихся и лазящих растений, листва которых находилась где-то далеко вверху, сплетались со стволами высоких деревьев. Одни скручивались прядями, точно канаты, у других толстые стебли, искривленные самым причудливым образом, обвивались, как змеи, вокруг древесных стволов или свивались гигантскими петлями и спиралями между крупными ветвями; третьи изгибались зигзагами, образуя как бы ступени лестницы, уходящей с земли на головокружительную высоту.

Много времени спустя я с интересом узнал, что эти вьющиеся деревянистые растения не относятся к одному какому-нибудь семейству. Особой группы растений, отличающейся свойством обвиваться, не существует, но виды многих и притом самых разнообразных семейств, большинство представителей которых не принадлежит к вьющимся, по-видимому, под действием условий жизни приобретают эту особенность. Существует даже вьющийся род пальм (Desmoncus), виды которого на языке тупи[6] носят название жаситара. Их тонкие извивающиеся стебли снабжены толстыми шипами; они обвиваются вокруг высоких деревьев, перебрасываясь с одного на другое, и вырастают до невероятной длины. Листья обычной перистой формы, характерной для этого семейства, не собираются в густую крону, а отходят от стволов через большие промежутки и на концах несут длинные изогнутые шипы. Такое строение является превосходным приспособлением, позволяющим этим деревьям прикрепляться при лазании, но оно сильно досаждает путнику, так как деревья иногда нависают над дорогой и цепляются за шляпу или рвут одежду. Многочисленность и разнообразие лазящих деревьев в лесах Амазонки. тем более любопытны, что и животные здесь отличаются всеобщей тенденцией стать лазящими формами.

Все амазонские и даже все южноамериканские обезьяны — лазящие. Здесь нет группы, которая жила бы на земле, как бабуины Старого света. Куриные, представляющие здесь кур и фазанов Азии и Африки, благодаря расположению пальцев на ногах хорошо приспособлены к сидению на деревьях, и только на деревьях, на большой высоте, и можно их увидеть. Род стопоходящих хищников (Cercoleptes), родственный медведям и встречающийся только в лесах Амазонки, ведет полностью древесный образ жизни и имеет гибкий хвост, как у некоторых обезьян[7]. Можно было бы привести еще много подобных примеров, но я упомяну только Geodephaga, хищных жуков, у которых в этих лесных областях большинство родов и видов по строению своих ног приспособлено к жизни исключительно на ветвях и листьях деревьев.

Многие из деревянистых лиан, свешивающихся с деревьев, не вьющиеся растения, а воздушные корни растений-эпифитов (Aroideae); они прикрепляются к крепким сучьям деревьев наверху и спускаются вниз прямо, как отвес. Одни свешиваются поодиночке, другие связками; одни обрываются на полпути к земле, другие касаются почвы и пускают в нее корешки. Подлесок в этих местах состоял частью из молодых деревьев тех же видов, что и их высокие соседи, частью же из пальм множества видов: одни были в 20-30 футов вышиной, другие — малы и изящны, со стволами не толще пальца. Эти последние (различные формы Bactris) несли на себе маленькие связки красных или черных плодов, часто содержащих сладкий сок, похожий на виноградный.

Дальше почва стала более топкой, и мы уже с трудом находили путь. Здесь начал появляться дикий банан (Uraniaamazonica), и там, где он рос сплошными массивами, характер пейзажа менялся. Листья этого прекрасного растения, похожие на широкое лезвие меча, имеют 8 футов в длину и фут в ширину; растут они вертикально вверх, отходя поочередно от верхушки ствола высотой в 5 или 6 футов. Многочисленные виды растений с листьями, сходными по форме с банановыми, но более мелкими, одевали землю. Среди них встречались виды марантовых, у некоторых листья были широкие и блестящие, с длинными черешками, расходящимися из узла на стебле, как у тростника. Стволы деревьев были одеты вьющимися папоротниками и Pothos (из семейства ароидных) с крупными и мясистыми сердцевидными листьями. Бамбук и другие высокие злаки и тростниковые растения склонялись над дорогой. Вид этой части леса был крайне своеобразен; дать ясное понятие о нем путем описания невозможно. Составить себе некоторое представление о пейзаже может читатель, бывавший в Кью-Гардене: вообразите растительность большой пальмовой оранжереи этого сада, перенесенную на обширное пространство болотистой земли, вперемежку с ней растут крупные двудольные деревья, похожие на наши дубы и вязы и покрытые лазящими и паразитными растениями, земля завалена упавшими и гниющими стволами, ветками и листьями, и все это освещено пылающим в зените солнцем и окутано испарениями.

Наконец мы вышли из лесу на берега Уны, неподалеку от ее устья. Река имела здесь около 100 ярдов в ширину. Сеньор Данин жил на противоположном берегу: над влажной почвой поднимался на деревянных сваях большой дом, выбеленный и крытый, как обычно, красной черепицей. Вдоль второго этажа, который занимала семья хозяина, шла открытая веранда, где трудились мужчины и женщины. Внизу несколько негров таскали на голове глину. Мы кликнули лодку, и один из негров отправился за нами. Сеньор Данин принял нас с обычной церемонной вежливостью португальца; он отлично говорил по-английски, и, уладив наше дело, мы остались, чтобы побеседовать с ним по различным вопросам, касающимся страны. Как и всех остальных предпринимателей в этой провинции, его волновало одно — недостаток рабочих рук. По-видимому, он прилагал много усилий, чтобы завезти сюда белых рабочих; он привез рабочих из Португалии и других стран, заключив контракт о том, что они будут работать на него, но его постигла неудача. Все эти рабочие один за другим покинули его после приезда. Обилие незанятой земли, свобода, весь уклад этой полудикой жизни в челнах и та легкость, с какой, работая немного, можно добыть себе пропитание, соблазняют даже самых добропорядочных людей, и они тут же бросают постоянную работу. Наш хозяин жаловался также на дороговизну рабов вследствие запрещения африканской торговли: прежде невольника можно было купить за 120 долларов, а теперь с трудом удается достать и за 400 долларов[8].

Г-н Данин рассказал нам, что он совершал путешествия в Англию и Соединенные Штаты, а теперь двое его сыновей завершают там образование. Впоследствии я встречал многих предприимчивых португальцев и бразильцев вроде г-на Данина; предмет их стремлений — совершить путешествие в Европу или Северную Америку и послать сыновей туда для получения образования. Земля, на которой выстроен завод г-на Данина, представляла, по его словам, искусственную насыпь на болоте; одна сторона дома была построена на выступе насыпи, выходящем к реке, так что из.гостиных хорошо видна была река с проплывающими по ней судами. Мы узнали, что некогда на этом месте находилось большое и цветущее скотоводческое хозяйство с открытым поросшим травой пространством вроде парка. По воскресеньям сюда, бывало, по суше и по воде, в экипажах и пышных галиотах съезжалось человек по 40-50 провести день у гостеприимного хозяина. После политических смут, о которых я уже упоминал, хозяйство это, как и большинство других в стране, пришло в упадок. Обработанные земли и дороги, к ним ведущие, ныне сплошь заросли густым лесом. Когда мы собрались уходить, господин Данин предложил нам челн и двух негров, чтобы доставить нас в город, и мы попали туда вечером, после дня, богатого новыми впечатлениями.

Немного времени спустя мы вступили во владение нашим новым жилищем. Дом представлял собой квадратное строение, состоящее из четырех одинакового размера комнат; черепичная крыша выступала навесом со всех сторон, образуя широкую веранду, где благодаря прохладе было приятно сидеть и работать. На обработанной земле, которая выглядела так, будто ее недавно очистили от леса, взращивались плодовые деревья, на небольших делянках росли кофе и маниок. Входом на наш участок служила чугунная решетчатая калитка; она открывалась на заросшую травой площадь, вокруг которой стояло несколько домов да крытых пальмовыми листьями хижин, составлявшие в то время селение. Самым значительным строением была капелла Назаретской божьей матери, расположенная напротив нашего участка. Эта святая пользовалась большой популярностью у всех набожных параанцев, которые приписывали ей много чудес. На алтаре стояла ее статуя — красивая кукла вышиной около 5 футов в серебряной короне и одеянии из голубого шелка, усеянного золотыми звездами. В капелле и вокруг нее хранились приношения верующих — свидетельства сотворенных божьей матерью чудес. Здесь были слепки исцеленных ею ног, рук, грудей и т. п. Но самым любопытным изо всего была шлюпка, поставленная тут экипажем португальского судна, которое погибло напротив Кайенны за год или за два до нашего приезда; часть экипажа спаслась в шлюпке, после того как воззвала о покровительстве к святой. Ежегодное празднество в честь Назаретской божьей матери — самый большой праздник в Пара; многие являются из соседнего большого города — Мараньяна, за 300 миль. Для удобства этих гостей президент отдал однажды распоряжение почтовому пароходу задержаться на два дня в Пара. Популярностью своей празднество отчасти обязано прекрасной погоде, которая обычно стоит в это время в середине ясного сезона — в течение десяти дней перед полнолунием в октябре или ноябре. Пара тогда представляется с лучшей стороны. Никогда не бывает трех недель подряд без дождя, поэтому погода не слишком сухая, и при ясном небе можно наслаждаться всей прелестью зелени и цветов. Особенно хороши лунные ночи: воздух прозрачно чист, а легкий морской ветерок приносит приятную прохладу.

Мы решили посвятить несколько месяцев планомерному исследованию местности. С трех сторон нас окружал лес. Заканчивался влажный сезон, и большая часть видов птиц кончала линять, а многочисленность и разнообразие насекомых росли с каждым днем. Позади росиньи я нашел после нескольких дней поисков ряд тропинок,, которые вели через лес к дороге на Уну; на полпути находился дом, где жили во время своего пребывания в Пара в 1819 г. знаменитые путешественники Спикс и Марциус. Теперь дом был заброшен, а плантации заросли кустарниками. Окрестные тропы изобиловали насекомыми; тропы укрывала густая тень, и бродить по ним было очень приятно. У самых наших дверей начиналась главная дорога через лес. Она была достаточно широка для двух всадников, едущих рядом, и расходилась в трех направлениях; главная дорога вела в деревню Орен, на расстоянии 50 миль. Когда-то дорога простиралась до Мараньяна, но. давно заброшена и теперь заросла настолько, что даже между Пара и Ореном едва проходима.

Наши поиски мы вели в разных направлениях по этим тропам и каждый день находили много новых и интересных видов. Почти все наше время мы тратили на то, чтобы собирать образцы, препарировать их и делать заметки. Один день настолько походил на другой, что достаточно описания событий какого-нибудь одного дня, включая сюда ряд явлений природы, чтобы дать представление о том, как проходят будни натуралистов на экваторе.

Вставали мы обыкновенно вскоре после рассвета, и Изидору,. подав нам чашку кофе, спускался в город закупить свежей провизии на день. Два часа перед завтраком посвящались орнитологии. В эти ранние часы небо неизменно оставалось безоблачным (термометр показывал 23-24°); обильная роса или влага прошедшего ночью дождя быстро испарялась с мокрой листвы под лучами яркого солнца, восходившего точно на востоке и быстро поднимавшегося прямо к зениту. Вся природа точно посвежела, быстро распускались новые листья и цветы. Иногда там, где накануне вечером виден был лишь однородный зеленый массив леса, наутро какое-нибудь дерево покрывалось цветами — расцвет происходил внезапно, как по волшебству. Птицы были оживлены и деятельны; с плодовых деревьев неподалеку нередко слышался пронзительный крик туканов (Ramphastosvitellinus), Очень часто по утрам, отчетливо вырисовываясь на фоне синего неба, летали на большой высоте стайки попугаев, всегда парами, и щебетали, словно обращаясь друг к другу; пары сохраняли между собой правильные интервалы; впрочем, яркие цвета их на такой высоте не были заметны. Время после завтрака, с 10 часов утра и часов до 2-3 дня, мы посвящали энтомологии: лучшее время для наблюдения за насекомыми в лесу — незадолго до самой жаркой поры дня.

Жара быстро нарастала к 2 часам (33-34°), и к этому времени стихали все голоса птиц и зверей, только с деревьев слышался время от времени резкий стрекот какой-нибудь цикады. Листья, такие влажные и свежие ранним утром, теперь увядали; цветы теряли свои лепестки. Когда мы возвращались, утомленные, после экскурсий домой, соседи наши, индейцы и мулаты, — обитатели открытых хижин с крышей из пальмовых листьев — спали в гамаках или сидели на циновках, не утруждая себя даже беседой. В июне и июле в течение некоторого времени после полудня почти ежедневно шел сильный ливень, приносивший долгожданную прохладу. Очень любопытно было наблюдать, как — всегда одинаково — набегают тучи. Сначала ослабевает и стихает совсем прохладный морской ветерок, который начинает дуть около 10 часов утра и все усиливается, по мере того как солнце поднимается. Зной и электрическое напряжение атмосферы становятся почти непереносимыми. Вялость и томление охватывает все живое, даже обитателей леса. На востоке появляются облака, они собираются кучами, все больше темнея внизу. Весь восточный горизонт почти внезапно чернеет, тьма распространяется вверх и в конце концов заслоняет солнце. Тогда по лесу проносятся сильные порывы ветра, раскачивающие верхушки деревьев; вспыхивает яркая молния. Затем раздается удар грома, и вниз устремляются потоки дождя. Такая гроза быстро прекращается, но иссиня-черные неподвижные тучи остаются на небе до самой ночи. Тем временем вся природа оживает, лишь под деревьями видны кучки опавших лепестков и листьев. К вечеру жизнь опять пробуждается, из кустов и деревьев вновь несется звонкий гомон. На следующее утро солнце снова встает в безоблачном небе, и круг замыкается: весна, лето и осень сменяют друг друга в пределах одного тропического дня. Весь год дни в этой стране более или менее похожи на этот. Небольшое различие существует между сухим и влажным сезонами, но и в сухой сезон, который длится с июля до декабря, обыкновенно бывают ливни, а во влажный, с января до июня, — солнечные дни. По этой причине периодические явления жизни растений и животных не происходят примерно в одно и то же время для всех видов или особей какого-либо данного вида, как в умеренных странах. Здесь нет, конечно, никакой зимней спячки, поскольку сухой сезон не слишком засушлив, нет и летней спячки, как в некоторых тропических странах. Растения не цветут, не роняют листья в одно и то же время, птицы тоже не линяют, не спариваются, не высиживают птенцов одновременно. В Европе лесной ландшафт во всякое время года — весной, летом, осенью, зимой — выглядит по-своему. В экваториальных лесах пейзаж одинаков или почти одинаков в любой день в году: набухание почек, цветение, плодоношение, листопад всегда продолжаются — не у одного, так у другого вида. Деятельность птиц и насекомых не прекращается, у каждого вида имеются свои собственные сроки; так, например, колонии ос не вымирают ежегодно, оставляя одних только маток, как в холодных странах; наоборот, смена поколений и колоний происходит беспрерывно. Нет ни весны, ни лета, ни осени, но в каждом дне сочетаются все три времени года. Так как день и ночь всегда имеют равную продолжительность, ежедневные атмосферные возмущения нейтрализуются до наступления следующего утра; солнце проходит свой путь по самой середине небосвода, дневная температура колеблется на протяжении всего года в пределах 2-3°. Как величественно на экваторе в своем совершенном равновесии и простоте шествие Природы!

Вечера наши были заполнены обыкновенно тем, что мы приводили в порядок коллекции и делали заметки. Обедали мы в 4, а чай пили около 7 часов. Иногда мы отправлялись в город поглядеть, как живут бразильцы, или развлечься в обществе европейцев и американцев. Так проходили дни с 15 июня до 26 августа. За это время мы совершили две дальние экскурсии на берега протока, Магуари, расположенного в лесных дебрях, милях в 12 от Пара, чтобы посетить рисовую крупорушку и лесопильню, которыми владел американец м-р Аптон. Я расскажу кое-что о происшествиях, случившихся во время этих экскурсий, и об интересных наблюдениях по естественной истории и над обитателями этих внутренних протоков и лесов.

Первую нашу экскурсию на крупорушку и лесопильню мы совершили по суше. Проток Иритири, на берегах которого они стоят, соединяется с рекой Пара другим, более крупным протоком Магуари, так что туда можно добраться и водой, но для этого приходится сделать круг около 20 миль. Мы вышли на восходе солнца, взяв с собой Изидору. Дорога сразу же за Назаретом углубилась в лес, так что уже через несколько минут мы очутились в тени. На некотором расстоянии путь наш проходил по вновь выросшему лесу — первобытный лес около города был когда-то расчищен или прорежен. Новый лес был густ и непроходим из-за тесного расположения молодых деревьев и массива тернистых кустарников и лазящих растений. Заросли эти кишели муравьями и муравьеловками; там часто встречалась также одна маленькая раздувающая горло птичка — манакин, которая изредка перелетает через дорогу, издавая странный звук, производимый, как я полагаю, крыльями и напоминающий стук маленькой деревянной трещотки.

Через милю-полторы характер растительности начал меняться, и мы очутились в первобытном лесу. По виду он резко отличался от тех болотистых участков, какие я уже описывал. Местность здесь была несколько более возвышенная и неровная, многочисленные болотные растения с их длинными и широкими листьями отсутствовали, и, хотя деревья стояли реже, подлеска было меньше. По этой дикой местности дорога тянулась 7-8 миль. Такой лес без перемен простирается до самого Мараньяна и в другие стороны, как нам говорили, на расстояние около 300 миль к югу и востоку от Пара. Уходя в лощину, дорога почти всякий раз пересекала ручей, через прохладную, темную в тени листвы воду которого были переброшены древесные стволы. Землю покрывал не только ковер плаунов, как обычно, но и массы растительных остатков и толстый слой опавших листьев. Кругом росло множество разнообразных плодов, в том числе много форм бобов: одни стручки были с фут длиной, плоские и мягкие, точно кожаные, другие — твердые, как камень. В одном месте мы видели много больших полых деревянистых сосудов, которые, по словам Изидору, падали с дерева сапукаи. Их называют обезьяньими чашами (cuyas de macaco) -это семенные коробочки, заключающие в себе орехи, которые продаются под тем же названием на Ковент-Гарденском рынке (в Лондоне).

Наверху сосуда находится круглое отверстие, к которому в точности подходит естественная крышечка. Когда орехи созревают, крышечка отстает, тяжелая чаша с грохотом падает, и орехи рассыпаются по земле. Дерево, на котором растут орехи (Lecythisollaria), огромной высоты. Оно находится в близком родстве с бразильским орехом (Bertholletiaexcelsa), семена которого также заключены в больших деревянистых сосудах, но сосуды эти не имеют крышки и падают на землю в целом виде. Поэтому орехи (Lecythis) настолько дороже бразильских. Сапукая встречается, вероятно, не реже, чем Bertholletia, но ее орехи при падении рассыпаются, и их съедают дикие животные, а полые семенные коробочки бразильского ореха в целости и сохранности собираются туземцами.

Больше всего привлекали нас исполинские деревья. Вообще деревья здесь не отличались особенно толстыми стволами; куда более замечательным свойством, нежели толщина, было то, что они достигали большой высоты, одинаковой, кстати, для всех деревьев, не давая ветвей; впрочем, через какую-нибудь восьмую часть мили встречались настоящие гиганты. Одно такое чудовищное дерево монополизирует некоторое пространство вокруг себя, и, за исключением гораздо более мелких особей, ни одному дереву не удается обосноваться в его владении. Цилиндрические стволы больших деревьев имели обыкновенно от 20 до 25 футов в окружности. Фон Марциус упоминает об измеренных в районе Пара деревьях, относящихся к различным видам (Symphoniacoc -cinea, Lecythis sp. и Crataeva tapia); они имели от 50 до 60 футов в обхвате в том месте, где становились цилиндрическими. Высота громадных колоннообразных стволов до нижней ветви была никак не меньше 100 футов над землей. М-р Ливенс, работавший на лесопильне, говорил мне, что там нередко случалось обтесывать для распиловки бревна длиной в 100 футов из пау-д'арку (лучного дерева) и масарандубы. Полная высота этих деревьев, включая крону, достигает, пожалуй, 180-200 футов; там, где стоит одно из них, громадный купол листвы возвышается над прочими лесными деревьями, точно купол собора над зданиями города.

Весьма замечательно то обстоятельство, что вокруг нижней части стволов этих деревьев вырастают выступы вроде подпор. Промежутки между подпорами, представляющими собой обычно тонкие деревянные стенки, образуют просторные помещения, которые можно сравнить со стойлами в конюшне; иные из них достаточно вместительны для полудюжины человек. Назначение этих образований очевидно с первого взгляда: они играют такую же роль, как сложенные из кирпича контрфорсы, поддерживающие высокую стену. Подпоры не составляют особенности какого-либо одного вида, но характерны для большей части крупных лесных деревьев.

Их природа и способ роста становятся ясными, когда осмотришь ряд молодых деревьев различного возраста. Видно, что это корни, которые кряжем поднимаются из земли; они постепенно вырастают вверх, по мере того как растущее в вышину дерево нуждается во все большей поддержке. Таким образом, они предназначены только для поддержки массивной кроны и ствола в этих тесных лесах, где росту корней в земле в стороны препятствует множество соперников.

Мы узнали туземное название и других громадных лесных деревьев: это были моира-тинга (белое, или королевское, дерево), тождественное, вероятно, с Mora excelsa, открытой сэром Робертом Шомбургком в Британской Гвиане, или родственное ей, самаума (Erlodendronsamauma) и масарандуба, или коровье дерево. Всех замечательнее из них последнее. Мы уже немало слышали об этом дереве и о том, что из коры его обильно выделяется молоко, такое же приятное на вкус, как коровье. Кроме того, мы ели в Пара его плод, который продают на улицах торговки-негритянки, и слыхали немало о стойкости его древесины в воде. Поэтому мы рады были увидеть, как растет это удивительное дерево у себя на родине. Это один из самых крупных лесных властелинов, которому придает совершенно своеобразный вид его глубоко изборожденная и лохматая красноватая кора. Мне говорили, что отвар из этой коры применяется как красная краска для ткани. Несколько дней спустя мы отведали его молока, которое было добыто из сухих бревен, простоявших на лесопильне много дней под палящим солнцем. С кофе оно приятно, но в чистом виде имеет слабый горьковатый привкус; оно быстро густеет, превращаясь в очень хороший клей, которым нередко склеивают разбитую посуду. Мне говорили, что пить его помногу небезопасно: недавно один невольник чуть не умер, напившись этого молока сверх меры.

На некоторых участках дороги обращали на себя внимание папоротники. Впоследствии, однако, я нашел их в гораздо большем количестве на Мараньянской дороге, особенно в одном месте, где целая лесная прогалина составляла как бы огромный папоротниковый питомник: земля была покрыта наземными видами, а стволы деревьев одеты вьющимися и эпифитными формами. Древовидных папоротников я в районе Пара не встречал, они свойственны гористым областям; впрочем, некоторые встречаются на Верхней Амазонке. Таковы главные особенности этой дикой растительности; но где же цветы? К великому нашему разочарованию, мы их не встречали вовсе или встречали лишь такие, которые внешним своим видом не производили никакого впечатления. Орхидеи в густых низменных лесах очень редки. Теперь, я полагаю, довольно твердо установлено, что у большинства лесных деревьев в экваториальной Бразилии мелкие и скромные на вид цветы.

Насекомые, посещающие цветы, также редки в лесу. Разумеется, их не бывает там, где нет их любимой пищи, но я всегда замечал, что в лесу, даже там, где встречаются цветы, насекомых на них видно немного или же вовсе не видно. На открытой местности, или кампу, у Сантарена на Нижней Амазонке цветущие деревья и кусты встречаются чаще, и туда слетается большое количество насекомых. Лесных пчел Южной Америки, принадлежащих к родам Melipona и Euglossa, чаще увидишь за поглощением сладкого сока, который выступает из деревьев, или на птичьем помете на листьях, нежели на цветах.

Нас разочаровало также и то, что мы не встретили в лесу крупных зверей. Тут не было стремительного движения, шума жизни. Мы не видели и не слышали обезьян, нам не попадались на пути ни тапир, ни ягуар. Птиц, по-видимому, также чрезвычайно мало. Впрочем, иногда мы слышали протяжный крик инамбу, рода куропатки (Crypturuscinereus?), а в лощинах по берегам ручейков раздавались шумные звуки, производимые какими-то другими птицами, которые, видимо, пробирались парами по верхушкам деревьев, перекликаясь между собой по мере передвижения. Звуки эти отдавались эхом в дикой чаще. Какая-то одинокая птица пела очень мелодичную грустную песню, которая состояла всего из нескольких нот в жалобном тоне, сначала высоких, а затем гармонично понижающихся через правильные промежутки времени. То был вероятно, вид славки из рода Trichas. Все эти совершенно своеобразные птичьи крики весьма характерны для бразильского леса.

Впоследствии мне пришлось изменить основанное на первых впечатлениях мнение о малочисленности и однообразии животных в этом и других лесах Амазонки. В действительности там обитает много различных млекопитающих, птиц и пресмыкающихся, но они рассеяны на больших пространствах и все очень боятся человека. Край до того обширен, а леса настолько равномерно одевают его поверхность, что встретить большое количество животных можно лишь очень редко — в каком-нибудь месте, которое более привлекательно, чем остальные. Кроме того, Бразилия вообще бедна наземными млекопитающими, а существующие виды мелки по величине и потому мало заметны в здешних лесах. Охотник, рассчитывающий встретить тут стадо животных вроде бизонов Северной Америки или антилоп и массивных толстокожих Южной Африки, был бы разочарован. Наиболее многочисленная и интересная группа бразильских млекопитающих ведет древесный образ жизни; об этой особенности животных здешних лесов я уже упоминал выше. Самые лучшие в мире древолазы — южноамериканские обезьяны из семейства Cebidae; у многих из них имеется «пятая рука» — цепкий хвост, приспособленный для лазания, с сильно развитыми мышцами и обнаженным кожным утолщением на самом конце, с нижней стороны. Это, по-видимому, показывает, что южноамериканская фауна постепенно приспособлялась к лесной жизни и что эти обширные леса, быть может, всегда существовали с тех пор, как область впервые заселили млекопитающие. Впрочем, к этому вопросу и к естественной истории обезьян, которых в Амазонском крае живет 38 видов, я еще вернусь.

В книгах о путешествиях мы часто читаем о тишине и сумраке бразильских лесов. Все это верно, и впечатление при более длительном знакомстве лишь усугубляется. Немногочисленные звуки, производимые птицами, носят тот задумчивый или таинственный характер, который скорее усиливает чувство одиночества, нежели внушает ощущение жизни и веселья. Иногда в тишину внезапно врывается пронзительный крик: его испускает какое-нибудь беззащитное растительноядное животное, подвергшееся нападению тигровой кошки или бесшумного удава. По утрам и вечерам обезьяны-ревуны поднимают ужасный крик, который терзает слух и невольно наводит тоску. Этот страшный рев во много раз усугубляет то ощущение бесприютности и одиночества, которое внушает, пожалуй, всякий лес. Нередко даже в тихие полуденные часы далеко по чащам разносится внезапный грохот, как будто на землю падает большой сук или даже целое дерево. Кроме того, слышится много звуков, не поддающихся никакому объяснению. Туземцы обыкновенно бывали при этом в таком же недоумении, как и я сам. Иногда слышен звук, похожий на звон куска железа при ударе о твердое, полое внутри дерево, иногда воздух раздирает пронзительный вопль; звуки эти не повторяются, а наступающая затем тишина усиливает то неприятное впечатление, которое оставляют они на душе. Туземцы неизменно приписывают все звуки, которые не в состоянии объяснить, дикому лешему или духу Курупире, ибо мифы и есть те примитивные теории, которые изобретает род человеческий на заре познания для объяснения явлений природы[9]. Курупира — таинственное существо, внешние признаки которого неопределенны, так как они изменяются в зависимости от местности. Иногда его изображают чем-то вроде покрытого длинными косматыми волосами орангутанга, живущего на деревьях. В других местах говорят, что у него раздвоенные внизу ноги и ярко-красное лицо. У него есть жена и дети; иногда он выходит на росы [плантации] воровать маниок. Одно время у меня в услужении был юноша-мамелуку, голова которого была набита туземными легендами и суевериями. Он всегда сопровождал меня в экскурсиях по лесу; я не мог заставить его идти одного, и стоило нам услышать один из тех странных звуков, о которых я упоминал выше, как он весь начинал трястись от страха. Прячась за меня, он умолял повернуть обратно; страх его пропадал лишь после того, как он успевал сделать амулет для защиты от Курупиры. Для этого он брал молодой пальмовый лист и сплетал венок, который вешал на какую-нибудь ветку по пути.

Наконец, после шестичасовой ходьбы мы добрались до цели; последнюю милю или две мы снова шли через вторично выросший лес. Крупорушка и лесопильня состояли из большой группы строений, красиво расположенных на расчищенном пространстве земли, которое занимало много акров и было со всех сторон окружено первобытным лесом. М-р Ливенс, надсмотрщик, оказал нам самый радушный прием; он показал нам все, что могло представлять для нас интерес, и повел к местам по соседству, где птиц и насекомых было всего больше. Предприятия были выстроены очень давно одним богатым бразильцем. М-ру Аптону они принадлежали уже в течение многих лет. Мне рассказывали, что, когда темнокожие повстанцы готовились к нападению на Пара, они заняли это место, но не причинили ни малейшего вреда ни машинам, ни зданиям; вожди их говорили, что они воюют только против португальцев и их партии, а не против других иностранцев.

Проток Иритири у лесопильни имеет всего.несколько. ярдов в ширину; на некотором расстоянии он извивается между двух стен леса, а затем становится гораздо шире и под конец, соединяется с Магуари. Здесь есть много ответвлений протоков или рукавов, по которым можно добраться к глухим деревушкам и отдельным домикам, где живут потомки от смешанных браков белых, индейцев и негров. Многие из них вели дела с м-ром Ливенсом: они приносили ему на продажу свой небольшой урожай риса или какие-нибудь бревна. Любопытно было видеть их в маленьких, тяжелогруженых монтариях. Иногда этими лодками правили красивые и здоровые молодые парни, небрежно одетые в белые рубашки, темно-синие штаны, подвернутые до колен, и соломенные шляпы. Они направляли лодку, гребли и орудовали варвжаном (шестом) с большим изяществом и ловкостью.

Мы совершили много экскурсий вниз по Иритири и немало повидали на этих протоках; кроме того, во второй раз мы отправились к лесопильне водой. Магуари — великолепный проток; различные ветви его образуют настоящий лабиринт, а суша повсюду очень мало возвышенна. Все эти мелкие речки по-всему эстуарию Пара имеют характер протоков. Поверхность, земли здесь настолько ровная, что у коротких местных рек нет истоков, и они не текут вниз, как реки в нашем обычном понимании. Они служат для осушки местности, но не имеют постоянно направленного течения, а испытывают правильные приливы и отливы вместе с океаном. Туземцы называют их (на языке тупи) игарапе, или челночным путем. Игарапе и фуру, т. е. рукава, которым в этой дельте великой реки нет числа, составляют характерную черту страны. Суша повсюду покрыта непроходимыми лесами; все дома и селения расположены у воды, и сообщение почти полностью поддерживается по воде. Этот полуводный образ жизни населения составляет одну из самых интересных особенностей страны. Для коротких поездок и рыбной ловли в тихой воде обыкновенно используется маленькая лодка, называемая монтарией. Она строится из пяти досок: одна широкая доска, которой придают нужную форму, изгибая ее под нагревом, идет на дно, две узкие доски — на борта, а два небольших треугольных куска — на нос и корму. Руля у лодки нет, для перемены направления и для продвижения служит гребок. Монтария играет здесь ту же роль, что в других областях лошадь, мул или верблюд. Кроме одной или нескольких монтарий, у каждой семьи есть большая лодка, называемая игарите. Она снабжается двумя мачтами, рулем и килем, а около носа у нее есть сводчатый настил, или каюта, которая устроена из сплетенных решеткой крепких лиан, крытых пальмовым листом. В игарите туземцы пересекают бурные реки шириной 15-20 миль. Лодки строят все туземцы. Белые поселенцы часто отмечают, что индеец — прирожденный плотник и судостроитель. Просто диву даешься, на каких утлых судах отваживается пускаться в плавание этот народ. Я не раз видел, как индейцы переплывали реки в худой монтарий: для того чтобы щель в лодке оставалась над водой, нужно было тщательнейшим образом сохранять равновесие; малейшее движение — и все отправились бы на дно, но челн все-таки благополучно переплывал реку. Индейцы особенно осторожны, перевозя посторонних, и бразильские и португальские путешественники обыкновенно предоставляют им полностью управление лодкой. За себя индейцы боятся меньше, и им часто приходится спасаться вплавь. Если их застигает буря, когда они переплывают реку в тяжело груженном челне, они прыгают за борт и плывут рядом, пока не уляжется сильное волнение, а затем снова забираются в лодку.

Здесь уместно сказать несколько слов о коренном населении эстаурия Пара. Первоначально берега Пара были населены различными племенами, которые по своему образу жизни очень сходны с туземцами морского побережья от Мараньяна до Баии. Говорят, что все они — одно большое племя тупинамба, переселившееся из Пернамбуку на Амазонку. Твердо установленным можно считать один факт, а именно, что все прибрежные племена были гораздо более цивилизованы и более мягки в обращении, чем дикари, жившие во внутренних частях Бразилии. Селились они деревнями и занимались земледелием. Они плавали по рекам в больших челнах под названием уба, которые выдалбливали из громадных древесных стволов; в этих челнах они ходили в военные экспедиции, везя на носу трофеи и трещотки из сушеных тыкв, стук которых должен был наводить страх на врагов. Они отличались мягким нравом и приняли первых португальских поселенцев очень дружелюбно. Наоборот, дикари внутри страны вели, да и теперь ведут, кочевой образ жизни, изредка совершая набеги на плантации прибрежных племен, которые всегда питали к ним величайшую вражду.

Коренные индейские племена округи теперь либо цивилизовались, либо смешались с белыми и негритянскими иммигрантами. Отличительные названия племен давно позабыты, и вся раса теперь носит общее наименование тапуйо, — по-видимому, одно из названий древних тупинамба. Индейцев внутренних областей, пребывающих доныне в диком состоянии, бразильские индейцы называют жентиу (язычниками). Все полуцивилизованные тапуйо в деревнях, да и вообще жители глухих уголков, говорят на lingoa geral (общем языке), выработанном иезуитами-миссионерами из древнего наречия тупинамба. Язык гуарани, народа, живущего на берегах Парагвая, является диалектом тупинамба, и потому филологи называют его тупи-гуарани; печатные грамматики этого языка всегда имеются в продаже в книжных лавках Пара. То обстоятельство, что на одном языке говорят на столь обширном пространстве — от Амазонки до Парагвая, представляется совершенно необыкновенным для этой страны и указывает на значительные переселения индейских племен в прежние времена. В настоящее время языки, на которых говорят соседние племена по берегам рек внутри страны, совершенно различны; на Журуа даже отдельные группы, принадлежащие к одному и тому же племени, не в состоянии понять одна другую.

Цивилизованный тапуйо в Пара не отличается существенно — ни физическими, ни нравственными особенностями — от индейцев внутренних областей. Он более крепкого сложения, так как лучше питается; впрочем, в этом отношении существуют большие различия между отдельными племенами. Ему присущи все основные черты, свойственные американским краснокожим. Кожа его медно-бурого цвета, лицо широкое, волосы черные, толстые и прямые. Он обычно среднего роста, коренаст, у него широкий и мускулистый торс, красивые по форме, но несколько толстые ноги и руки, небольшие кисти и ступни. Скулы обыкновенно не выступающие; глаза черные и редко бывают раскосыми, как у татарских рас Восточной Азии, которые, как полагают, имеют общее происхождение с американскими краснокожими. Черты лица у них почти неподвижны, да и вообще раса отличается чрезвычайно апатичным и скрытным характером. Они никогда не высказываются, да, пожалуй, и не испытывают, сильных чувств — радости, гнева, изумления, страха и т. д. Они никогда не приходят в восторг; впрочем, им свойственны сильные привязанности, особенно к семье. Почти все белые и негры утверждают, что тапуйо неблагодарны. Бразильские хозяйки, имевшие дело с индейцами, всегда приведут чужестранцу длинный ряд примеров их черной неблагодарности. Индейцы должно быть, не помнят о сделанном им добре и не думают платить за него; но это объясняется, вероятно, тем, что об этом добре они не просили и что исходит оно от тех, кто претендует на роль хозяев. Мне известны примеры привязанности и верности некоторых индейцев своим хозяевам, но это исключительные случаи. Все действия индейцев показывают, что главное их желание состоит в том, чтобы их оставили в покое; они привязаны к своему дому, к своей тихой, однообразной, лесной и речной жизни; они любят иногда зайти в город поглядеть на чудеса, завезенные белым, человеком, но испытывают сильное отвращение к жизни среди толпы; ремесло они предпочитают земледелию и особенно не любят связывать себя постоянной работой по найму. Индейцы дичатся чужестранцев, но, если зайти в их жилище, хорошо принимают гостей, ибо в них укоренилось представление о долге гостеприимства; для них это вопрос чести, и, будучи церемонными и вежливыми, они с большим достоинством выполняют обязанности хозяев. Они уходят из городов, как только там дает себя почувствовать суета цивилизации. Когда мы в первый раз приехали в Пара, там жило много индейских семейств, потому что в те времена характер тамошней жизни скорее напоминал большую деревню, чем город, но, как только появились речные пароходы и оживилась деловая жизнь, индейцы постоянно стали уходить[10].

Эта характеристика индейцев Пара применима, разумеется, в известной мере и к мамелуку, которые составляют теперь значительную часть населения. Неподатливость характера индейцев и вообще их неумение приспособиться к новым порядкам неминуемо приведет к их вымиранию, так как число иммигрантов, одаренных большей гибкостью, растет, и цивилизация делает успехи в Амазонском крае. Однако, поскольку различные расы легко смешиваются, а потомки белых и индейцев часто становятся выдающимися бразильскими гражданами, нет оснований сожалеть о судьбе индейской расы. Прежде с индейцами сурово обращались, да и теперь это происходит во многих местах внутри страны. Но по законам Бразилии они свободные граждане, имеющие равные права с белыми; изданы очень строгие указы, запрещающие порабощение индейцев и дурное обращение с ними. Поселенцы внутри страны, у которых никакие высокие побуждения не сдерживают инстинктивного эгоизма или расовой неприязни, не могут понять, почему им нельзя принуждать индейцев работать на них, коль скоро те не хотят работать по доброй воле. Неизбежным результатом столкновения интересов европейцев и более слабой туземной расы, когда они вступают в соприкосновение между собой, является гибель последней. В округе Пара туземцы уже не порабощены, но они лишены своих земель и с горечью переживают это, как рассказывал мне один из них, трудолюбивый и достойный человек. Не таковы ли взаимоотношения ныне и в Новой Зеландии между маори и английскими колонистами?

Очень интересно читать о жестоких распрях в Бразилии в период с 1570 по 1759 г. между португальскими иммигрантами и иезуитскими и другими миссионерами. Распри эти весьма сходны с теми, что происходят в наши дни в Южной Африке между бурами и английскими миссионерами, но тогда раздоры были куда ожесточеннее. Иезуиты, насколько я могу судить по преданиям и летописям, руководились теми же мотивами, что и наши миссионеры, и точно так же немало преуспели в обучении простых туземцев чистой и возвышенной христианской морали.[11] Но попытка защитить слабую расу от неизбежной гибели, ожидавшей ее в естественной борьбе с расой более сильной, потерпела неудачу: в 1759 г. белые колонисты окончательно одержали верх, иезуитам пришлось покинуть страну, и 51 счастливое поселение миссий обратилось в развалины. С тех пор обращение с аборигенной расой привело к уменьшению ее численности; в настоящее время, как я уже говорил, индейцев защищают законы, изданные центральным правительством.

При втором посещении мы провели на лесопильне десять дней. Там есть большой водоем, а также естественное озеро; и в том и в другом растут водяные растения, листья которых покоятся на поверхности воды, как у наших водяных лилий, но и листья и цветы у них менее изящны, чем у наших Nymphaea. На берегах этих прудов растет один вид вееролистных пальм — карана, стволы которого окружены кольцами мощных шипов. Иногда я садился в монтарию и греб в одиночку вниз по заливу. Однажды я опрокинулся, и мне пришлось выбраться на поросший травой склон, который вел к старинной плантации; там я бегал голый, пока платье мое сохло на кусте. Проток Иритири не так живописен, как многие другие, которые я обследовал позже. Ближе к Магуари берега у самой воды одеты мангровыми кустарниками, а под ними кишат крабами илистые отмели, куда пускают свои отростки длинные корни, которые свисают с плодов, еще остающихся на ветвях. На нижних ветках водится красивая птичка Ardea hellas. Эта маленькая цапля чрезвычайно изящно сложена и окрашена; оперение ее разукрашено мелкими полосками и пятнышками разнообразных цветов, точно крылья у некоторых ночных бабочек. Увидеть эту птицу в лесу трудно из-за ее темной расцветки и оттого, что держится она в тени, но она часто выдает себя в укрытии, издавая мягкий протяжный свист. Индейцы рассказывали мне, что она гнездится на деревьях и строит превосходное гнездо из глины. Это любимая ручная птица бразильцев, которые называют ее паваном, т. е. павлином. Я часто имел, случай наблюдать ее повадки. Она быстро приручается и разгуливает по дому, подбирая остатки пищи или ловя насекомых: тихо подкрадываясь к тому месту, где сидит насекомое, она пронзает его своим длинным и тонким клювом. Она подпускает к себе детей и, откликаясь на зов: «Паван! Паван!» — приближается изящной, осторожной походкой и берет с руки муху или жука.

Во время этих сухопутных и водных экскурсий мы значительно пополнили наши коллекции. Прежде чем покинуть лесопильню, мы уговорились о совместной поездке на Токантинс. М-р Ливенс изъявил желание подняться вверх по этой реке, чтобы убедиться, верно ли, что между самым нижним водопадом и устьем Арагуаи в изобилии растет кедр, а мы согласились сопровождать его.

Пока мы находились на лесопильне, туда прибыл португальский купец с большим количеством бревен этого кедра, изъеденных червем; он собрал бревна из плавучего леса в главном течении Амазонки. Дерево, из которого получается эта древесина, называется кедром из-за своего аромата (напоминающего настоящий кедр), но не относится, разумеется, к хвойным, так как ни один представитель этого класса не встречается в экваториальных областях Америки, по крайней мере в Амазонском крае. По фон Марциусу, это Cedrela odorata, двудольное растение, принадлежащее к тому же порядку, что и акажу. Древесина у него легкая, и потому дерево, упав в воду, плывет вниз по течению реки. Судя по количеству ежегодно выносимых к морю поваленных деревьев, они растут, должно быть, в огромном числе где-то внутри страны, а так как дерево это высоко ценится как материал для тонких столярных работ и для строительства челнов, важно было найти регулярный источник его. Мы были рады сопутствовать м-ру Ливенсу, который был знаком с местным языком и имел большой опыт плавания по рекам; мы вернулись в Пара, чтобы отправить наши коллекции в Англию и подготовиться к путешествию в новую для нас область.

Глава III

ПАРА

Религиозные праздники. — Игрунковые обезьяны. — Змеи. — Насекомые

Прежде чем окончить рассказ о Пара, где я прожил, как уже говорилось, в общей сложности 18 месяцев, необходимо более подробно остановиться на некоторых вопросах, связанных с обычаями народа и естественной историей окрестностей. О торговле и улучшениях в Пара к 1859 г. я расскажу в конце книги.

В первые недели нашего пребывания происходили многие из тех религиозных празднеств, которые отнимают столько времени и занимают столько места в сознании народа. Во время этих великолепных торжеств к пышной службе в церквах присоединяются еще искусно организованные уличные процессии, сопровождаемые тысячными толпами народа, военные парады, грохот фейерверка и медные звуки военной музыки. Те, кто наблюдал подобные церемонии на юге Европы, не найдут, пожалуй, ничего замечательного в этих представлениях, если не считать того, что развертываются они среди великолепия тропической природы. Но для меня они были полны новизны и особенно интересны, так как в них проявлялось многое из того, что свойственно народным нравам. Празднества отмечали годовщину либо каких-нибудь деяний святых, либо важных событий из жизни Христа. Со времени провозглашения независимости сюда прибавляются еще многие праздничные дни, связанные с событиями бразильской национальной истории, но и эти праздники носят полурелигиозный характер. К 1852 г. праздников оказалось так много и они стали такой помехой торговле и промышленности, что бразильское правительство вынуждено было сократить их, заручившись необходимым разрешением из Рима на отмену некоторых менее важных. Из тех праздников, которые сохранились, многие потеряли свое значение с появлением железных дорог и пароходов и с ростом склонности народа к коммерческой деятельности, однако во время нашего прибытия они отмечались со всем великолепием. Устраивались они следующим образом. Главный распорядитель — жуис - ежегодно выбирался для каждого праздника по жребию на собрании прихода, и ему вручались специальные предметы для того праздника, которым он должен был руководить: статуя святого, знамена, серебряные короны и т. п. Затем он поручал нескольким своим помощникам обойти приход и собрать даяния на покрытие расходов. Считалось, что чем больше денег истрачено на восковые свечи, фейерверк, музыку и пиршества, тем больше чести для святого. Если жуис был богат, он редко высылал сборщиков даяний, а устраивал все торжество за собственный счет; расходы достигали иногда нескольких тысяч фунтов. Каждый праздник продолжался девять дней (новена), и во многих случаях каждый вечер народу показывали что-нибудь новое. В маленьких городках устраивались балы в течение двух-трех вечеров во время новены, а в последний день — большой обед. Священникам, разумеется, платят очень щедро, особенно за проповедь в день святого, т.е. в последний день празднества: произнесение проповеди в Бразилии не входит в круг обязанностей священника.

Между аксессуарами этих праздников в городах и селениях внутри страны и в главном городе провинции существует большая разница; но, так или иначе, пока длится праздник, почти вся работа стоит, и это оказывает дурное влияние на нравственность народа. Вскоре начинаешь понимать, что для жителей Пара религия — скорее развлечение, чем серьезное дело. Представления большинства явно не идут дальше веры в то, что в каждом отдельном случае все торжества совершаются в честь той деревянной статуи святого, которая покоится в церковной раке. Необразованные португальские иммигранты имели, как мне казалось, очень искаженные понятия о религии. Я часто путешествовал в обществе этих блистательных представителей европейского просвещения. Они возят с собой повсюду в сундучке маленькую статуэтку какого-нибудь любимого святого, и, когда начинается буря или появляется другая опасность, они прежде всего бросаются в каюту, вытаскивают статуэтку и прижимают к губам, испуская мольбы о защите. Негры и мулаты в этом отношении сходны с простыми португальцами, но они, мне кажется, благочестивее; беседуя с ними, я всегда замечал, что в религиозных воззрениях они разумнее, чем португальцы низших классов. Что касается индейцев, то, за исключением более цивилизованных семейств, живущих близ больших городов, они вообще не обнаруживают никакого религиозного чувства. У них есть свой покровитель — святой Томе, и они неуклонно празднуют его день, так как им нравится соблюдать, все формальности; впрочем, пиршество они считают не менее важным, чем церковные обряды. На некоторых праздниках большую роль играют маскарадные костюмы, и здесь индейцы предстают во всем блеске. Они превосходно изображают диких животных, наряжаются под Каитгора и других, сказочных леших и очень искусно разыгрывают их роль. Когда приходит праздник святого Томе, каждый хозяин, у которого работают индейцы, знает, что работники его перепьются. Индеец, обычно слишком робкий, чтобы прямо попросить кашасу (ром), тогда смелеет: он просит сразу фраску (две с половиной бутылки) и, если спросить его, скажет, что собрался напиться в честь святого Томе.

В самом городе Пара провинциальное правительство способствует увеличению пышности религиозных праздников. В центре уличных процессий добровольцы из почтенных домовладельцев несут на плечах статуи главного святого и нескольких второстепенных из той же церкви; иногда вы увидите, как под такой ношей склоняется ваш сосед, бакалейщик или плотник. Перед статуями шествуют священник с причтом в расшитых одеяниях и под сенью роскошных зонтов — украшение здесь отнюдь не бесполезное, поскольку под лучами солнца очень жарко. По обе стороны это длинной процессии шагают горожане в малиновых шелковых мантиях, и каждый держит в руке большую горящую восковую свечу. Затем идут один или два пехотных полка с оркестром, а после всех — толпа; цветные чисто одеты и держатся с достоинством. Женщины неизменно выступают во всем своем блеске; их роскошные черные волосы украшены жасмином, белыми орхидеями и другими тропическими цветами. Они разодеты в свое обычное праздничное платье — газовые сорочки и черные шелковые юбки; шею их украшают низки золотых бус — если бусы носят невольницы, то это собственность их владелиц, которым нравится таким образом выставлять напоказ свое богатство.

Ночью, когда празднества продолжаются на заросших травой площадях вокруг пригородных церквей, есть от чего прийти в восторг. В это время можно увидеть в лучшем свете многое из того, что характерно для страны и жизни ее обитателей. Нарядная белая церковь ярко освещена, и из открытых окон и дверей ее разносится музыка, не отличающаяся особой торжественностью. По пути к церковным дверям выстраиваются молодые ярко разодетые негритянки, которые продают с лотков ликеры, конфеты и сигареты. В некотором отдалении слышен стук костей в стаканчиках и рулетки с игорных столов, расположенных на открытом воздухе. Когда праздник приходится на лунные ночи, картина в целом производит сильное впечатление на новичка. Вокруг площади растут группы высоких пальм, а за ней, над освещенными домами, близ пригородных аллей, виднеются густые манговые рощи, откуда доносится несмолкающий звонкий гул насекомых. Мягкий лунный свет тропиков сообщает всему окружающему какую-то дивную прелесть. Жители в лучших своих нарядах выходят на улицы. Люди высшего класса, выйдя насладиться прекрасным вечером и общим весельем, усаживаются на стульях у дверей домов своих друзей. Буйного разгула нет, но повсюду чувствуется спокойное веселье; люди всех сословий и всех цветов кожи сохраняют мягкую вежливость. Я видел, как роскошно разодетый полковник из президентского дворца подошел к мулату и вежливо попросил у него разрешения прикурить. По окончании службы начинают звонить церковные колокола, вверх взмывает ливень ракет, принимаются играть оркестры, и группы цветных в палатках открывают свои танцы. Около 10 часов играют бразильский национальный гимн, и все тихо и чинно расходятся по домам.

Прелестно проходил праздник тела Христова. Огромная зеленая Тринидадская площадь была со всех сторон освещена кострами. На одном конце ее воздвигли красивый шатер, вертикальными опорами которому служили настоящие веерные пальмы Maurltla flexuosa, целиком доставленные из леса и высаженные здесь в землю. Палатка была освещена цветными лампами и обтянута изнутри красной и белой тканью. В ней сидели дамы; не все они были чистокровной кавказской расы, но по красоте и нарядам являли лучший образчик параанского общества.

Самый грандиозный изо всех праздников устраивается в честь Назаретской божьей матери; мне кажется, что праздник этот — местная особенность Пара. Как я уже говорил, он приходится на вторую лунную четверть, примерно в середине сухого сезона, т. е. в октябре или ноябре, и длится, как и остальные, девять дней. В первый день устраивается очень большая процессия, которая начинается у собора, куда за несколько дней до того переносится статуя святой, а заканчивается у капеллы, или, как ее называют, кельи, святой в Назарете, дальше чем за две мили. При этом событии присутствует все население. В процессии принимают участие и линейные войска, и национальная гвардия, каждый батальон сопровождается своим оркестром. К шествию присоединяются также гражданские власти с президентом во главе и видные горожане, в том числе и многие иностранные резиденты. Вслед за святой офицеры или матросы бразильского флота несут на плечах шлюпку с потерпевшего крушение португальского судна, тут же несут и другие символы чудес, приписываемых божьей матери. Процессия пускается в путь вскоре после того, как начинает спадать зной, т. е. около половины пятого дня. Тот момент, когда статую водружают в капелле, считается началом праздника, и в селении каждый вечер появляются любители развлечений; увеселительной части программы предшествует, разумеется, служба в капелле. Тогда окрестность приобретает вид ярмарки, правда без шуток и забав, но зато и без того шума и грубости, которыми отличаются подобные праздники в Англии. Выделяют большие помещения для панорам и других выставок, и народ бесплатно пускают туда. Каждый вечер устраивают большие фейерверки; все происходит по заранее объявленной программе празднества.

Самое сильное впечатление произвели на меня обряды, соблюдаемые во время великого поста; некоторые церемонии были превосходно организованы. Люди — как исполнители, так и зрители — ведут себя в этих случаях более чинно, праздношатающихся здесь не встретишь. В церквах или на улицах разыгрываются представления, изображающие последние события из жизни Христа и напоминающие старинные миракли, или мистерии. За несколько дней до страстной пятницы, ночью, устраивается факельное шествие от одной церкви к другой: несут большую деревянную статую Христа, согнувшегося под тяжестью креста. В процессии принимают участие видные члены правительства, все шествие медленно движется под приглушенный барабанный бой. Через несколько дней устраивается двойная процессия. В одном направлении несут статую святой Марии, а в другом, навстречу, — Спасителя. Обе статуи встречаются посредине одной из самых красивых церквей, куда заранее набивается толпа, жаждущая присутствовать при волнующей встрече матери и сына за несколько дней до распятия.

Статуи сводят лицом к лицу посредине церкви, толпа падает ниц, и с кафедры произносится трогательная проповедь. Зрелище это, как и многие другие, устраиваемые в течение последующих дней, чрезвычайно театрально и рассчитано на то, чтобы возбуждать в народе религиозные чувства, что и удается, хотя, пожалуй, лишь на время. В страстную пятницу колокола не звонят, всякая музыка запрещена, а часы днем и ночью возвещаются унылым стуком деревянных трещоток, которыми вертят негры, расставленные около разных церквей. В каждой церкви произносят проповедь. Посреди проповеди с кафедры внезапно разворачивается свиток, на котором крупным планом изображен истекающий кровью Христос. Появление картины сопровождается громкими стонами, которые издают укрытые в ризнице люди, специально нанятые для этой цели. Священник приходит в сильное возбуждение, и из глаз его действительно текут слезы. Однажды в такой день я протиснулся в толпу и наблюдал за действием зрелища на публику. Старые португальцы и бразильянки были, по-видимому, очень растроганы: они рыдали, колотили себя в грудь, читали молитвы, перебирая четки. Негры держали себя вполне пристойно, но их, видимо, больше интересовало великолепие, позолота, наряды и вообще внешняя сторона. Молодые бразильцы смеялись. Было тут и несколько коренных жителей страны, они холодно смотрели вокруг. Один старый индеец, стоявший подле меня, сказал с насмешкой после проповеди: «Все это очень хорошо; но без этого и того лучше» (Esta to do bom; melhor nao pude ser).

Негры в Пара очень благочестивы. Они мало-помалу выстроили недурную церковь, как мне говорили, собственными силами, без посторонней помощи. Она носит название Nossa Senhora do Rosario, т. е. Розарийской божьей матери. В первые недели нашего пребывания в Пара я часто наблюдал, как поздно ночью негры и негритянки пели хором, двигаясь колонной по улицам. Каждый нес на голове строительные материалы — камни, кирпичи, известку или доски. Я узнал, что то были по преимуществу невольники, которые после тяжкого трудового дня вносили свою лепту в постройку церкви. Все материалы негры приобретали на собственные сбережения. Изнутри церковь была отделана год спустя; я думаю, что она украшена не менее роскошно, чем другие церкви, построенные на куда более крупные средства старыми религиозными орденами больше века назад. Негры ежегодно устраивают пышный праздник в честь Nossa Senhora do Rosario.

Добавлю теперь еще несколько заметок по естественной истории, и мы покончим на время с Пара и его окрестностями.

Я уже упоминал о том, что в ближайшей окрестности Пара обезьяны попадались редко. В лесу около города я встретил только три вида; это пугливые животные, избегающие окрестностей городов, где жители жестоко их преследуют, убивают и едят. Более или менее часто я видел только один вид — маленькую Midas ursulus, из семейства игрунковых, которое характерно для тропической Америки и многими существенным! чертами строения и повадками отличается от остальных обезьян. Игрунки малы ростом, а своей манерой карабкаться больше похожи на белок, чем на настоящих обезьян. Когти у них за исключением заднего большого пальца, длинные и изогнутые, как у белок, а большие пальцы на передних конечностях, или руках, не противопоставляются остальным пальцам. Я никоим образом не хочу сказать, что они состоят в близком родстве с белками, которые относятся к грызунам, низшему отряду млекопитающих: сходство их с белками только поверхностное. В каждой челюсти у них на два коренных зуба меньше, чем у Cebidae, другого семейства американских обезьян; впрочем, игрунки сходны с ними боковым расположением ноздрей — чертой, отличающей и тех и других от всех обезьян Старого света. Туловище игрунок, длинное и стройное, одето мягкой шерстью. Хвост, который почти вдвое длиннее туловища, не цепкий. Задние конечности гораздо крупнее передних. Midas ursulus никогда не встречаются большими стаями: самое большее увидишь вместе трех или четырех обезьян. Их, по-видимому, меньше пугает соседство человека, чем каких бы то ни было других обезьян. Иногда я встречал их в лесах, прилегающих к пригородным улицам, а однажды заметил двух обезьянок в зарослях за домом английского консула в Назарете. Способом передвижения по толстым сучьям высоких деревьев они похожи на белок; они не взбираются по тонким веткам и не совершают удивительных прыжков, как Cebidae, у которых цепкие хвосты и гибкие кисти хорошо приспособлены для такого головокружительного передвижения. Midas лазает только по большим сучьям и стволам деревьев; большую помощь животному оказывают длинные когти, позволяющие цепляться за кору, я нередко можно видеть, как игрунки быстро пробираются вокруг отвесных цилиндрических стволов. Это быстрые, неугомонные, пугливые созданьица, и к тому же пресмешные: когда под деревьями, по которым бегает стая, проходит человек, они всегда останавливаются на несколько мгновений, чтобы разглядеть незваного гостя. В Пара в домах жителей нередко можно увидеть ручных Midas ursulus. Взрослая обезьяна имеет около 8 дюймов в длину, не считая хвоста, достигающего 15 дюймов. Мех у игрунок густой и черного цвета, за исключением красновато-бурой, полоски ниже середины спинки. Только что пойманные или содержащиеся на привязи обезьянки очень пугливы и раздражительны. Когда пытаешься задобрить такую игрунку, она не подходит, а старается держаться поодаль. Она всегда словно чем-то недовольна и издает щебечущий жалобный звук; темные, зоркие глаза ее, выражающие недоверие, следят за всяким движением, происходящим поблизости. Однако если с игрункой хорошо обращаться, как то и бывает обыкновенно в домах туземцев, она становится совсем ручной и бесцеремонной. Я видел однажды, как одна обезьянка, игривая, как котенок, бегала по дому за негритятами, которые без конца ласкали ее. С незнакомыми людьми она вела себя несколько иначе, и ей, по-видимому, не нравилось, когда посторонний.садился в гамак, подвешенный в комнате: подпрыгивая, она пыталась укусить человека и вообще всячески досаждала ему. Питаются игрунки обычно сладкими плодами, например бананами, но любят также насекомых, особенно мягкотелых пауков и кузнечиков, которых энергично ловят при всяком удобном случае. Выражение мордочки у этих обезьянок смышленое и приятное, что объясняется отчасти открытым лицевым углом, составляющим 60°; быстрые движения головы и та манера, с которой они склоняют голову набок, когда возбуждено их любопытство, придают их физиономии какую-то лукавость.

