/ Language: Русский / Genre:detective

Большие проблемы маленькой блондинки

Галина Романова

Жанна Масютина давно поняла, что муж ей изменяет. Обманывать себя не имело смысла. Чего стоили его поздние, а точнее ранние — под утро, — приходы домой, его вечное равнодушие и холодность? Чего стоили фотографии, на которых ее супруг целовал и обнимал другую — хрупкую белокурую девочку?.. И вот теперь эта малышка убита. Все указывало на то, что в преступлении замешан Масютин. Не потерпел измены юной любовницы — и отомстил. Так думали его приятели, так считала милиция, так казалось и Жанне. И только где-то в глубине души ее терзали сомнения: не мог Масютин убить. Но достоин ли блудный супруг того, чтобы обманутая жена принялась доказывать это?…

Галина Романова

Большие проблемы маленькой блондинки

Глава 1

Отвратительное утро…

Нет, не так.

Отвратительным было настроение, которое даже самое прекрасное утро превращало в отвратительное. Хотя…

Хотя что такого прекрасного могло быть в угрюмой пасмурности нового дня, хмуро выползающего на свет божий? Вроде и дождя нет. И ветер, как ни странно, угомонился, а пару дней перед этим буйствовал о-го-го. И солнце, казалось, обещало прорвать жиденькую кисею облаков, но…

Но все не то! Не то, не то, не то.

Невеселое какое-то это спокойствие. Мало того, гнетущее, щемящее и… опять же отвратительное.

Вот и снова съехала! С чего, как говорится, начала, тем и закончила. И ничего-то ей не мило, и ничего-то она не хочет, и ничего-то ее не радует, а так хотелось бы. Так соскучилась по простым человеческим радостям, черт бы все побрал!

Так хотелось, чтобы утро радовало и вечер. Чтобы ветер не мешал смеяться, а солнце не заставляло плакать. Чтобы ночь до обидного была короткой, а не превращалась в холодную бесконечность.

Жанна не помнила, сколько времени простояла, уткнувшись лбом в холодное оконное стекло на кухне. Может, час, может, меньше, но по тому, как начало покалывать между лопаток и под коленками, поняла, что простояла достаточно долго.

Она оттолкнулась от подоконника онемевшими руками, плотнее запахнула на груди халат и с тоской посмотрела на часы. Полседьмого. Через час нужно будить детей в школу. Хотя сегодня они, наверное, сами повыскакивают из своих комнат. Тридцатое мая ведь, последний день учебы. А через два дня уедут по путевкам в лагеря. Вот и считают часы, подгоняя время.

Дети уедут почти на весь июнь, а она останется. Одна. Ужас какой! Что она будет делать без них?! Чем займет себя?! Общественницей заделается или примется рекламные буклетики и глянцевые журналы прохожим навязывать, а может, хот-догами торговать, а?

Очумела! Совсем очумела или свихнулась на почве ничегонеделания и природной подозрительности. Это были его слова, не ее. Это он так умничает, не пытаясь даже оправдываться. Не считает нужным, как же! Он же весь уработался, изорвался… Истаскался — это уже ее комментарий.

Истаскался-истаскался, тут уж не поспоришь. И он всегда в этом месте затыкался и глядел на нее с гневным укором. Чего, мол, городишь, дура?! Да еще при детях!..

А, типа, дети — дураки совсем. Ничего не понимают. И не знают, где и сколько ночей в неделю должен их папа ночевать. По всем подсчетам и выкладкам выходило, что дома! И что ровно семь дней в неделю ночевал их папа не в своей кровати, а…

Вот где именно он ночевал, Жанна до сих пор так и не узнала. Нет, он не каждую ночь, конечно же, отсутствовал. Точнее, приходил он почти всегда, но почти всегда утром!

Разве половина пятого — это ночь?! А шесть утра, это как?! Да даже три пятнадцать уже не ночь, как ни крути.

Вялой рукой ухватив чайник за ручку, она подставила его под струю воды. Потом обтерла чистой салфеткой и поставила кипятить. Нужно срочно выпить кофе, пускай даже растворимый. В такое утро сойдет и он. Варить не хотелось по той простой причине, что не было молотого. Закончился. А молоть сейчас, ссыпать все в турку, ждать, пока подойдет, и при этом стараться не упустить клейкую пенку на плиту…

Нет, это не для ее сегодняшнего настроения. Лучше уж растворимый.

— Ма, ты чего так рано? — в дверном проеме кухни появился Витюня, их младший сын.

Глазенки сощурены, волосы торчат в разные стороны, рот припухший — яркий, будто вишня. И ведь снова в плавках, хотя она уже вторую неделю заставляет его хотя бы на ночь надевать трусы. Витюня спорить не спорит, а делает все по-своему. Прямо как отец.

— Иди, сынок. Иди досыпай, — пробормотала она, рассеянно теребя поясок халата и старательно избегая смотреть в сторону собственного ребенка. — Рано еще.

— Он опять не пришел, да? — Витюня тут же обо всем догадался, кивнул в сторону кухонной стены, за которой располагалась родительская спальня. — Не пришел, да, ма? Вот блин, обещал же…

Сын тяжело, совсем по-взрослому вздохнул, потом коротко зевнул и, сходив в туалет, так же с полузакрытыми глазами пошел в свою комнату до-сматривать сон. А Жанна неожиданно расплакалась.

Нет, ну каков мерзавец, а?! Ну просила же не портить детям настроения перед отъездом! Просила хотя бы недельку соблюсти приличия и являться домой для видимости. Пускай не недельку, а дня два-три. Неужели так тяжело отложить все свои дела и просто дать понять детям, что у них отец какой-никакой имеется?

Наверное, тяжело.

Жанна утерла слезы воротником халата и взъерошила волосы, шикарные когда-то. Раньше она любила и старалась за ними ухаживать: ополаскивала отваром из корня лопуха и ромашки, не доверяя чудодейственным современным хваленостям. Волосы тяжелой волной перекатывались по лопаткам, вечно выбивались из прически и неделю держали обычную пятнадцатиминутную завивку на термические бигуди.

Потом случилось замужество, дети, дом. И все ушло куда-то. Желание холить себя, лелеять, тратить на это время, как казалось, впустую…

Жанна по примеру младшего сына тяжело вздохнула и с обидой посмотрела на стену, разделяющую спальню и кухню.

Ладно, переживут как-нибудь очередное его скотство. Может, и правда запарка на работе. Может, и правда в очередной раз его прямо с дороги домой вернули, обнаружив взломанные замки на даче губернатора, а его самого…

Господи, какой бред! Час за часом, день за днем, год за годом она верила в этот бред. Правильнее, заставляла себя верить. Ей иногда казалось, что соседи смеются за ее спиной. Иногда — что сочувственно перешептываются. И то и другое было унизительным для Жанны — умницы, красавицы когда-то, без пяти минут кандидата в доктора наук. Но вот эти самые без пяти минут, очевидно, все и подпортили. Так она без них и осталась. Без пяти минут счастливая, без пяти минут брошенная, без пяти минут…

Чайник бешено закипел за спиной и тут же тоненько присвистнул. Не оборачиваясь, Жанна повернула ручку газовой конфорки и прислушалась. Не разбудил ли этот отвратительный свист ее ребят? Кажется, нет, спят. Пускай пока поспят. Рано еще. Еще успеют насладиться днем сегодняшним, как брат-близнец похожим на день вчерашний.

Так, стоп. Чего это она с больной головы на здоровую перебрасывает?! Это ее дни — все как один похожи друг на друга! Дети-то тут при чем? У детей все просто отлично. У них с завтрашнего дня каникулы. У них на руках по путевке на побережье, в детские оздоровительные лагеря. Все уже куплено, вещи упакованы в новенькие дорожные сумки…

Все прекрасно, одним словом. Нужно постараться не портить им настроения перед отъездом.

Выпив залпом пару чашек крепчайшего кофе, Жанна подобрала подол длиннющего халата и побрела в ванну. Пробыла там непозволительно долго, пытаясь придать себе божеский вид. Тяжело, конечно, после бессонной ночи, но возраст еще позволял. Еще не пройден тот рубеж, после которого ни одна примочка, ни один компресс не разгладят мешков и синяков под глазами.

Сегодня вроде ничего все вышло. И глаза просветлели, растворив горестную муть. И румянец выполз на щеки просто так, без особых почти усилий. И волосы забытой волной заколыхались по спине.

Что надеть, что надеть, что надеть?..

Тряпья было полно. В этом ее супруг не ущемлял никогда. Молча доставал бумажник даже тогда, когда она его об этом не просила. Молча отсчитывал стопку бумажек и с трудно различимым: «Купи себе что-нибудь» вкладывал ей их в руку.

Она шла и покупала. Времени было предостаточно. За день можно объездить восемь раз весь город по периметру, а уж на машине-то…

Она и ездила. Караулила распродажи, обрастая ненужными одеждами, которые ей и надеть-то было особо некуда.

Сегодня Жанна вдруг решила приодеться. К черту джинсы, пускай и фирменные. К черту брюки, хотя и идут ей неимоверно. Только платье. Только выше колен. Только такое, что, как вторая кожа, облегает ее прилично сохранившуюся фигуру.

А почему нет?! Чем она хуже Даши Сушилиной, возглавляющей родительский комитет в классе у Витюни? Тем, что выше ее сантиметров на десять, или тем, что не имеет ни грамма лишнего жира, а если и имеет, то только в предназначенных для этого местах. Сколько ей, в конце концов, ловить придирчивый взгляд этой Сушилиной на себе и слышать в спину ехидный шепот, что уж на платье-то можно и разориться.

Жанна надела трикотажное платье терракотового цвета, расправила на груди, бедрах, чуть потянула к коленям. Тут же обула изящные босоножки без задников и подошла к зеркалу.

— Слушай, а ничего! — прошептала она едва слышно и растянула губы в улыбке. — Ты еще ничего, старуха, зря куксишься! Мы еще с тобой…

Что именно она с собой собиралась сделать, Жанна не знала. Скорее всего, ничего такого, что вызвало бы эпилептический приступ зависти у Дашки Сушилиной.

Проводит сейчас детей на линейку. Отстоит положенные сорок минут. Потом немного пообщается с другими родителями. Причем ровно столько, чтобы не прослыть мамашей-подхалимкой. Витюня строго-настрого предупредил — не сметь. А потом в машину и домой. Ребята велели их не ждать. Они после линейки пойдут к подшефным ветеранам, потом за учебниками, а потом…

От звука поворачиваемого в замке ключа Жанна едва устояла на высоченных каблуках.

Явился, называется! И это когда?! Когда детей пора в школу поднимать. Да еще… Да еще, кажется, в хлам пьяный!

— О-о-о, супруга! Привет… Прекрасно выглядишь. Ты куда-то собралась или только вернулась? — Евгений с трудом переступил порог собственной квартиры и, забыв вытащить ключ из замка, принялся пинать дверь ногами, пытаясь ее закрыть. — Чертова дверь! Жанка, закрой, а! Будь человеком.

Она-то всегда старалась быть человеком. Всегда, в отличие от него. И понимающим, и добрым, и всепрощающим. А что взамен? Взамен блудливая паскудная рожа, да к тому же пьяная.

Жанна вытащила ключ из замка, заперла дверь и, не снимая босоножек, поволокла Евгения в спальню. Там она с силой швырнула мужа на еще не убранную кровать, закрыла плотнее дверь и с брезгливостью зашипела:

— Что ты себе позволяешь, гад такой, а?! Ты мог бы хотя бы сегодня детей проводить на линейку?! Чего тебе стоило прийти пораньше?! Неужели так трудно?! Ты мог?..

— Мог, — пьяно отозвался Женя, вальяжно развалившись на их супружеском ложе и поглядывая на жену из-под полуопущенных припухших век. — Мог! Но не пришел! Я скотина, знаю! Гад, скотина, ублюдок, гнида… Как меня еще можно назвать, дорогая? Твой словарный запас, видимо, за минувшую ночь очень сильно истощился, поскольку я четырежды принимался икать до судорог! Не иначе ты меня тут костерила!

И он принялся дурашливо изображать, как икает. Изображал, а сам раздевался. Сначала стянул с себя пиджак. Дорогой, между прочим. Результат ее трехдневных бдений у одного из городских бутиков в ожидании сезонных скидок. Потом рубашку, которая наверняка, как всегда, пропахла чужими духами. Следом брюки, носки… трусы.

— Ты чокнулся, да?! Лезь немедленно под одеяло, ну!!!

Жанна в панике прижала дверь своей спиной, на случай, если детям вдруг заблагорассудится к ним вбежать. Обычно они этого не делали, когда знали, что отец дома, но они же не знали, что он вернулся. А шпингалет вторую неделю болтался на одном гвозде: починить-то некому.

— А я, может, не хочу под одеяло. — Женя лег поверх одеяла. — Я, может, жену свою хочу! Имею я право желать свою жену, а, Жанка? Имею! Ты же не можешь меня лишить права трахнуть тебя? Не можешь! Иди сюда, иди. Глянь, какая ты у меня конфетка, залюбуешься просто. И где мои глаза? И чего я дома не ночую, не знаешь? А я тебе скажу, Жанка! Скажу, а ты поверь…

Все! Слушать дальше она не могла, потому как дальше начинались сплошное вранье, цинизм, а иногда и оскорбления в ее адрес. То она холодная, то надменная, то уставшая, то невеселая, а ему теплых и счастливых подавай. Он же не виноват.

— Женя, я иду будить детей. Влезь, пожалуйста, под одеяло, — попросила она тихо-мирно, не забывая ни минуты о том, что уже успела накраситься и реветь после этого как-то неумно. Поправляй после этого макияж не поправляй, Сушилина все равно заметит следы слез. — Ты поспи, а я пойду.

— Куда? — остановил ее повелительный окрик мужа. Под одеяло Женя все же влез и даже укутался почти по самые глаза.

— Отвезу детей в школу. Потом вернусь, — поспешила она добавить. — А ты поспи.

— Ладно, Жанна… Ты прости меня. — Вот это было полнейшей неожиданностью. А муж продолжил удивлять Жанну: — Я скот, я это и сам осознаю. Как покатилось все по дурацким накатанным рельсам, так… Короче, стоп-кран некому было сорвать. Ты же у меня терпимая! Другая давно бы уже по роже надавала.

— Я не умею, — прервала она, изо всех сил борясь со слезами. Уж лучше бы орал или оскорблял, чем каялся. — Я не умею скандалить и драться, Жень, ты же знаешь.

— Знаю, — пробормотал он и неожиданно глянул на нее такими страшными глазами, что она снова едва на ногах устояла. — Прости меня, жена! Прости и возвращайся поскорее. Мне нужно с тобой очень серьезно поговорить.

Не захочешь, перепугаешься. Если бы не линейка, если бы не последний день занятий в школе, осталась бы прямо тут же, и разделась бы, и под одеяло к нему влезла бы, и…

Но нельзя. Если еще и она детей сегодня кинет, то совсем плохо будет. Ее присутствие хоть немного, да сгладит отсутствие ума и порядочности у их папаши. Заодно попотчует мальчишек хорошей новостью: отец все же вернулся. Рано утром, так это ничего. Можно сказать, что он был на очередном вызове.

— Хорошо, Женя. Я приду очень скоро, — пообещала она, выходя из спальни.

Он снова остановил:

— Жан, ты мне скажи, прежде чем уйдешь. — Женька вдруг замялся, спрятал взгляд, даже спиной к ней повернулся, чтобы не видеть ее, что ли. — Почему ты меня не бросила, а? Десять лет почти со мной маешься, а не ушла. Почему?

Оп-па! Вот вопросец так вопросец. Не зря, не зря это тихое, пасмурное утро изначально показалось ей отвратительным. Пару сюрпризов — в образе вдрызг пьяного мужа, вернувшегося утром, и его сволочных вопросов — оно уже успело преподнести. Что дальше будет?

Почему она его не бросила? Почему, в самом деле?! Она же могла, сотню, тысячу раз могла уйти от мужа.

Родители, еще когда живы были, купили ей квартиру в самом центре. Ей и мальчишкам. Закатили дорогущий ремонт. Обставили мебелью. Не ушла…

Потом, после внезапной смерти родителей, на Жанну и вовсе свалилось громадное наследство. Что с ним делать? Она и по сей день не знает. Дом в пригороде — шикарный, просторный. Еще одна квартира в центре, по соседству с той, которую они купили для нее. Несколько солидных счетов в банке. Могла бы, ох как могла бы жить так, как ей хочется: не ожидая, не выплакивая, не проклиная. Снова не ушла…

Когда Женька окончательно распоясался и почти перестал бывать дома. Когда практически перестал притрагиваться к ней, целовать, спать с ней. Снова не ушла…

Почему?!

Она тысячу раз задавала себе этот вопрос. И ни разу на него не смогла ответить.

— Хочешь сказать, что любишь меня? — Женька снова выполз из-под одеяла. — Меня, такого гадкого, порочного, необязательного? Хочешь сказать, что любишь?!

Нет, она его не любила. В последнее время ничего, кроме пустоты, изредка тревожимой ненавистью, в ее душе не было.

— Хочешь скажу, почему ты со мной до сих пор?

— Скажи. — Ей и в самом деле стало интересно, что он сам думает по этому поводу.

Он медленно приблизился к ней. Прижался голым телом, таким потным и пыльным, к ее новому платью и, глядя с алчной злобой, прошептал:

— Потому что ты задумала стереть меня, малышка! Стереть, как файлы, которые ты рожаешь от безделья по десятку за день и от которых потом с такой же интенсивностью избавляешься. Ты меня ненавидишь, Жанка! Я это понял сегодня ночью, только сегодня!

Глава 2

Он вдруг позвонил ей этим же днем, начавшимся так отвратительно, и пригласил пообедать где-нибудь вместе.

Жанна даже не сразу сообразила, кто звонит, почему звонит, для чего куда-то зовет. В тот момент ей казалось, что все вокруг стремительно и с оглушительным треском рушится. Она часа два непо-движно просидела, после того как вернулась со школьной линейки и поговорила с Женькой. Просидела, тупо уставившись в одну точку перед собой и почти ничего не соображая.

Женька перед этим носился по квартире, хватал какие-то вещи, комкал их неумело, распихивая по каким-то сумкам. Орал… Он все время орал на нее и обвинял в чем-то страшном. Жанна ничего не понимала. Ее мозг отказывался воспринимать ту ахинею, которую нес муж. И, соответственно, противостоять этому бреду было невозможно.

— Тебе даже в свое оправдание сказать нечего! — Он приблизился к ней так стремительно, что она невольно отшатнулась. — Вот видишь! Видишь, как ты от меня шарахаешься! Это еще один признак! Признак того, что ты меня ненавидишь и мстишь, мстишь, мстишь! Ты же мне одним своим присутствием в моей жизни мстишь! Нет, ну почему ты от меня не ушла?! Тебе же было куда, Жанна!!!

Вот теперь-то она, конечно, об этом страшно жалела.

Нужно было уйти. Нужно было уйти, еще когда только Витяня родился. Тогда, когда Женька только-только начинал стервенеть. Это потом его ночные отлучки уже стали нормой. Это потом он уже не спешил оправдываться и извиняться. Поначалу ведь такого не было. Поначалу он тихонько крался по прихожей, бесшумно отворив входную дверь. Шастал на цыпочках из прихожей в кухню и хватал давно остывший ужин прямо из кастрюль и оглядывался испуганно на дверной проем: не стоит ли она там в ночной сорочке укоризненным изваянием.

Вот тогда и нужно было уходить. Глядишь, опомнился бы. Понял, что потерял, задумался и…

— Женя. — Она вдруг обрела дар речи. — Ответь мне, пожалуйста… Только правду, раз уж все так… Ты… Ты ведь не любил меня никогда, так? Ты женился на мне только из-за того, что я была единственной дочерью состоятельных родителей, так?

Ох что тут началось! Ох как он принялся сквернословить! И в ее адрес, и в адрес ее покойных родителей, и даже нетронутому их наследству досталось, которое Женька, как оказалось, в гробу видел и в белых тапочках.

Но вот что странно. Он не сказал, что не любил ее. Не сказал! Может, все же любил, а? Может, не все так плохо? Может, те годы, что казались ей счастливыми, и в самом деле были такими? Ведь говорил же о любви, говорил, и не раз. И на руках носил по лестнице с первого этажа на шестой, где тогда жила она вместе с родителями. И цветы были, и угар от хмельных ночей под открытым небом. Они тогда…

Да, тогда у них и получился старший Антоша. Никто ни о чем не думал: ни о мерах предосторожности, ни о последствиях. Антоша этими самыми последствиями и стал. Они были рады. И Женька своей радости не скрывал. Все девять месяцев прикладывал ухо к ее растущему животу и слушал с умилением, как брыкается ножкой его еще не родившийся сынок.

Разве можно такое сыграть? Нет…

Она бы точно не смогла.

— Ты все же любил меня. — Вдруг снова подала она голос, когда он, вымотавшись от суетливой беготни по квартире, упал в кресло напротив. — Любил, и еще как! Помнишь, даже пятки мои целовал, хотя я босиком по траве бегала? Женька! Женечка мой… Куда же ты все это подевал?! На кого потратил?! Почему мы это сберечь не смогли, а?!

— Ой, вот только давай без этого, а!!! — Его красивое лицо недовольно скривилось. — Что, когда, почему?! Миллионы семей разводятся, и ничего. Это статистика, ты же ее изучала, должна понимать.

— Это больно, Жень. — Жанна смотрела на мужа и не могла поверить, что видит его в последний раз. — Очень больно! Ты окостенел, а я… Я-то еще не успела, и я не хочу…

— Врешь, дрянь!

И вот тут произошло самое страшное в их совместной жизни. Казалось бы, страшнее уже некуда. Ан нет! Женька — он же мастер на сюрпризы. Он и сейчас его преподнес. Подорвался с кресла, будто взрывной волной подброшенный. Сделал сильный выпад вперед, согнувшись почти пополам, и тут же без лишних телодвижений и переходов с силой ударил ее. Ударил не ладонью, кулаком. Хорошо, что удар пришелся не по лицу, а куда-то в область между виском и ухом, иначе красоваться бы недели три с приличным синяком. Вот бы Дашка Сушилина порадовалась: сегодняшнего выхода в модном платье та ей теперь долго не простит. Все то время, пока шла линейка, Дашка зеленела лицом и кусала губы. Синяк бы ее непременно порадовал. Хорошо, что Женька промахнулся.

— Ты меня ударил?! — тихо прошептала Жанна.

Она зажмурилась от боли и растерянности, сжалась в комок, и даже разрыдаться не смогла, потому что умерла как будто.

Он же никогда не смел ее трогать. Никогда! Даже в минуты самых гнусных скандалов! Когда она, не выдержав, грозила ему разоблачением, он не смел ее трогать. Дунуть в ее сторону опасался. А теперь…

Ударил ее, как мужика. Кулаком в лицо. Может, сейчас начнет бить и ногами?!

Он все еще нависал над ней, дыша ей в лицо тяжело и прерывисто.

— Глянь на меня, жена! Ну-ка глянь! — приказал Женька властно.

Жанна медленно открыла глаза и оглядела его всего от новых носков, в которые он переоделся перед тем, как уйти. До всклокоченных волос, которые с чего-то забыл забрать в хвост.

Да, кстати… Ее муж носил длинные волосы. Господь по нелепости наградил его темными кудрями.

Нет, сначала он, как всякий нормальный мужик, занимающий достаточно высокий пост в областном Управлении внутренних дел, коротко стригся. Злился, когда парикмахерша по неопытности или невнимательности вдруг пропускала какой-нибудь завиток, и тот упрямо дыбился, выбиваясь из короткой строгой прически. Злился, возвращался в парикмахерскую, просил подправить и бегал туда в месяц по два раза. Но потом, насмотревшись всякого гангстерского дерьма и заручившись лицемерными утверждениями слабой половины человечества, что, мол, это сейчас на пике моды, это теперь круто, Женька начал вдруг кудри свои отращивать. И по мере того как они у него отрастали, он сначала заправлял их за уши, а потом принялся убирать в хвост.

Жанна сначала фыркала, возмущалась, но потом смирилась и замолчала. В конце концов, это его голова и распоряжаться ею вправе только он. К тому же этот дурацкий хвост ему жутко шел, делая и в самом деле сексуальным до одури и не таким протокольным, как короткая стрижка. Конечно, она ревновала, но не признать очевидного не могла.

Сейчас Женькины кудри в беспорядке свисали по обе стороны лица. Лицо напряженное, глаза в красных прожилках, как если бы он не спал ночей несколько или плакал. Второе, конечно же, исключается, а к первому ему не привыкать. Нервничает и в самом деле? Неужели и правда все так плохо, и он ничего не выдумал, бегая тут перед ней и собирая вещи?

— Смотри мне в глаза и отвечай! — снова приказал Женька и больно ухватил ее пальцами за подбородок. — Где ты была минувшей ночью?!

— Дома, Женя. Я клянусь тебе, что была дома. Я уже говорила тебе!

Ей было больно оттого, как он держал ее, как смотрел сейчас на нее, о чем спрашивал. В его вопросе не было и тени ревности. Ревнуют того, кого любят. Он ее не… А ведь так и не ответил на ее вопрос, стервец.

— Я спрашивал у консьержа, он сказал, что ты выходила из подъезда в начале первого ночи и вернулась почти через час. Он что же, врет, по-твоему?! Отвечай, где была это время?! Отвечай, или я!..

Он снова замахнулся. Жанна перепугалась, согнулась, спрятав лицо в коленях, и звонким от страха голосом закричала:

— Я была дома! Дома, дома, дома! Оставь меня в покое или… Или я сейчас вызову милицию, дурак!!!

Сначала было тихо. Потом его ступни в новых носках (она подглядывала сквозь щелку между пальцев) медленно двинули прямиком из комнаты. Да еще обе сумки, которые Женька собрал, странным волшебным образом подскочили с пола и, нервно запарив в воздухе, тоже последовали за его носками.

Он взял сумки, мелькнуло у нее в голове. Сейчас он уйдет. И никогда больше не вернется.

Будь у нее силы, она точно побежала бы за ним вдогонку. И упала бы в ноги, обняла бы, прижалась бы и принялась просить. Просить прощения за все то, чего не совершала. Просить не уходить, не бросать ее одну, не оставлять, когда все так плохо. Она точно сделала бы все это, но сил не было. Она ничего не чувствовала: ни рук, ни ног, ни тела, ни сердца. Ничего, кроме тупой ноющей боли в том месте, куда он ударил. Ах да, еще подбородок ныл от его пальцев. Все остальное благополучно отмерло. Как было догонять его в таком невозможном состоянии? Как можно было просить прощения или вообще просить его о чем-то?

Он ушел, хлопнув дверью. Наверное, так принято уходить, подумала Жанна. Она все так же сидела, согнувшись и пряча лицо в коленях. Уходя, непременно нужно сжечь все мосты, наговорить кучу дерьма, ударить, чтобы не появилось нечаянного желания вернуться. А напоследок непременно хлопнуть дверью. Отсечь бездушным деревянным прямоугольником себя теперешнего от себя прошлого. Отсечь непременно с грохотом, чтобы грохот этот долгим набатом гудел в ушах.

Жанна выпрямилась, откинулась на спинку кресла, оглядела комнату и застыла.

А потом раздался телефонный звонок. Она знала, что это не Женька. Он ни за что теперь не позвонит. Это она тоже знала. И трубку брать не хотела. Зачем? Но потом все же ответила и несколько томительных минут слушала, как ее приглашают пообедать вместе.

— Что? Пообедать? — повторила она вслед за знакомым, казалось бы, голосом, но таким чужим и ненужным сейчас, что хоть плачь.

— Да, Жанна, пообедать. Существует такая необходимость у людей — иногда употреблять пищу. И время приема этой пищи называется по-разному. Иногда это завтрак, иногда обед… — не удержались от ехидства на другом конце провода. — Ты чего там?.. Что-нибудь случилось?

Ну вот что ответить? Что?! Что жизнь закончилась с уходом Женьки? Что перед тем, как уйти, он обвинял ее в чудовищных вещах?! Будто не верит и никогда не верил ей?! И что она сама не знает, что для нее страшнее: его уход или его недоверие.

Ее не поймут, это точно.

Перво-наперво потому, как она сама неоднократно изумлялась (вслух причем), почему до сих пор продолжает жить с ним. А потом, если смысла в совместном проживании нет, можно ли мучиться оттого, что тебе не верят? Глупо, наверное. А она мучилась! Он вот ушел и будет думать теперь, что все это она подстроила, что только она во всем виновата. А она ведь…

— У меня все в порядке, — твердо ответила Жанна, когда абонент сделался нетерпеливым и повторил свой вопрос трижды. — Все нормально, Виталь.

— Да? А мне показалось, будто голос у тебя какой-то расстроенный. Так как насчет обеда? У меня как раз свободное время есть, а, Жан?

Свободное время… Свободное время для нее конкретно. Подумаешь! У нее теперь его завались, времени этого. Его и раньше было девать некуда, хоть консервируй вместе с огурцами, которыми с дури забивала полки в гараже. А теперь… Еще через два дня и мальчишки уедут, тогда вообще хоть волком вой.

— Слушай, а через два дня у тебя найдется для меня время, а?

Она сначала спросила, а потом подумала: зачем она его об этом спрашивает. Подумала и тут же поняла, почему именно, и ее понесло:

— Может, мы с тобой отдохнем где-нибудь недельку-другую, Виталик?

— Мы?! С тобой?! Недельку?! Другую?!

Он именно так и говорил, втискивая по огромному вопросительному знаку между каждым своим словом. Огромному такому, жирному вопросительному знаку, который округлой головкой упирался в ствол такого же жирного восклицательного.

— Да, а что? Ты не готов так сразу? — ее несло на крыльях глупой безнадежности. — Зачем тогда позвонил неделю назад? Зачем на обед сейчас приглашаешь? Не поверю ни за что, что для деловой беседы.

— Если даже и так, что такого, — огрызнулся он, но беззлобно, скорее озабоченно.

— Для того, чтобы звонить, нужен повод, так?

— Допустим.

— Вот я и допускаю, что позвонил ты мне по той простой причине, что все еще маешься чувством ущемленного самолюбия. Это, кстати, плохой вариант моих рассуждений.

— Есть и хороший? — снова яду в голосе на трехлитровую банку.

— Ага! Сказать?

— Валяй!

— А хороший вариант — это тот, что ты меня по-прежнему хочешь. Потому и предлагаю тебе уехать куда-нибудь на пару недель. К чему тратить время и деньги на долгое окучивание, обеды, цветы… Финал-то один. — Она немного помолчала и, не дождавшись ответа, закончила с горечью: — Или я что-то перепутала снова, а? У тебя и в самом деле ко мне чисто деловой интерес?

Виталий молчал непозволительно долго. За это время она десять раз могла бы положить трубку и снова застыть в позе опечаленного Сфинкса, только что раздавленного подозрениями и участью брошенной жены. Он чем-то гремел, чем-то щелкал, чертыхался и ворчал неразличимо. Потом все же произнес:

— Ничего ты не перепутала, Жанка! Ничего!!! Я по-прежнему хочу тебя, выходи на улицу, я в машине под твоими окнами.

Глава 3

Виталя, Виталик, Витальча…

Она любила его когда-то. Вернее, думала, что любит, и счастливо пребывала в подобной уверенности до тех самых пор, пока ее не охмурил Женька Масютин.

Правда, она, в отличие от Витальки, не считала, что Масютин ее охмуряет. Наверное, поэтому Виталя всячески стремился оградить их от общения друг с другом. Стоически выдерживал ее недовольство, когда она вдруг в самый последний момент могла передумать и отказаться от приглашения на вечеринку или от похода в театр или кино. Спокойно сносил ее слезы, когда ему вдруг взбрело в голову перенести воскресный выезд за город на следующие выходные.

Держал руку на пульсе, как говорится, и не расслаблялся. Особенно когда в непосредственной близости начинал балагурить Масютин.

Расслабился Виталик лишь однажды, и, как оказалось впоследствии, зря.

Это были… Это были те несколько дней перед их бракосочетанием — ее и Виталика.

Жанна до сих пор не могла понять, как все это могло произойти тогда. Сначала спонтанно возникший спор из-за того, кто кому подходит и кому с кем следует уживаться. Потом пятиминутная ссора с неизменным надуванием губ и желанием остаться в одиночестве. Следом часовой подхалимаж Виталика, который только что на уши не вставал, лишь бы снискать ее расположение.

И вот как-то все шло-шло само собой. Все, как обычно, безо всяких отклонений в сторону. Сначала она тихонько улыбнулась, потом позволила себя приобнять, следом даровала всепрощающий поцелуй. А закончилось неожиданно тем, что они впопыхах забежали в ЗАГС, причем перед самым его закрытием. И впопыхах, давясь от непонятного судорожного какого-то смеха, заполнили бланки заявлений на регистрацию брака.

Потом так же бегом выскочили оттуда, рассмеялись в полный голос и, не останавливаясь, помчались к ее родителям рассказывать.

Папа был счастлив. Мама расплакалась, поцеловав Виталика в начинающую лысеть макушку. А Жанна не знала, как ей сейчас надлежит выглядеть, потому что ничего в тот момент, кроме растерянности, не испытывала.

Что она только что сделала?! Подала заявление в ЗАГС, кажется. Так принято. А зачем, собственно?!

Ну да, они давно знакомы. Вместе ходили в школу, потому что жили в соседних подъездах. Вместе потом посещали лекции в институте и даже вместе подумывали о написании докторской. Спорили над темами тоже вместе. Но вот… любит ли она его?! Казалось, что да. Он всегда под рукой, удобный такой, ненавязчивый. Всегда с ней нежен, никогда ни к чему не принуждает. И если она сказала, что сегодня не расположена оставаться у него дольше положенного времени, значит, он шел провожать ее до двери шестого этажа, что располагалась в соседнем подъезде. Шел молча, подавив в себе все инстинкты и желания. Она тогда почти не задумывалась, что порой причиняла Виталику просто физические мучения, доводя до исступления, а потом отталкивая. Поняла много позже, просветившись со своим многоопытным Женечкой Масютиным.

— Жанна, что-то не так? Ты не выглядишь счастливой, детка? Может, ты поторопилась?.. Может, стоит еще немного подумать?..

Эти вопросы она слышала от родителей весь последующий месяц, который проскочил, будто день один. Она заведенной куклой моталась с Виталиком и родителями по магазинам, мерила платья, шляпы, туфли, нанизывала на пальцы кольца, белоснежные тончайшие перчатки, учила какие-то нелепые тексты поздравлений и обращений. Все с каким-то отстраненным спокойствием. Будто это все игра, а не подготовка к собственной свадьбе.

Нет, все-таки наверху кто-то постоянно следит за нами. Может, это один кто-то за всеми сразу следит, а может, на каждого из нас по одному. И вот от того, насколько этому смотрящему бывает скучно или весело, у нас все и складывается. Если ему весело, то все у нас складывается просто отлично. Если скучно, грустно или гадостно, то и у нас все начинает спотыкаться через раз.

В тот день, когда Виталика его руководство вдруг решило отправить в недельную командировку перед самой свадьбой, этих небесных надсмотрщиков собралось там, видимо, как раз с чертову дюжину по одну ее, Жаннину, душу. Они там, наверное, спорили, вздорили, голосовали, возможно, а потом все же пришли к единому мнению.

Короче, Виталик в командировку уехал. В этот же день отца вызвали в соседний район на сложнейшую операцию, мать отправилась следом, поскольку всегда его сопровождала. Жанна осталась одна.

Она полдня блуждала по огромной родительской квартире. С изумлением рассматривала коробки, свертки, шуршала упаковками. Все это были либо подарки, либо ее приданое, либо предметы ее туалета. Потом раза четыре подходила к свадебному платью, которое своими громоздкими кринолинами заняло половину гостевой комнаты. Трогала нежнейшую ткань, чуть отступала и снова смотрела с удивлением.

Это все ее?! Неужели? А зачем? Замуж собралась? Кажется, да. Непонятно как-то!

В подобном состоянии изумленного ничегонеделания Жанна пробыла до самого вечера.

Пару раз поговорила по телефону с Виталиком. Он, бедный, очень переживал, очень! И что оставил ее одну, и что прямо накануне свадьбы, и что, кажется, не успеет сказать ей много важного и нужного, что собирался сказать именно на этой неделе. Потом позвонили родители и тоже очень долго сокрушались, что пришлось оставить ее в одиночестве. Что-то там у отца пошло не так с его пациентом, и задержка одного дня грозила вылиться в недельную.

Жанна как-то очень быстро смирилась с собственным одиночеством. Стыдно признаться, но даже порадовалась, что у нее появится время все как следует обдумать и настроиться. К тому же со следующего понедельника ее как бы не станет уже. А на свет божий появится некая новая Жанна, с которой она пока не знакома и с которой, пока неизвестно, уживется ли…

Вечером, изрядно истомившись от пустоты, собственных прогнозов и опасений, она решила приготовить ужин. В конце концов, она без пяти минут замужняя дама, ей придется чем-то потчевать собственного мужа, а готовит она гадко. Можно даже сказать, что и вовсе не умеет готовить. И вот решив, что начинать рано или поздно ей все равно придется, и почему, собственно, не сегодня, Жанна пошла на кухню. Выволокла из холодильника мясо, овощи, выложила все это горой на рабочий стол и с тоской уставилась.

Не прельщало, хоть убей. Не прельщало муслякаться с перемороженным куском говядины, очищать коренья, кромсать их на разделочной доске. Потом все это как-то соединять, обжаривать, чего-то куда-то добавлять по вкусу. Бр-рр, совсем не хотелось.

Решив, что для начала мясу следует разморозиться, а ей ознакомиться с каким-нибудь рецептом (нельзя же просто так начинать стряпать, не имея об этом ни малейшего представления), Жанна позвонила своей подруге. Наташка через неделю в роли свидетельницы должна была вести ее в ЗАГС.

Они проболтали минут сорок, совершенно позабыв и про рецепт, и про свадьбу. Сплетничали, вспоминали, хохотали, а потом вдруг Ната и говорит:

— Женька-то с ума сходит, представляешь!

— Женька? Какой Женька? — Жанна сразу поняла, какой именно, прикидываться начала из непонятного чудачества. — Это не тот, что вечно в мятых рубашках и вонючих носках?

— Ладно тебе! — фыркнула Ната. — Скажешь! Масютин Женька! Я же вас с ним знакомила. Помнишь, еще давно. Виталик тогда еще жутко занервничал. Я поначалу не поняла почему…

— Я тоже, — вставила Жанна, слушая подругу с непонятным смятением.

— А потом проследила за его взглядом и… Оказалось, что он с Масютина глаз не сводит. Масютин с тебя, а Виталик с Масютина! И потом я заметила, каждый раз, как Женька с нами увязывался, Витальча твой непременно находил предлог, чтобы вам там не быть.

— Думаешь, он ревновал? — удивилась Жанна.

Она могла упрекнуть Виталика в занудстве, излишней прагматичности, полном отсутствии романтизма и еще в чем-нибудь скучном и неинтересном, но чтобы в ревности! Нет, он же никогда ни словом, ни взглядом.

— Ага, станет он тебе давать повод думать о Масютине! Ведь что получится? Скажет он тебе о внимании со стороны Женьки, к тому же более чем пристальном, ты сразу примешься о Масютине думать. А задумываться тебе нельзя, так ведь?

Ната неплохо ее знала. Точнее, знала очень хорошо. С пятого класса сидели за одной партой. И пускай не всегда доверяли друг другу свои сердечные тайны, но это ничего не меняло. Просто зачастую этого и не требовалось. Все читалось по глазам, по настроению, по репликам.

— Станешь задумываться, сразу начнешь их обоих оценивать, сравнивать, и тут, кто знает, выстоит ли Виталик наш в этих сравнительных баталиях против Масютина! — продолжила развивать эту тему Ната, совсем не обеспокоившись тишиной в трубке.

А тишина-то была зловещей. Так, во всяком случае, казалось самой Жанне.

Значит, Масютин?..

Женька Масютин питал к ней какие-то чувства?! Черт бы побрал все на свете! Почему она узнает об этом последней, почему?! Она же… Она же о нем даже мечтать боялась. И улыбалась глупо, когда тот по нечаянной случайности останавливал на ней взгляд. И сердце у нее подпрыгивало в такие моменты так, что казалось: еще немного, и начнет колотиться о зубы. Губы сами собой расползались в стороны и не желали слушаться и возвращаться обратно. Ноги прирастали к полу, и хотелось… До скрежета зубовного хотелось, чтобы он подошел и заговорил с ней. А когда однажды он подошел и заговорил, она едва сознание не потеряла. Так и простояла минут десять — все то время, что Женька говорил, — будто под вакуумный колпак втиснутая. Все видит, понимает, а не слышит и сказать ничего не может. Он ушел, глянув на прощание с обидой и непониманием. Жанна тогда сильно расстроилась, и даже поплакала чуть-чуть в своей постели на сон грядущий. Надо же было выставить себя такой идиоткой! Что он о ней теперь думает?!

И вот теперь, оказывается, Масютин думал о ней очень даже неплохо и даже почему-то сходит с ума, узнав о ее свадьбе и…

— Где он, Ната? — для чего-то спросила Жанна, перебив веселое стрекотание подруги, которая продолжила развивать тему Женькиных достоинств.

— Кто?! Женька, что ли?

— Что ли…

— Он это… Он у меня сейчас, — обронила та едва слышно после паузы. — Минут пять как зашел. Пробегал чисто случайно мимо. А что?

— Дай ему трубку, — потребовала Жанна, и, когда в ухо ей ударил странно незнакомый и до судорог желанный голос, она сказала всего одно слово: — Приезжай…

Это было похоже на сумасшествие.

Нет, это и было самым настоящим помешательством, причем буйным.

Когда под утро она обвела гостевую комнату затуманенным взглядом, наткнулась на свадебное платье, тут же посмотрела на чеканный профиль Масютина на соседней подушке, то именно так и подумала: она сошла с ума. Причем окончательно и бесповоротно, без всяких шансов на выздоровление, потому что только теперь поняла, что не может выйти замуж за Виталика. Что она не любит его, не хочет его. Ей не нравилось, оказывается, как он ее гладил, целовал, раздевал. И именно из-за этого у нее постоянно начинала болеть голова, тянуть низ живота, сводить поясницу, а не из-за действительного физического недуга. Предлог, черт возьми! Она всегда искала предлог, чтобы избежать с ним близости. И радовалась всякий раз, когда он, проводив до двери, оставлял ее наконец в покое.

— О чем думаешь? — вдруг спросил ее совершенно несонным голосом Женька, даже не повернув головы в ее сторону. — Жалеешь?

— Нет, — честно ответила тогда Жанна, нашла на одеяле его руку, подняла к своему рту и поцеловала. Ни в одном кошмарном сне ей не снилось, что она целует ладонь Виталика. — Просто не знаю, как теперь быть. Я вроде сподличала. Так?

— Угу, — согласился Женька, и его подбородок чуть сместился вниз. — И ты, и я. Мучаешься?

— Не знаю, что и сказать. — Она растерялась, не найдя в своей душе ни единого намека на угрызение совести.

— Как есть скажи.

Он определенно хотел от нее что-то услышать. То ли важным для него было услышать обо всем сначала от нее. То ли лень ему было самому проявлять инициативу, то ли вообще не считал это нужным. Потом она именно так и думала, по прошествии нескольких совместно прожитых лет. Тогда показалось иначе. Тогда ей показалось, что он ждет ее решения. Решения важного для них обоих, и она сказала:

— Я не хочу с тобой расставаться, Женечка!

— Так и не расставайся, — запросто так ответил он и, оттолкнувшись правым локтем от постели, навис над ней. — Возьмем и удерем.

— Как это? — Жанна пыталась поймать в сумраке зарождающегося дня выражение его глаз и понять, шутит он или нет. — Как это удерем, а свадьба?

И тут же ужаснулась, поняв, что он может неправильно расценить ее слова. Он может подумать, что она насильно затягивает его в брак. Коли скомкано с одним, нельзя упускать второго. Так вот она подумала и затараторила, затараторила, поспешив оправдаться.

Масютин слушал, не перебивая. Все так же, нависнув над ней и держась на одних локтях, внимательно слушал.

— Все? Закончила? — спросил Женька, когда ее силы иссякли вместе с красноречием. — А теперь слушай меня внимательно и запоминай… Мы сделаем именно так, как ты того захочешь. Захочешь уехать, прямо сейчас побегу за билетами.

— Куда?

— А, все равно куда… — Его губы потянулись к ее шее. — А захочешь, пойду с тобой в ЗАГС вместо Витали.

— Как это?!

Вот тут она и в самом деле ужаснулась тому, что натворила.

Господи! Какой позор! Что скажут друзья, гости, родители? А Виталик! Бедный, несчастный Виталик! Он-то чем виноват? Тем, что оставил ее всего на день, а она сразу…

— А так! Мы с ним вместе подъедем к твоему дому на машинах. Которую ты выберешь, в которую усядешься в этом вот платье… — Масютин дотянулся до белоснежного подола и чуть подергал. — С тем и на регистрацию! А, как тебе?

Ей было так себе. Все смахивало на бразильскую мелодраму в духе девяностых. Безутешный Сан-Педро, счастливый Хуанито и обойденная умом Мария…

— Нет, так нельзя, — сказала Жанна тихо, но твердо. — Я не могу так поступить с Виталиком.

— Да ну! — насмешливо протянул Масютин и принялся своим бедром раздвигать ей ноги. — Как ты не можешь с ним поступить, Жанночка? Бросить у алтаря? А то, чем мы с тобой занимались почти всю ночь, это как? Это не поступок? Это девичник, так, что ли? Ты уж определись, миленькая моя, кого и чего конкретно ты хочешь. Определись и…

Ей вдруг стало так стыдно, так мерзко, от правды его, голой и уродливой. Уродливой оттого, что голой, и оттого еще, что за версту воняет безрассудством.

— Жень, а ты хоть любишь меня? Вот замуж зовешь, а любишь?

— Не любил бы, не пришел бы. — Масютин оставался самим собой в любых ситуациях, он и тогда ответил ей именно так: неопределенно, размыто, сама догадывайся.

— А-а-а, тогда ладно. Тогда… Тогда я в ванную, пожалуй. — Жанна выбралась из-под него, он не очень-то и противился. Видимо, почувствовал перелом в ее настроении. Замоталась в покрывало. До-шла до двери и сказала: — Я в ванную, а ты, Женечка… А ты уходи.

Он не задал ей ни единого вопроса. Не попытался возмутиться или призвать ее хоть к нелепому, да ответу. Масютин промолчал, а когда она вышла из ванной, его уже не было.

Ну и пускай! Пускай уходит! Пускай она будет одна, без него, зато… Зато у нее есть Виталик. Виталик, о господи! Она же изменила ему. Она предала…

Жанна билась головой о подушку, на которой до этого возлежала кудрявая голова Женьки, и безутешно рыдала. Рыдала и на второй, и на третий день. К четвергу немного успокоилась. А в пятницу приехали родители вместе с Виталиком. И все снова засуетилось, задвигалось, заулыбалось вокруг нее. Все куда-то отошло в сторону: и угрызения совести, и саднящая боль от невозможности все как-то изменить, сделать все более удачным и складным.

Жанна успокоилась и ночь с пятницы на субботу, вопреки всем правилам, провела у Виталика. Родители, как ни странно, не выразили недовольства. Может быть, поняли, в каком невообразимом смятении находилась их дочь всю минувшую неделю. Может быть, просто приняли позицию современной молодежи, плюющей на все условности. Лишь бы молодым было хорошо.

Виталик же был безмерно счастлив. Излишне возбужден. Необузданно сексуален и напорист. И уснул оттого почти мгновенно.

А Жанна, запершись в ванной, едва ее будущий муж мирно засопел, проревела почти до утра.

Ната оказалась, как всегда, права: Виталик проиграл в сравнении. Проиграл по всем показателям. И теперь Жанне нужно было с этим научиться жить, принимать все, как есть, и даже стараться выглядеть счастливой.

Как только на улице начало светать, она оставила Виталику записку со словами извинения и пошла собираться за него замуж.

Пока ей делали прическу, маникюр, пока прилаживали на голову фату и шнуровали платье, он звонил раз сорок, наверное. И все-таки, не выдержав, явился раньше назначенного времени. Сердце у него, что ли, чувствовало…

В ЗАГС они поехали все же в разных машинах. Здесь свидетели были непреклонны. Потом вместе поднялись по ступенькам. Вместе ступили на огненно-красный ковер. Добрели на негнущихся ногах до стола и уставились на красивую женщину, опоясанную торжественной лентой.

Женщина была очень красивой, это Жанна запомнила. Еще запомнила зеленое трикотажное платье с вшитой по боку молнией. Один из шовчиков чуть подпоролся, и молния с этого края выползала наружу, сильно портя впечатление от красоты женщины и от той торжественности, с которой женщина произносила свою речь.

О чем она говорила, Жанна не знала. Она ее попросту не слышала, будто кто-то посадил ее под ватный кокон.

Очнулась Жанна, когда женщина, вдруг сделавшись донельзя таинственной, произнесла:

— Если есть препятствия, мешающие этим двум молодым людям вступить в брак, то прошу сообщить о них прямо сейчас…

Повисла неприятная пауза, в течение которой мозги Жанны медленно тлели в огне припозднившегося раскаяния. К которому опять-таки примешивалось изумление.

Разве так принято говорить в наших ЗАГСах? Разве задают у нас подобные вопросы? Обычно такое, она слышала, существует в католических церквях. И слышала, и не раз в фильмах видела. Но чтобы в России задавались подобные вопросы?! Так же не бывает!

— Если существуют препятствия… — повторила настырная работница ЗАГСа. — Прошу…

— Есть одно препятствие! — вдруг звонко раздалось с задних рядов.

Жанне даже голову не нужно было поворачивать, чтобы посмотреть, что это за умник.

Масютин, конечно же, кто еще!

Женька медленно шел по коридору из оторопевших человеческих тел к тому месту, где застыли помертвевшие Жанна и Виталик. На нем была новая пиджачная пара, белоснежная рубашка, в руках букет, прическа волосок к волоску, рот растянут в улыбке. Правда, глаза встревоженными казались, но это так — детали.

Во всем остальном он был ослепителен. Глядя на него, вообще можно было подумать, что Масютин явился на собственную свадьбу.

— Препятствия существуют! — повторил он, приблизившись к ним, и, оттеснив правым плечом от нее Виталика, встал по левую руку от Жанны.

— О каких препятствиях речь? — не дрогнув лицом, спросила работница ЗАГСа.

— Эта женщина любит меня! — с наглой самонадеянностью заявил Масютин и взял Жанну под руку.

Воздух за ее спиной слабо колыхнулся от всеобщего изумленного «ах».

Виталик тут же занервничал, забегал. Принялся оттаскивать Масютина от нее, выдергивать ее руку из Женькиной. Даже оттолкнуть его пытался, но все бесполезно. Женька держался за нее очень крепко и на ногах стоял твердо. Безуспешно попрыгав, Виталик был вынужден занять место с правой стороны от Жанны. И он, так же, как и Масютин, схватил ее руку и втиснул себе под мышку.

Ситуация была на грани абсурда. В центре невеста с лицом — краше в гроб кладут. По бокам — по жениху. Оба нарядные, с твердыми намерениями затащить ее замуж, и оба держат ее под руки.

Жанна слышала, как где-то сзади тихонько причитала мать. Ей в унисон вторил отец, недовольно приговаривая про времена и нравы. И постепенно зал регистрации покрыл гул голосов. Кто-то возмущался — в основном сторона оттиснутого жениха. Кто-то недоумевал — это гости со стороны Жанны. А кто-то попросту улюлюкал — это уже их общие друзья включились, отнеся это к разряду клевых развлечений.

