/ Language: Русский / Genre:prose_contemporary / Series: Русский сериал

Точка

Григорий Ряжский

Три девушки работают на московской «точке». Каждая из них умело «разводит клиента» и одновременно отчаянно цепляется за надежду на «нормальную» жизнь. Используя собственное тело в качестве разменной монеты, они пытаются переиграть судьбу и обменять «договорную честность» на чудо за новым веселым поворотом… Экстремальная и шокирующая повесть известного писателя, сценариста, продюсера Григория Ряжского написана на документальном материале. Очередное издание приурочено к выходу фильма «Точка» на широкий экран.

Григорий Рижский

Точка

Нинку-Мойдодыр в отличие от меня и Зебры в детстве никто не насиловал: не то что бы отчим, например, или же дядя, там, а вообще — никто и никогда. Так ей в жизни по-особенному повезло, если учесть, что родом Нинка происходит из сильно промышленного и всегда пьяного города Магнитогорска, где так или иначе, рано или поздно под тамошний мужицкий прибор подпадали все почти девчонки, которые из наших. Из наших — это я уже много лет безошибочно определяю — из каких. И дело вовсе не в том, что работаем, а просто я научилась по другим корешкам организма угадывать, по особым таким отличительным кусочкам: ходит как, к примеру, и по глазам — как зыркает, а найдя, чего хотела, в секунду оценивает остальное всё тоже и всегда близко к делу прикидывает: что будет с кем и как, и даст ли на такси после всего. А ещё из наших — те, что проверку прошли временем, не малолетки которые и не отмороженные, а нормальные, как мы и другие с нашей точки, с ленинской, те, что из середины на показе, не слева и не справа — российская провинция в основном, русский юг чуть отдельно, и СНГ с белой жопой: Украина там, Молдавия, Белоруссия. Вообще, мы делимся между собой на классы, или, если хотите, нас делят на такое: супер, средние и никакие.

Супер — это за сотку баксов кто отъезжает без вопросов и за меньше не отъедет.

Средние — полтишок, и таких большинство.

Ну, а никакие — они и есть никакие, и что получится у них в финале пьесы, сами не знают с точной стоимостью: может и штука быть в деревянных, и чуть больше, и поменьше: от клиентской неразборчивости зависит и от мамкиной наглости.

Так вот, мы — это средние, за полтинник зелени, и мы же самая обильная фракция в нижней палате парламента, про верхнюю не скажу — не знаю там, как у них. Зебра — та вообще ничего в этом не смыслит, ее в ящике только погода интересует, как на точке будет: на воздухе стоять, в машине курить или же там и там получится по совокупности конкретного климата. Но возила у нас принципиальный — Руль кликуха. Не курит совершенно, крепкого себе, кроме пива, не позволяет, так же и ненавидит скверные слова. Когда девки сзади него качнут, как водится, про что-нибудь свое блякать и ржать между показами, его просто мутит от этого и наизнанку выворачивает всего. Я-то знаю об этом и курить всегда на улицу выскакиваю, даже если мороз или дождь, но не сильный, терпимый, чтобы пару раз дернуть успеть. А другие девчонки говорят ему: мол, затыкай, Руль, зажми нюхальник и тяни через тормозной шланг или же кислородную подушку дома заряжай, а то Лариске снова нажалуемся. И тогда Руль умолкает, но карежить его продолжает, и ломать не меньше, чем до этих грозных пугательств: не окончательно умеет он через образование перешагнуть, через имеющуюся моральную ценность, все-таки кандидат наук по сейсмологии — это про подземные извержения земли наука. А Лариску, вообще-то, правильно боится. Лариска женщина строгая, потому что она наша мамка и защитница. Мамки бывают очень разные, бывают совершенно не защитницы, а похуистки — бабки только считать, а дальше — как само выйдет. Она мне как-то честно пояснила, Лариса: понимаешь, говорит, другим мамкам бывает продать тебя выгодней кодле или отморозку и надежно бабки разом снять, и будь что будет: одной, если что, — больше, одной — меньше; вас на сегодня 120 штук на ленинской точке стоит и душ двадцать еще место ждут, а бабки — вот они, сразу, а я — нет, сама знаешь, я вижу кого отдать, чтоб отъехала, а кого сама не пущу, так-то. Так вот она Рулю сказала в строгой форме, вернее, начальник точки наш, Джексон, с ее слов распорядился, что, мол, кончай, Руль, персональный здоровый образ жизни гнать, а то мне проще тебя от заработков отлучить, чем девчонок на погоде морозить в убыток делу и рабочему настроению. И пойдешь, добавил, с нашего Ленинского проспекта на Красные Ворота по новой, если примут еще там с твоей копейкой 78-го года выпуска.

Джексоном Аркадий стал в течение одной всего секунды с легкой руки злюки и суки Светки-Москвы. Как только он сменил на точке прежнего владельца, точнее говоря, выкупил точку и сел на хозяйство, то собрал быстренько что-то типа производственного совещания с сообщением ленинскому персоналу о своих новых властных полномочиях. Сообщение было нехитрым и состояло из весьма лаконичной фразы типа: Ну, в общем, я тут теперь, так что смотрите, девчонки, чтоб все нормально было по возможности, ясно? Сказал и машинально почесал яйца.

— Ну Джексон просто, — тут же заявила преданность новому хозяину Светка-Москва, — Майкл Джексон, натурально, та же пластика и краткость таланта.

Девки грохнули, вся точка грохнула и опрокинулась насмерть: Что думать про это, Аркадий так и не понял, так как не знал — это про него хорошо или наоборот. Но Светке-Москве на всякий случай тогда запомнил. Так или не так, не было на точке после того случая живого человека, включая охрану, крышу и возил, чтоб не звал Аркашу Джексоном. Впрочем, вскоре тот и сам к прозвищу своему привык и даже стал немного таким фирменным погонялом гордиться, хотя зуб на сучару-Москву тоже при себе оставил.

Так вот, к чему это я этот разнобой затеяла? Плавно иду назад, обратно к жилью, что снимаем на троих с Зеброй и Мойдодыром. Про палаты и парламент я знаю из воскресных «Парламентских часов», когда после субботы отсыпаюсь, как вернусь — это как раз около трех дня, когда он идет, а до работы ещё рано, до точки. Нинулька-Мойдодыр тоже, как и Зебра, телевизор не очень, просит только обычно потише, потому что голова. А я отвечаю, что, Нинуль, мол, в голову кроме порошка и минета нужно еще чего-нибудь класть, так ведь? Беззлобно говорю это и даже не в шутку, вполне серьезно говорю, и она, кстати, это знает и не обижается на меня.

Вообще, мы живем дружно и не только потому, что примерно равный профессиональный стаж имеем при разном возрасте и статус: отъезжаем, как правило, за полтинник баксов, не тысяча двести в рублях, как девчонки, которых мамка с левого края держит, дальше от центра фар — те могут и за тыщу отъехать, а мы строго — полтинник. Сразу скажу — не стольник. Это не значит, конечно, что за стольник я не отъезжала — отъезжала сколько угодно, и девчонки отъезжали. Просто дело в том, что каждая из нас внутри себя знает точно — цена мне правильная вот эта. И это не понты, несмотря на всякий любой случай, что подворачивается и нередко. Эту определенность вырабатываешь в себе сама, преодолевая со временем внутренние противоречия из-за недооценки своей женской личности. А критерий один — доволен внутри тебя остался маленький совестливый человечек или не доволен.

Одним словом, все мы трое живем на Павлике и дружим. Павлик — это Павелецкий вокзал по-московски, хотя из Москвы нас родом никого. Мойдодырка, как я сказала, родом с Магнитки; Зебра — с Бишкека, и вообще звать ее Диляра, Диля, отец узбек, мать татарка; а меня зовут Кирой, и родилась я с самого западного края бывшей географии — в двух часах на автобусе от города Бельцы. Всё это, как вы понимаете, теперь заграничная Молдованская республика, но от этого мне не легче, а, наоборот, в сто раз хуже. Во-первых, потому что появилась я там на свет не вчера, а двадцать девять лет тому назад, когда не думала, что дом, где родилась, будет по сегодняшней жизни стоить полуторамесячный размер арендной платы за тесную двушку на Павлике с окном на перекресток. Во-вторых, потому что в доме том у меня двое деток, Соня — старшая и маленький Артемка, на попечении мамы, учительницы начальных классов. В третьих, потому что я проститутка со стажем и нескладной для такой жизни фамилией Берман. Ну а в четвертых и самых главных, потому что мне это нравится и я уже никогда не захочу обратно. Да! Вообще-то мы не говорим так про себя — проститутка, мы говорим — «работаем». И про других, кстати, таким же порядком — они тоже «работают». Но это к слову.

Так вот, Нинку никто в детстве не насиловал, у неё история по другому завернулась пути, через обычное алкоголическое родительское наследие, но в любом случае нервы у нее были в большем, чем у нас с Зеброй порядке, но именно тихая Мойдодырка первой узнала и заорала, как не в себе, когда передали по ящику в новостях. А сообщение было, что всего лишь три дня остается до открытия очередного чемпионата мира по футболу, который состоится одновременно в Корее и Японии. Я тогда как раз от парламентского часа до уборной отошла, а Нинка вслушалась и на себя вынужденно новость приняла первой.

— Бляди! — заорала она, как умалишенная. — Суки, мать вашу!

— Что??? — заорали мы с Зеброй, когда принеслись на Мойдодыркин крик. — Что такое???

Но Нинка уже стояла потерянная, вновь по обыкновению неслышная, тем более, что была больная, с температурой и простывшая после бассейна, и потому казалась смирившейся с ужасными обстоятельствами предстоящего куска жизни.

— Футбол у них начинается, — в тихом ужасе сообщила Мойдодыр. — Пиздец нам на целый месяц, без бабок останемся теперь. Клиент на ящик присядет, жди на точке обвала, а мне без допинга кранты, девки.

Мы с Зеброй тихо присели. Действительно, не прошло и четырех лет, как вновь нагрянули объективные финансовые неприятности, совершенно не связанные ни с бандитами, ни с ментами, ни с трехдневными женскими недомоганиями. И это серьезно, это не короткое вам усиление по ментовской линии типа Буш приехал, или 8-е марта, или же Новый год с Пасхой. Там быстро все — пара дней, разогнали и обратно становись, работай. А если крепко заряжена точка по бабкам, отстегивает регулярно властям и не имеет практических перебоев, как наша, например, то и власть ей тоже полнейшим либерализмом соответствует и при полуважных городских мероприятиях не гоняет, разрешает продолжать привычный труд. Кстати, Пасха святая — тоже немалая неприятность для девчонок: с одной стороны, посту конец и клиент навалится сразу после крестного хода, кто веровал весь пост. Но с другой — особенно последняя неделя — то ли чистая, то ли вербная, то ли ещё какая — она очень строгая, чтоб в неё трахаться, и многие бизнесмены держат простой, кто в жизни сильно нагадить успел, — думают, отсидятся за неё, потом сходят, «смертью смерть поправ» споют и пиздец, снова гадить своему же народу можно, по налогам и вообще, по оффшорам по их. А мы в прогаре по такой их прихоти, без бабок сидим, на чистяке голом.

— А, может, они в этот раз раньше гонять закончат? — неуверенно предположила Зебра, — если явный фаворит окажется и остальных всех уделает до срока, а? Бразилия, я знаю, всех маму уделывает обычно.

Я представила себе бразильскую маму по типу женской пиратки и прыснула. Смешно так слышать от черноокой красавицы восточного образца про такую бандитскую маму — никак к этому не привыкну за столько лет, именно к этим словесным соединениям, вовсе не матерным, а причудливым совсем по другому закону устных русских слов. Нинка, однако, не согласилась, прокашлялась с сухими хрипами ниже бронхов и все еще огорченно уточнила:

— Бразилия главная по карнавалу, а не по футболу. По футболу Англия лучше, мне клиент рассказывал, а потом за анал не заплатил, пьяным притворился и захрапел под утро. Я так и ушла, не растолкала гадину. Но это до точки ещё, когда я на апартаменте работала.

Зебра задумалась, было видно, что вопрос для нее на самом деле нешуточный:

— Как бы он мамке не сказал зверям нас продавать и отморозкам, а то он сам ведь в жопе весь июнь теперь, Джексон-то.

На этот раз не согласилась я:

— Нет, — твердо обозначила я свою позицию, — Лариса на это не пойдет, не верю. Она себе до сих пор того со скальпелями простить не может, — я сама забыла почти, год прошел, а она всё помнит, точно знает, что промахнулась.

Тот со скальпелями и кучей других блестящих матовой нержавейкой инструментов, был милым с виду пацаном лет девятнадцати, весь в коже и на сияющей черным лаком бээмвухе пятой серии, тоже черной. Девки на показе сразу решили, что «сынок», и подбоченились под будущее благополучие. Однако Светка-Москва как-то странно посмотрела в сторону кожаного пацана и брезгливо поморщилась. Мне почему-то тогда это тоже не понравилось, поэтому пацан, наверное, и выбрал меня. Бабки выдал без разговора: так выдал, что понятно было совершенно — впереди еще выдача и, возможно, не одна. Девки дополнительно облизнулись и сглотнули. Я подошла к мамке, взяла ее за рукав и сказала:

— С этим не отъеду.

— Щас решим, — равнодушно ответила Лариса и наклонилась к окну иномарки. Затем она поднялась обратно и твердо сообщила: — Отъедешь, он другую не хочет.

— Нет, — сказала я.

— Да, — сказала мамка. — Он две сотки дал за тебя, конкретно хочет, значит нормальный, я отвечаю.

Тогда я посмотрела на мамку и поняла, что дискуссия беспредметна. Предмет оставался один — куда завтра выходить работать, на какую другую точку. Снова на Красные Ворота к тамошней мамке на поклон? И я сломалась…

…Пацан вез меня не знаю куда — говорил, по дачному варианту работаем, но дачей не пахло, а пахло хвоей сначала, а затем болотом, потому что съехали с дороги не на твердый грунт даже, а на какую-то узкую тропку и пробирались дальше, чуть не задевая автомобилем стволы деревьев: и оттого было особенно страшно, так как стало совершенно очевидно, что пацан с кожаным верхом ориентируется хорошо в такой непривычной для BMW глуши. А еще стало жутко, так как до меня вдруг дошло, что пацану этому ничуть не жалко сияющих бочин своей тачки и ему на нее в высшей степени наплевать, на всю сразу, потому что нечто гораздо более важное и волнительное у него на уме, другое совсем вожделение, другой кайф и другая его занимает в этом болотистом запахе трясучка.

Он остановил, когда дальше ехать было некуда. Бампер его уперся в ствол крайнего дерева перед начинающейся топью, обозначив место будущего досуга за 200 твердых баксов, и я поняла, что хорошим дело не кончится. Если не убьет, подумала, завяжу это дело, и почувствовала, как внутри ухнуло болотной выпью. Между тем пацан заглушил движок, но не стал выключать дальнего света фар. Он вышел из машины и сладко потянулся.

Пронесет, — вдруг подумала я, — просто мудель-романтик при бабках.

В том году как-то, помню, Подхорунжая рассказывала: приехал на точку джип, стекло черное открыл, кто там — так и не понял никто, даже Джексон расшифровать не сумел потом — так оттуда рука интеллигентская высунулась с пакетом, а интеллигентская, потому что тонкая, белокожая и с отведенным слегка мизинцем — именно так она руку эту осознала, их всегда видно, интеллигентов, даже по отдельным частям тела и гардероба. Потом рука та самая пакет наземь опрокинула, а оттуда бабки посыпались, ровно десять банковских пачек по десять штук было баксов. Девки поначалу пасти пораскрывали, думали всех скупают до конца дней, а Подхорунжая, не будь дурой, хоть и задней к событию стояла, где столичная фракция тусовалась, те, что при Светке-Москве отирались, первой к сброшенным котлетам кинулась, всем телом разом об них, чтоб перекрыть как можно больше собственной плотью. Но тут мамка в себя пришла от изумления такого как по книге Гиннеса и заорала во всю силу власти второго человека на точке:

— Всем блядям стоя-я-я-ть!!! — и сама подбирать кинулась сброс тот.

А Светка-Москва губу презрительно поджала, плюнула в сторону и спокойно так сообщила:

— Фуфло — бабки.

А джип уже отъехал к тому времени так же незаметно, как и появился, с одними подфарниками, несмотря на темное время суток. Лариса пакет обратно соорудила, как изначально был, и побрела за угол в машину Джексона с отчетом. Чем дело закончилось, долго никто не знал. А после все равно узнали через возилу Джексона. Бабки оказались — натуральней не бывает, самые подлинные, чисто американского производства, каждая пачка — целка. А Джексон придумал, что ему долг так отдали для передачи дальше, но все равно поставил всей точке фуфлового шампуня с Дорогомиловской просрочки. Подхорунжая потом простить себе не могла целый год, что лоханулась так дешево, на мамкину угрозу повелась. Сейчас, говорила потом уже, когда история подтихла и неясность улеглась, сама бы мамковала где-нибудь уже не хуже вашей точки ленинской. Нашей, в смысле.

И то правда, — подумала я тогда о ней, — ведь не от хорошей жизни кликуху такую носит, а оттого, что отказа своего против своей же услуги не признает принципиально, считает, нет клиента, под которого есть причина не лечь. Нет такого и все тут. Вот тебе и Москва — столица. Но об этом отдельно…

…Так этот тоже, может, романтик, только не в джипе, а в BMW. Он багажник открыл, оттуда бутылку с чем-то — у меня сил все равно не было рассмотреть, даже если отрава там была для меня, — дальше фужеры два красивых, одеяло какое-то и дипломатник черный, кожаный, как и сам весь. Иди, говорит, сюда, Кира, размещайся со мной на одеяле. А сам все время улыбается. Я иду и присаживаюсь, дрожу все еще, но уже не так, вспомнив про романтика из новеллы Подхорунжей. Раздевайся, говорит, Кира, пожалуйста, а сам откупоривать начинает. Ну тут меня окончательно почти отпустило, я юбку сняла, маечку и смотрю на него — трусики потом можно, спрашиваю, или сразу? А он разливает, подает мне и весело так говорит, что зачем, мол, потом, когда я сейчас предполагаю начать тебе аборт делать, как мы с тобой только выпьем. И пригубляет. А другой рукой меня резко за запястье прихватывает, и я обнаруживаю, что хватка у него мертвая. Шутишь, говорю, а уже все понимаю, что это на самом деле со мной происходит, и всё предыдущее был для него зловещий разгон лишь. И начинаю дрожать страшно, всем телом, меня просто бить изнутри начинает и мотать всю целиком. А он, как будто, дрожь мою почувствовал и сам затрясся, но не от страха, как я, а от своего какого-то внутреннего изнеможения, от того, как всё со мной у него получается. Он фужер свой на одеяло вернул и той же рукой стал из дипломатника все, что было там, вываливать, чтобы я хорошенько это видела. А были это всякие хирургические инструменты: скальпели с разными резаками на концах, зажимы, лопаточка небольшая, щипцы — их он отдельно положил, не вместе с другими предметами. Медленно раскладывал, подправлял по ходу предстоящей операции: мы, говорил, аборт тебе делать не спеша будем, жидовочка, аккуратненько чтоб получился наш абортик, по всем правилам медицины. Но только, добавил, незадача у нас одна — нет никакой нужной анестезии у меня для этого, ничего?

А мне уже все равно было тогда почти. Но спасли меня дети мои в конце концов плюс его ошибка. Слишком понадеялся, наверно, на мой паралич. А у меня он и вправду был сильный, но тут же вспомнился Артемка младший и тут же Соня, оба разом, и мне хватило этого. В этот самый миг я свободной рукой перехватила бутылку и резко, со всего размаха ударила пацана кожаного по голове, в самый затылок удар пришелся. Пацан, как сидел и раскладывал, так на инструментах своих и обмяк. Я так и не знаю до сегодня: убила — не убила, но только подхватила юбку и маечку и понеслась бешеным галопом во тьму, в сторону от болота и джипа, и бежала так, сколько могла, пока не завалилась на что-то мягкое типа моха, но все равно раскровянила ногу и лоб об осину. А когда отрыдалась, то пошла искать дорогу, то есть шоссе в город обратно, там поймала частника, и он до Павлика меня дотряс по тройному тарифу с учетом внешнего вида, темного времени и предположительного отсутствия столичной регистрации. Так я в живых осталась, а пацана того больше не видала…

Лариса наша, мамка, как узнала, заохала, но проохала, правда, недолго, самая работа была тогда на точке, как будто с ума мужичье посходило в те дни: брали всё подряд, бригадами, без отсмотра почти, живым весом, не торгуясь, как будто фракция какая аграрная гуляла, подвалившая к очередному съезду на полноприводных тачках со всех концов республик, где сняли небывалый урожай. Но потом Ларка призналась, что ошиблась с пацаном, повелась на две сотни его: я, говорит, думала, ему жгучая нужна девочка, почерней чтобы и южней по виду, он евреечку спросил — нет ли у меня, а я чего скрывать-то буду тебя, да за бабки еще, у меня ж нет других из ваших, ты у меня одна с такой уникальностью по происхождению, хоть и наполовину, а все ж. Сам-то он сладенький из себя мальчик, молодой, чисто пиздатый, из сынков. Прости, Кирк, а?

Сама Ларка была натуральной москвичкой, родилась здесь, но я заметила, что при этом она любила голосом дуркануть и неправильное слово вовремя вставить для сближения с контингентом, чтоб некоторые девчонки излишне не заводились, когда вопрос спорный по бабкам. Психолог тот ещё. Со мной она почему-то мягкое «гэ» не применяла и до тупого упрощения в разговоре не скатывалась, чувствовала, наверно, что меня изнутри брать легче, а не снаружи. Так оно и было на самом деле. А что до евреечки оправдание её и до моей уникальности, так это я по отчиму Берман, а по жизни мы Масютины были до маминой с дядей Валерой женитьбы, ну а в черное окрашена до самых корней для дополнительной профессиональной молодости. Но мамке в это вникать не с руки было, даже такой, как Лариска, да и понять можно, с другой стороны, — сколько нас у неё на контроле.

Я тогда, помню, и простила и не завязала, как себе обещала сама, — снова про Артемку с Сонечкой вспомнила, тем более, что мамка мне в тот день, как повинилась, весь полтинник отдала, свой четвертак отделять не стала, когда я отъезжала — небывалый случай у нас на Ленинке. А я ещё подумала, что время пройдет потом, уляжется смертельная эта абортная история с кожаным уродом, и Лариска между делом повод найдет и оштрафует, но это не сразу будет, не впрямую и не сейчас. Никуда мне с подводной лодки моей не выплыть, подумала я тогда, некуда просто выплывать — вода кругом простая, соленая и больше ничего. Да и неохота мне.

Итак, три дня ещё и месяц впереди неоплаченного футбольного отпуска. Зебра закинула голову к потолку и принялась вычислять. О чем — мы и так с Мойдодыркой знали наверняка: прикидывала билет до Бишкека туда-сюда, подарки родне и частичную потерю квалификации. По-любому получалось неподходяще, но в основном по бабкам. Но мы же с Нинкой и знали, как никто, что ни в какой Бишкек Зебра не соберется, не хватит у нее решимости, коль за все годы не хватило. Там ее не ждет никто давно, с жизни списали и искать уже, надо думать, перестали. Я, правда, злилась тайно на подружку лучшую, что нет маяка ясного у неё в жизни: детей не будет, домой не явится — теперь уже факт, сколько узкие щелочки свои к потолку не задирай, а бабки грамотно на что-нибудь другое направить не хватает таланта, желания и цели — сплошная долбежка у Дильки в перспективе при нестихающей обиде на человека, не конкретно, а вообще. Меня, когда у человека лишние средства без нужды имеются, ужасно огорчает, а если ещё прямее сказать, то даже злит. А Зебра мимо этого вопроса проезжает, не тормозя, как будто сваливаются бабки с неба, зависают без нужды и пусть себе. Она даже не говорит типа там — посмотрим, что делать буду, куда направлять их, словно другая совершенно метафизика ее занимает, а все остальное — между делом делается, работа наша. А остальное это всё — и есть дело, расстройство, радость и выбранная судьба.

Была еще одна тема — та самая из-за чего Дилька стала Зеброй. А Зеброй она стала уже в Москве, но еще до химкинской точки. Ту точку, в отличие от нашей, крышевали не мусора, а бандиты, потому что она из первых была, наравне с Тверской или около того. Тогда мусора ещё правильный разгон не взяли, только примеривались пока. Дилька прибыла в Москву еле живой, потому что за последние два месяца оказалась дважды изнасилованной и единожды ограбленной. Было это лет пять тому, если мотать обратно, сразу, как стукнуло ей двадцать один. И считалась она тогда не просто хорошенькой, а очень хорошенькой — сил нет: скуластая через отца, чернявая через мать и кареглазая через них обоих. А взломить красоту ее такую хотелось всем, включая отца, отцова брата, ее же родного племянника и всех остальных мужских соседей. Правда, отец вожделел этого с помощью мысленных лишь образов, а все остальные — в натуральном исполнении. Диляра же знать ничего про это не ведала, потому что училась на бухгалтера и честно хотела надежного мужа и сытых детей. Больше всех за Дилькину невинность переживал дядя, отцов брат, законный муж одной своей жены и незаконный — двух ещё дополнительных. Таким образом, отцом он уже получался семерым разновозрастным отпрыскам, старший из которых годился Дильке в сильно старшие братья.

Бить дядя решил на жалость. Не к себе, имелось в виду, а к многочисленной семье, которая осталась бы без главного кормильца и оплодотворителя в случае уголовного развития события, отвечающего предстоящему плану. Дильку он заманил на базар и насиловал её там в вагончике охраны, с которой договорился заранее. Дилька ничего не понимала, ревела каспийской белугой и умоляла отпустить. Отпустить ее дядя уже не мог, потому что вынашивал насилие племянницы все последние лет десять, и в результате так и вышло — оргазм дядькин был слаще спелой чарджоузской дыни и на суму, тюрьму и родственную обиду ему было в тот мучительный по конвульсиям момент в высшей степени наплевать. Люблю, сказал он Дильке, когда все окончилось и он утер следы сделанного и натянул штаны. Люблю как родную тебя, Диля, добавил для убедительности, в полной уверенности, что победил собственную похоть единственно верным способом. Ты не позорь меня, дочка, предупредил он ее, пока ехали домой, а то себя больше опозоришь, ладно?

И Дилька стерпела и не открылась никому больше. Проблема, кроме имевшейся, началась, когда в сиськах стало тянуть и набухать, а в животе разлаживаться привычная картина женской регулярности. К доктору она не пошла, все сообразила сама. Все совершенно, как и то, что если её не убьет мать, то отец убьет наверняка. Но в этом случае жертв будет на одну больше с учетом пылкого отцова брата. Бухгалтерская наука на фоне имевшихся вполне жизненных обстоятельств разом потеряла для Дильки актуальность, несмотря на несомненные способности девчонки в области баланса и бухучета. Решения искать не понадобилось — другого просто не существовало, но и о нем она не известила даже единственного из возможных пособников — насильника-дядю.

Денег хватило на купейный билет в одну сторону — до Москвы; также оставалось ещё около пятисот рублей на обживание в столице. Кроме паспорта и аттестата зрелости в наличии имелось четыре пресных лепешки, немного конской колбасы, смена белья, учебник по бухучету на всякий случай, столбик туши для ресниц, зубная щетка, полтюбика пасты «Лесная», домашние тапочки из бордового плюша и фотография родителей. Все это помещалось в студенческом портфеле из натурального кожзаменителя фальшивого вьетнамского крокодила.

Ехали нормально, потому что соседом был веселый парень-аспирант по холодильным агрегатам. Весь путь он травил анекдоты и таскал из буфета прохладительную воду с газом. Последний раз, перед самой уже Москвой, когда оставалось ночь ехать всего лишь, а на утро уже сама мать городов-героев ожидалась, притащил снова, на этот раз зелёной какой-то, с травой, сказал, тархуном и мятой, и она попила, перед тем, как укладываться окончательно. А утром её еле добудилась проводница, еле глаза ей сумела разомкнуть и трусы обратно натащить на голые бедра. Крокодиловый портфель валялся в стороне от события, в тамбуре, но без 500 рублей под боковой молнией и без паспорта. Тапки, паста «Лесная», учебник, все такое было на месте, но осознать ни того, что утрачено, ни того, что осталось во владении, Диляра не могла еще в течение ближайших трёх-четырёх часов, пока внутренность головы восстанавливалась после воздействия порции клофелина, растворенного в тархуновом питье, а душа — после ночного «аспирантского» надругательства над обездвиженным и повторно обесчещенным телом. До зала ожидания на Курском вокзале Диляру доволокли две сердобольные студентки и курсант-пограничник. Испытывая легкую неловкость, они помялись для виду около невменяемой Дильки, но сумели-таки преодолеть внеплановый неудобняк и, наскоро кивнув друг другу, то ли на прощанье, то ли с целью обозначить намерения насчёт частично спасенной ими девушки, растворились в людской толпе, каждый в своем безвозвратном направлении.

Окончательно Диляра пришла в себя лишь к концу дня, снова оказавшись в нечистом купе одиноко стоящего в дальнем тупике вокзала брошенного вагона. Рядом был неопрятный мужик с хитрыми и сухими глазами и делового вида баба, похожая на ушлую билетную кассиршу. Портфель с остатками имущества тоже был здесь. Интересовалась в основном баба, а мужик сочувственно ей поддакивал. Чтобы разобраться в Дилькиной новелле, бабе хватило минуты четыре, причем с деталями, включая историю бишкековского невольного греха.

— Значит так, девка, — жестко объявила решение баба, — жить селю тебя сюда, аборт организую, но аборт, жилье и харчи отработаешь. А там посмотрим, что с тобой делать, ясно?

— Ясно, — согласилась Диляра, совершенно не понимая, чего хотят от нее эти люди, кроме как помочь в ее беде. — Спасибо вам.

— Тогда выпей, — обрадовался мужик и налил ей в стакан чего-то прозрачного. — Это для тебя укрепляющее.

Диля выпила и почувствовала, что ей действительно становится лучше.

— Работать начнем сегодня, — перешла к делу баба, — с вечера прям.

И снова Диля согласно кивнула, потому что ей стало ещё лучше, гораздо лучше, окончательно нормально и хорошо…

Клиентов в вагон приводил мужик и доставлял непосредственно в купе, куда заодно приносил воду и поесть и из которого водил Дильку по нужде в вагонный туалет, где вместо вырванного с корнем унитаза в полу зияла дырка в черноту, если дело было вечером или ночью, или же мутный, рваный световой цилиндр упирался в загаженную рельсовую шпалу, которую она с трудом разбирала почти невидящими при дневном свете глазами.

Сопротивляться появляющимся и исчезающим с механической регулярностью разновеликим мужским объектам сил не было. Да силы были, в общем-то, и не причем. Не было нужного соображения головы, не хватало ни времени, ни умения собрать все, что было вокруг нее, в одну понятную картину, загнать происходящее в середину страшного купейного вагона и охватить все это разом: умом, глазами и животом. Одежды не было никакой, так как баба унесла все, что на ней было, а ее просто прикрывали после быстрой случки суконным одеялом, говорили раздвинуть ноги, но в итоге делали все за нее сами, поворачивали, как надо, к себе или в обратном от себя направлении, дышали в нее кто чем, но всегда гадким и через одного присасывались ртами и отдельно зубами к молодым кускам бесчувственного Дилькиного тела. Один раз возникла баба, но другая, не билетная кассирша, она тоже лизала и сосала Дильку повсюду, как делали другие мужики, но, кажется, осталась недовольна получившейся Дилькиной безответностью и ушла, обругав ее грязными словами.

Так, будучи в Москве, но не имея о мировом культурном центре ни малейшего представления, Зебра провела на Курском вокзале, именуемым в народе Курком, четыре месяца. Все кому не лень, вернее, все, кто честно соответствовал невысокому по вокзальным меркам тарифу, установленному бабой с мужиком, исходя из принципа соответствия цена — качество, был пропущен через Дильку так же с их стороны честно, без малейшего обмана, подлога и подмены.

Вышвырнули Диляру на улицу, когда клиент перестал ее брать окончательно из-за шести с половиной-месячного беременного живота и наступивших в неотапливаемом вагоне октябрьских заморозков. На голое тело ей натянули промасляную фуфайку, дали сапоги и на погрузочной тележке откантовали ближе к дальним краям платформы; там же бросили вместе с тележкой, куда в виде окончательного расчета приложили полбутылки того же дурманного питья.

Жидкость она выпила сразу и сразу же заснула. А когда проснулась от холода, то удивилась, что никто не поворачивает ее так и сяк и не втыкает в ее тело никакие атрибуты любви. И тогда Дилька начала трезветь, потому что подпитки больше не было никакой. Трезветь и замерзать. Встать и пойти прямо или куда-нибудь вбок ей просто не пришло в сломанную голову. Но сознания хватило на другое дело, веселое и понятное. Она саданула опустошенной бутылью о край тележки, из образовавшихся осколков отобрала кусок позаостренней, задрала масляный фуфаечный рукав и с размаху вонзила стеклянный угол в открывшуюся слева руку, выше запястья. Оттуда брызнуло густо, сочно и черно, и Дильке это понравилось. Она била туда же и секла стеклом сверху вниз и обратно до тех пор, пока не поменяла руки. То же самое, но с опавшим уже от потери крови остервенением она проделала с правой рукой, откуда темной жидкости вылилось немного меньше, но тоже было очень красиво и по делу. Очень красиво. Очень…

Изрезанные Дилькины руки зашивали в институте Склифосовского, вырезая одновременно из ее живота нерожденный плод и тут же делая переливание крови. Если бы под утро тележку с Зеброй, пребывающей в бессознательном отходняке, не обнаружил бомж из местных и не сообщил дежурному по вокзалу, вернее, если бы это произошло на пятнадцать минут позже, то умер бы не только ребенок в Дилькином чреве, но не стало бы стопроцентно и самой Дильки.

А Зеброй Дилька заделалась уже в вендиспансере, после Склифа, куда ее отправили на излечение от многоцветного заразного букета, образовавшегося в ее девичьем организме за время купейного постоя на тупиковом пути. В то время как районные венерологи изжигали многочисленную заразу по своей линии, руки Дилькины прорастали поперечными твердыми шрамами, многочисленными, наклонными и прямыми, образовывая вдоль всей внутренней поверхности рук от запястья до предплечья затейливый узор, напоминающий одноцветные полоски африканской зебры. Такое выпуклое обстоятельство никак не могло укрыться от внимательного глаза соседних сифилитиков, и кликуха приросла намертво с того дня, как Дильке в диспансере задрали рукав больничного халата для первого оздоровительного укола в трудную вену.

Выписали больную Диляру Алибековну Хамраеву в никуда, но под дальнейший медицинский контроль, хотя — дело привычное для контингента — антивенерический персонал диспансера в полном составе надежно был в курсе, что единственный документ в виде справки об утере паспорта вероятность подобного контроля обращает в пустое и формальное фуфло.

Именно так ей Бертолетова Соль и объяснила, когда выписывалась с Дилькой в один день. Бертолетка стояла последний год на Химках, на Ленинградке, на химкинской точке, в смысле, работала, там же ее по клиентскому навету и прихватили после свежайшего у потребителя гнойного триппера.

— А я не виновата, что он в гондоне кончать не может, — возмущалась Бертолетка, когда менты прихватили ее на точке согласно идиотскому заявлению в прокуратуру пострадавшего любителя приключений вдоль дороги. — Никто его не просил без гондона меня шарить, а минет, между прочим, я с гондоном делала, точно этого козла помню.