На Верхней Амазонке я видел однажды ручной экземпляр Midas leoninus — вида, описанного впервые Гумбольдтом; обезьяна эта была еще игривее и смышленее, чем только что описанная. Это редкое и красивое животное имеет всего 7 дюймов в длину, не считая хвоста. Название leoninus она получила за длинную коричневую гриву, которая свешивается с шеи и делает зверька очень похожим на крошечного льва. В доме, где ее держали, игрунка обращалась со всеми запросто; особенное удовольствие ей доставляло, по-видимому, карабкаться на всякого, кто входил в дом. Как только я вошел, она побежала по комнате прямо к креслу, на которое я сел, и полезла ко мне на плечо; забравшись туда, она заглянула мне в.лицо, оскалив зубки, и залопотала, как будто желая сказать: «Ну, как поживаешь?» Она выказывала больше привязанности к своему хозяину, нежели к посторонним, и в течение часа раз десять взбиралась к нему на голову, неизменно делая вид, будто ищет там известных маленьких животных. Изидор Жоффруа-Сент-Илэр рассказывает, что один вид этого рода различает предметы, изображенные на рисунке. Г-н Одуэн показал этой обезьяне картинки кошки и осы, и она пришла в ужас, а при виде изображения кузнечика или жука бросилась на картинку, как будто хотела схватить нарисованных там животных.

Хотя в диком состоянии обезьяны близ Пара теперь встречаются редко, в городе можно увидеть большое количество полуодомашненных обезьян. Бразильцы любят ручных животных. Впрочем, неизвестно, чтобы обезьяны в этой стране размножались в неволе. Разгуливая по улицам Пара, я за короткое время насчитал 13 различных видов — у дверей и в окнах домов или в челнах туземцев. Два из этих видов я не встречал впоследствии нигде в других местах страны. Один был известный Hapale jacchus, маленькое существо, похожее на котенка, с черными и серыми полосками по всему туловищу и хвосту и с бахромой длинной белой шерсти вокруг ушей. Эту обезьянку, пойманную на острове Маражо, я увидел на плече девочки-мулатки, которая шла по улице. Другой вид, из рода Cebus, отличался большой головой. У него был красновато-бурый мех, более светлый на лице, но торчавший темным пучком надо лбом.

Во влажный сезон в окрестностях Пара часто попадаются змеи. Однажды утром в апреле 1849 г., после того как ночью шел проливной дождь, ко мне постучался фонарщик, совершавший свой утренний обход: он позвал меня посмотреть удава, которого убил только что на руа [улице] Сант-Антониу, неподалеку от моего дома. Он разрезал змею почти надвое большим ножом, когда она ползла по песчаной улице. Иногда туземные охотники ловят удавов живыми в лесу около города. Мы купили одного пойманного таким образом удава и некоторое время держали в большом ящике под нашей верандой. Однако это не самая крупная и не самая страшная змея из тех, что водятся в Амазонском крае. В этом отношении она много уступает отвратительному сукуружу, или водяному удаву (Eunectesmurinus), который иногда нападает на человека, но о нем я расскажу в одной из последующих глав.

Нередко случалось, что, когда я пробирался через заросли, с ветвей прямо к моим ногам падала змея. Однажды я на несколько мгновений совершенно запутался в кольцах одной поразительно тонкой змеи, имевшей 6-7 футов в длину, но не более полудюйма в поперечнике в самой широкой части. Это был вид Dryophis. Встречавшиеся мне змеи были по большей части безвредны. Впрочем, однажды я наступил на хвост молодой змеи очень ядовитого вида — жарараки (Craspedocephatusatrox). Она повернулась ко мне и укусила мои штаны, но молодой индеец, который шел за мной, ловко рассек ее ножом, прежде чем она успела высвободиться. В известные периоды года змей очень много, и меня нередко поражало то обстоятельство, что несчастные случаи происходят не так уж часто.

Среди наиболее интересных из встречающихся здесь змей следует назвать Amphisbaena, род, близкий к европейским веретеницам[12]. Некоторые виды его водятся в Пара. Те, которых мне. приносили, обычно имели немногим больше фута в длину. Змеи эти цилиндрической формы, у них, строго говоря, нет шеи; тупой хвост, около дюйма длиной, имеет такую же форму, как голова. Эта своеобразная форма да еще способность ползать назад не хуже, чем вперед, дали повод к россказням о том, будто у них две головы, по одной с каждого конца. Движутся эти змеи чрезвычайно вяло; они покрыты чешуей из маленьких, как будто вставных пластинок, расположенных кольцами вокруг тела. Глаза у них до того малы, что едва видны.

Живут они обычно в подземных помещениях муравьев сауб, выходя из своих жилищ лишь изредка по ночам. Туземцы называют Amphisbaena «mai das saubas», т.e. «матерью сауб», и считают ее ядовитой, хотя она совершенно безвредна. Эта змея — одно из тех многочисленных своеобразных животных, которые стали персонажами туземных мифов. Туземцы рассказывают, что муравьи относятся к змее с большой любовью и что, если ее вытащить из муравейника, саубы уходят с этого места. Однажды я извлек один совсем целый экземпляр из тела молодой жарараки ядовитого вида, о котором уже упоминал; тело ее до того раздулось от такого содержимого, что кожа над Amphisbaena растянулась тонкой пленкой. К сожалению, мне не удалось выяснить, каковы в точности взаимоотношения между этими любопытными змеями и муравьями-саубами. Я полагаю, однако, что змеи поедают саубу, поскольку один раз нашел в желудке одной из них остатки муравьев. Движения Amphisbaena совершенно своеобразны; нераздвигающимися челюстями, маленькими глазками и странной чешуйчатой кожей они тоже отличаются от прочих змей. Эти особенности имеют, по-видимому, какую-то связь с их обитанием в подземных жилищах муравьев. В настоящее время натуралисты твердо установили, что те жесткокрылые насекомые, которые обитают только в муравейниках, относятся к числу самых аномальных форм, и любопытно, что аномальную форму змей мы тоже находим в сообществе муравьев.

Окрестности. Пара богаты насекомыми. Я говорю не о числе особей: если не считать муравьев и термитов, то оно, пожалуй, меньше, чем в умеренных широтах в солнечные дни; но число видов очень велико. Чтобы дать понятие о разнообразии дневных бабочек, замечу, что, прогуливаясь по городу, можно за какой-нибудь час встретить около 700 видов этих насекомых; между тем общее число видов, встречающихся на Британских -островах, не превышает 66, а во всей Европе водится всего 321 вид. Некоторые самые яркие виды, например парусники Papilio polycaon, Thoas, Torquatus и другие, летают по улицам и садам; иногда они залетают в открытые окна, привлекаемые цветами в комнатах. Те виды Papilio, которые всего характернее для этой страны и так бросаются в глаза своей бархатисто-черной, зеленой и розовой окраской, виды, которые Линней, создавая свою стройную систематику и нарекая различные формы именами героев греческой мифологии, назвал Trojans, никогда не покидают лесной тени. Великолепные Morpho сине-стального цвета, у которых размах крыльев достигает иногда 7 дюймов, попадаются обычно только на тенистых аллеях в лесу. Изредка они вылетают на солнечный свет. Когда мы в первый раз пошли посмотреть нашу новую квартиру в Назарете, то видели, как, взмахивая, точно птица, своими огромными крыльями, пролетела мимо веранды Morpho menelaus — бабочка одного из самых красивых видов. Однако и этот вид, как он ни восхитителен, не столь ярок, как его сородич Morpho rheten— tor, крылья у которого с верхней стороны совершенно ослепительны. М. rhetentor обыкновенно предпочитает широкие солнечные дороги в лесу и летает так высоко, что поймать его почти невозможно: он очень редко опускается к земле ближе, чем футов на 20. Проносясь мимо-, он изредка взмахивает крыльями, и тогда синяя поверхность крыльев вспыхивает на солнце так ярко, что ее видно за четверть мили. Здесь есть еще один вид этого рода — Morpho uraneis шелковисто-белого цвета, и поймать его точно так же трудно; шелковистым блеском отличается только самец, самка же окрашена в бледно-лиловый цвет. Бабочки в лесах всего многочисленнее и разнообразнее в разгар сухого сезона, особенно если дождь идет с промежутками в несколько дней. Тогда можно поймать бесчисленное множество своеобразных и редких видов, совершенно различных по привычкам, характеру полета, краскам и их сочетанию: одни желтые, другие ярко-красные, зеленые, пурпурные и синие, многие окаймлены полосками или усеяны пятнышками с металлическим — серебряным или золотым блеском. У некоторых крылья прозрачны, как стекло; из бабочек с прозрачными крыльями особенно красива Hetaira esmeralda. На крыльях у нее есть непрозрачное место, окрашенное в фиолетово-розовый цвет; когда насекомое это пролетает над опавшими листьями в сумрачных чащах, где только и встречается, видишь одно только яркое пятно, и кажется, будто это летит лепесток, сорвавшийся с цветка.

Пчелы и осы близ Пара не особенно многочисленны, и потому я расскажу об их привычках в одной из следующих глав. Многие виды Mygale — тех чудовищных волосатых пауков размером с полфута, которые привлекают столько внимания в музеях, — встречаются в Назарете в песчаных местах. Разные виды их имеют совершенно различные привычки. Одни сооружают среди черепиц или тростникового настила крыш логова из плотной пряжи, сильно напоминающей по выделке тонкий муслин; этих пауков часто можно увидеть ползающими по стенам комнат. Другие пауки строят подобные же гнезда на деревьях; известно, что они нападают на птиц. Один здоровенный паук, Mygale blondil, прорывает в земле широкую наклонную галерею около 2 футов длиной, стенки которой он умело выкладывает шелком. По своим привычкам это ночное животное. Перед самым восходом солнца можно видеть, как он стоит на страже у выхода из своего туннеля и мгновенно исчезает, заслышав тяжелую поступь около своего укрытия. Весьма замечательно большое число пауков, раскрашенных в яркие цвета. Некоторые из них сидели свернувшись у основания черешков листьев: напоминая цветочные почки, они тем самым вводили в заблуждение насекомых, служивших им добычей.

Рис. Aerosoma arquatum

Самым необыкновенным на вид был паук одного из видов Acrosoma, у которого из кончика брюшка выступали две изогнутые бронзового цвета иглы длиной в полтора дюйма. Он прядет большую паутину, и диковинный придатки, по-видимому, не мешают ему в этом деле; но, для чего он ими пользуется, я так и не смог догадаться.

Жесткокрылых, или жуков, на первый взгляд, как будто очень мало. Эта видимая скудость отмечается и в других экваториальных странах и является, вероятно, следствием палящего солнечного зноя, не позволяющего жукам жить на открытых местах, где они столь заметны в Европе. Они водятся только в тенистых местах, и если терпеливо искать их там, то можно найти много сот видов различных семейств. Напрасно было бы искать Geodephaga, или хищных жуков, под камнями или где-нибудь на открытых, солнечных местах. Наземных форм этого интересного семейства, которыми изобилуют Англия и другие страны умеренного климата, в окрестностях Пара мало: я встретил там всего четыре-пять видов; зато чисто древесные виды были довольно многочисленны. В северных широтах наблюдается обратное: подавляющее большинство видов и родов исключительно наземные. Древесные формы отличаются строением ног, которые снабжены широкими пористыми лапками и зазубренными когтями, позволяющими им карабкаться по веткам и листьям и цепляться за них. Поразительную скудость наземных жуков следует, несомненно, приписать многочисленности муравьев и термитов, населяющих каждую пядь поверхности земли во всех тенистых местах и уничтожающих, по всей вероятности, личинок жесткокрылых. Кроме того, эти деятельные существа выполняют те же функции, что и жесткокрылые, и, таким образом, необходимость в существовании последних отпадает. Относительно большое число лазящих форм среди хищных жуков — факт интересный, поскольку это еще один пример того, что животные формы в экваториальных областях Америки обладают склонностью приобретать черты, характерные для древесного образа жизни, — обстоятельство, указывающее на процесс медленного приспособления фауны к одетой лесами стране, процесс, продолжавшийся в течение всего гигантского геологического времени.

Глава IV

ТОКАНТИНС И КАМЕТА

Подготовка к путешествию. — Залив Гуажара. -Роща веерных пальм. — Нижнее течение Токантинса. — Краткое описание реки. — Виста-Алегри. — Баиан. — Пороги. — Поездка в лодке к водопадам Гуариба. — Жизнь туземцев на Токантинсе. — Вторая поездка в Камета

Двадцать шестое августа 1848 г. Сегодня м-р Уоллес и я отправились в экспедицию, намеченную, как я уже говорил, совместно с м-ром Ливенсом, вверх по реке Токантинс, устье которой лежит миль за 45 по прямой линии к юго-востоку от Пара; впрочем, по извилинам речных протоков путь туда составляет 80 миль. Река эта, как отмечалось выше, имеет 1600 миль в длину и занимает третье место среди рек, составляющих водную систему Амазонки. Приготовления к путешествию потребовали немало времени и немалых хлопот. Прежде всего мы наняли подходящее судно — двухмачтовую вижилингу — 27 футов длиной, с плоским носом и очень широкое, приспособленное для плавания по бурным водам: ходя путешествие наше было всего-навсего речной экскурсией, нам предстояло пересечь громадные, как море, водные пространства. Палубы лодка не имена, но в.ней были устроены два прочных плетеных сводчатых навеса, крытых пальмовым листом. Затем нам предстояло снабдить судно запасом продовольствия на три месяца — мы полагали вначале, что столько времени должно было продлиться путешествие, — добыть необходимые паспорта и, наконец, нанять команду. Все эти дела взял на себя м-р Ливенс, приобретший большой опыт в этой стране. Он привел двух индейцев с рисовой крупорушки, а те уже убедили присоединиться остальных. Мы со своей стороны, взяли нашего повара Изидору и молодого индейского юношу, по имени Антониу, который привязался к нам, пока мы жили в Назарете. Руководить экспедицией было поручено Алешандру, одному из индейцев м-ра Ливенса. Это был смышленый и дружелюбно настроенный молодой тапуйо, опытный лодочник и неутомимый охотник. Несомненно, только благодаря его усердию мы сумели достигнуть цели нашего путешествия. Цивилизованный тапуйо и такой же свободный гражданин, как и его белые соседи, Алешандру был уроженцем местности близ главного города провинции. Говорил он только по-португальски. Это был худощавый человек, немного ниже среднего роста, с красивыми, правильными чертами лица; верхняя губа его, что совершенно необычно для индейца, была украшена усами. Три года спустя я встретил его в Пара в форме национального гвардейца, и он нередко приглашал меня потолковать о былых временах. Я ценил его как спокойного, рассудительного, мужественного молодого человека.

Мы пустились в путь вечером, потеряв несколько часов на напрасное ожидание одного из наших матросов. Вскоре стемнело, подул сильный ветер и по реке с большой скоростью устремилась приливная волна, быстро пронося нас мимо множества судов, стоявших на якоре в порту. Челн изрядно качало. После того как мы прошли 5 или 6 миль, начался отлив, и нам пришлось бросить якорь. Через некоторое время мы все втроем улеглись на циновку, разостланную на полу нашей каюты, и вскоре заснули.

Проснувшись на следующее утро на восходе солнца, мы обнаружили что прилив относит нас вверх по баии, т. е. по заливу Гуажара. Это широкий проток между материком и цепью островов, протянувшейся на некотором расстоянии за городом. В проток выносят свои воды три большие реки: Гуама, Акара и Можу, так что он образует нечто вроде второго эстуария в главном эстуарии Пара. Ширина его почти 4 мили. Левый берег, вдоль которого мы плыли теперь, был удивительно красив: обращенная к нам плотная стена пышного и разнообразного леса как будто покоилась на поверхности воды, совершенно скрывая от глаз землю. Лес словно служил рамой этому водному пейзажу: массивную основу ее составляли куполообразные, округленные формы двудольных деревьев, а богатую отделку — бесконечное разнообразие широколистных Heliconia и пальм, каждый вид которых отличался иным стволом, кроной и листьями. Утро было тихо и безоблачно, — и косые лучи раннего солнца, падавшие прямо на стену леса перед нами, чудесно озаряли его. Единственным живым звуком, доносившимся до нас, был крик серакуры (Gallinutacayennensis), дикой курицы; в остальном было настолько тихо, что отчетливо слышались голоса лодочников из челнов, проходивших за милю или две от нас. Вскоре солнце стало палить немилосердно, но усилившийся морской ветерок умерял зной, который в противном случае оказался бы почти невыносимым. Около полудня мы достигли конца Гуажара и вошли в более узкий проток Можу. Вверх по этому протоку мы шли то на веслах, то под парусом между тех же непрерывных стен леса до утра 28-го.

29 августа. Можу, река немного поменьше Темзы, на расстоянии около 20 миль от своего устья соединяется коротким искусственным каналом с маленькой речкой Игарапе-Мирим, которая течет в противоположную сторону, к водной системе Токантинса. Суденышки вроде нашего предпочитают этот маршрут бурному переходу по главной реке, несмотря на значительно большее расстояние. Вчера мы прошли этот канал, а сегодня пробираемся по лабиринту узких протоков; берега их одеты тем же великолепным лесом, который, впрочем, приятно разнообразят дома плантаторов и поселенцев. Мы миновали много довольно крупных хозяйств и одну славную деревушку под названием Санта-Ана. Все эти протоки вымыты приливами, отлив же в противоположность тому, что происходит в коротком канале, движется к Токантинсу. Вода довольно теплая (24°), а буйная растительность вокруг словно дышит влагой. Впрочем, мне говорили, что местность здесь совершенно здоровая. Некоторые дома выстроены на деревянных сваях, забитых в топкий ил.

После полудня мы добрались до конца последнего протока Мурутипуку, который на протяжении нескольких миль течет между двумя непрерывными линиями веерных пальм, образующих своими прямыми стволами колоссальные частоколы. Мы обогнули мыс, и перед нами открылся вид на Токантинс. Об этом возвестил один из наших индейцев, стоявший дозорным на носу, воскликнув: «La esta о Parana-uassu!» («Смотрите, большая река!»). То было величественное зрелище: темные воды на обширном просторе весело плясали под ветром, а противоположный берег — узкая синяя полоска — лежал на расстоянии нескольких миль.

Мы высадились на остров, покрытый пальмами, чтобы развести огонь и вскипятить котелок чаю. Я прошел немного в глубь острова и был восхищен открывшейся перспективой. Суша лежала ниже верхнего уровня ежедневных приливов, так что подлеска здесь не было и земля оставалась голой. Почти все деревья принадлежали к одному виду пальм — Mauritia flexuosa; лишь на опушках росли немногочисленные пальмы другого вида — не менее замечательные — убусу, Manicariasaccifera. У убусу вытянувшиеся вверх листья без вырезов длиной 25 футов и шириной 6 футов, все они размещаются вокруг верхушки ствола вышиной 4 фута, образуя фигуру, напоминающую колоссальный волан. У веерных пальм, покрывавших почти весь островок, были громадные гладкие цилиндрические стволы 3 футов в диаметре и около 100 футов в высоту. Кроны их состояли из огромных пучков веерообразных листьев, у которых одни только черешки имели от 7 до 10 футов в длину. Пожалуй, ничего в растительном мире не могло бы произвести большее впечатление, чем эта пальмовая роща. Подлеска, который мог бы заслонить далекую перспективу уходящих вверх колонн, здесь не было. Кроны, тесно прижатые одна к другой на громадной вышине, не пропускали лучей солнца, и лес, полный внизу мрачного уединения, где, казалось, отдавался эхом звук нашего голоса, уместнее всего было бы сравнить с каким-нибудь монументальным храмом. По земле были разбросаны плоды обеих пальм: плоды убусу соединены вместе по два — по три и имеют шероховатую коричневую скорлупу; плод Mauritia, напротив, ярко-красного цвета, а кожура его изборождена глубокими поперечными полосками, которые придают ему сходство со стеганым мячом для игры в крикет.

Около полуночи, пользуясь приливом и сильным ветром, мы пересекли реку наискосок и, пройдя 16 миль, прибыли на следующее утро в 8 часов в Камета. Это довольно значительный город, прелестно расположенный на небольшой возвышенности материка на левом берегу Токантинса. Я отложу рассказ об этом городе до конца главы. Здесь мы лишились еще одного, матроса, который напился с какими-то старыми своими приятелями на берегу, и нам пришлось отправиться в трудную экспедицию вверх по реке только с двумя матросами, да и эти были весьма дурно настроены в связи с предстоящим плаванием.

Вид на реку из Камета великолепен. Город расположен,, как уже упоминалось, на высоком берегу, который представляет в этой плоской местности весьма значительную возвышенность; широкий простор темно-зеленых вод усеян низменными, покрытыми пальмами островами, но вниз по реке вид совершенно открыт, и на горизонте, как в море, вода смыкается с небом. Берега размыты водой, которую гонит ветер, и образуют маленькие бухты и узкие заливы, окаймленные песчаными пляжами. Принц Адальберт Прусский, который переправлялся через устье Токантинса в 1846 г., сравнивает его с Гангом. В устье он имеет свыше 10 миль в ширину; напротив Камета ширина его 5 миль. М-р Бёрчелл, известный английский путешественник, спустился вниз по реке из горнопромышленных провинций внутренней Бразилии за несколько лет до нашего посещения. К сожалению, эта прекрасная река как средство сообщения бесполезна из-за многочисленных препятствий судоходству в виде водопадов и порогов, которые, как мы увидим далее, начинаются (при плавании вверх по реке) милях в 120 выше Камета.

30 августа. В сопровождении сеньора Лароки, очень неглупого португальского купца, прибыли в поместье Виста-Алегри, расположенное в 15 милях выше, Камета. Здесь жил сеньор Антониу Феррейра Гомис; поместье могло служить недурным образчиком хозяйства бразильского плантатора в этой части страны. Строения занимали большое пространство, жилой дом стоял поодаль от хозяйственных помещений, но и тот и другие были построены на низменной, затопляемой почве; сообщение между ними поддерживалось по длинному деревянному мосту. От конторы и помещений для гостей в реку выдвигалась деревянная пристань. Все постройки поднимались на сваях над верхней отметкой воды. Тут была примитивная мельница для растирания сахарного тростника, приводимая в движение волами, но из получавшегося сока производился только один продукт — кашаса, т. е. ром. Позади построек находился маленький клочок земли, расчищенной от леса и засаженной плодовыми деревьями — апельсином, лимоном, женипапой, гуайявой и другими; кроме того, широкая тропа через заброшенную плантацию кофе и какао вела к нескольким большим сараям, где приготовляли фаринью — маниоковую крупу. Плантации маниока всегда разбросаны по лесу, иные находятся даже на островах посреди реки. Так как земля плодородна и незнакома с плугом, как, впрочем, и почти со всеми остальными земледельческими орудиями, одну и ту же землю никогда не засаживают три года подряд, но каждый год расчищают новый кусок леса, а старый расчищенный участок вновь превращается в джунгли.

Мы провели здесь два дня, ночуя на берегу в помещении, предназначенном для приезжих. Как то принято в бразильских домах, людей среднего класса, нас не представили женской половине семьи, и женщин мы видели только на расстоянии. В лесу и в зарослях вокруг поселка мы весьма успешно пополнили свои коллекции птицами и насекомыми, не встречающимися в Пара. Здесь я впервые увидел лазоревую котингу (Ampeliscotinga). Она сидела на самой верхушке одного очень высокого дерева и подстрелить ее из обыкновенногоохотничьего ружья было невозможно. Прекрасный голубой цвет ее оперения был ясно виден издали. Это глупая и спокойная птица. Чаще встречался другой вид — сигана, или цыганка (Opisthocomuscristatus), птица, принадлежащая к тому же отряду (Gallinacea), что и наша домашняя курица. Величиною она с фазана, оперение у нее темно-коричневое вперемежку с красноватым, а голова украшена гребешком из длинных перьев. Птица эта замечательна во многих отношениях. Задний палец у нее расположен не выше остальных, как то обычно бывает в отряде куриных, а лежит в одной с ними плоскости, таким образом, форма ноги приспособляется к чисто древесному образу жизни птицы, позволяя ей крепко хвататься за ветви деревьев. Эта отличительная черта всех тех птиц экваториального пояса Америки, которые представляют здесь кур и фазанов Старого света, служит еще одним доказательством приспособления животных к условиям лесной зоны. Сигана водится большими стаями на низких деревьях и кустарниках по берегам рек и лагун и питается дикими плодами, особенно кислой гуйявой (Psidiumsp .). Туземцы говорят, что она поедает плоды древовидного аронника (Caladtumarborescens),. который растет густыми массивами вокруг болотистых отмелей на лагунах. Птицы издают неприятный, резкий свист; если их спугнуть, они поднимают шум: потревоженные проплывающей лодкой, птицы тяжело перелетают с дерева на дерево, и каждая при этом присвистывает. У них, как и у других представителей того же отряда, существует полигамия. Однако их ни при каких обстоятельствах не увидишь на земле, и они нигде не одомашниваются. Мясо их имеет неприятный запах мускуса и сырых шкур — запах, называемый бразильцами катинга, — и потому несъедобно. Если они и для хищных зверей столь же непривлекательны, как для человека, то это, пожалуй, объясняет, почему они встречаются по всей стране в огромных количествах.

Здесь мы лишились еще одного из наших матросов, и вот в самом начале путешествия перед нами встала перспектива вынужденного возвращения из-за полного отсутствия людей для управления лодкой. Сеньор Гомис, которому мы вручили рекомендательные письма от сеньора Жуана-Аугусту Коррейа, высокопоставленного бразильца из Пара, сделал все что мог, чтобы убедить своих соседей-лодочников договориться с нами, но попытки его оказались напрасными. Люди в этих местах, видимо, не желают снисходить до работы по найму. Все они от природы ленивы, и, кроме того, у всех есть свое собственное небольшое дело или плантация, а это дает им возможность самостоятельно добывать средства к существованию. Нанять человека здесь трудно при любых обстоятельствах, но особенно трудно это было нам, иностранцам: невежественные люди, разумеется, боялись, что у нас заведены чуждые им обычаи. В конце концов наш хозяин одолжил двух своих невольников, чтобы они помогли нам на следующем участке пути, а именно: до селения Баиан, где, как мы твердо надеялись, нашей крайней нужде должен был помочь военный комендант округа.

2 сентября. Расстояние от Виста-Алегри до Банана около 25 миль. Ветер мало помогал нам, и потому людям нашим пришлось грести большую часть пути. Весла, употребляемые в челнах вроде нашего, делаются из длинного шеста, к концу которого привязывается деревянистыми лианами прочная лопасть. Матросы помещаются на приподнятой палубе, которая устраивается из нескольких неструганых досок, укладываемых на сводчатый настил в передней части судна, и гребут спиной к корме. Мы выехали в 6 часов утра и к восходу добрались до места, где западный проток реки, по которому мы шли после Камета, соединяется с более широким средним протоком, образуя вместе с ним обширное водное пространство. Острова здесь составляли, по-видимому, две довольно правильные цепи, делящие большую реку на три протока. Поскольку продвижение шло медленно, мы пересели в монтарию и время от времени выходили на берег у домов, которые во множестве встречались по берегам реки, а также на крупных островах. В низменных; местах дома выглядели какими-то неоконченными — простые срубы, поставленные высоко на деревянных сваях и крытые листьями пальмы убусу. При сооружении домов широко используется другая пальма, а именно асаи (Euterpeoleracea). Наружная часть ствола этого вида тверда и плотна как рог; она раскалывается на узкие доски, и из них то главным образом строят стены (и пол. Живущие здесь иностранцы рассказывали нам, что западный проток почти пересыхает в середине ясного сезона, но в разлив — в апреле и мае — река поднимается до уровня полов в домах. Дно в реке повсюду песчаное, и местность здесь совершенно здоровая. Люди все казались счастливыми и довольными, но многие безошибочные признаки говорили о праздности и бедности. Они, видимо, нисколько не беспокоятся о том, что островные жилища их затопляются разливом. Люди эти кажутся чуть ли не земноводными:.они чувствуют себя, как дома, и на воде и на суше. Действительно, нельзя было без тревоги смотреть, как мужчины, женщины и дети в утлых челноках, настолько заваленных всяческими пожитками, что борта их до краев погружены в воду, переправляются через широкие плесы реки. Большинство из них имеет дома не только на островах, но и на берегу реки; здесь же, в прохладных пальмовых болотах, или, как их называют, игапо, живут лишь в жаркий и сухой сезон. Питаются они по преимуществу рыбой, моллюсками (среди которых были крупные Ampullaria — мясо одной из них я попробовал, и оно оказалось весьма жестким), неизменной фариньей и лесными плодами.

Среди последних главное место занимают плоды пальмовых деревьев. Всего употребительнее плод асаи, впрочем, не только здесь, но и в других областях страны. Плод этот, правильной округлой формы и размером приблизительно с вишню, содержит лишь немного мякоти, заключенной между кожурой и твердым зернышком. Из нее приготовляется (с добавлением воды) густой фиолетовый напиток, который красит губы, как черная смородина. Распространенным предметом питания является также плод мирит, хотя мякоть у него кислая и неприятная, по крайней мере на европейский вкус. Его варят, а затем едят с фариньей. Тукума (Astrocaryumtucuma) и мукужа (Acrocomlalasiospatha) на островах не растут. В плодах их содержится желтоватая волокнистая мякоть, которую туземцы приготовляют таким же способом, как мирити. Плоды заключают в себе столько жирового вещества, что их с жадностью пожирают грифы и собаки.

Рано утром 3 сентября мы добрались до правого — восточного — берега, который здесь достигает высоты от 40 до 60 футов. Дома тут были построены более основательно, нежели те, что мы встречали до сих пор. Нам удалось купить маленькую черепаху — большинство жителей имело по нескольку этих животных и держали их в небольших загородках из кольев. Жители, как и повсюду, были мамелуку. Они были очень вежливы, однако мы не смогли приобрести у них большого количества свежей пищи. Я полагаю, это объяснялось тем, что у них не было никаких излишков сверх необходимого для удовлетворения собственных потребностей. В этих районах, где животную пищу люди добывают только рыболовством, есть такой период в году, когда они страдают от голода, а потому здесь склонны высоко ценить и небольшой запас, если он имеется. На вопрос, не продадут ли они за наличные деньги кур, черепах или яйца, жители обыкновенно отвечают отрицательно. «Nao ha, sinto que nao posso lhe ser bom», — или, — «Nao ha, meu coracao» («У нас ничего нет; очень сожалею, что не могу вам помочь», — или, — «Ничего нет, сердце мое»).

С 3 по 7 сентября. В половине девятого утра мы достигли Баиана, который расположен на очень высоком берегу и насчитывает около 400 жителей. Нам пришлось взбираться к селению по лестнице, выстроенной в стене обрыва; добравшись до верху, мы заняли комнату, приготовленную для нас по распоряжению сеньора Сейшаса. Сам он находился в своем ситиу и должен был прибыть только на следующий день. Мы теперь всецело зависели от него, так как рассчитывали получить у него людей, без которых не могли продолжать путешествие, и нам ничего другого не оставалось, как только ожидать, пока он освободится. Местоположение селения и характер окрестных лесов говорили о том, что мы можем встретить здесь новых птиц и насекомых, поэтому у нас не было причин сетовать на задержку: мы вытащили из челна инструменты и коробки и приступили к делу.

Нас немало забавляла безмятежная, праздная жизнь населения. Впоследствии у меня было достаточно времени, чтобы привыкнуть к жизни в тропических селениях. В этих деревушках жизнь течет привольно, размеренно, pro bono publico [для общего блага], и европейцу нужно некоторое время, чтобы свыкнуться с ней. Не успели мы устроиться в наших комнатах, как явилась кучка молодых бездельников поглазеть и поболтать, и нам пришлось отвечать на всевозможные вопросы. Двери и окна в домах отворены на улицу, и люди входят в любую дверь, когда им заблагорассудится; существуют, однако, и менее доступные помещения, где живет женская половина семейств. В фамильярности здешних жителей нет ничего намеренно оскорбительного, она проистекает только из стремления к вежливости и общительности. Молодой мамелуку по имени Суарис, эскриван, т.е. гражданский чиновник, привел меня к себе в дом, чтобы показать свою библиотеку. Я был немало удивлен, увидев избитый набор латинских классиков: Вергилия, Теренция, Ливия, послания Цицерона. В этот начальный период моего пребывания в стране я еще недостаточно был знаком с португальским языком, чтобы свободно объясняться с сеньором Суарисом и выяснить, зачем ему эти книги; классическая библиотека на берегах Токантинса, в крытой пальмовым листом хижине с земляным полом, представляла собой зрелище довольно неожиданное.

Из деревни открывался великолепный вид: на противоположном берегу Токантинса, за далекими островами, покрытыми зеленым лесом, тянулась полоска серого леса. Теперь мы уже находились довольно далеко за пределами низменной аллювиальной области собственно Амазонки, и климат тут был, очевидно, гораздо суше, чем около Пара. Дождя не было уже много недель, и горизонт был окутан дымкой, настолько плотной, что солнце перед заходом напоминало кроваво-красный шар. В Пара этого никогда не бывает: звезды и солнце видны одинаково ясно и четко и на горизонте, над верхушками далеких деревьев, и в зените. Эта чудесная прозрачность воздуха происходит, несомненно, от равномерного распределения в нем невидимых паров. Я запомню навсегда великолепное зрелище, которое открылось однажды передо мной на заре во время плавания по реке Пара. Наша большая шхуна неслась под свежим, поднимавшим на воде пену ветром, когда забрезжил рассвет. Воздух был до того чист, что нижний край диска полной луны сохранял всю резкость очертаний, пока не коснулся горизонта на западе. Между тем на востоке вставало солнце. Два громадных шара были видны одновременно, и переход от лунной ночи ко дню был настолько неуловим, что казалось, будто всего-навсего рассеивается пасмурная погода.

Леса вокруг Баиана выросли заново — земля здесь некогда возделывалась. Среди зарослей встречалось много кофейных и капоковых деревьев[13]. По высокому, неровному берегу протянулась на несколько миль прелестная лесная тропинка — она шла от дома к дому вдоль края обрыва. Я заходил в некоторые дома и беседовал с жителями. Все они были бедные люди. Мужчины отсутствовали: они ловили рыбу, иные очень далеко, на расстоянии многих дней пути; женщины разводят маниок, приготовляют фаринью, прядут хлопок и ткут, выделывают мыло из жженой шелухи какао и масла андиробы и выполняют другие домашние работы. Я спросил, почему они допускают плантации до одичания. Они ответили, что бесполезно и пытаться разводить здесь что бы то ни было: муравьи сауба пожирают молодые кофейные деревья, а всякий, кто пытается бороться с этими разорителями, неизменно терпит поражение. Местность по берегам реки плотно заселена, по-видимому, на протяжении многих миль. Население почти целиком состояло из смуглых мамелуку. Я видел также довольно много мулатов, но очень мало негров и индейцев, и никого нельзя было причислить к чистокровным белым.

Прибыл сеньор Сейшас; он обошелся с нами чрезвычайно любезно. Он сразу же дал нам двух людей, зарезал в нашу честь вола и вообще выказывал нам большое уважение. Впрочем, семейству своему он нас не представил. Как-то мне удалось мельком увидать его жену, маленькую хорошенькую мамелуку, когда она перебегала задний двор с молодой девушкой, кажется дочерью. Обе носили длинные халаты из яркого ситца и держали во рту длинные деревянные курительные трубки. Комната, в которой мы спали и работали, служила прежде кладовой для какао, и по ночам мне часами не давали спать крысы и тараканы, которыми изобилуют подобные места. Последние во множестве бегали по стенам, и то и дело один из них с шумом падал мне прямо в лицо, а если я пробовал сбросить его, забирался ко мне под рубашку. Что касается крыс, то они всю ночь напролет гонялись друг за другом по полу, вверх и вниз по деревьям и по стропилам открытой крыши.

7 сентября. Мы выехали из Баиана ранним утром. Один из наших новых матросов был добродушный и услужливый молодой мулат по имени Жозе; второй был угрюмый индеец по имени Мануэл, вынужденный, видимо, поступить к нам на службу против своей воли. На прощанье сеньор Сейшас послал нам в лодку немного свежей провизии. В нескольких милях выше Баиана проток сильно обмелел; мы несколько раз садились на мель, и матросам приходилось вылезать из лодки и толкать ее. Алешандру подстрелил здесь из лука несколько неплохих рыб. Я впервые увидел, как ловят таким образом рыбу. Стрела состоит из тростника с острым стальным наконечником, вставленным в отверстие на конце и привязанным тонкой бечевкой из волокон ананасовых листьев. Подстрелить рыбу таким образом можно лишь в самой прозрачной воде; искусство состоит в том, чтобы, прицеливаясь, правильно учесть преломление света.

На следующий день перед восходом солнца поднялся попутный ветер, матросы проснулись и поставили паруса. Весь день мы скользили по протокам между островами с длинными белыми песчаными пляжами, на которых время от времени пробегали водяные и голенастые птицы. Лес был низменный, сухой и неприятный на вид. Здесь росло несколько пальм, каких мы прежде не встречали. Над низким кустарником около воды во множестве летали прелестные красноголовые танагры (Tanagragularis), чирикавшие, как воробьи. Около половины пятого пополудни мы остановились у выхода из залива или протока, неподалеку от обширного песчаного пляжа. Ветер намел из песка гребни и холмики, и по более влажным местам бегали большие стаи куличков. Мы с Алешандру долго бродили по холмистой равнине, которая показалась нам желанной переменой после однообразного лесного пейзажа так долго окружавшего нас в пути. Алешандру показал мне на песке следы громадного ягуара. Мы нашли здесь также — впервые — черепашье гнездо и извлекли из него 120 яиц, которые лежали на глубине около 2 футов от поверхности: черепаха-мать сперва вырыла нору, а затем прикрыла ее песком. Нору удается обнаружить, идя по черепашьим следам от воды. Здесь я в первый раз увидел аллигатора: его голова и передняя часть тела показались над водой как раз после того, как я выкупался близ этого места. Ночь была тихая и безоблачная, и перед сном мы несколько часов удили рыбу при лунном свете. 10-го мы достигли поселка Патус, состоящего из какой-нибудь дюжины домов и выстроенного на высоком и каменистом восточном берегу. Порода представляет собой тот же узловатый конгломерат, который столь часто встречается на всем протяжении от морского побережья и до мест за 600 миль вверх по Амазонке. Здесь м-р Ливенс сделал последнюю попытку нанять людей до Арагуаи, но она оказалась тщетной: никого не удалось убедить за какую бы то ни было плату согласиться на такую экспедицию. Сведения о наличии кедра были весьма неопределенны. Все говорили, что дерево это где-то растет в изобилии, но никто не мог точно указать место. Я полагаю, что кедр, как и другие лесные деревья, рассеян, а не растет где-нибудь сплошными массивами. То обстоятельство, что дерево это чаще других замечают среди плавучего леса в течении Амазонки, объясняется тем, что древесина его много легче, чем у большинства прочих деревьев. Когда течение вымывает берега, в реку падают деревья всех видов, но более тяжелые, которые всего многочисленнее, тонут, и только более легкие, например кедр, плывут вниз, к морю.

М-ру Ливенсу сказали, что деревья кедра растут у Трокара, на противоположном берегу реки, около красивых округленных холмов, покрытых лесом, который виден из Патуса, и мы направились туда. Мы нашли там несколько семейств, разбивших лагерь в чудесном месте. Берег постепенно спускался к воде, и несколько раскидистых деревьев покрывали его своей тенью. Подлеска здесь не было. Между стволов деревьев висело много гамаков, повсюду были разбросаны предметы домашнего обихода. Сейчас в лагере оставались женщины, старые и молодые (из последних некоторые были очень миловидны), с кучей детей; кругом бегали домашние животные. Все эти простые, дружелюбно настроенные люди были метисами; они объяснили нам, что являются жителями Камета и приехали сюда, за 80. миль, на летние месяцы. Оправдать свой выезд они могли только тем, что «в городе летом такая жара, а они все до того любят свежую рыбку». Так эти простые люди, не задумываясь, бросают дом и дела, чтобы отправиться на три месяца на пикник. Проводить ежегодно несколько месяцев ясного сезона в более диких местах страны вошло в обычай у этого класса населения по всей провинции. Они берут с собой всю фаринью, какую только им удается наскрести, и это единственный предмет питания, которым они обычно запасаются. Мужчины добывают ежедневное пропитание охотой и рыболовством, иногда собирают немного каучука, сарсапарели или копайского бальзама, чтобы продать купцам по возвращении; женщины помогают грести в челнах, стряпают, а иногда ловят рыбу на удочку. Погода все время стоит чудесная, и дни и недели бегут счастливо.

Один человек вызвался пойти с нами в лес и показать несколько деревьев кедра. Мы прошли милю или две по колючим зарослям и, наконец, подошли к берегам ручья Трокара, который течет по каменистому руслу, а милей выше устья падает вниз со скалистого уступа, образуя прелестный водопад. По соседству мы нашли несколько экземпляров своеобразного наземного моллюска — крупной плоской улитки с лабиринтовидным устьем (Anastoma). Впоследствии мы узнали, что это был вид, открытый за несколько лет до того ботаником д-ром Гарднером в верховьях Токантинса.

Здесь мы в первый раз увидели великолепного гиацинтового ара (Macrocercushyacinthinus — по латыни, араруна — у туземцев), один из самых красивых и редких видов семейства попугаев. Встречается он только во внутренней Бразилии, от 16° ю.ш. до южной границы долины Амазонки. Он имеет 3 фута в длину от клюва до конца хвоста и весь окрашен в мягкий гиацинтово-голубой цвет, за исключением колец вокруг глаз, где обнажена белая кожа. Птицы эти летают парами; питаются они твердыми орехами с нескольких пальм, особенно мукужа (Acrocomialasiospatha). Орехи, которые до того тверды, что их трудно разбить даже тяжелым молотком, ара своим мощным клювом превращают в мягкую кашицу.

М-р Ливенс был до глубины души возмущен жителями Патуса. Снизу пришли два человека с намерением, как я полагал, наняться к нам, но затем отказались. Местный начальник, не то полицейский, не то комендант, был, видимо, весьма скользкий субъект и, по-моему, отговаривал людей от службы у нас, хотя всячески делал вид, будто помогает нам. Эти отдаленные селения служат приютом многим ленивым и недостойным людям. В то время было нечто вроде праздника, и народ напивался допьяна кашири, хмельным напитком, изобретенным индейцами. Для его приготовления маниоковые лепешки вымачиваются в воде, пока не начнется брожение; вкус у напитка такой же, как у свежего пива.

Не имея возможности добыть людей, м-р Ливенс отказался от замысла подняться по реке до Арагуаи. Он согласился, однако, по нашей просьбе подняться к водопадам у Арройоса. Поэтому мы выехали из Патуса с целью, более определенной, нежели та, что стояла перед нами до сих пор. Река по мере нашего продвижения становилась все живописнее. Вода стояла очень низко, теперь она была на уровне сухого сезона; острова были мельче тех, что расположены ниже по течению, некоторые — возвышенные и скалистые. В реку выдавались крутые, поросшие лесом утесы; берега сплошь опоясывались пляжами ослепительно белого песка. С одной стороны реки лежала обширная, поросшая травой равнина, или кампу, на которой были разбросаны отдельные рощицы деревьев. 14-го и 15-го мы несколько раз задерживались, чтобы побродить по берегу. Самую дальнюю экскурсию мы совершили к большой мелкой лагуне, заросшей водяными растениями — она находилась на расстоянии около 2 миль пути через кампу. В селении под названием Жукерапуа мы наняли лоцмана до Арройоса и не прошли и нескольких миль вверх от его дома, как были остановлены порогами, перебраться через которые в нашей большой лодке оказалось невозможным.

16 сентября. В 6 часов утра мы пересели в большую монтарию, которую одолжил нам на эту часть путешествия сеньор Сейшас; вижилингу мы оставили на якоре у скалистого островка Санта-Ана ожидать нашего возвращения. Смотреть за ней остался Изидору, кроме того, нам, к сожалению, пришлось присоединить к нему мулата Жозе, который занемог после отъезда из Баиана. С нами отправились дальше только Алешандру, Мануэл и лоцман, крепкий тапуйо по имени Жуакин, и такой команды едва хватало, чтобы грести против сильного течения. В 10 часов утра мы достигли первых порогов, которые носят название Тапаиунакуара. Река, имевшая здесь около мили в ширину, была загромождена скалами — ее от одного берега до другого перерезал разбитый кряж. Между этими беспорядочными нагромождениями камней течение было необыкновенно сильное и образовывало многочисленные вихри и водовороты. Нам то и дело приходилось выбираться из лодки и переходить с камня на камень, в то время как команда перетаскивала челн через препятствия. За Тапаиунакуарой река снова стала широкой и глубокой; пейзаж тут был удивительно красив. Вода прозрачная, синевато-зеленого цвета. По обеим сторонам реки протянулись цепи покрытых лесом холмов, а среди водной глади покоились живописные островки, на которых изумительные зеленые леса, опоясанные пальмами, составляли прелестный передний план перспективы мрачных холмов, постепенно становившихся серыми и терявшихся вдали. Жуакин то и дело показывал нам на берегу рощи бразильского орехового дерева (Bertholletiaexcelsa). Здесь один из главных районов сбора этого ореха. Дерево — одно из самых высоких в лесу, оно поднимается гораздо выше прочих своих собратьев; ветви его были усеяны этими лесными плодами, большими и круглыми, как пушечное ядро. Течение местами было очень сильное, так что на большей части пути наши матросы предпочитали продвигаться около берега, толкая лодку длинными шестами.

Мы добрались до Арройоса около 4 часов пополудни, после десяти часов утомительной гребли. Поселок состоит всего из нескольких домов, выстроенных на возвышенном берегу, и служит станцией, где останавливаются на отдых лодочники из горнопромышленных областей внутренней Бразилии перед переправой через страшные водопады и пороги Гуарибас, расположенные двумя милями выше, или же на обратном пути. Мы пообедали на берегу, а вечером снова сели в лодку, чтобы съездить к водопадам. Мы с восхищением следили, как успешно боролись наши.мужественные матросы со страшным течением. Русло реки, имеющее здесь около мили в ширину, усеяно глыбами разных размеров, которые разбросаны самым хаотическим образом; между ними устремляются потоки воды. Досконально зная эти места и искусно правя маленьким челноком, можно подойти в нем к водопадам по менее опасным протокам. Главный водопад имеет в ширину около четверти мили; мы взобрались на возвышенность над водопадом, откуда он был очень хорошо виден. Масса воды устремляется со страшной силой вниз по крутому склону и с оглушающим ревом вскипает на валунах, преграждающих ей путь. Вся эта дикая картина производила сильное впечатление. Насколько хватал глаз, тянулись одна за другой цепи лесистых холмов — многие мили красивой пустыни, населенной лишь немногочисленными племенами диких индейцев. Рев водопада звучал вполне уместной музыкой в этой пустынной глуши.

17 сентября. Рано утром мы пустились в путь вниз по реке. Арройос расположен около 4°10/ ю.ш. и отстоит почти на

130 миль от устья Токантинса. 15 милями выше Гуарибаса находится другой такой же водопад во всю ширину реки под названием Табокас. Нам говорили, что на пути от Арройоса к устью Арагуаи имеется всего 15 подобных мест, представляющих помеху для судоходства. Худшим из них считается Инферну; Гуарибас же по дурной славе стоит вслед за ним на втором месте. Здесь гибнет множество лодок и людей, несчастные случаи в большинстве своем происходят от того, что течение швыряет суда на громадную кубической формы глыбу камня, называемую Гуарибинья; во время нашей экскурсии к водопадам в маленьком челноке мы без малейшего труда обогнули этот утес примерно четвертью мили ниже главного водопада. Дело происходило, однако, в сухой сезон; во время полной воды течение там бушует со страшной силой. Вниз по реке мы плыли очень быстро, и нам показалось чрезвычайно забавным пронестись мимо порогов на полной скорости. Матросы, по-видимому, получали удовольствие, выбирая самые быстрые места течения; пока мы неслись вниз, они пели и кричали в величайшем возбуждении, изо всей силы работали гребками и взметали над нами облака брызг. Мы остановились отдохнуть в устье ручья, носящего название Каганша. Лоцман рассказал нам, что в. русле этого ручья нашли золото, и нам захотелось пройти несколько сот ярдов вброд по холодной, как лед, воде, чтобы осмотреть его. М-р Ливенс как будто очень заинтересовался: он подбирал все блестящие камешки, какие только замечал на галечном дне, надеясь найти и алмазы… В самом деле, здесь вполне могли оказаться и золото и алмазы, так как холмы служили продолжением богатых ископаемыми областей внутренней Бразилии, а ручей протекал по узким долинам между холмами.

Вернувшись на то место, где осталась наша лодка, мы нашли бедного мулата Жозе в гораздо худшем состоянии и поспешили в Жукерапуа за помощью. Одна старая метиска взяла Жозе на свое попечение: она делала ему припарки из мякоти, какого-то дикого плода; давала пить жаропонижающее лекарство, приготовленное из трав, которые растут около ее дома, и превосходно выполняла обязанности сиделки. Мы провели там всю ночь и часть следующего дня, и я совершил прогулку по прелестной тропинке, которая шла через лес по холмам и долам на 2 или 3 мили. Меня поразило количество и разнообразие ярких, но мелких бабочек, которые при каждом моем шаге взлетали с низеньких кустов по обочинам дороги. Здесь я впервые услыхал крик трогона: он сидел один на невысокой ветке. Это была красивая птица с блестящей зеленой спинкой и розовой грудью (вероятно, Trogon metanurus). Он издавал с перерывами жалобный звук вроде «куа-куа». Это глупая и вялая птица; когда к ней приближаешься, она взлетает не слишком охотно. В этом отношении, однако, трогоны отличаются от жакамаров, которые остаются сидеть на своем месте, на низких ветвях в самой густой лесной чаще; такое глупое поведение жакамаров тем более замечательно, что все прочие птицы в этой стране чрезвычайно пугливы. Довольно часто попадается здесь один вид жакамара (Gdlbulaviridis); иногда я видел, как эти птицы сидели по две — по три вместе на тонкой веточке молча и неподвижно, лишь слегка поводя головой; когда неподалеку пролетало какое-нибудь насекомое, одна из птиц стремительно взлетала, хватала его и снова возвращалась на прежнее место. Трогоны встречаются в тропиках в обоих полушариях; жакамары же, оперение которых отличается самыми красивыми бронзово-золотым и стальным цветами, свойственны только тропической части Америки.

Ночь я провел на берегу, чтобы переменить обстановку после лодки; сеньор Жуакин разрешил мне повесить гамак под его крышей. Дом этот, как и все остальные дома в этих глухих частях страны, представлял собой крытый пальмовым листом навес, с одного конца которого была отделена перегородками, также из пальмовых листьев, комната семьи. Под навесом помещалась вся домашняя утварь: глиняные кувшины, горшки и котелки, охотничьи и рыболовные снаряды, гребки, луки и стрелы, остроги и т.п. В одном или двух деревянных сундуках хранится праздничное платье женщин; кроме нескольких табуреток да гамака, который служит одновременно креслом и диваном, никакой другой мебели нет. Когда приходит гость, его приглашают сесть в гамак; люди, находящиеся в близких между собой отношениях, садятся в один гамак, с разных сторон: для дружеской беседы такое расположение очень удобно. Ни столов, ни стульев нет: скатерть для еды расстилается на циновке, и гости пристраиваются вокруг, как им заблагорассудится. Задушевности в манерах нет, но обращение с гостями свидетельствует о том, что хозяевам хорошо знаком долг гостеприимства. В отношениях между этими полудикими мамелуку соблюдается множество церемоний, которые, по-моему, ведут свое происхождение преимущественно от их индейских предков, хотя частично, возможно, заимствованы у португальцев.

На небольшом расстоянии от дома стояли открытые навесы, под которыми производилась фаринья для собственного употребления. Посредине каждого навеса, над печами, вмазаны глиняные сковороды, где и пекут фаринью. С перекладины под крышей свешивается длинная гибкая трубка из кожицы какого-то марантового растения, соответствующим образом сплетенная; сюда-то и набивается маниоковая масса, и из нее в специально подставляемые снизу миски течет сок, который в высшей степени ядовит, хотя сама масса — очень полезная пища. На земле стоит деревянное корыто, куда повсюду в этих местах кладут массу до того, как отжимают из нее ядовитое вещество, а со столбов свешиваются длинные плетеные корзины — атура, в которых женщины приносят коренья с росы т. е. расчищенного участка; к краям корзины прикреплена широкая лента из внутреннего слоя коры дерева монгубы — носилыцицы надевают ее на лоб, благодаря чему спина их освобождается от тяжелой ноши. Вокруг навеса были посажены бананы и другие плодовые деревья; среди них росли неизменные кусты стручкового перца, сверкавшие своими огненно-красными, плодами, точно рождественская елка, а также деревья лимона: одни придают остроту, другие кислоту приправе к постоянному здесь рыбному блюду. В этих местах никогда не встретишь ни тщательно возделанной земли, ни садов, ни огородов; полезные деревья окружены сорняками и кустарниками, а тут же рядом встает вечный лес.

Кроме меня, под кровом сеньора Жуакина пребывали еще другие путники — мулаты, мамелуку и индейцы, — так что нас набралась порядочная компания. Дома в этой дикой стране стоят на большом расстоянии один от другого, и немногочисленным путешественникам безоговорочно предлагается гостеприимство. После скромного ужина, состоявшегося под навесом развели большой костер, все улеглись по своим гамакам, и началась беседа. Некоторые вскоре заснули, но остальные допоздна рассказывали разные истории. Одни толковали о приключениях, происшедших с ними на охоте или рыбной ловле, другие пересказывали мифы о Курупире и прочих лесных чертях или духах. Рассказы эти были очень уместны, потому что в глухом мраке вокруг навеса то и дело раздавался вопль или пронзительный крик. Один старик с лицом, точно из пергамента, и кожей цвета красного дерева был, по-видимому, умелым рассказчиком; но я, к сожалению, недостаточно знал язык, чтобы уследить за всеми подробностями. Среди прочего он поведал о приключении с ягуаром, которое он однажды пережил. Рассказывая, старик выскочил из гамака, чтобы усилить впечатление жестами: он схватил лук и большую стрелу такуара, показывая, как убил зверя, подражал его хриплому урчанию и плясал вокруг костра, словно злой дух.

Спускаясь вниз по реке и часто высаживаясь на берег, мы с м-ром Уоллесом не упускали случая пополнить наши коллекции, поэтому к концу путешествия у нас скопилось большое количество птиц, насекомых и моллюсков, собранных, впрочем, главным образом в низменности. Покидая Баиан, мы бросили прощальный взгляд на прозрачные воды и пестрый пейзаж, верховьев реки и снова очутились во влажной и плоской области долины Амазонки. Дальше вниз по реке мы плыли уже не по тому протоку, по которому шли вверх, и часто выходили на берег низменных островов в середине реки. Как уже отмечалось, острова эти во влажный сезон покрываются водой, но теперь, после трех месяцев ясной погоды, они были совершенно сухие и вследствие спада воды поднимались на 4-5 футов над уровнем реки. Острова покрыты роскошным лесом, в составе которого очень много каучуковых деревьев. Мы встретили несколько человек, которые устроили здесь лагерь и занимались сбором и выделкой каучука, так что нам представилась возможность посмотреть, как это делается.

Дерево, дающее этот ценный сок, Siphonia elastica, — представитель порядка молочайных (Euphorbiacea), следовательно, оно относится к группе растений, совершенно отличных от тех, что дают каучук в Ост-Индии и Африке. Там продукт этот добывается из различных видов фикуса и на рынке ценится, по-моему, ниже каучука из Пара. Siphonia elastica растет только в низменных местах Амазонского края; прежде каучук собирали по преимуществу на островах и в болотистых местах на берегу, не далее 50-100 миль к западу от Пара, но множество ненадрезанных деревьев растет и в диких чащах по Тапажосу, Мадейре, Журуа и Жауари, за 1800 миль от побережья Атлантического океана. По внешнему виду дерево это ничем не замечательно; корой и листвой оно несколько напоминает европейский ясень, но ствол, как у всех лесных деревьев, прежде чем появляются ветви, достигает громадной вышины. Деревья эти здесь не являются, по-видимому, ничьей собственностью. Люди, с которыми мы встретились, говорили нам, что. они ежегодно приезжают на эти острова собирать каучук, как только спадет вода, а именно в августе, и остаются здесь до января или февраля. Процесс сбора очень прост. Каждое утро мужчина или женщина, которому или которой отведено определенное количество деревьев, обходит их все и собирает в большой сосуд млечный сок, который капает из надрезов, сделанных в коре накануне вечером, в специально подставленные маленькие глиняные чашки или раковины Ampullaria. Сок, который сначала течет, как сметана, вскоре густеет; у сборщиков есть очень много деревянных форм для каучука, и, возвращаясь, в лагерь, они окунают формы в жидкость, накладывая таким образом в течение нескольких дней один слой за другим. Под конец-вещество становится белым и твердым; нужного цвета и плотности достигают неоднократным окуриванием в густом черном дыму, который получается от сжигания орехов с некоторых пальм, и после этого изделие готово для продажи. Резина известна по всей провинции под названием серинги, что по-португальски означает «спринцовка»; дело в том, что первые португальские поселенцы заметили у туземцев резину, которую те применяли именно в виде спринцовок. Говорят, что индейцы выучились впервые делать спринцовки из каучука, увидев естественные трубки, образовавшиеся из случайно вытекшего сока, который собрался вокруг выступавших веток. Бразильцы всех сословий все еще широко применяют резиновые спринцовки, так как вспрыскивания составляют важную особенность народной системы врачевания; спринцовка состоит из грушевидной резиновой бутылки, в длинное горлышко которой вставляется игла.