Молчаливыми оставались только четверо присутствующих в зале — невеста, оба претендента на ее руку и сердце и регистраторша.

Потом последняя, поочередно оглядев каждого, с тяжелым вздохом спросила:

— Как будем разруливать ситуацию, господа брачующиеся?..

Разрулили, что называется!

До сих пор никак в поворот не впишутся ни она, ни Женька, ни… Виталик.

Как это он обо всем догадался? И о том, что Масютин перестал быть ей мужем, а их общим детям отцом. И о том, что давно и стабильно бегает на сторону. И о том, что теперь, вот прямо теперь наступил, кажется, самый критический момент в их отношениях.

А может, и не догадывался Виталька? Может, знал? Знал и наблюдал давно и пристально, а? И как только почувствовал, что вот наступило — пора, — так сразу и позвонил, напомнил о себе…

Жанна не стала переодеваться, хотя до чесотки хотелось стянуть с себя платье и сбросить босоножки на тонких высоких каблуках, и втиснуться в привычные джинсы, куртку, и обуть кроссовки. Не переоделась. Вышла на улицу в том же, в чем и линейку в школе отстояла.

Вышла, покрутила головой по сторонам, заметила на парковочной площадке перед домом темно-зеленую «десятку». И сразу же пошла к ней.

— Привет, — вяло пробормотала Жанна, усаживаясь на переднее сиденье.

— Привет. — Виталик сидел к ней вполоборота и внимательно разглядывал ее всю: от каблуков до макушки. Вздохнул, насмотревшись, и пробормотал, как показалось, с сожалением: — Прекрасно выглядишь.

— Спасибо. Ну что, поехали?

— Куда? — Он завел машину и медленно тронулся на первой передаче. — Заказывай, увезу хоть на край света. Он ведь так тебе обещал в тот день, когда украл у меня? Ладно, не хмурься. Я десять с лишним лет в себе это носил, и все молча, все молча. Даже жилетки рядом ничьей не оказалось, чтобы выплакаться. Никому же не нужно было мое нытье.

— А мне, ты считаешь, нужно? — фыркнула Жанна, отворачиваясь к окну.

— Не нужно, но ты просто обязана это все выслушать, потому что дико виновата передо мной, — объяснил Виталик в свойственной ему нравоучительной манере, выехал со двора и, влившись в плотный поток машин на проспекте, сразу прибавил скорости. — Ты бросила меня в ЗАГСе и убежала. Сбежавшая невеста! Нашумевший сюжет для Голливуда, но не для российской глубинки, дорогая. Тем более в то время. Знаешь, а надо мной смеялись, да! И пальцами вслед показывали. И жалели… Одна из твоих подруг из жалости даже собственную постель предлагала.

— И что ты? — Ей было неинтересно, но все равно спросила, коли уж ему выпала нужда поплакаться, пускай развлекается, она потерпит.

— Отказался, — буркнул Виталик и тут же засопел недовольно.

Все прямо как с ней сейчас, подумалось Жанне невесело. Они как будто поменялись местами с Виталиком. Только он тогда был ни в чем не виноват, а пострадал. Она же теперь страдает потому, что была виновата тогда. Пришло время платить по счетам.

Виталик, остановившись ненадолго на светофоре, вдруг взял резко влево, потом еще и еще раз свернул. Выехал на параллельную проспекту улицу Зайцева и поехал в сторону окраины.

— Куда мы едем? — спросила Жанна, когда частокол многоэтажек начали менять домики пониже, а потом и вовсе за окном замелькали заборы частных строений.

— Ко мне на дачу, — коротко пояснил Виталик.

— А-а-а, понятно. Пока жена на работе, мы на…

— Я не женат! — возмутился Виталик, нервно вильнув по дороге, благо что движение не было интенсивным. — Разве ты не знала? Пытался, но… Но второй Жанны для меня просто никто не произвел на свет. И не надо на меня так смотреть! Да, милая, да! Я по-прежнему люблю тебя! Люблю и хочу! И сейчас я постараюсь тебе это доказать…

Они едут к нему на дачу с вполне определенной целью, отстраненно подумала Жанна, невольно подбирая под сиденье ноги, на которые Виталик беспрестанно косился, то и дело забывая о дороге.

Он везет ее туда, чтобы уложить в свою холостяцкую постель. Узнал о ее семейных проблемах. Может быть, даже видел, как Женька уходит с двумя сумками. Тут же позвонил, ну пускай не тут же, но позвонил. И сразу, не откладывая дела в долгий ящик, повез ее трахать.

Господи! Ну о чем она думает?!

Виталик же, как интеллигентный человек, только приглашает ее пообедать. Она сама создала эту ситуацию, предложив ему удрать. Теперь сидит и пытается найти изъян в его поведении, хотя ошибки совершала и совершает только она. Одна за всех.

Жанна глянула на него украдкой, пытаясь рассмотреть получше.

Он почти не изменился, ее неслучившийся муж, даже плешинка на макушке не разрослась, оставшись такой же — размером с маленькое чайное блюдце. Не изменился и не постарел, посерел, может быть, немного. Да, цвет лица точно нездоровый какой-то, землистый. Может, устает, может, болеет. Хотя ни морщин, ни мешков под глазами не наблюдается. Вторым подбородком и брюшком тоже не обзавелся. По-прежнему подтянут, пожалуй, слишком даже. В одежде, как всегда, консерватор. Темные брюки, в тон брюкам ботинки, рубашка в мелкую полоску, верхняя пуговица расстегнута. Такое ощущение, что он и не переодевался последние десять с лишним лет.

Ничего не изменилось, ничего…

— Ты тоже по-прежнему красива, — вдруг обронил Виталик задумчиво и свернул у ближайшего указателя на грунтовку. — Как я по-прежнему сер, так ты по-прежнему красива… Почему ты сделала это, Жанна?! Почему?! Ты же знала, что семьянин из него никакой! Знала, что одной женщиной он никогда не будет довольствоваться, и все равно по-мчалась за ним. Я до сих пор помню твой сдавленный смех, когда ты сбегала следом за ним по ступенькам ЗАГСа! Он до сих пор звучит у меня в ушах, этот твой идиотский смех!!! Уж прости, что я так!..

Зря она все же с ним поехала, вдруг подумала Жанна, продолжая его рассматривать теперь уже в открытую, не прячась.

Что ждала, что хотела получить взамен кем-то украденной у нее Женькиной любви? Что?! Копию неполучившегося счастья? Так вряд ли оно получится. Виталя, судя по всему, не простил ее и не простит.

— Ты не обижайся, милая, — вдруг обронил он вкрадчиво и мягко, сворачивая по грунтовке к лесу. — Я поною немного, потом это пройдет. Ты потерпи. Слишком много всего накопилось во мне. Слишком долго я терпел. Кому-то и когда-то мне надо было все это излить. Время пришло…

Глава 4

Масютин сидел на самом краешке скрипучей гостиничной кровати и, спрятав лицо в ладонях, тихонько скулил. Старые пружины койки дружно поскуливали ему в ответ. Ветер раскачивал оцинкованную вывеску, и все это сопровождалось отвратительным унылым скрипом. В довершение по гостиничному коридору протащилась горничная со своей тележкой, колесики которой повизгивали будь-будь.

Тоска… Тоска, пришибающая к земле, ну хоть вешайся.

Он глянул из-под скрещенных пальцев на свои волосатые ноги в крупных мурашках.

Замерз он, что ли? Странно, что ничего не чувствует: ни холода, ни жара, даже привычного для такого случая похмелья не ощущает. Только боль въедается в душу. Боль вперемешку с тоской, хандрой, страхом и гнетущим ожиданием чего-то еще более страшного.

Хотя и так уже под завязку, куда еще?!

Масютин откинулся назад, намереваясь облокотиться спиной о стену, но не рассчитал — больно стукнулся головой. Тут же выпрямился и стремительно полез на кровать с ногами. Со стоном закутался в тонкое клетчатое одеяло. Потом вдруг замолчал, осторожно выглянул наружу и с болезненным изумлением обвел взглядом гостиничный номер.

Господи, помилуй! Это снится ему? Что он здесь делает? Что забыл в этой дешевой гостинице, койка в которой сдается по триста рублей за ночь? Разве здесь ему место?! Ему! Женьке Масютину — баловню судьбы, любимцу женщин, фортуны и его величества случая!

Как он мог так… облажаться, придурок?! Как мог вляпаться в такое дерьмо, причем обеими ногами?! И увязнуть в нем, и тонуть день за днем, ночь за ночью…

Ладно — сам, семью подставил!!!

Пацанов было жалко, даже больше, чем себя и жены. Жалко и стыдно перед ними. Поэтому и не пришел вовремя, и надрался как извозчик, заведомо задумав не идти с ними вместе на линейку.

Вдруг там встретился бы тот, кто все знает?! Вдруг подойдет и спросит у Жанки, к примеру? А она, как оказалось, ни сном ни духом…

Черт! А может, врет?! Может, это она?! Ревнивая баба — это же очень страшно. А когда ревнивая баба десятилетие держит свою ревность в узде, не позволяя ей вырваться наружу, это страшнее втройне!

Она сказала, а он поверил! Снова придурок. Разве можно бабе верить?! Разве можно…

И тут, снова вспомнив события минувшей ночи, Масютин захныкал. Какая-то странная влага, очень похожая на слезы, застлала глаза. А спазм, крепко сцапавший за горло, подкрался к легким, тиская их и сжимая с такой силой, что дышать стало просто невозможно.

Кто?! Кто мог убить ее?! Она же такая… Такая маленькая была, юная, совсем еще девочка! А этот мужик, что погиб вместе с ней, — почему он?! Почему он?.. Почему этот мужик был с нею, если еще неделю… Нет, не неделю, еще пару ночей назад он — Женька Масютин, — а не кто-то гадкий и чужой, держал эту малышку на руках и…

Масютин с силой вцепился зубами в край одеяла и завыл. Завыл с надрывом, с пугающей его самого безысходностью, потому что вдруг понял, что жизнь-то все — закончилась. Ничего теперь уже хорошего с ним не будет и быть не может. Все, во что верил еще сорок восемь часов назад, благополучно похоронено прошлой ночью.

— Эй! У вас там все в порядке? — в дверь осторожно стукнули раз, другой, помолчали немного и снова спросили: — Может, помощь какая нужна?

— Нет, спасибо, — еле выдавил из себя Масютин. Ответил, чтобы отстали: — Помощь мне не нужна.

Помощь?! Какая к черту помощь?! Что они могут?! Если даже сам Господь сейчас бессилен, что могут простые смертные?! Они способны только… только убить, уничтожить, сжечь. Они могут только это. Это им по силам, а созидать… Созидать — слишком проблематично, слишком обременительно и для падших душ, и для бренных тел.

Масютин завалился на спину, вытянулся струной на кровати и замер, вперив пустой взгляд в потолок.

Почему он сегодня ушел из семьи, собрав вещи? Почему? Ну-ка, ну-ка, покопайся в себе, Женек, подумай хорошенько, почему же ты сегодня ушел от жены? А-а-а, боишься признаться! Правда сокрушающе страшна, так? Именно! Именно…

Когда ввалился утром в квартиру и обнаружил Жанку такой красивой, такой здоровой, такой секси, то понял, что видеть ее такую вот великолепно живую просто не в силах. Он понял, что может не выдержать: сорвется и просто-напросто убьет ее. Может, может, точно может.

Почему нет? Вернее, почему она жива, а его Светки… Его Светули, Светланки, Светика больше нет?! Почему не наоборот?! Жанка продолжит топтать землю своими красивыми породистыми ногами, доставать его упреками, требовать внимания к себе, внимания к мальчишкам — их детям, а Светка… А Светка ничего этого не сможет и не сможет теперь уже вообще ничего, даже дышать. Жанка сможет, а Светка — нет! Несправедливо, блин. Несправедливо, противно и горько до тошноты.

Он все же не выдержал и ударил ее, хотя хотелось не только этого… Хотелось вцепиться ей в горло и душить, душить, душить… Душить с такой силой, чтобы Жанна хрипела, извивалась, молила о пощаде и не выглядела такой потрясающей и не несла ереси про любовь и давно забытые поцелуи. Тогда он и ушел, хлопнув дверью. Даже сам не знал куда. Он и дороги-то не помнил вовсе, таксист вез по заказу. Не помнил, как оформлялся, подсовывая в треснувшую по краям стеклянную амбразуру оконца администраторши свой паспорт. Не помнил, как вошел, разделся, как сел, качнувшись на пружинах. А вот потом…

Потом все началось. Замелькали, запрыгали перед глазами воспоминания. Тогда-то он и заскулил, обхватив лицо руками, тогда-то только и понял, в какой чудовищный житейский переплет попал.

Глава 5

— Жень, ты где? — Из сонного забытья Масютина вывел голос Гаврикова Ильи, дежурившего в ту ночь в отделении. Тот позвонил ему сначала на мобильный.

— Я в кабинете, — отозвался Масютин и с шумом зевнул прямо в крохотную трубочку. — Перезвони.

Илья тут же скинул звонок и набрал Женькин кабинет.

— Чего это ты так задержался? — поинтересовался Гавриков без особого интереса, когда Масютин снял трубку.

Многие знали, что Женька неохотно возвращается домой, если вообще возвращается. И ночные вызовы почти всегда осуществляли по мобильной связи, чтобы понапрасну не тревожить семью и воображение домашних. Раз звонят и вызывают, значит, муж не на работе. Если не на работе, то где тогда?..

— Дела, — лаконично ответил Масютин, отсекая все возможные подступы к своей личной жизни.

Ага, щас, рассказал он вам все, как же! И о том, что договорился сегодня ночью встретиться со Светланкой. И о том, что условились встретиться по звонку. А где еще он может ждать ее звонка, как не в рабочем своем кабинете, не дома же, на диване, и не на улице?! Квартира съемная по графику сегодня им не принадлежит. Их дни: понедельник, среда, пятница. Среда только-только началась. А машина третью неделю в автосервисе. Жанка ее туда загнала, не иначе нарочно это сделала, стерва, все вроде бы работало…

— Ну, коли ты у нас сегодня доступен и бодрствуешь, собирайся, Иваныч, — обрадованно произнес Илья, тут же поясняя: — ЧП у нас, Евгений! Еще какое ЧП!

ЧП вообще-то было у него, подумал тогда Масютин с раздражением. Он задремал и незаметно для себя проспал почти половину ночи. А спать не должен был! Должен был встретиться со Светкой, которая почему-то так и не позвонила, блин. Это вот ЧП, а что у них там…

— А у нас, Иваныч, дачка одна полыхает добрую половину ночи. — По голосу Гаврикова можно было подумать, что тот потирает руки от садистского удовольствия. — Теперь, наверное, уже и дополыхала, раз в нас нужда определилась.

— Дачка? Чья? Что там? — Масютин похлопал себя по карманам в поисках сигарет и зажигалки, курил редко, почти всегда только перед вызовами, а тут, как на грех, все карманы оказались пустыми. — И где это произошло?

— Докладываю во всех подробностях, пока машина остальных по городу подбирает. За тобой приедут в последнюю очередь, ибо… Ибо по дороге. По дороге всем вам. — Гавриков рассмеялся.

Женька тут же приуныл. Коли собирают всех в кучу: от следаков, прокурорской братии до экспертов, — дело дрянь. Дело на весь остаток ночи. А ему может Светка позвонить. Позвонит непременно, куда она денется! Чертовское невезение…

Масютин снова широко зевнул, невольно прислушиваясь к селекторному шуму в дежурной части. Гавриков там с кем-то разговаривал и снова, стервец такой, умничал, похохатывая.

— Дача, Жень, в сорока километрах от города. Поселок выстроился каких-то пару лет назад. Сразу за лесом и деревней Субботино. Дача принадлежит… угадай!

— Вот я щас спущусь в дежурку и так тебе угадаю! — вяло пообещал Масютин, то и дело поглядывая на мобильник — может, Светка позвонит все-таки.

— Удобному, Иваныч! Дачка принадлежит Удобному! И по всей видимости, кокнули нашего братка, Жень!

Кто не знал Гаврикова, мог бы подумать, что малый совершенно безбашенный. Звонит начальству, балагурит, никакой субординации, никакого почтения в голосе. А дело все было в приятельских отношениях Гаврикова и Масютина. Причем очень давних и очень надежных. И прикрывали они друг друга, если что не так в семье или по службе. И выручали не раз и деньгами, и просто помощью. Потому и позволял Илья себе подобные вольности в ночное и свободное от высокого руководства время.

— Удобного кокнули?! Да ты че, Илюха!!! Ничего не перепутал?!

Удобный… В быту и по паспорту — Удобнов Степан Васильевич, сорока лет от роду, не судим, но неоднократно задерживаемый по подозрениям во всех имеющихся смертных грехах. Когда-то возглавлял одну из самых влиятельных бандитских группировок в городе. Потом, после очередного привода, приуныл, притих и, как поговаривали, стал сотрудничать с представителями силовых структур. Сотрудничество пошло Удобному на пользу. Его благосостояние, нажитое пускай не совсем праведным путем, резко приумножилось. Дела полезли в гору. Бывшие соратники обрядились в пиджачные пары скромных, не режущих глаз оттенков. Поснимали с себя цепи, пушки, обзавелись семьями и принимали активное участие в благотворительных городских акциях.

Конечно, это была всего лишь видимость. Все, кому надо, это понимали. Но хоть не стрелялись да разборок прилюдно не устраивали, и то ладно. А что шалят ребята втихую, так о том кому надо опять-таки известно. Со стыдливого благословения Удобного, поговаривали, не одно темное дело с теневиками было раскрыто. И то ведь ладно, и то ведь польза. И тут вдруг…

— Я ничего не перепутал, — обиделся Гавриков, снова отвлекшись на вызов. Потом опять соединился с Масютиным: — Дачу подожгли. В доме обнаружено два трупа: мужчины, предположительно хозяина дачи. И женщины. Поэтому вас и собирают, ребята. Так вот…

Собраться все смогли минут через сорок. Заехали за Женькой и потом еще минут сорок колыхались сначала по трассе, а следом по грунтовке, ухабисто ныряющей по лесу и деревеньке Субботино. Лица у всех были хмурыми, говорить никому не хотелось, кто-то подремывал, досматривая последний сон, прерванный неурочным подъемом с постели.

К месту происшествия — то есть к пожарищу, подъехали, когда непроглядная темень на востоке потихоньку обнажила высветившуюся кромку горизонта. Пожарные к тому времени уже свернулись, но не уезжали, дожидаясь приезда милиции.

— Привет, Жень, — поздоровался с ним командир пожарного расчета Алеша Варганов. — Разбудили? Видишь, какое дело… Если бы пораньше позвонили, может, и успели хоть какие-то следы сохранить. А так…

Двухэтажный дом Удобного утопал в диких сиреневых зарослях.

Прямо как на кладбище, недовольно поморщился Масютин. Аккуратные бетонные дорожки вспарывали по периметру заросшие сорняком газоны. По всему было видно, что благоустройством Удобнов Степан Васильевич занялся совсем недавно и начал как раз с укладки этих самых дорожек.

Масютин поднырнул под ленту заграждения и медленно двинулся по одной из дорожек к дому. Алеша Варганов шел следом, докладывая с виноватым недовольством в голосе:

— В доме почти и не пострадало ничего. Ничего, кроме спальни. Там все выгорело. По всему, очаг возгорания находился именно там.

— Причина? — спросил Масютин, не поворачивая головы, и остановился возле закоптившейся от пламени двери.

— Пока трудно судить. Экспертиза покажет. Может, уснули в дымину пьяные, а бычков полная пепельница была. Может, электробытовые приборы замкнуло. Магнитофон там или обогреватель. Только чудится мне, что это поджог. Убийством попахивает, Женя.

— Тоже мне, специалист, — недовольно буркнул Масютин и потянул на себя дверь. — Не опасно?

— Да нет. Говорю же, ни перекрытие, ни крыша не пострадали. Ничего не пострадало. Ничего почти, кроме спальни. Горело-то недолго. Дыма, правда, много было. Видимо, мебель мягкая чадила. Сейчас ведь везде один полиуретан, а он и горит, и коптит… Что-то подгорело, что-то залили. Забирать отсюда вряд ли что его жене придется, но сам дом цел. Входи, не бойся.

Масютин и вошел. Следом за ним потянулись другие прибывшие. Сразу рассредоточились там, где кому положено быть. Кто-то зашуршал бумагами, намереваясь писать протокол осмотра места происшествия. Кто-то защелкал фотоаппаратом, кто-то, как вот он, например, просто всматривался и давал указания.

Спальня, откуда начался пожар, находилась на втором этаже. Она и в самом деле выгорела сильно, но не настолько, чтобы не заметить останки двух человеческих тел.

— Мужчина и женщина, — шепнул на ухо Варганов, не отстающий от него ни на шаг. — Предположительно, хозяин дачи Удобнов и одна из его любовниц.

— А может, жена? — Масютин старательно дышал через рот, боясь хватануть через нос тошнотворного запаха горелой человеческой плоти.

— Нет, это не жена. Жена нам и позвонила. Ей сообщили соседи по даче, а она уже нам. В истерике. Должна скоро подъехать.

— Ну, ну… — загадочно обронил Масютин.

Ему очень не хотелось лазить среди обгорелых останков чьей-то мебели, ходить по стеклянным осколкам, с карамельным хрустом лопающимся под подошвами ботинок, что-то искать, откапывать из кучи пепла доказательства и при этом стараться выглядеть бесстрастным. А он не был таким! И его выворачивало от всего этого. И глаза он упорно отводил от смертного ложа этих двух несчастных.

Что они уснули, оставив непогашенными окурки, Масютин не верил. Что включали обогреватель, когда за окном плюс двадцать по ночам, тоже. Кто-то очень удобно избавился от Удобного, в такое вот очень удобное для всех время. Когда господин Степан Васильевич предавался утехам в собственной спальне собственной дачи.

Кто это мог быть, например?

Да кто угодно, господи! Желающие простояли бы в очереди неделю, так ее и не дождавшись.

Удобного могли убить партнеры по бизнесу. Это ведь сейчас в порядке вещей — убить, когда не хочется ни с кем делиться, так ведь?..

Мог убить кто-нибудь из давних друзей, которых из благих побуждений и припертый к стенке властями Удобнов помог отправить за решетку.

Могла мстить жена за многочисленные измены. Мог мстить муж той женщины, которая сейчас буквально превратилась в мумию, судорожно стиснув на груди обгорелые останки рук. Если она, конечно, была замужем. Но если даже и не замужем, у нее мог быть, к примеру, дружок.

Масютин вздохнул с глубокой печалью.

Короче, поле деятельности без линии горизонта. Только успевай качать версии и отрабатывать их потом…

— Смотрите, какая интересная штучка! — вдруг радостно воскликнул эксперт и засветился, словно майское солнышко, рассматривая найденную им штучку. — Глянь, Женек, преинтересная штуковина! Кажется, даже с гравировкой. Какая красота! Какая удача! Вам, парни, не придется даже париться, устанавливая личность потерпевшей. Кулончик-то у нее аккурат на шейке был. Вовочка над ним поколдует и, возможно, имечко с фамилией вам и преподнесет на тарелочке с голубой каемочкой. Ох что с вас со всех за это будет!..

Эксперта, балагура и весельчака Вову Жимина обожали все без исключения. Даже брезгливая не в меру Наташа Ростова — старший следователь убойного отдела, и та могла смело взять из его рук кусок пирога и, не поморщившись, доесть за ним. Маленький, кругленький, с вечно веселыми глазами и хорошим настроением, Вова Жимин любил повторять:

— Не цените вы жизни, братва! Ой не цените! Как бы нагляделись на изнанку-то ее в том объеме, в котором я на нее любуюсь, так заценили бы, да…

И вот сейчас Жимин держал в пинцете что-то отдаленно напоминающее тоненькую веревочку. Но это была не веревочка, уцелела бы она в огне, как же. Это была цепочка, золотая, по всей видимости, поскольку почти не пострадала. А на цепочке болтался закоптившийся изрядно неправильной формы кругляшок, кулон, стало быть.

Ему бы радоваться, Женьке-то Масютину, — вещественное доказательство, как-никак, да какое, а он побледнел. Побледнел и словно к обгоревшему полу прирос. То, о чем он подумал, то, что молниеносно родил его исстрадавшийся без Светки мозг, ему страшно не понравилось. Назовите это предчувствием, прозрением или еще какой-нибудь чертовщиной, но Масютин смотрел, вытаращив глаза, на закоптившуюся безделушку и не в силах был сдвинуться с места.

— Глянь-ка, Женечка, какая затейливая игрушечка. — Вова на коротких ножках подкатился к Масютину колобком и сунул ему под нос пинцет с извивающимся металлическим шнурком. — Смотри, я-то думал, что это медальон в виде обычного круга, а это…

— А это медальон в виде солнца. Круглого солнца в ореоле лучей. — И как он выговорить-то сумел, не рухнув в обморок и не заорав во всю мощь своих легких. Выговорить, взять из рук Вовы пинцет с цепочкой и отойти со всем этим добром к окну.

— Ну да, ты прав, Женечка. — Жимин семенил за ним следом, впившись взглядом в безделушку. — И в самом деле, будто солнце и лучи от него.

Свет…

Света, Светланка, Светуля…

Это для нее по его заказу изготовили этот кулон. Для нее и только для нее, ни для кого больше. Второго такого не было и быть не могло, так утверждал ювелир. Пускай недорогая штучка, но затейливая. И гравировка там имелась с ее именем и фамилией и романтической припиской о лучах света, в которых он…

Умер бы он прямо там, что ли! Умер и не чувствовал бы ничего больше — ни боли той чудовищной, ни страха…

Только убедившись в том, что это ее вещь. Что он не ошибся, не обманулся в своих подозрениях и опасениях. Что это именно тот медальон, который он подарил Свете на ее день рождения, который только неделю назад как отпраздновали. Только тогда Масютин вернул вещественное доказательство Жимину обратно. Вернул и, по-прежнему старательно избегая взглядом растерзанную пламенем кровать, пошел, слегка пошатываясь, к выходу.

— Эй, Женя, ты чего это? — окрикнул его Вова, убирая кулон с цепочкой в пластиковый пакетик. — Ты куда? Мы же только начали. Сейчас будем девицу смотреть.

— Что-то мне нехорошо, Вован, извини. Пойду, глотну воздуха.

Объяснение вполне устроило всех, кто находился в спальне. Тошно было не ему одному. Следом за Масютиным кто-то еще вышел, он не видел и не понял, кто именно. Правда, этот остался на первом этаже, за ним не последовал.

Он вышел на улицу, снова поднырнул под опоясывающей дом сигнальной лентой. Дошел до самого дальнего угла дачной усадьбы и, только скрывшись из виду всех, кто работал на пожарище, упал. Упал в бушующий цветением сиреневый куст. Странно, как не оцарапался и глаза себе не выдрал. Что-то сберегло его, понять бы, что именно.

Он больно ударился плечом, но почти этого не почувствовал. Завалился на бок, подтянул коленки до самого подбородка и с силой зажмурил глаза.

Хотя лучше бы он этого не делал. Тут же перед глазами замелькали жуткие картинки обгорелой спальни, покореженной пламенем кровати и двух человеческих тел, облизанных пламенем до неузнаваемости.

Она же… Она же такая красивая была. Беленькая такая вся, маленькая. С самыми прекрасными на свете голубыми глазищами, что смотрели на него почти всегда со смесью мольбы и восхищения.

— Женечка, миленький, а можно мне…

— Женечка, любимый, пожалуйста, позволь мне…

— Ты не обидишься, если я…

Господи! Все же чисто было! Чисто так, что чище не бывает! Он даже с Жанкой перестал в кровать ложиться, лишь бы их любовь не испохабить. Он же на полном серьезе собирался жить с ней. Собирался разводиться с Жанкой, чтобы сделать Светке предложение. Хотя она никогда и не просила его об этом. Никогда! Даже не намекала. И разговоров о будущем никогда не вела. Она и мечтать-то не смела, зная, что у него жена имеется и двое пацанов! Или…

Или совсем не в этом дело?! Или дело все в том, что Светка не собиралась связывать свое будущее с ним, а? И он для нее был чем-то вроде забавной игрушки для взрослых? Большой красивый дядька, длинноволосый, вечно загорелый и смелый, да еще с пушкой под пиджаком. У него всегда про запас находилось с десяток всяких разных историй, от которых испуганно сжималось ее юное девичье сердечко. Чем не игрушка для взрослой девочки, любящей фильмы про Дикий Запад и Матрицу.

Светка, Светка, как же так-то?! Как же ты могла так глупо закончить свою неначатую жизнь?! Ты же ничего в этой жизни не видела, кроме боли, холода, лишений и унижения. Ты же только-только начала верить во что-то. И верить начала только благодаря ему — Женечке.

Или ложь все?! Ложь и вранье?! И не была она пугающе хрупкой и до прозрачности ранимой? А просто…

Не-е-ет, нет, это неправда! Эта гнусная проза жизни не про нее! Она любила его! Любила, обожала, боготворила. А то, что с ней случилось, это… Это чье-то хорошо спланированное преступление, жертвой которого стала и она тоже.

Кому-то очень нужно было убрать с арены Удобного, обставив его кончину таким вот традиционным способом, нацепив на него клеймо старого развратника и сластолюбца, а девчонку могли просто силой притащить и уложить к нему в постель. Конечно, силой, ни за что не стала бы Светка связываться с таким чмом, как Удобный! И не просто силой, ее могли напоить — раз, могли вколоть какой-нибудь дряни — два, да просто-напросто обмануть могли — три. Она же по наивности его пацанам в подметки не годилась. Иногда взрослая, взрослая, а потом вдруг как выдаст что-нибудь эдакое — хоть стой, хоть падай.

Сказать, что подобное умозаключение немного привело его в чувство, было бы кощунственной поспешностью. Но в кипящей мешанине его черных мыслей вдруг четко обозначился узкий светлый коридор. Масютин с болезненным кряхтением встал на четвереньки, потом развернулся, уселся на землю и тут же принялся лихорадочно отряхиваться.

Нельзя, чтобы коллеги видели его таким. Нельзя ни в ком будить подозрений. Если заподозрят — дело труба. Могут от дела отстранить — в лучшем случае. В худшем — под статью подвести. У него же мотив имелся для убийства, да еще какой — ревность! Это ведь его девчонка легла в постель с этим безобразным жирным ублюдком, а не кого-нибудь другого. Попробуй им потом докажи, что она не сама, а кто-то поспособствовал. Засмеют! Засмеют и потом все равно посадят.

А ему нельзя на нары! Ему надо найти эту мразь, которая лишила жизни его Светку, а его самого лишила всякой надежды на совместное с ней счастье. Найти и… сжечь так же заживо, как он сжег его девочку. Ни о каком правосудии речи нет и быть не может, это Масютин решил для себя твердо. Он или они сдохнут так же — в огне.

Со стороны дороги раздался визгливый скрежет тормозов, затем захлопали дверцы. Потом несколько человек почти бегом процокали по бетонной дорожке, ведущей прямо к крыльцу. И минут через пять истеричный визг вспорол предутреннюю тишину сонного дачного поселка.

Приехала жена Удобного, сообразил Масютин и осторожно раздвинул сиреневые ветки. Теперь можно и выбираться без опасения быть застигнутым за неподобающим его чину и положению занятием. Горевать больше нельзя, могут заметить, потом начать догадываться, а следом и подозревать.

Масютин выбрался из кустов, еще раз отряхнулся и пошел по дорожке в обход дома, будто бы внимательно разглядывая землю и примятую траву.

Занятие было глупым и совершенно бесполезным. Пока тушили пожар, утолкли всю дачу в радиусе тридцати-сорока метров. Одних пожарных было человек десять. Плюс кое-кто из соседей подтянулся с рассветом. Да и свои особо не стереглись, сновали по участку. Каждый второй курил, так что и с окурками полный провал получался. Но Масютин все равно старательно делал вид, что что-то ищет, хотя ни черта не видел. Земля плясала перед глазами рваным зеленым пятном, изрубцованным серыми шрамами бетонных дорожек.

Скорее бы уж! Скорее бы уж вся эта церемониальная канитель заканчивалась и их развезли по домам. Домой он, конечно, не пойдет, но хоть побудет в одиночестве. И даст волю своему горю, которое рвалось сквозь стиснутые зубы и невыносимо жгло глаза…

— Бутылку водки, — повелел он, сразу же по приезде забежав в дежурный магазин на углу собственного дома. — Бутылку водки, минералку, пачку сигарет, зажигалку и…

— И что еще? — Продавщица, совершенно чумная от бессонной ночи, таращила на него покрасневшие глаза.

— И еще апельсин, — вдруг сказал Масютин, хотя никогда не закусывал водку апельсинами.

Апельсины любила Светка. Любила вдыхать их пьяняще тропический аромат. Любила растирать между ладоней горьковатую цедру. Любила есть их. Сначала сосредоточенно обдирала пористую кожуру и складывала ее в сторонке. Потом делила апельсин на дольки, нарочно вонзаясь длинными ногтями в мякоть, а потом, уливаясь сладким соком, осторожно откусывала от каждой дольки по крохотному кусочку. Она могла полчаса есть один апельсин, а то и дольше. Ела и не могла насладиться.

Он всегда покупал ей апельсины, всегда. Сегодня вот зачем-то себе купил, хотя и знал, что не притронется к нему. Просто не сможет проглотить, когда Светка…

Масютин медленно шел по своему двору, с тоской разглядывая окна их дома, казавшиеся в молочном утреннем свете мертвыми глазницами. Свет еще нигде не горел, все досматривали последние сны, с сонной небрежностью развалившись на подушках.

Жанка тоже, наверное, спит. Спит и даже во сне ждет его возвращения. И пацаны тоже ждут. А он ведь никуда с ними не пойдет сегодня, потому что идти не в состоянии. Идти, улыбаться, отчаянно фальшивя, классным руководителям и по-отечески строго грозить младшему, когда он особо расшалится. Он не сможет, точно. А вдруг кто-то из знакомых, коллег вздумает подойти и про ночной пожар спросить, что тогда?! Он не в силах будет сыграть равнодушие. Он не сумеет быть недоступным для Жанкиного пристального прозрения. Она моментально догадается, что что-то не так.

Пройдя мимо своего подъезда, он дошел до угла дома и повернул по тропинке налево. Миновал детские качели с лестницей. Черт возьми, еще пару лет назад подсаживал на эту лестницу Витька, смеялся с ним наперегонки и думал, что это и есть счастье, а теперь…

Он прошел мимо всего, и мимо воспоминаний о своей семье тоже. Дальше стройными рядами шли металлические гаражи. Возле них Масютин и притулился со своей бутылкой водки, минералкой, сигаретами и апельсином, который никто и ничто, наверное, не заставит его съесть.

Присев на корточки и прильнув дорогим модным пиджаком к шершавому ржавому железу чьей-то «ракушки», Женька в два приема ополовинил бутылку, хлебнул для порядка минеральной воды, хотя совсем даже и не почувствовал привычной горькой крепости, и жадно затянулся.

Сейчас… Сейчас вялый туман окутает его воспалившийся от непереносимого горя мозг, и ему, может быть, станет полегче. Перестанет мелькать перед глазами улыбающееся личико Светки на фоне обгорелых останков того, что когда-то ею было. Перестанет трястись нутро от чудовищной боли, и корчить его, может быть, тоже перестанет. Корчит же, еще как корчит! Как вспомнит…

Масютин снова приложился к горлышку бутылки, громко глотнул пару раз, облил рубашку, черт бы с ней, и снова закурил.

Вот что за дерьмо эта жизнь, а?! Почему если везет, то во всем и сразу. А уж если начинает трясти, то все — пипец — трясет по всем направлениям.

Светка умерла. Умерла страшно, забыв сказать ему самое главное — любила ли она его. Всегда была мила, чистосердечна, искренна, открыта, ласкала его так, что он стонал в полный голос, не стесняясь соседей сверху и снизу на их съемной квартирке.

Умерла, забыв рассказать до конца всю историю своей нелепой крохотной жизни в неполных двадцать лет. Он знал, что она воспитывалась в детском доме. Знал, что существовала какая-то тайна ее рождения или похищения, так ведь и не уточнил, не до того было. Еще знал, что имя и фамилию ей дали там же — в детском доме. Нарекли Светланой Светиной, потому как на вопрос: «Чья ты?» она все время твердила, что она — своя.

Ничего он о ней толком не знал, жеребец чертов. Любил, брал, когда хотел, лелеял, а вот узнать толком не успел. А она ведь однажды как-то обмолвилась…

Масютин даже с корточек встал, вспомнив тот вечер месячной давности.

Был конец апреля, на улице было пасмурно. Она приехала раньше его и к хилому отоплению добавила мощную струю теплого воздуха от дорогого обогревателя. Потом приготовила что-то. Расстелила постель. Сняла брюки и ждала его, сев по-турецки в центре кровати.

Масютин был тогда страшно благодарен за ее терпеливое ожидание, за нехитрый ужин, тепло, которым она наполнила квартиру к его прибытию. Он сильно замерз тогда, проторчав на выезде под дождем полтора часа.

Потом еще повздорил с Жанкой по телефону, которой не терпелось примерить на него новый блейзер. Ну не дура! У его ног труп стынет, группа вся выездная пересобачилась от усталости, холода, дождя и желания поскорее смыться по домам, а она со своим блейзером…

Поднимался по лестнице на съемную квартиру страшно усталый, злой, небритый и слегка попахивающий по?том. Последнее его особенно раздражало, но на исправление не было просто времени. Он вошел, швырнул прямо на кровать пакет с апельсинами и принялся разуваться.

Потом Светка заставила его вымыть руки и навалила целую гору мелко наломанных спагетти.

— Ешь, Женечка! Это вкусно, с маслом и сахаром!

Он ел, и ему нравилось. Правда нравилось. И спагетти эти, которые она зачем-то наломала, залив растительным маслом и посыпав сахаром. И тишина, и тепло, и то, что она лопала апельсины, вся, как ребенок, перепачкавшись соком.

А потом Светка шутила, смеялась, бросалась в него шкурками от апельсина и все твердила, что скоро станет богатой, потому что она наследница. Он смеялся вместе с ней и совершенно не слушал. Все спешил, все торопился поскорее стащить с нее ее немудреный свитерок и заштопанные на пальцах капроновые колготки.

А послушать надо было. Что за наследство? Откуда богатство? Не оттуда ли ноги произрастают у сегодняшней трагедии?..

Масютин поднял полупустую бутылку на уровень глаз и легонько ею поболтал. Водки осталось грамм сто пятьдесят не больше, а он трезв как стекло. Ни спиртное, ни курево, ничего не спасает. Тут еще апельсин все глаза промозолил, и зачем брал?!

Он допил все до последней капли и отшвырнул бутылку в сторону. Потом шагнул вперед и неожиданно качнулся. Надо же! Он, кажется, надрался до чертей, сам того не заметив. Странный только хмель какой-то, не такой, как обычно. Ноги не слушаются, а голова ясная. Правильнее, все помнит, а хотелось забвения. Да, и еще со зрением не все так ладно, как ожидалось. Коли видеть, так видеть все, а не видеть, так ничего. Почему же тогда, черти бы всех задрали на свете, картинка двора, дом, хилая аллейка тополей вдоль покоцанной машинами тротуарной дорожки — все это размазалось грязным пасмурным пятном? А вот апельсин видится четко. Масютин мог поклясться, что видит сквозь толстую пористую шкурку, сколько там внутри ароматных долек. И даже видит, как вонзаются в сочную пахучую мякоть тонкие нежные пальчики…

Чертовщина, скажете? Может, и так, только боль от его видений была жуткая. Такая, что задирай голову в небо и вой волком.

— Здорово, Женек. Чего это ты с утра пораньше?

Масютин долго пытался сфокусировать взгляд на мужике, который его окликнул. Вот еще некстати вывалился. Откуда в такое время?

— На рыбалку я, — пояснил мужик, хотя Масютин, кажется, его и не спрашивал. — А ты чего это, спрашиваю?

— С-служба такая… — сильно шепелявя, произнес Женька и, едва держась на ногах, двинулся к своему подъезду.

А там его, как всегда, ждала жена, которой вдруг именно сегодня, именно после такой страшной для него ночи, вдруг приспичило непременно узнать: а любил ли он ее когда-нибудь…

Глава 6

Потолок над Женькиной головой не разверзся, не рухнул на него. И грудная клетка не разорвалась, хотя бурлило там внутри с вулканической мощностью. Даже голова, кажется, обрела хоть какую-то способность соображать. Перестала ныть и задаваться одним-единственным вопросом: «Почему все это с ним случилось?..»

Какое-то время он лежал, вытянувшись под одеялом, потом встал. Походил по номеру в одних трусах, замерз и принялся одеваться. Одевшись, вдруг понял, что голоден. Может, и не голоден, только желудок отвратительно посасывало, и срочно требовалось проглотить хоть что-то, хотя бы чашку чаю.

Чая в номере не было, да и откуда подобный сервис за триста рублей в сутки? Надо выходить на улицу, искать какое-нибудь кафе — на ресторан денег не было, или… Или брать сумку в зубы и отправляться домой.

Вот домой дико не хотелось. Во-первых, он как бы ушел от нее — от жены в смысле. Во-вторых, видеть Жанку было выше его теперешних сил. А ну как снова начнет прилипать: любил не любил…

Масютин подошел к окну и выглянул из-за шторы на улицу.

Гостиничный двор был заставлен грузовыми машинами. А по узкому проходу между глазастыми кабинами сновали мужики в спецовках. Стало быть, он определился на постой к дальнобойщикам. Номер у него трехместный, не иначе часа через полтора кого-нибудь да подселят, а общество ему сейчас нужно как щуке зонтик. Нет, съезжать все же придется.

Вернув штору на место, Масютин принялся собираться. Посовал по сумкам то, что успел раскидать по пустым полкам шкафа. Когда это делал, в каких попыхах, одному богу известно?! Потом вышел из номера и побрел гостиничным коридором к окошку администратора: нужно было сдать ключи. Та сидела на привычном месте и тарабанила по телефону. Правильнее, мусолила на все лады последнюю городскую новость: пожар на даче Удобного. Сенсация же, чего не поговорить!

Женька нехотя прислушался.

— Да ты что!!! Бедная женщина! Сколько он ей крови попортил, Степка этот, так и издохнуть как человек не смог! С шалавой, говоришь… Вот удар так удар для бедной Риточки. Ага… Да ты что?! Ой… Да, а ты знаешь, он, говорят, давно с этой паскудой путался. Рита рассказывала моей сестре, они дружат, знаешь… Так вот, она мне говорила, что девка эта у него не случайная. Вроде любовь там какая-то, давняя, да!..

Масютина словно гвоздями к полу прибили. Он стоял, в обеих руках по сумке, и, широко распахнув глаза, слушал болтливую администраторшу, которая, оказалось, каким-то боком знакома с женой Удобного. Пускай не сама лично, а через какую-то сестру, но…

Факт оставался фактом: про девушку, что погибла на пожаре на даче Удобного, знали многие. Их отношения не являлись секретом ни для кого. Нет, его-то как раз никто в расчет не берет. Он тут при чем? Подумаешь, любил эту засранку, что с того!.. А вот для остальных это не секрет. Даже для этой вот болезненного вида администраторши, сильно смахивающей на огромную моль. Даже она откуда-то знала, что Удобнов давно и прочно зафрахтовал его Светланку. Ах да, от сестры!..

Не было бы личной в том корысти, ох уж он эту моль потряс бы сейчас! Ох устроил бы ей сейчас допросец с пристрастием, но… нельзя, батенька. Сразу спалишься. Сразу у коллег возникнет вопрос: какого черта торчал в гостинице для дальнобойщиков? Номер снимал, с чего это вдруг? С женой повздорил, ударил ее, решил развестись?..

Прозрачно все, очень прозрачно.

Нет, заходить нужно совершенно с другого бока. Здесь ему больше делать нечего. Главное он узнал: Светлану никто не опаивал, никто силой или под дозой к Удобному в постель не тащил. Она сама! И по слухам, там было чувство.

Твою мать, а!!! У них было чувство! А как же он?! С ним-то что?!

— Номер хочу сдать, — просипел он через силу, когда администраторша, прервав ненадолго поток сплетен, воззрилась на него с нескрываемым раздражением.

— Так скоро?

— Вам-то что. — Масютин все же не выдержал, нагрубил, швырнул на стойку ключи и быстро ушел, чувствуя спиной ее алчный интерес к своей растрепанной персоне.

Потом, почти ничего не видя, шел по узкому коридору, образованному большегрузными машинами. С кем-то пару раз столкнулся плечами. Кого-то даже, кажется, послал. Вникать не было ни сил, ни желания. Спешил…

Там же, за покосившимся гостиничным забором, поймал такси и поехал в центр.

Улица Гирина, куда вдруг решил поехать Масютин, шла параллельно проспекту, который, в свою очередь, венчался перекрестком, там был его дом, где он жил со своей семьей. Улица Гирина была недлинной, ее и улицей-то поспешили назвать, переулок скорее. Ну, назвали и назвали, ему-то что. Еще к тому же с десяток девятиэтажек туда впихнули. В средней, пятой по самому центру, и снимали они квартиру со Светкой. Правильнее, они снимали там три дня в неделю: понедельник, среду и пятницу. В остальное время эта хата принадлежала кому-то еще. Кому именно, не знали ни Светка, ни он. Да и не интересовались они никогда.

— Не вы одни страждущие, — пояснила женщина, которой по виду можно было дать как тридцать пять лет, так и все семьдесят. — Другим тоже охота, так что пододвинуться придется.

Пододвигались.

Сегодня была как раз среда, странно, что он не вспомнил об этом, когда ехал в гостиницу на окраине. Среда — их со Светкой день.

Он вышел на проспекте, намереваясь пройти до Гирина пешком. Заглянул для начала в кафе, но, даже не успев пересечь фойе, пулей вылетел оттуда. Слишком шумно, слишком много народу, слишком оживленно. Не подойдет.

Через квартал от кафе должен быть универсам. Так себе магазинчик. Хирел на глазах, будто чахоточный. Товар подолгу залеживался на прилавках, покупателей мало, все широченными шагами навострились через дорогу, туда, где совсем недавно выстроился гипермаркет, в котором секции были шириной с ту самую улицу Гирина.

Масютину не нужны были первоклассные сосиски с горячим хлебом и разрекламированным до хрипоты соусом. Ему нужно-то штуки три беляша, пускай даже и остывших, а этого добра всегда в издыхающем универсаме было полно. Пакет кефира и… Нет, вот теперь никакой водки. И апельсинов он точно брать не будет. Хватит, насмотрелся до мозолей в глазах. Теперь он немного посидит, подумает, а к вечеру можно и домой податься. Он, в конце концов, полноправный хозяин своего жилища. К тому же у него там сыновья имеются. Они через пару дней улетают, надо хоть побыть с ними.

Масютин недобро улыбнулся самому себе. Трусливый подонок. Нашел время пацанами прикрываться. Нет, хотя бы себе признаться, что от тошноты и ломок хочется в свой дом, где всегда есть что пожрать, где поспать и где его всегда почти, кажется, ждут. Нет же, о сыновьях вспомнил…

— Девяносто семь рублей восемьдесят пять копеек, — как будто нехотя пробубнила кассирша и тут же вызверилась, продолжив: — Ищите без сдачи, мелочи у меня нет!

Ясно, надо отдать сотню и валить подобру-поздорову, чтобы вслед тебе не шипели и не смотрели, как на последнего жлоба. Хотя ради смеха можно было бы порыться в кошельке и наскрести ей… Только не до смеха ему сегодня, совершенно не до смеха.

Масютин сунул ей сотню, подхватил покупки, сумки и вышел на улицу. Немного постоял на ступеньках, с недоумением посматривая на противоположную сторону. В огромные стеклянные двери гипермаркета сочился непрерывный поток человеческих тел, жаждущих оставить там свои деньги. Спешили, толкались, злились, если кто-то наступал на пятки или пролезал вперед, задев локтем.

Он не любил таких магазинов, Светка любила. И Жанка любила тоже. А он нет. Половина же из того, что там бывало куплено, почти никогда потом не находило себе применения. А бралось только потому, что брал кто-то рядом, или потому, что упаковка нарядная. На это и расчет. На облапошивание. На алчность. На глупость и рассеянность. Потому и не любил Масютин подобных магазинов. Ходил только из-за Светки.

Она обычно шла чуть впереди, толкая перед собой доверху нагруженную какой-нибудь дребеденью тележку. Он сзади, будто бы не с ней. Она любовалась заваленными прилавками, находя в этом удовольствие. А он любовался ею. Умилялся ее остренькими лопатками, выпирающими из-под обтягивающей розовой футболки. Наблюдал, как маятником пляшет ее белокурый хвост на макушке. Как она нагибается, как поднимает руки к верхней полке, оголяя безупречно гладкий живот с крохотной родинкой чуть слева от пупка.

Черт, черт, черт!!! Неужели это никогда не повторится?! Неужели ее не будет больше?! Он же не сможет… Он же…

«Иди, Масютин, и сожри свои беляши, и запей их этим жутким кефиром, дата реализации которого была просрочена еще пару дней назад, но тебе его все равно всучили, видя по твоей облезлой роже, что тебе не до тонкостей. Иди, Масютин, посиди и подумай, кто мог… За что… И как долго вообще тебя виртуозно держали за последнего лоха и имели во все лопатки…»

И он пошел на улицу Гирина, в тот самый пятый с любого краю дом. Пошел, наверное, в последний раз. Зачем ему теперь-то там бывать? Упиваться горем, воспоминаниями? Так они тоже ничего, кроме боли, не принесут. Подло все… Подло, больно, гадко…

В квартире кто-то побывал.

Хотя о чем это он? Вчера же был вторник, чужой по графику день. Потому и лезли в глаза чужие вещи, которые обычно Светка убирала к его приходу подальше. Светки не стало, убирать чужую постель некому. Доставать принадлежащую им тоже.

Масютин брезгливо покосился на клетчатый плед, скомканный посреди кровати. Тут же поискал взглядом свои и ее тапки. На месте. Стояли рядышком возле того самого обогревателя, который Светка всегда включала к его приходу, если бывало прохладно. Там же рядом, на продавленном кресле, две их подушки, одеяло в сиреневом шелковом пододеяльнике, простыня и Светкин халат. Она редко его надевала, предпочитая носиться по квартире в кофте и колготках. Он настаивал, пытаясь приучить ее выглядеть как женщина, а не как детдомовский нищий переросток.

Уронив сумки со своими вещами и пакет с беляшами и кефиром, Масютин подошел к креслу и сгреб в охапку Светкин халат. Прижал к лицу пушистую мягкую ткань и с силой втянул в себя ее запах. Странно, но она всегда пахла очень сладко. Будто смешали ваниль, апельсиновый сок, притушили цитрус мятой и всем этим обдали Светку с головы до ног. Первое время после знакомства с ней Масютин даже подозревал, что она использует вместо духов какую-то кулинарную смесь, потому что нет денег. Потом понял, что это кожа ее так пахла. Кожа, волосы, которые она мыла детским мылом. Ноги, руки, кончики пальцев, даже мысли ее казались ему такими же сладкими.

Так ли уж много знал он о ней?! Почему это случилось с ней? С ним? С ними? Он же хотел как лучше и не хотел, чтобы как всегда. Он хотел все по-честному, а она…

Он неожиданно со злостью отшвырнул халат и, развернувшись, двинул в кухню. Разложил на столе пакет с застывшими беляшами, грубо разорвал пакет кефира, едва не пролив его себе на брюки. Но обошлось, уронил только несколько капель на стол. И принялся жадно хватать зубами слипшееся тесто, не отрывая остановившегося взгляда от окна. По сторонам он больше смотреть не мог. Даже в какой-то момент пожалел, что вообще сюда пришел. Но потом успокоился. Собирался же подумать? Собирался. Лучшего места не найти. Может, здесь посетит прозрение.