Бертолетка считалась на точке язвой как в прямом, генитальном, так и переносном говнистом смысле, если отсчитывать от неуживчивого характера. Прозвище ей по этой объяснительной причине подходило как нельзя лучше и под сомнение не бралось даже ею самой.

— Для них жену ебать — только хуй тупить, — не могла каждый раз успокоиться Бертолетка при возникновении сколь угодно малого конфликта с клиентом, имея в виду прежде всего его моральный облик. — Он тебе сначала на уши нассыт, что чистый да женатый, а как доверишься, откинешься да глаза от него отведешь от урода, чтоб лишний раз не видеть, так он норовит гондон по тихой сдернуть, а обратно уже без резины воткнуть. А там, если даже засекёшь, так все одно уже поздно, да и сама тоже не железная, живой человек, как-никак. А после я же виновата окажусь, а он не при чем, падло, он хороший, козлина. И ещё неизвестно, кто кому венерик подложил, по большому если счету. И вообще, — подводила она грустный итог переписи мужского населения по линии вдоль Химок, — они все как общественные туалеты, как сральники никудышные: или заняты уже, или полные дерьма, или ж вовсе не функционируют.

Дильку сразу после выписки Бертолетка повезла к себе на Речной вокзал, где снимала однушку на двоих с девчонкой из Могилева. Времени было почти шесть, пока они добрались, стараясь не попасться на глазам ментам, и девчонка к этому времени уже исправно стояла на Ленинградке, а, может, уже и отъехала, так что дома было никого. Для начала они поели макарон без всего, с чаем, а потом Бертолетка постаралась Дильку как надо напугать, в том смысле, что напугать так, как ей казалось верным в случае Дилькиного возвращения домой после почти полугодового отсутствия.

— Сама посуди, Зебра, — увещевательно начала просвещать новую подругу Бертолетка, — ну, приедешь обратно, ну шов свой кесаревый родне предъявишь, ну мешки синие на морде засветишь. Да и зебры обои — тоже не зашкуришь, ведь, так? Все одно предъяву делать надо рано или поздно. И чего? Обрадуются, думаешь? Дядька-узбек, обрюхатил который, и тот шарахнется. — Дилька молча ела макароны и слушала, а Бертолетка уже плавно переезжала из пугательного параграфа в животворящий. — А я предлагаю наоборот: откормишься, я тебя на точку отведу, мамке нашей представлю, отрекомендую как положено, на воздухе побудешь со мной вместе навроде Грин Писа, отъезжать тоже вместе по возможности станем, здоровье подтянешь и подработаешь на первую пору, а там сама решишь — дальше работать или ж в Бишбармак свой назад отправляться, пропадать там насовсем.

Зебра доела макароны, отодвинула тарелку и ответила, потому что пока доедала, все уже для себя твердокаменно решила, невозвратно закрепив решение незыблемостью ислама, оставленного ею теперь навечно в другой своей жизни: далекой, прошлой и совершенно чужой:

— Завтра пойдем, можно? Сегодня я так посплю, сама…

Как и обещала, на точку Зебра встала на другой день, а втянулась в работу быстрее, чем могла предположить сама. Дело было новым, но неожиданностей психического порядка почему-то не принесло: сработали прикрытые до поры механизмы, нужным образом приготовившие истощенный за период противостояния здоровья и получившейся жизни организм Зебры к дальнейшей эксплуатации ее женских частей.

Утром после первой рабочей ночи она вернулась в Бертолетову квартирку на Речном, постояла в душе, оттирая смуглую кожу и к удивлению своему не обнаружила в очистительном процессе сопровождающей его брезгливости. Затем она забралась под одеяло, покрывавшее матрац на полу, и снова удивилась тому, что ей не захотелось поплакать, как полагалось по всем дурным книжкам, которые она успела прочитать к своим годам. Бертолетка ещё не вернулась, потому что, хотя купили их на пару, потом ребята выпили и развезли их по дачам, по отдельности, где они и остались работать до утренней поры. Ребята, кстати, оказались очень нормальные, даже хорошие и приветливые, а один был в очках. Они постоянно хохмили между собой, но так, что ни Зебра, ни Бертолетка ничего почти понять не могли, то есть слова все улавливали, но сложить в причину смеха не получалось и приходилось просто заодно улыбаться их малопонятным приколам. Но когда Бертолетка напилась, до развоза ещё, то тоже стала ржать, как будто въехала в суть разговора. И тогда ребята ещё больше развеселились, но не зло, все равно, а опять прикольно, а потом уже поехали каждый со своей.

Зебра закрыла глаза и провалилась. А когда снова открыла, то перед ней стоял дядя и смеялся точно так, как смеялись ребята с дач. И ни странного в этом не было ничего, ни страшного. Он и одет был как они, в джинсах и пиджаке, как не должен был одеваться, потому что не имел ни того, ни другого такого фасона. Брат отца держал в руке разрезанную надвое дыню и оттуда, из сладкой середины на Дильку вытягивался и тягуче срывался густыми порциями сильно пахнущий дынный сироп, который стекал по ее щекам и проваливался ниже, на шею, а потом утекал ещё дальше, между смуглых Дилькиных грудей, скатываясь сначала на бедра, а потом и под бедра, просачиваясь в простыню и делая ее влажной и горячей. Дядя продолжал смеяться, но вдруг разом перестал и резким движением развернул дыню наружу. И тогда уже не только сироп, а и вся густая начинка из семян жидкой кашей нависла над Дилькой, повисела чуть-чуть, оторвалась от серединной вмятины и после короткого воздушного разгона влетела Зебре в лицо, залепив оба глаза и перепутав между собой ресницы.

— Самый сладкий оргазм, дочка, из дыни получается, — улыбался дядя.

Дилька от неожиданности зажмурилась, но тут же резко разлепила глаза обратно, машинально смахнув с лица приторную кашу. Но никакого дяди уже рядом не было, и вообще не было никого в однушке на Речном, девчонки еще не вернулись, но внизу под ней все равно оставалось мокро, и уже не горячо, а прохладно. И тогда Зебра откинула одеяло и с ужасом обнаружила под собой не до конца впитавшуюся еще вниз лужу, от которой исходил слабый кисловатый запах…

Матрац она перевернула, простыню замочила и отжала, девчонкам удалось ничего не сказать, когда они пришли, потому что внюхиваться они не стали, и одна и другая, а сразу завалились спать и потому ничего и не спрашивали.

А Зебра… А Зебра, несмотря на получившийся конфуз, вены вскрывать не стала. Она к очередному своему удивлению порадовалась за такое мудрое собственное решение насчет невозвращения домой, мысленно представив себе подобную обоссанную картину в родном доме в Бишкеке под маминым одеялом.

Через неделю она оделась уже не в долг, а ещё через полмесяца прочно вошла в терапию нового труда. Ещё через два месяца все, что удалось накопить, она вручила Бертолетке в виде короткого долга, но Бертолетка отдавать долг не спешила, а, подумав, сообщила, что эти долговые деньги — плата за устройство на интересную работу.

Спасти, чтобы кинуть, вытащить, чтобы утопить, так расшифровала я потом Зебрину ситуацию уже после того, как она съехала от Бертолетовой Соли, перебралась на точку у Красных Ворот, ближе к городской жизни и сошлась там со мной.

Тогда была зима, и не слабая надо сказать, и мы больше сидели по тачкам, вылезали только на показ и поссать. Это во дворе было, на Красных Воротах, напротив поэта Михаила Лермонтова. Девчонки, правда, почти никто не знал про поэта, да особо и не интересовался памятником, хотя на той точке тоже штук нас под сотню было, почти как на Ленинке. Мамка только говно была, сучливая и равнодушная до всех Нас, кроме бабок. А про памятник лично мне известно было, потому что я все-таки дочка начальной учительницы поселковой школы и по литературе успевала нормально и читала кое-что с детства. Но подолгу в тачке тоже в мороз не высидишь. Во-первых, накурим жутко и надо время от времени дыхнуть. Клиент в мороз не очень обычно частый. Ну а если выбрался наружу, то заодно — поссать. А потом и девчонок понять надо: у кого цистит непроходящий, у кого чего похуже или побольше, а у кого натурально большая нужда. Мамка нам место указала, чтоб не очень округу волновать, хоть мы и прикрыты были мусорами со всех сторон, но все равно имелась проблема с этим делом в холод — была, была.

Вот тогда-то мы с Зеброй, в те самые холода и задружились — поняла я, что нормальная Зебра девчонка, хотя и азиатка. Она первой маньяка просекла и на общий учет поставила.

Маньяком мы, не сговариваясь, прозвали сами не знали кого, но то, что маньяк он был — точно. Никто из нас так его за холода и не увидал, за все время, пока сам он не пропал и больше не появлялся у нас, хотя сейчас про это я не знаю и Зебра тоже, потому что мы давно с тех пор на Ленинке уже работаем, у Ларисы. Так вот, ни лица его, ни одежды, ни про что думал, ничего никто из нас не понял и не узнал. Кроме одного — деньги у маньяка водились. Но когда Зебра на точку к нам встала и отлить пошла после кого-то, он именно с нее начал в общее дело включаться, с Дильки. До тех пор подъезжал просто черный джип, показа не требовал, а стоял без фар неподалеку, словно план неведомой операции прикидывал. Мамка поначалу напряглась и менту нашему стукнула крышевому. Тот к сведению принял, между делом козырнул, документ спросил, нормально отсмотрел, вернул и ничего больше. Ну стоит себе джип и стоит, никого не давит, никого не покупает — имеет право и то и другое делать. А когда Зебра мимо него в тень дворовую как-то просачивалась — сама жгучая, нерусская, и тень от нее тоже черная, загадочная — он стекло непрозрачное свое оттянул и сказал из-под него что-то. Она пожала плечами и кивнула. А потом к джипу вернулась, и снова маньяк стекло чуть приспустил. В тот раз она до нас ситуацию еще не довела окончательно, наверное, сама не въехала как надо: думала, случайность место имела или оказия чудаческая. А после повторилось и снова, и опять. Тогда Зебра пришла в нашу тачку, кроме своей, и честно историю вывалила, что, мол, просит ее каждый раз из-за стекла голос маньяческий поссать повидней и понатуральней, когда он специально фары в то направление подключит, и чтобы, как будто, это со вкусом всё у того, кто ссыт, происходило: как бы задиралось всё капитально и ссалось неспеша и со всей мочеиспускательной подробностью. А девки заржали в голос, но быстро угомонились, потому что Зебра дообъяснила еще, что за каждый пассаж из черной щели джиповой стольник в деревянных вылетает, каждый всякий ссаный раз.

Вот тогда-то все они и ополоумели. Я, кстати, тоже интерес проявила. И понеслись наперегонки девчонки в отхожее место, но так, чтобы черный джип обязательно пересечь, в смысле, линию обзора маньяка. И что вы думаете? Как заведенная обоссанная кукушка, маньяк со сторублевой регулярностью фары подключал и банкноту очередную выбрасывал. Лично я в тот день восемнадцать раз сгоняла, можете помножить — получается больше, чем отъехать. И это не один день длилось на точке. Сама мамка ссать не отрывалась, не хотела уподобляться, но и прощать тоже не желала.

— Пока-а-а-аз, девочки, на пока-а-а-з! — орала она при возникновении клиентской ситуации, то есть, когда не маньяк в джипе, а просто купить потрахаться нормальным путем человек желает. Но там, в дворовой глуши — от маньяка стольник верный, да не один, скорее всего, а тут не тебя возьмут, наверно, по закону невостребованности. А в итоге что? А скандал на точке, недобор бабок и штрафы провинившимся. Так-то!

После того случая, с открытием ссаной скважины, я сама Зебру жить к себе позвала, потому что знала, что она с Химок перебралась сюда и подходящего жилья еще не подобрала. А у меня как раз на Бакунинке место освободилось тогда, в моем съемном жилье из-за того, что Янка съехала к постоянному парню в гражданское сожительство. Тот ее на точке у нас купил до утра, сказал по пути, что банкир, а привез в коммуналку и оказался на самом деле детским массажистом, но без заработков. Он ее три дня из коммуналки не выпускал, массировал по всем нужным точкам, а потом влюбился насмерть и сказал: давай вместе жить будем теперь. Она прикинула и согласилась хозяйство его на себя принять с целью будущего брака, прописки и материнства. Жить у него стала, с точки ушла и перешла на заказы дневные, от него по тихой, через диспетчера, по разделу «Студентки». Но у Яночки с русским было неважно, в смысле, с выговором центрального Нечерноземья, сама-то она из-под Харькова родом была, хохлушка чисто черноземная, через мягкое «гэ» и прочие неловкие звуки. Зато кохать умела как положено, выше, чем брала прейскурант, с неоплаченной душевностью к клиенту. И ее брали очень хорошо, западали через одного, но жить вместе только массажист отважился. А заказной клиентуре Яночка вещала, что студентка она не просто, а вечерняя, так ей казалось, сильнее оправдательный мотив за несовершенство русского произношения прозвучит.

До меня ещё, до жизни нашей на Бакунинской улице Янка года два подряд отиралась в Стамбуле, работала «Наташей» в районе главного рынка, там, где кожа, золото фуфловое, джинса и все прочее турецкое на свете, кроме русских туристов в виде клиентуры. А на них-то расчет ее первоначальный и был построен, на наших. Но вышло иначе — наши вообще про это ничего знать не думали, носились как очумелые, до крови любой товар выторговывали и через любую «Наташу» насквозь смотрели, не видя и не нуждаясь в коротком своем забеге на товарную чужбину в ласковом слове и податливом отношении. А брали турки. Это была и радость и доход. Дикие на вид, страшные, они оказывались нежнейшими и заботливейшими по отношению к белой женщине существами, по крайней мере, так было с Яночкой до тех пор, пока самый нежный и заботливый не сунул ей под дых твердейший кулак, закаленный покруче дамасской стали, который вышиб из Янки все дыхание разом и опрокинул ее на пол. Нежный турок грамотно произвел досмотр жилья и отъем денежных накоплений, а также части товаров — услуги он отобрал чуть раньше — и мягкими шагами утопал в свою Турцию, игриво погрозив Янке заскорузлым волосатым пальчиком. Но такое было, правда, один раз с ней, под самый конец двухлетней командировки, когда сумма, достаточная до конца безбедной жизни с двумя сестрами и матерью под Харьковом, сформировалась в окончательно радостную цифру с нужными нулями. Да и то — платили за ночь баксов по сто пятьдесят и кормили не ниже среднего ресторана, с кебаб-шмебаб всегда — с мясом, в общем, на сутки почти хватало потом больше не есть.

Но и в этом деле, как и в родной речи, чужое высшее образование зловещую роль сыграло, подвело нежданно-негаданно. Да и то понятно — время такое началось, вернее, безвременье, окончательно моральные ценности канули в небытие, в глубокое, прекрасное далёко, и потянулись в Стамбул девчонки косяками, не работать, как положено, не наши, а студентки херовы настоящие, натуральные, которые действительно учатся и посещают. Вот они-то и стали рынок услуг сбивать до полного падения ценных бумаг. Сами посудите — Янка рассказывала, и я верю, так как сама точно знаю: быстрый минет — 5 баксов, для чего и штаны снимать турку не требуется, приспустить всего лишь ненадолго и отойти за прилавок своего маленького бизнеса. Ну и чего, — спросите вы, и я спросила бы вместе с вами, если бы не была посвященной, — подумаешь, 5 баксов. А того, — ответит Яночка, — двадцать магазинчиков обгуляла тварь эта учебная — вот тебе стольник, существенная прибавка к скромной стипендии, на конспекты и помаду. Так бляди эти и сбили рынок, привели к окончательному краху продукта услуг, опрокинули в инфляцию и стагнационный застой.

Поэтому и вернулась Янка обратно ни с чем и на столичную точку встала от Красных Ворот во двор поворот. Маме с сестрами написала, что ресторан в Стамбуле прогорел вместе с ее средствами, а сама она теперь в Москве на оптовом рынке «Университетский» работает. Не «работаю», а тружусь, мам, в торговом павильончике с азербайджанцами сотрудничаю за твердую зарплату и процент. Они гораздо надежней турков, хоть и такие же по небритости и единой языковой группе тюркского периода, и никогда в Москве не прогорят, Москва — не Стамбул, Москва против них — город-герой.

А Зебра жить ко мне пошла с удовольствием, намучилась Зебра без дружеской поддержки и без паспорта. Потому что, рассказывала, как время субботника подходит, там еще, на Химках, так ее первой назначают, поскольку ее прикрывать сложней других — у тех всего лишь регистрация отсутствует за нечувствительный штраф с последующим отпусканием восвояси, а главный документ — вот он, имеется, у кого с орлом-петухом, у кого с оттиснутой бульбой, у кого со шматом сала, а у Зебры ни с чем. А бандиты крышевые, какие брали, объясняли, что, мол, пойми и нас, сестренка, у нас точка двойного налогообложения, не впрямую мусорская, а через нас, через договоренный промежуток, что означает дополнительный расход на оперативную связь, защиту и текущий базар утрясать. А ты под двойным прицелом стоишь без социального лица и документа, так что можешь двойное нарекание получить, а нам, выходит, по двойному базару отбивать, так?

И Зебра покорно шла и парилась в бандитской бане, но потом уже честно призналась, что, хоть и без оплаты, но шашлык, винцо — всегда и ребята нормальные. Она позже сообразила, почему бандит лучше мента или клиента — за своих потому что девчонок держат, за таких же, как сами, за отдельно стоящих персоналий в контрапункте жизни. А что насчет затрахивают до смерти, так нет такого ничего — больше в карты режутся и друг перед дружкой похваляются по боевым делам, да я и по себе знаю. А один есть у них, но это уже не из тех крышевых химкинских, а из местных, сухаревских, на Красных Воротах нас брал и не по субботнику, потому что на Воротах мусора держат — за бабки покупал, нормально — так он выпил больше своего норматива и, необязательно раздобрившись, шепнул мне лично, что, если б не нужда бандитской солидарности, то ни девчонок ему не надо никаких, ни бань этих, ни виски с водкой — жену свою обожает больше всего, обмирает просто на нее, любит и в любви своей является консерватором, а из выпивки — компот из черешни, особенно из желтой, мелитопольской. И детей тоже любит невозможно. И даже к теще его — тоже, сказал, без малейшей уценки относится, вот как бывает. Я, помню, поверила ему без заминки тогда, чисто по рассказу. Потом, правда, опомнился и распальцовки немного предъявил вдогонку откровенности, но это так, для самоочистки совести. А, уходя, сунул мне ещё полтинник зелени и ничего не сказал, только посмотрел пронзительно, и я поняла, что сквозной его взгляд этот обозначал: смотри, мол, сестренка, чтоб случайно доверенная тебе слабость не стала достоянием общественности, примыкающей к точке, ясно? А мне и так было бы ясно, даже без страховочного полтинника, хоть и не лишний. Мне, не считая Зебры да впоследствии Мойдодырки, и в голову бы сроду не пришло дальше чувственную информацию разнести, в сторону от источника. На том стою, на такой точке зрения существую, на такой точке морального отсчета.

В общем, сменилась Янка на Зебру — Нинки-Мойдодыр ещё в то время не было с нами — и обе мы от этого не пожалели, от нашей новой дружбы. Я когда работала, к слову сказать, ну в нормальное время, в обычное, когда поезда вечерние отправляются, и подпадало это, допустим, на те же самые дни, в какие Зебра месячные женские расстройства пересиживала, а срок подходил денежки домой направлять, под Бельцы, Сонечке и Артемке с мамой на содержание, так Зебра — без вопросов, к вечернему молдаванскому составу как штык с пересылкой моей являлась и переправку обеспечивала через проводниц в лучшем виде. Я к Зебре очень быстро привыкла и привязалась даже, она стоила того, Дилька Хамраева, после всего, что перетерпела сама. Ну, а кроме того, и общее нас сильно сроднило, общая несправедливость, допущенная жизнью в нашем направлении, в отношении обеих нас. А через месяц нового быта Зебра раскололась и про недержание мочи свое мне рассказала, как наследие бывшего ужаса. А поведать решилась, потому что за все время нашего совместного проживания с ней такого ни разу больше не случилось, и она точно поняла, что на этом памяти той конец. Той страшной ее части. Точка.

У меня же в отличие от Зебры получилось бескровно, но сердечно, через самую сердечную жестокость, я хочу сказать. Это я о самом начале, о том, откуда все покатилось в сторону точки, которая сейчас для меня на Ленинском проспекте, не доезжая космонавта Юрия Гагарина, если от центра мегаполиса отмерять. Раньше я упоминала, что Сонечка моя — старшая из них с Артемкой, но не говорила, что с огромным отрывом по старшинству. Возраст моей Сонечке — полных тринадцать есть, далеко четырнадцатый, уже года два, как вызрела она в полноценную девушку, понимаете, я о чем? А Артемке только два будет от другого совершенно человека, которого считай, что вовсе нет.

Артемку я соорудить успела и выносить и родить — и все, не съезжая с Павлика, с последнего места съема жилья. Но по рождению зато мой младший — настоящий москвич, даже без регистрации. Зебра и Мойдодыр мне отдельно маленькую из двух комнат наших отдали для персонального вынашивания плода на последние месяцев пять до родов, когда уже работать перестала и перешла целиком на домашнее хозяйство. Мы так решили вместе: я по дому всё обеспечиваю, а они меня кормят и что надо будет из лекарств и за квартиру. Потом ребеночка — к маме в Бельцы вместе с долгом от девчонок и обратно — работать и долг тот отдавать до полного погашения.

Артемка у меня от ученого человека возник, хотя от клиента и по недоразумению. Он купил меня у Лариски ниже прейскуранта, но работы не было в тот день из-за дождливых погодных условий. Когда он подкатил на точку на «москвиче», девчонки даже вылезать на показ под дождик не захотели, даже штрафов Ларискиных не испугались, не поверили в этого человека, что серьезный на таком гнусном средстве передвижения может. А я вышла, потому что пожалела его за тачку и деньги были нужны домой. И он сразу согласился и предложил все, что было с собой. По баксам не добирался червонец, но я решила, что лучше с «москвичом» отъехать, чем без перспективы у Руля в тесноте задыхаться.

Мужчина оказался Эдуард, был со мной на «вы» и очень вежлив. По образованию, сказал, ученый, и видно его очень подмывало спросить меня про то же самое, чтобы избежать другой неловкости покупки. И спросил. А я всегда отвечаю на это, кто интересуется, что из школьной семьи, что чистая правда есть. Тогда Эдик как-то сник сразу, в том смысле, что сбросил напряжение из-за социального неравенства профессий и, наоборот, резко воодушевился. Но все равно продолжал немного дурковать в разговоре, пока ехали и вообще, и предлагал себя таким образом, чтобы дать мне понять, что он совершенно из другого теста, чем просто клиент, слеплен, что это у него по случайности происшествия оказия вышла, ну в силу, скажем, особого научного настроения получилось, а так он, вообще-то, человек серьезный и никогда ранее к подобным услугам не прибегал. Жаль, что он не по психологии ученый, а по математической геометрии оказался, потому что в этом случае не дан бы себе так просто самого же себя подставить всем своим поведением и внешним видом. Я-то сразу просекла, что хороший, но слегка ущербный и от зарплаты до зарплаты. И что ещё откладывает раз в месяц в обязательном порядке для этого самого, для захода на точку. И что точки меняет постоянно, чтобы не признали, что не в первый раз. Короче говоря, весь Эдуард этот из сплошных междометий состоял, из непрописанных китайских иероглифов.

Из еды был у него лимон, кусочек несвежего рокфора, хотя он весь несвежий — сколько пробовала, ни разу не отличила свежий от другого, но догадалась, что кусочек тот не для еды был всё равно, а для изящества обстановки. Намудрил ещё гренки, но передержал на жару, считай, сухари вышли. И всё. А из питья — фуфловый коньяк, наш же, молдаванского разлива типа «Белый аист» и запивочка мутная из варенья. Зато глобус был самый настоящий, каких по размеру я никогда не встречала: ни у мусоров таких в кабинетах не было, ни в банях бандитских, ни у любого обыденного клиента. Судя по всему, те, у кого такой глобус имеется, к нашей работающей сестре отношения по жизни в реальных преломлениях не имеют, только в мечтательности остаются судорожной, уж в этом-то меня никто не разубедит — поработала, знаю.

Так вот на глобус тот я и купилась, как последняя лохушка, повелась на научное обозрение. Эдик все переход искал верный, чтобы мною красиво овладеть, не обидеть и сохранить достоинство настоящего научного мачо. Пьянел он быстро, и это ему мешало себя обманывать, но зато помогало искренне восторгаться окружающим миром.

— Вы полагали, мы никогда не пересечемся с вами в этой жизни? — забросил он первый философский камень в моем направлении. — Да, Кирочка?

— Как параллельные прямые? — удачно отреагировала я ловким контрвопросом в ответ на его философию.

— Почему? — удивился Эдуард и поставил коньячный фужер на стол. — Почему, как параллельные прямые? — Я видела, что удивление его было самым настоящим и напряглась, что он по-серьезному не шутит в ответ такой тупой очевидности, — почему вы так решили?

— Да потому, что этого не будет никогда, — ответила я, — сколько бы вы об этом не мечтали.

С этого момента Эдик стал капитально забывать обо мне, как о женщине, потому что в сознании его сменилась доминанта. Он потер ладонь об ладонь и сосредоточенно спросил:

— Могу я задать вам всего один лишь вопрос, Кирочка? — Я лишь недоуменно пожала плечами, о чем, мол, речь? — Так вот, — продолжал он проталкивать против течения запущенный бумажный кораблик. — Вопрос такой — где? Где? В каком мире и пространстве координат прямые эти прекратят параллельное существование и вполне успешно пересекутся? — он с видом победившего разум архангела взглянул на меня, и в глазах его проблеснул маячок непризнанной свободы, — в каком?

Мне не то, чтобы стало занятно, но чувство сопротивления насилию, пускай научному даже, заставило перевести стрелку на взаимную трезвость. И я ответила совершенно спокойно:

— В любом. Прямые — они прямые и есть и никакие другие. А раз идут параллельно, то не сойдутся нигде, даже в самом конце пути, когда уже всё позади останется. Всё и Все.

— Вот!!! — заорал он и подскочил на месте. — Вот где собака-то и зарыта! В том-то и дело, что не в любом пространстве, а в плоском только, то есть, в плоской системе, в Евклидовой геометрии, в его несовершенном пространстве. А в другом пересекутся!

— Так в каком, в конце-то концов? — не выдержала я этого научного напряжения в огромном желании поставить точку на всей этой трихомудии и перейти к понятной процедуре, чтобы успеть ещё и выспаться.

— В Римановом! — гордо ответил Эдуард и выкатил перед собой часть грудной клетки. — В многомерном пространстве Бернхарда Римана, который рассматривал геометрию, как учение о непрерывных совокуплениях, — он тут же поправился, — тьфу, о совокупностях любых однородных объектов.

— Это как у педиков, что ли? — не врубилась я, но заинтересовалась, — у однополых?

Эдик бросил на меня жалостливый взгляд и перевел на русский язык:

— Кирочка, это же многомерное обобщение геометрии на поверхности, имеется в виду двухмерное пространство. Риманова геометрия изучает свойства многомерных пространств, в малых областях которых и имеет место Евклидова геометрия, — он близоруко, но победоносно осмотрел мою грудь, хитро улыбнулся и поставил завершающий аккорд: — А всё пространство при этом может и не быть Евклидовым. Классно?

На сумасшедшего он все равно не был похож, хоть и орал с горящими глазами и пару раз пробежал туда-сюда вдоль линии дивана. Кроме того, он сказал такое, что заставило меня усомниться в справедливости собственного постулата, извлеченного из мира простых и понятных вещей. Я, конечно, не знаю, чего там Евклид и Риман и кто они для науки на сегодняшний день, но недостаток знаний не освобождает стороны от ответственности нести всякую хуйню, да еще на «вы», и тогда я предложила:

— Хотите, позвоним маме и спросим этот вопрос. Она у меня учительница и ответит вам вместо меня про прямые. И она не выпивает. — Сама я в то же время подумала, что под этот принципиальный спор можно сэкономить на звонке с номера на Павлике и узнать, как там моя Сонечка, а то замонали меня счета эти оплачивать их.

— Да за ради Бога! — обрадовался Эдик, не подозревая маленькой ловушки. — Давай сюда свою маму, набирай!

Так, мы уже на «ты», — подумала я, значит, есть надежда, что обойдется без припадка.

Когда я прорвалась сквозь сопротивляющийся межгород, в Бельцах было два часа ночи против трех по местному. Мама сначала перепугалась, но потом успокоилась, задумалась и думала по времени рублей на сорок. А потом ответила конкретно, так, что я гордилась своей матерью потом. Она сказала:

— Да, пересекутся, но очень, очень, очень далеко, исключительно далеко, доченька.

— Спасибо вам, мама! — крикнул в трубку Эдик и бросил ее на рычаг, — а теперь смотри. — Он взял меня под руку и подвел к огромному глобусу. — Провожу прямую вниз от северного полюса в южный, — он прочертил рукой воображаемую линию сверху вниз, упер в нижний полюс палец и подменил его тут же моим. — Держи крепче, — уже слегка успокоенный предстоящим моим поражением предложил он. Сам же провел от северного полюса такую же линию, завершив округлый, но прямой путь, упер тщедушную подушку своего указательного пальца в ту же нижнюю точку, что и я. Наши пальцы столкнулись и меня слегка дернуло током. — Вот, — чувственно и на этот раз тихо произнес Эдуард. — Вот и встретились. Точка! Линии параллельны и пересекаются. Вот оно, чудо неевклидово чудес! Я люблю вас, Кира!

И я поразилась, не знаю больше чему: что действительно в этот миг сошлось все, как он говорил, столкнулись линии подушка в подушку на своей непараллельности и не получилось моё «никогда», не сошлось против его мудрой философии, или что я ему поверила, этому шизику.

А он все про неевклида излагал, тут же на аксиому какую-то перешел недоказанную, а в это время, я и не заметила как, сам уже внутри меня трепыхался вовсю, бился часто-часто, но мелко, как будто спешил, чтобы отказа моего, наверное, не получить, дурачок. Мало того, что поверила ему — настолько поверила, что разрешила себе не вспомнить про презерватив и последствия: то ли в силу научной магии параллельного Евклида, то ли из-за многомерного Римана, то ли в результате действия фуфлового «Белого аиста», то ли потому, что и то, и другое, и третье сложилось в замутнённое четвертое, а, может, от бесплатной радости, что дома в Бельцах все в порядке и Сонечка здорова.

А ещё случилось невозможное, успело случиться даже за короткий тот Эдуардов заскок на меня, потому что я ощутила с такой же, как и он, скоростью, как подобралась к моему горлу сладкая конвульсия, пережала дыхание на миг и разлетелась по всем швам и закоулкам, сметая на пути дурную накипь от выданных мамкой баксов. И такое было второй раз за жизнь, хоть верьте, хоть не верьте, если не считать тех разов, что были во сне…

А первый оргазм, натуральный по-настоящему, если не вспоминать тот насильный и не до конца полноценный, в «Виноградаре», был тоже не по любви, а по недоразумению, но и не по работе. Тогда я только начала свою нынешнюю профессию, в девяносто первом, когда в Москву подалась после школы, поступать куда-нибудь. Мне уже восемнадцать было, на год больше, чем другим ребятам — год-то я потеряла, когда Сонька родилась у меня в девятом классе, и я в отпуск ушла со школы, в декретный перерыв. Пока поступала и не поступила, жила в общежитии Лесотехнической Академии им. Тимирязева, и деньги кончились, а стипендия так и не началась. И когда съезжать уже попросили с общаги, то я съехала в никуда и поехала в центр города, сама не знаю зачем, но уже с чемоданом. И попала точно в центр событий, в революцию. Я тогда просто обалдела, когда танки увидала, флаги, кучи разные мусора, как при войне настоящей, орут все, сопротивляются. Но тут же на гитарах поют и выпивают.

Меня парень один увидал, даже не парень, а молодой мужчина, лет двадцать пять, наверное, было ему, так он закричал, чтобы к нам шла грузовик со шпалами разгружать помогать. Я помогла, и мне они немного налили нашего молдаванского портвейна. И он дико обрадовался тоже такому совпадению, парень тот, Андрей звали, что я, как и напиток, молдаванская. А потом все курили и снова против коммунистов орали наружу живого кольца, а я думала, ослышалась, и не могла сообразить кто за кого и против. А к вечеру другая смена нас сменила, и мы отъехали отдохнуть на Андрееву квартиру.

Теперь это «отъехать отдохнуть» звучит, естественно, иначе, но тогда, в самый разгар, именно так и звучало, по другому понятию. Там все и было у нас. До середины ночи пели с ребятами Высоцкого, ещё выпили потом, и он меня в спальне уложил и ушел допевать. А проснулась я, когда уже почти с ума сошла от счастливого наслаждения с Андреем, как он всё со мной искренне делал и ласкал по-другому. Тогда я, помню, первый раз в жизни приплыла куда положено, про что знала, как должно быть. Меня всю передернуло и било ещё долго изнутри, и не верила, что вот оно — узнала суть вещей. Но причалила я раньше даже, чем успела в Андрея влюбиться. А рано утром мы снова на баррикады отправились, держась за руки: это 21-е было августа, чемодан свой я там у него оставила, он только рукой махнул, ему все равно было, потому что он говорил постоянно, что русский чегевара наоборот. И снова танки там были и возгласы, и мы растерялись, то есть, просто потерялись случайно. А потом нашлись когда, он с другого конца, где был митинг из окна, снова под гитару хрипел, немного в стороне и уже с другими, а между гитарой какую-то кралю целовал взасос, но мне это не понравилось почему-то.

В какой-то момент Андрей меня заметил, приветливо рукой вздернул и снова кралю обнял. А лицо красное, и сам возбужденный и дерганый. Я подождать решила, пока митинг пройдет. А когда кончился, то Андрея в том месте больше не было и нигде не было. А ужас охватил меня после того, как я не нашла его до ночи и не поняла, что понятия не имею где он проживает и где располагается мой чемодан с вещами. Ночевать я осталась там же: тепло было, в общем, нормально у горбатого мостика, и костры жгли, но все равно больше его не нашла, и кто с ним был рядом — того тоже не было. Слава Богу, паспорт с собой носила, не выпускала, а то бы не знаю, как окончилось бы всё, а так только вещей лишилась, да и какие там вещи-то особо…

…Потом Эдуард сразу уснул, не снимая очков, и тревожно зашевелил во сне воспаленными от нерв губами. Я смотрела на него со странным чувством, не понимая, чего делать дальше. По всем правилам уже было можно неслышно собраться, несильно растолкать и попросить денег на тачку, но что-то держало меня около этого странного геометра, заставляя смотреть и смотреть ему прямо в лицо. Наверное, уже тогда зародился во мне Артемка и пытался достучаться изнутри, дать знать про получившуюся неожиданность. И я решила подождать, что получится.

Ближе к рассвету Эдуард вздрогнул, открыл оба глаза сразу, извинительно улыбнулся и сказал:

— Вы бы уходили уже, а? А то утром мама придет убираться, а к вечеру Лиля должна вернуться, жена моя.

— Козел ты, а не арифмометр, — сама не зная за что, выдала я Эдику и, не спросив денег на такси, ушла, хлопнув дверью.

Честно говорю — этот маячок случайной симпатии к чужому мужику, да ещё по работе, был вторым в моей жизни. Знаю, что немного. Но для других симпатий места не оставила самая первая, которой был отчим. И было это четырнадцать лет назад, все в тех же Бельцах. Но об этом потом.

