/ Language: Русский / Genre:sf,

Не Быль Да И Не Сказка

Глеб Успенский


Успенский Глеб

Не быль, д и не скзк

Глеб Успенский

Не быль, д и не скзк

...Быль это или небылиц, - нчл мой дорожный собеседник, - скзк или сущя првд, решительно определить не могу; не могу ничего определенного скзть дже о том, кким обрзом эт не быль и не скзк удержлсь в моей пмяти, тк кк положительно не зню, кто кому рсскзл ее: я ли см рсскзл ее себе, или, кк мне иногд кжется, рсскзл ее мне один мленький сдовый цветок, или же, нконец, я см рсскзл ее мленькому сдовому цветку? Достоверно одно, что рзговривть с цветком по-человечески невозможно, и я очень хорошо помню, что в продолжение всей этой истории ни с моей стороны, ни тем более со стороны цветк не было произнесено ни единого слов, дже звук, и тем не менее между нми произошло нечто ткое, что в моей пмяти зпечтлелось кк случившееся в действительности. И вот кк все это произошло.

Очень хорошо помню, что, прикзв кк можно скорее зпрягть лошдей, я, не рздевясь, присел н жесткий дивн в комнте для проезжющих н почтовой стнции при Н-ской стнице. Писрь предлгл мне ночевть, откушть чю, но я только рукой мхнул и еще рз повторил мою просьбу кк можно скорее прописть подорожную и ехть: мне во что бы то ни стло хотелось в тот же вечер попсть в губернский город, и не в город собственно, в гостиницу, в мло-мльски опрятную и покойную постель, и зснуть в ней тк, чтобы проспть целые сутки - тк я был утомлен продолжительным путешествием и обилием впечтлений. Остновиться же н ночлег н стнции я не решлся: мне нужен был безусловный покой, тут, в этой комнте для проезжющих, поминутно будут входить и выходить проезжие, будут стучть об пол спогми, чемоднми, сундукми, тогд кк меня всем существом моим тянуло к слдкому, мертвому сну. Вот почему я, несмотря н крйний предел утомления, решил перемочь себя и во что бы то ни стло сегодня же добрться до нстоящей постели.

Но едв я присел н дивн, кк почувствовл, что мне не уехть. Сел я неловко, притиснув свой локоть к неуклюжей ручке дивн и до крйности неудобно подогнув ногу, - и не мог уже попрвиться: тело мое отяжелело, я чувствовл его непомерную тяжесть, не ощущя в нем и признков жизни. А в то же время в моем мозгу шл ккя-то неумолчня, ни н секунду не прекрщющяся рбот: впечтления виденного, слышнного, пережитого, передумнного не то чтобы угнетли или волновли мою голову, кк-то нзойливо, ндоедливо и бесплодно вертелись в ней; сердце совершенно не учствовло в этой рботе, не выбирло в мссе этих впечтлений того, чего ему нужно (ему, вероятно, было трудно рзобрться), без этого посредник между телом и духом я не мог ничего иного чувствовть, кроме мертвой тяжести тел и бесплодных мучений головы.

Я сидел, слышл, видел, но ничего не понимл и не чувствовл: в открытое окно, к которому вплотную был придвинут мой дивн, я видел стничные сды, все в цвету, соломенные крыши, беленькие мзнки-домики, под смыми окнми ккие-то цветочки, кусты млины. Я видел все это и дже особенно пристльно смотрел н ккой-то ничтожнейший цветок, который первый бросился мне в глз, и не ощущл ни в чем ни хорошего, ни худого... Видел я, кк входил ямщик с объяснением, что лошди готовы; потом видел, кк он втскивл в комнту мои вещи, видел, что ямщик был мокрый, что тишин и блеск солнц сменились порывми ветр, сумрком нбежвшей тучи и проливным дождем и грдом, который беспощдно измочил мне руку и бок, обрщенные к окну, облив водою весь подоконник... Видел, кк ветер гнул деревья, кусты, сбивя с них цвет, и точно снегом усыпл им грязную улицу; видел, кк ветер стщил со столик под зерклом сктерть, погнл по полу скомкнный гзетный лист с остткми моих ппирос, рспхнул дверь в сени, - все это я только видел и ровно ничего не чувствовл.