24 сентября. На всех островах напротив Камета посажены какаовые деревья, приносящие шоколадный орех. Лес для этого не расчищают: какао высаживают почти без всякого порядка, там и сям среди других деревьев. На берегах реки стоит много домов, все они поднимаются над болотистой почвой на деревянных сваях и оборудованы широкими лестницами, ведущими в нижний этаж. Проплывая в лодке, мы видели на открытых верандах людей, занятых своими делами, а в одном месте увидали даже бал, продолжавшийся средь бела дня: вовсю играли скрипки и гитары, и несколько парней в белых рубашках и штанах танцевали со смуглыми девицами в ярких ситцевых платьях. Какаовые деревья производят странное впечатление, так как цветы и плоды на них растут прямо из ствола и ветвей. В этой стране есть целая группа диких плодовых деревьев с такою же особенностью. В чащах, где разводится какао, собирать плоды опасно из-за множества обитающих там ядовитых змей. Однажды, подведя нашу монтарию к берегу, мы увидели на деревьях над нами большую змею, которую едва не задели; лодку успели вовремя остановить, и м-р Ливенс сбросил пресмыкающееся с дерева зарядом дроби.

26 сентября. Наконец, мы миновали острова и вновь увидели обширный, точно море, простор устья Токантинса. Вода в реке стояла теперь на самом низком уровне, и в мелких местах кувыркалось множество пресноводных дельфинов. Здесь водятся два вида, один из которых, до того как я отправил в Англию образцы, не был известен науке; он называется тукуши (Stenotucuxi, Gray). Выходя на поверхность, чтобы набрать воздуху, он поднимается в горизонтальном положении, показывая прежде всего задний плавник, вдыхает воздух, а затем медленно ныряет головой вперед. Эта манера позволяет сразу же отличить тукуши от другого вида, называемого туземцами бото, т. е. морской свиньей (Intogeoffroyi, Desmarest). Это животное, поднимаясь, показывает сначала макушку головы, затем отдувается и сразу же вслед за тем ныряет головой вниз, изгибая спину и выставляя последовательно из воды весь спинной хребет с его плавником. Таким образом, оно, по-видимому, устремляется в воду вниз головой, не показывая, однако, при этом хвостового плавника. Бото отличаются от тукуши не только этим совершенно особенным движением, но и привычкой плавать по большей части парами. Оба вида чрезвычайно многочисленны по всей Амазонке и крупным ее притокам, но нигде не встречаются в таком изобилии, как в мелкой воде устья Токантинса, особенно в сухой сезон. На Верхней Амазонке водится во множестве также третий вид, бледно-телесного цвета (Delphtnuspalli — dus, Gervais). За исключением одного вида, встречающегося в Ганге, все остальные разновидности дельфинов живут только в море. В более широких местах Амазонки — от ее устья и на полторы тысячи миль в глубь страны — всегда, особенно ночью, можно услышать, как кувыркаются, пыхтят и фыркают дельфины — того или иного из трех упомянутых здесь видов, — и звуки эти еще больше усиливают то ощущение необъятности водного простора и заброшенности, какое охватывает здесь путешественника. Для нижнего течения Токантинса, кроме дельфинов, характерны летающие вокруг птицы-фрегаты. Стаи этих птиц, парящих на огромной высоте, мы видели в последние два-три дня нашего путешествия. Под вечер нам пришлось бросить якорь на мели посредине реки, чтобы дождаться отлива. Дул очень сильный ветер, который вместе со встречным течением поднимал такое волнение, что уснуть было невозможно. Судно качало во все стороны, так что от набитых синяков у нас ныли все кости, и каждый из нас в той или иной мере страдал от морской болезни. На следующий день мы вошли в Анапу, а 30 сентября, пробравшись вновь по лабиринту протоков, соединяющих Токантинс и Можу, прибыли в Пара.

Я расскажу теперь вкратце о Камета, главном городе на берегах Токантинса, где я побывал во второй раз в июне 1849 г.; м-р Уоллес в том же месяце уехал из Пара, чтобы исследовать реки Гуама и Капин. Я сел в качестве пассажира на торговое судно «Сан-Жуан», небольшую шхуну из Камета грузоподъемностью 30 т. К этому времени я убедился, что достигнуть целей, ради которых я прибыл в эту страну, можно, лишь приучившись к образу жизни людей низших сословий. На Амазонке путешественнику немного пользы от рекомендательных писем к высокопоставленным лицам, ибо в огромных диких областях внутри страны, в лесах и на реках лодочники совершенно независимы; власти не могут принудить их перевозить путешественников или наниматься на службу, и потому чужестранец вынужден искать их расположения, чтобы его перевозили с места на место. Поездка в Камета доставила мне большое удовольствие; погода снова установилась чудесная. Мы отплыли из Пара утром на заре 8 июня, а 10-го вышли из узких рукавов Анапу в широкий Токантинс. Судно было до того забито грузом, что в каюте негде было спать, и мы проводили ночи на палубе. Капитаном, или суперкарго, называемым по-португальски кабу, был. мамелуку по имени Мануэл, спокойный добродушный человек, обращавшийся со мной во время трехдневного путешествия с самой искренней любезностью. Лоцман Жуан Мендис был тоже мамелуку, красивый молодой парень, живой и веселый. У него была с собой гитара с проволочными струнами, или виола, как называют ее здесь, и в ясные лунные ночи, когда мы стояли на якоре, ожидая с часу на час прилива, он развлекал нас песнями и музыкой. Он состоял в наилучших отношениях с кабу, оба спали в одном гамаке, подвешенном между мачтами. Я проводил ночи на крыше каюты, завернувшись в старый парус. Команда состояла из пяти человек — индейцев и метисов, и все они обращались с двумя своими начальниками с самой удивительной фамильярностью, но, право же, мне не приходилось плавать на судне, которое управлялось бы лучше, чем «Сан-Жуан».

Во время переправы в Камета нам пришлось ожидать прилива в протоке Энтри-ас-Ильяс между двумя островами посредине реки, и Жуан Мендис, находясь в хорошем настроении, спел нам импровизированную песню, состоявшую из большого числа строф. Матросы, лежа на палубе, слушали и хором подпевали. Некоторые строфы относились ко мне, в них говорилось о том, как я проделал весь путь из Инглатерры (т.е. Англии), чтобы свежевать обезьян и птиц и ловить насекомых — это последнее занятие, разумеется, послужило достаточным поводом для насмешек. Затем он перешел к теме о политических партиях в Камета, и тут, поскольку все слушатели происходили из этого города и понимали смысл шуток, на палубе вновь и вновь раздавались взрывы хохота — до того весело было слушателям. В Камета высоко развит партийный дух, и не только в связи с местной политикой, но и в отношении общих вопросов, например избрания членов имперского парламента и т.д. Эту политическую борьбу можно отчасти объяснить тем обстоятельством, что уроженец Камета д-р Анжелу-Кустодиу Коррейа почти на всех выборах был одним из кандидатов в представители от провинции. Мне кажется, эти неглупые, хотя и наивные, матросы ясно понимали нелепости, сопровождавшие местные распри, и отсюда проистекало их насмешливое отношение; однако они явно были сторонниками д-ра Анжелу. Выдающийся купец Жуан-Аугусту Коррейа, брат д-ра Анжелу, активно поддерживал его кандидатуру. Коррейа принадлежали к либеральной партии, или, как ее называют повсюду в Бразилии, к партии Санта-Лузиа; противной партией, во главе которой стоял некий Педру Мораис, была консервативная, или Сакуарема. У меня в памяти сохранилась одна из строф песни, в которой, впрочем, заключено немного смыслам звучала она так:

Оrа раnа, tana раnа, раnа tana,
Joao Augusto he bonito e homem pimpao,
Mas Pedro he feino e hum.grande ladrao,
(Хор) Оrа раnа и т. д.

Жуан-Аугусту красив и человек что надо,
А Педру урод и вор.
(Хор) Ога рапа и т. д.

У лодочников Амазонки много песен и хоров, которыми они обыкновенно скрашивают однообразие своих долгих путешествий и которые известны повсюду во внутренних областях.

Хоровые песни состоят из несложной мелодии, повторяющейся почти до бесконечности, и поют их обычно в унисон, хотя иногда делаются попытки гармоничного исполнения. В их мелодиях слышится какая-то дикость и печаль, которая отлично гармонирует с жизнью лодочников и порождается, собственно, обстоятельствами этой жизни — гулкими протоками, бесконечными дремучими лесами, унылыми просторами бурных вод, обрушивающимися берегами. Трудно решить, сложены ли эти песни индейцами или ввезены португальцами, поскольку обычаи низших сословий португальцев до того сходны с обычаями индейцев, что их и не отличить друг от друга.

Одна из самых распространенных песен звучит довольно необычно и приятно. Припевом в ней служат слова «Mai, mai» («Мать, мать»), причем второе слово сильно растягивается. Куплеты весьма изменчивы: самый находчивый из команды запевает стих, свободно импровизируя, а все остальные хором подтягивают. В песне поется, о тоскливой речной жизни и происшествиях в пути, о мелях, о ветре, о том, сколько еще плыть до ночлега и т.д. Звучные туземные географические названия — Гуажара, Тукумандуба и т. д. — придают еще больше прелести дикой музыке. Иногда поют о звездах:

A lua esta sahindo,
Mai, mai!
A lua esta sahindo.
Mai, mai!
A sete estrellas estao chorando,
Mai, mai!
Por s'acharem desamparados,
Mai, mai!

Луна восходит,
Мать, мать!
Луна восходит,
Мать, мать!
Семь звезд (Плеяды) плачут,
Мать, мать!
Что их покинули,
Мать, мать!

Я заснул около 10 часов, но в 4 утра Жуан Мендис разбудил меня, чтобы я полюбовался, как маленькая шхуна рассекает волны под попутным ветром. Ночь была прозрачно ясная и почти прохладная, луна четко вырисовывалась на темно-синем небе, и нос судна, разрезая воду, поднимал пенный гребень. Матросы развели в камбузе огонь, чтобы сварить чай из кислой травы erva cidreira, которую собрали на последней стоянке, и пламя весело сверкало. В такую пору года путешествие по Амазонке приносит удовольствие, и не приходится удивляться тому, что многие — и туземцы и чужестранцы — любят эту кочевую жизнь. Маленькая шхуна быстро неслась вперед с выгнувшимся рангоутом и натянутыми до предела парусами. Как раз на рассвете мы, несколько сбавив скорость, вошли в порт Камета и бросили якорь.

Я пробыл в Камета до 16 июля и собрал в его окрестностях порядочную коллекцию произведений природы. В 1849 г. в городе считалось около 5 тыс. жителей, но муниципальный округ, центром которого является Камета, насчитывал 20 тыс.; округ этот, впрочем, включает в себя все нижнее течение Токантинса, а это наиболее густо населенная часть провинции Пара. Продукцию округа составляют какао, каучук и бразильские орехи. Самая замечательная особенность округа с общественной точки зрения — смешанный характер всего населения: белая и индейская расы слились здесь окончательно. Некогда коренное население западного берега Токантинса было очень многочисленно, главное племя называлось камута, откуда и получил свое название город. То был развитый народ, оседлый и живший земледелием; они приняли с распростертыми объятиями белых переселенцев, которых привлекали сюда плодородие, красота природы и целебность климата. Португальские поселенцы почти все мужчины, индианки же были миловидны и оказались отличными женами; естественно, что в продолжении двух столетий обе расы полностью слились. Впрочем, в настоящее время сюда примешалась еще в значительном количестве и негритянский кровь, так как в течение последних 70 лет было ввезено несколько сот африканских рабов. Немногочисленные белые по преимуществу португальцы, хотя есть также две или три бразильские семьи чисто европейского происхождения. Город состоит из трех длинных улиц, которые, проходя параллельно реке, пересекают под прямым утлом несколько более коротких улиц. Дома очень незатейливы: они состоят, как то обычно для этой страны, из прочного каркаса, обитого глиной и отделанного сверху белой штукатуркой. В некоторых домах два или три этажа. В городе три церкви, а также маленький театр, где во время моего посещения труппа местных актеров играла с немалым вкусом и талантом легкие португальские пьесы. Жители по всей провинции пользуются репутацией энергичных и настойчивых людей, и нередко говорят, что они так же деловиты, как португальцы. Низшие сословия здесь столь же праздны и чувственны, как в других частях провинции: подобным нравам не приходитсяудивляться в стране, где царит вечное лето и людям так легко достаются предметы жизненной необходимости. Они веселы, находчивы, общительны и гостеприимны. Я встретил здесь одного местного поэта, он написал несколько недурных стихотворений, в которых восхвалял природные красоты страны; мне говорили, что бразильский первосвященник, архиепископ Баии — уроженец Камета. Представляет интерес то обстоятельство, что мамелуку обнаруживают талант и предприимчивость: это свидетельствует о том, что вырождение не является необходимым следствием смешения белой и индейской крови. Каметаанцы по праву гордятся тем, что изо всех больших городов только их город успешно сопротивлялся анархистам во время большого мятежа 1835-1836 гг. В то время как белые в Пара оказались под властью полудиких революционеров, мамелуку в Камета избрали своим вождем отважного священника по имени Пруденсиу, вооружились, укрепили город и отразили крупные силы, которые послали из Пара повстанцы, чтобы напасть на город. Камета стал не только убежищем для всех лояльных элементов, но и центром, откуда не раз делали вылазку большие отряды волонтеров, чтобы атаковать анархистов, засевших в различных крепостях.

Лес за Камета перерезают несколько широких дорог, которые проходят по холмистой местности на много миль в глубь страны. По большей части они лежат в густой тени. Кое-где путь лежит через рощи кофейных и апельсинных деревьев, душистые какаовые плантации и полосы вновь выросшего леса. Одна только узкие, орошаемые ручейком лощины, пересекающие местность, по крайней мере близ города, все еще одевал первобытный лес. Дома, расположенные вдоль этих прекрасных дорог, принадлежат главным образом семьям мамелуку, мулатов и индейцев, и у каждого дома имеется своя маленькая плантаций. Большими хозяйствами владеют немногие плантаторы, да и у тех редко бывает больше дюжины невольников. Кроме больших дорог, по лесу вьются, приводя иногда к уединенным домам, бесконечные боковые тропы. Путешественник может странствовать по ним целые дни, не выходя из тени, и повсюду ему будут встречаться приветливые, простые и гостеприимные люди.

Вскоре после приезда меня представили самому видному гражданину города, д-ру Анжелу-Кустодиу Коррейе, о котором я уже упоминал. Этого превосходного человека можно считать блестящим представителем высшего класса коренных бразильцев. Он получил образование в Европе, состоял теперь членом бразильского парламента и дважды бывал президентом своей родной провинции. Манеры у него были менее церемонны, а доброжелательность — более искренней, чем то обыкновенно бывает у бразильцев. У меня была возможность убедиться, какое восхищение и любовь питал он ко всему Амазонскому краю. В 1855 г. он пожертвовал жизнью для своих сограждан, когда Камета опустошала холера: почти все видные горожане бежали из города, а он еще с несколькими героями остался в городе, чтобы помогать больным и руководить погребением мертвых. После того как он сделал все, что мог, и уже сел на пароход, чтобы ехать в Пара, холера сразила его самого, и он скончался на борту, не достигнув центра провинции. Д-р Анжелу принял меня с тем обычным радушием, которое он выказывал ко всем чужестранцам. Хоть я и не просил об этом, он предложил мне бесплатно поселиться в.прелестном загородном доме, нанял для меня слугу-мулата и тем избавил меня от многих хлопот, связанных с первым прибытием в захолустный город, где даже не знают, что такое гостиница. Росинья, отданная мне под жилье, принадлежала его другу сеньору Жозе-Раимунду Фуртаду, коренастому румянолицему господину, каких ежедневно встречаешь в английских провинциальных городах. Сеньору Фуртаду я очень обязан за любезное отношение, которое он проявил ко мне.

Росинья была расположена близ широкой, поросшей травой дороги, которая шла через высокий лес к деревне Алдее, за 2 мили от Камета. По этой дороге я совершал свои первые прогулки. От нее отходит другая, похожая на нее, но более живописная дорога, которая ведет к Курима и Пакажа двум маленьким селениям, лежащим за несколько миль в глубине леса. Дорога в Курима чрезвычайно красива. На расстоянии около полумили от дома, где я жил, она пересекает ручей, который течет в глубокой лощине; через лощину переброшен кое-как сколоченный длинный деревянный мост. Девственный лес остался здесь нетронутым; многочисленные группы стройных пальм, смешиваясь с высокими деревьями, увитыми лазящими и паразитными растениями, заполняют тенистую долину и склоняются над мостом, составляя одну из самых живописных картин, какие только можно себе представить. Неподалеку за мостом находилась обширная роща апельсинных и других деревьев, где я собрал богатый урожай. Дорога в Алдею идет параллельно реке, полоса между дорогой и берегом Токантинса представляет собой длинный склон, который также густо порос лесом; склон этот был изрезан многочисленными тенистыми тропами и изобиловал прекрасными насекомыми и птицами. На противоположном, т. е. южном, конце города проходила широкая дорога, называемая Эстрада-да-Вакария; она шла вдоль, берега Токантинса на некотором расстоянии от реки и протянулась миль на 15 по холмам и долинам, через бамбуковые заросли и пальмовые болота.

В Камета мне удалось проверить один факт, касающийся повадок крупного волосатого паука из рода Mygale, и стоит рассказать, каким образом это произошло. Паук принадлежал к виду М. avieularia или очень близкому к нему; длина туловища встреченного мной экземпляра, составляла почти 2 дюйма, но ноги вытянулись на 7 дюймов, причем все туловище и ноги были покрыты крупными серыми и красноватыми волосками. Мое внимание было привлечено движением чудовища по стволу дерева; паук находился как раз под глубокой расщелиной в дереве, по которой растянул свою плотную белую паутину. Нижняя часть паутины была разодрана, и в клочьях ее запутались птички — два вьюрка; величиной они были примерно с английского чижа, и, насколько я мог судить, это были самец и самка. Одна из птичек была мертва, а другая, еще живая, лежала под туловищем паука, обмазанная отвратительной жидкостью, быть может, слюной, которую выделяло чудовище. Я отогнал паука прочь и взял птичек, но и вторая вскоре умерла. Тот факт, что виды Mygale совершают ночью вылазки, забираются на деревья и высасывают соки из молодых колибри и содержимое из яиц, был уже давно отмечен госпожой Мериан и Пализо-де-Бовуа, но ввиду отсутствия какого-либо подтверждения в него перестали верить. Судя по тому, как излагается этот факт, явствовало, что источником сведений послужили рассказы туземцев, а не личные наблюдения авторов. Граф Лангсдорф в своей «Экспедиции во Внутреннюю Бразилию», замечает, что совершенно не верит этому рассказу. Я обнаружил, что обстоятельство это для окрестных жителей является полнейшей новостью. Mygale — довольно распространенные насекомые[14]; одни виды устраивают свои гнезда под камнями, другие строят в земле искусные туннели, третьи располагают свои логова в тростниковых крышах домов. Туземцы называют их aranhas carangueijeiras, т. е. пауками-крабами. Волосы, которыми покрыт паук, если их тронуть, выпадают и вызывают особое и почти непереносимое раздражение. С первым экземпляром, убитым и препарированным мной, я обращался неосторожно и затем три дня жестоко страдал. По-моему, раздражение вызывается не каким-либо ядом, содержащимся в волосах, а тем, что короткие и жесткие волоски проникают в мелкие складки кожи. Некоторые Mygale достигают огромного размера. Однажды я видел, как дети из индейской семьи, помогавшей мне собирать коллекции, обвязали вокруг «талии» одного из этих чудовищ веревку и водили его по дому, как собаку.

Рис. Паук-птицелов (Mygale avicularia), нападающий на вьюрков.

Из обезьян я наблюдал в Камета только кошиу (Pitheciasatanas) — крупный вид, покрытый длинной буровато-черной шерстью, и крохотного Midas argentatus. У кошиу толстый пушистый хвост, а шерсть на голове выглядит так, будто её тщательно причесали, и напоминает парик. Обитает эта обезьяна лишь в самых глухих местах леса, на terra firma [материке], и мне не удалось наблюдать ее образ жизни. Маленький Midas argentatus — одна из самых редких американских обезьян; действительно, я не слыхал, чтобы она встречалась где-нибудь еще, за исключением окрестностей Камета, где я однажды видал, как три эти обезьяны, очень напоминающие котят, перебегали по ветке в какаовой роще; движения их были точь-в-точь, как у Midas ursulus, описанного выше. Впоследствии я видел ручную обезьянку этого вида и слыхал, что многих из них держат в домах и ценят высоко. Та, которую я видел, была взрослым животным, хотя длина ее туловища составляла только 7 дюймов. Она была покрыта длинной белой шелковистой шерстью, хвост имела черноватый, а лицо почти голое и телесного цвета. Это было самое робкое и чувствительное созданьице. Женщина, которой принадлежала обезьянка, постоянно носила ее у себя за пазухой и ни за какие деньги не рассталась бы со своей любимицей. Она называла обезьянку Мику. Животное ело изо рта хозяйки и позволяло ей сколько угодно ласкать себя, но нервная обезьяна не давала даже прикоснуться к себе постороннему. Если кто-нибудь пробовал протянуть к обезьянке руку, она отскакивала назад, трясясь всем телом от страха и стуча зубами, издавала трепетные жалобные звуки. Выражением физиономии она походила на более сильного своего собрата — Midas ursulus; черные глаза ее были полны любопытства и недоверия и всегда устремлены на того, кто хотел подойти к ней.

В апельсинных рощах и в других местах во множестве встречались колибри, но я заметил не больше трех видов. Однажды я увидал, как одна крошка, принадлежащая к роду Phaetomis умывалась в ручье: она сидела на тонкой веточке, один конец которой находился под водой. Птичка окуналась, затем взмахивала крылышками и чистила перья наслаждаясь, по-видимому, уединением в облюбованном ею тенистом уголке, под сенью широких листьев папоротников и Heliconia (род банановых). Наблюдая за ней, я думал, что поэтам ни к чему сочинять эльфов и гномов, когда Природа уже создала для нас столь дивных крошечных эльфов.

На обратном пути в Пара случилось несколько происшествий, характерных для плавания по Амазонке. Я покинул Камета 16 июля. Багаж мой был погружен утром на «Санта-Розу» — судно того вида, который называется кубертой, т.е. крытым челном. Куберта находит на этих реках очень широкое применение. Палубы у нее нет, но спереди борта приподняты и сходятся кверху, позволяя сложить груз высоко над ватерлинией. На корме расположена недурная прямоугольная каюта, также приподнятая, а на узкой полосе между каютой и крытой передней частью настлана палуба, на которой помещается кухня. Эту палубу называют томбадильей, т. е. шканцами, и когда челн тяжело нагружен и кренится под ветром, томбадилья оказывается под водой. На судне две мачты, оснащенные косыми парусами. Кроме того, на фок-мачте часто имеется топсель. Носовая часть обшита сверху досками, и на этой приподнятой палубе работает команда, которая, когда нет ветра, приводит судно в движение, гребя описанными выше длинными веслами.

Как я уже сказал, багаж мой погрузили утром. Мне сказали, что мы отплывем с отливом после полудня, а потому я полагал, что у меня есть время засвидетельствовать свое почтение д-ру Анжелу и другим друзьям, благодаря любезности которых мое пребывание в Камета оказалось столь приятным. После обеда гости по обычаю дома Коррейа вышли на прохладную веранду, обращенную к реке, и тут мы увидели «Санта-Розу» — пятнышко вдалеке, за целые мили от нас: она поворачивала вниз по реке, подгоняемая попутным ветром. Я не знал, что и делать, так как пытаться догнать куберту было бесполезно, да и волнение было слишком сильно для монтарии. Тут только мне сказали, что мне следовало явиться на борт за несколько часов до срока, назначенного для отплытия, потому что, когда поднимается ветер, судно отплывает до того, как прилив изменит направление: приливное течение в последний час не очень сильно. Все мои драгоценные коллекции, мое платье и другие необходимые вещи находились на борту, и я теперь никак не мог попасть, в Пара до того, как вещи мои будут выгружены. Я попробовал нанять монтарию и лодочников, но мне сказали, что было бы безумием переправляться через реку в такой ветер в маленькой лодке. Зайдя к другому моему каметаанскому другу — сеньору Лароки, я нашел выход из затруднения: я встретил у него одного англичанина — м-ра Патчетта из Пернамбуку, который по пути в Англию заезжал в Пара и его окрестности; в полночь он собирался отплыть обратно в Пара в маленькой четырехвесельной лодке и любезно предложил провезти меня. Вечером, с 7 до 10 часов, была сильная буря. Около 7 стало совершенно темно, и налетел жестокий шквал, кое-где сбросивший черепицу с крыш домов; затем последовали молния и страшные удары грома — и то и другое почти одновременно. В прошлом месяце мы были свидетелями нескольких таких коротких и сильных бурь. В полночь, когда мы сели в лодку, все было так тихо, как будто ни малейшее дуновение никогда не тревожило ни воздуха, ни леса, ни реки. Лодка помчалась, как стрела, под ритмичными ударами весел четырех наших крепких молодцов, которые оживляли плавание своими дикими песнями… Мы с м-ром Патчеттом попробовали немного поспать, но каюта была до того мала и завалена ящиками, заткнутыми во все утлы, что уснуть оказалось невозможно. Я только-только задремал, когда забрезжил день, и первое, что я увидел, проснувшись, была «Санта-Роза», стоявшая на якоре у зеленого острова посреди реки. Я предпочел проехать остаток пути вместе с моими коллекциями, а потому распростился с м-ром Патчеттом. Владелец «Санта-Роза» сеньор Жасинту Машаду, с которым я до того не встречался, взял меня на борт и извинился, что отплыл без меня. Он был белый плантатор и теперь отвозил свой годовой сбор какао, около 20 т, в Пара. Лодка была очень тяжело нагружена, и я немало встревожился, увидев, что она со всех сторон пропускает воду. Матросы все были в воде: они ныряли, нащупывали дыры и заделывали их тряпьем и глиной, а один старый негр вычерпывал воду из трюма. Ну и приятное же плавание ожидало меня в продолжение трех дней! Между тем сеньор Машаду смотрел на все это, как на самое обычное дело: «От него давно можно было ждать течи, потому что это старое судно, которое бросили как негодное на сухом берегу, а я очень дешево купил его».

Когда течь остановили, мы отправились дальше и ночью достигли устья Анапу. Я завернулся в старый парус и уснул на приподнятой палубе. На следующий день мы следовали по Игарапемириму и 19-го спустились вниз по Можу. Мы с сеньором Машаду к этому времени подружились. В каждом интересном месте на берегах Можу он снаряжал маленькую лодку и доставлял меня на берег. На этой реке много больших домов, к которым прежде примыкали большие и цветущие плантации, но после революции 1835-1836 гг., они пришли в упадок. Два очень больших дома были сооружены иезуитами в начале прошлого столетия. Нам рассказывали, что прежде на берегах Можу было 11 больших сахарных мельниц, а теперь их только 3. В Буружубе есть большой разрушенный монастырь: впрочем, в одной части здания все же живет бразильская семья. Стены имеют 4 фута в толщину. Длинные темные коридоры и мрачные своды поразили меня своим несоответствием этой молодой и лучезарной природе. Они были бы уместнее где-нибудь на поросшем вереском пустыре в северной Европе, нежели здесь, среди вечного лета. За излучиной реки ниже Буружубы показался город Пара. Ветер теперь дул нам навстречу, и мы вынуждены были сделать поворот оверштаг[15]. К вечеру ветер усилился, судно очень сильно накренилось, и тут только сеньора Машаду охватили опасения за сохранность его груза: когда до берега оставалось еще 2 мили, снова появилась течь. Он приказал поднять еще один парус, чтобы быстрее добраться до порт, но вскоре вслед за тем ветер подул еще сильнее, старое судно угрожающе накренилось, снасти не выдержали, и мачты вместе с парусами с грохотом обрушились на нас. Тут нам пришлось прибегнуть к веслам, и, как только мы приблизились к берегу, я, опасаясь, что утлое судно утонет, не достигнув порта, попросил сеньора Машаду отправить меня в лодке на берег с более ценными из моих коллекций.

Глава V

КАРИПИ И ЗАЛИВ МАРАЖО

Река Пара и залив Маражо. — Поездка в Карипи. — Празднование Рождества у негров. — Немецкое семейство. — Летучие мыши. — Муравьеды. — Колибри. -Экскурсия в Мурукупи. — Домашний уклад жителей. — Охотничья экскурсия с индейцами. — Белые муравьи

Та часть реки Пара, у которой расположен город, образует, как я уже говорил, узкий проток, отделенный от основной части эстуария группой островов. Проток имеет около 2 миль в ширину и составляет часть малого эстуария Гуажара, в который изливают свои воды три реки: Гуама, Можу и Акара. Главное русло Пара проходит за 10 миль от города; здесь, после того как кончаются острова, взору открывается водное пространство шириной в 10-12 миль; противоположный берег — остров Маражо — виден только в ясную погоду, да и то лишь как прерывистая линия верхушек деревьев на горизонте. Несколько выше, на юго-западе, виднеется правый, восточный берег, который называется Карнапижо; он каменист, покрыт бесконечным лесом, а береговая линия, окаймленная широкими песчаными пляжами, описывает слегка вогнутую кривую. Широкий плес Пара перед этим берегом называется баией, т.е. заливом, Маражо. Берег и местность, расположенная в глубине, населены цивилизованными индейцами и мамелуку, а кое-где так же свободными неграми и мулатами. Жители бедны, так как воды здесь не изобилуют рыбой. Источником существования для них служат маленькие плантации, правда, они еще охотятся на скудную дичь, которая изредка встречается в лесу. Некогда этот округ был населен различными индейскими племенами, из коих главными были тупинамба и ненгаиба. Как и все прибрежные племена, будь то обитатели берегов Амазонки или морского побережья между Пара и Баией, они были куда более цивилизованы, чем орды, рассеянные внутри страны между Амазонкой и Ла-Платой: из последних некоторые до сих пор пребывают в диком состоянии. На берегу Карнапижо расположены три деревни и несколько плантаторских домов, бывших когда-то центрами цветущих поместий, которые теперь заросли лесом, придя в упадок из-за отсутствия рабочей силы и общего хозяйственного спада. Одно из самых крупных таких хозяйств — Карипи; в те время, о котором я рассказываю, оно принадлежало шотландцу м-ру Камбеллу, который женился на дочери крупного бразильского землевладельца. Большинство англичан и американцев, изредка посещающих Пара, проводят некоторое время в Карипи — место это прославилось многочисленностью и красотой тамошних птиц и насекомых, поэтому я попросил разрешения провести там два-три месяца. Согласие было получено. Расстояние туда от Пара составляло около 23 миль вокруг северной оконечности Илья-дас-Онсас (острова Тигров), расположенного против города. Я сторговался о проезде с кабу одного маленького торгового судна, которое шло мимо Карипи, и отплыл 7 декабря 1848 г.

На борту у нас было 13 человек: кабу, его хорошенькая жена-мулатка, лоцман и пятеро матросов-индейцев, трое молодых мамелуку (плотники-подмастерья, совершавшие прогулку в Камета), беглый невольник в кандалах и я. Молодые мамелуку были приятные, воспитанные ребята: они умели читать и писать и развлекались в пути чтением книги с описанием чужеземных стран и статистическими сведениями о них, и все это, по-видимому, очень их интересовало — один читал, а остальные слушали. Около Уирапиранги, маленького острова за Илья-дас-Онсас, нам пришлось ненадолго остановиться, чтобы взять на борт несколько бочек кашасы с плантации сахарного тростника. Кабу выехал в монтарии с двумя матросами; бочки вкатили в воду и подвели вплавь к челну, матросы захватили их веревками и потянули на буксире по волнам реки. Здесь мы переночевали и на следующее утро, продолжая свой путь, вошли в узкий проток, пересекающий область Карнапижо. Из этого рукава, называемого Аититуба, или Аррозал, мы вышли в 2 часа дня в широкую баию и тут увидали в 2— 3 милях слева, среди лесов на берегах прелестной бухточки, красную черепицу дома Карипи.

Вода около берега очень мелкая, и, когда дует ветер, поднимается опасная мертвая зыбь. Несколько лет до моего приезда сюда английский натуралист-любитель мистер Грэм проплывал здесь в тяжелогруженой монтарии вместе с женой и ребенком. Лодка опрокинулась, и все семейство утонуло. Памятуя о его участи, я с некоторой тревогой думал о том, что мне придется доставлять весь мой багаж на берег за один рейс в худой лодчонке. Груды ящиков, двое индейцев и я сам — всего этого оказалось достаточным, чтобы монтария осела почти до уровня воды. Я всю дорогу усердно вычерпывал воду. Индейцы правят челнами в таких условиях с поразительным искусством: они точнейшим образом сохраняют равновесие и гребут так плавно, что не чувствуется ни малейшего сотрясения. На берегу старая негритянка по имени Флоринда, фейтора (домоправительница) поместья (которое теперь использовалось лишь как птичья ферма и больница для невольников) вручила мне ключи, и я тотчас же вступил во владение нужными мне помещениями.

Я провел здесь девять недель, до 12 февраля 1849 г. Дом был очень большой и довольно прочный, но состоял всего из одного этажа. Мне говорили, что он был выстроен иезуитами более века тому назад. Веранды с фасада не было, двери открывались на слегка возвышенную террасу, отстоящую ярдов на 100 от широкого песчаного пляжа. Вокруг жилища было расчищено 2— 3 акра земли и посажёны плодовые деревья. Протоптанные тропы вели через лес к небольшим поселениям туземцев на берегах глухих протоков и речек в глубине местности. Я вел здесь одинокую, но не лишенную приятности жизнь: в уединенности этого места было много прелести! Зыбь реки разбивалась о наклонный берег с непрекращающимся рокотом, который убаюкивал меня по ночам и звучал вполне уместной музыкой в те полдневные часы, когда вся природа замирала без движения под отвесными лучами солнца. Здесь я провел свое первое Рождество на чужбине. Негры праздновали Рождество по собственному почину и на весьма привлекательный манер. Помещение по соседству с тем, которое я выбрал для себя, представляло собой капеллу, или часовню. Там имелся небольшой, весьма искусно устроенный алтарь, а под потолком висела великолепная медная люстра.

Весь день 24 декабря в капелле хлопотали мужчины, женщины и дети, украшая алтарь цветами и засыпая пол апельсинными листьями. Они пригласили к вечерней молитве соседей, и, когда за час до полуночи начался этот простой обряд, капелла была заполнена людьми. Им пришлось обойтись без мессы, так как священника у них не было, поэтому служба состояла лишь из длинной литании и нескольких гимнов. На алтарь была поставлена небольшая статуэтка младенца Христа, «Menino Deos», как называли они его, т.е. бога-дитяти, с длинной лентой, свисавшей с пояса. Один старый седой негр начинал читать литанию, а остальные хором отвечали. По окончании службы все один за другим поднимались к алтарю и целовали конец ленты. Вся церемония отличалась степенностью и серьезностью. Некоторые гимны были очень просты и красивы, особенно один, начинавшийся словами «Virgem soberana» [«Дева пресвятая»]; обрывки его мелодии встают в моей памяти при воспоминании о сказочном уединении в Карипи. На следующий день после моего приезда ко мне подошли два голубоглазых и рыжеволосых мальчугана и заговорили по-английски, а вскоре появился и их отец. Оказалось, что это немецкая семья по фамилии Петцель; они жили в лесу, на индейский манер, за милю от Карипи. Петцель объяснил мне, как он попал сюда. Он рассказал, что 13 лет тому назад приехал в Бразилию вместе с другими немцами, поступив на службу в бразильскую армию. Отслужив свой срок, он приехал в Пара посмотреть край, но, проблуждав здесь несколько месяцев, покинул город, чтобы обосноваться в Соединенных Штатах. Там он женился, поехал в Иллинойс и поселился около Сент-Луиса, занявшись фермерством. Он прожил на своей ферме семь или восемь лет, и семья его уже насчитывала пятерых детей. Но он никак не мог позабыть о привольной речной жизни и вечном лете на берегах Амазонки; он убедил. жену согласиться бросить дом в Северной Америке и переселиться в Пара. Невозможно и представить себе, сколько трудностей пришлось преодолеть бедняге, прежде чем он добрался до страны своей мечты. Сначала он спустился по Миссисипи, будучи уверен, что проехать, морем в Пара можно из Нового Орлеана. Там ему сказали, что во всей Северной Америке корабли в Пара идут только из Нью-Йорка, и он поехал морем дальше, в Нью-Йорк; но там долгое время не было судов в Пара; и он поплыл в Демерару, чтоб хотя бы оказаться поближе к вожделенной земле. Между Демерарой и Пара никакого сообщения нет, и ему пришлось со всей семьей оставаться там четыре или пять месяцев, в продолжение которых все они заразились желтой лихорадкой, и один из детей умер. Наконец он сел на какое-то маленькое каботажное судно, направлявшееся в Кайенну, и оказался еще на шаг ближе к цели своего путешествия. Вскоре после прибытия в Кайенну он сел на шхуну, которая шла в Пара или, вернее, на остров Маражо, за грузом скота. Теперь, после всех странствий, он обосновался в целебном и плодородном уголке на берегах речки около Карипи, выстроил себе простой деревянный дом и возделывал большой участок земли, где разводил маниок и кукурузу. Он был как будто совершенно счастлив, но жена его очень жаловалась на отсутствие здоровой пищи — мяса и пшеничного хлеба. Я спросил у детей, нравится ли им страна; они покачали головой и сказали, что предпочли бы Иллинойс. Петцель. говорил мне, что соседи его — индейцы — относятся к нему очень хорошо: почти каждый день кто-нибудь заходит поглядеть, как идут у него дела, и вообще они всячески ему помогают. Он был очень высокого мнения о тапуйо и говорил: «Если хорошо к ним относиться, они пойдут в огонь, лишь бы оказать вам услугу».

Петцель и его семейство были опытными коллекционерами насекомых, и я нанял их для этой цели на время моего пребывания в Карипи. Дни здесь проходили однообразно. Я вставал с рассветом, выпивал чашку кофе и отправлялся за птицами. В 10 часов я завтракал и время с 10 до 3 часов посвящал энтомологии. Вечер уходил на обработку и упаковку добычи. Иногда мы с Петцелем предпринимали длинные экскурсии, занимавшие целый день. Наши соседи обыкновенно приносили мне всех четвероногих, птиц, пресмыкающихся и моллюсков, каких только встречали, так что я в общем получил возможность собрать хорошую коллекцию животных этих мест.

В. первые несколько ночей мне доставили много неприятностей летучие мыши. В комнате, где я спал, никто не жил в течение многих месяцев, потолок был разобран, и виднелись черепица и стропила. В первую ночь я спал крепко и не ощущал ничего необыкновенного, но на следующую. меня разбудил около полуночи шум, который подняли несметные полчища летучих мышей, летавших по комнате, воздух кишел ими; они погасили лампу, а когда я снова зажег ее, комната показалась мне черной от этих бесовских сонмов, которые все кружились и кружились. После того как я. несколько минут поработал как следует палкой, они исчезли в стропилах, но, когда все стихло, вновь возвратились и еще раз погасили свет. Я не стал больше обращать на них внимания и улегся спать. На следующую ночь несколько летучих мышей забрались в мой гамак; я схватил их, когда они полезли ко мне, и швырнул к стене. На следующее утро я обнаружил у себя на бедре рану, причиненную, по-видимому, летучей мышью. Это было довольно неприятно, и я вместе с неграми принялся за работу, пытаясь истребить летучих мышей. Множество висевших на стропилах мышей я застрелил; негры, взобравшись снаружи по лестницам на крышу, сотнями вытаскивали их из под стрехи, в том числе и детенышей. Всего тут было четыре вида: два из рода Dysopes, третий — из Phyllostoma, а четвертый — из Glossophaga. Подавляющее большинство принадлежало, к Dysopes peroto — виду, характеризующемуся большими ушами и размахом крыльев в 2 фута (от конца до конца крыла). Phyllostoma был мелкий вид темно-серого цвета с белыми полосками на нижней половине спины и листовидным мясистым расширением на кончике носа. За исключением этого случая, летучие мыши никогда не нападали на меня. Тот факт, что они сосут кровь у спящих людей из наносимых ими ранок на пальцах ног, ныне твердо установлен; впрочем, подобному кровопусканию подверглись лишь немногие. По словам негров, на человека нападает одна только Phyllostoma. Те, которых я поймал на себе, были Dysopes, и я склонен думать, что эта повадка свойственна многим видам летучих мышей.

Однажды, занимаясь поисками насекомых в коре упавшего дерева, я увидал, что ко мне приближается крупное животное вроде кошки. Оно заметило меня лишь тогда, когда до меня оставалась какая-нибудь дюжина ярдов. У меня не было никакого оружия, кроме старой стамески, и я уже приготовился защищаться, если животное прыгнет на меня, как вдруг оно поспешно повернулось и побежало прочь. Я не разглядел его как следует, но, судя по цвету, то была пума, или американский лев, хотя животное было, пожалуй, чересчур мало для этого вида. Пума нечасто встречается в амазонских лесах: у туземцев я за все время видел не больше дюжины шкур. Мех ее желтовато-коричневого цвета. Поскольку цветом пума походит на оленя, распространенного в этих лесах, туземцы называют ее сасу-арана, или лжеоленем. Охотники вообще не боятся пумы и в пренебрежительных выражениях отзываются о ее храбрости. О ягуаре они дают совершенно иной отзыв.

Единственным видом обезьяны, который я встречал в Карипи, был тот же темно окрашенный маленький Midas, который, как я уже упоминал, встречается и близ Пара. Весьма распространен здесь большой муравьед, тамандуа туземцев (MyrmecopHagajubata). После первых недель моего пребывания здесь у меня кончились запасы свежей провизии. Окрестные жители продали мне всех кур, без которых могли обойтись. Я еще не приучился есть лежалую жесткую соленую рыбу, которая составляет главный предмет питания в этих местах, и в течение нескольких дней питался рисовой кашей, печеными бананами и фариньей. Флоринда спросила меня, стану ли я есть тамандуа. Я ответил, что мне придется по вкусу, пожалуй, все что угодно, лишь бы это было похоже на мясо; в тот же день она, захватив с собой собак, ушла вместе со старым негром по имени Антониу и вечером принесла мне одно из этих животных. Мясо сварили, и оно оказалось очень вкусным, несколько напоминающим гуся. Жители Карипи вовсе не едят его, говоря, что оно считается здесь негодным для еды, однако я читал, что в других местностях Южной Америки мясо тамандуа употребляют в пищу. В течение следующих двух-трех недель, как только у нас кончался запас свежего мяса, Антониу всегда был готов за небольшую плату добыть мне тамандуа. Но однажды он явился в великом горе и сообщил, что любимую его собаку Атревиду схватил муравьед, и она погибла. Мы поспешили на место происшествия и увидели, что собака не мертва, но жестоко истерзана когтями животного. Хотя муравьед был сам смертельно ранен, он только теперь отпустил свою жертву.

Повадки Myrmecophaga jubata ныне довольно хорошо известны. Он весьма часто встречается в сухих лесах Амазонской долины, но на игапо, т.е. затопляемых землях, кажется, не водится. Бразильцы называют этот вид тамандуа-бандёйра, т. е. знаменным муравьедом; прилагательное «знаменный» объясняется своеобразной расцветкой животного: по обеим сторонам туловища проходит наискось широкая полоса, наполовину серая, наполовину черная, что несколько напоминает геральдическое знамя. У этого муравьеда чрезвычайно длинная и тонкая морда и червеобразный растяжимый язык. Челюсти его лишены зубов. Когти сильно удлиненные, и ходит он очень неуклюже. Живет он на земле и питается термитами, или белыми муравьями; длинными когтями он разрывает твердые бугры, возводимые насекомыми, а длинным гибким языком вылизывает их из щелей. Все остальные виды этого своеобразного рода ведут древесный образ жизни. Я встречал четыре вида муравьедов. Один был Myrmecophaga tetrodac— tyla; два остальных, более своеобразные и менее известные, были очень маленькие зверьки, называемые тамандуа-и. Оба они сходны по размерам (10 дюймов в длину, не считая хвоста) и по числу когтей: на передних ногах — по два неодинаковой длины, на задних ногах — по четыре. Один вид покрыт серовато-желтой шелковистой шерстью; встречается он редко. У другого вида мех грязно-бурого цвета без шелковистого блеска. Одного такого муравьеда принесли мне живым в Карипи: его поймал индеец, когда зверек неподвижно висел, прицепившись,. в дупле дерева. Я держал его у себя дома почти сутки. У него было не слишком длинное рыльце, изогнутое вниз; и чрезвычайно маленькие глаза. Почти все время он оставался неподвижен, но, если его дразнили, он поднимался на задние ноги со спинки стула, к которой прицепился, и, как кошка, выпускал когти на передних лапах. Его манера цепляться когтями и вялость движений сообщают ему большое сх6дство с ленивцем. Он не издавал ни звука и всю ночь оставался на том месте, куда я посадил его утром. На следующий день я посадил его на дерево во дворе, и ночью он убежал. Эти маленькие тамандуа ведут ночной образ жизни и питаются теми видами термитов, которые строят на стволах и ветвях деревьев земляные муравейники, имеющие вид уродливых наростов. Таким образом, разные виды муравьедов приспособляются к различному образу жизни — наземному или древесному. Те, что живут на деревьях, в свою очередь бывают дневными или ночными: Myrmecophaga tetrodactyla можно увидеть лазящим по большим ветвям днем. Родственная группа ленивцев, являющихся в еще большей степени, чем муравьеды, чисто южноамериканскими формами, в настоящее время представлена только древесными видами, но в прошлом существовали также наземные формы ленивцев, например мегатерий, образ жизни которого, в связи с тем что он был огромных размеров и не мог жить на деревьях, оставался загадкой до тех пор, пока Оуэн не показал, каким способом он мог бы добывать себе пищу, стоя на земле.

В январе апельсинные деревья зацвели, во всяком случае больше, чем обычно, ибо цветут они в этой стране в той или иной мере круглый год, и цветы привлекли большое количество колибри. Ежедневно в прохладные утренние часы и вечером, с 4 до 6 часов, можно было увидеть, как кружат они во множестве около деревьев. Они носятся взад и вперед так быстро, что глаз едва успевает уследить за ними, а перед цветком задерживаются лишь на какие-нибудь несколько мгновений. Неустойчиво повисая в воздухе, колибри с непостижимой быстротой двигают крыльями: обследовав цветок, они уносятся на другую сторону дерева. Они не действуют так методически, как пчелы, облетающие цветки по порядку, но носятся с одной стороны дерева на другую самым беспорядочным образом. Иногда два самца сближаются и дерутся, поднимаясь во время битвы все выше и выше, как то нередко делают в подобных случаях насекомые, а затем поспешно разлетаются и вновь принимаются за свои обычные занятия. То и дело они останавливаются передохнуть, садясь на безлистные веточки; иногда можно увидеть, как они, не поднимаясь с того места, где сели, обследуют цветки, до которых могут дотянуться. Яркие краски колибри не видны, когда птички порхают в воздухе, и отдельные виды невозможно различить, если только значительная часть их оперения не окрашена в белый цвет, как, например, у Heliothrlx aurltus, сплошь белого снизу, но блестяще-зеленого сверху, или у белохвостой Florlsuga mel— livora. В Амазонском крае немного различных колибри: на этих однообразных лесных равнинах число видов куда меньше, нежели в пестрых долинах Андов в тех же широтах. Семейство можно разделить на две группы, противоположные по своему строению и повадкам: в одну входят виды, живущие только в тени лесов, а к другой относятся те, что предпочитают солнечные места. Лесные виды (Phaethorninae) редко встречаются на цветках, да и цветы в тенистых местах, где живут эти птички, достаточно редки, но они ищут насекомых на листьях, пробираясь по кустам и с изумительной быстротой облетая сверху и снизу каждый листок. Распространение второй группы (Trochilinae) не ограничено одними расчищенными участками: ее представители появляются в лесу повсюду, где только цветут деревья, и вылетают на солнечные опушки, если там есть цветы. Но происходит это только там, где леса не так густы, как обычно: в высоких лесах и в сумрачной тени низин и островов колибри почти не встречаются. Я вел в Карипи тщательные поиски, ожидая найти Lophornis gouldti, которого, как мне говорили, поймали в этой местности. Это один из самых красивых колибри: шея у него окружена воротником из длинных белых перьев с золотисто-зелеными концами. К сожалению, мне не посчастливилось встретить его. Несколько раз я по ошибке убивал из ружья колибриевого бражника вместо птицы. Эта ночная бабочка (Мас roglossatitan) чуть меньше обыкновенного колибри, но она летает и останавливается в воздухе перед цветком, обследуя его своим хоботком, точь-в-точь так же, как птица-колибри. Лишь по прошествии многих дней я научился отличать летящих бабочек от птичек. Сходство это привлекает внимание туземцев, и все они, даже образованные белые, твердо уверены, что бабочки превращаются в птиц и наоборот. Наблюдая превращение гусениц в бабочек, они не видят ничего удивительного в том, что ночная бабочка обращается в колибри. Конечно, сходство между бражником и колибри весьма замечательно и поражает даже тогда, когда сравниваешь их, держа в руках. Если смотреть на них сбоку, форма головы и расположение глаз у бабочки выглядят почти так же, как у птицы, а вытянутый хоботок — совсем как длинный клюв. Тело бабочки оканчивается хвостиком из длинных щетинистых чешуек, напоминающих перья; когда они распущены, то очень походят на птичий хвост. Но все это сходство, конечно, чисто поверхностно. Негры и индейцы пытались убедить меня, что оба животных принадлежат к одному виду. «Посмотрите на их перья, — говорили они, — у них одинаковые глаза и одинаковые хвосты». Это убеждение укоренилось так глубоко, что спорить с ними об этом было бесполезно. Бабочки Macroglossa встречаются почти во всех странах и повсюду имеют одни и те же привычки; один известный вид водится в Англии… М-р Гульд рассказывает, что однажды бурно препирался с одним английским джентльменом, который утверждал, будто в Англии встречаются колибри, потому что он видел одного из них в Девоншире (имелась в виду ночная бабочка Macroglossa stellatarum). Сходство между двумя этими существами вызвано, вероятно, аналогией в их привычках; никаких признаков того, что одно из них подделывается под внешний вид другого, нет.

Рис. Птица колибри и колибриевый бражник

Замечено, что колибри по своей психике не похожи на остальных птиц, напоминая в этом отношении скорее насекомых, нежели теплокровных позвоночных животных. Отсутствие какого бы то ни было выражения в их глазах, однообразие их действий, быстрота и точность движений — все эти черты обнаруживают сходство с насекомыми. Когда идешь по аллеям в лесу, нередко через дорогу перелетает Phaethornis, то и дело внезапно останавливаясь и повисая в воздухе в нескольких футах перед человеком. Phaethorninae, должно быть, более многочисленны в Амазонском крае, чем Trochilinae. Они вьют гнезда из тонких растительных волокон и лишайников, густо переплетенных между собой и выложенных изнутри толстым слоем шелковой ваты из плода дерева самаума (Erio— dendronsamauma), на концах пальмовых листьев, с внутренней их стороны. Гнезда эти продолговатой формы и имеют вид сумки. У только что вылупившихся птенцов клюв гораздо короче, чем у их родителей. Из видов Trochilinae в Карипи я нашел только маленького золотисто-зеленого Polytmus viri— dissimus, сапфирово-изумрудную Thalurania furcata и крупного Campylopterus. obcsurus с серповидными крыльями.

Очень многочисленны были в Карипи змеи; многие безвредные виды попадались около дома и иногда забирались в комнаты. Однажды я бродил в зеленых зарослях гуажара (Chrysobalanustcaco), дерева, дающего похожие на виноград ягоды и растущего повсюду на этих песчаных берегах, и с изумлением увидал, как нечто, казавшееся мне извилистым стеблем лазящего растения, вдруг ожило и поползло среди листьев и ветвей. Эта живая лиана оказалась светло-зеленой змеей Dryophis fulgida. Все тело ее однородно-зеленого цвета, и это делает ее незаметной среди листвы кустарников гуажара, где она крадется в поисках добычи — древесных лягушек и ящериц. Передняя часть ее головы заканчивается тонким заостренным носом; вся длина пресмыкающегося составляла 6 футов. Среди кустарников на лесных опушках встречался другой вид, близко родственный этому, но с гораздо более тонким туловищем, а именно Dryophis acuminata. Змея эта достигает 4 футов 8 дюймов в длину, причем в одном только хвосте 22 дюйма, но диаметр самой толстой части тела немногим более четверти дюйма. Она светло-коричневого цвета, с радужными переливами, чередующимися-с темными пятнами, и имеет вид куска бечевки. У одного пойманного мной экземпляра туловище было посередине вздуто. Вскрыв его, я обнаружил там наполовину переваренную ящерицу, которая была толще самой змеи. Другой встречающийся здесь вид змей — из рода Helicops — ведет земноводный образ жизни. Я видел несколько этих змей в сырую погоду на самом берегу реки; когда к ним приближались, они всегда ползли прямо в воду, где очень изящно и искусно плавали. Однажды Флоринда удила рыбу и поймала Helicops, который проглотил крючок с наживкой. Она и еще кое-кто рассказывали мне, что эти водяные змеи питаются мелкой рыбой, но я не нашел ни одного доказательства этого утверждения. В лесу змеи встречаются постоянно, однако ядовитые мне попадались редко. Кроме двух только что упомянутых видов, здесь было еще много древесных змей, и мне иногда бывало не по себе, когда я, отыскивая насекомых на стволах деревьев, вдруг замечал, обернувшись, пару сверкающих глаз и раздвоенный язык в нескольких дюймах от своего лица. Последний вид, о котором я упомяну, — коралловая змея; свернувшись на черной земле в лесу, она выглядит замечательно красиво. Одну коралловую змею, которую я здесь видел, покрывали черные и зеленые полосы, а на каждой черной полосе было по два светлых белых кольца. Заспиртованные экземпляры не могут дать представление о ярких цветах, окрашивающих живую коралловую змею.

Как уже упоминалось, мы с Петцелем совершали много дальних экскурсий по окрестному лесу. Иногда мы уходили к Мурукупи — протоку, проходящему по лесу милях в 4 за Карипи. Берега протока населены индейцами и метисами, которые живут там на протяжении многих поколений в полном отрыве от остального мира: место малоизвестно и редко посещается. Тропа из Карипи идет туда через сумрачный девственный лес, где деревья растут так тесно, что земля под ними окутана глубочайшей тенью и не покрыта ничем, кроме зловонных грибов и гниющих растительных остатков. Но когда выходишь из этой негостеприимной чащи на берега Мурукупи, поражает прелестный контраст. Великолепная растительность, забирающаяся на огромную высоту, одевает берега протока, который проходит по широкой полосе наполовину возделанной земли, и вся эта пестрая масса зелени сверкает на солнце. Крытые пальмовым листом хижины без дверей проглядывают там и сям среди рощ банановых, манговых, капоковых и дынных деревьев и пальм. Во время первой нашей экскурсии мы вышли к берегам реки напротив одного дома несколько более основательной архитектуры, нежели остальные, с оштукатуренными и белеными глиняными стенами и кровлей из красной черепицы. Он, казалось, был полон ребятишек, а картине семейной жизни придавали прелесть миловидные женщины-мамелуку, которые стирали, пряли и занимались приготовлением фариньи. Две женщины, сидя на циновке на открытой веранде, шили платья, так как через несколько дней в Балкарене, селении в 8 милях от Мурукупи, должен был состояться праздник, и они собирались пойти послушать мессу и показать свои наряды. Один голый мальчуган лет семи переправился за нами в монтарии через реку. Нас сразу же пригласили в дом и предложили остаться на обед. Когда мы приняли приглашение, хозяева зарезали двух кур и тут же принялись варить сытное блюдо из приправленного риса и кур. В этих глухих местах не часто случается, чтобы женская половина семьи свободно вступала в разговор с посторонними, но эти люди долго жили в главном городе провинции и потому были цивилизованнее, чем их соседи. Отец их был преуспевающий торговец и дал детям лучшее образование, какое только было доступно в городе. После его смерти вдова с несколькими дочерьми, замужними и незамужними, удалилась в это уединенное место, которое прежде в течение многих лет служило им ситиу — фермой, или дачей. Одна из дочерей была замужем за красивым молодым мулатом; он был дома и спел нам несколько прелестных песен, аккомпанируя себе на гитаре.