Так вот. От чудика этого пылкого, от научного Эдика попала я ровно в срок, залетела. Попала, но не огорчилась поначалу. Такая профессия. Часто случается, всплывет говно какое-нибудь, да утонет. А не вышло с этим, не стало тонуть. Врач сказал, этот аборт последний будет. Точка. И чего? Обратно на Павлик вернулась, девчонкам рассказала.

— Хер с ним, — сказала Зебра, имея в виду неродившееся дитя, и скуласто улыбнулась, — у тебя Сонечка твоя скоро своих заделывать начнет, успеешь нанянькаться.

— Не скажи, — раздумчиво протянула Мойдодыр, — я за то, чтобы по любви хоть один у матери зачался. Соня у тебя — насильная? — обратилась она ко мне и сама же утвердительно ответила: — Насильная. А с этим сама решить должна, — она неопределенно кивнула в сторону разгоревшегося за окном утра. — Если ты в момент тот самый, как заделывала, ученого своего любила — оставляй. Не любила — все равно оставляй, чтобы не перекрыть к другому зародышу дорожку, который явится и будет по любви. Вот и все, — в полной уверенности завершила исследование Нинуська и побрела в ванную стирать трусы. В дверях задержалась и на всякий случай добавила: — Но на бабки все одно попробуй выставить хека этого замороженного, вдруг кинет чего: на аборт, на роды, на что даст — всё дело, а?

Одним словом, родился Артемка на Павлике, так я сама решила. А маме сказала, что любовь была с ученым человеком, но закончилась, а сам он в Израиле теперь. И все. Версия, подумалось мне, вполне подходящая. Отчество у Артемки будет Эдуардович, а про остальное, мама, забудь, не было, считай, никакого остального, а есть просто Артемий Эдуардович Берман, мой сын, москвич по рождению, житель два часа автобусом от Бельцов. Схлестнулись параллельные. Прощай, Евклид и пошел ты на хер. Точка.

На точку я вернулась сразу, как Артемке три месяца стало. До тех пор в Бельцах с ним была: с ним, Сонечкой и мамой. Я бы ещё побыла и подкормила, но перед девчонками неловко было, долги хотелось поскорее отработать, какие с собой увезла. Была ещё одна причина для скорого возврата на Павлик, если уж откровенно. Но откровенность эту я порой от самой себя припрятывала, не выпускала из середины. Как только она наружу проситься начинала, я не то, чтобы удавить ее пробовала, но начинала отвлекать в сторону, петь, к примеру, или о другом думать, о плохом, о Бельцах наших. Потому что сил не было жить там, откуда я, больше, да ещё два часа на автобусе плюс. Забыла давно, выплавила из себя горячей жижей, сама выдавилась целиком оттуда окончательно и забыла прошлое до любого впереди возможного финала, пусть, до самого неясного, только не там, чтобы, не туда, не обратно.

Это и было той самой причиной и ненавистной для меня правдой, которую не выпускала из себя и прикасаться опасалась к которой. А долг мой Зебре и Мойдодыру даже устраивал меня фактом своего наличия, выручал в нужный жизненный промежуток, посильную помощь обеспечивал в противостоянии сторон снаружи меня и изнутри. И сахарилось всё тогда в самой моей сердцевине, когда мысленно к столице подъезжала и, пока поезд ещё в движении пребывал, уже воображала себе, как высовываюсь, если открыта вагонная фрамуга, а если нет, то тяну вниз со всех сил, уцепившись за рукоять плацкартного стекла, чтобы сорвать его с прикипевшего места, оттягиваю, насколько поддастся, и в получившийся проем чумовую свою от счастья голову просовываю, чтобы всмотреться в круглый циферблат на самом верху Киевского вокзала, сверяя разницу по времени, хоть и так ее знаю назубок. И всегда разница та не в молдаванскую мою пользу получалась, а в россиянскую, да ещё в самую столичную, в мат-т-ть-её-городов-русских-перемать, порт пяти морей, семи холмов, одиннадцати вокзалов, даже если и не на них прибывала я, а на Киевский только, как всегда.

Ну а после, как на перрон выходила, то не спешила уже, воздух местный до отказа в себя вбирала, все ещё угольный слегка, но уже с примесью местного шума и прочих городских испарений, и в метро по ступенькам опускалась, вглядывалась почти по-хозяйски в схему разноцветных подземных линий, а дальше уже к жилью своему съемному добиралась на Павлике, что родным стал, словно всегда был, как будто родил меня вместе с мамой когда-то, а после оставил маму на старом месте и продолжает держать меня возле себя одного только…

По возвращении меня ждали новости — Зебра шепнула, пока на точку ехали. Нинки-Мойдодыра дома не оказалось, её на три дня клиент увез на шашлык и дачу с друзьями. Но купил одну на всех, а всех — трое будет, честно предупредил, все близкие и серьезные. Сотка — день. На рыбалку, вроде: ей — четвертое место в тачке.

Нинка на подъем легкая: она задумчивая у нас, но не по работе, у неё доверия к людям гораздо больше моей к ним настороженности, не попадала по-серьезному, слава Богу, кроме одного раза, но там мусора были, а не люди. Но и подсчитала, конечно, что за три сотни отъезжает с небольшой переработкой, зато без гимора, без геморроя, в смысле — недельный план в кармане. Купец на Ровере забирал, пахло хорошо от него, друзья пугливые, женатики все — в общем, с легким сердцем отъезжала, а на прощанье тихой своей, славной улыбкой учительницы начальных классов подмигнула Зебре, что кто, мол, ещё кого на даче той рыбной выебет — неизвестно, может, с ихней помощью план-то недельный перекроем. Но новость была не эта, а другая — обалденная.

— Нинка наша на порошок присела, знаешь?

У меня разъехались глаза просто от удивления:

— Да ты чего, Диль, правда, что ли?

Дилька, судя по всему, к такой моей реакции была готова и стала раскладывать по полочкам:

— Точно, Кирк, её клиент подсадил, я даже кто, знаю, на «лексусе» она с ним отъезжала, молодой такой, наглый, но подсадил не сразу, а на другой раз, в смысле, не в «лексус», а на кокс. Он утром её к нам на Павлик скинул, с доставкой, так она еле на этаж поднялась, а саму от счастья крутит, дуру: мыться не пошла даже — вот тебе и Мойдодыр, бля, видно, перешиб порошок тот фобию Нинкину. Я подумала, пиздец будет ей, доза, подумала, верхняя. А она ничего — утром, как огурец, и смеётся. Я, говорит, так сроду не ржала и не двоилось у меня так по кайфу, представляешь? И рассказывает ни к селу, ни к городу: знаешь, говорит, почему Чапаев негр?

— Ну? — говорю. — Потому что с белыми воевал. — И снова ржет, как полоумная.

— И чего? — спросила я, чувствуя, как мне неспокойно становится от таких дел.

— И чего теперь?

— А все то же самое, — пожала плечами Зебра, — он ей подвозит, она берет, меня угостить хотела, говорит, не понимаешь, это такой легкий раздражитель жизни в сторону отрыва от проблем. И глаза заводит, как при зевке. И недорого, говорит, не очень стоит. Я ей в ответ — тебе чего, Нин, пизда приснилась, что ли, что ты себя утопить сама желаешь и меня туда же приглашаешь? Я своё уже отбыла с той стороны промежутка, вон, говорю, награды имею, смотри — и руки задираю с понтом, выше зебры. А она сразу на улыбку свою переходит тихушную, ну овца просто из младшего класса школы для придурков, и отвечает: Диль, у меня против твоих запас сил могучей и желаний больше по жизни имею, так что мне адреналин не помешает в разумных дозах. Мне, говорит, Аслан за полцены обещал, если что, и всегда пригонит, не вопрос. А ещё он полирует классно под это дело, у него язык, говорит, от базаров чеченских стёрт до самого эпидермиса. А кокс у него улётный просто, чумовой, сама попробуй, а мне проповедей от тебя не надо, я, говорит, девочка взрослая, хоть и без наград, как некоторые. И на зебры мои кивает. Ну, я плюнула и больше ничего не стала говорить. И спрашивать тоже. Ни про эпидермис тот, ни про чего. Решила тебя ждать, но знаю, что нюхает и берет постоянно.

Тогда, помню, я огорчилась по-настоящему, в полный рост, потому что ждала всего, но не наркоты только у нас на Павлике. Особенно от Нинки-чистюли, хоть и фобия. А случилось с Нинкой эта самая брахмапудра ещё до нас, до той поры, как к нам она прибилась, и вообще, до работы, до профессии — по той причине и стала Мойдодыр.

Кроме Нинки в семье её магнитогорской был младший брат, и ему повезло и меньше и больше, как посмотреть. Когда родился, он уже был с дебильностью вследствие алкогольной зависимости отца и матери, потому что к тому времени оба окончательно спились в веселом городе домен и сталеваров и заделывали Нинкиного братишку в абсолютно нездоровом образе жизни, с искажением необходимой наследственной генетики. Но это было уже потом, после того, как мать лишили прав на саму Нинку, а ее забрали в детдом расти до совершеннолетия. Было Нинке в ту нору двенадцать лет, и она ревела, что не хочет никуда от родителей, ни в какой приют другой, кроме домашнего, хотя пьянка мамина и папы вечная была ей самой обременительна из-за постоянных недоеданий и ругани. Отец, когда был в себе, работал на подноске и подсобке, а мама только ругалась и, когда Нинка пошла в первый класс, от труда любого отказалась совсем, чтобы сосредоточиться на дочкином воспитании и домашних уроках, так объяснила сама себе.

Так вот, Нинке повезло больше, чем потом брату, так как она успела все же застать собственное рождение не через сломанную водкой хромосому, а более-менее родилась здоровой девочкой и учиться стала тоже вполне, соответствовала школьной программе первые годы. Потом стало хуже, когда началось, что нет покушать и нечем помыться. Учителя знали, конечно, про неблагополучную Нинкину семью, но Нинка держалась, как умела, чтобы по возможности утаить в школе свое несчастное детство, и это ей до поры до времени удавалось, потому что сама была тоненькая по конституции и небольшая, и, вроде, голод тут и недоразвитие были ни при чем. Ранние окуляры по недостатку зрения, кстати, тоже уводили в заблуждение, создавали некоторую иллюзию терпимого девочкиного благополучия.

И так шло лет ее до одиннадцати, пока отца не садануло внутри головы и не опрокинуло навзничь, в лежачую болезнь и полную зависимость от мозгового инсульта. Учебу Нинке удалось подогнать, когда его забрали на скорой и поместили в больницу Заводского района на излечение. Мать тогда это событие сильно подкосило и полностью освободило от обязанностей и памяти про дочь. Она чаще не была дома, чем была, и Нинка в силу этого отсутствия начала выправлять отдельные отметки на тройки и даже ухитрилась однажды перехватить четверку по географии. Но через месяц отца привезли все в той же невменяйке, оставили на койке, а рядом положили выписку из истории болезни.

Первое, что сделал невразумительный Нинкин отец — это — под себя: и так и так, сразу. Горе настоящее пришло в семью именно с этого дня, потому что надо было убирать из-под папы и каждый день. Как ни странно, это обстоятельство частично мобилизовало мать на понятные ей действия — и это, действительно, было ей понятно: вот говно отцово из эмалированного судна, вот его же лужа из-под перевернутой стеклотарной утки — и все это нужно сгрести, вынести и перестелить на другое. Но запала матери на обиход хватило ненадолго: снова стало отвлекать питье и вынужденные отходы из семьи в направлении его поиска. Возвращалась мама всегда несвежей и не каждый день, а Нинке говорила:

— Ты, Нинк, в поильник ему поменьше вливай, он и поссыт не так много тогда.

А Нинка не слушала и все равно давала отцу пить сколько влезет, сколько сумеет вытянуть из носика. Папа пил и регулярно отливал выпитое, но так же регулярно отлитое между ног перекувыркивал, потому что был часто неспокойный, и вертелся, и руку всё тянул от кровати, и бормотал про кого-то чужого, и куда-то собирался в путь от подсобки до подноски. А с судном часто они с матерью промахивались, не успевали подложить ко времени, а все время держать холодную кастрюлю под задом папке было неудобно, голова не понимала, а телу, наверное, становилось неуютно в прикосновении с эмалью железа, и он все равно ухитрялся вывернуться от него ловким поворотом голых тазобедренных суставов, и тогда оно не оказывалась где надо в требуемый момент.

А доставалось выдергивать и выгребать в основном теперь Нинке. Когда выгребала, ее тошнило, она старалась закрывать глаза в самые нелицеприятные моменты и почти не дышать отцовым воздухом, но получалось это не всегда: волей-неволей приходилось и посмотреть и вдохнуть и внюхаться, и она после всего этого гадкого, но необходимого неслась в ванную и там ее уже рвало по-настоящему, чистой слизью, с желудочными конвульсиями и мокрой течью из носа. И тогда Нина сбрасывала одежонку, забиралась в ванное корыто и долго-долго оттирала от себя хозяйственным мылом запах отцовой болезни.

Был еще один факт девочкиного удивления и стыда наряду с нечистой болезнью. А именно, выполнению сестринских и санитарных дел зачастую мешал папкин инструмент, располагавшийся между голых ног, который нередко превращался в твердый штык, несмотря на беспамятство родителя, и не желал нацеливаться в утку, никак не совмещался по высоте с уходом за мочой. Штыка Нинка не касалась рукой, ждала, пока сам не приведет себя в порядок и не успокоится. Но мамке об этом говорить не решалась почему-то о таком неудобстве, предпочитала лишний раз отжать лучше мокрый результат и сменить, чем пытаться преодолеть сопротивление неизвестной ей силы. Позже, уже находясь в детдоме, ей не раз приходилось сталкиваться с подобным проявлением мальчуковых особенностей, и к тому времени, сразу после двенадцати лет, страхи ее и удивления на этот счет были уже порядком приготовлены домашними уроками ухода за эрегированным инсультом отцом и не вызывали особого трепета и подозрительного недоверия к детдомовским пацанам. И это сближало, несмотря на худосочную тщедушность.

Нинку пришли отбирать из органов опеки по постановлению суда о лишении Нинкиной матери родительских прав. На отца решение не распространилось, так как весь последний год он пребывал в инсульте по здоровью, хотя и обсир, и беспамятство, и неплановая эрекция пошли потихоньку на убыль, так что суд не счел возможным квалифицировать его родительское поведение как преступное по отношению к ребенку. Но из-за все ещё болезненной невозможности его воспитывать дочь, опеку и детдом все равно назначили и пришли. Мать открыла и напряглась, потому что до последнего момента не верила в судейские разговоры, а они взяли и явились.

— Уёбывайте обратно, откуда пришли, — грозно заявила мама исполнителям приговора. — Вам Нинку мою не видать, как покойнику — месячных, ясно?

— Вы не волнуйтесь, гражданка, — не захотели подчиниться материной угрозе исполнители злой воли суда, — вот постановление и будем давайте исполнять по-хорошему, чтобы не получилось по-плохому.

— Хуй вам по-хорошему и хер вам по-плохому, — настойчиво ответила мама, снова не согласившись с предложенным законниками постулатом, и схватила Нинку за руку. — Не отдам дочь!

Двое мужиков и инспекторша в погонах взяли мать под локти и оторвали от Нинки, а инспекторша сказала:

— Поищем что с собой собрать из вещей и не забыть учебники для школы и все такое.

— Учебники, говоришь? — уточнила вырвавшаяся из принудительных локтей мама. — Щас я вам устрою учебники, ебёна мать!

Она резко развернулась и зашла в комнатку, где болел отец. Там она громыхнула по пути стулом, произвела ещё пару каких-то энергических действий и так же резко вышла обратно. В одной руке у мамы была утка, наполовину заполненная отцовой мочой, в другой — его же эмалированное судно и тоже не пустое. Судейские опешили. Мама, воспользовавшись замешательством представителей лишних в ее доме органов, подскочила к Нинке и одним махом вывалила на дочь содержимое сразу двух посудин.

— Забирай! — крикнула она, довольная произведенным эффектом. — Ну забирай, хули стоишь-то? — Судейские растерянно посмотрели друг на друга, тут же зажали носовые дырки и понеслись вон из Нинкиной жизни, не успев напоследок прокричать даже что-нибудь по существу получившегося конфуза.

— И дорогу сюда забудь, слышь? — проорала мама вдогонку визитерам, — а то другой раз на тебя выверну, поняли? — она взяла Нинку за облитую руку и сказала: — Пойдем, дочка, заразу смывать папкину…

Нину забрали через два дня, надежно оттеснив падшую мать От дочери и надежно обеспечив её на этот раз ментовскими объятиями до самого финала экзекуции.

Отец, как назло, после лишения мамки прав быстро пошел на поправку и уже через полгода пил с ней, как и прежде, и без разрушительных для здоровья последствий. Результатом этому явилась материна беременность и легкие через положенный срок роды младшего Нинкиного брата, хотя и с дебильным уклоном от самого момента появления на свет.

Прозвище свое «Мойдодыр» Нинка получила в том же самом детдоме, через неделю пребывания, оттого что мылась и терла себя до изнеможения всякий раз, как оказывалась у воды любой температуры, будь то ванная, туалет, дождь, снег или речка. Со временем страсть такая к очищению прошлого Ослабла, но фобия все же осталась в достаточном виде, чтобы продолжать считаться Мойдодыром и излишней без нужды против остальных девчонок — чистюлей. В отношения с пацанами Нинка вступила посредством половой связи через очень недолгое пребывание в новом месте жизни. Это оказалось против всего другого для нее и не неприятным, но даже привлекательным делом, учитывая родившийся в ходе ухода за папой интерес к теме. Впрочем, о причинах она не задумывалась, просто все решалось само собой, без постоянных привязанностей и соплей, больше для процесса перемещения в новое пространство ощущений, и там оказалось не хуже, чем могло быть.

К выходу на взрослую волю все, что могло у Нинки-Мойдодыра изжечься изнутри — изожглось. Очередной обман жизни застал ее в тот момент, когда сообщили, что положенное по закону житье на отдельных метрах ей не полагается — она по отцу не лишенная, а только по матери и потому может смело возвращаться туда, откуда пришла воспитываться и произрастать.

Она и пошла, но не жить, конечно, а больше из интереса: как-никак за шесть лет ни разу с родней не свиделась — саму не пускали, а те и думать забыли в угаре нового жизненного выздоровления. Увидела, что и думала, увидит. Но на родителей уже глядела насквозь почти, без особого зрительского внимания и умственной задержки. Другому ужаснулась — пятилетнему слабоумному братику. Мать с отцом спали тогда, дверь была настежь, а как зовут мальчика выяснить не удалось — то ли сам он не говорил, то ли имя не помнил, то ли знал, но не умел объяснить.

В общем, цель в жизни с того дня стала ясной и для себя самой не обсуждалась — спасти малого братанку от мамы с папой. Прямо оттуда отправилась свободолюбивая Нинка на вокзал, купила билет до Москвы, а, приехав, без потери ценных временных промежутков вызвонила нужное газетное объявление из раздела «Приглашаются девушки с проживанием» и к вечеру уже жила и работала в апартаментах на Шаболовке с вычетом 60 процентов от «рабочего» гонорара за еду, постель и защиту.

Первый посетитель, который появился в шаболовских апартаментах в тот стартовый день, не задумываясь, выбрал Нинку, купил с ней два часа, но потом передумал, доплатил еще и остался на ночь с ней же. Больше он особо не усердничал, а вскоре заснул и засопел, по-детски вытянув губы в трубочку. Под мирное дыхание чужого мужика заснула и Мойдодырка, предварительно оттерев себя в ванной с привычной маниакальной тщательностью от всего, что случилось с ней в самый первый день ее новой должности по новой жизни.

Когда она открыла глаза, никого с ней рядом не было, вчерашний мужик, что отдыхал, исчез. Через зашторенные окна пробивался яркий свет, оттуда же играла музыка, какую заводил их трудовик на детдомовских вечерах, а из столовки доносился запах жареной скумбрии. Она прислушалась, принюхалась и осмотрелась. Музыка внезапно оборвалась, и в этот момент Нинка сообразила, что это не запах рыбы, не жареная скумбрия так щекочет ей ноздри и раздражает слизистую носа, а совсем другой, не менее знакомый и привычный запах, но не из тех, тем не менее, что доставляют радость и вызывают желание идти на него, искать этот источник или запомнить его навсегда. Этот аромат исходил от неправильной причины — оттуда, где места для Нинки не было и не могло больше быть, потому что там ее всегда тошнило и заставляло искать убежище, отмываться, соскребая с себя все лишнее и не принадлежащее ей: чужое, ненавистное и отвратительное.

Шторы на окне были все те же, несмотря на совсем по-другому пронизывающий их заоконный свет, но комната оказалась не той, что раньше, этого Нинка не могла бы перепутать. Она встала, надела очки, подошла к окну и резким движением раздернула шторы. Теперь она видела собственную кровать со стороны и сразу догадалась, что это папкина кровать и это папкина комната, та самая, в их магнитогорской квартирке, в которой он лежал почти недвижимый с инсультом мозга головы и торчащим вверх детородным штыком. Одеяло пошевелилось и Нинку охватил ужас. Она опасливо приблизилась обратно к постели и робко сдернула его. Там, под ним, в мокрой, кисловатой луже лежал на спине пятилетний мальчик, её родной маленький брат. Он так же, как и отец, почти не шевелился, а только часто-часто дышал и со страхом смотрел на Мойдодыра. Из-под маленькой с кулачок детской попки высовывался эмалированный край крохотного судна, каких и не бывает, просто судёнышка, прижатого невесомым телом брата. Ручки его были рахитично прижаты к груди, а маленькая мальчуковая пиписька торчала вертикально вверх твердым упругим прутиком. Нинка бросилась к брату, схватила его на руки и прижата к себе изо всех сил. Она пыталась что-то сказать или же спросить, но не могла вспомнить, что именно, а лишь выплевывала немые, бессильные слова вместе с рвущейся наружу тошнотой, потому что мучительный этот запах не оставлял ее в покое, все плотнее и гуще обволакивая все вокруг. Нинка еще крепче сжала руки вокруг мальчишки и тут почувствовала внезапно, что летит, падает с разгоном вниз с ускорением свободного падения земли во вселенную. Она зажмурила глаза и начала терять сознание, и в самый последний момент, когда исчезла уже кровать, и свет, и пути назад не осталось, она вспомнила, о чем хотела спросить его, она догадалась, какие ее мучили слова, что не вылетели из гортани вместе с тошнотой. А они были такими: Как тебя зовут, мальчик?..

А потом она снова открыла глаза, и клиента уже не было, но совершенно по другой, по некосмической причине: просто он проснулся раньше Нинки, посмотрел на часы, натянул штаны и отвалил восвояси, домой. И тогда Мойдодыр решила начать откладывать собственным трудом средства для спасения ни в чем не повинного маленького родственника от родного отца и законной пока еще мамы. После этого она заняла очередь в ванную, чтобы тщательно отмыть этот странный, непонятный сон…

Нинка вернулась с рыбной дачи, как и было по плану, в понедельник днем, чуть после нас, с двумя зелеными сотками сверху, на которые без особого труда развела клиентов. Кинулась на меня, как сумасшедшая, и я сразу поняла, соединив Зебрин рассказ с диаметром Нинкиных зрачков, что Мойдодыр не так в себе, как обычно, как было раньше, слишком веселая и чувственная.

— Кирка-а-а! — заорала она восторженно так, что очки слетели с ее худого носа. — Кирка вернулась, блядь такая!

Я тоже, если честно, рада была невозможно как, и несмотря на наркотическую новость, мы обнялись и поцеловались. До вечерней работы оставалось время, поэтому решили собрать стол и отметить моё возвращение на Павлик.

— Как там Артемка наш? — живо поинтересовалась Нинка, после того, как мы выпили первую и сразу подготовили вторую. — Крестник-то мой, младший научный сотрудник по параллельным линиям? В порядке? — Но, не дождавшись ответа, тут же перешла на собственный рассказ, на отчет дачного мероприятия. — Девки, они у меня повелись на очки, все трое, на окуляры. Я сказала, на учительницу в Магнитке поступила начальных классов учиться, но выжить не смогла на стипендию, а по рождению сирота. А это, говорю, что получилось так с нынешней работой, — то из-за невозможности жить больше, существовать вот так. Тогда, не поверите, третий расчувствовался и вообще отказался быть со мной, самый из них представительный, а двое других — нет, но дали еще по сотке и осторожно так действовали, как будто виноватые. А потом смотрю, друг с дружкой краснеют, вроде, тему мою стороной обходят — полный пиздец. Я им, имейте в виду, телефон наш дала всем, если звонить станут. Там один — Игорь, чей «ровер», один — Феликс, а последний, который меня трахать передумал — Зиновий Моисеич, но он обратно передумает, точняк, и первый позвонит от тех по тихой, они с одной конторы все, со страховой. Бабки, я поняла, там есть, но нормальные, честные, и ребята хорошие, сами всего ссут, все женатые, кроме Зиновий Моисеича. Ой! — воскликнула она перед второй, — не помылась, погодите! — и понеслась в ванную.

— Нюхнуть пошла, — откомментировала Зебра. — Я заметила, ей всегда заодно с ванными делами теперь всосать немного нужно: её, когда вода льётся, распаляет и к кафельной стенке притягивает, к белой — от фобии той, наверно, осталось. И с водкой мешает только так и с любой выпивкой другой: говорит, кокс и алкоголь ложатся друг на дружку, как в медовый месяц улитки, одна к другой прилипают и туда-сюда перетекают. Аслан этот сейчас полбабок выставляет за порошок, а она, как лохушка, верит, что он из личного пристрастия дисконт ей этот устраивает показательный и дальше так будет. Хуя там — будет! Ни хуя у него не будет, а только иглой все кончится и пиздец. Спасать надо Нинку, пока не поздно.

Не дожидаясь, пока Мойдодырка намоется и нюхнёт, мы выпили с Дилькой вторую, и я задумалась. С одной стороны, с внешней, Нинка была в полном, ловком порядке: и по тому, как выглядела, и по поведению, и по разговору. Но и Зебра, мне показалось, правильно угадывала картину, исходя из своего несостоявшегося материнского чутья, нерастраченного запаса честности и пронзительной азиатской интуиции. И с её доводами я также не могла не согласиться.

— Давай сейчас портить праздник не будем, — предложила я, — а будем ждать и понаблюдаем за Мойдодыром вместе, куда ее дальше потянет, в какие удовольствия. Если вразнос поведет, то примем меры резкого характера вплоть до ультиматума совместного проживания, а если это понт её такой просто, не затем, чтоб с головой туда унырнуть, а для куража, то поговорим с ней тогда по-людски, как с подругой, и разладить дела эти попробуем, но без давления на гордость. Нормально?

Зебра недоверчиво покачала головой, но согласилась. Я видела, что ей хотелось ещё про это побазарить, про Нинку посокрушаться и немного ещё позлобничать, но она решила не затеваться дальше, и мы снова выпили с ней очередную братскую в связи с моим приездом. Когда сияющая от чистоты и сбалансированного дурманным вмешательством настроения Мойдодыр вылезла из ванной, обе мы были уже нормально хороши, и от водки, и от компромиссного по поводу подруги решения.

— Работаем сегодня, девчонки или праздновать остаемся? — весело спросила прошлая наша тихушница и налила себе вдогонку.

И тут я почувствовала, как мне нестерпимо хочется поскорее наружу, на Ленинский проспект, в нашу милую сердцу подворотню справа по ходу к центру города после Юрия Алексеевича Гагарина, увидать поскорее всех тамошних наших: Ларису-мамку, угрюмого, но терпеливого Руля, прагматичного Джексона-падлу, Светку-Москву с её столичной белокостной фракцией в стороне от главной толпы, других девчонок и вообще. Я ощутила, как разом стало набухать во мне стремление добраться туда, по-свойски осмотреться, позыркать по сторонам и тачкам, покивать приветливо и старым девчонкам, и новым, и охране, и возилам. Это, как на подъезде к Москве, как круглые часы на Киевской башне вокзала, но ещё ближе к цели, ещё ближе к жизни, к тому, что было и что будет. По принципу негласного своего старшинства тогда я предложила девкам классный на сегодня вариант и выдала:

— Я вот чего предлагаю, девчонки. Сегодня работаем только если нас купят троих вместе, а там и отпразднуем заодно с клиентом. А если не купят или не вместе, то вернемся и продолжим собственный праздник. Нормально?

Это было нормально более чем, и все с этим согласились. Мы налили ещё по одной, вышли из дому, взяли тачку и убыли на точку.

Всё и получилось, как придумала, словно нагадала, правда, только первая половина придуманного сошлась, вторая была другой. Ребят тоже было трое, по виду серьезные и нормальные, и мы отъехали на двух джипах до утра в двухэтажную квартиру на Кривоарбатский переулок за две сотки на троих. Торговаться они не стали, отдали Лариске сразу, без базара. Я так хорошо название адреса того запомнила, потому что теперь до конца жизни праздник получившийся не забуду из-за того, что вышло все не так с нами, как в тот день хотелось, а по-другому абсолютно.

Сначала все выпили и пошутили, а сразу после этого решили тоже всем раздеться и продолжать дальше. В принципе, такой ход у нас нормальным считается, все со всеми — не вопрос, многие девчонки даже больше любят так, чем обычно. Я, кстати, тоже спокойно к этим вариантам отношусь, если не отморозки и без анала. Этого я не терплю и почти никогда не допускаю. И Зебра, я знаю, тоже никогда на это не идет, даже за отдельные бабки. Нинка же обычно про это дело отшучивается, плечами пожимает, как неродная, как будто секретом это при себе держит. Но я предполагаю, что для Мойдодырки анальные варианты дело вполне справедливое и в объеме того же самого иногда гонорара — вроде, как, даже, — само собой, разумеется, если клиенту надо. А отсюда делаю вывод, что Нинка к таким проявлениям отношений полов не равнодушна: или по расчету, или просто-напросто пристрастна и даже прицельна. (Потом она мне расскажет, когда совсем уже в зависимость войдет от кайфа, что это в детском доме было с самого начала у нее, сразу после двенадцати лет, когда она ТУДА мальчикам сопротивлялась, а с другой стороны, если зайти и попробовать, считалось, что ничего, — так разрешалось, вроде бы, и получилось в результате через это саморазрешение последующая легкость в допуске мужчин к себе и так, и так, и как угодно. Потом ещё улыбнулась задумчиво через большеглазые свои очки и добавила двусмысленно, что кишка обязана трудиться — где-то об этом сказано было, чуть ли не по ящику. Другое дело — всё это требует тщательнейшей оттирки и отмывки после и приготовительного омовения всего, что нужно — до того, так как впрямую задевает личную часть биографии, фобию на фекальную реакцию, но и волнует трогательную память о детдомовском периоде на Магнитке).

Но дело было не в этом в тот раз, до выяснения способов и подробностей не успело просто дойти. А получилось, что групповой вариант не учитывал Зебрины интересы, о чем мы не подумали. Зебра — девчонка совершенно нормальная и адекватная по работе, но она все же умеет качественно расслабляться и мужчину расслаблять гораздо больше, когда одна на один. Когда нет ее стеснительного позора, в смысле, хирургического абортного шва через полживота после купейного происшествия, то есть, нет много общего света кругом, интересующихся ею голых мужчин числом более одного и сравнительного превосходства поверхностей животов других голых женщин в том же месте пространства. Поэтому Зебра закапризничала и предложила разойтись по комнатам для секса или же отделить себя от общей группы, чтобы у партнера было один с ней на один. А если надо, то потом другой с ней — тоже на один. И третий — за ради Бога, но без общего обзора.

И я, и Нинка знали, что по закону Зебра не права, но тайно каждая из нас ее понимали и не хотели бы на Дилькином месте оказаться. Я каждый раз, если окончательно откровенной быть, после того, как Дилькины страшные рубцы мне на глаза попадались, случайно или по работе, смотрела на себя в ванное зеркало намного более другими глазами, на кожу свою, руки, на живот, и в такие просмотровые моменты они мне самой нравились гораздо больше, чем обычно, когда просто глазом окидываешь без причины, между делом. Я не хочу сказать, что только такое имеющееся по сравнению с Зеброй обстоятельство заставляло меня нравиться себе и только — нет, конечно же, не только оно. Я и, вообще-то, — ничего и была раньше — ничего и сейчас так же про себя думаю: вполне отлично сложена и возраст мне, уверена, не дашь мой никогда, и происхождение не московское не угадаешь, если вопрос принципиально встанет, особенно, в последние годы, когда натаскала себя по всем видам столичного быта и современных в целом представлений о жизни вдали от родных мест. И всё бы получиться могло по Дилькиному, если б не хозяин квартиры, который был самый на вид нормальный из всех. Он запротестовал ни с того, ни с сего и заартачился.

— Нет, девчонки, — сказал клиент, — так не пойдет, для меня это не то удовлетворение будет, если не сразу вместе, а с двумя мне мало, я хочу остальных видеть в известный момент, когда кончать буду. Я еще не решил, на ком остановить выбор, я это самое только в ходе общего праздника пойму, когда в клинч войду, — он объяснял спокойно вполне и даже, как мне показалось, рассудительно, с его, конечно, клиентской точки зрения. Но я же ловила себя и на том, что мысленно возразить мне ему нечем — прав, что ни скажи в ответ, прав и все тут. Но Зебра ещё больше напряглась и на слова хозяйские не повелась, а пошла на принцип, наоборот.

— Как хотите, — спокойно, хоть и была уже нормально выпивши, стойко ответила она хозяину. — Я могу покинуть или эту часть пропустить и свою подождать, а вы как хотите, если не согласны.

Мы с Мойдодыркой переглянулись и на всякий случай для разрядки назревающего конфликта интересов сторон стали синхронно раздеваться на общем виду, а не в ванной, как делаем всегда, чтобы потом выйти готовыми, в обмотанных полотенчиках. Обе подумали, что отвлечем собрание на себя и загасим нервы у мужика и у Дильки. Но гасить не пришлось. Хозяин и не думал особенно нервничать, он согласно кивнул и спокойно ответил:

— О’кей, клади сюда семьдесят баксов и можешь быть свободна, а твои подруги останутся, — он протянул ладошку по направлению к Зебре и пристально посмотрел ей в глаза. Сейчас мне уже взор его не понравился, несмотря на имеющуюся правоту, и нам стало неуютно.

— У меня нет денег, — отказала ему Дилька, — и во-первых, не моя в том вина, а в вашем желании, а во-вторых, я еще не получила ни копейки от мамки за вас, потому что получу завтра.

Это была правда — второе ее высказывание — именно такой порядок был на нашей точке, на Ленинке, да и на Красных Воротах тоже.

Тут слово солидарности вставила голая Нинка, так как мы успели с ней окончательно раздеться и ждали, чем закончится перепалка. И она сказало совершеннейшую нелепость, которую я могла объяснить себе только дурманным порошком, втянутым ею в ванной на Павлике незадолго до начала работы:

— Мы тоже не останемся тогда, мы сегодня или вместе отдыхать решили, или вообще не отдыхать, ясно? — она при этом и не думала начать одеваться обратно, но вызывающе добавила: — И у меня нет денег никаких. — Мойдодыр кивнула на меня, так же стоящую здесь же совершенно без ничего, и уточнила злорадно: — И у нее тоже.

Ребята переглянулись между собой, но не растерянно, а по-деловому.

— Понял, — согласился кривоарбатский хозяин и задумчиво посмотрел наверх, туда, где кончалась лестница на второй этаж. — Я понял вас, девчонки, — он медленно развернулся и не спеша стал подниматься на второй уровень квартиры, — вы еще подождите немного, не уходите пока, я вернусь сейчас, — бросил он через спину, не оборачиваясь.