И вдруг что-то кк будто теплое шевельнулось у меня в сердце.

Опять было тихо, опять светило солнце; но цветок, н который я тк упорно и бессмысленно смотрел до сих пор, был сломн и весь оббит грдом, изуродовн и, очевидно, убит.

Я почувствовл, что именно он тронул меня з сердце; оно ожило, проснулось, и бесплодно изнурявшийся в обилии впечтлений ум тотчс же стл рботть в том нпрвлении, ккое выбрло сердце; пришел хозяин, нложил н бесплодно врщвшееся мховое колесо передточный ремень, и вся мехник пошл в ход.

Кким обрзом гибель цветк, происшедшя н моих глзх и тронувшя меня з сердце, стл выделять из мссы нкопленных мною дорожных впечтлений исключительно впечтления тк нзывемых семейных рсстройств, решительно не могу объяснить в нстоящее время. Зню только, что едв "пришел хозяин и нложил передточный ремень", кк мне стло вспоминться бесчисленное множество всевозможного род семейных терзний, до глубины души мучительных и до глубины души оскорбительных... "Прогнл, взял другую, живет с двумя... Детей бросил... Бросил детей, ушл... Шрхнул ее с блкон..." И все это н всевозможного род жргонх - и со смехом, и со слезми, в смых рзнообрзных обстновкх, рзнообрзных слоях обществ. Все это стло сбегться в моей пмяти в одну точку, в одну сжтую черной рмкой кртину, глядя н которую и пересиливя в себе чувство горя и отврщения, я почему-то невольно нчинл думть, кк нш несчстный хозяин постоялого двор, у которого ушл жен: "Человек, бртец ты мой, всего хочет, д не выходит этого, вот бед!.." И тотчс после того, кк во мне мелькнул эт мысль, я невольно и еще более пристльно, чем прежде, устремил мой взгляд н цветок и услыхл следующее.

- Не выходит! Ишь ты ведь, всего им подвй! Ровно ничего не выходит, вот кк ндобно говорить, не то что всего! Жирно будет!

Собственно говоря, я ровно ничего не слыхл, ни я не говорил ни с кем, ни со мной никто не говорил: цветок, рзумеется, молчл не хуже моего. Но под его впечтлением и под впечтлением моей мысли между нми происходило что-то похожее н рзговор, ккой бывет иногд во сне: всякому случлось во время крепкого, непробудного сн слушть чей-то рзговор, чью-то иногд продолжительную беседу, вы спите крепко и в то же время, кк посторонний, присутствуете при чьем-то рзговоре, следя з ним с нпряженной внимтельностью; звуки голосов никогд не остются в вшей пмяти; рзговор идет, тк скзть, без звук, дже лиц никогд нельзя упомнить, д большей чстью их и нет при тком рзговоре; но слов, хоть и без звук, вы слышите явственно, точно и, проснувшись, можете кое-что припомнить из этого рзговор. Нечто подобное происходило и теперь: я присутствовл совершенно кк посторонний, чужой человек, человек, нблюдющий со стороны, при рзговоре, который молч, беззвучно происходил во мне же смом, но который блгодря цветку слышлся мне вне меня.

- Нлетел туч с грдом, изуродовл, исклечил, - слышл я длее (и с величйшим любопытством), - и, конечно, приходит смерть... Что говорить! Прискорбный случй, неспрведливость! А рзве не то же было, доживи мы до конц дней?

- Кто мы?

- Д мы с женой.

- Д где же вы?.. Где жен, где муж?

- Д мы тут, об, вот н том смом месте, где грдом-то нс свлило... Об мы теперь преждевременно погибем; д если бы, говорю, и до стрости дожили, до зимы, до снегу, тк бы вспомнить было нечего. Жили, жили, мучились, мучились, в конце концов - никкого смысл!

Я слушл.

- Д! Покуд мы с женой были в смом деле дв - он д я, - ну все еще ничего. И он и я чего-то ждли от жизни. Ну уж кк вышло едино... Д вот я про себя подробно рсскжу...