Не посетило ни черта. Как ни думал, как ни крутил, все одно выходило, что Светка погибла за компанию. Ну, некому было желать ей смерти, хоть умри! Не нужна была она никому! Просто трахалась, по-русски говоря, с этим боровом. Боров этот и его свинячьи замашки давно поперек горла половине города. Пришла пора платить по счетам, вот и предъявили ему счет, а заодно и с девочкой поделились. И при таком вот гадственном раскладе найти убийцу и заказчика — все равно что искать золотую рыбку в Атлантическом океане. Это и дураку понятно, а Масютин дураком не был. И что-то подсказывало ему, что коллегам его, и ему заодно, придется ох как трудно, если вообще не придется сложить оружие. То бишь отправить дело на полочку. Это, кстати, был не самый плохой вариант.

Удобный ведь крепко насолил не только своим бывшим однополчанам, но и городским властям. А коли крепко гадил и тем и другим, хотя вторых побаивался и гадил исподтишка, то заказать его могли как одни, так и другие. Если заказали бандиты, то есть еще вероятность, что сверху начнут давить, чтобы разыскать заказчика и исполнителя. А если заказали власть имущие, то дело другое. Запросто состряпают акт заключения, будто пожар случился из-за неосторожного обращения с огнем или электробытовыми приборами, нарушили там правила эксплуатации и все такое. И что происшествие не что иное, как несчастный случай.

Так, дальше…

Ему надо определиться, что для него лучше? То, что прикажут дело рыть, или прикажут дело закрыть за отсутствием состава преступления? Конечно, второе! Если дело закроют, у него руки окажутся свободными для собственного расследования. Он тогда сможет совершенно беспрепятственно искать Светкиного убийцу, а найдя… сжечь!

Кефир был еще поганее, чем предостерегал срок реализации. Кислый, жидкий, с отвратительным затхлым душком. Беляши встали в горле липким комком, не желая продвигаться в желудок. Масютин с тоской обвел взглядом кухню и посмотрел на кефирную упаковку.

Кто скажет, что он здесь делает? Вернее, почему намеренно травит себя подобной гадостью, зная, что дома наверняка имеется борщ, котлеты с капустной солянкой и уж свежее молоко с йогуртом обязательно. Почему?

«Давай, Масютин, давай колись, зачем ты это делаешь? — Женька стиснул виски ладонями, с грохотом положив локти на стол. — Какой прикол в том, что ты заработаешь себе диарею? Легче станет страдать душой, приобретя недуг физический? Идиот тогда ты, Женька! Идиот, дерьмо и дешевка! Почему дешевка? Да потому как признаться себе боишься в том, что придавил бы Светку собственноручно, узнав о том, что она с Удобным спит, так ведь? Так, отрицать не смей! И горе горем, а… придавил бы, окажись она сейчас здесь вот, рядом, на этой самой кухне с колченогими табуретками и шатким столом… Сука все же, так ведь?! Сука…»

У него в который раз за минувший день помутнело в глазах. Вот не думал, не гадал, приобрел проблем на свою голову! Вот ведь рекомендовал сатирик, умный, кстати, мужик: «О доме надо думать, ребята! О доме, а не о том, что вы подумали…»

Дом он сегодня самым поспешным, самым дурацким образом покинул. Правильнее, хотел покинуть жену, а покинул родные стены, привычный уют и комфорт. Потому что не мог видеть Жанку, потому что она приставала, грозила даже, стервочка такая мелкая. Но ведь сыновей еще никто не отменял. Сыновья-то его остались.

Масютин сорвался с места и бросился к своим сумкам. В одну из них, собираясь, он засунул мобильный телефон, отключив его перед этим. Сейчас он его включит и позвонит своим пацанам. У него же их двое, елки, — Витек и Антоха. Славные ребята, хотя и не всегда его понимают, и даже косятся иногда с обидой и осуждением.

— Алло! — обрадовался Масютин, услыхав голос младшего, присел перед сумкой на корточки и заговорил с преувеличенной радостью. — Привет, сынок, как дела? Что там было на линейке в школе? Я немного проспал, устал ночью…

— Привет, па.

Сын поздоровался с заметной настороженностью. Неужели дура баба растрепала, что он с вещами из дома ушел?

— Дела у меня нормально. А ты где?

Точно растрепала! Еще один повод для того, чтобы дать ей в лоб. Была бы умной…

— Я на работе, а почему ты спрашиваешь? — вроде как удивился Масютин, хотя душа заныла из-за ребят.

— Да так, — замялся Витек и вдруг позвал брата к телефону.

— Антон, чего там у вас, поругались, что ли? — Голос старшего ему и вовсе не понравился.

— Нет, па. У нас все как раз нормально, а вот что у вас с мамой?

— У нас? С мамой? — глупым попугаем переспросил Масютин и, не удержавшись на полусогнутых в коленях ногах, плюхнулся на задницу. — Все вроде нормально, а почему это ты спрашиваешь меня о таких вещах, сын?

— Потому… — Антоха протяжно вздохнул, а потом с горечью, очень близкой к слезам, пожаловался: — Она пропала, па!

— Кто?! Кто пропал?!

— Мама пропала, па! Ее нет нигде. Она поехала домой после линейки…

— Ну! — перебил его Масютин.

Ему ли не знать, что домой Жанка после школьной линейки явилась и даже по лицу получила за то, что… А вот черт его знает, за что она пострадала, блин.

— Мы с ней виделись, говорили, дальше что?!

— Мы пришли, а ее нет. Телефон мобильный либо отключен, либо вне зоны действия. И нет ее нигде. Мы уже и на квартиру съездили, и в бабушкин дом звонили. Ее нигде нет, па! С ней что-то случилось, па! Надо что-то делать, па!

И Антоха… Его старший, казалось бы, взрослый малый, заревел, как девчонка.

А они ведь любят ее, как-то по-глупому подумалось Масютину. Он тут же спохватился, одернув себя, как не любить, мать же. И тут же снова подумал с явной ревностью, что из-за него вряд ли бы заплакали. Витек тоже небось ревет, если уж Антоха не выдержал.

Ладно, это дело десятое. Где Жанка?! Где ее черти носят?! Он ушел, она-то должна была остаться. Ребята пришли со школы, а ее нет. Нет ведь, Масютин!!! Что могло случиться?!

— Ладно не реви, Антоха, я сейчас приеду, — принял он внезапное решение, которое жутко ему понравилось. Вот сидел и ломался, и размышлял, и искал причину для возвращения, а она тут как тут, не заставила себя долго ждать. — Все будет хорошо, ты же знаешь!

— Не знаю! — вдруг резко оборвал его старший сын и совсем по-взрослому, совсем не как ребенок упрекнул его: — Я уже ничего про вас с мамой не знаю. Ты не ночуешь дома. Она плачет по ночам и ждет тебя возле окна. Сегодня… Ты же обещал пойти с нами на линейку, а не пошел. А теперь она пропала, блин…

И, заревев уже в полный голос, Антон бросил трубку.

Что за черт?! Куда она могла подеваться?! Не устроила же очередной шопинг, забыв встретить детей из школы и накормить их обедом. Нет, Жанка так не могла. Для нее режим питания детей — важность первостатейная. Пускай форс-мажор случился в образе сбесившегося мужа, который нащелкал ей по лицу, а потом ушел, похватав с полок шкафа непонятно что.

Масютин только теперь обнаружил, что именно таскал весь день с собой в сумках. Это надо же было додуматься забрать из дома три спортивных комплекта для игры в волейбол. Баловался одно время, когда стали пропагандировать здоровый образ жизни. Потом бросил, костюмы остались и лежали в дальнем углу его шкафа. И сегодня он их схватил впопыхах вместе с носками и майками и сунул в сумку. Хорошо, что водолазного костюма в шкафу не было, а то бы и его прихватил в припадке…

Ладно, он ушел, ослепленный болью. А она… Она ведь должна была остаться! Это же ее дом, ее дети, она же не могла их бросить! Или могла?..

— Ну и денек! — прошептал Масютин, встал на ноги и подошел к зеркалу в полутемной крохотной прихожей. Глянул на себя и недовольно поморщился. — Ну и рожа!

Выглядел он и в самом деле так себе. Под глазами мешки. Губы потрескались, будто от высокой температуры. Может, он кусал их, когда старался не заорать в полный голос? Не помнит. Ладно, ребята и не таким его видели, переживут эту помятость. Лишь бы Жанка нашлась. Не случилось бы чего с ней…

Глава 7

Он полчаса назад высадил ее из машины и уехал. А перед тем как уехать, хозяйски обронил:

— Увидимся. Я позвоню…

Он думает, что она снова с ним?! Он думает, что снова заимел права на нее?

Он думает! И повод для того у него имеется вполне основательный: она провела с ним почти весь день. И провела в его постели. И ни разу не дала ему понять, что чего-то не хочет. Даже когда он…

Жанна вздрогнула от неожиданности. Прямо над ее головой оглушительный женский голос объявил посадку на пригородный поезд.

Она на вокзале? Кажется, да, на вокзале. Как попала сюда, непонятно. Просто шла, видимо, шла и забрела на перрон. А может, это подсознание ее сюда пригнало, намереваясь избавить от тоскливой пустоты в сердце и гадкого ощущения запачканности во всем теле. Не анна-каренинским традиционным способом, разумеется, а много проще, совершенно другим путем. И путь этот начинался от билетной кассы, а заканчивался…

А черт его знает, где он мог закончиться! Скорее всего, заканчивался он таким же тупиком из гадливости и пустоты.

Зачем она с Виталиком, господи?! После Женьки и с Виталиком?! Идиотка неполноценная, да и только! Что хотела обрести, потеряв, кажется, все? Утешения, нежность, любовь?

Ну да Виталик и утешить пытался, и нежен был, как много лет назад, и даже любви его не стало меньше, но все не то, не то, не то…

Все противно, ненужно, ну просто до брезгливости!

Жанна дошла до распахнутых вокзальных дверей с растрескавшимися стеклами под металлической сеткой и зашла в здание.

Там было сумрачно и людно, невзирая на поздний вечер. Непрекращаемый человеческий поток суетливо носился по гулкому зданию. Возле билетных касс, соревнуясь в причудливости изгибов, вытянулись три уродливые очереди. Чуть дальше и левее исходил чадом пережаренных на гриле сосисок переполненный посетителями кафетерий. Справа был зал для транзитных пассажиров, рядом с ним тянулась лестница на второй этаж, где располагались камеры хранения и комнаты отдыха и даже, кажется, имелся ресторан. Указатель, во всяком случае, об этом сообщал.

Бездумно покрутив головой, Жанна повернула налево, в зал ожидания с дюжиной неудобных деревянных скамеек, до отказа набитых людьми. Побродив немного среди чемоданов, сумок, разбросанных в вокзальной дремоте ног, она нашла свободное место на одной из скамеек и присела. Присела, плотно сведя ноющие от требовательных пальцев Виталика ноги, уставив немигающий взгляд в пустоту и ничего не слыша вокруг.

Виталик, Виталик, Виталик…

Почему он позвонил и позвал ее обедать именно сегодня, почему?! Что взбрело ему в голову объявиться столько лет спустя, именно в тот самый день, когда Женька надумал ее бросить?

Господи, какими ненужными вопросами она задается? Она же прекрасно знает ответ на каждый.

Да, Виталик не выпускал их семью из виду. Да, Виталик не терял надежды когда-нибудь да вернуть ее. Да, он радовался скотству ее изменника мужа и даже сумел использовать все это…

— Вот так всегда, — произнесла негромко немолодая женщина, сидевшая по левую руку от Жанны.

Она читала какую-то книгу и, казалось, совсем не обращала ни на кого внимания, с невероятной скоростью перелистывая страницы. Сейчас книга была развернута строго посередине, и из нее выпал один листок, спланировав прямо на тупоносые пыльные туфли женщины. И теперь она смотрела на этот листок и растерянно повторяла:

— Вот так всегда… Вот так всегда…

— Простите, вам нехорошо? — зачем-то спросила Жанна и посмотрела на женщину с сочувствием.

Почему ей — этой неряшливой седовласой пассажирке — обязательно должно быть нехорошо?! Если лично у Жанны день не удался вместе со всей ее нескладной жизнью, то почему непременно у других должно быть так же? Из солидарности, что ли?

Женщина, казалось, не слышала. Она по-прежнему с равнодушной тупостью рассматривала выпавшую из самой книжной сердцевины страницу и без конца повторяла одно и то же.

Потом словно очнулась, оторвала взгляд от пола, подняла его на Жанну и спросила:

— У вас никогда не бывало внезапного прозрения, милая?

— Простите… — Что та имела в виду, Жанна не знала, да и вокзальные откровения ее мало прельщали, хотелось просто посидеть и подумать немного о том, что с ней сегодня произошло.

— Вы не понимаете? — удивилась женщина и протерла заскорузлым пальцем с кривым грязным ногтем уголки рта. — А я думала, что вам как раз все станет понятно сразу!

— Почему? — невольно заинтересовалась Жанна, хотя по-прежнему не понимала, что та имеет в виду.

— Потому что вы не выглядите как человек, довольный жизнью. У вас определенно что-то пошло не так, ведь верно? Либо неприятности на работе…

— Я не работаю, — прервала ее Жанна.

— Значит, либо муж, либо дети, либо несчастная любовь. Но вы очень печальны и потерянны, и я подумала, что… Знаете, что такое внезапное прозрение? Нет? Я поясню! — Женщина заметно оживилась, облокотилась о неудобную деревянную спинку вокзальной скамейки и жестом призвала Жанну последовать ее примеру. — Вот живешь, живешь, создаешь что-то вокруг себя, куешь либо счастье, либо карьеру. И все ладится, все спорится, все получается. А потом вдруг случается что-то…

— Что? — Жанна просто спросила, чтобы не сходить с ума в полном молчаливом одиночестве.

— Да хоть что! Хоть вот эта страница… — Женщина поддела носом туфли листок, и тот плавно спланировал на плитки вокзального пола. — Вдруг откуда-то из середины книги выпадает листок… Записка, точнее! Записка, которую кто-то не успел уничтожить, сжечь, выбросить… Или фотография… И ты начинаешь понимать, что все то время, что считала себя счастливой и необыкновенно удачливой, было насквозь фальшивым! Оно было неправильным. Оно было придуманным. Придуманным тобою лично. И видела ты только то, что хотела видеть. А другие видели совершенно другое и…

— Нет, это не про меня, — вдруг прервала поток задумчивой речи Жанна и встала, намереваясь уйти.

— Да врете вы, — с чего-то обиделась женщина, подняла книжную страницу и втиснула ее под переплет. — У вас на лице написано, что ваша жизнь — дерьмо.

Из зала ожидания Жанна выскочила пулей. Человеческий поток только что с диким гомоном вывалившийся из вновь прибывшего поезда, встал на ее пути непреодолимым препятствием. Ее швыряли, толкали, мяли локтями и чемоданами. Какая-то тетка зацепилась плетеной корзинкой за ее колготки и наверняка порвала. Но Жанна, не обращая внимания, пробиралась на улицу.

Выбралась, прислонилась к пыльной двери, чтобы отдышаться, и только тут вспомнила про мальчишек.

Что она делает среди всех этих равнодушных людей? Почему до сих пор не вспомнила, что дети давно дома и стопроцентно голодные. Женька их бросил, не она. Почему тогда она здесь?

Жанна быстро пошла по перрону, на ходу отыскивая в сумочке мобильный. Она отключила его на даче у Виталика. Отключила, чтобы никто ее не достал, никто не спугнул и чтобы она не передумала в самый последний момент, как однажды уже случилось.

— Алло! Алло!!! — почти закричала она, когда дома кто-то снял трубку и молчал, сердито посапывая. — Антон! Витя! Кто это?!

— Здрассти, называется, — ехидно отозвался Женька.

Интересно, что он там делал в такое время, зашел за очередной порцией своих тряпок? У него их о-го-го сколько, нажил ее усердием за столько лет, будь здоров.

— Где ребята? — поинтересовалась Жанна, никак не отреагировав на его ехидство.

— Дома, где же еще! — фыркнул тот с непривычным для него и для времени суток возмущением.

Что вообще он делал дома в такое-то время? В то самое, когда все преступные элементы только-только повылазили из своих нор с намерением нарушить уголовное отечественное законодательство. В то самое, когда…

О чем это она?! Теперь-то ей все известно. Теперь-то ее просветили, с кем и чем ее законный супруг занимал свой досуг, которого почти никогда не существовало для семьи. Мало того, даже представили документальное подтверждение.

— Они поели? — Жанна увидела на стоянке свободное такси и отчаянно ему замахала.

— Да уж не сидят голодными, когда их мать мотается непонятно где. — Женька немного помолчал, собираясь с наглостью и силами, потом спросил с обидой: — Где была все время, жена? Пацаны в слезы — мать пропала. Сейчас ты где вообще?

— Я? Я на вокзале. — ответила она, хотя совсем не собиралась перед ним оправдываться. Ей все еще не давал покоя вопрос: что Масютин делает дома, тогда как покинул их, кажется, еще днем?

— На вокзале?! — прошипел Женька с возмущением, выругался едва слышно, а потом пристал: — Ты чего, мать, оборзела совсем, да?! Ты какого черта там отираешься? Деньги, что ли, собралась там зарабатывать?! Целый день мотается непонятно где! Пацаны ревут, как в раннем детстве, а она, елки, на вокзале! Живо домой, поняла!!!

Усаживаясь в такси, Жанна не знала, плакать ей или смеяться от счастья. То, что Женька проявлял такую заботу, тронуло бы ее еще вчера. Нет, даже сегодня утром тронуло бы, когда он вернулся с работы таким пьяным, таким растерзанным. Но потом…

Потом все изменилось.

Начал Масютин, Виталик продолжил.

И ей сразу стал понятен и мотив его неурочного запоя, и растерзанность душевная тоже. Причина-то объективная — любовница в огне погибла, да не одна, а в объятиях соперника. Это повод выпить, еще какой повод! И повод ей по лицу надавать за то, что…

Здесь Жанна растерялась, потому что так и не смогла придумать, за что ее Женька ударил. Ну да это не так и важно. Важно, что она теперь про него все, все знает…

От того, с каким сумасшедшим усердием Масютин пытался изобразить любящего заботливого отца, ну и мужа в придачу, Жанну буквально с души воротило.

Вернувшись домой, она застала его в собственном переднике, с половником наизготовку и стопкой тарелок на обеденном столе.

— Привет, — буркнул он и посмотрел как-то очень долго и даже с нежностью как будто.

Нет, это все притворство и не более, решила Жанна, переобуваясь в домашние тапочки. Он не может и не должен смотреть на нее так. Она же знает. Она же видела.

— Мой руки, — вдруг скомандовал Масютин ей из кухни. — Сейчас будем ужинать. Я тут это… Картошки с мясом натушил.

Скажите, что делается! Чтобы Масютин хлопотал на кухне! Приготовил картошку, которую перед этим еще и начистил!..

Видимо, и в самом деле прижало.

Жанна достала из шкафа домашний шелковый костюм и ушла с ним в ванную. Переодеваться в спальне, на двери которой отсутствовал шпингалет, она поостереглась. Не дай бог зайдет Масютин и дотронется до нее…

Она заперлась в ванной и открыла воду. С минуту смотрела на мощный поток, стремительно исчезающий в водостоке, вздохнула и снова полезла под воду. Сколько раз за сегодняшний день она уже приняла душ? Сосчитать трудно. Можно подумать, что водой и пеной можно отмыть душу, ага, как же. Для этого потребуется что-то другое, что-то более радикальное, типа реинкарнации. Масютина ее душа в образе деревянной скамейки или цветочного горшка вполне бы устроила. Или кошки, которую можно пнуть в любое время, когда она уж очень назойливо трется об ноги и мешает ступать.

Но она же ему никогда не мешала! Никогда!!! И верила, и верила любой его чуши, и проглатывала вместе с глупыми объяснениями, скормленными ей скороговоркой.

Вода оглушительно стегала по шапочке для душа, била по лицу, заставляла крепко жмуриться и хватать ртом воздух, которого опять не стало хватать.

— Эй, Жанка! — Масютин громко стукнул в дверь кулаком. — Ты чего там?

— Ничего, — ответила она, как ей показалось, громко ответила. На самом деле еле прошептала.

— Ты чего, ревешь там, что ли?! — Снова стук кулаком в дверь. — Открой, я войду!

Она дернулась, словно на голую спину ей только что вылили кастрюлю кипятка. Еще крепче зажмурилась и отчаянно замотала головой.

Его?! Впустить?! Нет!!! Такого больше не будет никогда! Бывало раньше, но теперь…

— Жанна, ты меня слышишь или нет?! Открой дверь!

Упорство, с которым он пытался попасть к ней в ванную, пленило бы ее еще вчера, даже утром сегодня. Но после того, что она видела…

Еще один удар кулаком в дверь.

— Жанка, прекрати дурить! У нас с тобой все нормально, слышишь?!

Ага! Это он ей дает понять, что ничего между ними не произошло. Что все нормально. Что его дневной псих с пощечиной и сбором вещей на выход не более чем псих, и только. Он теперь успокоился. Принял решение. Интересно было бы знать, где конкретно он его принимал, уж не на пепелище ли.

А ей как со всем этим скарбом из его подлости, измен и лжи, жить теперь?! Как притворяться?! Как делать вид, что ничего не произошло?!

Да, она умная женщина. Почти всегда считала себя таковой, отсюда и терпимость долгих лет. Но предел всему и всегда имеется. Она больше не может! Она все видела! Она все знает! И прикрыться теперь своим неведением даже перед самой собой уже не получится.

Жанна вылезла из ванны и тут же принялась плескать себе в лицо ледяной водой. Нельзя, чтобы мальчишки видели ее зареванной. Им на сегодня хватило испытаний.

Натянула на себя шелковый костюм, сдернула с головы шапочку для душа, расчесалась и повернула ручку двери.

Женька не ушел. Стоял, опершись спиной о стенку напротив ванной, и смотрел на нее. Теперь смотрел совсем по-другому, нежели в кухне. Требовательно и с подозрением.

— Где мальчишки? — Жанна сразу опустила взгляд, смотреть на него было невозможно.

— Побежали в школу. Что-то там с отправлением на отдых происходит.

— Что? — Стараясь не задеть его даже краем штанины, Жанна прошла мимо мужа на кухню.

— Сроки сдвигаются вроде. — Он пошел за ней следом, сверля взглядом затылок. — Они тебя искали. Где ты была?

— Гуляла. — Жанна сразу отошла к плите, подняла тяжелую крышку утятницы и потянула носом. — Вкусно пахнет. Как это ты решился?

— А что было делать? Жена пропала… — Он громыхнул за ее спиной табуреткой, усаживаясь к столу. — Наложишь, или мне самому?

Она молча взяла половник и тарелку и, по привычке черпнув ему побольше мяса, поставила перед ним. И снова отвернулась, уставившись в окно.

— А ты не будешь, что ли?

— Пока не хочу. Ребят подожду.

— Они поели. Жан… Слушай… — Он с шумом уронил ложку на стол. — Я хотел бы внести ясность…

— Ну-ну. — Она мысленно усмехнулась, сразу догадавшись, о чем пойдет речь. — Давай вноси.

— То, что произошло днем, — это так… Не бери в голову, ладно? Ну, психанул я, с кем не бывает. Ночь была тяжелая. Выпил потом, нервы… Ты извини, хорошо?

Во дворе возле самого подъезда скулила соседская собака. Она уже неделю там скулила, на ступеньках прямо возле подъездной двери. Никто не знал, что с этим делать. Неделю назад умер ее хозяин. Старичок ветеран, вечно хмурый, вечно неулыбчивый. Теперь в его квартире обосновался кто-то из родственников. Народ был шумный, мордастый и наглый. Собаку они выгнали почти сразу, объяснив всем соседям, что воет и покоя в квартире никому не дает. Теперь покой потерял весь дом сразу. Ее сыновья собаку жалели и потихоньку таскали из дома котлеты и колбасу. Жанна не ругалась. Ей тоже было жаль псину, оставшуюся на старости собачьих лет никому не нужной. Жанна тоже ее прикармливала, вполголоса уговаривая не печалиться. Смотрела в огромные тоскливые глаза, гладила свалявшуюся лохматую холку и уговаривала…

— Женька, давай собаку себе заберем, — зачем-то вдруг сказала она.

— Что? Собаку? Какую собаку? Жан, ты это… Ты хотя бы слышала, что я тебе сейчас говорил? — Он снова звякнул ложкой по столу, следом загремела табуретка, и через мгновение он уже дышал ей в затылок. — Какую собаку? Ну при чем тут собака, Жан?!

Он развернул ее к себе и, приподняв ее лицо за подбородок, дунул ей в глаза. Так он раньше делал, когда пытался убедиться, спит она или притворяется. И если она нечаянно моргнет, то тут же принимался приставать.

— Ей плохо, Жень!

Женькино лицо вдруг задрожало и поплыло куда-то в сторону. Пришлось даже зажмуриться, чтобы не видеть, как страшно искажают его слезы.

— Ей плохо, Жень! — снова повторила она едва слышно. — У нее умер хозяин. И она тоскует без него. Тоскует и воет. Она может умереть.

Он помолчал недолго и эхом повторил:

— Может.

— А ты?.. Ты, Жень, не умрешь без нее, а?!

Он отступил от нее сразу же. Только что поглаживал ее плечи, продолжал шевелить ей ресницы своим дыханием, и мгновенно все исчезло. Она могла поклясться, что слышала, как с чудовищным скрежетом разверзлась между ними пропасть. Даже глаза приоткрыла и глянула с опаской себе под ноги.

Нет, бетонные перекрытия оставались целыми. И плитка на полу тем же самым порядком тянулась от входа до окна и обратно. Рухнуло другое. Рухнули с диким скрежетом, который, кажется, не она одна слышала, все Женькины надежды на беспроблемное перемирие.

— Ты? Что ты только что сказала? — Его лицо сделалось страшным до неузнаваемости, то ли от боли, то ли от страха. — Жанна, что ты только что сказала, повтори?!

— Я… Я все знаю, Жень.

Собачий вой за окном раздирал душу. Застывший Женькин взгляд просто рвал ее в клочья.

Он ведь что-то пытался сделать для них двоих, так? Что-то пытался наладить или хотя бы создать видимость, а она взяла и все испортила. Взяла и сказала…

Может, зря? Может, стоило и дальше делать вид, что ничего не произошло. Вместе поужинать, вымыть посуду и застыть перед телевизором, дожидаясь возвращения сыновей. А наступившей ночью лечь с ним в постель, и любить его, и верить, что все его ласки только для нее одной. Может, стоило именно так сделать, а не болтать чепухи, после которой ничего уже не исправить?!

— Что ты знаешь? — ровным чужим голосом спросил муж, отошел на деревянных ногах к столу и сел, едва не промахнувшись мимо табуретки. — Говори, раз начала.

— Я все знаю про тебя и эту девочку. Кажется, ее зовут… Звали Светлана? Так? — Она тоже села, ноги тоже не держали.

— Допустим, и что? — осторожно согласился Женька, глядя куда-то в центр тарелки с нетронутой картошкой. — Ну, Светлана, дальше то что?!

— А ничего. Дальше у тебя с ней ничего, милый! Кажется, минувшей ночью она погибла… с любовником. Банально, правда? Такое случается сплошь и рядом. Правда, с небольшими расхождениями в сюжете. Иногда таких двоих находят в гараже, голышом в машине. Задохнулись выхлопными газами. Иногда они тонут на отдыхе. Иногда их не довозит рейсовый автобус. Иногда не доставляет до пункта назначения самолет. Тебе повезло больше… Твоя дама сердца погибла буквально на глазах и…

— Заткнись, дура!!! — заорал Женька страшным, не своим голосом. Дотянувшись, вцепился в ее запястье и потянул на себя, заставив навалиться грудью на стол. — Что ты знаешь?! Говори, откуда тебе это известно?! Что?.. Ты следила за мной, дрянь?! Следила… Ты выследила нас и потом Светку… Это ты?!

— С ума сошел?! — Жанна растерянно заморгала, не отведя взгляда от его безумных глаз. — Ты считаешь… Господи! Бред просто какой-то… Отпусти руку, Масютин, мне больно. И вообще, иди ты к черту со всем своим гадством!

Он ослабил хватку, и ей удалось высвободить руку.

— Ты совершенный, конченый придурок, — прошипела Жанна и мазнула его по лицу ладонью. — Убить тебя мало!.. Мало того что напаскудничал, жизни не хватит разобраться, так еще теперь и на меня собрался обвинение повесить?! Давай, давай, а чего же проще! Алиби у меня нет, зато мотив имеется. Так ведь?

— Приблизительно, — процедил Женька, дернувшись от прикосновения ее ладони, как от удара.

— Так и для тебя подобное обвинение состряпать труда не составит. Ты подумал об этом, умник? — Ей удалось немного справиться со своим горем и даже удалось взглянуть на трагедию с совершенно новой, еще более трагичной стороны. — Ты хотя бы представляешь, в какое болото можешь попасть из-за своего блуда?! Если кто-то узнает, что ты спал с этой девчонкой и что потом она сгорела с этим бандитом… Тебя же могут… Тебя же могут посадить!

— Я этого не делал! — огрызнулся Масютин, поставил локти на стол и обхватил голову руками. — Я не убивал ее, если ты это имеешь в виду. Хотя и мотив вроде тоже как имеется. Но я не убивал! Я не способен был бы сделать ей…

— Больно? Но она-то тебе больно сделала, дорогой. И ты пребывал в состоянии аффекта, или как там у вас это называется на языке профессиональных сыщиков? Ты хотя бы понимаешь, в какой оказался заднице по милости своей похоти?! Ты это понимаешь?!

Жанна встала и нервно заходила по кухне. Тонкий китайский шелк костюма бирюзовым сгустком вздрагивал от каждого ее шага.

Почему она раньше не подумала об этом? Почему не подумала о том, что он может быть виновен? А если даже и не виновен, то мало кто в это поверит. Впору было восклицать: «Господи! Стыд-то какой!!!» Но дело даже не в стыдливости и не в том, что скажут люди. Дело в том, что скажут и подумают ее сыновья! Их общие с Женькой сыновья!

Отца посадили за то, что он убил свою молодую любовницу потому, что она спала с кем-то там еще… Так это будет выглядеть?!

— Мало того что ты испоганил жизнь мне, так ты еще… Ты еще собственных детей заставишь жить с клеймом! Ненавижу тебя, Масютин! Ненавижу!!! — вдруг выпалила она на одном дыхании, склонившись к самому его лицу. — Поклянись мне… Поклянись, что ты этого не делал, Женька! И я… И я, может быть, прощу тебя когда-нибудь.

— Как ты любишь все это дерьмо! — он снова отпрянул от нее как от прокаженной и сморщился. — Любишь не любишь! Помнишь не помнишь! Клянись… Да не стану я клясться ни на крови и никак. Плевать мне на твое прощение, поняла!!! Плевать! Я не хочу никаких клятв! Я хочу, чтобы мне просто верили, понятно?! Просто верили потому, что я этого не делал! И не сделал бы никогда, как бы плохо мне ни было от чьей-то подлости!!! А ты ведь рада, что все так, да?! Ты торжествуешь, дрянь, правда?! Я раздавлен — ты на коне!

Он уже орал в полный голос, ничего не видя перед собой, кроме ее помертвевшего лица. Услышал, правда, как она слабо охнула, отступая к окну. И все. Больше Масютин уже ничего не мог распознать, кроме собственного горя и своего бессилия перед ним. И еще холодного страха, который отрезвлял и который принуждал думать, что жена-то права.

Она права. Его запросто могут обвинить в умышленном убийстве и таком же умышленном поджоге. Ах, да! Он совсем забыл про Удобного. Получается уже два убийства вместо одного. Два убийства и один поджог. По самым скромным подсчетам, десятка ему светит. Десять лет с отбыванием в колонии…

Он выдохся как-то вдруг и сразу. Запнулся на очередном ругательстве и через секунду уронил голову на стол, закрывшись от Жанны и от всего чудовищного белого света руками.

Да, он чудовищен, этот гребаный мир! Он несправедлив и мерзок, раз позволяет случаться тому, что случилось минувшей ночью. Он зыбок и обманчив, будто мираж. Он манит, корчась в обещаниях. Обещает, обольстительно скалясь, а потом все губит, губит, губит… Как его жизнь, к примеру.

— Я не знаю, как мне дальше быть, Жанка! Не знаю! Без вас я тоже не могу. А с вами у меня не получается быть счастливым. То ли все дело во мне, то ли во всех нас. Хотя ребята тут ни при чем. Все только между нами. Между мной и тобой. Я не могу быть романтическим словоблудом. Не могу с утра до ночи петь тебе про любовь. Поклясться вот и то не могу, хотя, казалось бы, что здесь такого! Некоторые постоянно это делают, и ничего. А я не могу! Я простой, понимаешь, простой и без затей. Мне хочется иногда тишины. Иногда взрыва… Но я не терплю доказывать что-то кому-то. Как тебе, к примеру, что любил или люблю. Я не стану никому никогда ничего доказывать!

— А если… Если тебе предъявят обвинения, что ты станешь делать? Если тебя арестуют, что тогда? — Она обессиленно привалилась на подоконник. — Ты снова никому и ничего не станешь доказывать? Так?

Женька пожал плечами.

— Может, и так. Что я смогу доказать? Дома меня не было. Я сидел в своем кабинете на работе. Пропуск не сдаю почти никогда. Как заходил туда в конце рабочего дня, никто не видел.

— А когда выходил?

— Ну… Когда выходил, видели. Илюха мне сообщил о пожаре как раз по внутреннему. Но это ничего не меняет.

— Почему?!

— Потому что прошло время, за которое я мог многое успеть.

Он вдруг словно очнулся и посмотрел на нее очень странно: попробуй разгадай, чего в его взгляде было больше теперь, подозрения или презрения.

— У меня оставалась надежда на то, что о наших с ней отношениях никто не знает и даже не догадывается. Но ты-то вот как-то узнала, дорогая. Хотелось бы знать, как именно? Не откроешь первоисточник, а?

Он снова стал самим собой. Тем самым, с которым она жила все последнее время. Не размазанным обстоятельствами по стенке, не лишенным опоры под ногами, а наглым и самоуверенным и еще очень злым.

— Как ты узнала, Жанна? Как ты узнала про меня и Светку, отвечай! Ведь ты только сегодня узнала, так?

Он же не дураком был, ее муж. Он был умным, к тому же профессионалом во всем, что касалось природы человеческого поступка. Тем более ее поступка. Она бы не смолчала, узнай об этом раньше. Не смолчала только сегодня, вернувшись непонятно откуда. Значит, узнала только-только. Потому и металась по городу в поисках ответов на вечные вопросы.

Дура! Знал бы кто на них ответы, что бы тогда было и чего бы не было.

— Жанна! — снова повысил голос Масютин. — Ты узнала только сегодня, так?

— Да. — Врать не было смысла, по-хорошему или по-плохому, но он выбьет из нее всю правду. — Да, я узнала об этом только сегодня.

— От кого, дорогая?

— Я… Я видела фотографии, на которых были запечатлены ваши свидания, — промямлила Жанна, опуская голову, будто это она, а не он совершила что-то гадкое.

— Ты!.. — Масютин снова начал задыхаться от возмущения, задыхаться и краснеть. — Ты нанимала детектива, чтобы он следил за мной?! Ты это сделала?!

— Нет, что ты. Я бы никогда не додумалась. И не думала даже никогда.

Думала, думала, и не раз причем. И в газете объявлений искала телефоны частных сыскных агентств и даже пару раз звонила туда. Потом, правда, передумала. И собралась вроде бы, а потом передумала. Сделалось стыдно и за себя, и за него, а главное, за детей. Им-то за что все это? Они-то чем виноваты?

Женька выбрался из-за стола, с грохотом откинув ногой табуретку. Подошел к ней и, набычившись, процедил:

— Говори немедленно! Кто показывал тебе фотографии, где я со Светкой?!

Он! И со Светкой! Подумаешь!..

Вот мерзавец, а! Говорит об этом, как о невинной шалости, допрашивать смеет. Еще и кричит на нее.

— Виталик, — изо всех сил стараясь говорить спокойно, произнесла Жанна. Хотя ох как было велико искушение впиться ногтями в Женькино холеное красивое лицо. — Мне показал их Виталик.

— Виталик? — Он едва не задохнулся, выплевывая ненавистное имя. — Тебе показал их твой бывший Виталик?! Я ничего не перепутал, а?!

— Нет, ты ничего не перепутал.

Ей немного полегче сделалось от его потрясения. Крохотное такое, но все же зародилось удовлетворение от масютинской перекошенной физиономии. Когда-то же надо было стирать самодовольство с ее безупречно совершенного мужа. Почему не теперь? Не теперь, когда он, вывалявшись по самые уши в грязи и попутно изваляв всю свою семью, еще пытается и ее призвать к ответу.

— Нет, ты ничего не перепутал. — Жанна подняла свое бледное лицо, хотя и опасалась, что он снова может ее ударить. — Мне показал фотографии твоего блуда мой бывший жених Виталик. Догадываешься, почему он это сделал?

— Не-ет, а почему? — Масютину снова сделалось страшно.

Какой-то дурацкий сценарий получался. Все не по правилам и все не так.

— Потому что ему очень хотелось тебя наказать, я думаю, — пробормотала Жанна задумчиво, по ходу анализируя похвальное рвение Виталика. — Ты когда-то отнял у него самое дорогое. Наверное, пришла пора поквитаться.

— Так, постой… Постой… Я ничего не понимаю… — Женька ухватил ее подбородок, но сильно стискивать не стал, держал крепко, но не больно, просто заставляя смотреть на него. — Ты что, виделась с ним?! Виделась спустя столько лет?! Так?!

— Угу.

— Ты нашла его или?..

— Или! — перебила Жанна, смотреть на его болезненное изумление снова стало приятно. — Это он нашел меня, хотя я и не терялась. Разве что только для тебя.

— Так, так, так… Он нашел тебя, чтобы… Чтобы показать тебе фотографии!

Масютин вдруг совершенно по-бабьи всплеснул руками, выпуская ее лицо. И заходил по кухне семимильными шагами, совсем не замечая, что задевает широченными плечами сковородки, развешенные на противоположной стене.

Он не замечал, он думал. Думал, время от времени косясь на Жанну то с подозрением, то будто бы о чем-то догадываясь. Уж до чего Масютин там додумался, было одному ему известно, но маршировал он, размышляя, достаточно долго — минут десять, никак не меньше.

Жанна все это время так и простояла, привалившись к подоконнику. Смотрела на своего мужа, слушала собачий вой, рвущийся в открытую форточку с улицы, и тоже по примеру Масютина размышляла.

— Так!

Женька остановился внезапно. По привычке, не глядя на нее, сдернул с волос резинку, расчесал спутанные пряди пальцами, снова сделал хвост, тоже еще плейбой…

И произнес, нацелив на нее палец:

— Когда он показал тебе эти фотографии? Только не вздумай врать!

— Сегодня.

— Ага, хорошо… Сегодня он показал тебе эти фотографии… Почему после того, как она сгорела, а? Ты не задавалась таким вопросом, милая супруга?

— Нет, если честно, мне было не до этого. Мне было до того, как нежно ты целовал ее, обнимал, шептал что-то на ухо. О любви, наверное, о которой со мной тебе так невыносимо говорить. Вот до чего мне было, Масютин! А не до вопросов, почему Виталик ждал столько лет, прежде чем снова объявился! — И об этом в повисшей паузе, когда Масютин совершал демарш по их кухне, она, кстати, думала тоже.

— А почему он ждал столько лет, Жан? Почему? Не знаешь? А я тебе отвечу! Я догадался! Это он убил ее! Он! Убил, чтобы меня подставить! А тебя… — И тут он вдруг глянул на нее, как тогда, давно — в юности на одной из вечеринок, — оценивающе и внимательно. — А тебя чтобы забрать себе! Тебя и моих ребят! Вот скотина, а?! Ладно, разберемся… Но я почему-то просто уверен, что Виталик приложил к этому делу руку, Жанка! Он!

— Я тебя разочарую, дорогой. — Жанна оторвалась от подоконника и медленно прошла мимо Женьки, намереваясь укрыться от его возможного гнева в спальне. — Он не мог этого сделать.

— Да ну! И почему же? Не потому ли, что в это время был с тобой, а, жена?

Он с недоверчивой ухмылкой наблюдал, как она проходит мимо него с вытянувшейся в струну спиной, с гордо выпяченной грудью. И ему захотелось, непонятно с чего, вдруг дотронуться до нее. Пощупать, ущипнуть, ощутить упругость тела — которое стало как-то подзабываться — под прохладой гладкого шелка.

У Светки грудь была крохотной, еле-еле угадывалась в ладони, а Жанкина… Жанкину можно было демонстрировать за деньги, хотя он порой и задаром не хотел.

Зажрался? Может быть, может быть…

— Жан, ты погоди. — Масютин покорно поплелся сзади, алчно пялясь на свою жену, которую какой-то там неудачник вдруг захотел вернуть себе спустя столько лет. — Да погоди ты!

Он поймал ее за локти сзади и прижал к себе, тут же ухватив за грудь, смяв ее по-хозяйски пальцами.

Все так, как и казалось. Упругая, тяжелая, с моментально отвердевшими сосками.

— Пойдем, а? — прошептал он ей на ухо. — Жанка, я тебя хочу, кажется… Пойдем, а?

— Масютин, ты!.. — Она вдруг начала вырываться, с невероятной силой выдергивая из его пальцев край костюма, за который он ее поймал. — Ты чудовище!!!

— Почему это? Я нормальный мужик, который хочет свою жену. Чего тут чудовищного? — Он все наступал и наступал, тесня ее к спальне, и ему все не давали покоя ее соски, крупными горошинами сверлящие прохладную голубизну костюма. — Ты же красавица у меня, Жанка. И нет ничего удивительного в том, что… Разденься, а, Жанка! Разденься!

И Масютин, снова поймав жену за край костюмной распашонки, резко потянул ее кверху. Безупречный пупок, который все же проигрывал в сравнении со Светкиным. Знакомые до оскомины изгибы талии, грудь и…

Он просто остолбенел, заметив синяк на ее левой груди. Остолбенел и минуты три рассматривал и трогал пальцем, обводя контур лилового кровоподтека аккурат возле самого соска. Жанна больше не вырывалась. Покорно стояла, притиснутая его коленом к стене, и наблюдала с болью, как Масютин разглядывает ее синяк.

Чертов Виталя! Он просто с катушек съехал, раздев ее. Просто осатанел, навалившись, и делал ей больно, наслаждаясь с видимым злорадством. И синяк поставил наверняка нарочно. Чтобы Женька увидел, чтобы спросил, и чтобы она не смогла ничего придумать и соврать.

Масютин между тем грубо сгреб ладонью ее грудь и приподнял ее, насколько это было возможно.

— Это что, дорогая? — прошипел он, глядя ей в переносицу остановившимися глазами, зрачки сделались просто огромными. — Это что? Засос?!

Она не нашла ничего лучшего, как только пожать плечами.

А что она могла сказать?!

Да, милый, это засос, ты все правильно понял. И я сегодня весь день паскудничала в чужой постели. И противно было, и тошно, и зареветь хотелось, и помыться, но паскудничала! А что ты хотел?! Все по условиям, продиктованным тобою…

— Та-ак!!! Так, мать твою! Моя жена!.. — Он не выпускал ее грудь, сдавил только сильнее, сдавил так, что проклятый синяк будто нарочно выполз наружу сквозь его пальцы и мозолил теперь глаза им обоим. — Моя жена… Моя баба, что же, получается, шлюха?! Получается, что так. Она сегодня отсутствовала весь день. Пришла сама не своя, с информацией, в засосах… Так, так, так! Вон оно что получается!!! Это он?! Это Виталик своим слюнявым ртом приложился? Отвечай, гадина, а то раздавлю!!!

Он сейчас и в самом деле был способен ее убить.

Чтобы Жанка — его законная жена, мать его детей, женщина, которая ставила перед ним на стол тарелки со щами, картошкой и кашами, — и вдруг с кем-то спала, кроме него?

Этого не могло быть! Он и представить себе не мог, что это когда-нибудь будет!

Но это было, было, было, черт побери!!!

Она ему изменила.

— Ты мне изменила? — Вопрос казался глупым, особенно в свете последних событий, но не задать его он не имел права. — Ты мне изменила с этим мудаком?! Со своим бывшим женихом?! Ну почему? Почему, Жанка? Почему ты это сделала?! И он тебя… Вот прямо по этой груди… Руками… Тварь!

К кому относилось последнее ругательство Масютина, было непонятно. Но от нее он отскочил, как от навозной кучи, и даже руки о штаны вытер. И все косился и косился на ее голую грудь с аккуратным синяком возле соска.

Жанна одернула костюмную распашонку и скрестила руки перед собой. Несколько минут с неподдельным изумлением наблюдала за театральными художествами Масютина, а потом неожиданно рассмеялась. Горечи в ее смехе было ровно на море слез, но плакать она не стала.

— А чего бы ты хотел, дорогой? — произнесла она, отсмеявшись. — Ты бросил меня. Ушел, собрав вещи. Он позвонил спустя какое-то время, пригласил пообедать.

— А ты вместо обеда затащила его в кровать! — фыркнул Масютин почти по-кошачьи, не признать справедливости ее упрека он тоже не мог. — Так, что ли?!

— Почти.

— Я же говорю, что шлюха! — обрадовался Женька непонятно чему и снова потащил резинку со своего пижонского хвоста. — Понравилось? Понравилось с ним?

— Нет, если это так важно.

Жанна отступила от стены и хотела пройти мимо мужа в спальню. Лечь там под одеяло и закрыть глаза, чтобы не видеть, чтобы не вспоминать и чтобы не мучиться так.

Мучилась и без его упреков. Еще как мучилась, а тут он со своими расспросами! Будто имеет право ее допрашивать. Будто виновата только она, а с него за давностью все списано…

Но Женька не пустил, снова пригвоздив к стене. Припечатал свои ладони рядом с ее головой почти вплотную, и едва снова не задев ее по лицу. Привалился своим животом к ее, надавил с силой и зашипел прямо в лицо, занавесив их обоих своими растрепанными волосами.

— Ты спала с Виталькой, Жанка… Тебе же противно было наверняка. И не хотела ты его, так ведь? Не хотела, а отдавалась, дрянь! А меня хочешь, а не даешь… Так я и спрашивать не стану, сука. Ты моя законная жена, и у меня на тебя законные права…

Он имел ее прямо там, в прихожей. В простенке между дверью их спальни и коридором, ведущим в кухню. Имел, даже не раздев и не раздевшись, с явным отвращением, стянув с нее и с себя брюки до колен. Он методично и грубо брал ее, выплевывая оскорбления. До тех пор, пока не выдохся и не застонал…

— Я не прощу тебя никогда, Жанка, так и знай. — Это было первое, что он сказал, натягивая на себя штаны и застегиваясь. — А если я еще узнаю, что ты вступила с этой гнидой в преступный сговор, чтобы погубить меня… Я тебя просто-напросто раздавлю, как змею!!!

Глава 8

Великая сила материнской любви заставила ее проулыбаться два последующих дня.

Улыбаться, усаживаясь за один стол с мужем, который теперь уже точно перестал быть ей мужем. Теперь и он, и она это признали.

Улыбаться, заходя в их спальню, чтобы мальчишки, не дай бог, чего не заподозрили странного в поведении предков.

Улыбаться, собирая детей в дорогу.

С последним было попроще, но вот со спальней…

Со спальней была просто беда.

Стоило двери за ней и за Женькой закрыться — он, кстати, все же соизволил починить шпингалет, — как они тут же отпрыгивали друг от друга, словно две шаровые молнии.

Масютин молча отходил к окну и принимался с похвальной аккуратностью занавешивать его. Расправлял все складочки на шторах, одергивал, стряхивал несуществующую пыль, ну просто горничная, а не муж. Потом, не поворачиваясь к Жанне лицом, он раздевался, забываясь на минуту и с привычной небрежностью стаскивая с себя одежду. Ей ведь всегда нравилось, как он раздевался. Потом, словно опомнившись, с такой же тщательностью все укладывал на стул, за который она его постоянно гоняла. Ну, имеется же пара шкафов, чего же еще из стульев делать раздевалку?.. И укладывался к ней спиной.

Жанна почти в точности повторяла все его действия, кроме окна, разумеется, и тоже ложилась в постель к нему спиной. Одеялами они укрывались разными. Мало того, третье одеяло, из верблюжьей шерсти, было скатано тугим валиком и уложено между ними. Это чтобы во сне не забыться и не обнять друг друга по нелепой, пугающей случайности.

Они же теперь были чужими. Совершенно, безнадежно чужими людьми, без права вычеркнуть из памяти собственные грехи.

Да, да, тут не было никакой ошибки. Они оба мучались куда больше от собственной грязи, чем от чужой.

Жанна, к примеру, без тошноты не могла вспоминать напряженное лицо Виталика с перекошенным от стона тонкогубым ртом. Стоило ей закрыть глаза, как его лицо, словно дождавшись урочного часа, выплывало из ниоткуда и нависало над ней, и напоминало, и терзало молчаливым упреком.

Совсем рядом, прямо за ее левым плечом лежал Женька и так же, как и она, не спал, пялясь остановившимися глазами в темный проем окна.

Он был тем, кого она полюбила когда-то. Полюбила раз и навсегда. Он был тем, с кем ей было хорошо всегда. И лицо она его любила, и руки, и плечи. И ждала она его с нетерпением, даже мучаясь от подозрений, что он может быть в этот момент с кем-то еще. А она все равно ждала, и он ведь возвращался. Почти всегда возвращался. Ну, скандалили они, ну не понимали друг друга, но потом-то мирились. Спали вместе, целовались, она обнимала его, смотрела на него, любовалась…

Никогда еще не было между ними такой вот пропасти, границы которой они очертили скатанным валиком шерстяным одеялом.

Хотя глупость какая! При чем тут одеяло?! Разве в нем все дело?!

Дело в ней, в нем, в Виталике, который самым странным образом вдруг возник откуда-то столько лет спустя. Дело в юной Светлане, погибшей в огне с мерзким человеком, который годился ей в отцы.

Дело было в страшном ожидании возможного разоблачения, о чем они больше так и не говорили, но ждали каждый с замиранием сердца.

А вдруг?! Вдруг вот именно сейчас, в этот самый момент, когда они все вчетвером только-только расселись за столом, чтобы попить чаю с ее печеньем «розочкой», раздастся оглушительный звонок в дверь, и в их квартиру зайдут Женькины коллеги и, тщательно пряча глаза, попросят собраться и проехать с ними.

Каждому из них двоих хотелось и верилось, что этого не произойдет. И что в отпуск неурочный его отправили по какой-то другой причине, а не потому, что кому-то пришла в голову идея вдруг начать подозревать Масютина в чем-то.

Вериться-то верилось, но визита ждали оба…

— Ма, я буду звонить! — Счастливый Антоша глядел на нее огромными и самыми прекрасными в мире глазищами, точно такими же, как у его отца. — Па, спасибо за подарок!

Масютин то ли от великого гнета вины перед детьми, то ли еще по какой причине, но пошел и купил ребятам по мобильнику. Не дорогие, нет, но каждому свой.