Мы с Нинкой продолжали стоять голыми дурами, не зная в какую сторону развернется затеянная Зеброй неприятность. Двое других ребят присели и ничего не говорили нам, никаких слов: ни ободривающих, ни с обвинительным уклоном, им просто было интересно, и они не пытались этого скрыть. Казалось, это приключение с проститутками для них гораздо привлекательней самого процесса траханья с нами, включая минет и возможный анал, даже, если и частично, не с каждой, а только с Нинкой-Мойдодыр.

— Закурить не будет? — неожиданно спросила Нинка в сторону сидевших мужиков и нервически улыбнулась. Наверное, Асланов кокс был не такой сильный по действию и не такой чистый, и Нинка начала быстро трезветь — одна медовая улитка начала быстро сползать с другой, разъединяя счастливое перетекание двух удовольствий друг в друга и наоборот.

Ребята посмотрели на неё и не ответили. Да и не нужно было уже отвечать, потому что мизансцена этого действия поменялась в один миг, когда все увидали, что хозяин спускается по лестнице обратно, с трудом сдерживая два поводка, с которых рвались вниз, опережая его, два остромордых кобеля в крапинку с мелкими, рыскающими глазками и распахнутыми челюстями. Таких я прежде не встречала, но потом уже, через время, опознала таких же в другом месте, и мне сказали там, что их породу называют стаффордширами и что эти собаки — натуральные убийцы других собак и заодно людей, если понадобится.

Понадобилось, значит, в тот раз, с нами. Собаки тянули хозяина к низу лестницы что есть сил, и ему приходилось цепляться рукой за перила, чтобы не завалиться. Жертв своих, то есть, нас с Нинкой и одетую Зебру, кобели вычислили в секунду и всю свою ярость нацелили в нашу сторону без всякого дополнительного приказа.

— Ну, что, девчонки, — снова так же, как и прежде, без нервов спросил собаковод и удлинил чуть поводки через круглую рукоять, — работаем или не работаем?

Сейчас уже молчали мы все, даже Зебра. Она словно замерла на месте и онемела. Хозяин подождал нас немного, но не дождался ничего определённого и отпустил машинку еще метра на два, так, что пёсьи головы были к нам совсем близко уже, в метрах двух, наверно, не дальше.

— Ну, тогда, будем считать, вы сами все решили, сучки, — улыбнулся он и освободил поводки так, что стаффордширы радостно взвыли, почуяв почти свободу от кожаных пут и предвкушая быструю кровь от голых, пахнущих страхом тел, кинулись вперед окончательно с целью порвать нас на куски. И это было так страшно, что я зажмурилась и приготовилась к дикой и рваной боли, но не знала, откуда она начнется, с ног или с шеи, а тихая Нинка задрожала и, присев на корточки, отвернулась к собакам спиной. Машинку свою, регулирующую, собачник этот херов защелкнул, когда до нас оставалось сантиметров по пятнадцать: что — до моих ног, что — до Нинкиной, присевшей на корточки, спины. И поэтому у нас не получилось в тот момент хорошо рассмотреть, как Зебра не сдвинулась с места, где стояла, а теперь я уже думаю, что тогда она и не моргнула даже, потому что внезапно все вокруг изменилось, вся картина у мужика этого с псами и их отвратительного над нами превосходства.

Я только услыхала, как Дилька заорала не своим голосом, но не от страха, а от ненависти и от гордости и рванула на себе кофту, в какой приехала. Это я уже успела зацепить, так как разомкнула глаза и увидала.

— Мра-а-з-з-зь!!! — выкрикнула она навстречу собакам, но, имея в виду всех их: и псов и мужиков. — Хуй соси, мр-р-ра-аз-з-зь!!! — Хозяин опешил от неожиданности, но собаки пока ещё не въехали в непредсказуемость ситуации и не поняли, что происходит. — Думаешь, я боюсь тебя, ублюдок??? — продолжала орать Зебра, — да срала я на тебя и на волков твоих ебучих, — одним коротким движением она рванула рукава кофты к верху и задрала низ кофты к шее, обнажив разом страшные свои зебры на руках и неровный шов через живот с края по край. — Видал, гадина? Ты это видал, урод? — Это и был как раз момент, когда встали собаки. Встали без хозяйского приказа, замерли перед Дилькой, не доступя тех самых опасных сантиметров, и даже слегка отшарахнулись назад. Зебрина неожиданность была сильней для них, чем не отданный до конца хозяйский приказ, и они растерялись. Парни привстали, где сидели, вытаращили глаза и тоже застыли с оторванными от дивана жопами посредине состояния между сидя и стоя.

Больше Дилька ничего говорить не стала, она подхватила сумочку свою с косметикой и гондонами и, не обращая внимания ни на кого, пошла вон, бросив нам по ходу убытия: — Ушла я. Если чего, на Павлике буду, — и хлопнула дверью.

Хозяин проводил ее глазами, удерживая собак, постоял немного без комментариев и утянул псов войны обратно наверх. Мы продолжали с Нинкой стоять голые и ждать последнего решения после всего, что произошло, своего решения и ихнего. По-правильному было сейчас одеться быстро и свалить под получившийся скандал, списать происшедшее на общие нервы и потерю настроения. Но такое мне было не по нутру, несмотря даже на Зебрино непокорство, включая животных. Нинка, я поняла, ждала, как я решу и что начну предъявлять. И я решила предъявить следующее соображение:

— Извините её, — миролюбиво предложила я, рассчитывая избежать ненужного попадания на 70 баксов, делённых пополам и ещё на два, и развила мысль дальше. — Она была в трансе из-за собак, это ж не она виновна, а они сами, — я выдавила замирительную улыбку, потому что совершенно отрезвела и сознательно попыталась отвести часть вины от хозяев Кривого Арбата, передвинув её в сторону безответных диких зверей.

Кто они были, мужики эти, что нас купили, я вычислить не сумела, хоть и редко такое было со мной, но любая разборка мне не по нутру, и пришлось решать не в пользу начатого Зеброй принципа, а по правилам и без накала ситуации. Хозяин, я тоже поняла, оценил такое достойное предложение, махнул рукой и закрыл вопрос:

— Ладно, хуй с ней, с вашей чокнутой со шрамом. Ушла и ушла, целей будет. Давай, девчонки, выпьем.

Мы выпили ещё и потом сразу ещё. А после всё было нормально, правда, без групповухи уже, почему-то, хотя мы бы не были против — они сами не попросили больше. Мы разошлись по комнатам, потом поменялись и еще поменялись раз — мужики сами определяли свою нужду, и все было, в общем, нормально. Утром даже чай налили нам и сделали глазунью, но мы чай выпили, а глазунью не стали, ушли. Нинка перед уходом наглости набралась и попросила на такси, и они дали, вот так.

Пока домой утром ехали с Арбата, Мойдодыр молчала и я не разговаривала, но знала, что обе мы думаем про одно и то же, и это немного смягчало неутихшее ещё раздражение на Зебру, затеявшую переполох по ерунде. А когда получили от мамки баксы за вчера, то, не сговариваясь, разделили с Нинкой поровну, не отделив Зебрину часть, никак это не обсудив ни с ней, и не поговорив об этом между собой, так как обе считали, что такой раздел заработка был по совести. А загрызли бы нас те собаки со второго этажа или бы благополучно не загрызли — неизвестно ещё, хоть Дилька слово свое и сказала в самый момент главного стресса и террор тем заявлением остановила, и агрессию. Но, с другой точки если посмотреть, то сама же она эти беспорядки и вызвала акцией своей неповиновения совместному отдыху, сама Зебра. Таким вот конкретно макаром и прошел праздник моего возвращения из Бельцов на Павлик, таким вот отмечен был двусмысленным событием.

Если помните, я недавно на мизансцену ссылку сделала, когда тот с Арбата вниз собак своих на нас спускал. Допускаю, что удивила вас некоторым образом, использовав такое замысловатое словечко. Но в том-то и фокус, что все в моей жизни не случайно переплелось, а в виде определенной последовательности выложилось, вроде туго свернутого рулона обоев, например, с которого сорвали бумажную заклейку и пустили катиться под уклон. А после по всякому может произойти, зависит от уклона и качества бумаги: если, например, уклон не загаженный, а бумага крепкая, то можно вполне рулон тот обратно закатать, взять домой и на стену поклеить. Или же, если бумага не порвалась, выдержала, но сильно запачкалась — опять варианты имеются: отмыть, потереть, посушить и в дело. А вот, если бумага изорвалась, то, даже если грязи и не было вовсе по наклонному пути, где раскатывали, то все равно никаким клейстером не перекроешь, хотя и не будет на испорченной бумаге наружных пачканных следов. Такая вот метафора.

И снова к мизансцене обратно и к распечатке рулона, потому что как раз все с этого началось, с уклона и с театральной постановки, хотя и не жалею ни о чем, не зову и не плачу, как сказано поэтом в его поэзии. Но постановка была не в стихах, а в словах. Смысл каждого действия я не точно сейчас уже припоминаю, по прошествии лет: все это тогда же перекрылось получившейся двойной трагедией, и творческого следа на всю жизнь не получилось. Но зато запомнила, что название постановки было «Бокаччо», а писатель, написавший исходное произведение, — Декамерон, итальянец по происхождению. Я иногда, когда попадаю в ресторан с кем-нибудь состоятельным, перед отдыхом — такое тоже по работе случается, когда клиент уже нетрезвым покупает и желает добавить ещё в обществе себе подобных — всегда нахожу в меню «Карпаччо», это блюдо такое мясное, и смеюсь и вспоминаю про спектакль, в котором играла в ДК «Виноградарь» в восьмом классе. И тоже, кстати говоря, блюдо это итальянское и созвучное, как и спектакль наш.

А пьесу саму написал Валерий Лазаревич, дядя Валера Берман, мой отчим и мамин муж. Он в школу нашу приехал после своего развода в Кишиневе преподавать русский язык и литературу. Ему жилье выделили на поселке временное, так как он считался исключительно ценным знатоком предмета и таких учителей раньше в нашей поселковой школе не работало до него. Лет ему 55 было, и он сразу обратил на меня внимание, это еще, когда я в седьмой перешла только, дело было. А после этого он и маме стал знаки внимания оказывать в той же школе, она малышей вела, как всегда. Но начальных малышей тогда было уже всего шестеро на поселке, и мама не была загружена до упора, как другие. А Валерий Лазаревич очень говорил фундаментально, бородку короткую носил, вечно отутюжен был, и пахло от него тоже очень. Сам про себя говорил, что только по недоразумению не стал Дон-Кихотом из Ламанчи по жизни, а сделался учителем по профессии. Очень загадочным был интеллигентом в отличие от других местных. Имел, правда, проблему в виде больного сердца с приступами иногда, всегда клал под язык таблеточку из упаковки, вроде нитротолуола что-то и успокаивался потом через какое-то время.

Но маму совершенно не отпугнуло это обстоятельство, потому что он гораздо красивее за ней ухаживал, чем был больной. Поженились мама с дядей Валерой и стали все мы вместе Берманами через полгода после его приезда на поселок и за полгода до итальянской постановки в «Виноградаре», в самой середине, от конца всей истории если мотать. Само собой, как родня, я главной была актрисой в дяди Валериной пьесе, и мы репетировали с ним. Сначала, по ходу действия, еще до антракта я была монахиней, потом женой пастуха, потом соседкой обжоры, а потом хозяйкой бани. А после антракта — рабыней, переодетой в мальчика, богиней из небесной дали, сбежавшей дочкой купца и служанкой патриция. И всё это в одном представлении — так он придумал. И столько же костюмов, и столько же переодеваний, и столько же подгримировок под каждый раз. И уже перед самой премьерой в ДК дядя Валера все крутил меня так и так, щупал, на роль проверял бесконечно, тексты, чтоб учила и ему повторяла, до самого, помню, вечера проверял и волновался, пока все из «Виноградаря» не ушли и мы с ним в гримерной комнатке не остались сами только. А я вижу, что он переживает просто невозможно за судьбу нашего спектакля, за постановку свою. Так переживает, что руки трясутся немного, и щека слегка подергивается от волнения. Он посадил меня на колени к себе и говорит только:

— Киронька, Киронька моя…

Сейчас мне понятно, что переход он тогда верный искал, не был уверен, как поточнее растление мое начать, какими словами убедить, чтобы совпало всё с его затеей без обид и последствий, но с результатом. Но то, что не мог он себя перешагнуть, пересилить в отношении меня, то, что запал смертельно и не было это все для него так просто — это тоже точно, отвечаю, зуб даю.

— Чего, — говорю, — дядя Валер, не так чего я делаю?

— Всё, — отвечает Валерий Лазаревич, — всё ты так делаешь, доченька, всё у тебя прекрасно получается, — а самого ещё сильнее трясет, чувствую, как бьёт просто его снизу и в меня упирается жестким краем. И руку мне кладет на коленку, а другую на ребра. — Сейчас в богиню переоденемся давай, говорит, и в последний раз прогоним монолог выхода в завершающей мизансцене. — А там у меня костюм другой, всё свободное, падающее до низу с дыркой для головы посередине и с широченным рукавом.

И он начинает меня расстегивать с целью помочь переодеваться в богиню, но руки плохо управляются и расстегивают меня неловко. Тогда я сама ему помогла, кофту скинула и в маечке одной осталась, чтобы в дырку уже головой забираться. И забралась, но не до конца, а до середины божественной накидки. В этот момент дядя Валера и решился. Он поднялся, обхватил меня всю целиком, пока я ещё с другой стороны платья не появилась, и пережал все мои движения, тесно притянув к себе самому. Потом мягко так к земле притянул, чтобы я упала на пол, на другие костюмы из Бокаччо. А сам шепчет беспрестанно:

— Киронька, Киронька моя, девочка золотая, дочурка, надо так, надо нам обязательно, поверь мне, пожалуйста, поверь… — И снова: — Киронька, Киронька…

Я замерла на полу с головой под тканью и только там сообразила, что это не театр всё был, всё это время прошедшее с самого начала, не Бокаччо никакой, а он все время меня хотел потрогать и поласкать. А отчим юбочку мою под покрывалом божьим нащупал и потянул на себя, тоже с прерывистой дрожью, а рука все норовила попутно дальше проскочить, туда, где между ног. И я испугалась по-настоящему в этот момент. Я сдвинула ноги, как могла сильней, и поджала их под себя, а дяде Валере выкрикнула оттуда:

— Вы чего, дядь Валера, делаете, вы чего?

Он снова как заведенный:

— Киронька, Киронька моя, так надо, дочка, так надо… — и резко полотнище богини отдергивает и дает на меня полный свет. Я глаза от неожиданности и страха распахиваю, и тогда он в глаза мои губами впивается, и в губы, и в шею, и снова в глаза, и везде, и целует, целует. А сам давит, давит все сильнее на меня внизу твердым. Тогда я не думала, что это член дядин, мне в голову не приходило, что у старых людей члены бывают вообще, в смысле, чтобы они служили рабочими органами человеческой страсти у учителей русского языка и литературы. С мамой они поженились, я была уверена, по другим совершенно показателям взаимоотношений: по общей профессии школьных педагогов, по единству взглядов на воспитание и жизнь целиком, по заботе друг о друге, чтобы не было одиноко, а было веселее вдвоем в нашей местности. А когда глаза мои от губ его освободились и мне удалось вниз посмотреть, я увидала, что орган его мужской был уже голый и торчал вверх совершенно не по-стариковски, как не должно быть у автора театральной пьесы. И меня это бесконечно удивило, поразило дико, и зрение в этот миг поплыло и ослабло, потому что снова на моем лице лицо Валерия Лазаревича оказалось внакладку, и я захотела сказать теперь уже, что что он делает со мной, но не успела, так как именно в этот момент меня пробило болью внизу живота и ударило в глубину меня твердым. И стало туда бить, строгать и стонать.

Это был дядя Валера собственной персоной с голым, как рубанок, членом, но уже не снаружи, а внутри меня. И он туда бил и бил, пока не закричал ужасно и не заплакал в этом своем крике настоящими, а не бутафорскими слезами, как у меня в спектакле, когда за кулисами быстро успевают пшикнуть из флакончика, когда забегаешь туда ненадолго переодеться и снова выйти в мизансцену. А в тот момент, как он заплакал, мне вдруг перестало быть больно, сразу отпустило и тут же, наоборот, прикатило другое совсем, приятное и волнительное, и я вся разом разжалась и обмякла и прекратила дергаться в сопротивлении усилиям отчима. А он додернулся ещё несколько раз и выкатил от счастья глаза — точно видела, от самого настоящего счастья жизни. Тогда-то и выстрелило что-то внутри меня ему навстречу, прибору его вынутому и съежившемуся — ужасно незнакомое, новое и охватившее всю меня целиком, от зацелованной им макушки до кончиков ногтей на ногах. И эта моя конвульсия избавила нас обоих от ужасного разговора, обвинений моих и его оправданий. Поняла я, что не всё так просто и понятно в театральном деле и в остальной жизни тоже, в секретах ее и неозвученных монологах.

Крови было совсем немного, и всю ее дядя Валера вытер сам и промокнул. Тогда я решительно оделась и сказала ему:

— Знаете чего, дядя Валер? — он задрожал от страха и поднял на меня глаза с выжиданием своей участи, а я поставила точку. — Я маме не скажу, я так решила, но вы ко мне больше всё равно не приставайте, а то все расскажу, ладно?

Он заморгал благодарно и снова завел:

— Киронька моя, Киронька, доченька…

В этот момент он совсем не походил на благородного интеллигента больше, а похож был на предателя из старого кино про революцию, ещё черно-белую. Таким он и запомнился мне навсегда, таким не гордым, а подбитым.

Но зато умер Валерий Лазаревич легкой смертью, без длинной болезни, на другой день, как все у нас случилось, после премьерного показа спектакля. Но умер не от счастья, а от горя из-за того, что в зал ДК «Виноградарь» пришло четыре человека только кроме учителей наших и тоже не всех, всего получилось семеро зрителей в зале. Спектакль начали все равно, не стали других ждать, а он ушел за кулисы и больше не вышел, Валерий Лазаревич. Там у него образовался сердечный приступ, и организм отчима, видно, с ним не сумел справиться, преодолеть его как нужно, с таблеткой. И он умер. И его похоронили у нас же, на поселке, так как кроме мамы и меня у него никого в жизни не оказалось, хотя мы нашли прошлую родню, но он со всеми ними был в разводах и разладах, и те не захотели приехать, знали что-то про него, чего не знали мы, вернее, мама моя.

А Сонечка моя — его дочка, получившаяся из-за насилия надо мной за кулисами за один день до авторского воплощения учителем литературы Берманом произведения писателя Декамерона на сцене «Виноградаря». И скрыть это от мамы я не сумела, больше не от кого было, придумать, от кого будет мое дитя. Мама пошла тогда и плюнула на отчимову могилу, а ребенка, сказала, будем оставлять и воспитывать сами.

С Красных Ворот мы отвалить решили с Зеброй вместе, в том разрезе, что мысль эта в голову нам пришла одновременно после случая с фальшивыми баксами, за которые пострадали, а не должны были по правилам хорошего тона. Но тут на принцип я больше пошла, потому что оснований было на самом деле больше разругаться и уйти только у Зебры, а не у меня и у неё вместе.

Купили нас с Дилькой в тот вечер по одиночке, на разные места отдыхать, но платил один и тот же клиент, за две тачки бабки отдал, по полтиннику туда и сюда, за себя и за друга. И поехали: я на баню с тем, кто платил, а Дилька — на квартиру с другим. В бане получилось лучше, чем всегда, потому что был редкий случай: одна баня, один он и одна я. И всё. Ни жратвы, ни бутылок, ни друзей других потрахаться на халяву. А сам парился, как будто по-настоящему решил здоровье поправить: с веничком, запаренным из березовых веток, в шапке войлочной, с эвкалиптом, пар по градусу отмерял, по науке, сам трезвый, как гвоздь стальной, и настороженный. Со мной разговаривал вежливо, так, что я даже засомневалась, что голая буду, а не в купальнике. Подумала, извращенец, и ошиблась. Ничего общего, ни намека на любое отклонение, кроме непривычного режима поведения с девчонкой для отдыха. Мне-то что, мне ещё лучше, если нет подвоха, хотя хуже, если нет никакого алкоголя для банного куража, мне даже немного жалко стало, что все тихо вот так пройдет, без малейшей паники, дурных анекдотов и щипков за жопу до и после. Не подумайте, что это от испорченности я так говорю, просто, действительно, непривычно очень и поэтому непредсказуемо — отсюда страх присутствует.

В общем, я разделась без приглашения и к нему в парную отошла, где он раздул уже градус до нормы крепкого здоровья. Первое, что сделал этот странный человек — схватился руками за пах и прикрылся. Ну, загадка помаленьку стала раскрываться — поняла я, что он имел в виду этим жестом: купил женщину за деньги первый раз в жизни и не смог перебороть стеснения. И ещё я поняла — не от того, что женщина голая или секс, или незнакомы и сразу. А оттого, что он натурально произвел покупку товара и теперь ему неловко из-за этого, что может делать с ней, с женщиной, то есть, всё, что ему пожелается, кроме анала, о котором мамка всегда на всякий случай предупреждает, и сколько отдельно ещё за это, если девушка согласна будет, надо добавить. А красноту ему было скрывать свою как раз в бане удобно, где и так все вокруг красное и жаркое. И я сообразила, зачем он такой тип отдыха выбрал — для маскировки совести. Правда, он сразу опомнился, почуял, что сам себя выдает, и руки от паха отвел, открылся весь и сделал вид, что сосредоточивается на изготовлении верного пара. Только тогда я успокоилась окончательно, расслабилась и решила сама сдвинуть дядьку с мертвой точки.

Этот самый у него не то, чтобы болтался и не то, чтобы торчал дыбом вверх или вперед, но никак не определялся с местом четкой дислокации, вздрагивал с неритмичными синкопами, про какие говорил отчим Валерий Лазаревич, когда подкладывал под меня в качестве героини музыку авангардного композитора Пуленка, ненадолго задерживался в самых разных точках вертикали и не фиксировал по этой причине своего отношения к моей обнаженке. А время дядькино истекало, и мне стало жаль его незакаленной совести. Я подкралась к нему сзади, приобняла за таз и развернула на себя. Он дрогнул, но не возразил такому развитию парки. Потом я ласково взяла губами и показала, что получается, если таким образом. Он прикрыл глаза и постарался закрепить мужество насколько долго получится. Но крепкости ему не хватило, вмешалась, все-таки, неуверенность в себе самом, и он, не открывая глазниц, выпустил заряд своего страха так, что я не успела отпрянуть. Тут же первым делом сам побежал под душ, чтобы, не дай Бог, не объясняться по факту недодержки.

Когда я вышла вслед, похлестав себя брошенным веником, он уже был почти одет, но все ещё красный. Я вопросительно посмотрела на него, и он сказал:

— Мне, к сожалению, пора, а вы побудьте сами теперь, попарьтесь. И вот еще… — он положил на стол полтинник баксов и быстро пошел на выход. Не оглядываясь, добавил в дверях уже: — Это для вас лично, до свиданья.

Я купюру подобрала и огорчилась, честно опять — не было удовлетворения от этих легких денег и радости: ни в сердце, ни в душу отдача не получилась, потому что и не отработала по-настоящему и, подумала, что от меня ему удовольствие было тоже картонное, не сумела разжать до конца, вытащить его распаренное тело из задумчивости и подозрительного испуга, в общем, говном себя ощутила и расстроилась. Но, с другой стороны, такая баня для меня самой первая была за всю работу, где не трахали, не поили, не били или пиздюлями не грозили и на «вы» обращались при этом один на один. Странно, очень это странно все вышло. Но потом, немного посидев с банкнотой в руке, я ушла от собственной исповеди в сторону и перестала каяться, а заказала два пива в номер и леща и впервые в жизни засосала оба бокала в единственном числе, в пустой, жаркой по-грамотному бане, без никого — сама по себе. И всё, точка!

С Зеброй, которая отъехала с оплаченным другом моего затюканного апостола, история была другой, но тоже отличалась дополнительной щедростью. Квартира, куда приехали, была съемной и неуютной, со следами проживания в одиночку. Зато мужика Зебриного, в отличие от моего дурика, прямо распирало гордостью и похвальбой. Для начала он налил ей вина и попросил станцевать что-нибудь сексуальное, сказал, за танец узбекского живота доплатит ещё полтинник сверху. Зебра замялась, но соблазн был крепкий, и она решила, что сначала покажет живот в натуре, чтобы заявить некрасивый шрам и не было потом претензий по переплате. Так и сделала честно — Дилька вообще всегда по работе честная и по жизни тоже — с принципами.

Друг апостолов шов пальцем потрогал, но утвердил и сказал, ничего, мол, подходит для танца. Только, сказал, нету у него полтинника отдельно, а есть сотка целиком и он бы хотел полтинник обратно иметь, если можно так разойтись. Был, к несчастью, полтинник у Зебры с собой, мамка выдала накануне за вчера нам на двоих, а саму купюру забрала Дилька, пока её не распилим. Его и отдала клиенту, а сотку забрала довольная. Когда танцевала, старалась угодить, музыка, правда, не подходила, потому что в квартире была только радиоточка на маяке и давали в тот момент адажио из откуда-то, другое по темпераменту и звуку, не подходящее для живота. Но все равно клиент остался доволен.

После этого они вместе выпили и залегли до — утра, и Дилька работала. А утром уехала на Павлик, где я ночевала после бани той. Перед вечером решили свежую ночную сотку поменять в обменке, чтобы разойтись. Оттуда моих четвертак был, с мамкиного полтишка. И выяснилось, что баксы фальшивые, в обменке сказала девочка: хорошо, что знакомая нам была, мы у нее часто меняем, не первый год. Повезло — могли потому что замести нас под это дело, и не успели бы «мама» произнести или «мамка» даже — ни та, ни, особенно, другая выручать бы не явились.

Чего делать, если честно, я не знала — с Зеброй, в смысле. На четвертак попадать мне было страшно неохота и, если разобраться, моей вины натурально не присутствовало в ее танце живота, сама виновата, доверилась и лоханулась, да еще на свой полтинник попала, на собственный, в котором и моя половина лежала. Это первая мысль была самая, которая меня пробила сразу, как узнали про фальшак. Насчет подлости клиентской — это потом уже было, на счет два, мысль. Но Зебра и тут не смалодушничала, а решила ответить и сказала прямо:

— С меня четвертак, сама дура, сама плачу.

— Да ладно, Диль, — миролюбиво среагировала я, — разберемся. — Но так ответила, чтобы не было доходчиво понятно, будем разбираться или нет, и так знаю — в расчет четвертак тот войдет, как долг от Дильки, в хозяйственные нужды впишется и растворится без особого акцента на финал, что она, все-таки — мне.

Третье, о чем спохватилась, это об апостоловой банной банкноте: спохватилась и от ненависти к самой себе, что такая дура лоховская, сжалось всё у меня, где могло сжаться, сами знаете — от грудной жабы и вниз до конца. Мы обратно к девушке знакомой — извиняться и еще раз проверять. И что вы думаете? Самой бумажка подлинной оказалась, самой натуральной американской платежной деньгой, слава тебе, Господи мой Боже. И тут мне проясняться многое начало, про моего дурика из бани, про апостола стыдливого, который в первый раз к тому же за услугой на точку явился; поняла я, почему сказал он мне, что для меня, мол, лично полста эти сверх услуги предназначаются, и в дверях не повернулся. Откупался, наверняка, за фальшак, про который все знал заранее, метало его между кидаловым и стыдом, крутило меж обманом и совестью, опыт нужный не нажил ещё, гондон. Стоп! И тут до меня дошло дополнительно, что расплатился-то он вчера на точке тоже фуфлом — в церковь не ходи, бабушка, точно — вернул мне, чего там у мамки нагадил, а друг — нет, тот ещё добавил к точкиному кидняку свой, персональный. Сколько людей — столько характеров, это ещё отчим объяснял на репетициях, до того, как плащ богини мне на голову через дырку натянул в гримёрке ДК, когда живой еще был, так-то.

К вечеру на точку явились и к мамке красноворотской, к нашей, у какой стояли не как процентщицы, а числились постоянными. Тамошняя мамка у начальника точки шестерила в полном рабстве и угодничестве, у Следака. Да и то сказать, Следак мужик был серьезный, сам мент в прошлом, следователь по угонам. Его на взятке прихватили всего в две сотки, за полную какую-то ересь, что-то кому-то в виде протекции оказал, чтоб тачку получше разыскать спизженную, а саму взятку не просил, между прочим, просто, когда принесли и сунули, то не хватило сил не взять. И взял. И его взяли самого тут же по навету, кто давал. А он, и правда, нормальный был, ни понтов не колотил на своей должности, ни толпу не портил никому. Один раз всего к нам прибыл со штатским другом, взял девочку среднюю и честно бабки отдал, как просто клиент, а не мент. А когда его турнули с места за две сотки те, то он вспомнил о точке и нужную связь включил, потому что ему весь наш принцип тогда по душе пришелся, как точка устроена и как работает по отдаче, очень сам толковый он и просчитал все как надо. А кончилось, что прежнего мудака выдавил с владения через бывших ментов, других своих же следаков, но по-честному с ним обошелся, бабки за приобретенный бизнес все отдал скрупулезно, заём от другана в штатском получил долгосрочный, и обошлось без войны, только с несильной угрозой. И всё, стал точкой владеть на радость гражданскому населению. А мамка наша, у которой мы с Зеброй, кроме нас ещё на листе рабочем душ пятнадцать имела и без поблажек все, как и мы, со штрафами, если чего. Это я к тому, что мы с Зеброй на обязаловке стояли, а не на проценте. Объясню.

Те, со своими мамками — вольные: прибивайся, хочешь, не прибивайся к точке — отдай твердый процент Следаку и работай, пришла — не пришла — твоя головная боль и твоей мамки, профит они дальше сами располовинят. Мы же — вот они всегда, кроме менструальных дней, кроме уважительных красных флагов поверх Красных Ворот. А мамке по типу нашей — по сотке деревом на карман от Следака за проданную девочку, если сотка баксов или, что редко, сто пятьдесят деревом — за полторы, тоже баксов, ну и полтина в рублях, если за полтину в баксах, доступно говорю?

Короче, бабки забираем за баню и танец живота, а мамка половинит нашу долю и морду воротит.

— Что такое? — спрашиваем. — Что за дела?

— А такие, — отвечает, а сама цедить продолжает через забрало свое. — Фуфлом кавалеры ваши вчера расплатились, убыток получился и недобор. Решение на ваш счет — убыль вчерашнюю уменьшить и по возможности на всех раскидать заинтересованных.

Ну такого беспредела ещё не было, ни до, ни после. Мамка и сама знала, что не права, бабки-то она принимала от апостола моего за обеих нас и приняла, поэтому морду сейчас и воротила и в глаза не глядела прямо. Тут Зебра слово свое и сказала, но не в крик, как потом с бойцовыми псами, а тихо и пронзительно, как будто прошипела, словно кобра, раздумывающая перед принятием решения:

— Ты, — говорит, — марамойка падлючая, чего гонишь тут? На кого ещё раскидать, мандавошка, на какого такого заинтересованного? На которого, манду от работы прячет, чтоб ссалось дороже? Иди наёбывай прохожего, мамочка, а нас не хера лечить, поди Следака погрузи своего, пусть гондоны поштопает и по второму кругу пустит, может, сэкономит чего. А нам бабки отдай законные, мы работали за них, а не курорт отбывали, ясно?

Мамка опешила и подалась назад. Я, если честно, тоже слегка не поверила, что Дилька так вот выдать решила за нетяжелую обиду. Можно и схлебать было, если с другой точки посмотреть — побазарить, само собой, но не отдавать такие швартовы, стоя с места на полный ход. Но такая уж Дилька по характеру, такая правдивая и искрометная. Вы бы посмотрели на ее внешность в тот момент: сама черная, глазастая, несмотря, что узкие, а скулы гуляют от желваков вверх-вниз и такая красота получается, что Боже мой. Я бы сама, если б мужиком была или клиентом, в такую минуту на нее накинулась бы, купила или за так договорилась, за любовь, но всё равно рывок произвела бы. И никакие зебры не при чем тут и швы её, потому что, когда таким огнем Дилька моя горела неугасным, то ничего её прекрасней и быть не могло, никогда и в голову бы не пришло, что Зебра не супер — за сотку или же за полторы, а нормально средняя и легко отъедет за полтинник.

В общем, весь расклад красноворотский в этой истории ясен нам стал окончательно предельно. Ушли мы оттуда в тот же день, плюнули на их подлость, а ещё через неделю с Бакунинки съехали и поселились на Павлике, там резону жить было для нас больше, к другим толковым местам обитания ближе и по цене не хуже. А на другой день, пока еще не съехали, мамка мне лично позвонила по телефону и сказала, что мне бабки за меня отдаст, а Зебре не отдаст ни по-какому, и чтобы я осталась, а она нет. Сказала, что революционерки ей на точке не требуются и всякие обвинители порядков. И я подумала, что хуже не будет, если деньги за то самое возьму хотя бы свои. Я пошла и взяла, но на работу так и не вышла, отомстила хотя бы немного за нас с Дилькой. Дильке, правда, тоже про это не сказала, про мой возврат, чтобы ее больше не нервировать. Ну и не делиться тоже — это ж, как-никак, за баню возврат был, а не за танец живота, так ведь?

А Следак, в отличие от ожиданий, гадом оказался все же, нормальным серьезным гадом, а не человеком, как думали про него. Сидеть, не вылазя из тачки да девчонок обирать, это и я бы могла, для такого ума много не надо: владей, собирай и отстегивай — вся наука. Мусор — он мусор и есть, даже, хоть и бывший, хоть и выгнанный следак.

Нинку к нам пригрела Зебра, не я, если вспомнить, как было на деле. Я, может, тогда и не стала бы связываться с ситуацией, где не знаешь всегда, чего больше будет — найдешь или потеряешь, тем более, что Нинка валялась у бортового камня с разбитой мордой и изо рта у нее продолжала вытекать на асфальт кровавая смесь. Теперь я не жалею о том нашем решении, даже, несмотря на последующее Мойдодырово зелье, но в свое время сильно сомневалась.

А получилось все после полгода, как Нинка вахту отстояла в апартаменте на Шаболовке. Она и до этого все знала по работе, готова к ней была после детского дома и пошла на неё с легким сердцем, хоть и пустым на тот момент, тем более, что была цель в виде больного братишки. А через этот срок в работу вошла бесповоротно, как будто всю жизнь к ней тянулась, к профессии нашей, и клиент ее ценил, шел к ней опять, конкретно уже из-за неё.

Девочек на апартаменте было семеро, и все разные, но две отличались сильно. Одна, рыжая, из украинского города Черновцы имела фамилию по мужу Счастливая, но была в разводе со своим мужем Счастливым из-за непомерно толстого тела, получившегося после родов первенца. Больше на этой Счастливой никто в Черновцах жениться не захотел, и тогда она собрала своё большеразмерное имущество и приехала в Москву искать другое счастье, столичное, но, не найдя, поступила в апартаменты, чтобы было на что содержать оставленное дома Счастливое дитя. В то, что Счастливую возьмут, сама она не верила до того момента, как расположилась ночевать на Шаболовке в комнате на двоих с Нинкой. Нинка и была всегда худой и продолжала оставаться самой тонкой на месте досуга, и поэтому получилось смешно: обе они были как два единства и две борьбы противоположностей, единства — по работе и соседству, а противоположностей — по наружности и весовой категории.

Другая, отличная от других девчонок жрица успеха на Шаболовке по имени Ирма, прибыла на Нинкин апартамент из другого, но ещё раньше — из города-героя Ульяновска, откуда родом сам Ленин, так представлялась. Была Ирма не самой толстой или же худой, а, наоборот, самой из всех пожилой. Для своих сорока трех лет выглядеть она ухитрялась на все пятьдесят пять с хвостиком. И в этом был фокус, в сутенерской мудрости содержателя Нинкиного притона. И расчет его подтверждался наличием обильной у той и у другой клиентуры, что у Счастливой, что у Ирмы.