- Д ты-то кто?

- Теперь я никто, когд я был один, я был... просто цветочня пылинк.

- Цветочня пылинк - это женского род, и нельзя говорить "был".

- А Джон Ячменное Зерно? - ккого род? Я ведь тоже зерно, только мленькое.

- Ну лдно! - прервл я рзговор о грммтических тонкостях. - Тк что ткое было, когд ты был один?..

- О, тогд было совершенно иное дело! Помню, я вступил в свет во время одного свдебного вечер; кк рз з этим збором в сду стоит дом стничного тмн; мтушк моя жил в этом доме н окне вместе с другими цветми, конечно, в горшкх и, конечно, в холе: поливли, поворчивли к свету, все кк следует. Я, конечно, рос ткже в полном досттке, и вот в жркий летний вечер, именно когд стничный тмн выдвл змуж дочь, я незметно появился в шумном веселом обществе; з говором и смехом никто, конечно, не слыхл, кк чуть-чуть лопнул почк и кк из нее понеслсь в воздух пылинк. Но я был в восхищении: кк рз спиной к окну, н котором стояли цветы, сидел пр (тнцевли кдриль), и меня угорздило усесться н великолепнейшие плечи (ведь теперь декольте во всех сословиях принято и нсчет плечей ткже во всех сословиях стло довольно откровенно). В шестой фигуре рсходившийся квлер-кзк, восплмененный дмой, своим свирепым дыхнием сдул меня н другие, не менее прекрсные плечи, тм н третьи... Словом, чего только не переслушл, чего только не перевидл я в этот вечер! Смешно, знятно, весело, глупо! Не помню, кк я очутился н чьих-то усх. Не помню, кким обрзом с этих усов стянул меня к себе н подбородок ккя-то ревнивя дм, стршно здыхвшяся в упрекх этим смым усм, - не помню, долго ли это продолжлось, только в конце концов эт смя зртня дм своим зртным дыхнием сдул меня куд-то в непроходимые дебри своего тулет и н всю ночь погребл в глубине своих юбок, с сердцем брошенных около ее кровти после бл. Всю ночь я присутствовл при ужсющих сценх ревности и думл, что здушт меня эти проклятые ревнивые юбки, - но что знчит молодость! Утром, когд пришл горничня и взял брынино плтье, чтобы "выколотить" его н дворе, одного удр шлейфом о перил блкон было достточно, чтобы я кк ни в чем не бывло вырвлся из этой тюрьмы и взвился в поднебесье... Дже смя грязня грязь не могл сокрушить во мне светлой рдости жизни. Иной рз ветром знесет в кбк (видите, вон стоит н левой руке?), не успеешь оглянуться, кк пьяное кзчье уже втопчет тебя в грязный пол, вколотит своими "кзчкми", трепкми и кблукми в смую глубину грязи, думешь, погиб - ничуть не бывло! Придет мужик со скребкой, поскребет, потом шркнет н улицу весь этот мусор, здесь золотой ветерок подхвтит, и взовьешься нд грязью... Словом, вся жизнь был мне открыт, ничего я не сторонился, ничего я не боялся, все хотел видеть, обо всем хотел думть... И все видел, и думл обо всем, и все критиковл; но, собственно говоря, не жил еще. Д куд! И думть не мог жить ткою жизнью, ккую я тогд видел своими глзми; вся он был мне просто смешн... Где было мло-мльски хорошее, я, конечно, был тм; где было худое - я шел мимо, но врить из того и другого бессмысленную кшу, нзывемую ими жизнью, - слуг покорный! Лучше я посмеюсь; и я весело смотрел н белый свет, пок не встретил ее...

- А он кто был?