После обеда я выразил желание осмотреть проток, и один добрый и вежливый старик, кажется сосед, вызвался проводить меня. Мы сели в маленькую монтарию и, пользуясь гребком, прошли мили три-четыре вверх и вниз по речке. Хотя теперь я уже был хорошо знаком с прекрасной растительностью тропиков, в этом месте меня вновь охватил весь пыл первого восхищения. Проток имел около 100 ярдов в ширину, а в некоторых местах был уже. Оба берега скрывались за высокими зелеными стенами, с разрывами там и сям, в которых мелькали под склоненными деревьями крытые пальмовым листом хижины поселенцев. Выступающие ветви высоких деревьев, которые кое-где простирались до середины протока, были увешаны естественными гирляндами, а берега у самой воды одевали бесконечно разнообразные лазящие растения, из коих некоторые, особенно бигнонии, были украшены крупными яркими цветами. Искусство не могло бы сочетать прекрасные растительные формы так гармонично, как это сделала здесь природа. Среди низких деревьев большое место, как обычно, занимали пальмы; впрочем, некоторые пальмы вознесли свои стройные стволы на 60 футов в вышину, если не более, и качали пучки колышущихся перьев где-то между нами и небом. Один вид пальм — псшшуба (Iriarteaexo -rhiza), которая растет здесь в большем количестве, чем в других местах, был особенно привлекателен. Он не принадлежит к самым высоким, поскольку взрослое дерево, пожалуй, не выше 40 футов; листья наклонены вниз не так сильно, как у других видов, а отдельные листочки гораздо шире, и потому у них нет обычного перистого вида, но зато их отличает своя, особенная красота. Мой проводник высадил меня на берег, чтобы показать корни пашиубы. Они растут над землей, расходясь от ствола на много футов над поверхностью, и деревья имеют такой вид, точно стоят на ходулях; среди корней старых деревьев можно стать во весь рост, и тогда вертикально стоящий ствол дерева окажется прямо над головой. Корни эти выглядят тем своеобразнее, что они, имея форму прямых прутьев, усеяны мощными шипами, между тем как ствол дерева совершенно гладкий. Назначение столь странного строения, должно быть, такое же, как у описанных уже корней-подпор: рост корней над землей возмещает дереву невозможность вследствие конкуренции соседних корней разрастаться под землей. Большое количество влаги и пищи, содержащееся в воздухе, также может благоприятствовать этим образованиям. Вернувшись. к дому, я обнаружил, что Петцель неплохо провел часы дневного зноя, собирая насекомых на расчищенном участке по соседству. Около 5 часов пополудни наши любезные хозяева угостили нас чашкой кофе, и мы отправились домой. Последнюю милю нашего пути мы шли в темноте. Лес здесь сумрачен даже в ясный день, но я никак не ожидал встретить тот густой и непроглядный мрак, какой царил тут в эту ночь и не позволял нам видеть друг друга, хотя шли мы бок о бок. Не произошло ничего такого, что могло бы нас потревожить, только изредка вдруг раздавался какой-то резкий шелест деревьев и нас изумлял заунывный крик. В одном месте Петцель споткнулся и растянулся в зарослях. Если не считать этого случая, мы нигде не сбивались с тропы и благополучно дошли до Карипи.

Один из моих соседей с Мурукупи пользовался в этих местах славой хорошего охотника. Это был цивилизованный индеец по имени Раимунду, женатый и оседлый; он имел обыкновение время от времени отправляться за свежей провизией для своей семьи в какие-то богатые дичью места, нахождение которых сохранял в тайне. Я к тому времени убедился, что животная пища в этом изнурительном климате столь же жизненно необходима, как и на севере Европы. Моя попытка обойтись одной только растительной пищей потерпела полную неудачу, а есть отвратительную соленую рыбу, употребляемую бразильцами, я не мог. Уже много дней я не ел мяса, а около Карипи добыть больше ничего нельзя было; поэтому я попросил в виде одолжения у Раимунду разрешения сопровождать его в одной из его охотничьих экспедиций, чтобы настрелять для себя немного дичи. Он согласился и назначил день, когда я должен был прийти к нему домой ночевать, чтобы быть готовым выехать с отливом вскоре после полуночи.

Место, которое предстояло нам посетить, было расположено у границы области Карнапижо, где она выдается на север, заходя в самую середину эстуария Пара, и разбивается на ряд островов. Во второй половине дня 11 января 1849 г. я шел через лес к дому Раимунду, не захватив с собой ничего, кроме двуствольного ружья, запаса снаряжения и коробки для насекомых, которых рассчитывал поймать. Раимунду был плотник, и к тому же очень трудолюбивый человек; у него было два подмастерья, как и он, индейцы: один — юноша, другой лет 22 на вид. Жена его принадлежала к той же расе. Индианки не всегда молчаливого нрава, подобно своим мужьям. Сеньора Доминга была очень болтлива; когда я пришел в дом, там была еще одна старая индианка, и языки обеих действовали с огромной быстротой в течение всего вечера, разговор шел исключительно на языке тупи. Раимунду с подмастерьями занимался постройкой лодки. Несмотря на свое трудолюбие, он был, по-видимому, очень беден, как и большинство жителей берегов Мурукупи. А ведь у них есть значительные плантации маниока и кукурузы, не говоря уже о небольших делянках хлопка, кофе и сахарного тростника; почва очень плодородна, не надо платить ни аренды, ни прямых налогов. Кроме того, для избытка продуктов у них за 20 миль, в Пара, всегда имеется рынок, сообщение с которым по воде очень удобно.

Вечером явились еще посетители. Послышались звуки свирели и барабанчика, и вскоре с тропинки в маниоковых полях показалась процессия поселян. Они совершали поход за пожертвованием для святого Томе, покровителя индейцев и мамелуку. Один из них нес знамя, на котором была грубо намалевана фигура святого Томе с нимбом вокруг головы. Свирель и барабанчик были самые незамысловатые. Свирель представляла собой тростниковую палочку с высверленными в ней четырьмя отверстиями, при помощи которых извлекалось несколько немелодичных нот, а барабанчик — широкий обруч, обтянутый с обеих сторон кожей. На обоих инструментах играл один изуродованный молодой человек. Сеньор, Раимунду принял их с той спокойной вежливостью, которая.выглядит так естественно у индейца; когда он выступает в роли хозяина. Гостей, которые пришли из Вила-ди-Конде, пройдя 5 миль лесом, пригласили отдохнуть. Раимунду взял у одного из них изображение святого Томе, поставил его рядом с Nossa Senhora (божьей матерью) в своем ораториу — разукрашенном ящичке, где каждая семья хранит домашних богов, — и зажег перед ним пару восковых свечей. Вскоре после того на циновке расстелили скатерть и всех гостей пригласили к ужину. Угощение было довольно скудное: вареная курица с рисом, ломтик жареной пираруку, фаринья и бананы. Каждый ел совсем понемногу, некоторые юноши удовольствовались тарелкой риса. Один из подмастерьев стоял сзади с полотенцем и чашкой воды, где каждый гость промывал пальцы и откуда полоскал рот после еды. Гости остались на всю ночь: под большим навесом от столба к столбу развесили гамаки; уходя, Раимунду отдал распоряжения о завтраке для гостей наутро.

Раимунду разбудил меня в 2 часа, и мы (он, его старший подмастерье Жуакин и я), захватив с собой пять собак, сели в лодку в укромном месте, где было так темно, что я не видел ни челна, ни воды. Мы поплыли вниз по извилистому протоку, где огромные стволы деревьев склонялись над самой нашей головой, и вскоре вышли в Мурукупи. Пройдя еще несколько ярдов, мы вошли в более широкий проток Аититубу, пересекли его и вошли на противоположном берегу в другой узкий проток. Здесь отлив создавал встречное течение, и продвигаться вперед нам удавалось лишь с большим трудом. Пройдя против сильного течения 2 мили, мы добрались до места, где отлив вызывал течение противоположного направления, и это свидетельствовало о том, что мы пересекли водораздел. Прилив поднимает воду в этом рукаве, или протоке, одновременно с обоих концов его, и приливные волны встречаются в середине, хотя на вид как будто никакой разницы в уровне нет, да и ширина русла одинаковая. Направления прилива повсюду в этих бесконечных рукавах и протоках, которые расчленяют сушу в дельте Амазонки, чрезвычайно запутанны. Выглянула луна и озарила стволы колоссальных деревьев и листья чудовищных пальм жупати, склонившихся над протоком; из мрака выступили группы древовидных аронников, стоявших на берегу, словно ряды призраков. Изредка перед нами открывалась черная глубь леса, где все молчало, разве только пронзительно стрекотали лесные сверчки. Нас то и дело пугал внезапный шум позади: это падал с дерева в воду какой-нибудь тяжелый плод или какое-нибудь ночное животное. Оба индейца в. тот же миг переставали грести и пускали челн плыть по течению. Из лесу доносилось благоухание; Раимунду сказал, что запах идет с полей сахарного тростника. Он рассказал мне, что вся эта земля принадлежит крупным землевладельцам из Пара, которые время от времени получают землю в дар от правительства за политические услуги. Постепенно Раимунду совершенно разговорился; он рассказал мне о многих происшествиях из времен Cabanagem, как называют в народе революцию 1835-1836 гг. Его самого, как он говорил, сильно подозревали в участии в мятеже, но затем объявили подозрение необоснованным. Единственная причина для недовольства, которое он мог бы испытывал по отношению к белым, заключалась в том, что они монополизировали землю, не имея никакого намерения возделывать ее. Его согнали с одного места, где он поселился, расчистив большой участок леса. Законы Бразилии в то время, мне кажется, отдавали новые земли в собственность тем, кто их расчистил и возделал, если право их не было оспорено в течение нескольких лет кем-нибудь, кто претендовал на эту собственность. Затем закон этот отменили и приняли новый в основу которого лег аналогичный закон Соединенных Штатов. Раимунду называл людей своей расы краснокожими, pelle vermelho; они не питали дурных чувств к белым и умоляли только оставить их в покое. «Бог, — говорил он, — дал нам достаточно места для всех». Приятно было слышать, что этот умный добродушный малый говорил в таком тоне. Наш спутник Жуакин заснул; ночной воздух был прохладен, и лунный свет, озаряя черты Раимунду, открывал на лице его выражение более живое, нежели то, какое обыкновенно наблюдаешь у индейцев. Я неизменно замечал, что индейцы более оживленны в пути, особенно в прохладные ночные и утренние часы, чем на берегу. В их конституции есть что-то такое, отчего в знойные дневные часы они чувствуют себя чрезвычайно расслабленными, особенно внутри домов. Кожа у них всегда горяча на ощупь. Они, без сомнения, выдерживают зной собственной своей страны хуже белых. Негры в этом отношении отнюдь не таковы: полуденный зной почти не оказывает на них никакого действия, а прохладных ночей на реке они не любят.

На место охоты мы прибыли около половины пятого. Проток здесь был шире и давал несколько ответвлений. До рассвета оставалось полтора часа, и Раимунду посоветовал мне вздремнуть. Мы оба растянулись на сиденьях челна и уснули, предоставив лодке плыть по течению, которое было теперь очень слабым. Принимая во внимание жесткость нашего ложа, я спал хорошо, и когда проснулся посреди сновидений о родине, уже начинался рассвет. Платье мое было совершенно мокро от росы. Птицы уже проснулись, цикады завели свою музыку, а стаи Urania letla, диковинной бабочки с красивым хвостом и позолотою — ночной бабочки с повадками дневной, — начали свои полеты над вершинами деревьев. Раимунду воскликнул: «Clareia о dia!» — «Рассветает день!». Перемена произошла быстро: небо на востоке окрасилось вдруг самой изумительной лазурью, по которой проходили мазки редких белых облаков. В такие вот мгновения, как это, и чувствуешь, как поистине прекрасна наша земля! Проток, по водам которого.плыла наша лодочка, имел около 200 ярдов в ширину; от него влево и вправо ответвлялись еще протоки, окружая группу заброшенных островов, которыми оканчивается область Карнапижо. Лес со всех сторон образовал высокую изгородь без какого-либо разрыва; внизу его опоясывали кустарники мангровых, мелкая листва которых составляла такой контраст с крупными блестящими листьями высоких деревьев или с перистыми и веерообразными листьями пальм.

Добравшись до места нашего назначения, Раимунду подвернул штаны и рукава рубашки, взял свой длинный охотничий нож и выскочил на берег вместе с собаками. Он должен был вырезать брешь для входа в лес. Мы рассчитывали встретить пак и кутий; способ, которым мы хотели их ловить, состоял в следующем: в этот ранний час они выходят есть упавшие плоды, но, заслышав шум, быстро убегают к своим норам; тогда Раимунду станет выгонять их с помощью собак, а мы с Жуакином останемся в лодке с ружьями, приготовившись стрелять в любую дичь, какая только покажется на берегу, — оба животных в затруднительном положении обыкновенно бегут к воде. Нам не пришлось долго ждать. Первой появилась пака, почти бесхвостый грызун, красноватый с белыми пятнами по бокам, по величине и внешнему виду занимающий промежуточное место между поросенком и зайцем. Первый мой выстрел оказался безрезультатным: животное нырнуло в воду и больше не появлялось. Второго зверя, блуждавшего под мангровыми кустарниками, подстрелил мой спутник. Следующей показалась кутиа; это тоже грызун, величиной втрое меньше паки; она плавает, но не ныряет, и мне посчастливилось застрелить ее. Таким способом мы добыли еще двух пак и одну кутию. Собаки все время лаяли в лесу. Вскоре появился Раимунду и сказал, чтобы мы гребли к другой стороне острова. Добравшись туда, мы вышли из лодки и принялись готовить завтрак. Это было прелестное местечко — чистый белый песчаный пляж под сенью раскидистых деревьев. Жуакин развел огонь. Сначала он наскреб немного тонких стружек со средней жилки на листе пальмы бакаба; стружки он сложил кучкой в сухом месте и высек в своей бамбуковой трутнице огонь куском старого напильника и кремнем; трутом служило войлокообразное вещество, производимое одним муравьем (Potyrhachisbispinosus). Слегка подув, он зажег стружки, на них положил сухие палки, и вскоре получился неплохой огонь. Он опалил и разделал кутию, а затем продел через тушку вертел и воткнул один конец его в землю в наклонном положении над огнем. У нас был с собой мешок фариньи и чашка с лимоном, дюжиной-двумя плодов острого красного перца и несколькими щепотями соли. Когда наша кутия изжарилась, мы плотно позавтракали, запив напоследок полной горлянкой чистой речной воды.

После завтрака собаки отыскали еще одну кутию, которая спряталась в норе в 2— 3 футах под корнями большого дерева, и Раимунду почти час откапывал ее. Вскоре вслед за тем мы покинули это место, переплыли через проток и, пройдя мимо двух островов, увидели между ними широкую реку с длинной песчаной косой, на которой стояли несколько алых ибисов и белоснежных цапель. Один из островов был низменный и песчаный, и половину его покрывали гигантские деревья аронника Caladium arborescens, очень странные на вид. Почти все знакомы с небольшим британским видом, Arum maculatum, который растет в основании живых изгородей, и многие, несомненно, восхищались более крупными видами, растущими в теплицах; это позволяет составить некоторое представление о лесе из аронников. На этом островке деревянистые стебли растений у основания имели 8-10 дюймов в диаметре, деревья же были от 12 до 15 футов вышины; все они росли вместе таким образом, что между ними только и оставалось пространство, чтобы свободно пройти человеку. У: берега стояла лодка, в ней сидели мужчина и женщина; мужчина кричал, что есть мочи, и, когда мы проплывали мимо, объяснил нам, что потерял сына в этом aningal (аронниковой роще). Сын заблудился на берегу, и отец уже час напрасно ожидал его.

Около часу дня мы снова остановились в устье маленького протока. Теперь было очень жарко. Раимунду сказал, что здесь водятся олени, поэтому он взял у меня ружье — оружие более действенное, чем те жалкие лазарину, которые он употреблял, подобно прочим туземным охотникам, и какие можно купить в Пара за 7-8 шиллингов. Раимунду и Жуакин разделись догола и разошлись в разные стороны по лесу; голыми они пошли для того, чтобы бесшумнее двигаться по ковру сухих листьев: они ступали так ловко, что не слышалось ни малейшего похрустывания. Собаки остались в челне, поблизости от которого я два часа занимался энтомологией. К концу второго часа оба моих спутника вернулись, не встретив никакой дичи.

Мы сели в лодку, чтобы ехать обратно. Раимунду срезал две тонких жерди — одну на мачту, другую на шпринтов[16] — и натянул между ними парус, который мы припасли в лодке, так как нам предстоял обратный путь по широкой реке и следовало ожидать хорошего попутного ветра до Карипи. Едва только мы вышли из протока, почувствовался ветер — морской бриз, доносящийся сюда прямо с Атлантического океана. Наша маленькая лодка была перегружена, и когда мы обогнули мыс и я увидел ту громадную ширь, через которую нам предстояло перебраться (7 миль), мне пришло в голову, что попытку переправы в таком легком суденышке следует признать совершенно безрассудной. Волны вздымались очень высоко, а руля у нас не было — Раимунду правил гребком, и нам оставалось уповать лишь на его хладнокровие и искусство — только это и могло нас избавить от опасности провалиться во впадину между волнами и оказаться тотчас же залитыми водой. В лодке только и было места, что. для нас троих, собак и убитой дичи, и когда эта хрупкая скорлупка оказывалась между вздымающимися гребнями волн, гибель наша казалась неминуемой; и в самом деле, мы то и дело черпали понемногу воду. Жуакин своим гребком помогал сохранять устойчивость лодки; я был всецело занят тем, что вычерпывал воду и следил за собаками, которые столпились на носу, визжа от страха; то одна, то другая время от времени падала за борт, и, вскарабкиваясь обратно, сильно раскачивала лодку. Напротив мыса лежала гряда камней, над которой яростно бушевали волны. Раимунду сидел на корме, суровый и молчаливый; глаза его неотрывно следили за носом лодки. Стоило, пожалуй, подвергнуться опасности и неудобству путешествия, чтобы собственными глазами убедиться в том мореплавательном таланте, который выказывают индейцы на воде. Маленькая лодка красиво шла вперед, поднимаясь на каждой волне. До Карипи мы добрались за какие-нибудь полтора часа, хотя совершенно измучились и промокли насквозь.

16 января сухой сезон внезапно закончился. Морские бризы, которые в течение нескольких дней все усиливались, вдруг прекратились, и воздух стал каким-то сырым; наконец, там, где в продолжение многих недель царило неизменно голубое небо, собрались густые тучи и разразились ливни, первый из которых шел сутки напролет. Дожди, по-видимому, дали новый толчок животной жизни. В первую же ночь поднялся страшный гам — голоса древесных лягушек, сверчков, козодоев и сов слились в одном оглушительном концерте. Один вид козодоя всю ночь время от времени повторял фразу, похожую на португальские слова «Joao corta pao» — «Жуан, руби лес»; фраза эта и служит португальским названием птицы. На одном из деревьев женипапы то и дело бормотала сова, производя ряд звуков, напоминающих слово муруку-туту. Иногда кваканье и крик лягушек и жаб были до того громки, что мы в комнате не слышали друг друга. Днем рои стрекоз появлялись у луж воды, образованных дождем, и в огромных количествах показывались крылатые муравьи и термиты. Я заметил, что крылатые термиты, или белые муравьи, которые сотнями слетаются ночью к лампам, зажженным на столе, часто сбрасывают произвольным движением свои крылья. Исследование показало мне, что крылья не отпадают с корнем, небольшие кусочки их остаются прикрепленными к груди. Край излома во всех случаях был прямой, а не рваный; действительно, орган этот пересекает по направлению к его корню бороздка, и по этому месту длинное крыло отпадает или сбрасывается, когда насекомое больше в нем не нуждается. Крылатая форма белого муравья вылетает из колонии, населенной бескрылыми особями, для спаривания с особями из той же или из других колоний; это позволяет белым муравьям размножаться и продолжать свой род. Крылатые особи — самцы и самки, тогда как громадная масса их бескрылых собратьев не имеет пола, но разделена на две касты — солдат и рабочих, функции которых ограничиваются постройкой муравейников, вскармливанием и защитой молоди. Оба пола, после того как сбросят крылья, спариваются на земле, а затем соединившиеся пары, если им удается избежать многочисленных врагов, их подстерегающих, приступают к основанию новых колоний. У муравьев и термитов много сходного в их образе жизни; однако они принадлежат к двум совершенно различным отрядам насекомых, резко отличающимся по своему строению и характеру развития.

Рис. 1-8 — солдаты различных видов белых муравьев; 9 — обычная форма рабочего; 10 — крылатая особь

Я собрал в Карипи очень большую коллекцию красивых и удивительных насекомых, насчитывающую около 1200 видов. Среди них особенно много было жесткокрылых, принимая в расчет что отряд этот столь скудно представлен около Пара. Изобилие их я приписывал количеству участков, вновь расчищенных в девственном лесу местными поселенцами. Порубленный лес привлекает древесиноядных насекомых, а они в свою очередь — хищные виды различных семейств. Как правило, виды были мельче и менее яркие, чем в Мексике и Южной Бразилии. Кроме того, хотя видов и было много, они не были представлены большим числом особей; к тому же насекомые эти чрезвычайно проворны, и поймать их было гораздо труднее, чем насекомых того же отряда в странах умеренного климата. Плотоядные жуки в Карипи были, как и в Пара, по преимуществу древесными. Большая часть их снабжена прекрасными приспособлениями, позволяющими им цепляться к гладкой или мягкой поверхности, например к листьям, и ползать по ней. Нижние членики, или ноги, у них широки и снабжены снизу щеткой коротких жестких волос, а когти зазубрены в виде гребенки, что служит приспособлением для цепляния к гладким краям листьев; сустав ноги перед когтем разрезан таким образом, что позволяет когтю свободно совершать хватательные движения. Обычные навозные жуки в Карипи, летавшие по вечерам, подобно Geotrupes, известному навозному жуку наших английских дорог «с его дремотным жужжанием», отличались колоссальным размером и изумительными красками. Один вид (Phanaeustancifer) имел длинный копьевидный рог, выступающий с темени. Удар такого жука, когда он тяжело пролетает в воздухе, отнюдь не доставляет удовольствия. Очень многочисленны были все те подразделения жуков, которые питаются растительными веществами, свежими или гниющими. Самыми красивыми, но не самыми распространенными из них были Longicornes — весьма изящные насекомые с тонким туловищем и длинными усиками, нередко украшенные бахромой или пучками волосков. Longicornes встречаются на цветках, на стволах деревьев и летают в воздухе на вновь расчищенных участках. У одного мелкого вида (Coremiahirtipes) имеются волосяные пучки на задних ногах, но многие родственные ему виды располагают аналогичным украшением на усиках. Это украшение, похожее на кивер гренадерской шапки и расположенное в одном месте у одного вида и в совершенно ином у видов, близко им родственных, наводит на любопытные размышления. Я тщетно пытался выяснить назначение этих странных кистевидных украшений,

На стволе живого дерева из стручковых Петцель нашел насекомых очень редкого и красивого вида — Platysternus hebraeus; они отличаются широким туловищем и окрашены в коричневато-желтоватый цвет, но испещрены черными пятнышками и полосками, образующими нечто похожее на домино. На срубленных стволах деревьев попадались рои золотисто-зеленых Longicornes мелкого размера (Chrysoprasis), которых с виду можно было принять за миниатюрных мускусных жуков; они, действительно, близкородственны этим известным европейским насекомым.

Наконец, 12 февраля я покинул Карипи, провожаемый теплыми «adeos» [прощальными приветами] моих соседей — негров и индейцев. Я восхитительно провел время, несмотря на многие лишения, которые претерпел с питанием. Теперь наступил влажный сезон; низменности и острова вскоре должен был каждый день затоплять прилив, и добывать свежие съестные припасы стало бы труднее. Поэтому я намеревался провести следующие три месяца в Пара, в окрестностях которого мог еще многое сделать в промежутки ясной погоды, а затем отправиться в очередную экскурсию в глубь страны.

Глава VI

НИЖНЯЯ АМАЗОНКА. ОТ ПАРА ДО ОБИДУСА

Способы путешествия по Амазонке. — Исторический очерк первых исследований реки— Подготовка к путешествию. — Жизнь на борту большого торгового судна. — Узкие протоки, соединяющие Пара с Амазонкой-— Первое впечатление от великой реки, — Гурупа. -Огромная отмель. — Горы с плоскими вершинами. — Сантарен. -Обидус

Во время моего первого путешествия вверх по Амазонке, в 1849 г., сообщение с внутренней частью страны осуществлялось почти исключительно маленькими парусными судами, которые принадлежали торговцам, жившим в отдаленных городах и селениях; они редко приезжали в Пара сами, но вверяли суда и грузы попечению кабу — метисов или португальцев. Впрочем, иногда они решались полностью довериться индейской команде, поручая лоцману, который одновременно правит рулем, обязанности суперкарго. Сплошь и рядом португальские и бразильские купцы в Пара снабжали молодых португальцев товарами и посылали их в глубь страны менять эти товары на продукты у рассредоточенного по территории населения. Средств сообщения с верховьями Амазонки в течение последнего времени становилось все меньше вследствие возраставших трудностей с набором матросов. В прежние времена, когда правительство хотело послать во внутреннюю часть страны важное должностное лицо, например судью или военного коменданта, снаряжали быстроходный галиот с командой из индейцев. Эти суда проходили за день в среднем больше, чем обычное парусное судно за три дня. Теперь, однако, нанять индейских гребцов стало почти невозможно, и правительственным должностным лицам приходилось плавать на торговых судах в качестве пассажиров. Путешествовать таким способом было чрезвычайно утомительно. Когда дул обычный восточный ветер vento geral — пассат Амазонки, — парусные суда шли очень хорошо; но если пассата не было, им приходилось — и иногда в продолжение многих дней подряд — стоять на якоре у берега или с трудом пробираться вперед при помощи эспии. Этот способ путешествия заключается в следующем. На монтарии с 20-30 фатомами каната, один конец которого прикреплен к фок-мачте, выезжают два матроса, которые закрепляют другой конец каната на каком-нибудь крепком суку или на стволе дерева; затем команда подтягивает туда судно, матросы перегружают канат в лодку и снова уходят на ней вперед, чтобы повторить все сначала. В сухой сезон, с августа до декабря, когда пассат силен, а течения слабы, шхуна могла добраться до устья Риу-Негру, за тысячу миль от Пара, дней за 40; но во влажный сезон, от января до июля, когда пассат уже не дует, а полная вода Амазонки заливает берега и создает неистовые течения, на такое же расстояние уходило три месяца. Открытие в 1853 г. пароходного сообщения было, большим благодеянием для жителей — то же самое путешествие уже могло быть совершено с легкостью и удобством в любое время года за восемь дней!

Не всем, быть может, известно, что еще в 1710 г. португальцы были неплохо знакомы с Амазонкой. Однако португальское правительство не хотело предавать гласности результаты снаряженных им крупных экспедиций, так как оно стремилось сохранить в тайне различные аспекты своей колониальной политики. Со времени основания Пара Калдейрой (в 1615 г.) до установления в 1781-1791 гг. разграничительной линии между испанскими и португальскими владениями — Перу и Бразилией был последовательно предпринят ряд экспедиций. Самой крупной из них руководил Педру Тешейра в 1637-1639 гг. он поднялся с 45 лодками и девятью сотнями людей по реке Напо до Кито, пройдя расстояние около 2800 миль, и возвратился тем же путем в Пара без каких-либо злоключений. Успех этого замечательного предприятия уже тогда достаточно ясно свидетельствовал об удобстве судоходства по реке, доступности страны и добром расположении коренных ее обитателей. Впрочем, Амазонка была впервые открыта испанцами: устье ее посетил Пинсон в 1500 г., а в 1541-1542 гг. Орельяна прошел почти по всему течению реки. Путешествие последнего было, пожалуй, самым замечательным. Орельяна был лейтенант при Гонсало Писарро, губернаторе Кито, и сопровождал его в смелой экспедиции, которую тот предпринял через крайнюю восточную цепь Андов в знойную долину Напо в поисках страны Эль-Дорадо, т. е. Золотого Короля. Они выступили с 300 солдат и 4000 индейцев-носильщиков; но когда экспедиция добралась до берегов одного притока Напо, число ее участников настолько сократилось от болезней и голода, а оставшиеся до того ослабли, что Писарро послал Орельяну и вместе с ним 50 человек на построенном ими корабле к Напо на поиски съестных припасов. Те, кто знаком с Амазонским краем, могут представить себе, насколько бесплодными оказались поиски в диких лесах, где очутились Орельяна и его спутники, достигнув Напо, и сколь сильно было в них нежелание плыть обратно против тех течений и быстрин, по которым они спустились. Тогда ими овладела мысль вверить себя течению реки, хотя не было известно, куда оно их приведет. И они поплыли вперед. Из Напо они вышли в собственно Амазонку и после многочисленных и разнообразных приключений с индейцами на берегах реки достигли Атлантического океана спустя восемь месяцев после того дня, когда они пришли в великой реке.

Другое замечательное путешествие было совершено подобным же образом испанцем по имени Лопес д'Агирре из Куско в Перу вниз по Укаяли — притоку Амазонки, текущему с юга, и, следовательно, в направлении, противоположном Напо. Отчет об этой поездке был послан д'Агирре в письме испанскому королю, и отрывок из этого письма приводит Гумбольдт в своей книге. Поскольку отрывок этот может служить отличным образчиком той вычурности стиля и вольности утверждений, которая отличала этих первых рассказчиков о приключениях в Южной Америке, я приведу перевод его: «Мы построили плоты и, оставив позади наших лошадей и поклажу, поплыли вниз по реке (Укаяли) с великой опасностью, пока не оказались в пресноводной пучине. По этой реке Мараньон мы плыли более десяти с половиной месяцев вниз к устью ее, где она впадает в море. За 100 дней, мы прошли путь в 1500 лье. Это огромная и страшная река, там 50 лье пресной воды у устья, громадные отмели и 800 лье дикой местности безо всяких обитателей, как то усмотрит Ваше Величество из правдивого и точного повествования о путешествии, которое мы совершаем. В ней более 6 тыс. островов. Бог весть, как выберемся мы из этого страшного моря!» Много экспедиций было предпринято в течение XVIII столетия; к этому времени путешествие по Амазонке через весь континент от Тихого океана до Атлантического уже не было из ряда вон выходящим событием. Впрочем, большое количество научных сведений европейское общество получило только благодаря путешествию французского астронома Ла-Кондамина в 1743-1744 гг. Самый полный отчет о реке, опубликованный до сего времени, принадлежит фон Марциусу и помещен в третьем томе «Путешествий» Спикса и Марциуса. Эти наиболее образованные из путешественников провели в стране 11 месяцев, а именно с июля 1819 г. по июнь 1820 г., и поднялись по реке до границ бразильской территории. Отчеты, опубликованные ими по географии, этнографии, ботанике, истории и статистике Амазонского края, являются самыми полными из тех, которые стали достоянием всего мира. Книга их была издана только в 1831 г., и я, к сожалению, был лишен возможности пользоваться ею в то время, когда путешествовал по Амазонке.

Как раз в то время, пока я готовился к путешествию, сводный брат д-ра. Анжелу Кустодиу, молодой метис по имени Жуан да Кунья Коррейа собрался в торговую экспедицию по Амазонке на собственном своем судне — шхуне грузоподъемностью около 40 т. Я решил ехать с ним. Вопрос о моей поездке был вскоре улажен благодаря вмешательству д-ра Анжелу, и мы выехали 5 сентября 1849 г. Я намеревался остановиться в одном селении на северном берегу Нижней Амазонки, где мне интересно было бы собрать коллекции, чтобы выяснить связь местной фауны с фауной Пара и прибрежной области Гвианы. Поскольку мне предстояло снять дом или хижину для жилья, я захватил с собой все предметы домашнего обихода — кухонную утварь, посуду и т. д., а также изрядный запас провизии, какую трудно было бы достать внутри страны, снаряжение, ящики, коробки для коллекций, библиотечку из книг по естественной истории и центнер [около 50 кг] медной монеты. В качестве слуги я взял молодого мамелуку — невысокого толстого желтолицего мальчика по имени Луку, которого уже нанимал в Пара для коллекционирования. Мы подняли якорь ночью и на другой день уже скользили по темно-бурым водам Можу.

Жуан да Кунья, как и большинство его земляков, относился ко всему очень легко. Он собирался пробыть во внутренних областях несколько лет, а потому намеревался свернуть с пути, чтобы посетить свой родной город Камета и провести там несколько дней с друзьями. Ему как будто было нипочем, что с ним был груз товаров, судно и 12 человек команды, и все это требовало экономно расходовать время: «сперва удовольствие, а дело — потом» — вот в чем, казалось, заключался его принцип. Мы задержались в Камета на 12 дней. Главной причиной такого продления стоянки был праздник в Алдее, в двух милях ниже Камета: он должен был начаться 21-го, и мой друг желал принять в нем участие. В день праздника шхуну перевели на якорную стоянку у Алдеи, и хозяин с матросами предались бражничанью. Вечером поднялся сильный ветер, и было отдано распоряжение отправляться на судно. Мы пробрались в темноте через заросли какаовых, апельсинных и кофейных деревьев, одевавших высокий берег, и, переправившись в переполненной монтарии с немалым риском утонуть из-за сильного волнения, попали на борт к 9 часам. Под крики: «Adeos!» («Прощайте!»), которые посылали нам с вершины берегового обрыва возлюбленные матросов — индианки и мулатки, мы поставили все паруса и, подгоняемые попутным приливом и ветром, скоро уже были за много миль от Алдеи. Команда наша, как уже упоминалось, состояла из 12 человек. Один из матросов был молодой португалец из провинции Траз-уж-Монтиш — недурной образчик того рода эмигрантов, каких шлет Португалия в Бразилию. Он был лет 22-23 и провел здесь уже года два; одевался и ел так же, как индейцы, которым он, без сомнения, уступал в манерах. Ни читать, ни писать он не умел, между тем как по меньшей мере один из наших тапуйо владел и тем и другим искусством. У него в простом деревянном сундучке хранилась небольшая деревянная фигурка божьей матери, и, когда налетал шквал или мы садились на мель, он неизменно обращался к ней с мольбой. Другой из наших матросов был смуглый белый из Камета; остальные были индейцы, кроме кока, который был кафузу, т.е. смешанной индейской и негритянской крови. Нередко говорят, что метисы этого рода отличаются самым злым нравом среди всех многочисленных метисов Бразилии; но Луис был простой, добродушный малый, всегда готовый оказать услугу. Лоцманом был старый тапуйо из Пара, с правильным овалом лица и красивыми чертами. Я поражался его выносливости. Он ни днем, ни ночью не бросал руля, разве только часа на два — на три утром. Остальные индейцы обыкновенно приносили ему кофе и еду, и после завтрака один из них на время сменял его, а он ложился на шканцах и часа два дремал. Индейцы несли службу по-своему. Никакой системы вахт они не придерживались: если кому-нибудь из них хотелось спать, он ложился на палубу и засыпал, но у них, по-видимому, всегда сохранялось чувство товарищества. Один из них был отличным образчиком индейской расы: немного ниже 6 футов ростом, с замечательно широкими плечами и развитой мускулистой грудью. Товарищи называли его командиром, потому что он был одним из мятежных вождей в 1835 г., когда индейцы и другие повстанцы, овладели Сантареном. Матросы рассказывали о нем, что, когда законные власти явились с вооруженной флотилией отобрать город, он отступил одним из последних — остался в маленькой крепости, которая господствовала над городом, и делал вид, будто заряжает пушки, хотя снаряды давно уже все вышли. Таковы были наши спутники. Ели мы почти то же самое, что на борту корабля в море. Стряпали нам в камбузе, но повсюду, где только было возможно, особенно во время наших многочисленных остановок, матросы выходили в монтарии поудить рыбу у берега, так что завтраки и обеды из соленой пираруку иногда разнообразились свежей пищей.

24 сентября. Вчера с утренним приливом мы прошли Энтри-ас-Ильяс и перешли к восточному берегу — отправному пункту для всех судов, которым предстоит пересечь широкое устье Токантинса по пути на запад. Мы начали переход рано утром. Судоходство здесь опасно из-за обширных мелей посредине реки, которые в это время года лежат очень неглубоко под водой. Дул свежий ветер, и шхуну качало во все стороны, точно корабль, в море. Расстояние до другого берега достигало миль 15. В середине реки открывался весьма внушительный вид. К северо-востоку земли не видно было вовсе, да и к юго-западу раскинулось такое же безграничное пространство, только оживленное, островка ми, одетыми веерными пальмами; впрочем, островки эти казались всего-навсего разрозненными группами колонн с какими-то пучками на верхушке, поднимавшихся там и сям среди водной пустыни. После полудня мы обогнули крайний западный мыс; земля, которая представляла собой не материк, а лишь группу больших островов, образующих часть дельты Токантинса, находилась тогда мили за три от нас.

На следующий день (25-го) мы поплыли на запад по верхней части эстуария Пара, которая простирается на 70 миль за устье Токантинса. Ширина эстуария колеблется от 3 до 5 миль, но к концу он быстро расширяется и достигает миль 8-9. Северный берег, образуемый островом Маражо, несколько возвышен, а кое-где каменист. Ряд островов скрывает на большей части пути из виду южный берег. Вся местность, в том числе и острова, покрыта лесом. Весь день дул попутный ветер, и часов в 7 вечера мы вошли в узкую реку Бревис, которой неожиданно начинается обширный лабиринт протоков, соединяющих Пара с Амазонкой. Внезапное окончание Пара в том месте, где она разливается столь широко, весьма замечательно; впрочем, на большей части своего протяжения она очень мелка. Я заметил — как в этот раз, так и в трех последующих случаях, когда проплывал это место вверх или вниз по реке, — что приливное течение с востока по эстуарию, равно как и по Бревису, было очень сильным. Это, по-видимому, убедительно доказывает, что таким путем из Амазонки в Паране проходит сколько-нибудь значительное количество воды и что ошибочно мнение тех географов, которые считают Пара одним из устьев великой реки. Существует, однако, еще один проток, соединяющий обе реки: он впадает в Пара 6 милями южнее Бревиса. Нижнее течение его на протяжении 18 миль составляет Уанапу — это большая и самостоятельная река, текущая с юга. Туземцы говорят, что прилив вызывает очень малое течение вверх по этой реке или вовсе его не вызывает — факт, несколько подкрепляющий, по-видимому, только что высказанную точку зрения.

В 3 часа пополудни 26-го мы миновали селение Бревис. Оно состоит домов из 40, большая часть которых занята португальскими лавочниками. Здесь живет несколько индейских семейств, занимающихся изготовлением узорной керамики и раскрашенных куй, которые они продают торговцам или проезжающим путешественникам. Куй — чашки из тыкв — бывают иногда раскрашены с большим вкусом. Густой черный фон получается при помощи краски, добытой из коры дерева коматеу: смолистая природа вещества придает чашкам красивый блеск. Желтые краски добываются из глины табатинга, красные — из семян растения уруку, или анатто, а синие — из индиго, растущего вокруг хижин. Это искусство амазонских индейцев имеет местное происхождение, но занимаются им одни только оседлые земледельческие племена из группы тупи.

2730 сентября. Миновав Бревис, мы медленно продолжали наш путь по протоку, или ряду протоков, переменной ширины. Утром 27-го дул попутный ветер; ширина реки колебалась ярдов от 150 до 400. Около полудня мы прошли устье Атуриазала, которое осталось к западу от нас; течение в нем сравнительно быстрое, и потому по нему проходят суда, спускающиеся из Амазонки в Пара. Вскоре вслед за тем мы вошли в узкий рукав Жабуру, который протекает 20 милями выше устья Бревиса. Здесь начинается тот особый пейзаж, который присущ этой замечательной области. Мы очутились в узком и почти прямом рукаве шириной не более 80-100 ярдов, стиснутом между двух стен леса, которые вздымались совершенно отвесно от самой воды футов на 70-80 в вышину. Вода была повсюду очень глубока, даже у самых берегов. Мы как будто находились в глубоком и узком ущелье, и необыкновенное впечатление, производимое этим местом, усугублялось глухим эхом, которое рождали голоса наших индейцев и всплеск их весел.

Лес был до чрезвычайности пестрый. Некоторые деревья — куполоверхие гиганты из порядков бобовых и баобабовых — возносили свои вершины много выше средней высоты зеленых стен. Среди остальных деревьев было рассеяно некоторое число веерных пальм мирити — несколько одиноких экземпляров вздымали свои гладкие, как колонны, стволы над прочими деревьями. Изящные пальмы асаи росли небольшими группами, образуя перистые узоры посреди округленной листвы основного древесного массива. Убусу, более низкие, показывали лишь свои воланообразные кроны из отдельных громадных листьев, которые ярким светло-зеленым оттенком представляли контраст с сумрачными тонами окружающей листвы. Убусу росли здесь в большом количестве; не менее замечательная пальма жупати (Rhaphiataedigera), свойственная, как и убусу, этому району, встречалась реже, длинные и широкие косматые листья ее длиной от 40 до 50 футов склонялись над протоком. Береговую кромку украшали разнообразные пальмы меньших размеров, например маражаи (Bactris, много видов), убим (Geonoma) и немногочисленные величавые бакабы (Oenocarpusbacaba). Последние удивительно изящны по форме, размеры их кроны находятся в правильном соотношении с прямым гладким стволом. Листья до самых оснований блестящих черешков густого темно-зеленого цвета и лишены колючек. «Лесная стена, — читаю я в своем дневнике, — под которой мы теперь движемся, состоит, кроме пальм, из множества различных обыкновенных деревьев. От самых высоких ветвей их и до уровня воды протянулись ленты вьющихся растений с самой разнообразной и узорчатой листвой, какая только возможна. Лазящие вьюнки и другие растения пользуются тонкими лианами и свисающими. воздушными корнями как лестницами и карабкаются по ним. Там и сям выглядывает мимоза или какое-нибудь другое дерево с такой же красивой перистой листвой, а у самой воды растут густые массивы инга, с ветвей которых свисают длинные бобовые стручки разных — смотря по виду — форм и размеров, иные в целый ярд длиной. Цветов очень мало. То тут, то там видны великолепные малиновые цветы на длинных колючках, украшающие сумрачную листву у верхушек деревьев. Полагаю, что они принадлежат вьющемуся растению из порядка Combretaceles. Еще кое-где встречаются растения с желтыми и фиолетовыми трубчатыми цветами (бигнонии). Цветы инга, хоть и не бросаются в глаза, очень нежны и красивы. Лес повсюду образует такую плотную стену, что совершенно невозможно проникнуть взглядом в его дикие дебри».

Длина протока Жабуру около 35 миль, принимая в расчет многочисленные крутые излучины между серединой и северным концом его русла. Мы шли по нему три с половиной дня. Берега по обеим сторонам были сложены, по-видимому, твердым речным илом с толстым покровом растительного перегноя, так что, как я мог себе представить, вся эта местность создана постепенным накоплением аллювия, сквозь который прорезали свои глубокие и узкие русла протоки, образующие бесконечный лабиринт. Прилив, по мере того как мы продвигались к северу, оказывал нам постепенно все меньше и меньше помощи, так как создавал лишь едва заметное течение вверх. Здесь уже давало себя знать давление вод Амазонки; ниже давление это не ощущается, и я полагаю, что потоки воды отводятся по многочисленным протокам, которые остались справа от нас и которые прорезают на своем пути к морю северо-западную часть Маражо. Вечером 29-го мы добрались до места, где к Жабуру с северо-востока подходит другой рукав. Прилив поднимал воду в рукаве; мы повернули на запад и встретились с приливом, надвигавшимся со стороны Амазонки. В этом месте лодочники выполняют один любопытный суеверный обряд. Они говорят, что сюда наведывается паже, т.е. индейский колдун, и, если путешественник хочет наверняка вернуться целым и невредимым из сертана, как называют внутренние области страны, он должен умилостивить колдуна, оставив что-нибудь в этом месте. Деревья были сплошь увешаны лоскутьями, рубашками, соломенными шляпами, связками плодов и т.д. Хотя суеверие, без сомнения, ведет свое происхождение от коренного населения, во время обоих моих путешествий я наблюдал, что приношения оставляли только португальцы и необразованные бразильцы. Чистокровные индейцы не оставляли ничего и считали все это вздором; правда, то были цивилизованные тапуйо.

30-го в 9 часов вечера мы добрались до широкого протока Макаку и покинули мрачный и гулкий Жабуру. От Макаку отходят боковые ответвления к северо-западному берегу Маражо. Это всего-навсего пролив в группе островов, между которыми временами проглядывают широкие воды главной Амазонки. Свежий ветер быстро вынес нас из области этого однообразного пейзажа, и рано утром 1 октября мы достигли входа а Уитукуару, т.е. «Отдушину для ветра», расположенную за 15 миль от конца Жабуру. Это также извилистый проток длиной 35 миль, лежащий посреди группы островов, но он гораздо уже, чем Макаку.

Выйдя 2-го из Уитукуары, мы все высадились на берег: матросы — поудить рыбу в маленьком ручье, а мы с Жуаном да Куньей — пострелять птиц. Мы увидали стаю ало-синих ара (Macrocercusmaco), питающихся плодами пальмы бакаба; глядя на них, кажется, будто под темно-зеленой кроной развеваются яркие флаги. Мы высадились ярдах в 50 от того места, где сидели птицы, и осторожно поползли через лес, но, прежде чем добрались до попугаев, они улетели, издавая громкие пронзительные вопли. Около одного дикого плодового дерева нам повезло больше, ибо мой спутник застрелил анака (Derotypuscoronatus), одну из самых красивых птиц семейства попугаев. Она зеленого цвета и с задней стороны головы имеет хохолок из перьев, красный с синей каймой, который может произвольно поднимать и опускать. Анака — единственный попугай Нового света, очень похожий на австралийского какаду. Птица эта встречается во всех низменных районах Амазонского края, но нигде не водится в большом числе. Немногим удается приручить ее, и мне никогда не приходилось наблюдать, чтобы ее удалось выучить говорить. Тем не менее туземцы очень любят эту птицу и держат у себя в домах ради удовольствия видеть, как это раздражительное создание расправляет свои прекрасные перья, что оно обыкновенно делает, когда его дразнят. Матросы вернулись с обильным уловом рыбы. Меня поразило большое число различных видов; преобладал среди них один вид Loricaria длиной в целый фут и целиком одетый костным панцирем. Он встречается в изобилии в определенное время года в мелководье. Мясо у него сухое, но очень вкусное. Матросы принесли также небольшого аллигатора, которого называли жакаре-куруа; они говорили, что вид этот встречается только в мелких протоках. Он имел не больше 2 футов в длину, хотя, по утверждению индейцев, то было.взрослое животное; они назвали его mai d'ovos, т. е. матерью яиц, потому что разорили гнездо, которое нашли у самой воды. Яйца были немного больше куриных и правильной овальной формы, твердая скорлупа имела шероховатую поверхность. К сожалению, когда мы вернулись на шхуну, аллигатора уже разрезали на куски, чтобы съесть, и потому мне не удалось разобраться в его видовых особенностях. Куски насадили на вертела и принялись жарить над огнем; каждый матрос стряпал для себя. Впоследствии я больше не встречал этого вида аллигаторов.

Рис. Рыба акари (Loricaria duodecimalis)

3 октября. Около полуночи начал дуть ветер, которого мы долго ожидали, матросы подняли якорь, и вскоре мы уже плыли по самой Амазонке. Я встал задолго до восхода солнца, чтобы посмотреть на великую реку при лунном свете. Дул свежий ветер, и судно быстро неслось по воде. Проток, по которому мы шли, представлял собой всего-навсего узкий рукав реки шириной около 2 миль; полная ширина реки в этом месте больше 20 миль, но течение разделяется натрое рядом больших островов. Тем не менее река имела вид самый величественный. Она не производила впечатления озера, как водные просторы Пара и Токантинса, но обнаруживала мощь громадного струящегося потока. Желтоватые мутные воды также составляли резкий контраст с реками, входящими в систему Пара. Проток образовал великолепный плес, раскинувшийся с юго-запада на северо-восток; казалось, что воды сливались с небесами. В 11 часов утра мы добрались до Гурупа, маленького селения, расположенного на скалистом берегу высотой 30-40 футов. Здесь мы высадились, и мне удалось побродить по окрестным лесам, пересеченным многочисленными тропками и устланным ковром плаунов, которые вырастают до 8-10 дюймов в высоту и населены множеством блестящих синих бабочек из семейства Theclidae, или голубянок. В 5 часов пополудни мы снова пустились в путь. Вскоре после захода солнца, когда мы пересекали устье Шингу, первого крупного притока Амазонки длиной 1200 миль, на северо-востоке неожиданно показалась черная туча. Жуан да Кунья распорядился убрать все паруса, и тотчас же налетел страшный шквал, поднимавший пену на воде и производивший ужасный шум в окрестных лесах. Затем пошел проливной дождь, но уже через полчаса все снова было тихо, и в безоблачном небе показалась полная луна.

Из устья Шингу путь, по которому следуют суда, ведет прямо через реку, имеющую здесь 10 миль в ширину. Около полуночи ветер стих; судно находилось в это время неподалеку от большой мели под названием Баишу-Гранди. Мы простояли здесь в штиле под изнурительной жарой в продолжение двух дней, а когда с восходом луны в 10 часов вечера 6 числа снова задул пассат, оказались на подветренном берегу. Несмотря на все усилия нашего лоцмана, судно село на мель. К счастью, дно было сложено одним только мягким илом, так что, бросая якорь в наветренную сторону и вытравливая канат всеми силами команды и пассажиров, мы снялись с мели, проведя довольно тяжелую ночь. Мы обогнули выступ мели, пройдя по глубине в 2 фатома; затем судно повернуло к западу, и к восходу солнца мы в приподнятом расположении духа уже неслись вперед на всех парусах под ровным ветром.

Теперь погода на протяжении нескольких дней подряд стояла чудесная, воздух был прозрачно чист, ветер — прохладный и бодрящий. Днем 6-го на северном берегу реки показалась вдали цепь синих холмов — Серра-ди-Алмейрин. Я так долго жил на равнине, что холмы произвели на меня самое отрадное впечатление. Мы держались у южного берега и в течение дня прошли устья Урукурикаи и Акики, двух протоков, соединяющих Амазонку с Шингу. Весь этот южный берег отсюда и почти до Сантарена, на расстоянии 130 миль, представляет собой совершенно необитаемую низменность.

Он изрезан короткими рукавами, или заводями Амазонки, которые называются на языке тупи парана-миримами, т.е. маленькими речками. Следуя по ним, челноки могут пройти большую часть пути, почти не подвергаясь неприятностям сильного волнения в главной реке. Прибрежная полоса имеет вид самый заброшенный: лес здесь не так разнообразен, как на возвышенности, а береговую кромку, лишенную зеленого покрова вьющихся растений, которые служат столь пышной декорацией в других местах, на каждом шагу загромождают груды упавших деревьев, где обитают белые цапли, одиночные серые цапли и похожие на привидений аисты. Вечером мы миновали Алмейрин. Холмы, по словам фон Марциуса, который высаживался здесь, поднимаются на 800 футов над уровнем реки и поросли густым лесом до самых вершин: они начинаются на востоке несколькими невысокими и округленными возвышенностями, но к западу от селения принимают вид вытянутых гребней, которые, казалось, сравняла под одну высоту какая-то внешняя сила. Весь следующий день мы шли мимо цепи таких же плосковерхих холмов: одни стояли обособленно и имели форму усеченной пирамиды, другие вытянулись на несколько миль. В промежутке между холмами и хребтом Алмейрин расположена низменность, общая длина которой достигает миль 25; затем внезапно начинается Серра-ди-Марауакуа, за которой подобным же образом следуют хребет Велья-Побри, Серра-ди-Тапауинакуара и Сeppa-ди-Парауакуара. Все они резко отличаются от Серра-ди-Алмейрин отсутствием деревьев. У них крутые, неровные склоны, кажется, одетые короткой травой, но там и сям на них виднелись обнаженные белые пятна. Общая длина их составляет миль 40. Дальше, в направлении в глубь страны, их сменяют другие горные цепи, связанные с центральным горным хребтом Гвианы, который отделяет Бразилию от Кайенны.

Пока мы плыли вдоль южного берега в продолжение октября и двух последующих дней, почти все внимание наше занимали плосковерхие холмы на противоположном берегу.

Река здесь имеет в ширину 4— 5 миль, и в некоторых местах в середине течения лежат вытянутые и низменные лесистые острова, яркая и светлая зелень которых составляла удивительно красивый передний план на фоне великолепного ландшафта — широкой реки и серых гор. В 90 милях за Алмейрином находится селение Монти-Алегри; оно выстроено близ вершины последнего в этой цепи холма, который виден.с реки. Затем река несколько отклоняется к югу, и холмистая местность отступает от берегов Амазонки, чтобы снова показаться у Обидуса, милях в 100 к западу, значительно уменьшившись в высоте.

Между Монти-Алегри и следующим городом — Сантареном — мы трижды переходили от одного берега реки к другому. На середине течения волны поднимались очень высоко, судно страшно накренялось, и все, что только не было как следует закреплено, швыряло с одной стороны палубы на другую. Утром 9 октября легкий ветерок понес нас по ремансу, т.е. тихой воде, у южного берега. Эти полосы спокойной воды нередко встречаются у неправильных берегов реки и объясняются встречным движением воды вследствие быстрого течения в средних частях реки. В 9 часов утра мы прошли устье парана-мирима Маика, и тут вода вдруг изменила цвет, а берега — внешний вид. Вместо низменной и топкой береговой кромки, преобладавшей начиная от устья Шингу, перед нами раскинулся широкий пологий пляж белого песка. Лес уже не представлял собой более перепутанного скопления хаотической и буйной растительности, а имел округлые очертания и производил какое-то очень приятное и спокойное впечатление. В самом деле, мы приближались теперь к устью Тапажоса: чистые оливково-зеленые воды его сменяли илистый поток, против которого мы плыли уже так долго. Хотя река эта имеет огромные размеры -1000 миль в длину и по меньшей мере на протяжении последних 80 миль своего течения 4-5 миль в ширину, — та вода, которую она вносит, незаметна на середине Амазонки. Белые мутные струи главной реки невозмутимо текут дальше, занимая почти всю ширину русла, между тем как темная вода из притока точно крадется у самого берега и милях в 4-5 от устья уже неразличима.

Сантарена мы достигли в 11 часов утра. С реки город имеет чистенький и веселый вид. Он состоит из трех длинных улиц, которые пересекаются под прямым углом несколькими более короткими, и насчитывает около 2500 жителей. Расположен он у самого устья Тапажоса и делится на две части — город и алдею т.е. деревню. Дома торговцев и вообще всех белых построены основательно, многие имеют два и три этажа и все выбелены и крыты черепицей. Алдея, где живет, или жила прежде, индейская часть населения, состоит по большей части из глиняных лачуг, крытых пальмовым листом. Город расположен в очень красивом месте. Местность, несмотря на то что приподнята лишь немного, не составляет, строго говоря, части аллювиальных речных равнин Амазонки, а скорее служит северным продолжением бразильского континентального массива. Она бедна лесом и по направлению в глубь страны представляет собой волнистые кампу, которые соединяются с рядом холмов, простирающихся к югу, насколько хватает глаз. Впоследствии город этот был моей штаб-квартирой в течение трех лет; поэтому об окрестностях его я расскажу в одной из последующих глав. При первом же знакомстве с Сантареном поражаешься, как выгодно он расположен. Несмотря на расстояние в 400 миль от моря, он доступен для крупных судов, которые могут заходить сюда прямо из Атлантического океана. Между портом и морем река имеет всего две небольших излучины, а в продолжение пяти-шести месяцев в году амазонский пассат дует с очень небольшими перерывами, и потому парусные суда, прибывающие из-за границы, могут без особых трудностей достигать города. Сами мы прошли 200 миль, т.е. около половины расстояния от моря, за три с половиной дня. Хотя земля в непосредственной окрестности, вероятно, мало пригодна для земледелия, на противоположном берегу реки расположена обширная полоса богатой почвы с лесами и лугами, а Тапажос — путь в глубь горнопромышленных провинций внутренней Бразилии. Но откуда же явятся люди, чтобы овладеть богатствами этой прекрасной страны? В настоящее время в радиусе 25 миль насчитывается едва 6500 жителей; за городом, в глубь страны, местность необитаема, и по ночам неподалеку от окраинных улиц, по крайней мере в дождливый сезон, бродят ягуары.

Основываясь на полученных здесь сведениях, я выбрал следующий город — Обидус как лучшее место для того, чтобы задержаться там на несколько недель и исследовать произведения природы северного берега Нижней Амазонки. Мы выехали с зарей 10-го и. добрались до Обидуса, отстоящего почти за 50 миль от Сантарена, к полуночи. Весь день мы плыли поблизости от южного берега; на берегу там и сям попадались дома поселенцев, окруженные плантациями какао, которое является главным продуктом этого района. Берег этот пользуется дурной славой из-за бурь и москитов, но нам, к счастью, удалось избежать и того и другого. Замечательно, что москиты беспокоили нас, да и то не очень сильно, только одну ночь на протяжении всего нашего плавания.

На следующее утро я высадился в Обидусе и распрощался с моим любезным другом Жуаном да Куньей, который, доставив на берег мои пожитки, поднял якорь и продолжал свой путь. Город насчитывает около 1200 жителей и расположен высоко на утесе, футах в 90-100 над уровнем реки. К западу берег обрывист на протяжении 2-3 миль отсюда. Обрывы состоят из разноцветной глины — табатинги, которая встречается так часто в Амазонском крае; в половодье о них ударяет сильное течение реки, ежегодно вымывая значительную часть берега. Местами глина располагается чередующимися розовыми и желтыми слоями; розовые пласты толще и гораздо тверже остальных. Когда я плыл вниз по реке в 1859 г., один немец — инженер на службе у правительства — говорил мне, что он нашел известняковые слои, густо заполненные морскими раковинами и переслоенные с глиной. Поверх табатинги лежит пласт песка, в некоторых местах толщиной в несколько футов, а вся формация покоится на пластах песчаника, которые обнажаются лишь тогда, когда река опускается до самого нижнего своего уровня. За городом поднимается красивый округлый холм, и такие же холмы тянутся на 6 миль к западу, до устья Тромбетаса, большой реки, которая протекает по внутренней Гвиане. И холмы и низины покрыты сумрачным лесом. Река здесь суживается до ширины немногим меньше мили (1738 ярдов), и вся масса ее вод, образуемая слиянием множества могучих потоков, изливается через теснину со страшной скоростью. Следует заметить, однако, что сама долина реки не суживается до такой степени: противоположный берег представляет собой не материковую породу, а низменную аллювиальную полосу, в той или иной мере затопляемую в дождливый сезон. За ней лежит обширное озеро Лагу-Гранди-да-Вила-Франка, которое соединяется с Амазонкой и выше и ниже Обидуса, а потому выглядит словно рукав или старый проток реки. Озеро имеет миль 35 в длину и от 4 до 10 миль в ширину, но глубина его невелика, и в сухой сезон размер его значительно сокращается. Течения в нем не заметно, следовательно, в настоящее время, оно совершенно не отводит вод Амазонки с их главного русла, проходящего мимо Обидуса.