Счастливую девчонки держали за свою, как пострадавшую по вине бывшего мужа: гормон — дело такое, непредсказуемое, сам, кто хочешь, попасть может на полноту послеродовую, если получится. Ирму же девки тихо ненавидели, тайно завидуя её выгодной старости, обеспечивающей ей процветание и упокой на будущее. Ирма и Счастливая имели другую оплатную шкалу, отдельную от других и в полтора раза выше, чем нормальные девчонки, но, тем не менее, всегда оборачивались востребованными. Очевидно, срабатывал закон особого спроса на элитный товар некатегорного качества, и, оказалось, под товар этот население шло отдельным косяком и тоже особое шло, население-то. Бывало, что до непосредственного соединения полов и не доходило, до интима. Один, к примеру, приходил к Счастливой два раза в неделю или три, чтобы поесть. Еду чокнутый приносил с собой и всегда красиво сервировал двухчасовой стол. Питание было дорогое и красивое, как и сама Счастливая в те моменты, пока ела, а странный визитер неотрывно глядел на неё и гладил обожаемый предмет по руке от локтя до запястья. Забраться куда выше, ниже или в сторону от руки потребности у него не возникало никогда. Иногда клиент плакал, иногда — нет. Длилось это по самый Нинкин уход с Шаболовки, когда уже ей стало там окончательно невыносимо. И какая была за этим тайна, за приходами дядьки того, не знал никто, даже сам содержатель, кто и придумал варианты ненормативной любви в стенах своего заведения.

Были и другие постоянники — так назывались прикипевшие к определенной девочке клиенты, но те уже числились чисто по сексу, по прихоти к специально толстым телам, как у Счастливой. А с этим делом при помощи толстолюбивого прихожанина со своей едой все у неё оставалось лучше некуда — она толстела на два сантиметра в месяц по длине ремешка, вернее, двух состроченных вместе ремешков с одной пряжкой. Счастливая человеком была общительным и хорошим рассказчиком, так что девчонки всегда были в курсе, кто с ней и как. Но с сексом или без, трогали её все непременно, трогали, мяли и ласкали Счастливое тело, пробовали на упругость и мягкость Счастливые груди, Счастливые ягодицы на Счастливой попе, процеловывали трижды Счастливый подбородок и Счастливые рыжие волосы, единственно нормальные по толщине в гигантском Счастливом организме. По ночам иногда, если обе не работали, Нинка слышала, как Счастливая тихо молилась под одеялом и благодарила свою судьбу на Шаболовке за такое к себе отношение, за такое неожиданное процветание, спрос и, если перевести в гривны по текущему курсу, то и богатство.

Свои многочисленные постоянники водились и у Ирмы, бабушки Ильича. Те странными не были в большинстве своем, потому что геронтофилия, оказалось вещь науке известная и представителей этого жесткого в смысле принципов направления удовольствий выявилось гораздо больше расчетной величины. Много было и молодежи среди почитателей Ирминого таланта быть старше собственных лет, и даже возникали время от времени лет до двадцати юнцы, также алчущие морщинистого возраста претендентки на шаболовскую постель. Но настойчивей других все же был Педофил. Прозвище прилипло сразу и не отлипало уже по самый Нинкин оттуда уход. Педофил от Ирмы млел и заикался, он разглаживал каждую складочку на съёжившемся от недостаточного обмена веществ теле, целовал многочисленные морщинки каждую по отдельности и нервически сжимал до и после любви отдельные фрагменты Ирминой поверхности, добавляя очередную временную складочку к уже имевшимся постоянным. Ирме внутренне это не нравилось, она считала это увлечение чрезмерным, но Педофил так трогательно производил над ней свои нежные опыты, изменяя складчатую картину любимой, что она терпела и выдавливала ему навстречу очередную порцию морщинистой улыбки.

Возможно, Мойдодыр пожила бы на апартаменте ещё сколько-то и поработала, но ванная была одна, а работы с клиентом, требующей горячей воды и частой подмывки, было невпроворот, не до Нинкиных чистоплюйских сантиментов для оттирки себя с утра до вечера. Одним словом, интересы сторон разъехались в разных направлениях дальнейшего быта, и Нинка ушла.

О ленинской точке она узнала намного раньше, чем туда заявилась, клиент рассказал, как пользовался там отъездной услугой. Был и приятный момент в географии столичных расстояний — Шаболовка отстояла от точки на Ленинском проспекте — всего ничего, ну, примерно, как пройти от детдома на Магнитке до градообразующего комбината. Вещи Нинка оставила пока на прежней работе, а сама прогулялась до тамошней мамки и сразу попала на Лариску. Лариска её осмотрела и взяла с испытательным сроком в один рабочий отъезд.

Испытания начались тут же, так как минут через пятнадцать на точку подрулила раздолбанная мусорская канарейка и оттуда вытащился ментовской старшина, представитель крышевого отделения наведения порядка. Он отозвал Ларису в сторону и отдал короткий приказ, кивнув в сторону показа. Мамка тоже кивнула в ответ, и мусор вернулся в канарейку. Лариска пошарила глазами и призывным жестом пригласила Нинку обратно к себе.

— Само в руки идет, — весело отрапортовала она Мойдодыру. — Помочь людям нужно, мальчиков наших выручить. Я сказала, новенькая у нас с сегодня заступила, а у них субботничек как раз, то есть, у нас с ними. Давай, девочка, отработай, там трое всего в тачке, два и боец-водитель, три минетика отстрочишь по-быстрой и обратно, долго им не надо, они на смене сами ещё, объезд делают, так что времени в обрез. А потом уже нормально начнешь работать, на себя. Договорились?

— Договорились, — согласилась Мойдодыр. — Куда идти-то?

Лариска показала глазами на уазик, и там приоткрылась задняя дверь.

Канарейка тронулась с места, и они поехали в сторону улицы Вавилова, на которой в это время суток всегда было полутемно. Рядом с рядовым по званию водителем-бойцом сидел старшина, тот самый, который отдавал приказ на минеты, а сзади, рядом с Нинкой расположился молодой лейтенантик, который по старшинству начинал первым.

— Давай, подруга — сказал он Нинке, расстегивая ширинку и вынимая прибор наружу, — а то время уже много, смена скоро закончится. — Есть гондон-то?

— Нету, — испугалась Нинка. — Я сегодня только пришла, но не знала, что заступлю сразу.

— Тьфу! — огорчился лейтенант. — Чего ж ты полезла тогда в машину? — Нинка опустила голову и промолчала. — Ладно, — согласился лейтёха. — Была — не была, без гондона давай, но только смотри у меня, поняла?

Куда смотреть Нинка знала сама и кивнула. Усы у него почти не росли, и вообще, весь он был по типу подростка, только что получившего аттестат зрелости, и поэтому Нинка удивилась такому несоответствию чистой наружности и вынутого без лишних сантиментов детородного милицейского отростка. Она примерилась, нагнулась над офицерским тазом и выполнила свою работу, стараясь доказать, что место на точке будет соответствовать её умению и покорству.

— Давай, давай, сука, — постанывал лейтенантик, — ещё добавь немного, — на этом месте он неожиданно дернулся и выплеснул в Нинку заряд бесплатного удовольствия, и она еле успела отогнуть голову в сторону. — Не понял, — возмутился лейтенант. — Чего это ты делаешь, дура? Рот зачем отворотила, спермой моей брезгуешь, что ли? — он взял ее рукой за шею и сжал кисть так, что сзади в позвонке хрустнуло. И это снова было так поразительно странно, все, что происходило в желтом воронке дежурного патруля, и этот переход к новой обязанности был настолько быстрым и неподготовленным внутренне, что Нинка растерялась. Больше всего она не хотела скандала, скандал для неё означал потерю места в Ларискином списке.

— Я не знала, — робко промолвила Нинка. — Я же первый день сегодня только, извините.

— Ладно, — принял извинение лейтенант. — На первый раз прощаю, — он отпустил Мойдодыров загривок и застегнул штаны. — Потом подотрешь здесь, поняла?

Нинка кивнула. Молодой толкнул водителя в спину. — Тормози, Сереж.

Машина остановилась, старшина с лейтенантом вышли и поменялись местами, теперь рядом с Нинкой оказался старшина.

— Поехали, Сереж, — сказал он водителю, тоже толкнул его в спину, и они тронулись, медленно двигаясь по Вавилову в обратном направлении.

— Давай, дочк, — кивнул Нинке старшина и тоже расстегнул штаны. Лет ему было пятьдесят, и от всего его основательного облика исходило ощущение силы, добродушия и отеческой благодати.

— Надо глотать теперь, — подумала Нинка, — а то не пройду проверку на место, — старшина с пониманием улыбнулся и вытащил инструмент наверх. Сам милиционер был большим по росту широкоплечим мужчиной с выпуклым вперед животом и дубинкой за поясом. Дубинку он отстегивать не стал, чтобы не нарушать установленный на дежурстве порядок ношения средств нападения и обороны, и по этой причине Нинка имела возможность сравнить теперь оба орудия — резиновое и плодотворящее. И результат не замедлил обнародоваться не в пользу последнего. Из большегрузного старшины торчало нечто настолько невразумительное и вялое по виду, что Мойдодыр засомневалась в успехе будущего сочленения и недоверчиво спросила:

— А он что, всегда у вас такой?

— Не понял, — насторожился старшина. — Какой, такой?

— Ну… — протянула Нинка, подбирая необидное слово. — Ну… такой миниатюрный… аккуратненький, я хотела сказать?

Мальчуковый офицер и Сережа заржали и обернулись, чтобы увидеть своими глазами то, о чем так деликатно упомянула проститутка. Старшина прикрыл хозяйство рукой и через сжатые губы прошипел:

— Ты работай, работай лучше, хуями после меряться будем.

Ребята, придавливая смех, отвернулись обратно, а Нинка нагнулась над старшинским пахом, разыскала, что было нужно, и кое-как пристроила это в работу. После имевшего места обсуждения внутри канарейки достоинство старшины окончательно потеряло надежду на восстановление, и управляемость его стала совсем уже призрачной. Старшина видел, что Нинка это понимает, и ёрзал от злости, не зная как перевести ситуацию в свою пользу, сохранив при этом честь мундира. Внезапно включилась радиосвязь и хрипло заговорила:

— Третий, третий, вы где? На Орджоникидзе езжай, там драка у дома 12, корпус первый, как понял, третий?

В этот момент, когда раздался голос дежурного, Нинка вздрогнула от внезапности, и миниатюрный старшинский инструментик выскочил из зоны её старательной ласки. И это, слава Богу, и факт вызова на драку явились для мента спасительными обстоятельствами непозорного его финала.

— Ах ты, сука! — ни с того, ни с сего заорал он и схватил Нинку за грудки. — Укусила, гадина, зубом укусила меня, мандавошка, своим заразным. — Мужики обернулись и нехорошо посмотрели на Мойдодыра, уазик продолжал при этом движение вперед.

— Ты ей зубы поточи об асфальт, Петрович, — посоветовал молодой лейтенант, — чтоб не кусалась больше, — он обратился к Сереже: — Ну-ка не очень гони сейчас, а то неровно получится, с заусенцами.

Тот сбавил обороты и поехал еле-еле, а старшина Петрович открыл на ходу дверь автомобиля, резко схватил Нинку за ворот, и, сильно толкнув жопой, переместил её ближе к краю сиденья. Затем он рванул Нинкин ворот вперед и вниз, так, что голова ее стала нависать над землей, почти касаясь асфальта.

— Вы чего?!! — заорала Нинка. — Вы чего делаете, вы же милиция!

— Мы-то милиция, а вот ты — хуесоска, — ответил старшина и мокнул Нинку головой вниз. Удар об асфальт пришелся на нос и зацепил часть щеки, сорвав кожу и там и там. — Ну что? — спросил старшина. — Будешь теперь кусаться, дочка? — и снова коротко ткнул ее голову вниз. На этот раз касание было сильней и страшней прежнего, потому что получилось дольше и разорвало верх правой губы и сильно ободрало висок. Изо рта у Нинки полилось соленое и, когда старшина втащил ее обратно, часть этого соленого и густого попала на вытертую обивку сиденья из кожзаменителя.

— Снова гадишь, дочка? — участливо спросил старшина и осмотрел почти бессознательную Нинку.

— Да выкинь ты ее, Петрович, — не оборачиваясь посоветовал лейтенант, — а то все там загадит нам сзади.

— А я как же, товарищ лейтенант? — с обидой в голосе спросил рядовой боец-водитель Сережа. — Мне-то она ещё не отстрочила.

— Ничего, — ответил офицер. — Петровича, вон, тоже не до конца обслужила, в другой раз, Сереж, а то на драку не попадем и сами пиздюлей схлопочем от начальства. — Он повернулся назад и бросил старшине: — Всё, Петрович, едем на Орджоникидзе.

Петрович снова распахнул дверь и толкнул туда Нинку, в пустую уличную темноту. Скорость всё ещё была невысокой, но Нинка упала нехорошо, головой упала, правда, не об асфальт, а об укатанный колесами земляной газон и поэтому не убилась, а просто ненадолго потеряла сознание. Когда мусорской УАЗ исчез в темноте, она все ещё продолжала лежать на том месте с разбитым и окровавленным лицом, приходя в себя постепенным включением потерянного сознания.

Там мы и нашли Нинку-Мойдодыр, когда шли на точку, срезая двором, чтоб было ближе. Там она и лежала, как убитая. Заметила её первой я, указала рукой Зебре, но сама же придержала её за локоть, чтоб не ходила. Но Дилька не послушала и пошла и увидала, что Нинка избита, но нормальная: не пьяная и не бомж, а наоборот, совсем молодая и нормально прикинутая. Она её пошевелила и Нинка тогда пустила красную слюну и открыла глаза. Дилька приподняла ее и посадила спиной вверх, так, чтобы опереть на дерево.

— Кто тебя так, подруга? — спросила Дилька и стала вытирать своим платком Нинкину физиономию.

— Мусора, — с трудом пробормотала Нинка и втянула кровавые сопли.

— За что? — спросила Зебра, продолжая оказывать посильную помощь.

— За то, что член у него маленький, а я сказала, — призналась Нинка и заплакала.

— А сама откуда, где живешь-то? — совершенно, как будто не удивившись такому ответу, продолжала допытываться Зебра и уже всмотрелась в Нинку внимательней.

— Нигде-е-е, — продолжая всхлипывать, призналась Нинка. — Я на точке тут рядом, первый раз сегодня, а живу нигде ещё.

— Ясно. — Зебра поднялась на ноги и сказала теперь уже мне: — Кир, ты работай иди, а я её к нам отвезу на сегодня, а то пропадет она. Куда ей такой, сама подумай — на точку не подпустят, народ пугать, а по новой загребут и в обезьянник до выяснения — на хер ей надо самой.

— Ладно, — согласилась я тогда, проявив великодушие к Дилькиному предложению. — Вези к нам, а там видно будет, — а сама подумала, что не ей самой, а нам самим на хер всё это надо, вся эта тягомотина с девчонкой побитой. Ну, да ладно…

Нинка на Павлике отмылась, морду ей Дилька обработала перекисью водорода и потом перекрыла кремом для рук, чтобы смягчить удары об асфальт, и они вместе поели макарон с кетчупом «Дарья». Уже после этого Нинка стала рассказывать про свои дела и почему Мойдодыр, начиная от утки с отцовскими ссаками и вазой с говном, через детдом, до маленького брата с плохой болезнью, до работы на шаболовском апартаменте и сегодняшнего испытательного мамкиного срока.

Когда я вернулась утром с работы, она спала на диванчике в Дилькиной комнатке, а Дилька уже встала и сразу, чтобы не оттягивать, сообщила, что так теперь на этом диванчике Нинка и будет жить вместе с нами, потому что надо помочь человеку, которому восемнадцать только-только и сразу не повезло, с самого начала работы на точке. Мнение у меня было своё, но Дилька так пристально ждала от меня ответа и так жгуче буравила меня своими восточными прорезями вместо нормальных глаз, что я не решилась связываться в такой момент и согласилась с фальшивой легкостью, тем более, что не я, а она попала вчера на четвертак баксов из-за невыхода. Ну и что? Это её было решение, а бабки ей тоже не так нужны, как мне, мы это обе с ней знаем.

На другой день мы обе работать вышли, Нинку оставили раны заживлять, а сами сперва к Лариске. Так, мол, и так, объясняем, и гневно вчерашнее происшествие с нашей постоялицей подробно излагаем, с описанием деталей, как было. Лариска сначала не поверила, ужаснулась — я же говорю, нормальная она, в общем, мамка, не сука. Пошла к начальнику точки информацию переправить, а на дорогу мы с Зеброй дополнили от себя, чтоб попугать на всякий случай на будущее, что, вроде, Нинка — малолетка и не работала ещё совершенно, так что собирается в прокуратуру обращаться и для этого все запомнила: машину с номером и цветом, как зовут кого у мусоров, какие звания и всё остальное по преступлению порядка органами власти. Ей это дополнение самой сильно не понравилось, когда слушала, и она добавила скорости и скрылась за углом, где хозяйская тачка находилась. Потом нам сказала, что хозяин тоже возмутился до нельзя и пообещал с бригадой той ментовской через их начальство разобраться и пресечь такие дела на корню. А лучше с ментовским штрафом, сказал, во что мы не поверили с Зеброй, как в невозможное абсолютно мероприятие. Но Лариске поверили про хозяйский гнев за Нинку, тем более, что субботниковый вариант присутствовал, а для мусоров это — за так против полцены для бандитов, хотя иногда и для бандитов за ничего бывает.

Не знаю, как всё было, знаю лишь точно, что что-то он там какое-то своё запустил после мамкиного доклада и ждал результата. А результат был таким — заставили его точку продать в другие руки, как раз тогда Аркаша Джексон объявился на Ленинке и представился контингенту, помните я про это рассказывала уже. Выходит, он сам от ментов прибыл, раз того они убрали и сразу переменили власть. А Лариска сказала, но потом уже, через время, что хозяин прежний дешево очень точку отдал, чуть не задаром — таким вот макаром его шуганули сами мусора, за то, что пену поднял гнилую, на поводу пошел у проститутки сопливой, нюни распустил и пасть открыл на власть. Да и то верно: ну что она сказала-мазала там, подумали они, а старшина, какого за хуй укусила, наверное, подтвердил собственную версию случившегося и, сами понимаете, на чьей стороне власть окажется, если примет эту версию, так или нет? Ну и утихло всё само по себе, а Джексон принял объект и сел за угол на хозяйство сам.

А после всё притёрлось, к Нинке я привыкла и не пожалела о своем тогдашнем согласии на проживание вместе, это не считая, что Павлик стал уже на троих по арендным бабкам делиться, а не на двоих, и в тот месяц я отправила Сонечке с Артемкой и маме на сорок баксов свыше обычного размера пересылки. А если, кстати к разговору, вы не знаете, сколько отправка стоит через поездного проводника, то скажу — сотню в рублях стоит за каждую сотню в баксах. Не за так, да? Хотя, с другой стороны, и прировнять можно — как один раз на точке поссать по просьбе маньяка и не на весь пузырь к тому же.

Я почему, вы думаете, злобничаю типа: надо — не надо, хотела — не хотела, это я про Нинку всё толкую, помочь — не помочь кому по жизни — да потому, что мне-то никакой такой счастливый случай не представился вроде того, как Мойдодыру нашему, Нинке-золушке. Ей морду менты об землю расквасили, и она ровно на нашем пути пересеклась со своей бедой и без жилья, и при этом, как я говорила уже, в раннем возрасте не изнасилованная. Что там в детдоме у нее магнитном с кем было из пацанов — ее дело, но по любому добровольное. У меня про школьную историю вы знаете и про последствие, но вот что дальше получилось, сразу после победы путча 21 августа, в 91-ом, когда мне самой, сколько Нинке было, ни больше ни меньше, а ровно так, как у неё, я не говорила, поэтому расскажу про всю эту канитель. Так вот…

Представьте себя меня — я не делаю сейчас оправдательной попытки исказить историю жизни по сегодняшний день, но просто встаньте на мое место, произведите умственный тест и прикиньте, когда я, девчонка, которую выгнали из общаги, а потом из квартиры Андрея с гитарой, осталась на улице города, в самом центре победившей в революции столицы, в одном платьичке и без ничего, кроме паспорта, без ни копейки, то вообразите мое состояние духа и что мне надо было делать тогда. Мимо меня никто на точку не пробирался в тот день и внимание не остановил, как мы на Нинке, чтобы спасти её.

Это теперь я знаю наверняка, что все люди, даже больше того — весь мир человеческий делится на две неравные части: на лохов и на кидал. И те и другие могут быть обоих родов: и мужских и женских, без разницы и здесь, скорее всего, даже части сравниваются и делятся половина на половину — и одних и других поровну. Лично я — лох, и готова расписаться в этом, потому что не имею нужной хитрости и дальнего расчета против кого-то, это не мой принцип. И таких, как я, абсолютное большинство людей — от профессии не зависит, от должности так же и от того сколько у них денег: или могут сделать или не могут, и это изнутри идет, от крови. А кидал меньше, но тоже от крови и рождения, а не от профессии и от денег: давит у него внутри, чтоб кинуть человека, или не давит — даже зависит не от него самого, а от природы вещей.

Именно так я и думаю — но только не в тот день, когда в жопе полной оказалась одна, а гораздо уже после этого — кто же Андрей мой тогда получается в связи с этой квалификацией людей по результату путча, по его со мной поступку — лох и распиздяй или же нормальный кидала с моими у него дома вещами и дармовым разовым сексом с приезжей сельскохозяйственной абитуриенткой из Тимирязевки?

И делаю вывод, что он — третий типаж в этой серии, что тоже, получается, бывает на свете, а именно: они, такие люди, есть производная смесь от первых и вторых, где истинная правда их натуры задуркнута в бесшабашность и даже в добрый поступок, но от этого он не становится полезным, а, наоборот, приносит горе и заставляет страдать и мучиться других. И никто, вроде, не виноват, и это и есть самое отвратительное. Полуправда. Я даже по телевизору однажды в передаче про мировой фашизм услыхала, когда Артемку грудью кормила, у себя там, два часа от Бельцов, что был у Гитлера личный врач, доктор Геббельс, и он сказал, что самая на свете нужная и эффективная ложь та, в которую легче всего поверить, и это — полуправда. Не вся только голая правда, а только ее часть, перемешанная в зависимости как нужно, с неправдой и ложью. Вот так! И точно! Я, как услышала, даже присела: не скажешь умней его врача, попал в самую точку — молодец, хоть и фашист!

Сама не поняла, чего сказала, но все равно, вы-то поняли, надеюсь, о чем я? Вот и разбирайся — где лохи, а где чистое по жизни кидалово, натуральное. Но покупают нас и кидалы и лохи не вследствие своей человеческой деятельности, а в силу отдельной от состава крови причины, и делится эта причина вот как: половина из них нас трахают, потому что женатые, а другая половина — из-за того, что у них нету жен. И эта часть их поступков не связана с той, кровной — это тоже точно. И ещё, к слову, важное добавлю, что когда им плохо — они женщину ищут: или нормальную или из наших, а когда хорошо — то к уже имеющейся другую ещё добавляют: к жене — блядь или просто любовницу, а к бляди или любовнице — по типу как жена чтоб — снаружи честную и без обозримых пятен.

Короче, стою я и плачу в середине города. Из метро, как ехали вчера, запомнила только, что на станции Андреевой разводы были цветные по краям проходов, если выходить с перрона в зал и на эскалатор. И я решила пробовать станцию искать и на ней стоять сколько можно, у прохода вниз в надежде встретиться с ним в метро. Бабушка меня за так пропустила, дежурная, без денег, потому что видела, что плачу и сжалилась. Сначала я все кольцо подземное проехала и везде выходила, это ещё до радиусов, те даже не начинала ездить. Но и не понадобилось, так как только на кругу станций подходящих оказалось четыре и все с такими подходящими под Андрея разводами, особенно Новослободская, я даже пожалела, что они не те, которые были на самом деле нужны. И тогда я на исходную вернулась, где села, и обратно поднялась в город. Опустилась на лавочку, есть захотелось сильно и я думаю. И надумала, что есть у меня в запасе только три варианта: пойти в милицию и все рассказать, что приключилось, а дальше пусть они решают что делать, или же пробиваться домой поездом, проситься без денег у проводника, но это слишком страшно и нет еды к тому же, или же просить у кого-то денег с позором, отбить маме телеграмму, чтобы молнией выслала на билет домой до востребования и сидеть, голодая, ждать другого позора, домашнего. И тогда я прикинула хорошенько и сделала выбор, остановилась на четвертом варианте, исключающем все прочие. Я решила пойти по пути наибольшего сопротивления жизни и будь со мной, что будет, раз так.

Единственный, кого я знала в Москве, человек, был моего покойного отчима сын, не знаю, правда, как его по имени. И вообще, я не его знала, а знала, что он в природе и в Москве существует от какого-то отчимового раннего брака с кем-то ещё, кроме мамы. Это мы потом с мамой всё выясняли про дядю Валеру, когда на похороны приглашали всю родню по его линии, до маминого заключительного плевка на его могилу. И я подумала с его сына начать, всё упомянуть про отца его, рассказать, как умирал, как спектакль в ДК поставил по Декамерону и попросить денег на дорогу домой.

И должна сказать, что к Москве я прикипать как раз в те дни начала, когда мне дважды люди московские помощь оказали, первой та бабушка в метро была на проходе, а вторым — старичок из Горсправки оказался помощником. Он слезы мои когда увидал, то тоже взялся за так адрес узнать этого сына, что тоже стопроцентно был Берман и по отчеству Валерьевич и это всё, что я знала о нем. Год рождения был примерный — дядя Валера рассказывал, что женился по молодости, по очень ранней, почти юности и сразу родился его первый сын Берман, который в Москве. Я прикинула и дала старичку год с 1954 по 1956 рождения объекта поиска в городе Кишинёв. И что вы думаете? Через два часа старичок выдает мне справку на сорок четыре Берманов Валерьевичей этих годов рождения, но кишинёвского происхождения из них четыре. Но только один их четырех имя носил Лазарь. Я тут же догадалась, что он самый и будет, в честь папы моего отчима, и адрес есть. Я дедушку попросила ларек открыть и поцеловала, и он сказал, что да ладно, девонька, только ты поосторожней там, когда найдешь, ладно? Знал, что говорил, наверное, пожилой человек.

А дальше, вообще, не поверите: дом этот, что добралась, был точно мой — и адрес и сам Берман с отчимом совпали. А дело совсем было к вечеру, и у меня уже кишки такое караоке запели, что, думаю, будь что будет, покушаю у них, хотя бы, под рассказ о смерти папы от сердца. И что вы снова думаете? Звоню и открывает мне почти покойный отчим, Валерий Лазаревич, только лет двадцать тому назад или даже меньше: лицо такое же, с такой же породой, горбинка тоже есть, все на месте. Окидывает меня взором и пропускает в квартиру И я начинаю плакать и рассказывать про свою беду с самого конца, а потом постепенно перехожу на начало, а он дома один. И все-все говорю, кроме, что Сонечка его сводная сестра по рождению и что она вообще у меня имеется от его отца. Лазарь Валерьевич слушал, слушал, курил, а потом налил себе выпить пополам с соком, а мне дал поесть, и я от голода съела все, что он наложил.

— А тебе известно, что мой отец отбывал срок в заключении, восемь лет за растление малолетних девочек? — спросил Лазарь Валерьевич.

Хорошо, что к тому моменту, как он сказал, я уже все проглотила, а то точно не в ту глотку пошло бы и задохнулось. Я обалдела просто, что отец его был уголовный преступник, и учитель русской литературы, и театральный режиссер и мамин муж одновременно. Раньше я думала, так не бывает. Я продолжала сидеть с распахнутым ртом, переваривая сообщение сына своего отца, а он тем временем мне стакан, где водка с соком была, пододвинул и сказал, чтоб запила скорей, а то поперхнусь. Я и запила залпом стакан его и настолько почти вкуса не почуяла, насколько меня новость услышанная потрясла. А уже очень было темно и поздно, и он сказал, что положит меня в детской комнате, потому что жена его на даче с детьми ночуют, а он туда только завтра поедет после работы. Но в дверях задержался, оглянулся и снова мне сказал:

— Я думаю, мой отец на маме твоей женился не из-за неё, а из-за тебя, Кира. Что ты мне на это скажешь, а? — и очень внимательно на меня посмотрел, испытующим таким взглядом, как почти в первый раз на меня дядя Валера смотрел, как только учителем стал в нашей школе и на маме не женился ещё. Ответ он ждать не стал, а пошел стелить, я же помолилась в первый раз в жизни про себя, что так всё сложилось удачно с роднёй, и я не осталась брошенной одна, потому что он сказал, что денег на поезд домой мне даст и отправит по возможности. И я тогда не знала: или это ко мне пришла вера в тот день в Бога, или я была очень пьяной из-за того стакана, которым запила потрясение, но в любом случае, когда исповедовалась в молитве, пока он стелил, голова у меня кружилась сильно и плохо соображала — просто мне было очень хорошо и тепло от всего, что случилось.

А дальше было вот что. Он пришел в детскую ночью, пока я спала вырубленная совершенно и голая, как в раю, — всегда такой сплю, с детства — тоже голый уже пришел, готовый, и так рядом прилег со мной, так руки и ноги разместил по мне, что я только могла головой двигать и ничего больше, что бы он ни делал. А делать он стал. Он меня целовал всю, не перемещая рук и ног, чтобы сохранить мою неподвижность на всякий случай, лизал языком везде и шептал, шептал… Знаете, чего? А того же: Киронька… Киронька моя, доченька, девочка дорогая… Как и отец его, отчим мой, словно сговорились на одни и те же слова, вот что значит родня кровная.

Я не стала сопротивляться — видела, как его трясет всего от приключения со мной и, кроме того, он был спаситель моей беды. Я терпела и молчала, а он мною владел и шептал. Потом он меня поцеловал в грудь напоследок, пожелал спокойного сна и ушел дальше ночевать в свою супружескую спальню один. Утром пришел снова и снова сделал то же, что и ночью, но уже не шептал. Потом мы поели и снова я съела все, что наложил — глазами хотела, хотя и была сыта уже. После этого Лазарь Валерьевич сказал, что едет на работу, а я чтобы оставалась, но не брала телефон, если будет звонить, — он вернется после обеда и отвезет меня на вокзал и купит билет на родину. И ушел.

И тогда я пошла на экскурсию, где у него чего, посмотреть, в квартире, просто так, без задней идеи. Денег нигде не оказалось, где я просто так полазила, из интереса, — я бы не взяла все равно, и нашла б даже если. И делала я это рассеянно довольно-таки, ловила себя постоянно на другой мысли, на более важной, чем отъезд домой.

Ну, хорошо, — думала я, выворачивая ящички и полочки и задвигая потом на место. — Приеду, допустим, обратно — здравствуй, мама, — здравствуй, дочка, и чего? Нет вещей, нет студенческого удостоверения тимирязевского, ничего нет, кроме жизни в два часа автобусом от Бельц без средств к существованию. А, если не домой, с другой стороны, то куда? То где жить и заработать дочке и себе?

Этот вопрос налетел в тот момент, когда я потянула на себя зеркало в ванной, оно же было и дверцей в буфетик с причиндалами для домашней гигиены. Дверца зеркальная оттянулась, и там прямо на нижней полке лежало кольцо из золота, ясно, что обручальное, без камня, и ясно, что мужское, по размеру видно, хозяйское. Вот оно-то мне биографию и изменило, колечко это, потому что, если б находка эта не случилась в московской квартире жильцов Берман, то и всё другое иначе бы, может, продолжение имело и вернулось, откуда началось, в молдаванскую республику, а не осталось бы в Москве.

Если бы кольцо я сначала в руку взяла, а потом только подумала, то, наверно, положила бы просто обратно и уехала после обеда в Бельцы на деньги Лазаря. Но было наоборот: сначала я подумала, потом ещё немного прикинула, а только после этого взяла кольцо в руку, безвозвратно уже. При этом я четко понимала, что Лазарь Валерьевич — не Валерий Лазаревич, и то, что у нас было с ним ночью, все же, не насилие надо мной, а мучительная просьба уступить, что я и сделала, не пытаясь ни кричать, ни вертеться, чтобы уклониться от связи с ним. А раз так, то и мстить мне было не за что ему, не за доброту же? У меня другое на уме было после прикидки: он — часть фамилии Берман, от которой была проблема в моей жизни, и стоимость кольца частично скомпенсирует мою и мамину потерю кормильца. С другой стороны, Лазарь Валерьевич никогда не станет искать меня затевать и обвинять не посмеет, потому что знает, что могу жене рассказать, что он со мной спал у них в детской — и это для любого мужчины хуже в семье, чем от потери супружеского кольца. И в этом был главный козырь и соблазн — чего я сделала, а не в фамильном соображении, тем более, что из той семьи его попросили в свое время, отчима моего, из-за склонности к детям, теперь-то понятно.

Больше из квартиры однофамильца я ничего не забирала, кроме начатого столбика красной помады, закрыла за собой дверь, спустилась на лифте и пошла вперед. Отмечу вам, что стало мне гораздо легче. Не потому что покушала и выспалась, если про это можно так говорить, про такой нервный сон, а в силу того, что переломился во мне страх вчерашний и неуверенность в будущих действиях, словно появилась крепкость непривычная, что всё смогу, что захочу добиться.

Кольцо нужно было продать, а вырученные деньги пустить в дело, использовать по уму — так продолжала я зародившуюся в ванной комнате мысль. Но главное — не для покупки билета на поезд, а для чего-то более нужного по жизни, не позорного, но и не несчастного тоже.

Первый покупатель изделия был у меня таксист, он же был и последний. Машину его я остановила уверенным взмахом руки в конце переулка, в котором стоял дом сына Бермана. Он повертел колечко в пальцах и необдуманно отметил, что по номеру выдавленной изнутри пробы золото червонное, то есть, особенно хорошее, и поехал.

Мы ехали довольно долго и приехали недалеко от Сокольниковского лесопарка, где было как за городом, — никого. Таксист снова достал колечко и повторил, что хорошее, но много не стоит, так как краденое. Я возмутилась и сказала, тогда давайте обратно и я не продаю вам. А он ухмылку построил на лице и сказал:

— Вот что, дочка, я не знаю откуда у тебя мужское кольцо, но предлагаю тебе два варианта, — после этих слов я поняла, что будет угрожать и захочет трахнуть, в любой последовательности: все, кто, так или иначе, не считая мамы, называли меня дочкой, переходили вскоре к этой части отношения ко мне. Но страха не было, сработали защитные механизмы, начавшие вырабатываться в моем организме гораздо быстрее, чем успевали накопиться текущие неприятности. Таксист продолжил выкладывать карты: — Смотри сюда, — сказал он. — Я тебя сдаю в ближайшее отделение, как выявленную мною воровку, а там сама выкручивайся, воровка или не воровка, — он печально вздохнул и посмотрел на мои ноги, торчавшие из под платья. — Или же беру кольцо от тебя по договоренности за не так дорого, и ещё… — он помялся, — и… ну, сама понимаешь, — он кивнул на заднее сиденье своего драндулета с шашечками, — и ты со мной побудешь, как с мужчиной сейчас прямо, — он безобидно развел по сторонам руки и разъяснил, как будто дело упиралось лишь в это малозначительное обстоятельство: — Место здесь подходящее, никто не увидит и знать не будет, я гарантирую, а после отвезу куда скажешь в пределах окружной. Ну, как, дочка?