— Чтобы постоянно были в зоне действия, братцы, — проговорил он, вручая мальчишкам телефоны. — Чтобы ни я, ни мать за вас не беспокоились. Понятно?

Ребята от счастья просто ошалели. Бросились к отцу на шею, едва не свалив его с ног, облапили с двух сторон, заорали наперебой что-то прямо ему в уши. Витяню Женька еще сумел подхватить на руки, тот все-таки был помельче старшего брата, хотя тоже ноги уже болтались в воздухе ниже уровня отцовых коленей. Антоша на руки уже не полез, взрослый же. Да и девчонки из окна автобуса постреливали глазенками в его сторону.

Стильный мальчик, верещали наперебой их девичьи взгляды. Точная копия отца. Высокий, почти отцу до подбородка. Еще не очень крепкий и сильный, но бугорки мышц уже выглядывают из коротких рукавов футболки. И хвост у него, прямо как у отца. И усики уже над верхней губой угадываются.

Стильный мальчик, симпатичный…

Женька обнимался с сыновьями, что-то говорил им вполголоса и скуповато улыбался, а Жанна едва сдерживалась, чтобы не разреветься в голос.

Господи!!!

Господи, за что?! За что ей боль эта?! Все же корчится и переворачивается внутри!

Они вот обнимают его, треплют по плечам, орут что-то в оба голоса ему на уши. Он улыбается им в ответ, да? И все вроде бы славно, все так, как и должно быть, а ведь все неправда! Неправда! Это все не по-настоящему! И закончится все почти сразу, как глазастый заморский автобус скроется за поворотом. Не любовь Женькина к сыновьям, нет, а безмятежность, которую он из себя цедит по капле, пытаясь занавеситься от беды, что стоит уже на пороге их дома и тщательно шаркает своими гадкими когтистыми лапками коврик.

Он внимателен, весел, заботлив, настойчив в нравоучениях. Он скармливает им порцию за порцией свою отцовскую любовь, а они ее, как глупые галчата, хватают раскрытыми от восторга клювами, не представляя совсем, что гнездо уже давно разорено. И что, вернувшись, они просто-напросто могут не застать своего отца. А мать…

А мать раздавлена, сломлена, уничтожена. Что еще можно добавить к ее теперешнему состоянию?! Ходячий труп? Это банально. И неверно. Труп совершенно ничего не чувствует. У нее же все ноет внутри, ноет и колотится от боли, страха и от потери.

— Ну что, мать, домой? — тихо процедил Женька куда-то ей в затылок, стоя чуть позади нее. — Смотри не смотри, автобусы назад не вернутся. Или у тебя какие-то другие планы? Ребята теперь уехали, надобности притворяться нет, так что…

— Едем домой, — покорно согласилась Жанна.

Домой она ехать совсем не собиралась. Тошно там без ребят и пусто. Всюду были разбросаны их вещи, которые они в самый последний момент начали перекладывать с места на место, что-то менять, что-то вытаскивать, а что-то, наоборот, доставать из шкафов. Обнаружились вдруг распаренные носки в сумках, хотя она точно помнила, что клала пару, значит, лазили по сумкам без нее и хозяйничали. Шорты с треснувшей резинкой. Кроссовки, к которым не те шнурки были куплены.

Суматоха перед отъездом, одним словом, превратила их квартиру в свалку из ребячьих штанов, носков, рубашек. Разбираться с этим было некогда, все спешили. Думала заняться уборкой позже, а пока пообедать где-нибудь в городе, съездить на квартиру, оставленную ей родителями, и уж потом возвращаться.

Ну, и уж если совершенно быть честной перед собой, мечталось, что Женька куда-нибудь да исчезнет за то время, что она будет скитаться по городу.

Ведь могут у него появиться какие-то неотложные дела, которых раньше была целая пропасть? Или в кино вдруг надумает пойти, или на стадион, или просто посидеть где-нибудь в баре и попить пивка.

Ан нет, как оказалось! Супруга вдруг пробило на ехидное откровение, коего он был лишен в присутствии сыновей. Ему вдруг непременно захотелось побыть с ней вдвоем, захотелось вдруг помотать ей нервы, которых и так осталось три спекшихся пульсирующих клубочка…

Он вошел в квартиру первым, галантным жестом пригласил ее войти. Запер дверь, скинул с ног ботинки и пошел в гостиную, сунув руки в карманы и насвистывая.

— Не свисти дома! — по привычке одернула она его, расстегивая и снимая босоножки и надевая тапочки.

— Чего так? Денег не будет? — тут же отозвался Масютин с гадкой интонацией.

— Нечего чертей созывать, — огрызнулась она вяло, тон супруга очень быстро и очень резко вернул ее к привычной в последние дни манере обоюдного общения. — И так…

— И так — что? И так от чертей отбоя нет? Виталик не звонил? — Он уже уселся на диване, широко раскинув по спинке обе руки, и наблюдал теперь за тем, как она идет по коридору, как подходит к креслу, как усаживается в него с видом коронованной обстоятельствами особы. — Чего молчишь, Жанна Масютина? Я задал вопрос тебе, кажется! Виталик твой не звонил?

Что было отвечать?

Виталик звонил, конечно же. Звонил почти каждый день. И с возрастающей настойчивостью требовал встречи. Вчерашним вечером обнаглел настолько, что пригрозил заявиться к ним домой и познакомиться с ребятами, если она ему снова откажет.

И она пообещала ему завтрашний день. А что было делать?! Что ей оставалось делать?! Не представлять же, в самом деле, его сыновьям!

«Мальчики, это тот дядя, у которого ваш отец увел меня прямо из ЗАГСа. С которым я на этой неделе провела в постели целый день, и который теперь задался целью отомстить вашему отцу. А может, и не задался, но все выглядит именно так…»

— Звонил, значит. — Женькины губы брезгливо дернулись. — И что? Когда встреча? Когда он снова станет елозить своим слюнявым ртом по твоей божественной груди, дорогая? Синяк-то прошел или…

— Прекрати, Женя! Я прошу тебя, прекрати! — не выдержав, вскричала она. — Ничего уже нельзя изменить, ничего! Зачем же тогда все это снова передергивать?!

— Вот я и хотел бы понять, как ты могла!.. Ты — мать моих детей — как могла трахаться с этим поганцем?!

Все-таки он ревновал. Надо же… Даже не верилось, что она еще способна будить в нем какие-то чувства, кроме равнодушия. Ревновал, бесился и, может быть, даже хотел. И славно бы было, кабы не та погибшая девочка, за смерть которой кому-то придется отвечать. Вероятнее всего, ему.

— Я тоже не могу понять, как ты мог спать с этой Светой, кажется. Но не кричу же об этом ежеминутно. И мне тоже больно, обидно, стыдно и… — Жанна говорила медленно, не поднимая глаз, будто бы рассматривая маникюр, которым уже как неделю следовало заняться.

— Я мужчина, поняла!!! — заорал вдруг Масютин страшно, будто вскрыл недельный нарыв, который назревал, назревал и неожиданно прорвался, сразу после отъезда детей. — Я мужчина, а ты женщина!!! Ты!.. Ты не имела права!!! Ты не имела права, чтобы тебя имел кто-то, кроме меня! Ты… Знаешь, кто ты теперь для меня?!

Его руки сползли с диванной спинки сами собой и непроизвольно потянулись к ней. Достали ее коленки и вцепились в них с силой, комкая платье, которое она надела по просьбе Антоши.

— Ты шлюха, Жанка! Самая распоследняя шлюха! Если бы с кем-то еще, я бы понял. Я бы даже понял, если бы ты с Серегой, но с Виталиком!!!

Серега был соседом по лестничной площадке. Молодой повеса, клеящий всех и вся, кто попадался ему на пути и кто подпадал под категорию от восемнадцати до сорока пяти. Возрастной ценз был очень строгим. Нижний предел избавлял его от нежелательной уголовной ответственности. Верхний — от излишней привязанности. Кто к кому мог привязаться, Серега не уточнял, но Жанну пытался окучивать уже второй год. Причем делал это чрезвычайно нахально, почти на глазах у Женьки. Тот ревности никогда не выказывал, но пару раз ехидничал что-то неразборчивое. На тему, что не следует гулять там, где живешь, и наоборот…

Теперь вот вышло, что лучше бы с этим непутевым, чем с Виталиком.

— А почему с Серегой? — Жанна растерялась. — Чем же лучше? Он, по-моему, такой же мужик, как и все остальные. И физиология у него та же, и применима в тех же самых местах.

— Дрянь, — коротко обронил Масютин и оттолкнулся от нее с явным неудовольствием, чего уж ждал от нее, каких-таких слов — понять было сложно.

Может, думал, что она будет оправдываться? Или считал, что она непременно попросит у него прощения? А возможно, ждал, что она станет рассказывать ему о разочаровании, постигшем ее с Виталиком.

По-дурацки же, хотя он и считал, что по-мужски. Вообще странный народ мужчины. Куда ни глянь — сплошь собачье племя, удобно устроившееся на сене. Что называется, ни себе ни людям.

Лучше бы с Серегой, чем с Виталиком… Лучше бы с кем ни попадя, лишь бы не с тем, кому когда-то сделал больно на всю жизнь. Лишь бы не обронить пальмы первенства и не позволить взять реванш. Так, что ли?

А ей бы вот лучше, чтобы ничего этого вообще не было. Ни Виталика, ни Светы. Ни чужих постелей с хрустящими новенькими простынями, холодящими и без того застывшее тело. Ни кофе в постель, который протягивают тебе совершенно чужие руки. Ни прощальных поцелуев, ни звонков с просьбой встретиться.

Лучше бы все, как раньше. Пускай заросший, пускай уставший, пускай попахивающий перегаром и грубый порой до отвращения, да свой.

Только вот забыли ее спросить, чего она конкретно хочет. Распорядились самостоятельно и ее, и еще парочкой жизней…

Женька все еще удерживал ее за коленки, глядя недобро и с четко определяющим все дальнейшее его отношение негодованием. Но все же где-то там, в самой сердцевинке его неподражаемо темных глаз, от взгляда которых всегда стыла кровь в ее жилах, что-то заметно дрогнуло. Что-то как-то едва уловимо задрожало, заплескалось и заныло забыто. На какой-то момент ей даже показалось, что он сейчас уткнется лицом ей в коленки и станет говорить что-нибудь другое. Что-то еще, помимо упреков. Что-нибудь мягкое, нежное, доброе. Или пожалуется, или помощи попросит, или понимания. Пусть даже не попросит, а потребует, пускай, она поймет.

— Женька… — шепнула Жанна и неожиданно погладила его по щеке. — Худо-то как, а!

Он вздрогнул, но впервые за последние дни не увернулся, не отпрянул, не оттолкнул ее руку. Глаза только опустил и хватку чуть ослабил.

— Вдруг тебя заберут, что станем делать, Жень?! Мы же… Мы же пропадем без тебя, Жень!

— Вы? Кто вы? — пробормотал он глухо, уставившись ей в коленки. — Пацаны, что ли?

— И они, и я. Я ведь тоже пропаду без тебя, Жень.

Все, вот сейчас она точно заревет. Заревет и на шею ему бросится. И станет плакать и биться и говорить, что никто и никогда ей не был нужен, кроме него. Ни тогда, ни теперь. И что любила, любит и будет любить она только его одного. Со всеми его грехами и со всей той болью, что он ей причинил.

Да, иногда думала, что не любит! Даже порой казалось, что ненавидит, но все не так же было, господи! Все ведь неправда, за которой пряталась, чтобы стало чуть легче. Она и с Виталиком поехала лишь для того, чтобы почувствовать, что еще живет. Так-то думала, что сердце остановилось вместе с его уходом. Вот когда ушел, унося две свои сумки, так оно сразу и остановилось будто бы…

— Я знаю, Жан, — произнес он вдруг тихо. — Я знаю, что ты сейчас готова мне сказать.

— Что?

Женькина голова, которую она без устали гладила, перебирая выползшие из хвоста прядки волос, упала все же на ее коленки. Руки обхватили ее бедра, впились в тонкую ткань платья.

— Ты, наверное, права, что презираешь меня.

— Я не презираю! Женька, какой же ты дурак! — Слезы медленно поползли по щекам, капая на его макушку. — Я… я очень боюсь за тебя. И боюсь потерять тебя, хотя… Хотя уже и так потеряла. Даже не заметив как…

— Мне тоже очень жаль, Жан. — Это он после долгой паузы выдавил из себя. — И я совсем не знаю, как мне дальше жить. А ты?

Она тоже не знала, как жить дальше. И что нужно сделать, чтобы все по возможности сохранить.

И этот дом, который вместе создавали, пускай и не всегда в ладу.

Все же дорого было — от рогатой вешалки в прихожей, унизанной зонтами, детскими рюкзаками и ее сумками, до последней пылинки на старом телевизоре, который оттащили Витюне, чтобы он мог без помех биться с виртуальными бандитами, потому что старший к своему компьютеру не подпускает и все время орет на брата.

А цветы, которые она каждую весну рассаживала, расставляла по подоконникам, полкам, шкафам, а потом забывала их поливать! Женька ворчал, плевался, смахивая свернувшиеся в пергамент подсохшие листочки, а все равно поливал время от времени.

Ей сейчас все было дорого — любое их общее воспоминание, включая ссоры.

Разве можно со всем этим вот так запросто распрощаться? Разве легко?!

— Я… Я, кажется, знаю, что нам надо делать, Жень.

Идея, которая неожиданно ее посетила, которая выползла непонятно из какого угла их распадающегося на молекулы дома, показалась поначалу мало сказать сумасбродной. Она показалась страшной, нереальной, кощунственной, особенно по отношению к ней лично. Жанна же считала себя пострадавшей, пускай не за номером первым, но за вторым-то точно.

— Что?

— Нам надо его найти.

— Кого?

— Ну… того, кто это сделал. Кто убил эту девушку, Светлану. Нам надо его найти, Жень. И тогда…

Что будет тогда, она пока представляла себе смутно. Отчетливо виднелось лишь одно: они все вчетвером снова вместе. Все остальное, включая их разделенную верблюжьим одеялом на два вражеских лагеря постель, было расплывчатым, серым и нереальным.

Его голова начала подниматься с ее коленок очень медленно. Пальцы, тискающие платье на ее бедрах, замерли и тоже медленно убрались прочь. Женька выпрямился, сел на диване с неестественно выпрямленной спиной, будто деревянный. Коротко глянул в ее сторону и с напряженным ехидством поинтересовался:

— И что тогда, дорогая?

— Тогда?

Все, теперь она точно знала ответ. Вот как только заметила эту неестественную перемену в нем, так сразу и поняла, что и зачем следует делать. Ему же будто осиновый кол вбили, только не в грудь, а в спину. Ему будто по лицу гигантским ластиком прошлись, стирая все краски жизни, настолько оно сделалось застывшим и странным.

— Я буду знать, что ты не делал этого. — Жанна стойко выдержала и его моментально помутневший от бешенства взгляд, и злобное фырканье. — А ты будешь знать, что этого не делала я. Что я не вступала в сговор ни с кем ради того, чтобы погубить тебя.

— Что тебе это даст? — Он все еще не решался принять ее предложение, все еще колебался, считая его неискренним и провокационным; а вдруг за всем этим кроется что-то еще, вдруг имеется двойное дно у ее показного самоотречения…

— Это? Даст? Это вернет нам с тобой доверие, Женя. И может быть, вернет нас с тобой друг другу.

Жанне уже было плевать, согласится он или нет. Она уже знала, что будет делать это в одиночку, непременно, каким бы опасным занятием это ни стало.

Коли распорядилась судьба таким вот образом, то почему не начать отсчет новым дням именно с этого!

— Итак, давай с чего-то начинать, дорогой.

Жанна пониже натянула подол платья на коленки: после Женькиных пальцев там остались красные пятна. Увидит, снова что-нибудь сострит про синяки на ее теле. Отвлекаться не стоило.

— И с чего ты собираешься начинать? — вяло отреагировал он, хотя на покрасневшие коленные чашечки покосился с ухмылкой.

— Я собираюсь узнать буквально все про твою Светлану, — смело заявила Жанна, пропустила то, как дернулся подбородок у мужа, и закончила: — Я хочу знать, чем она жила и дышала, и еще я хочу понять… Как могла она предпочесть моего красавца-мужа такому мерзкому борову, как Удобнов. Ну, что, с чего начнем… дорогой?!

Глава 9

Стас Щукин медленно брел по уснувшей улице к своему дому.

Он любил свой дом, пускай одноэтажный, пускай всего с пятью кривобокими оконцами. Но любил.

И даже те три ступени, что вели от крыльца ко входу, любил. Да, они скрипели. Да, из щелей давно уже лезла назойливая трава, из которой, как любила говорить жена Тамара, можно было при желании соорудить неплохой стожок сена. И полы поскрипывали с каждым годом все назойливее и визгливее, и пару раз в сильный дождь ему на голову ощутимо капнуло с потолка в сенцах, но…

Он все равно любил свой дом со всеми его старыми болячками и причудами, включая шаловливого призрака, вечно балующегося со светом.

Потому что это был его дом, его крепость, пускай и заметно обветшалая.

А возле любимого дома у него имелся садик в три вишенки, одну яблоню, пару сливовых деревьев и несколько кустиков смородины. Что-то плодоносило, что-то нет, смородина была мелкой и кислой, а яблоню усердно точили невидимые глазу вредители, но…

Он все равно любил все это, потому что создал своими руками. А что Стас Щукин хоть когда-то создавал, он этим дорожил. Он просто не мог не дорожить этим.

Дорожил, стерег от посягательств и лелеял.

Прямо как свою любимую Тамару, которую он тоже, можно сказать, создал.

А что?! Кто-то против?!

Конечно, создал! Он подобрал ее на улице в прямом смысле этого слова. Ей и было-то тогда… господи, вот дал бы ты памяти к его безудержной любви…

Ну, не важно, впрочем, сколько ей тогда было. Девчонка еще совершенная, по годам в смысле. С огромными, в пол-лица, синими глазищами, торчащим ежиком крашеных-перекрашеных волос и пухленьким ротиком, изрыгающим на тот момент такую площадную брань, что даже у Щукина завяли уши.

А уж он жизнь познал…

Томка в тот момент стояла на коленках рядом с бордюрным камнем, блевала и орала матом на всех, кто посмел посмотреть на нее с осуждением.

Щукин прошел тогда мимо. Потом вдруг приостановился и снова обернулся на девчонку.

Пропадет ведь, дура, подумал он тогда без брезгливости и порицания. Не имел он тогда на это права, ни брезговать ею, ни порицать.

Пропадет! Либо сопьется, либо сдохнет в ближайшей сточной канаве от чьих-нибудь кулаков или передозировки. Либо раздерут ее на части похотливые богатенькие парни ради забавы, если она, конечно, не захлебнется в собственной блевотине прямо сегодня.

Он внимательно оглядел ее всю.

Девочка была что надо. Высокая, длинноногая, грудастая. Стас любил таких. Именно таких. Чтобы грудь ее почти касалась пола, когда она, вот как сейчас, стоит на четвереньках…

— На вот, возьми платок. — Он вернулся, присел перед девчонкой на корточки, достал из кармана не очень свежий носовой платок и сунул ей его почти под нос. — Худо тебе?

— Пошел ты, — вяло огрызнулась она, но платок взяла и, отвернувшись, принялась вытирать им рот.

— Чего жрала, что тебе так худо?

Щукин на ее посыл не отреагировал совершенно никак. Он же не мальчик был и не ждал, что барышня сейчас начнет скакать в реверансах и благодарить его за носовой платок. Не той она породы, чтобы расшаркиваться. Она — из других, из тех, что ему как раз и подходили.

Девушка между тем вытерла рот, скомкала платок, посмотрела на него в недолгом раздумье и зашвырнула куда-то себе за спину. Через минуту завалилась на бок прямо там, возле тротуарной бровки, и уставила в небо немигающий взгляд.

Щукин не уходил, продолжая сидеть возле нее на корточках.

— Сдохнуть бы прямо сейчас, а… — прошептала она вдруг с дикой тоской в голосе. — Таким мразям, как я, разве место на земле? Не-ет, их надо закапывать. И чем быстрее, тем лучше. Вернее, чем глубже, тем лучше…

— Тебя как звать? — спросил Стас, не отводя глаз от ее поразительно гладкокожих длинных ног.

— Тебе-то че? Жалеть собрался? Или трахнуть? Так я за так не даю. А денег, судя по морде, у тебя нету. Так что валил бы ты отсюда, дядя, пока тебе, так же, как и мне, печенку не отбили мои мерзавцы работодатели.

Ее избили! Черт возьми… Ее избили, потому она и блевала прямо посреди улицы. А избили, потому что она… проститутка?! Очертенеть! Очертенеть и правда самому в могилу прыгнуть от свербящего раздражения на жизнь поганую.

Оно — это самое раздражение — давно и прочно преследовало его. Заставляло иногда делать совершенно не то, что положено. Заставляло думать плохо о ком-то, а кого-то ненавидеть. И снова порой заставляло делать нехорошие вещи.

Нет, ну а как не раздражаться, если кругом такое несправедливое дерьмо, господа?! Как оставаться равнодушным к тому, что красивая девчонка — чьи ноги должны золотой песок месить на курортах, а не раздвигаться перед каждой расстегнутой ширинкой — валяется в пыли на асфальте и желает себе скорой смерти?! Как можно не злиться, не психовать и не делать того, что делать не положено! У него же тоже нервы. Он же тоже человек.

Может, она и сама виновата. Может, виноваты родители, школа, улица или соседка по коридору, что ее сглазила. Но ведь несправедливо, что с ней произошло все именно так, а не по-другому! И с ней… и с ним…

— Сколько ты стоишь? — вдруг спросил он, поняв, что никакой лаской и жалостью сейчас не вернет ее к жизни.

— Я? — Она подняла растрепанную голову в пегих прядках и впервые глянула на него с интересом. — До хрена вообще-то. Просто сегодня мне не повезло.

— А что так? — Щукин встал на ноги, протянул руку, ухватился за ее локоток и рывком поднял девицу, поставив ее рядом с собой.

— Соскочить хотела с точки, — промямлила она как-то неловко, даже виновато. — Давно собиралась завязать, они не давали.

— Кто?

Ее волосы щекотали его подбородок, ну и пусть, даже приятно. Пухлый рот был совсем рядом и таким казался сочным, почти вишневым, если попробовать на вкус, чуть-чуть покусав. А пыльные щеки до зуда в пальцах хотелось обтереть.

— Какая тебе разница, чего пристал? — беззлобно огрызнулась девушка и осмотрела его с головы до ног. — А я тебя не знаю. Ты нездешний, так?

— Здешний я. Просто отсутствовал долго.

— По причине? — Кажется, она немного начала въезжать, чуть пристальнее посмотрев на его короткую стрижку и перстневую татуировку на правой руке. — Сидел, что ли? Уголовник?

— Ну… типа того, а что? От таких, как я, денег не берешь?

— А мне без разницы. — Она резко вскинулась, заметив, как из открытой двери кафе напротив вышли два высоченных малых. — Идем! Только учти, дорого!

— Не переживай, — успокоил ее Щукин, разворачиваясь. — Идем за мной, детка. Дорогу я покажу.

Вот с того дня и привел он ее в этот вот свой собственный дом, дороже и роднее которого у него не было и теперь уже, наверное, и не будет.

В этом доме прошло его не очень безоблачное детство с вечной хворобой матери, ворчанием бабки и затяжным кашлем старого деда, что тащил на себе всех, включая его.

Из этого дома его забрали в армию, откуда он прямиком ушел на зону. И из этого дома, пока он отбывал срок, с интервалом почти в полгода соседи переправили его родственников на местный погост. Все умерли, пока его не было. Всех потерял. Дом остался. В него он и вернулся, отсидев. Вернулся и поклялся в первый же вечер, покуривая на пыльных скрипучих ступеньках крыльца, что никогда его уже больше не оставит.

Томка в тот вечер в дом вошла с опасением. Долго принюхивалась и дергала носиком, будто кошка.

— Где станем это… ну… — промямлила она, заметив, что он не торопится и, вместо того чтобы раздевать ее и раздеваться самому, ставит греть два ведра воды на газовую плиту. — Учти, у меня время — деньги.

— Я заплачу за всю ночь, — пообещал ей Щукин, решив отдать все, что имеет, но не отпускать ее сегодня от себя. — Только делать с тобой буду то, что хочу. Идет?

— А че делать! — Она наигранно рассмеялась. — Работа у нас такая! Сервис, одним словом…

Смеяться ей пришлось долго. Отчаянно фальшивя, труся, теряясь в догадках и бравируя, но смеяться. Не могла она взять в толк, зачем этот огромных габаритов бритый почти наголо малый греет, а потом наливает воду в оцинкованное корыто и купает ее, как ребенка. Потом вытирает ее всю, каждый пальчик, каждый ноготок. Расчесывает и долго любуется, меняя проборы в ее волосах.

Здесь она все еще хихикала, хотя сердце и колотилось, будто от предчувствия беды.

Но вот когда он взял ее на руки, уложил на кровать и начал любить…

Тамара разрыдалась.

— Ты что со мной делаешь, гад?! — орала она сквозь слезы, царапая острыми ноготками его крепкую накачанную на зоне бездельем и штангой грудь. — Ты трахай меня, слышишь?! Трахай немедленно! Бей, если хочешь! Но не надо так!!! Не надо, прошу!!!

— Как, малыш? Ну чего ты, а? — Стас не понимал.

Он с упоением обцеловывал каждый ее пальчик, с трогательной нежностью узнавал губами ее всю и все шептал и шептал ей о том, какая она хорошая, славная, милая, добрая, красивая. Он и правда почти задыхался от восторга, а она вдруг расплакалась…

— Иди ты к черту!!! — громко выкрикнула она, когда он отодвинулся в сторону, обессилев.

Соскочила со скрипучей бабкиной кровати с блестящими шишечками и голышом ринулась прямиком к двери. Потом внезапно остановилась возле порога, будто споткнулась. Сжалась вся, словно в ожидании удара вогнув голову в плечи, и спросила громким шепотом:

— Ты вот это говорил сейчас все почему? Зачем?! Кого-то вспоминал или на самом деле мне говорил?!

— Тебе. — Стас не врал нисколько.

Тамара ему очень нравилась. И чистоту, и искренность ее он и в самом деле чувствовал, хотя она и пыталась казаться гадкой и грязной. И жаль было ее загубленной молодости и красоты необыкновенной. Просто до того самого порочного раздражения внутри себя было жаль. А ведь из него — из этого раздраженного состояния — для него только один выход всегда бывал: зона.

— Я же… Я же проститутка! — выдавила она с горечью, по-прежнему стоя к нему спиной. — Разве я могу быть… хорошей?! Я — дрянь! Я дрянь, Стас! Дрянью и издохну! Мне даже завязать не позволено, они меня достанут везде, понимаешь?

— Понимаю, но завязать ты сможешь, если и в самом деле этого захочешь.

Он вдруг так обрадовался тому, что только что сказал ей. Так здорово нашел выход из глухого своего раздражения, и выход этот впервые не обрывался тупиком с нарами и баландой. Потому-то и сказал ей прямо тогда:

— Замуж за меня пойдешь, Том?

— Замуж? Замуж за тебя?

Она даже подавилась своим безграничным изумлением и кашлять принялась, сгибаясь пополам прямо там, возле бабкиного порога с облупившейся десятилетие назад краской.

Ухватилась обеими руками за притолоку в гирлянде стареньких занавесок в мелкий горошек. Затихла. И дышала минут пять тяжело и с надрывом. Дышала и смотрела по сторонам, будто что-то можно было рассмотреть в молочном предутреннем свете, слабо разбавляющем темноту дома сквозь подслеповатые окошки. Наверное, все же рассмотрела, потому что произнесла после затянувшейся паузы:

— Обои бы здесь поклеить, как думаешь?.. Шторки эти дурацкие снять с дверей, а бамбуковые повесить. Знаешь, такие бывают, они еще звук издают приятный такой, шуршащий, как фантик дорогой конфеты, когда ее разворачиваешь… И пол покрасить… А воду, Стас?.. Воду ты сможешь в дом провести?

— Значит, да?

— Да!

Тамара медленно пошла обратно к кровати, на которой он, обессилев от радости и неожиданно свалившегося на него счастья, ждал ее. Подошла, села у него в ногах. Будто кошка, села, подобрав ноги под себя, выпрямив спину, а обе руки сложив на коленях.

Уселась так, минуту смотрела на его слабо угадывающийся силуэт на подушке, а потом сказала:

— Я ведь стану любить тебя, Стасик, будто привязанная! Никто и никогда не любил тебя так и не станет любить, как я! Ты только верь мне, ладно?! Верь!

Он и верил. Верил все минувшие три года. До самого сегодняшнего утра, когда, вернувшись домой с ночной смены, нашел на обеденном столе…

Все, улица Воропаева заканчивалась обрывом. Та самая улица, на которой стоял его дом, та самая, на которой они прожили последние три года с Тамарой в мире, согласии и, казалось бы, в счастье. И вот эта самая улица с вечным ее весенним и осенним бездорожьем, с летней пылищей и зимними сугробами заканчивалась крутым обрывом. Прямо как его нелепая жизнь. Она тоже сегодняшним утром закончилась именно так — вырвавшейся из-под ног землей и страшным обрывом. И все, и больше ничего нет. Ни счастья, ни жизни, ни дома, который как стоял, вроде бы так и стоит. И любить он его не перестал вроде бы, только теперь он ему не нужен, без Тамары. Ни дом, ни жизнь сама.

Щукин встал на самом краю обрыва и замер.

Темно, тихо. Просто нереально тихо для города. Хотя окраина самая, какой город! Здесь даже собаки после полуночи ленятся брехать, и вся кузнечная и цикадная стрекотень прекращается будто бы с заходом солнца.

Как в могиле, всегда шутила Тамара, когда они курили вечерами в их саду.

Ни шороха, ни звука, ни проблеска света. Только завораживающая пустота, разодравшая их окраину глубоким каменистым оврагом.

Прыгнуть, нет? Чего, казалось бы, стоит, оттолкнуться, напружинив ноги, и вниз головой. Там, внизу, пропасть глубиной метров в тридцать и камни. Расшибется наверняка. А если нет? Вдруг останется жить, сделавшись калекой, что тогда? Кому он такой будет нужен? С переломанными конечностями, атрофированным позвоночником, остановившимся взглядом и слюнями по подбородку…

Дело даже не в том, что нужен кому-то или нет, а в том, что тогда он не сможет ее отыскать. Никогда уже не сможет отыскать свою Тамару, нагло оставившую ему минувшей ночью письмо со страшным, не дающим никакой надежды содержанием.

«Любимый, прости! Прости, если сможешь! Но я не могу притворяться и делать вид, что счастлива! Ты очень хороший и достоин хорошей женщины. Я не такая. Я все эти три года лгала тебе. Ты мне верил, а я лгала. Ты верил, а я…

Я продолжала работать, родной. Чтобы нам хватало на жизнь, которой мы достойны. Которая есть у других, а нет почему-то у нас. И я работала, ты знаешь, кем и как. Почти каждый раз, как ты уходил из дома, уходила и я. Ты на завод, я на панель. Это ни для кого не было секретом, только для тебя. Я — мразь! Ты — хороший! Я недостойна даже вытирать пыль с твоих ботинок. А ты достоин лучшего. Прости! Прости, если сможешь!

Я ухожу… Не от тебя, нет. Я ухожу из жизни. Я ушла бы еще тогда — три года назад. Ты остановил. И я поверила, что смогу стать другой. Не получилось, прости. Не ищи меня, потому что на тот момент, когда ты станешь читать это письмо, меня уже не будет в живых».

В первый момент, когда Стас прочел это письмо, ему показалось, что он ослеп. Он щурил глаза, крутил головой, стискивал и снова распахивал ресницы. Ничего не видел. Вот прорезало его всего, от пяток до макушки, словно молнией, и все…

Потом, не помня себя, он добрел до бабкиной кровати, которую так и не решился выбросить из дома, хотя Тамара и настаивала. Упал лицом вниз и пролежал так почти весь день. Опомнился, когда в окно забарабанила соседка Валя. Она принесла свежее молоко. Она каждый вечер приносила им по три литра. Сама продавала и сама удивлялась, куда им двоим столько.

Ну не рассказывать же было ей, что Тамарка из этого молока что-то там такое гондобила для своей красоты. Ванночки для ног, рук, какие-то маски.

Прихорашивалась, стало быть. А вот для кого только?! Для кого, мать ее!!! Для работы?!

— Валь, здорово. — Стас еле выполз на крыльцо дома и сразу привалился к притолоке, чтобы не свалиться со ступенек.

— Здоровее видали! — фыркнула та, злобно зыркнув на Щукина из-под низко опущенной на глаза шелковой косынки. — Чего харя смурная? Или с Томкой поругался? Ревела чего-то полночи.

— Я не ругался, я на работе был, Валентина, — стиснув зубы, процедил Щукин, стараясь не слушать порочное свое раздражение, начавшее почесывать ему кулаки. — Что тут ночью было без меня, не знаю. Может быть, ты ее и обидела, а, Валюха?

— Надо мне! — Валентина поспешно сунула ему в руки трехлитровую банку с парным молоком, обернутую чистым полотенцем, и затараторила: — Нужна она мне была, твоя Томка, как же! У нее без меня друзей и подруг полдеревни! Три дня уже крутилась тут одна, все глазенками своими чистенькими по сторонам стреляла. Только меня не обманешь, вижу людей насквозь! Вроде бы и смотрит чисто, а внутри-то говно! Падла, а не девка!

— Идем, поговорим, — коротко обронил Щукин и, прежде чем Валентина успела опомниться, сгреб ее за воротник байкового халата и втащил к себе в дом. И пока Валентина хватала широко открытым от испуга ртом воздух, Щукин ей пригрозил: — Пока не расскажешь всего, что знаешь, не выпущу. Сбрешешь, убью! Помнишь, за что я срок получил?

Валентина поспешно закивала, хватаясь за сердце, сокрытое под толщей могучей груди.

— Вот и умница. Сама понимаешь, терять мне нечего, я уже все потерял. На-ка прочти вот это, Валька.

— Без очков не увижу, Стасик, — пожаловалась та и близоруко сощурилась, поднося Тамаркино письмо почти к самому носу. — Ничегошеньки не вижу, почитай, а!

Ну и пришлось ему читать все это дерьмо, оставленное женой на обеденном столе, вслух. Под испуганное аханье соседки, под бешеный стук крови в висках, под холодный металлический скрежет собственных нервов, медленно закручивающихся туго-туго, читать все письмо вслух.

— Что скажешь? — еле выдохнул он, дочитав, и брезгливо отшвырнул от себя бумажку, будто она была в нечистотах. — Что скажешь, Валюха?!

Та неожиданно задумалась и промолчала непозволительно долго для его запекшейся в горе души. А потом вдруг говорит:

— Брехня это, Щукин!

— Как это? — Он так растерялся, что едва не упал, то ли от неожиданной радости, то ли, наоборот, от страха.

Ведь если брехня, то как тогда это все понять, черт возьми?! Как?

— Брехня про работу ее там какую-то. Дома она бывала всегда, когда ты был на работе. Я же не слепая, видела.

— Что видела? — Стас замотал лобастой головой, пытаясь перестать ненавидеть свою непутевую Томку, которая вдруг непутевой как бы быть перестала.

— Ну… Свет видела в окнах. Долго горел, далеко за полночь. — Валентина протянула руку, грубо выдернула у него из рук письмо и, сильно сощурившись, поднесла его почти к самому носу. — Не-е-ет, Щукин! Что-то тут не то! Каждую ночь, как тебя нет? На работу?.. Брехня. Мало того, так… Так не случилось бы чего. Чего бледнеешь, придурок?! Искать ее надо! Искать!!! Вишь че написала: не будет в живых! Это чего же получается?! Ох, святый правый, помилуй нас!!! Ревела она тут полночи. Сильно ревела! Я к загородке подошла, мне слышно было.

Валентина тут же смутилась, поймав на себе взгляд Щукина.

Ну, грешна. Ну, подслушивала. И подглядывала, когда возможность предоставлялась. А чем еще от безделья заниматься, когда на ста двадцати квадратных метрах собственного дома, не считая надворных построек, совершенно одна? Чем занимать пустые вечера и ночи, как не любопытством? Тем более жизнь соседская, что роман нечитаный.

Она — Тамарка то есть — из бывших проституток.

Он — Стас Щукин — из бывших уголовников. Рассказывал кто-то, будто за убийство отсидел от звонка до звонка.

Падшие же люди, а ведут себя смирно. Мало того, налюбоваться друг на друга не могут. Все-то они вместе, все-то у них по любви. То ли фальшивят, то ли действительно все так. То есть натерпелись и теперь черпают жизнь полными ложками, будто коктейль кислородный.

Разве же все это не любопытно? Еще как!

Вот и подсматривала за ними. Вот и пыталась отыскать в их невозможно несовместимой, или наоборот, любви страшную червоточину. До сих пор не удавалось. И тут вдруг вот это…

— Так что там возле загородки, Валь? — Стас вдруг почувствовал такую чудовищную усталость, что впору было падать на обширную соседскую грудь и просить, чтобы до кровати дотащила. — Да не смущайся ты так. Знали мы — и я, и Тамарка, — что подглядывала за нами и подслушивала. Иногда хотелось по лбу тебе дать, теперь вот, наверное, благодарить придется. Ну! Чего ты то краснеешь, то бледнеешь? Говори! И про подругу, что будто бы гадкая девка, тоже говори.

— Короче, слушай, Стас, и не перебивай. Только прежде чем начну рассказывать, хочу предупредить тебя… — Тут Валентина совершенно растерялась как от собственной смелости, так и от страха, потому как то, что собиралась сказать дальше, ее соседу ни за что не понравится. — Если после моего рассказа ты не пойдешь в милицию и не заявишь о пропаже Томки. И что, по всей вероятности, с ней случилось что-то, то я…

— Что ты?

Ему на ее условия было плевать, он устал и догадываться, и бояться, и подозревать. Больше всего на свете ему сейчас хотелось урвать хоть малюсенький кусочек, да правды, и чтобы эта правда пошла на пользу ей — его жене, ему, ну и пускай Вальке тоже, он не против.

— Тогда я туда пойду и расскажу все! — выпалила Валентина, будто выстрелила, и на шаг отступила под тяжелым взглядом исподлобья. И тут же затараторила, заспешила, пытаясь предотвратить непонимание: — И про девку эту расскажу, и про то, как Томка всю ночь ревела. И про то, как под утро из дома выходила, вот!

— А вот с этого места давай-ка поподробнее, — потребовал Стас и тяжелой поступью вернулся в единственную комнату, которую до недавнего времени делил со своей сбежавшей или сгинувшей — теперь уж и непонятно — женой. — Во сколько выходила, с кем выходила, во что была одета? Только не делай таких глаз, Валюха, знаю, что глаз ты не смыкала, заслышав, как она ревет! Так ведь?

— Ну… — Валентина нехотя кивнула. — А пойдешь в милицию, Стас? Пойдешь? Беда ведь с Томкой!

— Видно будет, — ответил он неопределенно, мысленно чертыхнувшись.

Вот уж никогда бы подумать не мог, что станет просить помощи у тех, кого ненавидел давно и небезосновательно.

Идти к ментам, к этим волкам позорным, которые только и могут, что руки заламывать да гнусности в рожу выплевывать!

Черт, вот не думал, что дойдет до такой вот гнутой ручки, треснувшей его по самому темечку…

— Если к ментам не пойдешь, значит, это ты ее и кокнул, скотина! — вдруг озверевшим совершенно голосом выпалила Валентина и, тут же испугавшись собственной смелости, заканючила: — И все ведь так подумают, Щукин! Все! И соседи, да и в милиции все так подумают! А ты ведь ее не трогал, я знаю. Ты ведь ее облизывать готов был.

Она замолчала, уставившись на его сгорбившуюся сразу спину, сделавшуюся похожей на огромный валун. И тут же руки спрятала в широкие, оттянутые кулаками карманы халата. Больно уж захотелось по спинище этой его широченной погладить. Просто до зуда захотелось и погладить, и пожалеть, чтобы не убивался так. Может, все еще и утрясется. Может, все и наладится. Чего раньше времени-то?..

— Рассказывай, — снова потребовал Стас и кивнул убежденно. — А наутро пойду в ментуру заявление напишу.

— А чего же до утра ждать, Стас? Чего до утра?!

— А это… — Щукин повернулся к ней и глянул коротко и жалко, почти ненавидя себя за слабость свою глупую. — Может, вернется она, Валюха. Может, вернется, а?!

Глава 10

За Женькой все же пришли. Пришли без звонка, без предупреждения. Утром следующего дня и пришли, после того как они ребят на отдых спровадили и восстановили в доме тот самый худой мир, который вроде бы лучше любой доброй ссоры…

Мир был так себе. И даже на худой походил с огромнейшей натяжкой. Но одно то, что они не лезли друг на друга с кулаками, перестали задавать друг другу скользкие мерзкие вопросы и коситься со значением, уже было неплохо.

Молча поужинали какой-то полуготовой дребеденью, которую даже микроволновка выплюнула, оставив в неприглядном виде. Молча разошлись по разным комнатам и просидели там до глубокой ночи. Потом столкнулись, будто договаривались, у дверей ванной. Извинились, установили очередь, в которой Жанна оказалась первой, и снова растворились на квартирных просторах.

Разговор о предстоящем семейном расследовании, как окрестила всю эту затею Жанна, решили оставить до утра. Не тем было настроение, и не тем был случай, чтобы без предварительной подготовки сразу прямо об этом и говорить.

Он остался спать в их супружеской кровати. Она ушла к Антоше. Необходимости притворяться, отделившись друг от друга скатанным одеялом, больше не было. Можно было отдышаться и не жмуриться, будто спишь давным-давно, и ничье дыхание за спиной тебя не тревожит.

А ведь тревожило, если все по-честному! Еще как тревожило!

Жанна почти до рассвета проворочалась на диване сына, пытаясь представить, о чем сейчас думает Женька. Он ведь тоже наверняка не спал. Вот бы в мыслях его покопаться, о чем они… о ком они.

Ну, и не только об этом думала, конечно. А еще и о том…

Господи, каким банальным и заезженным было это дурацкое восклицание: «Как же он мог?» Но другого восклицания пока еще не придумали.

И боли от этого меньше не становилось. И вот эта самая боль исторгала из раненых бабьих душ этот заезженный однообразием повторов стон: «Как он мог так поступить с ней, с ними…»

А ведь легко, черт возьми! Легко, да еще как! Ей вот великих трудов стоило улечься в постель к Виталику, а Женьке…

Она услышала, как он вышел из их спальни и подошел к детской. Услышала, пробуя свой душевный нарыв на прочность. Как он — выдержит, нет, не прорвется истеричным избитым воплем про то, как же все-таки так можно…

Вслушивалась, вслушивалась, ворочалась, ворочалась и совершенно пропустила тот момент, когда дверь начала тихонько приоткрываться. Очнулась, лишь когда Женькин тихий голос поинтересовался:

— Спишь, Жан, нет?

Она вздрогнула, инстинктивно натянула одеяло повыше к подбородку, потому что из-за жары легла спать абсолютно голой, и ответила так же тихо:

— Нет.

— Вот и я не сплю… — Он подошел к дивану, на котором она устроилась, присел у нее в ногах и вдруг пожаловался: — Все болит внутри, Жанка. Сил нет, как болит.

— Может, «Скорую» вызвать? — Что конкретно он имел в виду, она гадать не стала, и предложила первое, что пришло на ум.

— «Скорая» здесь не поможет. Здесь что-то другое нужно. А что, не знаю. — Он вздохнул. — Как можно было вляпаться в такое дерьмо, до сих пор ума не приложу?!

Ох как ей сейчас хотелось съязвить! Ох как хотелось! И бросить ему в лицо готовое давно обвинение. Нет, не бросить, а просто закидать ими, потому как много чего накопилось.

Смолчала, хвала всевышнему. Выпростала руку из-под одеяла, дотянулась до мужа и осторожно коснулась его голой ноги.

— Не печалься, Женька. Мы справимся. Вот увидишь! Если это не ты, то…

— Нет! Ну сколько же можно?! Не будь такой дурой! За каким чертом мне ее было убивать, вот скажи?! Что мне-то с того?! Ну, изменяла она мне, и что?! Мне вон и собственная жена изменяет, не убивать же ее за это!!!

Это называлось: напросилась. Жанна вздохнула и убрала руку обратно под одеяло. Понимания не было и быть не могло. Оставалось ждать, что будет дальше.

А дальше Масютин повел себя и вовсе непозволительно. Он вдруг сдернул с нее одеяло и потребовал:

— Подвинься!

— Иди к черту, Жень. — Это было первое, что пришло ей в голову.

— Ага! — сразу обрадовался он и полез на нее сверху, стягивая с себя трусы. — Спишь голой. Спишь без меня. С чего это разделась, дорогая? Эротические грезы покоя не дают?

— Идиот, — прошептала она и тут же запаниковала. Ведь не сможет противостоять ему, ни за что не сможет. И не в неравенстве физических сил было дело, а в том, что… — Уйди, прошу. Ты делаешь мне больно.

— Не уйду. Ни за что не уйду, Жанка. Тебе плохо, мне плохо, — проговорил он ей на ухо отвратительным своим шепотом, от которого ее кожа тут же вздыбилась мурашками. — Решили искать убийцу. Придется заключать временное перемирие. А скрепить его мы сможем только сама знаешь как…

Это был самый отвратительный секс у нее с мужем. Самый унизительный, самый гадкий и самый мучительный.

Нет, Женька все делал так же, как и прежде. Безукоризненно, мастерски и даже с нежностью. Но для нее это было пыткой.

Он с ней так же, как с этой девчонкой?! Его руки так же скользили по ее телу, гладили ее живот, дотягивались до коленок?.. А она стонала, интересно, или нет? Что говорила? А он? Он что говорил в этот момент? Он переворачивал ее на живот? Его язык…

Господи, прекрати все это немедленно!!! Прекрати, или она точно свихнется и с раннего утра забьет себе палату в психиатрической клинике, которая располагалась в паре кварталов от их дома.

…И та глупая, наивная тварь думала, что он стонет только для нее? Что целует, ласкает, раздевает только ее и никогда и ни с кем у него прежде не было ничего подобного?

А он ведь приходил от нее и ложился спать в их супружескую постель, и обнимал, и любил по утрам. Вот нравилось ему по утрам заниматься сексом. Или это был только супружеский долг? Вроде утренней гимнастики…

— Хорошо, — вдруг мечтательно прошептал Масютин, втиснув ее в диванную спинку, когда все закончилось. — Сейчас бы стакан холодного сока. Большой такой запотевший стакан апельсинового сока. Скажи, Жанка, ты хочешь сока? Что вообще ты сейчас хочешь?

— Я?

У нее дрожали губы. У нее болело тело, душа, сердце. Ей было больно, больно, больно. От его безмятежного присутствия. От его вседозволенной наглости. От уютной амнезии, наконец, в которую он себя упаковал и которая очень быстро перенаправила его на семейные рельсы.

— Ну, Жан, чего ты хочешь сейчас особенно остро, а? — Масютин нежно толкнул ее.

— Я хочу блевать, Масютин! Очень остро, между прочим, хочу! — Она, не удержавшись, всхлипнула и поспешила выбраться с дивана. — Видеть тебя мне тошно, понимаешь?! Слышать также! А уж как мерзко отдаваться тебе!.. И не говори мне сейчас ничего про Виталика, понял! Он мне еще более противен, чем ты! Просто… Просто…

Она ревела уже в полную силу, не замечая этого. Стояла голышом посреди комнаты старшего сына и, потрясая кулаками, обвиняла, обвиняла его сквозь слезы.

— Просто я не могу забыть! Не могу, как бы ни старалась!!! Я скажу сейчас дикую банальность, но… Но как ты мог?! Как ты мог растоптать все то, что я с таким трудом создавала!!!

— А что ты создала? Что? — Масютин взвился мгновенно, подскочил и подлетел к ней. — Что ты сумела создать? Уют? Дом? Мне плевать на это! Тряпки скупала по городу? И на это плевать! Мне нужно было…

И вот тут он запнулся. Запнулся, отчетливо осознав, что ни черта не знает, что же на самом деле было ему нужно. И ведь не плевать ему ни на уют, ни на дом. Это он соврал. И приходил он домой с удовольствием. Правда, зачастую уже после удовольствия, но радовался же. Опять соврал. Тряпки тоже носились с радостью. Чего же тогда?!

— А ведь я не знаю, что мне было нужно, Жанка. — Это Масютин выдохнул очень быстро, без запинки, чтобы не передумать и снова не солгать. — И без тебя было неплохо, и с тобой удобно. И ребят люблю, и домой не спешил. Черт-те что получается! Я мразь, наверное, каких мало! Но нести всякую чушь о том, что запутался, не стану. Никто не путал меня, это точно! Сам шел без поводыря. А куда вот пришел?! Сначала бы сейчас все, а… Только дадут ли?..

Не дали! Не дали Масютину заново все начать, то есть жизнь его запутанную как-то попытаться переделать. Не дали и собственное расследование затеять, на которое они оба втайне уповали.

Они ведь уснули все-таки вместе. В той самой постели, которую разделили этой ночью. Уснули каждый на своей половине, уснули почти одновременно. Что-то говорили, говорили, упрекали даже друг друга, она его в черствости, он ее в невнимании и даже в отсутствии чуткости, и отключились.

А проснулись по звонку, будто на работу. Только звонил теперь не будильник, звонили в дверь.

— Ты чего это, Жан? — Масютин приоткрыл один глаз и с явным неудовольствием уставился на жену, подскочившую, будто в нее кипятком плеснули. — Чего ты?

— Звонят! — шепнула она и глянула на него округлившимися от испуга глазами. — Как думаешь, кто?!

— Который час? — Он протяжно и широко зевнул и, забывшись, погладил ее по голому боку.

— Час? Десятый, а что?

— Ничего. Оденься и открой. — Он закинул за голову руки, потянулся с хрустом и стоном, тут же вытащил из-под головы подушку и шлепнул ею ее по спине. — Да иди-иди, открывай уже. Слышишь, как нетерпелив народ! Сейчас дверь снесут.

Жанна схватила со стула халат, кое-как натянула на себя, замоталась, обвязалась поясом и почему-то на цыпочках пошла к двери. Глянула в глазок и обомлела. На пороге стояли двое мужчин, одним из которых был Илюша — приятель ее Женьки, с которым они…

Ой, да не важно это было сейчас, что именно вытворяли эти оба в свободное от семей время! Важно, что Илюша упорно не смотрел на дверь, хотя и догадывался, что на него сейчас смотрят из глазка.

— Женька! Женька! Это они! Они за тобой пришли!!! — простонала Жанна, вернувшись на негнущихся ногах в спальню. Тяжело опустилась на кровать и тут же замотала в отчаянии головой. — Я не стану открывать! Не стану!!! Они сейчас войдут и арестуют тебя!!! А давай мы затаимся, а! Жень, давай мы тебя спрячем, пока не найдем настоящего убийцу! Женя, я не хочу!

— Вот дура баба. — Он уже успел соскочить с кровати, впрыгнул в тренировочные штаны и теперь затягивал веревочку на поясе, посматривая на жену с явной жалостью. — Стану я в бега пускаться, как же! Если побежал, заведомо виновен. Нет, я не побегу. Я им все объясню, как есть, и все.

И он пошел прочь из спальни, а она, как распоследняя малодушная дура, поползла за ним, удерживая за коленки и шепча исступленно:

— Не пущу! Не пущу тебя никуда! Ты мой!

На какое-то крохотное мгновение в душу закрался стыд.