Я пробыл, в Обидусе с 11 октября до 19 ноября. Кроме того, я провел здесь три недели в 1859 г., когда город претерпел большие изменения вследствие наплыва португальских иммигрантов и постройки крепости на вершине утеса. Это один из самых приятных городов на реке. Дома по большей части основательной архитектуры и все крыты черепицей. Жители по крайней мере во время первого моего посещения, были простодушны, любезны и общительны. Крытых пальмовым листом хижин почти не видно, так как теперь здесь живет очень мало индейцев. То было одно из первых поселений португальцев, и лучшая часть населения состоит из издавна обосновавшихся здесь белых семейств, обнаруживающих, впрочем, иногда следы примеси индейской и негритянской крови. В течение последних 80 лет в Обидус и Сантарен было ввезено значительное число негритянских невольников; до того времени практиковался с той же целью насильственного порабощения жестокий угон индейцев, но число их постепенно уменьшалось, и ныне индейцы не являются сколько-нибудь существенной составной частью населения округа. Большинство горожан Обидуса — владельцы какаовых плантаций, расположенных в окрестных низинах. Есть здесь крупные скотовладельцы; они владеют поместьями, занимающими многие квадратные лье в кампу — травянистых районах по берегам Лагу-Гранди и других подобных же внутренних озер близ селений Фару и Аленкер. В этих кампу растет питательная трава, но в некоторые периоды в году, когда вода в Амазонке поднимается выше среднего уровня, их обыкновенно затопляет, и тогда происходит большой падеж скота — он тонет, гибнет от голода и от нападений аллигаторов. И в скотоводстве и в разведении какао употребляются только требующие минимальной затраты труда и самые примитивные способы, и оттого хозяева обыкновенно бедны. Впрочем, кое-кто разбогател, приложив к ведению хозяйства лишь немного трудолюбия и искусства. Люди поговаривали о нескольких наследницах в округе, исчисляя их богатство в волах и невольниках: десяток невольников и несколько сот голов крупного рогатого скота считались порядочным состоянием. Некоторыми из тех поместий, где я бывал, уже овладели предприимчивые молодые люди, которые явились в эту сторону из Пара и Мараньяна в поисках счастья.

Те несколько недель, что я провел здесь, прошли весьма приятно. Вечера я проводил обычно в обществе горожан, которые собирались (в противоположность бразильскому обычаю) на европейский манер: различные семейства встречались для совместного развлечения в домах друг у друга, в том числе и холостяки, и все общество, женатые и холостые, замужние и незамужние, вместе играли в незатейливые игры. Встречи эти происходили обыкновенно в гостиных, а не на открытых верандах — обычай, почти вынужденный из-за москитов; однако вечера здесь очень прохладны, и в комнатах не так душно, как в Пара. Воскресенье в Обидусе соблюдалось строго: по крайней мере лавки все закрывались, и почти все население отправлялось в церковь. Викарий — падре Раимунду ду Саншис-Бриту — был превосходный старик, и, мне кажется, любезные манеры народа и общую чистоту нравов в Обидусе в значительной части следовало отнести за счет хорошего примера, который он подавал своим прихожанам.

Лес в Обидусе, по-видимому, изобиловал обезьянами, ибо редкий день проходил без того, чтобы я не встречал нескольких из них. Я заметил четыре вида: коаита (Atelespdniscus), Chrysothrix sciureus, Callithrixtorquatus и нашего старого друга по Пара Midas ursulus. .Коаита — крупная черная обезьяна, покрытая грубой шерстью; выступающие лицевые части у нее коричневато-телесного оттенка. Ростом это самая большая из амазонских обезьян, но объемом ее превосходит барригудо (Lagothrixhumbotdtit) с Верхней Амазонки. Встречается она повсюду в низменностях Нижней и Верхней Амазонки, но к югу не выходит за пределы речных равнин — там ее место занимает родственный вид — белоусый коаита (Ateles marginatus). Зоологи называют коаита паукообразными обезьянами за длину и гибкость их туловища и конечностей.

Хвост как хватательный орган достигает у этих обезьян высшей степени совершенства, и потому было бы, вероятно, правильно рассматривать коаита как последнюю ступень развития американского типа обезьян. Насколько мы знаем, судя по живым и ископаемым видам, Новый свет не пошел дальше коаита в направлении создания более развитой формы отряда четвероруких. Тенденция Природы заключалась здесь, по всей видимости, лишь в том, чтобы усовершенствовать те органы, которые все лучше и лучше способствуют приспособлению вида к чисто древесному образу жизни; но вид этот нисколько не стал ближе к тем более развитым формам человекообразных обезьян, которые свойственны одному только Старому Свету. Мясо обезьяны высоко ценится туземцами в этой части страны, и военный комендант Обидуса майор Гама каждую неделю посылал негра-охотника застрелить.одну обезьяну для своего стола. Однажды я пошел поохотиться на коаита в сопровождении невольника-негра, принадлежащего одному моему приятелю. В самой глубокой части лощины мы услышали хрустящий звук откуда-то с деревьев наверху, и вскоре Мануэл показал мне коаита. Было что-то человекоподобное в том, как осторожно двигалось это тощее темное косматое существо среди ветвей на огромной вышине. Я выстрелил, но, к сожалению, только ранил зверя в живот. Он с треском полетел головой вниз, но, пролетев 20 или 30 футов, уцепился хвостом за сук, мгновенно охватил его и остался висеть в воздухе. Прежде чем я успел перезарядить ружье, обезьяна оправилась и проворно взобралась на самые верхние ветки, где оказалась вне досягаемости охотничьего ружья; мы отчетливо видели, как бедняжка исследовала рану своими пальцами. Коаита держат прирученными чаще, чем других обезьян. Индейцы очень любят их как ручных животных, и женщины нередко кормят молодых обезьянок грудью. Обезьяны привязываются, к своим хозяевам и иногда ходят за ними следом по земле на значительном расстоянии. Однажды я видел одного чрезвычайно забавного ручного коаита. Это была старая самка, сопровождавшая своего хозяина, который вел торговлю по реке, во всех его путешествиях. Чтобы продемонстрировать мне, до чего она смышлена и понятлива, хозяин принялся жестоко бранить ее, называя бездельницей, ведьмой, воровкой и тому подобными словами — всем обильным португальским словарем бранных выражений. Бедная обезьяна, тихонько сидя на земле, испытывала, казалось, тяжкое горе от этого проявления гнева. Сначала она стала серьезно смотреть на хозяина, затем заскулила и, наконец, принялась с чувством раскачиваться всем телом взад и вперед, жалобно вскрикивая и беспрерывно проводя по лбу своими длинными и тощими руками: она всегда так ведет тебя, будучи возбуждена, и потому на лбу ее была протерта лысина. Под конец хозяин переменил тон: «Все это неправда, старина: ты ангел, цветок, добрая милая старушка» и т.д. Бедная обезьяна тут же перестала вопить и вскоре вслед за тем перебралась туда, где сидел ее хозяин. Нрав у коаита чрезвычайно мягкий; в нем нет ничего от беспокойной, неугомонной живости его родственников капуцинов и ни следа от угрюмого, не поддающегося приручению характера еще более близких его родственников Mycetes, или ревунов. Впрочем, этот отъявленный воришка обнаруживает немалую хитрость, утаскивая мелкие предметы одежды, которые прячет на своем ложе. Туземцы Верхней Амазонки, чтобы добыть взрослого коаита, стреляют в него из духового ружья отравленными стрелами и возвращают к жизни, вкладывая ему в рот щепотку соли (противоядие от яда урари, которым смачивают стрелы). Пойманные таким способом животные быстро становятся ручными. Двух самок держали одно время в Ботаническом саду в Париже, и Жоффруа-Сент-Илэр рассказывает, что они редко расставались: почти все время они сидели тесно обнявшись, у каждого хвост был обернут вокруг туловища другого. Ели они вместе: в этих обстоятельствах, когда дружба животных подвергалась трудному испытанию, они, как было замечено, никогда не ссорились и не спорили между собою из-за обладания излюбленным плодом.

Окрестности Обидуса были богаты и насекомыми. На широких лесных аллеях я ежедневно наблюдал, как великолепная бабочка из рода Morpho, 6-8 дюймов в размахе, — Morpho hecuba — парит на высоте 20 или более футов над землей. Среди низких деревьев и кустарников в изобилии встречались многочисленные формы Heliconia, группы бабочек, свойственных тропическим областям Америки, с длинными и узкими крыльями. Преобладающий фон на крыльях этих насекомых густо-черный, на нем располагаются пятна и подоски темно-красного, белого и ярко-желтого цвета, сочетаясь в различных узорах у разных видов. Изящная форма, яркие краски и медленный, плавный полет делают их очень привлекательными, а число их до того велико, что они составляют, пожалуй, отличительную черту внешнего облика леса, возмещая недостаток цветов. После Heliconia всего заметнее были Catagramma (С. astarte и С. peristera). Бабочки эти летают очень быстро, совершая короткие перелеты, часто садятся и долгое время остаются без движения на стволах деревьев. Крылья у них ярко-зеленого и черного цвета, поверхность — с густым бархатистым отливом. Род обязан своим греческим названием Catagramma (обозначающий «письмо снизу») своеобразным отметинам на нижней стороне крыльев, напоминающим арабские цифры. Видов и разновидностей встречается чуть ли не бесконечное множество, но большая часть их населяет знойные долины восточной стороны Андов. Другая, близко родственная Catagramma бабочка Callithea leprieurii также встречалась в изобилии в болотистой верхней части озера, о котором шла речь выше. Крылья у нее роскошного темно-синего цвета, с широкой серебристо-зеленой каймой. Обе эти группы — Callithea и Catagramma — встречаются только в тропической части Америки, по преимуществу у экватора, и, без сомнения относятся к прекраснейшим произведениям области, где животные и растения как будто отливались в самые совершенные формы природы.

Рис. Heliconius melpomene

Множество других своеобразных насекомых украшает эти прелестные леса. Иные виднелись только на солнце, в открытых местах. Когда вода отступала с отлогого берега, на сыром песке собирались в огромных стаях бабочки желтые (цвета серы) и оранжевые. Большая часть их принадлежала к роду Callidryas. Они скоплялись плотными массами, иногда по 2-3 ярда в окружности; все держали крылья вертикально, и пляж имел такой вид, точно на нем были разбиты грядки крокуса. Эти Callidryas, по-видимому, мигрирующие насекомые, с большой мощностью размножения. В продолжение последних двух дней нашего путешествия они в больших количествах непрерывно пролетали над рекой, привлекая внимание всех на борту нашего судна. Они летели в одном направлении, а именно с севера на юг, и вереницы их тянулись без перерыва с раннего утра и до захода солнца. Все особи, отдыхающие на песке прибрежной полосы, — самцы. Самки гораздо более редки и видны только на лесных опушках, где, перелетают с дерева на дерево и кладут свои яйца на низкорослые мимозы, растущие в тени. Мигрирующие рои, насколько мне удалось установить, состоят из одних только самцов, и потому я полагаю, что их путешествия не простираются на очень дальние расстояния.

В здешних окрестностях встречается своеобразный лесной сверчок: самцы производят очень громкие и не лишенные мелодичности звуки, потирая друг о друга заходящие один на другой края надкрылий. Звуки эти, безусловно, громче и необычнее, чем все слышанные когда-либо мной из производимых прямокрылым насекомым звуков. Туземцы называют сверчка танана за его музыку, представляющую собой резкое и звучное стрекотание, которое напоминает звуки та-на-на — та-на-на, следующие с небольшими перерывами. Встречается он в окрестностях, по-видимому, редко. Когда туземцам удается поймать сверчка, они сажают его в плетеную клетку и держат там, чтобы слушать его пение. Мой приятель держал одного сверчка шесть, дней. Насекомое вело себя оживленно только два-три дня, и тогда громкий крик его доносился с одного конца селения на другой. Когда сверчок умер, приятель отдал его мне, и то был единственный экземпляр, который удалось мне раздобыть. Сверчок относился к семейству Locustidae, группе, промежуточной между сверчками (Achetidae) и саранчовыми (Acridiidae). Общая длина туловища сверчка составляет два дюйма с четвертью; когда крылья сложены, насекомое вследствие сильной выпуклости тонких, но жестких пергаментовидных надкрылий выглядит надутым, точно пузырь; окраска его сплошь бледно-зеленая. Приспособление, посредством которого танана производит свою музыку, весьма своеобразно развито из обычных жилок надкрылий. На внутренней кромке каждого надкрылья у его основания имеется роговое расширение, или поле: на одном крыле (b) у этого поля круто поднимающиеся края, на другом (а) — жесткая жилка, проходящая по полю с нижней стороны, пересекается мелкими четкими бороздками, как на напильнике. Когда насекомое быстро двигает крыльями, насечка на одном поле сильно трется о роговой край другого, производя звуки; пергаментовидные надкрылья и охватываемое ими полое пространство способствуют, как барабан, резонансу звуков. Выступающие части обоих надкрылий перерезает подобная же жесткая жилка, но она изборождена, как напильник, только на одном надкрылье, а на другом остается совершенно гладкой. У других видов семейства, к которому принадлежит танана, есть такие же органы стрекотания, но ни у одного из: них они не развиты в столь высокой степени, как у этого насекомого; снабжены ими только самцы, у самок кромки надкрылий совершенно прямые и без всяких приспособлений. Способ производить звуки и назначение их исследовались несколькими авторами у ряда европейских видов. Звуки эти — призыв самцов. У обыкновенного полевого сверчка в Европе самец, как показывают наблюдения, садится вечером у входа в свою нору и стрекочет, пока не появится самка; тогда громкие тона сменяются более приглушенными, а преуспевший музыкант ласкает усиками вновь приобретенную подругу. Всякий, кто только пожелает заняться этим, может наблюдать подобное же поведение у домового-сверчка.

Рис. Музыкальный сверчок (Clorocoelus tanana), a, b — выступы надкрылий, превратившиеся в музыкальный инструмент

Характер и назначение музыки у насекомых более однородны, нежели строение и расположение приспособления, которым она производится. Последнее различно у всех трех упоминавшихся выше родственных семейств. У сверчков надкрылья симметричны: на обоих надкрыльях имеются прямые кромки и пересеченные острыми бороздками жилки, приспособленные производить стрекотание. Следовательно, у них не выделена определенная часть кромок для развития в звукопроизводящее приспособление. У этого семейства надкрылья ровно лежат на спинке насекомого и на значительной части своей длины заходят одно за другое. У Locustidae эти члены занимают наклонное положение по обеим сторонам туловища и заходят один за другой только на небольшой длине около основания, орган же стрекотания развился вне этого небольшого участка. Усиление резонанса у большей части видов достигается при помощи тонкой прозрачной пластинки, покрытой перепонкой; пластинка находится в середине заходящих одно за другое полей. У саранчовых (Acridiidae) надкрылья сходятся в прямом шве, и трение отдельных участков их кромок становится невозможным. Но и здесь Природа обнаруживает такое же изобилие ресурсов, как повсюду, и, изобретая другие способы снабдить самцов приспособлением для испускания призывных звуков, указывает на то, какое важное значение придает она этой функции. У самцов Acridiidae музыка производится трением длинных задних бедер о роговые жилки наружных кромок надкрылий; расположенная около места прикрепления бедер барабанная полость приспособлена к тому, чтобы резонансом давать ответ на издаваемые звуки.

Я добыл в Обидусе очень мало, птиц — не то чтобы здесь водилось мало птиц, но это были преимущественно кайеннские виды. Ранним утром лес близ моего дома весь звенел от их песен — явление в этой стране необычное. Я впервые услышал здесь приятные удивительные звуки карашуэ — вида дроздов, вероятно, Mimus lividus орнитологов. Впоследствии я обнаружил, что птица эта часто встречается в разбросанных по кампу лесах в районе около Сантарена. Она гораздо мельче и окрашена проще, чем наш дрозд, а пение ее не так громко, разнообразно и продолжительно, но песня имеет приятную жалобную мелодию, которая хорошо гармонирует с дикими и молчаливыми перелесками, где одну только эту песню и слышишь по утрам и вечерам в знойные тропические дни.

С течением времени песня этого скромного дрозда стала будить в моем сознании приятные ассоциации, точно так же, как прежде, на родине, песни его более одаренных родичей. В Бразилии встречается несколько родственных ему видов; в южных провинциях их называют сабиями. Бразильцы не остаются нечувствительными к прелестям этого лучшего своего певца: я нередко слышал, как молодые люди поют во хвалу сабии недурные песни под аккомпанемент гитары. Несколько раз я находил гнездо карашуэ, выстроенное из засохшей травы и гонких веток и вымазанное изнутри; яйца у него окрашены и пятнисты, как у нашего черного дрозда, но значительно мельче. Немалое удовольствие я получил, подстрелив яркого красноголового пигмея (Pipracornuta): три самца этой птички сидели на низкой ветке и не спеша подпрыгивали друг около друга, точно в каком-то танце. В светлых лесах, окружающих песчаные берега озера за городом, часто встречался желтобрюхий трогон (Trogonviridis). Спина у него ярко-зеленая с металлическим отливом; а грудь — стального голубого цвета. Туземцы называют его сурукуа-ду-игапо, т.е. трогоном с заливных земель, в противоположность красногрудым видам, которые называются сурукуа-да-терра-фирма. Я часто видел, как небольшие группы, с полдюжины птиц, тихо сидели на низких ветвях деревьев. Они оставались почти без движения в продолжение часа или двух, лишь иногда, поворачивая голову, чтобы, проследить за пролетающим мимо насекомым, или — что, по-видимому, происходит чаще — высматривая плоды на соседних деревьях; через долгие промежутки времени они стремительно бросались, чтобы схватить насекомое или плод, и всегда возвращались на то же самое место.

Глава VII

НИЖНЯЯ АМАЗОНКА. ОТ ОБИДУСА ДО МАНАУСА, ИЛИ БАРРЫ, НА РИУ-НЕГРУ

Отъезд из Обидуса. — Берега реки и боковые рукава. — Плантаторы, разводящие какао. — Будни на борту нашего судна. — Сильная буря. — Песчаный остров и его птицы. — Холм Парентинс. — Торговец неграми и индейцы мауэ. — Вила-Нова, ее жители, лес и животные. — Карарауку. — Сельский праздник. — Озеро Карарауку. — Муха мотука. — Серпа. -Рождественские праздники. — Река Мадейра. — Мамелуку-фермер. — Индейцы мура. — Риу-Негру. — Описание Барры. — Плавание вниз по реке в Пара. — Желтая лихорадка

Купец Пена из Обидуса собирался поехать в куберте, груженной товарами, на Риу-Негру, намереваясь делать по пути частые остановки, и я уговорился ехать с ним. Он уступил мне часть толду, т.е. передней каюты, как можно было бы ее назвать, и я повесил здесь свой гамак и расставил коробки, чтобы можно было работать в пути. Остановки я рассматривал как благоприятное обстоятельство, так как, пока купец торговал, я мог пополнять коллекции в лесу, приобретая таким образом сведения о животных и растениях, между тем как при безостановочном путешествии это было бы невозможно. Я запасся провизией на целых два месяца; наконец, 19 ноября после обычной ненужной суеты и оттяжек со стороны хозяина мы выехали. Пена взял с собой семью: она состояла из проворной, веселой жены его — мамелуки Катарины, которую мы звали сеньорой Катитой, — и двоих детей. Команда состояла из трех человек: крепкого индейца, кафузу — крестника Пены, уравновешенного добродушного мулата по имени Жуакин — нашего лучшего матроса. Мой слуга Луку должен был помогать в гребле и в других работах. Пена был скромный человек средних лет, белый с незначительной примесью индейской крови; когда он бывал груб и упрям, то обыкновенно просил меня извинить его, поскольку в жилах его течет кровь тапуйо. Он старался доставить мне всяческий комфорт в той мере, в какой позволяли обстоятельства, и запасся большим количеством съестного и напитков, так что путешествие в общем обещало оказаться приятным. Покинув обидусский порт, мы перешли к правому берегу и плыли под легким ветром весь день, минуя многочисленные дома, каждый из которых был окружен рощей какаовых деревьев. 20-го мы продвинулись вперед лишь немного. За возвышенностью в устье Тромбетаса берега с обеих сторон низменные и глинистые. Ширина реки здесь колеблется от двух с половиной до трех миль, но ни с одной стороны берег не представляет собой настоящего материка. На северном берегу рукав реки уходит далеко в глубь страны, соединяя Амазонку с обширным озером Фару, на юге три протока ведут к подобному же пресноводному озеру Вила-Франка; протоки эти являются отчасти рукавами реки, так что суша, которую они окружают, не что иное, как острова. В тех случаях, когда такого рода суша не сложена целиком речными отложениями, как то иногда бывает, или же возвышается над верхней границей разливов, ее называют игапо-алту, и туземцы отличают ее от настоящих островов посредине реки, равно как и от материка. Мы высадились на одной из какаовых плантаций. Дом был построен основательно: стены сделаны из крепких, отвесно поставленных столбов, соединенных дранкой, промазанных глиной и выбеленных, а крыша сложена из черепицы. Семейство состояло из мамелуку и было, по-видимому, типичным для бедного слоя крестьян, занимающихся разведением какао. Все члены семьи были одеты весьма небрежно и ходили босиком. Широкая веранда протянулась по одной стороне дома, полом служила просто утоптанная земля; здесь между голыми отвесными подпорками висели гамаки, на земле была разостлана большая тростниковая циновка, на которой сидела за шитьем вместе с двумя хорошенькими девочками-мулатками дородная, похожая на матрону хозяйка с ручным попугаем на плече. Хозяин лежал в гамаке и курил длинную, ярко раскрашенную деревянную трубку; на нем были легкие штаны и рубашка, расстегнутая у ворота. Домашняя утварь, глиняные кувшины, котелки для воды и кастрюли были сложены в одном углу, где горел костер и наверху глиняной треноги постоянно кипел кофейник. Несколько поодаль, под сенью банановых, дынных и манговых деревьев, стоял большой навес, а под ним находились печи, корыта, сита и прочие принадлежности для обработки маниока. Расчищенное пространство вокруг дома занимало всего несколько ярдов; за ним находились какаовые плантации, которые тянулись в обе стороны параллельно берегам реки. Через лес шла тропа сначала к маниоковым полям, а затем еще на несколько миль к другим домам на берегах одного внутреннего протока. Нас радушно приняли, как всегда принимают пришельца в этих жилищах, стоящих в стороне от большой дороги: народ здесь неизменно вежлив и гостеприимен. Мы долго беседовали, затем напились кофе. На прощанье одна из дочерей послала для нас в лодку корзину апельсинов.

Цена какаовой плантации в районе Обидуса — 240 рейсов, т.е. 6 пенсов за дерево, что гораздо выше, чем в Камета, где урожай, мне кажется, не так велик. Лес здесь перед посадкой расчищают, и деревья растут рядами… Мелкие земледельцы все очень бедны. Труда затрачивается немного: одна семья обычно управляется со своей собственной небольшой плантацией из 10-15 тыс. деревьев; правда, во время уборки урожая соседи помогают друг другу. Жизнь этих людей представлялась мне легкой и приятной: вся работа проходит в тени и занимает всего несколько недель в году. Только неисправимой беззаботностью и праздностью можно объяснить, что здешние люди не окружили себя всеми роскошными произведениями тропиков. Они могли бы развести вокруг своих домов сады из самых лучших плодовых деревьев, выращивать кукурузу, завести коров и свиней, как то наверняка сделали бы разумные поселенцы из Европы, вместо того чтобы праздно полагаться на один только урожай маленьких плантаций и довольствоваться постным столом из рыбы и фариньи. Что касается, обработки какао, то они не придумали никакого способа хорошо отделять семена от мякоти или как-нибудь систематически сушить их, поэтому, хотя естественный продукт хорошего качества, он покрывается плесенью еще до того, как попадает на торговые склады, и цена его едва достигает половины того, что стоит какао из других частей тропической Америки. Амазонский край — родина основного вида шоколадного дерева — Theobroma cacao; дерево это растет в изобилии в лесах верховьев реки. Культивируемая форма, по-видимому, нестойка; тем не менее деревьям уделяют мало внимания, а то и вовсе не уделяют, и даже прополку проводят очень плохо. Плантации обыкновенно, довольно стары и разведены на низменной почве около реки, а потому их затопляет, когда река поднимается на несколько дюймов выше своего среднего уровня. Здесь сколько угодно возвышенной земли, вполне пригодной для какаового дерева, но она не расчищена, и недостаток рабочей силы и инициативы мешает устройству новых плантаций.

20-го мы миновали последние дома в Обидусском округе, и речной пейзаж вновь принял свой обычный дикий и заброшенный вид, который лишь в малой степени скрашивал разбросанные там и сям человеческие жилища. Вскоре мы вошли в колею размеренной жизни на борту нашего маленького ковчега. По ночам Пена не плыл; действительно, наш небольшой экипаж, утомленный дневными трудами, нуждался в отдыхе, да и ветер ночью дул редко. Мы обыкновенно привязывали лодку к дереву, выпустив изрядное количество каната, чтобы ночевать поодаль от берегов с их москитами, которые хотя и кишели в лесу, но в это время года редко летали над рекой на большом расстоянии от берега. Сильное течение в 30-40 ярдах от берега ставило куберту против волн и удерживало нас на середине реки. Мы все спали на открытом воздухе, так как по вечерам в каютах стояла гнетущая жара. Пена, сеньора Катита и я подвешивали свои гамаки треугольником между грот-мачтой и двумя крепкими столбами, установленными на приподнятой палубе. Кроме обычной нашей одежды, достаточно было укрываться одной только простыней, потому что понижение температуры ночью на Амазонке никогда не бывает столь значительным, чтобы воспринимать его иначе, нежели как чудесную прохладу, сменившую изнурительный послеполуденный зной. Вставали мы обычно в час, когда первый луч зари проглядывал над длинной темной полосой леса. Наше платье и гамаки бывали тогда насквозь пропитаны росой, но это не воспринималось как неудобство. Индеец Мануэл, чтобы стряхнуть с себя сон, обыкновенно нырял в реку с носа судна. Купаться ранним утром — привычка всех индейцев и индианок; иногда они купаются, чтобы согреться; температура воды нередко значительно выше, чем воздуха. Мы с Пеной оставались в гамаках, пока Катита готовила неизменную чашку крепкого кофе; она делала это с поразительной быстротой, раскуривая свою первую утреннюю трубку. Щедрые хозяева речных судов дают по чашке кофе, подслащенного черной патокой, или по порции кашасы каждому матросу команды; Пена давал кофе. Покончив с кофе, принимались за дневной труд. В этот ранний час редко дул ветер, и, если у берега вода была спокойна, матросы гребли, в противном же случае продвигаться вперед можно было только прибегнув к эспии. В некоторых местах сильные течения проходили у самых берегов, особенно там, где берега отступали, образуя длинные бухты, или энсеады, как их называют, и тогда мы очень слабо продвигались вперед. В таких местах берега состоят из рыхлой земли, на богатом рассыпчатом растительном перегное растет пышный лес, и течения почти ежедневно уносят большие участки его, так что река на несколько ярдов от берега загромождена упавшими деревьями, ветви которых колышутся в волнах. Когда встречались выступающие мысы, нашей слабой команде было не по силам вытянуть куберту на веслах против вихрящихся потоков вокруг этих мысов; в таких случаях нам приходилось переходить к другому берегу реки, нередко плывя милю-другую вниз по течению. По мере того как наступал день, обыкновенно поднимался легкий ветерок, и тогда мы сносили гамаки вниз, поднимали все паруса и весело неслись дальше. Пена по большей части предпочитал стряпать обед на берегу, где ветер дул слабее или его вовсе не было. Около полудня в эти безветренные дни мы высматривали какой-нибудь тенистый уголок в лесу, где было бы достаточно свободного места, чтобы развести костер. Я тогда мог часок поохотиться в соседней чаще и неизменно бывал вознагражден, открывая какие-нибудь новые виды животных. Впрочем, в продолжение большей части нашего путешествия мы останавливались около дома какого-нибудь поселенца и разводили огонь в гавани. Перед самым обедом мы по установившейся привычке купались в реке, а затем в соответствии с обычаем, принятым повсюду на Амазонке, где он уместен, по-видимому, в связи с легким рыбным столом, выпивали по половине чайной чашки чистой кашасы — abre, т. е. «отверстие», как называют это здесь, и принимались за обед из вареной пираруку, бобов и бекона. Раз или два в неделю мы ели курицу с рисом; на ужин, после захода солнца, часто бывала свежая рыба, пойманная нашими матросами вечером. По утрам было прохладно и приятно, пока не близился полдень, но после полудня жара становилась почти невыносимой, особенно в резко изменчивую, бурную погоду, которая тут преобладала. Тогда мы забирались в тень парусов или спускались к нашим гамакам в каюту, предпочитая задыхаться, нежели страдать на палубе от изнурительного солнечного зноя. Мы прерывали путешествие обыкновенно около 9 часов, выбрав безопасное место, где ставили судно на ночь. Прохладные вечерние часы были восхитительны; стаи свистящих уток (Anasaututnnalts), попугаев и испускающих хриплые вопли ара пролетали одна пара за другой на отдых с мест, где добывали свой корм, между тем как пылающее солнце быстро опускалось за горизонт. Тут начиналась кратковременная вечерняя хоровая песнь животных: главными исполнителями были обезьяны -ревуны; их страшный, неестественный рев усугублял то ощущение заброшенности, которое охватывало нас, когда тьма сгущалась вокруг. Вскоре появлялись светляки самых разнообразных видов; они летали кругом среди деревьев. С наступлением ночи в лесу все умолкало, лишь изредка вскрикнет древесная лягушка да застрекочут монотонно лесные сверчки и кузнечики.

За 20-е и два следующих дня мы продвинулись вперед очень мало, так как ветер был неустойчив. Сухой сезон в этом году был очень короткий; обыкновенно он продолжается в этой части Амазонки с июля до января, с коротким промежутком в ноябре, когда идут ливни. Река должна была опуститься футов на 30-35 ниже своего верхнего уровня, но в этом году вода упала всего футов на 25, и ноябрьским дождям не видно было конца. Чем суше погода, тем сильнее дует восточный ветер; теперь ветра с востока не было вовсе или же он дул слабо в продолжение всего лишь нескольких часов после полудня. До сих пор я видел великую реку только в сиянии солнца; теперь мне предстояло быть свидетелем того, как ведет себя река в бурю.

Ночью 22-го луна показалась в окружении дымчатого гало. Когда мы уже собрались отдыхать, подул сильный предгрозовой ветер, и с наветренной стороны на реке стала собираться темная гряда туч. Я думал, что это предвещает всего-навсего сильный дождь, который заставит всех нас поспешно укрыться в каютах. Матросы причалили судно к дереву под твердым глинистым берегом, и вскоре после ужина крепко уснули, разлегшись на палубе. Около 11 часов меня разбудил страшный рев: казалось, с противоположного берега внезапно налетел ураган. Куберту с силой швырнуло на глинистый берег; Пена вскричал, вскакивая на ноги, что это тровуада-ди-сима, т.е. шквал с реки. Мы забрали вниз гамаки, но тут всем пришлось взяться за дело, чтобы спасти судно, которому грозила опасность быть разнесенным на куски. Луна зашла, и над темными лесами и рекой расстилался черный покров туч; страшные удары грома раздавались теперь у нас над головой, и пошел проливной дождь. Жуакин, воспользовавшись крепким шестом, прыгнул на берег и, весь промокший от брызг, попытался провести куберту вокруг небольшого мыса, в то время как мы на палубе помогали удерживать судно на расстоянии от берега и отпускали канат. Нам удалось вырваться на свободу, и добрую лодку вынесло на сильное течение далеко от берега; Жуакин вернулся на борт, ловко уцепившись за бушприт, когда судно проходило мимо мыса. Наше счастье, что Жуакин попал на отлогий глинистый берег, где не было страшных падающих деревьев; несколькими ярдами дальше, где берег был отвесный, сложенный рыхлой землей, большие участки почвы вместе со всем покоившимся на ней лесным массивом были смыты водой, и от грохота обвала буря казалась еще ужаснее.

Неистовый ветер стих за какой-нибудь час, но потоки дождя продолжали изливаться часов до 3 утра; небо озаряли почти непрекращавшиеся вспышки бледной молнии, и из стороны в сторону без перерыва перекатывался гром. Наше платье, гамаки и пожитки насквозь пропитались водой, потоки которой струились между досками. Наутро все было тихо, но по небу расстилалась непроницаемая серая гряда туч, бросая тень на дикий ландшафт, который производил самое безотрадное впечатление. Эти шквалы с запада налетают обыкновенно около того времени, когда здесь, в средних частях Нижней Амазонки, кончается сухой сезон, т. е. около начала февраля, так что в этом году они начались гораздо раньше обычного. Почва и климат в этой части страны много суше, чем в области, расположенной дальше к западу, где густые леса и глинистая, влажная почва делает атмосферу значительно более прохладной. Поэтому бури можно объяснить тем, что, когда постоянный морской пассат затихает или вовсе перестает дуть, холодный влажный воздух устремляется вниз по реке.

26-го мы бросили якорь у большой песчаной отмели, соединенной с островом на середине реки, перед заливом Марака-Уасу. Здесь мы провели полдня на берегу: Пене хотелось просто побродить с детьми по пескам, а сеньоре Катите нужно было выстирать белье. Песчаная отмель быстро уходила под воду, так как уровень реки в то время поднимался; в середине сухого сезона отмель имеет около мили в длину и полмили в ширину. Лодочники любят эти открытые пространства, представляющие приятную перемену после однообразия леса, который одевает землю повсюду в других местах на реке. Дальше к западу отмели встречаются гораздо чаще и достигают больших размеров. Они расположены чаще всего в верхнем конце островов; действительно, последние обязаны своим происхождением наносам растительного вещества, образованного деревьями, которые растут на отмели. На острове росло главным образом дерево Cecropia peltata которое имеет полый ствол и гладкую бледную кору. Листья по форме сходны с листьями конского каштана, но несравненно крупнее; снизу они белые и, когда дует вожделенный пассат, показывают свою серебристую нижнюю сторону — отрадное зрелище для измученного путешественника в лодке. Дерево растет весьма своеобразно: ветви отходят почти под прямым углом к стволу, вокруг них, в малых мутовках, располагаются маленькие веточки и т.д., а листья растут на концах веточек, так что в общем дерево похоже на огромный канделябр. Cecropia различных видов характерны для бразильского лесного ландшафта; вид, о котором я рассказываю, растет в большом количестве на берегах Амазонки повсюду в низменных местах. Кое-где в изобилии растет также своеобразное дерево монгуба (Bombaxceiba); темно-зеленая, с серыми бороздами кора его громадного суживающегося ствола сразу бросается в глаза. Среди пальмовых деревьев на низменных местах главное место занимает жауари (Astrocaryumjauari), ствол которого, окруженный кольцами шипов, достигает большой высоты. По берегам острова были большие пространства, поросшие злаком Gynerium saccharoides, который украшен изящными гроздьями цветов, как у тростника, и вырастает до высоты 20 футов; листья у него располагаются веером около середины стебля. Я с удивлением обнаружил на возвышенных местах песчаной отмели знакомую листву ивы (Salixhumbotdtiana). Это карликовый вид, заросли которого похожи на лозняк; как и у английских ив, листья были населены маленькими жучками-листоедами. Многое из того, что я встретил во время прогулки, напомнило мне морской берег. Над головой летали стаи белых чаек, испуская свой столь хорошо известный крик, а у самой воды бегали кулички. Там и сям одиноко выступали голенастые птицы; одна из них, курикака (Ibismelanopis), взлетела, тихонько кудахча, и вскоре к ней присоединилась птица-единорог (Palatnedeacornuta), которую я спугнул в кустах; ее пронзительные вопли, напоминавшие крик осла, но еще более резкие, неприятно нарушали уединенность этих мест. Среди кустарников ивы виднелись стаи какой-то красивой птицы, принадлежащей к семейству Icteridae, или трупиалов, и украшенной пышным оперением из черных и шафраново-желтых перьев. Я провел несколько времени, наблюдая расположившуюся на деревьях Cecropia группу птиц вида, называемого туземцами тамбури-пара. Это была Monasa nigrifrons орнитологов; у нее скромное темно-серое оперение и оранжевый клюв. Она принадлежит к семейству бородаток, большая часть представителей которого отличается вялым, инертным нравом. Те виды, которые орнитологи объединяют в род Bucco, индейцы называют на языке тупи таи-асу-уира, т.е. птицами-поросятами. Иногда они часами сидят вместе на низких ветках в тени, проявляя некоторую деятельность только тогда, когда внимание их привлекают летящие мимо насекомые. Но эта стая тамбури-пара была отнюдь не вялой: они прыгали и гонялись друг за другом среди ветвей. Резвясь, они издавали по очереди по нескольку коротких мелодичных звуков, которые вместе составляли звонкий музыкальный хор, весьма поразивший меня.

27-го мы достигли возвышенного лесистого мыса Парентинс, который служит в настоящее время границей между провинциями Пара и Амазонка. Здесь мы встретили небольшую лодку, которая плыла вниз по реке в Сантарен. Хозяином лодки был свободный негр по имени Лима; он ехал с женой, чтобы обменять свой годовой урожай табака на европейские товары. Длинная и мелкая лодка была нагружена почти до предела. Негр жил на берегах Абакаши, реки изливающей свои воды в Канома — широкий внутренний проток, который простирается от реки Мадейра до Парентинса на расстоянии 180 миль. Пена предложил негру выгодные условия, сделка была заключена, и негр оказался избавленным от долгого путешествия. Это был, по-видимому прямой и честный малый; родом он был из Пернамбуку, имного лет назад поселился в этой части страны. С ним была девочка-индианка из племени мауэ, которое искони обитало в области, расположенной за Канома, между Мадейрой и Тапажосом. Мауэ считаются, и, по-моему, справедливо, ветвью большого народа мундуруку, которая отделилась в отдаленные времена и вследствие длительной обособленности приобрела, по-видимому, подобно многим другим бразильским племенам, иные обычаи и совершенно иной язык. Мундуруку, видимо, сохранили больше общих черт первоначального племени тупи, чем мауэ. Сеньор Лима говорил мне — и впоследствии я убедился, что это верно, — что в языках двух этих народностей вряд ли есть два одинаковых слова, хотя в обоих есть слова, очень близкие к словам языка тупи. В наружности девочки не было ровно ничего от дикарки: красивые черты лица, отнюдь не выступающие скулы, тонкие губы, открытое и приветливое выражение. Ее привезли сюда из отдаленного поселения ее племени на берегу Абакаши всего несколько недель назад, и она до сих пор не знала и пяти слов по-португальски. Индейцы, как правило весьма сговорчивы, пока молоды, но все жалуются, что, достигнув возраста половой зрелости, они становятся беспокойными и недовольными. Тогда у них проявляется врожденная нетерпимость к каким бы то ни было ограничениям, и самым лучшим обращением с ними не удается предотвратить их бегства от хозяев; они не возвращаются в малоки[17] своих племен, но присоединяются к группам, которые, ведя кочевой, полудикий образ жизни, занимаются собиранием лесных и речных продуктов.

Мы оставались у Серра-дус-Парентинс всю ночь. На следующий день рано утром над вершинами деревьев навис легкий туман, а лес огласился воплями обезьян ваиапу-саи. Я вышел на берег с ружьем, и, хотя передо мной промелькнула стая обезьян, раздобыть экземпляр мне не удалось. Они были небольшого роста и покрыты длинной шерстью однородного серого цвета. По-моему, это был Calillthrix aonacophtlus. Порода, которой сложен возвышенный хребет Парентинса, — тот же крупный сцементированный окислами железа конгломерат, о котором я не раз говорил, что онвстречается близ Пара и в других местах. Вокруг было рассеяно множество отдельных глыб. Лес был чрезвычайно пестрый, с дерева на дерево протянулись спутанные кольца деревянистых вьющихся растений. По камням и стволам деревьев расстилались ремни кактусов. Многочисленные разнообразные мелкие папоротники красивой формы, лишайники и грибы из рода Boletus превращали местность в настоящий музей тайнобрачных растений. Я нашел здесь два прелестных вида жуков-усачей и одного крупного кузнечика (Pterochroza), широкие передние крылья которого походили на лист растения: когда они были сложены, насекомое оказывалось совершенно замаскированным; задние его крылья были украшены яркими глазками.

Негр покинул нас и направился вверх по узкому протоку Парана-мирим-дуз-Рамус («маленькая река ветвей», т. е. имеющая много ответвлений) к своему дому, до которого было 130 миль. Мы продолжали наше путешествие и вечером добрались до Вила-Новы, разбросанной деревни, насчитывавшей около 70 домов, многие из коих вряд ли заслуживали этого названия, так как были всего-навсего сбитыми из земли хижинами, — крытыми пальмовым листом. Здесь пробыли четыре дня. Селение построено на скалистом берегу, сложенном таким же крупнозернистым конгломератом, как тот, о котором уже столь часто упоминалось. В некоторых местах на конгломерате покоился слой глины табатинга. Почва в окрестности песчаная, и лес, большая часть которого, по-видимому, выросла заново, перерезается широкими аллеями; на юге и на востоке аллеи заканчиваются на берегах прудов и озер, которые тянутся цепью в глубине местности. Как только мы стали на якорь, я вместе с Луку отправился исследовать окрестность. Мы прошли с милю по мергелистому берегу, который был покрыт густым ковром цветущих кустарников, оживлявшихся множеством разнообразных восхитительных маленьких бабочек, а затем вошли по сухому руслу в лес. На расстоянии фурлонга русло перешло в широкое спокойное озеро, — берега которого, одетые травой самого мягкого зеленого оттенка, с небольшим наклоном поднимались от края воды к лесу, плотной стеной окружавшему озеро. Оно изобиловало водяной птицей: белоснежные цапли, полосатые серые цапли и аисты различных видов стояли рядами вокруг воды. Небольшие стаи ара суетились на самых высоких ветвях деревьев. Длинноногие пиозоки (Perrajacana) шагали по водяным растениям на поверхности пруда, а в кустах на берегу множество канареек (Sycaltsbrasiliensis) зеленовато-желтого цвета распевали свои короткие и не слишком мелодичные песни. Не пройдя и нескольких шагов, мы неожиданно наткнулись на пару жабуру-молеке (Mycteriaamericana), крупных птиц четырех с половиной футов в высоту из семейства аистов: птицы эти взлетели и спугнули остальных, и потому из шумных стай, пролетевших у нас над головой, мне досталась только одна птица. Проходя к дальнему концу озера, я заметил, что на поверхности воды покоится много крупных круглых листьев с подвернутыми кверху краями; это были листья водяной лилии виктории. Листья только что начали распускаться (3 декабря), некоторые еще оставались под водой, самые же крупные из тех, что достигли поверхности, имели почти 3 фута в поперечнике. Мы обнаружили на берегу монтарию, а в ней гребок, и я позволил себе позаимствовать ее у неизвестного владельца; Луку повел лодку среди великолепных растений, я принялся искать цветы, но ничего не нашел. Впоследствии я узнал, что растение это. встречается почти во всех озерах окрестности. Туземцы называют его фурну-ду-пиозока, т.е. печью Perra jacana, — листья формой походят на печи, в которых пекут маниоковую крупу. Мы видели много орлов разных видов и более мелких дневных хищных птиц; одна из них, черная каракара-и (Milvagonudtcollis), сидела на верхушке высокого голого пня, испуская, как обычно, лицемерные жалобные крики. Индейцы считают появление-этого орла дурным предзнаменованием: он нередко сидит на верхушках деревьев по соседству с их хижинами, и тогда они говорят, что это — предупреждение о предстоящей смерти кого-нибудь из домочадцев. Иные говорят, что его жалобный крик предназначен для привлечения беззащитных птиц. Маленькая отважная мухоловка бен-ти-ви (Saurophagussulphuratus) собирается группами по четыре — по пять и смело нападает на орла, прогоняя его с ветки, на которой он способен сидеть часами. Я застрелил трех хищников разных видов; они, а также аист магуари, два прекрасных золотисто-зеленых жакамара (Galbulachalcocephala) и полдюжины листьев водяной лилии составили тяжелую ношу, которую мы потащили обратно к челну.

Через несколько лет после этого посещения, а именно в 1854-1855 гг., я провел восемь месяцев в Вила-Нове. Округ, главным городом которого она служит, очень обширен: он тянется миль на 40 по берегам реки, но не насчитывает и 4 тыс. жителей. Больше половины населения чистокровные индейцы, живущие в полуцивилизованном состоянии на берегах многочисленных протоков и озер. Главными продуктами здесь являются каучук, копайский бальзам (который собирается на берегах Мадейры и рек, впадающих в проток Канома) и соленая рыба, заготовляемая в сухой сезон. Продукты эти отправляют в Пара для обмена на европейские товары. Немногочисленные семьи индейцев и метисов, которые живут в городе, своими личными качествами и общественным положением много уступают тем, среди которых я жил близ Пара и Камета. Живут они в убогих, ветхих земляных лачугах; женщины разводят на небольших клочках земли маниок; мужчины проводят большую часть времени на рыбной ловле, излишек рыбы продают и с достойной лучшего применения регулярностью напиваются кашасой, приобретаемой на выручку. Во время этого второго посещения Вила-Новы я собрал в ее окрестностях обширную коллекцию произведений природы. Будет, пожалуй, достаточно нескольких замечаний о некоторых, более интересных из них. Леса совершенно отличны по общему своему характеру не только от лесов Пара, но и вообще от лесов влажных районов, где бы то ни было на Амазонке. Здесь наблюдалась такая же скудость крупнолистных банановых и марантовых растений, как и в Обидусе. Низменные лесные пространства игапо, перемежающиеся повсюду с более возвышенными районами, не производят роскошной растительности, как в области дельты Амазонки. Они затопляются на три-четыре месяца в году, и, когда вода отступает, почва, которой очень тонкий покров аллювиального отложения сообщает некоторое плодородие, остается обнаженной или же покрытой слоем сухих листьев до следующего паводка. Участки эти выглядят тогда бесплодными: стволы и нижние ветви деревьев покрываются густым сохнущим илом, их обезображивают округлые комки пресноводных губок, которым длинные роговые иглы и сероватая окраска придают сходство с ежами. Густые заросли жесткой, причиняющей порезы травы, называемой тиририка, — чуть ли не единственная свежая растительность в сухой сезон. Быть может, густая тень, долгий промежуток времени, в течение которого земля пребывает под водой, и чрезвычайно быстрое высыхание с уходом воды — все это следует отнести к причинам, приводящим к бесплодию здешних игапо. Местность более возвышенная и сухая имеет повсюду песчаную почву, и обочины широких троп, прорезанных во вновь выросших лесах, окаймляет высокая грубая трава. Места эти кишат карапату — отвратительными клещами, относящимися к роду Ixodes; они забираются на концы листьев травы и прицепляются к платью проходящих мимо людей. Клещи причиняют много неприятностей. У меня ежедневно уходил целый час на то, чтобы снять их с моего тела после дневной прогулки. Здесь есть два вида клещей; оба сильно уплощенной формы, имеют четыре пары ног, толстый короткий хоботок и роговой наружный покров. Они имеют обыкновение прицепляться к коже, погружая в нее свой хоботок, а затем сосать кровь, пока их плоские тела не раздуются в шар. Впрочем, весь процесс этот происходит очень медленно, и, чтобы насосаться до отказа, они тратят несколько дней. Клещи не причиняют ни боли, ни зуда, но, если снимать их недостаточно осторожно, можно вызвать серьезное воспаление, так как хоботок легко отламывается и остается в ранке. Чтобы заставить клеща отстать, обычно прибегают к табачному соку. Они не прицепляются крепко к коже ногами, хотя каждая нога их снабжена парой острых и тонких клешней, соединенных с концом конечности гибким стебельком. Взбираясь на верхушки тонких былинок травы или к кончикам листьев, они удерживаются при помощи одних только передних ног, а остальные три пары вытянуты, готовые уцепиться за любое животное, какое только пройдет мимо. Более мелкий из двух видов — желтоватого цвета; клещи этого вида встречаются, пожалуй, чаще и иногда нападают целыми полчищами. Насосавшись, клещ достигает размера крупной дробинки; другой вид, который, к счастью, действует в одиночку, раздувается до размера горошины.

Кое-где в глубине местности почва сложена очень крупным песком и мелкими обломками кварца; деревья в этих местах не растут. Вместе со священником падри (отцом) Торкуату я посетил одно из этих лишенных деревьев пространств, или кампу, как их называют, расположенное за 5 миль от селения. Дорога туда вела через пестрый и красивый лес, насчитывающий много гигантских деревьев. Я не встретил здесь асаи, мирити, пашиубы и других пальм, которые встречаются только на богатых влажных почвах, но нередко попадалась великолепная бакаба, и росло множество разнообразных карликовых видов пальм маража (Bactris); одна из них, пеуририма, чрезвычайно изящна: она достигает 12-15 футов в вышину, а ствол ее не толще человеческого пальца. Когда мы подошли к кампу, весь этот прекрасный лес внезапно исчез, и перед нами раскинулось овальное пространство земли, мили на 3-4 в окружности, без единого кустика. Единственной растительностью была грубая волосистая трава, которая росла отдельными участками. Лес образовал живую изгородь вокруг этого изолированного поля, и опушка его состояла по большей части из деревьев, которые не растут в густом девственном лесу, например разнообразных кустарников Melastoma, низкорослых деревьев Byrsomina, мирта и лакри, ягоды которых выделяют шарики воска, похожего на гуммигут. По границам кампу росли также в большом количестве дикие ананасы. Плод был такой же формы, как у нашего культурного ананаса, но гораздо мельче — с яблоко средней величины. Мы сняли несколько довольно спелых плодов: они были приятны на вкус, имели аромат настоящего ананаса, но внутри оказалось множество полностью развившихся семян, между тем как съедобной мякоти было мало. За кампу дороги не было: дальше лежала земля, неведомая жителям Вила-Новы.

Единственным интересным млекопитающим, которое я встретил в Вила-Нове, была обезьяна неизвестного для меня вида, однако то было не туземное животное: ее привез один купец с реки Мадейры, из местности, расположенной несколькими милями выше Борбы. Это был ревун, вероятно Mycetes stramineus Geoffroy St. Hilaire. Ревуны — единственные обезьяны, которых туземцам не удается прирулить. Их часто ловят, но они не выживают в неволе и нескольких недель. Та обезьяна, о которой я рассказываю, была не вполне взрослой. Она имела 16 дюймов в длину, не считая хвоста; все туловище покрывала довольно длинная и блестящая грязно-белая шерсть, только усы и борода были коричневатого оттенка. Ее держали в доме вместе с обезьянами коаита и каиарарой (Cebusalbifrons). Оба эти веселых представителя отряда обезьян как будто даже старались привлечь внимание Mycetes, но та стремилась улизнуть, как только к ней кто-нибудь приближался. В первое время она изредка издавала ранним утром сердитый приглушенный рев. Низкий звук голоса обезьян-ревунов достигается, как известно, за счет барабанообразного расширения в гортани. Любопытно было наблюдать, какое незначительное мускульное усилие затрачивало животное, испуская этот глухой рев. Когда встречаешь ревунов в лесу, трое-четверо из них обычно сидят на самых верхних ветвях дерева. Их терзающий слух крик испускается, кажется, вовсе не для того, чтобы предупредить о внезапной опасности, по крайней мере если судить по пойманным экземплярам. Вероятно, рев служит для того, чтобы пугать врагов. Я не встречал Mycetes stramineus где-либо в иной части Амазонского края: в окрестностях Пара преобладает вид красноватого цвета (М. belze— buth); в узких протоках у Бревиса я подстрелил крупную совершенно черную обезьяну; еще один — желторукий вид, по рассказам туземцев, населяет остров Маражо, вероятно, это М. flavimanus, Kuhl; на некотором расстоянии вверх по Тапажосу водится ревун коричневато-черного вида; наконец, на Верхней Амазонке я встречал лишь Mycetes ursinus с блестящей шерстью желтовато-красного цвета.

В сухих лесах Вила-Новы я впервые увидал гремучую змею. Однажды, возвращаясь домой по узкой тропе, я вдруг услыхал совсем рядом дробный стук. Поблизости стояла высокая пальма, крону которой отягощали паразитные растения, и я подумал было что это трещит дерево, которое вот-вот упадет. Но ветер на мгновение стих, я понял, что шум идет с земли. Я повернул голову в том направлении, и тут меня испугало нечто вроде всплеска: теперь лишь я увидел, что чуть ли не из-под моих ног ползет, тяжело скользя, большая змея. Земля всегда до того загромождена гниющими листьями и ветками, что обнаружить змей можно только тогда, когда они движутся. Жители Вила-Новы не поверили, что я видел в их окрестности гремучую змею; действительно, нет сведений о том, что она вообще встречается в лесах; ее местообитанием служат открытые кампу: там, близ Сантарена, я убил несколько гремучих змей. Во время второго моего посещения Вила-Новы я видел еще одну гремучую змею. У меня была тогда собачка по имени Диаманти, которая обыкновенно сопровождала меня на прогулках. Однажды она кинулась в чащу и сделала стойку перед большой змеей, голову которой я увидел над листвой. Бестолковая зверушка подошла совсем близко, и тогда змея слегка приподняла хвост и затрясла своей страшной трещоткой. Прошло немало времени, прежде чем мне удалось отвести собаку. Случай этот наряду с рассказанным выше свидетельствует о том, как медлит пресмыкающееся, прежде чем совершить роковой прыжок.

Много досаждали и в то же время забавляли меня грифы урубу. Португальцы называют их корву, т.е. воронами; цветом и общим видом они несколько походят на грачей, но гораздо крупнее. Кожа вокруг клюва и горла у них обнаженная, черная и морщинистая. К концу дождливого сезона они собираются в огромных количествах в селениях и от голода набрасываются на все, что попадется. Мой повар, пока стряпал обед, не мог ни на мгновенье покинуть открытую кухню сзади дома из-за их воровских наклонностей. Некоторые из них всегда вертелись вокруг, выжидая удобного случая, и стоило только оставить кухню без охраны, как отважные мародеры забирались туда и поднимали клювами крышки кастрюль, чтобы полакомиться содержимым. Деревенские мальчишки, притаившись в засаде, стреляют в них из лука, и грифы стали гак бояться этого оружия, что их нередко можно отогнать, подвесив лук к стропилам кухни. С наступлением сухого сезона полчища урубу следуют за рыболовами к озерам, где пожирают отбросы рыбного промысла. К февралю грифы возвращаются в селение, но в это время они не так прожорливы, как перед летними своими вылетами.

Насекомые Вила-Новы в значительной степени те же, что в Сантарене и на Тапажосе. Впрочем, в каждом отряде имеется здесь по нескольку видов, не встречающихся нигде в других местах по Амазонке, не считая еще нескольких форм, которые правильно рассматривать как местные разновидности (или расы) видов, встречающихся в Пара, на северном берегу Амазонки или еще где-либо в тропической части Америки. Перепончатокрылые были особенно многочисленны, как то всегда бывает в местностях с песчаной почвой. Собранные мной сведения об их привычках удобнее будет изложить в рассказе о тех же или сходных видах, встречающихся в упомянутыx выше областях. На широких лесных аллеях встречалось несколько видов Morpho. Один из них представлял собой форму, близко родственную Morpho hecuba, о котором я говорил, чтo он встречается в Обидусе. Форма Вила-Новы в достаточной мере отличается от hecuba, чтобы считать ее особым видом, и описана под названием М. ctsseis. Форма эта, очевидно всего лишь местная разновидность М. hecuba, а область распространения вида в целом ограничена барьером широкой Амазонки. Зрелище этих колоссальных бабочек, носящихся парами и тройками на громадной высоте в неподвижном воздухе тропического утра, совершенно великолепно. Крыльями они взмахивают лишь через долгие промежутки времени: я видел, как они пролетали весьма значительное расстояние без единого взмаха. Мышцы их крыльев и грудь, к которой эти мышцы прикреплены, очень слабы по сравнению с большой площадью и весом крыльев; но большой размах крыльев, без сомнения, помогает насекомым сохранять направление полета в воздухе. Morpho относятся к самым заметным из насекомых, населяющих леса тропической части Амазонки; широкие прогалины лесов Вила-Новы, по-видимому, особенно для них подходящие, потому что я заметил здесь шесть видов. Самые крупные экземпляры Morpho cisseis имеют 7,5 дюйма в размахе. Другой, более мелкий вид, поймать который мне не удалось, был бледного серебристо-голубого цвета; когда бабочка взмахивала крыльями на большой высоте, блестящая поверхность ее крыльев сверкала в солнечных лучах, как зеркало.

Покончим, однако, с нашим путешествием. Мы покинули Вила-Нову 4 декабря. 5-го под легким ветерком судно перешло на противоположный берег и прошло вход в Парана-Мирим-ду-Арку, т.е. «маленькой реки дуги»: так называется короткий рукав главного русла, имеющий дугообразную форму и вновь соединяющийся с Амазонкой несколько ниже Вила-Новы. 6-го, миновав большой остров в середине реки, мы добрались до места, где полоса отвесных глинистых обрывов, называемая Баррейрус-ди-Карарауку, слегка отклоняется от направления главного русла реки, как и в Обидусе. Немного ниже этих обрывов находилось несколько домов поселенцев; Пена оставался здесь десять дней, чтобы поторговать, и я хорошо воспользовался этой задержкой, значительно пополнив свои коллекции.

В первом доме справляли какой-то праздник. Из-за мелководья мы бросили якорь на некотором расстоянии от берега. Рано утром к нам подошли три лодки, груженные соленой рыбой, ламантиновым жиром, домашней птицей и бананами — продуктами, которые владельцы хотели обменять на различные предметы, необходимые для фесты (праздника).

Вскоре я вышел на берег. Главой дома был высокий, хорошо сложенный цивилизованный тапуйо Марселину; на мой взгляд, вместе с женой, худощавой и крепкой деятельной старой индианкой, обязанности хозяев дома они выполняли великолепно. Общество состояло из 50-60 индейцев и мамелуку; некоторые из них знали португальский язык, но в разговорах между собой они пользовались только языком тупи. Праздник был в честь зачатия божьей матери, и, когда люди на берегу узнали, что у Пены на борту есть изображение святой, более красивое, чем у них, они поехали в лодках, чтобы одолжить его; Марселину взял на себя попечение о статуэтке — он тщательно обернул ее красиво отороченным белым полотенцем. Когда изображение было доставлено на берег, устроили шествие от причала к дому, дали салют из пары дрянных ружей, и затем святую аккуратно уложили в семейный ораториу. Вечером, после того как спели литанию и гимн, все собрались на ужин вокруг большой циновки, разостланной на ровной площадке вроде террасы перед домом. Ужин состоял из большой вареной пираруку, которую специально убили острогой утром, тушеной и жареной черепахи, груд маниоковой крупы и бананов. Старая госпожа с двумя молодыми девушками выказывали величайшую расторопность, прислуживая гостям; Марселину важно стоял рядом, наблюдая за нуждами гостей и отдавая необходимые распоряжения жене. Покончив с едой, приступили к обильной выпивке, а вскоре вслед за тем перешли к танцам, на которые пригласили нас с Пеной. Напитком служил главным образом спирт, который здешний народ сам перегоняет из маниоковых лепешек. Танцы были все одного и того же рода, а именно различные варианты ландума — эротического танца, сходного с фанданго, который был некогда заимствован у португальцев. Танцевали под аккомпанемент двух гитар с проволочными струнами, на которых по очереди играли молодые люди. Все проходило довольно спокойно, принимая во внимание, сколько было выпито крепкого спиртного, и бал длился до зари следующего утра.