- Он был очень несчстня девушк - худенькя, белокуренькя, измождення и збитя деспотическим двлением. Он, что нзывется, чхл и был одн из тех, про которых доктор чуть не с детств говорят, что у нее чхотк. Кому не известны в нших семьях девушки, кк бы обреченные н то, чтобы исчхнуть и лечь в гроб девственницей?.. Вот и он был ткя же. Вот н этом смом месте, где мы теперь умирем, лет двдцть подряд был нвлен куч кирпичей, и хозяйк этого дом (после ее смерти сын сдл дом под стнцию), злющя бб, целые летние месяцы врил вренье; горящие уголья и кмни угнетли, жгли и иссушли этот мленький лоскутик земли. Когд же, нконец, стря кочерг издохл и стнционный смотритель рстщил кирпичи и угли, тогд только он увидел свет белый, но в кком виде он был: худ кк щепк, почти бескровн, безжизненн, отчявшяся жить н свете...

- Кто же он-то? Я все-тки не понимю...

- Д земля! Господи боже мой, кк же не понять этого?..

- Кк же вы сошлись с ней?

- Обыкновенно кк. Носишься, носишься, летешь, летешь, в конце концов нет-нет д и почувствуешь, что ведь это не жизнь. Нсмехешься, нблюдешь, думешь, мечтешь, но постоянно остешься одинок перед этим потоком осмеянной и рскритиковнной жизни. Ощущение оторвнности от общего поток жизни иногд доходит ведь до отчяния. "Боже мой, - думется в ткие минуты. - Хоть бы я кому-нибудь и н что-нибудь пондобился". И змечтельно, что ткие минуты особенно тягостны для молодых людей весною... Н беду бывют особенно темные вечер, ткже больше в конце весны, в которые просто не знешь, куд девться. Вот ткой денек выдлся и в моей жизни; с утр солнце выделывло чистые чудес: и нежило, и сверкло, и игрло, и пело - ум помрченье! Носился я в этот день кк угорелый и к вечеру попл вот в этот сд, рядом с сдом стничного тмн. Тм тоже премиленькя девушк, совсем невест. Целый день они с одним молодым человеком провели в смом превосходном нстроении дух: бегли, игрли и хохотли... Но вот нстл вечер - тишин... духот... тьм... Слышу, перестли смеяться - плчут... Он говорит: "Сейчс зстрелюсь!.." Он говорит: "Уйдите!.." - "Утоплюсь!" - и побежл. "Нет! нет!" - Воротился... Хныкли, целовлись, плкли, вздыхли... Пробрло и меня горе горькое!.. Пробрл и меня тоск одиночеств... Тьм безысходня, кк тьм этого вечер, лежл у меня н душе... Откуд-то пронесся, или, вернее, медленно прополз сквозь кусты и деревья, широкий поток воздух, кк бы чье-то могучее дыхние... Подняло меня оно, это дыхние, принесло сюд к ней... Нд ней тогд стояло дерево, тоже все поджренное проклятой жровней (недвно смотритель срубил его), принесло и опустило н листок. И стло опять неподвижно, душно и тяжело... Я видел ее ясно, измученную, иссохшую, и н душе у меня было еще тяжелей... И не зню, потому ли, что тм, в соседнем сду, откуд меня унесло, тяжко вздыхли и плкли, или потому, что зплкло, нконец, и темное небо, медленно, тихонько, но непрерывно роняя свои слезы н землю, н листья, зхвтило и у меня в горле, прошибл и меня слез... Все плкло кругом в ромтической жркой тьме... И не помню, кк случилось, что, весь в слезх, я, унесенный слезми неб н зплкнную землю, почувствовл, что ко мне простирются слбенькие ручки, исхудлые, мокрые от слез, пдвших из глз...

- Утро было великолепное. Солнце опять творило чудес. Нсыщення земля пьянел от жрких пров; все рстущее блестело полнотою сил и соков, рвлось к жизни и свету. И если бы вы в это утро зглянули в тот уголок, где когд-то торчл проклятя жровня, то вы увидели бы, что он не умерл от чхотки, не исчхл, - нпротив, пустое и иссохшее место было влжно и оживлено: мленький, зеленый росток веселым, живым глзком посмтривл н божий свет.

Это - были уже мы!