Что она делает?! С чего так унижается?! Ночью обвиняла, кричала на него, а теперь за ноги цепляется. Он вот сейчас возьмет и стряхнет ее с себя, как муху надоедливую, и правильно, между прочим, сделает. Но…

Масютин остановился и вдруг присел перед ней.

— Жанка, а ну-ка глянь на меня, — попросил он и полез убирать ей с лица волосы.

Она подняла на него глаза. Нет, он глядел на нее хорошо, по-доброму. Не было в его прекрасных глазах и тени неудовольствия, раздражения либо брезгливости. Понимание, да. И еще, быть может, чуточку раскаяния. Если она, конечно, все это не придумала для себя мгновенно.

— Все хорошо, малыш? — спросил он мягко и поцеловал ее в щеку. — Успокойся, хорошо? Береги себя и ребят, а я скоро вернусь. Ты ждать меня будешь, жена?

— Аг-ггаа, — выдавила она и снова громко заревела, потянувшись к нему всем телом, обхватила, вцепилась в плечи, волосы. — Женечка, не уходи! Не бросай меня только! Я буду ждать! Я буду искать! Одна буду искать, но найду этого… этого человека. Ты потерпи там немножко и не бросай меня только.

— Не брошу, не брошу. Не реви, хорошо?

Он рывком поднялся с корточек, осторожно отцепил ее руки от своих коленок и пошел к двери, в которую названивали уже без остановки. Взялся за замок обеими руками, но прежде, чем открыть, снова глянул на нее и пробормотал то ли для нее, то ли для себя, кто знает:

— Блин, вот только сейчас понял значение слов, что от добра добра не ищут. Только сейчас…

Глава 11

Стас Щукин сидел в крохотном, будто кабина лифта, кабинете следователя и задыхался от жары и ненависти. Ненавидел он в данный момент себя. Перво-наперво за то, что все же притащился в ментуру, потому что Тамарка так и не вернулась. А во-вторых, за то, что отчаянно потел в тесном душном кабинете. За это, кстати, он ненавидел себя много больше.

Следователем была крохотная молоденькая девчушка, изо всех сил делающая вид, что озабочена представленным ей на изучение документом, то есть Тамаркиным письмом. И изо всех сил подавляющая отвращение к потному посетителю, огромной глыбой возвышающемуся теперь по другую сторону ее стола.

Щукину на какой-то момент даже стало жаль девчонку. Он видел, не слепой, как она то и дело сглатывает слюну, пытаясь подавить тошноту. Как старательно отводит аккуратненький носик в сторону. Как силится прочесть что-то между строк, а сосредоточиться не может, поскольку застоявшийся запах пота на его несвежей рубашке сбивает ее с мыслей.

— Вы меня извините, — вдруг проронил он сквозь стиснутые зубы.

— А? — Она вздрогнула, подняв на него испуганные кошачьи глаза в обрамлении реденьких, неумело накрашенных ресничек. — Извинить?! За что?

— Рубашка у меня несвежая. Второй день в ней. Поменять бы, да сил нет и времени. Спешил я. К вам спешил. Так что, станете заводить дело или нет?

Заводить дело на основании сумбурной записки раскаявшейся грешницы следовательнице отчаянно не хотелось. И не стала бы она возиться со всей этой ерундой, кабы не показания соседки. Валентина все же опередила Щукина на полчаса и успела надиктовать и про рыдания, и про странную подругу. Да и сам текст записки таил в себе некий зловещий смысл.

Отмахнуться было нельзя, как бы ни хотелось. Да и начальство, почесав макушку, недовольно сморщится: куда против этих бумажек деваться. Заявление от мужа пропавшей, показания соседки, предсмертная прямо-таки записка…

— У меня к вам несколько вопросов, — строго промолвила молодая девушка и свернула губы в трубочку, задумавшись. — Вы не ссорились со своей супругой?

— Нет. — Щукин догадливо хмыкнул, ясно же было, вопрос с намеком на его причастность. — Мы никогда не ссорились. Я любил… Люблю ее. К ее исчезновению рук не прикладывал, если вы именно это имеете в виду. В ту ночь, когда она про… ушла из дома, я был на работе. Вкалывал как папа Карло. Меня видела вся наша смена. К тому же у нас проходная, муха не проскочит. Можете узнать.

— Узнаем, — пообещала она, смутившись его проницательности. — Значит, вы не ссорились, причин для ухода жены не было, и тем не менее она ушла. Может, у нее были долги? Она намекает на то, что хотела для вас обоих лучшей жизни и…

— Да не было у нас, у нее никаких долгов, о чем вы!

— А долги из прошлой жизни? Вы ведь не так давно женаты, могли что-то и упустить.

Что да, то да. Упустить он мог многое. Точнее — все! По негласной договоренности, они с Томкой никогда о своем прошлом не говорили и не вспоминали о нем. Она — о своих клиентах. Он — о своих покойниках.

Имелись ли у нее долги? А черт ее знает! Может, и имелись. Неспроста же появилась тут подруга какая-то и крутилась подле Томки, когда его рядом не было, и до слез наверняка довела.

— Вы знали, что ваша жена воспитывалась в детском доме? — вдруг спросила милицейская пигалица, выслушав кого-то по телефону.

— Ну да, а что в этом такого?

— Нет, ничего, просто… У нее были родственники?

— Не знаю. — Щукин потупился.

Он о них ее никогда не спрашивал. Она не рассказывала. Он считал, если не хочет говорить, чего лезть в душу. Значит, родня такая, что о ней вспоминать не резон. Да и путевая родня разве позволит ребенку воспитываться в детском доме? Нет, конечно. Вот и помалкивали все эти годы о них, как и о многом другом.

— Вы посидите тут. — Девушка потерла переносицу и тут же потянулась к сейфу, убирая туда бумаги со стола. — Я сейчас в дежурку схожу, может, у них есть какие-нибудь выкладки по вашей супруге.

В дежурку могла бы и из кабинета позвонить, тут же сообразил Стас. Не выдержала просто его присутствия, вот и умчалась.

Он дождался, когда за ней закроется дверь, и лишь тогда чуть отпустил тесный воротничок рубашки. Не помогло, горло как давило, так и продолжило давить. Странный спазм, незнакомый. От него или нет все под ребрами трясется? И еще в желудке странная пустота?..

Ох, Томка, Томка… Что же ты наделала-то?! Куда запропастилась?! Ведь беда же с тобой. Только какого рода беда, вот в чем вопрос?!

Щукин осторожно повернулся на стуле и покрутил головой по сторонам.

Что он здесь делает, в этом тесном неказистом кабинетике, который начальство выделило вчерашней студентке?! Что она может? И что захочет суметь, если от запаха пота удрала как черт от ладана. Пороется в бумажках, которыми обрастет за неделю-другую, построит умный вид да отправит дело о его пропавшей жене на полочку. И что тогда?! Ему-то что тогда со всем этим делать? Самому искать? Так ему нельзя, у него работа, у него страшная судимость за плечами, и внешний вид, опять-таки к доверию не располагающий. Кто будет с ним говорить, если он станет спрашивать? Если только…

Если только говорить не с той позиции, а с прежней — с силовой. Тогда он может быть убедительным, да еще каким.

Солнечные лучи бились в пыльный оконный переплет, высвечивая на деревянном полу аккуратные квадраты. Щукин насчитал их восемь штук, прямо как в его бывшей камере, там, правда, клетка была помельче.

…А вот если он начнет биться головой о стену, то есть захочет ее прошибить и найти-таки Томку, не станет ли снова считать квадраты на полу, а? Не угодит ли снова туда, откуда так стремился вырваться?

Выход… Должен быть какой-нибудь выход…

Дверь за спиной Щукина осторожно скрипнула. Не поворачиваясь, он понял, что эта востроносая пигалица вернулась. Вернулась и как-то очень неуверенно прошмыгнула мимо него на свой стул с обтрепанной гобеленовой спинкой. Уселась, тут же поправила юбку, выдергивая ее из-под тощего зада. На Щукина вовсе почему-то перестала смотреть. И что еще более странно, перестала задыхаться от запаха его потной рубашки.

— Что?! — Он с грохотом уложил кулаки на стол. — Что вы узнали?!

Девушка отпрянула, быстро глянула сначала на него, потом на дверь, будто ждала оттуда помощи. Побледнела и замотала головой. Через минуту все же нашла в себе силы выдавить:

— С чего вы решили, что я что-то узнала?

— Решил, — упрямо повторил Щукин, стараясь не слышать дикого тоскливого воя изнутри, разбуженного ее растерянностью. — Что вы о ней узнали? Что, кроме того, что она воспитывалась в детском доме, а? Не томите?! Она… Она жива?!

— Откуда я знаю! — возмутилась девушка, тут же испытав заметное облегчение. — Возможно, все не так уж страшно, как вы себе представляете. То есть я хотела сказать, для вас это может оказаться и страшным, но совершенно не таким…

— Вы запутались? — подсказал ей Щукин. — Вы что-то узнали и теперь мучаетесь, не зная, как мне об этом сообщить? Давай, давайте говорите, переживу. Не такое…

— Она уехала, Станислав, — скороговоркой перебила его следовательница. — Она уехала на первом автобусе в тот день, когда вы нашли записку после ночной смены.

— Откуда сведения?

— От пэпээсников. Ваша Тамара — личность известная, уж извините. И очень заметная. И когда такая девушка в половине шестого утра нервно прохаживается по пустому почти автовокзалу, это чье хочешь привлечет внимание, так ведь?

— Допустим. — Щукин опустил глаза, уставившись на свои кулаки. — Она была одна?

— Нет. С ней была девушка, примерно одного с вашей женой возраста и роста, только блондинка. Возможно, именно про нее рассказывала ваша соседка.

— Возможно, — снова согласился он. — И куда же они направлялись?

— Они взяли по билету до… — Молодой следователь сверилась с крохотной запиской, которую достала из кармана кителя, и назвала ему город, что располагался в ста километрах к северу. — При этом выглядели совершенно нормальными. Никакой истерии, никаких слез, как тут утверждала ваша соседка. Все спокойно, без эксцессов и эмоций. Наряд милиции даже их документы проверил. Сами понимаете, раннее утро, пустой вокзал, две одинокие девушки, репутация одной из которых известная всему городу…

— Да? — Он тут же встрепенулся, уловив для себя главное. — И кто та вторая?

— Вторая? — Следователь уставилась в записку, будто не информацию оттуда считывала, а уверенность в ней черпала, таким сосредоточенным сделалось у нее лицо. — Вторую звали Светина Светлана. Очень интересное сочетание, потому ребята и запомнили. И прописана она была как раз в том самом городе, куда девушки взяли по билету. Если хотите, я скажу вам адрес.

— Хочу! — выпалил Щукин. — Если адрес точно запомнили, то, конечно, хочу.

— Не запомнили! Записали. Есть тут у нас один сотрудник, все на карандаш берет. Так… На всякий случай… Вот он и представился, видимо. Запомните или запишете?

— Запомню, диктуйте.

Девушка речитативом продиктовала ему адрес и, не успев закончить, тупо уставилась на ручные часы на левом запястье. Все ясно. Миссия считалась выполненной. Время исчерпанным, терпение тоже. Щукину было пора уходить.

Он тяжело поднялся со скрипучего старого стула и медвежьей поступью двинулся к двери. Дошел. Взялся за ручку. Обернулся и зачем-то снова глянул на солнечный тюремный перекрест на полу. Как бы чего не вышло, а? Ну и черт с ним со всем. Пускай выходит. По-другому он не может. Ему непременно нужно найти либо одну, либо другую, что сорвались из города ни свет ни заря. Найти и поспрашивать. А уж какие методы при этом будут использованы, то одному богу известно, либо еще кому…

— Станислав! — вдруг окликнула его милицейская пигалица, когда Щукин уже почти вышел в коридор. — Станислав, вернитесь, что спрошу!

— Что? — Стас вернулся и встал возле двери, привычно перехватив запястья за спиной.

— Вы поедете туда, ведь так? — спросила она и уставилась на него взглядом учительницы начальных классов.

— Поеду. — Скрывать смысла не было.

— Я так и думала, — кивнула пигалица. — Наверное, это и правильно. Раз так, то… Я очень вас прошу, не натворите бед!

— О чем вы? — прикинулся Щукин непонимающим.

— Вы знаете о чем! — Ее узкая ладошка со звонким щелчком опустилась на обшарпанную столешницу. — Если вдруг ваша Тамара там с кем-то, то… Смотрите у меня, Щукин! Не натворите бед!

Он ушел, не дослушав ее полудетский милицейский треп.

Не натворите бед! Не натворите бед…

О каких бедах речь?! Пока что только об одной беде можно и думать: Тамарка его предала. Жестоко предала, гнусно, подло, без права на прощение.

Не наделайте бед! Он и не собирается их делать. Он собирается…

Щукин моментально споткнулся, подумав именно об этом. Споткнулся и опасливо глянул себе за спину, не подслушал ли кто его страшных мыслей.

За спиной вроде никого. Дверь отделения закрыта. Ступеньки пусты. Двор тоже пуст, если не считать суточников, в дальнем углу размахивающих метлами, да конвойного при них. Они не в счет.

Стас заметно расслабился, сошел вниз, лениво перебирая подошвами ботинок выщербленные ступеньки. И медленно пошел по улице, без конца задавая себе один и тот же вопрос и так же без конца одинаково отвечал на него.

А он действительно собирается это сделать или нет?!

Собирается! Да, да, да!!!

Он действительно собирается убить… их обеих.

Глава 12

Когда спустя три часа, после того как ушел Женька, к ним в квартиру вошел Илюша Гавриков, Жанну было не узнать.

Мало того что она успела за это время вылизать каждый угол их квартиры, так еще и над собой потрудилась от души. Минут сорок плела французскую косу, встав на перекрестье между двух сдвинутых зеркал. Потом еще столько же мазалась, красилась, одевалась. Рассматривала себя, находила, что выглядит лет на пять моложе своего возраста. Снова подходила к двери, прикладывала к ней ухо, вслушивалась. Возвращалась снова к дивану в гостиной. Замирала на нем сусликом, а потом опять шла в прихожую…

Она боялась прослушать его возвращение, вот беда-то! Боялась, что Женька вернется, а она где-нибудь на кухне, или в ванной, или, упаси бог, в туалете. А надо встретить его прямо у двери! Прямо у входа, чтобы…

Жанна медленно раз за разом проглатывала горестный спазм и продолжала верить, что вот как только дверь откроется и Женька войдет, так все сразу встанет на свои места. Он и она, они снова вместе, между ними никого и ничего больше нет, все, как прежде, вернее, как тогда, давно и…

Вместо Женьки пришел Гавриков.

— Я войду? — спросил он, стоя на лестничной клетке и поглядывая на Жанну со смесью жалости и неловкости.

— Входи, — обреченно выдохнула она и отступила чуть в сторону.

Все! Не будет никакого Женькиного возвращения. И ничего того, чего она так ждала и чего напридумывала, тоже не будет. Он там, она здесь. Он там один на один со своей бедой. Она тут один на один со своей. Хотя беда, казалось бы, у них одна на двоих — общая.

Илюша вошел. Глянул на нее, восхищенно выдохнул и догадливо спросил, почти угадав:

— Женьку ждала…

— Не вернется? — Жанна повернулась к Илюше спиной и побрела в гостиную.

— Пока нет, — прозвучало ей в спину. Потом раздалось пыхтение, это Илюша разувался, и тяжелые шаги за ней следом. — Все не так плохо, Жан, просто… Просто подождать немного нужно.

— Сколько? Год? Два? Сколько обычно длится следствие по таким вот делам?

Она села на диване, подобрав под себя ноги и обхватив их руками. Илюша сел рядом, почти вплотную к ней, и тут же заговорил:

— Я не знаю, сколько будет длиться следствие. Женьку подставили конкретно. Мало того что фотографии кто-то прислал секретарше нашей, так еще…

— Фотографии? Какие фотографии?! — встрепенулась Жанна сразу, вспомнив о снимках, что притащил ей в кровать Виталя и с наслаждением перелистывал, демонстрируя. — Как это вы не знаете, кто их прислал?! Там должен быть обратный адрес и…

— Да знаем мы, Жанна, знаем! — перебил ее с горечью Илюша и покосился в ее сторону с явным неодобрением. — Женишок твой бывший расстарался, а он у нас теперь знаете кто?

— Кто? — Жанна потупилась.

Она и правда теперь о Витале ничего не знала. Кто он, что он, чем занимается и чем дышит. Он ей вот лично плел, что живет только мыслями о ней. Все так может и быть, но вот компроматом на ее Женьку все же обзавелся. Посему жил, оказывается, еще чем-то. Откровенной ненавистью и жаждой мести, выходит, тоже жил, так получается?

— А он у вас, Жанночка, теперь в прокуратуре обжился. И так, скажу я, обжился основательно, что напрямую в прокуроры области метит. И такая это… — Илюша ощутимо скрипнул зубами, снова покосился на нее, теперь уже с опасением — то ли боялся оскорбить возможного прокурора области при посторонних, то ли ее боялся, как бывшую невесту возможного прокурора, но потом все же закончил: — Такая это мразь, Жанночка, что…

— Что если не найдут настоящего убийцу, то Женьке оттуда не выйти, так? — теперь уже она перебила Илью.

— Да, получается, что так, только вот…

Илья замолчал, заполняя повисшую паузу тяжелыми горестными вздохами. Что именно так тяжело было ему рассказать — об этом оставалось только догадываться.

Жанна догадалась.

— Только вот никто не собирается искать этого самого убийцу, так, что ли? — произнесла она, устав слушать, как надрывается Илья, с печалью выдыхая воздух.

— Ага, — кивнул он ей с заметным облегчением. — Не собирается искать, поскольку фотки эти очень гнусными оказались. На них твой Женька-идиот и по роже этой девке съездил пару раз. И за волосы вот так вот держит. — Илья осторожно ухватил ее за основание французской косички и слегка подергал. — Налицо явное напряжение в отношениях. Стало быть, ссорились? Ссорились! Физически он… ну это, расправлялся? Да! Значит, и убить запросто мог из ревности. Мотив-то ясен! Девка эта ему изменяла! Да с кем?! С Удобным!

— Слушай, Илюша. — Жанна толкнула его в плечо, тот так увлекся проведением следственных параллелей, что почти забыл о ее существовании. — А на каком основании делались эти фотографии? Если я что-то смыслю в законодательстве, то приобщить их к делу, да что там! Просто даже вести наблюдение необходимо с санкции прокурора! Была такая санкция? За Женькой что, следили?!

— Нет, не за Женькой. — Илюша снова погрузился в мучительный процесс исторгания из груди трогательно-печальных вздохов. — Следили за Удобным. Его давно спецслужбы пасли. А Удобный с телкой этой таскался. Такая тварь, прости господи!

Кого конкретно Илюша назвал тварью, Жанна так и не поняла. То ли девица недостойным своим поведением вызвала подобные эмоции, то ли Удобнов. Ей понятно стало одно: Женька попал.

— Еще как, Жан, он попал, — согласно закивал Илюша, уже обуваясь с пыхтением у порога. — Компромат есть, алиби отсутствует. Свидетелей в его пользу никаких. К тому же заинтересованное лицо имеется, это я про Виталика.

— Я поняла, — молвила Жанна с тоской, припоминая, каким злорадным торжеством сияло лицо Виталика при вручении ей пачки фотографий. — Зачем ему только это?

— Это нужно у него спросить! — фыркнул Илюша и тут же заспешил: — Я пошел, Жан, а ты звони, если че. Ну и я позвоню, если новости какие-нибудь будут. Ага?

— Ага… — прошептала она, снова едва не заревев, закрыла дверь за Гавриковым, привалилась к ней спиной и снова прошептала: — Ага…

Женьку арестовали по подозрению в умышленном убийстве молодой девушки. Ах, да! В двойном убийстве! Был еще господин Удобнов, что самозабвенно трахал молодую прелестницу, не брезгующую ни следователями, ни криминальными авторитетами.

Ай да девчушка! Ай да молодец! Где же ты ее откопал, Женя, Женечка? В каком таком месте пересеклись ваши пути-дорожки?!

Это были первые два вопроса, которые она задала Масютину через два дня при встрече, устроенной его адвокатом.

Масютин глянул на нее из-под грязной челки зло и со значением покосился на конвойного.

— Еще тебя ничего на данный момент не интересует, дорогая? — выдавил он сипло.

— Пока нет. — Его злость она выдержала спокойно.

Пускай злится. Это все же лучше, чем горестно вздыхать да пузыри пускать от отчаяния.

А вопрос она ему задала не из праздного любопытства и не от бабских своих обид и печалей, а для того, чтобы хоть с чего-то начать. Начинать ведь уже пора. Тем более что Гавриков ясно дал понять: никто не собирается искать настоящего убийцу. Всем очень удобно, что Удобного удобно отправили на тот свет, пускай под это дело подставился и их теперешний сотрудник. Сейчас ведь запросто из следователей попасть на скамью подсудимых. Это даже порой приветствуется для рейтинговых показателей. Вот, мол, как мы работаем! Никого не щадим! Преступник должен сидеть в тюрьме! И он туда сядет, невзирая на должность, ранг и чин…

— Масютин, посмотри на меня, пожалуйста, — попросила Жанна мягко. — Посмотри и скажи, похожа я на глупую бабу, собирающуюся именно сейчас выяснять с тобой отношения?

Снова бешеный взгляд из-под грязной челки. Вялое пожимание плечами. И тихое:

— Нет.

— Именно! — обрадовалась сразу Жанна, хотела было пододвинуть руки по столу, чтобы ухватиться за Женькины запястья, но была остановлена строгим окриком «не положено». Вздохнула и снова повторила свой вопрос: — Где ты с ней познакомился, Жень? Что вообще ты о ней знаешь? Где жила, где работала? С кем дружила? Кто ее родители?

— Нет у нее никого, — прервал поток ее вопросов Женька и опустил глаза в стол. — Она из детского дома, кажется.

— Из какого? Детских домов в нашем городе не так уж и много, и…

— Да я даже не знаю, в этом ли городе она выросла, Жанка! Я ничего, в сущности, о ней не знаю, кроме того, что она работала в торговой палатке на Семеновской! — громким шепотом поведал ей супруг и с привычным грохотом установил локти на стол. — Сидит девчонка за прилавком. Торгует сигаретами.

— Иногда от нечего делать тебе дает, — едко вставила Жанна, не сдержавшись. — Очуметь же просто можно, Масютин! Просто очуметь!

— Ну и что? — без агрессии отреагировал Женька. — Можно очуметь, согласен, но давай по-другому… Зачем мне знать, кто и что она? Зачем знать, где живет, чем зарабатывает? Я же не собирался на ней жениться, Жан!!!

Действительно, как все просто! Он не собирался на ней жениться, он с ней просто проводил свободное от жены и службы время. Он не собирался жениться на ней, не собирался убивать ее, не собирался отвечать за то, что ее кто-то убьет. Он вообще ни о чем таком и не думал. Он просто жил так, как хотел.

Все это Масютин моментально прочел в ее глазах и психанул тут же, вскочив со стула.

— Я пошел, — буркнул он недовольно, не до-ждавшись от Жанны других вопросов. — Время кончается.

— Угу, иди, — кивнула она, тоже поднялась со стула и пошла к выходу из комнаты для свиданий.

Шла медленно, потому что пространства совершенно было мало для того времени, чтобы Масютин созрел и окликнул ее. Совершенно крохотным было пространство — всего-то в семь с половиной шагов. Она и смаковала их по сантиметру, черепашьим темпом пробираясь к двери.

Окликнет, нет?! Окликнет, нет?! Неужели нет?..

Господи, какое гадкое, черствое, настырное все это его показное самолюбие! Ведь любить-то ему себя, в сущности, было не за что! Такого ведь наворотил.

А может, бросить все к чертовой матери, а?! Может, оставить всю эту затею с расследованием, оставив Масютина с носом? Взять, к примеру, и укатить с Виталиком куда-нибудь, пока Женьку тут под статью подводят. У нее на это, между прочим, полное моральное право имеется. И не должна она ему совершенно ничего — верность блюсти уж тем более, — и не обязана ничем.

— Жанка, — все же окликнул Масютин, вознаградив за медленный вояж к двери. — Ты не дури, ладно!

— Ладно. — Она оглянулась на него, охватив взглядом сразу всего, начиная от ботинок без шнурков и заканчивая измятой рубашкой и жесткой щетиной, рельефно разделившей его лицо пополам.

— Аккуратней там, смотри, — попросил Женька и вдруг пробормотал надломленным, каким-то не своим голосом: — Ты уж прости меня, жена. Так вышло…

Снова зареветь? Нет, сил просто не осталось ни на слезы, ни на жалость к самой себе. Только ведь и делала последние дни, что жалела и жалела себя, удостоившуюся чести быть обманутой, преданной и нежеланной.

Жанна вышла в коридор и чуть быстрее, чем по кабинету, пошла к выходу. Возле дежурной части в маете ожидания метался под служебными щитами Илюша Гавриков.

— Ну?! Чего там, Жан?! — Сразу кинулся он к ней, едва завидел, даже не поздоровался.

— А ничего. — Там и правда ничего не было, все больше смотрели друг на друга, упрекая взглядами, и только.

— Совсем ничего, что ли?! — не поверил Илья.

— А чего там может быть? Ты думал, что я уговорю его написать явку с повинной, так, что ли? — Она вдруг разозлилась и на Илью с его слоновьим любопытством, и на всю их систему, позволившую так вот запросто упечь невиновного за решетку. — Так не напишет он ее никогда, так можешь и передать туда наверх.

И она даже пальцем для убедительности потыкала в потолок, чтобы понятнее было, куда передавать.

— Не напишет, потому что не виновен, Илюша.

— Это еще нужно доказать, — вяло отреагировал Гавриков, с опасением косясь в сторону стеклянной перегородки дежурной части, за которой навострил уши молоденький дежурный.

— Что нужно доказать, Илья? Что виновен или что нет? Вы, по-моему, уже все решили со своим руководством, теперь буду решать я. — Жанна прошла мимо грузноватого Гаврикова, еле удержавшись, чтобы не плюнуть ему под ноги, с трудом открыла тяжелую дверь и буквально вывалилась на улицу.

Хотелось поскорее выбраться на улицу, хватануть легкими пускай и обжигающего, но все же относительно свежего воздуха. Относительно прокурорского с милицейским произвола, относительно ведомственного нежелания покопаться в грязном белье, пытаясь отыскать там хоть один, да чистенький клочок.

Спустившись по горячим, будто угли, ступенькам, Жанна прислонилась к железному столбу, удерживающему козырек. Порылась в сумочке, пытаясь отыскать темные очки, но все время натыкалась на что-то ненужное. То ключи, то телефон, то кошелек. Чаще всего попадался носовой платок, хотя и вовсе, казалось бы, был ей без нужды.

Она же не собирается плакать! Вовсе не собирается! Пускай дерет все внутри, пускай глаза кипят слезами, пускай дышать нечем, плакать она не станет. Все, точка! И платок ни черта ей не нужен! Ей нужны темные очки, чтобы спрятать свой взгляд от любопытствующих, вроде таких, что ждал ее сейчас возле дежурки. А что со взглядом? Да ничего, господи! Ничего, кроме затаившейся, будто змея, боли. Ничего…

Очки нашлись. Жанна пристроила их на переносице, заправив дужки за уши трясущимися, как у припадочной, пальцами. Вскинула сумку на плечо и ровной поступью двинулась прочь с милицейского подворья. Она скорее угадала, чем услышала, что ее кто-то догоняет. И спустя мгновение, даже не оглядываясь, поняла, что это снова Гавриков. Запыхался, пробежав десятиметровку, бедный. Дышал ей в затылок так, что ее французская косичка, казалось, подпрыгивает.

— Жан, погоди, — взмолился Илюша, настигнув ее на перекрестке. — Погоди, что скажу!

— Что?

Она повернулась к нему и тут же растянула губы в улыбке. Теперь, когда глаза были прикрыты очками, можно было вытворять со своим лицом все что угодно. Можно было даже, как вот теперь, изображать откровенную приязнь, либо радость, либо то и другое вместе.

— Слышь, Жан, ты это чего имела в виду, когда говорила, что теперь сама решать все будешь, а? — Илюша упорно отводил взгляд, задавая ей вопрос, отчаянно потел, сопел, терпеливо ждал ответа, но на нее не смотрел. — Ты это, не дури, ладно? Меня и Женька просил, чтобы я тебе это сказал.

— Да ну! — ее брови неестественно высоко поднялись над стеклами очков. — А лучшую койку в камере он тебя не просил для него забить, а, Илюша?

— Не веришь, — кивнул он, будто заранее был уверен в ее ответе. — Смотри не нарвись, Жанка, на неприятности. Там ведь Женькина баба стороной проходит, если ты еще не поняла. Там ведь основная фигура — Удобный. За его убийцу братва вроде награду назначила.

— Выплатила? — Она снова неестественно широко улыбнулась Гаврикову. — Награду, говорю, выплатила братва? Убийца найден, чего же тянуть?

Илюша сердито засопел, ну просто мастер художественного сапа. Все эмоциональные оттеночные модуляции проходят у него сквозь легкие и нос. Чудеса…

— Ну не выплатила, и че! Умничаешь, что ли? — Он выругался грубо вполголоса, но как-то так, чтобы она непременно услышала. — Выплатят еще, успеют. Только не в награде дело, если ты еще не поняла.

— А в чем?

— А в том, что ты тут одна с пацанами осталась, а бандитам это на руку. Возьмут вас на заметку и… — Илюша многозначительно причмокнул языком.

— Что «и»? — Ей вдруг сделались совершенно безразличны и смешны его неуклюжие запугивания. Устала бояться, наверное.

— На перо, так сказать, — снова очень выразительно выдохнул Гавриков, покосился на нее с испугом и прошептал: — Сынок у Удобного, говорят, больно лютый. Таких вот баб, вроде тебя, сильно любит.

— Придурок, — не выдержала Жанна, отвернулась и пошла прочь.

— Кто придурок, сынок, что ли? — решил все же уточнить Илюша, снова запыхтев ей в затылок.

— Оба! И ты придурок, и сынок, хотя его я совершенно не знаю. Не ходи за мной, Гавриков, не ходи. Нам с тобой в разные стороны.

— Ты хорошо подумала? Однозначно? — сопение начало стихать.

— Однозначно, — выдохнула Жанна и махнула рукой, подзывая такси.

Вишневого цвета «восьмерка» резво отпрянула от противоположной стороны тротуара и метнулась к ней.

— Куда?

За рулем сидела немолодая женщина с усталым лицом и очень живыми глазами цвета спелой оливы. Бейсболка козырьком назад, потертые джинсовые шорты по колено, кроссовки, футболка навыпуск.

— На Семеновскую, — коротко обронила Жанна, усаживаясь с ней рядом и упорно не глядя в сторону подбоченившегося Гаврикова.

Тот до последнего стоял и ждал, пока они отъедут.

— Семеновская большая, — озорно стрельнула в нее игривыми глазищами таксистка. — Куда конкретно?

— Я не знаю, — призналась она. — Там есть палатки какие-то, где, ну, сигареты там продаются, вода, что-то еще. Вот мне туда.

— А-а-а, понятно. Значит, высажу тебя в самом начале, а потом пешочком. Ибо палаток этих там, что у дурака махорки — на каждом шагу. Едем?

— Едем, — обреченно всплеснула руками Жанна.

На каждом шагу так на каждом шагу. Значит, пройдет весь свой путь шаг за шагом, раз уж решила его пройти. Не оставлять же, в самом деле, эту затею, хотя бы даже из любопытства.

Чем же таким могла пленить ее Женьку эта молодая девчонка?! Что в ней оказалось такого, чего не было в ней, Жанне?

Глава 13

Он поехал по адресу, что прочирикала ему малолетняя милиционерка, сразу же с вокзала. Можно было пройтись пешочком, мельком осмотреть город, раз уж судьбой было велено забросить его именно сюда. Можно было снять номер в гостинице, принять душ, наконец, и поменять рубашку, но Щукин пренебрег всеми этими отсрочками.

Зачем? Для чего? Что смогут изменить эти лишние час, полтора, потраченные на препирательство с измотанной ночным дежурством администраторшей, которая ни за какие деньги не поселит его в отдельном номере. И не потому, что номера нет, а просто так, из вредности. И станет совать ему ключи от душной конуры с тремя койками вдоль стен, и уговаривать, и врать, что это единственное свободное место и там ему будет очень удобно.

Не станет. Ему теперь нигде и ни при каких условиях не станет удобно. После всего, что натворила Тамарка, ему теперь лишь одни удобства уготованы — на небесах.

Щукин влез в полупустой автобус и сразу прошел к месту за водителем. Сел спиной ко всем, пристроив в ногах спортивную сумку, в которую все же уложил смену белья, три футболки, рубашку и спортивный костюм. Не успел устроиться, как в плечо его недружелюбно толкнули.

— Обилечиваться будем, или как? — толстая кудрявая тетка в капроновой косынке тыкала ему в нос пухлой сумкой, из которой жадными языками свисали билетные ленты. — Билет, спрашиваю, берешь или льготник?

— Будем, будем, — поспешил успокоить ее Щукин, сунув в пухлую руку пять рублей. — Послушайте, не подскажете, когда мне выходить, а? Первый раз в городе.

— А куда нужно? — тетка откромсала пальцами кургузый билетик, отдала его Стасу и зорким взглядом окинула салон на предмет обнаружения возможных «зайцев».

— Улица Угловая, кажется. — Не казалось ему ничего, адрес он выучил назубок, дурака валял просто, растерянным себя представить пытался.

— Угловая?! — она скептически сжала накрашенный малиновым тонкогубый рот. — Чего же ты там позабыл, голубчик?

— Пока не знаю. Велели передать кое-что. — Для убедительности Щукин пнул ногой свою собственную сумку и тут же поспешил добавить, заметив, каким бдительным вдруг сразу сделался взгляд кондукторши: — Мать там моего армейского друга проживает, гостинцев он ей передал.

На демобилизованного он походил мало, но врать с ходу не привык, поэтому ляпнул первое, что взбрело на ум. Кажется, кондукторше пришелся его треп по вкусу. Туго сжатый рот ослаб, расплываясь в малинового цвета улыбке, и женщина проговорила:

— Доезжаешь с нами до конечной. Там выходишь и ждешь маршрутку. Три остановки, и твой Угол сразу за аптечным углом. Ох и райончик, не приведи господи там ночью в одиночку оказаться. — Она качнула головой и опасливо поежилась. — Но ты малый здоровый, авось найдешь нужный адрес без проблем.

Проговорив, она тут же заспешила к дверям принимать новых пассажиров и до самой конечной про Щукина больше не вспоминала. Лишь когда он наладился со своей сумкой к выходу, потыкала толстым пальцем в автобусное стекло, прокричав:

— Во-он остановка, там маршрутки останавливаются. Не просмотри, тебе на любой ехать можно, не ошибешься. Три остановки, на четвертой выходи…

На четвертой он вышел. Обогнул аккуратный, обтянутый сайтингом аптечный угол и тут же уперся взглядом в ржавую вывеску на торце дома. «Улица Угловая», информировали белые буквы на грязно-сером фоне.

Стас остановился прямо под вывеской и тут же полез в карман штанов за сигаретами. Когда курил в последний раз так, что руки тряслись, и вспомнить не мог. В тюрьме так курил, в армии курил, когда по делу проходил обвиняемым, смолил столько, сколько давали сигарет, иногда почти целый день без остановки. Потом как-то сразу бросил. Не совсем, нет. С Томкой баловались иногда вечерком, сидя на крылечке. Но чтобы с тоски, голода, волнения или злости… Такого не было давно. Теперь вот снова накатило.

Он прикурил и уставился холодным пустым взглядом вперед, куда простиралась Угловая улица, совершенно непонятно, с чего так названная. Щукин лично ни одного угла не заметил. Стены, стены, сплошняком глухие торцевые стены. Непонятно, есть ли у этих строений вообще вход.

Наверное, входы и выходы все же существовали, поскольку народ сновал туда-сюда без остановки. Дрянский сновал народец, сделал вывод Щукин после третьей сигареты. Дрянский, неумытый, нищий, с набитыми гадкими мыслями головами. Взгляды пустые, одеревенелые какие-то. Причем не у одного, второго, пятого, а у всех почти, кто мимо проходил. Даже бабка с детской коляской, доверху набитой пустыми стеклянными бутылками, и та показалась Щукину остекленевшей и одурманенной.

Отстойный райончик, решил Щукин после пятой сигареты, не сдвигаясь с места. Отстойный и опасный. Хотя, с другой стороны рассудить, в каком еще месте может проживать бывшая воспитанница детского дома, ныне шлюха.

То, что Томкина подруга — Света Светина — была проституткой, Щукин не сомневался ни секунды. И никаких на сей счет оправдательных иллюзий, поторопивших дам с отъездом, — типа, у подруги день рождения, переезд на новую квартиру затеялся, новое место работы светит, а как без Тамаркиных рекомендаций — Щукин не питал.

Его жену сорвали с насиженного семейного гнезда с вполне определенной целью: вернуть грешный долг, зависший со времен ее холостяцкого шального прошлого. Денег у Томки не было, стало быть, долг она должна была вернуть, отработав. Работа у нее Щукин знал какая, посему все снова сходилось. Ее подруга — Света Светина — такая же шлюха, как и его жена в прошлом.

Он сделал последнюю затяжку, едва не проглотив остатки сигареты вместе с фильтром. Швырнул ее в кучку возле своих ног, поднял с земли сумку и медленно двинулся вперед.

Бетонный колодец Угловой улицы извилисто вел мимо мусорных контейнеров. Картонных, почти карточных домиков бомжей. Странных тусовок немытой молодежи, вызывающе смело поглядывающей в сторону медленно бредущего Щукина.

Он их не боялся. Он теперь ничего и никого не боялся. Ну, в морду дадут, велика напасть. Ну, сумку отберут, так там добра-то. А убить себя до тех пор, пока он не выполнит своей миссии, не позволит. Зубами рвать станет всяк и каждого, кто посмеет ему помешать, но убить себя до поры до времени не позволит.

— Чего ищем, дядя? — окликнули его метров за сто от того места, где он упивался никотином.

Все же одна из группировок решила проявить активность, сочтя его проникновение на чужую территорию чрезвычайно смелым.

Щукин остановился, тут же швырнул к ногам сумку и встал к размалеванной агрессивными воззваниями стене спиной. Руки опустил по швам, инстинктивно сжав в кулаки, и тут же пожалел, что не захватил с собой кастета. Валялся же в тумбочке, и натыкался на него пару раз, когда собирался, а не взял. Ну, ничего, и без кастета, бог даст, управится. Молодняк жидковатый. Цепей не видно, кольев и бит бейсбольных тоже. К тому же их всего пятеро, шестая девка, но та не в счет. Ту в нокаут Щукин одним щелчком отправит, если полезет, конечно.

Сопляки между тем рассредоточились, пытаясь взять его в кольцо. Не получилось, Щукин раньше занял выгодную позицию. Пришлось им встать полумесяцем и ждать.

— Ребята, мне не нужны проблемы, — спокойно проговорил Стас, оглядев каждого в отдельности и оценив на физуху.

Так себе была пацанва, то ли на игле с малолетства, то ли недоедали. Троих можно было смело вязать в пучок.

— А чего нужно? Чего сюда притащился? Тут наш район, ты че, не знаешь? — пискнула девка, выставив ногу в рваной босоножке далеко вперед.

— Бабу свою ищу, — коротко пояснил Щукин и снова поочередно оглядел каждого.

Пацанва вдруг оказалась готовой к диалогу. Сначала заулюлюкали совершенно по-глупому, почти по-детски. Принялись отпускать идиотские шутки, правда, вполне безобидные. Потом разом затихли, и девка снова спросила:

— А че за баба, раз ты ее здесь ищешь? Путевых тут не водится. — Она тут же поняла, что сморозила глупость, рассердилась на себя, покраснела и поспешила оправдаться: — Мы-то местные, нам-то че! А вот из пришлых здесь путевых нет.

— Согласен, — кивнул Щукин, заметно расслабляясь, драки не будет, подсказало ему природное чутье. — Потому и ищу, что непутевая. Путевые они дома подле мужа сидят, так ведь?

Ребята одобрительно загалдели. Девчонка фыркнула неопределенно. Через пару минут гвалт стих, и снова она:

— Адрес есть? Или так, наугад ищешь, не по наводке?

Она вдруг засмущалась его внимательного, чуть насмешливого взгляда и поспешила задвинуть за ребячьи сандалеты свои раздолбанные вдрызг босоножки.

— Есть адрес. — Щукин улыбнулся одними губами и продиктовал: — Улица Угловая. Дом семнадцать. Квартира номер три.

Чем таким выдающимся прославился этот дом либо квартира, оставалось только догадываться, но что прославился, это точно.

Ребята замерли, словно очень резво переключились на детскую игру «море волнуется». Только что, буквально минут пять-семь назад, корчили из себя серьезных и взрослых, пытались острить, ерничать и даже запугивать его. Стучали в раскрытые ладони кулаками, поигрывали скудной мускулатурой, переглядывались со значением. И тут же, словно по команде, замерли с растерянными, детскими совершенно мордахами.

Какая там фигура на месте замри?

Играл Щукин, много раз играл в раннем детстве в эту хорошую, добрую игру. И фигуры там задавались разные друганами по улице. То морская, то военная, реже спортивная. Теперь же налицо, вернее, на лицах, замерла та самая ерунда, которую Щукин для себя определил как смущение.

Чем-то жутко смутил он ребят, продиктовав простой, казалось бы, адрес.

Чем?!

— Что-то не так? — все же не выдержал и поинтересовался он, потому что местная братва словно воды в рот набрала, причем одновременно и всем скопом. — Эй, малышка, что-то не так? Что? Что не так с этим домом номер семнадцать и квартирой номер три, а? Там что, ее нет?

Ребята молниеносно переглянулись, и трое из пяти опустили взгляды в пыльный, заплеванный асфальт. Четвертый и вовсе отвернулся. На Щукина продолжала смотреть лишь девчонка, но лучше бы она этого не делала, поскольку плохо она смотрела на Щукина. Непотребно вовсе, и взгляд ее — жалостливый, со слезой почти — ему абсолютно не пришелся по душе.

— Что?! — коротко, будто кислотой плеснул в каждого, уронил Щукин и сделал шаг вперед. — Что с ней?! Она там?!

Ребята тут же прыснули назад, как стайка встревоженных воробьев. На месте осталась лишь девчонка, которая совершенно некстати разозлилась и прокричала:

— Кто она?! Кто она?! Долбишь одно и то же! Она, она! А кто она?! Как твою бабу зовут? Пардон, жену? Жену ведь ищешь, я не ошиблась?

— Тамарка, — хрипло выдавил Щукин и еле сдержался, чтобы не ухватить девчонку за шиворот и не вытрясти из нее правду. — Мою жену зовут Тамара! Что с ней?!

— Тамара? — Девчонка обрадовалась мгновенно и даже не пыталась этого скрыть. — Так бы сразу и сказал! Нету там твоей Тамары. Скажите?!

Трое из пятерых резво кивнули китайскими болванами. Двое поостереглись, все так же продолжая буравить взглядами асфальт Угловой улицы.

— Тамары нету, а Света есть? — спросил Щукин, и ему снова не понравилась реакция на его вопрос.

— Света? Какая Света? — промямлил один из тех, что кивнул.

— Светина Света. Это ведь ее адрес: Угловая улица, дом номер семнадцать, квартира три, — начал терпеливо объяснять Щукин, всем нутром чувствуя, что дело дрянь. — Света там есть или нет?

— Ну а Света тебе зачем? — снова промямлил тот же самый малый и глянул, почти как девчонка, со смесью жалости и удивления. — Сначала Тамара нужна. Теперь вот Света. Ты уж определись, дядя, кто конкретно тебе нужен?

Грязно-серая бетонная стена многоэтажки неожиданно закачалась у Щукина перед глазами и едва не рухнула. Может, и рухнула бы, не подопри ее плечом один из тусовки. Второй, третий и четвертый прочно стояли на асфальте, и именно поэтому, а не по какой другой причине тот не выскочил у Щукина из-под ног. Но вот пятому не повезло. Пятый стоял от Щукина слишком близко и слишком откровенной была его жалость, плескающаяся в юных, безвременно помутневших глазах. Ему и до-сталось.

Выбросив руку вперед, Стас схватил малого за воротник джинсовой безрукавки и, почти приподняв над землей, подтащил к себе поближе. Притиснул свое горящее лицо к его побледневшей щеке и просипел мерзко так, как сипел только один раз в своей жизни, когда не смог остановиться и убил-таки:

— Что там с этой Светой, парень?! Говори, или я себя не контролирую!

— Тимоха! — испуганно взвизгнула девчонка, приплясывая чуть поодаль и не решаясь напасть на взбесившегося непонятно с чего мужика. — Тимоха, скажи этому чокнутому! Тимоха!!!

Тимоха молчал, будто урытый. Тогда девчонка вдруг выкинула ногу вперед и больно ударила Щукина по коленной чашечке. Раз ударила, другой, совсем не замечая, что рассадила прямо тут же большой палец на ноге в кровь.

— Отпусти его, скотина! — верещала она, нападая снова и снова. — Отпусти! Сгорела твоя Светка!!! Сгорела несколько дней назад!!!

Доходило до Щукина достаточно туго и долго. Он тупо тискал воротник бедного малого, волтузя того по земле. Рычал что-то, брызжа слюной, и почти ничего не понимал из того, что орет ему очумевшая от страха девчонка.

Очнулся, когда по спине его огрели металлическим прутом. Не от боли очнулся, нет, от неожиданности скорее.

— Ты чего, оглох что ли, гад? — Это юная заступница, оказывается, отчаявшись привести его в чувство ногами, вооружилась и лупасила его теперь по лопаткам. — Нету твоей Светки! Сгорела она на даче вместе с местным авторитетом! Отпусти Тимоху живо!

Щукин отшвырнул от себя малого, будто котенка. И, резко вывернув руку за себя, поймал металлический прут на лету.

— Хорош баловать, — приказал он строго и сделал угрожающий выпад в сторону юной воительницы. — Давай лучше по порядку… Так что там с этой Светиной стряслось?

Говорили почти все разом и сразу. Кроме одного, который как припер плечом бетонную стену дома, так и стоял там, не разжимая рта.

— Светка таскалась много с кем, — пробубнил тот самый Тимоха, которому ни за что ни про что досталось больше всех. — То с одним ее в городе увижу, то с другим. В последнее время болтали, что она будто бы на ментов взялась работать. То есть стучала вроде.

— Стучала на авторитета? — догадался Щукин.

— Ага. Степа Удобный, был тут такой.

— А чем он так властям не приглянулся, что на него стучать надо было? — вопрос был риторическим, но нужным.

— А много чем! Он тоже вроде проститутки был. И нашим, и вашим, и вместе спляшем. И на своих, говорят, стучал. Пацаны рассказывали, что будто бы свою группировку всю сдал, когда в честные наладился. Из-за него, мол, много кто сроки помотал, — деловито вставила девчонка и сморщилась, потрогав разбитый кровоточащий палец. — А сейчас говорят, будто возвращаться начали. Вот Удобного и пригрели.

— Говорят… — вдруг многозначительно подал голос тот, что терся возле стены. — Тут много чего говорят… Некоторые говорят, например, что Светку убил тот самый мусор, с которым она таскалась и которому стучала на Удобного. Его, болтают, закрыли даже вроде.

Как закрыли, Щукину спрашивать нужды не было. Арестовали, стало быть.

— Че-то я не понял. — Он слегка шевельнул лопатками — черт, а горели после нападения, в горячке-то не почувствовал, а теперь плечи ощутимо ныли. — То будто бы Удобного свои же и завалили. То мусора закрывают, это как понять?

— А это тебе надо у мусоров и поспрашивать, — посоветовал все тот же умник, с ехидцей, между прочим, посоветовал. — Они ведь мудрые, мусора-то. Им ведь все равно кого сажать, лишь бы отчитаться. Так ведь? Или не знаешь?

Он умным оказался, этот замызганный пацан с Угловой улицы. С той самой Угловой, что и вовсе без углов была, а шла глухим бетонным коридором меж высоких торцевых стен. Умным и проницательным. Откуда-то ведь догадался, что за плечами у Стаса срок, и немалый.

— Выходит, что свои же своего посадили, а кто и за что на самом деле Удобного завалил, так и не ясно?

Щукину вдруг до ломоты зубовной захотелось опять домой, на свое скрипучее крылечко, в тень чахлых старых яблонь. Чтобы сесть, привалившись спиной к притолоке, изъеденной жучком. Уставиться пустыми глазами в небо, по которому бездумной отарой бредут курчавые облака. И просто чтобы дышать ровно и глубоко, и чтобы душу ничто не терзало и не рвало, и чтобы не висело тоской гремучей над тобой ни подлое бегство Тамарки, ни глупая случайная смерть ее подруги шалавы, и чтобы никаких погибших местных авторитетов не всплывало на горизонте. Ни удобных, ни благоприятных.

Какого вот черта она потащилась в этот чужой опасный город?! Что пригнало ее сюда, что заставило?! Куда влезла своими куриными бабьими мозгами, которых и хватило-то только на то, чтобы послезливее свое бегство обставить.

Найду, удавлю, решил Щукин, с болью выдыхая скопившийся в груди воздух. Найти бы вот только…

— Ладно, более или менее мне все понятно, — проговорил он вполголоса, хотя понятнее не становилось, а как раз наоборот. — Светка, значит, сгорела вместе с хахалем своим. Другого хахаля Светкиного посадили, а вот Тамарка моя где, кто бы сказал!

Ребята поочередно пожали плечами и развели руками будто по цепочке. Лишь тот, что казался самым умным, оставался безмолвным и недвижимым, и теперь уже он смотрел на Щукина странным взглядом. С эдакой прозорливой ухмылочкой, за которой могло крыться все, что угодно.

— Чего скалишься?! — не выдержал Щукин, подходя к парню поближе, но так, чтобы остальные не напали, не дай бог, на него сзади. — Видел ее?

— Может, и видел, только не представлял нас никто друг другу, — нагловато заявил тот, продолжая втираться плечом в шишковатый бетон стены. — Тамара ее звали или еще как, кто же мне сказал!

— Звали?! Почему звали?! Чего это ты про нее в прошедшем времени, парень?!

Вот тут Стас Щукин впервые, если не считать того момента, как прочитал Томкино письмо, перепугался по-настоящему. Перепугался и тут же понял вдогонку, что не убил бы ее никогда и ни за что, даже если бы ее с мужика снимать пришлось. Ну, наказал бы маленько, не без этого. Но убивать бы точно не стал. Схватил бы за волосы и домой бы оттащил, а там уж и повоспитывал бы. На цепь бы посадил, если нужно. Лишь бы с ней все нормально было, лишь бы все хорошо. А тут этот хлыщ стоит, загадочно скалится и намеки какие-то жутковатые делает, да еще и говорит о ней, будто нет ее уже, будто была, а теперь уже и нет.

— Так что?! — Стас физически ощущал, как крадется по его потному лицу смертельный холод, выбравшись из позвоночника, где сверлил его ледяным буром. — Почему была?! Что ты знаешь про Тамару?!

— Отойдем, — парень дернул подбородком в ту сторону, откуда не так давно пришел Щукин, — скажу что-то.

Щукин подхватил с земли свою сумку и послушно поплелся за пацаном, который оказался либо слишком умным, либо чрезмерно догадливым. Прошли метров десять. Остановились.