Мы посетили один за другим все дома. Один дом был расположен в очаровательном месте, над широким песчаным пляжем у входа в Парана-Мирим-ду-Мукамбу — проток, ведущий к внутреннему озеру, где живут дикари племени мура. В доме этом жило, видимо, трудолюбивое семейство, но из мужчин никого не было: они солили пираруку на озерах. Дом, как и соседние, представлял собой простой каркас из кольев, крытый пальмовыми листьями, стены были кое-как оплетены и обмазаны землей; но этот был больше и внутри гораздо чище, чем остальные. Он был полон женщин и детей, которые целый день занимались своими разнообразными делами: одни плели гамаки в громоздкой раме, на которой держалась основа, тогда как челнок медленно пропускался рукой по всей шестифутовой ширине пряжи; другие пряли хлопчатобумажную нить; третьи чистили, отжимали и пекли маниок. Это семейство расчистило и обрабатывало большой участок земли; почва была необыкновенно богатая, на отвесных берегах реки близ дома обнажалась вся многофутовая глубина рыхлого растительного перегноя. Кроме обычных делянок с кукурузой, сахарным тростником и маниоком, тут имелась большая табачная плантация. Дом окружала роща капоковых, какаовых, кофейных и плодовых деревьев. Мы провели две ночи на якоре в мелководье напротив пляжа. Погода стояла самая великолепная, и полчища дельфинов кувыркались и фыркали вокруг лодки всю ночь.

В этом месте мы пересекли реку и вошли в узкий проток, который ведет в глубь острова Тупинамбаранса, к цепи озер, называемой Лагус-ди-Карарауку. Вдоль рыхлых землистых берегов несется страшное течение, вгрызающееся в них и заваливающее реку остатками леса. Устье протока лежит милях в 25 от Вила-Новы; вход в него шириной всего ярдов 40, но дальше проток сильно расширяется. В течение тех суток что мы провели там, нам доставляли жестокие страдания укусы насекомых. Ночью совершенно невозможно было уснуть из-за москитов; они мириадами нападали на нас и без долгого жужжания усеивали наши лица столь же густо, как капли воды в ливень. Люди набивались в каюты и пытались отогнать паразитов дымом горящих тряпок, но толку было мало, хотя сами мы в это время чуть не задохнулись. Днем муха мотука, куда более крупная и страшная, чем москиты, настойчиво требовала своей доли крови. Она изводила нас еще много дней спустя, но это место было, по-видимому, ее родиной. Вид этот описан Перти, автором энтомологической части отчета о путешествиях Спикса и Марциуса, под названием Hadrus lepidotus. Это представитель семейства Tabanidae и, действительно, близко родствен Haematopota pluvialis — коричневой мухе, которая часто встречается в летнее время на опушках лесов в Англии. Мотука бронзово-коричневого цвета; хоботок ее состоит из пучка роговых ланцетиков, более коротких и широких, чем у других представителей семейства, к которому она принадлежит. Укол ее не причиняет большой боли, но на теле оказывается такая большая ранка, что из нее маленькой струйкой течет кровь. Сонмы их летают весь день вокруг лодки, и иногда на чью-нибудь лодыжку одновременно садятся восемь-десять мух. Движения мухи неуклюжи, и, когда она садится, ее легко убить пальцами. Пена отправился на монтарии вперед, к местам, где ловят пираруку, на озеро, расположенное в глубине местности; но. добраться туда ему не удалось из-за большой длины и запутанности протоков, поэтому, потеряв понапрасну день, во время которого я, впрочем, совершил полезную прогулку в лес, мы снова перешли к другому берегу реки и 16-го продолжали наше плавание вдоль северного берега.

Глинистые обрывы Карарауку тянутся на несколько миль. Твердые пласты розового и красного цвета здесь чрезвычайно толсты и кое-где имеют плотную каменистую структуру. Высота обрыва от 30 до 60 футов над средним уровнем реки; глина залегает на пластах такого же крупнозернистого сцементированного окислами железа конгломерата, как тот который столь часто упоминался. Огромные глыбы этого последнего были отделены от обрыва и унесены силой стечения наверх, где видны теперь залегающими на глинистых террасах. Поверх всего лежит слой песка и растительного перегноя, на котором растет высокий лес, доходящий до самого края обрыва. Миновав эти баррейру [обрывы], мы продолжали наш путь вдоль низменного необитаемого берега, одетого повсюду, где только он поднимался выше верхнего уровня воды, обычными ярко окрашенными лесами возвышенных участков игапо; широкие и правильной формы листья пальмы мурумуру, которой здесь чрезвычайно много, великолепно украшали лес. Там же, где почва была ниже верхнего уровня разливов Амазонки, преобладали деревья Cecropia, иногда разбросанные по лужайкам с высокими широколистными травами вокруг маленьких озер, которые изобилуют водяной птицей. На большей части берега встречались аллигаторы; кое-где мы видели также небольшие стада Capybara (крупный грызун, нечто вроде колоссальной морской свинки) вбуйной листве на илистых отмелях; там и сям прыгали с разбегу с дерева на дерево стаи обезьян — изящных саимири (Chrysothnxsciureus) и резвых каиарар (Cebusalbifrons). 22-го мы миновали устье самого восточного из многочисленных протоков, которые ведут к большому внутреннему озеру Сарака, а 23-го пробирались по ряду проливов между островами, где, за 90 миль от последнего дома у Карарауку, снова увидели человеческое жилье. 24-го мы прибыли в Серпу. Серпа — небольшое селение, состоящее домов из 80, оно построено на берегу, поднимающемся на 25 футов над уровнем реки. Слои глины табатинга, которые здесь перемешиваются со шлаковидным конгломератом, в некоторых местах склона красиво раскрашены в разные цвета; этому обстоятельству городок обязан своим названием на языке тупи — Итакуатиара, что означает «полосатая (или раскрашенная) скала». Это — старое поселение; некогда оно служило местопребыванием окружного правительства, власть которого распространялась на Барра-ду-Риу-Негру. В 1849 г. это была жалкая на вид деревушка, но впоследствии она возродилась так как Амазонская пароходная компания выбрала ее местом для постройки паровой лесопильни и черепичных фабрик. Мы прибыли в сочельник, когда селение выглядело весьма оживленно: на праздник собралось много народу. Порт был полон лодок, больших и малых, — от монтарии с ее сводчатым навесом из плетеных лиан и листьев маранты до двухмачтовой куберты мелочного торговца; последний заехал сюда поторговать с поселенцами, явившимися на праздник из дальних ситиу. Мы бросили якорь рядом с игарите, хозяином которой был старый индеец жури; большое черное пятно вытатуированное посередине лица, и волосы, коротко подстриженные повсюду, за исключением одной полоски на лбу, очень безобразили его. После полудня мы высадились на берег. Население, кажется, состояло главным образом из полуцивилизованных индейцев, которые жили, как обычно, в неотделанных земляных лачугах. Извилистые улицы заросли сорняками и кустарниками, изобиловавшими мокуимом — крохотным ярко-красным клещом; люди, проходя мимо, увлекают клещей своим платьем, а те, прицепляясь во множестве к коже человека, вызывают очень неприятный зуд. Немногочисленные белые, а также зажиточные мамелуку занимали жилища более основательные — беленые и крытые черепицей. Все — и мужчины и женщины — показались мне гораздо более сердечными, но в то же время и более грубыми по своим манерам, нежели все те бразильцы, с которыми я встречался до сих пор. С одним из них, капитаном Мануэлом Жуакином, я был знаком еще долгое время спустя; это был живой, смышленый и вполне добросердечный человек, за благородство и неизменное дружелюбие к иностранным резидентам и случайным путешественникам пользовавшийся доброй славой повсюду в глубине страны. Многие из этих превосходных людей были весьма состоятельны: они владели торговыми судами, невольниками и обширными плантациями какао и табака.

Мы провели в Серпе пять дней. Часть из тех церемоний, которые мы наблюдали в Рождество, представляла интерес: почти те же обряды, которым более 100 лет тому назад миссионеры-иезуиты обучили коренные племена, поселившиеся в этом месте под их влиянием. Утром все женщины и девушки, разодетые в белые газовые рубашки и яркие ситцевые юбки, отправились процессией в церковь, предварительно обойдя городок, чтобы захватить с собой разных мордому, т.е. распорядителей, в обязанности которых входит помогать жуису на фесте. Каждый из распорядителей нес с собой длинный белый тростниковый стебель, украшенный цветными лентами; с ними шла и детвора в весьма нелепых украшениях. Возглавляли шествие три старые индианки, которые несли сайре — большую полукруглую раму, обтянутую бумажной тканью и усеянную украшениями, зеркальцами и т.д. Они качали раму вверх и вниз, распевая все время монотонный жалобный гимн на языке тупи, и часто оборачивались назад, к процессии, которая тогда на несколько мгновений останавливалась. Мне говорили, что это сайре служило иезуитам для привлечения в церковь дикарей, которые повсюду следовали за зеркалами: они видели там волшебным образом отраженные собственные лица. Вечером повсюду царило добродушное веселье. Негры, у которых был святой их собственного цвета — святой Бенедиту, справляли праздник отдельно от остальных и проводили всю ночь за пением и пляской под музыку длинного барабана (гамба) и каракаша. Барабан представлял собой полое бревно, обтянутое с одной стороны кожей; исполнитель играл, сидя на нем верхом и колотя костяшками пальцев; каракаша — бамбуковая трубка с надрезами, производящая резкий дребезжащий звук, когда по надрезам проводят жестким прутом. Не найдется, пожалуй, ничего, что превосходило бы унылым однообразием эту музыку и пение, которые продолжались с неослабевающей силой всю ночь напролет. Индейцы не устроили пляски, потому что белые и мамелуку увели всех хорошеньких цветных девушек на свой собственный бал, а пожилые индианки предпочитали наблюдать, нежели самим принимать участие в веселье. Кое-кто из их мужей присоединился к неграм и очень быстро напился допьяна. Любопытно было видеть, какими многоречивыми становились молчаливые в обычных условиях краснокожие под действием спиртного. Негры и индейцы в извинение своей невоздержанности говорили, что белые напиваются допьяна на другом конце города, и это была совершенная правда.

Мы покинули Серпу 29 декабря в сопровождении старого плантатора по имени сеньор Жуан Тринидади, в ситиу которого, расположенном напротив устья Мадейры, Пена намеревался провести несколько дней. 29-го и 30-го наш путь лежал по узким протокам между островами. 31-го мы прошли последний из них и увидали на юге обширное, как море, водное пространство, где Мадейра, крупнейший приток Амазонки, совершив путь в 2000 миль, смешивает свои воды с водами царя рек. Я никак не ожидал увидеть слияние таких громадных масс воды здесь, уже почти за 900 миль от моря. Пока я неделями странствовал по несколько однообразной реке, нередко стиснутой между островами, и близко знакомился с ней, ощущение размеров этой громадной водной системы постепенно ослабевало, но здесь величественное зрелище возродило во мне первоначальные чувства изумления. В таких местах, как это, склоняешься к мысли, что жители Пара не слишком преувеличивают, называя Амазонку Средиземным морем Южной Америки. За устьем Мадейры Амазонка раскинулась величественным плесом; судя по внешнему виду, казалось, что до этого огромного увеличения ее вод она была по ширине ничуть не меньше, чем после него. Вода в Мадейре спадает и прибывает не одновременно с Амазонкой: подъем и спад воды происходят здесь месяца на два-три раньше, так что теперь Мадейра была полноводнее главной реки. Поэтому струи ее свободно уходили далеко от устья, неся на себе длинную вереницу плавучих деревьев и кусков дерна с травой, вырванных из рыхлых берегов в нижней части ее течения. Впрочем, струи не достигали середины главного потока, а относились к южному берегу.

Здесь быть может, уместно привести некоторые собранные мной сведения относительно этой реки. Мадейра су доходна на протяжении около 480 миль от устья: дальше начинается ряд водопадов и порогов, которые с отдельными участками спокойной воды в промежутках тянутся около 160 миль, а затем снова идет длинный отрезок, пригодный для судоходства. Бывает, что лодки спускаются по реке из Вила-Белы во внутренней провинции Мату-Гросу, но случается это не так часто, как в прежние времена, и мне довелось услышать лишь об очень немногих людях, совершивших в последние годы попытку подняться по реке до этого места. Река была исследована португальцами в начале XVIII столетия; главный и в настоящее время единственный город на ее берегах — Борба, в 150 милях от устья, был основан в 1756 г. Вплоть до 1853 г. нижнее течение реки — до пункта милях в 100 за Борбой — регулярно посещалось торговцами из Вила-Новы, Серпы и Барры: они приезжали собирать сарсапарель[18], копайский бальзам, черепаховое масло и торговать с индейцами, отношения с которыми строились на дружественной основе. В 1853 г. в эту область устремилось много сборщиков каучука, побуждаемых высокой ценой (2 шиллинга 6 пенсов за фунт), которая установилась в то время на этот продукт в Пара, и вот тогда-то начались неприятности е арара, свирепым и не поддававшимся влиянию цивилизации индейским племенем. Индейцы арара напали на несколько лодок и вырезали всех, кто находился на борту, — как индейцев экипажа, так и белых торговцев. План их заключался в том, чтобы устроить засаду у песчаных пляжей, где лодки останавливались на ночлег, и нападать на спящих путников. Иногда они делали вид, будто желают торговать, а затем, как только купец оказывался в невыгодной позиции, принимались обстреливать его и команду из-за деревьев. Оружием им служили дубинки, луки и грозные стрелы такуара — с наконечником из куска твердого бамбука, которому придана форма наконечника копья; они пускают стрелу с такой силой, что она пронзает человеческое тело насквозь. Белые из Борбы стали предпринимать карательные экспедиции, добившись помощи воинственных мундуруку, которые издавна враждовали с арара. Такое положение дел длилось два или три года, отчего путешествие вверх по Мадейре оказывалось опасным предприятием: дикари нападали на всех пришельцев. Кроме арара и мундуруку (последнее племя дружески расположено к белым, занимается земледелием и населяет внутреннюю часть страны между Мадейрой и областью за Тапажосом), на Нижней Мадейре в настоящее время живут еще два племени индейцев, а именно парентинтины и мура. О первом племени мне многого услышать не довелось; мура же ведут праздную, безмятежную жизнь на берегах лабиринта озер и протоков, которые прорезают низменность по обеим сторонам реки ниже Борбы. Арара относятся к племенам, не разводящим маниок; у них нет постоянных жилищ. Телосложением и наружностью они очень похожи на мундуруку, хотя резко отличаются от них по обычаям и общественному устройству. Они красят подбородки в красный цвет посредством уруку (анатто); с обеих сторон лица, от углов рта к вискам, у них обычно проходит черная татуированная полоса. Арара до сих пор не выучились употреблению огнестрельного оружия, не имеют лодок и ведут бродячую жизнь в глубине страны, питаясь дичью и дикими плодами. Когда они хотят переправиться через реку, то сооружают временный челнок из толстой коры деревьев, придавая ей форму лодки при помощи лиан. От одного торговца из Сантарена, которого едва не убили арара в 1854 г., я слышал, что племя насчитывает 2 тыс. воинов. Число это, должно быть, преувеличено, как преувеличивается обыкновенно численность и других бразильских племен. Когда индейцы выказывают враждебное отношение к белым, это объясняется, по-моему, какой-либо обидой, нанесенной им белыми: действительно, сначала бразильские краснокожие проявляют уважение к европейцам. Они чрезвычайно не любят, когда их принуждают к службе, но если пришельцы являются с дружественными намерениями, индейцы встречают их хорошо. Рассказывают, впрочем, что сперва индейцы Мадейры были враждебно настроены к португальцам; племена мура и торази нападали тогда на путешественников. В 1855 г. я встретился с одним американцем, стариком по имени Кемп, который жил много лет среди индейцев на Мадейре, поблизости от заброшенного поселения Крату. Он рассказал мне, что соседи его были благожелательные и приветливые люди и что резня, устроенная арара, была вызвана одним торговцем из Барры, который беспричинно обстрелял одно их семейство, убил родителей и увез с собой детей, чтобы использовать в качестве домашней прислуги.

Мы задержались в ситиу сеньора Жуана Тринидади на девять дней. Поместье расположено на полосе возвышенных игапо, которые поднимаются, впрочем, всего на несколько дюймов над верхним уровнем воды. Полоса протянулась на большое расстояние вдоль северного берега; почва, состоящая из аллювия и богатого растительного перегноя, чрезвычайно плодородна. Такие местности заселяются в этой стране в первую очередь, и весь берег на протяжении многих миль усеян одиноко стоящими, приятными на вид ситиу, вроде того что принадлежало нашему другу. Хозяйство было довольно безлико, дом и надворные строения занимали большое пространство земли. Трудолюбивый владелец был, по-видимому, мастером на все руки — и плантатором, и торговцем, и рыболовом, и судостроителем (на стапеле под большим навесом как раз стояла большая игарите). С удовольствием смотрел я на это процветающее хозяйство, которое велось с применением почти одного только свободного труда — фактически силами одной семьи и ее помощников. У Жуакина Тринидади была всего одна невольница; остальную рабочую силу составляли браг и невестка, два крестника, один свободный негр, один или два индейца и семейство мура. И он и жена его были мамелуку; негритянские детишки неизменно называли их отцом и матерью. Порядок, изобилие и удобства, созданные здесь, свидетельствовали о том, какой эффект могут дать в этой стране трудолюбие и хорошее ведение дел без применения рабского труда. Но избыточная продукция таких маленьких плантаций совершенно ничтожна. Все, что мы видели, было создано после беспорядков 1835-1861 гг., во время которых Жуан Тринидади много претерпел: ему пришлось бежать, и индейцы мура разрушили его дом и плантации. По берегам реки тянулась большая, хорошо очищенная от сорняков какаовая роща, состоявшая тысяч из восьми деревьев, а дальше вглубь находились крупные плантации табака, маниока, кукурузы, рисовые поля, бахчи с дынями и арбузами. Около дома был огород, в котором, кроме чудесного ассортимента тропических овощей, росли капуста и лук, ввезенные из Европы. Не следует думать, что плантации и сады были огорожены или содержались в полном порядке: такого никогда не бывает в этой стране, где рабочих рук так мало; вообще увидеть овощи и хоть кое-как прополотую землю было делом совершенно-необыкновенным-. Пространство вокруг дома было в изобилии засажено плодовыми деревьями; некоторые из них, принадлежавшие к порядку аноновых, давали вкусные плоды величиной с голову ребенка, наполненные сладкой ароматной мякотью, которую нужно есть ложкой; кроме того, тут росли апельсины, лимоны, гуйява, груши, авокадо, абиу (Achrascatntto), женипапа и бананы. Под сенью плодовых стояли роскошные кофейные деревья. К столу всегда бывало вдоволь рыбы, которую мура, исполнявший в хозяйстве обязанности рыболова, каждое утро ловил в нескольких сотнях ярдов от порта. Главными видами рыбы были сурубим, пирапиеуа и пирамутаба — три вида Siluridae, относящиеся к роду Pimelodus. К рыбе мы употребляли приправу под названием арубе, совершенно мне незнакомую; она имеет вид желтой массы и приготовляется из ядовитого сока маниоковых корней, который варят до выпадения крахмала, или тапиоки, и приправляют стручковым перцем. Перед употреблением соус выдерживают несколько недель в бутылях из кремнистой глины. Оказывается, это самая вкусная приправа к рыбе. Гораздо больше, чем арубе, распространен внутри страны тукупи, другой соус, также приготовляемый из маниокового сока. Готовят его так: после отделения тапиоки чистую жидкость ежедневно кипятят или нагревают в продолжение нескольких дней подряд, а затем приправляют перцем и мелкой рыбкой; выдержанный соус имеет вкус сока из анчоусов. Обычно это жидкость, но племена жури и миранья на Япура делают его в виде черной пасты по способу, узнать который мне не удалось; тогда его называют тукупи-пишуной, или черным тукупи. Я наблюдал, как индейцы на Тапажосе, где рыбы очень мало, приправляли тукупи муравьями сауба. Там его употребляют по большей части как приправу к такака, еще одному изделию из маниока, состоящему из крахмала, взбитого в кипящей воде.

Я остался очень доволен теми девятью днями, которые мы провели в этом месте. Наши хозяин и хозяйка заинтересовались моими делами; мне уступили одну из лучших комнат в доме, а молодые люди совершали со мной долгие прогулки по окрестным лесам. Я почти не видел здесь сколько-нибудь тяжкого труда. Все вставали с рассветом и шли к реке купаться; затем следовала неизменная чашка ароматного крепкого кофе, после чего приступали к делам. На плантациях в эту пору работы почти не было: какао и табак еще не поспели, а прополка уже окончилась. Приготовлением фариньи занимались только женщины. Мужчины бездельничали: они отправлялись на охоту и рыбную ловлю или занимались пустячными делами около дома. Единственная тяжелая работа, выполняемая в течение года в этих хозяйствах, — это рубка леса для расчистки новых участков; лес рубят в начале сухого сезона — с июля по сентябрь. Чем бы ни занимались люди, они не прекращали работы в жаркие часы дня. Те, кто уходил в лес, брали с собой обед — мешочек с фариньей и ломоть соленой рыбы. К заходу солнца все возвращались домой; тогда скромно ужинали и к 8 часам, испросив благословения у патриарха — главы дома, отправлялись по своим гамакам спать.

Кроме нас, тут был еще один гость — негр, которого Жуан, Тринидади представил мне как самого старого и самого дорогого своего друга, спасшего ему жизнь во время мятежа 1835 г. К сожалению, я запамятовал его имя; он был свободный человек и владел собственным ситиу, расположенным на расстоянии около дня пути отсюда. Он отличался той же мужественной манерой держать себя, какую я с удовольствием замечал у многих других свободных негров, но его спокойное, серьезное поведение и глубокомысленное, благожелательное выражение лица свидетельствовали о том, что это был незаурядный представитель своего класса. Он рассказал мне, что был близким другом нашего хозяина в продолжение 30 лет и ни разу между ними не произошло ни малейшей размолвки. В начале беспорядков 1835 г. он узнал о тайном заговоре, замышлявшемся против его друга: Жуана собирались убить какие-то негодяи по той единственной причине, что они должны были Тринидади деньги и завидовали его благосостоянию. Такие вот люди и возбуждали у мура нелепую и жестокую вражду к белым. Негр отправился глубокой ночью один в шестичасовое плавание в монтарии, чтобы предупредить своего компадри (кума) об уготованной ему участи, и дал ему тем самым время бежать. Я с удовольствием наблюдал, какую сердечность во взаимных чувствах и какое уважение друг к другу проявляли оба старика: они часами сидели вместе под выходившим на широкую реку навесом, наслаждаясь прохладным ветерком и беседуя о былых временах.

Жуан Тринидади славился своим табаком и сигаретами, потому что он затрачивал много усилий на приготовление тауари — обертки, которая делается из внутренней части древесной коры, расщепляемой на тонкие, как бумага, слои. Употребляется кора многих деревьев, в том числе Courataria guianensis и ореха сапукаи, принадлежащих к одному и тому же порядку растений. Кора разрезается на длинные полосы, имеющие ширину, достаточную для свертывания сигареты; затем отделяют внутреннюю часть, варят ее, обколачивают деревянным молотком и выставляют на несколько часов на воздух. Некоторые виды обертки имеют красноватый цвет и вяжущий вкус. Обертка, которую готовил наш хозяин, была прекрасного атласно-белого цвета и совершенно безвкусна. Из одной полоски коры он получал 60, 80, а иногда и 100 слоев. Лучший в Бразилии табак выращивается в окрестностях Борбы на Мадейре, на жирном черном суглинке, но и на этом берегу, на сходной почве, Жуан Тринидади и его соседи выращивали табак отличного качества. Табак свертывают в тонкие сигареты, дюйма полтора в поперечнике и шесть в длину, суживающиеся с обоих концов. Когда листья табака собраны и несколько подсушены, у них обрывают среднюю жилку и раскладывают на циновке, где свертывают их, придавая желательную форму. Делают это женщины и дети, которые также занимаются посадкой, прополкой и уборкой табака. Процесс уплотнения свернутых сигарет — долгая и трудная работа, и выполнять ее могут только мужчины. Для этой цели употребляются очень прочные веревки. Их делают из внутреннего слоя коры тонкого дерева уаисима с легкой древесиной, из коры можно выколотить большое количество прекраснейшей шелковистой нити длиной во много футов. На мой взгляд, эту нить могли бы с пользой применять английские промышленники, если бы им удавалось доставать ее в большом количестве. Дерево в изобилии встречается на рыхлых почвах южного берега Нижней Амазонки и растет очень быстро. Когда свернутые сигареты достаточно хорошо спрессованы, их обвязывают узкими ремнями замечательной прочности, вырезаемыми из коры вьющейся пальмы жаситара (Desmoncusmacracanthus), после чего они готовы для продажи или употребления.

Чрезвычайно приятно было бродить по принадлежавшей нашему хозяину какаовой плантации. Земля была очищена от подлеска, деревья имели футов 30 в вышину и давали густую тень. Их посещали два вида обезьян, которые, как мне говорили, производили громадные опустошения, когда плоды созревали. Одна из обезьян, макака прего (Cebusdrrhifer?), — предерзкий воришка; она портит больше того, что съедает. При этом она беспорядочно обрывает и разбивает плоды, а собираясь вернуться в лес, уносит с собой все, что только может захватить, в руках и под мышками Другой вид — хорошенькая маленькая Chrysothrix sciureus, — наевшись на месте, ничего с собой не уносит. Разнообразные красивые насекомые грелись среди зелени, куда сквозь шатер широких нежно-зеленых листьев проникали случайные солнечные лучи, а по траве сновало взад и вперед множество изящных длинноногих скакунов (Odontocheilaegregia).

Мы покинули это место 8 января и после полудня 9-го достигли Матари, жалкого маленького поселения индейцев мура Здесь мы вновь бросили якорь и вышли на берег. Селение состояло из двух десятков хижин, кое-как сбитых из земли, и даже на фоне роскошного леса имело самый убогий вид. Кучка индейцев поселилась здесь много лет тому назад на месте покинутой миссии, и недавно правительство, чтобы распространить свою власть на этих не поддававшихся до сих пор никакому влиянию дикарей, направило сюда постоянного правителя. Эта мера, однако, не обещала как будто иного результата, кроме ухода индейцев в глухие места, на берега внутренних вод, где они охотились с давних времен; и, действительно, многие семейства уже удалились туда. Отсутствие обычных культурных деревьев и растений придавало селению какой-то обнаженный и нищенский вид. Я вошел в одну из хижин, где несколько женщин занимались стряпней. Над огнем, разведенным в середине низкого помещения, жарились куски большой рыбы; внутренности ее были разбросаны на полу, где сидели на корточках женщины с детьми. На лицах у них было застенчивое, доверчивое выражение; тела покрывала черная грязь, намазанная на кожу длят защиты от москитов. Дети были голые, женщины носили юбки из грубой ткани, не подрубленные снизу и окрашенные пятнами муриши — краски из древесной коры. На одной женщине было надето ожерелье из обезьяньих зубов Тут не было почти никакой домашней утвари — все было голо, за исключением двух грязных сплетенных из травы гамаков, висевших по углам. Я обратил внимание, что за домом отсутствовали обычные навесы для приготовления маниока с окружающими их капоковыми, какаовыми, кофейными и лимонными деревьями. Около низкого открытого входа стояло двое или трое молодых людей. Это были крепкие ребята, но сложенные не так пропорционально, как бывают обыкновенно сложены полуцивилизованные индейцы Нижней Амазонки. Их грудные клетки отличались замечательной шириной, а руки поразительной толщиной и мускулистостью. Ноги казались короткими по отношению к длине их туловища; выражение лиц было, без сомнения, более угрюмым и свирепым, а кожа более темной, чем то обычно бывает у бразильских краснокожих. Прежде чем мы вышли из хижины, в нее вошла чета стариков: муж нес весло, лук, стрелы и острогу, женщина согнулась под тяжестью большой корзины, наполненной пальмовыми плодами. Мужчина был низкого роста, длинные грубые волосы, нависшие надо лбом, придавали ему дикий вид. В обеих губах его были проколоты отверстия, как то и бывает обыкновенно у пожилых мура, которые встречаются на реке. В былые времена мура, выходя навстречу пришельцам или на войну с врагами, носили в этих отверстиях клыки дикого кабана. Мрачная дикость, грязь и бедность народа в селении навели на меня грусть, и я с радостью вернулся в лодку. Индейцы не встретили нас сколько-нибудь любезно; они даже не обратились к нам с обычными приветствиями, какие употребляют все полуцивилизованные и многие дикие индейцы при первой встрече. Они докучали Пене, выклянчивая кашасу, которую, видимо, считали единственной хорошей вещью, принесенной белым человеком. Так как в обмен им предложить было нечего, Пена им отказал. Индейцы следовали за нами, пока мы спускались к гавани, и когда их собралось около дюжины, стали серьезно беспокоить нас. Они захватили с собой пустые бутыли и обещали рыбу и черепах, если только мы дадим им в кредит вожделенного агуарденти [водки], или кауима, как они его называли. Пена был неумолим: он приказал команде поднять якорь, и разочарованным дикарям оставалось только кричать во все горло с вершины берега нам вслед, пока мы уносились прочь.

Мура пользуются дурной репутацией повсюду в этой части Амазонки: полуцивилизованные индейцы так же бранят их, как и белые поселенцы. Все отзываются о них, как о людях, не заслуживающих доверия, ленивых, вороватых, и жестоких. У них больше, нежели у всех других индейцев, развито нерасположение к оседлой жизни, регулярному труду и службе у белых: действительно, отвращение их к какому бы то ни было сближению с цивилизованной жизнью непобедимо. Однако большая часть этих недостатков свойственна, хотя и не в такой степени, характеру бразильского краснокожего вообще. Мне кажется, нет никаких оснований считать, что мура имеют иное происхождение, нежели благородные земледельческие племена, принадлежащие к народности тупи с некоторыми из них мура — близкие соседи, несмотря на то что самый разительный контраст в чертах их наружности и нравах наталкивает на мысль, что происхождение у них иное, как, например, у семангов Малакки по сравнению с малайцами.

Мура представляют собой просто-напросто боковую ветвь тупи: обособленные группы вырождались, ибо они жили, по всей вероятности, в течение очень многих веков на игапо, питаясь одной только рыбой, и были вынуждены постоянно кочевать в поисках пищи. Те племена, которые, как полагают, состоят в более близком родстве с тупи, отличаются оседлым земледельческим образом жизни, хорошо выстроенными жилищами, навыками во многих искусствах, например в производстве раскрашенных гончарных изделий и ткацком ремесле, общим характером татуировки, общественной организацией, послушанием вождям и т.д. Мура стали народом рыболовов-кочевников, незнакомых ни с земледелием, ни с иными искусствами, которыми владеют их соседи. Они не строят основательных и постоянных жилищ, а живут отдельными семьями или небольшими группами, кочуя с места на место по берегам тех рек и озер, которые всех более изобилуют рыбой и черепахами. На каждой стоянке они сооружают временные хижины у самой воды, передвигая их вверх или вниз по берегу, по мере того как вода прибывает или убывает. Свои челны они делали когда-то из толстой древесной коры, которой придавали полукруглую форму при помощи деревянистых лиан; в настоящее время такие лодки встречаются редко, так как большая часть семейств владеет монтариями, которые мура ухитряются время от времени красть у поселенцев. Пища их состоит главным образом из рыбы и черепах, ловить которых они большие мастера. Соседи мура рассказывают, что они ныряют за черепахами и хватают их за ноги; я думаю, что они ловят так черепах в мелких озерах, где те застревают в сухой сезон. Они стреляют рыбу из лука и не имеют никакого понятия об ином способе приготовления ее, кроме поджаривания. Не вполне ясно, все ли племя было искони незнакомо с земледелием, поскольку некоторые семьи по берегам рек за Вила-Новой, вряд ли овладевшие этим искусством в недавние времена, возделывают маниок; но, как общее правило, единственная растительная пища, употребляемая мура, — бананы и дикие плоды. Родина этого племени — берега Нижней Мадейры. По-видимому, мура с самого начала были враждебно настроены по отношению к европейским поселенцам: грабили их ситиу, подстерегали лодки и убивали всех, кто только попадал в их руки. Около 50 лет тому назад португальцам удалось обратить против мура воинственных мундуруку, и последние за многие годы преследования значительно ослабили племя мура и увели большую часть людей с их обиталищ на берегах Мадейры. В настоящее время мура рассеяны отдельными группами и семьями по широкому простору местности по берегу главной реки от Вила-Новы до Катуа близ Эги, на расстоянии 800 миль. Со времени беспорядков 1835-1836 гг., когда мура произвели большие опустошения среди мирных поселений от Сантарена до Риу-Негру, а мундуруку в союзе с бразильцами преследовали их и уничтожили в большом количестве, они не доставляли серьезных неприятностей.

У мура есть один любопытный обычай, который я хочу описать прежде, чем покончу с этим отступлением от рассказа о путешествии: они нюхают сильно раздражающий порошок, сопровождая это особыми церемониями. Порошок называется парика и приготовляется из семян вида инга (порядок бобовых). Созревшие семена сушат на солнце, толкут в деревянных ступах и хранят в бамбуковых трубках. Когда наступает пора приготовления нюхательного порошка, устраивается многодневная попойка — нечто вроде праздника полурелигиозного характера; бразильцы называют ее куа-рентеной. Начинают индейцы с того, что пьют большое количество каизумы и кашири — перебродивших напитков из разных плодов и маниока, но предпочитают они кашасу (ром), если только могут ее добыть. За короткое время они напиваются почти до бессознательного состояния полуотравления и тогда начинают нюхать парика. С этой целью, мура разбиваются на пары, и каждый из партнеров, взяв трубку с нюхательным порошком и исполнив какую-то невнятную пантомиму, изо всех сил вдувает содержимое трубки в ноздри своего товарища. Действие порошка на обычно угрюмых и молчаливых дикарей поразительно: они становятся необычайно разговорчивыми, поют, кричат и скачут в самом диком возбуждении. Вскоре наступает реакция, и тогда, чтобы стряхнуть с себя оцепенение, им нужно пить еще и еще; так тянется много дней подряд. Мауэ также употребляют парика, но у мундуруку, их соседей, порошок неизвестен. Способ употребления парика у мауэ существенно отличается от того, что в обычае у неопрятных мура. Парика хранится в виде пасты и применяется главным образом как средство предотвращения приступов лихорадки в месяцы между сухим и дождливым сезонами, в период вспышек заболеваний. Когда нужно принять лекарство, небольшое количество пасты высушивают и растирают в порошок на плоской раковине. Затем порошок втягивают в обе ноздри одновременно через грифьи перья, связанные хлопчатобумажной нитью. По сообщениям старинных путешественников, парика употребляли еще омагуа, ветвь тупи, которая жила некогда на Верхней Амазонке, за тысячу миль от мест, где живут мауэ и мура. Эта общность привычек — один из фактов, подтверждающих общность происхождения и близкое родство амазонских индейцев.

Покинув Матари, мы продолжали наш путь вдоль широкой полосы островов, отделявших нас от северного берега. В продолжение нескольких дней проходили мимо невысоких островов аллювиальной формации, в просветах между ними виднелась низменная береговая полоса. 14-го мы миновали верхний вход в Парана-Мирим-ди-Эву — узкий рукав реки, образованный островом, который раскинулся почти на 10 миль параллельно северному берегу. Когда мы миновали западную оконечность острова, снова показался довольно высокий скалистый берег, одетый великолепным лесом округлых очертаний, который тянется отсюда на 20 миль до устья Риу-Негру и покрывает также восточный берег этой реки. Здесь речные берега оживляет множество домов поселенцев, построенных на верху лесистых возвышенностей. Одной из первых нас приветствовала красивая птица, до сих пор нам не встречавшаяся, — ало-черная танагра (Rhamphocoelusnigrogu -lans), стаи которой резвились около деревьев у самой воды, озаряя пламенным своим нарядом темно-зеленую листву.

Погода с 14-го по 18-е была прескверная; иногда 12 часов подряд шел дождь, не сильный, но беспрерывно моросящий, — мы хорошо знакомы с такой погодой у нас в Англии. В нескольких местах мы высаживались на берег, Пена, как обычно, — торговать, а я — бродить по лесам в поисках птиц и насекомых. В одном месте в разрыве лесистого склона открылась весьма живописная картина: ручей, протекая по расщелине в высоком берегу, низвергался маленькими водопадами в широкую реку. Над ручьем склонились дикие бананы, стволы деревьев поблизости были одеты папоротниками — широколистными видами из рода Lygodium, у которых, подобно Qsmunda, споровые коробочки собраны на узких листьях. 18-го мы добрались до большой фазенды (плантации, или скотоводческого хозяйства) Жатуарана. Здесь в реку выступал скалистый мыс, и так как мы убедились в невозможности преодолеть сильное течение, огибавшее его, то перешли к южному берегу. Челны, подходя к Риу-Негру, обычно предпочитают южный берег, вследствие того что течение возле него более слабое. Впрочем, вперед мы продвигались чрезвычайно медленно, потому что регулярно дующий восточный ветер теперь окончательно прекратился, а сменивший его венту-ди-сима, т.е. ветер с верховьев реки, дул ежедневно в течение нескольких часов как раз нам навстречу. Стояла гнетущая духота, и каждый день после полудня налетал шквал, который, впрочем, так как он дул в нужном направлении в течение часа или двух, оказывался весьма желанным. На этом берегу мы познакомились с новым насекомым-паразитом пиумом — крошечной мушкой, имеющей две трети линии в длину; здесь начинается его царство, которое тянется отсюда по верхнему течению реки — Солимоинсу — вплоть до того места, где кончается на Амазонке судоходство. Пиум вылетает только днем, с величайшей пунктуальностью сменяя москитов на восходе солнца, и встречается только близ илистых берегов реки — в лесной тени не найдешь ни одной этой мушки. В местах, им изобилующих, пиум сопровождает челны густыми роями, которые напоминают редкие клубы дыма. Таким вот роем он и появился в первый же день после того, как мы перешли к другому берегу реки. Прежде чем я осознал, что это мушки, я почувствовал легкий зуд на шее, запястьях и лодыжках и тогда, заинтересовавшись причиной, увидел множество крохотных существ, похожих на прицепившихся к коже отвратительных вшей. Таково было мое знакомство с пресловутым пиумом. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это крохотные двукрылые насекомые с темным туловищем и светлыми ногами и крыльями; последние сложены вдоль спинки. Они незаметно садятся и, припав к коже, сразу же приступают к делу: вытягивают вперед длинные передние ноги, постоянно пребывающие в движении и действующие, по-видимому, как щупальца, а затем приставляют к коже короткое широкое рыльце. Брюшко их вскоре раздувается и становится красным от крови; удовлетворив жажду,. они медленно отодвигаются, иногда до того одурманенные выпитым, что едва в состоянии лететь. Пока они трудятся, не ощущается никакой боли, но после каждой мушки на коже остается маленькая круглая припухлость и сохраняется неприятное раздражение. Последнего можно в значительной степени избежать, выдавив кровь из припухлости; но если речь идет о нескольких сотнях укусах в течение дня, то приходится признать, что это нелегкая задача. Я дал себе труд проанатомировать несколько экземпляров, чтобы удостовериться, каким образом действуют эти маленькие паразиты. Рот состоит из пары толстых мясистых губ и двух треугольных роговых ланцетов, соответствующих верхней губе и языку других насекомых. Рот подводится вплотную к коже, ланцеты прокалывают ее и кровь всасывается по ним в пищевод: остающееся на коже круглое пятно совпадает по форме с губами. В течение нескольких дней красные пятна подсыхают, и кожа постепенно темнеет от бесчисленного множества проколов. На раздражение, ими вызываемое, люди реагируют по-разному. Однажды я путешествовал вместе с португальцем средних лет, который в течение трех недель лежал в постели от укусов пиума: ноги его распухли до огромных размеров, а следы уколов превратились в язвы.

Рано утром 22-го с востока подул свежий ветер; мы подняли все паруса и поплыли к устью Риу-Негру. Эта великолепная река кажется в месте соединения ее с Амазонкой, если смотреть с самой Риу-Негру, непосредственным продолжением главной реки, в то время как Солимоинс[19], подходящий под прямым углом и несколько более узкий, чем его приток, можно счесть боковой ветвью, а не главным стволом громадной водной системы. Здесь сразу же видишь, почему первые исследователи решили дать особое название этому верхнему течению Амазонки. Бразильцы недавно стали применять к Солимоинсу удобное название Алту-Амазонас (Высокая, или Верхняя, Амазонка) и, вероятно, новое название постепенно одержит верх над старым. Выше устья Риу-Негру значительно расширяется и имеет вид большого озера; ее окрашенные в черный цвет воды словно не текут — их как будто задерживает стремительный поток желтого, мутного Солимоинса, который здесь беспрерывно извергает вывернутые с корнем деревья и куски дерна. Переходя к другому берегу реки, мы миновали чуть подальше середины линию, которая четко разграничивала воды двух рек. На противоположном берегу все докучавшие нам насекомые исчезли, словно по волшебству, даже из трюма лодки; волнение быстрой реки уступило место тихой воде, а расчлененные и крутые землистые берега — изрезанной береговой линии, скрывавшей уютные бухточки, окаймленные отлогими песчаными пляжами. На смену низменной береговой полосе и ярко-зеленой бесконечно разнообразной листве южного берега Амазонки пришла холмистая местность, одетая сумрачным, однообразным лесом мягких очертаний. Наше утомительное путешествие подходило теперь к концу; под легким ветерком мы плавно неслись вдоль берега к городу Барра, расположенному милях в 7-8 от устья реки. Мы задержались на часок в чистенькой бухточке, чтобы выкупаться и приодеться, перед тем как вновь показаться среди цивилизованных людей. На глубине 6 футов было видно дно, белый песок приобретал коричневатый оттенок из-за окраски воды, хотя последняя и была прозрачна. Вечером я сошел на берег и меня любезно принял радушный итальянец сеньор Энрикес Антони, видный здешний купец, неизменно дружелюбный к случайным путешественникам. Он предоставил в мое распоряжение две комнаты, и через несколько часов я удобно расположился в новой квартире. Со времени моего отъезда из Обидуса прошло 64 дня.

Город Барра построен на возвышенной, но очень неровной полосе земли на левом берегу Риу-Негру. В 1850 г. он насчитывал 3 тыс. жителей. Первоначально здесь был маленький форт, сооруженный португальцами для защиты их экспедиций за рабами от многочисленных индейских племен, обитавших по берегам реки. Самое выдающееся и воинственное из них — манау — постоянно воевало с соседними племенами и имело обычай обращать в рабство пленников, захваченных во время грабительских экспедиций. Португальцы скрывали свои побуждения, сводившиеся к приобретению невольников, и действовали под предлогом выкупа (resgatando) этих пленников; действительно, термин resgatar (выкупать) до сих пор употребляется торговцами на Верхней Амазонке для обозначения весьма распространенной, хотя и незаконной практики покупки индейских детей у диких племен. Старые жители города помнят то время, когда одна какая-нибудь экспедиция захватывала многие сотни таких пленных. В 1809 г. Барра стала главным городом округа Риу-Негру, здесь поселилось много португальцев и бразильцев из других провинций, они выстроили просторные дома, и в течение 30-40 лет город вырос в основное наряду с Сантареном поселение на берегах Амазонки. Во время моего посещения он находился в упадке; то ли выросло недоверие, то ли развилась сообразительность у индейцев: они, некогда составлявшие здесь многочисленный и единственный трудящийся класс, быстро стали уходить из города, когда до них начали доходить сведения о том, что законы защищают их от неволи. Когда в 1852 г. была учреждена новая провинция Амазонки, Барру выбрали в качестве ее столицы и назвали тогда по имени индейского племени городом Манаус.

В расположении города много преимуществ: здоровый климат; отсутствие насекомых-паразитов; плодородная почва, на которой можно разводить все виды тропических растений, (особенно высокого качества на Риу-Негру кофе); наконец, он стоит у слияния двух крупных судоходных рек. Разыгрывается воображение, когда размышляешь о возможной будущности этого города, расположенного близ центра экваториальной части Южной Америки, посредине области, почти такой же большой, как Европа, области, в которой каждая пядь земли отличается самым изобильным плодородием и которая соединена водными путями с одной стороны с Атлантическим океаном, а с другой — с испанскими республиками Венесуэлой, Новой Гранадой, Эквадором, Перу и Боливией. Ныне Барра — главная промежуточная пристань для пароходных линий, учрежденных в 1853 г.: здесь происходит пересадка пассажиров и перегрузка товаров на Солимоинс и в Перу. Между Пара и Баррой пароход идет раз в две недели, а раз в два месяца он курсирует между Баррой и Наутой на территории Перу. Пароходная компания получает ежегодно крупную даровую субсидию — около 50 тыс. фунтов стерлингов — от имперского правительства. В былое время жить в Барре было приятно, но теперь город пребывает в жалком состоянии, страдая от хронического недостатка самых необходимых предметов питания. Прежде внимание поселенцев было почти целиком обращено на сбор случайных даров рек и лесов, поэтому земледелие оказалось заброшенным, и в настоящее время в окрестности не производится даже маниоковой крупы в количестве, достаточном для собственного потребления города. Многие из самых необходимых предметов питания, не говоря уже обо всех предметах роскоши, доставляются из Португалии, Англии и Северной Америки. Время от времени привозят несколько волов за 500 миль, из Обидуса — ближайшего места, где разводят хоть в каком-то количестве крупный рогатый скот, и эти-то волы снабжают город на длительные промежутки времени запасом свежей говядины; впрочем, ею пользуются почти исключительно семьи правительственных чиновников. Домашняя птица, яйца, свежая рыба, черепахи, овощи и фрукты были чрезвычайно редки и дороги в 1859 г., когда я снова посетил город; например, за жалкую тощую курицу просили 6-7 шиллингов, а яйца продавались по 2,5 пенса за штуку. Действительно, окрестность почти ничего не производит; правительство провинции получает большую часть своих фондов из казны Пара; дохода его, достигающего примерно 50 тыс. мильрейсов (5600 фунтов стерлингов) и образуемого налогами на экспорт продукции всей провинции, едва хватает на покрытие одной пятой его расходов. Население провинции Амазонки, по переписи 1858 г., насчитывает 55 тыс. человек; в муниципальном округе Барры, который занимает громадную площадь вокруг своего центра, всего 4500 жителей. Однако для управления этой горсточкой народа в главном городе собран огромный штат чиновников, и, несмотря на бесконечное количество ничтожных формальностей, которыми бразильцы сопровождают малейшую деталь в делах управления, в течение большей части времени им нечего делать. Никто из тех людей, что стекаются в Барру в связи с учреждением нового правительства, по-видимому, и не помышляет об обработке почвы и производстве пищи, хотя это было бы, пожалуй, самым доходным предприятием. Португальцы, эмигрирующие в Бразилию, предпочитают, кажется, мелочную торговлю почетному занятию земледелием. Но если уж англичане — нация лавочников, то что. же сказать о португальцах? Я подсчитал, что в Барре на каждые пять жилых домов приходится одна лавка. Нередко весь запас товаров в этих лавках, или тавернах, стоит не больше 50 фунтов стерлингов, хозяева же португальцы, здоровые взрослые парни, целый день торчат за своими грязными прилавками, чтобы продать на медный грош каких-нибудь напитков или другую мелочь. Все эти люди приводят одно и то же оправдание своему нежеланию заняться земледелием, а именно, что негде достать рабочую силу для работы на земле. С индейцами ничего нельзя поделать, да и вообще они почти все покинули окрестность, а о ввозе невольников-негров не может быть и речи при нынешних достойных похвалы настроениях бразильского общества. Сначала нужно решить задачу, каким образом, не прибегая к невольничеству, изыскать трудящееся сословие для этого тропического края, и только тогда великолепная область с ее прекрасным климатом и изобильным плодородием сможет превратиться в страну, населенную многочисленным, цивилизованным и счастливым народом.

Я встретил в Барре моего товарища м-ра Уоллеса, который после совместной нашей экспедиции по Токантинсу, занимался частично вместе со своим братом, приехавшим позднее из Англии, исследованием северо-восточного побережья Маражо, реки Капин (ответвляющейся от Гуама близ Пара), Монти-Алегри и Сантарена. По пути в Барру он прошел мимо нас ночью ниже Серпы и прибыл туда тремя неделями раньше меня. Кроме нас, здесь собралось еще с полдюжины иностранцев — англичан, немцев и американцев; один из них был коллектор естественноисторических объектов, остальные занимались торговлей по рекам. В приятном обществе этих иностранцев и семейства сеньора Энрикеса мы превосходно провели время; злоключения наших долгих речных путешествий вскоре забылись, и через две-три недели мы заговорили о дальнейших исследованиях. Тем временем мы почти ежедневно совершали прогулки в соседнем лесу. Вся поверхность страны до самой воды покрыта однородным темно-зеленым волнистым лесом — ка-апоам (выпуклым лесом), как называют его индейцы, характерным для Риу-Негру. Он одевает также обширные пространства низменности, которые заливаются рекой в дождливый сезон. Оливково-коричневый оттенок воды объясняется, по-видимому, тем, что во время ежегодных разливов она насыщена темно-зеленой листвой. Резкий контраст между формой и цветом леса Риу-Негру и лесов Амазонки объясняется преобладанием в каждой из них различных семейств растений. На главной реке большую часть массы деревьев составляют пальмы 20 или 30 видов, тогда как на Риу-Негру они играют весьма второстепенную роль. Характерной формой для Риу-Негру является жара (Leopoldiniapulchra), вид, не встречающийся на берегах Амазонки; у него скудная крона из листьев с узкими листочками того же темно-зеленого оттенка, что и остальной лес. Ствол гладкий и имеет около 2 дюймов в поперечнике; высота дерева не больше 12-15 футов, поэтому оно не возвышается среди масс листвы двудольных деревьев, составляя характерную черту ландшафта, подобно широколистным мурумуру и урукури, тонкой асаи, высокой жауари и вееролистной мирити амазонских берегов. На берегах главной реки лесной массив состоит, кроме пальм, из деревьев семейства бобовых, бесконечно разнообразных по высоте, форме листвы, цветам и плодам; из капоковых деревьев, колоссальных орехов (Lecythideae) и Cecropia; подлесок и растительность по речному берегу состоят по большей части из широколистных банановых, марантовых и суккулентных трав, и все они светлых оттенков зеленого цвета. Леса по Риу-Негру почти полностью лишены этих крупнолистных растений и трав, которые повсюду придают такой богатый вид растительности. Берега реки одеты кустарниками или низкорослыми деревьями, которые выглядят так же мрачно и однообразно, как мангровые по узким протокам у Атлантического океана. Одинаково низкорослые, но отличающиеся изящными листьями двудольные деревья, образующие лесной массив, состоят большей частью из представителей порядков лавровых, миртовых, бигнониевых и мареновых. Почва — в основном плотная глина, главной составной частью которой является глина табатинга, слагающая также низкие обрывы в некоторых местах на берегу, где она переслаивается пластами крупнозернистого песчаника. Тот же вид почвы и та же геологическая формация преобладают, как мы видели, во многих местах на берегах Амазонки. Таким образом, резкий контраст между лесным покровом по двум рекам не может объясняться этой причиной.

Бродить по лесу было очень приятно. Кое-где широкие тропы вели вниз по отлогим склонам, через местность, поросшую, казалось, бесконечным вечнозеленым кустарником, к сырым лощинам, где били родники или бежали по руслам чистого белого песка мелкие ручейки. Но самая красивая дорога шла через лесные дебри к водопаду, который жители Барры считали главной достопримечательностью окрестной природы. Воды большого ручья, пересекающего мрачную чащу, низвергаются здесь со скалистого уступа высотой около 10 футов. Но привлекательность этого места заключается не в самом водопаде, а в уединенном безмолвии и в дивном разнообразии и пышности деревьев, листвы и цветов вокруг водного бассейна. Сюда выходят семьями на пикник, и почтенные мужчины — а говорят, что также и дамы, — проводят знойные часы полудня, купаясь в прохладной и бодрящей воде. Место это можно считать классическим для натуралиста, так как то был любимый уголок знаменитых путешественников Спикса и Марциуса во время пребывания их в Барре в 1820 г. На фон Марциуса волшебная красота этого места произвела такое сильное впечатление, что он запечатлел это посещение, сделав набросок пейзажа и использовав его как фон для одной из гравюр к своему большому труду о пальмах.

Однако птиц и насекомых среди этого очаровательного лесного пейзажа было немного. Нередко я проходил все расстояние от Барры до водопада — около 2 миль пути через лес — и не видел и не слышал ни одной птицы, не встречал и двух десятков чешуекрылых или жесткокрылых насекомых. В редких зарослях у лесных опушек ежедневно можно было видеть, как маленькие хорошенькие синие и зеленые пищухи из группы Dacnidae во множестве клевали ягоды. В самом лесу тоже встречались иногда очень красивые птицы, но последние были так редки, что раздобыть их мы смогли, только наняв туземного охотника, который обыкновенно тратил целый день и проходил большое расстояние, чтобы добыть два-три экземпляра. Таким образом, мне достались среди прочих экземпляры Т rо gonpavontus (сурукуа-гранди туземцев), прекрасного создания с мягким золотисто-зеленым оперением, красной грудью и оранжевым клювом, а также Ampelis pompadoura, котинга с блестящим оперением пурпурного цвета и белоснежными крыльями. Отдохнув несколько недель в Барре, мы выработали планы дальнейших исследований внутри страны. М-р Уоллес избрал для своей очередной экскурсии Риу-Негру, я же согласился взять на себя Солимоинс. Мой коллега уже опубликовал отчет о своей поездке на Риу-Негру и отважном плавании вверх по ее крупному притоку Уапесу.

26 марта 1850 г. я выехал из Барры в Эгу — первый сколько-нибудь значительный город на Солимоинсе. Расстояние до него составляет почти 400 миль, которые мы преодолели в маленькой куберте с командой из 10 дюжих индейцев кукама за 35 дней. На этот раз я провел в верховьях Амазонки 12 месяцев, после чего обстоятельства заставили меня вернуться в Пара. Я еще раз посетил эту страну в 1855 г. и посвятил три с половиной года более полному изучению произведений ее природы. Результаты обоих путешествий описываются в последующих главах книги; пока же я расскажу о Сантарене и реке Тапажос, окрестности которых я исследовал в 1851-1854 гг.

Здесь можно сказать несколько слов о моем посещении Пара в 1851 г. Я отплыл из Эги вниз по реке в центр провинции — на расстояние в 1400 миль — в тяжелогруженой шхуне, принадлежавшей торговцу из Эги. Несмотря, на то что нам благоприятствовало мощное течение дождливого сезона, плавание длилось 29 дней. Трюм судна наполняло черепаховое масло, налитое в большие кувшины, каюта была набита бразильскими орехами, а груда сарсапарили, укрытая пальмовыми листьями, занимала середину палубы. Поэтому мы (хозяин и два пассажира) пользовались лишь примитивными удобствами, будучи вынуждены спать на палубе, открытой дождям и ветрам, под небольшими толду, т.е. сводчатыми навесами, устроенными при помощи циновок из плетеных лиан и марантовых листьев. Не раз, просыпаясь по утрам, я находил свою одежду и постель насквозь промокшими от дождя. Впрочем, если не считать легкой простуды вначале, я никогда не чувствовал себя так хорошо, как во время этого путешествия. Когда ветер дул с верховьев реки или с суши, мы неслись с большой скоростью; но нередко оттуда налетали шквалы, и тогда поднимать паруса было небезопасно. Погода стояла по большей части безветренная, небо окутывали неподвижные клубы серых туч и вода на широком просторе текла спокойно, обнаруживая своё движение только легкой рябью. Когда же ветер дул снизу, мы лавировали вниз по течению; иногда он был очень силен, и тогда шхуна с трудом пробиралась через сильные волны, которые нередко захлестывали ее, смывая все, что только не было укреплено, с одной стороны палубы на другую.

По прибытии в Пара я нашел некогда веселый и здоровый город опустошенным двумя жестокими эпидемиями. Желтая лихорадка, которая посетила город в прошлом (1851) году впервые со времени открытия страны, уже стихала, погубив около пяти процентов населения. Болезнь поразила три четверти всего населения, и это показывает, как широко распространяется эпидемия при первом ее возникновении в данном месте. По пятам лихорадки шла оспа. Если лихорадка поражала больше белых и мамелуку, щадя негров, то оспой заболевали прежде всего индейцы, негры и люди смешанной крови. Белых болезнь почти не коснулась. В продолжении четырех месяцев оспа унесла около одной двенадцатой части населения. Я слыхал немало странных рассказов о желтой лихорадке. По-моему, Пара была вторым бразильским портом, в котором разразилась эпидемия. Новости о производимых ею опустошениях в Баии, которая была первым очагом эпидемии, пришли за несколько дней до того, как лихорадка появилась здесь. Правительство приняло все мыслимые санитарные меры предосторожности; среди прочих была одна весьма своеобразная мера, состоявшая в том, что на углах улиц палили из пушек, дабы очистить воздух. М-р Норрис, американский консул, рассказывал мне, что первые случаи лихорадки произошли около порта и что она распространялась быстро и неуклонно от дома к дому вдоль улиц, идущих от берега к окраинам, достигая конца их примерно через сутки. Некоторые люди говорили мне, что несколько вечеров подряд, перед тем как разразилась лихорадка, в воздухе было душно и что с улицы на улицу переходила масса темных испарений, сопровождаемых сильным зловонием. Эти движущиеся испарения они называли «Mat da peste» («мать, или дух, чумы»). Бесполезны были все попытки убедить их в том, что эти испарения отнюдь не представляют собой предвестников эпидемии. Болезнь распространялась очень быстро. Она началась в апреле, в середине влажного сезона. Уже через несколько дней тысячи людей заболели, и многие умерли. Легко себе представить положение в городе во время лихорадки. К концу июня эпидемия утихла, и в течение сухого сезона, с июля по декабрь, было очень мало заболеваний[20].