Я решилась на этот случайный раз обойтись без обиды, хотя уверена была, что не станет таксист меня сдавать в милицию и время терять на это — просто высадит, а имущество не вернет, найдет способ не отдать. И я сказала ему, что ладно, но оплату за колечко вперед, пожалуйста. Таксист вынул деньги и отсчитал сколько-то, потом подумал и ещё одну бумажку положил. Я проверила и получилось, что на столько я и сама не рассчитывала, его «не так дорого» было больше, чем я думала, и я перебралась на заднее сиденье. Он тоже грузно перелез и начал стаскивать брюки.

В общем, все получилось не так страшно, я только попросила его не кончать в меня, и он не кончил, выскочил наружу, как и обещал. И по времени долго не заняло. И мы поехали потом куда он посоветовал.

— Ты попробуй, — сказал, — на Лужники пристроиться, там много народа разного и работы разной по барахлу и вещам, чего-нибудь сыщешь своего, дочка, — и выпустил у торгового стадиона, а сам уехал.

Совет его хорошим оказался, это я уже потом оценила, и сам он мне иногда вспоминался не раз, как порядочный человек, по сравнению с другими, о которых я в то время не всё знала, какие бывают люди в целом. Я входной билет купила и прошла в самый центр торговли. И чего там только не было, на стадионе том Лужники: ну все, что существует на белом свете и не только из одежды и из обуви, а и зимнее, и летнее, и детское, и любое, и на любые деньги, даже за совсем маленькие. Так мне там одни захотелось сразу джинсики купить для Сонечки, маленькие такие, с вышивкой по краю, словно рисунок нитяной и с бахромочкой кожаной, по-индейски, как в видео американском, — смерть, как захотелось, зашлось всё внутри прямо, турецкого производства, оказалось, а вид американский. Я ещё часа два по толкучке этой ходила и обалдевала от сортамента и обилия всего.

Но, странное дело, то, на что тайно я рассчитывала, что кто-то предложит мне работу сразу или в помощники, не возникало. А тут юбочку я присмотрела крохотной длины, в блестках и решилась купить, деньги таксистские позволяли и ещё не только юбочку. Но тогда к ней надо верх, и я там же, у хозяина прилавка тонкую блузочку черную добавила и вместе за всё получилось дешевле, если б по отдельности не у него брать. И там же, за вывешенными плащами кожаными на себя нацепила и, кстати, Бермана жены помадой подкрасилась красной, чтобы был завал — так завал. И вышла обратно в получившемся блестящем мини варианте и с платьем в руке, чтобы скорее на себя посмотреть в зеркале. А хозяин, который мне кухню всю продал, весь комплект, просто ахнул, когда увидал новую меня, без платья, и говорит, что я выгляжу теперь стопудово и ему бы если такую помощницу, пошутил, то бизнес его торговый любой турецкий перевесил бы намного, если брать, как турки торговать умеют, и продать любой залежалый товар. А ещё пошутил, что если в зеркало в полный рост посмотреться желаю, то милости просим, недалеко тут живу, квартирку снимаю рядом с торговой точкой, с местом ведения бизнеса. Если хочу, конечно.

Ну, а вижу, что мужчина глаз от меня не отводит просто, всё остальное — шуточки его, а сам только на мини моё новое смотрит, что сам и продал, и интерес его самый ко мне настоящий, не поддельный, и сам ничего, не старый, моложе даже Лазаря Бермана, я уж не говорю об его покойном отце. И зовут Руслан — тоже, подумала, ничего, не противно. Самое интересное, что голос изнутри приказал мне на шутку его согласиться, потому что шутка могла обратиться в шанс, за которым в Лужники эти притащилась по совету таксиста. И я говорю Руслану:

— Я приезжая, а если вы серьезно мне можете зеркалом своим помочь, то не откажусь от него, если вы приглашаете. — А вижу, испугался он, не думал, что так быстро перейду в ответный разговор на эту тему. И от этого я ещё храбрее стала, что не я пугаюсь теперь, а другие мною. И так мне от этого радостно стало внезапно, так щекотно внутри, что засмеялась с заливом и надолго, и чувствую, что точно, хрустнуло у меня там, где надломилось, в нужную сторону, окончательно уже лопнуло вместе с неуверенностью и разорвалось. Практически за один день жизни, но очень важный один. Всё!

Мы уже вместе дождались конца работы Руслана, потом вместе паковали нераспроданные остатки турецкого товара в полосатые нейлоновые сумки, вместе весело катили их на каталке в сторону дома на Усачевской улице, где он квартировал, и вместе затаскивали на четвертый этаж без лифта. Потом мы вместе ужинали его едой из холодильника и вместе стали целоваться перед тем, как вместе лечь спать в его кровать. И уже было это всё для меня — без вопросов: после Бермана — сына Бермана в тот же самый день, таксиста — в этот же почти промежуток и счастливого прозрения внутреннего мира между Русланом и ими обоими. Это, если не вспоминать о канувшем в неизвестность революции противопутчисте Андрее, но это было вчера уже, а не за сегодняшний так по удачному сложившийся день.

Маме врать не пришлось почти — сообщила, что провалилась, что устроилась работать в торговое предприятие «Лужники» младшим продавцом с предоставлением общежития, и что буду ходить на курсы подготовки в Тимирязевку к следующему году. Последнюю, не очень достоверную часть сообщения пришлось добавить для маминого покоя и хорошего ухода за Сонечкой.

А в Турцию мы с Русланом отправились через два месяца, когда кончился товар и собрались средства на другую партию шмотья. К этому времени я домой смоталась и тут же назад, Сонечке джинсики отвезла, что тогда понравились, а себе загранпаспорт выхлопотала быстрее срока, за взятку. Это октябрь был у нас уже, а у них в Стамбуле было теплей, чем в Бельцах, почти жарко, очень здорово. У Руслана для экономии расходов всё было расписано по минутам: встречи с оптовиками, отсмотр, погрузка, паковка, доставка и все такое. Он, вообще, точный мужик был, а по отношению и в деле — добросовестливый, и со своей семьей, если меня не считать, честный и порядочный. Сам был из Салехарда, есть такое место на земле, женатый и с тремя детьми. Содержал их из Москвы через свой товарный бизнес со Стамбулом и держал поэтому семейство на плаву жизни, но иногда вырывался туда и сам, повидаться, к детям и жене. За два года, что мы прожили вместе, ездил раза четыре, не больше. Во мне видел прежде всего помощницу по делу, а не компаньонку по бизнесу, и ещё ощущал, как женщину, с которой жил. Это меня устраивало, и я к нему тоже привыкла, но не привязалась, потому что чувствовала, что Руслан для меня не цель, а ступень. Поэтому я считала вправе использовать себя самою и по своему также желанию, а не только по его ко мне отношению. И всегда, когда мы были в Стамбуле за товаром, я целиком один или два дня для себя выкраивала лично, без него и не для дела — говорила, я женщина и хочу одна побродить и всё посмотреть и купить не для перепродажи, а для самой. Ну, и дочки тоже ради, Сонечки.

Но лукавила, так как в самый первый наш приезд оказалась в маленьком магазинчике, и тогда он мне в открытую предложил. Хозяин, в смысле. Показал в два счета, чего сам желает, на руках и штанах объяснил и предъявил в виде доказательного экспоната американскую бумажку размером в пять долларов США. И я не стала обижаться, подумала, что типа если как он просит, то согласиться — быстрее будет, чем потратить время на обиду, тем более, что и турецкого чая он налил после, во рту ополоснул?.

Этот минет был самый первый у меня вообще, с Русланом мы этого не делали, он сразу дал знать, что против извращений любых, у них в Салехарде этого не любят, считают недостойным — так, по крайней мере, он до меня доносил. Оказалось, что ничего зазорного в этом нет и нет противного, а в плюсе — что быстро, моментально, практически, и без затей с раздеванием. Так что я, наверное, по версии Яночки — помните, я рассказывала про соседку свою на Бакунинке, — и была одной типа из тех самых студенток херовых, которые рынок сбили короткой услугой, не отходя от места получения прибыли. Я не призналась в этом Янке в тот раз — когда полтинник стоишь, как минимум, то про прошлые пятерки вспоминать и даже червонцы не с руки, дурная примета у нас считается, не к деньгам, а к потерям и раннему старению. Но в те годы, когда ездили, про конкуренцию в Стамбуле я ничего не знала, просто мне сердце подсказывало, что это нормальная цена за такой тип взаимной услуги. Обычно получалось баксов 150–200 от Руслана приработать на стороне и заныкать за каждую ездку и не только по пятерке потом получалось, а по чирику тоже было не раз. Для отмазки же какое-нибудь фуфло покупала — для себя, вроде, а в Москве по тихой на реализацию сбрасывала, далеко не отходя — у себя же на Лужниках. Ну и Руслан мне платил независимо от нашего гражданского брака, как работающей ассистентке, знал прекрасно, что у меня дочь и мама имеются на стороне и обе дорогие мне.

К концу второго года нашего единства у Руслана в Салехарде умерла жена от раковой болезни грудей, он собрал всё свое, простился со мной по человечески, но без адреса в Салехарде, поцеловал в лоб, тина как отец сына-Кибальчиша: вода в ключах, а голова на плечах — и уехал на родину к детям.

Кстати о ключах — их он отдал хозяйке квартиры, а она меня одну не пустила дальше оставаться, без Руслана, отказала в жилье и сказала, что мужиков водить буду, а ей этого не надо.

Ах ты, дрянь такая, — подумала я про себя, — ну не сюда, так в другое место водить буду тогда, тебе назло, — и повезла вещи в камеру хранения.

Вы, наверно, думаете, что все мои встречи и контакты с мужчинами, которые я в Москве имела в первый период обустройства жизни, не оставили на мне серьёзной зарубки? Ошибаетесь. Очень даже оставили, а некоторые зарубились накрепко. Таксист — таксистом, это необходимый был для выживания эпизод. Берман — Берманом (сын который, Лазарь, а не отчим) — тоже история умалчивает, но вы-то понимаете, что я была права тогда. Руслан — это вообще не в счет, у Руслана со мной всё как у людей обстояло, и у меня с ним так же, и это нельзя держать за просто контакт, исходя из сути нашего разговора.

Другое дело — Андрей, не знаю как его фамилия, к сожалению. Андрей для меня был главная зарубка после первого в жизни женского оргазма на почве доверия, чувства и любви без оплаты. Потом уже, после отбытия Руслана домой, когда я оставила торговый бизнес и перешла на окончательно независимую жизнь и полное профессиональное самообеспечение, начались другие контакты мои с мужчинами — сами понимаете я о чем — но ни одной зарубки предъявить я вам, боюсь, не сумею, ни одной маленькой зеброчки: ни на сердце изнутри, ни на руке снаружи.

Теперь к Андрею вернусь. С ним у нас вышла встреча, не сразу после путча, а через годы уже, точнее говоря, через десять лет, как растеряли друг друга на баррикадах. Это как раз год назад было до сегодняшнего футбольного чемпионата мира. Кстати о футболе этом. Наши вчера обосрались, слава господу Богу, с бельгийцами, 2: 3 игру просрали и из одной восьмой финала в другой восьмой финал не попали — вот в говне каком разбираться приходится попутно в силу профессии, — так что, всё ничего, в общем, не так страшно по рабочему простою, клиент немного, скорей всего, от ящика отхлынет и про прекрасный пол вспомнит, про меня с девчонками и про дурко своё между ног.

Забрали нас в тот раз впятером: мы с Зеброй и Мойдодыром и Светка-Москва с Косой, ею сам шофер нашу выездною бригаду доукомплектовал, по своему личному вкусу, а она на Косе настояла вдогонку комплекту. Возилу шеф на точку направил, за девчонками, а везти велел в их газпромовскую баню в их же спецгостинице. Или лукойловскую какую-то, нам без разницы, они обе чумовые по достоинствам. Нас троих Лариска вмиг отрекомендовала, как лучших, по сотке, потому что это сразу после абортной истории с кожаным пацаном случилось, и она по возможности со мной расплачивалась таким образом, хотя самой тоже выгодней гораздо. А Светка-Москва интуицию имеет исключительную, она нужный момент чувствует всей харизмой сразу, сверху донизу, и умеет себя подать, когда клиента на расстоянии ощущает. Она игриво возиле газовому маяк поставила, ногу чуть в сторону и улыбнулась невинной детсадовской овцой ясельного возраста. Возила губу отвалил, слюну выделил и мысленно Светку изнасиловал: и так, и сяк, и снова так, а она уже сама в шестисотый залезать намылилась, поняла, что выбрали, несмотря, что мы по сотке для Газпрома шли, а она на полтинник выше. Коса паровозом, выходит, получилась, за Светкиной ширмой в мерс прошмыгнула.

Но и, правда сказать, фактура у Светки есть, всё по делу: нога от уха, ресницы — вперёд и свои, худая щиколоть, что так любит продвинутый клиент, сама — тоже стройняшка и лет её не дашь по этой причине — вот вам и всегдашняя сотка — отъехать со Светкой-Москвой, или часто — сотка с полтиной. Единственный фактор, почему недолюбливаем, — говно характер, неуживчивый и выпендрёжный. Объясню.

До того, как объявиться на точке, Светка работала частной госпожой, индивидуалкой, со всякими ремнями, ошейниками шипами наружу, хлыстами, кожаными масками с молнией на рту и стальными наручниками для извлечения из клиента кайфовых высококачественных мучений. И дела шли у нее очень неплохо. Когда начинала, интернет ещё не был так освоен, как сейчас, где и фото, и ракурс, и адрес, и цена от времени. Поэтому клиент был у нее свой и более-менее постоянный. Много из них кроме сутера она нарыла сама, своими связями через мир культуры и искусства, потому что когда-то по первому образованию Светка чуть не закончила музыкальное училище имени Ипполитова-Иванова и почти уже была детский педагог по роялю, по клавишной музыке. Оттого у неё, скорее всего, такие пальчики тонюсенькие и длинные — Зебра от злости всегда это подмечает и Светку очень недолюбливает, хотя не только за это. Я к Зебре прислушиваюсь частенько, но тут — не за что, если честно, а что Светка сама московская, то не её в том вина, а наш недостаток, так вот. Были у нее и одиночки и пары: и супружеские и просто, но больше, всё же, мужские одиночки. Но всё это было после того, как она ушла от дирижера, плюнула ему под кожаную маску и ушла.

Дирижер по фамилии Попенко преподавал на дирижерско-хоровом отделении в их училище и руководил также студенческим оркестром, где на клавишах сидела третьекурсница Светка. Она очень старалась и была от музыки завороженной, «на весь череп головы», как сама потом рассказывала на точке девчонкам из московского окружения. И ей очень нравился педагог Попенко за небывалое умение извлекать из студентов драгоценные по звучанию оркестровые интонации там, где у других не получалось так и близко. Родом Попенко был из Ростова-на-Дону и потому немного «гэкал» и нарушал привычный для Светки человеческий выговор и общий строй речи. Светку, впрочем, это не смущало, а даже умиляло, ей казалось, так нежней, загадочней и игривей и делается специально для неё, чтобы таким оригинальным образом обратить на себя внимание. Интерес её не остался незамеченным педагогом-дирижером, и Попенко не преминул этим удобным фактом воспользоваться. К тому времени дирижер был уже извращенцем со стажем и имел опыт втягивания в совместное времяпрепровождение не одной неустойчивой души обоего пола, возраста, веса, а также неокрепшего интеллекта. И опыт этот сбоев практически не давал — редко, разве что, когда к делу примешивалась ненужная любовь и продолжала устойчиво портить обедню участникам праздника. Но и выбор тоже мог упасть не на всякого, от партнерши всенепременно требовалось нужное сочетание слабости и силы, неугомонное содержание и простодушная форма.

Для начала Попенко пригласил Светку к себе в однушку на окраине Москвы, выставил пиво и прочел лекцию о вреде одиночества для музыкально одаренных людей. Пиво подействовало, и в теорию Светка поверила очень сильно, но в тот раз лекция этим и ограничилась. На прощанье Попенко прижал свою щеку к Светкиной и ненадолго замер, без каких-либо звуков вообще. Потом ещё долго щека её пахла приторным запахом дирижера, но это ей нравилось, и запах, и сам он, его талант и участливость к способностям студентки.

Дальше всё было быстрее, потому что ко второму визиту в однушку Светка была влюблена в педагога по дирхору, как коза в батон с изюмом. Попенко налил Светке вина, чтобы переход от пива к извращениям осуществлялся плавным образом, постепенно, взял её на руки и положил на постель. Светку била истерика, она дрожала, любила и ждала, но Попенко не спешил. Он медленно раздевал девушку, так же не спеша освобождался от одежды сам и медленно, словно преодолевая отсутствующее совершенно Светкино сопротивление, с большим трудом сумел забраться к ней вовнутрь. Девушкой Светка не была с десятого класса, поэтому немного удивилась такой заботе и мягкотелости старшего друга, тут же прервавшего объятья без особого для себя результата.

— Вот видишь, — сказал он Светке с лёгкой укоризной, натягивая на себя брюки.

Светка перепугалась и тоже стала одеваться:

— Что? — в волнении спросила она. — Что я не так делала?

— Всё, — ответил огорченный Попенко и снова подлил ей вина. — У тебя нет ко мне любови, — он так и сказал — «любови», чем снова Светку озадачил. Дирижер опустился на стул и сообщил с горькой интонацией в голосе: — Если бы я ощутил в тебе ответное чувство, то я бы не стал делать того, что пытался, без всего, что нужно. Но это только самые близкие люди могут себе позволить, те, которые доверяют друг другу целиком и полностью и хотят иметь от жизни радость без купюр.

— Без каких купюр? — поразилась Светка, — без денежных?

— Глупенькая, — мягко отреагировал Попенко, — деньги здесь ни при чем — без ограничений в чувствах и чувственности, я имел в виду, в ощущениях, в прикосновениях и боли внутри человека. Эта боль и есть самая великая радость и самое большое наслаждение для истинного ценителя жизни. Это как малая терция — на полтона в сторону от основной ноты, но уже всё не так, всё совершенно по-другому и не для всех, а только для тех, кто умеет её взять, — он проводил Светку до двери и на прощанье сказал: — Подумай, Светлана, о том, что я тебе сказал, и, пожалуйста, приготовься внутренне к тому, что ты мне доверяешь, если любовь твоя настоящая, а не суррогатная. Договорились?

— Договорились, — нетрезво пробормотала Светка, испытывая непонятную вину за то, что она натворила, за всё то ужасное, которое она доставила любимому человеку и дирижеру, поверившему в талант её длинных пальцев.

Началось всё с третьего её визита на окраину, когда Светка была готова ко всему, что предложит любимый, исходя из приготовительных действий и слов. Слов он добавил еще, на эту же невнятную тему, но виноватил на этот раз меньше, предчувствуя Светкино согласие на любых условиях. И от этого, от предвкушения заслуженной победы думать о предстоящем удовольствии ему было во сто крат слаще, чем вспоминать набившие оскомину обычные сеансы садо-мазо с сучливой и равнодушной Госпожой, которая требовала по тарифу и ещё выёбывалась, что Попенко живёт хуй знает где, торгуется каждый раз и старается недоплатить её законную ставку.

— Я хочу просить у тебя прощения, — внезапно известил он юную гостью, — за прошлые мои резкие слова и обороты по отношению к тебе, и ты должна меня наказать. Ничего не спрашивай и не говори, а просто делай, что я скажу, так надо, и я этого заслужил.

Он скинул одежду до плавок, лег на кровать и пристегнул себя к ней наручником. Другим, себя же — попросил пристегнуть Светку, и она растерянно щелкнула обручем на его запястье.

— Возьми это, — указал он на приготовленные кожаные плетки разной величины, — и бей меня как можно сильнее. — Светка опешила, но плеть взяла, самую маленькую из всех. — Ну бей же, бей скорей, — почти заорал Попенко, изнемогая от желания, и Светка обнаружила, что педагог в высшей степени эрегирован, то есть, просто целиком, всем организмом в полном составе, всеми выступающими частями, что имелись в его активе. Она всё еще была напугана, но уже понимала, что это не игра, а она действительно должна ударить своего любимого дирижера и что тот на самом деле от неё этого удара ждет. Она размахнулась и ударила, Попенко застонал и покраснел лицом. — Еще, еще, госпожа моя, — выдавил он из перекошенного счастливой мукой рта, — сильно, очень сильно, пожалуйста, не жалей своего раба! — Светка била уже по-честному, она хлестала учителя до тех пор, пока не устала сама. Но тут он быстро распахнул глаза, словно опомнился, и затараторил: — Скорее раздевайся, скорее, пожалуйста, девочка, и освободи меня от этого, — он кивнул на ставшие тесными плавки.

Светка стащила блузку, юбку и всё остальное, и он показал ей глазами, что нужно делать. Но она уже и сама знала — что. Потом это называлось у них «наездница на рабе». Перепуг — перепугом, но оргазм их был общим и прошиб Светку до самого спинного мозга, как не бывает в жизни, думала она, а случается только в кино. Этот оргазм, совпавший по счастливому стечению обстоятельств со всей затеянной Попенко мутотнёй при помощи плетки и наручников, стал пропуском для Светки в зону взаимности и дирижерского доверия, и он же заставил её впоследствии быть терпимой и к другим ненужным, в общем-то, для её любви приколам с кожаной и металлической фигнёй, неизменно затеваемым Попенко, которого она продолжала любить, несмотря на странную прихоть быть обиженным ею.

Посоветоваться, однако, и обсудить сложившуюся ситуацию ей было совершенно не с кем — не с мамой же, которая и так порой смотрела на дочку подозрительным глазом, когда та припозднилась, добираясь с окраины до центра Москвы, где они жили. Так продолжалось в течение лет полутора или около того, когда до её пианистического выпуска оставалось совсем немного — месяц-другой. Именно в этот момент и нашелся некто по имени Гарик Шилклопер, вполне приличный с виду парень с мясистым носом и масляным взглядом, который объяснил Светке суть вещей, поведав разнообразную правду о садо-мазобизнесе, а в частности, о тех её потребителях, которые научились обустраивать собственное удовольствие, экономя на профессионалках. Советчик положил перед Светкой бумажку с расчетами, из которых следовало, что за весь этот полуторогодовой кусок бесплатного обслуживания органов своего тела дирижер Попенко сэкономил… Далее следовала цифра, в которую Светка поверить не могла, она была нереальна сама по себе, но кроме того, наличие такого подхода ставило под сомнение тянущуюся без перерыва любовь к этому человеку, если не обесценивала её заочно — слишком убедительными были доводы случайно подвернувшейся стороны.

…Попенко посмотрел на Светку мутными глазами, поскучнел разом, обмяк как-то весь и не стал отпираться, тем более, что набирал к этому моменту следующий ученический курс. Так она разом рассталась и с дирижером, и с незаконченным музыкальным училищем по игре на клавишном рояле.

Советчик оказался нормальным сутенером и толково сумел донести, что плюсов в получившемся расстройстве настроения значительно больше, чем минусов. Это, как он объяснил, к месту вспомнив писателя Киплинга, будто длинный нос у слона, который мешал ему до той поры, пока он не научился извлекать им пользу: есть, что высоко расположено, пить, что течет неудобно, да ещё одновременно наказывать обидчиков.

Светка поняла — к тому времени она изрядно поумнела, хотя и постоянно отвлекала собственное прозрение на производство «любови» с прибамбасами из натуральной кожи. Музыкальный талант её оказался не таким тягучим, как она с помощью дирижера себе представляла, и поэтому интерес к развернутой картине управляемых человеческих страстей, прорисованной сутером, перешиб прошлую страсть в такие же короткие сроки, какие понадобились им для оборудования гнезда «Госпожи Страсти» в специально снятой с этой целью квартире не на окраине. Гарик и тут проявил себя молодцом и порядочным человеком — не взял со Светки ни копейки за евростиль, хотя они были партнеры, а не просто кто кому и за что.

Светкин опыт тоже не оказался лишним, а с учетом иного уже против прежнего набора атрибутов страсти — всех цветов, фасонов, материалов, а также соответствующих новому статусу одежд с прорезями, вполне отвечал самым высоким претензиям неслабого во всех смыслах и капризного клиента.

Дело пошло в полном согласии с тем самым замахом, который они взяли. Светкина стать в сочетании с ушлостью сутера стали приносить бабки с первого дня. При этом Светка старалась, но удовлетворения ей это не приносило: и раньше она делала почти то же самое через силу, но для любимого человека, а для хуй знает кого — просто старалась производить высококачественный обман. Другое, однако, её занимало гораздо больше и по-настоящему, и это были натурально деньга, бабки: деревом ли, баксами — главное, чтобы много.

Три года она их честно добывала, истязая рыхлые клиентские телеса всех возрастов и умозаключений, втыкая в их согнутые спины металл своих острых шпилек, тщательно выстраивая суровый взгляд из-под эсэсовской фуражки и подгоняя нерешительных рассекающим воздух свистом неожиданно выдернутого из-за голенища хлыста бычьей кожи. Так она тыкала, хлестала, смотрела и даже прижигала, если случай был непростой; когда требовало дело, отдавалась, превозмогая отвращение не к процессу, а к тому, кому добавок этот наряду с основным извращением также был необходим, и откладывала получаемый результат на что-нибудь заграничное, улётное, чтобы можно было с легкостью решить для себя вопрос, где ей жить дальше насовсем: в Париже, Лондоне или Монреале — скопленная сумма начинала мысли такие «Госпоже Страсти» позволять.

Но получилось гораздо внезапней, чем она могла себе предположить. Гарик прибежал в середине дня, в короткий разрыв между двумя клиентами и заорал, что скорее, мол, скорее, Светочка, родная, скорее! Чего скорее — Светка так и не смогла просечь, потому что все скопленные ею на садо-мазо бабки понадобились Гарику сейчас же, вплоть до отказа очередному страдальцу-рабу и для этого надо было бросить все, лететь за бабками в место постоянного складирования, добрать остаток их дома и всё это срочно вручить компаньону по мечу и оралу, всё до последнего цента.

— Бегом! — орал на неё Гарик. — Не успеем втиснуть бабки в бизнес — пиздец, сейчас утроить можно, до вечера успеем провернуть и обратно, только не опоздай, я всё уже собрал, только твоих как раз не хватает! — Светка схватила тачку и, не снимая блядской кожи, ринулась увеличивать на халяву свое приличное состояние. Деньги привезти успела и вручила Гарику весь пакет, как лежал на складе. Гарик не стал считать, унесся, успел крикнуть только: — Никуда не уходи, я вечером вернусь, в крайнем случае — утром.

Ни вечером, ни утром, никогда в ее жизни больше Гарик никуда не вернулся, а через месяц Светка случайно узнала, что Шилклопер тем самым вечером навечно отбыл в государство Израиль, куда у него загодя был приготовлен билет в одну сторону, потому что, хотя он был родом из необразованной провинции, но продолжал оставаться верующим евреем, и место его было для жизни там, а не здесь, к чему он так долго и готовился с помощью пострадавшей Светки. Когда до неё дошло, что она банкрот, Светку вырвало и продолжало рвать до тех пор, пока она не поклялась на Гариковой крови никогда не заводить никакого партнерства, никогда никому из мужиков в этой жизни не доверять, всех евреев на круг ненавидеть и никогда не работать Госпожой, чтобы не видеть эти мерзкие рожи, которым, чтобы по-человечески кончить, нужно налюбоваться сначала, как бригада лилипутов со свастикой отсасывает в очередь у ангорского козла, обряженного в фуражку с кокардой и портупею, а затем быть отхлёстанным недоразмороженной отечественной курой с вытянутыми ногами, чтобы было за что держать. Потом она дополнительно прикинула и решила пойти в обычные нормальные проститутки, где без затей, ремней и сложного дележа.

По внешним данным мамка приняла её на раз, оценила в сотку, и Светка приступила к работе, держась от народа несколько в стороне. История собственного обмана и опыт плётки и голенища закалили её настолько, что силу Светкину другие девчонки не почувствовать не могли и невольно её сторонились. Допускала она до дружбы с собой лишь натуральных москвичек, по специальному отбору и паслась с ними белой костью чуть в стороне от основного собрания, но совсем по-свойски только к одной из них относилась, к худющей Косе. От других девчонок, когда слышала мягкое «гэ» или же когда улавливала признаки семитской, наружности на клиенте, брезгливо зажимала уши и сплёвывала об асфальт, за что и получила от девчонок кликуху Светка-Москва. Такие у Светки две были главные фобии. Из немосковских девчонок жаловала Светка-Москва только одну меня, в смысле, терпела общение, потому что я её спасла от Бог знает чего — никто не знает точно, от чего. Об этом и продолжаю рассказывать.

Одним словом, поехали мы в газонефтяную ту баню и добрались, когда мужичье тамошнее распарилось уже докрасна и накирялось в лохмотья. Их тоже пять было там, как нас — один на одну получилось, но главного я вычислила сразу, по ленивой повадке и равнодушному глазу на других своих же. Поляна накрыта, я вам скажу, была неслабо — ну всё, просто всё, что бывает — всё на столе: хавка любая, виски отовсюду, рыбка, зелень, окорочок. Сами они веселые были, добродушие демонстрировали и щедрость, но не голые пока, в простынях находились. Мы тоже переоделись культурно, тоже в махровые простыни поначалу: выпить для прелюдии, покушать с нефтяного стола и пообщаться для ознакомления с клиентом. Вижу, Светка напряглась, набычилась слегка и не пьет. Ну про это-то я знала — она последний год не принимала почти, на сухую работала, печень лечила от накопившегося алкоголя — поддавать ещё на «Госпоже» начала — так что причина была не в том, а другая. И я всмотрелась тогда в мужиков почётче и увидала, что её напрягло, Светку-то. Один, что с краю, кстати, очень обходительный и веселый, явные признаки нерусской национальности выдавал и говорил с картавью слабой, как Ленин. Вот этого Светке и хватило, видно, чтобы опасаться его выбора в её сторону, она перешла даже, между делом, на другой край, чтоб не сошлось. Подумала, наверно, когда разбор начнется, мужики, и так пьяные, брать станут, что ближе расположено, и тогда это будет не она рядом с ним, а Мойдодыр или Зебра.

Но самое страшное случилось, пока я в них вглядывалась по очереди и не поняла внезапно, что главный их, тот, что с начальственной повадкой, напоминает мне кого-то давно далёкого, но очень близкого. И тут меня выстрелило: так Андрей же это, Господи Боже, это же Андрей мой с баррикад, хоть и в очках теперь от Гуччи-хуючи и с животом не своим — первое предательство и первый оргазм моей жизни; вот как, стало быть, обернулась для него революция — нефтью с газом и сауной с девочками, вот за что мы тогда с ним боролись и Высоцкого по ночам хрипели.

Меня колотнуло изнутри, но я постаралась виду не подать, а сохранить спокойствие и профессиональную по его вине гордость. А сама не знаю что делать надо: остатки прошлой памяти немедленно предъявить ему и посмотреть, что скажет, или же не признаваться, если сам не увидит во мне ту девочку, разгружавшую вместе с ним грузовик с баррикадными шпалами и отдавшуюся ему потом в обмен на его обман.

И как раз время подошло нас разбирать и идти трахать на диваны приспособленные. И еврей — первый, тут как тут. Такой же веселый, такой же учтивый и не грубый, как и выпивал, как будто ничего Гарик Шилклопер со Светкой и не делал, никакой подлости не учинял ей, и всё осталось для неё без обид. Он не Мойдодыра, как назло, выделил и не нас с Зеброй, а прямёхонько стол обогнул и к Светке-Москве подвалил. Приобнял Светку и руку под простыню запустил игриво, где груди у Светки, что, мол, пошли, солнышко, потрахаемся с тобой на диванчике, а то подпёрло уже, невозможно одними глазами тебя поедом поедать. Светка глаза подняла на него и ничего не ответила — прикидывала, скорее всего, как поступать: отшучиваться, чтобы не допустить его до себя и поменять на другого, или пойти напропалую и придумать базар неприличный, чтоб как-то вывернуться, пусть даже без денег после всего. А газовик еврейский не врубается совершенно в Светкин внутренний мир, ему скорее надо уже, созрел, видно, вот-вот брызнет из него желание, и он торопит: скорее, скорее, лапочка, бегом давай! Ну точно, как Шилклопер тогда говорил ей, Гарик проклятый, такими же подлыми словами.

И знаете, что Светка сказала ему? Отъебись, гондон, сказала и отвернулась. У того пачка отвисла от неожиданности, он за руку тогда ее ухватил и заорал, как ненормальный:

— Ах ты, паскудина ебаная! Ах ты, проблядь грязная, ты с кем это права качать надумала? Имеешь представление, хотя бы, сука?

Мужики с мест встали, хоть и пьяные, и на всех нас недобро уставились, мы тоже поднялись с девками, не знаем что делать, никто не ожидал от Светки такого, и ни от какой девчонки это было невозможно предположить, вообще никогда. И снова получилась мизансцена, почти немая сцена, сказал бы мой театральный учитель и отчим Валерий Лазаревич Берман, если бы стороны не матерились и не выкрикнули грязные обвинения друг в друга.

А дальше, знаете как произошло? Ужасней не бывает. Светка поднялась на ноги, вырвала руку из той руки, и от усилия этого и памятной ненависти к сутенеру Шилклоперу всё съеденное на поляне этой вырвалось из неё залпом обратно, непосредственно на еврейского обидчика, на нефтяника по газу, все как есть непереваренные ещё куски деликатесов.

Андрей угрюмо окинул взглядом получившуюся картину моральных разрушений и спокойно так кивнул одному из своих. Тот, видно, понял что-то там своё и направился к выходу бани — думаю, звать кого надо для производства со всеми нами расчета. И тогда я решила, что делать мне с Андреем, как прошлое наше восстанавливать.

— Стой, Андрей! — выкрикнула я и посмотрела на него так, что он кивнул тому обратно. — Подожди! — Я обогнула стол, подошла к нему, взяла за руку и повела в предбанную спальню, где застеленные диваны. Он, странное дело, не стал сопротивляться, а пошел куда повела с недоумением на хозяйской физиономии — уже в тот момент чего-то, наверняка, ему начало припоминаться. Я прикрыла дверь за собой и спросила: — Узнаешь? — он неуверенно молчал, пытаясь что-то в себе растолкать. Тогда я скинула простыню, сделала оборот вокруг себя и переспросила: — А теперь?

Он вперился в мое тело глазами и тут до него докатилось, достучалось чего-то изнутри, из забытой сердцевины самой. Андрей присел на диван и поднял глаза на меня:

— Кира, кажется? Ты?

Я тоже присела рядом, положила ему руку на руку и мягко ответила:

— Кто ж ещё-то, Андрюшенька?

Больше всего я боялась, чтобы задуманное разоблачение себя не оказалось напрасным и всё равно не кончилось общим наказанием под горячую руку. А как ребята эти из новых богатеев отомстить могут — не сюда рассказывать, больно страшно получится; это вам не зубы об асфальт поточить или стаффоров с поводков сдёрнуть, хотя скальпели те, помните, на болоте? — тоже страшно могло получиться в финале аборта.

Но боялась зря на этот раз — внезапность моей догадки помогла и спасла всех нас.

— Кирка-а-а-а, — протянул он, улыбнулся и обнял меня. — Куда же ты делась тогда, а?

Я прекрасно понимала, что ему стыдно и что он дуркует сейчас, но виду не подала и перевела беседу в нужное русло:

— В проститутки после тебя подалась, — ответила я с отчаянием в глазах, — работать начала. На трассе в Химках постояла, школу первую прошла, а дальше к центру ближе переехала, тебя чтобы повстречать ненароком. Ты мне выбора не оставил: ни вещей, ни денег, ничего. Пришлось выживать таким образом, а оттуда в воронку меня и засосало черную, и дна там не оказалось, так и продолжаю падать вниз. — Я сама удивилась своей поэтической способности вырулить, когда горячо, не потеряв при этом лица, — вот, что значит блядский опыт в сочетании с театральным прицепом.