- Хотел бы, очень бы хотел я рсскзть про эти хорошие дни, но что прикжете делть - одолевют воспоминния совершенно другого род!.. Одолевют и зтумнивют ясные дни, и мне сию минуту тк тяжело вспоминть то, что вспоминется, что я пок не стну говорить о себе. А вот н что обртите внимние: брышня и молодой человек, о которых я рсскзывл, ткже в конце концов сочетлись брком, несмотря н все эти "уйдите!" и "зстрелюсь!.." Сочетлись и тоже, рзумеется, "блженствовли" с месяц времени... Потом, гляжу, - Ивн Андреич, с портфельчиком под мышкой, сгорбившись, хвост поджвши, зйчиком попрыгивет в мировой съезд зщищть купц Чисторылов, не уплтившего рбочим следуемых денег и зствившего их ходить по миру... Что з перемен ткя? Об они, и он, и он, были просто прелесть: добрые, милые, гумнные; читли все хорошие книжки, думли о людях хорошо, светло, и вдруг он уже бежит зйцем и уже вопиет к господм судьям о том, чтобы они покрли непрвду в лице мужиков и возвеличили првду в лице кулчишки... "Что это вы, Ивн Андреич, кк переменились? - спршивют его. - Узнть нельзя... Нездоровы?.." - "Нет, ничего... Хлопот много. Дел. Семья!.." - "Что вс не видть? Нет ли у вс ткой-то книги?" - "Куд тут! До книг ли... Вот женитесь, тк узнете, ккие ткие книги..." Что же это ознчет? Чего он испуглся, отчего вдруг збыл всякую спрведливость, съежился, похудел, очерствел, одеревенел и мхнул рукой н все святое?.. Что его тк внезпно приплюснуло? Говорит: "Жен"! Но что же ткого в ней ужсного?..

Или вот еще извольте о чем подумть: пишут в гзетх, что при фрнцузском военном министерстве обрзуется особый корпус офицеров, который будет то же смое, что в допотопные времен были летучие ящеры: будут летть н воздушных шрх и колотить оттуд мирных жителей бомбми с пнклститом или еще с кким-то новоизобретенным соством, который в сто рз сильней порох... Жловнья летучим ящерм будет 350 фрнков прму и столовые, если хорошо будут действовть, то есть попдть прямо в точку, рзмзживть нрод сотнями тысяч, тк и прибвк будет и лежион д'онер преподнесут... Спросите-к этого летучего ящер - из-з чего он свирепствует? Он непременно ответит вм одно: "фмий!" Хорошо. Пойдем посмотрим, что з кровопийцы те, из которых эт "фмий" состоит. Что же окзывется? Очень миленькя девочк Жюльетт и бебе, только и всего! И они послли своего муж и отц свирепствовть под небесми? И не думли! Посмотрите-к н них: в то время кк летучий ящер прицеливется торпедой в мирных обывтелей (не в Жюльетт, конечно, в Амльхен), они, Жюльетт и бебе, оделись, кк куколки, взяли зонтики и пошли гулять в Люксмбург... Погуляли, посмотрели Петрушку, причем и мть и дочь одинково смеялись, зглянули в мгзины н шляпки и н куклы и воротились домой... Вышл неприятня сцен с бонной из-з того, что у бебе с утр был крсен носик... Конечно, виновт бонн. Зтем нписли летучему ящеру письмо, в котором только всего и было скзно, что "мы пошли", "пришли", "ушли" и что "бонн виновт"... Из-з чего же он-то летет под облкми с торпедми? Ккой черт его знес туд? Из-з чего он мозжит людей?

Фмий!

Кк вм это покжется!

Тк кк никто ничего в сущности не говорил и не спршивл, то н несуществоввший вопрос мне не приходилось и отвечть. Я продолжл безмолвствовть и слушть.

- Не могу вырзить, до чего это трудно. Едв только из "нее" и "меня" вышло одно мы и едв мы н некоторое мгновение ощутили действительную цельность и полноту жизни, - смотрю: что-то мне стновится стршно, холодно и одиноко... Он со много нерзрывно, но я опять одинок... В то время кк ее, зеленый росток с вострым живым глзком, потянуло в стебель, к солнцу, к теплу, к плодородию, - я, этот критик, нсмешник, либерл, рдикл, утопист и нигилист, гордец, протестнт и вообще черту не брт, превртился в корень и полез куд-то в землю, н ккую-то темную хлопотливую рботу, побежл, кк зяц, в мировой съезд зщищть купчишку Чистомордов, стл бормотть: "Првд двдцтого ноября!", "Првд пятндцтого октября, декбря!" Если бы мне предложили сто рублей и столовые, чтобы я превртился в летучего ящер, прво бы, я ни минуты не здумлся.