Как я только что говорил, в апреле, когда я приехал в город из внутренних областей, желтая лихорадка уже стихала. Я питал надежду избежать ее, но безуспешно: по-видимому, она не щадила вновь прибывших. В это время все врачи в городе трудились изо всех сил, обслуживая жертвы второй эпидемии; напрасно было и помышлять об их помощи, так что пришлось самому себя лечить, тем более что и прежде у меня бывали сильные приступы лихорадки. Я почувствовал озноб и меня вырвало в 9 часов утра. Пока домашние ходили в город за лекарствами, которые я сам себе назначил, я закутался в одеяло и принялся быстро шагать взад и вперед по веранде, выпивая через определенные промежутки времени по чашке теплого чая, настоянного на употребляемой туземцами горькой траве под названием пажемарибба — стручковом растении, растущем на всех пустырях. Почти час спустя я принял порядочную дозу отвара цветов бузины в качестве потогонного и вскоре свалился без памяти в гамак. М-р Филиппс — английский резидент, у которого я тогда квартировал, — придя домой после полудня, застал меня крепко спящим и изрядно пропотевшим. Проснулся я только к полуночи и почувствовал большую слабость и боль во всем теле. Тогда я принял в качестве слабительного небольшую дозу английской соли и манны. Через двое суток лихорадка оставила меня, а через восемь дней после первого приступа я уже был в состоянии снова взяться за работу. За время моего пребывания в Пара не произошло, пожалуй, больше ничего, достойного упоминания. Я отправил все мои коллекции в Англию и получил оттуда новый запас средств. Несколько недель ушло у меня на то, чтобы подготовиться ко второму, самому продолжительному путешествию в глубь страны. План мой состоял в том, чтобы сперва сделать на некоторое время своей главной квартирой Сантарен, а оттуда подняться вверх по реке Тапажос, насколько это окажется возможным. Впоследствии я намеревался вновь посетить чудесную область Верхней Амазонки и основательно потрудиться над ее естественной историей в намеченных мной местах от Эги до подножия Андов.

Глава VIII

САНТАРЕН

Расположение Сантарена. — Нравы и обычаи жителей. — Климат. -Травянистые кампу и леса. — Экскурсии к Мапири, Маика и Ирура; очерк их естественной истории; пальмы, дикие плодовые деревья, роющие осы, осы-каменщики, пчелы и ленивцы

Я уже кратко рассказал о размерах, расположении и общем виде Сантарена. Хотя он насчитывает не более 2500 жителей, это самое цивилизованное и самое значительное поселение на берегах главной реки от Перу до Атлантического океана. Хорошенький городок, или город, как его называют, с рядами весьма однообразных беленых и крытых красной черепицей домов, окруженных зелеными садами и рощами, стоит на очень пологом склоне восточного берега Тапажоса, у самого места слияния этой реки с Амазонкой. Небольшая возвышенность, на которой сооружен форт, пришедший, впрочем, ныне в упадок, служит восточной границей устья притока; с возвышенности открывается вид на улицы городка. Тапажос у Сантарена уменьшает свою ширину миль до полутора вследствие накопления низменной аллювиальной земли, образующей на западном берегу нечто вроде дельты; но уже 15 милями выше можно увидеть, что река разливается на ширину от 10 до 12 миль, а по обеим сторонам ее видна величественная гористая страна, по которой течет река с юга. Эта возвышенность, которая служит, по-видимому, продолжением плоскогорий центральной Бразилии, простирается почти без разрывов по восточному берегу реки до устья ее у Сантарена. Пейзаж, а также почва, растительность и животные обитатели этой области резко отличаются от тех, что свойственны плоской и однообразной местности, которая тянется вдоль Амазонки на большей части ее течения. После целых недель плавания по главной реке вид Сантарена с широким белым песчаным пляжем, прозрачной темно-зеленой водой и цепью живописных холмов, возвышающихся за полосой зеленого леса, оказывается приятной неожиданностью. На главной реке перспектива весьма однообразна, если только судно не идет у берега, где дивная красота растительности доставляет постоянное развлечение. В противном случае неизменный широкий желтый поток и длинная низкая полоса леса, которая исчезает неровной цепью деревьев на бескрайном, как в море, горизонте и по мере продвижения вперед возникает с каждым следующим плесом вновь и вновь, утомляет своим однообразием.

Совершая второе путешествие во внутренние области, я в ноябре 1851 г. прибыл в Сантарен и сделал его своей главной квартирой на период, который продлился, как оказалось, три с половиной года. В течение этого времени, выполняя намеченную программу, я совершил много экскурсий вверх по Тапажосу и в другие интересные места окружающей области. Высадившись, я без всяких затруднений снял подходящий дом на окраине селения. Он был красиво расположен около пляжа, на пути к алдее — индейской части городка. Участок полого спускался от задних пристроек к воде, а моя небольшая веранда была обращена к красивому цветнику — большая редкость в этой стране, — который принадлежал соседям. В доме имелось только три комнаты, одна с кирпичным, а две с дощатым полом. Построен дом был весьма капитально, подобно лучшим домам Сантарена, и имел оштукатуренный фасад. Кухня, как обыкновенно, представляла собой дворовую постройку, расположенную в нескольких ярдах от остальных помещений. Квартирная плата составляла 12 тыс. рейсов, т.е. около 27-шиллингов в месяц. В этой стране жилец не должен вносить никакой дополнительной платы: домовладельцы платят дизиму, т.е. 225гану, главной казне — collectoria geral, но съемщику, разумеется, нет до этого никакого дела. В поисках слуг мне посчастливилось набрести на свободного мулата, трудолюбивого и заслуживавшего доверия молодого парня по имени Жозе, который изъявил готовность поступить ко мне в услужение; члены его семьи должны были стряпать для нас, а он сам — помогать мне в сборе коллекций; он оказался чрезвычайно полезным в различных экскурсиях, которые мы совершали впоследствии. В Сантарене почти невозможно раздобыть какую бы то ни было прислугу: свободные люди слишком полны чувства собственного достоинства, чтобы наниматься на службу, а невольников слишком мало, и они слишком ценны для хозяев, чтобы те отдавали их в наем. Уладив эти дела, приведя в порядок дом и купив или одолжив простой стол с несколькими стульями, чтобы обставить помещение, я уже через три-четыре дня был готов начать естественноисторические изыскания в окрестности.

Сантарен оказался совсем не таким, как другие поселения на Амазонке. В Камета основную массу населения составляли веселые, добродушные и простые мамелуку, а белые иммигранты, как и на Риу-Негру и на Верхней Амазонке, отлично, по-видимому, ужились и сошлись с коренным населением. В окрестностях же Сантарена индейцы, по-моему, с самого начала враждебно приняли португальцев; во всяком случае обе расы не смешались здесь до такой степени. Здешние люди вовсе не оказались теми приятными, беспечными и грубоватыми в речах сельскими жителями, с которыми я встречался в других небольших городках внутри страны. Белые — португальцы и бразильцы — составляют здесь относительно более многочисленную прослойку, чем в других поселениях, и серьезно притязают на право считаться цивилизованными людьми; это местные купцы и лавочники, владельцы невольников, скотоводческих хозяйств и какаовых плантаций. Среди видных жителей следует упомянуть гражданское и военное начальство, людей, по большей части благовоспитанных и интеллигентных, происходивших из других провинций. В поселении немного индейцев — оно слишком для них цивилизованно, и низшее сословие состоит (не считая немногих невольников) из метисов, в жилах которых преобладает негритянская кровь. Цветные занимаются различным ремеслом: город дает работу двум золотых дел мастерам — мулатам, у каждого из которых по нескольку подмастерий; кузнецы — по большей части индейцы, как и почти повсюду в провинции. Манеры высшего сословия (по образцу манер в Пара) очень чопорны и церемонны, и отсутствие того искреннего гостеприимства, с каким встречаешься в других местах, производит поначалу неприятное впечатление. Много церемонности наблюдается во взаимоотношениях именитых горожан между собой и с посторонними. Лучшая комната в каждом доме предназначена для приемов, и посетителям полагается представляться в черных фраках, невзирая на страшную жару, стоящую на песчаных улицах Сантарена около полудня — часа, когда обычно делают визиты. В комнате расставлены четырехугольником диван и стулья из тростника, лакированные и позолоченные, и, пока говорятся комплименты или улаживаются дела, посетителей приглашают посидеть. Прощаясь, хозяин пятится назад, то и дело кланяясь, до самой парадной двери. Курение у этих людей не в моде, но они вволю нюхают табак, и роскошь проявляется в употреблении золотых и серебряных табакерок. Все мужчины, а пожалуй, и большинство дам, носят золотые часы и цепочки. Общество собирается не очень часто: видные лица всецело поглощены своими делами и семьями, а остальные проводят досуг в биллиардных и игорных заведениях, оставляя жен и дочерей дома на замке. Иногда, впрочем, кто-нибудь из именитых горожан дает бал. На первом балу, который я посетил, мужчины сидели весь вечер с одной стороны комнаты, а дамы — с другой, и партнеры назначались при помощи нумерованных карточек, распределявшихся церемониймейстером. Но после того как по Амазонке (в 1853 г.) начали ходить пароходы, эти обычаи под влиянием притока в страну новых идей и мод стали претерпевать быстрые изменения. Жестокая старинная португальская система обращения с женщинами, которая препятствовала общественной жизни и порождала бесконечные несчастья в частной жизни бразильцев, ныне постепенно, хотя и медленно, отмирает.

Религиозных празднеств здесь бывало меньше, чем в других городах, да и те, что устраивались, были очень бедны и малолюдны. Тут есть красивая церковь, но священник ее обнаруживал явно недостаточно религиозного рвения, если не считать тех нескольких редких дней, когда из Пара, объезжая епархию, прибывал епископ. Народ здесь так же любит устраивать праздники, как и в других местах провинции, но, по-видимому, растет стремление заменять процессии и обряды в дни святых более разумными развлечениями. Молодежь очень музыкальна, из инструментов употребляются главным образом флейта, скрипка, испанская гитара и маленький четырехструнный альт, называемый кавакинью. В начале моего пребывания в Сантарене небольшая группа музыкантов под руководством высокого худощавого и взлохмаченного мулата, пламенного энтузиаста своего искусства, нередко исполняла серенады для своих подруг при блеске луны в прохладные вечера сухого сезона и очень недурно играла французские и итальянские марши, а также танцевальную музыку. Излюбленным инструментом и у мужчин, и у женщин была, как и в Пара, гитара; впрочем, теперь ее вытесняет фортепиано. Баллады, которые поют под аккомпанемент гитары, разучиваются не по записанным или печатным нотам, а передаются из уст в уста. Их никогда не называли песнями, а только модиньями, т.е. «малыми модами», и каждая пользовалась успехом до поры до времени, уступая место следующей новинке, привезенной каким-нибудь молодцом из центра провинции. В дни празднеств устраивался маскарад, в котором с превеликим восторгом принимал участие весь народ, стар и млад, белые, негры и индейцы. Лучшие увеселения этого рода бывали во время масленицы, на пасху и в канун Иванова дня; на Рождество негры разыгрывали грандиозное полудраматическое представление на улицах. Представления для избранного круга устраивались белыми молодыми людьми, к которым присоединялись также цветные. Группа человек в 30 или 40 наряжалась одинаковым образом и притом с очень недурным вкусом кавалерами и дамами, и каждый надевал особого рода маску из легкого газа. Компания с группой музыкантов обходила вечером дома своих друзей и развлекала собиравшееся там большое и пышно разодетое общество разными танцами. Видные горожане, в домах которых (в больших комнатах) устраивались эти приемы, казалось, получали от них полное удовольствие; повсюду велись большие приготовления, после танца гостей и ряженых угощали светлым пивом и конфетами. Раз в году наступает черед индейцев, у которых есть свои собственные маскарадные танцы и пантомимы, и однажды ночью они устроили для нас большое представление. Они собрались из окрестных селений на окраине города и прошли по улицам с факелами к кварталу, населенному белыми, чтобы исполнить свои охотничьи и обрядовые танцы перед домами именитых жителей. Процессия насчитывала около сотни мужчин, женщин и детей. На многих мужчинах были надеты великолепные венцы из перьев, туники и пояса, изготовляемые мундуруку и надеваемые ими в торжественных случаях; но женщины были обнажены до пояса, а дети оставались совершенно голыми, и все были раскрашены и вымазаны красным анатто. Один из индейцев исполнял роль тушауа — вождя и держал скипетр, богато украшенный оранжевыми, красными и зелеными перьями туканов и попугаев. Паже — знахарь — шел, пыхтя длинной сигарой в тауари — инструментом, который он применял для своего чудесного лечения. Другие извлекали неприятные дребезжащие звуки из туре — рога, сделанного из длинного и толстого бамбукового колена, с расщепленным язычком в мундштуке. Это военная труба многих индейских племен: наблюдатели, взобравшись на высокое дерево, подавали из нее сигнал атаки своим товарищам. Те бразильцы, которые достаточно стары, чтобы помнить времена войны между индейцами и поселенцами, не могут избавиться от страха, который наводит на них туре: его громкий резкий звук, раздававшийся глубокой ночью, нередко служил прелюдией к нападению кровожадных мура на отдаленные поселения. Остальные мужчины в процессии несли луки и стрелы, пучки дротиков, дубинки и гребки. Дети постарше захватили с собой ручных животных: у одних на плечах сидели обезьяны или носухи, другие держали на голове черепах. Индианки несли своих детей в атурах — больших корзинах, подвешенных за спиной и укрепленных широким лыковым ремнем, охватывавшим лоб. Все это давало полное представление об индейской жизни, и во всем обнаруживалось больше искусства, нежели кое-кто согласен допустить, когда речь заходит о бразильских краснокожих. Представление было устроено индейцами по собственному почину только для того, чтобы развлечь жителей городка.

Здешний народ, по-видимому, ясно понимает пользу образования для детей. Помимо обычных начальных школ — одной для девочек, другой для мальчиков, — здесь есть еще третья школа, повышенного типа, где среди прочих наук преподаются латынь и французский язык профессорами, которые, как и рядовые школьные учителя, состоят на содержании у провинциального правительства. Последняя школа служит подготовительной к поступлению в лицей и епархиальную семинарию — щедро субсидируемые заведения в Пара: посылать туда своих сыновей для завершения образования — предмет стремлений торговцев и плантаторов. В начальных школах преподаются только самые начатки наук, и поразительно, до чего быстро и правильно выучиваются чтению, письму и арифметике ребятишки, цветные и белые. Правда, благодаря простоте португальского языка, на котором слова пишутся также, как произносятся, или по неизменным правилам, и применению десятичной системы в расчетах приобрести эти знания гораздо легче, чем у нас. Студенты, прежде чем их примут в высшую школу, должны выдержать экзамен в средних школах Пара. Однажды попечители оказали мне честь, выбрав на год одним из экзаменаторов. Знания юношей, большинству которых было около 14 лет, оказались весьма похвальными, особенно по грамматике; они схватывали все так быстро, что порадовали бы сердце школьного учителя северных стран. Однако программа обучения в средних школах Пара, должно быть, очень неполная, потому что редко встретишь образованного параанца, который имел хотя бы малейшие знания по физике и даже по географии, если только он не выезжал за пределы провинции. Молодые люди все становятся недурными ораторами и юристами: любой готов взять на себя ведение судебного дела, ознакомившись с ним за какой-нибудь час; они сильны также в статистике, так как для упражнения этой способности в Бразилии, где каждый чиновник должен ежегодно направлять правительству целые тома сухих отчетов, имеется обширное поле деятельности; но почти во всем остальном они страшно невежественны. Я не помню, чтобы мне приходилось видеть в Сантарене хоть какую-нибудь географическую карту. Сообразительные люди догадываются о недостаточности их сведений по этому предмету, и их трудно вызвать на разговор о географии; но как-то один человек, занимавший важный пост, выдал себя, спросив у меня: «На каком берегу реки расположен Париж?» Вопрос этот был обязан своим происхождением не желанию уточнить топографию Сены, как можно было бы предположить, но представлению, будто весь мир — не что иное, как громадная река, а различные города, о которых он слышал, должны лежать на том или ином берегу. Мысль о том, что Амазонка — ограниченная река, собирающаяся из многих узких ручейков, имеющая начало и конец, никогда не приходила в голову большинству людей, которые провели всю жизнь на ее берегах.

Если отвлечься от общества Сантарена, это городок, жить в котором приятно. Тут нет насекомых-паразитов — ни москитов, ни пиумов, ни комаров, ни мотук. Климат просто великолепен: в течение шести месяцев в году, с августа до февраля, выпадает очень мало дождей, и небо неделями безоблачно, а свежие ветры с моря, до которого почти 400 миль, умеряют палящий зной солнца. Ветер иногда бывает много дней подряд до того силен, что навстречу ему трудно идти по улицам; он врывается в открытые окна и двери домов, разбрасывая во все стороны лежащее сверху платье и бумаги. Местность считается здоровой, но при смене сезонов широко распространены сильные простуды и глазные воспаления. Я встретил здесь трех англичан, которые прожили много лет в городе или его окрестностях и все еще сохраняли цветущий вид; полнота и свежесть многих сантаренских дам средних лет также свидетельствовали о том, что климат благоприятен для здоровья. В городе неизменно поддерживается хороший порядок: улицы всегда чистые и сухие, даже в разгар влажного сезона; неплохо обстоит дело и со снабжением продовольствием. Только те, кто испытал, как трудно добывать за любую цену необходимые для жизни припасы в поселениях в глубине Южной Америки, может оценить преимущества Сантарена в этом отношении. Все, впрочем, кроме мяса, было дорого и все более дорожало с каждым годом. Сахар, кофе и рис, которые должны были бы производиться в избытке в окрестностях, ввозятся из других провинций и стоят дорого: действительно, сахар здесь несколько дороже, чем в Англии. Тут было две-три мясные лавки, где можно было ежедневно получать превосходную говядину по два — два с половиной пенса за фунт. Скот не приходится доставлять издалека, например из Пара: его разводят в кампу по берегам Лагу-Гранди, всего в одном двух днях пути от города. Свежую рыбу можно было купить в порту почти каждый вечер, но, поскольку предложение не покрывало спрос, между покупателями регулярно происходило состязание в беге к берегу, когда вдали показывались челны рыбаков. По всему городу каждое утро торговали вразнос очень хорошим хлебом, а также молоком и разнообразными фруктами и овощами. Среди плодов был один, под названием ата, которого я не встречал нигде в других частях страны. Дерево, на котором он родится, принадлежит к порядку аноновых и растет, по-видимому, в диком состоянии в окрестностях Сантарена. Плод немногим больше крупного апельсина, кожура, окружающая сочную и сладкую мякоть, состоит, как у ананаса, из чешуек, но имеет у спелых плодов зеленый цвет и покрыта изнутри сахарной коркой. Чтобы покончить с перечислением преимуществ Сантарена, можно упомянуть еще о восхитительном купании в прозрачных водах Тапажоса. Здесь не приходится бояться аллигаторов; когда дует восточный ветер, на чистый песчаный пляж набегает мертвая зыбь, и купание чрезвычайно бодрит.

Местность вокруг Сантарена не одета густым и высоким лесом, подобно остальной части громадной влажной речной равнины Амазонки. Это область кампу — слегка возвышенных и холмистых пространств земли, лишь местами покрытых лесом или разбросанными поодиночке деревьями. Такой характер имеет значительная часть местности по берегам Тапажоса, который течет по обширной области кампу Внутренней Бразилии. Потому-то я и считаю восточный берег реки по направлению к ее устью северным продолжением материковой земли, а не частью аллювиальных равнин Амазонки. Почва здесь — крупный песок; подстилающий слой, который кое-где виден, состоит из песчаникового конгломерата, вероятно, той же формации, что и слои, лежащие под глиной табатинга в других местах речной долины. Поверхность покрыта ковром тонких волосовидных трав, непригодных для скота и вырастающих до одинаковой высоты — около фута. Лесные участки имеют вид рощиц посреди зеленых лугов; туземцы называют их илья-димату, т.е. островами джунглей, так как они очень густы и четко, точно острова, выделяются на гладком ковре трав вокруг них. Рощи состоят из множества разнообразных деревьев, обремененных суккулентными паразитами[21] и связанных между собой деревянистыми вьющимися растениями, как и в других лесах. Узкая лента плотного леса, сходного по характеру с этими илъя и, подобно им, четко ограниченного по опушке, тянется параллельно реке вплотную к воде. Тропа, идущая от города через кампу, на протяжении мили или двух, поднимаясь немного в гору, пересекает эту береговую полоску леса; затем поросшая травой местность постепенно спускается к широкой долине, орошаемой ручейками, берега которых одеты высоким и пышным лесом. За долиной, насколько хватал глаз, тянулась цепь холмов, уходившая в необследованные внутренние области. Одни холмы, поросшие лесом или обнаженные, соединяются в длинные хребты, другие представляют собой обособленные конические вершины, круто встающие из долины. Самые высокие поднимаются, вероятно, не больше чем на 1000 футов над уровнем реки. Один замечательный холм — Серра-ди-Муруару, отстоящий миль на 15 от Сантарена и ограничивающий видна юг от города, имеет такую же форму усеченной пирамиды, как горный хребет у Алмейрина. Полная пустынность царит на всем протяжении прекрасной страны. Жители Сантарена ничего не знают о внутренней области и, видимо, проявляют к ней мало интереса. Из города через кампу идут тропинки к небольшим расчищенным участкам, которые находятся на расстоянии 4-5 миль и принадлежат бедным его жителям; за исключением этих тропинок, здесь нет ни дорог, ни других признаков близости цивилизованного поселения.

Внешний вид кампу сильно меняется со сменой сезонов. Тут нет того величественного однообразия в течение всего года, которым отличается девственный лес и которое производит на натуралиста впечатление тем более глубокое, чем дольше он находится в стране. В этой части Амазонского края различие между отдельными сезонами весьма ощутимо, но не так велико, как в некоторых тропических странах, где в период сухого муссона насекомые и пресмыкающиеся погружаются в летнюю спячку, а все деревья в одно время сбрасывают листья. Когда наступает сухой сезон (август, сентябрь), трава в кампу засыхает, а кустарниковая растительность близ города превращается в выжженную солнцем желтую стерню. Однако сезон этот не является временем всеобщего оцепенения или замирания животной и растительной жизни. Птицы, разумеется, не столь многочисленны, как во влажный сезон, но некоторые виды остаются и кладут в это время яйца, например земляные голуби (Chamaepelia). Деревья сохраняют свою зелень все время, а многие из них даже цветут в сухие месяцы. Ящерицы не впадают в спячку, а насекомые встречаются как в виде личинок, так и во взрослой стадии, свидетельствуя о том, что засушливость климата не оказывает повсеместного влияния на развитие видов. Некоторые формы бабочек, в частности маленькие голубянки (Thecla), гусеницы которых объедают деревья, показываются только в самый разгар сухого сезона. Единственные животные в округе, которые впадают в летнюю спячку, — наземные моллюски Bulimus и Helix; они встречаются целыми группами, укрытые в дуплистых деревьях, устья их раковин закрыты пленкой слизи. Ясная погода кончается нередко совершенно внезапно, около начала февраля. Тогда налетают неистовые порывы ветра с запада, т.е. в направлении, противоположном пассату. Возникают они почти без всяких предварительных признаков, и первый порыв захватывает людей врасплох. Ветер налетает ночью и дует прямо в гавань, сразу же срывая все суда с якорей; через несколько минут челны, большие и малые, в том числе шхуны грузоподъемностью в 50 т, сталкиваясь в полном беспорядке друг с другом, выносятся на берег. Я не без причины вспоминаю эти бури: однажды я попал в одну из них, переправляясь через реку в беспалубной лодке на расстоянии нескольких дней пути от Сантарена. Бури сопровождаются страшными электрическими разрядами, сильные удары грома раздаются почти одновременно с ослепительными вспышками молнии. За первой вспышкой, следуют потоки дождя; затем ветер постепенно стихает, а дождь ослабевает до равномерной измороси, которая продолжается нередко в течение большей части последующего дня. После недели-другой дождливой погоды вид страны полностью изменяется. На выжженной солнцем земле окрестностей Сантарена высыпает, образно выражаясь, зелень; на пыльных, зачахших деревьях, не роняющих своих старых листьев, появляется новый покров нежной зеленой листвы; всходят поразительно разнообразные быстрорастущие стручковые, а лиственные ползучие растения заполняют землю, кусты и стволы деревьев. Приходит на память внезапное пришествие весны после нескольких теплых дождей в северных странах; меня поразило это явление тем более, что ничего подобного я не наблюдал в девственных лесах, среди которых провел четыре года, прежде чем попал сюда. Трава в кампу обновляется, а деревья, в частности мирты, в изобилии растущие в этой части округи, начинают цвести, привлекая благоуханием своих цветов разнообразных насекомых, особенно жесткокрылых. Многие виды птиц — попугаев, туканов и бородаток, которые живут обыкновенно в лесу, посещают тогда эти открытые места. В марте после одного или двух месяцев дождей обычно бывает несколько недель сравнительно сухой погоды. Самые сильные дожди идут в апреле, мае и июне; в промежутках между ливнями стоит неустойчивая солнечная погода. Июнь и июль — месяцы, когда пышность зелени в кампу и активность жизнедеятельности достигают наибольшего расцвета. У большинства птиц кончается период линьки, который длится с февраля до мая. Цветущие кустарники тогда по большей части в цвету, и на цветах одновременно появляются бесчисленные виды двукрылых и перепончатокрылых насекомых. Сезон этот, пожалуй, равноценен лету в умеренном климате, так же как распускание листвы в феврале соответствует весне; но на экваторе нет того одновременного ежегодного развития жизни животных и растений, какое мы наблюдаем в высоких широтах; правда, одни виды зависят от других в периодической жизнедеятельности и идут с ними рука об руку, но не все они одновременно и одинаково зависят от сезонных физических изменений.

Теперь я расскажу о своих любимых местах коллекционирования в окрестностях Сантарена, приведя попутно наиболее интересные наблюдения по естественной истории этих мест. К западу от города вдоль берега шла прелестная тропа, которая вела к маленькой бухте Мапири, расположенной милях в 5, устье Тапажоса. Пройти этой дорогой можно было только в сухой сезон. Река у Сантарена поднимается в среднем на 30 футов, причем величина эта в разные годы колеблется футов на 10; таким образом, в течение четырех месяцев, с апреля до июля, вода доходит до края берегового пояса того леса, о котором шла речь выше. Экскурсии к Мапири были всего приятнее и полезнее с января до марта, до наступления периода беспрерывных дождей. Отлогий песчаный берег за городом имеет совершенно неправильную форму: в одних местах он образует длинные косы, о которые полосой пены разбиваются волны, когда подует восточный ветер; в других местах берег отступает, образуя маленькие бухты и заводи. На окраине города путь лежит мимо нескольких разбросанных хижин индейцев и цветных, красиво расположенных на полосе белого пляжа, на фоне великолепной листвы; хижины чистокровных индейцев отличаются от глинобитных лачуг свободных негров и мулатов легкой конструкцией — половина каждой из них представляет собой открытый навес, где в любое время дня видны смуглые жильцы, развалившиеся в плетеных из травы гамаках. Пройдя около 2 миль по дороге, мы выходим к цепи мелких озер, называемых лагинью; озера соединены с рекой во влажный сезон, но в остальное время года отделены от нее высокой песчаной отмелью, увенчанной кустарником. Здесь в полосе леса имеется разрыв и можно бросить взгляд на травянистые кампу. Когда вода поднимается до уровня озер, сюда собирается множество различных голенастых птиц. Белоснежные цапли двух видов стоят около самой воды, серые цапли с темной полоской наполовину скрыты под сенью кустов. Озера покрыты какой-то мелкой водяной лилией и окружены густыми зарослями. Среди птиц, населяющих это место, — розовогрудый трупиал (TrupiUisguianensts), сходный с нашим скворцом по величине и повадкам, а также, пожалуй, по окраске, если не считать ярко-розовой манишки. Вода в это время года затопляет обширное ровное пространство кампу вокруг озер, и трупиалы прилетают сюда в поисках личинок насекомых, которыми изобилует тогда влажная почва.

За лагинью проходит полоса ровного отлогого берега, который покрыт прекрасной рощей. Около апреля, когда река поднимается до этого уровня, деревья зацветают; пышно расцветает и красивая орхидея Epidendron — крупные белые цветы густо покрывают ее стебли. Место это посещают различные зимородки — на небольшом пространстве можно встретить четыре вида; самый крупный из них величиной с ворону, крапчато-серого цвета и с громадным клювом, самый маленький — не больше воробья. Крупный зимородок устраивает гнезда в глинистых обрывах в 3-4 милях отсюда. Ни один из этих зимородков не раскрашен так ярко, как наш английский вид.

Цветы на деревьях привлекают колибри, из двух или трех видов которых всех более бросается в глаза крупная птица с раздвоенным хвостом (Eupetomenatnacroura) в ярком наряде изумрудно-зеленого и сине-стального оттенков. Я заметил, что она не так долго задерживается в воздухе перед цветами, как другие, более мелкие виды: она чаще присаживается и иногда быстро взлетает, устремляясь за какими-нибудь мелкими насекомыми. По выходе из рощи открывается длинная полоса песчаного пляжа; местность здесь возвышенная и каменистая, и пояс леса, тянущийся вдоль речных берегов, гораздо шире, чем в других местах. Наконец, обогнув выступающий утес, вы попадаете в бухту Мапири. Вид на реку характерен для Тапажоса: берега поросли лесом, а на противоположной стороне тянется полоса глинистых обрывов, позади которых виднеются одетые лесом холмы. Длинная песчаная коса простирается до середины реки, а за ней лежит громадное пространство темной воды; дальше берег Тапажоса виден лишь как узкая серая полоска деревьев на горизонте. Прозрачность воздуха и воды в сухой сезон, когда дует свежий восточный ветер, и четкость очертаний холмов, лесов и песчаных пляжей придают этому месту большое очарование.

Отдыхая в тени в сильный зной первых послеполуденных часов, я обыкновенно находил развлечение, наблюдая за поведением роющих ос. Около бухты Мапири встречался во множестве мелкий светло-зеленый вид Bembex (В. ciliata). Когда осы заняты своим делом, видно, как над поверхностью отлогого берега там и сям взлетают струйки песка. Маленькие шахтеры роют песок своими крепкими передними ногами, которые снабжены бахромой жестких щетинок; они работают с поразительной быстротой, и песок летит из-под их туловища наружу непрерывными потоками. Это одиночные осы, каждая самка трудится сама по себе. Выкопав под углом к поверхности галерею длиной в 2-3 дюйма, хозяйка норы вылезает из нее и делает несколько кругов вокруг отверстия, как будто для того, чтобы поглядеть, хорошо ли сделана нора, но, в действительности, по-моему, оса осматривает местность, чтобы она могла потом отыскать ее. После этого деятельная работница улетает, но, пробыв в отсутствии от нескольких минут до часа и более, возвращается с мухой в лапках и вместе с ней снова забирается в нору. Выйдя обратно, она тщательно закрывает вход песком. За этот промежуток времени она откладывает яйцо на тело мухи, которую предварительно оглушает своим жалом; муха послужит пищей мягкой безногой личинке, которая вскоре вылупится из яйца. Насколько мне удалось выяснить, Bembex для каждого яйца, которое она должна отложить, делает новую нору; по крайней мере в двух или трех галереях, которые я вскрыл, находилось только по одной мухе.

Я уже говорил, что Bembex, покидая нору, осматривает местность — это, по-видимому, и есть объяснение кратковременной задержки перед взлетом. Поднявшись в воздух, насекомые обычно опять-таки улетают не сразу, а кружат над норой. Другой близко родственный, но гораздо более крупный вид — Moneduta signata, повадки которого я наблюдал на берегах Верхней Амазонки, иногда роет свою нору в уединении на песчаных отмелях, незадолго до того обнажившихся посредине реки, и закрывает отверстие, прежде чем отправиться на поиски добычи. В этом случае насекомому предстоит совершить путешествие по меньшей мере в полмили, чтобы раздобыть тот вид мухи — мотуку (Hadruslepidotus), — которым оно снабжает гнездо. Я часто замечал, что оса делает несколько кругов в воздухе вокруг норы, прежде чем пуститься в путь; вернувшись, она без колебаний летит прямо к закрытому входу в нору. Я был убежден, что насекомые замечают направление на свое гнездо и то направление, которого они держатся, улетая от него. Поведение в этом и аналогичных случаях (я читал о чем-то подобном, замеченном у медоносных пчел) является, по-видимому, психическим актом того же характера, как и у нас самих, когда мы ориентируемся в какой-либо местности. Однако чувства у насекомых, должно быть, неизмеримо острее, а психическое действие — гораздо определеннее, однозначнее, нежели у человека: на ровной поверхности песка я не видел абсолютно никаких ориентиров, которые могли бы помочь определить направление, а до опушки леса было не ближе, чем полмили. Говорят, что оса действует инстинктивно, но ясно, что инстинкт — не таинственный и непостижимый фактор, а психический процесс, отличающийся от того, что происходит у человека, лишь непогрешимой точностью[22]. Психика насекомого устроена, по-видимому, таким образом, что впечатление от внешних предметов или испытываемая потребность заставляют его действовать с точностью, которая представляется нам точностью машины, сконструированной так, чтобы она двигалась по некоторому заданному пути. Я наблюдал у индейских мальчиков чувство местности почти столь же острое, как у роющей осы. Однажды мы с одним стариком-португальцем в сопровождении мальчугана лет десяти заблудились в лесу в самом глухом месте на берегах главной реки. Мы очутились, казалось, в безнадежном положении. Сначала нам не приходило в голову посоветоваться с нашим маленьким спутником, который всю дорогу, пока мы охотились, играл с луком и стрелами, не обращая, как будто, никакого внимания на путь. Однако, как только мы его спросили, он тут же верно указал направление к нашему челну. Он не мог объяснить, откуда он знает; я полагаю, что он отмечал направление пути, которым мы шли, почти бессознательно: чувство местности в этом случае оказалось, по-видимому, инстинктивным.

Monedula signata — добрый друг путешественников в тех местах Амазонки, которые изобилуют кровожадной мотукой. Я впервые обратил внимание на привычку осы охотиться на эту муху, когда мы высадились, чтобы развести огонь и пообедать на опушке леса, по соседству с песчаной отмелью. Муха величиной с шершня, выглядит совершенно как оса. Я был немало удивлен, когда одна из ос стаи, которая вертелась около нас, пролетела у самого моего лица: оказывается, она заметила у меня на шее мотуку и накинулась на нее. Она схватила муху не челюстями, а передними и средними ногами и унесла, тесно прижав к груди. Где бы в Верхней Амазонке ни высадился путешественник поблизости от песчаной отмели, его наверняка будут сопровождать один или несколько этих полезных охотников за паразитами.

Бухта Мапири была конечным пунктом моих дневных экскурсий на берег реки к западу от Сантарена. Можно, впрочем, пройти в сухой сезон пешком, как то нередко делают индейцы, 50-60 миль по широким и чистым песчаным пляжам Тапажоса. Единственными препятствиями на пути являются ручейки, которые, когда вода стоит низко, можно перейти вброд. На восток я в своих прогулках доходил до берегов протока Маика. Он впадает в Амазонку милях в 3 ниже Сантарена, где чистые струи Тапажоса начинает окрашивать мутная вода главной реки. Маика окаймляется широкой полосой роскошного ровного луга, ограниченного с обеих сторон прямой стеной высокого леса. На сантаренском берегу он опоясан высокими, поросшими лесом кряжами. Ландшафт этого рода всегда производил на меня такое впечатление уныния и заброшенности, какого никогда не вызывали яркие девственные леса, вплотную обступающие большую часть рукавов Амазонки. Луга лишены цветов и каких бы то ни было животных, если не считать нескольких маленьких, скромно окрашенных птичек да одиноких орлов-каракар, которые жалобно воют, сидя на самых высоких ветвях мертвых деревьев по лесным опушкам. Несколько поселенцев выстроили на берегах Маика хижины с глинобитными стенами, крытые пальмовыми листьями, и занимаются по преимуществу присмотром за небольшими стадами крупного рогатого скота. Все они, по-видимому, бедны до убожества. Быки, однако, были, хоть и небольшие, но лоснящиеся и упитанные; природные условия округи, казалось, благоприятствовали земледелию и скотоводству. Во влажный сезон вода постепенно поднимается и покрывает луга, но там сколько угодно возвышенных мест, куда можно увести скот. Население, ленивое и невежественное, кажется, совершенно неспособно воспользоваться этими благами. Около домов нет ни садов, ни плантаций. Мне сказали, что садить что-нибудь тут бесполезно, потому что скот съедает молодые побеги. В этой стране скотоводство и земледелие совмещаются очень редко, так как люди, по-видимому, не имеют понятия об огораживании участков земли для обработки. Они говорят, что устраивать ограды стоит слишком больших хлопот. Сооружение прочной изгороди — дело, разумеется, трудное: здесь есть только два-три вида деревьев, пригодных для этой цели, потому что их не портят насекомые, да и те разбросаны по всему лесу.

Хотя луга были местом, весьма бесплодным для натуралиста, леса, которые тянутся вдоль них, кишели жизнью: численность и разнообразие встречавшихся здесь насекомых всех отрядов были просто поразительны. Лесной пояс пересекали тропинки, которые вели от одного поселенческого дома к другому. Несмотря на влажность земли, деревья были не так высоки, а их кроны не так густы, как в других местах, поэтому солнечный свет и тепло тут легче достигали почвы, и подлесок был куда разнообразнее, чем в девственном лесу. Никогда не встречал я такого количества форм карликовых пальм, как здесь; то были прелестные миниатюрные виды, иные не достигали и 5 футов в высоту, и на них висели небольшие пучки круглых плодов размером не больше крупной грозди смородины. Некоторые лесные деревья своими размерами, мощными ветвями и даже корой напоминают наши дубы. Очень широко распространена была здесь одна великолепная пальма, которая сообщала округе особенный отпечаток. Это была Оепоса rpusdistichus, один из видов, называемых туземцами бакабой. Она достигает футов 40-50 в вышину. Крона у нее глянцевитого темно-зеленого оттенка и своеобразной уплощенной, или сжатой, формы, листья располагаются по обе стороны почти в одной плоскости. Когда я впервые увидал это дерево в кампу, где в течение нескольких месяцев днем и ночью дует с огромной силой восточный ветер, то подумал было, что листья не расходятся одинаково в стороны вследствие постоянного действия ветров. Однако плоскость, в которой растут листья, не всегда совпадает с направлением ветра, и крона имеет такую же форму, когда дерево растет среди защищающих его лесов. Плод этой прекрасной пальмы созревает в конце года и высоко ценится туземцами, которые, стирая с орехов мягкую оболочку и смешивая ее с водой, приготовляют приятный напиток, сходный с описанным в одной из предыдущих глав асаи. Пучок плодов весит 30-40 фунтов. Напиток внешне похож на молоко и имеет приятный вкус орехов. Взбираться на дерево очень трудно вследствие гладкости его ствола, поэтому туземцы, когда им нужен пучок плодов для какой-нибудь чашки напитка, с одной только этой целью срезают и, следовательно, губят дерево, которому еще расти бы 20, а то и 40 лет.

В нижней части лесов Майка, ближе к реке, находится пласт плотной белой глины, служащий жителям Сантарена источником материала для производства грубой гончарной посуды и кухонной утвари: котелки, кастрюли, маниоковые печи, кофейники, миски для стирки и другие предметы хозяйства бедняков повсюду в стране делаются из такой же гончарной глины, которая встречается с небольшими промежутками на всей поверхности долины Амазонки, от окрестностей Пара до границ Перу, и составляет часть огромного мергельного отложения табатинги. Чтобы придать посуде огнеупорность, к глине подмешивается жженая древесная кора, называемая караипе; она гоже придает изделиям прочность. Караипе служит предметом торговли: ее продают корзинами в лавках большинства городов. Мелкие ямки, вырытые в мергелистой почве на Маика, очень привлекали многие формы пчел и ос-каменщиц, которые употребляют глину на постройку своих гнезд. Таким образом, здесь перед нами еще один пример той своеобразной аналогии, которая существует между искусствами у насекомых и у человека[23]. Я не раз часами наблюдал за их поведением; краткий отчет о повадках некоторых из этих деятельных созданий может представить известный интерес.

Всех больше в глаза бросалась большая желто-черная оса с замечательно длинной и узкой талией [стебельком] — Pelo -paeus fistularis. Вид этот собирает глину маленькими комками и, скатав из них удобные круглые шарики, уносит их во рту. Оса с громким жужжанием летит прямо к ямке, садится и, не теряя ни мгновения, приступает к делу: через две-три минуты она уже кончает месить свой маленький груз. Гнездо осы имеет форму сумки; оно имеет 2 дюйма в длину и прикрепляется к ветке или другому выступающему предмету. Одна из этих неугомонных искусниц как-то начала строить гнездо на ручке сундука в каюте моего челна, когда мы в течение нескольких дней стояли на одном месте. Она была до того поглощена своим делом, что позволила мне осмотреть в лупу движения ее рта, пока сидела на своей постройке. Каждый новый катышек она доставляла с торжествующей песней, которая сменялась веселым деятельным жужжанием, когда насекомое садилось и принималось за работу. Оса клала шарик влажной глины на край гнезда и размазывала его по всей круглой кромке нижней губой, направляемой челюстями. Для этого насекомое садилось на кромку верхом и, кончая обработку каждой новой порции, прежде чем улететь на сбор очередного катышка, проходило один раз вокруг кромки, прибивая ее с боков ногами. Оса трудилась только в солнечную погоду, и предыдущий слой бывал иногда не вполне сух, когда к нему добавлялся следующий. На все сооружение уходит около недели. Я отплыл отсюда до того, как маленькая пестрая строительница до конца справилась со своей работой; она не стала сопровождать челн, несмотря на то что мы продвигались вдоль берега реки очень медленно. Вскрывая закрытые гнезда этого вида, часто встречающиеся в окрестностях Маика, я всегда находил их набитыми маленькими пауками рода Gastracantha в том обычном полумертвом состоянии, в какое приводят осы-матки насекомых, предназначенных служить пищей их потомству.

Рис. Оса Pelopaelus строит гнездо

Кроме Pelopaeus, тут было три или четыре вида Trypoxylon, рода, который встречается также в Европе; некоторые натуралисты считают его паразитическим, потому что ноги у его представителей не снабжены обычным рядом жестких щетинок для рытья, характерным для всего семейства. Однако все виды Trypoxylon — осы-строительницы: два из тех видов, которые я наблюдал (Т. albitarse и один неописанный вид), набивают свои гнезда пауками, а третий (Т. aurlfrons) — маленькими гусеницами. По повадкам они сходны с Pelopaeus: глину уносят в челюстях, а когда летят с грузом или строят гнездо, то по-разному жужжат. Trypoxylon albitarse — крупный черный вид длиной 3/4 дюйма — поднимает величайшую суету, строя свое гнездо. Для этой цели он нередко выбирает стены или двери комнат, и когда в одном и том же месте трудятся две-три осы, во всем доме царит гам из-за их громкого жужжания. Гнездо имеет форму трубки длиной около 3 дюймов. Т. aurifrons — вид гораздо более мелкий, — устраивает хорошенькие гнездышки в форме графина, располагая их сплошными рядам в углах веранд.

Рис. Ячейки осы Trypoxylon aurifrons

Однако всего многочисленнее и интереснее из этих гончаров рабочие одного вида общественных пчел, а именно Melipona fascicutata. Melipona в тропической части Америки занимают место настоящих пчел (Apis), к которым принадлежит европейская медоносная пчела и которые здесь неизвестны; эти насекомые, обыкновенно гораздо более мелкие, чем медоносные пчелы, не имеют жала. М. fasciculata почти на треть короче Apis melhfica; колонии ее состоят из огромного числа особей: рабочих пчел обычно видишь собирающими пыльцу таким же образом, как то делают прочие пчелы, но громадные количества заняты также сбором глины. Быстрота и точность их движений при этом занятии поразительны. Сперва они соскребают глину челюстями, а затем убирают собранные кусочки передними лапками и пропускают ко второй паре ног, которые в свою очередь передают их к большим листовидным расширениям задних голеней, нормально приспособленным у пчел, как известно, для сбора пыльцы. Средние ноги прибивают все растущие комки строительного материала к задним ногам, чтобы комки сохраняли свою компактную форму по мере добавления новых частиц. Маленькие работницы вскоре набирают комок таких размеров, какой только в состоянии унести, и улетают.

Я в течение некоторого времени недоумевал, на что пчелам глина, но затем у меня было сколько угодно случаев установить, в чем тут дело. Они сооружают свои соты в первой попавшейся расщелине в стволах деревьев или в отвесных склонах, и глина требуется для того, чтобы возвести стену, которая закрыла бы щель, оставив лишь маленькое отверстие для их собственного входа и выхода. Большинство видов Melipona — такого рода каменщики и в равной мере строители из воска и собиратели пыльцы. Один мелкий вид (неописанный), не более 0,2 дюйма в длину, помимо того, что закрывает щель в дереве, где расположен улей, строит снаружи, у входа в него, недурную цилиндрическую галерею из глины, замешанной с каким-то вязким веществом. Вход в трубу имеет форму воронки, и там всегда сидит несколько крохотных пчел, по-видимому, играющих роль часовых.

Я видел вскрытый улей Melipona fasciculata; он содержал около 2 кварт приятного на вкус жидкого меда. У этих пчел, как уже отмечалось, нет жала, но, если потревожить их колонию, они жестоко кусаются. Индеец, который грабил улей, был весь покрыт ими; особенным пристрастием они воспылали к волосам на его голове и сотнями вцепились в них. Я нашел в различных частях страны 45 видов этих пчел: самый крупный имел полдюйма в длину, самые мелкие были совсем крохотные, некоторые формы не больше ]/2 дюйма. Эти крошки нередко бывали очень докучливы в лесу своей фамильярностью: они садились на лицо и руки и, ползая, забирались в глаза и в рот, а то и в ноздри.

Большое расширение задних голеней у пчел некоторых видов служит, помимо переноса глины и пыльцы, еще и для иных целей. У самки — красивой золотисто-черной Euglossa surinatnensis — этот орган очень велик по размеру. Вид этот устраивает свое одиночное гнездо также в трещинах стен или деревьев, но закрывает щель не глиной, а кусками сухих листьев и прутьев, сцементированных между собой. Эта пчела посещает деревья кажу и собирает задними ногами небольшое количество смолы, которая выделяется из стволов деревьев. К смоле она добавляет с соседних кустов другие необходимые материалы и, нагрузившись, улетает к гнезду.

В своих прогулках к югу я никогда не заходил дальше берегов Ирура — реки, которая берет свое начало среди упомянутых выше холмов и, протекая по широкой долине, поросшей вдоль русел водных потоков лесом, впадает в Тапажос в глубине бухты Мапири. Все, что находится дальше, остается, как уже отмечалось, неведомой землей для жителей Сантарена.

Бразильские поселенцы на берегах Амазонки, по-видимому, не испытывают никакой склонности к сухопутным исследованиям, и мне не удалось найти никого, кто пожелал бы сопровождать меня в экскурсии в глубь страны. Такое путешествие было бы чрезвычайно трудно в этой стране, даже если бы удалось раздобыть людей, готовых его предпринять. Кроме того, ходили слухи о поселении свирепых беглых негров на Серра-ди-Муруару и заходить далеко в том направлении считалось небезопасным, разве что большим вооруженным отрядом.

Я навещал берега Ирура с их пышными лесами и две другие речки в той же стороне — Панему и Урумари — раз или два в неделю в продолжение всего пребывания в Сантарене и собрал большие коллекции тамошних растений и животных. Эти лесные ручьи с их прозрачной холодной водой, журчащей по песчаному или галечному ложу в диких тропических лощинах, всегда имели в моих глазах какую-то прелесть. Красота влажных, прохладных и роскошных прогалин усиливалась тем контрастом, который составляли они с бесплодной местностью вокруг. Обнаженные или покрытые скудным лесом холмы, которые окружают долину, выжжены отвесными лучами солнца. Один из них — Пику-ду-Ирура — представляет собой почти правильный конус, возвышающийся над небольшой травянистой равниной до высоты 500-600 футов, и восхождение на него после долгой прогулки из Сантарена по кампу чрезвычайно утомительно. Однажды я попытался взойти на холм, но вершины не достиг. Крутые склоны холма одеты густыми зарослями грубых трав, среди которых там и сям разбросаны чахлые деревца тех же видов, что встречаются и внизу, на равнине. На голых местах обнажена рыхлая красная почва, а в одном месте виднеется массив породы, которая вследствие плотной ее текстуры и отсутствия слоистости показалась мне порфировой, но я слишком плохой геолог, чтобы выносить суждения по таким вопросам. М-р Уоллес утверждает, что нашел шлаковые обломки, и считает, что холм является вулканическим конусом. К югу и востоку от этой обособленной вершины вытянутые хребты или плосковерхие холмы становятся несколько выше.

Лес в долине тянется полосами в несколько сот ярдов шириной по обоим берегам речек; там, где реки текут вдоль подножий холмов, склоны, обращенные к воде, тоже густо поросли лесом, хотя с противоположной стороны они иногда совершенно обнажены. Деревья высоки и очень разнообразны, среди них встречаются колоссальные экземпляры бразильского ореха (Berthollettaexcelsa) и пикиа. Последнее дерево приносит крупные съедобные плоды, любопытные тем, что между мякотью и ядром у них имеется пустое пространство; плоды окружены твердыми шипами, которые, проникая в кожу, наносят серьезные ранения. Съедобная часть, на мой взгляд, не намного вкуснее сырого картофеля, но жители Сантарена очень ее любят и предпринимают утомительные путешествия пешком, чтобы набрать какую-нибудь корзину плодов. Дерево Dipterix odorata, которое приносит бобы тонка, употребляемые в Европе Для приготовления нюхательного порошка, также часто встречается здесь. Оно достигает огромной вышины, и плод его — округлый стручок с единственным семенем — можно только подобрать на земле. Значительное количество их (от 1 до 3 тыс. фунтов — продукция всей области Тапажоса) ежегодно вывозится из Сантарена. В этих далеких джунглях растет бесконечное количество разнообразных деревьев и кустарников: одни отличаются прекрасными цветами и листвой, другие — странными плодами. Перечисление большого их числа было бы утомительно. Меня очень поразило разнообразие деревьев с крупными плодами различной формы, которые росли на стволах и ветвях, иные в нескольких дюймах от земли, как какао. Туземцы называют их по большей части купу; деревья эти имеют незначительную высоту. Одно из них, называемое купу-аи, приносит плоды эллиптической формы, грязно-землистого цвета,. 5-6 дюймов в длину; у них тонкая деревянистая кожура, а внутри, в очень приятной на вкус сочной мякоти, рассыпано небольшое количество семян. Плоды свисают с ветвей подобно глиняным муравейникам. Другой вид больше сходен с какао; плод по форме похож на огурец и имеет зеленую ребристую оболочку. Он известен под названием какау-ди-макаку, т.е. обезьяньего шоколада, но семена у него мельче, чем у обыкновенного какао. Раз или два я попробовал приготовить из них шоколад. В них содержится много масла, сходного no-запаху с маслом обыкновенного какаового ореха, и они отлично растираются; однако напиток имеет неприятный глинистый цвет и хуже на вкус.

Мои экскурсии на Ирура всегда носили приятный характер. По долине разбросано несколько незатейливых хижин, но хозяева живут в них лишь несколько дней в году, когда приходят на свои маленькие расчищенные участки собирать и печь маниок. Мы брали обыкновенно с собой двух мальчиков — одного негра, а другого индейца, чтобы они несли наш дневной запас продовольствия — несколько фунтов говядины или вяленой рыбы, фаринью и бананы, а также столовую посуду и котелок для стряпни. Жозе нес ружья, снаряжение и ягдташи, а я — инструменты энтомолога: сачок, большую кожаную сумку с отделениями для коробок с пробковым дном, склянок, стеклянных трубок и т.д. Мы имели обыкновение выходить вскоре после восхода солнца, когда прогулка по прохладным кампу приятна — небеса безоблачны, а трава влажна от росы. Тропинки здесь едва протоптаны, так что в первые наши экскурсии нам лишь с трудом удавалось не заблудиться. Однажды мы все-таки совершенно сбились с пути и в продолжение нескольких часов блуждали по выжженной солнцем земле, не находя дороги. С возвышенности примерно на полпути через пустошь открывается чудесный вид на местность. Отсюда ко дну долины уходит длинный отлогий склон, поросший травой и лишенный деревьев. Причудливой формы холмы, лес у их подножий с самыми разнообразными пальмами, справа бухта Мапири с темными водами Тапажоса и его ослепительно-белыми берегами — все это расстилалось перед нами, точно на картине. Чрезвычайная прозрачность воздуха сообщала всем деталям ландшафта такую четкость очертаний, что нарушалось представление о расстоянии, и казалось, будто до всего этого чуть.ли не рукой подать. Спускаясь в долину, нужно было перейти небольшой ручей, а затем — полмили песчаной равнины, растительность на которой имела своеобразный вид вследствие преобладания бесствольной пальмы куруа (Attaleaspectabilis): ее большие, красиво вырезанные жесткие листья поднимались прямо с земли. Плод этого вида похож на кокосовый орех — внутри ядра его содержится молоко, но он гораздо меньше размером. Здесь, да и, пожалуй, по всей дороге, мы в большую часть дней влажного сезона видели следы ягуара. Впрочем, самого животного мы ни разу не встретили, хотя иногда по ночам в Сантарене, лежа дома в гамаках, слышали его громкий рев и знали, что животное, должно быть, скрывается где-то поблизости от нас.

Охотиться лучше всего было в части долины, защищенной с одной стороны крутым холмом, склон которого, как и сама болотистая долина внизу, был покрыт великолепным лесом. Мы обыкновенно делали привал на небольшом расчищенном участке, около воды, где было сравнительно мало муравьев. Здесь мы собирались со всех концов леса после утомительной утренней охоты, съедали честно заработанный обед сидя на земле — два широких листа дикого банана служили нам скатертью — и отдыхали часа два во время сильного послеполуденного зноя. Разнообразие животных в этой богатой местности было еще более поразительно, чем разнообразие растительных форм. В самое жаркое время дня, когда мои люди спали, приятно было лежать и наблюдать за движениями животных. Иногда из кампу являлась стая анусов (Crotophaga) — птиц с блестящим черным оперением, которые живут небольшими обществами среди травы; перебираясь с дерева на дерево, они показывались одна за другой и перекликались между собой. Иногда тукан (Rhamphastosariel) молча прыгал или бегал по веткам, заглядывая в трещины и щели. Издалека через пустошь доносились крики одиночных птиц. То и дело появлялся угрюмый трогон с ярко-зеленой спинкой и розовой грудью: он, бывало, по целому часу сидел без движения на низкой ветке. В тихие часы полудня всегда можно было наблюдать крупных (в 2 фута длиной) жирных ящериц из вида (Teiusteguexim), называемого туземцами жакуару; они шумно носились по сухим листьям, как будто гоняясь друг за другом. Жир этой крупной ящерицы высоко ценится туземцами, которые применяют его как припарку, когда приходится извлекать пальмовые шипы и даже дробь из тела.

Рис. Жакуару (Teius teguexim)

Другие, отвратительного вида ящерицы, взрослые особи которых достигали около 3 футов в длину, плескались и плавали в воде, иногда вылезая наружу, чтобы заползти в какое-нибудь дупло на берегу речки: однажды я нашел в дупле самку и целую кучу яиц. Ленивые взмахи крыльев больших сине-черных бабочек Morpho высоко в воздухе, жужжание насекомых, множество неодушевленных звуков — все это вносило свою долю в то общее впечатление, которое производило это своеобразное уединение. С вершин деревьев, которые переплелись между собой на головокружительной высоте, то и дело падали в воду с внезапным всплеском тяжелые плоды. Ветер, не ощутимый внизу, шевелил верхушки деревьев, приводя в движение скрученные и переплетенные сипо, которые скрипели и стонали на разные лады. К этим звукам добавлялось монотонное журчание ручья, образовывавшего маленькие водопады через каждые 20-40 ярдов своего течения.

Мы часто встречались со старой индианкой по имени Сесилия, у которой был в лесу небольшой расчищенный участок. Она пользовалась репутацией колдуньи (фетисейры), и, беседуя с ней, я убедился, что она гордится своими познаниями в черной магии. Ее слегка вьющиеся волосы свидетельствовали о том, что она не чистокровная индианка: мне говорили, что отец ее был темнокожий мулат. К нам она всегда относилась очень вежливо: показывала лучшие тропинки, объясняла свойства и употребление различных растений и т.д. Меня немало позабавили ее рассказы об этих местах. По-видимому, уединенная жизнь и мрак лесов переполнили ее голову суеверными фантазиями. Она говорила, что в русле ручья есть золото и что журчанье воды в маленьких водопадах — это голос «водяной матери», рассказывающий об укрытом сокровище. Узкий проход между двумя склонами холма был портаном, т.е. воротами, а все, что за ними, вдоль лесистых берегов ручья, — заколдованной землей. Холм, под которым мы располагались, она называла жилищем чародея и серьезно рассказывала нам, что нередко имела с ним продолжительные беседы. Эти басни она сама же и сочинила; точно таким же образом рождается бесконечное множество подобных мифов в детском воображении бедных индейцев и метисов, населяющих различные области страны. Следует отметить, что после некоторого общения с белыми все индейцы становятся скептиками. Колдовство бедной Сесилии было очень невысокого качества. Она бросала щепотки толченой коры какого-то дерева и другие вещества в огонь, бормоча заклинание — молитву, повторяемую наизнанку, — и прибавляя имя человека, которого хотела околдовать. Впрочем, некоторые фетисейры выделывают штуки, более опасные, нежели это безобидное бормотанье. Они знакомы со многими ядовитыми растениями и, хотя редко осмеливаются назначать смертельную дозу, иногда ухитряются довести свои жертвы до серьезного, заболевания. Побудительной причиной их действий служит ревность к другим женщинам. Когда я жил в Сантарене, субделегаду [заместитель судьи] рассматривал дело, называвшееся колдовством, и истицей по нему была одна очень почтенная белая дама. Оказалось, что некая фетисейра обрызгала ее белье, вывешенное для просушки, едким соком большого аронника, и дама полагала, что это явилось причиной серьезной сыпи, от которой она страдала.