Эту часть ему явно не хотелось развивать, и он увел зарождавшиеся отношения в малозначимую для него сторону:

— А зачем подруга твоя Шпеера обговняла, а?

Именно на такой поворот я и рассчитывала и отреагировала без запинки:

— Я, понимаешь, когда тебя признала, успела ей про тебя шепнуть, ну, что ты у меня первый в жизни мужчина был и я тебя любила, а она расчувствовалась, что мы вот так встретились, в вашей бане, а нигде больше, и расстроилась…

В общем, закончилось всё нормально: Андрей трахался со мной под романтику воспоминаний, получив в ответ на них сымитированную мною парочку фальшивых оргазмов, по типу «не так я вас любила, как стонала», Мойдодыр — с отмытым от Светкиной блевотины еврейским газовиком Шпеером, а трое других — с Зеброй, Светкой и Косой. Потом Шпеер попросил у Андрея ещё меня, но Андрей не разрешил, а Зебру тот сам не захотел из-за шрама на животе, смутил его шрам её — если б только руки, тогда — да.

На прощанье Андрей дал мне пятьдесят баксов сверху во искупление старого долга и не дал зато никакого телефона для связи с прошлой памятью, а я сделала вид, что забыла спросить. Сказал лишь, в шутку, вроде, что пора бы мне самой точкой владеть, а не по саунам шастать, как по баррикадам, — сам-то он вырулил, не на дядю теперь трудится, не на Джексона-Аркашу какого-нибудь, а на самого себя газ качает и нефть из скважины отсасывает — и всё благодаря «живому кольцу» тогдашнему, установленным вовремя оппортунистским взглядам на жизнь. Так и расстались, а Светка-Москва мне с тех пор должна, за что и смиряется с моим молдаванским происхождением и сомнительной фамилией.

Одно только не упомянула я — Косу тогда Андрей оставил на продолжение под отдельный с ней расчет, и она с нами не вернулась из бани при газовой спецгостинице. Мне он объяснил, что для компаньона её хочет подержать ещё, а тот не прибыл пока. Но я-то поняла, что для себя добавить хочет, а не для компаньона — запал на Косу, на лысый шар её эротический в варианте для горячего пара, скорей всего, и искренне удивилась тогда, что не впрямую сказал мне, а через версию про друга. Выходит, не такой он, всё же, конченный газовик или нефтяник, как я подумала сразу, когда он изворачиваться стал, — совесть у него имелась какая-то в остатке. И меня это порадовало, честно говорю, не гоню.

А Коса? Да и слава Богу, что срослось у них на ещё раз, кроме основных бабок, я не завидую никому, когда не надо. Зато, когда надо, стараюсь не прощать. Но это так, к слову. Но про Косу скажу пару фраз отдельно, коль разговор зашел и её купили к тому же.

Коса была Косой не потому, что худая, как смерть, а из-за длиннющих своих волос, не стриженных почти с самого детства. Тоже аномалия, но, согласитесь, терпимая вполне, так как волосы у неё на самом деле были потрясающей красоты и невероятной длины, добивающей до земли. Коса гордилась волосами своими невозможно, так как особенно больше гордиться было нечем — очень была худа и не очень лицом. Носила их она по всякому: и на полный выпуск при погоде, и по двум плечам, и по одному вбок, и на тугой закрут, и по другому. Но главнее всего голова её выглядела — и это сильнейшей было для Косы стороной при оценке её клиентом целиком — когда все они были в одной центральной косе, волосы её, в тугой и толстенной. Самым большим недостатком была трудность драгоценность эту вовремя предъявить покупателю до того, а не после. После — нет разговоров: не было ни единого отморозка, бандита или нового русского, кто купил бы впопыхах поначалу, но потом не отметил бы, разобравшись, это качество Косиных волос, и не прицокнул бы восхитительно языком. Однажды ведущий взял её из вечерней передачи для населения, куда звонят все, кому не хера делать, и глупости сообщают, думая, что они так за родину болеют. Потрясся, как и другие, её волосами и говорит, давай, мол, сюжет снимать будем, что такие волосы есть. Но потом передумал сам же, что выйдет как-нибудь наружу её профессия и его заденет репутацию. И не стал снимать, а оператора своего направил, чтобы Коса отъехала с ним для отдыха, а не съемки: но ей-то все равно как, лишь бы не наебали.

Так вот, как раз и недорабатывало это достоинство из-за неудобства быстрого показа вместе с остальным телом. И недобирал клиент Косу поэтому, не покупал часто, так как главного не видел в темноте показа, и работа шла у неё слабо, без огонька. А потом случилось страшное, что закончилось нормально, в общем.

Приехал клиент, солидняк, иногородний, волосы сумел разглядеть у Косы, купил её у Лариски и повёз в отель. Волосы в тот раз незаплетенными были, на свободный выпуск лежали. В номере у себя солидняк тот Косу раздел, пощупал, повертел так и сяк худыми сторонами тела и попросил в косу волосы собрать, в хорошую, аккуратную, красивую косу. Ну, дело привычное — не он первый, не он последний с такой просьбой домогается. Она стала плести, а он ушел в санузел. Оттуда кричит, что готова, мол, или нет коса. Она кричит, что нет ещё, не готова. Через время снова кричит то же самое — а она уже кончает почти. Тот так и сидит, не выходит из санузла. На третий раз сама пошла и говорит — всё, заплела. Тогда солидняк дверь ей распахивает, сам голый, и втягивает Косу за руку. В унитазе — полная куча лежит от него, тухнет, а сам он дрожит весь и говорит, что, давай, мол, пожалуйста, утри мне зад после дефекации, а то мне не с руки самому. Коса напряглась, но подумала, с рукой что, может, у солидняка, паралич, вдруг, прихватил внезапный или судорога, и отрывает бумагу туалетную для оказания первой помощи. А солидняк бумагу отшвыривает и задницей разворачивается, а в руку берет бритвенное лезвие и очень, очень спокойно рассуждает и слова медленно чеканит, что, пожалуйста, мол, дорогуша, вытри мне анальное отверстие этим вот самым и на косу кивает самой же ею приготовленную.

Тут Коса всё и сообразила: что — маньяк, что — убьет, и что надо вытирать. Она присела на корточки и трясущимися руками всё, как он хотел, сделала. А придурочный этот извертелся весь, пока его утирали, подстанывал и по всей длине косы, чтобы утирка получалась, косу сам подправлял. Про бритву свою забыл, лезвие из руки его выскочило и так брошенное до конца экзекуции и провалялось без применения. Он и потом ей ничего дурного не сделал, если не считать саму просьбу, и поблагодарил, и секс ему тоже не понадобился. Одного только не позволил сделать — вымыть волосы и вообще зайти в ванную после всего этого. Проводил вежливо, пожелал всего хорошего и закрыл дверь.

Представляете состояние Косы? Она ринулась вниз, в туалет, мужской, женский — любой, искать воды, рвать волосы, всё, что угодно с собой делать, топиться, душиться, биться об что-нибудь головой. У консьержа внизу ножницы вырвала из рук, и бешено косу свою отрезать стала, кромсать на куски, резать, резать, резать. И выть, выть, выть…

Это была неприятная часть биографии. И надо отдать Светке-Москве должное — именно она привела Косу в чувство, сумела найти нужные слова, ей даже удалось перевести всё в шутку и вернуть Косу на точку. У тебя, Коса, сказала она ей, всё устроено, как у настоящего осьминога — и ноги от ушей, и руки из задницы, и коса оттуда же теперь, хоть и ни при чем.

Коса вернулась абсолютно бритой под круглый матовый плафон, сказав, что никогда больше в жизни на голове её не будет ни единого волоска.

Но была и другая часть, плюсовая, так как, отсчитывая с той поры, Косу стали часто покупать из нашего отстойника, потому что худобу её смертельную Светка переориентировала в модельную стройность, придумала образ и стиль, а для лысого шара подобрала короткий блядский парик, нагло торчащий в стороны перьями разной масти, и сказала, что теперь всё стопудово. Клиент пошел на Косу косяком, — прошу извинения за такое тавтоложное высказывание — и она быстро и хорошо стала подниматься на бабках. Но прозвище «Коса», хоть и лысая, так за ней и осталось…

Неудобство, которому я не могла найти внутреннего объяснения, начало жечь мне печенку через короткий промежуток после газпромовской бани. Долго я не могла понять, в чем его суть и почему оно принимает непроходящий характер, как хронический, но не воспаленный геморрой какой-нибудь или вялотекущий герпес. Иногда я ловила себя на мысли, что это связано с домом, с Бельцами, и тогда я каждый раз накручивала маму, чтобы тут же убедиться, что с детьми всё у неё хорошо — у меня, в смысле. Первое прояснение пришло после того, как меня избили очень сильно и недалеко от точки, что было особенно обидно, так как рядом были свои: охрана и все другие. Но сейчас я понимаю, что место он выбрал не случайно — хотел себя тоже в зону риска загнать, чтобы щипало сильнее и адреналинило.

Вида мужчина был совершенно приличного и поведением своим, когда покупал, предположительных сомнений у меня не вызвал. Тачка тоже была подходящей, из недешевых самых, с кожей внутри. Каждый раз после дурного события с девчонками или мной я внимательно думаю, почему произошел такой промах на грани опасности жизни. И отвечаю себе, что, потому что те, кто нас мучает, бьет и не платит, всегда оказываются ещё ушлей и загадочней, чем сами мы. Мы — опытные жертвы, то есть, подопытные, но с собственным опытом, а они — и в этом их сильная часть — ни на какой опыт не опираются вовсе, не дают себе труда опереться, и поэтому получаются непредсказуемыми: и как выглядят, и как ведут себя, и как чувствительно издеваются.

Так вот. Не успели мы отъехать недалеко, но уже в глухое место, как он тормозит и говорит, чтоб я разделась наголо и перелезла назад. Я, естественно, послушно мужской воле раздеваюсь, перебираюсь и жду секса там же, сзади. Клиент аккуратно одёжу мою на переднее сиденье складывает, стопочкой, трусики сверху, как положено, и говорит, чтоб выходила на улицу. А там апрель — не лето. Я улыбнулась недоверчиво и вопросительно посмотрела на его водительское место, что, зачем, мол? А он тоже лыбится и спрашивает, чего это я улыбаюсь так, словно у меня хуй во рту, неживой улыбкой. На всякий случай я соглашаюсь, чтобы избежать подвоха и потом всё перекачать в шутку с его стороны и выхожу. И стою. Он сам выходит тоже, огибает тачку и без одного слова или подготовки бьет меня ногой в живот, так, что я голая заваливаюсь в апрельскую лужу. И еще я не успела прийти в себя от боли и заорать, как он мне тихо говорит, что, рот откроешь — убью. И я ему поверила и не заорала, а стала терпеть дальше, потому что он стал избивать дальше. Он бил меня остервенело обеими ногами и добавлял ещё одной рукой, а другой рукой вынул голый член и стал его мастурбировать и заводить глаза на небо. И поэтому мне повезло, что его взор не глядел точно в меня, и из-за этого он часто промахивался мимо. Но больно всё равно было страшно и кроме того, ещё дико страшно отдельно, что не выполнит обещания и прикончит. Я уворачивалась, как умела, закрывала по очереди брюхо, голову, пах, все другие женские места, и мне удавалось, в общем-то: клиент был в полной невменяйке, додрачивал уже до оргазма и ему было неудобно качественно кончать и так же эффективно по мне попадать башмаками в одно и то же самое время. Тут он задрожал и выплеснул в лужу и на меня конечный продукт своего и моего истязания. Дальше он спрятал орган, глубоко вздохнул и взглянул на меня уже другими глазами: заинтересованными и по-человечески, с состраданием. Он подал мне дрочильную руку, и я на волне страха взяла её. Затем он вынул из багажника полотенчик и аптечку, обтер меня сам и промокнул ссадины и раны йодом.

На заднем сиденье я оделась, и он отвез меня ближе обратно к точке. А, высаживая, извинительно сказал на «вы», что, простите меня, мол, голубушка, я не со зла такое творю, а по необходимости, связанной с особенностями физиологии организма, иначе я не достигаю оргазменной разрядки, а другие любые способы не обеспечивают требуемого результата — можете мне поверить, я много чего перепробовал и успеха смог достичь лишь при избиении обнаженной натуры на свежем воздухе. Вот так. И я подумала, что мне ещё повезло, что попала в руки к этому сложно организованному клиенту после того, как он, судя по всему, завершил серию опытов по достижению удовлетворения в отношениях с женщинами, а то могла бы попасть в промежуточный период исследований, и чем это закончилось бы всё — не знаю.

Отлёживалась я после того случая дней десять и много передумала про себя. И вдруг всё прояснилось, потому что вспомнились Андреевы слова, что я работаю на дядю, а не на себя, не на собственную точку, а на собственную погибель, если такие клиенты будут у меня и впредь. И я заболела именно после той апрельской лужи: не простудой и не от ударов, ранений и гематом, а от прилипшей накрепко мысли, что прав Андрей был в бане-то, прав абсолютно, хотя и негодяй — вызрела я на этой работе, подошла внутренне к этапу другого пути, более прямому и выгодному, чем нынешний мой, — к разделу жизни кардинальному, независимому и самостоятельному. Пора, подумала, давно пора внести соответствующую поправку Джексона — Вэника в собственную, нестабильную по большому измерению жизнь и перелистнуть блядскую её главу, проститутскую её страницу, чисто рабочую часть её биографии.

Нет, если бы, скажем, всегда было по работе, как у Барби прошлый раз вышло, — тоже из Светкиного-Москвы окружения девчонки — но только, если откинуть печальный финал, то у меня и мысли бы не возникло пересматривать отношение к затянувшейся без творческого развития профессии, почти равняющей мою опасность с извлекаемым ежемесячно заработком, а ещё чаще делающей её выше приходящих денег. Я вообще заметила, что московские больше наших имеют девчонки, потому что они коммуникабельней гораздо, веселее на разговор и разводят клиента ловчей по праву местных.

А Эрику девки называют Барби, что она белобрысая, как кукла, и хохотушка без умолку. Всё время довольная ходит и ржет, хотя мне это в ней и нравится — не люблю грусть сама и на других тоже наводить. И у нас так на точке — никто особенно ни за кого не переживает, если не считать Зебру, у которой до любого несчастья чужого всегда доброе слово найдется и утешение. Но она не в счет, она ненормальная — я поняла про неё после истории с собаками, хоть она и по-хорошему в ненормальном смысле сколочена, — не все такие, как Зебра, а еще точней — все не такие. И я не такая. Так вот, про Барби дальше веду, почему ей повезло.

Взял её типа новый русский, но сам синий весь, это значит, пьяный. И такой же, как она, веселый — одно на одно попало у них. Сначала Барби подумала, на уборку взял. Это значит, как бывает: подваливает на точку клиент, но нужно ему не потрахаться, а быстренько квартирку убрать, ну там, выгрести всё, что собралось, пока жены не было или в отъезде находилась, чтобы не обнаружила следов от других баб и лишнего пьянства, пятна подозрительные трезвым глазом обнаружить и подтереть, волосню чужую пылесосом отсосать, запахи проветрить и забытую бижутерию по щелям выискать. Девчонки, в общем, соглашаются, прикинут — делов на пару часов, не больше, а бабки те же. Но это только кто не убирался ещё. Кто съездил разок — другой, доходчиво знают, как всё потом будет: уберешь ему, выищешь, проветришь, высосешь, а потом он как минимум отсосать попросит, но убедительно, с применением настойчивости, так, что, как бы не возразила, всё равно минетом в его пользу кончится или полноценным сексом. А после этого ещё одна уборочка, в миниатюре, но всё же — после себя самой уже, после своих же волос и прочих знаков отличия от жены. И редко кто из этих попрошаек добавит за нарушение оговоренного сервиса, поскорее выпроводить поспешит, а то вот-вот супруга заявится.

Так вот. Едут к нему и оба ржут от всего вокруг: тот — оттого, что синий, а Барби — потому что всегда такая. Синий говорит ей:

— У меня жена — не как ты, а маловеселая, но зато ее на сантимент обычно пробивает. Я ей про Париж рассказываю, типа «идешь, смотришь налево — ну в натуре, еб твою мать! А направо поглядишь — ну, вообще, мать твою еб!» А она в слезы. Я, типа спрашиваю: «Ты чего плачешь, дура?» А она отвечает, типа через плач свой: «Это ж красотища-то какая, Коля?» Она у меня из Череповца сама — откуда взял, такой и осталась, без всякого подвоха: ни хитрости никакой не прилипло, ни потрахаться с развратом чтоб, как со стервой.

А потом снова уже Барби говорит:

— Дай руку на коленку положу.

А Барби продолжает ржать и отвечает:

— Пятьсот рублей. — Это она просто так, с потолка, по дурке.

Синий дает без вопросов и тут же говорит:

— Дай поцелую на том вон светофоре.

Барби ржет и снова реагирует, и снова по дурке:

— Пятьсот рублей.

Синий снова без никаких дел выкладывает, и с удовольствием, причем, и дальше:

— Колготину приспусти, — она: — Пятьсот, — он: — На лифте поедем или пешком? — она: — Пятьсот, — он: — Трахнемся для разгона знакомства? — она: — Пятьсот.

И каждый раз дает без разговоров. А она ржет и складывает бабки, как родные. Перед утром отлить пошла и объемный пакет с собой прихватила, куда складывала. Прикинула, и её там же Кондрат почти не хватанул, в евросортире: на баксы перевести если — три штуки выходит, без чуть-чуть всего не добивает. На часы смотрит — время вышло по работе, она — одеваться, собираться, прощаться. Синий растолкался, всё ещё не в себе, не прочистился до конца — провожать пошёл до Дверей, об коридор спросонья спотыкается сам, совершенно в обстановку не въезжает — чего и как. Барби снова благодетелю своему заулыбалась, расчувствовалась от дикой этой удачи, в щеку синего поцеловала и отпрянуть собралась, чтоб уйти. А синий за пакет с набросанными пятихатками держится рукой, как для равновесия, и не отпускает. Эрика вежливо пытается пакет освободить и вместе с ним выскользнуть уже насовсем из евроапартамента, а новый русский коротким энергическим движением первым пакет от самой Барби освободил и побрел обратно досыпать с ним в евроспальню. Сказал только, не оборачиваясь, что сам весёлый и любит весёлых, но до степени разумного предела. Вот так, вот и верь после этого новым русским, пускай и синим даже в дупелину — в последний момент всё равно не позволят тебе испытать горделивое чувство за твое же искреннее обаяние и договорную честность, по-любому переиграют и останутся не внакладе, где деньги.

Но даже, если бы ситуация с Барби закончилась бы для неё пакетом, то всё равно полагаться на такое дурко не следует: чудо — оно чудо и есть, чтобы не случаться и не повторяться больше. И ещё свою часть в раздумья мои добавил сон, который случился тоже в эти дни, пока выздоравливала от лужи.

Апрель кончился и начался май, сон тоже получился майский, светлый и радостный, как первый гром. А приснилось мне, что еду я в трамвае из Бельцов в Москву. Оттуда проводили меня отчим, Валерий Лазаревич, и мама. Они стояли, облокотясь друг на дружку, и махали мне вслед рукой, оба улыбались по-доброму и напутственно, и всё было у всех хорошо. Я ехала, смотрела по сторонам и радовалась, потому что знала, что именно мне нужно обнаружить за окном, какое место должно остановить на себе мой взгляд и вписаться в мой разум.

Уже была Москва, все время тянулось Садовое кольцо, оно было нескончаемым каким-то, но не утягивалось дальше Смоленского бульвара с прилегающими переулками. У каждого очередного переулка вагоновожатый давал короткий звонкий сигнал, приветствуя подходящее место за окном, весело оборачивался и преданно глядел мне в глаза, спрашивая как бы своим веселым поворотом: что, мол, на этот раз, как тебе? Водителем трамвайным был Эдик, ученый по математике, Эдуард, незаконный отец моего Артемки, но он на это, в общем, не претендовал, всем своим видом показывая, что полностью доверяет мне воспитание нашего мальчика, исходя из того, что я заботливая и трудолюбивая мать, а он ни по одному параметру, кроме знания теоретической геометрии, со мной в сравнение вступать не смеет.

Пути состояли из рельсов, а рельсы под нами были параллельны, и поэтому мы ехали совершенно спокойно, зная, что прямые внизу, направляющие наше движение вперед, никогда не приведут к беде, из-за невозможности пересечься и привести состав к краху. На другом конце пути меня уже поджидал другой Берман, Лазарь Валерьевич, но без жены, потому что она как раз была на даче с детьми. И он это знал, и я это знала, и старший Берман это знал, отец его. А также знала это мама и не имела никаких возражений, потому что она до сих пор думала, что я не к нему еду с согласия обоих Берманов, а на работу, в торговую сеть, где продолжаю трудиться двенадцатый уже год подряд без разрыва стажа, если не считать невыходы на службу в месячные дни.

Младший Берман стоял на краю Смоленского бульвара и тоже махал мне рукой, но уже на приём, а не на отправление. В руке у него был поводок с двумя красавцами стаффорширдскими терьерами, обои кобеля, которые радостно извивались и терлись боками об его ноги. Я помахала ему рукой в ответ, и он засмеялся. Вагон плавно затормозил ход и остановился. Эдуард поднялся с места и, приветливо кивнув Лазарю, переместился в конец вагона, туда, где размещался точно такой же пульт управления электрической трамвайной тягой. Он коротко звякнул в городской воздух, и вагон стронулся в обратном направлении, туда, где меня ждали мама с отчимом Берманом, на другом конце Смоленскобульварной трассы, на том, на котором размещались Бельцы и два часа на автобусе от них.

И снова прямые под нами были исключительно параллельны, и все мы были этим обстоятельством весьма довольны: и мама, и я, и оба Бермана, и оба добродушных стаффора. И внезапно меня переполнило случайным чувством к недалекому прошлому, и я с гордостью крикнула туда, где должна была ещё виднеться мама:

— Мамочка, мама! — и указала рукой на Эдика, — вот отец твоего внука, вот Артемкин папа!

Мама услышала, но видеть Эдуарда не могла. И тогда она взволнованно крикнула из ниоткуда, пытаясь получить хотя бы главный ответ на мучавший её больше других вопрос:

— А он высокий, Кира?

И тут я поняла, что совершенно не помню, какой он, мой Эдик, какого роста. Я оглянулась и всмотрелась в место для возилы, но Эдика там не было, он пропал. Трамвай продолжал движение по параллельным рельсам, железные колеса оставляли на них параллельные железные следы, но впереди снова начал прорисовываться Лазарь, а не молдаванские родственники, как будто, рельсы остались недвижимы, но поменялась сама география вокруг них, ровно на сто восемьдесят градусов: на 90 — выше нуля и на 90 — ниже. Переулки, примыкавшие к Садовому кольцу, те самые, которые мне и были нужны для отстойника, снова оказались справа по ходу трамвая, а не слева — специально, подумала я, чтобы тачкам заезжать было неудобно на показ, и я прицельно решила разобраться, кто же так ведет мой трамвай, что ничего не сходится, кроме параллельного под нами направления рельсов. И я посмотрела на возилу:

— Руль, — спросила я его, — куда едем?

Руль обернулся, но это был не он и, само собой, уже и не Эдик. На месте Руля восседал непосредственно Евклид, сам лично, чисто собственной древнегреческой персоной, с гипсовым лицом и каменными кудряшками на голове. Он кивнул мне в противоположном направлении и вежливо на «вы», как и Эдик, намекнул:

— Спросите у Бернхарда, пожалуйста, ему лучше знать.

Я растерянно обернулась в направлении кивка и обнаружила ещё одного Руля за противоположным трамвайным пультом управления вагоном.

— Руль! — крикнула я тому Рулю, не Евклидову, — чего так едем кривожопо?

Второй Руль обернулся и тоже не оказался самим собой, зато я сразу догадалась, что теперь вагон ведет чисто Риман, собственной многомерной персоной.

— Скоро уже, — добродушно сообщил Бернхард Риман, — скоро доедем, там будет точка пересечения рельсов между собой, и напротив как раз будет ТОЧКА. Подождите немного ещё, пожалуйста, — и задумчиво добавил, не поворачиваясь уже:

— А про жопу вы зря задеваете, жопа — не часть тела, жопа — это состояние души…

Он продолжал движение, и я не успела еще осознать высказанную им мудрость, как впереди вместо Лазаря Бермана, сына своего отца, вновь начали проступать неясным контуром очертания отчима Бермана, отца своего сына, а заодно и мамины тоже. Они то продавливали изображение сильней и были чётче, то расплывались в дымчатом выхлопе нечистой столичной атмосферы, то внезапно менялись местами между собой.

А потом трамвай задрожал, потому что и Евклид и Риман одновременно ударили по электрическим рычагам, пытаясь перетянуть вагон каждый в своем единственно правильном направлении движения, и тогда внизу под нами затрещало, под самой вагонной серединой, где сидела я, Кира Берман, заложница и раба двух противоположных научных титанов, и что-то гулко задолбило в трамвайное днище, тоже прямо подо мной. Вагон затормозил в бессильном сопротивлении каждому из возил и медленно стал подниматься на дыбы. Я схватилась за сиденье, обняла его обеими руками и закричала. Но страшный треск из-под начинающего разламываться надвое вагона был ещё сильней моего крика и заглушил его без всякого труда. Вагон подбросило и опустило на землю, на вырванные из асфальта и пересекшиеся между собой рельсы.

— Всё! — сказал одномерный Евклид. — Пиздец, приехали. Точка!

— Всё! — сказал многомерный Бернхард Риман. — Пиздец, приехали. Точка! — и, развернувшись к Евклиду, неучтиво бросил: — А, кстати, Евклид — это кликуха или фамилия? А то у тебя, может, как у Эдика, кроме имени и нет ничего, отчества даже? Хули тогда земными параллелями заниматься?

И оба они посмотрели в сторону начинающегося от Смоленского бульвара незаметного переулочка, уплывающего в глубь староарбатских земель. Риман — победителем, Евклид — побитой собакой, но оба, не сговариваясь, синхронно повторили:

— ТОЧКА! — и тут же оба исчезли в асфальтовом разломе земли на месте трамвайного крушения, так же как и родня, провожающая и встречающая меня здесь же, вдоль линии трассы Смоленского бульвара, но кто теперь из них был мне кто, я уже не знала точно. Другое нормально сообразила — вот где будет моя персональная точка, вот, где теперь я буду хозяйничать сама — на этом вот самом месте непараллельного пересечения параллельных рельсов. Пиздец!

После сна этого прошел ровно год, чуть больше — как раз и начинался мировой этот футбол, с чего я начала вспоминать всё третьего дня тому назад. И весь протекший год я про сон вещий вспоминала, никак меня он не оставлял, постоянно будоражил воображение, хотя работать продолжала как обычно — все дни подряд за вычетом трудных. И, знаете, несмотря, что особенно рисковых беспределов за отчетный период с нами не случилось со всеми, с Зеброй и Мойдодыром, но угомониться у меня насчет идеи о своей точке всё равно не получалось — так прикипел тот сон с Евклидом и другим геометром из Германии, который теорию на практике доказал — на живом Эдиковом глобусе мира.

И действительно, год был неплохим, если рассматривать историю с ватутинским бассейном не как драматическую опасность, а как просто неприятное происшествие, после чего у меня — ничего, у Зебры — ничего тем более, а у Нинки — простуда и температура с сухим кашлем ниже бронхов. Расскажу заодно.

Брали тот раз снова без отсмотра. Приехал джип с охранником и два микроавтобуса с возилами только. Охранник купил двадцать девчонок, ну и нас, само собой среди них. Лариска была первой, успела подвернуться под джип и сгрузила всю бригаду оптом — рада была до усрачки. И мы поехали в поселок Ватутинки по Калужскому направлению. Что будет праздник жизни, никто из девчонок не сомневался — так только самые крутые берут, без разбора, а значит, и без претензий на потом. Это я на всякий случай уточняю, к разговору. Время, если помните — дня за три перед футболом, конец самого мая.

Приехали. Ну — домина, как водится. Выходит сам, с пузом и не разговаривает, рядом охрана. Пить, есть — ничего подобного нету, нигде ни стола не видно, ни фуршета, ни музыкалки, ничего. Нас построили, как на показе: он смотрит, сам хмурый остается, без эмоций, без приветливого слова, без ничего опять. Больше всех это дело Светке-Москве не понравилось. Она меня тыкнула сзади кулаком и прошептала, что попали мы, точняк: она, зараза где человеческая — за версту чует, её на подозрительную ненависть прошибать начинает сразу и плохую догадку. Но не дёргается сама, потому что силу чувствует, от этого человека идущую и власть. А он всех так медленно пересмотрел, опять ни говоря ничего, глазами прощупал внимательно и охране чего-то шепнул. Главный по охране, бригадир их, к строю прошел, Зебру отделил и в микрик автобусный отвел. И Зебру увезли, а потом выяснилось, что обратно на точку — выходит, за так отпустили, без работы. А потом и сам ушел в дом, и больше мы его не видали на берегу.

Охранный бригадир после этого скомандовал всем раздеваться, одёжу на стульчики пластмассовые у бассейна складывать и голыми всем в бассейн купаться прыгать. Ну, немного после этого нас удивление непривычное отпустило, все расслабились, кроме Светки, всё с себя поскидывали и в бассейн тот попрыгали. И думали, конечно, что как всегда — тепло будет в воде и не глубже, чем по грудь, ну, а сам смотреть будет и кайфовать до того, как выбирать из нас начнет для секса.

А вышло наоборот: дна было не достать ногами по всей глубине, и вода теплой не была, а была естественного уличного градуса без дополнительного подогрева. Ну мы поплавали сколько-то, кто умел, а кто не умел, тот просто поплескался и руками за бортик держаться стал, чтобы ждать конца водной процедуры. Но глядим — кто за края держится, охранники подходят к ним и безразлично так ногой руки сталкивают, чтоб обратно в воду купались шли. И не в шутку, причём, а по-серьезному сталкивают, и по-серьезному неулыбчиво. Так проходит около часа. Девки уже телом все дрожат, я тоже со всеми вместе. Этого так и нет на берегу, а охрана молчит, наблюдает и сталкивает. Тогда стали сами вылазить, не держаться, а пытаться выйти через лесенку. Они снова не пускают и кивают, чтоб купались в воде. Тогда все заорали, когда поняли, что не игра это для хозяев, а план ублюдский, издевательский. И кинулись вылезать в разные стороны, все разом. Но и они тогда разбежались к нам, тоже почти к каждой, и в воду пошвыряли обратно, но уже грубо, с применением силы ног, ботинками.

На этом всё закончилось. Я имею в виду, любая попытка другая выбраться из воды на сушу. Светка-Москва больше всех мучилась от этого, что знала всё наперед и в воду изначально полезла. Но также знала она, к кому попали и что не стоит противиться — просто могут убить, если что. Коса в это не врубилась и попыталась права прокачать, на испуг взять охрану, ментами погрозить, омоном на завтра. Так с неё парик сдернули, за подбородок наверх вынесли и к лысому шару ненадолго сигарету поднесли горючим концом. Коса обратно рухнула в воду, тушиться, и больше оттуда не возникала. А мы, кто плавает сам, других девчонок под локти держали, чтоб они ко дну не пошли, и было уже не до тепло-холодно, а до держусь-тону, борьба на выживание под контролем специально обученного персонала. А сам, кто-то видел, из окна сверху смотрел через жалюзи. Зачем всё это — тоже мы никто не знали — может, тоже дрочил, как со мной тот, вежливый, с полотенчиком и аптечкой.

Махнул нам бригадир часов под пять утра, когда жалюзь захлопнулась наверху и, видно, сам спать отправился, насмотревшись на нашу беду. Рукой призвал, что, мол, вылазьте оттуда, хватит полоскаться. Быстро сказал одеваться, всех по машинам и в город назад, до первой метростанции, как из области ехать по шоссе.

Вот и вся неприятная история, последствия вы знаете, кроме тех, что воспаление легких у Косы случилось, и её на другой день по скорой в больничку повезли. А воспаление подхватила почему она, а не другие, я знаю точно. Коса — самая из нас рослая, и до дна ей удалось, в отличие от прочих, дотянуться цыпочками. Так она на них и простояла без движения почти, пока другие барахтались и волей-неволей себя вынужденно прогревали двигательными упражнениями, и мы все: кто простудился, кто — ничего, а Коса единственно свалилась в тяжелое нездоровье.

В больничке выяснилось, что страховое свидетельство отсутствует, хоть и москвичка, и хотели скандал открыть, чтоб отказать в медицине, но Светка всё устроила, договорилась, денег запустила куда надо и пообещала ещё в случае успешного лечения и ухода за полумертвой Косой дать дежурному врачу за полцены, кроме бабок, со скидкой, по льготной ставке, как для бандита на субботнике.

Что сейчас с ней — не знаю, не видала их никого ещё, чтобы поинтересоваться. Ну и ещё девчонка одна белорусская, точно не помню с какого места, покрылась тем же утром розовой коростой по всему телу, и все поняли сразу, что на нервной почве, и поэтому решили, что не страшно, типа аллергии, пройдет — была бы инфекция, то и другие заодно цепанули бы горюшка заразного, но больше ни у кого не оказалось.

Одно для меня сплошной неразрешенной осталось загадкой: почему хмурый господин из Ватутинок Зебру одну выпустил, а других — нет, что такого он в Зебре особого обнаружил, что пожалел её и обратно доставил? Если по причине азиатской наружности, то, вроде, понятно тогда — не любит или брезгует. Но тогда должен был послам своим команду дать прежде, чем на точку посылать — черножопых не покупать и не везти. Но, по-другому взглянуть, как было, — больно он её долго взглядом ощупывал, туману наводил, хотя сразу ж ясно, что Дилька не белого племени, как все остальные, а чисто восточного разлива. Зебры её, если только, на руках приметил и внешне отшарахнулся? Тоже — нет, рукав Дилькин ниже зебр спускался, не давал смотреть до купанья. А потом вдруг поняла я чётко, само дошло — просто он, наверно, увидал в ней тоже особую силу, мудрой своей опытной кишкой почуял: прикинул, что эта — не уступить ему сможет, если что, не согласится на всё, что он делать скажет, и всю обедню ему испортит дрочильную или какая там у него намечалась. И я ещё больше Дильку зауважала, но внутри себя, с самой с ней этим не поделилась после.

Вот ещё что — давно всё хотелось Нинку упомянуть, Мойдодыра моего и про порошки ее непрекращающиеся полялякать. Про Зебру чего говорить — верней её нет у меня человека и подруги: и по совести и по взаимности. А рассказываю не случайно, потому что сейчас самое время начнется для меня жёстко избирательную кампанию проводить для открытия собственного дела, самого за десять лет, как работаю, важного и волнующего кровь. И, конечно, придет срок, и я спрошу — Вы с кем, люди? А первые, спрошу кого, Зебра будет и Нинка, кто ещё-то? Не Аркаша же Джексон, и не Следак красноворотский, и не Андрюша мой с газпромовских баррикад, так или не так?

И я представила себе картину. Сижу я на собственной точке. В тачке нормальной, само собой, за углом в неприметном переулочке, том самом с двором-отстойником, который от Смоленского бульвара отторгается в месте, напротив которого — помните? — трамвай в противостояние вошел со своими же рельсами, навернувшись сам об себя.