— Короче, такое дело. — Паренек покрутил шеей, озираясь. — Светку видел с бабой твоей. Наверное, это твоя была. Потому что только за такой я бы лично и поехал. Ни за какой другой. Классная…

Он даже причмокнул, зажмурившись и замотав юной головой, которой неведомы были страхи и беды стоящего перед ним мужчины.

— К тому же Светка ее пару раз, проходя мимо меня, называла Тамарой. Что, Тамар, что ли, так много, правильно?

— Допустим, — осторожно согласился Щукин, не зная, чего ему дальше ждать от паренька, оказавшегося к своей догадливости еще и очень наблюдательным.

— Мы на этом пятаке с утра до ночи тусуемся. Почти каждый день, реже вечером. Но к Светкиной конуре если двигать, нас не обойти, это точно. Пацаны на них внимания не обращали, им по барабану, — пояснил он, заметив недоверие на щукинском лице. — А мне эта Тамара очень понравилась. К тому же зажатая она была какая-то. Светка ее даже в спину подталкивала.

— Это когда же толкала? — кулаки у Щукина моментально сжались при мысли, что его Томку какая-то паскуда к чему-то принуждала.

— А как раз тем самым вечером, когда в ночь Светка и того… — он совсем не по-взрослому шмыгнул носом, — и сгорела…

Щукин с силой стиснул ручки сумки, чтобы, не дай бог, не заорать раненым медведем и не начать молотить кулаками прямо по бетонной стене, на которой ровным овалом бледнело лицо его собеседника. Волновался с чего-то догадливый пацан, еще как волновался. Явно что-то не договаривал. И рассказывать ему было страшно, и умолчать западло.

— Слышь, парень, ты мне все сказал? — решил помочь ему Щукин.

— Ну… да… вроде… — с продолжительными паузами выдавил из себя малый и тут же махнул своим дружкам, подающим явные признаки нетерпеливого ожидания. — Щщас я, иду уже.

— Ну, все так все.

Стас медленно отошел от стены на пару шагов и тоже закрутил шеей, не зная, куда ему теперь двигать. К Светке Светиной на квартиру? Так что там? Там ничего и никого. Там пустые стены, хозяйка-то погибла. Хозяйка погибла, а гостья куда подевалась? Где ее теперь искать? В каких трущобах?..

— Как мне в эту квартиру номер три попасть? — решился он все же навестить дом погибшей. — Там замок, нет?

— Замок там вешать не на что. Дверь на соплях. Да ты иди, сам увидишь.

Щукин и пошел. Молча поравнялся с настороженной толпой молодежи, кивнул им, буркнул извинение девчонке, успевшей обмотать палец на ноге грязным носовым платком. И двинул вперед, отслеживая номера домов на ржавых указателях.

Он успел дойти до пятнадцатого дома, когда услышал за своей спиной быструю легкую поступь. Привычно посторонился, насторожившись. Всегда надо быть готовым к чему-то, когда тебя догоняют.

— Слышь, дядя, погоди! — окликнул на всякий случай догадливый пацан, уловив его настороженность. — Забыл сказать.

Не забыл ты, парень, — так и просилось у Щукина с языка. Совершенно ни о чем не забыл. Просто размышлял, говорить или нет. Хорошо, что на размышление ушло не так много времени.

Щукин остановился, оглянулся на паренька, минуту пристально рассматривал и тут же поднял подбородок в небо.

Почему-то именно в этот самый момент ему захотелось дико завыть. Почему? Потому что пацан решил о чем-то вспомнить или?.. Или заранее понял, о чем именно тот вспомнит?

— В милицию тебе надо, дядя, — скороговоркой выпалил тот, поравнявшись со Щукиным.

— Зачем?

В милицию?! Опять в милицию?! Так был он там уже, сочтя себя почти что сукой. Был, подавив отвращение, и что? Подсунули пигалицу востроносую, которую от него и его рубашки почти что воротило. И которая ничего лучшего не нашла, как адресок ему нацарапать и выставить из кабинета. Нет, правда, бдительность все же проявила, предупредив. Беды, говорит, не наделайте, гражданин Щукин! А ее, кажется, уже и без него наделали.

— Так что там у ментов? — Щукин проводил внимательными скучными глазами пухлое облако, очень похожее на пирожное, которое иногда приносила из магазина Тамарка и которое он очень любил.

— А там?.. А там опознание, наверное. — Парень впервые с момента их столкновения опустил глаза, не решаясь глядеть на Щукина. — Опознание сгоревшего трупа.

— Чьего? — тупо спросил Щукин, поняв все молниеносно, а все равно спросил зачем-то, как дурак, ей-богу.

— Трупа сгоревшей женщины, которую все считают Светкой Светиной. — Снова последовало совершенно несолидное шмыганье носом.

— А ты? Ты как считаешь? — Все, голос тут же сел до сипа охрипшей от безнадежного воя бродячей собаки.

— А я считаю, что Светка жива, а сгореть могла… Только в морду не бей, ладно! — проговорил тот вдруг с отчаянием и отступил снова к стене, отгородившись сразу своей беспомощностью крепче бронированного щита.

Мог бы и не бояться. Щукин не тронул бы его никогда, каким бы вестником тот ни был. Чего же теперь-то?!

— А сгореть могла твоя жена, дядя, — выпалил малый, как в пропасть шагнул. И тут уж его понесло: — В ту ночь, ну когда вся эта хрень с пожаром случилась, я обожрался и валялся там же, где всегда просто сижу или стою. Ну не было у меня сил подняться и до дома дойти, хотя какая разница — дома на полу валяться или на улице на полу, так ведь?! Я валяюсь, пацанва меня картоном прикрыла на случай дождя. Меня и не видно. Я валяюсь, значит… Под утро замерз, хотел вылезти из-под упаковки, слышу, каблуки. У нас на Угловой по ночам редко какая шавка пробежит, а тут каблуки! Кого, думаю, занесло?! Баба, это стопроцентно так, раз на каблуках? Ну, думаю, сейчас пугану!

Да не пугануть ты хотел овцу, заблудшую под утро в вашу бетонную кишку без углов, неприязненно подумал Щукин, а обобрать. Потому что башка трещала с похмелья. Потому что тошно было от скотства собственного и от того еще, что назавтра все это могло снова случиться, и изменить ничего было нельзя, да и не хотелось. А чтобы не менять, нужны деньги на день предстоящий, плавно переходящий в хмельной вечер и угарную ночь. И кажется, господь, даже не услыхав молитвы, посылал их прямо с раннего утра…

— Коробку чуть сдвинул, лежу и жду. Смотрю: баба! Идет спокойно, по-свойски, значит. Каблуками только отстукивает. Я еще коробку сдвигаю, подпускаю поближе, узнаю одежду твоей Тамары. Видел же, в чем она тут со Светкой терлась, всегда в одном и том же, блин. Короче, узнаю одежду, а под одеждой… — малый судорожно махнул сухим шершавым языком по пересохшим губам. — А под одеждой Светка! Я же еще не знал ничего тогда ни про пожар, ни про то, что Удобного грохнули, и что, типа, Светка с ним сгорела. Прошла мимо меня и прошла, мне-то что. Своих мы никогда не тронем. Уснул я, короче. А утром такое поднялось!.. Короче, слухи носились по нашей Угловой, один круче другого.

— Какими же были эти слухи? — продавил сквозь стиснутое горло Щукин и обессиленно привалился к стене на манер пацана.

— Да разными! Все больше про Удобного болтали. Кто, за что и так далее. Про Светку так вкратце, что, мол, шалава с Удобным преставилась. Но я-то ее видел!!! И почти уверен, что Светка вместо себя кого-то подложила Степке! Это такая сучара, поверь!!!

Щукин верил. Верил всему, что рассказал ему смышленый малый. Да все и сходилось из мысли в мысль, которыми он себе всю душу истерзал.

Тамарку привезли в этот город, будто жертвенную овцу. И она, как овца, поехала. То ли из страха, то ли из глупости, а может, и правда должна была кому-то и приехала долг отрабатывать. Приехала вместе со Светланой, и та ее виртуозно подставила под раздачу, а сама…

— А после этой ночи ты Светку больше не видел? — еле ворочая языком, спросил Щукин, с тоской озираясь вокруг.

Его жена… Его жена ходила по этой улице, ведомая и подталкиваемая своей бывшей подружкой. Она ходила здесь еще какое-то время, после того, как оставила ему письмо с самым гнусным содержанием, которое когда-то довелось ему прочесть. Ее ноги перешагивали через окурки или топтали их, не замечая. Ее руки, возможно, касались этих шершавых стен или опирались на них, когда ноги отказывались держать.

Эх, Томка, Томка, почему?.. Ну почему ты ничего не рассказала?! Вместе бы они справились! Непременно бы справились с ее сомнительной бедой. А теперь что?! А теперь пустота, пропасть, бездна, на дне которой стоит сейчас Щукин и пытается уловить там наверху хоть какой-то отблеск света. Не было его и быть не могло, потому что Томка…

— Съездишь со мной? — вдруг спросил он у малого, затихшего возле его плеча. — На опознание съездишь?

— Да понял я, — замялся тот.

Ехать ему отчаянно не хотелось. И вовсе не из-за того, что презирал он всю эту канитель, призванную стоять на страже закона. Ну, стоят и пускай себе стоят, ему то что. Ему безразлично, пока его не трогают. А не хотелось ему ехать оттого, что он дико боялся покойников. Просто до холодной пустоты внизу живота, до странной горечи во рту и непроходящей рези в глазах он их боялся. И это тех, которых в хорошие костюмы упаковывают и в деревянный ящик кладут, когда все честь по чести. Тут же было вовсе гнусно. Тут была сгоревшая баба. Представлять себе, как она может выглядеть, ему не хотелось, а уж глядеть…

— Не дрейфь, ты смотреть не станешь, — догадался Щукин, он ведь тоже мог быть догадливым и проницательным. — Просто города я не знаю. Куда ломиться, тоже. К ментам подашься, вопросы начнутся, а у меня… Короче, прописан я был одно время не там, где приличным людям надлежит прописываться, понял?

— Да понял. — Парень вздохнул, поелозил рваным кедом по асфальту, почесался тощей спиной, обтянутой клетчатой рубашкой без рукавов, о стену и проговорил нехотя: — Ну, поехали тогда, что ли. Есть у меня знакомый один. Он к ментам вроде вхож. Поговорим, может, поможет.

Знакомый оказался самым подлым, самым опустившимся бомжом, не желающим делать ни шагу за спасибо. За звонок «другу», так он именовал следователя, которому благополучно стучал последние пару лет, Никитыч затребовал сотню. За то, чтобы по его распоряжению сопроводить Щукина до отделения милиции, а потом до морга, еще две. При этом он плотоядно облизывал толстые губы, покрытые трещинами с въевшейся в них намертво пылью, и многозначительно потрясал в воздухе кривым пальцем, что могло означать только одно: он им еще пригодится и, уж конечно, ничего делать за бесплатно не станет.

Щукин безропотно отстегивал сотни, хотя сопровождающий и толкал его сердито в бок крепким кулаком.

А ему вот плевать на деньги, хотя особо-то их и не водилось. Плевать и все! Ему вдруг страстно захотелось докопаться до правды, которую он поначалу отметал от себя, а теперь вот решил, что все, хватит, не отмахнуться. Потому и совал в заскорузлые ладони сотню за сотней, даже сверх того, что было оговорено поначалу.

— Ну, иди, что ли, парень, — приказал Никитыч, стоя у металлических дверей морга, сам идти туда он наотрез отказался, суеверно перекрестился и пробормотал: — Успею еще…

Ишь ты, — подумал с раздражением Щукин, вручая сумку со своими рубашками новому знакомому, назвавшемуся Вадимом. Жить ведь не живет, прозябает в грязи и навозе, в холоде, голоде, пьяном угаре и тоске, а ТУДА все равно не хочет. Даже такая вот ухандоканная изнанка, а все равно жизнью считается и стережется.

А может, в том вся и правда? Может, потому и дорожит своей никчемной, продубленной жизнью Никитыч, что знает: до того, чтобы ТАМ очутиться, у него ровно полшага. Наверх нельзя, да и не получится, а вниз — всего лишь полшага. Потому и не торопится его сделать, оттягивает. Знает, как страшно ТАМ, знает. Ему ведь она — тварь заплесневелая — каждую ночь в лицо дышит.

Может, все и так…

— А с чего вдруг такой интерес к трупу? — толстенкий, маленький, в очочках патологоанатом оглядывал Щукина с профессиональным интересом, ощупывал почти, будто нацеливался, куда поскорее вонзить свой скальпель. — Вроде бы все давно решено с ней. Что еще за вопросы?

— Вопрос один.

Щукин вздохнул, выдохнул, пытаясь осознать, жив ли он еще до сих пор или наполовину умер. Пощурился на отвратительный свет люминесцентных ламп, нестройной дорожкой выложивших коридорный потолок. Хотел было облокотиться о стену, но потом передумал. Значит, жив все же, если отвращение способен испытывать.

— Вопрос один… — снова проговорил он после паузы и снова помолчал, прежде чем выговорить. — У вашей погибшей пальцы на левой руке все целы?

— То есть? — Круглые, будто у филина, глазки за стеклами очочков настороженно блеснули. — Что вы хотите этим сказать? Если имеется в виду, присутствовали ли на руке все пять пальцев, то твердо смогу заявить. Да, все пять пальцев на левой руке погибшей присутствуют.

— На безымянном должно не хватать одной фаланги, — промямлил Стас Щукин и еле сдержался, чтобы не расплакаться.

Вдруг как стиснуло все в груди. Как накатило. Как подступило к глазам и горлу, стоило вспомнить про этот ее палец, которого Томка вечно стеснялась. Даже кольца отказывалась носить на левой руке и перстни, из-за этого дефекта, заработанного в шальном подростковом возрасте. Он еще, идиот, смеялся всегда, что вот по этому пальчику ее и станет искать. Накаркал, получается, провидец хренов.

— На безымянном? Фаланги? — патологоанатом задумчиво скрестил толстые ручки на округлом животе. — Кажется… Кажется, отсутствует. А что такое?

— Взглянуть можно?

Вот зачем ему было глядеть на нее на обгоревшую?! Зачем? Зачем, если и так все понятно: в этом самом морге, в одном из склепов холодильников покоится его Тамарка, которую… Которую сожгли, может быть, заживо и которую он теперь никогда, ну просто никогда не увидит живой. Не погладит, не обнимет, не будет любить на старой скрипучей койке, которую выбросить недосуг. И поворчать на нее не сможет, когда она, проспав, не изжарит ему омлета перед сменой. И лететь почти бегом с работы теперь не к кому, некому потому что ждать его на старых ступеньках дряхлого дома, который он так любил и который Тамарка пыталась любить вместе с ним.

Она же пыталась, она старалась, он видел и ценил это. А теперь…

— Идемте, — промямлил последний доктор человечества, ну, может, не последний, а крайний, правильнее. — Идите за мной… Взгляните, если что-то сможете понять или узнать.

Конечно, он узнал ее. Хотя узнать было почти невозможно в обгоревшем трупе его красавицу Тамару. Щукин все равно узнал. По отсутствующей фаланге на безымянном пальце левой руки. По уцелевшей прядке волос на затылке. По форме стоп, почти голыми костями торчащих из пластикового мешка.

— Она месяц назад ставила пломбу вот сюда. — Он поднял одеревеневшую руку и постучал себя пальцем по двум передним резцам сверху. — Пломбу поставили по-дурацки, расколупав почти оба зуба наполовину. Не заметить нельзя… А полгода назад коронку на коренной, тот, что перед зубом мудрости.

— Слева или справа? — все еще недоверчиво, но уже с заметным сочувствием, уточнил врач.

— Слева, сверху… — Щукин отвернулся и пробубнил глухо: — Золотая коронка должна быть. Кольцо от матери моей осталось…

Он слышал, как за спиной взвизгнула застегиваемая молния на пластиковом пакете, потом щелкнул замок, лязгнула тяжелая дверь холодильника, и через минуту хозяин морга шлепнул его по плечу.

— Идемте в мой кабинет, — озабоченно покрутил он головой. — Раз такое дело… Надо ставить в известность местные власти…

Властям, прибывшим через полчаса на место, новость совершенно не понравилась. Было их двое. Оба на предмет жары облачились в безликие кофты с куцыми воротничками и короткими рукавами и тонкие, вроде кальсон, светлые штаны. Как вошли, как узнали, в чем дело, так и вцепились в Щукина.

— Когда именно вы догадались, что это ваша жена погибла в пожаре, а не гражданка Светина?

— Что натолкнуло вас на мысль, что это именно она?

— Что вообще привело вас в этот город?

— Вы были судимы?..

После щукинского ответа на последний вопрос началось такое…

Он уж и не думал, что выйдет на свободу из здания городского морга с чистой совестью и не связанными за спиной руками. Вяло оборонялся, и не оборонялся даже, а по привычке огрызался. Потому что совсем некстати ему было быть обвиненным в гибели своей любимой Тамарки. Некстати хотя бы в память о ней, притом еще когда ее тело совсем рядом, всего-то за парой стен и цинком холодильника.

— А куда же тогда Светина подевалась, а? Кто ответит мне на этот вопрос? — особенно усердствовал тот, что был помоложе.

Второй все больше помалкивал и курил в открытую кабинетную форточку. То ли лень ему было в такую жару разоряться. То ли думу какую думал про Щукина, его погибшую жену и, как оказалось, не погибшую Светлану Светину. Но молчал почти все то время, что козлом скакал по кабинету его молодой коллега.

Потом и тот заметно сник. Вот как только Щукин подробно рассказал обоим, кто поспособствовал его теперешнему пребыванию в их городе, так тот сразу и сник, будто воздушный шарик, который ткнули тонким шипом.

Шипом в данной отвратительной ситуации для них являлся Станислав Щукин. И он, и они оба, и даже маленький толстенький патологоанатом — все это понимали.

Щукин — с его опознанием — перепутал все. Стройную версию, над которой усердно трудился весь отдел. Отчетность, которую уже отправили наверх. Поставил под сомнение виновность подозреваемого, а дело вот-вот должны были передать в суд.

Ведь как все удобно складывалось про этого Удобного! Спутался с молоденькой девчонкой, а у той воздыхатель среди милицейской братии. Не стерпела душа незаслуженно обойденного вниманием, не выдержала. Он и того… убил обидчика, а заодно и изменницу, обставив дело под несчастный случай. И пускай вины своей пока не признал, и отрицает все, и отмалчивается. Положения дел это нисколько не меняет. Имеются компрометирующие фотографии, показания свидетелей, пускай и не очень уверенные, но имеются, и все такое.

И вот тут является какой-то Щукин, был бы человеком, а то бывший уголовник, убийца! Является и сметает своей преступной рукой все стройное и отработанное. Является и превращает все в хаос. И отчетность, и версию, и возможную премию с досрочно подогнанным повышением. Является и узнает в погибшей свою пропавшую и пропащую — чего уж тут лукавить — жену, которая, оказывается, несколько дней назад сбежала из дома с подругой. И кто бы вы думали подруга? Да, да, та самая Света Светина, которая какое-то время считалась погибшей, а теперь и не погибла вроде как, а просто испарилась, растворилась. Или удрала, а? А зачем, спрашивается, ей удирать? А затем, что…

В этом месте зубы начинали болеть сразу у обоих представителей власти, прибывших в городской морг по зову бдительного патологоанатома. Сразу, и все причем!!!

Зачем было Светке этой — профурсетке молодой — вызывать к себе подругу? Так мало того, самолично привозить ее сюда! Зачем?!

Зачем было таскаться с ней повсюду? Зачем было сводить ее с Удобным? Зачем было подкладывать ее в постель? А потом еще, если верить словам обдолбанного вдрызг малолетнего алкаша, переодеваться в вещи своей подруги и тайком пробираться под утро к себе на квартиру. Зачем, спрашивается, все это вытворялось?

Вряд ли ради забавы!

— Если Удобного заказали свои же и решили таким вот методом отправить его на тот свет, — подал робкий голос молодой оперативник.

— Ага! — сразу обрадовался его старший товарищ, впервые, наверное, открыв рот с того самого момента, как вначале инициативу у него перехватил молодой. — Да, Валентин! Все именно так! Большие серьезные ребята решили наказать своего старшего товарища за подлость и для этого наняли Светку Светину. Чтобы она съездила в соседний город, вытащила из супружеской постели свою бывшую подружку по детскому дому, привезла ее сюда. При этом, заметь, засветилась с ней на автовокзале! И потом… Чушь собачья, Валя! Чушь и вздор! Все не то… Все другое…

— Что? — это Щукин выпалил одновременно с Валентином, у него давно уже голова шла кругом, а в груди пекло так, будто кто туда сунул горячий электрод и осторожно так им там пошевеливал.

— Не знаю. — Покатые плечи под безликой кофтой вяло передернулись. — Мне так лично больше нравится, что Масютин просто-напросто Светке этой надоел, и она решила от него сделать ноги. Подставила подружку под раздачу, его вон жену, а сама смылась.

— Значит, она должна была знать о готовящемся преступлении, — вдруг подал голос толстенький патологоанатом и нервно поправил очки на переносице. — Зачем, простите, она затащила в постель к Удобному эту женщину, если ни о каком покушении не подозревала?

Огненный, раскаленный электрод резко рванулся, и боль полыхнула уже по всему телу. Щукин крепко зажмурился.

Что он здесь делает? Зачем сидит и слушает глупые, нелепые рассуждения о своей погибшей жене? О внезапно ожившей подруге, о каком-то менте, оказавшемся не в том месте и не в то время?! На кой черт ему знать все это, если Томки больше нет?! Все что от нее осталось — это обгорелый человеческий остов с натянутой сморщенной кожей. Да и еще чудом сохранившаяся прядь волос, пломба в передних зубах и коронка на коренном. И это все, что осталось!

Нет, не так немного.

Было еще очень-очень много боли. Чудовищной, нечеловеческой. Она корежила, студила и обжигала. Она крепко держала его за затылок и жала, давила, пригибала к самой земле.

Ну, при чем тут какой-то кулон, что подарил романтичный следак этой шалаве Светке?! При чем тут какие-то фотографии?! При чем все это, если Тамарки больше нет и быть не может?!

Ее просто взяли и сожгли, как лист бумаги, как кучу листьев по осени, как ненужный хлам при переезде. Взяли и сожгли. А ей ведь… ей ведь больно было, чудовищно больно, много больнее, чем ему сейчас, если она еще дышала к тому времени.

— Я… пойду… — Щукин оторвал свой зад от предложенного эскулапом стула и огромной заведенной куклой двинулся к двери.

— Куда?! — тут же вскинулся молодой представитель власти и ринулся было к двери за Щукиным следом. — Как это пойду?! Что значит пойду?!

— Худо мне что-то. — Стас недоуменно уставился на побелевшие костяшки пальцев, следопыт держал его за локоть крепко, того и гляди начнет выворачивать за спину. — Худо мне что-то, мужики!

— Оставь его, — пожалел Щукина старший оперативник и снова отвернулся к форточке с сигаретой, пробормотав напоследок: — Куда он теперь от нее… Ему же ее хоронить еще…

Щукин вышел из кабинета и пошел на светящийся проем уличной двери. Ровный прямоугольник плясал и трансформировался, будто чокнутый. То уползал куда-то влево, то уползал на потолок и медленно крался светлой дорожкой к лампам, разбрызгивающим отвратительный парализованный свет.

Выйти бы на улицу и не упасть на глазах у изумленной публики, подумалось Щукину, когда крепкие его коленки в очередной раз вдруг дистрофически подломились под ним.

Хотя публики может и не быть. Никитыч весь свой финансовый интерес исчерпал. Вадим… Вадиму тоже должно быть по барабану теперешнее горе Щукина. Что ему с гибели Тамарки? Холодно или тепло? Да ни так, ни по-другому. Все равно ему…

Странно, но эти оба и не думали уходить, сидели под высоченной липой на корточках и что-то вполголоса обсуждали. Щукинская сумка стояла там же, возле ствола. Завидев его, выходящего на негнущихся ногах из дверей морга, Вадим вскочил, схватил сумку и испуганно уставился на него. Никитыч остался сидеть, изредка поглядывая в сторону Стаса помутневшими то ли от опохмелки, то ли от пробившей его внезапно мудрости глазами.

— Ну что?! — Вадим глянул настороженно на Щукина и тут же отвернулся. — Она?!

Щукин кивнул. Говорить просто-напросто не мог. Кое-как одеревеневшими пальцами сунул в рот сигарету и с благодарностью принял огонь зажигалки от подоспевшего Никитыча.

— Может, выпьешь? У меня есть, — расщедрился тот вдруг и тут же выудил из бездонных карманов непотребно грязных штанов пол-литра. — Прими на грудь за упокой души, дышать хоть сможешь.

После двух шикарных глотков граммов почти в двести дышать и в самом деле стало чуть легче. Говорить Стас по-прежнему не мог.

Вадим тоже молчал, продолжая таращиться на заросший репейником двор городского морга. Говорил за всех Никитыч.

— Вот жизнь, а! Дряхлая бабка, которая клюку еле до сортира дотащит, живет! А молодая красивая баба вдруг берет и погибает!!! Где справедливость?! — выпалил он с неподдельной горечью, допив оставшуюся в бутылке водку в три приема. — Взять хотя бы меня… Живу ведь! Никому же ни хера не нужен, никому! От меня даже кошки подвальные шарахаются, что говорить о собаках… А живу! И семья ведь у меня была, слышь, парень. Хорошая семья. Кинули, суки. Кинули меня, обобрали. И квартиру, и гараж, и дачу… Все отобрали, подобрав приличную действу мотивацию: не нужно, говорят, тебе, батя, этого ничего. Ибо не работаешь, стало быть, денег нет, а коли денег нет, стало быть, и налоги тебе платить нечем. А платить надо! Ушел на хер в подвал к крысам и их помету. Жрать иногда нечего, кроме этого самого помета, а все равно живу, не издыхаю!.. А девки нету!

— Ты это, слышь, Никитыч, — вдруг подал голос Вадим, молчаливо стоящий чуть в стороне. — Ты бы заткнулся, а! И без тебя все понятно, что кидалово по жизни было, есть и будет, чего тарахтеть без толку!

— Ишь, сопляк, какой толковый, — поспешил обидеться Никитыч, влез в карман своих штанов, поерзал там, выудил слипшийся мякиш черного хлеба и тут же впился в него прокуренными зубами. — Мне, может, обидно до чертей, когда карга какая-нибудь живет, а молодуха сгорела! За какой хрен, спрашивается? Богу, что ли, так угодно?! Да срать он хотел на нас на всех! Это не Богу, а какой-то падле было угодно! И почему-то угодно было именно так, а не по-другому! И какой такой падле, спрашивается?!

Вопрос был провокационный. Гнусный вопрос. Отвечать на него было некому, не ответить было нельзя. Хотя бы в память о нелепой Тамаркиной жизни и страшной мучительной смерти.

Щукин встряхнул гудящей от мыслей и водки головой и обвел глазами двор.

Противным было место. Высокие липы, много лип. И старых, казалось, рвущих макушками низкие тяжелые облака. И молодых, осторожно изгибающихся стволами к солнечному месту поближе. Забор по всему периметру, высокий, дощатый, сто лет назад крашенный и ремонтированный тогда же, пролом на проломе. Бурьян чуть не в рост человека. Вдоль дорожки еще немного скосили, а чуть дальше, в сторону забора, непроходимые чащи. И пыль повсюду. Лохматая, серая, неподвижная. На листьях деревьев, на громадных лопухах, на перекладинах забора.

Он перевел взгляд на милицейский «уазик», затормозивший почти у дверной ручки входной двери. Вздохнул, глянул с сожалением на пустую бутылку из-под водки, которую Никитыч прислонил к липовому стволу. Можно было бы и еще принять, чтобы соображать хоть маленько. Чтобы не саднило так внутри и мысли чтобы хоть немного от Тамарки откачнулись, а то все она и она в голове.

— Как думаешь, Никитыч, найдут, кто ее… — Выговорить следующее слово он все же не сумел, оно застряло вместе с воздухом в горле и тут же надулось огромным пузырем.

— Кто?! Эти?! — Никитыч пренебрежительно ткнул заскорузлой дланью в сторону милицейской машины. — И не надейся! Они тиснули на нары одного, им теперь за глаза хватит.

— Думаешь, что это не он?

— Ничего я не думаю. Че мне думать, я не следак! — Никитыч дурашливо захихикал. — И это не мою бабу грохнули, а твою! Вот ты и думай!

— И подумаю!

— Во-во, подумай, подумай! Есть над чем подумать! Удобный Степа был фигурой! Подле него и смерть примешь, как подарочек!

И, сильно шатаясь от выпитого, Никитыч побрел куда-то в сторону огромных лопухов. Вадим остался стоять, по-прежнему не выпуская ручек сумки. С минуту потаращился на согбенную спину Никитыча, вздохнул, презрительно сплюнул себе почти на кеды и неожиданно предложил:

— Идем ко мне, что ли?

— К тебе, это куда? На Угловую? — Щукину теперь уже все равно было, куда идти, хоть бы даже и в преисподнюю.

— Туда! — кивнул Вадим. — Мать в запое у сеструхи третий день, а это недели теперь на две. Отца нет и не было, наверное. Во всяком случае, я его не помню. Такой вот я весь неблагополучный. Так идешь?

— Иду.

Щукин покорно поплелся за парнем на автобусную остановку, с которой они не так давно сюда пришли. Шел и лопатками чувствовал сверлящие взгляды двух оперативников, успевших к тому времени выйти на улицу из здания городского морга…

— Вот принесла же его нелегкая, а?! — с горечью воскликнул тот, что помоложе, и потянулся к старшему товарищу за сигаретой. — Чего теперь делать станем?

— Черт его знает! — последовало осторожное движение плечами, тот тоже закурил, с шумом выдохнул дым вверх и сощурился в спину Щукину. — Спешить не станем, это точно. Масютин пускай пока сидит. Кто знает, что за чертовщина там вышла у него с этими шалавами. Может, он их обоих трахал. Начал со Светки, а закончил этой вот, что сгорела вместо нее. Пускай посидит пока.

— Угу. — Коллега, довольный ответом, на тот же манер выпустил в небо дым, кивнул подбородком в согбенную щукинскую спину и пробормотал озабоченно. — А с этим что?

— А ничего. Что с этим? С ним все ясно. Влип, как дурак, и из-за кого? Из-за бабы! Сотню раз говорил и говорить буду: все зло в мире из-за баб. — Старший в очередной раз глубоко затянулся, через мгновение выдохнул, сощурив глаза, чтобы дым не попал, и покачал головой едва ли не с сочувствием. — Ведь не успокоится теперь. Станет землю рыть носом. Станет искать убийцу своей дорогой покойной супруги, невзирая на то, что та такой паскудой оказалась. Полезет в самое пекло, в самую гущу. А мы… А мы понаблюдаем пока. Глядишь, куда-нибудь он нас и выведет. Да, и еще не мешало бы узнать, куда же в самом деле подевалась эта Света Светина? Куда-то же она подевалась, раз не сгорела?..

Глава 14

Длинный ряд торговых палаток почти заканчивался. Жанна купила двадцать две пачки ненужных сигарет, с десяток шоколадных батончиков, три программы телевидения на следующую неделю, баночку крема для ног, а следов Светланы Светиной так и не обнаружила.

Жанна устала приветливо улыбаться. У нее ныли уже все коренные зубы от пустого ненужного трепа о необязательной подруге Светке, которая просила приехать именно сюда, именно сегодня и найти ее. А вот самой на месте нет…

Никто ничего про Светину не знал.

Может, Женька соврал?! Может, нарочно водил ее за нос с этой самой улицей Семеновской, пытаясь что-то скрыть, но вот что именно?!

Пару раз на нее накатывало тупое, раздражающее до изжоги отчаяние, и Жанна порывалась уехать с этой дурацкой Семеновской, уродливой кишкой растянувшейся на пару километров. Она натерла ноги, она вспотела. Хотелось в душ, холодного чая с лимоном, что ждал ее в модном стеклянном чайнике в холодильнике.

И больше всех этих неудобств ей хотелось все позабыть.

Для начала Женькину гнусную измену, странным образом перевернувшую всю их пускай и не очень складную, но все же совместную жизнь. Потом хотелось позабыть все про эту погибшую девушку Свету, с которой ей не довелось быть знакомой, но с чего-то пришлось делить собственного мужа.

Так… Еще что?..

Еще, конечно же, хотелось позабыть собственную глупость, заставившую от отчаяния прыгнуть в постель к Виталику. Потом абсолютно непонятное поведение Илюши Гаврикова. И уж совсем не хотелось вспоминать о том, что теперь она дома совершенно одна, раз Женьку посадили, а ребята уехали в лагерь. И что вечером придется вернуться в пустую, гулкую квартиру и прожить там как-то до самого утра.

Все бы это позабыть, и можно было бы считать, что жизнь налаживается.

Ребята, отдохнув, вернутся. Женька тоже, поскольку никого не убивал, и с этим очень скоро разберутся кому следует.

Они снова станут жить вчетвером, и им даже вид не нужно будет делать, что будто бы ничего не произошло. Ничего же не произошло! Все же позабыто!

В сентябре они отведут ребят в школу. Женька снова станет ходить на службу. Она будет ждать возвращения и мужа, и сыновей, а ночами…

А ночами они снова, может быть, станут безмятежно, просто беспутно счастливы, как когда-то.

Жанна вздохнула, поднимаясь со скамейки, где присела отдохнуть от своего бесполезного вояжа.

Может, будут они счастливы, а может, и нет. Это еще вопрос, с огромным уродливо изогнутым знаком.

Кто-то же грохнул эту девку. Пускай даже и за компанию с бандитом. Вот и нужно ей теперь шевелить одним своим местом и попытаться найти хоть одного мало-мальски приличного подозреваемого, чтобы поменять его местами с собственным мужем. И вот когда ее Масютин выйдет из-под стражи, тогда…

А уж тогда и позабыть обо всем можно. Когда Женька снова окажется дома, рядом, у нее абсолютно не будет никакой нужды в этом самодеятельном расследовании. Абсолютно никакой!!! Плевать ей на смерть этой распутной девки и на смерть ее любовника.

Только бы вот найти еще этого подозреваемого. И подсунуть его коллегам мужа в качестве утешительного приза.

— Добрый день. — Жанна вымученно улыбнулась, сунувшись в следующее окошко следующей палатки почти по пояс. — Душно тут у вас…

В палатке, набитой всякой освежающей дыхание дребеденью, было просто невыносимо дышать. Железный остов накалился до температуры, соперничающей с температурой доменной печи. Казалось, еще немного, и черный металлический остов начнет медленно пузыриться и стекать на асфальт лужицами грязной руды. Ни кондиционера — упаси господи, какой кондиционер, унесут вместе с торговой точкой, — ни вентилятора не наблюдалось. Продавец — молодой парень лет двадцати, с взмокшими от жары волосами и остановившимся взглядом прозрачно-голубых глаз едва дышал, боясь хватануть лишнюю порцию обжигающего воздуха.

— Вам чего, барышня? — просипел он, едва скосив на Жанну взгляд. — Шоколада нет, весь растаял. Мороженого нет по той же причине. Напитки только горячие.

— Мне Светку Светину нужно, — проникнувшись его отчаянным положением, сразу выпалила без предисловий Жанна. — Ищу эту стерву целый день.

— А зачем? — То же тупое равнодушие, сквозившее из тупых равнодушных глаз. — Зачем вам, барышня, Светка?

— Это не она мне, а я ей!

Ей пора было выбираться из душного зева пылающей жаром палатки, если не выбраться прямо сию минуту, можно остаться там насовсем. К телу давно прилипла вся одежда. Виски давило от духоты и усталости. Ноги саднило от нажитых на улице Семеновской мозолей. И вот если сию минуту ей не вылезти из тесного проема на улицу, то она умрет прямо так: половина туловища на июньском солнцепеке, а голова, плечи и грудь в огненном жерле раскалившейся докрасна палатки.

И именно по этой самой причине, наверное, она безо всяких переходов принялась орать на бедного парня, вяло обмахивающегося старой скомканной веером газетой. От жары, от отчаяния и от сознания того, что смерть ее даже ближе, чем она могла себе предположить.

— Эта тварь заставила меня таскаться от палатки к палатке! Она сказала — найдешь! Я и ищу! А ее нигде нет! А это ей, а не мне нужны бабки, понял?! — Про деньги она придумала уже на ходу, заметив робкое мелькание мысли в остановившихся глазах продавца. — И с какой такой радости я должна искать эту скотину?! Чтобы дать ей в долг?! Да ей даже в зубы мне после этого дать…

Следующее слово было неприличным. Она его пару раз слышала от старшего Антохи, и оба раза тот был наказан за непотребство в выражениях. Но коли уж назвалась неприличным грибом, нужно было корячиться в тот самый кузов на таких же неприличных условиях, и поэтому, набрав в грудь побольше покалывающего трахею воздуха, Жанна с чувством закончила:

— Западло!

— Западло. Согласен, — повеселел сразу парень, осторожно шевельнулся, словно пробовал, не сгорит он прямо тут же заживо, если привстанет со своей табуреточки. Не сгорел. Жив остался. — Но Светка она такая. Кидалово — это ее жизненное кредо, барышня.

— Какая я тебе барышня, засранец?! — возмутилась Жанна совершенно неподдельно. — Ты мне эту тварь найди, а я тебе за это…

Тут она умолкла, поскольку не представляла, что и сколько нужно давать за подобного рода услуги. Не в деньгах было дело, а в том, с каким вдруг проснувшимся плотоядным интересом принялся паренек месить взглядом ее грудь, ввалившуюся в его торговое окошко.

— Ну! — строго прикрикнула она, попыталась прикрыться кофточкой, но та нахально поползла с пупка, а пупок парню тоже был виден, и это породило новую волну вожделенного внимания. — Какого черта молчишь? Где Светка?

— А черт его знает! — ответил тот, с трудом сосредоточив расползающееся от жары и женских прелестей внимание на вопросе. — Все говорят, что будто бы сгорела с Удобным, только…

— Только что? — Жанна все-таки полезла обратно на улицу, потому что еще немного, и она точно сдохнет под восторженное сопение молодого ублюдка, тому-то что, тому хоть какое-то, да разнообразие в таком пекле.

— Только не верится мне, что Светка могла так вот запросто сгореть. Не тот человек.

— А каким должен быть человек, чтобы запросто сгореть?

Все, ей надоело играть роль лихой тетки при деньгах. Надоело кривляться перед одуревшим от зноя продавцом. И притворно удивляться она не станет, и охать и ахать тоже. Будет просто говорить, по возможности спрашивать и узнавать, и все.

— Каким? — кажется, его ничуть не смутило ее равнодушие и то еще, что возможная Светкина смерть ее как бы совершенно не удивила. — Другим!

— Каким «другим»? Ну, вот каким другим должен быть человек, которого запросто можно сжечь?! — завелась снова Жанна, она точно с ума сойдет от всего этого, по затылку ползли ручьи пота, скатываясь за кофточку, которая еще теснее прилипала к телу, будто вторая кожа. — Светку сжечь заживо нельзя, а кого можно?

— Меня, — запросто так ответил парень. — Меня запросто. Вот сижу и издыхаю третий день в этой духовке, а Светка бы не стала. При ней здесь три вентилятора было. Хозяин грозился даже кондюшник поставить. И это при ней! А мне даже одного вентилятора не досталось, раздал по другим точкам.

— Философ! — фыркнула Жанна и принялась отлеплять от тела кофточку, потрясая ею, чтобы тело хоть немного остывало от зноя.

— Философ не философ, но то, что Светка кони нарезала, я не верю, — спокойно парировал молодой продавец, окончательно очнувшись от сомнамбулического созерцания. — Наверняка ошибка какая-нибудь.

— Наверняка, — промямлила Жанна, не зная, плакать ей от радости или смеяться от горя горького.

Ведь если Светина жива, что получается?!

Получается, что Женька вне подозрений и скоро будет дома.

А если жива, то что получится?!

Получится, что любовь всей его жизни цела и невредима и можно после краткосрочного разбора полетов продолжить бег трусцой на сторону и…

— Лучше бы ей сдохнуть! — выпалила Жанна, не сдержавшись, тут же опомнилась и поспешила объясниться: — Я из-за нее таскаюсь битый день, а благодарности?.. Благодарности никакой! Что вот мне теперь делать, а?! Вот что мне теперь со всем этим дерьмом делать?!

Она и правда растерялась, не зная, что дальше предпринимать.

Может, бросить все к чертовой матери, как хотела уже неоднократно, и прекратить восстанавливать справедливость?! Еще ведь неизвестно, чем это для нее лично обернется. А с другой стороны, раз уж начала…

— Слушайте, барышня. — Парень довольно улыбнулся, поняв, что это обращение дико ее злит. — А вы ступайте к ней домой прямиком.

— А прямиком к ней домой, это куда?

— А прямиком на улицу Угловую. Номера дома не знаю, квартиры тоже, поскольку до двери ни разу не провожал, осторожен я очень, но, думаю, ее на этой улице всяк там знает. Такую дамочку не знать сложно. Жива она, погибла, там и узнаете.

И тут же без лишних слов парень захлопнул окошко, избавив себя и ее от возможных вопросов.

Угловая… Угловая… А где это?! Сколько жила в этом городе Жанна, никогда о подобной улице не слыхала. Может, парнишка что-нибудь напутал? Или решил поиздеваться над ней за ее непозволительный тон и неоправданную злость? И…

— Слушайте, а вы не знаете, где у нас в городе улица Угловая? — Она снова сидела в том же самом такси с лихой женщиной за рулем, что рассматривала ее внимательно и насмешливо.

— Знаю.

— А где это? — Жанна еле сдержалась, чтобы не разуться прямо в салоне автомобиля. Все тело было мокрым от пота, все…

— Это? Это почти на свалке, уважаемая, — хмыкнула таксистка, сверкнув глазами. — Если собрались туда в одиночку, да еще ближе к вечеру, то… То хотя бы газовым баллончиком обзаведитесь.

— А что так?

— А то, что эти мерзавцы вдруг ни с того ни с сего решили устроить из своего отстойника своеобразный южноафриканский квартал, куда ходу белому человеку нет. — Такси плавно тронулось с места и, почти не набирая скорости, медленно покатилось по Семеновской.

— А я белая? — Жанна с удовольствием подставила полыхающее лицо сквозняку, осторожно скользнувшему в салон сквозь приопущенные стекла.

— Вы? Конечно! Белее не бывает! — рассмеялась женщина. — Этой улицы не было вовсе. Вернее, она была, но существовала как тупик. Стоят дома в два ряда так. Стоят глухими стенами без окон друг к другу. В некоторых из этих домов раньше были складские помещения. В каких-то колясочные, бойлерные. Одним словом, не приспособленные для существования бытовки или что-то типа того.

— Приспособили? — догадалась Жанна.

— А то! Еще как приспособили! И живут, и плодятся, и размножаются. Живут почти все нелегально. Так кое-что платят хозяевам.

— Каким?

— Таким, кто владеет всеми этими площадями. Там ведь торговля не пошла. Магазины все сплошь позакрывались. Склады тоже что-то не прижились. Подъезда никакого и разворота нет. Вот бомжатина всякая и обжила. — Таксистка лихо подрезала сразу две машины, ловко прорвавшись на мигающий зеленый свет светофора.

— А чем же они платят хозяевам, раз… — Повторять за ней такое противное слово, моментально лишающее человека всех его достоинств и личностных характеристик, Жанна не стала. Достаточно на сегодня показательных выступлений. Поэтому, хорошенько подумав, она закончила: — Раз они мало обеспечены, то чем же они платят?

— А вот попадешь туда, там и спроси, — многозначительно хмыкнула таксистка и дернула козырек бейсболки, упирающийся ей в позвоночник. — Только мой тебе совет, подруга: не рыпайся туда вечером. Даже и не думай…

Жанна послушала совета и вернулась домой.

Вошла и едва не упала у порога от усталости. Потом все же сползла по стене на пол, медленными неуклюжими движениями сбросила обувь и с наслаждением пошевелила пальцами. Осторожно потрогала лицо, кожа горела и саднила от пыли, пота и солнца. Минуты три послушав квартирную тишину, она с кряхтением поднялась и двинулась прямиком в душ.

Холодной воды… Холодной воды, да побольше… Потом мыльной пены, много-много, вбить ее в каждую пору кожи, и снова мощные струи прохладной воды. Кажется, все… Теперь можно жить дальше. Выпить холодного чаю, о котором мечтала всю дорогу, и продолжить жить, думать, рассуждать ну и, конечно, надеяться. Без этого как?! Без этого и вовсе нельзя…

Жанна накинула на голое тело тонкую ночную сорочку, прошла на кухню, достала из холодильника модный стеклянный чайник с черной пластиковой ручкой и крышечкой и принялась глотать ледяной чай с лимоном прямо из аккуратного носика. Напилась, убрала остатки напитка в холодильник, подошла к окну и, распахнув его настежь, выглянула во двор.

Никого… Ни одной души нет, кроме тоскующей по своему умершему хозяину собаки, но и та убралась в заросли возле гаражей. То все возле подъезда лежала, уложив тоскливую морду на скрещенные лапы, либо выла, вытянувшись в дугу, наружу. А теперь и она не вынесла жары, спрятавшись в тени.

Надо бы ее покормить, подосадовала на себя Жанна. Совсем без ребят про собаку забыла. Ни одной котлетки, ни одной сосиски не вынесла, хотя участью могла бы смело посоперничать с этой бедной псиной.

Дети уехали. Мужа посадили. Любовницу мужа сожгли, и то еще не факт. И главное, неизвестно, что для нее предпочтительнее. Тоска…

Вот завтра явится она на эту Угловую улицу, и что дальше? Будет приставать к каждому: а вы не знаете, где здесь живет… жила Светлана Светина, так что ли?! А ей ответят? Не факт.

Таксистка ясно дала понять, кто и что населяет эту странную улицу, стихийно созданную из подсобных складских помещений, колясочных комнат и заброшенных бойлерных. Жанна, по ее разумению, и вовсе под данный типаж не подходит. Значит, тогда шансов у нее на этой улице никаких. А где у нее есть шансы, где?!

Она раздраженно хлопнула оконной створкой и побрела в гостиную, намереваясь засесть за телефон. Не мешало бы узнать, что за фигура — покойный Удобнов. Слышала, что весьма авторитетный. Если авторитетный, значит, денег имел много. А где большие деньги, там большие опасности. Ну а уж большая опасность всегда таит в себе стопроцентную вероятность близкой смерти.

Почему вот, спрашивается, милиция не усмотрела в смерти Удобного других мотивов, кроме бытовых? Почему?! Ну, таскался тот с Женькиной девкой. Ну, мог Женька ревновать и беситься, мог, но… За это не убивают! Может, и убивают, но не так глупо, не так примитивно. И насколько она знала своего мужа, тот быстрее бы убил Удобного в обычной мужской драке, чем так вот подло. Хотя их ведь могли и пристрелить перед тем, как… А правда интересно, пристрелили, нет? И чего не спросила об этом у Илюши? Не спросила, так спросит.

Бездумно тыча пальцем в ровный квадратик на трубке, состоящий из цифр, Жанна четыре раза наугад набрала не тот номер. Помнила смутно, потому как звонила всего пару раз, разыскивая своего блудного с затянувшегося дежурства. На пятый раз ей сонный женский голос ответил, что Гавриков, скотина, на работе вторые сутки.

Наверное, жена, сообразила Жанна, представив себе недовольное заспанное лицо Илюшиной супруги. А может, и не супруги, а подруги очередной, кто там разберет.

Телефон дежурной части отделения, где до недавнего времени оперативно работал ее Женька, Жанна помнила назубок. Набрала без особых проблем, и почти тут же трубка ей ответила бодрым, совершенно не скотским голосом Илюши:

— Дежурная часть!

— Привет, Илья, — скорбно произнесла Жанна и немного виновато вздохнула. — Не сильно занят? Пару минут мне не уделишь?

— А что такое? — бодрость Гаврикова сразу пошла на убыль, разбавив голосовые модуляции явной настороженностью.

— Да так, ничего. Как там наши дела, хотела спросить. Ты же говорил, звони. — Жанна мстительно улыбнулась. — Вот я и звоню.

— А-аа, ну да, конечно. — Илюша и не подумал расслабляться, еще больше встревожившись. — Так что ты хотела, Жан? Как дела, как дела… Хреново дела… Все идет к тому, чтобы дело передавать в суд.

— О как! Что так скоро? Больше ни единой версии, кроме причастности Масютина, нет?! И то, что Удобнов был криминальным авторитетом, ни на что твоих коллег не наталкивает? Ни на одну мысль?

— Умные все стали, — проворчал Илюша и тут же зашептал: — Давай я тебе сейчас с другого телефона перезвоню. Этот нельзя долго занимать…

Жанна послушно отключилась и прождала еще битых полчаса, прежде чем Гавриков соизволил перезвонить ей.

Звонил он теперь, как оказалось, из своего дома, поскольку его торопливый шепот постоянно прерывался отчаянным воплем его супруги или подруги, что поминутно восклицала про отбившуюся от рук скотину.

— Жанка, ты чего не успокаиваешься, а?! — плаксиво произнес он, когда Жанна спросила, от чего конкретно наступила смерть двоих несчастных. — Нет, ну вот что тебе это даст, а?! Женьку ты все равно своими телодвижениями не вытащишь, как бы ни упиралась. Изменить уже ничего нельзя!

— Илюша, это я поняла очень отчетливо. Ты мне просто скажи, их перестреляли, а потом сожгли или как?

— Спали они, понимаешь!

— Спали?!

— Да, спали! — орал уже Гавриков, не обращая внимания на усиливающий рев из глубины собственной квартиры.

— Как это? Пьяные, что ли, были?

— Не пьяные, а снотворным накачанные. И снотворное это обнаружилось на дне бутылки вина, которое эти двое распивали на первом этаже, перед тем, как подняться наверх, — не сбавлял Гавриков оборотов, хотя где-то там в недрах дома уже слышался звон бьющейся посуды.

— И что же, бутылка уцелела в пожаре? — усомнилась Жанна, прикрывая от усталости и невыносимого шума в трубке глаза. — И снотворное вместе с ним?

— Первый этаж почти не пострадал при пожаре, — чуть сбавил обороты Гавриков и громко матерно выругался себе за спину. — Достала уже! Я виноват, что работать приходится за двоих?!

— Выходит, они распили бутылку вина, совершенно не почувствовали, что оно имеет привкус. Поднялись на второй этаж. Уснули там. Потом в дом ворвался Масютин и поджег их. Так получается?

— Приблизительно, — очень охотно согласился Гавриков и даже вздохнул с явным облегчением. — И даже не приблизительно, а все именно так и выглядит.

— Ага! Он, значит, поджег дом и, скотина такая, — Жанна в точности скопировала ту женщину, что надрывалась сейчас в недрах Илюшиной квартиры, — не удосужился забрать бутылку, которую им подсунул… Так ведь вы считаете, а? Что снотворное в бутылку каким-то образом накачал Масютин, да?

— Да-а, а что тебе не нравится?

— Мне?! — Жанна с чувством выдохнула и четыре раза сосчитала до десяти и обратно, чтобы не впасть в раж и не начать орать на Гаврикова так же, как его жена или подруга, кто там она ему. — Мне не нравится непрофессиональный подход к делу, Гавриков! Каким идиотом надо было быть Масютину, чтобы не забрать с места преступления такое вещественное доказательство!!!

— Про состояние аффекта не забывай, — тут же нашелся Илюша. — Любимая женщина, ты уж проглоти это, Жанночка, проглоти, но сама виновата. Говорил ведь тебе, не лезь… Так вот: человек в состоянии аффекта…

Она не выдержала и швырнула трубку на аппарат.