В этих экскурсиях я редко встречал каких-нибудь крупных животных. На кампу мы не видели ни одного млекопитающего, но иногда попадались следы трех животных, не считая ягуара: следы принадлежали маленькой тигровой кошке, оленю и опоссуму; все эти животные встречались, должно быть, очень редко и вели, вероятно, ночной образ жизни, если не считать оленя. В лесу я видел однажды небольшую стаю обезьян, а в другой раз имел случай наблюдать движения ленивца. Последний относился к виду, названному Кювье Bradypus tridactylus и покрытому мохнатой серой шерстью. Туземцы называют его на языке тупи аи-ибирете (по-португальски preguica da terra firma), или материковым ленивцем, в отличие от Bradypus infuscatus с длинной черно-коричневатой полосой между плечами — ленивца, называемого, аи-игапо (preguica das vargens), т. е. ленивца затопляемых земель. Некоторые путешественники по Южной Америке, описывая ленивца, утверждают, что он очень проворен в своих родных лесах, и оспаривают справедливость данного ему названия. Однако жители Амазонского края, как индейцы, так и потомки португальцев, придерживаются единого мнения и считают ленивца воплощением лени. Очень часто один туземец, упрекая другого в праздности, называет его «bicho do embafiba» (зверем с дерева Cecropia): листья Cecropia служат пищей ленивцу. Очень любопытно наблюдать, как лениво перебирается с ветки на ветку это неуклюжее существо, вполне уместное в безмолвном мраке леса. Каждое движение обнаруживает, пожалуй, не самую лень, но крайнюю осторожность. Он никогда не отпустит одной ветки, не зацепившись сперва за следующую, а когда не находит сразу же сук, чтобы охватить своими жесткими крючьями, в которые так странно преобразованы его лапы, приподнимает туловище, опираясь на задние ноги, и шарит лапами в поисках новой опоры. Понаблюдав за животным с полчаса, я послал в него заряд дроби; оно со страшным треском полетело вниз, но, падая, ухватилось за сук своими мощными когтями и осталось висеть. Наш молодой индеец попробовал вскарабкаться на дерево, но рои жалящих муравьев вынудили его вернуться; бедняжка в самом печальном состоянии соскользнул вниз и, чтобы избавиться от муравьев, нырнул в ручей. Два дня спустя я нашел тело ленивца на земле: животное упало через несколько часов после смерти, когда мышцы его расслабли. В одно из наших путешествий мы с м-ром Уоллесом видели ленивца (В, infuscatus), переплывавшего реку в том месте, где она имела, вероятно, ярдов 300 в ширину. Мне кажется, не все знают, чтоживотное это входит в воду. Наши люди поймали зверя, сварили и съели его.

Возвращаясь с этих прогулок, мы иногда ночевали на кампу, но в лунные ночи, когда не было опасности потерять дорогу, продолжали путь. Сильный зной середины дня значительно ослабевает к четырем часам пополудни; тогда появляются птицы; по каменистым пригоркам прыгают небольшие стаи земляных голубей; пролетают мимо и иногда садятся на ильях[24] попугаи; хорошенькие вьюрки нескольких видов — и среди них один, покрытый оливково-коричневыми и желтыми полосками и несколько похожий на нашу желтую овсянку, но, по-моему, принадлежащий к другому роду, — прыгают в траве, оживляя окрестность несколькими мелодичными звуками. Карашуэ (Mimus) вновь заводит свою приятную песню, напоминающую пение черного дрозда; два-три вида колибри, ни один из которых, однако, не свойствен одному только этому району, порхают от дерева к дереву. Напротив, маленькие ящерицы в синюю и желтую полоску, которыми кишит зелень в палящий полуденный зной, прячутся к этому часу в свои укрытия; вместе с ними исчезают многочисленные дневные бабочки кампу и другие дневные насекомые. Некоторые из бабочек очень сходны с нашими английскими видами, встречающимися на вересковых пустошах, а именно: перламутровка Argynnis (Euptoi -eta) hegesta и два более мелких вида, имеющих обманчивое сходство с маленькой Nemeoblus lucina. После захода солнца в воздухе разливаются восхитительная прохлада и аромат плодов и цветов. Появляются ночные животные. Теперь можно поймать стоящего на страже у входа в свою нору волосатого паука, раскинувшегося на целых 5 дюймов, коричневого с желтоватыми полосками вдоль крепких ног; этот паук живет в широких трубчатых галереях, выложенных изнутри ровным слоем шелковистой пряжи. Увидеть его можно только ночью, причем он не уходит, по-видимому, далеко от своего логова; галерея имеет около 2 дюймов в поперечнике и проходит наклонно, почти в 2 футах под поверхностью земли. Как только наступает ночь, внезапно показываются стаи козодоев, которые бесшумно, словно призраки, описывают круги в погоне за ночными насекомыми. Иногда они опускаются и садятся на низкую ветку или даже на тропинку совсем рядом с проходящим мимо человеком. Когда птицы припадают к земле, их трудно отличить от окружающей почвы. У одного вида длинный раздвоенный хвост. Днем козодои укрываются в лесистых ильях; я нередко видел, как они спали там в густой тени, припав к земле. Козодои не устраивают гнезд, а откладывают яйца на голую землю. Период высиживания у них приходится на дождливый сезон, и свежие яйца попадаются с декабря до июня. Попозже вечером слышны издаваемые козодоями своеобразные звуки: один вид кричит «куао-куао», другой «чак-ко-ко-као».

Звуки эти повторяются через определенные промежутки до поздней ночи самым монотонным образом. После захода солнца на обнаженных песчаных тропинках попадается много жаб. Одна из них — настоящий колосс имела около 7 дюймов в длину и 3 дюймов в высоту. Этот великан не убирался с дороги до тех пор пока мы не подходили к нему вплотную. Если мы сталкивали жабу палкой, она через некоторое время приходила в себя и обернувшись, бесстыдно устремляла на нас свои взор. На расстоянии полумили я насчитал 30 этих чудовищ.

Глава IX

ПУТЕШЕСТВИЕ ВВЕРХ ПО ТАПАЖОСУ

Подготовка к путешествию. — Первый день плавания, — Потеря лодки. — Алтар-ду-Шан. — Способы рыбной ловли. — Затруднения с командой. — Прибытие в Авейрус. — Экскурсии в окрестностях. — Белый капуцин, образ жизни и нравы обезьян-капуцинов. — Ручной попугай. — Миссионерское поселение. — Переход в реку Купари. — Приключение с анакондой. — Копченая обезьяна. — Удав. -Селение индейцев мундуруку и нападение дикого племени. — Водопады Купари. — Гиацинтовый ара. — Возвращение в широкую часть Тапажоса. — Плавание вниз по реке к Сантарену

Июнь 1852 г. Теперь я перехожу к рассказу о событиях главной моей экскурсии вверх по Тапажосу, к которой я начал готовиться через полгода после того, как поселился в Сантарене.

На этот раз я был вынужден путешествовать на собственном судне, отчасти потому, что торговые челны, достаточно крупные для того, чтобы принять на борт натуралиста, очень редко ходят между Сантареном и малолюдными поселениями на реке, отчасти же потому, что мне хотелось без помех исследовать районы, лежащие далеко в стороне от обычного пути торговцев. Вскоре я подыскал подходящий челн — двухмачтовую куберту грузоподъемностью около 6 т, прочно выстроенную из каменного дерева, или итаубы, — материала, из которого строятся все лучшие суда в Амазонском крае и которое, говорят, долговечнее тика. Я зафрахтовал куберту у одного купца по дешевой цене — 500 рейсов, т.е. около 1 шиллинга 2 пенсов за день. Каюту, которая, как то обычно бывает на челнах этого рода, представляла собой четырехугольное строение с полом над уровнем ватерлинии, я приспособил себе под спальню и рабочее помещение. Мои ящики, наполненные коробками и лотками для образцов, были уложены с обеих сторон, а над ними располагались полки и крючки для небольшого запаса полезных для дела книг, ружей и ягдташей, ящичков, материалов для обработки снятых шкурок и хранения животных, ботанического пресса и бумаги, сушилок для насекомых и птиц и т.д. На полу была разостлана камышовая циновка, а мой свернутый гамак, предназначенный к употреблению только на берегу, служил мне подушкой. Под сводчатым навесом над трюмом в передней части судна спала команда; кроме того, там помещались мои сундуки, запас солонины и бакалеи, а также набор товаров, чтобы расплачиваться с полуцивилизованными или дикими обитателями внутренних областей. Такими товарами были кашаса, порох и дробь, несколько кусков грубой клетчатой бумажной ткани и ситца, рыболовные крючки, топоры, большие ножи, остроги, наконечники стрел, зеркала, бусы и прочие мелочи. Мы с Жозе потратили немало дней, чтобы уладить все эти дела. Нам надо было засолить для себя мясо и размолоть кофе. Нужно было запастись кухонной утварью, посудой, кувшинами для воды, набором плотничьих инструментов и многими другими вещами. Всю бакалею и прочие портящиеся предметы мы уложили в жестянки и коробки, так как убедились, что это единственный способ предохранить их от действия сырости и от насекомых. Когда все было готово, челн наш выглядел точно маленькая плавучая мастерская. Мне удалось собрать немного сведений о реке, если не считать туманных сообщений о трудности судоходства и о фамиту, т.е. голоде, который царит на ее берегах. Как я уже упоминал, река имеет около 1000 миль в длину и течет с юга на север; по величине она занимав шестое место среди притоков Амазонки. Однако она судоходна для парусных судов только миль на 160 вверх от Сантарена. Самым хлопотным делом для нас было нанять матросов на судно. Жозе должен был стать за руль, но нам нужны были по крайней мере еще три матроса. Однако все усилия раздобыть матросов оказались тщетными. В Сантарене индейцев-лодочников меньше, чем в любом другом городе на реке. Обратившись к купцу, к которому я имел рекомендательные письма, и к бразильским властям, я убедился, что здесь можно рассчитывать чуть ли не на любое одолжение, только не на помощь рабочими руками. Однако чужеземец не может обойтись без них, потому что здесь не сыщешь ни одного индейца или метиса, который не был бы должен деньгами или работой тому или иному из власть имущих. Одно время я даже опасался, что мне придется отказаться из-за этого от своего проекта. Под конец после многих неудач и разочарований Жозе ухитрился нанять одного человека — мулата по имени Пинту, уроженца горнопромышленной области Внутренней Бразилии, который был хорошо знаком с рекой. С этими двумя спутниками я решился пуститься в дорогу в надежде найти еще кого-нибудь в первой же деревне по пути.

Мы покинули Сантарен 8 июня. Вода находилась тогда на самом высоком уровне, и мой челн стоял на якоре у задней двери нашего дома. Утро было прохладное, и дул свежий ветер, под которым мы быстро понеслись мимо выбеленных домов и крытых тростником индейских хижин предместий. Прелестная бухточка Мапири вскоре осталась позади, затем мы обогнули мыс Мария-Жозефы — выступ, образуемый высокими, увенчанными лесом утесами из глины табатинга.

Мыс этот ограничивает вид в сторону реки из Сантарена, и мы бросили здесь прощальный взгляд на город, до которого было миль 7-8, — яркую полоску белых домиков над темной водой. Перед нами лежала дикая, скалистая, необитаемая береговая полоса, и мы вышли уже в самый Тапажос.

На протяжении около 20 миль путь наш лежал прямо на запад. По мере приближения к мысу Куруру, где река отклоняется от своего курса на север, ветер крепчал. Громадное водное пространство расстилалось на запад и на юг, и сильный ветер поднимал большие волны. Пока мы огибали Куруру, буксирный канат, на котором шла наша монтария за кормой, отвязался; мы попытались вернуть лодку, без которой, разумеется, во многих местах было бы трудно высадиться на берег, и едва не опрокинулись. Попробовали повернуть на другой галс вниз по реке, но из-за сильного ветра и отсутствия течения попытка оказалась напрасной. Канаты наши трещали, паруса рвались в клочья, и судно, которому, как оказалось, недоставало балласта, страшно кренилось. Вопреки совету Жозе я направил куберту в небольшую бухту, рассчитывая бросить там якорь и подождать, пока ветер подгонит лодку, но якорь волочило по гладкому песчаному дну, и судно пошло бортом на отлогий каменистый берег. После ловких маневров мы, получив немало шишек, ухитрились выйти из затруднения, пройдя на кливере в каком-нибудь волоске от скалистого мыса. Вскоре вслед за тем нас вынесло на гладкую воду укромной бухты, которая вела к очаровательно расположенному селению Алтар-ду-Шан, и нам пришлось отказаться от попытки вернуть монтарию.

Маленькое поселение Алтар-ду-Шан (алтарь земли, или земляной алтарь) обязано своим своеобразным названием тому, что у входа в гавань расположен один из тех странных плосковерхих холмов, которые столь распространены в этой части Амазонского края и имеют форму высокого алтаря римско-католических церквей. Холм стоит обособленно и имеет значительно меньшую высоту, чем подобным образом срезанные холмы и хребты близ Алмейрина: возвышается он, вероятно, не больше чем на 300 футов над уровнем реки. Он лишен деревьев, но местами покрыт каким-то видом папоротника. В глубине бухты есть внутренняя гавань, которая сообщается протоком с рядом озер, расположенных в долинах между холмами и простирающихся далеко в глубь страны. Деревня населена почти одними только полуцивилизованными индейцами, в количестве от 60 до 70 семейств, и дома разбросаны широкими улицами на полоске муравы у подножия высокого, поросшего великолепным лесом хребта.

Я был до того восхищен местоположением поселения и многочисленностью редких птиц и насекомых в лесу, что посетил его на следующий год и провел там четыре месяца, собирая коллекции. Сама деревня — заброшенный уголок, населенный бедняками; староста (капитан трабальядоров, т. е. индейцев-работников) был старый равнодушный метис, который провел тут всю свою жизнь. Священник оказался личностью самой распутной — я редко встречал его трезвым; впрочем, он был белый и человек весьма способный. Могу здесь кстати упомянуть, что нравственный и ревностный священник — большая редкость в этой провинции; единственными служителями культа во всей стране, которые, по-видимому, искренне отдавались своему призванию, были епископ Пара и викарии Эги на Верхней Амазонке и Обидуса. Дома в селении кишели паразитами: в тростниковой крыше жили летучие мыши, под полом жалящие муравьи (формига-ди-фогу), на стенах тараканы и пауки. Очень немногие дома имели деревянные двери и запоры. Алтар-ду-Шан был первоначально поселением коренных жителей и назывался Бурари. Здешние индейцы всегда враждебно относились к португальцам и во время беспорядков 1835-1836 гг. вместе с повстанцами нападали на Сантарен. Немногие из них спаслись от последовавшей резни, и потому теперь в деревне мало стариков и мужчин средних лет. Как во всех полуцивилизованных селениях, где индейцы утратили свое первоначальное4добронравие и трудолюбие, ничего не приобретя у белых взамен, обитатели живут в величайшей нищете. Без сомнения, недостаток рыбы в светлых водах и каменистых бухтах окрестностей является отчасти причиной той бедности и вечного голода, которые господствуют здесь. Когда мы прибыли в бухту, наш челн окружила толпа полуголых поселян — мужчин, женщин и детей: каждый пришел поклянчить кусочек соленой пираруку «Христа ради». В сухой сезон они не так бедны. В мелких озерах и бухтах водится множество рыбы, и мальчики и женщины выходят по ночам бить ее острогой при факельном свете; факелы делают из связанных в пучки тонких полос зеленой коры с черешков пальм. Так добывают много превосходных видов рыбы; среди них пескада, белое и слоистое мясо которой, будучи сварено, по внешнему виду и вкусу сходно с треской, и тукунаре (Cichlatemensts) — красивый вид с большим прелестно окрашенным пятнышком-глазком на хвосте. Здесь встречаются также много мелких лососевых и вид косорота под названием арамаса, который передвигается по чистому песчаному дну залива. В это время на отлогом берегу часто встречается один вид иглистого ската, нередко причиняющий купальщикам самую острую боль. Оружием этой рыбе служит сильная игла с зазубренными краями, около 3 дюймов длиной, растущая сбоку от мясистого хвоста. Я видел однажды женщину, раненную рыбой во время купания: она страшно кричала, и ее пришлось отнести в гамак, где она пролежала с неделю с сильными болями; я знал одного крепкого мужчину, который в течение нескольких месяцев не мог оправиться от такой раны.

Здесь применялся один способ рыбной ловли, которого я не видал до сих пор, но который, как я убедился впоследствии, очень широко употребляется на Тапажосе. Он заключается в использовании ядовитой лианы под названием тимбо (Paultintapinnata) и пригоден только в спокойной воде протоков и озер. Несколько прутьев с ярд длиной растираются и вымачиваются в воде, которая быстро окрашивается вредным млечным соком растения. За какие-нибудь полчаса все мелкие рыбешки на довольно большом пространстве вокруг места отравления всплывают на поверхность, лежа на боку с широко раскрытыми жабрами. Яд оказывает на рыб, должно быть, удушающее действие; он медленно распространяется по воде, и по-видимому, очень малой примеси его достаточно, чтобы поразить рыбу. Обследуя воду в тех местах, где в прозрачной глубине на многие ярды кругом не видно было никакой рыбы, я раньше или позже, иногда даже сутки спустя, с изумлением находил большое количество мертвых рыб, всплывших на поверхность.

Население в течение большей части года занимается своими маленькими плантациями маниока. Всю тяжелую работу, например вырубку и выжигание леса, посадку и прополку, делают на плантации каждой семьи все соседи сообща, называя эту помощь пушерум, — обычай, сходный с би[25]в лесных поселениях Северной Америки. Каждый пушерум сопровождается настоящим праздником. Пригласив соседей, семья готовит огромное количество перебродившего напитка, называемого здесь тароба, — из моченых маниоковых лепешек — и каши из маникуэйры. Эта последняя представляет собой сорт сладкого маниока, весьма отличный от юки перуанцев и макашейры бразильцев (Manihotaypi); у нее продолговатые сочные корни, которые становятся очень сладкими через несколько дней после уборки урожая[26]. Этими-то незатейливыми яствами и угощает семья своих помощников. Разумеется, работа выполняется самым примитивным образом; все напиваются тароба, и нередко день завершается пьяной ссорой.

Климат тут несколько более влажен, чем в Сантарене. Мне кажется, это следует отнести за счет того, что окрестность в отличие от открытых кампу покрыта густыми лесами. Я наслаждался здесь в сухой сезон лунными ночами больше, чем где бы то ни было еще в стране. Покончив с дневными трудами, я обыкновенно спускался к берегам залива и, прежде чем отправиться спать, отдыхал два-три часа, растянувшись на прохладном песке. Мягкий бледный свет, ложась на широкие песчаные пляжи и крытые пальмовыми листьями хижины, создавал впечатление пейзажа холодного севера среди зимы, когда на всем окружающем лежит снежный покров. Примерно раз в неделю идет сильный ливень, и кустарниковая растительность никогда не выжигается солнцем до такой степени, как в Сантарене. В промежутках между дождями жара и сухость растут изо дня в день; в первый день после дождя погода неустойчива — то печет солнце, то набегают облака; на другой день становится несколько суше и начинает дуть восточный ветер; затем наступают дни безоблачного неба и постепенно усиливающегося ветра. Когда такая погода простоит с неделю, на горизонте начинает собираться легкая дымка, скопляются облака, слышны раскаты грома, и, наконец, обычно в ночное время изливается освежающий дождь. Внезапное охлаждение, вызываемое дождями, порождает простуды, которые сопровождаются такими же симптомами, как и в нашем климате; за этим исключением, место вполне благоприятно для здоровья.

17 июня. Двое молодых людей вернулись, не встретив моей монтарии, а новую, как я убедился, здесь купить было невозможно. Капитан Томас сумел найти для меня лишь одного матроса — грубоватого, но послушного молодого индейца по имени Мануэл. Сегодня утром он явился на борт в 8 часов, и мы, подняв якорь, продолжали наше путешествие.

Ветер весь день был слабый и изменчивый, и к 7 часам вечера мы прошли всего около 15 миль. Берег образовывал ряд длинных мелководных заливов с песчаными пляжами, на которых длинной полосой бурунов разбивались волны. Десятью милями выше Алтар-ду-Шана расположен мыс Кажетуба, заметный издалека. Около полудня, воспользовавшись затишьем, мы посадили лодку на мель и пошли вброд на берег, но леса оказались почти непроходимы, и не было видно ни одной птицы. На песке вдоль пляжа мы видели множество утонувших крылатых муравьев; все они относились к одному виду — к страшным формига-ди-фогу (Myrrnicasaevissima): мертвые или полумертвые тела их громоздились полосой в дюйм или два в высоту и в ширину, и полоса эта тянулась без перерыва целые мили у самой воды. Прошлой ночью внезапно нагрянувший ветер сбросил в реку тысячи летевших муравьев, затем их вынесло волнами на берег. В 7 часов мы оказались около устья протока, ведущего к маленькому озеру Арамана-и; ветер стих, и мы, ориентируясь по огням на берегу, бросили якорь около дома Жерониму — знакомого мне поселенца; он показал нам уютную маленькую гавань, где можно было в безопасности провести ночь. Река здесь не меньше 10 миль в ширину; в этот сезон тут нет ни островов, ни мелей. Противоположный берег днем представлялся длинней узкой полоской леса на фоне смутно вырисовывавшихся серых холмов.

Сегодня (19-го) дул попутный ветер, который привел нас к устью протока Пакиатуба, где жил надзиратель округи сеньор Сиприану, которому я привез распоряжение капитана Томаса предоставить мне еще одного матроса. Мы с большим трудом нашли место для высадки. Берег в этом месте представлял собой полосу ровной, покрытой густым лесом земли, по которой протекал извилистый ручеек, или проток, давший название маленькому разбросанному селению, скрытому в чаще; холмы здесь отступали на 2 или 3 мили в глубь местности. Значительная часть леса была затоплена, стволы очень высоких деревьев около устья протока уходили на 18 футов под воду. Мы потеряли два часа, прокладывая себе шестами дорогу через затопленный лес в поисках гавани. Каждый обследованный нами залив кончался лабиринтом, заросшим кустарником, но под конец крики петухов привели нас к цели. Мы кликнули монтарию, и показался мальчик-индеец, который вел лодку по мрачным зарослям; но он был до того встревожен, как я полагаю, увидев странного белого человека в очках, кричащего с носа судна, что быстро отпрянул в кусты.

Лишь когда заговорил Мануэл, он вернулся, и мы отправились на берег; монтария лавировала по угрюмому, мрачному фарватеру, образовавшемуся после того, как были срезаны нижние ветки и подлесок. Тропа к домам оказалась узкой песчаной аллеей среди деревьев громадной высоты, покрытых ползучими растениями; с эпифитов на ветвях деревьев свисало огромное количество длинных воздушных корней.

Мы миновали одну низенькую курную хижину, наполовину утопавшую в листве, и тропа разошлась; мальчик нас уже покинул, и мы свернули не туда, куда следовало. Но вскоре нас остановил лай собак, и из лабиринта кустарников с криком «О da casa!» (Эй, из дома!), как то принято при приближении к жилищу, показался темнокожий туземец кафузу с самым непривлекательным выражением лица, вооруженный длинным ножом, которым как будто заострял кол. Он направил нас к дому Сиприану, до которого было около мили по другой лесной дороге. То обстоятельство, что кафузу вышел вооруженный навстречу гостям, очень удивило моих спутников, и они в продолжение нескольких дней рассказывали об этом во всех селениях, которые мы посещали. В этих глухих местах пришельцы рассчитывают встретить самое щедрое и доверчивое гостеприимство. Однако, как заметил Мануэл, малый этот мог быть одним из не получивших помилования вождей мятежников, поселившимся здесь после обратного взятия Сантарена в 1836 г. и живущим в страхе, что его откроют сантаренские власти. После всех наших злоключений Сиприану дома не оказалось. Его большой дом был полон людей — старых и молодых, женщин и детей, и все это были индейцы или мамелуку. Вокруг большого строения стояло несколько меньших хижин, а также обширные открытые навесы с печами для маниока и примитивные деревянные мельницы для растирания сахарного тростника на патоку. Все жилища утопали в зелени; вряд ли нашелся бы более заброшенный уголок, но на всем хозяйстве лежал какой-то отпечаток довольства. Жена Сиприану, миловидная молоденькая мамелука, наблюдала за упаковкой фариньи. Две или три старухи, сидя на циновках, плели корзины из узких полос коры с черешков пальмового листа, другие выкладывали корзины изнутри широкими листьями одного вида маранты, а затем наполняли их фариньей, которую предварительно отмеряли каким-то примитивным прямоугольным сосудом. Оказалось, что сеньор Сиприану был крупным поставщиком этого продукта питания и продавал сантаренским купцам 300 корзин (по 60 фунтов в каждой) ежегодно. К моему огорчению, нам не удалось повидать Сиприану, но ожидать его было бесполезно, так как нам сказали, что все мужчины сейчас заняты на пушерумах, и он не мог бы оказать нам той помощи, в которой я нуждался. Мы вернулись к челну вечером, а выйдя в реку, стали на якорь и заночевали.

20 июня. Весь день 20-го дул слабый ветер с берега, и мы прошли всего 14-15 миль к 6 часам пополудни, когда вследствие затишья бросили якорь в устье узкого протока Тапаиуна, который проходит между большим островом и материком. Около 3 часов мы миновали Боин — селение на противоположном (западном) берегу. Ширина реки здесь б или 7 миль: деревня на возвышенности напротив предстала нам лишь в виде какого-то расплывчатого белого пятна; вследствие отдаленности нельзя было различить отдельные дома. Берег, вдоль которого мы плыли сегодня, служит продолжением затопляемой низменности Пакиатубы.

21 июня. На следующее утро мы шли по протоку Тапаиуна, ширина которого колеблется от 400 до 600 ярдов. Продвигались мы все же медленно, так как ветер по большей части дул как раз нам навстречу, и часто останавливались, чтобы побродить по берегу. Повсюду, где почва была песчаная, ходить по берегу было невозможно из-за свирепых жалящих муравьев, укус которых бразильцы сравнивают с уколом раскаленной докрасна иглы. Вряд ли хоть какой-нибудь квадратный дюйм земли был свободен от них. Около 3 часов пополудни мы проскользнули в тихий тенистый проток, на берегах которого жил один трудолюбивый белый поселенец. Я решил провести здесь остаток дня и ночь и попытаться раздобыть свежей провизии, потому что наш запас соленой говядины уже почти иссяк. Дом был прекрасно расположен: маленькую гавань ярко разукрашивали водяные растения Роnderia, покрытые теперь пурпурными цветами, и когда мы подошли, с них с криком слетели стаи длинноногих водяных птиц. Хозяин послал с моими людьми мальчика, чтобы показать им лучшее место для рыбной ловли вверх по протоку, а вечером продал мне кур и несколько корзин с бобами и фариньей. Люди вернулись с изрядным уловом жандиа, красивой пятнистой рыбы из семейства сомов, и пираньи, вида лосося. Есть несколько видов пираньи, многими из них изобилуют воды Тапажоса. Они ловятся чуть ли не на любую наживку, так как вкус у них неразборчивый, а аппетит самый неограниченный. Они часто хватают за ноги купающихся около берега, нанося жестокие раны своими сильными треугольными зубами. В Пакиатубе и здесь я добавил к моей коллекции около 20 видов мелких рыб, пойманных на удочку или руками в мелководных озерцах в лесной тени.

Матросы мои ночевали на берегу, и Пинту вернулся утром на борт пьяный и держался вызывающе. По словам Жозе, который остался трезв и был встревожен буйным поведением Пинту, последний вместе с хозяином дома провел большую часть ночи, распивая агуарденти-ди-бейжу — хмельной напиток, получаемый перегонкой из маниокового корня. Мы ничего не знали о прошлом этого человека — высокого, сильного, своевольного, и тут нам пришло в голову, что он не вполне безопасный спутник в дикой стране вроде этой. Я подумал, что лучше всего было бы как можно скорее добраться до следующего поселения — Авейруса и там избавиться от Пинту. Путь наш лежал сегодня вдоль высокого скалистого берега, который тянулся без перерыва около 8 миль. Высота отвесных скал составляла от 100 до 150 футов; в расщелинах росли папоротники и цветущие кустарники, а на вершине — роскошный лес, как и в других местах на речных берегах. Волны с грохотом бились о подножие этих негостеприимных барьеров. В 2 часа пополудни мы миновали вход в маленькую живописную гавань, образуемую брешью в обрывистом берегу. Здесь поселилось несколько семейств; селение называется Ита-Пуама, т.е. «стоящая скала», — по замечательному одинокому утесу, который поднимается у входа в маленькую гавань. Неподалеку за Ита-Пуамой мы миновали селение Пиньел, которое, подобно воину, лежит на возвышенности западного берега реки, имеющей здесь 6 или 7 миль в ширину. Перед Пиньелом тянется цепь низменных островков, а несколько дальше на юг почти на середине реки расположен большой остров Капитари.

23 июня. В 10 часов утра 23-го ветер посвежел. По небу далеко вниз по реке начала стелиться густая черная туча; впрочем, буря, которую она предвещала, не достигла нас, так как угрожающая темная гряда прошла с востока на запад, и все ее действие заключалось в том, что она двинула вверх по реке столб холодного воздуха и вызвала ветер, под которым мы быстро помчались вперед. После полудня ветер усилился до штормового; мы пошли дальше на одном только фоке, а двое матросов навалились на гик[27], чтобы парус и рангоут не разнесло в клочья. Скалистый берег тянулся миль на 12 выше Ита-Пуамы; его сменила полоса болотистой низменности, которая некогда была, очевидно, островом, но проток, отделявший ее от материка, занесло илом. В этом месте расположен остров Капитари, а за ним, на противоположном берегу, еще одна группа островков — Жакаре, так что ширина реки здесь не превышает каких-нибудь трех миль. Хотя течение не ощущалось, маленькая куберта чуть ли не летела вдоль берега, мимо обширных болот, обрамленных густыми зарослями плавучих трав. Под конец, обогнув низменный мыс, мы снова увидели возвышенность на правом берегу реки, и показалось селение Авейрус, в гавани которого мы бросили якорь в конце дня.

Авейрус — маленькое поселение, насчитывающее всего 14 или 15 домов, помимо церкви; но это резиденция властей, большого округа — священника, жуис-ди-паса (мирового судьи), полицейского, субделегаду и капитана трабальядоров. В округ входит Пиньел, который мы оставили на левом берегу реки милями 20 ниже. В 5 милях за Авейрусом, тоже на левом берегу, лежит миссионерская деревня Санта-Крус, состоящая из 30-40 семейств крещеных индейцев мундуруку. Ими в настоящее время управляет один католический монах, и они не подчиняются авейрусскому капитану трабальядоров.

В южном направлении отсюда открывается великолепный вид на реку: она имеет от 2 до 3 миль в ширину, на ней раскинулись зеленые островки, а по обоим берегам тянутся, теряясь вдали, цепи холмов. Я решил остановиться здесь на несколько недель, чтобы собрать коллекции. Высадившись, я прежде всего позаботился о жилище. Дело вскоре уладилось: староста селения капитан Антониу был предупрежден о моем приезде, и еще до наступления ночи все необходимые ящики и инструменты были разложены по местам и подготовлены для работы.

Здесь я прогнал Пинту, который снова напился допьяна и затеял ссору через несколько часов после того, как вышел на берег. К великому моему облегчению, он уехал на следующий же день на небольшом торговом челне, который зашел сюда по пути в Сантарен. Одновременно распростился со мной индеец Мануэл, нанявшийся сопровождать меня только до Авейруса; таким образом, я оказался в полной зависимости от капитана Антониу — только он мог доставить мне новых людей. Капитаны трабальядоров, назначаемые бразильским правительством, пользуются правом предоставлять рассеянных по их округам индейцев-работников и лодочников в распоряжение проезжих путников, когда это понадобится. Общины объединены полувоенной организацией; из самых степенных индейцев назначены сержанты, и всех членов организации собирают дважды в год в главном селении округа. Впрочем, капитаны повсюду злоупотребляют властью, присваивая себе исключительное право пользоваться услугами своих людей, и добиться у них матросов можно только в виде любезности с их стороны. Капитан Антониу отнесся ко мне с большим уважением и обещал дать двух хороших индейцев, когда я буду готов продолжать путешествие.

Из происшедшего за время моего сорокадневного пребывания в Авейрусе мало что заслуживает упоминания. Время протекало в спокойных, регулярных занятиях естественной историей: каждое утро я совершал далекую прогулку по лесу, который подступал сзади к самым домам, а послеполуденные часы были заняты обработкой и изучением собранных коллекций. Священник был добрый старик, только несколько скучный, так как вряд ли мог говорить о чем-нибудь, кроме гомеопатии, — он стал страдать этой манией после недавнего посещения Сантарена. У него были португальский гомеопатический словарь и маленькая кожаная сумка со стеклянными трубками, наполненными пилюлями, которыми он врачевал всю деревню. Между женщинами из дома священника и из дома капитана — единственными белыми женщинами в поселении — существовала, по-видимому, жестокая вражда. Забавно было наблюдать, как важно шествовали они по воскресеньям в церковь, щеголяя друг перед другом накрахмаленными муслиновыми платьями. Я встретил здесь одного неглупого молодого человека из местных жителей, уроженца провинции Гояс: он обследовал окрестность в поисках золота и алмазов. Он уже совершил путешествие вверх по одному из притоков и заявил мне, что нашел один алмаз, но не имел возможности продолжить изыскания, потому что индейцы, которые сопровождали его, отказались оставаться с ним; теперь он ожидал капитана Антониу, чтобы тот помог ему людьми за долю в выручке от предприятия. Казалось, не вызывало никакого сомнения, что золото изредка встречается в двух-трех днях пути от Авейруса; однако всякие более или менее продолжительные поиски невозможны вследствие недостатка пищи и нетерпеливости индейцев, которые не придают никакой цены драгоценному металлу и питают отвращение к утомительному труду золотоискателей. Без индейцев же обойтись невозможно: они нужны, чтобы грести в лодках.

Погода в продолжение июля была неизменно ясная; дождя не выпало ни капли, и вода в реке быстро спадала. По утрам в течение двух часов после восхода солнца было очень холодно: вставая с гамаков, мы с удовольствием закутывались в одеяла и быстрым шагом расхаживали в лучах раннего солнца. Но после полудня зной становился изнурительным, потому что пылающее солнце светило в это время прямо на фасады выстроившихся в ряд белых домов, и редко хоть какой-нибудь ветер смягчал его действие. Я начал теперь понимать, почему воздух притоков Амазонки так неблагоприятен для здоровья, между тем как на главной реке люди почти вовсе не страдают от заболеваний, связанных с малярией. Причина заключается, без сомнения, в медленном течении воды в притоках в сухой сезон и в отсутствии прохладного амазонского пассата, который очищает воздух по берегам главной реки[28]. Пассат постоянно дует в одном направлении — почти прямо на запад, так что на долю притоков, которые текут по большей части под прямым углом к Амазонке и притом очень медленно на больших расстояниях от устий, выпадают все ужасы почти неподвижного воздуха и стоячей воды.

Авейрус можно назвать штаб-квартирой жалящих муравьев, которые справедливо могут рассматриваться как бич этой прекрасной реки. Тапажос почти лишен насекомых-паразитов других областей — москитов, комаров, мотук и пиумов, но формига-ди-фогу, пожалуй, большее бедствие, чем все остальные вместе взятые. Они встречаются только на песчаных почвах в открытых местах и размножаются, по-видимому, по большей части по соседству с домами и заброшенными деревушками вроде Авейруса; в тени лесов они вообще не водятся. Я видел их почти повсюду на берегах рек Амазонского бассейна, но на самой главной реке вид этот встречается не очень часто, и присутствие его едва заметно, потому что на человека он не нападает, а укус его не, столь ядовит, как у того же вида на берегах Тапажоса. За несколько лет до моего посещения Авейрус был заброшен из-за этих маленьких мучителей. Жители лишь недавно вернулись в свои дома, полагая, что численность муравьев сократилась. Это мелкие муравьи блестяще-красноватого цвета, мало отличающиеся от обычных красных жалящих муравьев нашей родины (Му rmicarubra), но боль и раздражение от их укуса гораздо сильнее. Муравьи подрыли почву подо всей деревней; земля пробуравлена входами в их подземные галереи, и вокруг разбросаны небольшие песчаные купола, где насекомые греют свою молодь поблизости от поверхности земли. Дома кишат муравьями: они оспаривают у обитателей каждый кусок пищи и в поисках крахмала портят платье. Все съестные припасы приходится подвешивать в корзинах к стропилам, как следует пропитывая веревку копайским бальзамом — единственным известным средством, отгоняющим муравьев. Нападают они, по-видимому, из одного только злонравия: если мы останавливались на несколько мгновений на улице, даже на некотором расстоянии от муравейников, муравьи непременно набрасывались на нас и причиняли жестокую боль. В то мгновение, когда муравей касается человеческого тела, он цепляется за него челюстями, поджимает хвост и жалит что есть мочи. Усаживаясь вечером перед домом в кресла поболтать с соседями, мы вынуждены были класть ноги на скамеечки, ножки которых, как и у кресел, были обильно смазаны бальзамом. Точно таким же образом приходилось мазать канаты гамаков, чтобы избавиться от посещения муравьев во время сна.

Жители заявляют, что жалящие муравьи не были известны на Тапажосе до беспорядков 1835-1836 гг., и полагают, что полчища их выросли из крови убитых кабана, т.е. мятежников. Число муравьев, без сомнения, с тех пор выросло, но причина заключается в обезлюдении деревень и буйном росте сорняков на прежде расчищенных и содержавшихся в чистоте местах. Я уже упоминал о полосе из трупов крылатых особей этого вида, тянувшейся по песчаным берегам ниже по реке. Так как исход самцов и самок из муравейников имеет место в конце дождливого сезона (июнь), порывы ветра сносят рои в реку, а волны выбрасывают их затем на берег. Мне рассказывали, что эта массовая гибель муравьев происходит ежегодно и что такое же плотное скопление их трупов, какое я видел лишь в одном месте, тянется вдоль берегов реки на 12-15 миль.

В лесу за Авейрусом я не встретил ничего нового, если не считать насекомых, которых здесь было очень много. Лес не слишком густ, и широкие солнечные тропы, окаймленные пышными зарослями плаунов, которые привлекают насекомых, тянутся от селения к болотистой лощине, или игапо, расположенной за милю от берега. Одних только дневных бабочек в продолжение сорока дней я поймал или видел на расстоянии не дальше получаса ходьбы от селения не менее 300 видов. Число это больше того, какое насчитывается во всей Европе. Из обезьян я встретил только Callithrix motoch, относящуюся к виду, называемому индейцами ваиапу-саи. Эта не очень крупная обезьяна одета длинной бурой шерстью, а кисти рук у нее белесые. Хотя она близко родственна капуцинам, в ней совершенно нет их беспокойной живости — это угрюмое апатичное животное. Ваиапу-саи водятся небольшими стаями, по пять-шесть особей, и бегают по сучьям деревьев. Я поймал одну из них на низкорослом плодовом дереве на задворках нашего дома однажды утром на заре. Это единственный известный мне случай, когда обезьяна была поймана, в подобном месте. Поскольку дерево стояло обособленно, ей нужно было спуститься на землю с деревьев соседнего леса и пройти некоторое расстояние по земле. Туземцы держат иногда эту обезьяну у себя, пытаясь приручить, но забавного ручного зверька из нее не получается, и в неволе она живет очень недолго.

Я узнал, что в лесах на другом берегу реки обитает белый капуцин каиарара-бранка; обезьяны этого вида я до сих пор не встречал, но мне очень хотелось ее раздобыть, поэтому, когда однажды представился случай — наш хозяин переправлялся через реку в большой лодке, я отправился с ним на поиски обезьяны. Нас было всего человек 20, а-лодка была старая, поизносившаяся посудина, у которой зияющие щели были кое-как заделаны паклей и варом. Вдобавок к пассажирам-людям мы везли с собсм трех овец, которых капитан Антониу только что получил из Сантарена и собирался присоединить к стаду своей новой скотоводческой фермы на другом берегу. Десять гребцов-индейцев быстро повезли нас через реку. Река имела здесь в ширину никак не меньше 3 миль, да и течение ощущалось весьма сильно. Когда лодка должна переправиться через главное русло Амазонки, ей нужнo подняться по берегу на полмили или еще больше, чтобы возместить снос по течению; здесь же, в низовьях Тапажоса, необходимости в этом нет. Где-то на полпути овца, перебираясь на другое место, пробила ногой дыру в дне лодки. Пассажиры приняли это совершенно равнодушно, хотя вода угрожающе прибывала, и я полагал, что мы неизбежно утонем. Капитан Антониу снял с себя носки, чтобы остановить ими течь, и пригласил меня и жуис-ди-паса, находившегося среди нас, сделать то же самое, между тем как индейцы вычерпывали воду куями [сосудами из тыквы]. Таким образом нам удалось удержаться на воде, пока мы не добрались до места назначения, и тогда матросы законопатили течь для обратного путешествия.

Мы высадились неподалеку от устья тенистого протока, на берегах которого расположились среди густого леса дома нескольких поселенцев — индейцев и мамелуку. Тропа к скотоводческой ферме проходила сначала по полосе болотистого леса, а потом взбиралась по склону и уходила в прекрасный простор степи, перемежающейся с отдельными лесными участками. Лесистая часть приходилась на лощины с торфянистой почвой густого шоколадно-коричневого цвета. На возвышенных, холмистых частях кампу, поросших травой, почва была светлее и содержала больше песка. Оставив наших друзей, мы с Жозе взяли ружья и углубились в лес на поиски обезьян. Мы быстро шагали, и я чуть не наступил на гремучую змею, которая лежала, вытянувшись почти по прямой линии, на обнаженной песчаной тропинке. Она не сделала ни малейшего движения, чтобы уступить дорогу, и я, не будучи в состоянии задержать свои шаги на быстром ходу, избежал опасности своевременным резким прыжком. Мы пытались раздразнить вялое пресмыкающееся, швыряя в него горсти песку и ветки, но оно только приподняло свой отвратительный роговой хвост и затрясло кольцами. Змея начала довольно живо двигаться только тогда, когда мы пристукнули ее палкой по голове, не желая стрелять, чтобы не распугать дичь.

Мы не увидели никакой белой каиарары, но зато встретили стаю обыкновенного светло-бурого, родственного вида (Cebusalbifrons?), и убили одну обезьяну в качестве образца. Один житель с этого берега реки рассказал нам, что белый вид водится дальше на юг, за Санта-Крусом. Светло-коричневая каиарара довольно широко распространена в лесах равнинной области. Я очень часто встречал ее на берегах Верхней Амазонки, где получал неизменное удовольствие,, наблюдая, как стая обезьян прыгает на деревьях; к этому виду относятся самые искусные прыгуны изо всей группы. Стая состоит из 30 или более особей, которые путешествуют гуськом. Когда вожак стаи добирается до самой крайней ветви высокого дерева, он ни мгновения не колеблясь прыгает в воздух и опускается на купол податливой листвы соседнего дерева, быть может на 50 футов ниже; все остальные следуют его примеру. Падая, они хватаются за ветви руками и хвостом, мгновенно восстанавливают равновесие и пускаются дальше по ветвям и сучьям к следующему дереву. Каиарара обязана этим своим названием на языке тупи, означающим «большеголовый ара» (акаин — голова, а арара — ара) непропорционально большим размерам головы по сравнению с туловищем. Туземцы часто держат ее в своих домах как ручное животное.

Я держал одну каиарару у себя около года: она сопровождала меня в путешествиях и стала весьма бесцеремонной, неизменно забираясь ко мне под одеяло в сырые ночи. Это самое беспокойное создание, но она не игрива, подобно большинству американских обезьян; неугомонность ее нрава проистекает, по-видимому, от сильной раздражительности и недовольства. Об этом свидетельствуют озабоченное, страдальческое и изменчивое выражение ее лица и отсутствие цели в движениях. Поведением своим каиарара напоминает капризного ребенка: она не кажется счастливой даже тогда, когда у нее вдоволь бананов — любимой ее пищи; она готова бросить собственную еду, для того чтобы выхватить кусок из рук своих подруг. Этими психическими особенностями она отличается от своих ближайших сородичей; другой распространенный капуцин, прего (Cebuscirrhifer), встречающийся в том же лесу, — животное, гораздо более спокойное и добродушное; он тоже склонен ко всяким шалостям, но последние обычно носят игривый характер.

Каиарара держит весь дом в состоянии вечной суматохи; если обезьяна встревожена, голодна или ее снедает зависть, она жалобно вопит; впрочем, она всегда производит тот или иной шум, часто морща рот и испуская ряд громких звуков, похожих на свист. Моя ручная обезьянка, когда я ее выпускал, обыкновенно бежала за мной, опираясь некоторе время на задние ноги, хотя ее этому и не учили. Однажды она нанесла мне смертельную обиду, убив в один из своих припадков ревности другую мою любимицу — ночную обезьянку с совиным лицом (Nycttpithecustrivirgatus). Кто-то дал одной обезьянке плод, которого домогалась другая, и между ними вспыхнула ссора. Ночная обезьянка сражалась только лапами, царапаясь и шипя, точно кошка; каиарара вскоре одержала верх и, прежде чем мне удалось вмешаться, прикончила свою соперницу, раскусив ей зубами череп. После этого я от нее избавился.

Когда вечером мы переправлялись через реку обратно в Авейрус, около лодки с огромной вышины упал вниз головой хорошенький попугай, — по-видимому, из стаи, которая сражалась в воздухе. Один из индейцев достал его для меня из воды, и я с изумлением обнаружил, что птица не повреждена. Ссора произошла, вероятно, из-за подруг, и нашего маленького незнакомца на время оглушил удар по голове, который нанес ему клювом какой-нибудь ревнивый товарищ. Это был вид Conurus guianensis, называемый туземцами макарана, — у него зеленое оперение с ярко-алым пятном под крыльями. Мне хотелось сохранить птицу живой и приручить, но все наши усилия примирить ее с неволей оказались тщетными: она отвергала пищу, кусала всякого, кто подходил к ней близко, и, пытаясь освободиться, испортила свое оперение. Мои друзья в Авейрусе говорили, что этот вид попугаев никогда не поддается приручению. После того как я провозился с неделю, мне посоветовали отдать упрямое создание одной старой индианке, которая, как говорили, искусно приручала птиц. Через два дня она вернула попугая, ставшего почти таким же ручным, как бесцеремонные попугайчики из наших птичников. Я держал у себя эту птицу больше двух лет; она выучилась недурно разговаривать, и на нее смотрели, как на диво, поскольку этого попугая так трудно приручить. Мне неизвестно, какого рода искусство употребила старуха; капитан Антониу утверждал, что она кормила птицу своей слюной. По-моему, почти все животные так удивительно приручаются в домах туземцев главным образом потому, что с ними там обращаются ровно и мягко и позволяют свободно бегать по комнатам. Наш макарана иногда сопровождал нас на прогулках, кто-нибудь из ребят нес его у себя на голове. Однажды во время дальней экскурсии по лесу он исчез — вероятно, уцепился за нависший сук и убежал в чащу, прежде чем мальчик что-нибудь заметил. Три часа спустя, когда мы возвращались по той же тропинке, нас как ни в чем не бывало приветствовал голос: «Макарана!». Мы некоторое время осматривались, но ничего не увидели, и только когда вновь услышали с ударением: «Макарана-а!» — разглядели маленького беглеца, наполовину скрытого в листве дерева. Он спустился к нам, явно обрадованный встречей не меньше, чем мы сами.

После того как я получил двух обещанных матросов — крепких молодых индейцев лет по 17-18 по имени Рикарду и Алберту, я вторично посетил западный берег, но на этот раз в собственном челне; я задумал раздобыть экземпляры белого капуцина. Мы переправились сначала к деревне Санта-Крус, основанной миссионерами. Она состоит из 30 или 40 прилепившихся одна к другой убогих глиняных лачуг, вытянувшихся тремя прямыми безобразными улицами на высоком галечном берегу. В селении мы нашли только двух-трех стариков и старух да нескольких детей. Позади деревни протянулась узкая полоска леса, за которым лежат возвышенные обнаженные кампу с глинистой и галечной почвой. К югу местность по берегу носит такой же характер: цепь скудно поросших лесом холмов, открытые травянистые пространства и лесистые лощины. За три дня мы пересекли лес и кампу из конца в конец, но не встретили ни обезьян, ни чего-нибудь другого, что вознаградило бы нас за потраченное время и труды. Почва в округе была, по-видимому, слишком сухой: в это время года, как я заметил в других местах страны, млекопитающие и птицы устремляются к более влажным областям леса; поэтому мы приступили к тщательному обследованию низменной и отчасти болотистой полосы по берегу к северу от Санта-Круса. Мы провели там два дня, высаживаясь во многих местах и проникая на порядочное расстояние в глубь местности. Несмотря на безуспешность поисков белого капуцина, время не было потеряно зря, потому что я добавил к своей коллекции несколько мелких птиц новых видов. На второй вечер мы неожиданно встретились со стаей своеобразных орлов с очень длинным и тонким крючковидным клювом — Rostrhamus hamatus; стая состояла из полусотни птиц. Они сидели на кустах, которые окружали мелководную лагуну, отделенную от реки поясом плавучей травы; мои матросы сказали, что орлы питаются жабами и ящерицами, встречающимися по берегам прудов. Птицы являли прекрасное зрелище, когда взлетали и кружились в воздухе на огромной высоте. Нам удалось добыть только один экземпляр.

Прежде чем вернуться в Авейрус, мы еще раз посетили проток Жакаре, ведущий к скотоводческой ферме капитана Антониу, чтобы пополнить коллекцию редкими и красивыми насекомыми, встречающимися здесь в большом количестве; мы высадились в гавани около дома одного из поселенцев. Хозяина не было дома, и жена его, миловидная молодая женщина, — темнокожая мамелука со свежим, смуглым цветом лица и нежно-розовыми щеками, готовила вместе с другой крепкого сложения амазонкой удочки, чтобы отправиться ловить рыбу на обед. Теперь был сезон тукунаре, и сеньора Жуакина показала нам мух, которые служат приманкой для этих рыб и которых она собственноручно насаживала на перья попугаев. Удочки делаются из гибких бамбуковых прутьев, а лесы — из волокон ананасовых листьев. Среди индианок и метисок не часто встречаются женщины, которые добывали бы себе пищу так же, как эти отважные дамы, хотя все они опытные гребцы и нередко переправляются через широкие реки в своих утлых лодчонках без помощи мужчин. Возможно, что подобные группы индианок и дали повод для басни о народе амазонок, сочиненной первыми испанскими исследователями страны. Сеньора Жуакина пригласила нас с Жозе на обед после полудня, чтобы угостить тукунаре, затем обе смуглые рыбачки, положив гребки на плечи и подвернув сорочки, пошли к своим челнам. Послав двух индейцев в лес нарезать пальмовых листьев для починки крыши на нашей куберте, мы с Жозе бродили тем временем по лесам, опоясывавшим кампу. Вернувшись, мы застали в доме у нашей хозяйки самое щедрое угощение. На циновке была разложена белоснежная скатерть, для каждого гостя стоял прибор, а рядом с ним — кучка свежеприготовленной ароматной фариньи. Вскоре вареные тукунаре были извлечены из котелков и поставлены перед нами. Я подумал, как счастливы должны быть мужья подобных женщин. Несомненно, индианки и мамелуку — превосходные хозяйки; они трудолюбивее мужчин и по большей части сами производят фаринью на продажу, причем кредит их у речных торговцев всегда стоит выше, чем кредит их супругов. Меня немало изумило количество пойманной ими рыбы: ее оказалось достаточно на всех, в том числе на нескольких детей, двух стариков из соседней хижины и моих индейцев. Я преподнес нашим добросердечным хозяйкам небольшой подарок — иголки и швейные нитки — очень ценные здесь предметы, и вскоре мы снова сели в лодку и переправились через реку обратно в Авейрус.

2 августа. Покинули Авейрус; мы решили подняться по притоку Купари, который впадает в Тапажос миль на 8 выше этого селения, а не продвигаться вперед по главной реке. Я охотно посетил бы селения племени мундуруку, расположенные за первым водопадом на Тапажосе, если бы это оказалось совместимым с другими целями, которые я имел в виду. Но, чтобы совершить это путешествие, понадобился бы челн, более легкий, нежели мой, и шесть или восемь гребцов-индейцев, а достать их в моем положении было совершенно невозможно. Представлялась, однако, возможность увидеть это прекрасное племя на Купари: одна группа жила в верховьях реки. Расстояние от Авейруса до последнего цивилизованного поселения на Тапажосе — Итаитубы — составляет около 40 миль. Водопады начинаются неподалеку за этим селением. Десять грозных водопадов, или порогов, следуют один за другим с промежутками в несколько миль; главные из них — Коаита, Бубуре, Салту-Гранди (около 30 футов вышины) и Монтанья. Челны торговцев из Куяба, ежегодно спускающиеся в Сантарен, приходится разгружать у каждого водопада, и индейцы переносят грузы сушей на своих спинах, между тем как пустые суда волокут бечевой через препятствия. Купари мне описывали как реку, которая течет по влажной глинистой долине, покрытой лесами и изобилующей дичью, между тем по берегам Тапажоса за Авейрусом лежали пустынные песчаные кампу с хребтами обнаженных или, скудно поросших лесом холмов — местность такого рода всегда оказывалась чрезвычайно бедной естественно историческими объектами во время сухого сезона, который как раз наступал.

Мы вошли в устье Купари на следующий день (3 августа) вечером. Река была не шире 100 ярдов, но очень глубокая: на середине мы не достали дна линем в 8 фатомов. Берега поросли великолепным лесом; знакомая листва какао, росшего в изобилии среди массы других деревьев, напомнила мне леса главной Амазонки. Мы гребли 5 или б миль, преимущественно в юго-восточном направлении, хотя река делала много крутых поворотов, и остановились на ночь в доме одного поселенца, расположенном на возвышенном берегу, куда взобраться можно было по грубым деревянным ступеням, укрепленным в глинистом склоне. Хозяева дома, два брата метиса, занимали вместе со своими семьями большое, просторное помещение; один из них был кузнец, и мы застали его вместе с двумя парнями-индейцами за работой у горна в открытом сарае под сенью манговых деревьев. Это были сыновья португальского иммигранта, который поселился здесь 40 лет назад и женился на женщине из племени мундуруку. Он был, должно быть, человек куда более трудолюбивый, чем большинство его соотечественников, эмигрирующих в Бразилию в наши дни. На обширном пространстве за домом, в рощах апельсинных, лимонных и кофейных деревьев, еще сохранились следы былой обработки, низменные земли занимала большая какаовая плантация.

На следующее утро один из братьев принес мне красивого опоссума, которого поймали в курятнике перед самым восходом солнца. Зверек чуть поменьше крысы; шерстка у него мягкая, коричневого цвета, более бледная снизу и на мордочке, по каждой щеке проходит черная полоска. Это был уже третий вид сумчатых крыс, который мне удалось пока раздобыть; однако численность этих животных весьма значительна в Бразилии, где они занимают место землероек Европы. Землеройки, да, впрочем, и вообще весь отряд насекомоядных млекопитающих, совершенно отсутствуют в тропической части Америки. Один вид этих крысоподобных опоссумов — водный и снабжен перепончатыми лапами. Наземные виды ведут ночной образ жизни, засыпая на день в дуплах деревьев и выходя по ночам охотиться на спящих птиц. Из-за этих маленьких опоссумов здесь очень трудно разводить домашнюю птицу: в некоторых местах не проходит и ночи, чтобы птицы не подверглись их нападению.

5 августа. Река напомнила мне некоторые места протока Жабуру: ее стеснили две стены леса, достигавшие по меньшей мере сотни футов в вышину, а очертания деревьев повсюду скрывались густой завесой из лиственных ползучих растений. Впечатление буйной роскоши, растительного изобилия усиливалось с каждым шагом. В глубокой и узкой долине Купари климат более влажен, нежели на берегах Тапажоса. Тут часто шли сильные дожди, между тем как в Авейрусе все было выжжено солнцем.

Покинув последнее ситиу, мы прошли еще миль 8 и остановились в доме сеньора Антониу Малагейты, поселенца-мамелуку, которого нам советовали навестить. Обширный дом и надворные службы, хорошо очищенный от сорняков сад — все производило впечатление комфорта и зажиточности — явление в этой стране довольно редкое. Берег из уплотненной белой глины отлого поднимался от осененной деревьями гавани к дому. С обеих сторон простирались грядки столовых трав с деревьями (редкое зрелище!) розы и жасмина в полном цвету. Как только мы бросили якорь, в гавань спустился сеньор Антониу, довольно высокий мужчина средних лет со светившимся добротой лицом. Я был для него человеком совершенно посторонним, но он слышал о предстоящем моем приезде и, кажется, приготовился к нему. Никогда не встречал я более искреннего радушия. Когда я вошел в дом, жена его, у которой в оттенке кожи и чертах лица было больше индейского, чем у мужа, приветствовала меня так же тепло и искренно. Сеньор Антониу провел юность в Пара и с тех пор питал глубокое уважение к англичанам. Я остановился здесь на два дня. Хозяин сопровождал меня в моих экскурсиях; знаки внимания с его стороны, а также со стороны его жены и множества родственников всех степеней, составлявших его семью, оказались весьма докучливы, так как все эти люди с утра и до ночи ни на минуту не оставляли меня одного.

Мы успешно совершили несколько дальних прогулок по узкой тропинке, которая тянулась на несколько миль в глубь леса. Я встретил здесь новое насекомое — крайне неприятного паразита; туземцы должны быть благодарны, что оно не распространилось широко по стране: это была большая коричневая муха из семейства слепней (рода Pangonia) с хоботком в полдюйма длиной и острее самой острой иглы. Мухи ненадолго садились по две-три к нам на спину и кололи кожу сквозь толстые хлопчатобумажные рубашки, заставляя вздрагивать и вскрикивать от внезапной боли. Я поймал дюжину-другую в качестве образцов. Как пример чрезвычайно ограниченных пределов распространения некоторых видов, могу упомянуть, что я вст