Так вот, жопу от кожи сиденья не отрываю, курю что-то типа Давидофф лонг сайз, само собой. Зебра при мне, и она же над мамками, над своими шестерками — всё ведет, весь учет на ней: охрана, возилы, девочки, расчеты. Нинка — та с другими мамками на связи, которые от процента, независимое направление сотрудничества и другой на ней контроль, отдельный от этого. Сама — внешние контакты-монтакты, крыша, касса, общее руководство, справедливое распределение по труду на основе имеющихся договоренностей с персоналом точки, обязанностей и прав. Контракт есть контракт, слово есть слово, профессия есть работа, а порядочность людская девальвации не подлежит — так меня мама учила ещё с начальных классов, и особенно это важно на точке, в силу специальных социальных причин и возможных дальнейших разборок, в том числе и своих со своими. А для чего охрану держать, спросите? От кого, если и так мусора крышуют? Отвечу, потому что знаю про это всё. Итак, предположим.

Вы купили, как порядочный, отъехали, тоже, как нормальный, насосались ханки до кабаньих глюков, как вольный хозяин своего ЭГО, — ничего, что по научному немного? — это у меня от Эдика осталось — далее вы размягчились после всего хорошего и доброго настолько, что не смогли соответствовать своей же покупательной способности и в результате остались без оргазменной разрядки, несмотря на имевшиеся ранее намерения. Вы всё еще человек порядочный и потому принципиальный, а это означает, что вы снова падаете в тачку, где у вас получается управлять обратной ездой лучше, чем не получается втиснуться в девочку на месте соединительной попытки, и доставляете вас обоих на точку, где оплачивали. Всё пока — чистый принцип, чтобы замаскировать недовольство на себя.

Однако нужен мотив к возврату тарифа, и он, конечно же, имеется: девочка — говно, скандалистка, алкоголичка, недотрога, не целуется в губы, не заводит и сама не заводится, не улыбается, хамит, матерится беспрерывно, в рот не берёт без резины, ногтем оцарапала острым, оскорбила два раза, что козел, и вообще не дала — другими словами, сука, блядь и проститутка. Так что, бабки назад попрошу, господа мамки и прочие сутенеры.

И тут вступают в законную силу пацаны из охраны. Они на точке в обязательном порядке трезвые и вежливые и поэтому так же трезво и вежливо умеют объяснить вам, что вы не правы, а в частности, что сами вы понтярщик, дядя или юноша, там, и возврат мы не производим по не своей вине, а по вашей, и вам, мужчина, лучше отнестись к происшествию со всей завтрашней трезвостью и вообще, вали отсюда, козлина, пока ноги не переломали, врубаешься в ландшафт?

И это их работа — мусоров на разборках подменять. Ну, сами подумайте — даже мент и крышевой если, неужели, полагаете, начнет такие выяснения устраивать с клиентом и всю нашу чистокровную милицию подставлять? Имя ей такой ерундой пачкать и репутацию? Не за то мусорам точка платит, чтобы они знамя своё марали, а за то, чтобы просто знали о всех делах на зоне их ведомства и сумели вовремя облаву предвосхитить в конкретно вверенном подразделении порядка. И чтоб ещё другие менты об этом в курсе были и не хамели не у себя на территории, и разбойный беспредел не учиняли типа того, который прибыл на точку раз, не сказал, что сам мент, на квартиру Кристинку свёз, которая из-под Рязанской области только начала работать, а там ещё мусоров пьяных штук десять отирается, этого дожидаются. Ну, ксивы повытаскивали, в нюхальник Кристинке сунули и сказали, пикнешь — пару чеков героиновых подложим, здесь же прям повяжем и на всю катушку отдыхать пристроим, на восьмерочку, где-то, — на девяточку.

Что такое чек, Кристинка не знала, но про героин услышала и так перепугалась, что пока они в очередь по всякому её трахали, не произнесла ни слова, а на другой день до точки дохромала, бабки забрала за прошлую ночь и вернулась к себе под Рязань, и больше в Москву ни телом, ни духом. Особенно один из ментов тех след оставил неизгладимый. Она и не думала сопротивляться, губу закусила, терпеть решила до самого края — так тот непременно изнасиловать хотел её, несмотря на согласие и безропотность. А когда не получил в ответ ни сжатых ног, ни словесных проклятий, разгневался страшно и стал в Кристинку фанту запихивать, в самую глубину. Спасибо, другие менты его приостановили, фанту отобрали, и что фанта эта была 0,33, а не 0,5 бутылкой и без пробки уже, пустая.

Вот и всё, так что нужны пацаны охранные, нужны, никуда не деться — на них не сэкономишь. А также нужны возилы, чтоб возить, когда надо, и сидеть где было девчонкам. Совершенно незаменимы мамки для совершения сделок купель-продаж и исключительно нужен сам клиент — чем дороже и чаще всех, тем лучше и больше всем.

Ну, и крыша сама — штукарь баксов — есть работа — нет работы, а только слабая занятость — не качает: будьте любезны, по любому пошлите через посредника в нужное отделение от нашей точки — вашей, с поклоном и уважением, или точке вашей штраф и последующий пиздец, ляжет она на сохранение и отойдет к кому пограмотней или блатней. А кто там для неё Христофор Колумбом стал, открыл, обосновал, жизнь в меха надул — без разницы начальству, ему тоже жить надо и кушать двадцать один раз в неделю, не считая полдников, праздников и напитков. Оно разрешение тебе озвучило — трудись и соответствуй, а то Москва одна, а вас до хуя желающих до богатств её добраться, до человеческих ресурсов, залежи уникальные источить мужских резервов, включая одинокие, холостые, нетрезвые, старые, молодые, пока ещё неразведанные, а также гостей столицы. Так-то!

Ну, это я вкратце, сама себе иногда напоминаю, перед чем стою, напротив какого пограничного столба, чтобы себя же на стойкость проверить и на саму себя грусть нагнать. И замечаю, что получается устоять против перечисленных неудобств и страхов: гордость за смелую мысль мою перекрывает неуверенность в поступке, а отсутствие денежного капитала на разворот проблемы компенсируется надеждой на будущий успех и мысленной картинкой себя в тачке с Давидофф на поджопной коже.

Но я о Нинке хотела вспомнить, а отвлеклась, однако. Очень мне увлечение её коксовое не нравится. Я, когда из Бельцов вернулась и узнала о Нинкиной новой страсти, что ей Аслан подтаскивал, — помните, наверно, — то подождать решила и посмотреть, как пойдет у неё процесс дальнейшего употребления, с каким вредом для нас с Зеброй и последствиями для самой Мойдодырки. Прошло с поры обнаружения около лет двух скоро, но надо сказать честно — Нинка употреблять всё это время продолжала, но без одного эксцесса, без наркоманской падучей держалась и истерических выходок обходилась. Но мы-то с Зеброй знали, что все равно в зависимость от порошка Нинка влетела, и на полстоимости Аслан её тоже долго не продержал — на всю полную перевел. Одним словом, дуреть Нинка не дурела и башня с неё не слетала, но бабки все, какие на работе имела, туда теперь улетали, в Асланов карман. Но Нинку, как будто, это не волновало, потому что как раз оставалось на жизнь с нами на Павлике.

Одно угнетало её, по отдельному направлению её забот — как там братик её на магнитогорской родине существует, какое у него здоровье и как же ей, наконец, отобрать его к себе у алкашей, которые обоим им родителями приходятся. Правда, вспоминала Нинка о родственной проблеме за последние пару лет всё реже и реже — некогда было постоянно: то одно, то другое, то работа, то порошок, то субботник, то снова порошок. А главное — так и не собралась ни разу в город детства и детского дома и не выяснила до сих пор, как братку её больного звать. Но намерений своих, тем не менее, не оставляла, не вдумываясь про то, кто ей его отдаст, зачем он ей нужен, где она с ним, дебильным, будет жить и что сама будет дальше делать. Кроме боли в глубине сердца, когда вспоминала, и горькой к нему же жалости, когда плакала, Мойдодыр конкретных действий не применяла: то ли на потом оставляла, то ли решение подбирала нужное. Во всяком случае, именно за такое отношение к неизвестному кровному малышу Нинка вызывала у меня иногда невольное уважение, и это было, кроме того, что она просто хорошая подруга и вместе работаем — это было за конкретное сознательное дело.

Короче, конкурс мой для партнерства на точке Нинка прошла чисто, с небольшим отклонением от анкеты, но в незначительную сторону, связанную с злоупотреблением кокса. В конце концов, это её личное дело, если не будет мешать моему делу и её здоровью. Ещё я подумала, что все равно у меня нет никого больше, на кого положиться могу, — Зебру я вообще не беру в расчет, Зебра у меня и так под номером один, без всякой анкеты и прикидок на совесть. Дилька — она и есть совесть сама, Дилька — наша всё, как Пушкин на Красных Воротах, то есть, как Лермонтов напротив точки у Следака. На Дильку у меня главная ставка по надежности: вот кто не продаст и не предаст вовек, хотя и живет в Москве столько лет без паспорта, легенды и домашних тылов, куда возвращаться. Есть, конечно, в этом неудобняк — когда менты Зебру прихватывают, освободительный тариф, само собой, вырастает в связи с отсутствием подтвержденных паспортных данных в целом, но компенсация за такую потерю — максимум полтора клиента, жалко, гадостно, но терпимо, в общем, если не всё время под мусорское бремя подпадать. Лично я в Бельцы Сонечке с Артемкой с проводником больше отсылаю, чем на сколько Дилька в месяц попадает через голяк по бумагам, так что проблематику такую она пережить в состоянии вполне. А начнем работать по-новому — паспорт ей купим через тех же ментов, через паспортный их мусорской стол: кому надо чего надо дадим сколько надо, в смысле, Дилька даст, и позицию Зебрину закрепим через их ментярскую бизнес-визу.

Итак, руководство для будущего предприятия я приготовила, кадры подтянутся сами, только два пальца в рот — свистни и условия обозначь. Здесь я чётко продумала — нечего жлобствовать, надо девочек привлекать на новую систему: где 50 процентов отдачи было, станет на процент меньше, а то и на целых два, штрафы не за всё, в целом — через один на третий включать буду. Девок собирать очень по тихой надо, свои — если чужих не хватит, а то конфликт может случиться по части конкурентной борьбы и разборка, так что лучше с вокзалов начинать и с отдаленных вариантов.

Возил подберу на прежние условия — не хера им, но с тесными тачками брать не буду, чтоб ноги под себя поджимать, когда сидишь полсуток. Охране добавлю, но символически, только чтоб не разбежалась по другим точкам, цеплялась за должность и нормально отбивала бабки. География определена — тот же самый угол, что приснился. Всё, собственно говоря. Одно осталось — чтобы всё, так мною сердечно задуманное, получилось наяву, а не в представлениях о прекрасном, не в идеалах про когда-нибудь лучшее предстоящее.

Потом я села и предметно прикинула первый расход. Получилось, на начальную стадию, на разворот, переманочный призыв и авансы только штуки две американские уйдет. А на другое сколько — понятия не имею, на лицензию ментовскую, я имею в виду. И ещё. Брать-то её как? Идти куда? К кому? И поняла я тут, сообразила внезапно, про что раньше и думать ничего не знала, пока долбёжкой десяток лет на жизнь зарабатывала и другой лаской, что ни хрена-то я вопросом по большому счету не владею, нахожусь не в теме, внутренних никаких перемычек не понимаю и связей соответствующих не имею. Это как магазин открыть, если бы захотели, а сами в нем до этого на подноске трудились и на подсобке, как Нинки-Мойдодыра отец у себя в Магнитке. И чего? Чего остается, кроме вещих снов про трамвай с двумя Рулями в разные стороны и завышенной самооценки?

И стало мне от этого открытия так мерзко, что такая я дура, всё же, а не хозяйка точки, и тогда решилась я, наконец, девкам открыться про идею свою и вывалить на свет мой пошатнувшийся план. Зебра — та отъехала на тот момент с клиентом, а Нинка как раз была, и я видела, что под кайфецом она, под порошочным. Я отозвала её из тачки и рассказала всё, как наизобретала. Нинка охуела просто от счастья и спросила:

— А что же теперь, если даже поработать захочешь для души, то нельзя, что ли, будет?

— В свободное от основной занятости время, — строго объяснила я и добавила, — но времени такого будет теперь у тебя меньше, потому что в месячные дни по твоей будущей профессии тоже прекрасно функционировать можно, без простоя на здоровье и болезнь.

Нинка приняла это к сведению, но радости от этого у неё не убавилось.

— Первым делом Зозулю работать не возьму, — обрадованно приступила она к разработке личного плана, — чтобы она не выдуривала с девчонками, как со мной тогда выдурила. Потом… — она задумалась… — потом братишку сразу выпишу сюда, как дело пойдет.

— Ты, Нин, лучше, не кого не возьмем, и не про братишку своего безымянного, а кого перетащим, промозгуй, а то нет ещё ничего, а ты народ уже увольнять надумала, — дала я ей первый начальственный урок, и Нинка, задрав глаза, переварила и согласно кивнула.

Но, с другой стороны, внутри, я была с ней про Зозулю согласна, сама её недолюбливала. К нам Зозуля не касалась, с другими мамковала, но был раз, когда Лариска отсутствовала, и нас именно Зозуля продавала. Так она Нинку, как не свою, на лесбис пристроила, хотя знала, что это заранее надо оговорить с девчонкой, и чуяла, что эти в джипе: два мальчика и тёлка за рулем — точно на лесбис разводить будут. Это когда ребят двое и с ними тёлочка ихняя, то одну они часто для пары ей докупают, чтобы смотреть.

Но в тот раз, в Нинкин, всё было не так, как всегда бывает, если лесбис. Клиент — была как раз девка за рулем, а мальчиков самих тоже купила, в другом, соответственно, месте. И приехали когда, мальчиков заставила не лесбис с ней и Нинкой смотреть как делают, а бить только Нинку и трахать, а смотрела на это сама, набирала информацию и картинку, скорей всего, для вибратора себе на потом, для воображения и живой памяти. Так что, и такое было приключение, а оплаченные мужики те, молодые, сами волю чужую за бабки исполняли, как миленькие, но били не очень, пытались важного не задеть для здоровья и внешнего вида, скользяком старались попадать, когда били, — трахали-то куда положено. Но Нинка Зозуле запомнила.

Тут же Нинка переспросила в сомнении:

— Подожди, Кир, а сколько надо бабок-то для запуска точки в работу?

— Не знаю пока, — честно призналась я, — пока двушник скалькулировала на подъемный расход, а про остальное надо выяснять, — и снова подумала: — Действительно, приду я, допустим, к начальнику мусорского отделения по месту точки и спрошу, что ли, типа «Здрас-с-с-сьте, я Кира Берман из Бельцов, хочу образовать новую точку на вверенной вам территории, сколько за это бабок отстегнуть надо, товарищ подполковник, к примеру, или майор, и дальше, как отстегивать продолжать буду — вам прямо?»

Дальше — ясное дело: в обезьянник упекут до выяснения, ночью дежурные перетрахают согласно дежурству, под утро пиздюлей наваляют и выкинут, если не решат дело заводить по статье.

— А ты, Кир, к Джексону сходи, у него узнай, — подбросила верную мысль Мойдодыр. — Кто-кто, а Аркаша-то всё, как надо, знает и сам, если чего, сведет тебя с главным. Правда, злой он может быть, что футбол смотреть не может из-за работы, а работы нет из-за футбола.

— А что? — подумала я и прямо с места пошла за угол к тачке начальника точки, будущего коллеги и конкурента.

— Чего тебе? — хмуро спросил Джексон, приоткрыв черное окно.

Ну, тогда я и сказала — чего. У него от изумления глаза полезли по разным бокам сторон, и он на самом деле стал походить на великого Майкла.

— Ты совсем охуела, падла? — спросил он, справившись с шоком от меня. — Ты хоть знаешь, куда нос свой жидярский суёшь, в какие дела? — он перевел дух и добавил уже спокойней: — Иди работай обратно, а заикнёшься снова — ищи другую точку, сюда дорогу забудь, чучело.

Всё, всё, всё разом покатилось обратно, все разом отхлынули картинки, нарисованные про угол Смоленского бульвара с переулочком напротив двух трамваев — двух Рулей, про крушение их, про точку рельсов, про весь целиковый вещий сон, про кожу под жопой, про Давидофф в уголке рта, про справедливость распределения благ и благодетельный труд с лучшим ещё процентом, чем был. Я растерялась совершенно, потому что и ждать не могла такого ответа от Джексона даже прикидочно. Но ответила, пытаясь сохранить лицо:

— Я не еврейка, мы с мамой Масютины.

Зачем я так сказала в тот момент — не могу объяснить. Джексон сплюнул через стекло и ответил снова без нерв:

— Была б Масютина, на аборт не попала бы в болото.

И вот после этих слов я поняла, что Ленинке конец, и тогда собралась с духом и выпалила прямо внутрь окошка ненавистной тачки сутера:

— Козёл ты, Аркадий, а не Джексон никакой, понял? — и никуда не пошла, а нагло посмотрела ему в зенки, почему-то довольно равнодушно гадая, будут бить охранники или нет.

И — странное дело — Джексон с интересом на меня посмотрел, по-новому совсем, как на человека, а не на блядь за полтинник, ничего не ответил, кроме «ну-ну…», и закрыл стекло обратно. А я вернулась к Нинке, сказала, что еду домой, вышла на панель тротуара Ленинского проспекта, схватила первую тачку и уехала на Павлик.

И знаете, мне отказ в такой форме неожиданно придал сил, несмотря на первоначальное недержание эмоций. Я подумала, что такое мелкое блатное говно, как Джексон, наверняка, в трудную минуту спасует первым по любому делу, по первому подвернувшемуся об него камню преткновения с жизненной опасностью или судьбой. Я же заметила, когда не повиновалась, как у него дрогнули оба века под глазами, где мешки, и зрачки съехались от сторон обратно, к середине шаров и озадачились. И, скорее всего, он подумал, что есть кто-то за мной, если я так открыто с ним вступаю в полемику и называю козлом. А, может, так догадку построил, что кто-то ему через меня, вроде, проверку учиняет на то, как он поведет себя при этом обороте событий, на какое решение сам замахнется и что ответит на гнилой заход.

В общем, поняла я этим же вечером, что нет в нашем деле сильных, а есть только понты, кидняк и бабки. И больше ничего: ни принципов, ни правил, ни поддержки. Помните у Кибальчиша опять? Щи в котле, вода в ключах, а голова на плечах — такой вот Гайдар выходит по сегодняшней жизни, хоть и дедушка. И стало мне легко от этой новости, которую столько лет носила и не знала, а она всегда была, никогда не менялась, сколько работаю, а теперь вот прорвалась. Я знаю — точка будет, я знаю — саду цвесть… — само обвалилось детское стихотворение неизвестного автора моей сегодняшней мизансцены.

«Не верю!» — говорил сам Станиславский, а драматург Берман нам про это подтверждал на репетиции в ДК «Виноградарь», и мы верили, что он не верит, и не верили сами, когда играли в его талантливой пьесе «Бокаччо» как говно последнее, а не артисты, — то есть, не как он настаивал.

Так вот и я теперь не верю, что козлам этим верить должна: уродам, кидалам и понтярщикам. Я — Кира Масютина — Берман, мать Сонечки от старшего Бермана и Артёмки от многомерного математика Эдуарда, торжественно клянусь перед лицом всех девчонок, с которыми работала на Химках, на Красных Воротах, на Ленинке и по заказам, что образую нашу персональную точку, вдохну в неё жизнь на льготных условиях и буду нормальной хозяйкой, не хуже других, а намного лучше и справедливей! Кроме того, обязуюсь свято блюсти военную тайну, высказанную авторитетным человечеством:

«НЕ ВЕРЬ, НЕ БОЙСЯ, НЕ ПРОСИ!»

А проводником человечества по части этого высказывания стал, между прочим, раз вспомнили, тот самый сухаревский бандит из местных, но не крышевых, который ещё жену обожал с черешневым компотом, если помните, он тогда Зебре на прощанье слова эти посоветовал, так как трезвый один из всех остался после бани, ну а Зебра мне их насоветовала тогда же от себя.

Теперь конкретно. Обещание мое распространяется на всех, кроме мамок, но исключая Лариску, и кроме той сучары, Бертолетовой Соли, которая в трудную минуту кинула Зебру на Химках на все её бабки. Все остальные пусть работают, милости прошу на точку.

После этого мысленного призыва я налила себе «Гжелки» в стакан, выпила залпом, набрала маму в Бельцах плюс автобусом, узнала про детей, сказала, что у меня тоже всё нормально, и по работе и вообще, легла спать и намертво уснула.

Зебра пришла под утро первой, я слышала как она, стараясь не шуметь, грохнула дверцей холодильника, а потом шумно пила воду с газом из пластиковой бутыли. Нинки всё не было: то ли отъехала с клиентом, то ли, скорей всего, дежурит ещё на точке, предутренних ждет, кто с клубов возвращается и затянувшихся пьянок. Тогда я решила встряхнуть сон, встала и вышла к Зебре на кухню. Жгло внутри меня невозможно, ужасно хотелось про точку Дильке сообщить, про суть самой идеи свободного труда, независимого от других сутенеров, кроме нас самих. Дилька удивленно проглотила газированный глоток и спросила:

— Кир, ты чего так рано?

— А того, Диль, что поговорить с тобой хочу, с Нинкой уже потолковали и согласились.

— Про что? — она снова хлебнула, снова проглотила и с легкой досадой сообщила: — Нет, Кир, ну не перестаю людям удивляться: сколько работаю, столько не перестаю. Приехали к нему, сам нормальный, всё по делу, кофе, говорит, чай там. Легли. Я презерватив достаю, раскрывать уже собираюсь, чтоб надевать, а он останавливает вежливо, дай мне, говорит, посмотреть на него. Я думаю, может, проверить хочет на качество или левый чтобы не был какой-нибудь, типа Северный Вьетнам. А он не это проверяет, то есть это, но не для того. У тебя, говорит, Диляра, когда гондончику твоему срок выходит гарантийный? Я, отвечаю, понятия не имею, а чего? Тогда он внимательно его изучает, мой гондон, и сообщает, что у него ещё о-го-го-о-о какой огромный по времени запас прочности, до исхода потребления. Хорошо, говорю, всё в порядке, значит, никакого беспокойства. А он его шасть в тумбочку, а оттуда свой достает, другой и объясняет, что этому вот, его который, срок один месяц по обложке упаковки остаётся жить, и лучше он его сейчас со мной наденет, а мой для себя на потом приберёт, так получится разумней. И спрашивает, что, мол, верно рассуждаю, Диляра? Тебе же, говорит, всё равно — расход гондонов один и тот же получается. Не возражаешь?

Дилька сунула бутылку обратно в холодильник и снова шарахнула дверью: — Нет, Кир, ну что за мужичье пошло, а? Ненавижу жмотов и идиотов за любые бабки!

— Очень кстати ненавидишь, — согласилась я, — потому что мы скоро от них отделимся и перейдем на другие бабки совсем.

— В смысле? — Дилька удивленно посмотрела на меня, ожидая, чего я там ещё надумала.

— В том смысле, — спокойно отреагировала я, зная, что будет сюрприз, — что делать точку свою будем, собственную, и место есть уже присмотренное, надо только условия все выяснить, про деньги и ментов. Сами будем всем распоряжаться, хватит урода этого кормить, Аркашку-Джексона, я уже начала вопрос пробивать. — Я поглядела на Дильку с видом снисходительной победительницы и поинтересовалась: — Ну, как тебе мысль?

Зебра задумчиво посмотрела на меня и тихо произнесла, без всякого возбуждения:

— Говно, мысль. Не нужно никакой ещё одной точки, хватит без нас этих блядских точек на свете, пусть они лучше будут, как есть, а мы тоже будем, как есть, как бляди простые, а не блядские хозяева.

Вот когда я опешила, так опешила, у меня даже в трусах немного намокло от гнева. Удивление мое было так велико, что могло сравниться по силе только с чувством собственного уважения, когда я швырнула за стекло Джексону слова про козла. Я присела на табуретку — вид, наверно, у меня был дурной из-за неожиданности. И вдруг в голову мне дошло, что я совершенно не знаю этого человека, вот эту вот Дильку, вот такую вот Зебру, конкретную Диляру Алибековну Хамраеву, мою лучшую подругу и напарницу для того, чтобы было спокойней вместе отъезжать — женщину без паспорта, без родных и без родины.

— Диль, — пробормотала я, сама не веря, что она шутит, — ты это серьезно?

Дилька мотнула головой:

— Серьезно.

И я поняла, что дальше говорить про это тоже несерьезно, Дильку мы потеряли. Точнее если, — не приобрели.

— Как хочешь, — попробовала я сказать равнодушно, и у меня это получилось.

— Мы с Нинкой сами управимся, и ещё народ просится профессию сменить, Светка-Москва, к примеру, — соврала я, приподняв, между делом, акции будущего предприятия.

— Ну и славно, — согласно кивнула Дилька. — Если чего, то на обычную работу я к вам выйду, если возьмете, а в хозяева — нет.

После этого она пошла спать, а я осталась на кухне. Я знала, куда мне дальше нужно постучаться, в какую дверку — кишками почувствовала, разозлившись на Зебру нежданно-негаданно.

Ложиться я так и не захотела, а решила дождаться Нинку, зачем — не знаю сама. Нинка явилась через час, под сильным порошком.

— Работы никакой, — весело сообщила она, — сплошной стресс: французы просрали, Аргентина, а теперь Италии пиздец — тоже покидают. — Глаза её сновали туда-сюда в поисках радостного выхода принятой дозы кокса. — Всю ночь с девчонками просидели, радио у Руля слушали, кто с кем и с каким счетом обосрался, — она сняла очки и положила их на холодильник. — Ну нам теперь всё равно, да, Кир? Мы скоро на всех забьем на них, у нас свой теперь футбол намечается, в одни ворота, в наши собственные. Ты в центре поля судьёй будешь, а мы с Зеброй по бокам, мячи подсчитывать, точно?

— Зебра отказалась, — сказала я Мойдодыру без всякого выражения, — не хочет точку с нами делать, решила дальше работать, как работала.

Нинка обалдело вперилась в меня:

— Она чего, охуела? Она ж у нас внутренне хорошая.

— Не знаю, — ответила я, — она такой взгляд на жизнь имеет и пусть. А что — внутренне только, а не вообще, то что ж мне ее теперь наизнанку выворачивать прикажешь, что ли, чтоб согласие получить? Сами разберемся с делами, без неё. Завтра я к Следаку пойду на прием, побазарить. А там видно будет, что дальше.

Нинка уважительно согласилась:

— Следак мужик серьезный, хоть и кусок говна, так что, сходи, Кир.

На Красных Воротах я появилась к десяти, когда самый разбор. Следак был на месте, меня вспомнил, выслушал и уточнил географию самой точки. А, выслушав, не удивился, ни в позу вставать не стал, ни ругаться грязно, а просто подумал и сказал:

— Давай так: ты мне завтра в это же время на трубу отзвони, я ответ дам по твоему делу, лады?

— Лады, — ответила я Следаку, позабыв про прошлые обиды, — позвоню.

— Ну и молоток, — закрыл вопрос Следак и коротко добавил: — Будь!

Я порадовалась, что есть ещё нормальные люди на нашей поляне, которые не растеряли до конца настоящую грамотность и добрую речь типа «лады», «будь» и «молоток», так проласкавшие мои уши вместо гадких словечек от других козлов и уродов. И я вдогонку подумала, что ошибалась, наверно, насчет соображения, что все менты, хоть и бывшие, — гондоны: есть среди них и нормальные, но они обязательно с другими не сходятся по интересам, отсеиваются в сторону, как отсеялся Следак.

Назавтра в это же время я всё уже знала наперечёт и была от этого в шоке и расстройстве. Следак доложил вопрос по-военному: место расположения к утверждению годится, менты местные не возражают, запустить надо пятёру сразу — за всё про всё, можно через него, посредника дадут из их отделения, с Арбатского — через кого работать; далее — штукарь в месяц без никаких дел. Всё! Начать можно недели через две, сейчас нельзя, пока мировой чемпионат не кончится, все футбол смотрят, ни до оргзабот ментам по новой точке.

Радость от новости имелась, конечно, что всё может сложиться вдоль затеи, но горя от неё же было намного больше из-за чумовых бабок на взяточную часть. Пять назначенных штук баксов — бабки, какие я в руках до сих пор не держала сроду. А ещё двушник, который сама прикинула, на внутренний разворот стартового капитала. Вместе — семёра получается, семь штук чистых американских долларов. Вот так, друзья мои, и не меньше!

Лично у меня отложено было свободных сто восемьдесят баксов, из тех, что остались после майской отправки домой, квартирной выплаты и расходов на жизнь. У Нинки, думаю, ни хуя не отложено — всё у неё после квартирных, мыла с мочалками и макарон улетало к Аслану: хорошо ещё покупали её неплохо до сих пор — она пока по молодому поколению проходила, а не по зрелому, как мы с Зеброй.

С Дилькой была загадка. Про деньги мы с ней особо не обсуждали, а сама она не напрашивалась, я имею в виду, до того, до нашей идеи про точку. Отправлять Дилька никуда ничего, естественно, не отправляла, к семейной жизни тоже, понятное дело, не готовилась, одевалась без особо блядской харизмы, кроме необходимых по работе трусиков с кружевом и минимальной косметики, а что остальное из вещей брала, — носить старалась аккуратно и подолгу. В общем, куда девала капитал за годы труда и сколько его там накопилось — не знаю. Это было ещё одно моё расстройство, потому что вы, наверно, догадались, что расчет мой был на него очень нацелен, на Дилькин запас прочности — кто же знал, что она такой окажется непредсказуемой — сама бы раньше не поверила никогда, что душа у безродной бляди с Бишбармака — такая сложная загадка. Ну, да ладно…

Зебре снова повезло, удалось отъехать, а Нинка опять вернулась под утро ни с чем и снова на веселом глазу. И тогда я ей сказала про бабки по линии Следака. Услыхав, она присела на месте и спросила только:

— А как же теперь братик-то? Я уже про школу сегодня для него думала, про письменный стол для уроков.

Но потом мы, не сговариваясь, посмотрели в одно и то же место — каждый друг на друга, и подождали, кто вымолвит чего-то первым. Никто из нас не вымолвил, а я только кивнула Нинке, но не глубоко — как бы, между делом. Нинке этого хватило. Она поднялась после того, как присела на новость, и вышла. Я осталась у себя в комнате. Через пять минут она вернулась и сообщила:

— Восемь тыщ девятьсот, одними сотками.

— Отдадим, когда сможем, да? — спросила я Нинку.

— Само собой, Кир, — недоуменно пожав плечами, ответила Мойдодыр. — Что мы, твари последние, что ли?

Уже было зрелое утро, но Зебра ещё не вернулась. Тогда мы решили с Нинкой уйти пораньше из дома, чтобы избежать на сегодня встречи с Дилькой. Решили, сделаем дело, зашлем бабки в адрес, а дальше будь, что будет — обратной дороги нет. И ушли.

К вечеру заскочили на Красные Ворота, вручили большую часть Зебриного конверта Следаку и поехали к себе на Павлик. Зебры снова не было, но мы поняли, что до нас она была. Нинка, зайдя к себе, крикнула мне и позвала.

— Смотри, — указала Нинка на Зебрину кровать. Одеяло было откинуто на сторону, а поверх простыни желтело ещё не до конца просохшее кислое пятно. Нинка брезгливо поморщилась и не стала близко подходить. А я сунула в пятно палец, потерлась им об простыню и понюхала что получилось.

— Обоссалась она, Нин, когда с ночи отсыпалась — сказала я Мойдодыру, — от нерв, когда пропажу обнаружила, — точно. У неё это с той истории тянется, после вагона, ты про это не знаешь, а мне говорила. Восстановилось, значит, всё обратно.

И тут Нинка улыбнулась со вздохом облегчения:

— Ну, вот, видишь, как всё складывается, Кир? Я же не могу с зассыхой жить теперь, у меня самой на мочу фобия застарелая, ты же знаешь. Так что, сама она виновата, пускай долга своего в другом месте дожидается теперь, а не здесь. Ты согласна?

Я прикрыла подмокшую простыню одеялом и ответила:

— Согласна. — И мы пошли на кухню, где была «Гжелка».

Зебра не пришла и утром. А потом Зебра не пришла и на следующий день, и — странное дело — ни Нинка, ни я не испытывали волнения о нашей бывшей подруге, более того — всё происходящее даже, пожалуй, вполне устраивало нас такой своей неопределенностью, оттягивающей в непонятку предстоящее объяснение с Дилькой.

На точку Мойдодыр ходить перестала, как и я, потому что уже истекал отпущенный срок до начала старта нашей точки для эксплуатации. За это время я по тихой переговорила с девчонками, какие понадежней, подобрала возил, вышла на охранников и приоделась посолидней на остаток от Дилькиных бабок. Нинка практически не помогала, от тех же Дилькиных средств она на радостях взяла у Аслана оптом кокса на пятихатник в баксах и всё это время канифолила порошок, обдумывая план спасения братишки. Но меня это не слишком расстраивало — дело было сделано, и Нинка занимала в нём далеко не решающее место; Мойдодыр была всего лишь промежуточная часть идеи, а сама идея не допускала присутствия случайных в ней людей, и мне это было ясней ясного.

В тот день, когда ко мне пришло твердое понимание предстоящей жизни, был парламентский час, как всегда по субботам. А перед ним криминальная хроника за неделю. В ней-то я и увидала Дильку. Фотографию мертвой Зебры дали во весь экран и сказали, что кто знает чего об этой неизвестной девушке с перерезанными венами на обеих руках, позвонить по такому-то телефону. А ещё добавили, что, судя по всему, эта смерть напоминает суицидальную попытку, так как на тех же руках также найдены застарелые шрамы от другого вскрытия вен.

Телефон я записывать не стала, потому что сообщить органам власти мне было по этому вопросу нечего. Нинке тоже решила не говорить — сама же она всё равно не узнает, подумала я, к ящику не подходит, так что пусть лучше остается в неведении, пусть над ней долг наш висит совместный подольше, а там видно будет, куда оглоблю завернуть, в каком нужном направлении.

Перед тем как уехать в Магнитогорск за братом, Нинка забежала на Ленинку, потолковать с девчонками понадёжней, которых оставалось подтянуть под Смоленский бульвар, и пересеклась с Джексоном.

— Ну как там? — поинтересовался Джексон нашими делами, — получается?

— А то! — похвасталась Мойдодыр и добавила впроброс: — Пятерка — и все дела, уже на себя работаем.

Джексон сплюнул и искренне усмехнулся:

— Ну и дура евреечка твоя, гордая больно. Я бы за трёху вам то же самое организовал, а то и за двушник.

— Нет, — подумала я о Следаке, узнав такой расклад. — Всё же мусор есть мусор. — Хоть бывший — хоть какой: гондон — он гондон всегда, хоть старый — хоть с запасом по гарантии — хоть пользованный уже.

В тот же день, как уехала, Нинка отзвонилась с Магнитки и сказала, что едет домой сегодня уже, потому что братик её умер три года назад, а мама — через год после него, так что дел у неё там нету.

Это был уже поздний вечер, и я порадовалась, что не надо собираться на точку. Не надо, в смысле, чтоб работать, а надо, в смысле, чтоб владеть и справедливо распределять. Я вышла на улицу, поймала у себя на Павлике тачку и скомандовала возиле:

— Поехали!

— Куда поедем, женщина? — вежливо поинтересовался возила.

И тогда я окончательно уже улыбнулась и со всей возможной вежливостью объяснила этому Рулю:

— На точку, мужчина, на точку. Куда ж ещё-то?

Москва, июнь, 2002 года