Все ясно! Масютина приговорили заранее, поскольку искать настоящих убийц Удобного никто никогда не станет. Нити могут вывести бог знает куда, а допускать этого ни в коем случае нельзя. И… Женьке придется сидеть за то, что он никогда не совершал и совершить не мог.

Да чтобы при его импульсивности и так хладнокровно спланировать убийство! Да никогда!

Состояние аффекта!.. Ха-ха! О каком состоянии аффекта речь, если снотворное было в бутылке. Бутылку покупали загодя. Снотворное туда закачивали тогда же. Налицо злой умысел. Все было продумано, все, вплоть до мелочей, включая…

Ей снова пришлось набрать номер квартиры Гаврикова Ильи и снова объясняться с его рыдающей подругой или супругой, черт ее разберет, кто она ему.

— Он в ванной, — прохрипела та со всхлипом.

— Я подожду, не вешайте трубку, — строго потребовала Жанна.

— Он только что туда зашел и выйдет не скоро, — упорствовала женщина, продолжая всхлипывать.

— Тогда скажите ему, чтобы он поторопился, — елейно попросила Жанна и тут же не выдержала и заорала почти так же, как днем на парня в облитой зноем торговой палатке: — И если он сейчас же не обмотает свою жопу полотенцем и не возьмет трубку, я приеду туда, к вам, и разговор у нас уже выйдет много напряженнее…

Женщина прониклась. Сочла, что для сегодняшнего вечера ей нет необходимости привлекать к своим разборкам еще и третьих лиц с их второстепенными проблемами, и, пробормотав «я щщас», исчезла.

Минуты две Жанна слушала приглушенный шум в квартире Гаврикова. Что-то шуршало, падало, стучало и переругивалось. Потом в ухо ей прорычали:

— Ну что еще вам от меня нужно, гражданка Масютина?! Что?!

— Почему решили, что бутылка вина куплена Женькой? — вопрос был заготовлен загодя, в те самые минуты, когда она слушала через телефонную трубку Гавриковскую возню с его женщиной.

— Потому что она им и была куплена! — с особой торжественностью преподнес Илюша ей как раз то, что она и ожидала услышать. — Что еще?!

— Это он сам сказал?

— Ага! И сказал, и фотохроника подтвердила. Ведь как только он вместе со своей любимой девушкой… — ударение на этом мерзавец Гавриков сделал особое, печально-вдохновенное, интимное ударение, это чтобы ей побольнее сделать, видимо, — попал в объектив нашего фотографа… Правильнее сказать, как его любимая девушка попала в объектив вместе с Удобновым, а потом с ней попал Масютин, так с этой троицы глаз уже и не спускали.

— Ты знал? — она мысленно ахнула.

— Н-нет… — не очень уверенно ответил Гавриков, и Жанна поняла, что знал.

— Ладно, проехали, — это было еще одно очень любимое выражение старшего Антохи, за которое она его частенько совсем не больно шлепала по макушке. — Так что там с этой бутылкой вина, Илюша?

— На снимке Женька ее покупает в универсаме. И на той самой бутылке обнаружились его отпечатки пальцев. И еще… Самое главное… — Гавриков выдержал торжественную паузу, после чего закончил: — Он ничего этого не отрицает. Ни того, что отпечатки принадлежат ему. Ни того, что покупал эту бутылку в магазине.

— А как быть со снотворным, Илюша? Это он тоже не отрицает?

Гавриков промямлил что-то про неразумное поведение, про то, что профессионалу надо бы быть мудрее, что, признайся Масютин, всем бы стало от этого только легче. Затем извинился, сославшись на проблемы в семье, и повесил трубку.

Ни о чем сейчас не стану думать, вдруг решила Жанна зло и упала на диван в гостиной. Подобрала коленки почти к самому подбородку, натянув на них подол тонкой ночной сорочки. Зажмурилась крепко-крепко и попросила себя с жалостливым надрывом:

— Жанночка, не думай сейчас об этом, ладно! Завтра… Завтра ты съездишь на эту Угловую улицу… Обязательно съездишь, даже если тебе и придется прикинуться оборванкой… Съездишь, а там, глядишь, что-нибудь и утрясется как-то само собой…

Не утряслось! Все стало только хуже. В сотню, в тысячу раз хуже. И осозналось это отчетливо уже тогда, когда ноги ее, обутые в старые поношенные кроссовки, сделали первые шаги по Угловой улице.

Куда ее несет, боже правый!!!

Навстречу две пожилые тетки в странных юбках в цветную оборку толкали магазинные тележки, доверху набитые стеклотарой. Скользнули по Жанне цепкими глазами, оценивающе прошлись по ее стареньким джинсам и майке, переглянулись и синхронно выговорили:

— Ишь ты…

— Простите, — решилась Жанна и сделала шаг в их сторону, правда, на успех мало рассчитывая. — Мне можно спросить?

— Спроси, — позволила одна из них и развернула тележку поперек дороги, чтобы та не укатилась под уклон. — Чего тебе здесь, девушка?

— Я ищу Светлану Светину, вы не знаете, где она живет?

Тетки снова переглянулись, насторожились так, что, кажется, встали колом все оборки на их странных юбках, потом одна из них прокаркала:

— Не живет, а жила.

— Почему? — тупо спросила Жанна, потому что должна была что-то спросить.

Для того хотя бы, чтобы удержать их внимание, чтобы тетки снова не покатили свои тележки и чтобы она снова не осталась один на один с бетонной крошкой заскорузлых стен. Жутковатое было местечко, чего уж. Представить себя в полном одиночестве внутри этого длинного холодного коридора, образованного длинными рядами глухих стен, было сложновато.

— А потому что нету ее! Нету, поняла!

— А где она?

— Сгорела! Сгорела в пожаре!

Тетки теперь уже в два голоса принялись убеждать Жанну в бесполезности ее пребывания на их улице. Встали плечом к плечу, подол к подолу, сдвинули обе коляски непреодолимой баррикадой и уставились на настырную девку зло и непримиримо.

— Ну… Она сгорела, может, кто из родни у нее остался, а? — она старалась говорить жалобно-жалобно, скорбно-скорбно и смотреть старалась так же, чтобы задобрить, разжалобить, чтобы…

Все бесполезно. Переходить из глухой конфронтации обитательницы Угловой улицы никак не желали. Обе одновременно подбоченились и понесли:

— Ты кто такая вообще, мать твою, что Светку ищешь, а?! Че тебе вообще здесь нужно?!

— Слышь, Ань, так она же из ментуры наверняка! — вдруг сообразила одна из них. — Видишь, смотрит как!

— Как?

— Как ментовская морда продажная! Светкину родню ей подавай, ишь ты! Так детдомовская она! Поняла, девка?! Детдомовская! Не было у нее никого отродясь и не будет уже никогда! Не было ни отца, ни матери, ни брата, ни сестры, одни мужики-кобели вокруг нее грудились, потому как хороша была как картинка!

— Хороша, хороша, — подтвердила вторая, что звалась Анной. — Несмотря на то что нищая, а цену себе знала. С кем ни попадя не водилась. Она и давала-то не всякому. Теперь вот померла. А ты ступай отседова, пока тебя еще наша местная шпана не пригрела. Ступай! Ступай!

И она принялась теснить ее с улицы своей коляской, доверху набитой пустыми бутылками и майонезными банками. Вторая тут же проявила солидарность и тоже направила коляску на Жанну.

Та решила стоять насмерть. Она решила попасть в Светкину квартиру или что там у нее имелось, и она попадет. Она перероет там все! Она там все перевернет вверх дном, но найдет хоть одну зацепку, хоть одну тонюсенькую ниточку, способную прояснить хоть что-то.

Одно колесо больно накатилось на ее ногу и придавило.

— Так уходишь или нет?! — грозно свела заросшие брови Анна.

— Нет. — Жанна, сморщившись, вытащила ногу из-под колеса. — А вы, гражданочки, не хулиганьте, а лучше скажите, в какую сторону мне идти.

— Тьфу ты!!! — Подруга Анны грязно выматерилась и вдруг рассмеялась. — А ну и черт ее, Нюра, пускай топчется тут хоть до завтрашнего утра! Нам-то с тобой что?!

Та подумала минуту, не больше, чело ее разгладилось, взгляд просветлел, и она согласно закивала.

— Правда, правда! Хочет на свое мягкое место приключений, пускай топает. Далеко не уйдет. Там Вадик ее со своими придурками быстро зажопит, так ведь?

— А то!

Они трубно заржали и, обойдя Жанну сторонкой, снова покатили с грохотом свои коляски к выходу с Угловой улицы.

Вот дернул черт ее притащиться сюда! Вот дернул, так дернул! Если все обитатели этого района подобного вида, рода занятий и моральных принципов, то далеко она и в самом деле уйти вряд ли сможет.

Но, как ни странно, продвинулась Жанна достаточно далеко.

Нет, ей попадался народец. Пьяницы в одинаковых женских пиджаках разного размера распивали водку, восседая на деревянных ящиках. На газетке между ними стояла банка кабачковой икры, лежало два огурца и полбуханки искромсанного черного хлеба.

В сторону Жанны они даже не повернули головы. Ясно, при исполнении. И то было отрадно. Так бы и дальше.

Дальше было тоже ничего. Возле непонятного углубления, мало чем напоминающего подъезд, стояла молодая, наверное, женщина с детской коляской. Из коляски несся отчаянный трубный рев. Реакция мамаши, невзирая на ее хмельное полуобморочное состояние, была однозначной — она с бешеной силой трясла коляску, а попутно еще и орала на кого-то невидимого. Орала в сторону щели, скорее всего, выполняющей роль входа.

Мамаша тоже проигнорировала Жанну. Как продолжала трясти младенца и орать на какого-то Михася, что он сволота подзаборная и что без нее и часу не протянет, так и продолжила все это самозабвенно выполнять и далее.

Угловая чуть отклонилась влево, потом сделалась немного шире и светлее. Открылось что-то вроде площадки с двумя сквозными подъездами, через которые даже было видно проезжую часть, где сновали машины. Будто из другого мира, ей-богу!

Там жизнь, суета, ежедневные хлопоты. Кто-то спешит на работу, на свидание, отвести ребенка в садик. Кто-то торопится навестить больного родителя в больнице, затариваясь в ближайшем супермаркете апельсинами, соками и йогуртом. Поход к портнихе и маникюрше тоже выглядел хотя и праздным, но тоже вполне естественным.

Здесь же… Здесь же все шло по-другому.

Узкий темный коридор, разрезавший монолит серого бетона, вполз в размеренную жизнь города с его страхами, радостью и болью осклизлым мерзким гадом. Он полз и извивался вдоль равнодушных холодных стен, методично делая свое поганое дело. Он портил воздух, он отравлял сознание, он коверкал жизни, он переиначивал правду.

Будто параллельный мир какой-то! Изнаночный…

Жанна осторожно переступала через скомканные жестяные банки из-под пива. Брезгливо косилась на растянувшиеся использованной петлей презервативы. Обходила стороной распластавшиеся тела уснувших пьяниц и не уставала удивляться.

Нет, ну вот где милиция?! Где?! Куда она смотрит?!

Куда смотрел ее бдительный муж, когда еще был бдительным, а не влюбленным?!

Вспомнив о его чувствах к девушке, которая ну просто чудо как была хороша, даже со слов местных теток, Жанна снова погрустнела.

Что толкает ее вперед, интересно? Страх, жажда возмездия, желание поскорее освободиться от того ужаса, в котором барахталась, как та лягушка в кувшине со сметаной? Что именно гнало ее вперед?!

Я ведь не знаю, ужаснулась вдруг она. Не знаю, почему, ради чего и во имя!

Сначала хотела Женьку освободить, чтобы снова быть с ним вместе, как тогда давным-давно, когда он еще мог, пощекотав ей каждый пальчик на ноге, нечаянно чмокнуть прямо в пятку.

Потом остро хотела все поскорее закончить, чтобы освободиться от отвратительного постыдного чувства.

Позор-то… Позор-то какой! Что скажут соседи, знакомые и знакомые соседей?! Каково будет мальчикам в школе, когда кто-нибудь шепнет им в спину, что их отец сел за убийство молодой любовницы? Как ей самой жить, слушая этот сочувственный беспрестанный шепот за своей спиной? Ложиться возле подъезда рядом с одинокой покинутой всеми собакой и синхронно выть с ней от горя и тоски на луну, так, что ли?

Жанна ее, кстати, сегодня утром покормила. Вытащила целый пакет котлет, две сосиски и один голубец, который остался несъеденным и одиноко болтался в маленькой блестящей кастрюльке в их холодильнике. Она вывалила всю еду в большую миску, которую тоже притащила из дома. Поставила перед собакой, выбравшейся из зарослей и снова занявшей свой пост возле подъездной двери. Опустилась на корточки и строго-настрого приказала:

— Не ешь сразу все, поняла! Меня не будет весь день, кто тебя еще покормит?! Ешь постепенно, сегодня не очень жарко, так что прокиснуть ничего не сможет. Будь умницей и… жди меня. Что-нибудь придумаем.

Псина подняла грустную морду с самыми понимающими и печальными на свете глазами и неожиданно уложила голову ей на коленки. Жанна едва не разревелась, впилась пальцами в свалявшуюся грязную шерсть и прошептала горестно:

— Ничего, псина… Ничего, мы с тобой еще будем счастливы…

Наверное, за этим она и здесь, на этой странной чужеродной улице Угловой, образовавшейся стихийно в не признанную никем республику отупевших от собственного скотства и нежелания жить по общепринятым меркам людей.

Наверное, она сюда притащилась за счастьем! Пока еще бредет почти в полной темноте, натыкаясь на острые углы, воздвигаемые на ее пути всякими там Илюшами Гавриковыми и тетками в цветастых юбках, но конец пути непременно должен случиться. Непременно.

Он случился, и случился совершенно неожиданно. И совершенно не так, как Жанна ожидала. И долгожданного счастья не привнес в ее расползающуюся по всем швам жизнь. А как раз наоборот. Все стало только хуже.

Она не сразу заметила этих ребят. Слишком серыми были они все. Серой была их одежда. Серыми были лица. Серыми, будто пылью присыпанными, оказались глаза.

Они в молчаливом ожидании подпирали стены домов, сливаясь с местным безликим колоритом, будто огромные мокрицы. Завидев ее, вдруг поочередно отлепились от стен и медленно, словно нехотя, выдвинулись нестройным рядом ей навстречу.

— Здрасьте, — побледнев так, что лицу стало холодно, пролепетала Жанна, поочередно натыкаясь на пустые, будто воронки, глаза молодых людей.

— Ага, и тебе того же.

Девушка, которой можно было дать как пятнадцать, так и двадцать пять лет, ревниво оглядела ее старенький джинсовый костюм, сравнила со своим, нашла, что ее во сто раз круче, ярче и блестящее, подошла к Жанне почти вплотную, свесила головку набок и пытливо уставилась ей в переносицу. Почти тут же последовал дежурный вопрос:

— Че надо?

Жанна вздохнула и только-только хотела было начать на память декламировать зазубренную дома наизусть историю, как, неожиданно передумав, выдохнула правду:

— А вот черт его знает, че именно мне надо?!

— Как это? — один из парней пододвинулся к ним поближе и тоже смерил Жанну с головы до ног оценивающе, ревностно и почти что гневно. Большой палец на его правой ноге нахально лез на свет божий из безжалостно расползающегося джинсового кеда.

— А вот так! Пришла сюда, чтобы повидаться со Светланой Светиной. — Жанна пропустила мимо ушей восторженный присвист со всех сторон и жиденькие аплодисменты противной девчонки. — А мне говорят, что ее нет в живых! И вот что мне теперь делать, я не знаю!

— А зачем она тебе была нужна? Дружили, что ли? Что-то не похожа ты на девочку ее круга. — Это снова влезла дотошная обитательница здешних мест и вдруг в досаде закусила нижнюю губу.

Видимо, дошло до нее наконец, что Жанкины старенькие джинсы стоят столько же, сколько может стоить дюжина ее сверкающих стразами костюмов. И что кроссовки, на которых отчетливо пропечатались заломанные долгим хождением трещинки, были куплены не за рубли и не на рынке. Оценила, осознала и разозлилась.

— Чего ты приперлась сюда, сучка? Чего тебе здесь надо? Тебе разве не говорили, что здесь может быть опасно, а? — И она пошла на Жанну, изо всех сил напирая упругой высокой грудью, вот, мол, мы какие. — Сейчас вот возьмем и вытряхнем тебя из твоей дорогой упаковки. Что скажешь?

— А зачем?

Жанна с недоумением оглядела себя, специально ведь выбирала самое старое, самое заношенное, самое неброское, не получилось закосить «под свою». Не получилось. Права оказалась та женщина из такси, залихватски разворачивающая бейсболку козырьком назад. Она здесь «белая»! Белее не бывает. И этого ей здесь вряд ли простят.

— Зачем вытряхивать? — повторила она вопрос, заметив, как молодежь начала брать ее в глухое кольцо, будто хоровод водить собралась.

— А просто! Просто чтобы было, поняла? — орала по-прежнему девица, пододвинув свое лицо к ней настолько близко, что Жанна слышала запах сигарет и дешевой мятной жвачки. — Приперлась она сюда, понимаешь! Ждали ее здесь! Пацаны вот сейчас пустят тебя по кругу, а я посмотрю! И посмотрю с удовольствием, как стирают с тебя всю твою лощеность! Лощеная она, мать твою! Приперлась…

Замороженное бледностью лицо вдруг словно взорвалось, покраснев до самых ушей. Что такое пустить по кругу, она приблизительно представляла. И впервые с тех первых шагов по Угловой улице, когда наткнулась на двух теток с пустыми бутылками, поняла, что совершила большую ошибку, заявившись сюда в одиночестве.

Узнать ничего не узнает. Женьку не спасет. Счастья… Долгожданного счастья, о возвращении которого грезила несколько последних лет, не отыщет, это уж точно.

Не в том месте свернула она у огромного камня, венчающего собой множество развилок. Совсем не в том.

Ребята между тем сгрудились возле нее, и один самый смелый даже ухватился за ремень ее стареньких, так не понравившихся девице джинсов.

— Может, сама разденешься, а? — промурлыкал он ей отвратительным голосом, мало содержащим похоти, а больше мерзости, куда-то в затылок. — Может, скинешь штанишки и…

— Подождите, ребята! Я вам сейчас все скажу! — пискнула Жанна испуганно, попятилась, тут же наступила на чьи-то ноги, уперлась в чей-то голый живот, перепугалась еще сильнее и чуть тверже пообещала: — Отойдите, я все вам расскажу.

Повинуясь едва заметному кивку противной заводилы-девчонки, ребята отступили, но, правда, не так далеко, чтобы Жанна могла вырваться и побежать.

— Ну! Что ты хотела нам рассказать?

— Сейчас… — Она трижды вздохнула и выдохнула, попыталась сглотнуть, но во рту было сухо, много хуже, чем было вчерашним знойным полднем. — Я вам скажу, зачем мне нужна Светлана Светина.

— И?

Этот голос не принадлежал подросткам, которые так быстро испугали ее и заставили ненавидеть себя за трусость и слабость. Этот голос был много хуже, крепче и страшнее. Он шел откуда-то из-за ее спины. Откуда-то со стороны этих мерзавцев, что прижимались к ее спине своими юношескими оголенными животами, но никому из них этот голос не принадлежал и принадлежать не мог, это точно.

— И зачем? — снова тот же голос, только уже много грубее и повелительнее.

— Мой муж… Мой муж трахал эту мерзавку! — прокричала вдруг Жанна, впадая в такое отчаяние, что впору было реветь и рвать на себе волосы. — И теперь его обвиняют в том, что он ее убил! А это неправда, неправда, неправда!!!

Воцарилась тишина…

Воцарилась такая тишина, что стало слышно, как в параллельном мире, за десятиметровой толщей равнодушных домов, бурлит что-то, что привыкло считаться настоящей полноценной жизнью.

Там все шумело, двигалось, бурлило, смеялось. Город жил своей отдельной полуденной жизнью, совершенно не подозревая о том, что он давно имеет в своем чреве чудовищный нарыв, который мог гноиться и кровоточить, мог заживать на какое-то время, а потом снова начинать саднить и воспаляться.

Город жил, а Жанна, кажется, погибала. Даже если они и отпустят ее отсюда живой, что маловероятно, поупражняться в низости не преминут. Они раздавят ее, уничтожат, сомнут. И что она после этого?! Ноль… Пустое место… Просто тело…

— Та-ак… — произнес все тот же голос, только много ближе, и закончил, тут же похоронив все ее надежды на возможное освобождение: — А ну-ка, пацаны, дайте мне как следует рассмотреть жену той падлы, что отправил на тот свет мою жену! Посмотрю и подумаю, как мне половчее сделать ему мат в три хода…

Глава 15

Квартиры Светланы Светиной не существовало в природе, как оказалось.

Нет, жилище имелось. Ночлежка. Пристанище, где грязные вещи складывались прямо в углу. Где туфли и босоножки с толстым слоем засохшей грязи понуро притулились под единственной табуреткой. Гора фантиков от конфет, две полупустые банки с заплесневевшим вареньем. И топчан, который когда-то был чьим-то диваном, а потом стал местом, где отдыхала от трудов праведных и не очень бывшая обитательница этого места Светлана Светина.

Это было просто место, а не дом. Просто случайное необжитое пространство, где воняло плесенью, грязью и чем-то отвратительно сладким, кажется, ванилью.

Жанна топталась у порога странной комнаты, не решаясь войти.

— Ну! — требовательно произнес мужчина, что привел ее сюда. — Смелее, разве не сюда ты шла?

— Иди, иди. — Сзади в спину ее грубо подтолкнул тот самый парень, которого угрюмый мужик называл при ней неоднократно Вадимом. — Заходи и рассказывай.

Рассказывать ей было, собственно, нечего. Все, что она могла и хотела, она выкрикнула еще там, в бетонном мешке, в котором ее со всех сторон стиснула местная шпана.

И что мужа пытается спасти, и что он со Светланой Светиной состоял в отношениях, и что его пытаются ложно обвинить в убийстве.

Об этом они знали.

А о том, что и как на самом деле она чувствовала, Жанна рассказывать не собиралась. Не тот случай, как сейчас принято говорить и как не раз острил ее старший Антоша. Делить свое личное горе тут не с кем, она лучше дворовой собаке все расскажет, чем этим двоим.

Жанна прошла на середину грязной запущенной комнаты. Остановилась, сведя руки перед собой и с силой стискивая пальцы, ну до того тряслись…

Попыталась выглянуть в окно — не получилось. Стекла, состоящие из кусков средней и совсем крохотной величины, были столь грязны, что через них ничего не было видно.

— Неужели… Неужели он с ней встречался именно здесь?! — совершенно неожиданно вырвалось у нее.

— Вряд ли, — вдруг охотно отозвался на ее неосторожную реплику парень. — Сколько живу здесь, ни разу ни одного мента не встретил. Нет, случались облавы, но это же не то. Так ведь?

— Не знаю, — промямлила она неуверенно.

Она и правда не знала, как ее Женька мог, где мог и сколь раз мог. Как-то не вязалась в ее воображении картина романтических встреч двух влюбленных и эта вот загаженная до безобразия комната.

— Вряд ли они здесь влюблялись, — подал голос из угла коротко стриженный угрюмый мужик, он уселся на единственную табуретку, зло расшвыряв из-под нее грязную обувь. — Не такая она дура, чтобы тащить сюда своего любовника, да еще и мента! И не потому, что считаю их элитой там какой-то, просто здешний народец ей этого не простил бы никогда.

— Это точно! — эхом отозвался Вадим.

Ага! Значит, здесь он — ее кобелирующий супруг — не бывал лишь по той причине, что так же, как и его обманутая жена, являлся изгоем на этой Угловой улице.

Ну, ну…

— Думаю, что встречи проходили где-то в городе, — снова продолжил развивать тему их встреч мужчина, очень внимательно и очень пристально наблюдая ее смятение.

— Где? — вскинулась она просто потому, чтобы не молчать, изнывая под его тяжелым изучающим взглядом.

— Не знаешь? — вопрос был явно обращен к ней и явно был с подвохом.

— Я?! Я знаю?! Да вы что?! — Все же им удалось ее немного расшевелить. — Знала бы я…

— То что? — снова подхватил вторым голосом парень, глянув со значением на своего старшего спутника. — Слышь, Стас, а может, это она ее, а?

— Я?! — Ее изумление пошло по второму кругу. — Я ее?

— А это мысль, Вадим. — Тяжелая лобастая голова упала на левое плечо, словно ей невыносимо уже стало сидеть неподвижно на крепкой, в два обхвата ее пальцами шее. — Почему эту версию никто не взял в расчет? Почему бы этой холеной дамочке не убить любовницу своего мужа? Подозревался твой кобель в измене, так ведь? Подозревался! И следила за ним наверняка. И видела, как они…

— Нет. Ничего у вас не получится, парни. — Жанна расцепила руки и провела кончиками пальцев по лицу, оно было ледяным и оттого казалось чужим и безжизненным. — Я выходила в ту ночь из дома, это правда, но…

— Но?!

— Но лишь для того, чтобы встретиться возле подъезда с одним человеком.

— С которым?

— С тем самым, черт бы вас побрал, у которого меня Женька украл прямо из ЗАГСа!

Присвистнули они, кажется, одновременно. Минуты на три повисла странная пауза, казавшаяся в этой неопрятной комнате такой же отвратительной и неопрятной. Жанна не была дурочкой и прекрасно понимала, что обмозговывают сейчас эти двое.

И не ошиблась.

— Вашему полку прибывает с каждой минутой, — со странным скрежетом в голосе произнес лобастый мужик и снова поставил свою тяжеленную голову на место, и повращал ею из стороны в сторону, будто на невидимую резьбу насаживал. — Муженек сидит, у него мотив очевидный. Жена на свободе пока, но тоже рыло может быть в пуху. А тут еще и бывший женишок объявляется, у которого тоже с мотивом проблем как бы нет. Что скажешь, красотка? Итак… Итак, вас уже трое! Кто следующий?

— А вы?! Вы кто?! Что вам за дело?! Допрашиваете тут! — Жанна фыркнула, будто кошка, и неожиданно двинулась прямо на мужика, будто собиралась напасть на него, будто могла с ним справиться, будто решимость ее могла что-то изменить сейчас. — Про жену какую-то мне плели всю дорогу! Не было у Светиной никакого мужа, так вот! Ни родителей, ни детей, ни братьев, ни сестер, ни мужа! Ни-ко-го! Все, кто у нее был, это мой муж — скотина, да еще с десяток любовников, с одним из них она, кстати, и сгорела! А что касается глупых подозрений в мой адрес…

Она запнулась, наткнувшись на его взгляд, и пробормотала уже без былого напора:

— То это так же глупо, как и мой теперешний допрос.

— Почему?

Взгляд мужика остался таким же: очень тяжелым и очень болезненным. Будто у него ныли сейчас все зубы. Нет, неверно. Будто ныло у него сейчас все тело, голова, сердце и все, что к этому прилагалось. Будто силился он как-то подавить всю эту маетную хворобу и перестать чувствовать, но непреодолимая тяжесть, как пудовый камень, не давала, не пускала, не велела…

И она снова сказала совсем не то, что собиралась. Вернее, не сказала, а спросила, для чего-то наклонившись почти к самому его лицу. Как сестра милосердия, ей-богу!

— Вам больно?!

По грязной комнате снова мерзким шершнем поползла гнетущая нечистоплотная тишина.

— Вам больно? — повторила Жанна вопрос, скорее из упрямства, сострадать ему она не могла, а удивляться научилась весьма кратковременно.

— Допустим, что с того, — хмыкнул он, опуская глаза в свои колени. — Тебе что с того, красотка?! Что тебе до моей боли?!

— Эй, вы двое! — позвал их от двери парень, которого совсем не раздражали ни грязь, ни запустение, а больше донимал непонятный диалог, растянувшийся в нудную бесконечность. — Вы теряете драгоценное время! За которое… Первое: ваш муж может уйти под суд, а оттуда прямиком на нары. И второе: твоя подозреваемая, Стас, может умыкнуться к черту на кулички, только ее и видели.

— А что?.. Есть еще одна подозреваемая?!

Жанна отошла от сидящего на табуретке мужика, кажется Стаса, подальше. Слишком много было для нее его боли. Слишком!

Ей даже привиделось в какой-то момент, что его глаза точь-в-точь как у их дворовой собаки. Нет, она, конечно же, не собиралась кормить этого бугая с плечами шире дверного проема котлетами и сосисками из собственного холодильника, но…

Но если бы он так же, как бедная псина давеча, вдруг положил ей голову на колени, она бы вряд ли смогла его оттолкнуть. Не раз ведь удивляться приходилось, как бывают милосердны люди к братьям нашим меньшим, обходя огромное людское горе стороной.

Нет, она бы точно его не оттолкнула.

— Стас! — снова нетерпеливо позвал его Вадим. — Ну, чего ты?! Давай уже. Спрашивай по существу и… надо что-то делать!

Мужчина отозвался не сразу. Какое-то время молчал, какое-то — глядел на них обоих. Потом брезгливо косился по сторонам, цепко вымеряя каждый квадратный сантиметр крохотной Светкиной жилплощади, затянутой паутиной и запустением. Потом с ленивой грацией разбуженного обстоятельствами медведя потер ладонью затылок и эхом откликнулся:

— Да… Надо что-то делать… Как тебя зовут?

— Меня? — переспросила Жанна, потому что он не смотрел сейчас на нее. Потом сообразила, что глупо спрашивать, раз эти двое изначально обращались друг к другу исключительно по имени, и проговорила: — Жанна… Масютина Жанна… Жена того самого человека, которого…

— Да я это уже понял. — Стас недовольно сморщился, будто снова почувствовал острый приступ боли во всем своем огромном неповоротливом на первый взгляд теле. — И вот что я хочу тебе сказать, Жанна. Твой мужик не мог убить Светку Светину, потому что ее изначально там не было.

— Как это? Где не было?!

Память тревожно всколыхнулась, отмотав назад почти двадцать четыре часа.

Дикая жара. Переполненный спертым горячим воздухом торговый ларек. Ленивый до обморока продавец с его неосторожным заявлением, будто Светка бы так запросто не далась в лапы смерти, что она ни за что не погибла бы так глупо и неосторожно. Может, и не дословно, но что-то очень похожее по смыслу.

Она еще, помнится, спросила себя тогда: что ей приемлемее. А потом как-то забылось, стерлось, вытеснилось все.

И вот теперь этот Стас говорит о том же. А ведь спалить его мозг было куда сложнее, да и зноя такого не наблюдалось. И причем он ведь был не один, у него был единомышленник, который ляпнул по неосторожности про подозреваемую.

— Светки не было в том доме, когда там все загорелось. Там была моя… Там погибла моя жена Тамара. — Выговорив все это через великую силу, Стас снова пристроил голову к плечу и закончил уже и вовсе бесцветным голосом: — Значит, либо твой муж обознался, приняв мою Тамару за свою Свету. Либо он никого не убивал.

Бутылка… Снотворное… Отпечатки пальцев на бутылке… Светлана, которая жива… Тамара, которая погибла…

Она точно сойдет с ума от всего этого бедлама! Просто возьмет и очумеет!

С одной стороны, хорошо бы порадоваться. Раз не убита Светина, значит, ее муж не виноват. Но раз не убита Светина, то она где-то!

Пациент скорее жив, чем мертв, так?!

Эта стерва жива! Она живее всех живых! Она даже живее той гадкой стонущей боли внутри, которая то затухает, обволакивая льдом, то снова вспыхивает с прежней силой.

Она жива и может объявиться где-то рядом уже сегодня или завтра, или в тот самый день, когда Масютин выйдет на свободу.

«…И свобода вас встретит радостно у входа…»

А встречать придет Светлана Светина. И бросится на шею ее мужу, опередив Жанну на полкорпуса.

Нет! Этого не может быть! Этого не должно случиться! Они должны… Должны ее опередить, черт возьми!..

— Еще как может! — встрял мающийся возле входа Вадик. — Я своими глазами видел ее в ночь пожара.

— Она могла погибнуть позже, — робко предположила Жанна, беспомощно оглядываясь.

Нет, ну почему все снова против нее, даже гадкие девки не желают погибать, хотя бы ради сохранения их с Женькой семьи. Очень плохо она сейчас подумала, эгоистично и негуманно, но почему снова тень этой дряни где-то рядом?!

— Не могла она погибнуть позже, потому что в доме была Тамара, все! — две тяжелые ладони, словно саперные лопатки, гвозданули по громоздким коленям, обтянутым пыльными джинсами. — Это не обсуждается! Обсуждается другое… Кто убил мою жену?! Кто?! Это вряд ли мог быть твой муж, он знал свою любовницу в лицо. Это вряд ли мог быть твой бывший ухажер, потому что нелогично как-то убивать незнакомую твоему мужу женщину, глупо и нелогично. Это вряд ли могла быть ты, потому ты еще жива. Но в этом деле замешана Светина. Это так же верно, как то, что все мы сейчас видим друг друга. Она приехала в наш город. Сорвала Тамару с места, заставив отчего-то проплакать целую ночь. Потом держала ее подле себя и, подставив, куда-то подевалась в чужой одежде.

— А в чьей?

Голова у нее уже не шла кругом, она ехала, она крутилась самым настоящим чертовым колесом. И лица мелькали перед глазами с той же самой чертовой скоростью.

Женька… Непонятная загадочная девушка Светлана, которая, как оказалось, ни в воде не тонет, ни в огне не горит. Не знакомая никому замужняя женщина Тамара, чей муж теперь безутешен и жаждет мщения. Тут еще Удобнов, шлейф приключений за которым тянулся километра на три.

Как все это собрать в одну колоду, перетасовать и вытащить сразу три нужные карты: мотив, точная картина преступления, преступник?!

— Их сначала усыпили, — пискнула Жанна жалобно, замотав головой. — Бутылку вина купил Масютин. Есть фотографии того момента, когда он покупал эту самую бутылку, есть отпечатки на ней, да он и не отрицает. Эта бутылка найдена на первом этаже дачи Удобного, а в ней дикая доза снотворного.

— Получается, что их сначала усыпили, а потом подожгли, — подвел черту под сказанным ею Вадим. — Так?

— Так. — У Стаса моментально распрямились плечи, и голова самым чудесным образом заняла свое привычное вертикальное положение, и даже взгляд просветлел, на миг освободившись от неподъемной боли. — Именно так! Тамарка, она же… Она не могла! Она не смогла бы так поступить со мной!

Жанна метнула в него жалостливый взгляд.

Все до единого так думают, наткнувшись на измену. Все до единого считают себя не преданными лишь потому, что предать их просто-напросто невозможно.

Просто была исключительная причина… Просто так сложились обстоятельства… Опоили, одурманили, заманили в ловушку.

Такая это дурацкая дребедень! Такая дребедень!

Она-то знает теперь толк в супружеских изменах. И знает, что причины никакой может и не быть, а все совершается просто потому, что кому-то стало вдруг скучно и захотелось вдруг поговорить, или развеяться, или что-то или кого-то забыть. А иногда от усталости, да! От простой физической усталости или просто потому, что на улице идет дождь и кто-то смотрит на стегающие землю струи сквозь стекло кафе точно так же, как и ты. И думает так же, да…

— Что получается, что получается?! — Стаса качнуло из стороны в сторону, утлая табуретка визгливо скрипнула. — Давайте вместе думать, а?

Вместе думалось, может, и неплохо, но нестройно и негладко как-то.

И совершенно шло вразрез с версией, которую представил Жанне на рассмотрение Илюша Гавриков.

Что рассматривалось за версию оперативниками?

То, что Масютин, долгое время встречавшийся со Светиной, попал под прицел объектива фотоаппарата. Попал потому, что туда попала Светина. А та, в свою очередь, попала потому, что поддерживала отношения с Удобновым.

Дальше…

Дальше все сводилось к простой схеме, называемой убийством на бытовой почве.

Ревность! Ревность Масютина, а не что-нибудь, вызванная неверностью его пассии, подтолкнула его к решительным действиям, то есть к убийству.

И совершенно тут ни при чем ни криминальная деятельность Удобного, ни то, что силовики не выпускали бандита из виду, ни то, что желающих отправить Степана на тот свет можно было выстроить в солидную очередь. Ревность, и все тут!

Это то, что надумала милиция, вздохнула с облегчением и стряхнула со своих плеч тяжкое бремя следственно-розыскных мероприятий.

А вот у них троих: у Жанны, Стаса и юного спутника Вадима все так гладко не складывалось.

— Полная задница! — воскликнул, не сдержавшись, Вадим, когда они все втроем попытались хоть как-то соединить всех действующих лиц и события, ими навороченные, в одну кучу. — Куча-мала!

Куча действительно выходила солидной.

Светлана Светина приехала в город к своей подруге по детскому дому с вполне определенной целью. Это было понятно всем сразу. С этой же самой определенной целью, наверняка прибегая к угрозам, шантажу или чему-то еще — а как еще объяснить слезы Тамары, — она увезла девушку из города. При этом Тамара оставила своему мужу письмо, которое можно было считать предсмертным.

Вот тут сразу же возникал отвратительный вопрос. Вернее, два вопроса.

Она что же, знала, что умрет? Или знала, что согрешит, а согрешив, не сможет вернуться обратно?

Дальше…

Они живут какое-то время в этом городе, вместе ходят куда-то. Их видят обитатели улицы Угловой. Потом обе одновременно исчезают. И вот тут снова начиналось…

Светлана Светина, которая по общей версии погибла, странным образом ожила. А вместо нее место в морге заняла никому не известная Тамара.

Что выходит?!

— А выходит вот что. — Стас провел пятерней по лицу, словно пытался прогнать усталое наваждение, вызванное бесконечными спорами и неувязками. — Выходит, что Светка заранее знала о готовящемся убийстве этого Удобного. Мало того, она принимала в подготовке активное участие, но…

Но все они втроем понимали очень четко и отчетливо, что одна она ни за что не смогла бы все это дело провернуть. Ни за что!

Кто-то управлял. Кто-то активно помогал. Кто-то спонсировал всю эту операцию. И этот кто-то очень целеустремленно вовлекал Масютина в эту игру. А как же? Кому-то надо было стать козлом отпущения.

— Их оказалось двое, — выдохнул с горечью Стас. — Твой муж, которому непременно надлежало засветиться и сесть в тюрьму. И моя жена, о которой никто никогда не знал и не узнал бы ни за что, не окажись я таким настойчивым. Все сходится…

— И что же дальше? — Жанна понуро повесила голову, наблюдая за тем, как заношенная почти до дыр кроссовка Вадима чертит на грязном полу ломаные линии. — Что же нам дальше делать?

Она уже причисляла себя к ним, подумать только! К этому парню, что, поймав ее на своей улице, едва не растерзал. К этому угрюмому мужику, которого запросто пожалела бы, поплачься он ей. Они почти команда.

— Нам? Нам, Жанна, нужно теперь хоть из-под земли достать эту суку! Хоть из-под земли!!! Но достать ее надо.

Голос Щукина лишился прежней расслабленной болезненности, в нем теперь слышалось столько ненависти, столько глухого страшного рокота, что Жанна не хотела, да пожалела Светину, где бы та ни скрывалась.

— А сейчас, — продолжил Щукин, поднимаясь с табуретки и заполняя собой все тесное пространство комнаты. — Сейчас нам всем надо отдохнуть и подумать.

— Отдыхать и думать станем вместе или?.. — Жанна не хотела, да напряглась.

Где и как отдыхать, скажите?! В этой конуре?! Или в такой же, но по соседству?!

Она переволновалась, измучилась, устала, и ей сейчас не до того, чтобы о чем-то думать. И так, слава богу, надумано за всех и про все.

— Отдыхать?.. — Щукин вздохнул, потеребил для чего-то воротник своей рубашки, недовольно поморщился и говорит: — Отдыхать ты ступай домой. Завтра мы тебя отыщем. Вадим, надо бы проводить барышню из ваших трущоб, хорошо?

— Без проблем, — живенько отозвался Вадим и тут же нетерпеливо: — Ну а Светку когда начнем искать, а, Стас?

— Светку? А вот завтра и начнем. Не могла она уехать далеко, поверь мне. Не могла! Не за так же она все это дело делала. Факт, не за бесплатно! И не думаю, что кому-то очень хочется этой бродяжке заплатить. Здесь она… Сердцем и всеми кишками чую, что она где-то рядом крутится. И крутиться будет, пока либо мы ее не поймаем, либо заказчик ее не оприходует.

— Как это? — отозвался Вадим.

— Не станет никто платить этой дуре! Поверь, не станет. А сейчас идемте, хватит уже томить красотку, устала она…

Глава 16

— Ты сволочь, Гавриков!!! Сволочь и ментовская потаскуха!!! Ты подставил меня, как последний мудак!!! Ты хоть понимаешь, какую подлянку мне кинул, а?! Понимаешь или нет?!

Масютина словно прорвало, он орал уже битых полчаса на своего дружка по застольям. На того самого Илюху Гаврикова, с которым под бутылку водки и батон докторской колбасы мечтали о безвозвратной холостяцкой жизни. О том, как хорошо было бы хоть на день, хоть на два, да все вернуть. И еще на рыбалку с ним ездили, тоже тайком и украдкой от жен.

Илюха, хоть и не был женат официально и поселял на своей жилплощади каждый квартал новую супругу, приличия соблюдал. И всякая вновь прибывшая в его обитель удостаивалась чести быть обманутой просто хотя бы потому, что такова участь всех жен.

Так вот: ездили же на рыбалку, и девочек с собой брали, и ни разу потом не сдали друг друга.

Чего же теперь?! Чего теперь он кинул Масютина один на один против своры коллег, изо всех сил старающихся раздавить, обвинить, закрыть?!

— А если бы этот мужик не явился в наш город, что тогда?! Вот он взял бы и не стал искать свою жену просто потому, что она бывшая путана! Что скажешь, Илья?! Что тогда было бы со мной?! Пошел бы по статье, так?!

— Возможно, Жень. — Илюша совершенно скуксился.

Он уже тридцать минут сидел, скорчившись, на собственном диване в собственной гостиной. Сидел, слушал, признавал справедливость обвинений, молчал, потому как оправдываться не было смысла, и потирал ноющую скулу. Это Женька ему вмазал сразу, как только порог переступил. Прямо с ходу кулачищем по лицу. Хорошо вовремя среагировал и чуть уклонился. Удар пришелся по скуле, а иначе…

Иначе красоваться бы с синяком недели три. У Женьки удар поставлен хорошо, рука тяжелая, три недели — как приговор…

— И ты, паскуда, не помог мне!!! — снова заорал Масютин и подпрыгнул, ударив по нижнему плафону дорогой Илюхиной люстры.

Он знал, что Гавриков дорожит каждым предметом интерьера, оттого и саданул по дорогому стеклу. Видел, как бывший дружок моментально напрягся и дернул кадыком, и нарочно взял и стукнул еще раз.

— Ты это… Хорош чертовщиной заниматься, Жень, — взмолился, не выдержав, Гавриков и поправил сползающие с плеч растянувшиеся лямки домашней майки. — Что я мог в той ситуации?! Что?! Кто бы меня послушал, даже скажи я, что ты был в кабинете?! Видеть тебя не видел. На момент вызова ты был там, а раньше? Раньше где ты был?

— В Караганде!!! — Масютин едва снова не кинулся на Гаврикова с кулаками, до того тот был ему противен. — Где я мог еще быть?! Неужели ты думаешь, что я мог эту девчонку собственноручно да с таким подходом убрать?!

— А кто тогда? — мяукнул Гавриков и тут же втянул голову в плечи, Женька снова подскочил к нему и замахнулся.

— А почему я?!

— Ты на фотках был? Был! Со шлюхой этой детдомовской таскался? Таскался! Изменяла она тебе? Изменяла! Все сходится. А в кабинет ты мог вернуться уже после того, как все случилось, Жень. Я же не сиднем сидел за пультом. Выходил пару раз, то в туалет, то покурить. Ты мог запросто мимо дежурки проскочить незамеченным.

— Мог! — неожиданно согласился Масютин и, обессилев вдруг от собственного беснования, упал в глубокое Илюхино кресло — тоже предмет гавриковской всегдашней гордости. — Мог! Но не проскакивал! Я сидел и как дурак ждал ее звонка. Машина была в сервисе, в гараж тащиться была охота, как же! Не на улице же было ждать! Хата в ту ночь была не наша.

— Слышь, Жень, а она знала, что ты ее станешь там ждать?

— Не помню! Знала, не знала, какая разница! Неужели ты думаешь, что это она меня так лихо подставила?! — он не хотел, да заорал снова.

А почему заорал? Да потому что Гавриков именно так и думал. И карту раскидывать не надо — думал именно так. Да чего уж перед самим собой выпендриваться! Он и сам… так думал. Понять только не мог, зачем ей было использовать именно его! Почему его?! Что он ей плохого сделал?! Он бы понял еще, если бы на подобную гнусность сподобилась Жанка, но чтобы Светлана!..

Ему было очень больно, очень. И оттого, что подставился таким вот глупым образом. И оттого, что семью под такой позор подвел. И больнее всего, наверное, от Светкиного предательства было.

Вот она, плата за искренность! Вот, вот как поступают с ними со всеми бабы! Подличают, предают, подставляют, изменяют, а потом еще чего-то хотят взамен! Хотят искренности, добра, тепла…

Так вот приблизительно он думал, выходя из СИЗО, где ему сообщили «радостную» весть — которая новостью для него уже не была — о том, что сгорела, оказывается, совсем не та телка, а другая. И ее труп, кажется, муж опознал. А коли не Светина сгорела, то все меняется. Все предыдущее теряет смысл, но ему все равно пока надлежит побыть дома в отпуске и постараться никуда не уезжать.

Он плохо помнил, как вышел на улицу. Перешел на другую сторону дороги и, побродив по скверику, уселся на скамейку.

Была ли радость от освобождения оттуда, куда сам не раз отправлял людей? Да, пожалуй. Но к ней примешивалось столько горечи, столько скорби, столько обид, что радость эта крохотным мыльным пузырем устремлялась в никуда, ничего не оставляя после себя. Никакого следа, кроме оскомины.

Сколько просидел он в сквере, анализируя все, что случилось, что сообщили только что и то, что он знал лично, неизвестно. Часы ему вернули, но на руку он их не надел, сунув машинально в карман пиджака. Лезть за ними и сверяться с солнцем, которое торчало в небе, будто гвоздем пришпиленное, не хотелось. Вот и сидел. Вот и думал, вот и печалился.

Чуть позже накатила злость.

На себя, на дурака, наворотившего дел, за жизнь не разобраться. На Светку, на подлюку подзаборную, которая все врала. Врала безбожно! На Жанку тоже злился. Была бы немного не такой, немного другой, глядишь, ничего бы и не случилось в его жизни — ни беды, ни Светок там всяких разных.

Какой именно должна была быть Жанка, Масютин, если честно, и сам не представлял. Но что-то же было не так! Неспроста же он по чужим юбкам шарился.

И эта вот самая злость и погнала его к Илюхе Гаврикову. На ком-то он должен был все это выместить. А на ком, кроме Илюхи? Он первым оказался под рукой…

— Ребята теперь не знают, как эту сгоревшую бабу к делу пришить. Черт! Одна мудота, честное слово! — пожаловался некстати Гавриков.

— А ты подскажи ребятам, что я теперь на свободе. Пускай подсуетятся и как-нибудь ее на меня повесят! — зло фыркнул Масютин, откидываясь на спинку кресла и устало прикрывая глаза. — Вот никогда не думал, что сам же от своих же…

Гавриков на него неприязненно покосился.

Не таскался бы при живой жене с малолетками, ничего бы и не вышло такого.

Ему лично что? Ему без разницы. Сегодня одна, через полгода другая. Детьми он не отягощен, а баб имеет право менять как перчатки.

А у этого засранца жена и двое сыновей. Да какая жена! Он вот — Илюха — сколько ни пытался, ничего подобного в свой дом не приводил ни разу. Так, шелупонь одна, а не бабы. А Жанка!..

Жанка у Масютина — первый сорт баба! Супер! Что фигура, что грудь, что физиономия. И стиль! Главное, стиль есть у бабы! Всегда знает, что надеть, какую под это сделать прическу, как все обустроить дома. С такой ведь и в мир, и в пир, и в добрые люди не стыдно!

А Масютину все не то! Все чего-то еще хотелось! Вот и доигрался, красавчик! Хотя что теперь от его красоты осталось. Так, пшик один червивый.

Брюки измяты. Лацканы пиджака и карманы засалились. О рубашке и говорить нечего, словно клок использованной туалетной бумаги.

От шикарной шевелюры, предмета гордости и восторженных взглядов молоденьких дурочек, ничего не осталось. Лохмы сальные, за уши заправленные. Глаза потухли, щетина черной тенью обметала лицо.

«Подрастерял, подрастерял свой лоск, бродяга», — неожиданно со злорадством подумал Илюха и покосился на свои стоптанные тапки.

Помнится, как-то застал Масютина едва выбравшимся из кровати и не устоял, позавидовал. Тот выглядел если не лордом, то лицом, весьма к нему приближенным.

Какие-то немыслимые тонкие портки, чудом зацепившиеся за задницу, так эффектно оттеняли масютинский торс и все, что к нему прилагалось, что Гавриков не хотел, а почувствовал себя полным уродом. Тапки, даже обыкновенные домашние тапки Женька переставлял по коридору с таким видом, будто это были туфли ручной работы. И пошел на кухню, позевывая и почесывая живот, и опять-таки все шло ему, не вызывало отвращения. А пройдись так Гавриков…

Теперь же все не так. Теперь Масютина изрядно помяло. И не в рубашке и штанах дело, а в жизни самой.

Шутка ли! Мент отсидел на нарах почти неделю! Пускай и отпустили за недоказанностью, ну и что! А эта нелепая связь с шалавой! Разве за это начальство благодарность объявит? Черта с два!

Лететь ему с работы, снова гадко порадовался Гавриков и тут же похвалил себя за предусмотрительность. Молодец, что не рассказал про Масютина, что тот будто бы в кабинете проторчал большую половину ночи. Он не видел? Не видел! А если даже и видел, то никому ни о чем не сказал. Трус? Да ну и ладно, переживет как-нибудь и это, лишь бы…

Лишь бы Масютин поскорее ушел сейчас и не грыз его справедливыми упреками. Пускай тащится куда глаза глядят. Хочет — пускай свою профурсетку ищет. Хочет — к жене возвращается. Только вот вряд ли Жанка теперь простит. Вряд ли. И хорошо бы, если бы не простила.

Женька Масютин словно услышал его мысли, потянулся с хрустом, глянул вокруг себя с деланым недоумением, вроде что это я тут делаю. Поднялся с кресла и, не говоря ни слова и даже не глядя в сторону потирающего скулу Гаврикова, пошел к выходу.

А Гаврикова такое его невнимание снова вдруг обидело.

Уж лучше бы орал, уж лучше бы снова по морде дал, чем вот так вот, как мимо пустого места.

— Жень, ну ты чего теперь делать собираешься? — не выдержал Илья и полез с вопросами, когда Масютин уже открывал тяжелую бронированную дверь.

— Домой я иду, Илюха. Домой… — И Женька печально вздохнул. — Нагадил я там, придется зачищать.

— А-аа… а с этой-то что? — как было не спросить, интересовало же и в самом деле.

— С кем? — Масютин неискренне улыбнулся Гаврикову прямо в зрачки.

— Ну, с этой твоей Светой Светиной! Ладно тебе прикидываться! — вот Илья совершенно искренне обиделся на старого приятеля, не то что он. — Мне-то можешь по ушам не ездить, не дурак, понимаю.