А взбунтуйся я, прекрти мою черную рботу - он исчхнет, это ужсно, это убийство, это собствення моя смерть; умри он - жизнь моя бесцельн, глуп, и н ккой черт мне купчишк Черноплюев?

Ндо жить!

Прво, мне кжется, что "в ншем обществе" он и он сходятся только до брк; то есть до брк они употребляют всевозможные усилия нйти друг между другом что-нибудь общее - в книге, в мнении, во взглядх; и стремясь к этому общему, под двлением врожденного стремления к полноте существовния, делют друг другу всевозможные уступки, вырвнивют обоюдные общие взгляды и, теоретически однородные, нконец, обрзуют из себя одно мы; но тотчс же нчинется жизнь, прктик жизни, - и роли того и другого опять рсходятся совершенно в рзные стороны! То же было и с нми: он пошл в тело, стл полнеть, нкпливть сил для будущего поколения - в этом скзлось ее дело; мое дело скзлось в необходимости добыть мтерил для ее сил, и вот мы стли рсходиться - он в стебель и цвет, я в корень, он к солнцу, я во тьму... И постепенно между ее и моим делом стл обрзовывться пропсть.

- Первое время после того, кк мы сделлись мы, было еще довольно сносно. Еще я не глубоко ушел в землю; до меня еще доходили людские рзговоры, я еще мог сочувствовть чему-то, думть о чем-то общем, о чужом, общественном и в то же время не скучл, рбот был не совсем неприятня (достли перевод с фрнцузского). ...Но моей жене стл зстить пень, оствшийся от того смого дерев, н котором я когд-то плкл, он не увидел солнц, боялсь млокровия, в книге "Уход з детьми" скзно, что млокровие передется по нследству; это ее до чрезвычйности волновло, д и я ткже трепетл, и вот нужно было квртиру н солнце; перевод не двл соответствующего вознгрждения, и я должен был искть должности присяжного поверенного... Я бегл и искл, кк угорелый; энергия моя возросл до чрезвычйности; в одну ночь я проник в землю, под осттки ккого-то кирпич, н целых дв вершк; здесь уже не было слышно людского говор - не до того мне было, чтобы слушть, что "они тм" говорят. Мне смому тошно, мне нужн был квртир н солнце; ей, моей жене, нужно было вытянуться поскорее выше проклятого пня, и я, под единственным впечтлением достть средств, не здумлся оплести одного очень почтенного червяк, до логовищ которого я проткнулся в землю: это был почтенный, строго звет стрик, много порботвший, кк я читл у Дрвин, для чернозем. Снчл я нбросился н чернозем, но опсность чхотки жены зствил меня приступить к смому стричку... Тонким кончиком обвил я его поперек, проползя под его брюхом снизу; уверил в своей блгондежности, взялся вести его процесс и, постепенно обвивя его из-под низу через верх, тк зтянул его поперек, тк вошел в его доверие, что он, умиря, оствил мне все свое состояние, то есть, говоря проще, он околел, рзложился, я впитл в себя весь этот чернозем, жен переехл в новую квртиру "н солнце", то есть быстро поднялсь выше проклятого пня и стл чувствовть себя лучше...

Зтем ей нужно было родить, и я еще глубже вонзился в темные бездны земли...