— И что ты понимаешь? — В темных глазах Масютина, до этого момента потухших, безучастных и еще бог знает каких, словно кто угли поворошил старой кочергой, занялось что-то моментально. — Что понимаешь, Илюха?

— Ну… Искать станешь ее. — Илья его занимающегося пламенем взгляда не выдержал, побежал тут же глазами по собственным стенам. — Искать, говорю, станешь… Или нет?

— Стану! Еще как стану!

Масютин повернулся к Илье спиной, намереваясь выйти из квартиры, но тот снова прицепился:.

— А найдешь, что станешь делать, Жень? Если найдешь? Ведь ты небось как никто знаешь, где эта тварь может прятаться! Прячется, ведь так?

— Прячется, — согласился тот, не оборачиваясь, но и порога не переступая.

— А найдешь, тогда что, Жень? — Гавриков даже его за рукав подергал, призывая к вниманию. — Найдешь, что станешь делать, Жень?

— Найду если?.. — Один шаг через порог, второй, резкий поворот головы на Гаврикова, едва заметная, но очень страшная искра, брызнувшая на Илью из Женькиных глаз, и… — Если найду, то убью непременно!

И ушел. Потянул на себя дверь с такой силой, что Илья едва лбом о притолоку не гвозданулся, потому как дверь-то хотел попридержать.

Все, ушел. Его запер в собственной квартире, будто он инвалид какой-то или маломощный, что закрыться сам не сможет. Ну и пускай идет, пускай.

Что он тут наговорил, уходя? Гавриков минуты три постоял в прихожей, теребя растянувшиеся лямки своей майки. Выпячивал губы, морщил лоб и все думал и думал, как ему поступить. Он же никогда и ни в чем не любил принимать решения. Никогда. Даже с бабами этими идиотскими. С ними тоже все происходило как-то помимо него.

Захотела — поселилась. Расхотела — съехала. Он ведь никогда никого не приглашал и не выгонял. Ну или почти никогда…

Ах, ах, ах, Женя, Женя! Разве можно разбрасываться такими неосторожными заявлениями? А если кто услышал бы, а? Что тогда? Кто-нибудь посторонний, а?

Как быть? Как быть?

Нет, не так…

Кем быть? Кем быть?

Иудой или гражданином? Гражданином или иудой?!

Хотя почему это сразу иудой? Что подлого в исполнении гражданского долга?! Он, может, человеку жизнь спасает! А это уже гуманизм!

Гаврикову хватило трех с половиной секунд, чтобы добраться до телефона в гостиной и набрать нужный номер.

— Але! Это я! — пролепетал он с благоговением и даже губы облизнул от волнения. — Да, да, я это! Ага… У меня был сейчас Масютин! Он такое сказал!!!

Минуту он трепетно слушал, почти перестав дышать, лишь успевая слизывать языком пот с верхней губы, а потом выдохнул:

— Он сказал, что как только найдет ее, то убьет!!! Ага… Ага… Понял… Нет, что вы! Я не ошибся! Так и сказал: найду, убью!!!

Глава 17

Сколько она себя помнила — вот как только осознала, что она живет, что у нее есть руки, ноги, теплый и вечно ноющий голодом живот, что она может мерзнуть или, наоборот, маяться от нестерпимой жары, — она никогда и никому не была нужна.

Никогда!!! Никому!!!

Ни разу с тех самых пор, как ее поместили в детский дом, ни у кого не возникло желания ее удочерить, хотя она была очень симпатичным ребенком. Белокурые кудряшки весело скакали вокруг улыбающейся мордашки, когда она летела навстречу вновь прибывшим посетителям. Тянула ручонки, забиралась на коленки, шепелявила, читая наизусть стишки, и улыбалась, улыбалась, улыбалась без конца. Ей ведь так хотелось понравиться! Так хотелось, чтобы и ее увели через огромные страшные ворота в тот сказочный, совершенно другой мир, который она иногда подсматривала сквозь щели в дощатом заборе.

Там, в этом мире, у девочек и мальчиков были папы и мамы. Они водили своих детей на прогулку, держа их за руки, и никуда от себя не отпускали. Они покупали им игрушки, мороженое, красивые платьица и брючки.

Они любили их! Целовали! И брали на руки, когда дети уставали.

А ее никто не целовал, никто не брал на руки, никто не любил.

Нянечки скупо улыбались, воспитатели отсылали в игровую комнату, учителя настоятельно рекомендовали больше времени уделять урокам и не быть столь легкомысленной.

А она не была легкомысленной! Она была хорошей и просто хотела, чтобы ее немного, ну хоть чуть-чуть кто-то любил. Не из чувства долга, не из сострадания, не по приказу, а просто потому, что она есть.

Ничего не получалось! Ничего у нее не выходило! Доходило просто до смешного или до ужасного, кто знает.

Однажды она подслушала разговор двух воспитателей, которые с ужасным придыханием рассказывали жуткую историю о каком-то маньяке, который будто бы объявился в лесопарковой зоне в соседнем микрорайоне. Он будто бы нападает даже днем и то ли душит своих жертв, то ли просто убивает, то ли уволакивает куда-то. Ходить там стало очень опасно, не то что гулять. Народ вроде пропадал целыми толпами.

И она решилась!

Пролезла через пролом в заборе, к тому времени они — старшеклассники — были почти хозяевами всей территории. Так вот: пролезла в пролом, села на троллейбус и проехала по проездному, осторожно извлеченному из сумочки вахтерши тети Зины, целых две остановки. Ехала, смотрела по сторонам и дивилась.

Ну, хоть бы контролер подошел, что ли. Не контролер, так кондуктор. Она же вошла в троллейбус и, демонстративно пройдя мимо нее, села на место для детей и инвалидов. Та даже бровью не повела. И даже не приказала густым сочным голосом, чтобы граждане обилечивались. Всем приказывала, а ее проигнорировала. Почему? Она же не знала, что у нее в кармане лежит украденный проездной!..

Потом и вовсе чудеса пошли.

Она вышла на остановке, где, по слухам, орудовал кровожадный маньяк. И совершенно без опасений углубилась в темноту аллей. Время клонилось к вечеру, народу почти не было. А те, кто и был, шли торопливо, то и дело оглядываясь.

Она не оглядывалась. Она шла медленным прогулочным шагом, воткнув в растянувшиеся карманы спортивной кофты свои острые кулачки. Шла и размышляла. Размышляла и ждала.

Ну, хоть маньяку до нее будет дело или нет?! Он хоть в ней нуждается или как?! Он хоть ею прельстится или что?!

Не понуждался, не прельстился, и дела до нее у него никакого не было.

Не напал он на нее! Может, день у него этот был невыездным. Может, еще какая причина, но она в тот вечер вернулась в детский дом целой и невредимой. Хотя могла и не возвращаться. Там ее тоже никто не хватился, хотя голос ее на вечерней перекличке и не откликнулся привычно.

Она никогда и никому не была нужна, до тех самых пор, пока не ощутила себя женщиной. Красивой женщиной! Желанной и жадной до ласк!

Вот тут вся ее жизнь и перевернулась. Тут она только и поняла, что такое власть, что такое повиновение и что такое слабость.

Именно благодаря этим всем составляющим у нее появились деньги. Потом пускай и убогий, но все же свой угол на Угловой улице. И еще у нее по-явилась надежда! Первый раз за всю ее никому не нужную жизнь появилась самая настоящая надежда!

Она станет богатой. Она уедет наконец из этого скверного города. И не будет без конца натыкаться взглядом на тот самый дощатый забор, за которым никто так и не дал ей любви.

Уезжать она собиралась, как и всякий любой и каждый, в теплые края. Там круглый год светило солнце. Там фрукты можно срывать с деревьев, сидя в скверике на скамеечке. Там можно не заморачиваться покупкой теплых вещей и не бояться, что отключат отопление за неуплату.

Там был рай, и туда, именно туда она собиралась уехать после того, как разбогатеет. О том, что именно она должна будет сделать для этого самого богатства, старательно не думала. Просто обегала этот скользкий противный вопрос всякий раз, как он возникал, и мечтала…

Светлана приоткрыла левый глаз и тут же сощурилась.

Солнце уже с самого утра нещадно палило, нагрев салон автомобиля, в котором ей пришлось переночевать, почти до температуры кипения. Надо было выбираться, пока хозяева автомобиля не проснулись, не сунулись к своей машине и не подняли шума.

Надо-то надо, но вот куда?! Куда было идти, не имея при себе ничего, кроме справки о собственной смерти.

Это шутка, конечно же, и паспорт был, и свидетельство о рождении, и денег на первые дни вполне хватило бы, а толку?! Ее же тут же могут арестовать! Наверняка разобрались, кто вместо нее тлел на даче у этого мерзкого борова. Не зря околачивался тут Тамаркин муж в компании с Вадимом. Если Щукин в одиночку еще горя бы помыкал, то этот чертов пинкертон наверняка сумел во всем разобраться. Он же сообразительный!..

Осторожно высунув взлохмаченную со сна голову из-за стекла, Света осмотрелась. Вроде никого не видно. Да и кто что увидеть сумеет, если эти умники на ночь ставили машину в самые жасминовые заросли. Прятали, называется! Очуметь…

Светлана выбралась на улицу из машины, с хрустом потянулась, расправляя затекшее от неудобного спанья тело. С кислой миной оглядела себя всю и сделала неутешительный вывод: сегодня в город ей и вовсе нельзя. Сегодня она уж точно стопудовая бродяжка.

Юбка помята. Где-то по неосторожности она посадила на подол три сальных пятна. Может, вчера, когда угощалась самсой в забегаловке у айзеров? Может, и там…

На футболке тоже пятна, но не сальные, а от долгого лежания на траве. Устала вчера так, что упала в траву на заброшенном пляже и проспала целых три часа. Во сне ворочалась и елозила от каких-то смутных тревожных сновидений, вот пятен от травы и наставила.

Да и в душ пора, скоро станет вонять, как от самого гнусного на их улице бомжа Синяка. Тот был таким грязным, таким немытым, что носил повсюду за собой зловонный шлейф, который всегда загодя возвещал о его появлении.

В душ, переодеться, покушать как следует, отоспаться в нормальных условиях, почистить перышки, и тогда уже можно будет являться пред светлые очи того, кто захотел изменить ее жизнь и кто, кажется, впервые любил ее по-настоящему. Именно так, как она всегда хотела…

Было только одно место, где она могла все это проделать: помыться, поесть, переодеться и привести свою поистрепавшуюся красоту в порядок.

Понедельник… Среда… Пятница…

Это были те три дня недели, когда она могла и имела право туда являться. Интересно, сегодня который день? Все к черту перепутала, находясь в бегах. Оказывается, это не такое уж славное занятие — скрываться от людей. Хотя и любила одиночество, и не терпела, когда лезли в душу с бесполезными советами, но без людей тоже было скверно. Даже вот, к примеру, день недели узнать не представлялось никакой возможности.

Светлана насторожилась, услышав чьи-то торопливые тяжелые шаги.

Не иначе хозяин машины спешит в свой схрон с проверкой. Пришлось отступать в заросли. Уже оттуда Светлана наблюдала за тем, как проломился сквозь жасминовые ветки высокий мужик в спортивных штанах и с торсом, прикрытым лишь густой курчавой порослью.

Шумно дыша, словно после марафонского забега, мужик обошел вокруг машины. Любовно оглядел всю, присел на корточки, заглянув под днище, выпрямился и тут же невольно охнул, увидев, как выбирается прямо на него из кустов молодая девица, на ходу поправляющая футболку, грудь под футболкой и стеснительно натягивая пониже совершенно коротенькую юбочку.

— Привет. — Светлана лучезарно улыбнулась, похвалив себя за то, что успела, прячась в кустах, наскоро сжевать подушечку «Орбита». — Твоя тачка?

— При-ивет, — нараспев протянул мужик, невольно отступая. — Моя, и что с того?

— Понимаешь, тут одна небольшая проблемка возникла. — Она умоляюще стрельнула в его сторону глазищами. — Вчера отмечали день рождения у подруги. Ну и я того… охмелела. Проспала всю ночь в этих кустах, сам видишь, на кого похожа. Теперь вот не знаю, как через весь город домой поеду.

— А-аа… Бывает… — Он с пониманием кивнул, не отводя глаз от ее ног, ноги были чудо как хороши, загляденье просто, а не ноги.

— Слушай! Не подбросишь, а?! — еще один умоляющий взгляд, легкое блуждание языка по губам. — Отец с меня теперь три шкуры снимет за то, что не ночевала дома. А подруги, стервы, бросили меня, представляешь! Тебя как зовут? Меня Ниной…

Молодой мужчина в спортивных штанах назвался Игорем. Он долго размышлял, уставив свой взгляд куда-то между коленок Светланы. Беззвучно шевелил губами и маялся в сомнениях.

Ехать ему дико не хотелось. Причин было несколько. Первая — нужно возвращаться домой и надевать на себя что-нибудь. А там жена! Начнутся вопросы, а как на них отвечать?

Сказать, что прямо на него из кустов вылезла такая красотка, что у него моментально язык прилип к нёбу? Так жена разорвет его в клочья. Придумать что-нибудь про несуществующие дела? И это в восемь утра? Тоже лажа…

— Слушай, Игорь. Ты не майся. — Светлана подошла к нему очень близко. — Футболку я тебе отдам, наденешь, чтобы голышом по городу не ездить. А я сзади залягу и все!

— И все? — передразнил он, представив и тут же едва не очумев от мысли, как девица станет валяться у него на заднем сиденье почти что в чем мать родила. — А домой я как поеду? Без футболки уже?

Они помолчали. Светлана маялась от желания оттолкнуть дурака от машины, сесть самой за руль и укатить на съемную квартиру. Но нельзя было. Такого здоровяка запросто так не столкнешь. Приходилось вымученно улыбаться, принюхиваясь к запаху своего потного немытого тела.

— Ладно, залезай в машину. — Игорь вспомнил, что в багажнике с прошлой рыбалки осталась лежать ветровка, на худой конец сгодится и она. — Что же с тобой делать!

— Ой, спасибо, Игоречек! Ой, спасибо! Ты меня так выручил… — Светлана юркнула на переднее сиденье рядом с водителем, дождалась, пока тот натянет на голый торс ветровку, усядется рядом, и спросила: — Слушай, Игорек, а какой сегодня день недели?

— Во даешь! — Он скосил на нее глаза, посетовал на собственную доверчивость, ведь наверняка соврала и про подруг, и про день рождения, но отступать уже было поздно, поэтому безропотно начал выводить машину из кустов. — Среда сегодня, Ниночка. Среда…

— Отлично!

Она даже в ладоши захлопала оттого, что удача, кажется, повернулась своим гадким тощим задом к лесу, а лицом — к ней.

Среда — это их с Женькой день. Их, и ничей больше. Он заплатил за три месяца вперед, она сама видела, так что может смело двигать на хату. А там вода, постель, запас немудреной одежды, который всегда у нее там имелся на всякий пожарный случай. И может быть, даже еда. Хотя вряд ли. Масютина еще не факт, что выпустили. Если и выпустят, то через пару дней. Покупать жрачку некому. Придется подсуетиться самостоятельно.

— Игоречек, — заученно взмолилась она, когда они, миновав проспект, свернули на улицу Гирина, — тормозни у магазина, а? Жрать дома наверняка нечего, купить бы чего, а?

— Что, так и пойдешь в заляпанной юбке и озелененной футболке? — недоверчиво фыркнул Игорек.

— Не-а! — Светлана белозубо улыбнулась и прильнула щекой к его еще не бритой со сна щеке. Прильнула и прошептала так, что у него все спинные позвонки заныли: — Ты пойдешь, Игоречек! Ты, дорогой. Денег я тебе дам.

И ведь пошел! Да не пошел, а побежал почти. Видела бы его жена, которая везде и всюду сама лезла из машины. Будь то магазин, автозаправка или рынок. Она покупала, оплачивала бензин, а он ждал ее в машине, лениво сплевывая семечки прямо на коврик под ногами. Жена вытряхнет…

А тут помчался, только пятки засверкали. Накупил бедной голодной овечке всего, что было велено, и сверх того еще на полсотни, завалявшиеся в кармане ветровки, добавил. Ну не умирать же ей с голоду, в самом деле! А он про эти пятьдесят рублей и позабыть успел. Вроде их и не было.

Втащил огромный пакет в салон машины. Уложил ей его на коленки, не забыв ущипнуть для порядка. Не за так же, за полтинник! Завел машину и спросил:

— Теперь куда?

— Во-он к тому самому дому. — Светкин пальчик с грязным ногтем прочертил в воздухе дугу, уткнувшись в подъездный козырек среднего с любого краю дома.

Игорек тронул машину, а Светлана невольно вздохнула.

Сейчас вот подъедут, этот волосатый мужик начнет проситься на чай. Отказать неудобно, она его почти из супружеской постели выхватила. А давать не хочется. Устала, да и не до него ей. Что делать, что делать? Да и вдруг Женька уже вернулся и сейчас дрыхнет прямо там, а? Он же убьет ее за этого Игоря! Убьет и разбираться не станет. А ей такие сцены ни к чему. У нее на него еще кое-какие виды имеются. Может, старым проверенным способом — под лестницей, стоя, а? Не так уж презентабелен этот самый Игорек, чтобы непременно в постель проситься. Может и подъездом обойтись. Чай, не барин!

Приняв решение, поскучневшая было Светлана снова повеселела. И когда Игорек вызвался отнести ее пакет до квартиры, благосклонно улыбнулась.

— Идем уж, чего же… Раз приехал…

Он извивался, как форменный придурок. Лез с ненужными поцелуями. Даже пытался что-то говорить ей про возникшие чувства какие-то. Вот бредятина! Нет бы без лишних заморочек отработал произвольную программу и валил себе. Нет же, романтизму ему не хватает. Про женские уши наверняка вспомнил, прислоняя ее спиной к ледяной бетонной стене подъезда. Про то, как они любят и живут вроде самостоятельной жизнью от всего остального. Вот и журчал, вот и изгалялся, а на самом деле нес всякую ахинею. Ее едва не стошнило. Хорошо, что все хоть закончилось очень быстро, а то бы…

— Увидимся, а?

Игорек с красным и влажным лицом торопливо натягивал спортивные штаны и все путался в выскальзывающей из пальцев плетеной веревочке, на которой его штаны держались. Приглаживал волосы, застегивал до самых зубов ветровку и все смотрел и смотрел на Светлану с возрастающим обожанием.

— Ты супер, Нинок! Ты просто супер! — выдохнул он ей уже в спину, когда Светлана подхватила пакет и начала подниматься. — Так я подъеду завтра, а?

— Валяй, — едва слышно обронила она, но тот услышал, победно закивал и поспешил на улицу.

Светлана, еле переставляя ноги, поднималась по лестнице и с обычной после занятий сексом расслабленностью мысленно рассуждала о суетности и никчемности мужского естества.

Ну что бы вот, казалось, надо этому Игорю? Ведь только из-под теплого бока своей законной супруги выбрался. Даже рожу умыть не успел и рубашку напялить, а тут же полез под чужую юбку! Ну не сволочь?

Ей-то что. Он у нее не первый и не последний. А ему? Неужели не противно иметь грязную девку, выползшую едва ли не на четвереньках из кустов ранним утром, под грязной заплеванной лестницей, а? Неужели похоть так сильна, что всему остальному в мужской башке нет места? Нет, не хотела бы она быть замужем. Точно не хотела бы. Уж повидала она на своем веку и женатиков, и холостяков, знает, что, кого и насколько долго любят они. Хотя бы и Женька и все ему подобные.

Нет, ее предназначение в другом. Совсем-совсем не в том, чтобы умасливать вечно брюзжащих, вечно недовольных тобой и вечно косящих на сторону мужиков. Фиг вам, господа хорошие!

Ее предназначение в… материнстве. Кто бы узнал, рассмеялся бы, а то и пальцем у виска покрутил, и уж не поверил бы никто, это точно. А она вот лично верит, что будет очень хорошей матерью своему ребенку. И она точно знает, какой именно должна быть идеальная мать. Недаром же она мечтала о такой все свое безрадостное, никому не нужное детство.

Пристроив пакет с продуктами между ног, Светлана порылась в своей сумочке. Нашла ключ от двери, вставила его в замок и привычно повернула вправо дважды. Дверь распахнулась, она вошла и почти тут же, прямо у порога, увидела заваленный продуктами кухонный стол возле окна. Увидела, обрадовалась и тут же подосадовала на себя. Не стоило так тратиться: каждая копейка же на счету. А с другой стороны, кто же знал, что он вернется к этому моменту. Мало того что вернется, так еще милостиво соблаговолит ее покормить, простив все. Так еще и душ, кажется, принимает, потому как вода в ванной шуршит. А это значит, что на сегодня интимом под лестницей она не ограничится. Продолжение следует.

Она швырнула пакет с продуктами рядом с помидорами, апельсинами, банками с чем-то дорогим и вкусным, колбасой. Вернулась в прихожую и только тогда сняла с ног босоножки на высоком каблуке. Расслабленно шевельнула пальцами, прислушалась. Кажется, душ перестал шуршать о клеенчатую шторку. Значит, сейчас он выйдет и увидит, что она здесь.

Обрадуется или нет? Скорее зол на нее. Может, даже орать начнет, может, даже и ударит. Такое случалось. А значит, надо бы подготовиться.

Светлана, не мешкая, сняла юбку. Бросила ее в угол. Туда же следом отправила и футболку, и потный лифчик. Осталась в одних трусах. Потом подумала и зашвырнула и их в угол тоже.

Теперь-то как? Теперь-то можно рассчитывать на прощение или нет?

Щелкнул шпингалет. Дверь медленно начала открываться. И уже через мгновение она обрадованно воскликнула:

— Привет, мой хороший! Ты представить себе не можешь, как я рада тебя видеть! Я жутко скучала, а ты?..

Глава 18

Ситуация была нелепой до абсурда. Нелепее и не придумать.

Ее муж вернулся из следственного изолятора, а она — в объятиях незнакомого ему мужика. Именно так, кажется, Масютин и сказал, рванул в их спальню и сразу, не разобравшись что к чему, принялся хватать с полок свои вещи.

— Женя! Женя, опомнись, ну что ты делаешь?! — прошептала она треснувшим голосом, входя в спальню и плотно прикрыв за собой дверь.

— Я что делаю?! Я делаю?! Я или ты?! — прошипел Масютин гневно и отвернулся, уткнулся в сумку и начал бестолково перекладывать с места на место носки.

Кажется, это уже было? Кажется, он уже уходил от нее, и что из этого вышло? Дерьмо же сплошное вышло!

Именно это он и прошипел, с визгом застегивая «молнию» на сумке. Жанна расслышала и поняла это по-своему, тут же вспыхнув.

— Это ты меня втянул в дерьмо, дорогой! Ты!!! Если бы не ты, я была бы счастлива и ждала бы теперь возвращения своих детей, а вместо этого я…

— Кстати, как они? — отреагировал он с вялым оживлением.

— Кстати, нормально!

И она вышла из спальни, просто потому, что не могла там стоять и препираться с ним, как последняя идиотка. Разве так она видела их встречу? Разве о том они должны были говорить?

Нет! Он для начала должен был хотя бы извиниться. А уж потом…

А потом она рассказала бы ему, как скучала, как любила и любит и как пыталась его спасти. И тот мужчина, которому она стучала в грудь кулаком и плакала, выговариваясь, совсем не то, что он — Женька — подумал. Это не ее любовник, утешитель, друг и прочее. Это просто Стас Щукин — несчастнейший из несчастных человек. Просто вышел у них разговор за жизнь. Он ей про свою, кривую и ломаную. Она ему про свою. И под конец так разошлась, что расплакалась, и себя, и его жалеючи. Тут Масютин и вошел. Вошел, приткнул плечом притолоку. Ехидно уставился и даже жиденько поаплодировал.

Им бы стоять, как стояли. А они вместо этого отскочили друг от друга, словно вспугнутые воробьи. Тут ехидства прибавилось и…

Теперь вот Масютин снова собирает вещи. Теперь, видимо, уходить собрался насовсем.

Она вошла на кухню и, не глядя на Щукина, прошептала:

— Вещи собирает!

— Зачем? — тот не понял, думая совсем о другом, о том, к примеру, как и где искать Светку.

— Уходить собрался.

Жанна подошла к окну, выглянула во двор, нашла взглядом несчастную собаку и улыбнулась через силу. Псина спала. Сыто, мирно спала, уложив лохматую морду на сильные лапы. Жанна ведь ее сегодня снова кормила. Вытащила последнее, что оставалось в холодильнике из съестного, и выволокла на улицу.

Псина ее узнала! Впервые со дня смерти хозяина подскочила, и заплясала вокруг, и хвостом замотала из стороны в сторону. И не голод тому был причиной. В сторону колбасных остатков псина поначалу даже и не взглянула. Она обрадовалась именно ей — Жанне. Присев на корточки, Жанна гладила ее за ушами и говорила с ней о чем-то. Так, всякую ересь несла, чтобы просто не молчать и медленно не сходить с ума. А та слушала и, казалось, понимала. Глазищи огромные, умные и, главное, внимательные. Такое бы внимание да мужу ее…

— Куда уходит, я не понял? — Стас перестал крутить зажигалку, тупо глядя на ее хаотичное мелькание.

— От меня уходит, Стас! От меня!

— Дурак, что ли?! С чего это вдруг?! Узнал, что его шалава жива и невредима? Так? — Щукин начал медленно выбираться из-за стола. — Так он забыл, что мне должен на несколько вопросов ответить! Ваши дела — это ваши дела, а мне он кое-что должен…

Долг Масютин отдать не удосужился. Пока Жанна и Стас разговаривали, он скоренько собрался и ушел. Дверью не хлопал, он ее просто не закрыл. Поэтому и не расслышали они оба, как он выходил из квартиры. Пока опомнились, Женька исчез.

— Поговорили, мать его, называется! — пророкотал Щукин, возвращаясь в квартиру.

Он попытался догнать, попытался узнать в мелькающих по проспекту спинах ту, которая требовалась, но бесполезно. Масютин как сквозь землю провалился.

— Он ведь может знать, где она сейчас скрывается, так?!

— Не знаю…

Жанна не только не хотела об этом знать, она не хотела об этом даже думать.

Света жива… Масютин вернулся… Они снова вместе…

Вот и все, что следовало из этого. Простенький, совершенно незамысловатый вывод напрашивался сам собой.

— Что теперь? — Щукин снова оседлал табуретку и принялся крутить зажигалку.

— Не знаю…

— Но что-то же надо делать! Не сидеть же сиднем! — повысил голос Стас. — Мужа твоего отпустили. Теперь что? Теперь ничего, понимаешь! Никто и ничего не станет делать!

— Почему?

Ей уже стало все равно, найдут или не найдут истинного виновника смерти Удобного и Тамары. Для нее как-то все очень быстро потеряло смысл. Найдут не найдут, что дальше-то? Для нее что изменится?

Масютин на свободе. Он теперь вне подозрений. На их отношения ни его отсутствие, ни беда, ничто не повлияло. Значит, все? Крах… Конец всему…

— Слышь, Жанна. — Стас очень интересно выговаривал ее имя, очень старательно, акцентируя двойное произношение согласных. — Тебе теперь, конечно, все по барабану. Не дурак, понимаю. Просто прошу… Помоги мне, а! Я же тут один совсем!

— Чем я могу тебе помочь, Стас? Ну, вот чем? Я себе помочь не в состоянии.

Она вяло махнула рукой, подошла к газовой плите для чего-то, подняла с конфорки чайник и поболтала им. Воды почти не было. Да и когда она в последний раз пила чай дома? Одни скитания. Надо бы вскипятить, угостить гостя хоть чем-то.

— Ты есть хочешь? — Она открыла воду и подставила чайник под струю. — Может, хоть кофе выпьем?

— Можно и кофе, — согласился тут же Щукин. — Хотя я бы и съел чего-нибудь. Может, я пока в магазин?

— Сиди уж. Не дай бог, кто-нибудь к тебе прицепится.

— А кто?

— Да хоть кто! У них теперь подозреваемого нет? Нет! Твоя кандидатура как нельзя лучше подходит. Тоже ведь мотив имеется, так ведь? Так что сиди. Картошка есть, сейчас быстро пожарим. Банка шпрот, кажется, в холодильнике болталась. Сахар, кофе, лимон есть. Чего еще надо?..

Щукин вызвался самолично почистить картошку. Встал возле раковины и в пять минут наскоблил целую миску аккуратненьких, розоватых молодых картофелин. Сноровисто, сказать нечего. Пока она резала картошку, опускала ее в кипящее на сковородке масло, он уже и шпроты открыл, и буханку хлеба накромсал на аккуратные квадратики. Достал тарелки из сушки, вилки, все расставил и разложил на столе. Снова сел на полюбившуюся табуретку и задумался.

— На квартире она не появится, — пробормотал Щукин спустя какое-то время. — Хотя квартирой назвать эту ночлежку язык не поворачивается. Но все равно… Туда она нос не сунет — слишком обжитой райончик, засекут сразу. Куда она может пойти? Куда может пойти детдомовская бродяжка, совершившая преступление? На отрыв… Отрываться ей нужно было либо сразу… Черт! А может, она и правда уже из города сорвалась давно? Может, срубила деньгу и дала деру, а? А этот, как там его… Ну тот, что сгорел вместе с Томкой, он сильно крутой?

— Говорят…

Жанна мешала картошку деревянной лопаточкой, бросая время от времени на Щукина задумчивые взгляды. Теперь, когда Масютина выпустили, успех их операции по розыску Светланы, возможной убийцы и поджигательницы в одном лице, виделся ей весьма сомнительным. И не в ее иссякшем энтузиазме было дело. А в том, что раз уж милиция выпустила виновного на все сто процентов подозреваемого из-под стражи, разведя руками, то им-то куда соваться.

— А как узнать? — не унимался Щукин.

— Спросить, наверное.

— У кого?

— У того, кто его достаточно хорошо знал, это ведь логично, да?

Поджаристые картофельные кружочки клеились к деревянной лопатке, в сковородке пузырилось и стреляло, чайник хлопал крышкой, выдавливая из носика густую струю пара.

Жанна выключила газ. Разложила картошку по тарелкам, сразу разлила кипяток, чтобы больше не вставать. Поставила все на стол, села, подобрав ноги под табуретку, и взяла в руки вилку.

— Знать-то его знали почти все в городе, но был же круг людей, которые знали его слишком хорошо.

— Кто, например? — Щукин, не дожидаясь приглашения, принялся метать картошку с тарелки, без конца укладывая на кусок хлеба толстые шпротины.

— Жена, например. Кто лучше жены знает своего мужа?!

Стас едва не поперхнулся. Глянул на нее с сожалением и покачал головой, пробубнив с набитым ртом:

— То-то я смотрю, ты про своего все на свете знала!

— Я — другое дело, — возразила Жанна, ковыряясь в тарелке, выискивая поджарки. — Даже я и то догадывалась, что у Масютина есть кто-то. А уж жена Удобного… Она наверняка была в курсе. К тому же такие, как Удобнов, они из своих похождений тайн никогда не делают. Таскаются с девками по кабакам, по курортам.

Щукин на мгновение перестал жевать, застыв с оттопыренной щекой. И посмотрел на нее с укоризной. Поняв, что сморозила бестактность, Жанна покраснела. Пришлось создавать видимость пробудившегося аппетита, уткнувшись в тарелку.

— Ладно тебе, не смущайся, — пожалел ее Стас, видя, как она через силу давится картошкой. — Я же тоже не мальчик, понимаю, для чего она с ним на дачу поехала…

Доедали и пили кофе они в полном молчании. Жанна крохотными глоточками. Стас мощными, звучными, с громким кряканьем и причмокиванием. В другое бы время она непременно поморщилась, подумав про него что-нибудь не очень лестное. А сегодня… Сегодня ей было просто жаль этого здоровенного мужика, приехавшего в их город с одной-единственной целью — разыскать свою жену. Он же не навязывался ей в друзья, совсем нет. Она сама поперлась на эту нелепую Угловую улицу с ее нелепыми обитателями. Сама вызвалась сопровождать его и Вадима в их поисках. И к себе сегодня утром сама зазвала, хотя Стас и упирался.

— А ты знаешь, где эта самая Удобная живет? — Стас встал, сгреб со стола тарелки, успев тут же швырнуть пустую банку из-под шпрот в мусорное ведро, смахнуть крошки со стола и подцепить на палец обе опустевшие кружки.

— Какой тут секрет! Его дом весь город знает. Еще квартира имеется, дача вон. Еще какой-то загородный то ли клуб, то ли санаторий. Вдова осталась состоятельной, что и говорить.

Это Жанна просто так сказала, без подтекста. А получилось…

А получилось, что Стас тут же развернулся от раковины, где, засучив рукава, мыл тарелки, уставился на Масютину, вытаращив глаза, и вымолвил:

— Во как! Еще одна, что ли?!

— Еще одна — кто? — глупо переспросила она, хотя тут же поняла, что он имеет в виду.

— Подозреваемая! Это столько добра! Да к тому же он ей изменял!..

— Ох, господи! — только и смогла Жанна выдохнуть. — Так мы скоро начнем весь город подозревать. Давай лучше со Светкой сначала определимся, а? От нее все нити и потянутся. Только от нее… А для начала навестим супругу Удобного, если, конечно же, она захочет с нами говорить. Может, за это время и Светка объявится. Или Масютин ее сам разыщет…

Глава 19

Больше всего на свете ему хотелось разыскать эту дрянь. Ничего не хотелось ему так остро, как этого.

Даже когда исходило зудом тело без душа во время пребывания в СИЗО. Даже когда жрать хотелось так, что кишки сводило. Избалованные Жанкиной стряпней внутренности не желали принимать тюремную баланду. Им хотелось тарелки горячего борща с ложкой густой сметаны. Чтобы сметана эта плавала в самом центре тарелки огромным крутым комочком. И чтобы непременно то и дело натыкалась на огромный ломоть мяса.

А еще хотелось стерлядок, запеченных с овощами. Это было Жанкино фирменное блюдо. Она его редко готовила, все больше по праздникам или дням рождения, и Масютин его очень уважал. Можно было и без стерлядок обойтись, заменив их, к примеру, огромным, с полсковороды, куском мяса. И чтобы зеленью сверху было присыпано и лучком жареным…

Хотелось жрать, спору не было. Но стоило подумать про Светлану, как не хотелось ничего, даже жить.

Слухи-то на тюрьме о-очень быстро распространяются. Куда быстрее, чем на воле. Следовательский отдел еще только-только затылки зачесал, а Масютину уже успели сообщить, что вместо его бабы какая-то другая девка сгорела. И это несмотря на то, что содержали его отдельно от остальных. Не в одиночке, конечно, но в более щадящем окружении.

И вот с того самого дня, с той самой минуты, когда, позеленев лицом, он выслушал эту новость, он и жаждал разыскать эту… тварь.

Других слов у него для нее пока не находилось. Разыскать и в глаза ее лживые глянуть, именно лживые, а не святые, как он прежде считал. Вернее, так ему всегда казалось. Милая, наивная, беспомощная, слабая… Что он там еще про нее придумывал, стоя на промороженной насквозь задней площадке автобуса? И не только там, между прочим. И в ванной думал про ее беззащитность. И под машиной, когда валялся с гаечным ключом. И даже — подонок — когда с Жанкой любовью занимался, про Светкин восторженный взгляд вспоминал.

Довосторгались, мать ее! Довлюблялись! Дотаскались!

Лихо она его сделала. Можно аплодировать стоя, так лихо. Не напрягаясь, вволю натешившись, вволю почистив его карманы. Чего уж теперь глаза прятать, совал же ей деньги? Совал! Баловал иногда покупками? Баловал! Нет бы на детей, на жену. Хотя…

Жена тоже хороша! Надо же, как она скоро! Не успел его след простыть, как она в дом мужика приволокла. И кого?! Уголовника! Масютину одного взгляда на эту крутолобую морду было достаточно, чтобы понять, что это за фрукт. И ведь не постеснялась, домой привела. В их общий дом! В дом их детей! Одни суки!.. Одни суки кругом!..

Масютин летел с сумкой в одной руке и пакетом в другой, в который зачем-то запихал банный халат и тапочки. Ни мыла не взял, ни пасты зубной, а зубы не мешало бы почистить. Хотя в этом тоже смысла не было. Где купаться? Где чиститься?

Он встал на углу возле автобусной остановки, швырнул свою ношу возле ног и закурил. Благо пачку сигарет вернули непочатой и зажигалку, хоть одно утешение. Закурил, сделал три глубокие затяжки, в голове тут же зашумело. Это от голода, с тоской подумал Масютин, глядя себе под ноги.

И куда он со всем этим добром собрался, одному богу известно. Денег на гостиницу не было, не по средствам ему теперь. Так, мелочь какая-то завалялась — рублей восемьдесят с копейками. Идти снова к Гаврикову и просить в долг — западло. У Жанки тоже не возьмешь — ей теперь есть кого содержать.

Куда деваться-то?!

Так, а который сегодня случился день недели с утра, интересно?

Понедельник, среда, пятница — его законные оплаченные на три месяца вперед дни! Он имеет полное право пойти сейчас на Гирина и привести себя в порядок — раз, отдохнуть — два, выспаться нормально — три. А там уж посмотрит, что дальше делать.

— Извините! — Масютин вежливо улыбнулся двум немолодым женщинам на углу остановки. — Извините, пожалуйста, который сегодня день недели?

Те настороженно притихли, прекратив обсуждать модную ныне отраву от колорадского жука, смерили его взглядами с головы до ног. Выразительно покосились на его поклажу. Из пакета живописно свешивался рукав халата и торчал задник тапка.

— День недели какой? — повторил Масютин, закипая.

Неужели вопрос непонятен, а? Что такого он спросил?! Как дойти голышом до Северного полюса и не обморозить себе задницу? Или можно этой самой голой задницей раздавить ежа, к примеру? Чего смотреть на него, как на душевнобольного? Ну, неопрятен, да. Ну, волосы подрастрепались, спорить сложно. Ну, вещи какие-то при нем странные, что с того!

— Я непонятно изъясняюсь? — Его глаза сузились, а пальцы нервно стиснули в кармане пачку сигарет, покурил, называется. — День! Недели! Какой! Сегодня!

— А чего это вы орете, юноша?! — возмутилась та, что побойчее. — Пить надо меньше и следить за временем! А то у вас его навалом, можно и прожечь!.. Среда сегодня.

— Да, да, — покивала вторая, с глазами чуть подобрее и попонятливее. — Среда пришла, неделя прошла…

Все! Хоть в этом повезло!

Масютин едва не расплакался, подхватывая сумку и пакет с земли. И тут же помчался не разбирая дороги на Гирина. Черт с ним, с автобусом! У него и денег на него лишних нет. Пешком доберется. Можно теперь и подвигаться, и здоровью опять-таки польза, и кошельку, который почти пуст.

Улица Гирина была не близко, но домчался он до нее в рекордно короткое время — за полчаса. Забежал в тот самый магазин, что стыдливо агонизировал в свете неоновых вывесок супермаркета напротив. Купил упаковку сосисок для гриля, которые и собаки редко жрут. Буханку хлеба и самого дешевого газированного пойла с труднопроизносимым названием.

Засунул все к халату и тапкам и двинул к дому.

Глава 20

Удобнова Маргарита Павловна отказалась их принять. Так, ехидно ухмыляясь, сообщил им ее помощник, которому перед этим Щукин заехал в ухо, а потом пинками отослал к хозяйке.

Сам докладывал, потирал ухо и при этом поганенько так ухмылялся.

Отвратительный. Очень высокий, тонкий в кости. С очень тонкими, почти девичьими чертами лица, зачесанными назад длинными русыми волосами и острой усмешкой, прочно поселившейся в бледно-голубых глазах.

Я-де все про вас знаю. Потому как пожил, и опытен, и повидал на своем веку и таких, как вы, и много круче. Так вот, он отвратительно ухмылялся, поглядывая.

Одет он был в обтягивающие до неприличия узкие бедра джинсы, обтягивающую худенькие плечи рубашку и домашние туфли без задников.

— Мальчик спит с хозяйкой, — тихо проговорила Жанна, когда Щукин отправил его с сообщением для Маргариты Павловны.

— С чего ты взяла? — Стас разминал застоявшийся без драки кулак и оттого с непривычки сильно ноющий.

— А с чего это ему при ней в домашних туфлях разгуливать?! Не сынок же он ей! Работник!..

И тут работник явился и с чувством сообщил, что видеть их не желают.

— А если мы без приглашения войдем? — Стас буром двинул на плейбоя, но был вовремя остановлен Жанной.

— А если мы милицию вызовем? — тонкая усмешка просочилась из глаз на губы, слегка по ним мазнув.

Они замолчали. Двое, стоя на пороге загородного дома Удобного. Один, подпирая узким плечиком притолоку. Поза была очень красноречивой. Впускать он их не собирался, а если применят силу — собирался вызывать милицию.

Вот кто им сейчас меньше всего нужен, так это милиция. Не за тем они здесь, чтобы с ней общаться.

— Знали бы вы, каких трудов нам стоило вас разыскать! — воскликнула Жанна, качнув головой.

— А зачем искали? — фыркнул тот, не меняя позы, только дверь чуть прикрыл и ногой ее для верности подпер.

— Для дела! — рявкнул Щукин, ну никакого терпения у человека нет.

— Дела решаются в офисе, а не дома, — назидательно произнес молодой потаскун. — Вот завтра Маргарита Павловна прибудет часам к десяти-одиннадцати в офис, это тот, что на Маяковской, туда и подъезжайте.

— В офисе решаются дела официального порядка, — в тон ему вторила Жанна и сделала шаг вперед. — А у нас частный визит.

— Какого плана? — Нахал оглядел ее всю, не забыв направить фальшивую улыбку в область груди. — Какого плана у вас частный визит?

— Такого, что моя жена сгорела с твоим хозяином-ублюдком, понял? — Щукин наседал Жанне на пятки, снова вознамерившись задвинуть парню в ухо. — Моя жена сгорела на вашей гребаной даче! И я хотел бы знать…

Тут над их головами что-то скрежетнуло, тоненько звякнуло, и надломленный голос с легкой хрипотцой позвал:

— Кока, ну что ты там так долго, малыш?!

Лицо малыша пошло багровыми пятнами. Он дернулся, выругался не очень сдержанно и заорал, подняв подбородок вверх:

— Я же сказал тебе не вставать, Марго!

— Иди ко мне, Кока! — разбавив хрипотцу капризными нотками, настаивала Удобнова. — Мне скучно!

— Ага. — Тут Щукин вдруг обрадовался и попер, попер вперед, и тесня Жанну и почти подминая под себя Коку. — Вот мы ее и развлечем, если ты не против, Кока.

Разрешения у того уже и не спрашивали. Щукин сгреб бедного малого за шиворот, затащил в дом. Дождался, пока зайдет Жанна. Закрыл за ней дверь на три замка и два засова. Закрывал правой рукой, левой продолжая удерживать Коку за шиворот. Странно, но тот перед грубой щукинской силой вдруг затих, перестал брыкаться и даже посматривал на Стаса почти с обожанием. Тьфу ты, гадость какая, а не малый…

Так вот втроем: Щукин с Кокой впереди, а Жанна сзади прошли просторным светлым холлом до лестницы на второй этаж. Поднялись без лишних слов и пререканий и подошли к двери спальни.

— Иди вперед! — скомандовал Стас, отпустил Коку, отряхнул его, поправил воротник рубашки и чуть подтолкнул со словами: — Только не вздумай дурачиться с телефонами там или еще чего, шейку враз сломаю. Понял?

— Да понял я! Понял! — Малыш испуганно крутанул шеей, словно уже почувствовал на ней огромные щукинские пальцы. — Не стану я дергаться, пускай сама с вами, как хочет, разбирается. Она обожрется с раннего утра, а я тут ее посетителей отваживаю…

Мадам Удобнова и в самом деле была пьяна. Не до чертей, конечно, но изрядно.

Она сидела на кровати в шикарном кружевном пеньюаре, опираясь спиной на взбитые подушки. Было ее очень много. Много белого тела, выпирающего сквозь кружевные завязки. Много подбородка, свисающего почти на грудь. Много самой груди, на которой даже Кока сидел бы, как на стуле, чего уж говорить о ребенке. И лицо ее было очень большим, мясистым. И волос, что спадали шикарными локонами на огромные плечи, тоже казалось много.

— Ху из ит?! — Маргарита Павловна пьяно прищурила левый глаз, уставившись на вошедших. — Ты кого приволок мне, скотинка?

— Марго, жаждут, что я мог? — пробормотал Кока, правда, без особого подобострастия, и бочком так, бочком протиснулся к окошку поближе. — Говорят, дело до тебя. Частного характера!

— До завтра никак? — Удобнова капризно выпятила нижнюю губу, повела плечами, удобнее устраиваясь на подушках, и милостиво произнесла: — Ну, излагайте, коли пришли. А ты, Кока, плесни-ка мне коньячку.

— Может, хватит, а?! — Он быстро глянул на нее и тут же отвернулся, но Жанна уловила волну отвращения, которую мальчику не удалось скрыть. — С людьми хотя бы поговори, Марго!

— Ну хорошо, хорошо, малыш. Поговорю. — Она любовно оглядела его узкую спину с совсем крохотной попкой и погрозила пальцем: — У-у, противный! Накажу!

— Меня сейчас вырвет, — вдруг прошептал Щукин прямо на ухо Жанне. — И от пидора этого мокрохвостого, и от телки его. Точно вырвет, может, ты тут одна, а?!

— Нет уж! — свирепо зашипела она ему в ответ. — Давай вместе, вдруг силовые методы нужно будет применять, а одна я что…

Силовых методов не понадобилось. Мадам Удобнова оказалась на редкость словоохотливой дамой и минут тридцать с удовольствием рассказывала, какой сволочью был ее покойный муженек. Марго методично перечисляла все его прегрешения, загибала большие толстые пальцы с длинными пурпурными ногтями, размерами своими напоминающие лепестки пионов. Потом называла по именам всех желающих с ним разделаться, а под конец вдруг сказала:

— Только никто из них Степку не убивал, поверьте.

— Почему это? — встрял Щукин, который во время беседы пялился в толстый ковер под ногами, очевидно, борясь с приступом тошноты.

— Потому что! — хихикнула мадам Удобнова, колыхнувшись вместе с кроватью. — Кока! Налей немедленно, мерзавец, или уволю!.. Кто его боялся, кто не хотел руки об него марать, кому он был выгоден, кому просто необходим… Причин много, поверьте. Грохнули его не свои, это точно!

— А кто? — снова пристал Щукин, с отвращением посматривая на несчастного Коку, который суетился вокруг Маргариты Павловны с бутылкой коньяка, долькой лимона и кусочком сахара.

— А вам что за дело, кто его убил? Вы вообще кто? Я думала, что из газетенки какой-нибудь бульварной, меня тут донимали, да… А вы совершенно неприличные вопросы задаете, прямо как прокуратура. Кока, это кто?! Ты сказал, что визит частного характера, а они вопросы всякие задают!

— На даче вместе с вашим мужем погибла моя жена. — Щукин еле выговорил это, все так же буравя взглядом длинный ворс ручной работы. — Их сожгли, как поросят, понимаете?! Сначала опоили вином со снотворным, а потом сожгли, как свиней!!!

Маргарита Павловна мгновенно помрачнела. Будто огромная туча накрыла ее огромное чело, настолько оно стало хмурым. И даже рюмку коньяка не приняла из услужливых рук Коки. Тот, бедный, так и замер, полусогнувшись, с рюмкой в одной руке и куском сахара и лимонным ломтиком в другой.

— Та-ак! Это ты и есть муж той самой сучки, что с моим Степкой таскалась?! Понятно… — Ноздри Удобновой гневно раздулись, соперничая в размерах с водостоком в ванной. — А чего сюда-то приперлись, а?! Что еще нужно?! Нервы мне помотать?!

С чего-то гневливость ее не показалась Жанне очень уж искренней. Может, и злилась Марго, но совсем не из-за ревности. А по какой-то другой причине, непонятной окружающим. Разве что Коке, потому как тот покосился на покровительницу, сморщился и не без раздражения попросил:

— Марго! Не переигрывай! Не нужно. Плевать же ты хотела и на Степку своего, и на баб его. Чего выделываться!

— С чего это мне плевать?! Почему это мне плевать?! — попыталась Удобнова возмутиться и даже предприняла попытку привстать с кровати, но огромное тело тут же опрокинуло ее обратно. И Маргарита Павловна завопила уже из подушек: — С чего это мне должно быть плевать, а?!

— С того, что у тебя есть я, — кротко ответил узкоплечий красавчик и заученно улыбнулся ей одними губами.

Тут же втиснул в ее огромную лапу рюмку с коньяком. Дождался, пока Удобнова выпьет. Зашвырнул в ее раскрытый рот ломтик лимона, следом отправил кусочек сахара, брезгливо прикрыл ей рот, подтолкнув под подбородок, и снова повторил:

— Ты же меня обожаешь, Марго! А до Степки тебе никогда не было дела. И до девки той, хоть ты и бесилась. Только разве она была замужем? Или я что-то путаю?

— Да! Светка — шалава — незамужняя была вроде! Откуда у нее мужику было взяться, да еще такому… — Она предприняла попытку пострелять глазами в сторону Щукина, отчего того передернуло. — Такому красавчику…

По сценарию Кока должен был начать ревновать. Дико, безудержно ревновать свою матрону к вновь прибывшему претенденту на место подле ее огромного белого тела. Он и начал — с глубоким усталым вздохом. Отворачивался, гневался, шипел что-то неразборчивое.

Маргарита Павловна осталась довольна. Сразу посветлела ликом, подобрела, тут еще действие горячительного подоспело.

— Ладно, ладно, не психуй. Никто мне, кроме тебя, не нужен.

Жанна пропустила мимо ушей чертыхание Щукина и, решив, что пора решительных действий давно настала, произнесла:

— На вашей даче, Маргарита Павловна, сгорела не Светлана Светина.

Огромный рот Удобновой снова раскрылся, будто подпол.

— А кто же там сгорел?! — это уже Кока проявил заинтересованность. — По официальной версии…

— Официальная версия с тех пор несколько пересмотрена, — перебила Жанна, она не хотела вступать с ним в беседу, очень уж неприятен ей был этот молодой человек.

Представить себе своих подросших сыновей в подобном услужении было смерти подобно. Как же остро нужно нуждаться, чтобы так…

— Как звали девку? — насупила брови-гусеницы Удобнова Маргарита Павловна, уставилась на Щукина и чуть смягчила тон: — Как звали твою жену, красавчик?

— Тамара.

Ох как не хотелось Стасу перед ними перетряхивать ее да и свое тоже нижнее белье! Ох как не хотелось! Все равно что посреди улицы Томку из гроба вышвырнуть и труп ее начать пинать, но иного выхода не было.

— Тамма-а-ра-аа!!! Там сгорела Томка?! На моей даче сгорела Томка?!

Огромное лицо Маргариты Павловны побагровело, и она, высоко и шумно вздымая грудью, принялась хватать ртом воздух. Большие толстые пальцы ее комкали кружевной пеньюар возле горла, силясь развязать тонкие ажурные шнурки, но только еще туже затягивали их. И тут вдруг коленки ее заходили, заплясали, приподнимая бугром одеяло и производя чудовищный грохот. Будто кровать подпрыгивала вместе с ней, будто сам дом заходил ходуном от силы ее гнева, потрясения или еще чего — пойди разберись.

— Томка!!! Эта тварь!!! Эта тварь снова вторглась в нашу жизнь и… И снова все испортила!!! Она же… Она же жизни нам не давала!!! Никогда не давала!!! — Удобнова завопила так, что бедн