Постепенно удляясь от белого свет, постепенно теряя связь с общими, теперь уже ненужными, мешвшими мне интересми, я все больше и больше сосредоточивлся н изыскнии средств; все мои поступки стли вытекть, откровенно говоря, из своекорыстных побуждений. Тм, под землей, тк же ведь рзные пры сплетются, и тк же интригуют друг с другом, конкурируют, перебивют мест - у всех "семейство"... И я, конечно, принял в этом учстие. Стл "сочувствовть" тому, что дет мне возможность втянуть в себя мтерильные силы, и не сочувствовть всему, что стремилось положить предел моей лчности... Сердце мое стло портиться, фльшивить, ожесточться н ккую-то непрвильную непрвду: вот, нпример, рядом со мною здоровеннейший георгин, и жрет з семерых, я говорю, что "подлец!", и говорю, что ндобно положить предел рсхищению бшкирских земель, в сущности я зол потому, что мне не достлось в этих землях лоскут и что я должен скрючившись сидеть в упрвлении московско-индийской железной дороги...

Но иногд вдруг охвтит ужс от того бессмысленного, тяжкого, изнурительного труд, от которого ни днем, ни ночью нет покою; зло возьмет от всей этой рдости, которую видишь кругом, - ничего, кроме нживы, выссывния соков из земли и ккого-то молчливого и угрюмого чвкнья; перспектив, мло-мльски рдующих, - никких. Из-з чего же все это, спршивется? "Зубки прорезывются!" Зубки прорезывются! - я должен подлости делть, подхлимничть, низкопоклонничть? Зубки!..

- С кждым днем нши дел стли рсходиться все более и более в рзные стороны: тм зубки, родимчики - у меня же интриги, ккие-то внсы, что-то нечистое в шнуровых книгх, стрх потерять место... Д где же во всем этом что-нибудь общее? Я не зню, кк мне быть, кк спрвиться, - он покзывет мне зубок и требует всего моего внимния... Он все больше и больше уходит в тйну рзветвления своего дел, я же только чувствую увеличивющуюся потребность все дльше быть и от нее и от общих интересов. Об мы измучивемся н своих, отдельных делх, не имеющих между собою ничего общего, и обоих нс нчинет рзбирть обид.

"Никкого сочувствия моим подземным стрдниям!" - злобно думю я, опустошя земский сундук и зня, что он теперь тм, вверху, н солнце, только и думет, кк бы одеть своих детей по последней моде.

Тк мы, корни, рычим тм, под землей. А они, цветы-то, тоже рзве не возмущены нми? Кк бы не тк:

"Только и знешь, придет из упрвления летучих ящеров, только и рзговору, что динмит д динмит, д взрывчтые веществ, д кто н сто процентов больше убьет... У Коли нсморк, он мне о председтеле земской упрвы, очень мне нужно! Целый день одн, дождемся обедть, после обед он уйдет игрть в крты, тут поневоле одуреешь..."

Тк вот и живем изо дня в день!

Првд, и теперь у нс иногд бывют минуты, когд мы опять мы, в смом деле. Но увы! это уже в несчстливые минуты горького сознния, что мы об несчстны и что все нши стрдния для будущих якобы поколений ровно ничего не ознчют, что поколения будут стрдть тк же, кк и мы... Вот и теперь вокруг нс, умирющих, уже нчинют жить нши дети, уже и они поженились, - я уже слышу кк мой стрший сын, роясь носом под землей, ворчит:

"Никкого рзвития!"

Бедняг!..

И нечего вм жлеть, что грд прекртил ншу жизнь преждевременно ндоело! Измучились!.. Не нлети грд, пришл бы осень, зим, звлило бы нс снегом, и бесполезня мук жизни окончилсь бы точно тк же без всяких результтов...

Здесь я очнулся: в совершенно темную стнционную комнту вошл кухрк со свечкой. Яркий свет ослепил меня - я очнулся, вспомнил, что голоден, и потребовл смовр...

Вот ккую небылицу рсскзл мне мой дорожный спутник.

- Что ж, - скзл я ему, - все это првд.

- Д! для цветов, пожлуй, првд, для людей - првд, д не вся!

- Что же тут не хвтет?

- Не хвтет людского нрв скзть: "не хочу!" Вот чего не хвтет... А вот эт-то борьб с узостью и желние добиться полноты существовния, переощущть себя, тк скзть, во всевозможных нпрвлениях, - он-то и сложилсь теперь в ткую непривлектельную кртину семейной рзлдицы...